Марк Ходдер

Экспедиция в Лунные Горы

Время открывает правду

СЕНЕКА

Не часто, но случается, что, читая книгу — или серию книг — у меня буквально «крыша едет». Картина развертывается, ударяет меня по голове своей необычностью и, сказав, «Люби меня!» — не оставляет мне другого выхода, как сказать: «Да. Я люблю». «Таинственная история заводного человека» как раз и является такой книгой, которой, как я надеялся, она должна быть.

ELITIST BOOKS REVIEWS (Элитные Книжные Обзоры)

Кто бы ни решил писать о «Загадочном деле Джека-Попрыгунчика», ему будет очень трудно отрицать всепобеждающее великолепие книги. Я даже не помню, когда — в последний раз — роман меня поразил, ужаснул и привел восторг до такой степени, что у меня почти не осталось слов, чтобы рекомендовать его.

БОБ УИЛЛ

* * *

Посвящается

РЕБЕККЕ КАМАРА

БЛАГОДАРНОСТИ

Начав писать рассказы о Бёртоне и Суинберне, я очень беспокоился о том, что оскорбляю память людей, которые, благодаря упорной работе и выдающимся талантам, оставили свой след в истории.

Мои опасения изрядно уменьшились, когда читатели-энтузиасты рассказали мне, что, читая мои романы, они постоянно прибегают к помощи Википедии и другим базам знаний. Таким образом они узнают о настоящий жизни людей, о которых я «вытер ноги».

И это меня очень радует. Это означает, например, что большое число людей считают героем полисмена номер 53 Уильяма Траунса, который в 1842 схватил Джона Фрэнсиса, пытавшего убить королеву Викторию (и, да, я использовал этот исторический факт). Это означает и большую осведомленность о Ричарде Спрюсе, которого я заклеймил клеймом предателя, и который, на самом деле, был спокойным скромным человеком и гением в области ботаники. Это означает и большее число людей, решивших познакомится с потрясающей поэзией Суинбёрна, большее число людей, восхищающихся политической ловкостью лорда Пальмерстона, большее число людей, с изумлением узнавших, что Дэниел Гуч действительно существовал, и с еще большим изумление узнавших то, что он сделал.

И это, я надеюсь, будет учтено теми наследниками всех этих выдающихся людей, которые прочитают мои романы и почувствуют себя оскорбленными. Пожалуйста, обратите внимание, что это романы — чистый полет фантазии и ни в коем случае не биографии. Моя альтернативная история является сценой, на которой люди сталкиваются с совсем другими препятствиями и возможностями, чем в настоящей жизни, и, таким образом, становятся совершенно другими людьми. Они ничем не напоминают свои прототипы и ни в кое случае не должны рассматриваться как точные портреты реально живших людей.

В этом томе мой рассказ об Африке 1863 года близко следует описанию, оставленному нам самим сэром Ричардом Фрэнсисом Бёртоном. По-моему его «Области Озер Центральной Африки» (1860) — самый очаровательный из дневников всех викторианских исследователей. Бёртон обычно по-своему пишет имена всех африканских деревень, городов и областей, и я придерживался его версии названий.

И, наконец, мои благодарности и глубочайшая признательность Лу Андерс, Эмме Барнс и Джону Салливану.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ПУТЕШЕСТВИЕ В АФРИКУ

Я думаю, что одно из самых приятных мгновений в жизни — отъезд в далекое путешествие, в неведомые земли. Одним могучим движением сбросив с себя узы Привычки, тяжелое бремя Рутины, плащ множества Забот и Домашнее Рабство, человек чувствует себя счастливым. Кровь течет быстро, как в детстве... освеженная рассветами утра жизни...

ДНЕВНИК сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона

2-ое декабря, 1856 года.

ПЕРВАЯ ГЛАВА

УБИЙСТВО В ФРАЙСТОНЕ

Будущее влияет на настоящее, так же как и на прошлое.

Фридрих Ницше

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон скорчился под кустом на краю чащи в западном углу лондонского Грин-Парка, и обругал себя дураком. Он должен был сообразить, что потеряет сознание и приехать пораньше. Сейчас вся миссия в опасности.

Он еще мгновение полежал, пока боль в боку не ослабла, потом взял винтовку и приподнялся на локтях, направив оружие на толпу внизу. Потом скользнул взглядом по надписи на прикладе: Ли-Энфилд Модель III. Изготовлено в Таборе, Африка, 1918 г.

Взглянув через телескопический прицел, он внимательно осмотрел людей, собравшихся вокруг дороги у подножия склона.

Где же его цель?

Перед глазами все поплыло. Он слегка тряхнул головой, пытаясь прогнать странное чувство потрясения — ему опять померещилось, что он разделен надвое. Впервые он испытал его в Африке, в 1857, во время приступов малярии, потом спустя четыре года в Лондоне, уже став королевским агентом. Он думал, что победил его. Возможно. Во всяком случае сейчас их было точно двое.

Стоял полдень 10-ого июня 1840 года, и значительно более молодой Ричард Бёртон, только что выехав из Италии, пересекал Европу, собираясь поступить в оксфордский Тринити колледж.

Вспомнив себя, упрямого, самоуверенного и недисциплинированного, он присвистнул. «Слава богу, время изменило меня. Другое дело, смогу ли я вернуть его благосклонность?»

Он переводил винтовку с одного человека на другого, пытаясь найти того, кого он должен застрелить.

Был чудесный день. Джентльмены с тросточками в руках, надели легкие пиджаки и цилиндры; дамы, державшие в руках зонтики от солнца, щеголяли в шляпках и изящных перчатках. Все ждали королеву Викторию, которая должна была проехать мимо в карете.

Бёртон переводил перекрестье прицела с одного лица на другое. Где-то в толпе находился Эдвард Оксфорд, безумный восемнадцатилетний юноша, с двумя заряженными кремниевыми пистолетами под сюртуком и жаждой убийства в голове. Но Бёртон не собирался стрелять в будущего убийцу королевы Виктории.

«Черт побери!» Его руки тряслись. Лежать вот так, вытянувшись, совсем не удобно для человека его возраста — сорок семь лет — но, еще хуже, один из людей премьер-министра, Грегори Хэйр, сломал ему два ребра. Как будто в бок нож воткнули.

Он осторожно пошевелился, пытаясь не потревожить кусты. Было жизненно необходимо остаться невидимым.

Его внимание привлекло лицо. Круглое, украшенное большими усами — надменность обладателя можно было пощупать руками. Бёртон никогда не видел этого человека раньше — по меньшей мере в таком виде — но знал его: Генри де ля По Бересфорд, 3-ий маркиз Уотерфордский, которого многие называли «Безумный маркиз». Он основал влиятельное движение либертинов, проповедавшее освобождение от социальный уз и страстно противопоставлявшее себя технологическому прогрессу. Спустя три года Бересфорд возглавит отделившуюся от движения группу радикалов, «развратников», чья анархистская философия бросит вызов сложившемуся социальному порядку. Маркиз верил, что человеческий род препятствует своей собственной эволюции; что каждый индивидуум способен стать сверхнатуральным человеком, свободным от любых ограничений, вроде совести или неуверенности в себе — существом, способным иметь все, что захочет. Очень опасная идея — и Великая война доказала это Бёртону — но именно сейчас Бересфорд его не волновал.

— Я разберусь с тобой через двадцать один год, — прошептал он.

В парке послышались отдаленные ликующие возгласы. Ворота Букингемского дворца открылись и оттуда появилась королевская карета.

— Давай! — прошептал Бёртон. — Где же ты?

Где же человек, которого он собирается убить?

Где Джек-Попрыгунчик?

Он прильнул к прицелу. Через линзы он видел совершенно непонятную сцену. Формы, движения, тени, глубокие цвета; все по отдельности они отказывались сливаться в общую картину. Мир разлетелся на части, и он сам, расколотый, валяется среди обломков.

Мертв. Очевидно он мертв.

Нет. Хватит. Так не годится. Не сдавайся. Только не это.

Он закрыл глаза, вонзился ногтями в ладони и оттянул губы назад, оскалив зубы. Усилием воли он нащупал отдельные куски себя и начал соединять их вместе, пока:

Фрэнк Бейкер. Меня зовут Фрэнк Бейкер.

Хорошо. Вроде более знакомо.

Он почувствовал запах бездымного пороха. В уши ворвался шум. Стало жарко.

Фрэнк Бейкер. Да. Имя выскользнуло изо рта в ответ на вопрос врача.

— И кто вы такой, мистер Бейкер?

Странный вопрос.

— Наблюдатель.

Такой же странный ответ, появившийся из ниоткуда, как и его имя, но переутомленные медики им удовлетворились.

Заклинание небытия продолжилось. Лихорадка. Галлюцинации. Потом восстановление. Они предположили, что он из Корпуса гражданских наблюдателей, и отдали его под опеку маленького человека с писклявым голосом, сейчас стоявшего рядом.

Что еще? Что еще? Что я ищу?

Он открыл глаза. Стемнело.

Он осознал, что раздавил что-то в кулаке, открыл ладонь, посмотрел на нее и обнаружил, что держит лепесток красного мака. Он чувствовал, что это важно, но не знал почему, и сунул его в карман.

Сдвинув на затылок железную каску, он вытер пот со лба, поднял конец перископа над краем траншеи и опять посмотрел через видоискатель. Слева от него гребень раздутого солнца смешивался с дрожащим от жары горизонтом; впереди, в наступавших сумерках, семь высоких длинноногих арахноидов бежали по ничейной земле, заросшей красными камышами. Из их выхлопных воронок валил дым, белой колонной поднимавшийся в потемневшее фиолетовое небо.

Сенокосцы, подумал он. Пауки-сенокосцы, выращенные до невероятных размеров евгениками из фракции технологистов. Нет, подожди, не евгениками — евгеники воют на стороне врага — наши называют себя генетиками. Арахноидов выращивают, убивают, вынимают внутренности, а потом инженеры наполняют их паровыми машинами.

Он посмотрел на машины более внимательно, и заметил детали, которые показались ему отличающимися — но от чего? Ну, например, пулеметы Гатлинга, висевшие под их маленькими туловищами. Бейкер ожидал, что там будут сети с грузом. Они поворачивались, сверкали и вспыхивали, посылая свинцовый град в немецкие траншеи, их металлический лязг почти тонул в пыхтении двигателей. Сенокосцы были обшиты броней, и каждый водитель не сидел на сидении, втиснутом в опустошенное тело, но располагался на чем-то вроде седла над ним, и, значит, пространство внутри панциря было наполнено значительно более мощными машинами, чем... чем...

С чем я сравниваю их?

— Впечатляющее зрелище, верно? — спросил звонкий голос.

Бейкер прочистил горло. Он еще не был готов с кем-нибудь общаться, несмотря на смутное подозрение, что уже так и делал, что он и маленький человек рядом с ним говорили несколько минут назад.

Он открыл рот, собираясь что-нибудь сказать, но его опередили: — Если бы я был поэтом, я смог бы найти подходящие слова, но для обыкновенного журналиста это чересчур тяжело. Как, ко всем чертям, я опишу эту внеземную сцену? Любой, кто не видел этого своими глазами, подумает, что я пишу научную фантастику. Возможно они назовут меня новым Жюль Верном.

Думай! Давай! Собери вместе слова этого парня. Обкатай их на языке. Угадай их значение.

Он вдохнул поглубже, когда память начала пробуждаться. Он лежит на кровати в полевом госпитале. В его руках газета. Он читает репортаж, написанный этим низеньким толстым парнем.

Да, так и есть. А теперь говори, Бейкер. Открой рот и говори!

— Вы справитесь, — сказал он. — Недавно я читал одну из ваших статей. У вас редкий талант. Кто такой Жюль Верн?

Маленький человек сузил глаза и внимательно поглядел для него, пытаясь через полумрак разглядеть его лицо.

— Французский писатель. Убит во время падения Парижа. Вы не слышали о нем?

— Быть может, — ответил Бейкер, — но, должен признаться, я помню так мало, что почти ничего не соображаю.

— А, да, конечно. Обычные последствия контузии или лихорадки, а вы пострадали от них обоих. Но, все-таки, почему вы оказались в областях озер?

Областях озер? Они — они в Африке! Это Африка!

— Не имею даже смутного понятия. Мое первое воспоминание — носилки. Следующее — я здесь, и врачи тыкают в меня пальцами.

Журналист хрюкнул и сказал: — Я тут поспрашивал кое-кого. Люди из Корпуса наблюдателей нашли вас на западном берегу озера Укереве, на краю Кровавых джунглей. Опасное место — немцы там так и кишат. Вы были без оружия, и на голове у вас сверкал странный иероглиф, похоже только что вытатуированный, и вы болтали без перерыва, как сумасшедший.

Иероглиф?

Бейкер сунул руку под каску и пробежал пальцами по коротким волосам. На черепе обнаружились зажившие рубцы.

— Ничего не помню.

Не помню. Не помню. Не помню.

— Наблюдатели хотели взять вас в Табору, но дорога на юг кишит ищейками, и они пошли на восток, пока не наткнулись на батальоны, собравшиеся здесь. Во время перехода вы то были без сознания, то приходили в себя, но не настолько, чтобы рассказать о себе.

Внезапно корреспондента прервало громкое «Улла! Улла!» сирены. Один из сенокосцев подавал сигнал, что попал в беду. Журналист опять повернулся к перископу, Бейкер последовал его примеру.

Одна из гигантских машин зашаталась. Вокруг ее ходулеобразных ног обвились красные усики, тянувшиеся к водителю, сидевшему высоко над землей. Человек отчаянно дергал рычаги управления, пытаясь стряхнуть с машины извивающееся растение. Не получилось. Сенокосец все больше и больше кренился влево, потом упал, прямо в плотоядные камыши. Сирена взвыла в последний раз и замолчала. Водитель выкатился из седла, попытался встать, упал и заметался. И закричал, когда стручок растения взорвался под его весом и опрыскал его ядовитым соком. Форма вспыхнула, плоть запузырилась и зашипела, стала слезать с костей. Меньше чем через минуту от солдата остался только голый скелет.

— Бедняга, — прошептал маленький человек. Он опустил перископ и стряхнул грязь с правой руки. — Вы видели, как вчера появился этот тростник? Я пропустил — спал.

— Нет, не видел.

— Вероятно, тонкая облачная лента, похожая на змею, появилась из-за моря и разбросала семена. Ночью растения проросли и с тех пор растут. Похоже, там сейчас не пройти. Говорю вам, Бейкер, когда речь идет о погоде или растениях, волшебники этих чертовых гуннов[1] знают свое дело. Поэтому они и смогли поставить под ружье на сотни тысяч африканцев больше, чем мы. Эти племена очень суеверны и сделают все, что им говорят, если поверят, будто ты можешь вызывать дождь и обеспечишь им хороший урожай. Полковнику Кроули очень тяжело бороться с ними — с волшебниками, я имею в виду.

Бейкер изо всех сил пытался понять. Волшебники? Растения? Управление погодой?

— Кроули? — спросил он.

Низенький человек поднял бровь.

— Бог ты мой! Похоже вас действительно здорово стукнуло. Полковник Алистер Кроули. Наш главный медиум. Волшебник из волшебников!

Бейкер не ответил.

Корреспондент в замешательстве пожал плечами и прижался к стене траншеи, когда мимо прошла цепочка солдат; и хихикнул, когда сержант, оскалившись и подмигнув, сказал:

— Держите голову пониже, джентльмены. Я бы не хотел увидеть дыры в этих дорогих касках.

Корреспондент повернулся к своему перископу. Бейкер все это время старался преодолеть чувство отстраненности.

Я не принадлежу этому месту. Я ничего не понимаю.

Он вытер рукавом рот — из-за насыщенного влагой воздуха он отчаянно потел — потом опять приложил глаза к линзам перископа.

Еще два сенокосца упали в извивающуюся флору. — Сколько людей должно погибнуть, прежде чем кто-нибудь отдаст приказ этим чертовым штукам отступить? — сказал он.

— Мы не отступим, — последовал ответ. — Это наш последний шанс. Если мы сможем захватить немецкие ресурсы в Африке, то сможем и контратаковать в Европе. Если нет, мы потерпим поражение. Так что мы будем продолжать во что бы то ни стало, даже если надежда на победу ничтожно мала. Смотрите! Еще один погиб!

Оставшиеся три сенокосца включили сирены:

— Улла! Улла! Улла! Улла!

— Ужасный шум, — продолжал журналист. — Можно подумать, что эти чертовы пауки живые, и кричат от страха.

Бейкер слегка покачал головой.

— Строго говоря это не пауки. Пауки принадлежат к отряду Aranaea, а сенокосцы — из отряда Opiliones.

Откуда я это знаю?

Военный корреспондент фыркнул.

— Теперь они никакой не отряд — с тех пор как наши технологисты их выскребли.

Внезапно по всей британской траншее люди засвистели в свистки.

— Черт побери! Ежедневная порция спор. Надевайте маску.

Руки Бейкера задвигались без малейших размышлений: нырнули в пояс, открыли полотняный мешочек, вытащили оттуда толстую резиновую маску и надели на лицо. Теперь он и его собеседник глядели друг на друга через круглые стеклянные окуляры.

— Я ненавижу запах этих штук, — сказал более низкий человек приглушенным голосом. — И они вызывают у меня клаустрофобию. В этом дьявольском климате я задыхаюсь, надевая их. Не вернуться ли нам в блиндаж и не заварить ли чай, а? Скоро будет слишком темно и мы ни черта не увидим. Время выпить чашечку. Вперед!

Бейкер в последний раз посмотрел через перископ. Через окуляры сцена выглядела странно расплывчатой, быстро спускающаяся африканская ночь затеняла ее еще больше, но он смог рассмотреть, что над дальней стороной камышей появилось желтое светящее облако, резко выделявшееся в чернильно-черном небе. Он вздрогнул, повернулся и последовал за корреспондентом по передовой линии траншей в ход сообщения, а оттуда в один из блиндажей. Они проходили мимо солдат в масках — главным образом аскари, африканских рекрутов, многие из которых только что распрощались с детством — уныло сидевших в ожидании сигнала к атаке.

Два человека подошли к дверному проему, отдернули тяжелый занавес и вошли. Только здесь они сняли каски и маски.

— Убедитесь, что занавес вернулся на место, — сказал журналист, — он не дает спорам залететь внутрь. А я зажгу свет.

Спустя несколько мгновений фонарь «молния» осветил маленький подземный бункер: две деревянных кровати, два стола, три стула и пара сундуков.

— Фу! — проворчал Бейкер. — Крысы!

— Ничего не поделаешь. Эти маленькие чудовища повсюду. Самая маленькая из наших проблем. Через пару дней ваша красивая чистая форма будет кишеть вшами и вы будете чувствовать себя так, как будто вас едят заживо. Где этот проклятый чайник? А, нашел!

Маленький человек подошел к переносной плите и начал заваривать чай. На свету оказалось, что у него потрясающие синие глаза.

Бейкер подошел к меньшему из двух столов, стоявшему у стены. На нем стоял умывальник; на гвозде, вбитом в стену, висело квадратное зеркало. Бейкер поискал свое отражение, но, по какой-то причине, не нашел. То ли глаза не давали ему увидеть самого себя, то ли его здесь не было. Он подошел к другому столу, стоявшему в середине блиндажа, и уселся за него.

— Эти споры, — сказал он. — Что они такое? Откуда берутся?

— Более подходяще называть их А-Споры, с большой буквы. Гунны вывели гигантские грибы, евгенически измененную версию самых обычных, известных как Бледная поганка, или Amanita bisporigera, если вы, как и в энтомологии, предпочитаете латинское название. Они смертельны, как и их споры. Вдохните их, и через несколько секунд у вас начнется рвота, колики, бред, судороги и понос. Через десять минут вы умрете.

— Ботаническое оружие? Тростник, а теперь и грибные споры. Какие ужасные изобретения!

Второй человек с изумлением посмотрел на Бейкера.

— Все знают, что немцы используют оружие, основанное на растениях. И некоторых переделанных животных.

— Неужели? Прошу прощения. Я уже говорил, что почти ничего не помню. Вы упоминали что-то, что назвали ищейки.

— А. Хмм. Да. Плотоядные растения. Одни из первых, разработанные немцами. Первоначально — военный транспорт, использовавшийся по всей Африке. А потом они неожиданно мутировали и сожрали водителей, а это, каким-то образом, привело тому, что они приобрели зачатки интеллекта. В результате они быстро распространились по всей Африке и представляют угрозу обеим сторонам. Если увидите такого, и в ваших руках нет огнемета, бегите изо всех сил. Больше всего их в областях озер, где вас нашли.

— Журналист на мгновение замолчал, потом добавил: — Я не понимаю, почему ваша память так сильно повреждена. Как вы себя чувствуете, физически?

— Довольно слабым, но мне уже лучше, и офтальмия почти прошла. В госпитале я пришел в себя, но почти ничего не видел. Эта подлая болезнь треплет меня время от времени, начиная с Индии.

— А, вы были в Индии?

Бейкер нахмурился и потер подбородок.

— Не знаю. Всего лишь прыгнуло в голову. Да, мне кажется, был.

— Индия, ну надо же! Вы не должны были из нее уезжать. Может оказаться, что там останется последний бастион цивилизации на этой кровавой планете. Вы там присоединились к Корпусу?

— Наверно.

Далекий грохот, потом еще и еще. Земля задрожала. Журналист взглянул на потолок.

— Артиллерия. Гороховые снаряды. Бьют из окрестностей Дар-эс-Салама.

«Производное от бандар эс-салам, насколько я понимаю. Ирония. Означает Гавань мира» прошептал про себя Бейкер, а вслух сказал:

— Мне знакомы этот ландшафт и климат. Мы находимся на юг от Занзибара, да? Быть может это деревня, которая называется Мзизима?

— Ха! Мзизима и Дар-эс-Салам одно и то же, Бейкер! Невероятно, что в таком незначительном месте началась гибель Британской империи, и мы как раз в нем.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, все считают, что Великая война началась именно здесь. Неужели вы и это забыли?

— Да, боюсь, что да. В Мзизиме? Но как? Это же, как вы и сказали, совершенно незначительное место!

— Но вы помните, по меньшей мере, чем был Дар-эс-Салам?

— Я помню только скопище жалких хижин-ульев.

— Так оно и есть. Но около пятидесяти лет назад там появилась группа немецких наблюдателей. Никто не знает, как они туда приехали, или что там произошло в точности, но, так или иначе, там разгорелось сражение между ними и Аль-Манат.

— Доисламской богиней судьбы?

— Она и есть, черт побери! Но не та же самая, старина. Аль-Манат — предводительница банды женщин-партизанок. Ходили слухи, что она была англичанкой, но ее настоящее происхождение так и осталось тайной — одна из самых больших загадок истории. В любом случае конфликт разросся, Британия и Германия послали сюда войска, и Мзизима стала оплотом Немецкой Восточноафриканской Компании. Schutztruppen — Колониальные войска — были сформированы здесь сорок лет назад и это быстро расширило колонию. Ее переименовали в Дар-эс-Салам и с тех пор город бурно развивается. Но ничего, в этот уикенд наши ребята все поставят с ног на голову.

— Что вы имеете в виду?

— Я имею в виду, друг мой, что в субботу крейсеры Его Величества Пегас и Астрея разбомбят город до основания.

Снаружи прогремело несколько мощных взрывов. Потом еще и еще. Земля тряслась не переставая. Бейкер нервно огляделся.

— Зеленый горошек, — прокомментировал его компаньон.

— Вы хотите сказать, что весь этот шум производит горох?

— Да. Снаряды с ним ударяются о землю, как большие пушечные ядра. При ударе они выбрасывают желтые горошины, которые взрываются и посылают отравленную шрапнель во всех направлениях. Они убили миллионы наших парней в Европе, но, к счастью, в Африке эти растения не растут.

Пальцы Бейкера вцепились в край стола. Журналист попытался успокоить его.

— С нами ничего не случится. Им понадобится век, чтобы накрыть весь район. И, конечно, мы нестроевые — нам можно спрятаться здесь, мы же не солдаты. Мы в безопасности, если, конечно, одна из этих чертовых штук не свалится прямо на нас, а это очень маловероятно.

Он поставил чайник на плиту и, пока чайник закипал, они сидели молча, слушая артиллерийский обстрел. Потом он опустил несколько чайных листьев в металлический котелок, залил их кипятком и проворчал:

— Порции все меньше.

Бейкер заметил, что компаньон не спускает с него глаз. Бейкер почувствовал непреодолимое желание спрятаться от света, но бежать было некуда. Он беспомощно смотрел на корреспондента, и тут лицо маленького человека буквально взорвалось сменявшими друг друга эмоциями: любопытство, тревога, осознание, недоверие, шок.

Тем не менее журналист молчал, пока чай не заварился, потом разлил его по оловянным кружкам, добавил молока и сахара, протянул одну кружку Бейкеру, уселся, выдул пар из своей, и только потом, громким голосом, перекрикивая грохот падающих снарядов, спросил:

— Старина, когда вы в последний раз брились?

Бейкер вздохнул и прошептал: «Как бы я хотел сигару!» Сунув руку в карман он вынул оттуда красный лепесток мака. Уставившись на него, он рассеянно спросил:

— Что?

— Вы совсем недавно побрились. Когда?

— Не знаю. Может быть три дня назад. А почему вы спрашиваете?

— А потому, мой дорогой друг, что щетина полностью разрушит вашу маскировку. С бородой или усами ваше лицо узнают в мгновение ока. Каждая его черточка говорит о сильном, беспощадном и властном характере. Ей-богу, эти впалые глаза! Железная челюсть! Дикий шрам на щеке!

— Что за чушь вы несете, черт побери? — грубо сказал Бейкер.

— Я говорю о полностью невозможном и совершенно невероятном — и, вместе с тем, очевидном и неоспоримом! — Журналист оскалился. Он уже кричал — обстрел жестоко бил им по ушам. — Признавайтесь! И я не приму возражений, сэр. Вы не можете быть кем-либо другим, хотя, однако, не имеет никакого смысла и то, что вы тот, кем являетесь.

Бейкер сердито посмотрел на него.

Второй человек продолжал кричать.

— Может просветите меня на этот счет? Уверяю вас, я необычайно восприимчив и сохраню тайну, если вы поставите такое условие. В любом случае редактор мне не поверит.

Взрыв чуть ли не за дверью. Блиндаж подпрыгнул. Чай пролился. Бейкер чуть не упал, выпрямился и громко сказал.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Тогда разрешите мне разъяснить себя: ваше имя ни в коем случае не Фрэнк Бейкер.

— Неужели?

— Ха-ха! Значит, вы допускаете, что вы не тот, за кого себя выдаете?

— Это имя пришло мне на ум, когда меня спрашивали, но я отнюдь не уверен, что оно правильно.

Еще один разрыв потряс комнату и Бейкер вздрогнул.

— Достаточно честно, — крикнул журналист. — Тогда давайте я себя представлю со всеми формальностями. Я представляю вам мистера Уэллса. Черт с ним. Не нужно таких формальностей. Меня зовут Герберт. Герберт Джордж. Военный корреспондент Табора Таймс. Большинство людей называет меня Берти, так что вы можете с чистой душой делать то же самое. И, поверьте мне, я не только поражен, но и счастлив познакомиться с вами. — Он протянул Бейкеру руку, которую тот машинально пожал. — Да не беспокойтесь вы так об обстреле, здесь намного более безопасно, чем кажется. Артиллерия гуннов главным образом бьет по окопам с припасами, а не по линии фронта. Они выиграют намного больше, если уничтожат наше продовольствие, а не несколько жалких аскари.

Бейкер коротко кивнул. Какое-то мгновение его рот беззвучно двигался, он продолжал глядеть на лепесток мака в руке. Потом прочистил горло и заговорил:

— Значит вы знаете меня? Мое настоящее имя?

— Да, знаю, — ответил Уэллс. — Я читал вашу биографию, видел фотографии. Я знаю о вас все. Вы — сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, знаменитый исследователь и ученый. Я не мог ошибиться. — Он глотнул чай. — Тем не менее, это не имеет смысла.

— Почему?

— Потому что, мой дорогой друг, на вид вам немного больше сорока, сейчас 1914-ый год, и я знаю, что вы умерли старым человеком в 1890-ом!

Бейкер — Бёртон — тряхнул головой.

— Тогда я не тот, о ком вы думаете, — сказал он, — ибо я не старый и не мертвый.

И в это мгновение раздался ужасный взрыв и мир закончился.

Для Томаса Бендиша мир закончился во время празднования нового, 1863-его, года. В момент смерти он был одет Мрачным Жнецом. В последние секунды жизни этот активный и искренний атеист задыхаясь произнес:

— О, Бог! О, дорогой Христос! Пожалуйста, Мария, матерь божья, спаси меня!

Позже его друзья по Клубу каннибалов дружно обвинили в этом нехарактерном для него вопле страшную боль, разлившуюся по его телу после отравления стрихнином.

Они собрались во Фрайстоне — йоркширском особняке Ричарда Монктона Мильнса — для встречи Нового года и прощального маскарада. Название «прощальный» предназначалось не Бендишу — его кончину никто не мог предположить — но сэру Ричарду Фрэнсису Бёртону и его экспедиции, которые отправлялись в Африку на этой неделе.

Во Фрайстоне, построенном во времена Елизаветы, не было бального зала, но за его окнами, заключенными в каменные амбразуры, находилось множество роскошных обшитых дубом комнат, согретых ярко горящими каминами и наполненных переодетыми гостями. Здесь собрались художники-прерафаэлиты, ведущие технологисты, писатели, поэты и актеры, министры, сыщики из Скотланд-Ярда и члены Королевского географического общества. Присутствие нескольких высших офицеров из Его Величества Воздушного Корабля Орфей, а также замечательных женщин, среди которых находились мисс Изабелла Мейсон, сестра Садхви Радхавендра, миссис Ирис Энджелл и знаменитая женщина-евгеник — ныне генетик — сестра Флоренс Найтингейл, превратило маскарад в один из тех многолюдных званых вечеров, которые так прославили Монктона Мильнса.

Бендиш, в черном плаще с капюшоном и маской-черепом, провел последние минуты жизни в курительной, счастливо дурачась с греческим богом Аполлоном. Миниатюрный огненно-рыжий олимпиец (поэт Алджернон Чарльз Суинбёрн), завернутый в тогу, с лавровым венком на голове и стрелой Эрота с золотым наконечников на поясе, стоял около эркера вместе с персидским царем Шахрияром, Оливером Кромвелем, Арлекином и рыцарем; они же сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, военный министр сэр Джордж Корнуэлл Льюис, Монктон Мильнс, и технологист, капитаном Орфея, Натаниэль Лоулесс.

Суинбёрн взял бокал бренди у проходящего официанта, одетого, как и все остальные слуги, в венецианский костюм Medico della Peste[2] и маску длинноклювой птицы, отпил глоток, поставил бокал на столик рядом и, повернувшись к капитану Лоулессу, сказал:

— Вам не кажется, что команда слишком велика? У меня создалось впечатление, что для мотокорабля достаточно семь или восемь человек — или нет?

— Считая меня самого, — ответил капитан, — на борту двадцать шесть человек, и это еще не полный состав.

— Клянусь шляпой! И чем же, черт побери, они все занимаются?

Лоулесс засмеялся и прищурил бледно серые глаза; его прямые и белые как снег зубы были даже белее его аккуратно подстриженной бороды.

— Не думаю, что вы уловили настоящий размер Орфея, — сказал он. — Это самая большая летающая машина мистера Брюнеля. Настоящий титан. Ручаюсь что завтра, когда вы ее увидите, у вас захватит дух.

К группе присоединился технологист Дэниел Гуч. Как всегда, он надел упряжь с двумя дополнительными механическими руками. По мнению Суинбёрна инженер должен был переодеться в гигантского насекомого. Однако, на самом деле, Гуч оделся русским казаком.

— Он действительно великолепен, мистер Суинбёрн, — сказал он. — И роскошен. Предназначен для круизов. Он понесет экспедицию, запасы, все ваши средства передвижения — и останется наполовину пуст.

Бендиш, стоявший спиной к поэту и споривший с Чарльзом Брэдлафом, — одетым Диком Турпином — тайком взял стакан бренди со столика. Он просунул его под маску, осушил одним глотком и правым глазом подмигнул Брэдлафу.

— Все ли позиции в экипаже заполнены? — спросил Бёртон. — Я слышал, что не все прошло гладко.

Лоулесс кивнул.

— Лига трубочистов прислала нам двоих чистильщиков воронок, но они оказались слишком молоды и недисциплинированны. Эти малые затеяли глупые игры в вентиляционных трубах и здорово повредили их. Я их тут же уволил. — Он обратился к Гучу, являвшемуся главным инженером корабля. — Насколько я понимаю, замена присоединится к нам в Баттерси?

— Да, сэр, вместе с новой трубой от Лиги. — Одна из его механических рук нырнула в карман пиджака и вернулась с записной книжкой. Посмотрев в нее, он добавил: — Их имена — Уильям Корниш и Тобиас Треднидл.

— Мальчишки?

— Корниш моложе, сэр. Вероятно мистер Треднидл относительно старше, хотя я ожидаю, что он будет весьма мал ростом, как и все они.

Не в силах остановиться, Гуч посмотрел сверху вниз на Суинбёрна, который в ответ показал ему язык.

— Мастер-трубочист, несомненно, — предположил Бёртон. — Скорее всего, Жук пытается объединить их Братство с Лигой. — На мгновение он замолчал, потом добавил. — Где-то я уже слышал это имя, Уильям Корниш.

— От меня, — высоким писклявым голосом ответил Суинбёрн. — Я его знаю. Прекрасный юный проказник, вот кто он такой, очень любит проводить вечера на кладбище, пытаясь поймать воскресенца или пару! — Он протянул руку к своему стакану, поднял его к губам, недоверчиво взглянул, еще раз и прошептал. — Ко всем чертям! — Он махнул рукой официанту.

— Воскресенцы? Жук? Трубы? Бог мой, о чем вы говорите? — воскликнул Корнуэлл Льюис.

— Жук — весьма загадочный глава организации трубочистов. Мальчик. Очень умный и начитанный. Живет в камине заброшенной фабрики.

— Черт побери!

Суинбёрн взял у официанта другой стакан бренди, глотнул и поставил на стол.

— Никогда не видал Жука, — сказал он, — но я встречался с Вилли Корнишем, работая подмастерьем у мастера-трубочиста Винсента Снида. Это было в то время, когда Ричард расследовал дело Джека-Попрыгунчика. Этот Снид — ужасный большеносый увалень, на которого я имел несчастье опять наткнуться во время летних беспорядков. Я вышиб из этой свиньи дух.

— Насколько я помню, ты упал на него сверху, — поправил Бёртон друга.

Бендиш, никем не замеченный, взял стакан поэта, одним глотком выпил почти все содержимое и поставил обратно на стол.

— Ты уверен, старина, что это разумно? — прошептал ему Бредлаф. — Ты упьешься вусмерть, если не остановишься.

— Глупости, — запинающимся языком сказал Бендиш. — Я трезв как стеклышко.

Монктон Мильнс повернулся к Лоулессу:

— А что в точности делает чистильщик воронок?

— Его обычное место — посадочная площадка, — ответил аэронавт, — и он отвечает за то, чтобы дым и пар свободно выходили наружу из всех воронок корабля. Однако, в таких больших кораблях, как наш, летающих на огромной высоте, по протяженной системе внутренних труб циркулирует подогретый воздух, поддерживающий комнатную температуру в каждой каюте. Трубы достаточно широки именно для того, чтобы мальчик мог пролезть по ним, и чистильщик воронок должен очищать их от накапливающей грязи и влаги.

— Чертовски горячая и тяжелая работенка!

— Конечно. Но не сравнить с чисткой каминов. — Лоулесс обратился к Суинбёрну. — Вы, наверно, по собственному опыту знаете ужасную жизнь трубочистов. Можно сказать что те, кто получил работу чистильщика воронок, схватили фортуну за хвост.

— Не думаю, что даже такое повышение полностью оправдывает слово «фортуна», — ответил Бёртон. — Чистильщики воронок обычно эмоционально и физически изуродованы годами бедности и жестокости. Жук делает все, что в его силах, защищая своих ребят, но он не может изменить общественный строй. Улучшить жизнь трубочистов мы можем только фундаментально изменив способ распределения капитала. Мы должны поднять рабочие массы из трясины бедности, в которой они тонут со времени основания Империи.

Он посмотрел на Корнуэлла Льюиса, который пожал плечами и заявил:

— Я — министр обороны сэр Ричард. Моя задача — защищать Империю, а не исправлять то, что неправильно.

— Защищать или распространять дальше, вместе со всем ее злом, сэр?

Монктон Мильнс прочистил горло.

— Спокойнее, спокойнее, Ричард, — мягко сказал он. — Сейчас не тот случай, верно?

Бёртон закусил губу и кивнул.

— Прошу прощения, сэр Джордж — я сказал не подумав. После заговора Тичборна я очень чувствителен к такого рода вещам.

Корнуэлл Льюис открыл было рот, но его прервал Суинбёрн, внезапно заоравший:

—Что? Что? Мир сошел с ума? Как я мог вылакать свое бренди с такой скоростью? Клянусь, я едва пригубил!

Бёртон, нахмурившись, посмотрел на своего помощника.

— Алджи, пожалуйста вспомни, что ты Аполлон, не Дионис, — посоветовал он. — Попытайся регулировать количество выпитого.

— Регулировать? Регулировать? Что за чушь ты несешь, Ричард? Никто не пьет более регулярно, чем я!

Поэт ошеломленно посмотрел на пустой бокал, и потребовал у официанта новый. За его спиной Бендиш и Бредлаф с трудом подавили смех.

— В любом случае, — сказал Гуч, — когда мальчики приедут, наш экипаж будет полон. — Он вытащил лист бумаги, лежавший между страницами записной книжки. Вот полный список, сэр.

Лоулесс взял заметку, прочитал ее и одобрительно кивнул.

— Могу ли я тоже посмотреть список, капитан? — спросил Бёртон.

— Конечно.

Королевский агент взял листок и внимательно прочитал его.

Командир: капитан Натаниэль Лоулесс

Первый помощник: Уильям Сэмюэл Хенсон

Второй помощник: Вордсворт Прайс

Рулевой: Фрэнсис Г. Уэнэм

Помощник рулевого: Уолтер д'Обиньи

Штурман: Седрик Плейфэр

Метеоролог: Артур Бингхэм

Главный инженер: Дэниел Гуч

Инженер: Гарольд Бладман

Инженер: Чарльз Хендерсон

Инженер: Сирил Гуденаф

Инженер: Джеймс Боллинг

Главный такелажник: Гордон Чемпион

Такелажник: Александр Пристли

Такелажник: Винфорд Дэу

Кочегар: Уолтер Джеррард

Кочегар: Питер Этеридж

Истопник: Томас Бидл

Истопник: Гвин Рис-Джонс

Чистильщик воронок: Роналд Велберген Уильям Корниш

Чистильщик воронок: Майкл Дрейк Тобиас Треднидл

Стюард/хирург: доктор Бернаби Квайнт

Помощник стюарда/хирурга: сестра Садхви Радхавендра

Квартирмейстер: Фредерик Батлер

Помощник квартирмейстера: Изабелла Мейсон

Юнга: Оскар Уайльд

— Надеюсь, Язва оправдал мою рекомендацию? — спросил Бёртон у капитана.

— Язва?

— Юный мастер Уайльд.

— А. Подходящее прозвище — очень остроумный молодой человек. Сколько ему лет? Двенадцать?

— Пару месяцев назад он отпраздновал девятый день рождения.

— Бог мой! Совсем маленький. Сирота?

— Да. Вся его семья погибла во время ирландского голода. Он зайцем доехал до Ливерпуля, оттуда пешком до Лондона и с тех пор продавал газеты.

— Ну, должен сказать, я впечатлен его усердием. Капитану винтокорабля приходится иметь дело с невероятным количеством бумаг, и этот молодой человек в мгновение ока собрал их все, разложил по местам и постоянно обновляет. О таком я даже не мог мечтать. Более того, я заметил, что когда бы я ни сказал «торопись», он уже бежит. Я совсем не удивлюсь, если в один день мистер Оскар Уайльд станет капитаном своего собственного корабля. — Пальцы Лоулесса пробежали по бороде. — Сэр Ричард, а что с этими тремя юными дамами? Случалось, что в экипаже бывали женщины, но уверены ли вы, что поступаете разумно, взяв в экспедицию сестру Радхавендру? Африка — достаточно трудное место даже для мужчины, не правда ли? И, надеюсь, вы не забыли о чертовых каннибалах? Не сочтут ли они ее лакомым кусочком, искушением, которому невозможно сопротивляться?

— Да, действительно, условия там суровые, знаю по себе, — ответил Бёртон. — Однако сестра Радхавендра родилась в Индии и обладает естественным иммунитетом ко многим из тех болезней, которые набрасываются на европейцев в Африке. Более того, ее медицинские навыки просто исключительны. Я бы очень хотел, чтобы она участвовала в моих предыдущих экспедициях. Уверяю вас, что она будет хорошо выглядеть всю дорогу до Казеха; там я собираюсь оставить ее с нашими арабскими хозяевами, а мы, все остальные, отправимся пешком на север к тому месту, где, предположительно, находятся Горы Луны.

— А каннибалы?

Уголки рта Бёртона слегка изогнулись.

— Есть несколько племен, которые на пиру, посвященном победе в битве, едят человеческую плоть, в ритуальных целях. Однако этот обычай далеко не так распространен, как рассказывают сказки. Если вы хотите найти народ, где каждый день едят ноги или руки, вам надо отправиться на другой край света в Колувай, маленький остров на юго-востоке Новой Гвинеи. Тамошние папуасы очень счастливы, когда европейцы появляются на их обедах — и не гостями. Вероятны мы для них на вкус как свинина.

— Уф! Лично мне больше нравится каре ягненка на косточке! — ответил Лоулесс.

— Вы оставите ее с арабами? — прервал капитана Корнуэлл Льюис. — Можно ли им доверять в делах с прекрасным полом?

Бёртон раздраженно прищелкнул языком.

— Сэр, если вы верите лживой пропаганде вашего собственного правительства, дело ваше, но, несмотря на клевету, циркулирующую в коридорах парламента, я никогда не видел в арабском народе что-нибудь меньшего, чем невероятная благожелательность, вежливость и исключительное благородство.

— Я только предположил, что достаточно рискованно оставлять подданную империи в нехристианских руках, сэр Ричард.

— Христианских? Значит, вы отрицаете все открытия Дарвина? Или вы верите, что ваш бог любит некоторые народы больше, чем другие?

— Я использую это слово по привычке, как синоним для цивилизованных, — запротестовал Корнуэлл Льюис.

— Тогда я утверждаю, что вы не считаете арабов цивилизованным народом, хотя они изобрели современную математику, хирургические инструменты, мыло и духи, ветряные мельницы, коленчатый вал и великое множество других вещей; хотя они сообразили, что Земля — сфера, вращающаяся вокруг солнца за пятьсот лет до того, как ваша христианская церковь подвергла Галилея пыткам за ту же самую идею.

Министр обороны недовольно поморщился.

— Это напомнило мне, Ричард, — сказал Монктон Мильнс, — манускрипт, который мы обсуждали — персидский трактат.

— И что?

— Я нашел перевод, который ты искал. — Он подошел к Бёртону и взял его за руку. — Он в библиотеке. Пойдем, я покажу тебе. Извините, джентльмены, мы ненадолго.

И прежде, чем Бёртон смог возразить, его вытащили из группы и потащили через толпу гостей к двери.

— Что за чертов трактат? — пробормотал он.

— Необходимая выдумка, чтобы убрать тебе с поля боя, — прошипел Монктон Мильнс. — Что за муха тебя укусила? Почему ты накинулся на Льюиса как бешеная собака?

Они вышли из комнаты, прошли через гостиную, миновали маленькую толпу, собравшуюся в холле, и остановились около большой дубовой двери. Монктон Мильнс вытащил из кармана замысловатый ключ, повернул его в замке и, после того, как они вошли внутрь, тщательно закрыл за собой дверь.

Это и была его знаменитая или — как кое-кто говорил — скандально-знаменитая библиотека.

Монктон Мильнс указал на большое кожаное кресло недалеко от камина и буркнул.

— Садись.

Бёртон подчинился.

Монктон Мильнс подошел к буфету, вынул из него бутылку и наполнил два бокала. Потом подошел к Бёртону и протянул ему один.

— Сделан из Торига Насьональ, урожай 1822 года — один из лучших портвейнов, когда-либо произведенных в Португалии, — прошептал он. — Стоило мне целое состояние. Не пей его одним глотком. Смакуй его.

Бёртон поднес стакан к носу и вдохнул аромат. Потом попробовал напиток, чмокнул губами, откинулся на стуле и посмотрел на Мильнса.

— Мои извинения, дорогой друг.

— Избавь, мне они не нужны. Мне не хватает объяснения. Черт побери, Ричард, я видел тебя злым, я видел тебя проигравшим, я видел тебя бешенным от восторга и пьяным в стельку, но никогда раньше я не видел тебя таким нервным. В чем дело?

Бёртон посмотрел на свой бокал, на мгновение замолчал, потом вздохнул и посмотрел в глаза другу.

— Они делают из меня марионетку.

— Кто? Как?

— Чертовы политики. Посылают меня в Африку.

На лице Монктона Мильнса появилось удивление. — Но ты же сам этого хотел!

— Не в такой обстановке.

— Какая еще остановка? Забросай меня камнями, если ты не схватил удачу за хвост! Королевское географическое общество было решительно настроено против тебя, но Пальмерстон — сам премьер-министр! — протянул тебе руку. Ты получил шанс на Нил, возможно последний, и ни одна экспедиция не была так хорошо подготовлена и профинансирована, даже Генри Стэнли! Так почему же ты жалуешься, и твои переменчивые глаза пылают огнем? Объясни!

Бёртон оглянулся, посмотрел на стены, заставленные книжными шкафами, на эротические статуэтки, стоявшие в постаментах в нишах, одернул пиджак и смахнул пушинку с рукава, глотнул из бокала, и, недовольно, опять посмотрел на Монктона Мильнса.

— Да, верно, я давно хотел вернуться в Африку и закончить то, что начал в пятьдесят седьмом, — сказал он. — Раз и навсегда найти исток Нила. Вместо этого меня посылают найти и привезти назад чертово оружие!

— Оружие?

— Черный алмаз. Один из Глаз нага.

— Что это такое? Как алмаз может быть оружием? Я не понимаю.

Бёртон резко наклонился вперед и схватил друга за запястье. В его темных глазах зажглось пламя.

— Мы знаем друг друга много лет, — сказал он слегка охрипшим голосом. — Я могу полностью доверять тебе, ты сохранишь тайну, верно?

— Конечно. Даю слово.

Бёртон сел прямо.

— Ты помнишь, как рекомендовал мне хиромантку графиню Сабину?

Монктон Мильнс утвердительно крякнул.

— Сейчас она работает на Пальмерстона. Ее талант к ясновидению просто удивителен. Она способна в подробностях увидеть будущее — но не наше.

Хозяин дома нахмурился, глотнул из бокала, отставил его в сторону и потер рукой щеку, случайно размазав красный грим арлекина, окружавший левый глаз.

— А чье?

— Нет, ты не понимаешь. Я имею в виду не то будущее, которое ожидает меня, тебя и всех в этом мире.

— И что же это за другое будущее? — недоуменно спросил Монктон Мильнс.

Бёртон какое-то время выдерживал его взгляд, потом тихо ответил:

— Этот мир, это время, в которое мы живем, — не те, которые должны быть.

— Не те... Ричард, ты говоришь чертовыми загадками!

— Помнишь, как примерно восемнадцать месяцев назад всех охватила истерия — люди начали видеть Джека-Попрыгунчика слева, справа и посреди?

— Да, конечно.

— Это была не выдумка газетчиков. Он был настоящий.

— Шутник?

— Даже не близко. Это был человек из будущего. Он предпринял путешествие из 2202 года в 1840, чтобы помешать своему предку, которого, как и его, звали Эдвард Оксфорд, выстрелить в королеву Викторию. Его миссия закончилась сокрушительным провалом. Благодаря его вмешательству неумелая попытка убийства удалась. Она изменила историю и, более того, вычеркнула его из его собственного времени.

Монктон Мильнс неподвижно сидел с расширенными от удивления глазами.

— Он попытался сбежать с места убийства, — продолжал Бёртон, — но его странный костюм, в котором находилось устройство, помогавшее ему путешествовать по времени, был поврежден юным констеблем, которого мы с тобой хорошо знаем. На самом деле сейчас он здесь.

— К-кто?

— Уильям Траунс. Тогда ему было восемнадцать. В результате его вмешательства Оксфорда бросило в 1837, где его подобрал и выходил Генри де ла Пое Бересфорд.

— Безумный маркиз?

— Да. Во время болезни Оксфорд смутно намекал на изобретения будущего. Эти намеки и привели к основанию каст технологистов и либертинов, а также их ответвлений, что и привело нас на дорогу, целиком отличную от той, по которой нам следовало идти. История драматически изменилась, как и люди, ибо сейчас мир предлагает им такие возможности и вызовы, с которыми иначе они бы никогда не столкнулись.

Монктон Мильнс удивленно покачал головой. — Ты... ты... ты что, рассказываешь мне одну из твоих сказок из «Тысячи и одной Ночи»? — спросил он. — Надеюсь, ты говоришь не всерьез?

— Еще как всерьез! Все это — абсолютная правда.

— Очень хорошо. Я... я должен попытаться победить свою недоверчивость и дать тебе высказаться. Продолжай.

— Пойманный в ловушку в своем далеком прошлом Оксфорд начал сходить с ума. Он и маркиз — сам по себе почти сумасшедший — состряпали план, согласно которому Оксфорд должен был восстановить будущее, восстановив свою родословную. Для этого Оксфорд совершал короткие прыжки во времени, пытаясь найти одного из своих предков, несмотря на то, что уже поврежденная машина времени быстро изнашивалась. Один из таких прыжков привел его в 1861 год. К этому времени Бересфорд объединился с Чарльзом Дарвином и Фрэнсисом Гальтоном. Они решили схватить Оксфорда, завладеть его костюмом — машиной времени — и использовать его для создания отдельных историй, вылепленных так, чтобы подходило им всем, и таким образом манипулировать всеми нами. Мне пришлось убить их всех, в том числе Оксфорда, чтобы защитить мир от их безумных планов.

Потрясенный Монктон Мильнс какое-то время глядел на Бёртона. Его рот молча двигался, потом он сумел пробормотать:

— Это... это превосходит все сказки, Ричард. Все знают, что Дарвина убили религиозные экстремисты!

— Фальшивая информация, сочиненная правительством. Лучше выпей еще стакан этого великолепного портвейна. Я должен рассказать тебе еще очень многое.

Монктон Мильнс, забыв о своем собственном совете Бёртону, проглотил вино одним глотком. Взглянув на пустой стакан, он встал, подошел к буфету и вернулся с бутылкой.

— Вперед, — сказал он, наполнив бокалы.

— Графиня Сабина может видеть другую историю — первоначальную — значительно яснее, чем нашу, возможно из-за того, что никакое решение, которое мы принимает здесь, не влияет на ту. Истории достаточно разные, но есть одна вещь, которая является общей для них обоих — грядущая война. Ужасная война, которая охватит весь мир и уничтожит целое поколение мужчин. Вот почему премьер-министр хочет завладеть африканским алмазом.

— Война? Боже мой. И что он такое, этот алмаз? Почему он так важен? И как он связан с Джеком-Попрыгунчиком?

— Ты слышал о легендарных нагах? — спросил Бёртон.

Монктон Мильнс нахмурил лоб.

— Я... да... в некоторых оккультных текстах вроде говорится о них. Не были ли они некоторым видом дочеловеческой расы?

— Да. Их изображения вырезаны на Ангкор-Ват. Там они изображены как семи — или пяти — головые рептилии.

— И?

— Очень давно, когда планета была молодой, в ее атмосферу влетел аэролит — гигантский черный алмаз. Там он взорвался, разделившись на три части. Один кусок упал на Землю в Южной Америке, второй в Африке, а последний — на Дальнем востоке. Вокруг мест падений наги построили свои цивилизации. Они обнаружили, что камни обладают совершенно особым качеством: могут сохранять и удерживать даже самые слабые электрические поля, которые генерирует мозг живого существа. Используя камень, наги соединяли свои сознания вместе, образуя единый интеллект.

— Даже если что-то из этого правда, откуда ты это знаешь?

— Потом поймешь, — ответил Бёртон, потом продолжил, тихим настойчивым голосом. — Человеческая раса начала войну против нагов и полностью истребила рептилий. И алмазов больше никто не видел вплоть 1796 года, когда сэр Генри Тичборн нашел южноамериканский камень.

— Тичборн?

— Да. Он привез его домой и спрятал под своим особняком. В первоначальной истории он оставался там до времени Эдварда Оксфорда, и был обнаружен только тогда, когда снесли Тичборн-Хаус. Оксфорд разрезал большой камень на маленькие и использовал их для создания машины времени. Оказавшись в прошлом, он создал парадокс — осколки оказались в двух местах одновременно: в его костюме и, как куски целого, под поместьем. Парадокс вызвал странный резонанс между ними, дотянувшийся даже до двух еще не найденных алмазов и заставивший их испускать странный, едва слышный звук. В результате в Камбодже был обнаружен дальневосточный камень, разбившийся на семь частей много тысяч лет назад, в тот момент, когда люди победили нагов.

— У меня кружится голова, — прошептал Монктон Мильнс.

— Не только у тебя, — ответил Бёртон. — Кроме того резонанс пробудил к жизни до того спящую часть человеческого мозга — медиумные способности. Такова графина Сабина и эта русская женщина, Елена Блаватская.

— Та самая, которая в прошлом году уничтожила развратников?

— Она самая. Она украла два камбоджийских камня и, используя их, заглянула в будущее.

— В наше или другое?

— Наше. А там, в этом будущем, в 1914 году другой русский, Григорий Распутин, смотрел назад, на нас.

— Почему?

— Он предвидел, что Великая война, бушевавшая в его время, приведет к разорению и смерти его любимой России. Он решил посмотреть на события, приведшие к конфликту, и нашел их здесь, в 1860-ых.

Монктон Мильнс прищурил глаза и посмотрел на друга.

— Ты имеешь в виду нашу роль в американской войне?

— Нет. Мировая война столкнет нас с объединившимися немецкими государствами, так что, по-моему, недавний исход евгеников в Пруссию, который возглавили ботаник Ричард Спрюс и мой бывший коллега Джон Спик — вот искра, которая зажгла пламя.

— И этот парень, Распутин, заметил перебежчиков за работой? С какой целью?

— Он сделал намного большее. Он завладел сознанием Блаватской и, используя его, украл остальные камбоджийские камни и добыл южноамериканский из-под дома Тичборнов, таким образом опять изменив историю. Усилив при помощи камней свое месмерическое воздействие, он заставил рабочие классы восстать. Он намеривался — не больше ни меньше! — полностью уничтожить Британскую Империю, чтобы объединенная Германия могла выиграть Мировую войну против нас без помощи России. Как только этот кошмарный результат был бы достигнут, Россия напала бы на Германию и сокрушила ее.

— Черт побери!

— Блаватская не выжила, и заговор провалился, — продолжал Бёртон. — Я вызвал смерть Распутина в 1914-ом, за два года до его гибели от рук убийц. История опять оказалась на развилке, хотя настоящее раздвоение произойдет только через сорок один год.

Монктон Мильнс напряг челюсть и сжал кулаки. Выдохнув, он потянулся за бокалом, одним глотком опустошил его и опять наполнил. Он весь дрожал.

— Клянусь громом! — прошептал он. — Я действительно верю во все это. И где сейчас находятся камбоджийский и южноафриканский камни?

— Южноафриканский разбился на семь фрагментов, когда я победил Распутина. Они находятся у Пальмерстона. Камбоджийские вмонтированы в вероятностный калькулятор Бэббиджа.

— Неужели? И для чего?

— Во время заговора Тичборна мне помогал философ по имени Герберт Спенсер. Он умер с камнями в кармане, и его сознание запечатлелось на них. В свое время Чарльз Бэббидж создал устройство, предназначенное для работы с запечатленным в камнях сознанием. Мы вставили в него камни и поместили в моего механического слугу. Таким образом, Герберт Спенсер ожил, хотя и в форме механизма. Насколько я знаю историю нагов, сознание рептилий осталось в камнях, и Герберт может ощущать их. На самом деле я тоже, но очень смутно. Наги приходят ко мне во сне и уходят, говоря одно единственное предложение: «Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы». Именно эта мысль вела меня во время последней схватки с Распутиным.

Монктон Мильнс опять потер лицо и опять размазал грим Арлекина.

— Итак, остался ненайденным только африканский алмаз, и Пальмерстон послал тебя за ним?

— В точности. Это последний целый камень, и он должен быть могущественнее, чем его расколовшиеся двойники. Он собирается использовать Глаза и развязать тайную войну с Пруссией при помощи ясновидения, пророчества и медиумных убийств. Его цель — не дать Бисмарку объединить Германию. Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтобы эта экспедиция вообще не состоялась?

Он получил слабый кивок.

— Да, — раздался тихий шепот. — Вероятно ты не хочешь дать в руки Пальмерстону такую силу. Бог мой, тогда он сможет манипулировать всем миром!

— Именно это и собирались сделать Дарвин, Гальтон и их сторонники.

Монктон Мильнс какое-то время разглядывал друга.

— Клянусь святым Иаковом, не хотел бы я оказаться в твоей шкуре, Ричард. Что ты собираешься делать?

Бёртон пожал плечами.

— Я должен достать камень хотя бы для того, чтобы он не попал в руки пруссаков. Я чувствую, что мой бывший партнер, Спик, тоже собирается за ним, на деньги Бисмарка. Но что я буду делать, если завладею им — не знаю. Есть и еще одно затруднение: в 1914 году у Распутина был именно африканский камень — с его помощью он исследовал прошлое. Так что я знаю, что мне суждено найти его, после чего он каким-то образом окажется в России.

Несколько минут они сидели в молчании, потом Бёртон прошептал:

— Я чувствую себя проклятой маленькой пешкой на гигантской шахматной доске.

Монктон Мильнс стряхнул с себя невеселые мысли.

— Я верю в тебя, Ричард. Иди в Африку. Сделай то, что можешь. Ты найдешь ответ, я уверен.

Бёртон вздохнул и слегка дернул головой. Только сейчас он услышал жужжание разговоров и веселый шум, наполнившие Фрайстон. Он посмотрел на себя, перевел взгляд на дуга и внезапно хихикнул:

— Бисмалла! Король Шахриар из «Тысячи и Одной Ночи» обсуждает фантастические идеи с Арлекином. Что за чертова шутка!

Монктон Мильнс улыбнулся.

— Возвращайся к гостям. Расслабься. Наслаждайся. Я присоединюсь к тебе через несколько минут. Я хочу придти в себя.

Бёртон встал и подошел к двери. Задержавшись на пороге, он обернулся и сказал: — Если Пальмерстон узнает о нашем разговоре, меня бросят в Тауэр.

— Скорее в Бедлам, — прошептал Монктон Мильнс.

— Нет. У правительства есть тайные комнаты — и тюремные камеры — под Лондонским Тауэром.

Его друг вытянул руку, как если бы хотел защититься от королевского агента.

— Ни слова больше, прошу тебя! — крикнул он. — Моя емкость для разоблачений уже переполнена.

Бёртон отпер дверь и вышел из комнаты. Пройдя через холл, он вернулся к курительную.

— Эй, капитан, — тут же позвал его Шалтай-болтай. — Где твоя восхитительна домохозяйка?

Бёртон повернулся к пухлой сказочной фигуре.

— Это ты, Траунс?

— Да, и чувствую себя абсолютной задницей, но это была мысль миссис Траунс и не думаю, что стоило поднимать шум из-за этой ерунды, тем более, что я оставляю ее на столько месяцев. Но, скажу тебе, чертовски неудобно. Дьявольски тяжело даже поднести вилку к губам, про стакан с вином и говорить нечего.

— На твоем месте я бы не жаловался. Наоборот, скинешь фунт или два.

— Если ты не против, с меня довольно! Ты прекрасно знаешь, что вся моя округлость — набивка.

— Ну, если ты так говоришь... А кем оделась уважаемая миссис Траунс?

— Матушкой Хаббард. Надо сказать, что ей почти не потребовалось переодеваться. Она рвется поболтать с миссис Энджелл, но из-за всех этих фантастических костюмов никак не может найти эту дорогую даму. Так где же она, и во что одета?

— Она оделась почтенной королевой Боудиккой[3], и сейчас, по-моему, выполняет работу твоей жены.

— Что ты имеешь в виду?

— Пошла бросить кость собаке.

— Э?

— Она спустилась на кухню за лакомым кусочком для Фиджета, хотя, как я подозреваю, на самом деле хотела сбежать от всех этих лордов и леди. Она чувствует себя не в своей тарелке, но я настоял на ее приходе. Она заслужила право хоть немного понаслаждаться жизнью после всего того, через что я провел ее за последнее время.

— И ты взял с собой чертова бассета?

— Она сделала его частью своего костюма — запрягла его в игрушечную военную колесницу, которую он везет за ней. Кстати он в высшей степени недоволен этим.

В это мгновение над общим гамом поднялся пронзительный вопль.

— Не извинишь ли ты меня? — сказал Бёртон. — Похоже, Алджи разбушевался, надо его придержать.

Он быстрым шагом пошел к эркеру. Едва он подошел к собравшейся там группе, как официант сунул ему в руку бокал с портвейном. Бёртон рассеянно поставил его на столик и повернулся к Суинбёрну, который, как сумасшедший размахивая руками, прыгал на месте вверх и вниз.

— Я трезв как стеклышко! — яростно орал поэт. — Что за несчастье! Я стал невосприимчив к алкоголю!

— Быть может из-за слишком тесного знакомства? — предположил Корнуэлл Льюис.

— Чушь! Да, согласен, мы часто встречаемся, но знакомство у нас шапочное.

В это время к ним присоединился доктор Джеймс Хант, член Клуба каннибалов. Услышав последние слова поэта, он засмеялся и объявил: — Ха, Алджи! Я скорее думаю о намного более интимных отношениях. Ты и алкоголь практически поженились!

— Вздор и чепуха! — возразил Суинбёрн. — Бессмыслица, болтовня, абсурд и трескучие фразы.

— Я бы вас арестовал, — тихо сказал кто-то рядом с Бёртоном.

Исследователь повернулся и обнаружил, что смотрит в лицо Ричарду Майену, узколицему главному комиссару Скотланд-Ярда.

— Потому что из-за меня у вас забрали четырех человек? — спросил он, подняв бровь.

— Да, — ответил Майен, неодобрительна глядя на истерику Суинбёрна. — Траунс и Честон — одни из моих лучших детективов, Кришнамёрти командует моим Летающим взводом, а констебль Бхатти скоро должен получить повышение. Откровенно говоря, я не могу позволить им целый год шляться по Черному континенту. Но что делать? Мне остается только заключить, что вы вступили в союз с лигой лондонских бандитов. Я прав, сэр Ричард? Вы убираете моих людей с дороги перед каким-то подлым заговором? Возможно вы собираетесь скормить их львам и тиграм перед тем, как взорвать Тауэр и украсть драгоценности короны?

Бёртон улыбнулся.

— Смешно, но я только что говорил о Тауэре. Но нет, и в Африке, сэр, нет тигров. Неужели лорд Пальмерстон ничего не объяснил вам?

— Ничего, кроме смутной чепухи о государственной безопасности.

— Так оно и есть.

— Зато он в самых ясных словах приказал мне обеспечить вас всем, что вы пожелаете. Я так и сделаю, конечно.

— Спасибо. Я прошу только продолжительный отпуск для моих людей, а также помощь их семьям.

— Об этом не беспокойтесь. — Комиссар глотнул вина и вздохнул. — Постарайтесь вернуть их мне живыми и невредимыми.

— Сделаю все, что в моих силах.

Они обменялись рукопожатием и Майен ушел. Бёртон протянул руку к бокалу и с удивлением обнаружил, что он пуст. Поджав губы, исследователь посмотрел на своего помощника, который все еще стучал ногами и на чем свет стоит ругал собственную трезвость. Значит, либо Суинбёрн опять напился до чертиков, либо стал жертвой чьей-то злой шутки. Потом он заметил за спиной маленького поэта Мрачного Жнеца и быстро узнал Тома Бендиша — и это объяснило все, потому что тот, антрополог и атеист, обожал издеваться над Суинбёрном — но все-таки холодная игла кольнула его в позвоночник.

— Ричард! — крикнул Суинбёрн. — Ты видел меня мертвецки пьяным больше, чем кто-нибудь другой. Сейчас я выгляжу пьяным, по-твоему?

— Алджи, ты единственный из всех людей на свете, по которым не видно разницы, — ответил Бёртон.

Поэт даже вскрикнул от отчаяния и позвал официанта.

Время шло, новогодний вечер продолжался, королевский агент переходил от группы к группе, с одними болтал, с другими спорил, и мало с кем шутил.

В четверть двенадцатого, заново наложив грим, опять появился Монктон Мильнс и согнал всех своих гостей в музыкальную гостиную, где, к удивлению Бёртона, Флоренс Найтингейл продемонстрировала неожиданное умение играть на пианино, аккомпанируя сестре Рагхавендре, чей голос произвел на присутствующих большое впечатление. Он развлекали гостей до тех пор, пока старинные часы не начали бить полночь. Тут все замолчали, и, дождавшись последнего удара, взялись за руки, Найтингейл начала хоровод, а сестра Рагхавендра запела:

Забыть ли старую любовь

И не грустить о ней?

Забыть ли старую любовь

И дружбу прежних дней? [4]

Гости счастливо подхватили припев:

За дружбу старую - До дна!

За счастье прежних дней!

С тобой мы выпьем, старина,

За счастье прежних дней.

— Побольше кружки приготовь, — разливалась юная певица. — И доверху налей...

— Бог мой! — крикнул кто-то.

— Мы пьем за старую любовь, За дружбу прежних дней.

— О, милосердный боже! — раздался отчаянный голос.

Бёртон оглядел комнату, пока толпа ревела припев:

За дружбу старую - До дна!

За счастье прежних дней!

С тобой мы выпьем...

Песня прекратилась и музыка замолчала, когда женский голос истошно завопил:

— Пожалуйста, Мария, матерь божья, спаси меня!

Исследователь отпустил руки соседей, оттолкнул людей в сторону и бросился к камину. Несколько мужчин стояли у лежащей ничком фигуры. Бендиш! С него сняли маску-череп, и стало видно искаженное жуткой болью лицо, широко раскрытые остекленевшие глаза, изогнувшийся в гримасе ужаса рот. Четверо мужчин с трудом удерживали содрогавшееся в конвульсиях тело. Он корчился и дергался, позвоночник выгнулся, пятки барабанили по полу.

Детектив-инспектор Честон — худой жилистый человек с рыжеватыми пышными усами, закручивавшимися на концах, чьи покрытые лаком волосы разделял аккуратный пробор и обычно безукоризненно одетый, но сейчас нарядившийся одним из Трех Мушкетеров — появился рядом с Бёртоном и пробормотал:

— Припадок. Перебрал. Несдержанность.

— Нет, — сказал Бёртон. — Что-то другое. — Он стал проталкиваться вперед, пока не добрался до Монктона Мильнса, и прошипел: — Выгони всех отсюда.

Хозяин вечера растерянно посмотрел на него:

— Бог мой, и о чем я думаю? Конечно.

Монктон Мильнс повернулся к толпе и громким голосом объявил:

— Леди и джентльмены, к сожалению одному из гостей стало плохо. Пожалуйста, не могли бы вы перейти в другую комнату? Мы должны дать бедняге немного воздуха.

С выражениями сочувствия люди начал уходить.

Чья-то рука схватила Бёртона за локоть. Он повернулся и увидел доктора Джеймса Ханта.

— Сюда, — прошептал врач, и потащил королевского агента к окну, подальше от остальных.

— Что это, Джим? Бендиш, с ним все будет в порядке?

— Нет. В точности наоборот. — Хант зажал зубами нижнюю губу. На его лбу блестел пот.

— Я распознаю эти симптомы в любом состоянии, — прошипел он. — Проклятый стрихнин. Бедолагу отравили!

Бёртон почувствовал, как его колени подогнулись.

— Что?

— Отравили. Намеренно. На вечеринке человек не может выпить стрихнин случайно.

— Ты можешь спасти его?

— Ни малейшей возможности. Он умрет через час.

— Нет! Пожалуйста, Джим, возьми Флоренс Найтингейл и сестру Радхавендру и сделай все, что сможешь.

Хант сжал руку Бёртона и вернулся к умирающему. Королевский агент увидел, как дверном проеме появился Траунс и пошел к нему.

— Избавься от этого смешного костюма. Неприятности.

— Что случилось?

— Убийство, старина, убийство. Кто-то отравил Бендиша.

— Великий боже! Я... ух... я немедленно кликну свои войска. Черт бы побрал эту набивку! Помоги мне с ней, а?

Спустя несколько минут Траунс, Ричард Майен и детектив-инспектор Честон собрали гостей и весь персонал наверху, а командор Криншнамёрти и констебль Бхатти стерегли передние и задние двери Фрайстона, чтобы никто не мог улизнуть.

Изо рта Бендиша шла пена, он еще более дико дергался.

Чарльз Бедлаф, сидевший около ног друга и с ужасом глядевший, как они дергались, посмотрел на Бёртона, когда тот присел на корточки рядом с умирающим.

— Не могу поверить, — прохрипел он, и глаза его наполнились слезами. — Хант сказал, что это яд. Кто мог сделать такое бедняге Тому? Он никогда не сделал никому плохого!

— Не знаю, Чарльз. А что он делал перед тем, как ему стало плохо?

— Пел с остальными из нас. Он был довольно пьян — весь вечер он крал напитки Алджи.

Бёртон повернулся к Джеймсу Ханту. — Не мог ли стрихнин быть в одном из стаканов?

— Да, — кивнул врач. — Это невероятно горький яд, но если человек достаточно пьян, он может проглотить его не почувствовав вкуса.

— Будьте уверены, Том уже почти ничего не ощущал, — вмешался Бедлаф.

Бёртон протиснулся мимо сестры Найтингейл, смачивавшей лоб Бендишу, и положил руку на грудь умирающего.

— Том, — прошептал он.

Потом прочистил горло, встал и жестом попросил Ханта пойти за ним. Они вышли из музыкальной гостиной, вошли в курительную и подошли к столу, стоявшему около эркера.

— Скорее всего, яд был одном из них, — сказал Бёртон, указывая на ряды пустых бокалов.

— Если так, то совсем не трудно найти в каком, — ответил врач. Он взял один стакан, понюхал его, прошептал «Бренди», потом опустил указательный палец в осадок на дне и осторожно коснулся языка кончиком пальца. — Не этот.

— Ты не отравишься?

— В небольших количествах стрихнин используется как лекарство. Такая маленькая доза мне не повредит.

Хант проверил еще один бокал, потом третий и четвертый. Пятый заставил его скривиться.

— Горький. Портвейн немного смягчил горечь, но, все равно, очень горький.

— Это вино — портвейн?

— Да.

Бёртон проверил остальные бокалы, один за другим. Судя по их содержанию там находилось либо бренди, либо вино.

— Проклятье, — прошептал он. — Возвращайся к Тому. Я поговорю с тобой позже.

Он вышел из курительной и широкими шагами направился в холл, где нашел Ричарда Монктона Мильнса, Алджернона Суинбёрна и главного комиссара Майена. Они тихо разговаривали у подножия лестницы.

— Вы уверены, что это попытка убийства? — с мрачным выражением на лице спросил комиссар у Бёртона.

— Не попытка. Убийство. Противоядия нет.

— Но зачем кому-то убивать Тома? — с несчастным видом спросил Суинбёрн.

— Незачем, — ответил Бёртон. — Ошибка. Его никто не собирался убивать. В отличие от меня.

ВТОРАЯ ГЛАВА

ДНО ОБЩЕСТВА И ОРФЕЙ

ПРАВИТЕЛЬСТВЕННОЕ СООБЩЕНИЕ:

НЕЗАКОННО МЕШАТЬ УЛИЧНЫМ КРАБАМ!

Те, кто загораживают путь Уличным Крабам, заплетают им ноги, заливают их топку, завлекают их на опасную дорогу, специально прокладывая дорожку из мусора, или предпринимают любые другие действия, мешающие им исполнять свои функции, будут оштрафованы, по меньшей мере, на 25 фунтов.

УЛИЧНЫЕ КРАБЫ ХРАНЯТ В ЧИСТОТЕ ВАШИ УЛИЦЫ!

— Тебя? — хором крикнули Ричард Монктон Мильнс, Алджернон Суинбёрн и сэр Ричард Майен.

Бёртон кивнул.

— Яд находился в бокале с портвейном. Один из официантов сунул его мне в руку. Том выпил его по ошибке. — Он повернулся к Монктону Мильнсу. — Не соберешь ли ты всех официантов и дворецкого в гостиной, пожалуйста? Мы должны задать им пару вопросов.

Мильнс распорядился, и очень быстро мистер Аппельбаум, дворецкий, обнаружил, что одного человека не хватает.

— Двое официантов работают во Фрайстоне постоянно, — сказал он Бёртону. — Остальных четырех мы наняли через агентство, специально для этой вечеринки. Вот эти временные, — он указал на трех человек. — Тот, кого не хватает, сэр, их товарищ.

— Где находится агентство? — спросил Бёртон.

— В Торп Уиллоуби, это деревня в четырех милях отсюда. Агентство называется Хоуэлл. Его контора находится на главной улице, над булочной.

Бёртон повернулся к одному из нанятых официантов, маленькому человеку, нервно сплетавшему и расплетавшему пальцы.

— Как вас зовут?

— Колин Паркер, сэр.

— А пропавшего человека?

— Питер Пимлико, но он — не один из нас. Этим вечером должен был работать Гордон Бейли, но его, беднягу, прошиб понос, и он послал вместо себя этого парня, Пимлико, своего друга. Во всяком случае, так нам объяснил сам Пимлико.

— Вы знаете, где он живет?

— Пимлико? Он сказал в Лидсе, сэр. Он приехал с нами в экипаже из Торп Уиллоуби. Последние несколько дней он снимает там комнату. В нашей деревне два постоялых двора и одна гостиница, так что я думаю, он в одной из них.

— Как он выглядит?

— Блондин. Большие бакенбарды. Синие глаза. Слабоват на брюхо. Я бы сказал, что он ест больше, чем работает.

— Спасибо, мистер Паркер.

Сэр Ричард Майен отослал официантов наверх и сказал:

— Я прикажу моим людям обыскать дом.

Спустя сорок минут комиссар сообщил Бёртону.

— Командор Кришнамёрти обнаружил одежду пропавшего человека в задней комнате около кухни. Окно было открыто. Без сомнения он сбежал. Я пошлю Бхатти на ближайшую железнодорожную станцию.

— Бессмысленно, — резко бросил Бёртон. — Сейчас все закрыто.

— Тогда где он может быть, как вы?..

Комиссара прервали Хант и Суинбёрн, присоединившиеся к ним, с опущенными лицами.

— Том Бендиш мертв, — упавшим голосом объявил врач. — Милосердно быстро для стрихнина. Сердце не выдержало.

Бёртон повернулся к Майену.

— Я бы хотел занять у вас детектива-инспектора Траунса. Со мной гончая, бассет — великолепный розыскной пес. Мы дадим ему понюхать костюм Medico della Peste и посмотрим, куда он приведет нас.

— Отличная мысль.

Бёртон быстро переоделся в более подходящий вечерний костюм и спустился в кухню, где нашел Фиджета счастливо грызущего кость.

— Прости, старина, — сказал он, снимая поводок собаки с крючка за дверью. — Тебе придется оставить ее на потом.

Фиджет начал рычать и жаловаться, когда исследователь отнял у него кость и пристегнул поводок к ошейнику. Он выл и натягивал привязь, пока Бёртон не вывел его из кухни, потом сдался и поплелся вслед за хозяином вверх по лестнице и вниз, через заднюю дверь.

Снаружи дул холодный ветер. Изо рта Бёртона извергались клубы пара и улетали прочь. На чистом ночном небе сияли звезды, почти полная луна бросала серебряный свет на окрестности Фрайстона.

Суинбёрн — в обычном костюме, только с лавровым венком, все еще вплетенным в волосы — и Траунс ждали у открытого окна. Человек из Скотланд-Ярда сидел на корточках, держа фонарь над землей.

— Следы на цветочной клумбе, — сказал он, когда королевский агент присоединился к ним.

Суинбёрн предусмотрительно отступил назад. Фиджет питал неодолимую любовь к его лодыжкам и уже вцепился в них во время железнодорожного путешествия из Лондона в Йоркшир. Поэт протянул Бёртону узел одежды и сказал:

— Костюм официанта, Ричард.

Бёртон взял узел и поднес его к носу Фиджета.

— Ищи, парень! — требовательно сказал он. — Ищи!

Бассет опустил голову к земле и начал нюхать, бегая взад и вперед. Быстро найдя след, он потащил Бёртона через лужайку. Суинбёрн и Траунс поторопились следом. Их ноги сминали замерзшую траву.

— Этот Пимлико опередил нас часа на два, — выдохнул Траунс.

— Мы идем на восток, — заметил Бёртон. — Я подозреваю, что он вернулся в Торп Уиллоуби. Если его там ждет экипаж, мы точно потеряем след, но если он собирается отправиться в Лидс по железной дороге, то ему придется ждать до утра, и мы его поймаем.

Фиджет дотащил их до края поместья, вдоль стены и по перелазу через забор. Они шли по деревенской дороге, огражденной живыми изгородями, пока не достигли перекрестка. Там бассет повернул направо, на дорогу получше, и, идя по ней, они увидели вывеску: «Торп Уиллоуби, 3 ½ мили».

— Будь оно все проклято! — пробормотал Суинбёрн, пока они шли по дороге. — Том был одним из моих лучших друзей, даже если иногда казался гигантской колючкой в заднице. Почему этот парень, Пимлико, пытался убить тебя, Ричард? Я не помню такое имя. Он ведь не один из тех, с кем мы имели дело, верно?

— Что? Ты? — воскликнул Траунс, еще не знавший об открытии, сделанном раньше.

— Да, жертвой должен был быть я, — подтвердил Бёртон, — но понятия не имею, почему. Насколько я знаю, Пимлико не связан ни с одним из наших прошлых расследований. Загадка.

Дорога привела их к подножию холма, потом наверх и вниз по другой стороне. Впереди, совсем недалеко, они увидели очертания домов деревни, лежавшей за лоскутным одеялом полей и темными зарослями деревьев.

Из центра поселка поднималась струя пара, изгибавшаяся в ночном воздухе; ветер постепенно рассеивал ее. Все мгновенно узнали след винтостула.

— Блин-тарарам! — проворчал Траунс. — Похоже, наша птичка улетела!

Фиджет, негромко взвизгивая — как всегда, когда он шел по следу — вел их в центр деревни.

Несмотря на холодную погоду все разогрелись от быстрой ходьбы, и, добравшись до первых домов, Траунс засопел, вытащил платок и вытер им потный лоб.

Они прошли мимо коттеджей и маленьких таунхаусов, мимо гостиницы и, наконец, оказались на площади, напротив довольно неопрятно выглядевшего большого дома. Ленточка пара медленно улетала прочь. Вывеска на одном из нижних окон гласила: «Приют Робин Гуда. Постели и Завтраки. Не иностранцам.» Фиджет остановился перед входной дверью и ткнулся в нее носом, разочарованно воя.

Траунс протянул руку, взял дверной молоток и постучал в дверь.

Какое-то время они ждали.

Он постучал опять.

Изнутри послышался приглушенный голос:

— Не горячитесь, черт побери. Я уже иду!

Дверь открылась и на них прищурился жирный человек в грязно-сером халате.

— За каким хреном вы притащились сюда посреди ночи? — спросил он, с дрожащей от возмущения челюстью.

— Полиция, — рявкнул Траунс. — У вас живет Питер Пимлико?

— Еще одни чертовы посетители. Я сказал ему, никаких гостей после десяти, таковы правила в этом доме, и что в результате? Опять чертовы посетители! А вы не иностранцы, а?

— Мы англичане. Отвечайте на вопрос, черт побери. Пимлико здесь?

— Ну. В своей комнате. Хотите подняться наверх? А, да вы вроде сказали, что вы из полиции. Ну, ему достанется на орехи, а?

— Очень возможно, — ответил Траунс, проходя мимо человека в узкий холл за ним. — Какая комната?

— Вверх по лестнице, первая налево.

Траунс уже начал было подниматься, но остановился, услышав, как Бёртон спросил домовладельца:

— Вы сказали, что видели предыдущего посетителя мистера Пимлико? Он иностранец?

— Точно. Жирный увалень с большими кустистыми усами.

— Национальность?

— Хрен знает. Для меня они все на одно лицо.

— Когда он был здесь?

— Полчаса назад. Разбудил меня, приземлившись на своей чертовой машине прямо перед домом, а потом забарабанил в дверь. Пимлико скатился по лестнице как проклятая лавина, открыл ему, а потом они оба потопали в его комнату. Немного позже чертов иностранец вприпрыжку спустился вниз, захлопнул за собой дверь, и тут окна опять задребезжали от его сраной летающей машины. Говорю вам, это как спать посреди долбанного землетрясения, и ни хрена не сделаешь. Черт побери, сегодня ночью я доберусь до кровати или нет?

— Мы потревожим вас ненадолго, мистер?..

— Эмери. Норман Эмери.

— Мистер Эмери. Оставайтесь здесь, пожалуйста.

Бёртон привязал поводок Фиджета к перилам, прошептал «Оставайся здесь, парень» и пошел за Траунсом; Суинбёрн запрыгал следом. Полицейский постучал в первую дверь налево, которая слегка закачалась под его ударами. Он поглядел на Бёртона и поднял брови.

— Мистер Пимлико? — позвал он.

Никакого ответа.

Человек из Ярда толкнул незапертую дверь и посмотрел в комнату. Недовольно хрюкнув, он повернулся к Суинбёрну.

— Давай сюда Эмери.

Поэт, заметив мрачное выражение на лице детектива, безропотно подчинился.

— Ты только посмотри на него, — сказал Траунс, входя в комнату.

Бёртон вошел за ним и увидел человека, распростертого на полу. Лицо в фиолетовых пятнах, язык вывалился изо рта, глаза выпучены и остекленели.

— Задушен, — заметил Траунс. — Клянусь Юпитером, взгляни на его шею! Тот, кто сделал это, силен как бык!

— И очень опытен, — добавил Бертон, наклоняясь над трупом. — Видишь эти вмятины? Наш убийца точно знал, где схватить и куда нажать, чтобы убить самым быстрым и эффективным способом. Хмм, посмотри на эти дырки на коже. Как будто у преступника когти, а не ногти!

Траунс начал обыскивать карманы мертвеца.

Вновь появился Суинберн вместе с хозяином, который, поглядев через раскрытую дверь и увидев тело, закричал:

— Вот те на! И он даже не заплатил мне за номер!

— Это Питер Пимлико? — спросил Бёртон.

— Да.

Траунс вскрикнул и вынул из кармана трупа маленькую склянку.

Бёртон взял ее, открыл и наклонял до тех пор, пока капля жидкости не упала на палец. Он лизнул его и скривил нос.

— Стрихнин. Никаких сомнений.

— Был в его кармане, — сказал Траунс, потом повернулся к хозяину. — В деревне есть констебль?

— Да, сэр, — ответил присмиревший Эмери. — Тимоти Флэнаган. Живет в двенадцатом номере.

— Приведите его сюда.

— Он спит.

— Конечно спит! Постучите в дверь! Бросьте камень в окно! Делайте что хотите, но разбудите его и приведите сюда, живо!

Эмери кивнул и бросился вниз по лестнице.

Детектив повернулся к трупу и стал внимательно оглядывать его, подмечая каждую деталь. Внезапно он негромко вскрикнул, и наклонился над распухшим лицом Пимлико.

— Что там? — спросил Бёртон.

Траунс не ответил. Вместо этого он просунул пальцы между губ мертвого, пошарил под языком и что-то вытащил.

Это был маленький увядший лист, сухой и коричневый, с острыми колючими краями. Из него выходил усик, который, несмотря на осторожные усилия Траунса, отказался выходить изо рта Пимлико.

— Капитан, — сказал полицейский. — Не раскроешь ли ему рот, пожалуйста?

Бёртон присел на корточки, схватил челюсти трупа и с силой разжал их, а Траунс запустил пальцы глубоко внутрь.

— Что за чертовщина?.. — прошипел человек из Ярда, вытащив второй лист и лозу, которая крепко держала его. — Посмотри на это!

Он отклонился назад, чтобы Бёртон мог посмотреть в рот. Королевский агент удивленно присвистнул, увидев, что маленький побег растет прямо из верхнего неба Пимлико.

— Никогда не видел ничего похожего! — сказал Траунс. — Как такое может быть?

Бёртон рассеянно пожал плечами и стал внимательно изучать лицо мертвого. Вскоре он обнаружил еще несколько странных деталей: крошечные зеленые побеги в волосах, растущие прямо из черепа, и переплетение увядающих белый корней, выходивших из тела прямо под ушами.

— Я не знаю, что это такое из него растет, — сказал он, поднимаясь на ноги, — но оно также мертво, как и Пимлико. Что еще ты нашел в его карманах?

Траунс оглядел скудные находки.

— Ключи, пара шиллингов, спичечный коробок, трубка, мешочек с махоркой, карандаш и билет на автобус.

— Откуда?

— Из Лидса. Давай обыщем комнату.

Суинбёрн с площадки глядел, как два человека обыскивают комнату дюйм за дюймом. Она нашли под кроватью маленький саквояж, но в нем оказалась только одежда, больше ничего.

— Ничего, что могло бы сказать нам, кто такой этот иностранец, — заметил Траунс, — или где Пимлико жил в Лидсе.

— Есть кое-что, — ответил Бёртон. Он держал в руке мешочек с табаком — сорт Огденс Флейк — с открытым клапаном. На внутренней стороне виднелась надпись синими чернилами: «Таттлворт, Табачные изделия, Минвуд-роуд 26, Лидс». — Если это местный поставщик, возможно хозяин лавки знает Пимлико.

— Хмм! — проворчал Траунс. — Да, это что-то. Давай подождем констебля, а потом отправимся обратно во Фрайстон. Там полно винтостульев — я заберу один и еще до рассвета буду в Лидсе. Похоже, этой ночью мне не спать.

— И мне, — сказал Бёртон. — Я лечу с тобой.

— И я, — добавил Суинбёрн.

Спустя несколько минут на лестнице послышались шаги и появился юный полицейский, растрепанный и небритый. Мистер Эмери прятался за его широкой спиной.

— Надеюсь никого не убили, — пробормотал юный констебль и тут увидел тело Пимлико. — Чтоб мне провалиться! В Торп Уиллоуби! И, можно мне спросить, кто вы такие, джентльмены?

— Детектив-инспектор Траунс из Скотланд-Ярда. А это агент его величества сэр Ричард Фрэнсис Бёртон и его помощник, мистер Алджернон Суинбёрн. Ты кому подчиняешься, парень?

— Комиссару Шеридану из Лидса.

— Очень хорошо, — быстро сказал Траунс. — Я хочу, чтобы ты разбудил местного почтальона и послал комиссару сообщение. Сообщи ему, что этот парень — Питер Пимлико — был задушен неизвестным иностранцем. Потом возьми коронера графства и отправляйся во Фрайстон, а потом, закончив там, сюда. Комиссару Шеридану я доложу сам, утром.

— Слушаюсь, сэр. Фрайстон, сэр? Почему?

— Этот негодяй, — Траунс презрительно взглянул на труп Пимлико, — отравил одного из гостей.

Констебль Флэнаган разинул рот, сглотнул, потом отдал честь.

— А я? — проворчал Эмери. — Могу я вернуться в свою чертову кровать?

Траунс фыркнул.

— Ну, если вы можете спать с трупом в доме, пожалуйста. Но сначала скажите мне — когда Пимлико снял этот номер?

— Пять дней назад.

— До сегодняшней ночи к нему кто-нибудь приходил?

— Никто.

— Что он делал, пока был здесь?

— Главным образом пил в местной пивной.

— Были с ним какие-нибудь неприятности?

— Не слишком много, он чертовски хорошо себя вел, пока не скопытился! Топал себе вверх и вниз по лестнице, когда уходил и приходил, вот и все.

— Получал письма?

— Не-а.

— А вы что-нибудь знаете о нем?

— Не-а, только однажды он сказал, что работает в агентстве Хоувелла.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

Спустя несколько минут Траунс, Бёртон, Суинбёрн и Фиджет уже возвращались в имение Монктона Мильнса. Взглянув назад, на Торп Уиллоуби, Суинбёрн заметил, что след дыма почти исчез.

— В каком направлении Лидс? — спросил он.

— Запад, — ответил Траунс.

— Наш незнакомец полетел на юг. Я спрашиваю себя, почему он убил Пимлико?

— Возможно, чтобы тот никому ничего не сказал, — ответил Бёртон. — Я уверен, что никогда не встречал этого Пимлико, так что сомневаюсь, что у него был какой-то повод ненавидеть меня. Мне кажется, что наш загадочный иностранец нанял его. Вероятно, он ожидал, что сегодня ночью ему заплатят и помогут убежать. Вместо этого его убили.

— Беспощадно, — пробормотал Суинбёрн. — Хотя я не могу сказать, что этот хам не заслужил свою судьбу. Но что это за загадочное растение?

— Вот это и есть самая большая загадка, — сказал Бёртон. — Мне кажется совершенно невероятным, что оно было у него во рту в то время, когда он работал официантом во Фристоне. Быстрый рост этого чудовища пахнет евгениками и ботаником Ричардом Спрюсом.

Добравшись до Фрайстона они обнаружили, что, несмотря на поздний час, большинство гостей уже уехали.

— Я опечатал музыкальную гостиную, — сообщил Монктон Мильнс. — Бедняга Бендиш останется там, пока кто-нибудь не приедет за ним.

— Коронер уже на пути сюда, — ответил Бёртон. — Могу я кое-что попросить у тебя?

— Все, что я смогу сделать.

— Можем мы занять три мотостула? Нам надо немедленно слетать в Лидс.

— Бери мой, Джима Ханта и Чарли Бредлафа. Мотостулья на газоне прямо перед домом. Я покажу их тебе.

— Спасибо. Миссис Энджелл уже в кровати?

— Да. Я предоставил ей одну из моих лучших гостевых комнат.

— Не попросишь капитана Лоулесса утром проводить ее и Фиджета на взлетное поле? Траунс, Алджи и я прилетим туда прямо из Лидса. Я позабочусь о том, чтобы мотостулья привезли к тебе в тот же день вечером.

— Ричард, я привезу ее сам. Я хочу попрощаться с тобой.

Монктон Мильнс вывел друзей из дома и проводил их к группе летающих машин, стоявших на лужайке. По дороге он отвел Бёртона в сторонку от Суинбёрна и Траунса, и прошептал:

— Это как-то связано с твоей миссией в Африку?

Бёртон пожал плечами.

— Не знаю. Но возможно, и даже очень вероятно.

Они подошли к мотостульям и Монктон Мильнс глядел, как три человека положили шляпы в багажники, надели на глаза очки и пристегнулись к большим кожаным сидениям.

— Увидимся позже, парни, — сказал он. — Удачи!

Они завели моторы, выбросившие облака пара. Над их головами из вертикальных колонн появились похожие на мечи лопасти и закрутились, все быстрее и быстрее, пока не стали невидимы.

Бёртон махнул рукой другу и потянул за рычаг. Салазки его машины приподнялись с травы, и конус пара быстро уволок их вверх. За ним последовали Суинбёрн и Траунс, и вскоре три мотостула исчезли в ночном небе, оставив за собой серебряные белые следы.

Оранжевое сияние уже появилось на восточном горизонте, когда три летающих машины опустились на булыжники Блэк-Бревери-роуд. Два их них мягко коснулись земли; третий с грохотом ударился об нее, и, окруженный роем искр, отлетел в сторону футов на пять, прежде чем остановиться.

— Чертова смехотворная железка! — выругался Траунс. Он выключил мотор, подождал, пока лопасти сложатся, спрыгнул на землю и присоединился к Бёртону и Суинбёрну.

Они приземлялись в Лидсе уже в третий раз. В первый раз они спросили констебля, совершавшего ночной обход, как добраться до Минвод-роуд. Второй раз они сели прямо перед табачной лавкой Таттлеворта.

Мистер Таттлеворт, громко ругавшийся последними словами при таком раннем пробуждении, в конце концов признался, что знает Питера Пимлико.

— Проклятый ворюга, — сказал он. — Вы можете смело назвать его обитателем дна. Но постоянный клиент. Живет в паре улиц отсюда. Номер семнадцать по Блэк-Бревери-роуд.

Можно было бы дойти пешком, но, предпочитая видеть свои машины, они взлетели и почти немедленно приземлились.

— Вот этот, — сказал Суинбёрн, указывая на один из таунхаусов. — Давайте поглядим, сколько богохульств выплюнет на нас следующий клиент! — Он взял дверной молоток и с удовольствием ударил им по двери.

Через пару минут и повторной атаки на дверь из-за нее послышался хриплый приглушенный голос.

— Кого там черт принес?

— Полиция! — рявкнул Транс.

— Докажи!

— У меня есть документы, — нетерпеливо сказал Траунс. — Открывайте, и я покажу их вам.

— Хрен тебе поверю. Врешь, зараза. Но ты и не фараон, нет. А, торговец, вот ты кто.

Суинбёрн захихикал.

— Ха-ха-ха! Торговец Траунс!

— А ты кто, сучонок?

— Алджернон Суинбёрн! — крикнул Суинбёрн. — Поэт!

Какое-то время стояла тишина, но потом все-таки голос произнес:

— Слухай сюды! Мне на фиг не нужны твои товары. Давай, чеши отседова!

— Сэр! — проревел Траунс. — Откройте эту проклятую дверь или я разнесу ее к чертовой матери!

Послышалось звяканье цепи, в замке повернулся ключ. Дверь слегка приоткрылась, и из-за нее выглянул слезящийся глаз.

— Чо ты хошь? Ты не в форме. Я только что закурил утреннюю трубку.

— Питер Пимлико здесь живет? — спросил Траунс.

— Ну. Наверху. Сейчас нетути. Уже неделю.

— Знаю. Он мертв.

— Чо?

— Он был убит сегодня ночью.

— Отлично. Он был грязным подонком, и никем другим. Ну и?

— И мы хотим обыскать его комнату. Дайте нам войти.

Глаз изучил Траунса от котелка то полицейских сапог, потом перешел на Бёртона, проверил его темное, исполосованное шрамами лицо и широкие плечи, и скользнул вниз на Суинбёрна: лавровый венок по-прежнему красовался на длинных огненно-красных волосах поэта, торчавших во все стороны после полета из Фристона.

— Поэт с чертовыми фараонами?

— Полицейский горшечник, — гордо сказал Суинбёрн. — Взвод керамики. Отойдите в сторону, пожалуйста.

Траунс уперся плечом в дверь и толкнул, человек отлетел назад.

— Как вас зовут? — сказал он, входя в дом.

Человек в полосатой пижаме, который был бы выше, если бы не искривленные рахитом ноги, стоял, дрожа от утреннего холодка. На всклокоченных коричневых волосах был надет ночной колпак, на больших ногах — шерстяные носки. Из дырки на левой ноге высовывался большой палец. Узловатая ладонь сжимала дымящуюся кукурузную трубку.

— Мэтью Келлер, шоб я сдох. Вы не могете вламываться в мою хазу вот так!

— Могу, еще как могу! Вы владелец?

— Ну. А теперь убирайтесь!

— Еще нет. Вы сдавали верхний этаж Пимлико, а?

— У-ух, наконец-то я избавился от этого долбанного ублюдка.

— От него одни неприятности, а?

— Угу! Вечно пьяный ворюга.

— Не был ли у него какой-нибудь иностранец?

— Был, неделю назад. Толстый, как свинья.

— Имя?

— Хрен его знает.

— Национальность.

— Хрен знает.

— Пышные усы?

— Ага! Но я должен одеться, черт побери.

— Вы не уйдете, пока я не разрешу. Нам надо осмотреть комнаты Пимлико.

— Они заперты.

— У вас есть второй ключ?

— Да.

— Несите сюда.

Келлер беспокойно вздохнул.

— Бегите за ним, черт побери! — взорвался Траунс.

Владелец дома вздрогнул, подошел к задней стене маленькой прихожей, открыл дверь за лестницей и снял с крючка ключ. Потом вернулся и предал его детективу.

Траунс тяжело потопал вверх по лестнице, Суинбёрн за ним. Бёртон, пропуская Суинберна перед собой, заметил, что улыбка его помощника как-то увяла.

Эмоции Суинбёрна, такие же жгучие и буйные, как и его волосы, всегда быстро менялись, никогда не были последовательными и, чаще всего, совершенно неуместными. Физиологическое состояние поэта заставляло его чувствовать боль как удовольствие, и, как подозревал Бёртон, могло быть источником его необычного непредсказуемого характера. Он впитывал эмоциональные травмы, вроде гибели Бендиша, и прятал их за странным поведением, которое — увы! — часто включало себя большое количество алкоголя. Суинбёрн не мог судить о том, что может повредить ему, и это делало его одним из самых храбрых — и угрожающе саморазрушительных — людей, которых только встречал Бёртон.

— Идите за нами, мистер Келлер, — сказал Траунс. — Я не хочу терять вас из вида.

— Никуда я не пойду, — попытался протестовать Келлер, но сдался и, постанывая, поплелся за неожиданными посетителями по лестнице вверх. — Ноги, — пожаловался он. — Дерьмовые, как жисть.

Квартира Пимлико состояла из жилой комнаты и кухни. В ней воняло прогорклым свиным жиром и беконом, и ее давненько не чистили. На полу валялась поношенная одежда. На туалетном столике, прямо перед расколотым зеркалом, стоял фаянсовый умывальник с затхлой водой и толстой линией грязи, окружавшей его изнутри. Рядом лежали опасная бритва и грязный кусок мыла. Провисшая незаправленная кровать, на стуле — непогашенные счета с местных собачьих бегов, под окном — выпуски Лидс Экзаминер.

Суинбёрн и Келлер остановились на площадке, а Бёртон и Траунс вошли в квартиру.

— Записная книжка! — воскликнул человек из Скотланд-Ярда, поднимая с кровати маленький переплетенный томик. Он тщательно перелистал ее, страница за страницей. — Ничего, кроме ставок на собак. Он был игрок, этот парень, Пимлико.

— Неудачник, вот кем он был, — сказал Келлер. — Терял каждый долбанный пенни, который зарабатывал. Всегда опаздывал с арендной платой.

— Кем он работал? — спросил Бёртон.

— На фабрике Прайд-Манучи, паковал паросипеды в ящики, которые потом посылали в Ковентри. Но ему дали под зад коленом пару недель назад, когда отловили на воровстве.

Брови Бёртона поднялись.

— Что произошло?

— Ерунда, забрался через окно в «Кошку и Скрипку», свистнул пару бутылок виски, и прыгнул прямо в руки фараонов. Просидел ночь на холодке.

Траунс нахмурился.

— Только одну ночь? За кражу в пабе?

— Ну.

— Где его держали?

— Полицейский участок на Фарроу-лайн.

Спустя пару минут детектив позвал Бёртона, который обыскивал кухню.

— Капитан, что скажешь?

Траунс указал на голые доски пола около окна. Бёртон подошел туда и увидел маленькое пятно от какой-то черноватой и волокнистой жидкости. Он присел на корточки, вынул из кармана карандаш, его концом поскреб высохшее вещество и поднес к носу.

И вздрогнул от отвращения.

— Воняет гнилыми зубами и еще чем-то. Мистер Келлер, Пимлико жевал табак?

— Не-а. Дымил Оденс Флейком, как и я.

Бёртон встал.

— Когда-то я изучал табачные запахи, — сказал он Траунсу. — Я уверен, что это прусский жевательный табак. В Англии достать почти невозможно.

— И ты думаешь, что его оставил этот иностранец? То есть наш убийца — немец?

— Да, по-моему.

Еще двадцать минут они обыскивали квартиру, но больше не нашли ничего полезного.

— Вот теперь, — сказал Транс, — мы покидаем вас, мистер Келлер.

— Да-а, и, надеюсь, больше никогда не увижу ваши рожи, — пробормотал хозяин дома.

Они уже спустились по лестнице, когда он добавил:

— Он все ждал, что ему переведут капусту, урод.

Траунс остановился.

— Что?

— Пимлико. Он все ждал капусту, говорил, что тогда заплатит мне должок за аренду.

— Деньги? Откуда?

— Хрен знает.

Оказавшись снаружи, человек из Ярда посмотрел на бледно-серое небо.

— Начиная с сегодняшнего дня, я официально в продолжительном отпуске, — сказал он, — но будь я проклят, если оставлю это так. — Он повернулся к Бёртону. — Следующая остановка — Фарроу-лайн. Я хочу знать, почему освободили Пимлико.

Они вернулись к винтостульям и поднялись в воздух. Опять пришлось остановиться и узнать у констебля куда лететь. Наконец, спустя четверть часа, они приземлились перед полицейским участком. Бёртон и Суинберн остались снаружи, Транс вошел внутрь. Он вышел через двадцать минут, в течении которых поэт обсуждал с другом свой последний проект «Аталанта в Калидоне».

— Я собираюсь усилить атеистическое чувство в поэме, в память старины Бендиша, — сказал он. — Он собирался вбить последние гвозди в гроб, который Дарвин построил для Бога.

— Том похвалил бы тебя, — ответил Бёртон. — При всех своих проказах, он высоко ценил тебя, Алджи, и обожал твою поэзию. Он был одним из самых преданных твоих защитников.

В глазах поэта появилась нехарактерная для него жестокость. — Ты помнишь, как я рассказывал тебе, что в юности мечтал стать офицером-кавалеристом?

— Да. Твой отец не разрешил тебе, и ты, решив доказать себе, что ты не трус, взобрался на Утес Калвера на острове Уайт.

— Точно, Ричард. Тогда я висел на скале на кончиках пальцев, и не боялся. С того случая я никогда не избегал вызова, не обращая внимая на опасность. Меня не пугает мысль о войне, встрече с врагом и схватки с ним. Как и у каждого поэта, корни моего творчества растут из столкновений и конфликтов.

— Что ты хочешь сказать, Алджи?

— А вот что: начиная с этого мгновения я встал на тропу мщения.

Королевская военно-воздушная обслуживающая станция находилась в двадцати милях на восток от Фрайстона. Она предназначалась для постройки дирижаблей, надежды технологистов. Увы, проект провалился из-за цепочки последовавших друг за другом ужасных аварий и взрывов. Неудачи привели к развитию устройств с винтом и крыльями, и один из таких замечательных образцов инженерного гения сейчас полностью занимал самое большое из всех летных полей станции.

Орфей оказался самым колоссальным воздушным кораблем, когда либо виденным сэром Ричардом Фрэнсисом Бёртоном. Винтокрылый, длинный и плоский, с двумя высокими палубами, горбатым грузовым отсеком, находившимся ближе к корме, конической башней впереди и покрытой стеклянным куполом обзорной палубой, занимавшей выдающийся вперед нос. Восемь узких пилонов для винтов отходили от каждого бока корабля — всего шестнадцать — и это делало Орфей самым мощным винтокораблем на свете.

Большая часть экипажа и пассажиров уже была на борту, они были готовы для короткого путешествия в Лондон. Бёртон, Суинбёрн — без лаврового венка — капитан Лоулесс и детектив-инспектор Траунс стояли у подножия посадочного трапа, прощаясь с Монктоном Мильнсом и сэром Ричардом Майеном. Последний, боявшийся летать, собирался отправиться в столицу пневматическим поездом.

— Этот жирный пруссак добился освобождения Пимлико под залог, — сказал Траунс главному комиссару полиции. — Он назвался Отто Штайнрюком, и дал адрес в Эссексе.

— Фальшивый, скорее всего, — добавил Суинбёрн.

— Нет, — возразил Траунс. — Адрес проверили перед тем, как принимать залог. Он существует, и там действительно живет какой-то Отто Штайнрюк.

— Сейчас вы не на службе, детектив-инспектор, — сказал Майен, — но я разрешаю вам продолжить официальное расследование за небольшое время, оставшееся до вашего отъезда, если вы этого хотите.

— Еще как хочу, и благодарю вас, сэр.

Майен кивнул, потом поглядел на корабль.

— Что за монстр! — воскликнул он.

— Первый из нового поколения, — сказал ему Лоулесс. — Мистер Брюнель превзошел самого себя!

— Он донесет вас до Нила?

— К сожалению нет.

— Механические устройства отказываются работать в Области Озер, главный комиссар, — сказал Бёртон. — Им мешает какое-то излучение. Один арабский купец нашел паросипеды Генри Мортона Стэнли, их моторы — мертвее мертвого. Мы опасаемся, как бы Орфей не подлетел слишком близко и не рухнул бы на землю, как камень; и, поскольку никто не знает, где начинается опасная зона, нам остается только идти пешком.

— Кроме того, — добавил Лоулесс, — главная цель этого корабля — скорость, и он очень неэкономичный; а в Центральной Африке раздобыть горючее негде.

— И каким путем вы полетите? — спросил Монктон Мильнс.

— Наш первый перелет — из Лондона в Каир, — ответил Лоулесс, — потом из Каира в Аден, и последняя остановка — Занзибар, где нас ждет транспортный корабль Блэкбёрн с запасами угля. Мы высадим экспедицию, загрузимся углем, перенесем экипажи и запасы продовольствия на материк, и отправился домой.

— Мы наняли сто пятьдесят носильщиков-ваньямвези, и они уже несут по материку купленные на острове запасы, — добавил Бёртон. — Они должны донести их до деревни, которая называется Холмы Дут'уми и там ждать нас. Появившись там, мы им заплатим и наймем новых носильщиков из соседних племен мгота. Потом отправимся вглубь Африки и, надеюсь, достигнем Казеха прежде, чем потеряем экипажи. Оттуда уже на север, к Области Озер и Лунным Горам.

— Ну, парни, — сказал Лоулесс, — мы никогда не окажемся там, если не отправимся, так что я лучше проверю мой корабль, все ли готово. Мы взлетаем через десять минут. Оставляю вас сказать последнее «до свиданья». — Он кивнул Монктону Мильнсу и Майену, прикоснулся пальцем к козырьку фуражки и по трапу поднялся на Орфей.

Сэр Ричард Майен отвел Траунса в сторону и о чем-то ему тихо говорил.

Монктон Мильнс схватил руку Суинбёрна и крепко сжал ее:

— Удачи, молодой человек, — сказал он. — И постарайся остаться в живых, слышишь меня?

— Отлично слышу, старый жеребец, — ответил Суинбёрн. — Не беспокойся обо мне. Ничего со мной не случится. Я настолько незначительный кусочек для льва или крокодила, что они вряд ли заинтересуются мною, и собираюсь настолько пропитать себя джином, что любой москит облетит меня за милю.

— Великолепно, парень! Буду с нетерпением ждать твоих новых стихов.

Суинбёрн уловил взгляд Майена, отдал ему честь и поднялся на корабль.

— Ты уверен, что он выдержит, Ричард? — спросил Бёртона Монктон Мильнс. — Я восхищаюсь им как поэтом, но для тяжелого и полного опасностей путешествия по Африке выбрал бы его в последнюю очередь.

Бёртон сухо улыбнулся.

— Ты не хуже меня знаешь, что он совсем не такой нежный цветок, каким кажется. Он крепкий маленький паршивец, и нужен мне для дел с нагами. В любом случае он никогда не простит меня, если я не возьму его с собой.

— А ты сам? Как ты себя чувствуешь? В последний раз, когда ты пытался добраться до истоков Нила, ты ослеп и несколько месяцев не мог ходить.

— Да, но главным образом потому, что Джон Спик давал мне чудовищную дозу микстуры Зальцмана. Именно поэтому я беру с собой сестру Рагхавендру. Это должно значительно изменить наше здоровье.

Монктон Мильнс задумчиво кивнул.

— Сестринство Благородства и Великодушия — чертовски странная организация. Я никогда не понимал, как они ухитряются ходить по Ист-Энду без всякого вреда для себя. Ты знаешь, ходят слухи, будто они обладают какой-то сверхъестественной силой, защищающей их?

— Да, слышал такое, и не раз. Но сверхъестественна, скорее, их способность исцелять и смягчать боль. Возможно еще один эффект резонанса алмазов нагов. Какое бы ни было объяснение, я уверен, что она будет самым ценным членом команды. — Бёртон взглянул на серое небо. — Опять Африка, — прошептал он. — Быть может на этот раз...

— Ты не обязан влезать во все это Ричард, — прервал его Монктон Мильнс. — Пальмерстон может найти другую пешку для своей шахматной игры.

— Конечно. Но дело не только в алмазах. Я хочу Нил. Каждый день я спрашиваю себя «Почему?» — и эхо отвечает мне: «Проклятый дурак! Дьявольские гонки!» Почти десять лет назад этот кровавый континент ворвался в мою жизнь и, как я инстинктивно чувствую, еще не закончил со мной.

— Тогда иди, — сказал Монктон Мильнс. — Но Ричард...

— Да?

— Возвращайся.

— Сделаю все, что в моих силах. Послушай, старина, есть кое-что, что ты можешь сделать для меня, пока я далеко.

— Все.

— Я бы хотел, чтобы ты не спускал глаз с Пальмерстона. Особенно с его внешней политики по отношению к Пруссии, другим немецким государствам и Африке. Ты один из самых проницательных людей в вопросах политики, и у тебя полно друзей в высших сферах. Используй их. По возвращении мне будет необходимо знать, куда дует ветер во всем, что касается нашей международной политики.

— Ты думаешь, он что-то затеял?

— Как всегда.

— Сделаю все, что в моих силах, — пообещал Монктон Мильнс.

Детектив-инспектор Траунс присоединился к Бёртону.

В последний раз махнув рукой друзьям, два человека пошли по трапу на корабль.

Огромная территория, которой Британия владела в свои последние дни, все еще именовалась Империей, хотя, после смерти Альберта в 1900-ом году, монарха больше не было. По той же причине было неправильным и название «Королевские Африканские Винтовки». Однако в Британии традиции умирают с трудом, особенно в армии.

Две тысячи КАВов, которыми руководили шестьдесят два английский офицера, разбили лагерь в Понде, деревне находящейся в шести милях к югу от Дар-эс-Салама, и в четырех милях за линией траншей, которые протянулись вокруг города от побережья на северо-западе до побережья на юго-востоке. Глиняные хижины Понде утонули в море палаток цвета хаки и жители — меньше ста пятидесяти узарамо — против своей воли превратились в слуг и носильщиков. Главным образом они справлялись со своим позором напиваясь пьяными в стельку; убегали, если могли, или, иногда, кончали с собой.

Возможно единственным если не счастливым, то, по меньшей мере удовлетворенным жителем деревни был человек, варивший помбе, африканское пиво. Он поставил свою лачугу за рощей мангровых деревьев и продавал в ней теплый, но удивительно приятный напиток. Место в тени уставили столами и стульями, и на свет появилась обильно посещаемая москитами таверна с вывесками: Аскари вход запрещен. Только офицеры и штатские.

В одиннадцать часов утра человек, который считал себя Ричардом Фрэнсисом Бёртоном, сидел в одиночестве за одним из столов. Сегодня было не так ужасающе влажно, как обычно, температура поднялась, небо стало каким-то слезоточиво-белым. В воздухе кружилось множество мух.

Он отказался от помбе — слишком рано — и вместо этого заказал кружку чаю, которая, дымясь, стояла перед ним. Его левое предплечье было забинтовано: глубокая рана, скрытая под одеждой, была зашита семью стежками, а полностью заросшее бородой лицо пересекали шрамы и порезы. Еще одна глубокая рваная рана, покрытая коркой запекшейся крови, прорезывала правую бровь.

Он опустил четыре кубика сахара в чай и начал размешивать, в упор глядя на кружащуюся жидкость.

Его руки тряслись.

— Вот ты где! — раздалось громкое восклицание. — Пьешь. Пора ехать.

Он поднял глаза и обнаружил рядом с собой Берти Уэллса. Военный корреспондент, при полном свете выглядевший намного ниже и толще, опирался на костыли; его правое бедро было в лубке.

— Привет, старина, — сказал Бёртон. — Садись, в ногах правды нет. Как нога?

Уэллс остался стоять.

— Так же сломана как вчера и позавчера. Знаешь, я сломал эту же чертову ногу, когда мне было семь. И ты тогда еще был жив.

— Я и сейчас жив. Ехать куда?

— На гребень, оттуда можно увидеть бомбардировку. Корабли будут здесь через час.

— А ты сможешь? Идти?

Уэллс согнал москита с шеи. —

Ныне я очень опытный хромой. Не сделаешь ли мне одолжение, сэр Ричард? Следующий раз, когда я буду напыщенно вещать о невозможности прямого попадания, быть может ты ударишь меня прямо в челюсть и вытащишь оттуда?

— Я буду более чем счастлив сделать это. Даже ретроспективно.

— Должен сказать, что я искренне наслаждаюсь иронией события.

— Иронией?

— Да. Ты сказал, что не можешь быть в земле живых, и, спустя мгновение, почти ушел из нее.

— А, да. Следующий раз надо выбирать слова поосторожнее. Мне не слишком понравилось попасть под бомбежку и оказаться похороненным заживо. И, пожалуйста, не говори больше «сэр». Старого простого «Ричард» вполне достаточно. — Он глотнул чая и встал. — Значит, нам надо идти смотреть на фейерверк, а?

Они вышли из импровизированной таверны, медленно прошли через море палаток, миновали пустоглазых узколицых солдат и направились к северной границе лагеря.

Воздух пах потом — и кое-чем похуже.

— Взгляни на них, — сказал Уэллс. — Ты когда-нибудь видел такую разнородную толпу солдат? Их набрали в Британской Южной Африке, Австралии и Индии, из разношерстых остатков нашей Европейской Армии, а также из самых разных племен Восточной и Центральной Африки.

— Они не выглядят сильно счастливыми.

— Здесь не самая приятная местность, и ты это знаешь лучше любого другого. Дизентерия, малярия, мухи цеце, москиты, песчаные блохи — большинство белых мгновенно заболевает и никогда не выздоравливает. А африканцы спят и видят, как бы дезертировать. Здесь должно быть вдвое больше солдат, чем ты видишь.

Они прошли мимо загона для волов. Одно из животных недавно умерло, его туша уже воняла и начала распухать.

— Что у тебя за дела с маками? — спросил Уэллс. — Я видел, как ты вытащил лепесток из кармана прямо перед тем, как в нас попали, а сейчас ты пришпилил еще один, свежий, к лацкану.

— Я думаю... ну, мне кажется... как бы это сказать... этот цветок для меня что-то должен значить.

— Я считаю, что он символизирует сон — или смерть, — ответил Уэллс.

— Нет, — сказал Бёртон. — Что-то другое, но непонятно что.

— То есть у тебя по-прежнему что-то не то с памятью, а? Я-то надеялся, что она вернулась. Представь себе, все эти дни я просто сгорал от любопытства. У меня столько вопросов...

— Какие-то отдельные клочки, — ответил Бёртон. — Очень странное чувство. Я чувствую себя так, как если бы меня разобрали на части. Я готов ответить на твои вопросы, но если тебе удастся от меня что-то узнать, пожалуйста, держи при себе.

— Выбор не велик. Если я захочу опубликовать, что ты жив, редактор рассмеется, меня ветром выдует из здания газеты и унесет прямо в европейское Сопротивление, из которого я никогда не выберусь. — Он тряхнул головой, закашлялся и сплюнул. — Чертовы мухи! Всегда вокруг. Стоит мне открыть рот, как они уже лезут в него. — Он приветствовал прошедшего мимо офицера, потом сказал. — Так что произошло? Какой-то каприз природы подарил тебе бессмертие? Ты имитировал собственную смерть в 1890-ом?

— Нет. У меня создалось впечатление, что я отправился сюда прямо из 1863.

— Что? Ты шагнул сюда из 1863? Когда я еще не родился? Как?

— Не знаю.

— Хорошо. А зачем?

— Тоже не знаю. Я даже не уверен, какое сейчас будущее.

— Какое будущее? Что, черт побери, ты имеешь в виду?

— Не знаю, но чувствую — почти уверен, — что альтернативное.

Уэллс тряхнул головой.

— Бог мой. Невозможность на невозможности сидит и невозможностью погоняет. Тем не менее ты здесь.

— Да, — согласился Бёртон.

— Человек-анахронизм, — пробормотал Уэллс. Он остановился и поправил костыли.

Из ближайшей палатки донесся стон, очевидно его обитателя трясла лихорадка. Звук утонул в мрачной песне, которую пела проходившая мимо группа аскари. Бёртон прислушался, восхищенный их глубокими голосами, и различил язык кичага, один из диалектов суахили. Значит это люди из племен кичага, живущих на севере, под горой Килима Нджаро.

Так далеко от их дома.

Он от своего еще дальше.

— Как-то раз я обсуждал возможность путешествовать во времени с молодым Гексли, — сказал Уэллс, когда они опять медленно пошли вперед. — Он предположил, что такой метод никогда не будет изобретен, иначе нас бы захлестнула волна путешественников из будущего. Никому из нас даже в голову не пришло, что они могут появиться из прошлого. Ты говоришь, что не знаешь, как так получилось? Но тогда, значит, должно быть какое-то устройство, механическое или — я знаю — ментальное?

— Ни малейшего понятия. Кто такой Гексли?

— Парень, с которым я был знаком. Выдающийся ум, хотя почти полностью слеп и от горшка два вершка. Его убили, когда гунны уничтожили Лондон. Я не понимаю, Ричард — как передвижение во времени может быть известно в 1860-ые годы и оставаться тайной сейчас?

— Мне кажется... дело в том, что... подожди... кто такой... ну... Пальмерстон?

— Ба! Этот негодяй! В твое время он был премьер-министром.

— Да! — крикнул Бёртон. — Да! Я вспомнил. У него еще лицо как у восковой куклы!

— И что с ним?

— Мне кажется, он мог скрыть тот факт, что можно прорваться за границы времени.

— Черт знает, что ты говоришь! Я должен был догадаться! Старый козел! Он знает, что ты здесь?

— Насколько мне известно - нет.

— Может быть, мой редактор поможет тебе связаться с ним.

— Я не могу послать сообщение в прошлое.

— Я имею в виду наше время, 1914.

— Ты же не хочешь сказать, что он еще жив? — воскликнул Бёртон.

— А. Ты ничего не знаешь. Да, он с нами. Знаменитый, да. Или, скорее, «печально знаменитый», так более точно. Ему сто тридцать лет.

— Бисмалла! — выдохнул Бёртон. — Пальмерстон. Живой! И все еще премьер-министр?

— Нет, конечно нет. С тех пор как немцы захватили Европу. И разреши мне сказать тебе: мало у кого из ныне живущих людей на руках столько крови, как у Пальмерстона. Он призвал нас к войне. «Мы построим будущее», сказал он, но никто из нас и не подозревал, какое именно будущее мы строили. — Уэллс махнул рукой на окружавшие их палатки. — Полюбуйся!

Бёртон удивленно посмотрел на него.

— Но есть же и другие места, верно? Империя?

Уэллс остановился как вкопанный.

— Ричард, — тихо сказал он. — Ты не понимаешь. Это все.

— Что?

— Все, что осталось. Люди, командующие этими двумя батальонами аскари; еще возможно три тысячи в Британском индийском экспедиционном корпусе; несколько рассеянных групп солдат вокруг Области Озер; тысяч двадцать гражданских и технологистов в нашей крепости Табора; то, что осталось от Британского европейского сопротивления — и больше ничего.

— И это вся Империя? — спросил потрясенный Бёртон. — Во имя небес, что произошло?

— Как я и говорил тебе, все началось здесь. К 1870, несмотря на все усилия Аль-Манат, немецкое присутствие в Африке возросло. Пальмерстон решил, что Бисмарк готовит полномасштабное вторжение. Он был убежден, что немцы собираются построить колониальную империю, не меньше нашей, и разместил здесь пару батальонов, чтобы помешать им. Гунны ответили, вооружив туземцев и натравив их на нас. Конфликт начал разрастаться. Пальмерстон посылал все больше и больше солдат. Потом, в 1900, Германия внезапно мобилизовала все свои силы, включая евгеническое оружие — но не здесь. Оказалось, что Бисмарк никогда не хотел Африки. Он хотел Европу. Франция пала, за ней Бельгия, Дания, Австро-Венгрия и Сербия. Ужасные разрушения. Британия сражалась пять лет, но наши силы были разделены. Почти треть была здесь, и, когда войска попытались вернуться домой, немцы перекрыли африканские порты. Бог мой, какой Бисмарк виртуозный тактик! У нас не было и тени шанса. Потом он объединился с Россией, и мы были побеждены. Индия, Австралия, Южная Африка и Вест-Индия мгновенно заявили о своей независимости. Британская Северная Америка пала под натиском туземцев и восставших рабов, и Империя распалась.

Бёртон присвистнул.

— И во всем этом виноват Пальмерстон?

— Целиком и полностью. Его международная политика оказалась крайне неудачной. Никто не понимал, почему он так страстно желал Африки. Многие призывали отдать его под суд и расстрелять. В конце концов, разве не разумно, что те, кто играет человеческими жизнями, заплатят своими собственными, а он был самым большим игроком из всех. Но Кроули настоял, чтобы его оставили в живых — дескать, само существование Таборы, последнего британского города, зависит от него.

Палаток стало меньше, появились ряды танков Марк II Скорпион, присевших на длинных ногах — когти втянуты, хвосты скручены.

Бёртон обратил внимание, что, хотя военные машины выглядели иначе, технология не слишком далеко ушла вперед с его времени.

— Давай секунду отдохнем, — сказал Уэллс. — Проклятая нога чертовски болит.

— Хорошо.

Бёртон прислонился к одному из арахноидов и согнал муху с лица.

Дремлющие воспоминания пробудились. Он пытался вспомнить последнюю встречу с лордом Пальмерстоном.

«Заткнитесь ко всем чертям, Бёртон! Неужели при каждой нашей встрече я должен терпеть вашу наглость? Не собираюсь! У вас есть приказ! Выполняйте вашу чертову работу, капитан!»

Эхо от голоса премьер-министра гуляло по далекой комнате его сознания, но он никак не мог привязать слова к какому-нибудь конкретному событию.

— То есть он в Таборе? — спросил Бёртон.

— Пальмерстон? Да. Под домашним арестом. Мне кажется невероятным, но все еще есть люди, поддерживающие его — например мой редактор — так что скорее всего ему не придется предстать перед взводом стрелков, как он того заслуживает. Ты знаешь, как он испоганил конституцию?

— Нет, и как?

— В 1840 году он, используя Акт о Регентстве, сумел сделать Альберта королем, оттеснив в сторону Эрнеста Августа Ганноверского. Но, одновременно, он не позаботился о том, что может произойти впоследствии — в момент смерти короля Альберта не было никаких четких правил наследования. Ха! В 1900, я, как и многие другие, был неколебимым республиканцем; так что когда король, в конце концов, сыграл в ящик, я с радостью слышал призывы к упразднению монархии. Конечно, не менее громко орали и против этой идеи. Положение накалилось, и я, как журналист, подогревал его еще больше. Начались беспорядки, и, боюсь, я подстрекал толпу. Захваченный историей, Ричард, человек не видит дальше собственного носа. В любом случае Пальмерстон растерялся, и именно в этот момент Бисмарк обрушился на нас. Сейчас я чувствую себя дураком. Во время войны фигура на носу корабля поднимает моральный дух армии. Я должен был понять это, но тогда я был идеалистом. Я даже верил, что человеческая раса способна построить Утопию. Ха! Идиот!

Они еще пару минут помедлили около машин, влажность давила им на плечи, потом пошли дальше, пересекли линию танков и стали подниматься по отлогому склону, ведущему на гребень. Земля был сухая, потрескавшаяся и пыльная, там и здесь высились отдельно стоящие островки слоновьей травы.

На земле виднелись большие черные полосы:

— Выжигали плотоядные растения, — объяснил Уэллс. — Хорошо, что еще несколько недель не будет дождя. Но в то мгновение, как первая капля упадет на землю, жди беды — это чертовы кровососы буквально выпрыгнут наружу!

Индийский океан, сверкающая бирюзовая линия, лежал далеко справа от них, а слева, на горизонте, мерцали и колыхались пики Усагарских гор.

— Давай не будем уклоняться от нашей темы, — сказал Уэллс. — Я попытаюсь вспомнить твою биографию. Если я ошибаюсь, в 1859 году ты вернулся из неудачной экспедиции. Тебе не удалось найти истоки Нила и ты — более или менее — исчез из глаз публики и работал над многочисленными книгами, включая твой перевод «Арабских Ночей», который — могу я добавить — выдающееся достижение.

— «Книга Тысячи и одной Ночи», — поправил его Бёртон. — Спасибо, но, пожалуйста, не говори больше о ней. Я еще не закончил проклятый перевод. По меньшей мере, мне так кажется.

Он помог своему спутнику перейти через упавшее дерево, кишевшее белыми муравьями, и пробормотал.

— Странно, что ты заговорил о поиске истока Нила. В то же мгновение я вспомнил о нем, но, чувствую, я сделал вторую попытку.

— Не думаю. И, безусловно, это нигде не записано. Истоки Нила были обнаружены...

— Нет! — остановил его Бёртон. — Не говори мне. Я не хочу знать. Если я действительно из 1863, и я вернусь туда, то, возможно, перепишу историю.

— Ты думаешь, что сможешь вернуться в свое время? Как?

Бёртон пожал плечами.

— По-моему не сможешь, — заметил Уэллс. — Иначе этого разговора бы не было, потому что ты бы сделал что-нибудь и предотвратил эту войну.

— Ах, Берти, это парадокс, — ответил Бёртон. — Если я вернусь назад и сумею добиться того, чего, согласно твоей истории, не смог добиться, ты все равно останешься здесь, зная, что я это не сделал. Однако я все еще буду существовать в том времени, где это сделал. И в моем будущем есть Герберт Джордж Уэллс, который это знает.

— Погоди, погоди! Я пытаюсь понять твои слова.

— Да, согласен, нужно напрячь серое вещество, особенно если — как у меня — в нем полно дыр, как в швейцарском сыре. Все эти дни я слышу, как говорю, но зачастую не понимаю, что именно сказал.

Бёртон вынул из кармана платок и вытер пот с шеи.

— Но внутренний голос говорит мне, что, если я вернусь назад в прошлое и там что-нибудь поменяю, это вызовет новую цепочку событий, которая приведет к еще большим расхождениям с первоначальной историей.

Уэллс присвистнул.

— Тем не менее первоначальная история все еще существует, потому что ты попал сюда из нее.

— В точности.

— То есть ты разделил действительность напополам.

— Вероятно.

— Как божественный аргонавт времени[5], — задумчиво сказал Уэллс.

— Что?

— Хмм. Не обращай внимания, подумал вслух.

Они присоединились к маленькой группе офицеров, собравшихся на вершине гребня. Уэллс указал на одного из них и прошептал:

— Генерал Эйткен. Он руководит всей операцией.

Бёртон одернул куртку цвета хаки, которую считал слишком тяжелой для этого климата. Ему было душно и неудобно. Пот заливал глаза. Он протер их, увидел перед собой открывшуюся картину и мгновенно забыл все свое недовольство.

Через кривую линзу обжигающей африканской жары казалось, что Дар-эс-Салам дрожит и колеблется как мираж. Маленький белый город прильнул к побережью естественной гавани. Большие колониальные здания горбились в центре и вокруг порта, в котором стоял немецкий легкий крейсер; над западными окрестностями возвышалась высокая металлическая башня. В остальном город был совершенно плоский, одноэтажные здания вытянулись вдоль обсаженных деревьями грязных дорог и по границам маленьких далеких ферм.

Дар-эс-Салам окружала полоса зеленых кустов.

— Отсюда они кажутся маленькими, но, на самом деле, это артиллерийский растения, — заметил Уэллс. За ними тянулись немецкие траншеи, пересекавшие местность вплоть до второй полосы растительности, красных тростников. Британские траншеи занимали пространство между тростниками и гребнем.

Бёртона как будто ударили по голове, и он внезапно вспомнил Крым, где, как и на этой ужасной войне, земля была изрезана, изрыта и перевернута артиллерийскими снарядами. Несколько недель назад сильные дожди затопили местность перед ним, и с тех пор безжалостное солнце обжигало перекошенный ужасный ландшафт. Он был также пропитан кровью и заправлен ломтями мяса, людей и животных, а его зловоние атаковало ноздри Бёртона даже на таком расстоянии. Куски разбитых механизмов поднимались из перемешанной истерзанной земли как вырытые кости. Это было неестественно. Это было ужасно. Это было отвратительно.

Он отстегнул фляжку от пояса, набрал в рот воды и сплюнул пыль изо рта.

— Наша цель, — сказал Уэллс, указывая на высокую башню. — Если мы уничтожим ее, то нарушим их радиосвязь.

— Радио? — спросил Бёртон.

Уэллс улыбнулся.

— Ну и ну! Как странно встретить человека, который не знаком с тем, что все считают само собой разумеющимся! Но, конечно, это было после твоего времени.

Бёртон беспокойно посмотрел на стоявших рядом офицеров, пристально рассматривавших в бинокли море.

— Берти, пожалуйста, говори потише, — сказал он. — Что было после моего времени?

— Открытие радиоволн. Техника, при помощи которой мы передаем сказанные слова и другие звуки через атмосферу буквально в любое место в мире.

— Медиумный процесс?

— Совсем нет. Скорее похоже на телеграф, только без проводов. Включает модуляцию быстро колеблющихся электромагнитных полей.

— Абракадабра, для меня. Куда они глядят?

Уэллс повернулся и посмотрел на офицеров, потом понял бинокль и посмотрел в том же направлении.

— А! — сказал он. — Винтокорабли. Взгляни.

Он передал бинокль Бёртону, который приложил его к глазам и вглядывался в восточное небо до тех пор, пока не заметил на горизонте две темные точки. Они подлетели ближе, и он увидел два больших винтокорабля, каждый с двенадцатью узкими пилонами для винтов, крутившихся на верхушках высоких шестов. Черные корабли с плоской палубой казались более выпуклыми, чем в его время, и он заметил пушки, торчавшие из орудийных портов с каждого бока.

— Астрея и Пегас, — сказал Уэллс. — Крейсеры. Пегас справа.

— Быстро летят. А что это за маленькие пятнышки, вьющиеся вокруг них?

— Шершни. Одноместные боевые винтокорабли. Они должны подавить наземную оборону.

— Настоящие насекомые?

— Да. Обычная процедура. Выращивают их большими, убивают, выскабливают и вставляют в остов паровые машины. Метод не изменился с твоего времени. Смотри! Кенигсберг наводит пушку!

Бёртон перевел бинокль на порт и увидел, что на палубе корабля кишит народ. Орудийная башня, расположенная на носу, прямо перед тремя трубами, повернулась к подлетающим винтокораблям. Спустя несколько мгновений из дула брызнул оранжевый свет, еще и еще. Через несколько секунд после каждой вспышки раздавался грохот, рассыпавшийся над ландшафтом, потом становившийся тише и улетавший прочь вместе со снарядами.

Он опять посмотрел на корабли, бывшие уже почти над городом. Вокруг них взрывались клубы черного дыма.

Шершни пикировали вниз на легкий крейсер и поливали его палубу из пулеметов.

— Давайте, парни! — крикнул Уэллс.

Бёртон смотрел, как людей разрывало в клочья и выбрасывало за борт, когда пули подали в них. Внезапно раздался громкий взрыв. Бёртон опустил бинокль и увидел, как из борта Пегаса вырвался столб дыма, полетели металлические осколки.

— Попали! — крикнул Уэллс.

Винтокорабль наклонился налево. Его тень прошла над Кенигсбергом и вниз полетели какие-то маленькие предметы. Бомбы. С душераздирающим грохотом немецкое судно превратилось в огненный шар. В небо взлетели куски палубы. Потом последовал еще один гигантский взрыв — сдетонировал боезапас корабля.

Взрывная волна потрясла Пегас, перевернула в воздухе килем вверх и бросила на землю. Корабль ударился о землю в южном предместье Дар-эс-Салама и, распадаясь, до тех пор пробивался через него, пока не превратился в перепутанный узел искореженного металла на конце длинной пылающей борозды. Сотни зданий были разрушены, наверно тысячи людей погибли.

Уэллс раскрыл рот, но его слова утонули в чудовищном грохоте: Астрея начала бомбардировку центра города. Грохот рвущихся бомб ударял раз за разом в уши Бёртон, колония гибла у него на глазах. Вскоре он мог видеть только одеяло черного дыма, через которое сверкали адские красные вспышки, и скользящий над ним через ослепительно белое небо грозный винтокорабль, подлетавший все ближе и ближе к верхушке радиобашни, еще торчавшей из раскрывшегося ада.

Уэллс встал на цыпочки и поднес рот к уху Бертона, в котором звенело с такой силой, что исследователь с трудом слышал сопрано корреспондента:

— Мы были обязаны сделать это. Однако, я спрашиваю себя — сумеет ли когда-нибудь человеческая раса подавить животные импульсы, которые приводят к таким результатам?

— Я подозреваю, что животные были бы оскорблены, если бы их обвинили в такой жестокости, — прокричал в ответ Бёртон. — Кто там, внизу? Африканцы?

— Случайности войны. Я уже сказал, что мы были обязаны это сделать!

— Но это не их долбанная война! Это не их долбанная война, черт побери!

Быстрая серия взрывов — и радиобашня рухнула. Астрея скользнула над красными тростниками и полететела на север, шершни жужжали вокруг нее.

Атака закончилась.

Над местностью опять распростерлась тишина, прерываемая только случайными небольшими взрывами.

— Вероятно, полетел в Тангу; попытается там сделать то же самое, — сказал Уэллс, глядя как винтокорабль исчезает вдали.

Бёртон молча стоял, едва не падая: ноги неистово дрожали, сердце билось как сумасшедшее.

— Бисмалла! — пробормотал он. — Бисмалла!

ТРЕТЬЯ ГЛАВА

КАНУН ОТЪЕЗДА

ДЕТЕКТИВЫ С БЕЙКЕР СТРИТ

Собственная газета Макаллистера Фогга!

908 выпуск.

Каждый четверг. Консолидайтед Пресс.

Одно пенни.

В этом выпуске:

Макаллистер Фогг и его помощница,

миссис Босуэлл, расследуют дело

ПИРАТЫ ТЯГОТЕНИЯ!

Написано Г.Стронгфеллоу

А также очередные выпуски:

Сесиль Барри : ДОКТОР ЦЗЫ И ПОЮЩАЯ КОБРА.

Норман Поундер: СПАЛЬНАЯ ИМПЕРИЯ ФЭТТИ КЭЙКЕХОУЛ

— Поднимите нас вверх, мистер Уэнэм, но, пожалуйста, не выше семи тысяч футов, — приказал Уильям Хенсон, первый помощник капитана винтокорабля. Это был худой человек, лет пятидесяти, с экстравагантными усами, обвивавшими его щеки и встречавшимися с кустистыми бакенбардами. Он носил крошечные очки в проволочной оправе, увеличивавшие глаза и подчеркивавшие четкую и чересчур серьезную манеру поведения.

Он повернулся к Бёртону и Суинбёрну, стоявших рядом с капитаном Лоулессом, который и пригласил их в рубку, где они могли лучше почувствовать взлет. — Мы должны держаться пониже, джентльмены, из-за неприятностей с вентиляцией. Пока трубы для подогрева не исправлены, полет на большой высоте заставит нас дрожать от холода.

Моторы взревели, по палубе пробежала дрожь. Ощущения движения не возникло, но через окна, вырезанные спереди и по бокам башни, Бёртон увидел, что горизонт заскользил вниз.

— Мы в воздухе, — объявил Фрэнсис Уэнэм. Он стоял у консоли управления в передней части рубки, манипулируя тремя большими рычагами и несколькими колесами; крепко сложенный человек со светлыми не очень аккуратными волосами и клочковатой бородкой клинышком.

— Тысяча пятьсот футов, — пробормотал человек у стройки за ним. — Поверните на сорок градусов направо, пожалуйста.

— Сорок градусов направо, да, мистер Плейфэр.

Вокруг корабля закружился горизонт.

Плейфэр повернулся к Хенсону.

— Легли на курс, сэр.

— Благодарю вас. Мистер Уэнэм, вперед. Наберите скорость сорок узлов.

— Слушаюсь, сэр.

— Время полета до Лондона — три с половиной часа, — заметил Плейфэр.

Суинбёрн посмотрел на остролицего темноглазого штурмана.

— Я не видел, чтобы он проверял себя по механизмам, — прошептал он Лоулессу. — Он, что, делает все эти вычисления в голове?

— Да, — так же тихо ответил капитан. — Он математический гений, знаете ли.

Метеоролог — невысокий, очень толстый, с буйной шевелюрой, в застегнутой на все пуговицы форме — объявил:

— Ясно вплоть до столицы, сэр. Там туман.

— Спасибо, мистер Бингхэм, — ответил капитан. Повернувшись к высокому человеку с густой бородой, только что вошедшему в рубку, он сказал. — А, вот вы где. Сэр Ричард, мистер Суинбёрн, это доктор Бернаби Квайнт, наш стюард и хирург. Он проведет вас по всему кораблю, покажет ваши каюты и обеспечит всем, чтобы вы ни захотели.

— На корабле есть бар? — спросил Суинбёрн.

Квайнт улыбнулся.

— Да, сэр, в салоне. Но сейчас он закрыт. Осмелюсь сказать, что могу приготовить вам любой напиток, какой вы потребуете. А теперь не последуете ли за мной, джентльмены?

Они попрощались с Лоулессом, вышли из рубки и спустились по металлической лестнице. Короткий коридор провел их мимо каюты капитана с одной стороны, и первого помощника с другой, и через декоративные двойные двери вывел на застекленную обзорную палубу.

Здесь их приветствовал детективы-инспекторы Траунс и Честон, командор Кришнамёрти, констебль Бхатти и миссис Айрис Энджелл, которая была вся вне себя от возбуждения.

— Кто бы мог подумать! — воскликнула старая экономка Бёртона. — Старый грязный Йоркшир — и каким милым он кажется сверху, сэр Ричард.

Он подошел к ней и посмотрел на маленькие деревни и мешанину полей, проносящихся внизу.

— Пейзажи северных графств — одни из самых красивых в Англии, — сказал он. — А вы думали, что будет что-то другое?

— Да! — воскликнула она. — Я ожидала, что повсюду увижу эти ужасные фабрики!

— Вы найдете множество «черных сатанинских мельниц» Уильяма Блейка[6] внутри и вокруг индустриальных городов, миссис Энджелл, но, как видите, ужас, который южане чувствуют перед Севером, в основном совершенно неоправдан.

Еще пару минут Бёртон глядел на пейзаж, скользивший под ним, потом подошел к детективу-инспектору Честону, стоявшему в одиночестве около окна.

— Привет, старина, — сказал он. — Я почти не видел тебя во Фристоне. Ты готов к Африке?

Честон повернулся к нему.

— Да. Жена несчастлива, но долг требует. Нужно закончить дело. Остановить вмешательство из будущего. — Детектив опять повернулся к окну, его бледно-серые глаза уставились на горизонт. — Африка. Экзотические растения. Можно собрать образцы. Вырастить в теплице, когда вернемся.

— А, так ты садовод-любитель? Я и не знал.

Честон поглядел на Бёртона, и исследователь уловил странный свет в маленьких глазах полицейского — он казался необычно далеким.

— Должен был стать садовником. Всегда хотел. Пошел в полицию из-за отца. Один из первых питомцев Боба Пиля. Очень преданный. Весь в политике. Я... я просто хорошо делаю дело. Но садоводство... ну... — Он замолчал и слегка вздохнул. — Есть разные варианты будущего, капитан?

— Да.

— Может быть, в одном из них я сделал другой выбор. Томас Манфред Честон, Садовник-декоратор. Надеюсь.

Он отвернулся и опять уставился на проплывающие внизу пейзажи.

Бёртон похлопал детектива по плечу и отошел от него.

Он переживал, видя отрешенный вид друга. Честон был сам не свой с сентября прошлого года, когда, во время сражения с распутниками, живой труп поломал ему пальцы и почти задушил. Вполне достаточно, чтобы лишить присутствия духа любого!

К нему подошел Траунс.

— Когда мы будем в Лондоне? Мне не терпится сесть на хвост нашему убийце.

— Чуть больше, чем через три часа. — Бертон понизил голос. — Траунс, что ты думаешь о Честоне? Он в полном порядке?

Траунс поглядел на товарища по работе.

— Я бы сказал, что он самый целеустремленный из всех нас, капитан. Он человек, который любит, чтобы все было так, как должно быть. Ему совершенно не нравится мысль, что кто-то прыгает по времени и делает что хочет.

Бёртон понимающе кивнул.

— Стюард предлагаем нам прогулку по кораблю. Хочешь с нами?

— Да, спасибо.

Покинув Честона, Кришнамёрти, Бхатти и миссис Энджелл — все они уже обошли корабль утром — Бёртон, Суинбёрн и Транс вслед за доктором Квайнтом вернулись в коридор. Они проходили мимо каюты капитана, когда оттуда появился невысокий, слегка пухлый мальчик.

— Все в порядке, мастер Уайльд? — спросил доктор.

— Да, сэр. Доброе утро вам, капитану Бёртону, мистеру Суинбёрну, детективу-инспектору Траунсу. Добро пожаловать на борт. — Мальчик оскалился и привычно поднял руку к носу, скрывая слегка изогнутые и желтоватые зубы.

— Привет, Язва! — сказал Бёртон.

Квайнт повернулся к исследователю.

— Как я пониманию, мастер Уайльд присоединился к нам благодаря вашей рекомендации, сэр?

— Да, так и есть.

— И я очень признателен вам за это, капитан, — сказал Уайльд.

— Клянусь Юпитером, парень! — воскликнул Траунс. — Если бы кто-нибудь год назад сказал тебе, что ты полетишь в Африку как член экипажа самого большого в мире винтокорабля, ты бы поверил ему?

— Я могу поверить во что угодно, при условии, что это невероятно, мистер Траунс.

— Ха! Именно так! И я осмелюсь сказать, что это лучше, чем ходить в школу, а?

— Не знаю, никогда не подвергался такому унижению. Образование — замечательная вещь, но хорошо время от времени вспоминать, что ничему, из того что стоит знать, нельзя научиться. Сейчас я должен идти к капитану и заставить его подписать эти заявки на приобретения товаров. Так много нужно сделать, иначе мы улетим из страны и не оставим за собой неоплаченных долгов. Увидимся позже, джентльмены!

— Боже мой! — сказал Квайнт, когда мальчик исчез на лестнице, ведущей в рубку. — Где он взял такие остроумные мозги?

— Понятия не имею, — ответил Бёртон. — Возможно, вырастил их на диете из ирисок и карамели.

Они прошли по коридору, мимо кают экипажа, и вошли в салон, большое помещение, протянувшееся от одного борта до другого. Там находились столы и стулья, маленькая танцевальная площадка со сценой, и в одном из углов, к очевидному удовлетворению Суинбёрна — бар.

— Сколько пассажиров может вместить Орфей, доктор? — спросил Бёртон.

— Двести, сэр. Впереди нас — курительная, позади — столовая, потом маленькая гостиная и, по дороге к носу, каюты первого класса, где есть читальный зал. Отсюда мы спустимся в заднюю смотровую, пройдем через трюм в камбуз и кладовые, потом в моторный отсек и пассажирские каюты на носу корабля. Как вы видите, из всех этих помещений можно попасть в салон через лестницы в правом и левом бортах. Конечно на корабле есть и другие помещения, но это основные.

— Ух! — выдохнул Траунс. — Мистер Брюнель действительно любит большие размеры!

Они продолжали экскурсию, восхищаясь окружающей их роскошью — мебель, оборудование и украшения были сделаны вручную из самых лучших материалов — и постепенно пришли в камбуз, где нашли мисс Изабеллу Мейсон, распаковывавшую ящики с продовольствием и наполнявшую в кладовые.

— Ей-богу, мисс Мейсон! — крикнул Квайнт. — Вы движетесь вперед семимильными шагами! Еще недавно камбуз был битком набит неоткрытыми ящиками!

— Для всего есть свое место, доктор Квайнт, — ответила молодая женщина. — В Йоркшире мы взяли очень много разных запасов, и добавим еще больше в Лондоне. Если я не приведу кухню в порядок, это будет означать больше работы для меня и долгие ожидания еды для всех остальных. Мы же не хотим этого, верно?

— Конечно нет, — согласился Квайнт.

Мисс Мейсон улыбнулась и сказала:

— Ранний ленч будет готов к половине двенадцатого, доктор.

— Отлично! — вмешался Суинбёрн. — Я умираю от голода.

Квайнт вывел их из камбуза, повел мимо кают, выполнявших на корабле самые разнообразные функции, и ввел в первый из гигантский машинных отсеков. Дэниел Гуч показал им две огромные турбины-близнецы, и они перешли к пассажирским каютам, где встретили сестру Рагхавендру, устроившую из одной из комнат маленькую больничную палату. Как объяснил Квайнт, медицинский отсек на корабле был необходим не только для лечения заболевших пассажиров, но и потому, что некоторые инженерные обязанности были связаны с немалым риском. Такелажники, например, заботились о летных пилонах, что означало, иногда, необходимость подъема по ним во время полета. Конечно они привязывались, но все равно при падении обычно вылетали за борт и со страшной силой ударялись о бок корабля.

— Теперь, джентльмены, вы можете ориентироваться на корабле и разрешите мне с вами попрощаться, — сказал доктор, когда они достигли лестницы, ведущей на нос. — Я должен еще многое сделать до того, как начнется наше основное путешествие, и, я уверен, вы простите меня. — Он поглядел на Суинбёрна. — Я пойду обратно через салон, сэр. Если вы составите мне компанию, я быстро приготовлю для вас утренний напиток.

— Браво! — радостно воскликнул Суинбёрн. — Это как раз то, что надо.

— А вы, сэр? — спросил Квайнт у Бёртона.

— Слишком рано для меня. Пойду в каюту и поработаю над описью запасов экспедиции.

— Тогда я увижу вас за ленчем, сэр.

Только концы четырех колоссальных медных столбов виднелись из смога, накрывшего Лондон. Подчиняясь уверенной руке Фрэнсиса Уэнэма, ЕВВК Орфей скользнул в пространство между ними и мягко приземлился в центральном дворе электростанции Баттерси.

Было два часа пополудни.

— Как изменились времена, — заметил Суинбёрн сэру Ричарду Фрэнсису Бёртону, когда они спускались на землю, потуже натянув плащи и цилиндры. — Кто бы мог подумать, пару лет назад, что мы, в конце концов, будем работать вместе с Изамбардом Кингдомом Брюнелем?

— Как изменилось время, — отозвался Бёртон. — В этом-то все и дело.

Из пелены за ними вынырнул Герберт Спенсер, заводной философ.

На вид он являлся автоматоном из полированной латуни, высотой около пяти футов и пяти дюймов. Голова в форме канистры, на верхушке которой виднелся странно выглядящий выступ, напоминающий крошечный церковный орган. «Лицо» под ним было не более чем тремя круглыми отверстиями, расположенными вертикально. Самое верхнее напоминало крошечный корабельный люк, через который можно было заметить множество маленьких зубчатых колес. Средний круг был забран решеткой, а из нижнего — простой дыры — выходили три очень тонких проволочки, в пять дюймов длиной.

Шея Спенсера состояла из тонких валов, кабелей, шарниров и защелок. Туловище представляло собой узкий цилиндр, на котором было вырезано несколько панелей, дававших возможность видеть шестеренки и пружины, тонкие коленчатые валы, гироскопы, маховые колеса и маятник. Тонкие, но сильные руки заканчивались ладонями с тремя пальцами, крепкие трубчатые ноги — овальными ступнями.

Все вместе представляло собой потрясающее зрелище, и мало кто из видевших его сейчас мог бы поверить, что всего несколько недель назад он был самым обыкновенным человеком, бродягой, грязным и неряшливым, со спутанной бородой.

— Привет, босс! Привет, мистер Суинбёрн! — прогудел он.

Его странный голос выходил из аппарата в виде шлема, недавно созданного и добавленного к латунному человеку Брюнелем. Слова звучали вполне отчетливо, но из-за трубчатого эффекта казалось, что звук идет из какого-нибудь духового инструмента.

Бёртон вернул приветствие.

— Привет. Как ты, Герберт?

— Почему-то мне кажется, что в левом колене проснулся мой старый друг, артрит, — сказал философ. — А так жаловаться не на что.

— Быть может, винт ослабел, — предположил Суинбёрн.

— Возможно. Но говорю вам — так странно быть механическим. Все время боишься — в любой чертов момент может лопнуть пружина или остановиться колесо. О, кстати, у меня есть отличная новость — я лечу с вами в Африку.

— Как это? — спросил Бёртон, пока они шли по двору. — Условия там вряд ли благоприятствуют твоему организму.

— Ученые, работающие вместе с мистером Брюнелем, изобрели новый материал, который получается в результате сложного химического процесса. Они называют его полиметилен. Он коричневый, очень гибкий и гладкий на ощупь. Он также водонепроницаемый и через него не может проникнуть никакая пыль. Они сшили из него несколько костюмов, каждый из которых полностью защитит меня от климата.

— А ты уверен, что этот материал тебя спасет? Вспомни, там бывает как очень жарко, так и очень холодно, в воздухе постоянно висят пыль и грязь, — предостерег его Бёртон. — Во время моей предыдущей экспедиции одежда буквально гнила у меня на спине.

Они подошли к высоким дверям главного здания. Спенсер протянул руку и взялся за одну из ручек.

— Конечно материал будет портиться, постепенно, — сказал он, — но они сделали для меня пятнадцать проклятых комбинезонов, босс, так что осмелюсь сказать, мне их хватит. Кроме того, — он махнул рукой на окружающий их туман, — если я выдерживаю эту дрянь, я могу выдержать все, что угодно!

— Тогда я очень рад, — ответил Бёртон. — Ты был центральной фигурой в деле с южноамериканским алмазом, и, скорее всего, станешь критически важен когда — или если — мы добудем африканский камень. Добро пожаловать на борт, Герберт!

— Чудесно! — добавил Суинбёрн.

Заводной человек приоткрыл дверь достаточно широко, чтобы они смогли войти.

— Входите, джентльмены.

Оба человека вошли в штаб-квартиру технологистов и их немедленно ослепил яркий свет электрических ламп.

Изамбард Кингдом Брюнель построил электростанцию Баттерси в 1837 году. В то время он был полон странными идеями, вдохновленными его хорошим знакомым, Генри Бересфордом, и, проектируя станцию, собирался использовать некую «геотермальную энергию». Медные столбы поднимались из четырех углов знания как высокие дымоходы, но в противоположном направлении они простирались намного дальше, глубоко уходя в земную кору. В 37-ом Брюнель — еще совсем молодой, всего тридцать один год — был склонен к преувеличениям. Он объявил, что при помощи этих цилиндров добудет столько электричества, что осветит и согреет весь Лондон. Но, к сожалению, электростанция сумела осветить только саму себя, хотя ходили слухи, что все может скоро измениться — якобы Брюнель открыл способ увеличить выход медных столбов.

Прикрыв глаза ладонями, Бёртон и Суинбёрн взглянули внутрь станции, превратившейся в огромную мастерскую. Под высоким потолком висело несколько шаров, внутри которых метались молнии. Они заливали пол раскаленным добела светом, отражавшийся от загадочных мегалитических машин. Электричество шипело, трещало и жужжало по их поверхности, разряды прыгали с места на место и с одного хитроумного устройства на другое, наполняя воздух острым запахом озона.

Посреди всегда этого, справа от них, находилось массивное устройство. Двенадцать футов в высоту и тридцать шесть в ширину, оно напоминало большую трубу — впереди кабина, сзади мотор — и стояло на множестве коротких суставчатых ног. Другие ряды ног выходили из боков и верхушки. Из задней части торчали горизонтальные паровые воронки, а спереди находился чудовищных размеров бур, острый конец которого находится в восемнадцати футах от главного тела.

Спенсер, заметивший, что они смотрят на устройство, объяснил: \

— Это Червь — одна из машин, которые используют для того, что копать туннели под Лондоном. Считают, что на подземных поездах будет легче ездить по городу, потому что сейчас улицы забиты под завязку всякой всячиной. Но лично я не собираюсь кататься в этих поездах. Боюсь задохнуться.

— Ты не можешь задохнуться, Герберт, — возразил Суинбёрн.

— Это ты так говоришь!

Еще одно устройство привлекло их внимание. Это был большой бочкообразный механизм на трех ногах с несметным числом механических рук, каждая из которых кончалась плоскогубцами, паяльной лампой, пилой и еще каким-нибудь орудием. Вокруг него стояла группа техников и инженеров. Увидев Бёртона и Суинбёрна он повернулся, отделился от технологистов и неуклюже направился к ним.

— Здравствуйте, джентльмены, — сказал он таким же голосом, как и Спенсера, хотя его баритон был немного ниже.

— Привет, Изамбард, — ответил Бёртон, потому что, на самом деле, массивный механизм был знаменитым инженером — или, более точно, аппаратом по поддержанию жизни, в котором он находился с 1859 года, заслужив прозвище Паровой человек. — Экипаж Орфея готов взять на борт механизмы и дополнительные запасы. Все ли готово?

— Да, сэр Ричард. Мои люди снимут... обнимут — о, простите меня — поднимут все наверх.

— Эй, Иззи! — пропищал Суинбёрн с озорной усмешкой в зеленых глаза. — Твое новое разговорное устройство сломалось?

— Нет, — ответил Брюнель. — Но оно не слишком активно... демонстративно... интуитивно — я имею в виду эффективно — взаимодействует с вычислительными элегантами — хмм, элементами — моего мозгового искристого — импульсного — калькулятора. На сенсорных узлах устройства происходят непредвиденные метания... выгибания — мои извинения — колебания.

— Клянусь шляпой! — воскликнул Суинбёрн. Да это хроническая болезнь! Я не понял ни одного слова. Абсолютная белиберда, для меня.

— Алджи, — прошептал Бертон. — Держи себя в руках!

— Все в порядке, сэр Пилчард... э, сэр Ричард, — прервал его Брюнель. — Мистер Сумасброд еще не простил меня за то, как я общался с ним во время дела Тека-Стригунчика. О, конечно удела — гмм дела — Джека-Попрыгунчика. Клир.

— Клир? — спросил Суинбёрн, пытаясь не хихикнуть.

— Случайный шум, — ответил Брюнель. — Повторяющаяся эмблема. Я хотел сказать проблема.

Поэт схватился за бока, нагнулся и разразился пронзительным смехом.

Бёртон вздохнул, его глаза округлились.

— Разговорное устройство мистера Брюнеля такое же как и мое, — вмешался Герберт Спенсер и, подняв латунный палец, коснулся округлого переплетения труб у себя на голове. — Но, как вы знаете, мой рассудок записан на черных алмазах, а его нет, и механизм лучше отвечает на импульсы из неорганического источника, чем из органического.

— Ха-ха-ха! — Суинбёрн вытер слезы с глаз. — Так у тебя еще есть немного плоти внутри твоего бака, а, Иззи?

— Достаточно, — прервал его Бёртон, оттаскивая своего крошечного помощника назад. Он вернулся к теме своего разговора. — Мы не опаздываем, Изамбард?

— Нет. Нам осталось только похоронить… сравнить — починить— вентиляцию и систему посева.. подогрева, но Лига трубочистов гарантировала, что сегодня в шесть вечера убьет — хмм, пришлет — новую секцию труб; сама работа отобьет — займет — около часа.

— Почему бы тебе не сделать трубу самому? — спросил Суинбёрн, который уже овладел собой.

— Пра — хмм — вила.

— Не так давно Жук добился права быть единственным производителем и продавцом труб, через которые ползают и которые чистят его люди, — объяснил Бёртон.

— Этот мальчик — гений, — прокомментировал Суинбёрн.

— Да, — согласился Бёртон. — Сейчас мы покидаем вас, Изамбард. Экипаж поможет вашим людям поднять груз на корабль. Пассажиры вернутся завтра в девять.

— Не хотите ли обгореть — осмотреть — экипажи перед отъездом?

— Нет времени. Мы расследуем убийство. Я должен идти.

— Прежде, чем вы уйдете, могу ли я подарить — поговорить — с вами наедине?

— Конечно.

Они немного отошли в сторону и несколько минут о чем-то говорили. Потом Паровой человек громко лязгнул и присоединился к группе технологистов.

Бёртон вернулся к Суинбёрну.

— О чем вы говорили? — полюбопытствовал поэт.

— Он рассказал мне кое-что о бэббидже, который вставлен в голову Джона Спика. Пошли.

— Я должен идти с тобой, босс? — спросил Спенсер.

— Нет, Герберт. Оставайся здесь и проверь запасы по описи.

— Заметано.

Попрощавшись с заводным человеком, Бёртон и Суинбёрн вышли из здания, пересекли двор и присоединились к детективам-инспекторам Траунсу и Честону, командору Кришнамёрти, констеблю Бхатти, Изабелле Мейсон, миссис Энджелл и Фиджету, а также к другим пассажирам, собравшимся у трапа винтокорабля. Помимо них там же стояли члены экипажа Д'Обиньи, Бингхэм и Батлер, получившие краткосрочный отпуск.

Вокруг них клубился густой желтый туман, посыпая одежду и кожу сажей, забивавшей рот и ноздри.

— Готовы? — спросил Бёртон друзей. — Тогда пошли и простимся цивилизованно, особенно с вами, матушка Энджелл. Я надеюсь, что, пока нас не будет, вы будете вести обычную жизнь.

Группа вышла из ворот станции, прошла вдоль внешней стены и пошла по тропинке через пустырь, спускавшийся к железнодорожным путям — место, связанное с неприятными воспоминаниями для королевского агента и его помощника: два года назад они бежали здесь, преследуемые бандой вервольфов, и их едва не раздавил локомотив.

Они спустились по тропинке к Киртлинг-стрит, которая быстро привела их на Баттерси-Парк-роуд. Отсюда гости Монктона Мильнса начали разъезжаться, кэбы повезли их домой. Миссис Энджелл и Фиджет забрались в хэнсом, который повез их на Монтегю-плейс, 14, Изабелла Мейсон взяла другой, на Оранж-стрит, гроулер остановился перед детективом-инспектором Честоном, командором Кришнамёрти и констеблем Бхатти, готовый увезти их домой.

Четвертый экипаж — четырехколесный кэб, запряженный паролошадью — Бёртон вызвал для себя, Суинбёрна и Транса.

— Скотланд-Ярд! — приказал полицейский.

— А не в дом Отто Штайнрюка? — спросил Бёртон, взобравшись в кэб и усевшись на сидение.

— Это в Илфорде, — ответил Траунс. — Слишком далеко для кэба, так что займем в Ярде винтостулья.

Кэб свернул на Найн-Элмс-лейн и запыхтел вдоль Темзы. Пассажиры вынули платки и прижали к носам, от кошмарного зловония реки их глаза слезились.

Бёртон выглянул в окно. Где-то вдоль дороги находился маленький дворик, где в 1839 году на юную девушку Сару Льюит напал Джек-Попрыгунчик — одно из множества нападений, совершенных Эдвардом Оксфордом в поисках своего предка. Прошло двадцать четыре года, и за это короткое время влияние Оксфорда полностью изменило Британскую Империю. Бёртону по-прежнему казалось невероятным, что один человек может так быстро изменить огромную страну, но в истории такое уже бывало — Цезарь, Чингисхан, Наполеон. Оксфорд, невольно, стал причиной смерти королевы Виктории. После чего его влияние стало тоньше — всего несколько неосторожных замечаний о будущем, сказанных Генри Бересфорду. Однако маркиз передал их Изамбарду Кингдому Брюнелю, намеки и предположения воспламенили замечательные таланты инженера и привели, помимо всего прочего, к созданию политического и культурного движения технологистов.

Пока инженеры и евгеники Брюнеля вкладывали всю свою энергию в изобретения, одно присутствие во времени Оксфорда — в форме Джека-Попрыгунчика — привело к созданию противоположной силы: либертинов, стремившихся изменить социальную политику и создать новый вид освобожденного человека.

Все эти элементы создали условия для быстро увеличивающегося хаоса, развитие которого ускоряли научные изобретения и безответственные социальные эксперименты. Чарльз Дарвин, которого называли «Палач Бога», попал под влияние своего двоюродного брата, евгеника Фрэнсиса Гальтона и, ошеломленный открывшимися возможностями, вышел за пределы здравого смысла.

И сколько еще таких? подумал Бёртон.Сколько людей стали не такими, какими должны были стать?

Кэб повернул налево на Воксхоллский мост и встал в хвост очереди экипажей — необходимо было заплатить за проезд через мост.

— Пропади все пропадом! — проворчал Траунс. — Сколько времени мы должны сидеть здесь, дыша этим дерьмом.

— Не вижу ни зги, — сказал Суинбёрн, выглядывая наружу. — Невозможно сказать, насколько мы далеко от кабинки сборщика налога. И, конечно, Пружинка, ты же не собираешься заставить нас лететь на винтостульях через это?

— Не называй меня Пружинка! — взвился полицейский. — Однако ты прав. После свежего воздуха Йоркшира я и забыл, что такое лондонский особый.

— До Ярда не более двух миль. Почему бы нам не дойти туда пешком и не занять там пенни-фартинги? — предложил Бёртон.

Траунс согласился и спустя несколько минут они уже пересекли мост, ругая на чем свет стоит вонь, движение и туман.

— Говорю тебе, капитан, я просто счастлив на несколько месяцев вырваться из этой чертовой выгребной ямы, — объявил Траунс.

Было уже около шести часов вечера, когда они добрались до Илфорда, и, хотя туман и поредел, уже наступил вечер и плохо освещенный город погрузился в полумглу.

Проехав на паросипедах по Кранбрук-роуд, они повернули налево, на Гренфилл-плейс.

— Нам нужен номер шестнадцать, — сказал Траунс.

Через минуту они увидели его: отдельный дом в стороне от дороги, скрытый за сучковатым и неестественно искривленным дубом.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул Траунс. — Зачем кому-то понадобился этот монстр прямо перед домом?

Они открыли ворота, согнувшись под ветвями прошли внутрь и по дорожке дошли до парадной двери. В доме не было ни огонька.

Траунс поупражнялся с дверным молотком, необычно сильно, но им ответило только молчание.

— Мы расследуем убийство, — сказал он, отходя на два шага назад, — так что я без колебаний могу взломать дверь. Постойте в стороне, пока я поработаю плечами.

Бёртон поднял руку.

— Нет необходимости, старина. — Он вынул из кармана отмычку и сунул ее в замочную скважину. Спустя несколько мгновений раздался щелчок.

— Сезам, откройся! — скомандовал Суинбёрн, экспансивно взмахнув руками.

— Алджи, быть может ты вернешься к воротам и постережешь их? — предложил Бёртон. — Нам потребуется зажечь свет, и если, пока мы будет там, наш душитель вернется и увидит свет в окне, боюсь, он убежит прежде, чем мы его схватим. Кричи, если увидишь что-нибудь подозрительное.

Поэт кивнул и отправился обратно, а Бёртон и Суинбёрн вошли в дом. Человек из Скотланд-Ярда достал коробок спичек, чиркнул одной и зажег настольную лампу в прихожей. Она осветила три двери и лестницу наверх.

За первой дверью оказался маленький салон. Траунс зажег еще одну лампу, и двое мужчин увидели пять стульев, расположенных вокруг стола, на котором стояли пустые стаканы.

— Как будто здесь была какая-то встреча, — заметил Бёртон. Он проверил ящики стола и не нашел ничего, потом пошарил в буфете — с тем же успехом.

Вторая дверь вела в столовую, где они тоже не нашли ничего интересного, а третья в кухню. Кладовка тоже оказалась пуста.

— Боюсь, птичка улетела, — пробормотал Траунс.

— Давай еще раз обыщем салон, — предложил Бёртон.

Они вернулись в комнату и начали тщательно обыскивать ее. Королевский агент пошарил пальцами в пепельнице, нашел окурки сигар и обнюхал каждый.

— Интересно, — пробормотал Бёртон. — Четыре разных немецких сорта и один английский.

— Взгляни на это, капитан.

Бёртон перешел к камину, рядом с которым на корточках сидел его друг.

Траунс указал на красно-коричневое пятно на каминной плите за очагом.

— Не засохшая ли кровь?

Бертон тоже присел и проверил пятно.

— Да, похоже на то. Как ты только его увидел! Но, как, ко всем чертям, кровь попала туда? — Он на мгновенье задумался, потом сказал: — Не позовешь ли Алджи, пожалуйста?

Траунс хрюкнул, выпрямился и вышел из комнаты. После его ухода Бёртон вытащил из камина полусгоревшие угли и отбросил в сторону, не обращая внимания на беспорядок, который он устроил на коврике перед камином. Потом снял решетку и тоже отставил ее в сторону.

— Снаружи проехал кэб, самым обычным образом, — доложил Суинбёрн, входя в комнату вместе с Траунсом. — Ничего в нем не было подозрительного. А что у тебя?

— Ты — эксперт по каминам, — сказал Бёртон. — Взгляни сюда.

Суинбёрн поглядел на очаг.

— Недавно чистили, — заметил он.

— Точно?

— Да. Посмотри на ряд сажи, вот здесь. Это пятно крови?

— Мы так думаем.

— Дай мне фонарь, Ричард.

Бёртон сунул руку в карманы и вытащил заводной фонарь. От открыл его, завел и протянул своему помощнику.

Суинбёрн снял цилиндр, положил его на кофейный столик, согнулся, нырнул в камин и поднял фонарь повыше.

— Пойду погляжу, — сказал он и, упершись ногами в стенки, начал подниматься.

— Поосторожнее, парень, — предостерег его Траунс.

— Не беспокойся, — усмехнулся Бёртон. — Винсент Снид как следует натренировал его.

— Не упоминай ублюдка! — послышался глухой голос Суинбёрна. — Эй. Здесь что-то вроде ниши и маленький запас продовольствия. И еще больше кровавых пятен. Я собираюсь подняться на крышу.

В камин хлынула струйка грязи, намного меньшая, чем ожидал Бёртон; очевидно поэт был прав — дымоход недавно прочистили.

Через пять минут сверху опять посыпалась клочки и струйки черной грязи, потом послышалось ворчание Суинбёрна — он возвращался. Сначала появились его ноги, а потом и сам поэт — одежда и кожа в саже, зеленые глаза весело глядят с грязного лица.

— Мне кажется, что был нанят трубочист, который прочистил дымоход, а потом вернулся, чтобы украсть еду из дома, — сказал он. — Это не слишком удивительно. Большинство из мальчиков голодают, и те, кто живет вместе с мастерами-трубочистами, часто настолько запуганы, что время от времени убегают на ночь в подходящую каминную трубу.

— Подходящую каминную трубу? — удивился Траунс. — И что делает трубу подходящей?

Суинбёрн выключил фонарь и передал его Бёртону.

— Если, как здесь, в трубе есть ниша и достаточно широкая полка, на которой можно поспать.

— А эта кровь?

— Его подстрелили.

— Что?

— На полдороги в стене остался след от пули. Этот выстрел не попал. Зато во второй раз он не промахнулся. Там кровь вплоть до самого выхода на крышу, а на черепице еще больше. Судя по всему парень удрал, но я сомневаюсь, что он долго проживет, бедный малый.

Три человека на мгновение замолчали, потом Суинбёрн сказал:

— Теперь я ненавижу эту прусскую свинью еще больше.

Он и еще раз обыскали весь дом, на случай, если что-нибудь пропустили, потом потушили свет и, выйдя наружу, закрыли за собой дверь.

— Я немедленно сообщу в Ярд, и они выделят пару констеблей, которые будут наблюдать за домом, — сказал Траунс, когда они шли обратно.

— Делать нечего, придется доверить расследование твоим коллегам, — сказал Бёртон. — Значит, даже если они схватят негодяя, мы узнаем об этом очень не скоро. Есть, однако, еще кое-что, что я могу сделать.

— И это?

Королевский агент открыл ворота, и они подошли к своим паросипедам.

— Я могу навестить Жука. Он может знать что-нибудь о раненом трубочисте.

Они завели моторы пенни-фартингов, сели в них и поехали. Они уже вернулись на Кранбрук-роуд и попыхтели вниз с холма, когда Бёртон крикнул друзьям:

— Разделимся, когда доедем до Милл-энда. Я поеду в Лаймхаус. Алджи, езжай домой, собери вещи и спокойно спи. Не пей, черт побери! Траунс, сделай то, что должен в Ярде и езжай домой, к жене. Увидимся завтра утром на Орфее.

Предложение было принято, и спустя час Бёртон шагал через душный смог по берегу канала Лаймхаус-кат. Фабрики, стоявшие вдоль него, уже закончили работу, и тысячи рабочих, надрывавшихся на них, уже рассеялись, вернувшись в омерзительные трущобы Ист-Энда — или Котла, как его называли чаще всего.

Бёртон оставил свой паросипед под охраной констебля на Хай-роуд. Он не мог привести такую дорогую машину в этот район. Там же он оставил и цилиндр. Люди здесь чаще всего ходили с непокрытыми головами или плоскими шляпами. Лучше не выделяться.

Однако королевский агент взял с собой трость-шпагу с серебряным набалдашником в виде головы пантеры, и держал ее так, чтобы, в случае необходимости, мог быстро выхватить рапиру.

Наконец он добрался до высокого здания заброшенной фабрики. Почти все ее окна треснули или были выбиты, двери обшиты досками. Он обошел его и вышел к узкому доку на берегу канала. В стенной нише по-прежнему торчали железные скобы, намертво вделанные в стену. Он начал подниматься.

В здании было семь этажей, и, достигнув крыши, Бёртон уже тяжело дышал. Перевалившись через парапет, он сел и отдышался.

На плоской крыше находилось два длинных стеклянных колпака, между которыми в воздух тянулись восемь дымовых труб. В третью, если считать с востока, было вделаны железные скобы. Отдохнув, королевский агент начал подниматься по ним. На середине он остановился, еще раз отдохнул, и, подгоняя себя, опять начал подниматься, пока не добрался до самого верха, где уселся на трубу верхом, перекинув ноги через края. По дороге он подобрал несколько камней и сейчас вынул три из них из кармана и один за другим бросил в трубу — сигнал вызова Жука.

На самом деле Бёртон никогда не видел странного предводителя Лиги трубочистов. Все, что он знал — это мальчик, живущий в дымовой трубе и ненасытный до книг. Жук здорово помог в расследовании загадочного дела Джека-Попрыгунчика, устроив Суинбёрна работать трубочистом — что привело к обнаружению заговора Дарвина и его сообщников — и с того времени Бёртон регулярно навещал его, принося самые разнообразные книги. Особенно Жук любил стихи Суинбёрна, чей талант практически боготворил.

Бёртон обернул шарф вокруг нижней половины лица и ждал.

Обычно с этой высоты открывался потрясающий вид на Лондон, но сегодня королевский агент едва видел собственную руку — плотный холодный смог накрыл город, сверху падала «чернуха»: угольная пыль смерзалась на большой высоте и черными снежинками плавала в воздухе.

Он нахмурился. Пора уже Жуку появиться.

— Эй! — крикнул он в трубу. — Ты там, парень? Это я, Бёртон!

Никакого ответа. Он бросил вниз еще три камня и стал ждать. Минута текла за минутой — ни звука, ни движения, ни шепчущего из теней голоса.

Бёртон крикнул опять, подождал и сдался.

Где же Жук?

Спустя полчаса, забрав у полисмена паросипед и шляпу, Бёртон возвращался домой. Несколько минут ему казалось, что за ним едет кэб, но, достигнув главных магистралей, ему пришлось сосредоточиться на движении, и он потерял его из виду.

Центральный Лондон полностью остановился, улицы забила плотная мешанина странных технологий. В одной пробке ворочались повозки и кареты, запряженные лошадьми; чудовищные экипажи, которые тянули огромные мегаломовики; гроулеры и хэнсомы, влекомые паролошадьми; паросипеды; измененные арахниды и насекомые, такие как пауки-сенокосцы и жуки-фольсквагены, многобусы и серебрянки. Бёртон даже заметил фермера, пытавшегося загнать стадо коз на рынок Ковент-Гарден.

Королевскому агенту показалось, что на улицах столицы смешались вместе прошлое, настоящее и будущее, как если бы распалась сама структура времени.

Никто из экипажей или пешеходов не мог продвинуться ни на фут, больше занимаясь борьбой друг с другом, чем движением вперед. Лошади ржали и шарахались от насекомых, насекомые запутывались в ногах друг друга и взбирались на тротуар, пытаясь обогнать один другого, и, посреди этого бедлама, толпы людей, окутанные смогом и паром, кричали и ругались, в ярости размахивая кулаками.

Медленно, постоянно пускаясь в обход по темным и узким боковым улицам, Бёртон добрался до Чипсайда, проехал мимо задание Английского банка и выбрался на Холборн-стрит. Здесь, на перекресте с Ред-лайон-стрит, он столкнулся с другим паросипедом — чей водитель не справился с управлением после того, как котел взорвался и испортил гироскоп — и едва не свалился в глубокую и широкую дыру на дороге. Схватившись за барьер вокруг ямы, чтобы не перевернуть пенни-фартинг, Бёртон яростно выругался, потом протянул руку вниз и заглушил мотор. Второй человек, упавший на булыжники, встал и с чувством пнул свою машину.

— Глупая проклятая железяка! — крикнул он, потом взглянул на королевского агента. — Извините меня, сэр, вы едва не свалились вниз! Прошу прощения!

— Это не ваша вина, — ответил Бёртон, спускаясь. — Вы ранены?

— Разорвал штаны на колене и ударился локтем, но жить буду. Но что это за огромные чертовы кратеры?

— Здесь будет станция новой Лондонской подземной железной дороги. Технологисты говорят, тогда передвигаться по городу будет легче.

— Ну, хуже чем сейчас трудно придумать, — ответил человек. — Вспышка света! Что за?..

Что-то просвистело мимо его уха и сшибло с Бёртона цилиндр.

— Ложись! — крикнул королевский агент, сбивая собеседника с ног и падая сам.

— Эй! Это что еще за игры?

— Кто-то стреляет!

— Прошу прощения? Вы сказали, стреляет?

Исследователь окинул взглядом толпу, потянулся за шляпой и подобрал ее с дороги. Впереди была дыра, ближе к верхушке. Выходное отверстие сзади распологалось немного ниже.

— Стрелок находился немного выше уровня земли, — пробормотал он.

— Стрелок? Стрелок? — заикаясь проговорил человек рядом с ним. — Почему в нас стреляли? Я никогда ничего не делал. Я — клерк в банке.

— Не в нас — в меня.

— Почему? Кто вы такой?

— Не имеет значения. Берите ваш костетряс и побыстрее уходите.

— Но... я... хмм... быть может, я должен позвать полицейского?

— Уходите!

Человек встал на четвереньки, быстро дополз до своего пенни-фартинга, встал, поставил его на колеса и скорчился за ним, как если бы хотел укрыться от пуль. Потом исчез в шумной толпе. Бёртон скользнул вдоль края оградительного барьера, поглядывая направо и налево и пытаясь увидеть сквозь туман хоть что-нибудь.

— Черт побери! — прошипел он. Где же стрелок? Быть может в одном из соседних экипажей? Или на паросипеде? Не в доме, точно: все окна на этой стороне улице казались неясными пятнами света — никто не смог бы узнать его через разделявшую их мглу.

В конце концов он решил последовать совету Фальстафа «Главное достоинство храбрости — благоразумие»,[7] низко наклонился, подобрал трость, и, бросив на произвол судьбы паросипед, замешался в толпу. Он пробрался между ног сенокосца, протиснулся мимо фургона с пивом и поспешил прочь так быстро, как только мог. Было жаль, конечно, оставлять пенни-фартинг, но человек, едущий на нем, опасно заметен.

Только к половине одиннадцатого он добрался до Монтегю-плейс, 14. Он вошел внутрь и сразу же наткнулся на миссис Энджелл, радостно приветствовавшую его.

— Здравствуйте! — сказал он, ставя трость в подставку в виде ноги слона. — Какое приятное зрелище! Вы дома! Но что творится на улицах!

— Настоящий ад, сэр Ричард, — согласилась она. — Как разносчики еды умудряются делать свою работу? Мы все умрем с голоду!

— Лично я уже на полпути, — заметил Бёртон, снимая с себя пальто и вешая его на вешалку. — Я не помню, когда ел в последний раз!

— Тогда вам будет приятно услышать, что уже три часа вас ждут бекон и яичный пирог. Они заполнят дыру в вашем желудке. Однако я не знаю, что делать с дырой, которая появилась в вашем цилиндре.

Бёртон снял с себя шляпу и с сожалением посмотрел на нее. — Ну, там, куда я еду, цилиндр мне, скорее всего не понадобится. Быть может вы бросите его в мусорный ящик?

— Конечно нет! — возразила старая дама. — Этот прекрасный цилиндр надо чинить, а не выбрасывать. А что произошло?

— Кто-то стрелял по мне.

Миссис Энджелл вплеснула руками.

— Бог мой! Из револьвера? Вы ранены?

Бёртон положил шляпу на вешалку, потом присел, развязывая ботинки.

— Нет. У несостоявшегося убийцы сбился прицел.

Он снял сапоги и поставил их на подставку для обуви.

— Я не спал ночью, — сказал он, — и у меня болят все кости. Я переоденусь во что-нибудь более удобное и присоединюсь к вам на кухне, если вы не возражаете.

Миссис Энджелл удивленно посмотрела на него.

— На кухне? Ко мне?

Бёртон ласково взял свою домохозяйку за плечи и устало улыбнулся.

— Моя самая дорогая женщина, — сказал он. — В следующий раз я увижу вас очень не скоро. Как же я буду без вас? Вы кормите меня и чистите за мною; вы не даете мне сбиться с истинного пути; вы терпеливо выносите вторжения врагов и все неудобства, связанные с моей работой; вы даже не жаловались, когда Претендент Тичборн почти разрушил дом. Вы — настоящее восьмое чудо света, и я буду горд поужинать с вами сегодня.

Глаза у миссис Энджелл заблестели и она сказала:

— Тогда сегодня вы мой гость, сэр Ричард. Но с одним условием.

— Каким?

— Я вскипячу воду и, закончив есть, вы подниметесь наверх и помоетесь. Он вас несет как от Темзы, сэр.

Бёртон лежал, расслабившись, в крошечной ванной, стоявшей перед камином его студии. Он побрился, подровнял обвисшие усы, соскоблил с кожи сажу и грязь.

В последний раз затянувшись едкой черутой, он бросил ее в огонь, протянул руку вниз, поднес к губам стакан бренди, осушил и поставил обратно.

— Кто-то, — сказал он комнате, — не хочет, чтобы я ехал в Африку. Это совершенно ясно.

— Пьяный простофиля с куриными мозгами, — пробормотала Покс, болтунья. Ярко окрашенная птица спала на жердочке около книжного шкафа. Как и все остальные почтовые попугаи, она ругалась даже во сне.

Бёртон облокотился спиной о спинку ванной, положил голову на край и повернулся так, чтобы видеть пламя очага.

Веки налились тяжестью.

Он закрыл глаза.

Дыхание стало медленным и глубоким.

Мысли разбежались.

Перед внутренним взглядом стали появляться и исчезать лица: лейтенант Уильям Строян, сэр Родерик Мурчисон, Эбенезер Смайк, Томас Честон, Эдвин Брюндлевид. Они вспыхивали и таяли. Наконец все покрыло одно лицо — худое и морщинистое, с остроконечным носом, стиснутыми губами и безумными, наполненным болью глазами.

Джек-Попрыгунчик.

Постепенно черты лица разгладились, глаза стали спокойнее. Из ужасного лица выглянул более молодой человек.

— Оксфорд, — пробормотал себе спящий Бёртон. — Его зовут Эдвард Оксфорд.

Ему двадцать пять лет и он гений — физик, инженер, историк и философ.

Он сидит около стола, поверхность которого сделана из стекла; она не прозрачна, а наполнена текстами, диаграммами и картинками, которые движутся, мигают, появляются и исчезают. Стекло плоское и тонкое, тем не менее информация, пляшущая по ней, — Бёртон инстинктивно знает, что это информация — появляется трехмерной. Это сбивает с толку, как если бы что-то невероятно большое поместили в что-то очень маленькое — как джина в лампу — но Оксфорда это не волнует. На самом деле молодой человек каким-то образом управляет материалом, изредка касаясь пальцем стекла или что-то произнося — и тексты, графики и картинки отвечают ему, складываясь, подпрыгивая или изменяясь.

На столе лежит большой черный алмаз.

Бёртон немедленно узнает его — это южноамериканский Глаз нага, который он сам нашел в прошлом году под поместьем Тичборнов. Сон с ним не согласен. Камень не нашли в 1862, говорит он. Его нашли в 2068.

Первоначальная история!

Камень очаровал Оксфорда. Его структура уникальна.

— Даже более чувствительный, чем клеточный компьютер. Более эффективный, чем кластерный компьютер. С памятью в миллионы терабайт, — шепчет он.

О чем он говорит? спрашивает себя Бёртон.

Сон изогнулся и перенес себя на несколько недель вперед.

Оказалось, что алмаз наполнен остатками разумов существ доисторической расы. Они соблазнили Оксфорда и проникли в его сознание.

Он начал думать о времени.

Он стал параноиком, одержимым одним навязчивым желанием.

Так получилось, что его звали точно так же как и его предка, в приступе помешательства пытавшегося убить королеву Викторию. Голос, лившийся откуда-то снаружи, настаивал: «Этот человек испортил репутацию семьи. Измени это. Исправь»

Почему его волнует этот малоизвестный факт? Почему он должен переживать из-за давно забытого происшествия, случившегося почти триста пятьдесят лет назад?

Очень волнует.

И он очень переживает.

Он не мог думать ни о чем другом.

Разум рептилий посеял в нем семя еще одного растения.

В сознании Оксфорда постепенно вырастала теория природы времени, распускаясь как душистый экзотический цветок. Его корни уходили все глубже и глубже, лианы душили разум. Растение пожирало ученого.

Он работал без устали.

Сон содрогнулся, прошло пятнадцать лет.

Оксфорд разрезал алмаз на части и подсоединил их к цепи из ДНК-нанокомпьютеров и биопроцессеров. Они стали сердцем того, что он назвал Нимц-генератором. Он выглядел как плоское круглое устройство и давал возможность путешествовать во времени.

Устройство нуждалось в энергии, и он изобрел батарею-чешуйку, произвел тысячи этих крошечных устройств, собирающих солнечную энергию, и соединил их в одно устройство, внешне напоминающее туго облегающий костюм. В круглый черный шлем он вмонтировал устройство ментальной связи. С его помощью он передавал команды на генератор. Оно же защищало его от глубокого психологического шока, который — он откуда-то это знал — поражал любого, находившегося слишком далеко от своего родного времени.

К сапогам он прикрепил пару ходулей, длинной в фут, и снабдил их пружинами. Они выглядели очень необычно, но предлагали простое решение трудной задачи — пузырь энергии, создаваемый Нимц-генератором вокруг костюма в момент перехода, не должен был касаться ничего, кроме воздуха.

И Оксфорд прыгнул через время, буквально.

15-ого февраля 2202 года. Ровно девять вечера. Понедельник. Сегодня ему ровно сорок лет.

Оксфорд надевает наряд, подходящий к 1840-ым годам. Поверх него он надевает свой костюм — машину времени — и пристегивает ходули. На грудь — Нимц-генератор, на голову — шлем. Он берет в руки цилиндр и выходит из лаборатории в обширный сад за ней.

Его жена выходит из дома, вытирая полотенцем руки.

— Ты идешь туда? — спрашивает он. — Ужин почти готов!

— Да, — отвечает он. — Но не волнуйся, даже если я уйду на годы. Я вернусь через пять минут.

— Надеюсь, ты вернешься не стариком, — бурчит она и проводит рукой по раздувшемуся животу. — Вот этому нужен энергичный молодой отец!

Он смеется.

— Не говори глупостей. Это займет всего несколько минут.

Он наклоняется и целует ее в нос.

Потом приказывает костюму перенести его в пять тридцать пополудни 10-ого июня 1840 года на угол Грин-Парка, Лондон.

Он глядит на небо.

«Неужели я действительно собираюсь это сделать?» — спрашивает он сам себя.

«Делай!» — шепчет голос в его голове, и, прежде чем он успевает еще раз обдумать свой замысел, он делает три длинных шага, подпрыгивает, ударяется о землю, согнув колени, и прыгает высоко в воздух. Вокруг него образуется пузырь, раздается негромкий взрыв и он исчезает.

Поп!

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон дернулся, просыпаясь, остывшая вода выплеснулась через край ванны.

Он задрожал, сел и оглядел студию, пытаясь понять, что разбудило его. Наконец он заметил тонкую струйку пара, идущую из трубчатого прибора на одном из его трех столов. Он встал, протянул руку к полотенцу и замотался в него, потом подошел к столу. Аппарат, состоявший из стекла и меди, давал ему возможность напрямик связываться с премьер-министром и королем. Бёртон вынул из него коробочку, открыл ее, достал оттуда лист бумаги и прочитал: «Приготовьтесь принять премьер-министра. Он прибудет в два ночи».

— Проклятье! Только этого мне и не хватало!

Покс дернула крылом и прощебетала:

— Вонючий самогонщик!

Бёртон взглянул на часы на каминной полке. Полвторого.

Быстро вытершись, он бросился в гардеробную, натянул свободные белые штаны и рубашку, завернулся в джуббу — длинное полотно, которое он носил во время паломничества в Мекку, а сейчас использовал как ночную рубашку. Скользнул в остроконечные арабские тапочки и намотал тюрбан на мокрые волосы.

К двум часам, когда ванна была убрана и манильская черуту закурена, он сел в любимое кресло и стал обдумывать свой странный сон. Многого в нем он не понимал — странный стеклянный стол, почти не обставленная комната, в которой он стоял, слова, которые бормотал Эдвард Оксфорд — тем не менее, все касалось ужасающе реальным.

Неужели я видел далекое будущее? То, которое было перед тем, как Оксфорд изменил время?

С улицы послышался кашель парового мотора и грохот колес. Он встал, подошел к окну и выглянул наружу как раз тогда, когда перед домом остановился бронированный передвижной замок лорда Пальмерстона.

Бёртон спустился вниз и открыл парадную дверь.

Пальмерстон уже стоял на крыльце вместе с Грегори Хэйром и Дамьеном Бёрном, его страннорабочими.

— Вы считаете это подходящим нарядом, капитан Бёртон? — спросил премьер-министр.

— Для двух часов ночи? Да, сэр, — ответил Бёртон, отодвигаясь в сторону и освобождая проход. — А вы считаете это время подходящим для визитов?

— Все часы подходят для того, чтобы служить Империи.

— Вверх по лестнице, пожалуйста.

Закрыв дверь, Бёртон последовал за ними вверх по лестнице, отметив, что, как всегда, люди премьер-министра одеты в вызывающе старомодные костюмы.

— Когда я в последний раз видел эту комнату, — сказал Пальмерстон, входя в заставленную книжными шкафами студию, — она была полностью разрушена.

— Вы имеете в иду тот случай, когда на нас напали, и вы прятались в моей кладовке? — ответил Бёртон.

— Успокойтесь, капитан. Давайте не будем наступать друг другу на больные мозоли.

Пальмерстон положил шляпу на вешалку и снял замшевые перчатки. Его ногти оказались подчеркнуто белыми. Он не стал снимать застегнутый на все пуговицы бархатный сюртук, но слегка ослабил его и уселся в любимое кресло Бёртона и скрестил ноги. Потом вынул серебряную табакерку и сказал:

— Мы должны поговорить. Я охотно приехал бы пораньше, но днем по улицам не проедешь.

Бёрк и Хэйр уселись за столом. Бёртон устроился напротив премьер-министра, который спросил:

— Ваша экспедиция готова к отъезду?

— Да.

— Хорошо. Очень хорошо. Все идет гладко?

— Да. Если не считать двух покушений на мою жизнь, в результате одного из которых погиб мой хороший друг Томас Бендиш.

Пальмерстон резко наклонился вперед.

— Что вы такое говорите?

— Человек по имени Питер Пимлико пытался отравить меня. Его нанял один пруссак по имени Отто Штайнрюк; а потом задушил, чтобы он ничего не сказал. Кроме того сегодня вечером в меня кто-то стрелял.

Дамьен Бёрк, высокий, горбатый и совершенно лысый, коснулся своих исключительно длинных бакенбард, известные как «Бакенбарды Пикадилли», прочистил горло и спросил: — Капитан Бёртон, вы узнали что-нибудь об этом немце?

— Немного. Он очень полный, носит большие усы, его ногти скорее похожи на когти и он курит табак марки Каутабак.

Бёрк посмотрел на Грегори Хэйра, невысокого и мускулистого, с белыми волосами и широким решительным лицом.

— Ага, — сказал он. — Вы согласны, мистер Хэйр?

— Совершенно согласен, мистер Бёрк, — ответил Хэйр. — Ага.

— Вы что-нибудь знаете о нем? — спросил Бёртон.

— Да, — ответил Бёрк. — Я считаю, что этого немца зовут не Отто Штайнрюк. Почти наверняка это фальшивое имя. Под ваше описание подходит печально знаменитый прусский шпион по имени граф Фердинанд фон Цеппелин. Если вы помните, именно он в прошлом году помог Ричарду Спрюсу и его коллегам-евгеникам убежать из страны. Очень опасный человек, капитан.

Бёртон кивнул.

— И, похоже, он очень не хочет, чтобы я летел в Африку. И, я уверен, он все еще работает со Спрюсом.

— Почему?

— Изо рта мертвеца росло омерзительно выглядевшее растение.

— Хмм. Очень интересно. — Бёрк вынул из кармана записную книжку и что-то написал в ней.

Пальмерстон открыл табакерку, вынул оттуда понюшку коричневого порошка, высыпал ее на обратную сторону правой ладони и поднес к носу. Он вдохнул его и в тот же миг его глаза расширились.

Бёртону пришло в голову, что от лечения евгеников лицо премьер-министра так натянулось, что глаза стали казаться восточными.

— Сложное положение, — пробормотал Пальмерстон. — Необходимо сделать множество ходов, капитан, ходов, которые изменят мир, и вы в самой гуще событий.

— Как так?

— Завтра вечером я сделаю официальное заявление в парламенте. Вас уже не будет в стране, так что я приехал именно для того, чтобы сообщить вам эту новость. Извините меня...

Пальмерстон отвернулся и поразительно громко чихнул. Потом повернулся обратно, и Бёртон заметил сотни глубоких морщинок вокруг его глаз и носа. Спустя несколько мгновений кожа разгладилась и они исчезли.

— Что за новость? — спросил Бёртон.

— Линкольн сдался. Америка наша.

Нижняя челюсть Бёртона отвисла. Он откинулся на спинку кресла, не в силах сказать ни слова.

— Не так давно, — продолжал Пальмерстон, — я говорил вам, что, если это произойдет, я потребую от Конфедерации полностью запретить рабство, как плату за нашу роль в их победе. Я по-прежнему собираюсь так и поступить. Но не сейчас.

Бёртон сумел собраться и выдавить из себя.

— Почему?

— Из-за Blut und Eisen.

— Кровь и железо?

— Три месяца назад, когда вы занимались делом Тичборна, а наши перебежчики-евгеники дезертировали в Пруссию, канцлер Бисмарк выступил с речью, в которой объявил о своих намерениях увеличить военные затраты и объединить все немецкие территории. Он сказал — и, поверьте мне, я могу процитировать его слова дословно, потому что они выжжены в моей памяти: «Положение Пруссии в Германии определяется не либерализмом, а ее силой. Пруссия должна сосредоточить всю свою мощь и дождаться выгодного момента, который приходил и уходил уже несколько раз. Начиная с Венского конгресса у нас нет достойных границ для здорового политического организма. Важнейшие вопросы современности должны быть решены не речами и решениями большинства — это и была величайшая ошибка 1848 и 1849 годов — но железом и кровью».

— Я читал отчет об этой речи в газетах, — сказал Бёртон. — Он собирается начать войну?

Пальмерстон сжал кулак.

— Вне всяких сомнений. Первый крикливый ход к мировой войне, предсказанной графиней Сабиной. Бисмарк пытается создать Германскую Империю, соперницу нашей. Однако Империя требует ресурсов, капитан Бёртон, а в мире остался только один по-настоящему большой нетронутый ресурс — Африка.

— И вы подозреваете, что Бисмарк пытается захватить там плацдарм?

— Я почти уверен, что он хочет захватить ее и выкачать все, что возможно.

— Но как это связано с американскими рабами?

— Если объединенная Германия захочет присоединить к себе Африку и начнется война, нам понадобится почти безграничный источник невозобновимой рабочей силы.

— Невозобновимой?

— Я верю, что так лучше говорить, чем «пушечное мясо».

У королевского агента кровь застыла в венах.

— Вы же не собираетесь... — начал он.

Пальмерстон прервал его.

— Мы собираемся сражаться, и нам потребуется все находящиеся в нашем распоряжении силы.

— Вы имеете в виду американских рабов?

— Да. Чуть более четырех миллионов человек, хотя я включил в их число женщин.

Челюсти Бёртона задергались.

— Проклятье! Вы говорите о людях! Человеческих существах! Об их семьях! И вы не только поддерживаете санкционированное государством рабство — вы говорите о кровавом геноциде!

— В первую очередь я говорю о выживании Британской Империи, чего бы это ни стоило.

— Нет! — крикнул Бёртон. — Нет! Нет! Нет! — Он хлопнул рукой по кожаной ручке кресла. — Я против! Это подло!

— Вы будете делать то, что я прикажу вам делать, капитан Бёртон, — тихо сказал Пальмерстон. — А я приказываю вам помочь мне сделать так, чтобы подобные обстоятельства даже не возникли.

— Ч... что?

— Ваша основная задача не изменилась — вы должны добыть Глаз нага, который мы сможем использовать для проникновения в сознания врагов. Однако теперь у вашей экспедиции есть еще одна цель, хотя и второстепенная. Используя ваш опыт военного и географа, вы должны определить самые стратегически выгодные территории Африки и пути, которыми мы сможем завладеть ими. Я собираюсь завладеть Африкой прежде, чем Бисмарк сделает свой ход, и хочу, чтобы вы посоветовали мне лучший способ для этого.

Сердце Бёртона бешено колотилось в груди, мысли бегали.

Он взглянул на Пальмерстона непроницаемым взглядом.

— И если я сделаю это, сэр, и Африка станет частью Британской империи, что будет с ее жителями? Что будет с африканцами?

Премьер-министр жестким немигающим взглядом посмотрел на Бёртона и ответил:

— Как британским подданным им будут предоставлены все права.

Последовало молчание, только Грегори Хэйр слегка прочистил горло. Наконец Бёртон сказал:

— Вы имеете в виду те же самые права, которыми наслаждаются недоедающие британцы, корпящие на наших фабриках и живущие в наших трущобах? Те самые, которые предоставлены нищим, просящим милостыню на перекрестках улиц и у дверей домов? Те самые, которыми пользуются служанки, совращенные и беременеющие от своих хозяев и безжалостно выбрасываемые на улицу, где они могут выжить только проституцией? Это и есть та сама замечательная цивилизация, которую вы, великий империалист, можете предложить Африке?

Пальмерстон вскочил на ноги и заорал:

— Заткнитесь ко всем чертям, Бёртон! Неужели при каждой нашей встрече я должен терпеть вашу наглость? Не собираюсь! У вас есть приказ! — Топнув ногой, он направился к двери, щелкнув пальцами Бёрку и Хэйру. Пропустив их наружу, он, с рукой на ручке двери, повернулся к исследователю.

— Выполняйте вашу чертову работу, капитан! — прорычал он, потом вышел из комнаты и хлопнул за собой дверью.

— Неграмотный павиан! — взвизгнула Покс.

— В водовороте исторических событий, — заметил Берти Уэллс, — нет возможности что-то аккуратно записывать. А когда приходит время подвести итоги произошедших событий, человеческая природа берет верх.

Он и Бёртон сидели в медицинском фургоне, куря по очереди редкость из редкостей, украденную сигару. Запряженный волами экипаж был частью конвоя — бесконечной линии солдат и повозок, двигающейся с юга к порту Танга, находившегося в сотне миль к северу от Дар-эс-Салама.

Стояло раннее утро, но жестокая жара уже обрушилась на людей и животных. Солдаты истекали потом. Все были истощены, больны и несчастны. Время от времени кто-то пытался петь — обычные печальные напевы африканцев — но быстро умокал, подавленный ритмическим тамп-тамп-тамп шагающих сапог. Как-то раз запела рота англичан, через их поддельное веселье прорывалась горькая ненависть. Они пели на мотив «Наш добрый друг Иисус», но с намного более красочными словами.

Когда война закончится и я домой вернусь,

Тогда оденусь в штатское и пивом обольюсь.

Не буду я по праздникам к молебнам приходить.

Эй, старшина, пошел ты в зад, и можешь там нудить.[8]

После чего старшина еще добрых три мили распекал своих людей.

Бёртон сидел в задней части фургона, опершись спиной о задний откидной борт. И не мог перестать чесаться.

— Человеческая природа? — спросил он. — Что ты имеешь в виду?

Уэллс, скорчившийся на сиденье рядом, ответил:

— Я придерживаюсь мнения, что мы обладаем врожденной тягой к повествовательной структуре. Мы хотим, чтобы предмет имел начало, середину, конец. Тогда мы можем лучше чувствовать его. — Он взглянул на Бёртона. — Через сколько дней твоя форма начала кишеть паразитами?

— Через четыре. Вши едят меня живьем.

— Выше нос, старина! Бывает и хуже. Лихорадка, траншейная стопа, дизентерия, а то может и оторвать твои чертовы ноги — это воюющая Африка.

— Бисмалла! Что вы наделали! Вы создали Ад из Рая!

— Ричард, а кто виноват? Мое поколение или твое? Я слышал, как люди опять и опять повторяют, что все мы продукты прошлого. Они возлагают вину за эту войну исключительно на поколение отцов. Иначе говоря, добро пожаловать в мир, который создали вы сами.

— Нет, конечно нет! Никто из моих современников не собирался создавать этот Джаханнам!

— Это ты так говоришь. Кроме того я не согласен с философской идеей, которую ты мог бы назвать стадиализмом. Я считаю, что мы совершенно не понимаем природу прошлого и заменяем ее мифами. Мы делаем фантастические предположения о произошедших событиях, лишь бы оправдать то, что происходит сейчас. Мы подгоняем причину под следствие. Однако правда в том, что настоящее является — и всегда будет являться — полным хаосом. Нет никакой истории и никакого плана. Мы все жертвы zeitgeist. Я извиняюсь, что использую немецкое слово, но оно исключительно подходит. Ты знаком с ним?

— Да. Я перевожу его как «суть времени» или «дух эпохи», и отношу к атмосфере — или социополитическому климату — любого данного периода.

— Совершенно точно, и, с моей точки зрения, это феномен, полностью зависящий от истории. Не история создает zeitgeist, мы создаем историю, пытаясь объяснить zeitgeist. Мы выстраиваем последовательный рассказ, чтобы придать событиям что-то, напоминающее значение.

Медицинский фургон дернулся, когда его колеса перепрыгнули через выемку в дороге. Голова Бёртона ударилась о деревянный бок.

— Ух!

— Как твоя рука? — спросил Уэллс.

— Болит. А твоя нога?

— Сломана. А твоя голова?

— Заткнись.

— Возьми сигару.

Военный корреспондент передал последний оставшийся «Гофман» исследователю, который посмотрел на окурок и пробормотал:

— По меньшей мере легкие будут здоровее. — Потом сунул его в рот и с наслаждением вдохнул сладкий дым, а колонна людей и фургонов по-прежнему ползла, извиваясь, по волнообразному холмистому ландшафту.

В медицинские и продуктовые фургоны были запряжены паролошади и волы. Бёртон видел и нескольких неуклюжих немеханических лошадей, в том числе мегаломовиков, тащивших огромные артиллерийские орудия. За войсками вышагивали сенокосцы, а танки-скорпионы поднимали хвостами пыль, вившуюся над их кабинами; стволы их винтовок медленно качались вперед и назад.

— Эй! Рядовой! — крикнул Бёртон ближайшему британцу. — Где мы?

— В дерьме по самую макушку, приятель.

— Ха! А географически?

— Понятия не имею. Спроси Киченера!

— Мы почти на месте, сэр, — ответил голос с африканским акцентом. — До Танги около мили.

— Очень обязан, — сказал Бёртон. Он повернулся к Уэллсу. — Слышал? Мы почти около твоего города. Не хочешь выпрыгнуть наружу?

— К сожалению, прыгать — это все, что я могу.

Бёртон выскользнул через задний борт, дошел до кабины водителя и постучал по ней кулаком.

— Эй, остановись на секунду, пожалуйста?

Фургон остановился, он вернулся к Уэллсу, помог ему спуститься на землю и взять в руки костыли. Они оба надели каски, сошли на обочину и медленно пошли рядом с колонной.

— Бёрти, и в чем твоя мысль?

— Мысль?

— Об истории.

— А. Мы слишком верим в идею, что прошлое может нас чему-то научить. Нет, настоящее — вот кто читает нам лекцию. И мы настолько захвачены им, что никогда не видим лес за деревьями. Эй! Что с тобой?

Бёртон внезапно нагнулся и схватился руками за голову.

— Нет! — выдохнул он. — Да. Я думаю... — он выпрямился и глубоко вздохнул. — Да. Я в порядке. Прошу прощения. Яркое воспоминание о... о... о человеке, сделанном из латуни.

— Статуя?

— Нет. Механизм. Но он... он Герберт.

— Что? Я?

— Нет, извини, не ты, Берти. Но его... ну да... его тоже звали Герберт.

— Механический человек по имени Герберт? Ты уверен, что к тебе не вернулась малярия?

Бёртон прищелкнул языком.

— Мои мысли настолько перепутались, что для меня граница между реальностью и фантазией почти не существует. Я не уверен, что это воспоминание что-нибудь означает. Возможно, позже в нем будет больше смысла. Где твоя деревня?

Уэллс указал на смутно различимую тропинку, уходящую в густые джунгли колючих акаций. Деревья взбирались на пологий откос; через их кроны виднелись крыши домов.

— Вон там, — сказал Уэллс. — Кальтенберг находится прямо на краю Танги — практически удаленный район города. Его построили немцы на небольшом возвышении, в европейском стиле. Жители убежали в город несколько дней назад. Оттуда у нас будет хороший обзор.

— Мне кажется, или роль военного корреспондента действительно состоит в том, чтобы карабкаться на холмы и оттуда глядеть на разрушения?

— Да, что-то в этом роде.

Они пошли по грязной тропинке. Вокруг них сгрудились стволы деревьев, закрывая от глаз конвой. Через листву над их головами сверкало и вспыхивало небо, мимо ушей с жужжанием проносились москиты.

— Кто такой Кичинер? — спросил Бёртон.

— Военная шишка. Или был. Никто не знает, жив ли он или умер. Черт побери эту ногу! Черт побери эту жару. Черт побери Африку и все, что в ней есть! Извини, давай немного передохнем. — Уэллс остановился и, балансируя на костылях, вынул спичку и зажег сигарету. Он сделал затяжку, потом протянул сигарету Бёртону.

— Спасибо, Берти, но я пропущу. Моя любовь к дешевым сигарам не доходит до таких глубин. Кроме того она испортит вкус ириски.

— У тебя есть ириска?

— Свистнул у водителя. Четыре штуки. Я бы предложил тебе пару, но, боюсь, после табака ты не почувствуешь их вкуса.

— Грязная свинья!

Бёртон оскалился.

— И не строй мне свою отвратительную гримасу, — посоветовал Уэллс. — Иначе ты выглядишь таким чудовищным Мефистофелем.

— Ты напоминаешь мне кого-то.

— Кого?

— Не помню.

Он пошли дальше, военный корреспондент ловко скакал на костылях.

— Напомни мне, почему мы атакуем Тангу, — сказал Бёртон.

— Во-первых, — ответил Уэллс, — мы пытаемся вернуть себе все порты; во-вторых, мы хотим разграбить немецкие запасы; и, наконец, самое важное — мы считаем, что здесь скрывается командир Shutztruppe, генерал-майор Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек, и нам бы очень хотелось поставить точку в его жизненном пути. Этот человек — настоящий демон. Как военный гений он соперничает с Наполеоном!

К тому времени, когда они добрались до первого из коттеджей Кальтенберга, оба истекали потом.

— Помнишь, что такое снег? — пробормотал Уэллс, когда они вышли из-под акаций и вошли в деревню. — Я бы все отдал за то, чтобы сесть на санки, съехать с горы и опрокинуться в сугроб у подножья. — Внезапно он остановился и тихо сказал. — Ричард.

Бёртон тоже взглянул в проход между двумя коттеджами и увидел тело аскари в британской форме. Они подошли и проверили труп. Через все лицо африканца шла рваная рана, кожа по обе стороны он нее раздулась и сморщилась.

— Укус ищейки, — заметил Уэллс. — И он умер совсем недавно, я бы сказал.

— Берти, это была глупая мысль. Мы должны были остаться с колонной.

Уэллс покачал головой.

— Военный корреспондент должен все замечать и обо всем сообщать, Ричард. Когда мы доберемся до другого конца деревни, ты поймешь, что такого вида на Тангу больше нет. Оттуда мы увидим намного больше, чем из колонны. Не говоря уже том, что там мы почти наверняка останемся в живых.

Внезапно тишину прервал скрипучий шорох, похожий на стрекот саранчи, но неприятно громкий и угрожающий.

— Хмм. Быть может, я ошибся, — добавил Уэллс, широко раскрыв глаза. — Откуда этот шум?

— Не знаю.

Они вышли из прохода и немедленно увидели ищейку, неуклюже вывалившегося из одного из коттеджей, мимо которого они уже прошли. Жуткая тварь — переплетенье колючих щупалец и хлещущих в воздухе усиков. В середине пульсировал красный мясистый цветок, из которого в воздух поднимались два очень длинных побега, покрытых шипами. С пронзительным треском они терлись друг о друга — ужасное яростное движение! Извиваясь, растение катилось вперед на узле из спутанных белых корней — и очень быстро.

— Бежим отсюда! — крикнул Бёртон. — Бросай костыли, Бёрти! Я тебя понесу!

— Но...

Уэллс больше не успел ничего сказать. Бёртон вышиб из его рук костыли и вскинул невысокого человека на плечи. Тяжело топая сапогами, он побежал.

— Черт побери! — выдохнул он. — Алджи был намного легче!

— Кто?

— Гмм. Алджи. Бисмалла! Ты заставил меня его вспомнить! Как, ко всем чертям, я мог забыть его?

— Не знаю и как раз сейчас мне наплевать. Беги!

Бёртон, изо всех сил работая ногами, почувствовал, как загорелись мышцы бедер, а ищейка быстро догонял его.

— Совсем близко! — проверещал Уэллс.

И тут знаменитый исследователь увидел приоткрытую дверь дома, мимо которого он пробегал. Свернув туда, он проскочил внутрь, сбросил Уэллса на пол и захлопнул за собой дверь. В то же мгновение ищейка с ужасной силой ударился об нее, так что рама вокруг замка треснула. Бёртон быстро поставил на место верхние и нижние задвижки. Шипы впились в дерево снаружи.

— Дверь долго не продержится. Как ты?

— Приземлился на ногу, — простонал Уэллс.

Бёртон помог военному корреспонденты подняться.

— Пошли наверх. Бог мой, голова! Воспоминания ошарашили меня!

Он подставил Уэллсу плечо, они поднялись по лестнице и вошли в спальню. Остальные комнаты, как оказалось, были превращены в кладовки.

Снизу доносился грохот беснующихся щупалец. Бёртон тяжело дышал. Опустив Уэллса на кровать, он, пошатываясь, подошел к стене, оперся на нее спиной и прижал ладони к глазам.

— Алджернон, — прошептал он, потов взглянул вверх, по его щекам текли слезы.

— Что? — спросил его низкий корреспондент.

Бёртон не ответил. Он глядел за друга, в зеркало на туалетном столике, и оттуда на него посмотрело совершенно незнакомое лицо. Он упал в его черные, наполненные отчаянием глаза, и его переполнило такое всепоглощающее чувство потери, что сознание начало раскалываться.

— Ричард! — рявкнул Уэллс. — Эй!

Комната вернулась на место.

— Где я? — выдохнул Бёртон. Он чувствовал себя опустошенным и разбитым.

Уэллс молча указал на окно.

Со всхлипом вздохнув, Бёртон подошел к окну и тут же отшатнулся, увидев колючую лозу, ползущую по стеклу.

— Управляемая и ускоряемая эволюция, — заметил военный корреспондент. — Еще одна непродуманная чудовищная идея евгеников. Когда-то эта штука была человеком в экипаже. А теперь погляди на этого дьявола! И кто такой этот Алджи?

— Алджернон Суинбёрн.

— Поэт? Да, конечно, ты же знал его, верно?

— Он был... да... моим помощником.

— Неужели? И в чем?

— Не имею понятия. Но я помню, что вынес его из огня на плечах.

— Огонь — это то, что нам сейчас надо. Единственный способ уничтожить ищейку. Отойди подальше от окна, Ричард. Стебли вполне способны проломить стекло.

Бёртон быстро отступил назад. Он оглядел комнату — мебель, картины, украшения. Везде кишели муравьи и тараканы. И даже это что-то пробудило в его памяти, изнутри выплыло имя «Ригби», потом погрузилось обратно.

— Мою ногу гложет адский огонь, — пожаловался Уэллс.

— Оставайся, здесь, я пошарю в другой комнате, — ответил Бёртон. Он вышел на плошадку, потом в комнату за ней. Уэллс сел и стал массировать правое бедро.

Громкий треск внизу — парадная дверь треснула, не выдержав непрерывной атаки ищейки.

Бёртон вернулся.

— Нашел что-нибудь? — спросил Уэллс.

— Целую бутылку. — Бёртон показал сосуд с широким горлышком. — Скипидар.

Уэллс вытащил что-то из кармана пиджака.

— Коробка с четырьмя спичками. Меняю на две ириски.

— Идет.

Бёртон подошел к окну, поставил бутылку на пол, взялся двумя руками за раму и изо всех сил потянул ее вверх. Она громко заскрежетала и заклинила, поднявшись не более, чем на фут.

— Берегись! — крикнул Уэллс.

Исследователь отшатнулся от окна, а два молотящих по воздуху стебля прорвались через стекло и дерево, обдав обломками обоих людей. Колючие придатки стегали по комнате, разнося на куски мебель и оставляя длинные глубокие выемки на стенах.

Уэллс, не думая, бросился обратно на кровать, схватил тонкий матрас и обмотал его вокруг себя. Потом вскочил на ноги и метнулся к окну, истошно закричав, когда боль ножом ударила по его раненой ноге. Наступив на стебли, он прижал их к полу. Они брыкались и извивались под ним, ударяя по матрацу и кромсая его на куски.

— Быстрее, черт побери! Я не удержу их долго!

Бёртон прыгнул к бутылке, катавшейся по полу, поднял ее и отвинтил пробку. Не в состоянии протиснуться мимо Уэллса, стоявшего прямо у окна, он просунул руку сбоку от него и вылил скипидар, молясь Аллаху, чтобы он попал в цель.

— Спички, Бёрти!

— Я уронил чертову коробку!

Хлопковая обивка матраса лопнула на всю длину, в воздух полетел конский волос. Один из стеблей стегал и стегал, ударяя по телу корреспондента.

Бёртон, заметив коробок спичек, лежавший на полу, бросился к нему. Он полз и катился по битому стеклу.

— Нашел? — крикнул Уэллс.

— Да!

Внезапно Уэллс закрутился и упал — длинные стебли резко дернулись и выскользнули из комнаты.

Шум внизу прекратился.

Бёртон, с изумленным выражением на голове, стоял и внимательно глядел в окно. Стеблей было не видно. Он осторожно перегнулся через подоконник и заглянул вниз.

Ищейка стоял внизу, дрожа и дергаясь, как будто кем-то схваченный.

— Что с ним случилось? — пробормотал исследователь.

Вынув спичку из ящика, он чиркнул ей, поджег кусок разорванной хлопковой обивки и бросил горящую ленты на растение, которое мгновенно взорвалось огнем.

Бёртон изумленно смотрел, как пламя стало синим, потом желтым и, наконец, превратилось в тонкий столб черного дыма.

Он повернулся и начал было говорить, но сообразил, что Уэллс потерял сознание.

— Бёрти, как ты?

Военный корреспондент дернулся и застонал.

Отбросив остатки разорванного матраса, Бёртон помог Уэллсу встать. Форма Уэллса была разорвана и усеяна кровавыми пятнами.

— У тебя идет кровь, Бёрти.

— Ничего серьезного, — кашлянул его друг. — Из тебя, кстати, тоже. Он умер?

— Да. Однако очень странно. Похоже, он потерял контроль над собой прежде, чем я сжег его. Пошли отсюда.

Хромая, они вышли из спальни, спустились по лестнице, открыли истерзанную дверь и вышли на улицу.

Ищейка уже превратился в угасающий костер.

— Подожди здесь, Берти, — сказал Бёртон. — Я принесу твои костыли.

Он нашел их там, где бросил, и вернулся вместе с ними.

— Ты сделал в точности то, что сделал бы он, — сказал исследователь, отдавая костыли Уэллсу.

— Он? Кто?

— Алджернон Суинбёрн. Он был самый бесстрашный человек из всех, кого я знал.

— Тогда ты попал пальцем в небо. Я был полумертв от страха.

— Ты хороший парень, Берти.

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА

НЕСЧАСТЬЕ

1 шестидюймовый секстант. 1 четырехдюймовый секстант. 1 ртутный горизонт. 1 призматический компас. 2 карманных хронометра. 3 термометра до 212 градусов. Еще 3 таких же, поменьше, в цилиндрических медных футлярах. 2 аппарата Казеллы для измерения высоты по точке кипения: паровой и водяной. 1 книга, страницы которой разделены на полудюймовые квадраты, для карт. Дневник. 1 морской альманах. «Лунные таблицы» Томпсона. «Искусство путешествия» Гальтона. Пособие по навигации. Таблицы логарифмов. «Советы Путешественникам», издание Королевского географического общества.

Из описи Бёртона

Африканская экспедиция, 1863 год.

Орфей уже пролетал на южной Францией, когда Ричард Фрэнсис Бёртон наконец проснулся. После двух бессонных ночей он так устал, что полностью пропустил первые часы полета.

Сейчас он стоял на обзорной палубе, наслаждаясь открывающимся видом и чувствуя огромное облегчение. Отъезд всегда поднимал ему настроение; узы и ограничения цивилизации падали, и он окунался в то, что любил больше всего на свете: соблазны и обещания неведомого.

Вошел Алджернон Суинбёрн и присоединился к нему.

— Привет! Привет! И еще раз: привет! Но ты пропустил гору еды — ленч, Ричард!

— Я спал крепче всех в мире, Алджи. А что ты делал, помимо того, что набивал живот?

— Искал этого маленького дьяволенка, Вилли Корниша, но, похоже, наши чистильщики воронок всегда ползают по трубам.

— Душноватая работенка, а? Со временем он появится. Не сомневаюсь, ты найдешь его позже.

— Надеюсь. Кстати, мистер Гуч и его люди устроили маленькую суматоху.

— Из-за чего?

— Четыре мотора на корме не так работают. Мне кажется, надо что-то сделать с загогулиной, заставляющим ту штуковину ударять в как-его-там-зовут. В технике не слишком много поэзии, а?

— Да, не слишком. Как ты?

— В порядке. Нет, совсем плохо. О, черт побери, не знаю, Ричард.

— Думаешь о Томе?

Суинбёрн тяжело вздохнул.

— Да. Его похоронят сегодня, после полудня.

Поэт протянул руку в карман и вынул стрелу Аполлона с золотым наконечником. Он коснулся кончика.

— Мы не поймали его убийцу, и мы уезжаем от него так далеко, что, скорее всего, уже и не поймаем.

— Не будь так уверен. Прошлой ночью я обнаружил, что Отто Штайнрюк — на самом деле граф фон Цеппелин.

— Что? Что? Тот самый шпион?

— Да. И я очень удивлюсь, если наши пути никогда не пересекутся.

Лицо Суинберна стало страшным.

— Хорошо! — прорычал он. — Хорошо! — Он поднял стрелу вверх и тоном актера в мелодраме объявил: — Это стрела справедливости! Я буду носить ее, пока не отомщу за Тома Бендиша!

Бёртон коснулся плеча друга.

Они стояли и глядели на ландшафт, скользивший далеко внизу. Уже было видно южное побережье Франции.

— Я должен пойти и поработать, — сказал Суинбёрн.

— «Аталанта в Калидоне»?

— Нет. Я начал небольшую поэму, которую назвал «Плач».

— В память о нем?

— Я еще не знаю. Может быть, в ней будет совсем о другом. Трудно сказать. Она идет скорее отсюда, — он постучал себя по середине груди, — чем отсюда, — он коснулся пальцем головы. — Может быть, в этом будет больше смысла, когда я закончу.

И он ушел из обсервационной палубы.

Бездонные глаза Бёртона заметили на горизонте линию океана.

— Поэмы, которые сам поэт не может понять. Сны, которые спящий не может расшифровать. Загадка на загадке. И Ткач станок усердно крутит. В нем Человек — ткань и уток. Но есть ли цель его усилий? Черней чем ночь труда итог…

Прошел час, а он все еще стоял, неподвижный, погруженный в мрачные мысли.

— Сэр Ричард, — тихо сказал кто-то позади него. Он повернулся и увидел капитана Лоулесса. — Вы чувствуете вибрацию под ногами?

— Да, — ответил Бёртон. — Что-то случилось с кормовыми моторами?

— А, вы уже слышали. Они работают несогласованно с носовыми и слишком сильно толкают нас вперед. Если мы не сможет отрегулировать скорость, мы закончим наше путешествие значительно раньше расписания, но корабль почти развалится на куски от вибрации и не сумеет вернуться в Англию. Мне бы очень не хотелось застрять в Занзибаре. Сейчас я собираюсь спуститься вниз и узнать, может ли мистер Гуч пролить свет на это дело. Не хотите ли пойти со мной?

Бёртон кивнул, и спустя несколько минут они нашли Дэниела Гуча в инженерном отсеке за топкой. Он снял большую металлическую пластину с пола и, стоя на коленях, всматривался в обнаженное нутро машины. Услышав, как вошли два человека, он сказал:

— Исчез подшипник люльки мотора.

— Что?

— Подшипник люльки. Это такое металлическое кольцо, двенадцать дюймов в диаметре, находящееся на зубчатом механизме и масляных шарикоподшипниках. Он — основной компонент системы синхронизации моторов. На корабле их четыре, и каждый управляет четырьмя летными пилонами. Один из них исчез. Кто-то снял его.

— А, так вы предполагаете, что это саботаж? — спросил Лоулесс.

— Да, сэр.

— Кто-то из команды?

— Очень вероятно, сэр.

Бледно-серые глаза Натаниэля Лоулесса сузились. Он сжал кулаки и обратился к Бёртону.

— Мне очень не нравится мысль, что кто-то из моих людей саботажник, сэр Ричард. И еще я не понимаю — почему кто-то хочет помешать вашей экспедиции?

Бёртон так резко сжал зубы, что они клацнули. Он взглянул на Гуча, который встал на ноги и стоял, положив металлические руки на плечи, потом повернулся к Лоулессу.

— А что вы вообще знаете о моей экспедиции, капитан?

— Только то, что вы собираетесь обнаружить истоки Нила. Мистер Брюнель приказал мне перенести вас и ваши припасы в Занзибар. И, насколько я знаю, правительство взяло на себя финансирование всей экспедиции. Есть что-то еще?

— Да.

— Тогда я прошу вас рассказать мне. Можете рассчитывать на мое полнейшее молчание. Мистер Гуч, не оставите ли нас наедине, пожалуйста?

— Не беспокойтесь, капитан, — сказал Гуч. — На борту корабля вы имеете право приказывать мне, но, как технологист, я занимаю более высокое положение и, так получилось, знаю все детали. Прошу прощения, что держал их от вас в секрете, но наше начальство считает, что некоторые аспекты экспедиции должны оставаться сугубо секретными.

Лоулесс какое-то время переводил взгляд с одного на другого.

— Все это очень хорошо, но если Орфей в опасности, я имею право знать, почему.

— Согласен, — сказал Бёртон. — Откровенно говоря, сэр, хотя я действительно собираюсь найти истоки Нила, это второстепенная задача. Главное — найти и вернуть черный алмаз, известный как Глаз нага. И, я уверен, именно этому пытается помешать прусский шпион по имени Цеппелин.

Глаза Лоулесса расширились.

— Неужели вы говорите мне, что наш саботажник — прусский агент?

— Да, скорее всего. Я бы сказал, что он нанят Цеппелином для того, чтобы мешать нам.

Лоулесс пробежал пальцами по коротко подстриженной белой бороде, его глаза сверкнули.

— Я протащу ублюдка под килем!

— Не уверен, что это возможно на винтокорабле, — пробормотал Гуч.

— Еще как возможно, черт побери!

— Сначала надо поймать его, — заметил Бёртон.

— Кстати, джентльмены, — сказал Гуч. — Не кажется ли вам странным, что, если саботажник собирался заставить нас опоздать, он действовал в точности наоборот — заставил нас лететь быстрее, хотя и ценой разрушения корабля? В результате мы окажемся в Занзибаре значительно раньше, чем собирались.

Бёртон нахмурился.

— Хороший вопрос, мистер Гуч. Очень хороший вопрос.

Бёртон поговорил с Суинбёрном, Траунсом, Честоном, Кришнамёрти, Бхатти, Спенсером, мисс Мейсон и сестрой Рагхавендрой, и попросил их патрулировать корабль, присматривать за экипажем и сообщать ему о малейших случаях подозрительного поведения. Потом вернулся в свою каюту, собираясь записать новости в дневник. Вынув ключ из кармана, он отпер дверь, открыл ее и замер на пороге.

На столе что-то лежало.

Он вошел в комнату и огляделся. Каюта среднего размера, четырехугольная, на полу ковер, на стене обои, хорошо обставленная. По потолку бежит толстая вентиляционная труба, по каждую сторону от нее висят две масляные лампы. Есть еще две двери: одна в маленькую спальню, вторая — в крошечную ванную.

В иллюминатор бил яркий столб средиземноморского послеполуденного солнца. Его белый свет отчетливо отражался от предмета, которого не была на столе, когда, пару часов назад, Бёртон уходил из кабины. Он закрыл за собой дверь. Другого способа войти в кабину нет.

Он подобрал предмет, вернулся в коридор, закрыл дверь на замок, потом встал на колени и заглянул внутрь через замочную скважину. Потом поднялся и пошел к носу корабля. Навстречу ему попался доктор Квайнт.

— Доктор, — сказал Бёртон, — могу я украсть пару минут вашего времени?

— Конечно. Эй! Это еще что такое?

Бёртон поднял предмет повыше.

— Загадка, доктор. Был на столе в моей каюте. Скажите мне — у кого еще есть ключ?

— От вашей каюты? У меня и сестры Рагхавендры. — Квайнт вынул из кармана связку ключей. — Как стюарды, мы должны иметь возможность войти во все пассажирские каюты. — Он пробежал пальцами по ключам. — Вот этот.

— Вы пользовались им сегодня?

— Нет, сэр.

— Можете доказать, если понадобится?

Квайнт слегка ощетинился.

— Сестра Рагхавендра подтвердит, что все утро я работал вместе с ней во время ленча, и мы расстались несколько минут назад — я должен был доложить капитану. Сейчас я иду с мостика.

— Спасибо, доктор. Извините, если обидел вас. Как мне кажется, я должен сам увидеть капитана.

— Очень хорошо. — Квайнт опять посмотрел на предмет.

Бёртон расстался со стюардом, прошел вдоль коридора и поднялся в рубку. На мостике уже стояло несколько членов экипажа. Капитан Лоулесс повернулся к вошедшему Бёртону, увидел то, что он держал в руке, и невольно вскрикнул.

— Святые угодники! Где вы это нашли?

— На столе в моей каюте, капитан. Прав ли я, что это и есть пропавший подшипник люльки?

— Так оно и есть. Дайте мне взглянуть.

Бёртон протянул металлическое кольцо Лоулессу, который, внимательно проверил его, убедился, что он цел и невредим, и обратился к Оскару Уайльду, который чистил панель управления задней части рубки.

— Мастер Уайльд, не будете ли вы так добры спуститься в инженерную? Попросите мистера Гуча поставить его на место, как только мы приземлимся в Каире.

Уайльд взял подшипник и исчез.

— В вашей каюте? — сказал Лоулесс. — Как он очутился там?

— Большой вопрос. Уходя, я закрыл дверь, и она все еще была закрыта, когда я вернулся. Доктор Квайнт уверил меня, что ни он, ни сестра Рагхавендра не входили в комнату во время моего отсутствия, и никаких следов взлома. Это ни о чем не говорит, конечно, но, по моему опыту, после взлома на замке всегда остаются крошечные царапины.

Лоулесс снял фуражку и почесал голову.

— Ну, каким бы путем не вошел ваш незваный гость, он избрал весьма неподходящий способ впутать вас в это дело.

— Меня можно было впутать только в одном случае — если бы стюарды нашли подшипник во время уборки. И лучше было бы его спрятать под койкой, чем оставлять на столе при свете дня. Я уже не говорю о том, что нет никакого смысла мне самому саботировать собственную экспедицию.

— Черт побери! — тихо прошипел Лоулесс. — Я не усну, пока мы не найдем проклятого предателя!

— И я, — прошипел Бёртон. — Мои люди патрулируют корабль. Нашему негодяю будет весьма трудно сделать что-либо еще и не попасться!

Следующие три часа исследователь оставался на мостике. Он внимательно следил за всеми, и не видел ничего подозрительного.

Под огромным винтокораблем скользило Средиземное море.

Раздался глухой свист.

Лоулесс подошел к медной панели на стене и вытащил из нее выпуклую крышку, потащившую за собой сегментированную трубку. Откинув крышку, капитан поднес трубку к уху и вслушался. Потом передвинул ее ко рту и сказал.

— Держите его. Я немедленно спускаюсь.

Вставив трубку обратно в панель, он сказал Бёртону. — Кажется ваш помощник устроил хаос в инженерной.

— Как так?

Капитан Лоулесс, не обращая внимания на вопрос, повернулся к первому помощнику.

— Принимайте командование на себя, мистер Хенсон.

— Да, сэр!

— Мистер Плейфэр, сколько нам еще до Каира?

— Два с половиной часа, сэр, если мы сумеем замедлиться. Согласно показаниям моих приборов, все четыре кормовых мотора уже перегрелись.

— Спасибо. Мистер Бингхэм, рапорт, пожалуйста.

— Ясно на протяжении всего пути, сэр, — ответил маленький жирный метеоролог. —На небе ни облачка. Ветер северо-западный, меньше пяти узлов, но усиливается.

— Мистер Уэнэм?

— Ровный ход, сэр.

— Хорошо. Сэр Ричард, идите за мной.

Аэронавт и исследователь вышли из рубки и спустились в коридор, бежавший через весь винтокорабль.

— Мистер Суинбёрн утверждает, что он поймал нашего саботажника, — сказал Лоулесс.

— О! — ответил Бёртон.

Они вошли в салон, спустились по боковой лестнице, прошли мимо пассажирских кают и вошли в первый из инженерных отсеков. Из соседнего помещения доносился рокот турбин, приглушенный толстыми изоляционными стенами.

Между трубами и четырьмя широкими крутящимися колоннами Бёртон увидел Траунса и Честона, державших руки очень невысокого человека. Вокруг них собрались инженеры, а Суинбёрн плясал перед полицейскими и их пленником, крича высоким пронзительным голосом:

— Тобиас Треднидл, ну надо же! Лжец! Негодяй! Предатель! Обманщик!

— Что ты делаешь здесь, Алджи? — спросил Бёртон, когда он и Лоулесс присоединились к группе. — Я думал, что ты работаешь.

— Я не мог писать, Ричард, и отправился на поиски вдохновения. И вот что я нашел взамен! — Голос Суинбёрна опять поднялся до крика и он ткнул пальцем в пленника. — Это не кто иной как Винсент Снид, иначе говоря — Рубильник!

Бёртон взглянул на низкого жилистого человека, которого держали два полисмена из Скотланд-Ярда. Не выше ребенка, неприятное хищное, как у горностая, лицо, рябое и хитрое, над которым господствовал огромный нос. Всклоченные, в пятнах от никотина усы скрывали безгубый рот. Очень длинные и тонкие черные волосы, зачесанные на узкий череп. Маленькие злые глаза — сидевшие скорее на сторонах его гаргантюанского хобота, чем по бокам от него — в панике метались вперед и назад.

— Нет, черт побери! — запротестовал он. — Меня зовут Тобиас Треднидл. Спроси его! — Он кивнул на маленького мальчика, стоявшего рядом, оборванца с песочно-белыми волосами.

— А вы кто, молодой человек?

— Вилли Корниш, сэр, — нервно ответил мальчик.

Вперед вышел Дэниел Гуч, его механические руки медленно колебались по обе стороны от него.

— Это чистильщики воронок, капитан.

Вилли Корниш кивнул и указал на пленника.

— Так и есть, сэр. А он тот, за кого себя выдает — Тобиас Треднидл.

Суинбёрн взревел и запрыгал как сумасшедший.

— Вилли! Ты прекрасно знаешь, что это Снид.

Корниш нервно дернулся и сжал руки.

— Нет, Рыжик, — сказал он, вспомнив прозвище, которое дал поэту в то время, когда они вместе чистили камины. — Я знаю, что он очень похож на Снида, но — клянусь! — он мистер Треднидл, и он нормальный пацан.

— Нормальный пацан? Да он негодяй! Хулиган! Змея в траве!

— Ни хрена подобного, — крикнул пленник, пытаясь освободиться.

— Эй ты, не дергайся! — рявкнул Траунс.

— Или наденем наручники! — пригрозил Честон.

— Ничего не сделал! — протестовал пленник.

— Испортил корабль! — крикнул Суинбёрн.

— Нет, черт побери!

— Да, черт побери!

— Нет, черт побери!

— ЗАТКНИТЕСЬ! ВСЕ! — проревел Лоулесс. — Вы, — он указал пальцем на Суинбёрна, — успокойтесь и объяснитесь.

— Объяснение, — тише ответил Суинберн, — очень простое. Этот пес может сколько угодно называть себя Тобиас Треднидл, но на самом деле он, вне всякого сомнения, грубый негодяй по имени Винсент Снид. Больше года назад я работал рядом с ним бок о бок, и он ужасно относился ко мне. Я не мог ошибиться. Вы только взгляните на его нос! Сколько вы найдете людей, разгуливающих с таким огромным клювом на голове?

— Ох! — возразил пленник.

— А вы говорите, что мистер Суинбёрн ошибся? — спросил Лоулесс у Корниша.

— Д-да, сэр, — пробормотал мальчик. — Я... я хорошо знаю мистера Снида, и это не он.

Суинбёрн простонал и с силой хлопнул рукой по лбу.

— Вилли, почему? Почему ты защищаешь этого подлеца?

— Хватит называть меня чертовыми именами, ты, проклятый крысеныш! — выкрикнул обвиняемый.

— Алджи, — сказал Бёртон. — Даже если это действительно Винсент Снид...

— Он и есть!

— ... почему ты думаешь, что именно он — саботажник?

— Потому что он негодяй!

— То есть ты предполагаешь, но доказательств у тебя нет?

Суинбёрн вздохнул и пробормотал.

— Да, Ричард. Но разве не достаточно того, что он лжет нам?

Бёртон повернулся к капитану Лоулессу.

— Есть ли на корабле надежная комната? Я бы хотел держать этого человека под стражей, пока мы не докопаемся до правды.

— Используйте первую из пассажирских кают второго класса, — сказал Лоулесс, указывая на коридор, из которого они вышли. — Я возвращаюсь обратно на мостик и пришлю вам стюарда с ключами. Сообщите мне, пожалуйста, когда будет результат.

Капитан еще поглядел на пленника и вышел.

— Алджи, где Герберт? — спросил Бёртон у своего помощника.

— Торчит в каюте, работает над философским трактатом.

— Не мог бы ты пригласить его сюда, пожалуйста?

Поэт прыгнул с одной ноги на другую, с ненавистью посмотрел на большеносого чистильщика воронок, бросил укоризненный взгляд на Корниша, потом кивнул и последовал за капитаном.

Бёртон встал прямо перед человеком, называвшего себя Тобиас Треднидл, и сказал:

— Вы участвовали в волнениях в Уголке оратора прошлым летом?

— Нет! — ответил человек. Не желая встречаться взглядом с Бёртоном, он беспокойно смотрел на потолок, как будто проверял оборудование и трубы, змеившиеся по нему. И то, как он извивался в хватке Траунса и Честона, заставляло предположить, что он лжет.

— Тебя держат два офицера полиции, — открыл ему Бёртон.

— И мы не колеблясь арестуем тебя и доставим в тюрьму в Каире, если мистер Суинбёрн не ошибся! — добавил Траунс.

— Египетская тюрьма, — прошептал Честон. — Очень мерзкая. Вонючее место.

— О, пожалуйста, твою мать! Ни хрена не сделал! — завопил пленник. — Просто чистил чертовы трубы!

— Снид участвовал в волнениях, — спокойным голосом сказал Бёртон. — Я сам и эти два парня там были. Мой помощник сцепился там со Снидом. Никто из нас этого не видел, кроме нашего коллеги, мистера Спенсера. Он сейчас будет здесь, и либо подтвердит утверждение мистера Суинбёрна, либо нет. Если вы действительно Тобиас Треднидл, вам нечего бояться. Но если вы Винсент Снид, дело может обернуться для вас очень плохо.

Пленник заскулил от отчаяния.

Бёртон повернулся к Вилли Корнишу.

— Я слышал о вас много хорошего, молодой человек. Будем надеяться, что вы не солгали нам. Иначе я буду очень разочарован.

Корниш расплакался и обхватил лицо руками.

Дэниел Гуч подошел к Бёртону и тихо сказал:

— Подшипник люльки, сэр Ричард, теперь я понимаю, как он оказался в вашей каюте.

— И как?

— Долг этого парня, — одна из механических рук Гуча указал на Треднидла, — чистить трубы на этой стороне корабля. Он мог открыть вентиляционную решетку в трубе и через нее войти в каюту.

— О, понял. Спасибо, мистер Гуч.

Прошло несколько напряженных минут. Наконец в комнату вошел заводной философ Герберт Спенсер — металлическая фигура лязгала рядом с Суинбёрном, на голове сидела Покс. Маленькие глаза Треднидла расширились и он пробормотал, заикаясь:

— Чо... это чо... чо это за штука?

— Пьяница! — прощебетала Покс.

— Герберт, — сказал Бёртон. — Ты видел этого парня раньше?

Латунный человек подошел к Треднидлу и кивнул.

— Да, босс. Во время волнений прошлым летом. Он дрался с мистером Суинбёрном. Его зовут Винсент Снид.

Пленник взвыл и поник.

Вошел доктор Квайнт, с любопытством оглядел сцену и передал ключ Бёртону.

— Каюта второго класса номер один, — сказал он.

— Благодарю, доктор. — Бёртон обратился к полицейском. — Давайте посадим туда мистера Снида, джентльмены.

Он пошел в каюту, за ним полицейские и пленник.

Суинбёрн повернулся к Вилли Корнишу и положил руку на плечо мальчика.

— Почему ты защищал его, Вилли? Он угрожал тебе?

Вилли поглядел вверх, на его глазах появились слезы.

— Не могу сказать, Рыжик. Хочу, но не могу!

Суинбёрн покачал головой и пожевал нижнюю губу.

— Есть что-то очень странное во всем этом, — проворчал он. — Но как, ко всем чертям, я доберусь до правды, если ты не хочешь мне помочь?

Внезапно Вилли, с мучительным криком, бросился от него, проскользнул под руками инженеров, пытавшихся остановить его, и прыгнул на механизм, стоявший у стены. Ловко, как обезьяна, взобравшись вверх, он добрался до вентиляционной решетки, открыл ее и исчез в трубе.

— Клянусь шляпой! — пробормотал поэт. — Что за чертовщина происходит с ним?

Ровно в семь вечера Орфей приземлился на летном поле в Каире, и экипаж сразу же принялся за работу — надо было загрузить на борт свежую порцию угля Формби и наполнить водяные цистерны.

Винсент Снид в одиночестве маялся в первой каюте второго класса. Он лежал на койке, когда в замке повернулся ключ и дверь открылась. Вошел сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, за ним детективы-инспекторы Траунс и Честон, в сопровождении высокого темнокожего человека в мундире с эполетами и поясом. Орлиное лицо с усами и эспаньолкой, пронзительные черные глаза, на голове — феска.

— Мистер Снид, — сказал Бёртон. — Это Аль-Мустази, комиссар городской полиции. Его люди ждут снаружи. Они отведут вас в каирскую тюрьму, где вы будете находиться несколько недель, после чего вами займется британский консул. И там вам придется очень постараться, чтобы остаться в живых. Я знаю, вы родились и выросли в Котле, и сам убедился, что это ад, находящийся посреди Лондона. И, тем не менее, уверяю вас, это Шангри-ла[9] по сравнению с тем, что вас ожидает, и очень скоро.

Снид взглянул вверх, его маленькие глаза хорька наполнились страданием. — Ни хрена не сделал, — заголосил он.

— Вы все еще утверждаете, что вас зовут Тобиас Треднидл?

Чистильщик воронок сглотнул, адамово яблоко запрыгало на его тощей шее.

— Да, — прошептал он.

— Несмотря на то, что два человека опознали в вас Винсента Снида?

— Да.

— Вы проникли в мою каюту и положили на стол подшипник?

Бёртон заметил, что маленький человек задрожал.

— Я... я ни хрена не сделал! Ни хрена!

Бёртон вздохнул.

— Мистер Снид, в прошлом множество людей лгали мне, и у меня глаз наметан. По каждому вашему слову и движению, по тому, как вы ведете себя, я вижу, что вы не говорите мне правду. Я даю вам последний шанс. Признайтесь, кто вы такой, расскажите мне, почему положили подшипник на стол, и тогда я позабочусь о том, чтобы вас отправили обратно в Лондон. Я даже попрошу полицию не предпринимать ничего против вас. Конечно, вы больше никогда не будете работать чистильщиком воронок, но, по меньшей мере, вы снова сможете стать мастером-трубочистом.

По щеке Снида скатилась слеза.

— Ты ничего не понимаешь, — прошептал он. — Я знаю, что плохо себя вел с ним. Возможно, слишком строго, вроде как с мальцами. Но я только пытался научить его работать. Я вовсе не собирался избивать это рыжеволосого черта — просто учил его. И... — внезапно он задохнулся и проглотил слова, — ... не собирался никому вредить сейчас. Я ни хрена не сделал. Ни хрена!

— Значит, вы сознаетесь, что вас зовут Винсент Снид, но утверждаете, что ничего не сделали?

Маленький человек сжал руки вместе, потом поднял их и закрыл ими лицо.

— Да, — простонал он.

— Имя Цеппелин что-нибудь говорит вам?

Снид расставил пальцы и взглянул через них на Бёртона.

— Цапрем?

— Цеппелин.

— Не знаю никакого Цеппелина.

Бёртон повернулся к Траунсу и Честону.

— Не передадите ли его в руки вашего египетского коллеги, пожалуйста?

Оба детектива кивнули, шагнули вперед и подняли Снида с кровати.

— Нет! — закричал он, извиваясь в их железной хватке. — Уберите от меня чертовы руки.

— Без глупостей, пожалуйста, — рявкнул Траунс.

Они вытащили его из каюты и отдали четырем египетским полицейским. Снид завыл.

Бёртон, говоря на местном диалекте арабского, обратился к Аль-Мустази:

— Несмотря на все мои угрозы, я бы хотел, чтобы он избежал самого худшего. Как только мы приземлились, я послал консулу свою болтунью. Я прошу его обращаться со Снидом с должным уважением. Британские чиновники возьмут его под свою опеку и отправят обратно через несколько дней, но нет необходимости говорить об этом ему. Пускай он думает, что ему предстоит пробыть в каирской тюрьме достаточно долго. Это его чему-нибудь научит.

Аль-Мустази прошептал что понял, поклонился и ушел.

Бёртон вышел из каюты и подошел к Траунсу и Честону. Вместе они направились в салон.

— Странно! — сказал Честон. — Почему он так упрямится?

— Очень странно, — заметил Бёртон. — И его поведение тоже очень необычно. Он все время глядел в потолок.

— Я тоже заметил, — буркнул Траунс. — И хотел бы знать, почему?

Все трое присоединились к Суинбёрну, Кришнамёрти, Бхатти и Герберту Спенсеру, которые уже расположились в салоне. Заводной философ не мог ни пить, ни курить, но наслаждался компанией и нуждался в расслаблении, несмотря на то, что его сознание являлось только электрическим полем, управлявшим машиной. С Покс на голове, он сидел у бара вместе с друзьями, цедившими виски с содой и глядевших на разбросанные огоньки домов и минаретов. Бёртон закурил одну из пользующихся дурной славой манильских черут, Траунс обрезал кончик значительно более дорогой индейской сигары Цветок Диндигула, а Честон и Кришнамёрти зажгли трубки. Ни Суинбёрн, ни Бхатти не курили. Поэт, однако, компенсировал это двойной порцией бренди.

— Не переборщи, — посоветовал ему Бёртон.

— Мне очень нужно, — ответил его помощник. — Расстроенные чувства. Вилли Корниш — замечательный молодой человек, и мне бы никогда не пришло в голову, что он будет защищать такого грязного мерзавца как Снид. А сейчас он исчез в трубах и, вероятно, не выйдет, пока не умрет от голода.

— Нужда заставит! — рявкнул Честон. — Заговорит. Расскажет нам, что задумал Цеппелин.

— Слюнявый носовой платок! — каркнула Покс.

— Не понимаю, — сказал Кришнамёрти. — Почему этот пруссак нанял негодяя, которого мистер Суинбёрн может узнать в мгновение ока?

— Быть может, он не знал, что мы уже встречались со Снидом, — предположил Бхатти.

— Ба! — фыркнул Траунс. — Слишком много совпадений. Есть что-то еще, чего мы не видим, запомни мои слова, парень!

Бёртон задумчиво кивнул.

— Согласен, — прошептал он. — Здесь какая-то более глубокая тайна.

Доктор Квайнт и сестра Рагхавендра вошли в комнату и начали зажигать масляные лампы. Бёртон встал и подошел к юной женщине.

— Здравствуйте, Садхви. Как идут дела, справляетесь с вашими обязанностями?

— Здравствуйте, капитан Бёртон. Да, это был тяжелый день. А мне еще надо спуститься в кухню и помочь мистеру Батлеру и мисс Мейсон с ужином, который должен быть приготовлен, съеден и убран. Только потом я отправлюсь в свою каюту на заслуженный отдых. Я принесла с собой том мистера Суинбёрна «Поэмы и Баллады», но не помню, куда его засунула. Может быть, вы спросите его, нет ли у него лишней копии?

— Можете занять мою. Я попрошу Язву отнести его вам. Однако я должен предостеречь вас — он очень пылкий малютка!

— Так я и слышала, но я из Индии, капитан. Я не страдаю застенчивостью, нерешительностью или обмороками, как ваши английские дамы.

Бёртон улыбнулся.

— Значит, вам очень повезло.

Возвращаясь обратно к друзьям, на полпути через маленькую площадку для танцев, королевский агент внезапно остановился и уставился в потолок.

— Клянусь святым Иаковом! — прошептал он. — Неужели? Но это безусловно все объясняет!

Потом он сел рядом с друзьями и взял стакан, но остальные заметили на его лице отсутствующее выражение.

— Что вам пришло в голову, капитан? — спросил Бхатти.

— Хмм? О, я просто... просто подумал о... хмм... о Кристофере Ригби.

— Ой! — воскликнул Суинбёрн. — Он приносит одни неприятности!

— Кто такой Ригби? — спросил Герберт Спенсер.

— Вонючая лошадиная кормушка, — свистнула Покс.

— Совершенно верно! — заявил Суинбёрн. — Лейтенант Кристофер Палмер Ригби — наш консул в Занзибаре и упрямый осел первого класса. Во время службы в Индии Ричард неоднократно побеждал его на языковых соревнованиях, и Ригби, прирожденный неудачник, очень хорошо это помнит. Наш мерзавец сделал карьеру, черня репутацию нашего друга. Я бы хотел щелкнуть эту чертовую гончую по носу!

— Спасибо, Алджи, — сказал Бёртон и продолжил: — Ригби и я участвовали в восточно-индийской компании Восемнадцатого бомбейского полка в Скинде и с самого начала он проникся ко мне иррациональной ненавистью. Так что, как только мы приземлимся в Африке, у нас будет много неприятностей с ним.

— Королевский агент! — рявкнул Честон. — Власть!

— Иметь власть — это одно, — ответил Бёртон, — но ожидать от человека вроде Ригби уважения — совсем другое.

За следующий час он не сказал ни слова, и даже когда их пригласили поужинать вместе с капитаном, исследователь казался настолько погруженным в себя, что опасно близко подошел к невежливости. Вскоре, пробормотав несколько слов о необходимости поработать над дневником, он вернулся в каюту.

Бёртон зажег лампу, поставил ее на пол, потом разделся, помылся, надел пижаму и завернулся в джуббу. Потом зажег черуту, опустился в кресло и расслабился, погрузившись в медитацию.

Сигара погасла.

Прошло два часа.

Он не шевелился.

Потом: Здесь!

Слабый шум, едва слышный скрип.

Он ждал.

И опять едва различимый скрип.

Протекло еще несколько минут.

— Ты должен был попросить, прежде чем позаимствовать у сестры Рагхавендры «Поэмы и Баллады».

Молчание.

Он опять заговорил:

— Ты сделал из Винсента Снида козла отпущения. Не могу сказать, что мне жалко этого негодяя, но почему? Чего ты добиваешься?

Тридцать секунд молчания.

Наконец послышался слабый шепоток:

— Отвлечения, капитан Бёртон.

— Так ты здесь. Привет, парень! Правильно ли я решил, что Снид и Вилли Корниш протащили тебя контрабандой на корабль в замененной секции трубы?

— Да. Я приказал предыдущей паре чистильщиков воронок повредить секцию, чтобы мне было легче проникнуть на корабль.

— Итак: Жук, глава Лиги трубочистов, находится на пути в Африку. Весьма эксцентрично, и, насколько я могу судить, должна быть очень хорошая причина для того, чтобы ты вышел из своей трубы. Отвлечение, ты сказал? Кого ты пытаешься отвлечь, и от чего?

Бёртон встал, вышел на середину каюты и взглянул наверх. За решеткой вентиляционной трубы что-то смутно шевелилось.

— Не поднимайте лампу вверх, — предупредил его голос.

— Я и не собираюсь. Я знаю, что ты ненавидишь свет.

— Один из моих мальчиков был убит.

— Кто?

— Бинго Строукс. Ему было десять лет, и он — редкий случай! — не был сиротой. Но его отец так плохо с ним обращался, что Бинго часто сбегал в камины.

— А. Теперь я понимаю. Он почистил камин в доме в Илфорде, а потом вернулся обратно, чтобы украсть немного еды и спокойно поспать в трубе.

— Совершенно верно, капитан. И, лежа там, заметил пять человек, заговорщиков. Четверо были пруссаками, но, к счастью, они говорили по-английски с пятым, англичанином. Этот пятый должен был убить вас, капитан, а в случае неудачи вызвать крушение корабля. К сожалению Бинго выдал себя, его подстрелили, но он сумел убежать. Он добрался до меня, но было уже слишком поздно. Он истек кровью, но успел повторить мне все, что слышал.

— То есть саботажник до сих пор на свободе?

— Да, но я не знаю, кто именно. Я сделал так, чтобы меня пронесли на корабль, и приказал Винсенту Сниду украсть подшипник.

— Ты так хорошо знаком с оборудованием Орфея?

— Я очень много прочитал о нем.

Бёртон на мгновение задумался, потом сказал:

— То есть ты предупредил нас о том, что на борту саботажник, сам организовав практически безвредную диверсию?

— Да, и, в результате, прусскому агенту стало трудно — если не невозможно — что-то сделать, потому что ваши люди на стороже и не пропустят ничего подозрительного. Таким образом я обезопасил первую часть вашего пути. Потом я оставил подшипник в вашей комнате, зная, что Снида узнают и обвинят.

— Зачем?

— Теперь, когда Снида арестовали, ваш враг решит, что вы чувствуете себя в безопасности, и он может действовать безнаказанно, хотя, на самом деле, вы будете искать его.

Бёртон опять задумался, потом сказал:

— Ты помог мне, и я тебе очень благодарен, но я все еще не понимаю. Зачем такой экстравагантный план? Почему ты просто не послал мне сообщение перед вылетом Орфея из Баттерси?

— Что бы вы сделали, если бы его получили?

— Распустил бы весь экипаж, нанял новый и внимательно проверил каждый дюйм корабля.

— И сколько бы времени это заняло?

— Четыре-пять дней. Ну, возможно, шесть.

— Бинго Строукс узнал еще кое-что. Владелец дома, Штайнрюк, говорил о каком-то деле в Йоркшире...

— На самом деле его зовут Цеппелин, и в Йоркшире он намеривался меня отравить.

— А. Рад, что ему это не удалось. По завершению дела он собирался лететь в Пруссию и присоединиться к экспедиции в Центральную Африку, которую будет возглавлять лейтенант Джон Спик. И я сообразил, что, получи вы предупреждение, вы бы точно задержались, а вы не можете себе такого позволить, если не хотите проиграть гонку.

— Бисмалла! — выругался Бёртон. — Я думал о соперничающей экспедиции, но считал ее только достаточно вероятной возможностью! Значит Цеппелин и Спик уже в пути?

— Так оно и есть, и вот почему я выбрал мнимую диверсию — удалить подшипник колыбели — хотя и знал, что такая скорость опасна для корабля. Зато теперь вы, быть может, бежите первым.

Бёртон ударил кулаком по ладони и прошелся вперед и назад.

— Черт побери! — пробормотал он.

— У вас нет времени на остановку в Каире, — настойчиво сказал Жук. — Вы должны немедленно поднять корабль в воздух. Саботажник все равно начнет действовать, но, без сомнения, неосторожно. Схватив его, вы сможет справиться с вашими врагами.

Бёртон пересек комнату и взял одежду.

— Что будешь делать ты? — спросил он, одеваясь.

— Смотреть, слушать и пытаться найти шпиона. Вы высадитесь в Занзибаре, а я останусь на корабле и полечу с ним в Лондон. Вилли Корниш, который, кстати, выполняет мои приказы, поможет мне вернуться в Лаймхаус.

— А Снид?

— Он травил моих мальчиков. Я дал ему возможность искупить свою вину. Он отлично сыграл свою роль и будет вознагражден за все неудобства, от которых страдает сейчас.

Бёртон застегнул последнюю пуговицу и завязал шнурки на ботинках. Он подошел к двери и взялся за ручку. — Я должен рассказать моим людям о том, что ты сделал. Потом мы взлетим, — сказал он. — Спасибо. Я у тебя в долгу.

Первый помощник Уильям Хенсон только что провалился в сон, когда в дверь его каюты забарабанили. Тихонько ругаясь, он натянул халат, зевая открыл дверь и оказался лицом к лицу с капитаном.

— Сон отменяется, мистер Хенсон. Аврал!

— Сейчас, сэр. Что-то случилось?

— Изменение в расписании. Остановка в Каире отменяется. Мы немедленно взлетаем. Мистер Гуч и такелажники отрегулируют четыре кормовых мотора во время полета. Значит необходимо открыть четыре внешних двери инженерного отсека. Мы полетим низко, конечно, но все равно из-за этих дверей мне очень тревожно. Я бы хотел, чтобы вы присматривали за всем происходящим, пока мы их опять не запечатаем.

— Конечно, сэр, хотя я уверен, что мистер Гуч...

— ...будет держать все под контролем. Не сомневаюсь. Но, Хенсон, у нас только три такелажника, а необходимо отрегулировать четыре мотора, так что мистер Гуч тоже пойдет наружу, на один из летных пилонов.

— О, понимаю, сэр. Я немедленно спускаюсь вниз.

— Сначала побрейтесь и приведите себя в порядок. Есть кое-какие внешние починки и настройки, которые необходимо сделать прежде, чем Гуч и его люди выйдут наружу. Спуститесь вниз через час, пожалуйста.

— Да, сэр.

Дверь Хенсона была первой из ряда тех, в которые постучали в течение следующих нескольких минут, и очень скоро большинство аэронавтов Орфея, совершенно неожиданно для себя, вернулись к работе.

Через несколько минут после полуночи весь экипаж винтокорабля собрался на мостике. Там же находился и сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, внимательно разглядывавший каждого человека. Все выглядели взъерошенными, с затуманенными глазами. Все, кроме капитана. Его мундир был застегнул на все пуговицы, глаза ярко сверкали, он буквально излучал энергию.

— Что случилось, сэр? — спросил Артур Бингхэм, метеоролог.

— Мне нужен ваш доклад, мистер Бингхэм, а не ваши вопросы, — рявкнул Лоулесс.

— Да, сэр. Поднялся ветер. Довольно сильный. Восточный, скорость двадцать узлов. Облаков нет.

— Мистер Плейфэр, вы слышали?

— Да, сэр, — ответил штурман. — Приму к сведению. Я проложил курс до Адена.

— Отлично. Мистер Прайс, сообщите мистеру Гучу, чтобы он запустил моторы.

— Да, сэр. — Вордсворт Прайс, второй помощник, подошел переговорной трубе. Спустя несколько винтокорабль задрожал.

— Развернуть лопасти, мистер Уэнэм.

— Развертываем. Открыты. Крутятся... набрали скорость.

— Поднимите нас на две тысячи футов.

Выбросив конус пара, Орфей поднялся в ночное небо и полетел на юго-восток, оставив за собой плохо освещенный Каир. Над ними небо пересекал искрящийся Млечный Путь, но внизу узкое Красное море и пустыня по обе стороны от нее тонули в темноте; казалось, что корабль летит через немую пустоту.

Кормовые моторы все еще действовали несогласованно с носовыми, огромное судно трещало и тряслось, пожирая мили, и неслось со скоростью 150 узлов к Адену, вершине Аравийского полуострова.

Подшипник люльки уже стоял на своем месте, но Дэниелу Гучу и его инженерам потребовалось почти четыре часа, чтобы восстановить систему синхронизации, чего они достигли, приглушив кормовые моторы и отрегулировав различные компоненты, с которыми был связан злополучный подшипник.

Осталось только настроить каждый из кормовых моторов.

Гуч и такелажники Гордон Чемпион, Александр Пристли и Винфорд Дэу встали у четырех дверей корпуса и надели упряжь. Потом пристегнули ремни безопасности к скобам над дверью.

Первый помощник Хенсон вытащил переговорную трубку из стены.

На мостике на его звонок ответил Оскар Уайльд: — Капитан Лоулесс, мистер Хенсон просит разрешения открыть внешние двери.

Лоулесс стоял у окна вместе с сэром Ричардом Фрэнсисом Бёртоном. Они разглядывали аль-фаджр аль-каадиб (ложный рассвет, араб.), полосы зодиакального света в восточном небе. — Скажите ему, что я разрешаю, мастер Уайльд.

— Да, сэр, — ответил мальчик. Он передал сообщение в инженерную.

Лоулесс подошел к рулевому, встал рядом с ним и тихо приказал: — Пожалуйста ровнее, мистер Уэнэм.

— Да, сэр, но... — заколебался Уэнэм.

— В чем дело?

— Я... гмм... мне кажется... — Рулевой повернулся к Седрику Плейфэру, штурману. — Не должны ли мы лететь над Красным морем?

— Да, — ответил Плейфэр, поглядев на свои приборы.

— Тогда почему под нами пустыня?

Лоулесс и Плейфэр одновременно взглянули вниз и увидели, что имел в виду Уэнэм — слабые отблески света скользили не по воде, но по песчаным дюнам.

— Невозможно! — выдохнул Плейфэр.

Бёртон подошел к ним и внимательно смотрел, как штурман проверяет свой пульт.

— Компас говорит, что мы летим на юго-юго-восток, — пробормотал Плейфэр. — Но если это так, мы находимся именно там, где должны. — Он коснулся инструмента, нагнулся, открыл крышку в пульте, вынул прибор и осмотрел его. — Может быть, что-то мешает ему... стой! А это что такое? — Он вытащил маленький металлической брусок, и, в ту же секунду, стрелка компаса прыгнула с юго-юго-востока на юго-восток.

— Магнит! — заметил Бёртон.

— Какого черта?.. — воскликнул Плейфэр.

Лоулесс стиснул зубы и сжал кулаки.

— Но это не должно сказаться на курсе, — возразил Фрэнсис Уэнэм. — Этот компас только для проверки. Курс прокладывается не по нему.

— Он прав, сэр, — согласился Плейфэр. — Мистер Уэнэм следит только за прибором на его пульте, который указывает только отклонение в градусах налево или направо. Мистер Уэнэм должен поддерживать курс, который я установил, учитывая поправку. Если он следует указаниям прибора, мы должны находиться точно над Красным морем.

— Я так и делал, — ответил Уэнэм.

— Поправку? — спросил Бёртон.

— На ветер, сэр, — ответил Плейфэр.

Бёртон вернулся к окну. Потом повернулся и жестом попросил Оскара Уайльда подойти к нему.

— Да, сэр? — спросил мальчик.

— Можешь найти мне полевой бинокль?

— Сейчас, сэр, — ответил Уайльд, подошел к стенному шкафу и вернулся с мощным медным биноклем. Бёртон поднял его к лицу и надел держатель на голову. Потом повернулся к окну и, покрутив колесики по обе стороны прибора, отфокусировал его.

Земля под ними была погружена в темноту, в слабом свете аль-фаджр аль-каадиб виднелись только вершины дюн. Через полевой бинокль он видел их острые очертания.

— Капитан Лоулесс, — прошептал Бёртон, — я совершенно отчетливо вижу под нами песчаные дюны.

— И что с того, сэр Ричард?

— Они совершенно неподвижны. На их склонах не рябит никакой песок, ничто не колышет их верхушки. Иначе говоря, сильный ветер, который упомянул мистер Плейфэр, вообще не существует, по меньшей мере на уровне земли, и так как мы летим низко...

— Поскольку я принял во внимание ветер, которого нет, это безусловно объясняет наше положение, — вмешался Плейфэр.

— Мистер Бингхэм! — рявкнул Лоулесс, повернувшись к тому месту, где должен был быть метеоролог, но его не было. — Где он, черт его побери? — спросил он.

— Мистер Бингхэм только что ушел с мостика, сэр, — сказал Оскар Уайльд.

— Плейфэр, Уэнэм, возвращайтесь на курс! Сэр Ричард, вы идете со мной. Мы должны найти моего метеоролога. И он нам все объяснит!

Спустя несколько минут они нашли Артура Бингхэма в инженерной, стоящим вместе с Дэниелом Гучем, Шамчи Бхатти и Винфордом Дэу у одной из открытых дверей корпуса. Дэу расстегивал свою упряжь.

— Привет, капитал Бёртон. Капитан Лоулесс, — поздоровался Бхатти, когда они подошли поближе.

Гуч повернулся и сказал:

— Почти закончили, капитан. Как раз сейчас мистер Чемпион завинчивает последние гайки на последнем из наших капризных моторов.

Лоулесс, не обращая внимания на главного инженера, поглядел в упор на невысокого толстого метеоролога.

— Вы оставили ваш пост без разрешения, Бингхэм.

— Я... я только спустился вниз, чтобы посмотреть... на работу мистера Гуча, сэр, — ответил Бингхэм.

— Беспокоились, что сильный ветер сдует его с пилона, да?

Бингхэм сделал пару шагов назад.

— Неприятность? — спросил Гуч.

Глаза Лоулесса вспыхнули.

— И еще какая!

Бингхэм вытащил из кармана пистолет и направил его на них.

— Назад, все!

— Чертов предатель! — рявкнул Лоулесс.

— Эй! Опусти его! — крикнул Бхатти.

Бингхэм направил пистолет на констебля, потом на Бертона, потом на Лоулесса. Его губы сузились, открыв угрожающе сверкнувшие зубы.

— Почему? — спросил Лоулесс.

— У меня жена и двое детей, — огрызнулся метеоролог. — Так получилось, что у меня опухоль в животе, и мне осталось жить всего несколько месяцев. Некоторые люди согласились заплатить моей семье большую сумму в обмен на жертву, которую я сейчас принесу. — Он направил свой револьвер на Бёртона. — Я делаю это только из-за тебя, Бёртон. Я ездил за тобой в Илфорд и обратно, и стрелял в тебя.

— И испортил замечательную шляпу.

— Ужасно стыдно, что я не сумел размозжить голову, которую она украшала. Если бы ты тогда благопристойно умер, с этим кораблем и его экипажем ничего бы не случилось.

— Ты не единственный человек, которого Цеппелин нанял для того, чтобы убить меня, — сообщил ему Бёртон. — Другому тоже пообещали много денег, а получил он руки графа на шею.

— А, так ты знаешь моего нанимателя! Но что ты имеешь в виду?

— Бингхэм, моего несостоявшего убийцу граф задушил, голыми руками. И я ни секунды не сомневаюсь, что, если бы тебе повезло, и ты всадил бы в меня пулю, один из сообщников графа всадил бы другую в тебя. А что касается денег для твоей семьи, можешь забыть о них. Как только ты умрешь, пруссаки почувствуют себя свободными от любых обязательств.

— Заткни свой поганый рот! — крикнул Бингхэм. Его палец на курке побелел от напряжения, он поочередно направлял револьвер на Бёртона, Лоулесса и Бхатти.

— Сдавайся, парень! — посоветовал последний. — Не оставляй семью с клеймом предателя!

Метеоролог отступил еще на шаг.

— Больше ни единого слова! — плюнул он в Бхатти. — Что касается тебя, Бёртон, они хотят закончить твою маленькую увеселительную поездку в Африку и... — Свободной рукой Бингхэм расстегнул туго застегнутый пиджак и распахнул его. Он вовсе не был таким жирным человеком, каким казался. Этого худого человека делали толстым динамитные шашки, обвешанные вокруг тела. — И они получат то, что хотят!

— Зубы преисподней! — крикнул капитал Лоулесс. — Да ты сошел с ума, парень!

Бингхэм мерзко ухмыльнулся.

— Вини не меня, а твоего друга, капитан. Он не оставил мне выбора — теперь я должен уничтожить вас всех.

— У тебя есть выбор, — сказал Бёртон. — Стреляй в меня и сохрани корабль.

— Нет! Я достаточно много слышал, как ты разговаривал со своими товарищами, и знаю, что даже без тебя они продолжат выполнять свою миссию. Необходимо избавиться от вас всех.

Он коснулся левым указательным пальцем кнопки в середине груди.

— Бингхэм! На борту женщины и дети! — проревел Лоулесс.

— Я должен защитить мою женщину и моих детей, и я сделаю для этого все, даже...

Внезапно Шамчи Бхатти метнулся к метеорологу, врезался в него и, крепко обхватив саботажника обеими руками, разрешил инерции вынести их обоих в открытую дверь. Ослепляющая вспышка и страшный грохот снаружи. Пол изогнулся и ударил Бёртона по голове, оглушив его и отправив в полет по своей металлической поверхности. В ушах зазвенели колокольчики. Через шум исследователь услышал, как кто-то, как будто издали, закричал:

— Мы падаем!

ПЯТАЯ ГЛАВА

ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ

«Феноменальный Успех»

ЦВЕТОК ДИНДИГУЛА

Индийские Сигары средней крепости

«Мы выдержим любое сравнение со знаменитыми Гаванскими,

а стоим в три раза меньше».

Индийский табак, выращенный и евгенически измененный фирмой Мессеро, Слайти и Ко, отличается изысканным вкусом и тонким ароматом.

ВОСХИТИТЕЛЬНАЯ СИГАРА

Всего 22 фунта за 100 штук во всех хороших табачных лавках.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон сидел, опираясь спиной о пальму, стоявшую за последним коттеджем Кальтенберга. Рядом с ним, на камне, сидел Берти Уэллс, держа носовой платок у маленькой раны на задней стороне шеи. Только что Бёртон перочинным ножом выковырял из кожи военного корреспондента чигу[10].

С деревьев вокруг них неслись крики обезьян и гогот птиц, смешивавшихся в жуткую какофонию.

Далеко наверху, по ослепительному небу величественно кружили орлы.

Перед обоими мужчинами открывался вид на далекие дома и хижины Танги.

Бёртон прищурился и через крыши широко раскинувшегося города разглядывал океан. Как будто глядел через стекло — от жары воздух казался твердым. На него давила страшная влажность, кожу кололо как иголками. Каждый вздох требовал усилий, жгучий воздух сопротивлялся, как если бы спал летаргическим сном и не хотел двигаться.

Уэллс указал на большое здание в западной части порта.

— Железнодорожный вокзал. От него отходят две большие линии — Танганьика, которая идет на запад, к озеру, и Усамбара, к Килиманджаро.

— Язык — потрясающе текучая штука, — пробормотал Бёртон. — В мое время говорили Килима Нджаро. Как туземцы.

— Возможно, кое-кто так и делает, — ответил Уэллс. — Но именно текучесть делает язык исключительно удобным орудием для империалистов. Заставь людей говорить как ты, и вскоре они будут думать как ты. Переименуй их деревни, города и горы, и, прежде чем они что-нибудь сообразят, они уже будут жить на твоей территории. Поэтому Килиманджаро. В любом случае здесь главная станция, и нам необходимо захватить или разрушить ее, чтобы замедлить движение немецких войск и переброску припасов. — Он указал на двухтрубный военный корабль, стоявший на якоре в заливе. — Это крейсер второго класса Фокс. Почти двадцать лет он стоял на приколе, но в наших отчаянных обстоятельствах мы используем все, что возможно. Он прочесывает порт — ищет мины. Взгляни на его флаги. Ты понимаешь этот сигнал?

— Нет.

— Требование сдаться. Британско-индийские транспорты уже высадили войска на берег. Они ждут только приказа к атаке. Капитан Фокса поведет их на приступ. Скорее всего, он ждет, когда Эйткен выведет войска на позицию. Уже недолго.

Бёртон нахмурился.

— Город выглядит необитаемым.

Уэллс посмотрел на свой окровавленный платок и сунул его в карман.

— Они все попрятались в укрытия, — сказал он. — Уже несколько дней они знают о будущей атаке.

Бёртон закрыл глаза, снял шлем и помассировал череп кончиками пальцев.

Уэллс взглянул на него.

— Болит татуировка?

— Нет. Просто... не знаю... просто я чувствую, что должен быть где-то в другом месте.

— Ха! И мы все!

Они погрузились в молчание, которое через несколько минут прервал Уэллс:

— У меня есть теория. О твоей татуировке. Мне кажется, что в ней есть что-то африканское. Ты, конечно, все еще не помнишь, как ее получил?

— Да.

— А я думаю, что тебя схватило и пытало какое-нибудь племя. Вокруг есть несколько независимых, особенно в районе Кровавых джунглей, где тебя и нашли. Безусловно, ты получил травму в придаче к малярии и военному неврозу, и татуировка — след какого-то ритуала.

— Возможно, но твои слова мне ничего не напомнили. Почему джунгли называются Кровавыми?

— Потому что они красные. Самые густые и непроходимые джунгли на всем континенте. Немцы пытаются сжечь их — даже не помню, как долго — но они вырастают быстрее, чем их уничтожают.

Прошел час, и вдали раздался сигнал горна. Его подхватили другие, потом еще и еще, намного ближе.

Уэллс, помогая себе костылями, встал на ноги. Опершись о дерево, он поднес бинокль к глазам и сказал:

— Началось. Будь наготове, мы ближе к будущему полю боя, чем я бы хотел.

Издали прозвучал одинокий выстрел, и все птицы замолчали. На какое-то мгновение установилась абсолютная тишина, а потом раздался резкий рев, как если бы тысячи ружей выстрелили одновременно. Порт содрогнулся от взрыва.

Ниже и слева от себя Бёртон увидел длинную линию британских аскари, вынырнувшую из подлеска и осторожно направившуюся к городу. Едва они достигли самых внешних хижин, как из окон и дверей на них обрушился град выстрелов. Некоторые солдаты упали мертвыми, другие рассеялись в поисках укрытия, а Уэллс изо всех сил заорал:

— Черт побери!

Шальная пуля просвистела рядом с ним и ударилась в дерево.

— Вниз! — рявкнул Бёртон. Оба наблюдателя нырнули на землю, бросились ничком и с ужасом смотрели, как перекрестный огонь добивает аскари. Очень быстро они поняли, что во всех домах и хижинах прятались солдаты врага. Танга не собиралась сдаваться — это была ловушка.

Взвод аскари выбежал вперед, бросился на землю, и бросил гранаты. Взрывы разорвали деревянные лачуги, в воздух поднялись струи дыма. То же самое повторилось по всей южной границе города, и союзные войска двинулись вперед. Сотни солдат погибли, но, превосходя врага в численности, остальные медленно наступали.

Фокс открыл огонь, взрывы сотрясли барабанные перепонки Бёртона, посреди поселения взорвались снаряды. Колониальные дома превратились в бешено крутящиеся вихри пламени, дыма, обломков дерева, кирпича и стекла.

— Там должна быть администрация гуннов! — крикнул Уэллс. — Если нам повезло, в одном из них Леттов-Форбек.

Прямо под ними из дыма вынырнул танк-скорпион и помчался по улице. Пушка, установленная на его хвосте, била по домам, многие из которых и так горели. Из двери выбежал один из немецких солдат, когти скорпиона метнулись вперед, схватили его и разорвали пополам.

За ним в город ворвались сенокосцы, стреляя из винтовок Гатлинга и жутко завывая:

—Улла! Улла!

Спустя сорок минут последние солдаты армии, с которой путешествовали Бёртон и Уэллс, прошли мимо их наблюдательного пункта в центральные районы города. Однако, судя по грохоту, битва далеко не закончилась, но они были вынуждены следить за ней по звукам и столбам дыма. Несколько сильных взрывов произошло в восточном районе, и, вскоре, на флагштоке самого высокого здания города взвился Юнион Джек.

— Это Отель Ницше! — объяснил Уэллс.

Разряд боли пробежал по голове Бёртона.

— Ницше? — выдохнул он. — Я знаю это имя! Кто это?

— Советник Бисмарка, — ответил Уэллс. — Самый могущественный человек в Великой Германской Империи, после самого императора.

— Он... он собирается... он собирается предать Бисмарка! — хрипло сказал Бёртон. — И овладеть империей. В этом году!

Уэллс удивленно посмотрел на друга.

— Откуда ты можешь это знать? Ты же из прошлого, не из будущего.

Бёртон, тяжело дыша, пытался вспомнить. — Я... что-то... я должен что-то сделать с Распутиным.

— Если Рас...

— Погоди! — прервал его Бёртон. — 1914. Сейчас 1914! Распутин умрет в этом году. Я убил его!

— Парень, это полная чушь!

Бёртон опустил голову и в отчаянии заскрежетал зубами. Крошечный кусочек земли перед его лицом внезапно вспучился и оттуда появился зеленый росток. Исследовать с изумлением наблюдал, как растение быстро увеличивается прямо перед его глазами. На нем появились почки, потом цветы, и все с феноменальной скоростью.

Красный мак.

Уэллс внезапно схватил его за руку.

— Что это?

Бёртон взглянул наверх и увидел, как в самых разных местах вокруг города в воздух взвились толстые черные пятна, извиваясь и крутясь, как живые. Они расширились, стали плоскими и нырнули на улицы. Стрельба продолжалась, но к ней присоединились далекие крики.

— Что за черт? — прошептал Уэллс.

Спустя несколько минут из горящих зданий выбежали британские солдаты. Бросив винтовки и суматошно размахивая руками, они вопили от боли. Многие, извиваясь, кидались на землю, катались по ней и неподвижно замирали. Один из Аскари взобрался по склону и упал прямо перед остолбеневшими наблюдателями. Он забился в судорогах, потом из горла донесся хрип, глаза широко раскрылись и он умер.

И он был весь покрыт пчелами.

— Бежим! — крикнул Уэллс. — Евгеническая чертовщина!

Еще больше людей, крича, карабкались к ним.

Бёртон вздернул Уэллса на ноги, сунул в руки костыли и потащил обратно в Кальтенберг. Стрельба за их спинами ощутимо приблизилась.

— Контратака! — крикнул Уэллс. — Беги, Ричард. Спасайся. Бросай меня.

— Не будь чертовым дураком! — проворчал Бёртон. — Что это за смехотворная война, в которой нашу армию побеждают пчелы?

В это мгновение одно из насекомых ужалило его в в заднюю поверхность ладони. Потом другое, в шею. Третье, в челюсть. Боль была в сто раз сильнее, чем от обычного жала, и он завопил, отгоняя пчел. Почти немедленно перед глазами все поплыло, сердце застучало как сумасшедшее — яд начал распространяться по организму. Он зашатался, но его подхватили под бока два британских томми и потащили дальше.

— Давай, парень! — сказал один. — Шевели своей чертовой задницей!

— Берти! — крикнул Бёртон, но слова не хотели выходить из горла.

— Не беспокойся о приятеле, — рявкнул другой солдат. — Он нем позаботятся. Двигай копытами. Тебя ужалили?

— Да. — Ноги Бёртона уже не работали, в ушах гудело, земля стремительно крутилась перед глазами.

Издали слышались голоса солдат.

— Хватанул чересчур. Брось его.

— Нет, он оклемается.

— Он нас замедляет. Аах! Меня ужалили!

— Я не брошу живого. Помоги мне, черт тебя побери.

Выстрел. Свист пули.

— Они здесь.

— Бежим! Бежим!

Бёртон пришел в себя. Его волокли двое.

— Я могу идти, — прошептал он, и, встав на ноги, открыл глаза.

Его ослепил свет, лившийся с неба и отражавшийся от песка. Он поднял руку, защищая глаза, и почувствовал большую шишку над правой бровью. Она была липкой от крови.

— Кружится голова, капитан? — спросил Вордсворт Прайс, второй помощник.

— Вас как следует стукнуло, — заметил другой. Бёртон по голосу понял, что это Сирил Гуденаф, один из инженеров.

Вокруг все закрутилось и завертелось, потом зрение опять прояснилось. Он огляделся и прохрипел:

— Со мной все в порядке. Немного оглушило. Мы упали?

— Бомба уничтожила наши правые моторы, — ответил Прайс. — Нам еще повезло, что мы летели низко. Тем не менее, нас развернуло направо, мы упали и чертовски сильно ударились.

Бёртон посмотрел на Орфей.

Огромный винтокорабль перевернулся, корма треснула, пилоны разлетелись на куски. Из трещин в корпусе шел пар и поднимался в голубое утреннее небо. Солнце встало совсем недавно, но было уже невыносимо жарко. Длинные тени вытянулись от обломков, от фигур людей и от тел, лежавших на песке на некотором расстоянии от корабля.

Рядом с Бёртоном неожиданно появился Уильям Траунс. Пиджак и рубашка детектива были изорваны и запятнаны кровью от многочисленных, но неглубоких порезов и царапин.

— Мне кажется, все наши остались в живых, кроме Жука, — сказал он. — Мальчик исчез.

— Наше положение? — спросил Бёртон, боясь ответа.

— Тринадцать мертвых. Первый помощник Хенсон; рулевой Уэнэм и его помощник д'Обиньи; штурман Плейфэр; такелажники Чемпион, Пристли и Дэу; оба кочегара, Джеррард и Этеридж; истопник Рис-Джонс и, конечно, этот подлец Артур Бингхэм. Боюсь что и Дэниел Гуч, тоже.

Бёртон застонал.

— Констебль Бхатти умер смертью героя, пусть небеса благословят его, — сказал Траунс.

— Да, ты прав. Теперь мы обязаны выжить, хотя бы ради его самопожертвования. Что с ранеными?

— Том Честон еще без сознания. Капитану Лоулессу проткнуло левую ногу. Инженер Хендерсон и квартирмейстер Батлер в критическом состоянии: кости переломаны, внутренние кровоизлияния. У мисс Мейсон было вывихнуто плечо, поставили на место. Она вскоре будет на ногах. У всех порезы, ушибы и царапины. Суинбёрн не пострадал. У Спенсера сильно помяты и перекошены ноги. Сестра Рагхавендра не пострадала, как и мастер Уайльд и Корниш. Кришнамёрти пришлось перевязать с ног до головы, но серьезных травм нет. Он очень горюет по двоюродному брату, бедняга. — Траунс остановился и тихо добавил. — До чего же все перемешалось!

— И еще жара, она быстро усиливается, — добавил Прайс. — Мы стукнулись посреди пустыни.

— Капитан, я полагаю, выбыл из строя, — сказал ему Бёртон, — значит теперь командовать будете вы. Мне кажется, имеет смысл взять из обломков все полезное. Мы должны немедленно построить какое-нибудь укрытие рядом с кораблем. И, пожалуйста, скажите мне, что цистерны с водой не пострадали.

— Половина. И в них достаточно воды.

— Хоть что-то хорошее. Надо налить воды в бутылки и раздать людям.

— Я немедленно распоряжусь.

Прайс быстро пошел к кораблю.

Траунс прочистил горло.

— Гмм, капитан. Эта жара... нет... то есть, ну, как мы должны позаботиться... гмм... что нам сделать с мертвыми?

Бёртон сжал челюсти, на миг закрыл глаза, потом вновь открыл их и посмотрел на друга:

— Мы не можем похоронить их. Уильям. Пески постоянно движутся. Но мы не можем оставить их непогребенными — здесь есть хищники. Остается только одна возможность — огонь.

Траунс какое-то время обдумывал его слова, потом резко кивнул и сказал:

— Я займусь этим. — И пошел прочь.

Бёртон повернулся к инженеру Гуденафу:

— Что с грузовым трюмом и оборудованием экспедиции?

— Невредимы, сэр. Экипажи почти не пострадали. Перевернулись, конечно, но можно быстро привести в порядок. Ваши припасы выглядят так, как будто по ним прошелся торнадо, но, осмелюсь сказать, мы можем их разобрать. Я присмотрю за ними.

— Спасибо. Я помогу вам с ними.

Бёртон подошел туда, где доктор Квайнт и сестра Рагхавендра занимались ранеными. Томас Честон уже сидел, но, очевидно, еще не полностью пришел в себя — бессмысленный взгляд, нижняя челюсть безвольно висит, все лицо в крови.

Доктор осматривал Чарльза Хендерсона, который был наполовину в сознании и слабо стонал.

— Почти все, кто был на мостике, погибли, — сказал он. — Что касается остальных, степень их ран зависит от того, где они были в момент удара о землю. — Он встал, отвел Бёртона в сторону и тихо продолжил. — Если мы не отправим раненых в больницу, они все погибнут.

Бёртон оглядел ландшафт. На севере, за упавшим Орфеем, на востоке и на юге бледный песок тянулся к горизонту — бесконечная вереница больших дюн. И только на западе тонкая полоска зелено-коричневой земли припала к далеким холмам.

— Если я смогу достать из трюма свои инструменты — и они не пострадали — я смогу установить наше местоположение, доктор. И тогда мы сможем подумать о том, как добраться до ближайшего поселения.

— Но, сэр, я уже говорил, эти людей необходимо доставить в больницу.

— Уверяю вас, доктор, арабы — мастера в искусстве медицины. Они изобрели хирургию.

— Очень хорошо. Доверяю вашему суждению, сэр.

Бёртон взглянул на сестру Рагхавендру. Она слегка наклонила голову — знак, что с ней все в порядке. Он отошел, чувствуя себя странно отстраненным. Голова раскалывалась, сухое тепло пустыни уже начало пить из него влагу. Через пару часов здесь будет пекло. Сейчас главное — укрытие. И только не внутри Орфея — солнце скоро превратит его в гигантскую печь.

Подошел Суинбёрн вместе с Оскаром Уайльдом и Вилли Корнишем. С бледных лиц обеих мальчиков смотрели широко открытые глаза. Уайльд баюкал правую руку.

— Сломана, Язва?

— Нет, простое растяжение, капитан Бёртон. Кажется, тряхнуло скорее мои мозги, чем тело. Корабль стал падать, как только я ушел с мостика. Был на волосок от смерти.

— А ты, мастер Корниш?

— Ударился головой, сэр. Очень сильно.

— Я тоже. И как?

— Не так плохо, сэр.

— Молодец. Алджи, похоже только на тебе одном нет ни царапинки.

— Да, но не спрашивай почему, — ответил Суинбёрн, посмотрев на пациентов сестры Рагхавендры. — Клянусь шляпой! Меня швыряло как мячик. Что за подлость, Ричард! Они хотели убить невинных людей, женщин и детей, и только для того, чтобы остановить экспедицию!

— Уже хотя бы поэтому мы обязаны победить, — проворчал Бёртон. Он посмотрел на подбитый Орфей. — Алджи, я хочу, чтобы, когда инженеры обезопасят его, ты и мальчики обыскали корабль. Найдите Жука.

— Но жив ли он, мистер Бёртон? — обеспокоено спросил Корниш.

— Не знаю. Но если жив, мы должны вытащить его оттуда прежде, чем он изжарится. Бог мой, а это еще что такое?

Бёртон, разинув рот, глядел на приближающуюся фигуру. Она выглядела как стоящий на задних ногах бурый медведь, но мешкообразный и блестящий, с узкой странной головой, на которой примостилась Покс. Вещь двигалась неровной качающейся походкой, раскачиваясь из стороны в сторону. Болтунья махала то одним крылом, то другим, чтобы удержаться на месте.

— Вот те на! Монстр! — воскликнул Корниш, ныряя за Бёртона и припадая к его ногам.

— Заразная зловонная обезьяна! — просвистела Покс.

— Привет, босс, — прогудел механической голос из-под птицы.

— Это ты, Герберт?

— Ну. Повредил чертову ногу, ту, что с артритом. Как будто вогнали в нее большой зуб. Не могу ходить прямо! И еще пара царапин. Все тело чешется. Наверно от проклятого полиметилена.

Суинбёрн фыркнул.

— Герберт, твое тело не может чесаться. Оно из латуни!

— Знаю. Но говорю тебе, зудится, страсть!

Герберт полностью завернулся в плащ, надел перчатки на трехпалые руки и сапоги на железные ступни. Просторное одеяние свободно колыхалось вокруг его торса и ног, туго обматывало голову, и держалось на двух эластичных поясах. В нем были проделаны три отверстия, через которые можно было видеть круглые черты его «лица».

— Не могу сказать, что твой костюм достоин Сэвил Роу[11], — заметил Бёртон, — но выглядит функционально и защитит тебя от летящего песка. Пошли, поможем экипажу.

Они подошли к задней части дымящегося корпуса, из которого разгружали припасы, и начали помогать разбирать их. Через полчаса эта работа закончилась, Суинбёрн, Корниш и Уайльд залезли в корабль и отправились на поиски Жука.

Тем временем Бёртон нашел свое оборудование для геодезической съемки, залез на верхушку ближайшей дюны и произвел измерения. Вернувшись, он подошел к Вордсворту Прайсу и объявил:

— Мы находимся примерно в ста милях на северо-восток от Мекки. К сожалению, город для нас закрыт. Однако я хорошо знаю эту область. Если мы сможем пройти сто восемьдесят миль на юг, до города Аль-Басах, то сможем присоединиться к каравану, который доставит нас в Аден.

Прайс удивленно посмотрел на него.

— Неужели вы собираетесь продолжать экспедицию? А что с припасами? Как вы понесете их?

— Мы обязаны продолжать — наша миссия слишком важна. Все запасы придется бросить, кроме тех, что сможем унести. Мы купим их позже, когда доберемся до Адена, а все остальное — в Занзибаре. Кроме того большая партия груза ждет нас в холмах Дут'уми уже в Африке.

Прайс покачал головой.

— Почти двести миль через пустыню? Никто из раненых не перенесет такую дорогу.

— Они и не должны. Я хочу, чтобы вы и ваши люди погрузили их на экипажи и везли на запад до тех пор, пока не доберетесь до Красного моря, потом берегом на юг, в Джидду, где есть великолепные больницы и британское консульство. Это недалеко. Если мы быстро подготовимся, вы сможете уехать с закатом и будете там до рассвета.

— Но, капитан Бёртон, — возразил Прайс, — что будет с вами и вашими людьми? Вам не дойти пешком до Аль-Басаха!

— Без подходящего ухода Лоулесс, Хендерсон и Батлер умрут, и очень быстро. Берите экипажи. Я — опытный путешественник, и, так получилось, знаю цепь оазисов, которая тянется до города. Их часто посещают купцы и, скорее всего, через несколько часов ходьбы мы наткнемся на караван.

Аэронавт схватил Бёртона за руку.

— Тогда идемте с нами, сэр. В Джидде вы сможете нанять корабль и доплыть до Адена.

— На всех экипажей не хватит, мистер Прайс. И, как бы странно это не звучало, караваны идут на юг значительно чаще, чем корабли. Из Джидды суда обычно плывут в Каир. Придется ждать несколько месяцев прежде, чем найдется один, идущий в Аден. А из Аль-Басаха верблюды выходят каждый день, и быстро идут через центр Саудовской Аравии. Мы будем в Адене не позже, чем через два месяца.

— Два месяца! Ей-богу, сэр — огромная задержка!

Бёртон тряхнул головой.

— Да, так оно и есть, но это ерунда по сравнению с налетами туземцев, которые мне пришлось пережить во время первой экспедиции. И, верьте мне, Прайс, Спик столкнется с теми же препятствиями. Я уверен, что, несмотря на эту неудачу, мы обгоним его. А теперь давайте вынесем экипажи из трюма.

Прошло несколько суматошных часов. Запасы рассортировали и сложили под самодельными навесами, еду и воду распределили, для Бёртона и его команды смастерили две волокуши.

Жука нашли в трубе в самом сердце разбитого корабля; к счастью жар пустыни не успел добраться до него. Он был невредим, но голоден. Бёртон отобрал для него связку сосисок, нарезанное мясо, полбуханки хлеба и флягу с водой. Все эту еду он положил на тарелку, которую держал перед заслонкой трубы. Заслонка открылась, высунулась бледно-синяя веснушчатая рука и унесла еду в темноту.

— Спасибо, капитан, — послышался слабый шепот. — И я очень извиняюсь.

— Извиняешься?

— Если бы я предупредил вас о саботажнике в Лондоне, вы бы потеряли неделю. Вместо этого я придумал план, и это стоило вам экспедиции.

— Нет, парень. Я уже говорил мистеру Прайсу, что эта неудача задержит нас самое большее на два месяца.

— Тогда Спик победил!

— Ничуть. Время в Африке течет иначе, чем в Англии. Там, где мы измеряем путешествие часами и днями, в Африке его меряют неделями, месяцами и, случается, годами. Кроме того, Спик — неумелый путешественник. Он будет делать ошибки, и они будут стоить ему больше, чем мы потеряли сегодня.

— Буду надеяться. Но что будет со мной, капитан? Я в очень неприятном положении.

— Мы разработали транспорт для тебя, парень.

— Какой?

— Если ты пойдешь по этой трубе к корме и повернешь направо на втором перекрестке, ты увидишь, что он заканчивается решеткой. Как только окажешься там, постучи. Инженеры отрежут кусок трубы за тобой, и ты окажется в шестифутовой секции, конец которой я немедленно запечатаю.

— Я не хочу, чтобы они увидели меня.

— Они и не увидит. Я буду там и позабочусь об этом.

— Хорошо. А что будет потом?

— Потом трубу положат в один из наших экипажей, за ней будут присматривать Уильям Корниш и Оскар Уайльд. Ночью тебя отвезут в Джидду — тебе будет достаточно холодно, но все равно лучше, чем изжариться живьем. Быть может второму помощнику Прайсу потребуется время, но в порту тебя погрузят на корабль, и вместе с мальчиками и экипажем Орфея тебя отправят в Каир, а оттуда в Лондон. Ребята поклялись охранять тебя по дороге. Тебе придется довольно долго путешествовать в узкой трубе, но, в конце концов, ты доберешься до дома.

— Замечательно, капитан. Благодарю вас.

Немного позже, после того, как Бладман и Боллинг разрезали и запечатали трубу, они и Бёртон отнесли ее в длинный навес, построенный рядом с кораблем. Под ним уже находились шесть оставшихся членов экспедиции: Траунс, Честон, Спенсер, Кришнамёрти и сестра Рагхавендра; и девять выживших членов экипажа: Прайс, Гуденаф, Квайнт, мисс Мейсон, мальчики — Корниш и Уайльд — и трое раненых: Лоулесс, Хендерсон и Батлер.

Те, кто были в сознание, мрачно глядели на высокую колонну дыма, поднимавшуюся с другой стороны соседней дюны — они знали, что она означает. Они сидели, молча прощаясь с друзьями.

Потом все заснули.

Несколько следующих часов, самых жарких часов дня, в лагере бодрствовал только заводной человек.

Снаружи не доносилось ни звука, но внутри изможденные выжившие беспокойно метались во сне, иногда стонали, и, даже в своих кошмарных снах, чувствовали сухой воздух, сжигавший легкие.

Спустя пять часов, проснувшись, они почувствовали себя высохшими, как египетские мумии.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул Траунс. — Как можно здесь жить?

— Или арабы жароустойчивы? — спросил Кришнамерти.

— В течение следующего часа быстро похолодает, — объявил Бёртон, откидывая полог навеса и щурясь на садящееся солнце. — Вы еще будете жаловаться на холод.

— Не могу себе представить. Холод. Не сейчас! — признался Честон.

— Это страна крайностей, старина, и нам надо будет использовать те несколько часов, дважды в день, когда становится на йоту милосерднее.

Вскоре наступил один из таких периодов, и после поспешной еды, они нагрузили обе волокуши топливом для костров, едой и водой, и аэронавты приготовились уходить.

Их экстраординарные экипажи являлись крабами из семейства Liocarcinus vernalis[12]. Их вырастили до гигантского размера, вычистили панцирь и наполнили паровыми машинами, рычагами управления, стульями и шкафами. Живые крабы ходили боком, но эти машины двигались прямо вперед, и в их клешни вставили острые как бритва ножи, благодаря которым они могли пробиваться через любые джунгли.

Вордсворт Прайс протянул руку в подбрюшье одного из них, открыл люк, закачавшийся на петлях, и спустил лестницу. Доктор Квайнт и Сирил Гуденаф один за другим внесли на носилках раненых: капитана Лоулесса, Чарльза Хендерсона и Фредерика Батлера

— Мне это не слишком нравится, капитан, — сказал Прайс Бёртону. — Почему бы вам не подождать здесь? Я и мои люди могли бы вернуться назад и перевезти вас на юг.

— И задержаться здесь еще на два дня, — ответил Бёртон, — хотя мы могли бы все это время идти. Оазис Аль-Атиоф в пяти часах ходьбы отсюда. Там мы, скорее всего, сможем присоединиться к каравану, идущему в Аль-Басах. И вы должны иметь в виду что, двигаясь на запад, вы скоро окажетесь на более твердой почве, по которой крабы побегут легче. А на юг один песок. Он быстро набьется в моторы и, скорее всего, очень быстро выведет их из строя. Нет, мистер Прайс, это лучший путь.

Прайс пожал руку исследователя.

— Хорошо, капитан. Желаю вам удачи и обещаю, что никто не покусится на тайну личности Жука; я лично прослежу за тем, чтобы его доставили в каминную трубу в Лаймхаусе.

После чего Прайс поднялся в экипаж и закрыл люк.

Бёртон подошел ко второму крабу, в который Боллинг и Бладман только что подняли секцию трубы с Жуком. К ним присоединился истопник Томас Бидл.

Вилли Корниш и Оскар Уайльд на мгновение задержались, чтобы попрощаться.

— Извини, Язва, что я втянул тебя во все это, — сказал Бёртон. — Я думал, что оказываю тебе услугу.

Уайльд улыбнулся.

— Не волнуйтесь, капитан. Опыт — такая штука, которую нельзя получить бесплатно, и если это цена, я счастлив уплатить ее, ибо теперь я приобрел опыт на всю жизнь!

Мальчики вошли в краба.

Бёртон повернулся к Изабелле Мейсон.

— Вы уверены, что хотите остаться и присоединиться к нашей экспедиции, мисс Мейсон? Учтите, впереди много месяцев тяжелого пути.

— В крабах нет места для еще одного человека, сэр Ричард, — ответила она. — И кто-то должен готовить еду для вашей группы — эту обязанность я с удовольствием возьму на себя. Кроме того Садхви не помешает помощь еще одной женщины. Мы должны, по меньшей мере, держать себя на высоте, как вы считаете?

Бёртон захлопнул люк второго краба, встал и смотрел, как, кашляя и стоная, обе машины ожили. Из их воронок вырвался дым, Уайльд, Корниш и доктор Бернаби Квайнт махнули в последний раз из окна, и обе странные машины зашагали прочь.

Солнце село.

Перед Орфеем осталось восемь человек, в надвигавшихся сумерках глядевших, как друзья исчезают вдали.

Внезапно Покс пропела:

— Хмельной шишкобой! — и Бёртон прошептал:

— Я бы не мог сказать лучше.

Одна нога перед другой.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.

Гляди под ноги. Не обращай внимания на холод.

— Далеко? — промямлил Кришнамёрти.

— Скоро. На рассвете, — ответил Бёртон.

Они волокли по песку волокуши, нагруженные едой и водой, кастрюлями и фонарями, винтовками и боеприпасами, палатками, одеждой, инструментами и всем остальным оборудованием. Кришнамерти казалось, что с каждым шагом волокуши становятся тяжелее.

Над головой искрился Млечный Путь, ослепительный, глубокий и бесконечный. Встала полная луна и низко покатилась по небу. Вокруг вздымались дюны, освещенные серебряным светом.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.

Вторую волокушу тащили Траунс и Честон.

За ними устало шли две женщины.

Герберт Спенсер, в защитном костюме, хромал немного позади.

— Устал, — сказал Честон. — Четыре часа ходьбы.

Траунс гортанно подтвердил.

Алджернон Суинбёрн, шедший впереди, взобрался на вершину следующей дюны и застыл, положив винтовку на плечо. Оглянувшись на товарищей, он немного подождал их, а потом исчез за песчаным пиком. Прежде, чем остальные добрались до подножия пологого склона, восточное небо внезапно вспыхнуло.

Бёртона не удивил такой быстрый рассвет в этой части света, но остальные были поражены. Еще минуту назад их окружала холодное свечение ночи, а сейчас небо побелело, звезды исчезли, блестящий солнечный свет преобразил ландшафт. Пустыня превратилась из обнаженной холодной кости в горячую сухую плоть.

Они с трудом брели по ней.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.

— Прикройте глаза, — крикнул Бёртон.

По его рекомендации они надели куфью — квадратный головной платок из ярко-полосатой материи, державшийся на голове обручем, икалем — и сейчас все опустили ее на лицо. Свет пробивался через материю, но не ослеплял, и, забравшись на верхушку дюны, они ясно увидели через ткань рыжеволосого поэта, уже достигшего подножия и начавшего взбираться на следующую дюну.

— Я чувствую жару! — воскликнул Кришнамёрти. — Уже!

— Через два часа она станет невыносимой, — предсказал Бёртон. — Но к этому времени мы уже разобьем лагерь в Аль-Атифе.

Спустя несколько ярдов Честон посмотрел на огромный расплавленный шар и прошептал:

— Gladiolus gandavensis[13].

— Что? — спросил Траунс.

— Растение. Не очень выносливое. Не любит зиму. Лучше всего сажать до середины марта. Поливать индивидуально. Ты должен попробовать поухаживать за ним, Уильям. Посади в своей теплице.

В первый раз за все годы совместной работы Томас Честон назвал детектива-инспектора Траунса по имени.

— Эй, Честон, как ты себя чувствуешь, старина?

Невысокий жилистый человек улыбнулся.

— Думаю о своем саде. Что буду делать, когда вернусь. Ты любишь возиться в саду?

— О нем заботится жена. У нас вообще только маленький клочок земли, отданный под капусту и картошку.

— А. Практический.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.

— Уильям.

— Да.

— Я был не прав.

— Не прав?

— Джек-Попрыгунчик. Не верил тебе.

— И никто другой.

— Ты был прав. Он был при убийстве королевы Виктории.

— Да.

— Простишь меня? Неправильно судил о тебе.

— Уже простил, старина. Давно.

— Я бы хотел кое-что сделать, когда вернемся назад.

— Что?

— Ты и миссис Траунс. Приходите к нам. Чай с Верой и мной. В саду.

— Сочтем за честь.

— И, может быть, гладиолусы уже взойдут.

— Было бы великолепно.

— Эй, там! — крикнул Суинбёрн. — Я вижу пальмы!

— Оазис, — сказал Бёртон.

— Слава богу! — выдохнул Кришнамёрти.

— Тупица! — прощебетала Покс.

Они поднялись к поэту и остановились рядом с ним. Он указал на далекую полосу ослепляющего света. Прищурившись, они через куфьи разглядели на горизонте раскачивающиеся пальмы.

— Пожалуйста, капитан Бёртон, не говорите нам, что это мираж, — сказала сестра Рагхавендра.

— Нет, — ответил Бёртон. — Деревья самые настоящие. И именно там, где должны быть. Давайте поднажмем.

Выпив глоток из фляжки, все вернулись к тяжелой работе — ставить одну ногу перед другой. Больше никто не осмеливался глядеть на оазис, боясь, что он находится дальше, чем они надеялись.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.

Прошел еще час, температура поднялась, высасывая из них последние силы.

И потом, внезапно, они очутились в тени, вокруг них сомкнулись зеленые деревья, и, подняв наконец глаза, они увидели в нескольких ярдах от себя длинное узкое озеро.

— Слава богу! — воскликнула Изабелла Мейсон, опускаясь на землю. — Дайте мне перевести дух, и, пока джентльмены делают навес, я приготовлю еду.

Спустя сорок минут все с жадностью набросились на консервированные сосиски, хлеб и соленые огурцы, которые запили холодной водой и стаканом красного вина — поблажка, на которой настоял Суинбёрн, несмотря на приказ Бёртона не брать ничего лишнего.

Потом все глубоко вздохнули и улеглись.

— Мои ноги никогда так не болели, — заметил Траунс. — Даже тогда, когда я был патрульным полисменом.

Герберт Спенсер сидел, опираясь спиной о столб пальмы, и глядел, как Покс прыгает с листа на лист. Потом ярко раскрашенная птица уселась на ветку и уснула. Заводной философ негромко прогудел, что должно было означать вздох.

— Что касается ваших жалоб, мистер Траунс, — сказал он, — вы, по меньшей мере, можете наслаждаться хорошей едой. Все эти дни я едва касался маслом моих шестеренок и пружин, и вот результат — расстройство желудка.

Траунс ответил долгим продолжительным храпом, перекатился на бок и замолчал.

В лагере установилась тишина, которую прервал Суинбёрн:

Здесь жизнь живет со смертью;

Далече, неслышны,

Волна и ветер вертят

И души, и челны;

Они дрейфуют всуе,

Земли отвне не чуя,

Но здесь ветра не дуют:

Ни всплеска, ни волны.[14]

— Замечательно, мистер Суинбёрн, — прошептала сестра Рагхавендра.

Солнце забралось высоко, жара усилилась.

Прошло три часа.

Все настолько устали, что спали без задних ног.

Завернутая в полиметилен голова-канистра Герберта Спенсера медленно поворачивалась до тех пор, пока три вертикальных круга не посмотрели на королевского агента. Несколько минут он разглядывал спящего. Но вот трубки на его голове просипели, очень тихо:

— Время, босс, это то, что человек всегда пытается убить, но, в конце концов, убивает его самого. — Потом он отвернулся и прошипел: — Но для нас только эквивалентность может привести к разрушению — или окончательному выходу за границы.

И он замер.

— Вставайте, вставайте! На нас напали!

Рев Герберта Спенсера вырвал всех из сна.

— На нас напали! На нас напали!

— Что за черт?.. — выдохнул Траунс, вскакивая на ноги.

— Хватай винтовку, — рявкнул Бёртон. — Быстрей, вооружаемся. Мы должны защитить лагерь.

Он мигнул, сообразив, что сказал те же самые слова, что и в 55-ом в Бербере; в день, когда копье прошло через его лицо; в день, когда был убит его друг, Уильям Строян; в день, когда Джон Спик начал ненавидеть его.

Звук тяжелого удара, и Траунс упал.

Из-за него появился бандитского вида человек и ударил толстым концом мушкета в голову Бёртону. Королевский агент подставил предплечье, нырнул вперед и ударил кулаком в живот бандиту.

Но тут сзади высунулась рука и схватила исследователя за шею; кончик кинжала коснулся его лица прямо под правым глазом.

— Замри и не рыпайся, — прорычал голос в ухо. Бертон узнал белуджский язык — смесь персидского и курдского.

Он застыл, стиснутый крепкой рукой, и глядел, как бандиты связывают его товарищей. Высокие мужчины с устрашающими бородами в развевающихся одеждах и широких белых штанах, подпоясанных цветными шарфами. Все они были вооружены мушкетами, кинжалами, мечами и щитами.

Даже Герберта Спенсера, которого, по видимости, посчитали каким-то экзотическим животным, окружили и попытались связать. Спенсер, с огромной силой, стал разбрасывать бандитов, сбивая их с ног, пока один из них не схватил ружье и не выстрелил в него. В это мгновение Бёртон боясь, что его друга повредят, крикнул:

— Сдавайся, Герберт.

Латунный человек застыл, и только тогда враги сумел связать его по рукам и ногам и привязать к дереву.

— Козлиные щекотуны! — прокричала Покс откуда-то сверху.

Бёртона потащили к остальным. Обоих женщин отвели в сторону, крепко связали руки за спиной, и заставили смотреть, как мужчин выстроили в ряд и поставили на колени.

— Эй! — крикнул Суинбёрн. — В какие чертовы игры вы играете? Немедленно развяжите меня, вы, негодяи!

Вперед вышел крепко сложенный мужчина, с презрительной усмешкой взглянул на крошечного поэта и сплюнул:

— Кафир.[15]

— Благодарю! — ответил поэт. — Нет ли у тебя носового платка?

Большой человек перевел взгляд от Суинбёрна на Честона, потом на Траунса, Бёртона и, наконец, на Кришнамёрти.

— Кто предводитель? — спросил он.

— Я, — ответил Бёртон по-белуджски.

Человек шагнул к нему.

— Эй, ты знаешь мой язык?

— Да, и я говорю тебе, что нет ни величия ни силы нигде, кроме Аллаха, блистательно и великого, и его именем мы просим у тебя пощады и помощи, ибо страдаем мы от великих несчастий и лежит перед нами долгая трудная дорога.

Белуджи откинул голову и громко рассмеялся, потом присел и посмотрел в глаза Бёртону.

— Красиво говоришь, лицо-со-шрамом. Меня зовут Джамадар Дарвас. Я — вождь Последователей Раммана. А ты кто?

— Некоторые называют меня дервиш Абдулла.

— Неужели? — Потом Дарвас указал на Герберта Спенсера. — А это что?

— Человек из латуни. Машина, в которую вставлен человеческий разум.

— Ого! На этот раз целый человек в целом механизме! Как джин Алладина?

— Что-то в этом роде. Он замотался в материал, который защищает его от песка. Если песчинки попадут внутрь его, он умрет.

Разговаривая, Бёртон оглядел людей, в руки которых попала экспедиция. Их было около шестидесяти, все — суровые воины пустыни, скорее всего мародеры из Белуджистана, лежавшего в тысяче миль на северо-восток.

— Так ты рассказчик историй, Абдулла.

— Я говорю правду.

— Тогда мне придется разрезать материал и поглядеть на твоего латунного человека.

— Этим ты убьешь его, — ответил Бёртон, — и что ты за него получишь?

Джамадар Дарвас усмехнулся в бороду.

— А, — сказал он. — Вот теперь, Абдулла, ты действительно заговорил на моем языке. У него есть цена, а?

— Британское правительство заплатит солидный выкуп за него и за всех остальных, — сказал Бёртон, кивая головой на своих товарищей. — Особенно за женщин, если они останутся невредимыми.

Дарвас хрюкнул. Вытащив кинжал, он поднял его вверх и стал внимательно проверять его острый кончик. Потом перевел взгляд с клинка на темные глаза Бёртона, одним текучим движением встал, отошел в сторону и стал негромко разговаривать с группой своих людей.

Уильям Траунс наклонился к Бёртону и прошептал:

— О чем вы говорили?

— Я пытался сказать ему, что за нас он может получить выкуп.

— Зачем?

— Пытаюсь выиграть время, — ответил королевский агент.

Меньше чем через полчаса бандиты разбили лагерь на краю оазиса, перевели туда обеих женщин и поместили в охраняемый шатер.

Дарвас вернулся в оставшимся пленникам, вытащил скимитар и коснулся кончиком лица Бёртона.

— Твоих людей будут держать до тех пор, пока британский консул в Джидде не заплатит за них, — сказал он. — Но ты, дервиш Абдулла, ты будешь сражаться со мной.

— Сражаться? Почему?

— Потому что я этого хочу.

Джамадар приказа своим людям расчистить круг. Пленников оттащили к границам, вокруг собрались бандиты. Бёртона вздернули на ноги и втолкнули внутрь. Воин бросил ему к ногам скимитар. Бёртон нагнулся, поднял его и отметил, что клинок хорошо сбалансирован.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон был мастером фехтования, но предпочитал колющее, а не рубящее оружие. Рапира требовала искусства и тонкости, сабля — скорее силы, скорости и безжалостности. Впрочем, было и несколько технических приемов, которые, к счастью, он знал в совершенстве.

Он взял саблю, сузил глаза, посмотрел на врага и вздохнул.

Покидая остатки Орфея он повесил на пояс кожаные ножны, в которых находился очень странно выглядящий револьвер, — на самом деле евгенически измененный кактус — стрелявший отравленными шипами, одно прикосновение к которым мгновенно сбивало с ног любого человека. Похитители не сняли его, и Бёртон скорее хотелось использовать кактус и лишить предводителя Последователей Раммана сознания, чем рубить его. Раны от сабли, если они не в голову, шею или живот, редко убивают быстро. Вместо этого жертве приходится страдать часами — или днями — от жуткой боли, за которой часто следует заражение и мучительная смерть. Он знал, однако, что даже если сумеет вытащить револьвер, в то же мгновение мушкеты расстреляют его.

Джамадар Дарвас подошел ближе и взмахнул скимитаром.

— Как ты получил шрам на лице, Абдулла? — спросил он.

— Дротик, — ответил Бёртон. — Брошенный одним абиссинцем.

— Ты убил его?

— Нет.

— Большая ошибка. Мой народ говорит: «Когда враг нападает на тебя...»

— «...искупайся в его крови», — закончил Бёртон.

— Ха! Твои знания просто поражают. Не жил ли ты среди детей Аллаха?

— Я — хаджи.[16]

— Что? Паломник? Правоверный? Не знаю. И я зауважаю тебя еще больше после того, как выпущу из тебя кишки.

Дарвас внезапно бросился вперед и рубанул Бёртона в голову. Королевский агент легко отразил удар и полоснул в ответ, прорезав одежду Дарваса. Белуджи прыгнул назад и воскликнул:

— Ага, так ты еще и понимаешь в саблях, а?

— Да, — ответил Бёртон, медленно кружа вокруг него. — И эти предназначены для сражения на лошадях, не боя лицом к лицу. Тем не менее есть несколько приемов, которые можно использовать и во время пешего боя. Например... — и он шагнул вперед, присел и, балансируя на одной пятке, сделал полный круг и, используя скорость движения, со страшной силой ударил вверх под углом в двадцать градусов. Дарвас успел только поставить свое оружие между собой и Бёртоном; два скимитара с лязгом столкнулись, сабля Дарваса отлетела назад и силой ударила в него самого, заставив пошатнуться.

Бёртон, используя преимущество, ударил соперника справа — белуджи с трудом отбил.

Дарвас закачался, едва не упал и выдохнул:

— Клянусь аллахом! Ты даже лучше, чем я ожидал.

— Человек не должен безрассудно выбирать себе врагов, — посоветовал Бёртон. — Меня поразило, что ты выбрал именно меня. Не заплатил ли тебе кто-нибудь?

— Да, верно.

— Когда я рассказал тебе о человеке из латуни, ты воскликнул: «На этот раз целый человек в целом механизме». Возможно, ты видел человека, частично сделанного из металла? Возможно, человек с наполовину металлической головой заплатил тебе за меня?

Джон Спик.

— Не отрицаю. Хватит болтать. Давай сражаться.

Бёртон перебросил скимитар в левую руку.

— Расслабь тело, Джамадар, и управляй саблей только запястьем, а не всей рукой. Сейчас ударь меня.

— Ты уверен?

— Бей!

Джамадар скривился. Дуэль шла совсем не так, как ему хотелось. Он сплюнул на песок, слегка согнул ноги и вытянул вперед руку с саблей. Два человека кружили по площадке, глядя друг на друга темными глазами.

Дарвас бросился на Бёртон и ударил с такой скоростью, что сабля, казалось, расплылась в воздухе. Клинок ударил Бёртона чуть ниже груди, но исследователь, крепко упершись ногами, защитился собственной саблей, держа скимитар концом вниз и прижимая к телу от плеча до середины бедра. Потом повел им вверх и вокруг, зацепив скимитар бандита, шагнул вперед, согнув колени и дернул вверх. В то же мгновение сабля Дарваса вылетела из его руки.

Собравшие белуджи закричали от изумления, когда оружие их вождя, крутясь, взлетело в воздух и приземлилась у края арены.

Дарвас стоял как пораженный громом.

— Защищаясь, саблю необходимо держать у тела, — сказал Бёртон, как если бы читал лекцию. — Иначе, как видишь, ее легко отбить назад, и она может ранить не хуже атакующего клинка. Кроме того необходимо расслабить мышцы плечей, рук и запястья — ни в коем случае не используй их для защиты! — и вложить полную силу в контратаку.

Лицо Дарваса почернело.

— Да ты издеваешься надо мной, собака!

Бёртон покачал головой. — Я не хочу сражаться с тобой, Джамадар. Но только...

— Ричард! — крикнул Суинбёрн.

Что-то ударило Бёртона сзади в голову. Мир закружился вокруг него и исчез.

В голове бушевал пожар, колол в веки, рвал огненными когтями кожу. Он попробовал шевельнутся и обнаружил, что не в состоянии. Его пожирала жажда.

Он заставил себя открыть глаза и прищурился на безжалостное солнце. Повернув голову, он обнаружил, что лежит на спине — руки вытянуты, запястья и лодыжки привязаны к деревянным колам, вбитым глубоко в землю.

Вокруг поднимались дюны.

Он открыл рот, чтобы позвать на помощь, но сумел только прохрипеть.

Песчинки, гонимые горячим медленным ветром, ударяли в лицо.

Он испытывал странное чувство deja vu[17].

Я сплю?

В поле зрения появился Джамадар Дарвас.

— Тебе удобно? — спросил он. — Быть может, чуть-чуть болит голова? Мой мулла — помощник — ударил тебя дубинкой. — Бандит хихикнул. — Клянусь аллахом, он знает, что я ненавижу, когда меня побеждают. Ты великолепный воин, Абдулла! Быть может, люди не врут о твоей расе, и англичане действительно непобедимы в сражении. Хвала аллаху, что в земле моего народа нет ничего, что привлекло бы ваши алчные взгляды! — Дарвас раскинул свои руки так широко, как если бы хотел обнять пустыню. И зло усмехнулся. — Посмотрим, — сказал он, — что эта земля присудит тебе, британец.

Он повернулся, взобрался на верхушку дюны, спустился по другому склону песчаного холма и исчез из виду.

Бёртон почувствовал, как его плоть трескается.

До заката еще далеко, и минимум три часа солнце будет светить так же сильно. Даже если он вынесет это, потом ему придется терпеть свирепый ночной холод.

Он подвигал языком во рту. Как будто передвинул камень.

Заклинание небытия.

Он вдохнул горящий воздух и осознал, что на какое-то время терял сознание.

Думай, думай, сосредоточься. Очевидно, Джон Спик и граф Цеппелин останавливались здесь и предупредили бандитов. Очевидно, бандиты должны были разыскать разбитый винтокорабль и перебить всех выживших. Но как далеко ушла их экспедиция? Возможно они уже в Адене?

Думай, продолжай думать!

Мысли ускользнули, он провалился в беспамятство.

Пробуждение.

Где?

Он силился что-то выговорить, позвать на помощь, но самое легкое движение рта тысячекратно усилило боль. Невыносимо яркие вспышки боли ослепляют его.

Он упал посреди ада.

Пламя.

Пламя в каменной чаше, свисавшей на цепях с потолка настолько высокого, что он теряется в тенях. Колонны. Монолитный храм, вырезанный в холме. Холм — в середине Кантапуранама, столице Кумари Кандам, земле рептилий-нагов.

Человек шагает вперед.

Он — брамин Каудинья, и он женился на дочке царя. Этот брак символизирует окончание войны между людьми и расой ящериц. Он уже год живет среди нагов, и сейчас стоит перед верховным жрецом, К'к'тиимой.

Тонкий голубой дым горящих благовоний извивается вокруг ног человека. Зрители пристально глядят на него. По меньшей мере, тысяча ящериц находится в храме, и еще много миллионов присутствуют ментально, но не физически.

Человек почтительно кланяется жрецу.

— Не мне, мягкокожий, — шипит К'к'тиима. — Объединителю. — Трехпалой рукой он указывает направо.

Каудинья поворачивается к огромному черному алмазу, лежащему на золотом пьедестале.

Один из трех Глаз нага.

Каудинья опять кланяется.

— Пусть жена подойдет к тебе, — говорит К'к'тиима.

Человек поворачивается и глядит на свою супругу.

— Иди сюда и говори со мной, дабы все могли узнать меня, — произносит он слова древнего ритуала.

Она подходит к нему. Как и все представители ее расы, она наполовину ниже его; кожа разделена на черные, желтые и зеленые полоски; короткие толстые руки и ноги; голова — самая странная с точки зрения человека — иногда она кажется одной из семи голов, иногда одной из пяти, и только изредка единственной. На ней невероятной ценности украшения и кольчужная туника.

— Муж мой, — говорит она, — я желаю говорить.

Многоголовый верховный жрец приказывает вывести вперед пленника. К пьедесталу подводят человека, и К'к'тиима поворачивается к Каудинье.

— О Каудинья, ты прибыл к нам, как посланник. Ты пришел посредником, дабы заключить мир между расой мягкокожих и расой нагов. Ты жил среди нас как один из нас, и был мужем Кума К'ссс'амайа.

Он поворачивается к нагини.

— О, моя Кума, удовлетворена ли ты поведением твоего супруга?

— Да, — отвечает она. — Наши мудрецы перекинули мост через пропасть, разделяющую наши расы, и этот человек подарил мне дитя. Он заботливый и внимательный отец. Он уважает наши законы и традиции. Он многому научился и ничего не осуждает. Он приносит мир.

Толпа разражается одобрительным шипением.

Каудинья глядит на верховного жреца. Становится четко видна только одна голова. Желтые глаза мигают, мембраны скользят в стороны: знак удовлетворения. Голова расплывается. Появляются семь голов. Потом пять. Опять одна. Опять семь.

— Принести жертву Объединителю, — приказывает К'к'тиима.

Клинок перерезает горло пленнику, и кровь хлещет на грани гигантского алмаза. Пленник содрогается в конвульсиях и умирает, его утаскивают из зала.

— О Каудинья, знай, что жертва необходима, но его сущность, то, что давало ему жизнь, будет вечно жить в Глазу.

Жрец делает несколько ритуальных жестов, почти танцует, и громко провозглашает:

— Много есмь один. Мысли каждого — одна мысль. Цели каждого — одна цель. Слова одного — слова всех. Дни, которые никогда не были, и дни, которые придут, — вечное сейчас.

Он подходит к камню, наклоняется над ним, и одним из своих длинных раздвоенных языков лижет кровь с его поверхности. Потом окунает тот же язык в чашу, содержащую пыль черного алмаза.

С вытянутым языком он возвращается к Каудиньи, который наклоняется почти до пола, и осторожно касается выбритого черепа человека, оставляя на нем крутящийся сверкающий иероглиф.

К'к'тиима отступает назад. Каудинья выпрямляется.

— О Посланник, ты приглашен к Великому Слиянию. Принимаешь ли ты Единение?

— Принимаю.

Толпа ритмично шелестит, как будто подпевает. Все собравшие жрецы вытягивают и трясут шейными гребнями, ослепляющее зрелище колеблющихся цветов.

Возникший ниоткуда ритмичный бой барабанов и душераздирающе красивая мелодия захлестывают храм. К музыке добавляется слой за слоем. У нее загадочно сложные припевы, ни один человеческий инструмент не может воспроизвести их, ни одно не человеческое ухо не может правильно понять их.

Каудинья пытается встретиться глазами с К'к'тиимой, но невозможно сосредоточиться на какой-нибудь одной голове. Он чувствует, как музыка и месмерическая сила ящериц овладевают всем его сознанием, всем, кроме крошечной, тщательно скрытой части, и разрешает это.

Сосредоточенным взглядом он глядит на черный алмаз. Он чувствует, как его толкают в глубину, как сущность его личности отрывается от тела и распределяется среди плоскостей, линий, точек и углов гигантского камня.

Каудинья остается пассивным, даже когда тысячи других сознаний касаются его. Он теряет чувство независимости и сливается с огромным множественным сознанием.

Он хочет, чтобы его личность проникла в алмаз как можно дальше. Он наполняет камень; существует в каждой частичке его; становится частью любого сознания.

Он объединяется с нагами.

Он существует с ними в Вечном Сейчас.

Все его сознание, за исключением крошечной части.

Каудинья не обычный человек. Благодаря жесткому обучению, медитациям и ритуалам он достиг вершины в интеллектуальном развитии и укрощении эмоций. Здесь, на заре человеческой истории, нет никого, кто сравнился бы с ним в искусстве самоконтроля, и никогда не будет, вплоть до конца этой истории.

Наги тайком зондировали его сознание с того мгновения, как он начал жить среди них. И находили только добрые намерения, только желание мира между двумя расами.

Они так и не смогли обнаружить настоящую цель Каудиньи.

И вот настал решительный момент.

Он изгибает маленький узелок сознания, не слившийся с Единением, и запускает его обратно, в физическую структуру собственного мозга.

Он находит главную артерию и закупоривает ее.

Кровоизлияние в мозг закупоривает его в одно мгновение. Распадающееся сознание посылает неумолимую взрывную волну по всему алмазу.

Камень трескается и раскалывается на семь обломков.

Единение взрывается.

Миллионы нагов падают мертвыми.

Храм наполняется треском раскалывавшегося камня, похожего на выстрелы из винтовки. Осколки летят с пьедестала на пол, их грани сверкают как звезды.

Выстрелы и звезды.

Выстрелы и звезды.

Выстрелы и звезды.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон открыл глаза.

Ночь.

Небо полно звезд.

Над пустыней звучали выстрелы. Винтовочные выстрелы.

Закричал человек.

Заревел верблюд.

Злые голоса на одном из языков Аравийского полуострова.

Веки налились тяжестью и упали, он опять открыл их и увидел рассвет.

В поле зрения появилась фигура и уставилась на него, сверху вниз. Ветер развевал одежду человека — женщины, решил Бёртон, судя по изгибу бедра, в которое она уперла приклад винтовки.

— Нет, — пробормотала она по-английски низким и теплым, но пораженным голосом — Не может быть. Только не ты.

Он попытался заговорить, но язык не желал двигаться. Кожа горела, но внутренности смерзлись как лед. Он не чувствовал ничего, кроме боли.

Женщина плавно соскользнула с дюны, встала на колени и положила винтовку рядом с ним. Ее лицо, скрытое куфьей, осталось в тени — силуэт на фоне темно-оранжевого неба. Она сняла с пояса фляжку, открутила крышку, и тонкая струйка воды потекла на его губы, просочилась в рот, прошла сквозь зубы и язык. Ему стало так хорошо, что он потерял сознание от чувства освобождения.

В себя он пришел уже в тенте. Сквозь крышу бил солнечный свет. Сестра Рагхавендра с улыбкой глядела на него сверху.

— Лежите спокойно, сэр Ричард, — сказала она. — Мне надо еще раз смазать вашу кожу.

— Садхви, дайте ему теплой воды с медом, пожалуйста.

Мелодичный голос, он уже слышал его. Невероятно знакомый.

Он попытался взглянуть, но не смог повернуть головы — внезапная острая боль.

Сестра Радхавендра напоила его сладкой жидкостью.

— Мы спасены, — сказала она.

Он опять потерял сознание, и на этот раз оно вернулось вместе с позвякиванием колокольчиков верблюдов и хлопаньем полога тента под действием самума — сильного и горячего ветра пустыни.

Он полусидел, опираясь на мягкие подушки. Слева от него сидела сестра Рагхавендра, справа — Алджернон Суинбёрн. У ног стояла обладательница глубокого женского голоса, ее лицо по-прежнему скрывал арабской головной убор.

Высокая женщина, стройная, но соблазнительная, она излучала уверенность и силу. Из-под шарфа сверкали большие ясные глаза, искрометно синие.

Она протянула руку, откинула полог тента, приятно улыбнулась и сказала:

— Неужели ты compos mentis?[18] Ты вещал о рептилиях, храмах и алмазах.

Он проверил голос.

— Я думаю... — Работает, пусть и с трудом. — Я думаю, что рассудок в порядке, хотя тело сожжено до костей. Привет, Изабель.

— Привет, Дик.

Изабель Арунделл, его бывшая невеста, ныне носила длинную белую рубашку из хлопка, белые штаны и абба — темно-зеленый арабский плащ с короткими рукавами, вытканный из самой тонкой шести. На многоцветном кушаке, опоясывавшем ее тонкую талию, висели сабля, кинжал и кремниевый пистолет. Сняв их, она опустилась на подушку, поджав ноги в сторону.

— Мне казалось, — проскрежетал Бёртон, — что ты в Дамаске, вместе с Джейн Дигби.

Садхви протянула ему фляжку. Он едва отпил, зная по опыту, что большие глотки вызовут мучительные спазмы в животе.

— Наши пути разошлись, — ответила Изабель. — Я обнаружила, что ей не хватает моральных принципов.

— Клянусь шляпой, Ричард! — пропищал Суинбёрн. — Чудесное вмешательство! Мисс Арунделл предводительствует бандой амазонок. Они прискакали спасать нас на самых чудесных лошадях, каких я только видел, и устроили Последователям Раммана настоящую порку!

Бёртон взглянул на своего помощника, потом вопросительно посмотрел на Изабель.

Она опять улыбнулась и сказала:

— Кажется я приобрела привычку собирать женщин, страдающих в руках своих мужей. Я открыла для них приют в Дамаске, и мужчины начали мне ставить палки в колеса. Скоро оставаться там стало совершенно невозможно, так что мои подруги и я ушли из города и стали жить как бедуины. Мы поехали на юг, через Сирию, собирая по дороге женщин, и таким образом оказались на Аравийском полуострове. Надо было на что-то жить, и мы начали нападать на бандитов, которые грабят караваны.

— Экстраординарно! — прохрипел Бёртон. — Сколько вас?

— Немного больше двухсот.

— Великие небеса!

— Мы увидели столб дыма, решили исследовать, и нашли твой разбитый корабль. А в нем множество запасов. Не беспокойся — мы забрали все. Потом мы последовали за тобой по следу и наткнулись на бандитов.

— Эти женщины вооружены до зубов, — с восторгом воскликнул Суинбёрн. — И они почитают мисс Арунделл как богиню! Угадай, как они называют ее!

— Пожалуйста, Алджернон, — запротестовала Изабель.

— И как? — спросил Бёртон.

— Аль-Манат!

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

РИСКОВАННОЕ САФАРИ

Мы не найдем любви дорогу, и не забыть нам «Я» свое,

Когда печаль снедает сердце, и мы идем в небытие.

[...]

Ведь тайны, что скрывают боги, не в силах разум угадать,

С загадок Родов, Жизни, Смерти, вуаль Исиды не сорвать.

Под вечным Завтра дни проходят, и наше Есть всегда Потом,

Пока нам ночь не смежит очи. Да, мы умрем, но что ПОТОМ?

И Ткач работает усердно, уток — несчастный Человек.

Но есть ли цель у сей работы? Ведь темен и узор и век.

[...]

О, Человек, не плачь от горя; но каждым часом насладись.

Пусть хладна пропасть пред тобою — пляши, играй, мечтай, трудись.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон

Касыда Хаджи Абду ал-Йезди

ШЕСТАЯ ГЛАВА

ЭКСПЕДИЦИЯ НАЧИНАЕТСЯ

Ученому требуется только сказать, на что смотреть и как лучше всего увидеть, после чего, неизбежно, вещь будет найдена. Так произошло, например, в самом начале евгеники. Самые смутные намеки перешли от сумасшедшего к пьянице, от пьяницы к инженеру, от инженера к натуралисту, и от натуралиста к мистеру Фрэнсису Гальтону. Очень сомнительно, что семена, посеянные в мозгу мистера Гальтона, хоть чем-то походили на первоначальные — мы все знаем, как портится информации при передаче от человека к человеку — и, тем не менее, в его великолепном, хотя и порочном разуме они расцвели, и он ослепил нас их нестерпимым светом. Мистер Чарльз Дарвин, в особенности, пришел в такой восторг, что, к сожалению, забыл о любых этических и моральных границах. В какой-то мере такое случается со всеми нами, немногочисленной кастой ученых. Я, безусловно, стыжусь некоторых своих действий, совершенных под влиянием чрезмерно пылкой волны творчества, иногда обрушивающейся на нас. И я тоже чувствую себя ответственной за темный поворот, произошедший с евгениками вскоре после того, как евгеника превратилась в серьезную науку: именно я, под руководством мистера Гальтона, объединила его мозг с мозгом мистера Дарвина, используя технику, которую я открыла и которая на много десятков лет опередила нынешнее время. В результате этой операции возникло то, что сейчас я считаю чудовищем, но тогда Дарвин/Гальтон поработил меня и, в основном против моего желания, я вела евгеников по их ужасному пути. О, если бы я могла вернуться назад и все изменить! Только смерть Дарвина/Гальтона освободила меня, вернула мне волю, но, вместе с тем, я и сейчас страдаю от той подлости, свидетельницей которой была; я вижу невероятную скорость, с которой развивается эта кошмарная техника; я вижу, насколько далеко ушла евгеника от первоначальной концепции управляемой эволюции и как ужасно она исказила жизнь. Возможно, как утверждают многие, мистер Дарвин действительно убил Бога. Существование евгеники, боюсь, заставляет меня предположить, что он, в то же самое время, не сумел уничтожить дьявола.

Евгеники: история и преступления.

Флоренс Найтингейл, 1865 г.

Эдвард Оксфорд ударился о траву и запрыгал на своих сапогах с пружинами на пятках. Оглянувшись вокруг, он увидел холмистый парк, окруженный высокими стеклянными зданиями; на их фасадах сверкали рекламные вывески. Недалеко находился древний Музей Монархии, некогда известный как Букингемский дворец, где демонстрировались реликвии более несуществующей королевской семьи. Акустический удар сопровождал выход на орбиту очередного шаттла. Над головой со свистом проносились личные флайеры. Устройство дополненной реальности действовало.

Он убедился, что не потерял цилиндр, который захватил с собой, и побежал в лесистый уголок парка, не заметив, что в высокой траве, у самых его ног лежит без сознания белокурый человек со снайперской винтовкой, шкатулкой и большой дорожной сумкой.

Оксфорд нырнул в чащу и протискивался через подлесок, пока не почувствовал себя в безопасности от любопытных глаз. Потом снял с груди Нимц-генератор и положил его на землю, стянул сапоги-ходули и положил рядом, потом снял свой удивительный костюм и повесил на низкую ветку.

Протянул руки к шлему, заколебался, но все-таки отключил устройство дополненной реальности и стянул шлем с головы.

В ноздри ударила жуткая вонь: смесь сточных вод, гниющей рыбы и сгорающего допотопного топлива. Он закашлялся. Тяжелый удушливый воздух был пропитан пылью. Он раздражал глаза и царапал горло. Оксфорд упал на колени и схватился за горло, пытаясь вдохнуть побольше кислорода. Потом вспомнил, что приготовился к этому, пошарил в кармане и вынул оттуда маленькое устройство, которое приложил к шее. Он нажал на рычажок, послышалось шипение, затем последовал легкий укол, и в ту же секунду удушье отступило.

Оксфорд убрал устройство и какое-то мгновение отдыхал. Нормальному дыханию препятствовала не физическая причина, а, скорее, расстройство восприятия. Шлем защищал его от мысли, что в этой атмосфере невозможно дышать; сейчас ту же функцию выполняло успокоительное.

От дороги, находящейся неподалеку, донеслись непривычные звуки. Цоканье копыт, грохот колес, крики уличных торговцев.

Он встал, поправил одежду, сделанную в точности по образцу викторианской, которую носил под машиной времени, надел цилиндр и направился к выходу из чащи. Стоило ему выйти из-под деревьев, как преображенный мир атаковал органы чувств, и он был потрясен глубоким несоответствием.

Только трава сохранила привычный вид.

Через грязный густой воздух он видел огромное пустое небо; высокие стеклянные башни, современные ему, исчезли, Лондон опустился на землю. Букингемский дворец, сейчас частично скрытый высокой стеной, выглядел неестественно новым.

По парку бродили люди в причудливых карнавальных нарядах — нет, напомнил он себе, это не костюмированный бал; они всегда так одеваются! — и их медленная поступь показалась ему совершенно нарочитой. Несмотря на далекий приглушенный гул, Лондон, казалось, дремал, закутанный в одеяло безмолвия.

Он начал спускаться к подножию холма, стараясь преодолеть растущее чувство растерянности и дискомфорта.

За ним, невидимый, лежащий человек пришел в сознание, собрал свои вещи, встал, покачиваясь, на ноги и побрел в лес.

— Мужайся, Эдвард, — сказал он самому себе. — Держись, не раскисай. Не давай этому миру ошеломить тебя. Это не сон и не иллюзия, не теряй сосредоточенности, выполняй свою работу и возвращайся к костюму!

Он дошел до широкой дороги. Скоро по ней проедет королевская карета. Боже мой! Он увидит королеву Викторию! Он огляделся. Все, как один, были облачены в шляпы или чепцы. Большинство мужчин носило бороды или, по меньшей мере, усы. Женщины держали зонтики от солнца.

Медленное движение. Здесь все происходит замедленно.

Он вгляделся в лица. Кто из них его предок? Он никогда не видел фотографий первого Эдварда Оксфорда — их и не было — но надеялся заметить черты фамильного сходства.

Он переступил через низкую изгородь, ограждавшую улицу, перешел на другую сторону и остановился под деревом. Вдоль дороги начали собираться люди. Он услышал множество самых разных диалектов, и все они звучали до смешного преувеличенно. Некоторые из них, решил он, принадлежат рабочим — он не понял ни единого слова; в то же время речь высшего класса была настолько точной и ясной, что казалась искусственной.

Его взгляд выхватывал из общей картины одну деталь за другой, они привлекали его внимание с какой-то гипнотической силой: разбросанный повсюду мусор и собачье дерьмо в траве, пятна и заплаты на одежде людей, гнилые зубы и искривленные рахитом ноги, подчеркнутая изысканность манер и кружевные носовые платки, оспины и чахоточный кашель.

— Сосредоточься! — прошептал он.

Он заметил человека, стоявшего на другой стороне улицы в небрежной, но высокомерной позе, который глядел прямо на него и усмехался. Худой, с круглым лицом и огромными усами.

«Неужели он понимает, что я не принадлежу этому миру?» спросил себя Оксфорд.

Приветственные крики толпы. Королевская карета только что выехала из ворот дворца, ее лошадьми правил форейтор. Двое верховых ехали перед каретой, две сзади.

Где же его предок? Где стрелок?

Стоявший прямо перед ним мужчина в цилиндре, синем сюртуке и белых бриджах, выпрямился, сунул руку под пальто и стал протискиваться ближе к дороге.

Королевская карета медленно приближалась.

— Неужели это он? — пробормотал Оксфорд, уставившись в затылок человека.

Через несколько мгновений передние всадники проскакали мимо.

Человек в синем сюртуке перешагнул через изгородь и, когда королева и ее муж проезжали мимо, в три прыжка добежал до кареты, выхватил кремниевый пистолет и выстрелил в них. Потом отбросил дымящееся оружие и вытащил второе.

— Нет, Эдвард, — закричал Оксфорд и бросился вперед.

Сначала они почувствовали Занзибар ноздрями — задолго до того, как остров вырос на горизонте, знойный ветер принес запах гвоздики. Потом на краю сапфирового моря задрожала длинная полоса, жестокое раскаленное солнце превратило ее кораллово песчаные берега в сверкающее золото.

— Клянусь Юпитером! — прошептал Уильям Траунс. — Какое слово подходит здесь? Спящий?

— Спокойный, — предположил Кришнамёрти.

— Вяло наслаждающийся чувственным покоем, — поправил Суинбёрн.

— Что бы это ни было, — сказал Траунс, — это великолепно. Я чувствую себя так, как будто оказался внутри одной из арабских сказок капитана Бёртона.

— Даже больше, чем тогда, когда мы были в арабской пустыне? — поинтересовался поэт.

— Великие небеса, конечно! Там был только песок, песок и еще раз песок. А это... это романтично!

— Семь недель! — буркнул Кришнамёрти. — Семь недель на проклятом верблюде! Моя задница никогда не придет в себя.

Земля перед ними соблазнительно повышалась, под ее зеленой вуалью появились красно-коричневые полоски, дрожавшие и трепетавшие за тяжелым занавесом горячего воздуха.

— Что ты думаешь, Алджи? — спросил Траунс. Члены британской экспедиции путешествовали в каютах первого класса — разительный контраст с их ужасной дорогой через пустыни Аравийского полуострова. Все они загорели дочерна, за исключением Суинбёрна, чья кожа стала почти малиновой, зато волосы, выгоревшие под безжалостным солнцем, побледнели до цвета соломы.

Поэт поглядел на детектива, потом перевел взгляд на нос корабля — индийского военного шлюпа Элфинстон — где сэр Ричард Фрэнсис Бёртон стоял с Изабель Арунделл.

— Если ты спрашиваешь меня, Пружинка, заразен ли роман в Занзибаре, то, значит, ты не читал отчет Ричарда о его первой экспедиции.

— Парень, если ты работаешь в Скотланд-Ярде, у тебя не остается времени на чтение. И, в тысячный раз, не называй меня Пружинкой.

Суинбёрн нахально оскалился.

— Вероятно в этих островных инфекциях действительно нет ничего хорошего. Кроме того я полагаю, что отношения между Ричардом и Изабель совсем не такие, какими кажутся отсюда.

Он был прав. На самом деле, если бы Суинбёрн смог подслушать их разговор, то смог бы сказать Траунсу, что Изабель «задает Бёртону перцу».

— Ты — упрямый самовлюблённый осел, — сказала она. — Ты всегда недооценивал меня и переоценивал себя.

Бёртон выудил из кармана сигару.

— Ты не против, если я закурю? — спросил он.

— Табачный дым, не заставит меня уйти отсюда.

Он зажег манилу, вдохнул ароматный дым, и уставился на воду, журчавшую и искрящуюся вокруг корпуса корабля. В нескольких ярдах от них из моря выпрыгнула стайка летающих рыбок, пролетела достаточно далеко в воздухе и нырнула обратно.

Изабель вынула из мешочка, висевшего у нее на поясе, маленький цилиндр цвета соломы, поднесла к губам, чиркнула спичкой и зажгла кончик.

Бёртон вдохнул терпкий дым латакии и, подняв брови, взглянул на свою бывшую невесту.

— Клянусь шляпой! Это не сигарета, конечно?

— Писк моды, после Крыма, — прошептала она. — Ты ничего не имеешь против курящей женщины?

— Я... ну... то есть...

— Дик, перестань мямлить, как идиот. Мы можем поговорить начистоту, а? Ты не одобряешь мой стиль жизни.

— Глупости! Я просто спросил, почему ты решила жить как бедуинка, хотя принадлежишь семейству Уордор, одному из самых богатых в Британии?

— Что ты имеешь в виду?

— Что ты могла бы иметь общество у твоих ног, могла бы наслаждаться комфортом и всеми благами аристократического образа жизни. Ты не Джейн Дигби, Изабель. Она бросила Англию после ряда скандальных поступков — она уже не могла оставаться в ней. У тебя все не так. Тогда почему ты выбрала трудности и опасности жизни кочевника?

— Лицемер!

— Что?

— Сколько раз ты негодовал против ограничений и запретов Общества, которое сейчас одобряешь? Сколько раз за обеденным столом ты намеренно провоцировал возмущение и бросал вызов приличиям своими скандальными рассказами? Сколько раз ты называл себя чужаком, человеком, стоящим вне Общества, благородным дикарем в цивилизованной одежде. Именно этим ты прославился, и, тем не менее, осуждаешь мисс Дигби! На самом деле! Тебя называют Головорез Дик. Я назову тебя Позёр Дик!

— Ох, перестань, и лучше скажи, почему ты выбрала такой экстраординарный способ жизни?

— Потому что я женщина.

— Без сомнения. А ответ?

— Он и есть: я согласилась выйти за тебя замуж не потому, что любила тебя, но потому, что видела в тебе решение своих проблем, а во мне — твоих.

— Моих?

— Во время нашей первой встречи ты не знал, чем заняться, плыл по течению. Я смогла дать тебе чувство сопричастности.

Дыхание ветра коснулось их лиц, унесло запах гвоздики и заменило его вонью гниющей рыбы. Бёртон сморщился, затянулся сигарой и посмотрел на приближающийся остров.

— В тебе, — продолжала Изабель, — я надеялась найти освобождение от душных корсетов, стискивающих английских аристократок. Я говорю метафорически, конечно. — Она искоса посмотрела на него. — Ну, не совсем метафорически.

Бёртон дико оскалился и опять посмотрел на нее.

— Вот что я имела в виду, — продолжала Изабель. — Мне нужно то, что Империя не желает дать женщине.

— Ты имеешь в виду свободу?

— И равенство. Я не собираюсь всю жизнь ходить застегнутой на все пуговицы и сидеть с вязанием в гостиной. Почему я должна вести себя так, как мне диктует общество, в котором у меня нет ни права голоса, ни представителей?

— Не думаю, что это все есть у бедуинок, — пробормотал Бёртон.

— Верно. Но, по меньшей мере, они не утверждают, что у них это есть. Но я не бедуинка. И арабы не знают, что делать со мной. Для них я диковинка, иностранка, и они не могут ни понять, ни осудить меня. Я нашла нишу, в которой подчиняюсь только тем правилам, которые установила сама.

— И ты счастлива?

— Да.

— В таком случае — поверь мне, Изабель — я не осуждаю тебя. Вскоре после нашей первой встречи я обнаружил в тебе храбрость и находчивость, и всегда восхищался ими. А твой дух независимости могу только приветствовать. И, кстати, хотя ты действительно права — в то время я был неуверен сам в себе — сейчас все иначе. Я — королевский агент, у меня есть цель. Больше я не чувствую себя чужим.

Она поискала его глаза.

— Но в твоей жизни все еще нет места для жены.

Он еще раз затянулся, с недовольством посмотрел на сигару и выбросил ее за борт корабля.

— Я боялся, что моя новая роль будет опасной для любого, слишком близко связанного со мной, поэтому и расторг нашу помолвку. Сейчас я уверен, что не ошибся.

— Очень хорошо, — сказала она. — Принято. Но если я не могу поддержать тебя как Изабель, жена, то, безусловно, могу поддержать тебя как аль-Манат, воин.

— Я бы не хотел, чтобы с тобой что-нибудь произошло, Изабель. Ты уже помогла мне, проводив через пустыню в Аден, но было никакой необходимости Дочерям аль-Манат плыть со мной в Занзибар.

— Нет, не в Занзибар. Мы пойдем с тобой в Лунные Горы.

Бёртон тряхнул головой.

— Нет, не пойдете.

— Неужели ты все еще думаешь, что, как муж, можешь командовать мной? Тогда, извини, что лишаю тебя иллюзий. Во-первых, ты мне не муж, а, во-вторых, я не подчиняюсь никому. Я решила вести своих женщин рядом с твоей экспедицией, и как ты остановишь меня?

— Никак.

— Тогда наш разговор закончен.

Изабель бросила свою сигарету на палубу, растерла ее сапогом и ушла.

Элфинстон проскользнул мимо остроконечных коралловых рифов и направился к белому арабскому городу, над которым господствовал плоский квадратный форт, поднимавшийся вверх среди кустов гвоздики, кокосовых деревьев и высоких пышных пальм. Солнце высоко стояло в лазурном небе, но светило мягко и спокойно — быть может, из-за высокой влажности — и придавало городу исключительную красоту. Однако спустя двадцать минут, когда пароход проплыл мимо сторожевого корабля и скользнул в гавань с зеркально-гладкой водой, иллюзия рассеялась. Вонь гниющих моллюсков и копры забила все другие запахи, а идиллический ландшафт изменился до неузнаваемости. Вдоль берега тянулась толстая полоса отбросов, в том числе, три раздутых человеческий трупа, на которых пировала стая дворняг; полуразрушенные здания нуждались в срочной починке.

Вокруг прибывшего шлюпа немедленно сгрудились маленькие рыбачьи суденышки, люди на них выкрикивали приветствия и задавали вопросы, требовали подарки и бакшиш, и предлагали рыбу, табак и спиртное по заоблачным ценам.

Там можно было видеть людей множества рас; люди с самой черной кожей носили широкополые соломенные шляпы, их более светлые товарищи щеголяли в арабских фесках. Все носили многоцветную хлопковую одежду, обычную для Африки.

Бёртон рассеянно глядел на знакомую картину. «Больше я не чувствую себя чужим».

Он обдумывал собственные слова. Пока моряки бегали по палубе, готовясь к швартовке корабля, ему пришло в голову, что не он изменился, подстраиваясь под британское общество — нет, скорее британское общество очень быстро изменилось, и, поскольку никто ничего не планировал и не предвидел, оно стало исключительно изменчивым, и, хотя такое шаткое состояние заставляло большинство людей чувствовать себя неуверенно, он сам, по непонятной причине, наслаждался им.

Он потянулся, повернулся и подошел к Суинбёрну, Траунсу и Кришнамёрти.

— Это не тот рай, которого я ожидал, Ричард, — буркнул Траунс.

Бёртон оглядел дома с плоскими крышами, дворец имама, изящные здания консульств. Они почти не скрывали ветхие хижины внутреннего города, заплесневелой грудой сгрудившиеся за ними.

— Город Занзибар, как и Стамбул — живописен и приятен только издали, — ответил он.

— И с затычкой в носу, — добавил Суинбёрн.

Корабль бросил якоря и, под крики чаек и бакланов, крутящихся над головами, остановился в бухте, по соседству с несколькими доу и дюжиной торговых судов с четырехугольными парусами. Здесь же стоял и британский транспортный корабль Блэкбёрн, безнадежно ожидавший Орфея.

Согласно традиции Элфинстон приветствовал город салютом из двадцати одного выстрела, после которого испуганные морские птицы замолчали и отлетели подальше. Странно, но на приветствие никто не ответил — ни ответным огнем, ни поднятым флагом.

— Курьезный недосмотр. Хотел бы я знать, что там случилось, — пробормотал Бёртон. Потом повернулся к друзьям. — Скоро капитан прикажет спустить лодки. Давайте высадимся на берег.

Семь недель они провели в арабской пустыне, две недели в Адене, и десять дней плыли по морю. Экспедиция давно отстала от расписания. Было уже девятнадцатое марта.

Время сходить на берег.

Время ступить на землю Африки.

Бёртон, Суинбёрн, Траунс, Честон и Кришнамёрти стояли рядом с доком, разговаривая с человеком, наполовину арабом, который, приложив руку к сердцу, представился на суахили как Саид бин Салим эль Ламки эль Хинави. Он был низеньким и тонким, тщедушного телосложения, с редкими усиками и маленькой бородкой. Желто-коричневая кожа, длинный нос, зубы, ярко красные от постоянного жевания бетеля, и исключительно вежливые манеры.

— Подойдите ближе, дорогие англичане, — сказал он. — Я вазир Его Королевского Величества принца Сайида Маджида аль-Бусейда, имама Муската и султана Занзибара, пускай аллах благословит его и ускорит его выздоровление.

— Мы уже встречались, — ответил Бёртон на том же самом языке, — шесть лет назад, когда я был здесь в последний раз. Тогда ты очень помог мне.

— Да, я имел такую честь, сэр Ричард, и польщен, что ты запомнил меня. Я с удовольствием помогу тебе опять, и вот мой совет: прежде, чем идти в консульство, проводи меня во дворец.

— Что-то случилось?

— Да, может быть, но пускай все объяснит принц Сайид. Он хочет увидеть тебя.

Саида сопровождало восемь аскари — термин, придуманный несколько лет назад дедом нынешнего принца, султаном бин Хамидом, для тех африканцев, которые служили у него солдатами. Вооруженные только чересчур длинными палками, они, тем не менее, успешно расчищали дорогу, сгоняя с пути группы зевак, нищих и бродячих торговцев.

— Его величество болен? — поинтересовался Бёртон.

— Оспа, — ответил Саид. — Но, благодаря аллаху, самое худшее уже позади.

Они вошли в глубокий извилистый переулок, одну из сотен прихотливых и беспорядочных улиц, протянувшихся через город как нитка из запутанного мотка пряжи. На некоторых из улиц побольше были сточные канавы, но большинство обходилось без них, и землю была в буквальном смысле слова усеяна грязными гниющими лужами, кучами мусора и камнями, вывалившимися из разрушающихся стен. Голые дети играли в грязи, домашние птицы и собаки свободно рыскали среди них, ослы и быки расплескивали зловонную жижу на дома, стоявшие по обеим сторонам улицы.

Гости едва могли дышать из-за вони, к которой примешался вездесущий запах гниющей рыбы и копры. Все они прижали платки к носам.

Но атаке подверглись и их глаза.

В первые мгновения товарищей Бёртона поразила архитектура, потому что они никогда не видели ничего похожего. В построенных из кораллового известняка личных домах и общественных зданиях не было ни одной прямой линии, ни одна арка не повторялась дважды; дома стояли в таком беспорядке, что иногда расстояние между ними казалось сквозным проездом, а иногда приходилось идти гуськом.

Закрытые ставнями окна, к каждой двери пришпилен листок бумаги с грубо написанным изречением из корана.

— Это еще зачем? — спросил Кришнамёрти.

— Защита от колдовства, — объяснил Бёртон.

Они шли мимо жителей Занзибара — шумной беспорядочной толпы африканцев и арабов, китайцев и индусов. Британцы видели среди них моряков и рыночных торговцев, рабочих и коробейников, крестьян и рыбаков, и просто бездельников. Видели богатых и бедных, калек и нищих, и воров.

И видели рабов.

Суинбёрн первым увидел свидетельство самой печально знаменитой индустрии острова. Они протискивались через хаос Соляного Базара, пропитанного резким запахом мускуса — люди Саида изо всех сил махали палками, расчищая дорогу — и тут маленький поэт внезапно взвыл от отвращения. Бёртон, проследив за его потрясенным взглядом, увидел возглавляемую погонщиком вереницу скованных цепью рабов, пробивавшуюся через толпу справа от них.

— Какое зверство! — взорвался Суинбёрн. — Ричард, почему наш флот не прекратит это?

— Он не может быть одновременно везде, — ответил королевский агент. — При всех наших успехах на западном побережье Африки, здесь, на востоке, эта несчастная торговля продолжается.

Поэт, дико размахивая руками, попытался было подойти к рабам, но Бёртон удержал его:

— Не глупи, Алджи. Каждый год через Занзибар проходит больше сорока тысяч рабов — ты не добьешься ничего, только навлечешь на нас неприятности.

Суинбёрн с ужасом посмотрел на несчастных мужчин и женщин, которых гнали как стадо скота, и еще долго после этого молчал — нехарактерное для него поведение!

Наконец Саид привел их на большую улицу, ведущую прямо к дворцу.

Они уже подошли к самому входу в приземистое здание с огромными окнами, когда Томас Честон заметил высокие пурпурные облака, внезапно заклубившиеся в юго-западном небе.

— Мсика, — сказал ему Бёртон. — Сильный дождь. Сейчас сезон дождей — самое худшее время для начала экспедиции, но мы и так задержались на два месяца и не можем ждать.

— Мы англичане, — отрывисто, в своей обычной манере, сказал Честон. — Привыкли к дождю.

— Не к такому, старина. Ты увидишь сам.

Внутри дворец мало отличался от хижины — покрытый гнилой красной черепицей, двухэтажный, квадратный, и почти ничем не украшенный.

Через большие входные двери их провели в приятный вестибюль, вверх по лестнице и в приемную. Саид на несколько минут ушел, потом вернулся и объявил, что принц готов принять их. Четверо мужчин вошли в большую узкую комнату, обставленную шелковыми занавесами, диванами, столами, лампами, избытком подушек и разноцветными птицами, поющими на балках потолка.

Принц Сайид Маджид приветствовал их по-европейски, сердечно пожав руку каждому. Он оказался молодым человеком, худым, с приятным лицом, хотя и испорченным ужасным числом оспинок.

Они сели вместе с ним на пол, вокруг низкого стола, и подождали, пока два невольника принесли засахаренные фрукты, печенье и стаканы с шербетом.

— Как приятно мне опять увидеть тебя, Бёртон, — сказал принц на чистейшем арабском.

Бёртон наклонил голову и на том же языке ответил:

— Прошло много времени, о принц. Ты едва отличался от ребенка, когда я в последний раз был на острове. Мне было больно услышать о смерти твоего отца.

— Он многому научил меня, и я думаю о нем каждый день. Да не допустит аллах, чтобы я опозорил его славное имя. Я продолжаю его дело и пытаюсь улучшить остров. И уже расчистил много земли для шамбас — плантаций.

— Твой отец собирался покончить с торговлей рабами, о принц — удалось ли тебе добиться чего-нибудь?

Сайид Маджид отпил шербета, потом, нахмурился и сказал:

— Есть человек, который противостоит мне. Его зовут эль Мургеби, хотя большинство людей называет его Типпу Тип. Его караваны проникают далеко вглубь континента и привозят огромное количество рабов. Он богат и знаменит, и я мало что могу сделать с ним — у него намного больше сторонников, чем у меня. Тем не менее... — тут принц вздохнул и коснулся указательным пальцем кончика носа — жест, который, как знал Бёртон, означал: «Это моя обязанность».

Они еще немного поговорили об островной политике, пока, через несколько минут, принц не сказал:

— Очень большой отряд европейцев высадился на континенте. Их база находится в деревне Мзизима, на юг отсюда. Среди них был твой друг, лейтенант Спик.

— Он мне больше не друг, — ответил Бёртон.

— А. Дружба — как стеклянное украшение; ее легко сломать, но редко когда удается потом склеить. Мне кажется, что они из народа алеман.

— Немцы? Да, очень вероятно. Но ты сказал, что Спик был среди них. Уже нет?

— Он, и еще несколько человек, ушли из Мзизимы по направлению к центру континента.

— Тогда я должен немедленно последовать за ними.

Принц вздохнул.

— Дожди могут сделать это трудным, и, как бы ни было мне больно говорить об этом, капитан, консул Ригби предал тебя.

Руки Бёртона сжались в кулаки.

— Несколько недель назад британское правительство переправило сюда припасы и приказало ему нанять носильщиков ваньямвези, чтобы перенести их в холмы Дут'уми; там они должны были дожидаться тебя. Эти припасы состояли из обычных товаров для торговли — кипы хлопка, связки медной проволоки, бусы — и еды, инструментов, оружия и боеприпасов, и еще двух паукообразных машин. Кажется, их называют сенокосцы, верно?

— Да.

— Он не нанял ни одного человека, и припасы оставались здесь, пока, месяц назад, не появились алеманы. И тогда консул отдал твои припасы им.

— Бисмалла! Предатель, грязный пес! Всегда этот Ригби стоит у меня на пути, но я говорю тебе, принц Саид, на этот раз он бросил вызов тому, кому обязан своим положением. С ним скоро покончат.

— Да-а, капитан, может быть. Но только в будущем. А сейчас нам необходимо обогнуть препятствие, которое он поставил на твоем пути. Я предлагаю свои запасы. Скажи, что я должен сделать.

Весь следующий час принц и Бёртон составляли план, основные положения которого королевский агент время от времени переводил своим товарищам.

Ближе к вечеру все получили свои задачи. Честон и Кришнамёрти вернулись на Элфинстон и присоединились к Герберту Спенсеру, Изабелле Мейсон и Садхви Рагхавендре — они должны были присмотреть за переносом запасов и оборудования экспедиции со шлюпа на корвет Артемида. Уильям Траунс, Изабель Арунделл и ее последовательницы отправились в имение принца — там они должны были выбрать лошадей из его огромного табуна и переправить их на материк на грузовом судне Энн Лэси.

Тем временем сэр Ричард Бёртон и Алджернон Суинбёрн отправились в британское консульство.

Было ровно девять вечера, когда они вышли из дворца принца. Дождь только что перестал, по улицам города текли ручьи. Однако дождь не смыл грязь, скорее перераспределил.

Королевский агент и его помощник осторожно шли по грязным улочкам, пока не добрались до здания консульства. К их удивлению ворота здания стояли нараспашку и никем не охранялись. Они зашли внутрь, пересекли маленький дворик и открыли входные двери. Ни одного огонька, тишина.

— Что-то здесь не так, — прошептал Бёртон.

— А Ригби, он живет здесь? — спросил Суинбёрн.

— Да, на втором этаже, но давай сначала проверим его кабинет.

Первый этаж состоял из прихожей, комнаты ожидания, почти лишенной мебели приемной, кабинета для записи, кабинета консула, библиотеки и комнаты для совещаний. Везде пусто и темно.

В библиотеке Бёртон, услышав слабый шорох, вынул заводной фонарь и завел его; хлынул достаточно яркий свет.

Книжные полки кишели термитами и муравьями.

— Вот это да! — воскликнул Суинбёрн. — Нашествие паразитов! Черт побери, что привлекло их сюда, Ричард?

— Не знаю, но их чересчур много, даже для Африки.

Они вернулись в прихожую и стали подниматься по лестнице. На полпути находилась маленькая площадка, после которой лестница поворачивала направо. На ней, в неудобном положении, лежало тело человека. Бёртон осветил фонарем его тело. Судя по лицу, при жизни у этого человека была черная кожа; смерть сделала ее пепельно-серой и обнажила все кости. Из-под отдернутых назад губ торчали зубы, глаза провалились на дно глазниц. Королевский агент протянул руку и прижал к лицу палец.

— Как будто трогаешь дерево, — сказал он. — Такое ощущение, что из него высосали кровь и вообще всю жидкость.

— И вот как, — Суинбёрн показал на левую руку трупа. Бёртон передвинул фонарь вправо и увидел покрытую листьями лозу, обвившуюся вокруг запястья. Из ее расширенного плоского конца торчали трехдюймовые шипы, прижавшиеся к предплечью и пронзившие кожу во многих местах.

Вытащив из пояса кинжал, он осторожно поддел растение. Сухие листья упали при первом же прикосновении. И сама лоза оказалась полностью высохшей. Подняв фонарь, он поискал ее начало и обнаружил, что она вьется вверх по лестнице и исчезает за углом.

— Осторожно, Алджи, — сказал он, начиная подниматься на второй этаж.

Суинбёрн последовал за ним, заметив, что ступеньки кишели жуками и тараканами.

Достигнув верхней площадки, они увидели, что лоза, извиваясь, уходит через открытую дверь в слабо освещенную комнату прямо перед ними.

Видно было только маленькую часть помещения — его большая часть находилась слева от двери — но то, что они смогли рассмотреть, буквально бурлило насекомыми; каждая поверхность казалась живой. Лозы липли к стенам, полу и даже к потолку. Сверху свисали живые кольца, похожие на ползучие растения джунглей; вокруг них и через них летали сотни мягко светившихся светлячков.

Бормоча проклятия, Бёртон осторожно пошел вперед, Суинбёрн за ним. Они пересекли коридор, вошли в комнату, давя насекомых, и огляделись, пытаясь объяснить увиденное. Оказалось, что это не так-то просто. Было невозможно узнать ни один предмет — на всех кипела жизнь, и, кроме того, каждый был наполовину скрыт под переплетением колючей, хотя и казавшейся мертвой листвы. Фонарь Бёртон заставил тени углубиться, а мириады светлячков — шевелиться и извиваться, так что вокруг обоих человек корчилось само пространство.

В дальней стене находилось закрытое ставнями окно. Прямо перед ним из пола выпирал приземистый и громоздкий главный ствол растения. Бёртон, избегая лоз и лиан, подошел к нему поближе и увидел, что у ствола есть углы. Только тут он сообразил, что это стол, хотя и почти не узнаваемый под покрывшей его растительностью.

Свет фонаря выхватил из темноты сучок, который привлек его внимание. Спустя несколько мгновений Бёртон понял почему.

Потому что он напоминал кисть руки.

Волосы на загривке королевского агента встали дыбом.

Он медленно поднял фонарь и наклонился. Сучок торчал из конца толстой, обвитой лозами ветки, которая, изгибаясь как локоть вверх, соединялась с находившимся прямо перед столом ужасно покоробленным стволом, по которому сновали тысячи многоножек, пауков, муравьев, жуков и термитов. Поток насекомых стремился вниз. Бёртон проследил взглядом их дорогу сверху, где ствол дерева внезапно суживался, а потом опять расширялся в большой узел, слегка отклонявшийся назад. В нем была дыра, из которой и выплескивались насекомые.

Бертон знал, что увидит дальше. Всеми фибрами своей души он не хотел смотреть, но заставил себя поднять фонарь повыше, свет переполз сначала на исказившиеся нос и скулы, а потом осветил живые глаза Кристофера Ригби, горевшие ненавистью на преображенном и парализованном лице.

Потрясенный Бёртон лишился голоса — он мог только сжаться и смотреть, все его тело дрожало, отталкивающая вещь поразила его до глубины души.

Ригби сидел за столом, когда его настигла метаморфоза. Его плоть превратилась в растительную ткань. Корни, лозы и лианы, все они росли прямо из него. И омерзительные шипы. К тому же, судя по трупу на лестнице, он стал плотоядным, то есть мог пить кровь из неудачливых людей.

Сейчас, за исключением демонических глаза, Ригби казался мертвым, он засох и завял, большинство листьев упало, тело изъели термиты.

Бёртон выпрямился. Глаза последовали за ним. Он заметил, что шея Ригби сломана, потом увидел те же отметки от когтей, что и на трупе Питера Пимлико, но более глубокие и свирепые.

— Дьявол забрал его, Алджи, — прошептал Бёртон. — Работа Цеппелина.

Суинбёрн не ответил.

Бёртон повернулся и на мгновение ему показалось, что его помощника в комнате нет. Потом он заметил вспышку красного на потолке. К его ужасу, поэт висел там, схваченный лозами и лианами.

— Алджи! — крикнул он, но его друг обмяк и потерял сознание, его маленькую шею обвивал колючий побег.

Повернувшись к Ригби, исследовать крикнул:

— Отпусти его, черт побери!

Изо рта консула внезапно брызнул фонтан насекомых, взлетел в воздух и приземлился на пол, стол и на Бёртона. Голова медленно заскрипела, поднимаясь.

— Ты! — прошептал Ригби. Как будто ветер потревожил сухие листья. — Я так долго ждал тебя.

— Освободи его! — потребовал Бёртон. — И, может быть, я сумею помочь тебе, Ригби!

— Мне не нужна твоя помощь, Бёртон. Только твоя кровь!

С потолка упала лиана и обвилась вокруг шеи исследователя. Бёртон, внезапно сообразив, что все еще держит кинжал, схватил ее, обрезал и сбросил с себя.

— Работа Цеппелина, а?

— Да.

— Прусак, Ригби! Он работает против Империи и меня послали остановить его. Ты же британец, черт побери! Выполни свой долг! Помоги мне!

— Кому-нибудь другому, Бёртон, с радостью. Тебе — никогда! Да я скорее умру предателем, чем помогу тебе!

Покрытые листьями усики обвились вокруг бедер Бёртона. Шипы прокололи брюки и воткнулись в кожу. Он нагнулся, когда колючий отросток попытался стегнуть его в лицо.

Времени на уговоры и разговоры не осталось. Еще немного, и его самого убьют, а Суинбёрна высосут до смерти.

Он ударил кинжалом фонарь, разбив стекло, потом проткнул мешочек с маслом. Жидкость брызнула наружу и немедленно воспламенилась.

— Нет! — прохрипел консул.

— Много лет я страдал от твоей зависти и вражды, Ригби. Сейчас все кончится.

Бёртон бросил горящий фонарь по стол. В то же мгновение горящее масло вырвалось наружу и сухое растение вспыхнуло ярким пламенем, заставив королевского агента отшатнуться назад. Лианы, обвившиеся вокруг ног, попытались удержать его, но потом отпрянули и стали раскачиваться вперед и назад.

Суинбёрн упал и ударился о пол. Бёртон на четвереньках подполз к нему, чувствуя, как быстро распространяющийся ад сжигает волосы на затылке. Ригби уже истошно вопил, но Бёртон, не обращая на него внимание, оторвал лозы от поэта, схватил его за воротник и, давя насекомых, потащил его из комнаты.

Огонь распространялся с пугающей скоростью. Пробежав по стенам и потолку, он обогнал двоих людей и наполнил коридор крутящимся черным дымом.

Задержав дыхание, на четвереньках, Бёртон добрался до лестничной площадки и практически скатился вниз по ней. Он остановился, наткнувшись на труп, Суинбёрн упал на него, и они вместе покатились по оставшимся ступенькам. Ударившись о пол, руки и ноги трупа сломались, как треснувшие ветки.

Пылающие балки крыши рухнули на площадку, с которой они только что скатились, осыпав их искрами и горящими кусками дерева.

Бёртон встал, закинул Суинбёрна на плечо, покачиваясь, пересек прихожую, вышел во двор и, через ворота консульства, на улицу.

Там он остановился и оглянулся. Здание горело, почти полностью охваченное огнем, и Кристофер Ригби, ненавидевший его в течение добрых двух десятков лет, сгорал внутри.

Бёртон не чувствовал себя удовлетворенным.

Вздохнув, он понес Суинбёрна к дворцу имама.

Ранним утром следующего дня два корабля бросили якорь у заросшего кустами песчаного берега Восточной Африки напротив Занзибара, в двадцати милях от Багамойо, центра торговли копрой и слоновой костью.

Артемида и Энн Лэси спустили шлюпки и начали перевозить людей, мулов, лошадей и припасы на материк. Этой долгой работе помогали сто двадцать носильщиков васавахили, привезенных из Бегамойо Саидом бин Салимом и его восемью аскари.

Эта часть побережья называлась Мрима, или «земля холмов». На ее берегах, изрезанных глубокими бухтами, лагунами и заводями, росли леса белых и красных мангровых деревьев, спутанные корни которых очень осложняли проход к более открытой земле. Однако именно в этом месте длинный пласт из черного камня прорезывал лес и образовывал естественный путь с отмели. Бёртон приказал посыпать его песком, — и соломой из трюма Энн Лэси — чтобы копыта лошадей не скользили. Один за другим восемьдесят великолепных арабских жеребцов аккуратно спускали из трюма на лодку, переправляли парами на отмель и проводили по камню через мангровый лес лес до лагеря — длинного участка белого песка, огороженного с трех сторон зелеными стенами и низким холмом — где связывали вместе крепкими цветущими лианами. За лагерем, среди зловонных черных болот, лагун и москитных бухт возвышались другие холмы, покрытые ярко зеленой травой.

Эти восемьдесят лошадей были только первой из четырех партий припасов, и, разгрузив их, Энн Лэси отправилась обратно в Занзибар, за следующей.

Тем временем Артемида выгрузила семьдесят тюков с товарами для торговли, и множество ящиков с едой, книгами и оборудованием, палатками роути, оружием, боеприпасами и всем остальным имуществом, необходимым для сафари.

Бёртон, окруженный жужжащими насекомыми, распоряжался установкой лагеря. Как только был воздвигнут первый роути, туда на носилках перенесли Алджернона Суинбёрна и удобно устроили на койке.

— Он все еще без сознания, — сказала королевскому агенту сестра Рагхавендра. — Он потерял много крови и сильно ударился головой, но он это преодолеет. Не сомневаюсь, что вскоре он опять будет прыгать вокруг, как мячик. Потрясающе живучий человек! Я запомнила это еще тогда, когда он так неудачно познакомился с Лоуренсом Олифантом. Тем не менее, он должен провести в покое около недели.

Бёртон покачал головой.

— Мне очень жаль, Садхви, но это невозможно. Мы не можем задерживаться. Завтра, при первых лучах рассвета, мы сворачиваем лагерь и уходим. Но я позабочусь, чтобы его понесли на носилках. Мы будем нести Алджи так долго, как только потребуется.

— Очень хорошо. Я буду поблизости от него.

Саид бин Салим был назначен рас кафилахом — проводником. К счастью, несмотря на то же самое имя, он не был тем человеком, который вел экспедицию Бёртона в 57-ом. Тот Саид принес исследователю только неприятности, в то время как нынешний рас кафилах немедленно доказал свою ценность, распределив работу среди васавахили и гарантировав им достойную плату. Его восемь «громил», как немедленно окрестил их Траунс, служили инструментом в его руках. Лагерь был установлен с потрясающей быстротой.

К тому времени, когда солнце село, все двести пятьдесят лошадей и двадцать мулов стояли за загородкой на южном конце поляны; полукруг платок роути был воздвигнут на северном конце; на востоке сгрудились бейт ша'ары, — арабские палатки из козьей шкуры — в которых разместились две сотни дочерей аль-Манат; запад остался носильщикам, сидевшими или лежавшим, завернувшись в одеяла. Была выставлена стража, зажгли костры и повара принялись готовить куриц, каши и овощи, которые немедленно съедались.

Наконец на экспедицию опустилась тишина тропической ночи, изредка нарушаемая ревом крокодилов и странными криками ночных цапель. Неутомимые москиты роились в душном воздухе.

Бёртон, его друзья — за исключением Суинбёрна — и Саид собрались в главной палатке. Англичане надели легкие шорты, рубашки без воротника, расстегнули верхние пуговицы и закатали рукава. Изабелла Мейсон и сестра Рагхавендра надели летние платья со скромным вырезом. Саид и Изабель Арунделл остались в арабской одежде. Герберт Спенсер по-прежнему носил свой полиметиленовый костюм, но, вдобавок к нему, завернулся и в одежды бедуина, полностью спрятав голову под куфьей. Он ходил с палкой, и не только для того, чтобы компенсировать поврежденную ногу: со стороны казалось, что он прокаженный, и все носильщики-васавахили держались от него подальше. Если бы они узнали, что скрывается под его маскировкой, суеверный страх заставил бы их массово дезертировать.

Англичане и Саид уселись вокруг стола, на котором Бёртон разложил большую карту. Все внимательно разглядывали ее при свете масляной лампы, в которую упрямо билась отвратительная ночная бабочка.

— Ее нарисовал в 1844 году французский морской офицер по имени Майзан, — сказал им Бёртон. — Как видите, я исправил ее в некоторых местах и добавил примечания. Мы находимся здесь, — он указал на одну точку, потом перевел палец на другую, дальше от побережья, — а это деревня Куингани. За ней, вот это, деревня Бомани, и, здесь, Мквайу. Если вы пойдете со скоростью две с половиной мили в час и не остановитесь в первых двух деревнях, то окажитесь в третьей через четыре с половиной или пять часов.

Томас Честон пожал плечами.

— Что-то очень медленно.

— Нельзя недооценивать местность, — ответил Бёртон. — Ты сам увидишь, что идти довольно трудно, и я предлагаю вам не самый легкий темп. Кроме того здесь много болот, джунглей и холмов, которые начинаются вот здесь и идут по всему побережью. Они принадлежат племенам вамрима, которые в целом враждебны и не гостеприимны.

— Каким же им еще быть, если за ними охотятся работорговцы? — пробормотала Изабелла Мейсон.

— Именно так. Вот моя точка зрения: рано утром вы собираете лагерь и идете так быстро, как только можете, всегда настороже, оружие в руках. Не обращайте внимания на глупости местных. Они, несомненно, потребуют огромный налог за проход по их территории. Они называют его хонго — «дань» — и сделают все возможное, лишь бы помешать вашему пути, если не будут удовлетворены тем, что получат. Платить надо ровно столько, сколько посоветует Саид — и даже это, наверняка, будет более чем достаточно.

Он что-то сказал гиду по-арабски. Саид посмотрел на Кришнамёрти и обратился к нему на хиндустани:

— Я говорю на твоем языке, сэр.

— А, хорошо, даже замечательно! — воскликнул Кришнамёрти.

— Достигнув Мквайу отдохните и поешьте, но будьте готовы в любой момент двигаться дальше, — продолжил Бёртон. — Если все пойдет по плану, в то время, как мы присоединимся к вам, будет самое жаркое время дня. Несмотря на это мы опять тронемся в путь. Я хочу достигнуть Нзасы, — он коснулся очередной точки на карте. — Примерно три с половиной часа ходьбы. К тому времени, как мы окажемся там, уверен, мы настолько устанем, что не сможем идти дальше, и я уже не говорю про дождь, так что мы там остановимся на ночь.

Они поговорили еще немного, потом Бёртон встал, потянулся и выудил из кармана сигару. Потом обратился к Изабель Арунделл и Уильяму Траунсу:

— Сегодня новолуние, так что придется действовать только при свете звезд. Изабель, когда твои женщины закончат с вечерними молитвами, пожалуйста, начинай подготовку. Уильям, пойдем, покурим со мной. Остальные немедленно спать — это приказ!

— Я поработаю над моей книгой, босс, — сказал Герберт Спенсер. — Сон — это еще одно удовольствие, которого я лишился, но все не так плохо — мои «Начала Философии» великолепно идут.

Все пожелали друг другу спокойной ночи.

Бёртон и Траунс вышли наружу, зажгли сигары и медленно пошли вокруг лагеря, посылая голубой табачный дым в тяжелый воздух. Впрочем, на москитов он не действовал. Траунс прихлопнул одного на предплечье.

— Чертова тварь!

— Больше всего их вокруг болотистых мест, — заметил Бёртон. — Как раз в таких местах гнилые газы вызывают малярию. Так что в областях, в которых больше всего москитов, вы имеете все шансы умереть от этой болезни.

— И когда я заболею?

— Обычно сезонная лихорадка приходит достаточно быстро. Две недели, самое большее, старина, потом ты начнешь потеть и нести чушь в течение месяца. Боюсь, это неизбежно.

Траунс хмыкнул.

— Надеюсь, ты не соврал, сказав, что Садхви — хорошая няня.

Они посмотрели на женщин Изабель, седлавших лошадей, потом выкинули окурки и вернулись в главную палатку, где достали рюкзаки и винтовки.

— Порядок, — сказал Бёртон. — За дело.

Спустя десять минут двое мужчин уже поднялись на холм рядом с Изабель, за ними скакали две сотни амазонок. Достигнув вершины, Траунс повернул своего коня — как и Честон с Кришнамёрти, он научился ездить на лошади во время перехода через пустыню — и посмотрел на лагерь. Отсюда он казался крошечным островом, с трех сторон окаймленным буйной зеленью, за ним в свете звезд сверкал Индийский Океан, а перед ним простирались бескрайние просторы неисследованной Африки.

— Я чувствую, что нас ждут невероятные трудности, — сказал он Бёртону.

— Похоже, так оно и есть, — ответил королевский агент.

Деревня Мзизима лежала в пяти милях к югу от лагеря. Первоначально она состояла из бандани — лишенного стен дома собраний с тростниковой крышей, стоящего на шести вертикальных столбах — и покрытых тростником хижин, беспорядочно разбросанных вокруг открытого и пустого центра. Деревню окружали поля, на которых выращивали рис, бухарник, сахарный тростник и горох. Поля разделялись зарослями базилики и шалфея, повсюду росли кокосовые деревья, манго и папайя. Обработанная земля простиралась на юг от края мангрового леса, тянулась к западным холмам и естественной маленькой бухте на берегу.

В далеком прошлом племена вамрима обрабатывали землю и ловили рыбу, но с появлением торговцев рабами ложь, воровство, плохая работа и непостоянство превратили когда-то процветавшую деревню в скопление лачуг, занятых мужчинами и женщинами, знающих, что у них в любой момент могут отобрать жизнь — как буквально, так и метафорически — и не собирающихся больше работать ради выживания.

И сейчас пришли пруссаки.

В четыре часа утра сэр Ричард Бёртон лежал на животе на верхушке покрытого кустарником кряжа и при помощи бинокля, позаимствованного на Орфее, внимательно разглядывал деревню. В ней осталось совсем мало первоначальных зданий — дом собраний, однако, сохранился — и их место заняли казармы, выстроенные в отчетливо европейском стиле. Их было шесть, и еще шесть строились, а за ними плескалось целое море палаток, залившее когда-то обрабатываемые поля. Особенно много палаток находилось на юге, где мангровые деревья были вырублены и сожжены. Бёртон разглядел и множество наполовину построенных деревянных домов.

— Выглядит так, как если бы они собираются устроить здесь постоянный лагерь, — прошептал Траунс. — Построить новую деревню слегка к югу от первоначальной.

Бёртон хмыкнул в знак согласия.

В ярком свете африканских звезд он видел, что украденные у него припасы сложены в бандани. Один из сенокосцев стоял за ним. Другой находился у внешнего края палаток, ближе к нему и Траунсу, без водителя. Рядом с ним стоял часовой, с винтовкой через плечо и трубкой во рту.

Мзизима спала, только несколько людей стояли на страже. Не был видно ни одного местного, и Бёртон решил, что жители деревни либо были вынуждены пойти в слуги, либо убиты.

— А это еще что такое, черт побери? — прошипел Траунс, указываю на другую часть лагеря.

Бёртон перевел бинокль на что-то, трепыхавшееся там. Он еще не успел ничего толком рассмотреть, но смутная тень уже заставила его содрогнуться. Потом серебристые лучи осветили ее, и Бёртон увидел огромное растение, идущее на толстых белых корнях. Присмотревшись, исследователь с изумлением понял: внутри растения сидит человек, скрытый мясистым цветком и окруженный стегающими по воздуху усиками. Похоже, он мысленно управлял растением, потому что извивающиеся нитевидные стебли входили в кожу на его голове, и, когда он двигал головой, кошмарная машина поворачивала туда, куда он смотрел.

— Есть и другие, — сказал Траунс. — Они патрулируют внешний периметр.

Через несколько минут они поняли, зачем.

Одно из растений внезапно прыгнуло вперед и что-то схватило. Дико кричащего человека выдернули из подлеска и вздернули в воздух. Очевидно, один из вамрима попытался убежать, и теперь был вынужден заплатить за это. Лианы обвились вокруг запястий и высоко подняли его, колючие ветки безжалостно стегали обнаженную спину до тех пор, пока кровь не хлынула ручьем, потом его бросили обратно в лагерь — крутясь, он пролетел по воздуху, упал на кучу между двух палаток и замер.

— Дело осложняется, — прошептал Бёртон.

— Задний ход?

— Нам нужны эти запасы, если мы хотим догнать Спика. Он здорово опередил нас, но со всеми нашими ресурсами мы сможем избежать препятствий, которые замедлят его.

— Какие препятствия?

— Главным образом те, которые туземцы поставят у него на пути. И еще я рассчитываю на его некомпетентность как руководителя экспедиции, неспособность общаться на любом языке, кроме английского, и, как ни странно, на взрыв Орфея — он не имеет ни малейшего понятия, что мы выжили и сидим у него на хвосте.

Спустя пятнадцать минут с неба спустилась Покс и опустилась на плечо Бёртону.

— Сообщение от Изабель Арунделл, — объявила она.

— Ш-ш-ш! — прошипел Бёртон, но такое приказы птица не понимала.

— На позиции, ты, неуклюжий тупой хрен. Жду слова. Конец сообщения.

— Часовой сенокосца смотрит сюда, — тихонько сказал Траунс.

— Сообщение для Изабель Арунделл, — прошептал Бёртон. — Считай, что слово получено. Осторожно. Там евгенические растения. Конец сообщения.

Покс свистнула и улетела.

— Все в порядке, — сказал Траунс. — Он увидел Покс и, скорее всего, решил, что из джунглей прилетала крикливая птица. Сейчас он раскуривает трубку.

— Пора, однако, позаботиться о нем, — сказал Бёртон.

Он вытащил из кобуры игломет.

Положив кактус на левое предплечье, он тщательно прицелился и мягко нажал на выступ, заменявший курок. С негромким хлоп! пистолет выстрелил.

Семь шипов вонзились в грудь часового. Он с удивлением посмотрел на них, прошептал «Was sind diese?» [19]и упал на землю.

— Теперь тихо, — прошипел Бёртон. — К внешним палаткам. Держись ниже.

Два человека соскользнули с вершины холма и бесшумно побежали к периметру лагеря. Добравшись до первой платки, они скорчились в ее тени и стали ждать.

А потом мир взорвался, и настолько внезапно, что застал врасплох даже Бёртона и Траунса, ожидавших этого. Только что был слышен только храп спящих в палатке людей, а в следующую секунду ночь расцвела залпами винтовок, топотом лошадиных копыт и улюлюканьем амазонок.

Дочери аль-Манат хлынули с гребня холма на северо-западе от лагеря, и, прежде чем часовые успели подать сигнал тревоги, уже оказались среди палаток, в мгновение ока подожгли горящими ветвями три казармы, повернули лошадей, вернулись обратно на холм и исчезли из вида.

Запаниковавшие пруссаки даже не успели выстрелить.

«Wir wurden angegriffen! Wir wurden angegriffen![20]— завопили они. —Verteidigt das Lager![21]»

Из горящих и еще не успевших вспыхнуть домов и палаток вываливались люди, терли глаза и недоуменно глядели по сторонам. С вершины холма зазвучали винтовочные выстрелы, многие немецкие солдаты упали на землю с пулей в груди.

Пруссаки схватились за свои винтовки и приготовились встретить атаку. Траунс схватил Бёртона за руку и указал на евгенические растения-машины. Они тоже направились к северо-западной части лагеря.

Винтовочный огонь с вершины холма усилился. Пруссаки не остались в долгу, стреляя наугад. Как только их внимание полностью переключилось туда, из леса к югу от деревни вынеслись двадцать всадников, перемахнули через открытое поле и бросили горящие факелы в два ходячих растения. Бёртон едва не вскрикнул, когда, при свете звезд, заметил, что эту кавалерийскую атаку возглавляла сама Изабель Арунделл. Держа пистолет в одной руке и копье в другой, управляя лошадью коленями и давя палатки на своем пути, она провела отряд к еще одной евгенической твари. Воткнув копье в ее самую толстую часть, она, подняв лошадь на дыбы, уклонилась от хлещущих усиков, прицелилась и выстрелила прямо в голову водителю. Потом прорычала команду и унеслась в темноту вместе со своим отрядом.

Самая ближняя часть к Бёртону и Траунсу часть Мзизимы полностью опустела.

— Вперед, — сказал Бёртон. — Мы должны закончить прежде, чем южная часть лагеря присоединится к драке. — Он и Траунс ползли вперед, пока не добрались до ближайшего сенокосца. Исследователь протянул руку туда, где ожидал найти маленькую заслонку под брюхом машины. В Лондоне сенокосцев использовали главным образов для перевозки товаров, которые подвешивали под животами. Он собирался нагрузить припасами оба сенокосца и угнать их, пока пруссаки отражают мнимую атаку. Но его ожидало горькое разочарование.

— Черт побери! — прошипел он. — Они убрали проклятую сетку. И заменили ее скобами. Как если бы собирались прикрепить под телом что-то другое.

— Как же мы теперь перевезем наши запасы? — спросил Траунс.

— Не знаю. Давай сначала посмотрим на них. Сейчас самое важное — скорость!

Они побежали вперед, среди общей суматохи на них никто не обращал внимания.

Одна из объятых пламенем казарм рухнула, в воздух столбом взлетели искры. Люди кричали. Щелкали винтовки.

На плечо Бёртона вспорхнула Покс.

— Сообщение от грубиянки Изабель протыкательницы пузыря Арунделл. Торопись, лизобюд! Конец сообщения.

Второй сенокосец, стоявший за бандани, оказался нетронутым. Бёртон опустил его сеть и расправил ее.

— Начинаем грузить ящики. Столько, сколько влезет. Берем все подряд — в них нужное нам оборудование.

— Was machen Sie hier? [22]— спросил чей-то голос.

Бёртон повернулся, поднимая игломет, и выстрелил в излишне любопытного немца.

— Сообщение для Изабель Арунделл, — сказал он. — Грузим припасы. У нас только один сенокосец. Максимальное отвлечение. Конец сообщения.

Покс исчезла.

Спустя несколько мгновений Дочери аль-Манат опять начали стрелять вниз с холма. Пока они перестреливались с пруссаками, Бёртон и Траунс переносили ящик за ящиком из бандани в сеть. В какое-то мгновение королевский агент заметил краешком глаза движение, повернулся туда и увидел десяток африканцев, бегущих вверх по склону холма и исчезающих в лесу.

— Повезло некоторым, — пробурчал он.

Еще двое солдат заметили англичан и оба упали с отравленными шипами кактуса в груди.

— Хватит, — выдохнул Бёртон. Они уже нагрузили треть похищенных припасов. — Забирайся внутрь, не высовывайся и возвращайся тем путем, которым мы пришли. Если я не догоню тебя, возвращайся на песчаную отмель и жди меня там.

Уильям Траунс кивнул, вскарабкался по ступенькам на одной из ног сенокосца, уселся в кресло водителя и завел мотор. Его рев утонул в треске выстрелов, но, как только сенокосец зашагал прочь с сеткой, болтавшейся под ним, три прусских растения заметили столб дыма и бросились ему наперехват.

— Быстрее, — крикнул Бёртон, бежавший рядом. — Убирайся отсюда.

Он как раз пробегал мимо второго сенокосца. Королевский агент быстро забрался по его ноге, скользнул в кресло, схватил рычаги управления и взмолился аллаху: «Пусть машина заработает!»

Она заработала.

Мотор за его сидением загрохотал, возвращаясь к жизни, и он послал свою машину наперерез ближайшему растению. Приблизившись, он поднял кактус и выстрелил в пруссака, сидевшего в цветке. Никакого эффекта.

— Невосприимчив к яду? — прошептал он. — Может быть, ты сам наполовину растение!

Бёртон послал своего парового паука прямо на мутировавший цветок, собираясь раздавить его. Усики обвились вокруг ног машины и потянули за них, пытаясь перевернуть механизм. Он еще несколько раз обстрелял шипами водителя, пока лицо того не стало напоминать дикобраза. Пруссак остался в сознании, и послал лозу, хлестнувшую по руке исследователя с такой злобностью, что ствол кактуса разрезало напополам. Бёртон выругался и бросил его.

Сенокосец раскачивался из стороны в сторону. Удары колючих отростков сильно поцарапали его панцирь, и Бёртон чувствовал, что машину заносит. Отчаянно дергая рычагами, он заставил ее поднять две передние ноги и обрушить на грудь солдату. Удар пронзил сердце, пруссак мгновенно умер, растение согнулось и дико замахало отростками, заставив сенокосца опрокинуться. За мгновение до того, как он ударился о землю, Бёртон нырнул вперед, перекатился, вскочил на ноги и изо всех сил побежал. Он успел добежать до склона холма, когда за ним замаячили два оставшихся цветка. Низко опустив голову, он собрал оставшиеся силы и побежал вверх так быстро, как только мог. Краем глаза он видел тянущиеся к нему лианы. Внезапно что-то обвило его левую руку и вздернуло в воздух. Бёртон, ожидавший, что его сейчас будут стегать и рвать острые шипы, с изумлением обнаружил, что летит над землей и бьется о бок лошади, а держит его не лиана, а чья-то крепкая рука. Не в состоянии изменить свое положение, он не мог увидеть спасителя, но, пытаясь не упасть, сумел схватиться за лодыжку всадника — женскую лодыжку.

Лошадь забралась на верхушку кряжа и, скользя, остановилась рядом с сенокосцем Траунса. Бёртона бесцеремонно бросили на землю.

— Уильям! Стой! — Командирской голос принадлежал Изабель Арунделл. Траунс заставил машину остановиться.

— Дик, быстро в сеть! — рявкнула Изабель.

Бёртон взглянул на нее, и в это мгновение через складки ее бедуинской одежды прошла пуля, едва не попав в нее. Она повернулась в седле и шесть раз подряд выстрелила в сторону лагеря.

— Давай, черт побери! — крикнула она.

Бёртон пришел в себя. Три шага, и он под сенокосцем. Подпрыгнув, он схватился за сеть и влез внутрь.

— Уильям, вперед! — проревела Изабель. — Как можно быстрее! Не останавливайся и не гляди обратно! Мы задержим пруссаков, насколько у нас хватит сил.

— Изабель... — начал было Бёртон, но она оборвала его. — Мы догоним твою экспедицию позже. Вперед!

Она повернула лошадь и погнала ее вниз по склону, на ходу всадив копье в одно из ходячих растений.

Траунс вернулся к рычагам, его сенокосец кашлянул, испустил струю пара, и зашагал в ночь, с Бёртоном болтающимся под брюхом.

— Черт меня побери! — прошептал исследователь самому себе. — У этой женщины сила быка и храбрость льва.

Уильям Траунс остановил сенокосца только пройдя полпути к лагерю экспедиции. Преследования не было. Далекие выстрелы оглашали ночь.

Траунс подвигал одной из длинных ног паука, пока она не оказалась в пределах досягаемости Бёртона. Королевский агент взобрался по ней в одноместную кабину и устроился на самом краю — ноги внутри, цепляются за сидение.

— Все в порядке, — сказал он, и Траунс повел машину вперед.

Они двигались достаточно медленно. Сенокосец намного тяжелее лошади, и заостренные концы его ног часто проваливались во влажную землю. К тому времени, когда они добрались до песчаной отмели, солнце уже встало, с деревьев и травы капала роса, земля дымилась.

Песчаная поляна оказалась совершенно пустой.

— Отлично, — сказал Бёртон. — Они уже в пути. Быть может, мы нагоним их прежде, чем они достигнут Нзасы.

Сверху спустилась Покс и села на голову человека из Скотланд-Ярда.

— Эй! — запротестовал Траунс. — Пошла! — Птица не обратила на него внимание.

— Сообщение от Изабель Арунделл. Нам нужно отступить и перегруппироваться. Одиннадцать из моих женщин убиты, три ранены. Мы будем вести эту идиотскую партизанскую войну еще несколько дней, чтобы помешать им преследовать вас. Со временем мы присоединимся к вам. Можешь путешествовать спокойно, ты, трясопуз. Конец сообщения.

— Идиотская партизанская война? — удивленно спросил Траунс.

— Скорее всего, добавка болтуньи, — сказал Бёртон.

— А. Ты не мог бы убрать чертову птицу с моей головы, пожалуйста?

— Сообщение для Изабель Арунделл, — сказал Бёртон. — Огромное спасибо, но больше не рискуй. Отрывайся от них как можно быстрее. Конец сообщения.

Попугаиха пронзительно завопила — поняла! — и прыгнула в воздух.

Подчинясь указаниям Бёртона, Траунс повел сенокосца к холму на западной части поляны. Они прошли по песчаной земле, густо усеянной колючими кустами, перебрались через несколько скругленных холмов и спустились на зеленую равнину, усеянную рощами высоких деревьев. Солнце карабкалась на небо за их спиной. Утренний пар уже испарился, воздух начал нагреваться.

Немного позже к ним присоединилась Покс.

Они вышли на болото, и сенокосец пересек его вброд, спугнув гиппопотама.

— Спик бы сошел с ума, — заметил Бёртон.

— Что ты хочешь сказать?

— Он охотник до мозга костей. Он стреляет во все, что движется и наслаждается убийством. Когда мы были здесь в 57-ом, он убил больше бегемотов, чем я могу сосчитать.

Гигантский механический арахнид стонал и раскачивался, пробиваясь через вонючую грязь, но, в конце концов, вышел на более твердую почву и пошел намного быстрее.

Появилось несколько хижин-ульев, жители которых, увидев приближающегося гигантского паука, дали деру.

Бёртон и Траунс пересекли обработанную землю, прошли через мгновенно опустевшую деревню Куингани и оказались на широкой равнине, по которой были разбросаны маленькие леса и одиноко стоящие баобабы, с бутылочными стволами и широко раскинувшимися ветками. Только здесь Траунс впервые увидел настоящую африканскую перспективу и поразился видимой непорочности земли. Далеко справа от них бежали жирафы; два стада антилоп грациозно прыгали слева; орлы почти неподвижно висели высоко в воздухе; на горизонте длинная низкая цепь гор вытянулась от севера к югу. Когда-то, возможно, этот Эдем ласкали самые свежие ветра, но сейчас тяжелый застывший воздух не шевелился, и в нем носились только агрессивные насекомые. Ладони, предплечья и шея Траунса были покрыты шишками от их укусов.

Через два часа пути Бёртон крикнул:

— Смотри, я вижу их!

Действительно, впереди показалась деревня, вокруг которой собралось множество людей. Судя по грузам, лежащим на земле, это был экспедиция.

— Бомани — маленькое собрание хижин, — сказал исследователь Траунсу.

Сенокосец подошел ближе, и эти туземцы отреагировали точно так же и предыдущие — бросились врассыпную.

— Наконец-то! — крикнул Манеш Кришнамёрти, когда сенокосец остановился и, выбросив столб пара, с громким шипением опустился вниз. — В обмен на безопасный проход по своей территории они хотели весь наш табак. Как хорошо, что ты избавился от них!

— Вы шли очень быстро, — заметил Бёртон, спрыгивая на землю.

— Саид заставил нас собрать лагерь и выйти еще до рассвета. Этот человек — демон эффективности.

Бёртон повернулся к арабу.

— Приветствую тебя, Саид бин Салим эль Ламки эль Хинави, и да будет на тебе благословение всемогущего аллаха. Ты замечательно выполнил свой долг.

— И тебе мир, капитан Бёртон. Милостью аллаха наши первые шаги благословила удача. Пусть и впредь он не оставляет нас. Ты догнал нас раньше, чем предвидел.

— Наша миссия заняла меньше времени, чем я ожидал. Дочери аль-Манат были жестоки и почти никто из пруссаков нас даже не заметил. Мы смогли быстро забрать наши припасы. Экспедиция готова двигаться дальше?

— Да.

— Очень хорошо. Пускай носильщики берут грузы.

Рас кафилах поклонился и поторопился прочь — готовить сафари для следующего этапа пути.

Бёртон повернулся к мисс Мейсон.

— Поменяйтесь местами с Уильямом, Изабелла. Будем по очереди вести сенокосца. По меньшей мере, это легче, чем мула.

Юная женщина улыбнулась и отрицательно покачала головой.

— Откровенно признаться, капитан, я бы лучше осталась с животным из плоти и крови. Они мне нравятся больше механических.

— То есть вам вполне удобно?

— Конечно. Я чувствую себя полностью свободной!

В конце концов, место Траунса занял Честон, потому что сестра Рагхавендра также отказалась слезать с мула, предпочитая ехать рядом с носилками Суинбёрна. Поэт проснулся, но был еще слаб.

— Клянусь шляпой, Ричард! — слабо сказал он. — Неужели это действительно был Кристофер Ригби? Что за чертовщина произошла с ним?

— Граф Цеппелин. Как мне кажется, в его когтях есть какой-то яд. Питеру Пимлико он впрыснул совсем немного, хотя, быть может, с того времени его когти стали еще больше. Ригби, напротив, получил полную дозу.

— И превратился в колючий куст?

— Да. Мы чуть было не влипли, Алджи. Эти евгеники превратились в настоящих монстров!

— Не только они, — сказал Суинбёрн, взглянув на сенокосца. — Если ты спросишь меня, все ученые закусили удила. Теперь я уверен, что мои друзья-либертины были правы. Прежде, чем вмешиваться в мир природы, нам надо обращать больше внимания на развитие человеческого духа.

В это мгновение прихромал Герберт Спенсер.

— Мистер Саид говорит, что мы готовы для выхода.

— Герберт, скажи ему, пожалуйста, чтобы начинал движение.

— Заметано. Прости меня, босс, не будешь ли ты так добр подкрутить меня? Пружина слегка ослабла.

— Конечно. Неси ключ.

Заводной человек зашаркал прочь.

— Как ты себя чувствуешь, Алджи? — спросил Бёртон друга.

— Все в ажуре, Ричард, — ответил Суинбёрн. — Как ты думаешь, не является ли глоток джина лучшим средством от малярии?

— Ха! Ну, тебе действительно стало лучше. И нет, не является.

Вернулся Спенсер и встал спиной к Бёртону, который, убедившись, что носильщики не видят его, нащупал под многими одеждами философа дыру в спине. Он взял большой металлической ключ и вставил в спину латунного человека, потом поворачивал его до тех пор, пока заводной философ не почувствовал себя полностью заведенным.

Спенсер поблагодарил его и пошел помогать сафари пуститься в дорогу.

Через полчаса толпа людей и животных выстроилась в длинную линию, чем-то похожая на гигантскую змею, и медленно поползла запад.

И что это была за колонна! Во главе на мулах ехали Бёртон и Траунс, исследователь записывал все происходящее в журнал, оценивая географию и геологию, как и приказал Пальмерстон, в то время как человек из Скотланд-Ярда не отводил бинокля от дороги перед ними. В нескольких ярдах слева от них Честон вел сенокосца; за ними ехали на своих животных Изабелла Мейсон и сестра Рагхавендра, подняв над головой изящные зонтики от солнца. Носилки Суинбёрна несли четверо васавахили; за ними следовали все остальные носильщики и вьючные мулы, все тяжело нагруженные. Большинство людей несли на плечах — или на голове — один тяжелый тюк; другие, объединившись парами, несли шесты с привязанными к ним тяжелыми ящиками. Каждый человек к тому же нес на спине свои пожитки — глиняный кувшин для приготовления еды, сосуд из высушенной тыквы, наполненный водой, тюфяк для сна, трехногую табуретку и другие необходимые вещи.

Васавахили шли полуголыми, с грубой набедренной повязкой вокруг бедер; когда начинался дождь или садилось солнце, они надевали накидку из козьей шкуры. Некоторые обматывали вокруг головы повязку, сплетенную из гривы зебры; другие предпочитали высушенные бычьи хвосты, поднимавшиеся над их лбами как рог носорога; однако большинство украшало свои черепа связками из перьев страусов, журавлей и соек. Запястья и голени африканцев окружали массивные браслеты из слоновой кости, латыни или меди, на шее висели ожерелья и кольца. По меньшей мере, половина носила под коленями маленькие колокольчики, беспрестанное позвякивание которых смешивалось с более громким звоном колокольчиков, привязанным к ошейникам волов. Все это, вместе с непрерывными песнями, смехом, криками, спорами и боем барабанов, превращало процессию в шумное и довольно приятное зрелище.

В конце длинной линии ехали на мулах Кришнамёрти и Спенсер, приглядывая за носильщиками, вечно склонными к дезертирству. Но самыми занятыми членами каравана были Саид бин Салим и его восемь громил-аскари. С неисчерпаемой энергией они сновали взад и вперед колонны, следя за порядком и подгоняя людей громкими «Хопа! Хопа! Вперед! Вперед!»

Вскоре экспедиция оказалась перед одним из многочисленных африканских испытаний: темный густой лес с очень кусачими муравьями. Низкие ветки так и норовили сбросить груз, который носильщики несли на головах. Честон с трудом заставил сенокосца пробиться через непокорную листву.

Наконец они вышли из леса и по длинному пологому склону спустились в болотистую неровную долину. Мулы здесь проваливались по колено, спотыкались, ревели и двигались только тогда, когда их стегали бакуром — африканской плеткой-девятихвосткой. Наконец, потеряв много времени, когда жестокое солнце уже било изо всех сил, они вышли на более твердую почву, оказавшись на великолепной зеленой равнине. Отсюда уже была видна деревня Мквайю. И опять, один вид гигантского паука заставил жителей разбежаться.

— Вот преимущество, которое я не предвидел, — сказал Бёртон Уильяму Траунсу. — Они так боятся сенокосца, что даже забывают про хонго. Эх, если бы у нас были все наши машины! Без крабов, которые могут проложить дорогу через джунгли, мы скоро достигнем точки, где для сенокосца не будет дороги и нам придется бросить его.

Мквайю мало чем отличалась от кучки хижин, скопившихся вокруг дома собраний, но она была последней деревней, находившейся под юрисдикцией Багамойо. Дальше начинался район Узамаро.

Солнце стояло в зените, и усыпляющая жара высасывала из них энергию. Тем не менее, были решено перед отдыхом достичь Нзасы, и они потащились дальше, истекая потом, с остекленевшими глазами.

Сенокосца пришлось бросить намного раньше, чем опасался Бёртон. Меньше чем через два часа после Мквайю они оказались перед джунглями, слишком густыми для механического паука. Честон проехал вдоль края барьера на милю на юг, потом на милю на север — та же картина. Вернувшись, он крикнул из кабины:

— Простирается настолько, насколько может видеть глаз. Нет пути. Объезжать?

— Нет, — крикнул Бёртон. — Я не хочу разделяться и терять тебя! Мы и так знали, что это произойдет. Полагаю, самое время. По меньшей мере, носильщики смогут бросить запасы угля.

Честон выключил мотор и спустился по ноге вниз.

— Надо уничтожить, — сказал он. — Пруссаки. Не хочу, чтобы им досталось.

Бёртон какое-то мгновение подумал, потом кивнул.

— Ты прав.

Пока сафари начало при помощи мачете пробивать дорогу через плотный подлесок, королевский агент и детектив привязали веревку к одной из ног сенокосца и тянули до тех пор, пока машина не опрокинулась. Честон вынул револьвер Адамса и выпустил всю обойму в водяной бак машины. Потом они подобрали камни и до тех пор били ими по одному из суставов ноги сенокосца, пока не сломали его.

— Готово, — сказал Бёртон. — Теперь поторопимся в Нзасу. Чем быстрее мы там будем, тем лучше. Мы все устали и проголодались.

Пробившись через джунгли, они вышли на берег узкой реки. Над водой носились москиты, на берегах грелись крокодилы. Пересечь реку оказалось нелегкой и опасной задачей, и к тому времени, когда экспедиция оказалась на другой стороне, все были покрыты грязью, пиявками, царапинами и укусами насекомых.

Они опять вышли на обрабатываемые земли и устало потащились мимо разбросанных повсюду жилых домов, скрытых высокой травой и купами деревьев.

Они видели и краали — большие круглые хижины или длинные загоны для скота, сделанные из скрепленных травой прутьев. Каждый крааль окружала широкая колючая изгородь. Построенные работорговцами, они молча говорили, что жители района враждебны и не любят чужих в своих деревнях.

Дорога расширилась, идти стало легче. Они медленно поднялись на холм, потом спустились в долину реки Кингани — иначе называемую Вади эль Маут и Дар эль Джуа, Долина Смерти и Дом Голода — и шли по ней, пока не увидели Нзасу, которая, как знал Бёртон, была одним из немногих дружественных поселений района.

Он и Саид выехали вперед. Тут они встретились с тремя п'хази — старостами — каждый в вышитом хлопковом полотне, обернутом вокруг бедер и закинутом на плечо, и каждый с раскрытым зонтиком от солнца в руке. Африканцев звали Кизия, Куффаквема и Комбе ла Симбо. Последний приветствовал посетителей на языке суахили:

— Я старик с седой бородой, но за всю свою жизнь я не видел такой катастрофы — опять на земле нашего народа появились музунго мбайа!

Музунго мбайа переводится как «злые белые люди».

— Я понимаю твое неудовольствие, — ответил Бёртон. — Не помнишь ли ты меня, о Комбе?

Старик нахмурился и спросил:

— Я тебя знаю? — Прищурившись, он посмотрел на Бёртона, и его брови поползли вверх. — Неужели это ты, Мурунгвана Сана?

Бёртон кивнул и прошептал:

— Я рад, что ты запомнил меня таким. — Мурунгвана Сана означает «настоящий свободный человек», и является эквивалентом «джентльмена».

Комбе внезапно широко улыбнулся, продемонстрировав белые, остро подпиленные зубы; на его черном как смоль лице появились тысячи морщинок.

— А! — крикнул он. — А! А! А! Я понял. Ты охотишься на шетани!

— Дьявола?

— Да. Музунго мбайа с длинной мягкой бородой и ружьем, которое никогда не перестает стрелять.

— Ты говоришь о моем бывшем товарище, Джоне Спике? Ты видел его совсем недавно, да?

— Нет, но один человек из деревни Нгоме, далеко к северу отсюда, пришел к нам много... — он растянул слово, чтобы показать, как давно это было: мнооооого — дней назад и рассказал о плохом человеке, пришедшим в его деревню вместе с плохими людьми. Они намериваются сделать плохие вещи. Их вел музунго мбайа; когда он описал его мне, я вспомнил того, кого ты называл Спик, хотя у этого голова наполовину состоит из металла.

— То есть его экспедиция пошла на восток севернее? — спросил Бёртон.

— Да, убивая и крадя везде, куда бы они ни пришли. Ты собираешься сделать то же самое?

— Абсолютно нет. Мои люди хотят только отдых на одну ночь, и за это мы заплатим медной проволокой, хлопковыми тканями и стеклянными бусинками.

— И табаком?

— И табаком.

— И питьем, от которого так приятно горит в горле?

— И питьем, от которого так приятно горит в горле.

— Я должен посоветоваться с братьями.

Три п'хази отошли в сторону и стали неслышно переговариваться.

Саид презрительно хмыкнул и тихо сказал:

— Они вернутся и потребуют большое хонго за проход через свои земли.

— Конечно, — ответил Бёртон. — А чем еще им торговать?

И, действительно, Комбе вернулся с огромным списком. Бёртон и Саид, опытные в такого рода сделках, торговались до тех пор, пока не достигли соглашения. Деревня должна была получить две трети того, что запросила — и это было намного больше того, что ожидали старейшины.

Комбе, удовлетворенный, разрешил экспедиции разбить лагерь рядом с Нзасой и объявил, что в честь прибытия Мурунгвана Сана будет устроен праздник.

После первого полного дня путешествия по Африке все устали до невозможности.

— Я в растерянности, капитан Бёртон, — сказала Изабелла Мейсон. — Мое тело говорит мне, что мы проехали много миль, а голова — что мы почти не сдвинулись с места.

— Это природа нашей задачи, — ответил исследователь. — Сегодня был хороший день. В плохой даже один единственный шаг можно считать достижением.

Полдень перешел в вечер. Поставили палатки, животных загнали в загоны, выставили стражу около припасов.

Начался дождь.

Ни предупреждающих капель, ни предварительного мелкого дождика. Минуту назад небо было чистое, в следующую — темно фиолетовым и полил мсика, сплошное полотно воды. Он лавиной обрушился на палатки. Бёртон, Саид, Траунс, Честон, Кришнамёрти, Спенсер сестра Рагхавендра и мисс Мейсон, собравшиеся в самом большом роути, должны были буквально кричать как из-за шума потопа, барабанившего по полотну, так и из-за грома, грохотавшего без остановки.

— Извините мне мой язык, дамы, — крикнул Траунс, — но это черт знает что!

— Неужели платка выдержит? — спросил Кришнамёрти. — На нас льется целый океан!

Честон оттянул входной клапан и выглянул наружу.

— Не вижу ни зги! — крикнул он. — Твердая вода.

— Дождь продлится ровно два часа, — объявил Бёртон, — и, если Садхви и Изабелла ничего не имеют против, я предлагаю бренди и сигары.

— Не возражаю, — сказала Изабелла.

— Я тоже, — добавила Садхви. — На самом деле я сама опрокину стаканчик.

Через множество одежд и шарфов Герберта Спенсера послушался слабый разочарованный вздох.

Покс, сидевшая, как обычно, на голове заводного философа, издала громкую музыкальную трель, а потом прощебетала:

— Болтуны!

— Ура! — радостно воскликнул Кришнамёрти. — Что-то новенькое!

— Бессмысленные оскорбления самые смешные, — согласилась Изабелла.

— Клянусь Юпитером! — выпалил Траунс. — Эй, Ричард, это напомнило мне те ужасные растения, которые мы видели в Мзизиме...

— Почему? — спросил Бёртон.

— Я спросил себя, поскольку у всех созданий евгеников, таких как Покс, всегда есть...

— Свинодруг! — пропела Покс.

— ... плохие побочные эффекты, независимо от того, какие таланты ученые вложили в них...

— И?

— И какой же недостаток есть у этих бегающих растений, как ты думаешь?

— Хороший вопрос, Уильям, но у меня нет ответа!

Бёртон налил бренди всем, включая женщин, мужчины закурили сигары и трубки, нервно поглядывая на крышу палатки, которая непрерывно дрожала под натиском дождя.

Сестра Рагхавендра раздала всем по маленькому пузырьку со светлой жидкостью и потребовала, чтобы ее добавили к бренди.

— Это специальный рецепт, который мы используем в Сестринстве Благородства и Великодушия, — сказала она. — Он очень хорошо успокаивает лихорадку. Не беспокойтесь, жидкость совершенно безвкусная.

— Из чего она сделана? — спросил Честон.

— Смесь хинина и разных трав, — ответила она. — Я не могу полностью защитить вас от малярии, но, по меньшей мере, приступы будут короче и не такие сильные.

Внезапно входной клапан роути отлетел в сторону, и внутрь впрыгнул мокрый черт.

— Хамы! — крикнул он. — Невежи! Враги! Чертовы предатели! Пить без меня! Без меня! Ааааа!

Черт прыгнул к столу и, дико вращая глазами, схватил бутылку бренди и сделал огромный глоток. Грохнув бутылкой о стол, он вытер рот рукавом, удовлетворенно вздохнул, рыгнул и упал как подкошенный, приземлившись на спину.

— Великие небеса! Неужели это Алджернон? — протрубил Герберт Спенсер.

Сестра Рагхавендра наклонилась над мокрой и грязной фигурой и положила руку ей на голову.

— Он и есть, — сказала она. — И, несмотря на такой вид, у него нет температуры.

Бёртон подошел к ней, поднял своего помощника и перенес на другую сторону палатки, на койку.

— На самом деле Алджи привык действовать в таком состоянии, которое многие посчитали бы лихорадкой, — сказал он. — В данном случае он просто переоценил свои силы.

— Да, — согласилась няня. — Любому человеку потребовалась бы минимум неделя, чтобы придти в себя после такой большой потери крови.

— А Алджи потребуется не более двух дней, ибо он, безусловно, не любой человек.

Они, как могли, высушили своего друга, устроили его как можно более удобно и оставили спать.

Наконец дождь прекратился, так же быстро, как начался, и еще одна тихая африканская ночь опустилась на них. Все сидели молча, наслаждаясь обществом друг друга, слишком усталые, чтобы говорить.

Вдали завыла гиена.

Из деревни донесся короткий крик.

Ударил один барабан.

Потом другой.

И тут громкая ритмичная мелодия наполнила воздух — ударило много барабанов. Голос мальчика окликнул их снаружи. Бёртон вышел из палатки и ребенок, лет десяти, улыбнулся ему.

— О Мурунгвана Сана, — сказал он, — огонь зажжен, мясо готовится, женщины полны беспокойства и хотят танцевать. Мужчины желают услышать новости из страны Музунгу — страны белых людей. Не хочешь ли ты присоединиться к нам?

Бёртон кивнул.

— Мы немедленно идем.

Так что первый день экспедиции закончился пиром и танцами, в которых участвовали все, кроме философа Герберта Спенсера и поэта Алджернона Суинбёрна.

Латунный человек, оставшийся в платке, поставил стул рядом с койкой, сел на него и, опершись на свою палку, наклонился вперед. Скрытое куфьей, его металлическое лицо не отрываясь глядело на помощника Бёртона.

А Суинберну снилась война.

СЕДЬМАЯ ГЛАВА

БИТВА ПРИ ДУТ'УМИ

Грабеж, убийства и опустошение они ошибочно именуют империей. Они творят дикость и называют ее мир.

Тацит

Теплый дождь барабанил по жестяной каске Бёртона и затекал под шинель. Взрыв на мгновение оглушил его, бросил на четвереньки, осыпал комьями грязи и кусками окровавленных тел. Черная жижа на дне траншеи немедленно всосала его ноги и руки, как если бы сама земля жадно хотела проглотить очередной труп. Рядом на поверхности плавала чья-то голова. Половина ее лица отсутствовала. Потрясенный, он опять вскочил на ноги и немедленно согнулся, когда еще одна горошина разорвалась в нескольких ярдах от него. Мужчины и женщины кричали в агонии, звали своих матерей, ругались и богохульствовали, опять и опять.

Семя ударило в лицо солдата. Хлынула кровь, каска закружилась. Кости мужчины внезапно исчезли, и он резко упал на землю, скользнув в грязь.

Бёртон шатаясь пошел вперед, глядя на солдат, выстроившихся в правой стороне траншеи и стрелявших из винтовок через ее край. Наконец он увидел человека, которого искал — большого аскари с повязкой на правом глазу. Он вскарабкался к нему и прокричал в самое ухо:

— Ты рядовой Усама?

— Что?

— Я ищу рядового Усаму. Мне сказали, что он знает Уэллса.

— Я Усама. Что за рельс?

— Герберт Уэллс. Корреспондент. Его видели с тобой.

Ответ солдата пропал — над головами, яростно жужжа и стреляя из винтовок, пролетел взвод шмелей.

— Что ты сказал? — проорал Бёртон.

— Я сказал, что если он не здесь, значит на посту подслушивания. Иди прямо по траншее, пока не увидишь поворот направо. Он там.

Оба согнулись, когда семена просвистели мимо и воткнулись в противоположную стену траншеи. Подмытая дождем грязь рухнула внутрь.

Бёртон прыгнул в воду и пошел по траншее, пробираясь мимо убитых и искалеченных и шепча суфийские мантры, чтобы не сойти с ума.

Женщина-аскари, прислонившаяся к груде размокших мешков с песком, схватила его за рукав и сказала умоляющим голосом:

— Я потеряла ступню. Я потеряла ступню. Я потеряла ступню.

Бёртон посмотрел вниз и увидел, что левая нога женщины под коленом превратилась в спутанное месиво. Ступни не было.

— Я потеряла ступню. Я потеряла ступню.

Он безнадежно кивнул и выдернул руку.

Еще один взрыв. Еще больше ужасных криков.

Проход на пост подслушивания, смутно видимый через непрекращающийся ливень, находился всего в нескольких шагах от него. Он побрел туда, в ноздри бил сильный запах пороха, гниющей плоти и переполненных отхожих мест.

Заглушая стаккато выстрелов и разрывы снарядов, выли сирены:

— Улла! Улла! Улла!

Бёртон вошел в узкий проход и протолкнулся через воду в самый конец, расширявшийся в маленький квадратный окоп. Его стороны были укреплены деревянными кольями, верхние края защищены мешками с песком. На столе, справа, под полотняным навесом, лежало механическое устройство. Рядом со столом лежал наполовину ушедший в землю труп, его остекленевшие глаза глядели в небо. На ящике перед столом стоял невысокий полный человек, и через перископ глядел на север. На его плече висел горн, на голове — жестяная каска, сильно вдавленная с одной стороны.

— Берти?

Человек повернулся. Левая часть лица была сильно изуродована шрамом от ожога. Он был небрит и запачкан грязью.

— Лейтенант Уэллс, если вы не возражаете, — рявкнул он. — А вы кто такой, черт побери?

— Это я, Бёртон.

Уэллс прищурился, внезапно радостно вскликнул, спрыгнул с ящика, налетел на Бёртона и схватил его за руку.

— Точно! Точно! — закричал он, еще более высоким голосом, чем обычно. — Ей-богу, Бёртон! Два года! Два года я думал, что придумал тебя! Но вы посмотрите на него! Живой! Во плоти! Самый настоящий аргонавт во времени! — Внезапно он отступил назад. — Что с тобой произошло? Ты выглядишь как скелет!

— Война, Бёрти, вот что мной произошло, да и с тобой тоже, как я вижу.

В следующее мгновение оба пригнулись, когда что-то свистнуло над головой и взорвалось в траншее за ними.

— Самая отвратительная из всех бывших, — крикнул Уэллс. — Война на истощение. Стратегия гуннов провалилась, но они не забыли, как бить нас. Бери перископ и присоединяйся ко мне. Ха! Как в первый раз, когда мы встретились! Что произошло с тобой после Битвы Пчел?

— Что?

— Танга, парень!

Бёртон взял одно из устройств со стола и, вскарабкавшись на ящик, встал рядом с Уэллсом.

— Я наткнулся на группу партизан, — начал рассказывать Бёртон. — Мы около восемнадцати месяцев делали налеты на посты гуннов вокруг Килиманджаро, потом я заболел горячкой и воспалением ноги, и семь недель провалялся в полевом госпитале. Пока я там лежал, А-Споры убили всех партизан. Во время последней недели в госпитале я услышал... — на поле боя прогремели три подряд взрыва, оба пригнулись, — от другого больного, что ты в Дут'уми, будешь участвовать в атаке на таньганьикскую железную дорогу, вот я и присоединился к тем, кто ехал сюда.

— До чего я рад опять увидеть тебя! — воскликнул Уэллс. — Клянусь небесами, твое необъяснимое присутствие — единственная магическая искра в этом бесконечном конфликте. Твоя память вернулась? Теперь ты знаешь, почему попал сюда?

Бёртон взглянул в перископ. Через весь ландшафт протянулся барьер из колючей проволоки. За ним находились немецкие траншеи, еще дальше местность поднималась к кряжу, заросшему зелеными деревьями. Железная дорога, по-видимому, находилась по ту сторону низкого кряжа.

— Кое-что я вспомнил — главным образом то, что должен что-то сделать. И хотел бы я знать, что именно!

Слева от них застрочил пулемет. Быстро прозвучали еще четыре взрыва, их осыпали куски грязи. Кто-то вскрикнул, закашлялся и умер.

— Прости мною приземленность, — сказал Уэллс, — но нет ли у тебя печенья или чего-нибудь в этом духе. Я не ел со вчерашнего дня!

— Ничего, — рассеянно ответил Бёртон. — Бёрти, этот лес...

— Что? Говори!

— Деревья на кряже. Что-то с ними не так.

— Я заметил. Зеленый лес — а ведь еще два дня назад его не было и в помине.

— Что? Ты хочешь сказать, что эти деревья выросли за сорок восемь часов?

— Да. Евгенические штучки, естественно.

— Это не африканские деревья. Acer pseudoplatanus. Белый клен. Они растут только в Европе.

— Для человека с поврежденной памятью ты слишком хорошо знаешь латынь. Вниз!

Они согнулись и бросились к грязной стене, когда горошина ударилась о грязь неподалеку и взорвалась.

Уэллс что-то сказал. Бёртон тряхнул головой. Он ничего не слышал. Уши наполнил звон колокольчиков. Военный корреспондент наклонился к нему и крикнул:

— Гунны недавно решили задачу увеличения снарядов из желтого гороха. И их шрапнель отравлена. Если в тебя попадет, немедленно выковыривай кусочки из раны.

Необыкновенно длинная и тонкая нога перешагнула через пост подслушивания — над ними прошел сенокосец.

Бёртон снизу посмотрел на его маленькое овальное тело и увидел широкоствольное оружие, раскачивающееся взад и вперед. Он выпрямился, смахнул дождь с глаз и поднял перископ. Длинная линия механических пауков пересекла траншеи подошла к барьеру из колючей проволоки. Их было, по меньшей мере, двадцать, из их оружия полились длинные потоки пламени.

Внезапно ливень прекратился, и без его дробного шелеста грохот паровых моторов и рев огнеметов звучал странно одиноко.

Над полем боя задул сильный теплый ветер.

Бёртон вздрогнул, почувствовал неладное.

Уэллс очевидно ощутил то же самое.

— Что теперь? — пробормотал он.

Снаряд, выпушенный из немецкой траншеи, ударил в одного из сенокосцев и тот, крикнув «Улла», повалился на землю. Его водитель выскочил из седла, бросился бежать и был убит огнем из винтовок.

— Что-то происходит на кряже, — сказал Уэллс.

Бёртон опять посмотрел на далекий лес, потом нахмурился и пробормотал:

— Что-то случилось с моим чувством перспективы?

— Нет, — ответил Уэллс. — Эти деревья стали гигантами.

Усилившийся ветер валил с ног.

— Все это не кажется мне естественным, — сказал Бёртон.

— Ты прав. Похоже на работу климатологов гуннов. Надо доложить в главный штаб.

— Главный штаб? Ты теперь в армии, Бёрти?

— А ты нет? На тебе мундир, между прочим.

— Вся остальная моя одежда сгнила...

Очередная горошина взорвалась поблизости. Ком грязи ударил по каске Бёртона.

— ... и в госпитале мне дали вот это. Но никто официально не призывал меня на службу. Мне кажется, они решили, что я солдат.

— Ничего удивительного, при нашем-то бардаке, — ответил Уэллс. — Однако, Ричард, сейчас все солдаты. Произошли кошмарные события. Во всем мире не осталось штатского британца. И я предлагаю тебе стать моим Номером Два. Предыдущий, рядовой Майкл... — Уэллс кивнул на полуутонувший труп, который Бёртон заметил раньше, — ...выставил голову из-за мешка с песком, дурачок, и его подстрелил снайпер. Я уверен, что ты не сделаешь такой глупости. Бери беспроводник.

Бёртон поглядел на аппарат на столе.

— Беспроводник? Я... э... я не умею им пользоваться.

— Два года здесь и все еще не умеешь пользоваться чертовым радио?

— Я был...

Его прервал свистки, раздавшийся из передней линии траншей.

— Началось! — крикнул Уэллс. — Парни пошли!

Слева и справа от поста подслушивания солдаты аскари — между которыми мелькало несколькими белых лиц — выбрались из полузатопленной траншеи и, вслед за наступающими сенокосцами, пошли через узкую полосу ничейной земли. Низко согнувшись, они выставили вперед винтовки с примкнутыми штыками. Из противоположной траншеи в воздух с шипением взвились семена. Головы людей откидывало назад, им отрывало руки и распарывало живот и грудь; люди падали, и их тут же заменяли новые. Горошины взлетали в небо и разрывались в грязи среди них. Взрывы разрывали людей на куски, но британские войска все равно наступали.

— Бисмалла! — прошептал Бёртон, глядя на бойню, бушевавшую перед ним.

— Смотри! — крикнул Уэллс. Он показал на кряж. — А это что еще за чертовщина?

Бёртон поправил настойку перископа и, посмотрев на кряж, заметил какую-то плотную зеленую массу, изливавшуюся из деревьев. Подхваченная ветром, она полилась вниз со склона, прошла высоко над немецкими траншеями, подлетела ближе и тут Бёртон увидел, что это крутящиеся семена клена. Но только когда одно из них ударилось в ногу сенокосца, он осознал, что они огромного размера — каждое, по меньшей мере, двенадцать футов в длину. Но семя не просто ударилось в ногу паука — его крылья прошли сквозь него; они были тверды и остры, как скимитар. Бёртон с ужасом смотрел, как тысячи и тысячи крутящихся семян сталкивались с высокими боевыми машинами, разрезали длинные тонкие ноги и овальные тела, и отрезали головы водителям. Все сенокосцы упали, а семена уже летели к наступающим войскам.

— В укрытие! — проревел Уэллс.

Бёртон и военный корреспондент бросились на колени, нырнули в грязную воду и прильнули к передней стене окопа. Восемь семян промелькнули над ними и ударились в заднюю стену. Девятое разрезало тело рядового Майкла пополам. Зеленое облако пронеслось над их головами и обрушилось на задние траншеи.

Тени исчезли. Ветер прекратился. Бёртон взглянул на небо. Грозовые тучи превратились в быстро исчезавшие лохматые клочки, и показавшееся между ними солнце освещало сцену такого убийства, что Бёртон, опять забравшийся на ящик и глядевший в перископ, подумал, что может сойти с ума от увиденного зрелища. Он крепко зажмурился. Ужасные стоны, мольбы и крики боли наполнили уши. Он зажал их ладонями. Запах свежей крови ворвался в ноздри.

Он упал дно окопа и полностью погрузился в воду. Она сомкнулась над ним, и на миг ему захотелось остаться здесь навсегда, но чьи-то руки схватили его за одежду и выволокли наружу.

— Бежим! — крикнул Уэллс необычно пронзительным голосом. — Немцы идут!

Бёртон с трудом поднялся на ноги. Промокшие штаны липли к ногам, грязная жижа текла с куртки и рубашки.

— Давай, давай! — крикнул Уэллс. Он схватил Бёртона и толкнул его в соединительный проход. Набегу маленький военный корреспондент поднял горн и затрубил отступление. Бертон, спотыкаясь, бежал за ним и настоятельный призыв бил ему в уши. Траншея выглядела так, как если бы сам ад выплеснулся наружу. Семена клена лежали повсюду, их острия вонзились в ящики с песком, в землю и в людей. Солдаты были разрезаны, как мясо на прилавке мясника; части тел плавали в реках крови; посреди бойни лежали, беспомощно дергаясь, безногие и безрукие мужчины и женщины, их умирающие глаза наполнял ужас и шок.

Бёртон и Уэллс пробежали передовую траншею, и, через соединительные проходы, побежали назад, маленький человек с отчаянной решимостью продолжал играть отступление, а пришедший в себя высокий, замечая еще способных двигаться людей, кричал:

— Отступаем! Отступаем!

Наконец они выскочили в последнюю траншею, перевалились через ее край, и, испачканные чужой кровью, бросились бежать.

Бёртон поглядел по сторонам и увидел линию бежавших рядом с ними солдат — так мало! — потом посмотрел назад и выдохнул:

— Это еще кто?

Уэллс что-то сказал, но его слова заглушил свист снарядов-горошин, упавших на землю сразу за ними, и пославших в воздух огромные фонтаны грязи.

Мир замедлился, стал совершенно тихим и величественно закрутился вокруг Бёртона. Небо и земля поменялись местами. Люди вокруг выполняли сложнейшие пируэты, размахивая ногами. Некоторые из ног, однако, не были прикреплены к телам.

Я должен быть где-то.

Земля вздыбилась, встречая его.

Время возобновило свое течение.

Он шлепнулся лицом в грязь.

Бёртон закашлялся, застонал, сплюнул и заставил себя встать на четвереньки.

Уэллс распластался рядом.

Бёртон пополз к нему. Его друг был жив, в сознании и его рот двигался. Тем не менее, Бёртон не слышал ни звука. Никакого звука.

Уэллс указал на траншеи.

Посмотрев назад, Бёртон увидел, что Shutztruppen приближаются. Один из немцев был совсем близко. Он был одет в салатно-серую форму, его каска заканчивалась зубцами, как корона. В руках он держал наперевес, как винтовку, длинный стручок с острыми шипами, с конца которых стекал яд.

И он не был человеком.

Бёртон, дрыгая ногами, пополз назад по грязи, пытаясь убежать. Он не мог глядеть на приближающегося солдата. Голова немца, хотя и человеческая по форме, была страшно деформирована — челюсти выдвинулись вперед, образуя морду, слюнявый рот наполняли длинные клыки. Дополняли картину коричнево-желтая кожа, усеянная черными точками, и золотые глаза с вертикальными зрачками.

В одно мгновение Бёртон вспомнил имя: Лоуренс Олифант, и, как при вспышке молнии, увидел дуэль, сталкивающиеся клинки, и противника, наполовину человека, наполовину белую пантеру. Воспоминание пробудило в нем силу. Он потянулся за шпагой, посмотрел в кошачьи глаза твари и прошептал.

— Бог мой! Что они с тобой сделали?

Рука нащупала не рапиру, но пистолет, и он, не думая, выстрелил в немца.

Солдат покачнулся и выронил стручок. Потом тварь — леопард, превращенный в человека — повалилась на бок и забилась на земле. Но еще больше были на подходе. Некоторые из них тоже были сделаны из леопардов, другие напоминали носорогов или гиен. Людей среди них не было.

Руку Бёртона схватили чьи-то пальцы. Он рванулся в сторону, освободился от них, и только потом сообразил, что это Бёрти Уэллс. Военный корреспондент был уже на ногах. Его рот опять заработал, но на этот раз Бёртон с трудом услышал слова, донесшие к нему издалека:

— Быстрей, парень! Быстрей. Бежим!

Около его головы пролетел ком грязи. Что-то разорвало мокрый рукав рубашки и обожгло кожу под ней. В конце концов, он сообразил, что в него выстрелили.

Он поднял себя на ноги и, вместе с Уэллсом, побежал изо всех сил.

Они проскочили мимо двух танков-скорпионов, чьи хвостовые орудия изрыгали огонь в наступающих врагов. Горошина ударила в один из них, и военная машина разлетелась в клочья, осколки панциря пролетели мимо двух людей.

Со взрывом к Бёртону вернулся слух, и резкие звуки боя атаковали его и без того ошеломленные чувства.

Он и Уэллс повернули направо, проскочили под раздувшимся остовом давно умершего мегаломовика, и понеслись через поле, усеянное сломанными повозками и разбитыми деревянными хижинами.

Они бежали и бежали, и, наконец, достигли подножия холмов Дут'уми.

Из-за холмов с жужжанием вылетели семь британских шершней, на бреющем полете пронеслись над двумя людьми и обстреляли поле боя. В грудь одного из гигантских насекомых попал снаряд, он рухнул на землю и закувыркался, объятый пламенем.

На краю подлеска Бёртон заметил цветок мака — красный бакен среди зеленой листвы.

— Туда! — крикнул он и потащил Уэллса к нему. Они проскочили мимо маленького цветка и нырнули в плотную багряную растительность. Не обращая внимания на колючки, они обходили кусты, перешагивали извилистые корни, проскальзывали под петлями лиан и шли вверх до тех пор, пока пугающий шум сражения не растаял позади.

Растения изодрали их форму. Вода с мокрых листьев капала на них, хотя они и так вымокли до костей. Тем не менее, они продолжали идти, перешли через гребень заросшего джунглями холма, спустились в вонючее болото, глубиной по колено, перешли его вброд, даже не вспомнив о крокодилах, и вышли на более твердую землю, слегка поднимавшуюся вверх. Здесь джунгли немного поредели, и они пошли медленнее, проходя между стволами деревьев, растущими под плотным пологом.

Бёртон заметил еще один цветок мака слева от себя и направился к нему.

— Есть место, куда я должен попасть, Бёрти,

— Какое?

— Хотел бы я знать.

Колючее уродливое растение справа от Уэллса дернулось. Из него брызнула молочная жидкость и забрызгала рукав шинели военного корреспондента. Материал немедленно начал тлеть.

Уэллс выругался, сорвал с себя шинель и бросил на землю. Он потащил Бёртона вперед, подальше от растения.

— Творения чертовых евгеников проникли повсюду, — проворчал он. — Все эти кошмарные твари плюются кислотой, сосут кровь, стреляют иглами и испускают отравленный запах. Посмотри на это, например, — он кивнул на основание соседнего дерева. Бёртон посмотрел и увидел поросль округлых белых грибов.

— Это и есть Убивающие Ангелы — от них получают А-Споры. Их вообще не было в Африке, пока ими не занялись евгеники. А теперь они повсюду!

Они аккуратно обогнули гнездо муравьев. Эти были местными, но не менее опасными. По собственному болезненному опыту Бёртон знал, что их укус походит на укол раскаленной докрасна иглы.

Весь следующий час два человека упорно шли вперед. Еще дважды Бёртон замечал маки и сворачивал так, чтобы пройти мимо них. Уэллсу он про это не говорил.

В конце концов, со вздохом облегчения, они вынырнули на небольшую поляну. Она вся была усеяна ярким цветами, а в самой середине, на маленьком пригорке, они росли сплошным многоцветным ковром. Единственный луч солнца, пробивавшийся через ветки деревьев, освещал их красные, желтые, голубые и фиолетовые головки. Наполнявшая воздух пыльца сияла как золотая пыль. Над цветами танцевали бабочки. Все светилось почти сверхъестественным светом.

— Пятно красоты, наконец-то! — крикнул Уэллс. — Мои глаза этого не вынесут. И смотри — маки, твои любимые маки, повсюду!

Два человека бросились на землю рядом с пригорком. Полчаса они сидели молча, переваривая в себе всю жестокость, свидетелем которой были.

Наконец Бёртон заговорил:

— Бёрти, скажи мне, почему ты все время привлекаешь смерть с неба? Когда я в первый встретит тебя, это были А-Споры. Потом пчелы. Теперь листья клена. Что следующее? Градины размером с булыжник? Кислотный дождь? Взрывающийся птичий помет?

— Я мог бы много чего сказать на это, — ответил Уэллс, — но не могу отрицать, что немцы — чертовски творческий народ.

— Несомненно. Что за чертовщина эти Shutztruppen?

— Евгеники превращают животных в солдат, — ответил Уэллс. — Поскольку те бегут из Африки.

Бёртон застонал.

— То есть омерзительное обращение с этим континентом сейчас распространилось на флору и фауну? Клянусь, я бы хотел, чтобы чума стерла человечество с лица Земли. Какие мы жалкие!

Более низкий человек пожал плечами.

— Не думаю, что требуется какая-то чума — мы сами очень хорошо выполняем эту работу. Ты знаешь, было время в моей жизни, когда мне казалось, что мы все можем работать вместе на благо всех народов, что наша настоящая национальность — человек. А сейчас я понимаю, что очень переоценил человеческую расу. Мы придумали для империализма новое название: «распространение более высокой цивилизации», но это не изменило его откровенно анималистической природы. Мы ничем не лучше, чем хищники или пожиратели падали. Так что человеко-зверь, сражающийся в этой кошмарной войне, вполне подходящая фигура.

Он взял фляжку из пояса и отпил из нее.

— Ты как-то говорил, — сказал Бёртон, — что во всем этом виноват Пальмерстон.

— Да.

— А теперь ты говоришь, что причина империализма — животные импульсы. Тем не менее, я считаю, что никто дальше не ушел от природы, чем Пальмерстон!

— Ха! — фыркнул Уэллс и протянул фляжку Бёртону. — Неужели тебе никогда не проходило в голову, что, стараясь победить природу в себе, он на самом деле указывает свою наиболее уязвимую черту? Все это евгеническое лечение, Ричард — метка Зверя!

— Хмм! Может быть.

— И где в твое время природа была богаче, чем в Африке? Ничего удивительного, что этот континент пал жертвой его паранойи!

Бёртон безнадежно покачал головой.

— Не знаю, как вы можете терпеть это.

— Иногда у меня появляется надежда, — ответил Уэллс. — Иначе я бы уже не жил.

Бёртон глотнул из фляжки. И закашлялся, когда бренди обожгло горло.

— Я ожидал воды! — каркнул он.

Уэллс какое-то время смотрел, как две стрекозы носятся вперед и назад над цветами.

— Ирония, — тихо сказал он.

— В чем?

— Что я сражаюсь с немцами.

— Неужели?

— Да. Ницше, в некотором отношении, расширил убеждения, которые у меня были в юности, и меня до сих пор привлекает его философия. — Уэллс посмотрел на Бёртона. — Кстати, ты оказался прав. Ницше действительно захватил власть в 1914, и Распутин умер в том же году. Согласно нашим секретным агентам, он получил кровоизлияние в мозг. Это произошло в Санкт-Петербурге, так что вряд ли это твоих рук дело — если, конечно, ты не обладаешь сверхъестественной медиумной силой, и тогда я просто обязан как можно скорее доставить тебя к полковнику Кроули.

Бёртон покачал головой.

— У меня нет таких талантов, Бёрти. А какая у Ницше философия?

Уэллс вздохнул и какое-то время молчал. Потом заговорил:

— Он предлагает создать совершенно новый тип человеческого существа. Такой, который преступает пределы своей животной природы.

В глубине сознания Бёртона неприятно зашевелилось воспоминание. Он протянул руку, сорвал с пригорка цветок и поднес с лицу, любуясь лепестками. Но они не помогли что-нибудь вспомнить.

— Греческое Hyperanthropus?[23] — спросил он.

— Очень похоже. Но он использует термин Ubermensh[24]. Человек, свободный от искусственных ограничений морали. — Уэллс презрительно хмыкнул. — Мораль! Ха! Мы постоянно призываем Бога, когда клянемся или ручаемся, хотя знаем, что он мертв. Твой Дарвин полностью убил его, и концепция морали, сверхъестественным путем вложенной в нас при рождении, должна была умереть вместе с ним.

Бёртон протестующе поднял руку и шумно выдохнул:

— Пожалуйста! — воскликнул он. — Дарвин никогда не был моим!

— Он жил в твое время. В любом случае, без бога, ответственного за понятия добра и зла, человечество осталось в моральном вакууме. Ubermensh Ницше заполняет его внутренними побуждениями, отделенными от социальных, культурных и религиозных влияний. То, что расцвело внутри, в высшей степени аутентично, присуще только ему. Такой индивидуум, согласно Ницше, переходит границы своих животных инстинктов. Дальше, у всех этих особых стандартов поведения будут некоторые общие черты, и они будут полностью гармонировать с духом времени, ускоряющим эволюцию человечества. Бог оставил за собой пустоту. Мы наполним ее.

Бёртон какое-то время обдумывал его слова, потом сказал:

— Если я правильно тебя понял, отсюда следует, что дух времени — само время — преследует какую-то полезную цель.

— Да. Ницше постулирует, что, живя так как сейчас, мы препятствуем надлежащей связи со временем. Мы неправильно понимаем его. Мы видим только один его аспект и разрешаем ему управлять нами. Это привязывает нас к материальному миру. Только став Ubermensh'ем человек может выйти за его пределы.

Небо внезапно потемнело. Солнце начало садиться.

— Насколько я могу судить ты не Ubermensh, верно? — сказал Уэллс. — Тем не менее, ты каким-то образом игнорируешь обыкновенные ограничения времени.

Бёртон криво улыбнулся.

— Очень сомневаюсь, что я то, к чему так стремится Ницше.

Он протянул руку к цветам и лениво погладил плоский мшистый камень.

— Бересфорд. Вот кого я пытался вспомнить. Генри... гмм.. Генри де ла Пое Бересфорд. Да! Безумный маркиз! Бисмалла, Бёрти! Идея Ubermensh'а замечательно похожа на то, к чему стремился создатель движений либертинов и развратников. Он постоянно думал и говорил о том, что называл сверхнатуральным человеком, и его вдохновлял этот... этот... как его, черт побери!

— Кто? — заинтересованно спросил Уэллс.

— Джек-Попрыгунчик!

— Сказочный персонаж?

— Эдвард Оксфорд!

— Ты имеешь в виду человека, убившего королеву Викторию?

— Да — и нет.

— По-моему ты несешь чушь, Ричард.

— Я... я пытаюсь вспомнить.

Бёртон яростно поскреб камень, как если бы, отчистив его ото мха, мог прочистить свою затуманенную память.

— Либертины, — сказал Уэллс. — Мне кажется, что они какое-то время противостояли технологистам, а потом благополучно скончались то ли в 70-ые, то ли в 80-ые годы.

Бёртон не ответил. Он наклонился вперед и нахмурился. Уэллс с любопытством посмотрел на него, потом подошел и встал рядом. Откинув цветы, он посмотрел на плоский камень.

— Это буквы? — спросил он.

— Да, — прошептал Бёртон. — Какая-то надпись.

Уэллс порылся в кармане и вытащил нож.

— Вот, используй.

Бёртон взял его и счистил мох. Открылись слова. Они прочитали:

Томас Манфред Честон

1816-1863

Потерял Жизнь

Освобождая Рабов

Мир Праху Твоему

Утром, когда экспедиция вышла из Нзасы, проведя в ней только одну ночь, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон послал Покс к Изабель, чтобы сообщить о своем местоположении. Вскоре болтунья вернулась и прощебетала:

— Сообщение от Изабель Арунделл. Мы все еще докучаем вонючему врагу. Я уже потеряла восемнадцать своих женщин. Они готовят идиотский отряд для преследования тебя. Мы попытаемся задержать их, грязные штаны. Конец сообщения.

Узнав об угрозе, Бёртон попытался донести опасность до носильщиков, но его сафари и так осаждали трудности. Не успели они покинуть деревню, как выяснилось, что два ящика с оборудованием исчезли, а вместе с ними и трое васавахили; один из мулов свалился и начал издыхать; в три мешка просочилась вода, испортив их содержимое.

Исследователь, которого прошлый опыт хорошо подготовил к подобным испытания, выстрелил в голову мула, выбросил муку, перераспределил груз и приказал своим людям двигаться.

Второй день увидел их на пути из Нзасы в Тамба Икере. Дорога вела по слегка холмистым лугам и болотистым долинам, мимо усыпанных костями кладбищ, на которых ведьм и других участников учави — ритуала черной магии — сжигали на медленном огне, через речку с быстрым течением, где они потеряли еще одно мула, поскользнувшегося и сломавшего ногу.

На другом берегу они отдыхали около часа.

Суинбёрн слез с носилок.

— Я чувствую себя великолепно! Отлично! Здоров как бык! — объявил он. — Сколько до следующей деревни?

— По меньшей мере, четыре часа ходьбы, — ответил Бёртон. — И ты не можешь быть совершенно здоров. Пару дней назад из тебя высосали чертову уйму крови.

— Подумаешь! Я в полном порядке. Черт возьми, я надеялся, что деревня ближе.

— Почему?

— Потому что я хочу попробовать помбе, африканское пиво, о котором ты мне рассказывал.

Они пустились в дорогу, пересекая равнину, бурлившую от жизни, и в течение получаса Суинберн, ехавший на муле и державший над головой зонтик от солнца, развлекался выкрикивая названия каждого животного, попадавшегося ему на глаза:

— Зебра! Антилопа! Жираф! Цесарка! Лев! Перепелка! Четырехногая штуковина!

Потом он упал с мула и потерял сознание.

Его опять положили на носилки.

Преодолев тягучую красную долину и выйдя на более твердую, холмистую почву, они встретили людей из деревни Киранга-Ранга. Эти воины племени вазамаро гордо носили три длинных сморщенных шрама, проходивших через обе щеки от мочек уха к кончикам рта. Их волосы были покрыты бледно-желтым илом и закручены в двойные ряды узлов, окружавших голову. Набедренные повязки из неотбеленного хлопка закрывали бедра, на шее висели ожерелья из бусин и браслеты из бисера, так называемые мговеко. Запястья окружали кольца из твердой меди. Они были вооружены мушкетами, копьями, отравленными стрелами и длинными ножами.

И они были настроены совсем не дружески.

Они потребовали дань, долго торговались и, в конце концов, получили два доти тканей и дорогой бисер сами-сами.

Сафари пошло дальше, огибая плодородные поля с рисом, маисом и маниокой, пока опять не вошло в запутанные и буйные джунгли, через которые они все еще прорубались, когда начался дождь. Они начали спотыкаться, промокли до нитки, покрылись укусами клещей и, к тому же, обнаружили себя среди пышной растительности, из которой росли перекошенные манговые деревья; и в этом неприятном месте — Тамба Ихере — им пришлось остановиться и разбить лагерь.

В этот вечер, находясь в главном роути, Изабелла Мейсон объявила, что чувствует себя не в своей тарелке. Утром ее уже била малярия и она жаловалась, что хищные птицы пытаюсь выклевать ей глаза. Суинбёрн уступил ей свои носилки.

— Я боюсь горизонтального положения! — объявил он.

— Садись на мула, — сказал ему Бёртон, — и не перенапрягайся.

Исследователь приказал выходить.

— Квеча! Квеча! — закричали Саид бин Салим и его аскари. — Пакиа! Опа-опа! Собирайтесь. Берите тюки. Переход. Сегодня переход.

Так начался третий день экспедиции.

Покс улетела на восток и вернулась обратно с плохими новостями. Корабль привез в Мзизиму подкрепление, две тысячи пруссаков. Дочери аль-Манат разделились на две группы по девяносто человек: одна продолжила партизанскую войну против разраставшегося города, а вторая отправилась вслед за отрядом, преследовавшим экспедицию Бёртона, тревожа его внезапными атаками.

— Мы должны двигаться быстрее, — сказал королевский агент Саиду.

— Я сделаю все, что в моих силах, мистер Бертон, — как обычно вежливо пообещал рас кафилах, — остальное в руках аллаха.

Они шли через обработанные земли и спутанную растительность — аскари Саида подгоняли носильщиков везде, где только возможно — пока не оказались в большом лесу; с деревьев копайа капала смола, наполняя воздух сладковатым запахом. Здесь на них напали слепни. Пчела укусила Томаса Честона в левый глаз, и почти мгновенно вся левая сторона его лица раздулась как воздушный шар. Траунс почувствовал как его руки и ноги коченеют. Целый час в лесу кто-то оглушительно свистел. Они так никогда и не узнали, кто.

И продолжали идти.

Около полдня Бёртон, побежденный усыпляющей жарой и бессмысленно глядевший на затылок мула, внезапно проснулся, услышав пискливый голос Суинбёрна:

Темный, узкий проход, засорен и завален,

Вверх крадется, змеясь, между ям и корней

На унылую пустошь, где век бушевали

Злые ветры, оставив лишь терны на ней.

Годы милуют терн, уничтожив все розы,

Не осталось земли, но торчат камни в ряд;

Сорняки, что поломаны ветром, и грозы

Здесь царят.[25]

— Что? — промямлил Бёртон.

— Взвод керамики, — ответил Суинбёрн. — Ты помнишь Мэтью Келлера из Лидса? Когда это было? Кажется давным-давно, верно?

— Я потерял счет времени, — ответил Бёртон. — С тех пор, как мы ушли от Орфея. Я забываю ставить даты в моем дневнике. Не знаю почему. На меня не похоже.

Он прищурился из-за яркого света и только тут сообразил, лес остался позади; они пересекали широкие пашни. Он узнал место — он проходил здесь во время прошлой экспедиции.

— Мы приближаемся к деревне Мухогве. Его жители имеют плохую репутацию, но, когда я был здесь в последний раз, они скорее смеялись, чем угрожали.

Уильям Траунс прочистил горло и со словами:

— Прости, Ричард, — соскользнул на землю.

Еще один случай сезонной лихорадки.

— Мы сдаемся значительно быстрее, чем я ожидал, — сказал Бёртон сестре Рагхавендре, помогая положить детектива на носилки.

— Не беспокойтесь, — ответила она. — У этой болезни необычно длинный инкубационный период, но лекарство, которое я даю вам, сведет ее на нет. Благодаря нему лихорадка настанет быстрее и будет более сильной, но все пройдет за несколько часов, а не недель.

Бёртон поднял брови.

— Хотел бы я иметь его во время моей предыдущей экспедиции!

Они пришли в Мухогве. Никого.

— Или торговцы рабами забрали всех до единого, или все жители снялись с места и сбежали из-за страха перед работорговцами, — заметил Бёртон.

— Последнее, я надеюсь, — ответил Суинбёрн.

За деревней опять пошли джунгли, а за ними болото, где пришлось стрелять в воздух, чтобы отогнать стало гиппопотамов.

Небольшой подъем привел их на плато, где они нашли бома — огражденный крааль — и решили разбить лагерь. Как только они поставили последнюю палатку, собрались тучи и пошел дождь.

Все поели и отправились спать, кроме Бёртона, который, не обращая внимания на проливной ливень, проверил припасы. Оказалось, что еще два носильщика сбежали, и не хватало трех мешочков с деньгами.

Настала ночь. Все пытались уснуть, но воздух пах гнилью, москиты жалили не переставая, и все, в той или иной степени, заболели и чувствовали себя плохо.

Гиены кашляли, выли и жаловались из темноты вплоть до рассвета.

Так и пошло. Днем сафари ползло дальше, на вид со скоростью улитки, и пересекало малярийную равнину реки Кингани по направлению к плоскогорью Усагара. Каждый из белых заболел малярией, которая прошла с потрясающей скоростью. Бёртон не сомневался, что сестра Рагхавендра была настоящим волшебником, потому что очень хорошо помнил свою первую нильскую экспедицию, во время которой он и Джон Спик постоянно болели, в то время как сейчас болезнь была скорее исключением, чем правилом.

Каждый день он получал сообщения от Изабель. По следам экспедиции шел отряд из четырехсот человек. Дочери аль-Манат каждый день нападали на них, и пруссаки потеряли еще девять человек, но расстояние между двумя группами неумолимо сокращалось.

— Мы должны добраться до Казеха раньше, чем они схватят нас, — сказал Бёртон друзьям. — Тамошние арабы хорошо относятся ко мне — они ссудят нам людей и оружие.

Они двинулись дальше.

Равнины. Холмы. Болота. Джунгли. Земля противилась каждому их шагу.

Сагесера. Тунда. Деге ла Мхора. Мадеге Мадого. Кидунда. Мгета. Деревни, одна за другой, и каждая требовала хонго, каждая уменьшала их припасы.

Дезертирство. Воровство. Усталость. Происшествия. Сафари стало более потрепанным, управлять носильщиками стало еще труднее.

Однажды ночью они услышали вдали выстрелы.

Они стояли в Кируру, маленькой, наполовину брошенной деревне, расположенной глубоко внутри плантаций бухарника, чьи высокие жесткие стебли почти полностью скрывали потрепанные хижины-улья и бандани с обвалившейся крышей.

Герберт Спенсер, только что заведенный, объяснял им некоторые положения своей работы «Начала Философии», когда в воздухе прозвучал слабый треск винтовочных выстрелов.

Они посмотрели друг на друга.

— Насколько далеко? — спросил Томас Честон.

— Недостаточно далеко, — проворчал Манеш Кришнамёрти.

— Это впереди нас, а не позади, — заметил Бёртон.

— Жирный идиот! — добавила Покс.

— Сегодня спим с оружием, — приказал исследователь. — Герберт, я хочу, чтобы ночью ты патрулировал лагерь.

— Босс, на самом деле я и так патрулирую лагерь каждую чертову ночь, — ответил философ.

— Сегодня будь вдвойне внимателен, пожалуйста, и Том, Уильям, Манеш, Алджи и я подежурим с тобой.

Бёртон повернулся к Саиду.

— Не присмотришь ли за тем, чтобы мы собрались и вышли задолго до рассвета.

Саид поклонился.

Ночь прошла без происшествий, зато утренний переход оказался самым жутким из всех, пережитых ими до сих пор.

Им пришлось пробиваться через плотные заросли острой как бритва травы, поднимавшейся выше их и окатившей их росой. Они шли по скользкой черной земле, усеянной корнями, хватавшими их за ноги. Мулы громко горестно заревели, отказались идти и не двигались до тех пор, пока их бока не стали мокрыми от крови после ударов бакура.

Вернулась посланная к Изабель Покс и просвистела:

— Сообщение от Изабель большой нос Арунделл. Мы уменьшили их число этих кретинов на четверть, но они в дне пути от тебя. Быстрее, Дик. Конец чертова сообщения.

— Мы и так, черт побери, движемся так быстро, как только можем, — проворчал Бёртон.

Трава уступила место искривленным пальмам, потом началась саванна, обещавшая более легкую дорогу, но тут же немедленно преградила путь последовательностью глубоких нуллахов — водомоин, чьи почти отвесные берега спускались в зловонное болото, засасывавшее людей по бедра.

— Я подозреваю, что эта равнина всегда наполнена водой, — выдохнул Бёртон, когда он и Кришнамёрти пытались перетащить одного из мулов через болото. — Вода стекает с Усагара и эта область как бассейн — дальше стекать некуда. Если бы мы не так торопились, я бы ее обошел. Самая лучшая дорога — кряж на севере, но обход займет слишком много времени. Бисмалла! Надеюсь, они не догонят нас именно здесь. Трудно придумать хуже места для сражения!

Кришнамёрти указал вперед, на восток, на темно-бордовые холмы.

— Там местность выше, — сказал он. — И, надеюсь, там легче идти. К тому же высота даст нам преимущество.

Бёртон кивнул, соглашаясь.

— Да. Это холмы Дут'уми.

Наконец они достигли холмов.

Бёртон провел экспедицию вверх по хорошо утоптанной тропе, через буйную растительность, на вершину и вниз, на другую сторону. Они перешли через болото, при каждом шаге через которое из под ног вылетали зловонные сернистые пузыри. На дальнем краю топи лежала гниющая туша носорога, а за ним длинный, почти безлесый склон привел их в тропический лес. Над головами прыгали и скандалили обезьяны и попугаи.

Тропа, очень заросшая, внезапно вывела их на поляну, на которой стояло семь престарелых воинов, каждый из которых держал в руках лук с дрожавшей стрелой, направленной на них. Старики явно были испуганы, по их щекам текли слезы. Они не представляли угрозы и знали это.

Саид приказал носильщикам остановиться и вышел вперед, чтобы поговорить со стариками, когда один из них внезапно удивленно вскрикнул, бросил свое оружие, оттолкнул араба и подбежал к Бёртону.

— Веве! Веве! Ты же Мурунгвана Сана со многими языками! — крикнул он. Ты был здесь много-много дней назад, помог нашему народу победить п'хази по имени Манда, который грабил нашу деревню!

— Я помню тебя, Мвене Гоба, — сказал Бёртон, называя человека по титулу. — Тебя зовут Мави йа Номбе. Манда — соседний район, и мы наказали их по праву, верно? И, конечно, они никогда больше не грабили твою деревню?

— Нет, они нет! Но пришли работорговцы! — простонал человек. — Они забрали всех, кроме стариков.

— Когда?

— Прошлой ночью. Это Типпу Тип, и он еще здесь, его лагерь за деревьями, в наших полях.

Шепоток ужаса пробежал среди ближайших носильщиков и зашелестел по всей линии. Бёртон повернулся к Саиду:

— Пригляди за людьми. Выведи их всех на поляну. Не дай сбежать.

Рас кафилах дал знак своим громилам, которые принялись сгонять людей на поляну.

Королевский агент приказал Траунсу, Честону, Кришнамёрти, Спенсеру, Изабелле Мейсон и сестре Рагхавендре помочь арабу сторожить запасы. Потом, попросив Суинбёрна присоединиться к нему, обратился к Мави йа Номбе:

— Мвене Гоба, я бы хотел взглянуть на лагерь работорговца, но я бы не хотел, чтобы он увидел меня.

— Я покажу тебе, — сказал старейшина. Он и его товарищи отложили луки в стороны, и провели Бёртон и Суинберна на дальнюю часть поляны.

За поляной начинались обработанные поля; дальше поднимался густой лес. Тропа вела к нему, потом, на полдороги, поворачивала налево. Африканец остановился на повороте и указал на тропинку.

— Она ведет в деревню, — сказал он.

— Помню, — ответил Бёртон. — Дома и бандани находятся на другой поляне немного дальше. Я распорядился, чтобы первая партия носильщиков ваниамвзези встретила нас в твоей деревне, с грузом, но план провалился.

— Они пришли, и теперь они рабы, так что твой хороший план не сработал. Мурунгвана Сана. Это только один из трех путей в деревню. Другой ведет по равнине и лучше утоптан, чем этот.

— Действительно, я удивился, увидев, что он так зарос. Когда я был здесь в последний раз, это была основная дорога.

— Мы проложили его после того, как Манда напал на нас.

— А третий путь?

— Ведет из деревни через лес в поля. Все эти пути сейчас охраняют старики, и этот тоже. Но давай не пойдем по этой тропе. Вместо этого пойдем через лес, и мы окажемся на полях в том месте, где работорговцы не ожидают никого увидеть, и поэтому там нет их постов. Тем временем, мои братья вернуться в деревню, потому что бабушки тех, кого схватили, очень испуганы.

— Хорошо.

Мави йа Номбе кивнул своим товарищам, которые повернули обратно, а сам проскользнул через кустарник с клейкой листвой и исчез в лесу. Бёртон вместе с Суинберном поторопились за ним, причем поэт на чем свет стоит ругал пиявок, клещей, мух и прочих «чертовых ползучих тварей».

Пять минут они пробивались через густой лес, потом деревья поредели, люди низко пригнулись и пошли как можно тише. Подойдя к раскидистому кусту, они осторожно раздвинули листья и всмотрелись в поле, на котором разбил лагерь большой рабский караван.

Там было, по оценке Бёртона, около четырех сотен рабов, мужчин и женщин, главным образом стоявших на коленях, и скованных за шею группами по двенадцать человек. Примерно семьдесят арабов-торговцев расхаживали между ними, и еще неизвестно сколько находилось в больших шатрах, поставленных в южной части лагеря.

На севере в загоне стояло множество мулов и несколько плохо выглядевших лошадей.

Суинбёрн начал дергаться от ярости.

— Это же настоящий ад, Ричард! — прошипел он. — Должно быть что-то, что мы можем сделать!

— Их намного больше чем нас, Алджи, — сказал Бёртон. — И пруссаки дышат нам в спину. Впрочем...

— Что?

— Возможно, мы сможем убить двух зайцев одним выстрелом. Пошли обратно.

Они вернулись по своим следам через лес на тропинку, и Бёртон сказал старому африканцу:

— Мави йа Номбе, иди в свою деревню и приведи всех, кто еще остался, на ту поляну, где мы встретились. Не разрешай никому остаться.

Старик удивленно посмотрел на него, но повернулся и пошел делать то, что ему приказали.

Бёртон и Суинбёрн вернулись на поляну, где обнаружили носильщиков, несчастных и неподвижных. Королевский агент подошел к груде одежды, скрывавшей под собой Герберта Спенсера, и притянул руку к болтунье, сидевшей на ней. Покс прыгнула на протянутую руку, Бёртон отошел в сторону от товарищей и тихо продиктовал ей сообщение для Изабель, в которое включил свое расположение и план действий. Под конец он сказал:

— Сообщи о числе врагов и их расположении. Конец сообщения.

Покс исчезла в зеленом пологе над головой.

Начался ежедневный дождь, как если бы повернули переключатель. Все бросились в более защищенные части поляны.

Бёртон подозвал товарищей и рассказал им свою идею.

— Ты шутишь, и очень глупо! — воскликнул Траунс.

— Рискованно! — рявкнул Честон.

— Опасно! — хмыкнул Кришнамёрти.

— Гениально! — горячо одобрил Суинбёрн.

— Не вижу другого пути, — сказал Бёртон.

Они быстро поели, ожидая возвращения болтуньи.

Появились жители деревни, буквально кучка, и все престарелые. Бёртон объяснил им, что скоро произойдет, и приказал вести себя как можно тише. Они сгрудились вместе, мокрые, жалкие и испуганные.

Члены экспедиции достали винтовки и револьверы, и начали чистить и заряжать их.

— Вы остаетесь с носильщиками, — сказал Бёртон обеим женщинам.

Изабелла Мейсон взяла револьвер, открыла патронник и начала вставлять в него пули.

— Конечно нет, — сказала она.

Сестра Рагхавендра подняла винтовку.

— Неужели вы считаете нас такими хрупкими, Бёртон?

— Напротив, и вы уже доказали...

— Что мы не хуже мужчин, верно? — прервала она его. — Отлично. Тогда мы сделаем то, что надо сделать и будем сражаться рядом с вами, и даже не пытайтесь переубедить нас.

Бёртон коротко кивнул.

Спустя сорок минут вернулась Покс.

— Сообщение от Изабель Арунделл. Мы готовы. К тебе быстро приближаются примерно сто пятьдесят мужчин-сосунков. У тебя самое большее час, любимый ночной горшок. Будь наготове.

— Все понимают, что надо делать? — спросил Бёртон друзей.

Все мрачно кивнули, сунули пистолеты в пояса, вскинули винтовки на плечи и разделились на две группы по четыре человека в каждой: Траунс, Суинбёрн, Кришнамёрти и Мейсон; и Бёртон, Честон, Спенсер и Рагхавендра. Покс пристроилась на плече исследователя.

— На тебе лежит ответственность за носильщиков и местных, — сказал Бёртон Саиду. — Жизненно необходимо, чтобы никто из них не издал ни звука.

— Я все понял.

Королевский агент и его товарищи вышли с поляны и пошли по тропинке. Дождь барабанил по листьям над ними, громко шипел, просачивался под одежду, хлюпал под ногами.

Они прошли по тропе до поворота направо, повернули и устало дотащились до покинутой деревни, находившейся достаточно далеко от поляны. В деревне было около двадцати домов-ульев и хорошо построенный дом собраний. Над центром распростерло ветви массивное фиговое дерево.

— Первый выстрел ваш, — сказал Бёртон Траунсу. — Цельтесь получше и не торопитесь.

— Понял.

Траунс привел свою группу к восточному краю деревни, и они исчезли в растительности, спускаясь по тропе на болотистое место, туда, где лежала туша носорога. Бёртон и остальные отправились в противоположном направлении, осторожно пробираясь к полям. На полдороги они сошли с тропинки, и стали красться дальше, прикрываясь кустами и растениями, сгрудившимися вокруг стволов деревьев. Непрерывно сражаясь с корнями, лозами, колючками и ветками, они добрались до края леса, где, через капающую с деревьев воду, увидели обработанные поля и лагерь рабовладельцев.

Солнце стояло довольно низко, и как раз сейчас облака разошлись, открыв сияющий диск.

Дождь прекратился.

— Ненадолго, — тихо сказал Бёртон. — Не стреляйте, пока я не скажу. И помните — не останавливаться!

Честон, Спенсер и Садхви Рагхавендра скользнули прочь.

Бёртон лег ничком и направил винтовку на работорговцев, расхаживавших вокруг шатров и пленных.

Он согнал со щеки пчелу и раздавил пиявку, прилепившуюся к задней стороне левой ладони.

Покс перепрыгнула с плеча на голову и пробормотала:

— Противная свинья!

Тени удлинились.

Прямо перед ним маршировала бесконечная линия муравьев, несших куски листьев, мертвых ос и гусениц.

Он услышал, как недалеко чихнул Честон.

Раздался одинокий винтовочный выстрел.

И тут, внезапно, раздалась ожесточенная стрельба от основания холма на другой стороне деревни. Бертон знал, что это означает: пруссаки очень близко и Траунс и его люди открыли по ним огонь.

Скрытая за корнями, деревьев команда детектива полиции могла безнаказанно стрелять наугад по ста пятидесяти пруссакам. Они находили в укрытии и на более высоком месте, в то время как преследователям надо было продраться через болото и только потом подняться на склон, почти безлесый и значительно более открытый, чем верхняя часть холма.

Траунс, Суинбёрн, Кришнамерти и Изабелла Мейсон должны были молча и незаметно отступить назад, завлекая пруссаков к деревне и за нее.

Шум битвы достиг арабов. Бёртон видел, как они схватили винтовки, указывая на лес. Потом большой отряд побежал туда, где прятались он и другие англичане.

Бёртон выбрал цель — большой, выглядящий жестоким работорговец — и выстрелил ему прямо в сердце.

Сразу же за ним загремели винтовки Честона, Спенсера и сестры Рагхавендры.

Бёртон подстрелил еще двоих работорговцев, потом, когда остальные арабы начали наугад обстреливать подлесок, отполз назад и расположился за переплетением мангровых корней, откуда мог видеть начало дороги в деревню.

В листве засвистели пули, достаточно далеко от него. Он отложил винтовку и вынул из пояса два шестизарядных револьвера. В поле зрения появились четыре араба. Он скосил их выстрелами в упор, потом опять поменял положение.

Медленно, отстреливаясь, Бёртон и его друзья отступали к деревне.

Рабовладельцы следовали за ними вслед, стреляя почти не переставая. Тем не менее, пока они не попали ни разу.

Тот же самый маневр выполняли Траунс и его команда по другую сторону пустой деревни. Им повезло чуть меньше — пуля прошла через предплечье Кришнамёрти, другая сорвала кусочек кожи с правой щеки Изабеллы Мейсон и оторвала ей мочку уха, но эффект был тот же самый: пруссаки продвигались к деревне.

Через несколько минут Бёртон был уже почти на конце тропинки, ведущей в деревню. Он три раза выстрелил и заполз под тамариндовое дерева, чьи опустившиеся ветви образовали замкнутое пространство вокруг ствола, и здесь он нашел Герберта Спенсера, неподвижно лежавшего в грязи.

Затрещала винтовка, полетели листья тамаринда и внутрь вполз Томас Честон. Увидев кучу африканских одежды, он присвистнул:

— Герберт? Мертв?

— Он не может умереть, — ответил Бёртон. — Он же заводной. И я, полный дурак, сегодня утром забыл его завести — и ключ находится в запасах!

— Обойдемся без него. Они почти здесь!

— Займи позицию, — сказал Бёртон. — Держись низко — похоже, дело начинает становиться очень горячим!

Он опустился на живот и, вслед за человеком из Скотланд-Ярда, пополз, извиваясь, через колючие кусты вперед, прикрываясь спутанной высокой травой. Пользуясь локтями, он добрался до края большой поляны, на которой находилась деревня. Честон лежал рядом с ним. Глядя из-за маленького куста акации, они старались понять, что происходит. Полицейский детектив взглянул на куст и прошептал:

— Нужно подрезать, стволу тяжело.

Выстрелы зазвучали со всех сторон, и они увидели, план Бёртона удался. Рабовладельцы вошли в деревню запада, а Траунс и его команда завлекли пруссаков с востока; и сейчас обе группы, убежденные, что перед ними находится враг, ожесточенно стреляли друг в друга.

— Сейчас мы должны лежать и ждать, — сказал Бёртон.

В поле зрения появились четыре движущихся растения, которые он видел в Мзиме; арабы закричали от ужаса, и осыпали их градом пуль из мушкетов. Бёртон отчетливо видел, что люди, сидевшие в цветках, получали одну пулю за другой, но на них это никак не сказывалось, пока одному из них не попали в лоб. Только тогда он поник, а его растение дико замахало отростками и повалилось на землю, превратившись в дрожащую кучу.

Следующие пять минут оба отряда яростно сражались, а королевский агент и его товарищи смотрели на них, скрытые окружающей деревню растительностью. Потом на мгновение выстрелы прекратились, и один из рабовладельцев крикнул:

— Мы не подчинимся бандитам!

В ответ один из пруссаков прокричал по-арабски:

— Мы не бандиты!

— Тогда почему вы напали на нас?

— Это вы напали на нас!

— Лжешь!

— Погоди! Прекратить огонь! Я хочу поговорить!

— Черт побери! — тихонько пробурчал Бёртон. — Мы не можем дать им договориться, но если один из нас начнет стрелять, они немедленно сообразят, что вмешалась третья сила.

— Это какой-то трюк, сын аллаха?

— Нет!

— Тогда скажи мне, чего вы хотите?

— Ничего, только чтобы нас не трогали. Мы идем в Занзибар.

— Тогда почему вы напали на нас?

— Я уже сказал тебе, мы этого не делали.

Бёртон увидел, что пруссак повернулся к одному из своих людей. Они немного посовещались, держа оружие наготове и не отводя глаз от арабов, некоторые из которых собрались на самой западной части поляны, а остальные скорчились за хижинами туземцев.

Через несколько мгновений пруссак прокричал:

— Докажите нам, что вы говорите правду. Положите оружие!

— И разрешить вам перестрелять нас?

— Я уже сказал — мы ни на кого не нападали!

— Тогда положите оружие и отзовите эти... эти... эти отвратительные растения!

Пруссак опять начал советоваться со своими людьми.

Наконец он повернулся к работорговцам:

— Я соглашусь только на взаимное...

Внезапно один из рабовладельцев — одетый в арабскую одежду и с головой, замотанной в куфью — выскочил из-за своих товарищей, поднял два револьвера и начал стрелять в пруссаков.

В то же мгновение они схватили свои винтовки, и на человека обрушился град пуль. Его сбило с ног и подбросило в воздух; он упал на землю, перекатился и замер.

Битва разгорелась с новой силой, и люди падали один за другим, с обеих сторон.

Шальная пуля ударила в высокую траву, едва не попав в Бёртона. Он повернулся, намериваясь убедиться, что Честон не пострадал, но человека из Скотланд-Ярда не было рядом, он куда-то уполз, ничего не сказав.

— Сообщение для Изабель Арунделл, — сказал Бёртон Покс. — Требуется твоя компания. Конец сообщения.

Болтунья улетела, и в это время одно из движущихся растений промчалось мимо Бёртона и обрушилось на группу рабовладельцев. Его покрытые шипами усики стегали по людям, сбивали их с ног, и разрывали на куски. Некоторые пытались убежать, но были немедленно застрелены пруссаками, похоже, овладевшими полем боя. Только группа из примерно двадцати арабов укрылась за большой поленницей в бандани, последние оставшиеся в живых охранники каравана. Пруссаков осталось больше пятидесяти, и еще три двигающихся растения. У обеих групп кончились патроны, и они достали шпаги: арабы — плохо выглядевшие скимитары, пруссаки — прямые рапиры.

Вернулась Покс.

— Сообщение от Изабель Арунделл. Мы с трудом перевели вислозадых лошадей через чертово болото, и сейчас перегруппировываемся у подножия холма. Мы будем у тебя через несколько зловонных минут. Конец сообщения.

Одно из ходячих растений проломило барьер, за которым скрывались работорговцы, и обрушилось на них, разрывая одежду и сдирая кожу. Крича от ужаса они, однако, принялись рубить его скимитарами, что оказалось намного более эффективным способом борьбы с монстром, чем стрельба.

Один араб взобрался на поленицу и оттуда сумел снести голову человеку, сидевшему в цветке. Растение вздрогнуло и упало.

Появилась кавалерия.

Дочери аль-Манат, восемьдесят сильных всадниц, вооруженных мушкетами, потоком хлынули в деревню с востока. Под треск мушкетов они напали на оставшихся пруссаков. В ходячие растения полетели копья и горящие факелы.

Немногие оставшиеся в живых рабовладельцы воспользовались возможностью и умчались обратно по тропинке, исчезнув в сумерках — небо стало темно-фиолетовым, солнце почто село.

Последний пруссак упал с пулей в горле.

Дочери аль-Манат не знали пощады — они безжалостно истребили врагов, убивших в Мзизиме тридцать их подруг. Потом они натянули поводья и стали ждать, пока из-за кустов и травы не появились сэр Ричард Фрэнсис Бёртон и остальные.

Кришнамёрти держал руку на предплечье, из-под его пальцев капал кровь. Правое ухо Изабеллы Мейсон обильно кровоточило, вся ее одежда была в пятнах крови. Суинбёрн, Траунс и сестра Рагхавендра не пострадали. Но все промокли, и были покрыты грязью и насекомыми.

— Отличная работа, — сказал им Бёртон.

— Где Том? — спросил Траунс.

— Скорее всего вытаскивает Герберта из-под кустов — у того закончился завод. Садхви, не займетесь ли ранами Изабеллы и Манеша?

Сестра принялась за работу, а Бёртон, указав Траунсу область, в которой находился Спенсер, подошел к Изабель Арунделл, спокойно сидевшей на лошади и тихо переговаривавшейся со своими амазонками.

— Это было... жестоко, — заметил он.

Она посмотрела на него сверху вниз.

— Я потеряла много хороших женщин в Мзизиме и на пути сюда. Месть кажется... подходящей.

Он посмотрел на нее, облизал губы и сказал:

— Ты не та Изабель, которую я встретил двенадцать лет назад.

— Время изменяет людей, Дик.

— Делает их жестче?

— Возможно это необходимо, иногда. Будем ли мы философствовать, пока рабы остаются в оковах или пойдем и освободим их?

— Подожди минутку.

Он отошел от нее и обратился к Суинбёрну.

— Алджи, я хочу, чтобы ты и Манеш сходили на другую поляну. Приведите сюда местных и наших носильщиков. Пускай они помогут нам убрать тела с поля боя куда-нибудь подальше. И они понадобятся нам для того, чтобы вырыть яму для общей могилы.

Он вернулся к Изабель. Она указала на лошадь без всадника, на которую он и сел. С горящими ветками в руках, они повели отряд из десяти человек к лагерю работорговцев. Бёртона подташнивало от множества убийств, свидетелем которых он был, но, с другой стороны, у него не было выхода. Пруссаки, безусловно, убили бы его и весь отряд, и он никак не мог допустить, чтобы жители деревни попали в руки Типпу Типа.

Они выехали из леса и подъехали к каравану, который сторожили пятеро арабов.

— Тот, кто поднимет оружие, немедленно получит пулю в лоб! — громко крикнул Бёртон.

Один из стражников нагнулся и положил мушкет на землю. Остальные последовали его примеру.

Бёртон и Изабель остановились, слезли на землю и подошли к ним.

— Где эль Мургеби, которого называют «Типпу Тип»? — спросил Бёртон по-арабски.

Один из людей указал на ближайший шатер. Бёртон повернулся к амазонкам Изабель.

— Возьмите этих людей и закуйте их в кандалы. Потом освободите рабов.

Женщины вопросительно посмотрели на Изабель. Та кивнула, потом подошла к шатру, откинула полог и вошла внутрь; Бёртон за ней.

При свете трех масляных ламп они увидели цветастые тряпки на земле, низкий стол, заваленный подносами с едой, и груду подушек, на которых сидел маленький наполовину араб, наполовину африканец. Золотые зубы, и, хотя на вид ему еще не было тридцати лет, белая борода. Он поднял лишенную тюрбана голову, и они заметили бельма, покрывавшие его глаза. Он был слеп.

— Кто вошел? — тонким голосом спросил он.

— Твой враг, — ответил Бёртон.

— А. Не хочешь ли выпить сладкого чая со мной? Я слышал шум сражения. Очень утомительное дело, а? Я надеюсь, ты не откажешься немного освежиться.

— Нет, Типпу Тип, я не буду пить с тобой. Встань, пожалуйста.

— Меня убьют?

— Нет, хватит на сегодня смертей.

— Тогда что?

— Пойдем.

Бёртон подошел к работорговцу, взял его за локоть, вышел вместе с ним из шатра и направился к закованным в кандалы рабам; Изабель молча следовала за ним. Ее женщины расковывали четыре сотни рабов, которые, освободившись, длинной линией уходили в деревню.

Все пять стражников были скованы вместе, короткая цепь бежала с одного железного воротника на другой, с одних ножных кандалов на другие. Их руки связали за спиной. Королевский агент подвел Типпу Типа к ним и сам сковал ему ноги, оставив руки свободными. Потом отвел пленников от толпы рабов и вывел в открытое поле.

— Что ты делаешь? — прошептала Изабель.

— Правосудие, — ответил он, заставив их остановиться. — Направь свой мушкет на Типпу Типа, Изабель, пожалуйста.

— Я что, должна расстрелять его?

— Только если он попытается направить вот это на нас, — ответил королевский агент, вкладывая в руку арабу револьвер и отступая в сторону. На лице работорговца появилось выражение замешательства.

— Слушайте меня внимательно, — обратился Бёртон к пленникам. — Сейчас вы стоите лицом на восток, в направлении Занзибара. Однако если вы пойдете прямо, вы наткнетесь на жителей деревни и бывших рабов, и они, безусловно, разорвут вас на куски. Поэтому вам придется повернуть налево, пройти несколько миль на север, и только потом опять повернуть на восток. Утром вас поведет солнце, но сейчас ночь, опасное время для путешествия — в темноте легко не заметить прыжок льва и яму на дороге. Я не могу сделать землю ровной, но я оставляю вам некоторую защиту от хищников. В пистолете вашего предводителя ровно шесть пуль. К сожалению, он слеп, так что вам придется указывать ему куда и когда стрелять, чтобы защитить вас. Но будьте осторожны: эти шесть пуль — все, что у вас есть. Возможно, дорога до Занзибара кому-то покажется слишком тяжелой — что ж, у вас есть шесть пуль на шесть человек. Я должен сказать что-нибудь еще?

— Но ты же не думаешь, что мы сможем дойти до побережья в цепях? — запротестовал Типпу Тип.

— А твои пленники? Ты думал, что они смогут это сделать? — вопросом на вопрос ответил Бёртон.

— Они рабы!

— Там были мужчины, женщины и дети. Вперед, у вас впереди длинная дорога.

— Аллах поможет нам! — крикнул один из арабов.

— Возможно, — сказал Бёртон. — Но не я.

Самый последний человек в цепочке жалобно заскулил:

— Что нам делать, эль Мургеби?

— Идти, дурак, — огрызнулся работорговец.

Скованная цепочка людей медленно пошла прочь.

— Типпу Тип! — крикнул ему вслед Бёртон. — Берегись дервиша Абдуллы, ибо если ты еще раз попадешься мне на глаза, я, безусловно, убью тебя.

Этой ночью не спал никто.

Освобожденные рабы снесли мертвых арабов и пруссаков в самый далекий уголок поля, намериваясь при свете дня выкопать им общую могилу. Несколько женщин Изабель охраняли трупы, чтобы помешать хищникам добраться до них. Африканцы боялись находиться ночью рядом с покойниками — они верили, что могу появиться мстительные духи и напасть на них.

Большинство из четырех сотен рабов было захвачено в деревнях, лежащих намного дальше на запад. И это оказалось великим счастьем, потому что звуки сражения и близость рабовладельцев настолько испугали носильщиков Бёртона, что они взяли верх над Саидом и его людьми и растаяли в ночи. Без сомнения, они устремились обратно по тому же пути, по которому пришла экспедиция. К счастью, страх победил их алчность, и они сбежали ничего не украв. Освобожденные рабы согласились заменить носильщиков при условии, что каждый человек, оказавшись поблизости от родной деревни, имеет право покинуть сафари и вернуться домой. Согласно вычислениям Бёртона теперь они могли дойти от Дут'уми по меньшей мере до далекого Угоги.

Все запасы рабовладельцев собрали и перенесли в бандани, присоединив к запасам Бёртона. Мулы Типпу Типа Бёртон тоже забрал себе.

Развели огромный костер и сожги изрубленные на куски движущиеся растения.

Дочери аль-Манат поставили в загон все восемьдесят восемь лошадей.

— Мы уже потеряли двенадцать из-за укусов мухи цеце, — сообщила Изабель Бёртону. — Они выросли в воздухе пустыни. Этот климат вреден им — высасывает их жизненные силы. Скоро мы будем сражаться пешком.

— Сражаться с кем?

— Пруссаки не сдадутся, Дик. И, вспомни, с Джоном Спиком наверняка путешествует их отряд.

— Гмм, и его предводитель, без сомнения, граф Цеппелин, — пробормотал Бёртон.

— Быть может он избрал другую дорогу к Лунным Горам, — заметила Изабель, — но где-нибудь мы безусловно столкнемся.

Суинбёрн от возбуждения подпрыгнул и задергался так, как если бы у него начался приступ пляски святого Витта.

— Клянусь шляпой, Ричард! Я не перестаю удивляться! Нас было намного меньше, чем арабов и пруссаков, и мы вышли из боя без потерь, если не считать пять тысяч триста двадцать шесть ран, нанесенных колючками и голодными насекомыми!

— Вы пересчитали их всех? — удивилась Изабель.

— Моя дорогая аль-Манат, это хорошо обоснованная догадка. Эй, Ричард, куда, ко всем чертям, делся Том Честон?

Бёртон нахмурился.

— Его кто-нибудь видел?

— Я, по меньшей мере, не видел.

— Алджи, распакуй несколько масляных ламп, собери местных и прочеши растительность вон там, — он указал на место, где в последний раз видел человека из Скотланд-Ярда. — Надеюсь, что я ошибаюсь, но, быть может, его подстрелили.

Суинбёрн помчался организовывать поисковую партию, а Бёртон оставил Изабель и присоединился к Траунсу в бандани. Детектив распотрошил один из ящиков и вынимал из него еду — вяленое мяса и кукурузное печенье.

— Я пытаюсь найти что-нибудь такое, что можно сжевать, — объяснил он. — Не думаю, что жители деревни в состоянии приготовить хоть какую-нибудь еду. Я принес сюда Герберта. Его все еще необходимо завести.

Бёртон посмотрел туда, куда указал Траунс и увидел заводного человека, неподвижно лежавшего в тени поленицы. Королевский агент внезапно напрягся и схватил своего друга за руку.

— Уильям! Кто нашел его?

— Я. Он лежал под деревом.

— В таком виде?

— Да. Что ты хочешь сказать?

— Посмотри на него, черт побери! Он же был в арабских одеждах, покрывавшей полиметилен. Где они?

— Возможно, они мешали ему и он их сбросил. А почему это так важно?

Челюсти Бёртона задвигались. Какое-то мгновение он не мог говорить. Ноги подогнулись, он упал на сверток с материями и остался сидеть, одной рукой все еще держась за Траунса.

— Бисмалла! Чертов идиот! — прошептал он и посмотрел вверх, на друга.

Траунс с ужасом увидел, что обычно замкнутые глаза Бёртона наполнились болью.

— Что произошло? — спросил он.

— Том был рядом со мной, когда арабы и пруссаки начали договариваться, — хрипло объяснил Бёртон. — И мы оба были недалеко от Герберта, совсем недалеко. Их переговоры угрожали разрушить весь наш план. И тут один араб потерял терпение, начал стрелять и спас нам день. За исключением того...

— О, нет! — выдохнул Траунс, которому только сейчас открылась правда.

— Я думаю, Том подполз к Герберту, взял его одежды, надел их на себя и...

— Нет! — повторил Траунс.

Они какое-то мгновение с ужасом смотрели друг на друга, потом Бёртон встал и сказал:

— Я проверю тела.

— Я с тобой.

Они заняли пару лошадей у Изабель и, освещая себе дорогу зажженными ветками, вывели животных в поле и поскакали туда, где были сложены трупы. Спрыгнув на землю, они пошли по рядам, проверяя тела. Не обращая внимания на пруссаков, они подходили только к работорговцам, переворачивали их и проверяли лица.

— Уильям, — наконец тихо позвал Бёртон.

Траунс отвел взгляд от человека, которого только что проверял, и посмотрел на исследователя, стоявшего над телом. Плечи Бёртона сгорбились, руки повисли.

Что-то похожее на рыдание вырвалось изо рта человека из Скотланд Ярда, и, казалось, мир кружился вокруг него, когда он, пошатываясь, подходил к телу Томаса Манфреда Честона.

Погибший детектив был завернут в одежды — разорванные и запятнанные кровью — позаимствованные у Спенсера, весь продырявлен пулями и наверняка умер мгновенно, но это не могло утешить Транса, потому что маленький человек, почти два десятилетия насмехавшийся над ним из-за веры в Джека-Попрыгунчика, в последнюю пару лет стал одним из его лучших друзей.

— Он пожертвовал собой, чтобы спасти нас, — прошептал Бёртон.

Траунс не смог ответить.

Они похоронили Томаса Честона на следующее утро, на маленькой полянке к северу от деревни.

Бёртон рассказал о храбрости, решительности и героизме своего друга.

Траунс хриплым голосом рассказал о многих годах, посвященных Честоном полиции, о его выдающихся достижениях, жизни и любви к садоводству.

Кришнамёрти, в свою очередь, рассказал о любви, которую питали к детективу-инспектору все полицейские более низкого ранга.

Суинберн вышел вперед, положил венок из цветков джунглей на могилу и сказал:

О ты, душа молчащая, мой брат,

Возьми гирлянду и прощай навеки.[26]

Сестра Рагхавендра негромко спела «Пребудь со Мной»[27], потом все отправились обратно в деревню по той же тропе, подавленные и опечаленные.

Большую часть этого дня Бёртона и его друзья отсыпались. Но не Уильям Траунс. Он нашел на склоне холма под деревней большой плоский камень, позаимствовал у туземцев похожее на долото орудие, устроился подальше от хижин, чтобы его шумная работа не мешала спящим товарищам, и стал вырезать погребальную надпись. Большую часть дня он занимался этим печальным делом, и, закончив, принес камень на поляну, поставил его на могилу и сел на траву рядом с ним.

— Не уверен, что по-настоящему понимал тебя, старина, — прошептал он, — но, понимаешь, все это дело Джека Попрыгунчика послало нас по разным направления. Никто из нас не делает то, что нам положено делать, хотя я бы остался полисменом независимо ни от чего.

Он положил руку на камень.

— Капитан Бёртон говорит, что эта история не единственная, и во всех них тоже есть беспокойные люди, вроде Эдварда Оксфорда, которые постоянно вмешиваются в ход событий и поворачивают историю в другое русло. Ты можешь себе представить такое? Других тебя и меня? Друг мой, я надеюсь — по-настоящему надеюсь — что где-то там Том Честон будет лелеять свой сад вплоть до старости.

Он еще какое-то время посидел на траве, потом наклонился, поцеловал камень, встал, вздохнул и пошел прочь.

Слеза, которая капнула с него на надпись, стекла на хвостик буквы «у» и обтекла венок Суинбёрна.

ВОСЬМАЯ ГЛАВА

В КАЗЕХ

Omne solum forti patria.[28]

Девиз Сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона

Снаружи раздался звон сигнального колокола и голоса заорали:

— Aufwachen! Aufwachen![29]

В 5-ом бараке, блок Б, шталаг IV[30] в городе Угоги, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон и его товарищи-военнопленные с трудом поднялись с коек, надели серую униформу и вывалились на грязный плац, который полуденная жара раскалила до невозможности.

Подчиняясь лающим приказам, они выстроились в три ряда, лицом вперед, мигая и щурясь, пока белое небо выжигало сон из их глаз.

— Что теперь? — пробормотал человек справа от Бёртона. — Они же не могут послать нас обратно в проход, верно?

— Как только чертова дорога будет готова, они нас расстреляют, — проворчал другой.

Они имели в виду туннель, который пленные пробивали через горы Усагара. Первоначально Бёртон и его товарищи были заключены в шталаге III около Зунгомеро, по другую сторону горного кряжа. Оттуда их каждый день водили, скованных в цепочку, на постройку дороги. Однако, три месяца назад, когда они пробили туннель наполовину, их переправили в новый лагерь в Угори, откуда они начали строить вторую половину дороги.

Со своего места в середине второго ряда, Бёртон поглядел на сторожевые вышки. Охранники — зверо-люди — стоявшие на них с поднятыми стручками в руках, казались встревоженными больше, чем обычно.

Слева от него только что закрылись ворота в высокой, обнесенной колючей проволокой изгороди, окружавшей лагерь, и рядом с ними остановилась, присев на корни, большая растительная карета. Из него вышла группа немецких офицеров.

— Черт побери! — выдохнул один из пленных. — Сам Леттов-Форбек!

— Который? — спросил Бёртон.

— Вот тот малый в шляпе с широкими полями. Что он тут делает?

Бёртон поглядел на офицера с тросточкой в правой руке и кожаным портфелем в левой, который как раз встречался в обер-лейтенантом Максимилианом Метцгером, начальником лагеря. Они поговорили несколько минут, потом подошли к пленным и медленно пошли от одного конца первой линии до другого, осматривая каждого человека. Закончив, они перешли ко второй линии.

Дойдя до Бёртона, они остановились и Метцгер сказал:

— Hier, Generalmajor! Hier ist der gesuchte Mann![31]

Леттов-Форбек внимательно оглядел лицо Бёртона. Потом вынул из кармана фотографию, поглядел в нее и кивнул.

— Sehr gut gemacht! Bringen Sie ihn her![32]

Метцгер кивнул двум людям-носорогам. Те вышли вперед, схватили Бёртона за локти и вытащили из линии. Его провели через плац, ввели в кабинет начальника лагеря и усадили в стул, стоявший перед тяжелым столом. Стражники встали по обе стороны от стула.

Вошел Леттов-Форбек и рявкнул:

— Lassen Sie uns allein![33]

Стражники щелкнули каблуками и вышли.

На потолке крутился вентилятор. Бёртон откинул голову назад, закрыл глаза и разрешил воздуху овевать лицо. Он устал до мозга костей,

— Вы знаете, кто я? — спросил Леттов-Форбек по-английски с сильным акцентом.

Бёртон, не открывая глаз, ответил:

— Генерал-майор Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек. Вы командуете немецкими войсками в Восточной Африке.

— Совершенно точно. Sehr gut.[34] Итак.

Бёртон услышал, как пол заскрипел под тяжестью стула — его собеседник сел. Потом негромкий шорох — на стол лег портфель — и щелчок, когда он открылся.

— У меня здесь есть папка, в которой утверждается, что в вас есть нечто необычное.

Бёртон не ответил. Он был голоден, измучен жаждой, но больше всего хотел спать.

— Рядовой Фрэнк Бейкер, схвачен на восточных склонах холмов Дут'уми два года назад. Вы были одни — беженец после провалившейся британской атаки на Танганьикскую железную дорогу.

Последовало долгое молчание. Бёртон все еще не открывал глаза. Он вспомнил Берти Уэллса и ту ночь, когда они оба спали на открытом воздухе рядом с могилой Томаса Честона. После заката температура резко упала, они оба простудились и подхватили лихорадку. Бёртону снилась война — пруссаки и арабы убивают друг друга — и он проснулся мокрый от росы, ругая себя на чем свет стоит. Как он забыл, что неподалеку деревня? Прямо вдоль тропы!

Уэллса мучили галлюцинации, в которых — судя по горячечным монологам — насекомые выползали из луны, носились невидимые сумасшедшие и трехногие сенокосцы. Напрягая немногие оставшиеся силы, Бёртон поставил военного корреспондента на ноги и волок по заросшей тропе, пока они не оказались на открытой поляне, где стояла обветшалая деревня. Мужчины давно ушли из нее — призваны на военную службу — и в ней осталось немного стариков, почти умиравших от голода. Бёртон оставил им Уэллса, а сам отправился на охоту.

И сам стал добычей. Три ищейки вынырнули из-за подлеска, и преследовали его по болотистой земле, загоняя в густые джунгли. Очень странно: они могли бы схватить его, но вместо этого куда-то гнали.

Один из них, хромая вслед за Бёртоном, даже вырастил на себе цветок мака.

Он отделался от них, но потерял дорогу, и его вовсю била малярия.

Немцы нашли его лежащим без сознания на тропе. С тех пор он провел два года в шталаге III, и вот недавно его перевели в Угоги.

За это время к нему вернулась большая часть памяти. Он знал, что был королевским агентом, что путешествовал по Африке вместе с Алджерноном Суинбёрном, Уильямом Траунсом, Томасом Честоном, Манешем Кришнамёрти, Гербертом Спенсером, сестрой Рагхавендрой, Изабеллой Мейсон и Изабель Арунделл. Но не помнил почему, что стало с ними, и как он оказался в будущем.

Он здесь уже четыре года. Четыре года!

Почему? С какой целью?

— Почему? — спросил Леттов-Форбек.

Бёртон открыл глаза и встретился со взглядом генерал-майора. За головой офицера тонкие лучи света пробивались через оконные шторы. Пылинки вплывали в них, вспыхивали и исчезали в тени. На фоне этой иллюминации лицо Леттов-Форбека было едва видно — почти силуэт — но, благодаря причуде освещения, глаза сияли диким светом.

— Почему что?

— Почему вы, британцы, стремитесь все уничтожить? Вы не верите в эволюцию?

— Эволюцию? Что вы имеете в виду?

Офицер побарабанил пальцами правой руки по крышке стола.

— Великая Германская Империя хочет развивать человеческую расу. Мы желаем освободить каждого мужчину и каждую женщину из рабства, чтобы он — или она — мог реализовать свой творческий потенциал. И стал Ubermensch. Возможно это можно перевести как «Сверхчеловек», ja?[35]

Бёртон пренебрежительно хмыкнул.

— Не думаю, что ваши аскари чувствуют себя освобожденными.

— Nein. Nein.[36] И это вина вашего народа. Мы были вынуждены использовать африканцев для того, чтобы защитить построенную нами инфраструктуру от нападений британцев. Если бы не ваши люди, сейчас Африка имела бы пневматические железные дороги и благоустроенные города. В Европе был бы рай, в котором всю физическую работу выполняли растения, а люди, освобожденные от необходимости борьбы за выживание, могли свободно развивать свои способности. Вместо этого мы направляем все наши ресурсы на борьбу с вашим вандализмом.

Бёртон даже присвистнул.

— Всегда одно и то же, — сказал он. — Один сумасшедший создает план для будущего всего человечества, и, осуществляя его, причиняет людям невыносимые страдания. Генерал-майор, я действительно должен указывать вам, что ваши растения размножаются без всякой меры, или что мало кто из людей способен развиваться: подавляющее число людей вполне довольны, когда у них есть еда и крыша над головой?

Леттов-Форбек задумчиво кивнул.

— То, что вы сказали о растениях, es trifft zu.[37] Но это легко исправить, как только прекратится война. Что касается вашего предположения о неспособности — или нежелании — населения эволюционировать, то я даже не буду с вами спорить. Типичная британская точка зрения, потому что вы построили Империю на простой идее, что образованное и привилегированное большинство должно извлекать выгоды из работы угнетенного большинства.

Внезапно Леттов-Форбек стукнул рукой по толстому досье, лежавшему перед ним.

— Хватит! Lassen Sie uns auf den Punkt kommen![38] Не будем больше — как по-английски? — ходить вокруг да около, верно? — Он положил локти на стол и сцепил пальцы перед лицом. — Ich kenne Wahrheit.[39] Вы не Франк Бейкер. Вы — сэр Ричард Фрэнсис Бёртон. Вы родились в 1821 году. Вы умерли в 1890. И вас послали в 1914 из 1863. Es ist ein ausserordentlicher Umstand! Unglablich![40]

Бёртон выпрямился. Его усталость куда-то исчезла.

Леттов-Форбек слегка улыбнулся, из темноты сверкнули его зубы.

— Sehr gut. Sehr gut, Herr Бёртон.[41] Вот теперь я завладел вашим вниманием. Вы выслушаете меня, ja? И я расскажу вам замечательную историю. Но сначала вопрос: вы обладаете die telepathischen Fahigkeiten?

— Медиумными способностями? Нет.

— И я тоже. Ха. Очень неудачно. Я бы хотел иметь их! Но вы знаете, ja, что у многих людей они есть? И их число постоянно растет. У вашего полковника Кроули есть такие люди — сильные медиумы, — и у нас, в Германии, есть люди, управляющие погодой, и, конечно, сам кайзер, величайший на свете Gedankenleser — медиум.

Правый глаз Бёртона слегка приподнялся.

— Ницше уже называет себя императором?

— Es ist angebracht, dass![42]

Большая муха лениво прожужжала вокруг головы Леттов-Форбека и приземлилась на стол. Немец взял досье, прихлопнул им насекомое, брезгливо стряхнул труп на пол и вернулся в прежнее положение.

— И в России был Григорий Распутин, также великий Gedankenleser, который, как вы, может быть, знаете, умер от — как вы скажете Hirnblutung?

— Кровоизлияние в мозг, — ответил Бёртон.

— А. Ja. Спасибо. Он умер больше двух лет назад. И моя история именно о нем.

Бёртон промолчал.

Леттов-Форбек указал пальцем на отчет, лежавший перед ним.

— Это досье отдал мне сам кайзер. Оно содержит информацию, о которой не знает ни один другой человек — только он и я — и сейчас я расскажу ее вам.

Бёртон по-прежнему молчал.

— Тринадцать лет назад, после того, как мы были вынуждены уничтожить вашу столицу, наши войска нашли под руинами Тауэра несколько черных алмазов. Там были семь осколков камбоджийского Глаза нага, и семь осколков африканского. Мы узнали это из найденных там документов, и там же описывался еще один Глаз — южноамериканский — тоже разделенный на семь частей. Но его самого не было и следа. Вы знаете, о чем я говорю, ja?

— Я знаю о Глазах нага, генерал-майор, — сказал Бёртон, — но я ничем не могу помочь вам. Я не знаю, где находится южноамериканский камень.

— Вы здесь не поэтому. Мы уже обнаружили его: наши люди почувствовали его присутствие в Таборе — вашей последней крепости. Мы завладеем осколками, когда выгоним вас из этого места.

— Ну, как мне кажется, раньше вам не слишком везло в этот деле.

— Ich kann es nicht verleugnen![43] Южноамериканские камни защищают город, герр Бёртон, но у Heereswaffenamt — нашего Управления вооружений сухопутных войск — есть решение. Окончательное решение! Вскоре операция будет проведена и от Таборы ничего не останется. Но давайте не будем отклоняться от темы — мы должны поговорить о других Глазах, ja? Много десятелетий, пока не началась Великая Война, ваши люди медиумно вредили немецкой промышленности. Мы обнаружили, что эти алмазы являлись теми орудиями, при помощи которых ваши Gedankenleser совершали свои преступления, и Бисмарк передал их Ницше, который использовал их для — какое слово? — углубления талантов наших людей. Ницше сохранил камбоджийские камни, а африканские послал Распутину, и эти два человека использовали силу Глаз для упрочения союза между Германией и Россией. Потом, в 1914, Ницше сбросил Бисмарка и Распутин устранил царя.

— Два предателя, предавшие своих предводителей, — презрительно сказал Бёртон.

— Два провидца, — возразил Леттов-Форбек, — начавших создавать лучший мир.

Снаружи послышались крики. Пленных связали и погнали в горы Усагара строить дорогу.

— И причем здесь я? — спросил Бёртон.

— Мы к этому придем. Ницше взял на себя управление Великой Германской Империей, но Распутин, не успев проделать то же самое в России, умер от Hirnblutung. Немецкие разведчики отыскали африканские камни и вернули их Ницше. Вот теперь мы подошли к самой интересной части истории, потому что наш император провел очень много времени, проверяя камбоджийские камни и обнаружил в них остатки интеллекта.

— Ну да. Наги, — пробормотал Бёртон.

— Мифические рептилии? Nein, das is falsch. [44]

Бёртон удивленно посмотрел на него.

— Тогда чей?

— Одного человека. Философа по имени Герберт Спенсер. Там осталось немногим больше эха, но, тем не менее, Ницше сумел извлечь некоторые клочки информации: Спенсер умер в 1862, однако, каким-то образом, его разум сумел прожить еще один год, прежде чем был окончательно ликвидирован в храме, наполненном драгоценными камнями.

— Храм? Где?

— Где-то в Африке. Очаровательно, ja? После чего Ницше проверил африканские камни, и тоже нашел остатки воспоминаний другого человека — в них был тот же храм, хотя и с большим числом деталей, и Ницше понял, что это мистическое место, украшенное драгоценностями невероятной ценности, на самом деле является исполинским устройством, предназначенным для передачи огромного количества энергии.

— С какой целью?

— Для того, чтобы преодолеть границы времени, герр Бёртон. И среди этих воспоминаний сохранилось одно, очень интересное: вы, mein Freund,[45] проходите через это устройство. Вот таким образом вы и очутились в 1914.

— Я? Зачем?

— Вы спрашиваете меня? Es ist meine Frage![46]

Бёртон посмотрел на покрытые волдырями руки и разочарованно нахмурился.

— Не помню. Прошло четыре года. Я постепенно вспоминаю все, что произошло со мной до появления в 1914-ом, но все еще есть дыры.

— Как неудачно. Кайзер знает только то, что этот храм находится где-то на кряже Рувензори, далеко внутри Blutdschungel.

— Кровавых джунглей? Этот кряж Рувензори, он не?..

— ... был когда-то известен как Лунные Горы? Ja. Те самые. Самая важная для вас область Африки, я полагаю!

Немец какое-то время сидел молча и изучал Бёртона, который настороженно поглядывал на сверкающие глаза собеседника. Исследователь решил, что генерал-майор Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек опасен, как ядовитая змея.

— Мы, — наконец сказал генерал-майор, — попытались прожечь дорогу через Blutdschungel, но джунгли вырастали чуть ли не быстрее, чем мы их жгли! Они непроходимы, покрывают все горы и постоянно разрастаются. За все эти годы мы не продвинулись ни на шаг, но только потому, что не знаем, куда идти. Поэтому мы разработали план.

— И ваш план включает меня?

— Ja. Совершенно точно. Кайзер, как я уже говорил, увидел в алмазе, что храм послал вас в 1914. Поэтому он приказал мне найти вас. Понадобилось немало времени. Африка велика! Но, в конце концов, вы здесь. Человек из прошлого.

— И?

— И вы найдете нам храм. Каким-то образом вы вышли из него и прошли через Blutdschungel, значит, дорога существует.

— Но, я уже говорил вам, я не помню.

— Я думаю, что вот это... — немец поднял руку и постучал пальцами по лбу, — вернется к вам.

Бёртон вздохнул.

— Что вы собираетесь делать?

— Сейчас мы проводим вас в Лунные Горы, а вы покажете нам дорогу к этому мифическому храму. Используя его, кайзер сможет послать своих агентов в прошлое и устранить вмешательство, которое так препятствовало распространению Великой Германской Империи! Вмешательство Британии, герр Бёртон!

Леттов-Форбек встал и положил досье обратно в портфель.

— Wache![47] — рявкнул он. Вернулись оба человека-носорога. — Ab mit ihm zum Transporter![48]

Стражники вздернули Бёртона на ноги.

— Подождите, подождите! — крикнул исследователь.

Леттов-Форбек посмотрел на него и спросил:

— Haben Sie eine Frage?[49]

— Да, — ответил Бёртон. — Да, есть. Воспоминания, запечатленные в африканских камнях, — чьи они?

— А, — сказал Леттов-Форбек. — Ja. Ja. Это вы должны знать! Они принадлежали человеку по имени Уильям Траунс.

— Я мертв, — объявил Траунс. Он махнул в воздухе большим глиняным кувшином. — Не осталось ни капли!

— Не все потеряно! — объявил Суинбёрн. Он поднял второй кувшин, в котором заманчиво плескалось помбе. — Однако, Пружинка, я должен сказать тебе: в моей посудине еще есть жизнь, но неодолимая слабость и гнет этого климата осушили до последней капли твою.

— Но не твою поэзию, — проворчал Траунс. — Неодолимая слабость, как бы не так! Почему ты не можешь сказать, как любой нормальный человек: в Африке жара как в аду? Передай мне пиво.

Сделав весьма нескромный глоток, Суинбёрн передал кувшин Траунсу, который влил невероятное количество его содержимого в рот, глотнул, икнул, и только потом сказал:

— Мы так давно бродим по этому проклятому континенту, что меня радует даже это поддельное пиво.

Суинбёрн в ответ рыгнул.

Они оба, одетые в костюмы цвета хаки, расслаблялись под колебасовым деревом в самом центре Угоги, деревни, лежавшей чуть дальше половины пути к Казеху. Им понадобилось две недели, чтобы добраться сюда от Дут'уми. Они прошли через возделанные поля, потом по болотистому берегу реки Мгари, затем прорубились через самые густые и мокрые джунгли, которые можно себе представить и пересекли трясину в две мили шириной — иногда мулы полностью уходили в зловонную, пахнувшую серой грязь.

Только добравшись до Зангомеро, входа в долину Куту, они начали слегка подниматься, оставив позади ужасные болезнетворные топи, сделавшие таким трудным первый этап их сафари. Теперь вокруг поднимались предгорья гор Усагара, покрытые густыми лесами, великолепными цветами и фруктовыми деревьями; воздух наполнили запахи жасмина, шалфея и цветущей мимозы; по склонам, весело журча, текли молодые ручейки.

Увы, это была единственный приятный этап их пути. Очень скоро спуски и подъемы стали настолько крутыми, что перед ними приходилось разгружать мулов, а маленькие речки, пересекавшие долины, стали глубже, быстрее и опаснее для переправы.

Климат изменился, температура прыгала из одной крайности в другую — холодные ночи сменялись жаркими днями. Но хуже всего приходилось мокрыми рассветами — с гор клубами наплывал густой туман, превращая долины в молочное море, из которого, как острова, поднимались острые пики. Поразительно, но холод пробирал их до костей.

Во время перехода через этот район Траунс заполучил огромную язву на ноге, такую болезненную, что не мог ни идти, ни ехать на муле. Пришлось нести его на носилках, а сестра Рагхавендра, собиравшая местные растения, долго экспериментировала с ними, пока не подобрала сочетание, облегчившее боль и ускорившее выздоровление.

Были и другие трудности.

Здесь жили племена вазагара, всегда непокорные и, в одном случае, враждебные. К счастью, несмотря на громкие крики и летящие стрелы, им не хватало храбрости и точности в стрельбе. Первые же выстрелы из винтовок, над их головами, напугали их до смерти.

Как всегда, местность причиняла намного больше вреда, чем ее обитатели. Четыре мула и пять лошадей пали, один носильщик сломал ногу, а другой разбился насмерть.

Оборудование ржавело и плесневело, еда и одежда — гнили.

И, конечно, здесь были насекомые: кусающие, жалящие, царапающие, извивающиеся, жужжащие, мешающие и пьющие кровь. Путешественники чувствовали себя так, как будто их едят живьем.

Сражаясь со всеми трудностями, они пересекли горы и вышли на другую сторону Угори.

Деревня, первая после кряжа Усагара и последняя перед сухими землями, была любимым пунктом остановки караванов, и поэтому превратилась в преуспевающий торговый центр, который не трогали даже работорговцы. Расположенная на высоте 2750 футов над уровнем моря, она могла похвастаться умеренным теплом и свежими ветрами, на окружающих холмах паслись стада скота, в долинах колосились посевы.

Люди Угори с радостью встретили экспедицию. Немедленно были приготовлены куропатки и цесарки, и начался праздник. Забили барабаны, начались танцы, повсюду зазвучал смех. И полилось помбе.

Бёртон объявил, что они будут отдыхать два дня, набирая силы перед четырехдневным переходом через западную глушь.

В этот первый вечер, с раздувшимися животами и одурманенными мыслями, все поплелись спать, все, кроме Суинбёрна и Траунса, которые остались под колебасовым деревом, решив прикончить еще пару кувшинов помбе и полюбоваться на Млечный Путь, и Герберта Спенсера, чей живот — к его очевидному неудовольствию — никак не мог раздуться, и чьими чувствами управлял заводной механизм.

Латунный человек вернулся в палатку, чтобы поработать над последней главой своей книги «Начала Философии». Уходя, он сказал:

— Во всяком случае я чувствую себя немного раздражительным, джентльмены.

Над головами Суинбёрна и Транса качалась масляная лампа, свисавшая с ветки. В ее свете танцевали москиты, а большие уродливые мотыльки регулярно бились об стекло.

— Чертовски ненавижу Африку! — объявил Траунс, размазывая по лицу грязь. — За исключением Угоги. Чертовски люблю Угоги. А ты что думаешь, Алджернон?

— Я? Я думаю, мой дорогой детектив-инспектор Уильям Эрнест Пружинка Траунс, что ты отпил намного больше, чем положено достойному товарищу. Передай мне кувшин, иначе я расскажу шаману, что ты спал с его женой!

— У него есть жена?

— Не знаю.

— А тут вообще есть шаман?

— Черт побери твои дедуктивные способности! Отдай мне пиво!

Траунс протянул ему кувшин.

Суинбёрн сделал большой глоток, удовлетворенно вздохнул и посмотрел на ветки.

— Я спрашиваю себя, сколько звезд запуталось в дереве, а?

— Ни одной. Это светлячки.

— Я решительно отказываюсь верить твоему чисто логическому утверждению. Мое намного поэтичнее и поэтому более правильное.

— Более правильно то, — проворчал Траунс, — что ты вдрызг пьян, парень.

Суинбёрн только фыркнул.

Несколько минут они сидели молча. Где-то неподалеку стрекотала мангуста. Значительно дальше кто-то скорбно ухал. Суинбёрн заухал в ответ.

— Семнадцать, — сказал Траунс.

— Семнадцать что?

— Семнадцать москитов укусили меня в правое предплечье.

— А, но ты посмотри на меня, — ответил Суинбёрн. Он вытянул правую ногу в воздух и отдернул штанину. Его лодыжка распухла, а кожа потемнела и сморщилась вокруг двух маленьких укусов. — Змея, — сказал он. — Ядовитая. Садхви пришлось попотеть, могу я тебе сказать! Она хлопотала как гусыня в камине, прежде чем нашла подходящее волшебное средство!

— Хм! — ответил Траунс. Он сел, повернулся спиной к поэту и поднял рубашку. Прямо над поясницей виднелась рана, как от пули.

— Как тебе это, а? Шершень ужалил. Пошло заражение. Куда хуже, чем удар кинжала.

Суинбёрн расстегнул свою рубашку и продемонстрировал левую подмышку. Прямо под ней ребра украшали множество плохо выглядевших опухолей.

— Нарывы, — объяснил он. — Не буду уточнять.

Траунс поморщился, потом сказал:

— Этого тебе не побить. — Он прижал правую ноздрю рукой и с силой выдохнул из левой. Одно из его ушей поразительно громко свистнуло.

В ответ из темноты заухало непонятное животное.

— Клянусь шляпой! — воскликнул Суинбёрн. — Как это у тебя так получается?

— Понятия не имею. Несколько дней назад я дунул в нос, и вот теперь так всегда!

Поэт поднял кувшин и как следует приложился.

— Очень хорошо, — сказал он и с некоторым трудом поднялся на ноги. Какое-то время он стоял, качаясь, потом расстегнул пояс, спустил штаны и показал человеку из Скотланд-Ярда белые бледные ягодицы, в свете лампы сверкнувшие, как полная луна. И они оказались полосатыми, как зебра.

— Боже правый! — выдохнул Траунс.

— Три дня назад, — небрежно сказал Суинбёрн, — мой мул заупрямился, пересекая болото. Саид как следует стегнул его бакуром, но именно тогда, когда плетка опускалась на его зад, чертова тварь внезапно присела на задние ноги, я соскользнул назад и получил вот это!

— Уух! Болит?

— Восхитительно!

— Ты, — сказал Траунс, протягивая руку к помбе, — очень странный молодой человек, Алджернон.

— Спасибо.

Спустя несколько минут тишину разорвал громкий гулкий рокот, прокатившийся по всей деревне.

— Слон, — прошептал Траунс.

— Слава богу, — ответил Суинбёрн. — А то я подумал, что это ты.

Траунс ответил храпом, с успехом бросив вызов толстокожему.

Суинбёрн опять лег и посмотрел на небо. Протянув руку в карман, он вынул оттуда стрелу Аполлона с золотым наконечником, которую носил с собой со дня смерти Томаса Бендиша, и направил ее на звезды.

— Я иду к тебе, граф Цеппелин, — прошептал он.

Спустя полчаса он вскарабкался на ноги и потянулся. Потом взглянул вниз, на спящего приятеля, и решил оставить его под деревом. С Пружинкой ничего не случится. Даже самый храбрый хищник, отважившийся войти в деревню, испугается такого вулканического грохота. Кроме того человек из Ярда и так скоро проснется, когда начнется ночной дождь.

— Герберт, — пробормотал Суинбёрн. — Пойду-ка я и почешу язык со старой консервной банкой.

Он, пошатываясь, пошел прочь, остановился, когда штаны сползли на ледышки, поднял их, застегнул пояс и направился к палатке философа.

Он откинул клапан и вошел внутрь.

— Эй, Герберт, я не хочу спать даже на чуть-чуть. Давай...

Он покачнулся и замолчал. Заводной философ совершенно неподвижно сидел за самодельным столом. Одетый во множество одежд, он выглядел как куль со стиркой.

— Герберт?

Никакого ответа.

Суинбёрн подошел к другу, положил ему руку на плечо и толкнул.

Спенсер не шевельнулся.

Завод кончился.

Поэт вздохнул и повернулся, собираясь уйти, но тут его внимание привлекла книга на столе. Собственно большой блокнот, на переплете которого было написано: Начала Философии.

Внезапно Суинберну захотелось узнать, как далеко продвинулся Герберт. Он взял книгу, открыл ее на первой странице и прочитал:

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

Поэт нахмурился и перелистнул несколько страниц.

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

Он стал перелистывать страницы, пока не добрался до последней, на которой было написано:

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы.

— Клянусь перьями шляпы тетки Агаты! — воскликнул он.

На следующий день Уильям Траунс пожаловался на головную боль, Манеш Кришнамёрти свалился с малярией и в Угоги прибыл гонец. Последний пробежал весь путь от Мзизимы с посланием для Изабель от тех Дочерей аль-Манат, которые остались около быстро растущего прусского поселения. Его первые слова к ней на суахили, переведенные Бёртоном, были:

— Ты должен хорошо заплатить мне, потому что я бежал быстро и очень-очень долго.

Бёртон уверил его, что он получит достойную награду.

Человек закрыл глаза и монотонным голосом пересказал сообщение. Он говорил по-арабски, хотя, очевидно не знал языка и просто повторял, как попугай, то, что ему сказали.

— О, аль-Манат, мир, милосердие и благословение Аллаха на тебя, на тех, кто идет за тобой, и на тех, кто путешествует с тобой. Может быть, он дарует безопасность, скорость и удачу этому гонцу, который, к сожалению, может принести тебе только плохие новости, ибо слишком много пруссаков продолжает прибывать в Мзизиму, и они стали настолько сильны, что без твоего мудрого совета мы не в состоянии с ними сражаться. Возможно, около тысячи из них ушло из лагеря и отправилось на запад. Хотя нас намного меньше, мы идем вслед за ними и, как ты учила нас, время от времени нападаем на них. Быть может, аллах защитит нас и даст нам силу выдержать.

Бёртон приказал Саиду дать гонцу доти богато украшенной одежды, ящик бус сами-сами и три мотка медной проволоки. Гонец, обрадованный до невозможности, присоединился к жителям деревни, чтобы отдохнуть, выпить пиво, обменяться новостями и похвастаться новоприобретенным богатством.

— Похоже на целую армию, — сказала Изабель Бёртону. — Что хочет Бисмарк, посылая в Африку столько войск?

— Пальмерстон считает, что он собирается создать Германскую Империю, и для этого ему нужны огромные природные богатства — и люди — всей Африки.

— Неужели пруссаки собираются объявить эти земли своими?

— Очень похоже.

— Мы должны остановить их.

— Не вижу как. Кроме того мы здесь не для этого.

— Но это похоже на вызов, брошенный Британской Империи, да, Ричард? Разве наш долг не требует сделать хоть что-нибудь?

— Что ты предлагаешь?

— Сражаться!

Бёртон недоверчиво развел руки.

— Посмотри на нас, Изабель! Кто мы? Одетая в лохмотья экспедиция! Даже то, что на нас — наполовину сгнило. Мы превратились в самые настоящие скелеты! Мы истощены и больны.

— Пальмерстон пошлет войска?

— Да, очень вероятно.

— Тогда, когда твоя экспедиция закончится, я поведу своих женщин против пруссаков, и мы будем сражаться до тех пор, пока не появится британская армия.

Королевский агент выдохнул и тряхнул головой.

— Конечно я не могу остановить тебя. Ты самая упрямая женщина из всех, кого я знаю. Ты бесишь меня — именно поэтому я полюбил тебя. Просто не рискуй понапрасну, пожалуйста.

— Мы будем делать то, что у нас получается лучше всего: ударили, убежали, опять ударили, опять убежали.

Остаток дня экспедиция отдыхала. Бёртон записал в дневник отчет о произошедших событиях, проверил оборудование и пообщался с гостеприимными хозяевами.

На следующее утро, еще до восхода солнца, отдохнувшие путешественники уже пересекали пустыню Маренга М'хали, по которой им предстояло идти четыре дня. Твердая, потрескавшаяся от жары земля, колючие растения, и горизонт, бугрящийся низкими размытыми холмами.

Вблизи почва была грязно-коричневой, усеянной камнями, булыжниками и островками ломкой белой травы. Вдали она казалась бледнее, скорее мягко желтой, и на горизонте сливалась с полинялым голубым небом, становившимся синим у них над головой.

Утром солнце обжигало их шеи, после обеда ослепляло.

Бёртон, Суинбёрн и Траунс ехали на мулах. Сестра Рагхавендра и мисс Мейсон скакали на лошадях вместе с Дочерями аль-Манат. Кришнамёрти несли на носилках.

Саид бин Салим и его аскари заставляли бывших рабов двигаться, несмотря на их склонность бездельничать от рассвета до заката. Бёртон считал раз кафилаха чудом эффективности и трудолюбия. Благодаря Саиду и сестре Рагхавендре, экспедиция двигалась с минимумом беспокойств и болезней.

Герберт Спенсер хромал позади колонны.

Алджернон Суинбёрн не сказал никому о том, что он видел в книге заводного человека. Он не знал, почему молчит — но чувствовал, что лучше даже не упоминать об этом. Правда однажды, на третий день пути, когда почва слегка поднялась и они пробирались мимо огромных гранитных плит, разрушенных временем и непогодой, ему захотелось поговорить со Спенсером о «Началах Философии», и он даже подошел к нему, но тут услышал, как Покс, сидевшая на голове философа, пробормотала «Сладкие щечки», и передумал. Герберт, единственный из всех людей на земле, получал от болтунов не ругательства, а комплименты, и, почему-то, услышав слова птицы, поэт решил забыть о своих подозрениях. Он знал, что неправ, что надо рассказать Бёртону, что молчать не имеет смысла, но ничего не мог с собой поделать.

Экспедиция пересекала пустыню не одна. Антилопы и буйволы, жирафы и носороги, стадами и поодиночке, все устало тащились от одного водопоя до другого. Бёртон завидовал их не ошибающимся инстинктам. Хотел бы он так же никогда не сомневаться, как они; в очередной раз исследователь спросил себя, правильно ли он сделал, согласившись стать королевским агентом.

«Женись на своей шлюхе, Бёртон. Остепенись. Стань консулом в Фернандо-По, в Бразилии, в Дамаске, в любой долбанной дыре, в которую они тебя засунут. Пиши свои хреновые книги».

Так говорил Джек-Попрыгунчик, человек из будущего. Под «шлюхой» имелась в виду Изабель Арунделл, и вся речь намекала на жизнь, которую он бы вел, если бы история не изменилась — которую ему полагалось ввести. Он отверг ее, и нечаянно оказался в центре водоворота, изменившего будущее мира.

Почему будущее мира лежит на моих плечах?

Им овладело ужасное чувство неизбежности.

Тяжелое утомительное путешествие продолжалось.

Наконец пустыня перешла в плоскую травяную степь, сменившуюся густыми джунглями, и они добрались до деревни Зива, где их встретили громкими воинственными криками и дождем отравленных стрел.

Пять носильщиков и три мула погибли на месте, прежде чем Саид, крича во все горло, сумел сообщить старосте, что длинная линия людей — не военная экспедиция, а мирное сафари.

В ответ староста заявил, что все музунго мбайа приходят убивать и грабить.

— Поворачивайте обратно, возвращайтесь в вашу собственную страну и оставайтесь там! Это место — наш дом, и если вы попытаетесь пересечь его, мы убьем вас нашими стрелами, потом возьмем копья и убъем вас еще раз!

Один из носильщиков положил на землю тюк с одеждой, который он нес на голове, и шагнул вперед.

— Гоха! — крикнул он. — Неужели ты не узнаешь меня? Это же я, Кидого, которого рабовладельцы украли из деревни много-много дней назад!

П'хази повернул голову налево, потом направо, внимательно изучая человека.

— Хмм. Да, это ты, сын Магуру-Мафупи, сына Кибойя, у которого болели суставы и который был сыном человека, чье имя я не могу вспомнить, но у которого были большие уши. Да, ты и есть. Значит, эти белые дьяволы забрали тебя и сделали своим рабом?

— Нет! Это сделал дьявол по имени Типпу Тип, который заковал меня в цепи, но пришли эти люди и освободили меня. Они освободили всех этих людей, тоже. А сейчас я вернулся домой и увижу свою мать!

Прежде чем п'хази успел что-то сказать, за спинами собравшихся воинов раздался громкий крик, оттуда вылетела женщина и, растолкав всех, подбежала к носильщику и стиснула его в объятьях.

— Кидогу, сынок! — крикнула она и громко завыла; в то же мгновение ее вопль дружно подхватили все женщины деревни.

Гоха бросил лук, от избытка чувств запрыгал вверх и вниз, потом крикнул Кодиго:

— Видишь какой шум ты вызвал, вернувшись домой? Теперь женщины ждут, что мы устроим пир, будем бить в барабаны, петь песни и танцевать, и оденемся в одежду из самого тонкого хлопка. Не настал ли конец несчастьям, вызванным музунго мбайа?

Вперед вышел Бёртон и заговорил на местном языке:

— Возможно, О п'хази! Мы можем дать вам еду.

— А алкоголь?

— Да. У нас есть пиво, джин и...

Суинбёрн, не понявший ничего, кроме слов «пиво» и «джин», настойчиво прошептал:

— Только не давай им бренди!

— ...подарки!

— Вы заплатите хонго?

— Да, мы заплатим хонго.

Гоча поскреб живот и с интересом посмотрел на Бёртона. Потом крикнул:

— Кидого! Скажи своей матери — пусть замолчит. Я не могу думать под ее кудахтанье и стенания!

Бывший раб кивнул и повел мать в деревню. Вой прекратился. Староста собрал вокруг себя группу воинов, и они долго шушукались, спорили и кричали, постоянно поглядывая на белого человека. Наконец Гоха нагнулся, подобрал свой лук и повернулся к Бёртону.

— Видишь, — сказал он. — Ты здесь всего ничего, но уже сломал мой лук, который я берег всю жизнь и из которого стрелял только вчера. У твоего народа кожа как у призраков, и там, где они появляются, начинаются несчастья, нищета и разрушения.

— Мы дадим тебе другое оружие.

— Все, что вы можете дать мне, отвратительно. Правда ли то, что вы едите ваших мертвых и из их костей делаете крыши ваших хижин?

— Нет, неправда.

— Правда ли то, что Узунгу —Земля Белых — находится далеко за большой водой, в ней из-под земли растут бусины и люди имеют даже больше жен, чем я?

— Сколько у тебя жен?

— Восемь.

— Нет, неправда, хотя моя земля действительно находится за большой водой.

— Я хотел сказать пять.

— Все равно неправда.

— А бусины?

— Они не растут из-под земли.

— Правда ли, что твои люди повелевают цветами и растениями?

— Мой народ нет, но, действительно, есть белые люди из другой земли, которые могут приказывать растениям. Они — наши враги. Ты видел их?

— Да. Они пришли ночью, забрали наш скот и еще убили двух наших женщин без всякой причины, только из любви к убийствам. Они были очень злыми, потому что их носильщики сбежали, и попытались заменить их людьми из нашей деревни, но мы помешали им — ведь мы настоящие воины.

— И как вы помешали им?

— Быстро убежав и спрятавшись в джунглях. Если ты будешь сидеть, петь и танцевать с нами, я расскажу тебе больше о них. Но только после того, как ты дашь мне немного пива и другой лук, получше, взамен того великолепного, который ты сломал.

Также многословно Бёртона пригласили разбить свой лагерь около деревни и, пока англичане и носильщики наслаждались гостеприимностью туземцев, Бёртон сидел вместе с Гохой и другими старейшинами. Он узнал, что в последнее время мимо деревни прошло две экспедиции, причем только одна из них уважала местные обычаи.

Судя по словам старосты, в экспедиции Спика было в три раза больше белых людей, по всей видимости, пруссаков, несколько проводников-африканцев и около семидесяти носильщиков. И еще восемь растительных экипажей, которые, как и сенокосец Бёртона в первый день сафари, вызывали у африканцев суеверный страх.

Тем не менее, люди Спика были грязны, оборваны и поголовно больны.

Уверенный, что может пробиваться вперед только грубой силой, бывший товарищ Бёртона и не подумал взять с собой деньги — или товары для африканцев — и отказывался платить хонго. В результате его путь через Восточную Африку, параллельный пути Бёртона, хотя и лежавший на пятьдесят миль севернее, стал, благодаря жителям деревень, исключительно опасен. Люди убегали, только заслышав о его появлении, а те, кто посмелее, ставили ловушки: обмазывали ядом шипы растений по сторонам дороги, втыкали в грязь острием вверх бесчисленные нуллахи; и, конечно, из подлеска на его экспедицию постоянно летели стрелы и копья.

Пробиваясь сквозь препятствия, колонна Спика быстро стала походить на экспедицию оборванцев. В качестве носильщиков он использовал рабов, которые пользовались любой возможностью для побега, зачастую унося с собой оборудование и припасы. А прусские солдаты, которых не сопровождала сестра из Сестринства Благородства и Великодушия, постоянно болели лихорадкой и многочисленными инфекционными болезнями.

Как и предполагал Бёртон, огромное преимущество Спика во времени почти растаяло, и, разочарованный, предатель решил ускориться, бросив северный путь и перейдя на южный, которым шел королевский агент. Бёртон попытался узнать у старосты, насколько Спик опережает его.

Как и обычно, чувство времени у африканцев отсутствовало напрочь. На вопрос о том, когда Спик прошел через их деревню, последовал ответ:

— Дни, дни, дни, дни и еще дни.

— Сколько?

— Вот... — и Гоха вытянул руку и указал вдаль.

Бертон, несмотря на весь свой опыт и самые разные вопросы, так и не смог понять, что он имеет в виду.

Позже, разговаривая с Суинбёрном, исследователь заметил:

— В Африке время течет иначе, чем в Европе. И у людей совершенно другое понятие о нем.

— Быть может, более поэтичное, — ответил Суинбёрн.

— Что ты хочешь сказать?

— Они измеряют время не секундами, минутами или часами, но силой впечатления. Если они очень раздражены экспедицией Спика, значит она прошла здесь совсем недавно. Если они лишь слегка недовольны, но еще помнят всяческие неприятности, вызванные ей, прошло достаточно много времени. А если они чувствуют себя хорошо, хотя и помнят, что были расстроены, то, очевидно, дело происходило очень давно.

— Никогда не смотрел на это с такой точки зрения, — признался Бёртон. — Быть может ты и прав.

— Не то, что бы это очень помогает, — заметил его помощник. — Мы все равно не знаем точно, когда Спик был в деревне. Насколько было бы легче, если бы старый Доха мог сказать: «Они был здесь в последнее воскресенье, в пять часов пополудни!» Внезапно на его лице появилось изумленное выражение. — Эй, Ричард! Какой сейчас чертов день? Я не имею понятия!

Бёртон пожал плечами.

— И я. Я не отмечаю даты в дневнике с... — Он замолчал, потом недоуменно развел руками. — Очень давно.

Уйдя из Зивы, они прошли через широкие холмистые саванны и взобрались на плоскогорье Угого. Отсюда они могли видеть далеко позади бледно-лазурные горы Усагара, покрытые туманом и прорезанные багровыми полосами. Впереди, на западе, местность опускалась в широкую равнину, заросшую коричневыми кустами, среди которых торчали гротескно изогнутые калебасовые деревья и бродили стада слонов; потом земля опять поднималась, становясь чередой грубых холмов. На юге и на севере торчали заросшие зеленью каменные бугры.

Пересекая равнину, они натыкались на деревни, в которых жили люди народа вагого, которые, не так страдая от опустошительных набегов работорговцев, были намного менее робкими и намного более любопытными. Они толпой вываливались из деревень, чтобы посмотреть на проходящих мимо ваконго — путешественников — и кричали: «Ура! Ура! Наверно это хорошие люди, которые охотятся на плохих! Схвати их, Мурунгвана Сана со многими языками, потому что они убили наш скот и выгнали нас из домов!»

Однако, хотя простые люди обычно считали сафари Бёртона чем-то вроде карательного отряда, который должен отомстить Спику за его преступления, старейшины, с которыми говорил исследователь, были намного более подозрительны. «Что будет с нами, — спрашивали они, — когда твой народ завоюет нашу землю?»

Бёртон не мог ответить на этот вопрос, и это заставило его все больше и больше думать о Пальмерстоне.

«Как британским подданным им будут предоставлены все права.»

Исследователь чувствовал, как в нем нарастает тревога.

Они остановились на день около деревни Кификуру, первой, в которой говорили на языке ньямвези, а не на суахили.

Суинбёрн с удовольствием читал жителям свои стихи. Те, разумеется, не понимали ни слова, но громко смеялись над его странными ужимками и прыжками, над нелепыми жестами и экстравагантными гримасами. Неизвестно почему, но больше всего им нравился куплет из «Походного марша», и они требовали повторить его снова и снова.

Куда мы знаем, и откуда,

Нам все равно, каким путём.

Пускай желаний странных груда,

И трепет перед новым днём,

И боль несчастий нам мешают — мы напрямик идём.

Что-то в самой первой строчке вызвало большое веселье аудитории — быть может, ритм, или звук слов — и весь остаток дня крошечный поэт ходил в окружении толпы детей, которые распевали:

— Кодамынаем! Изакуда! Наамравно! Каакпуте!

— Ей богу, Ричард, — воскликнул Суинбёрн. — Я себя чувствую как проклятый Крысолов из Гамельна! Но разве эти мелкие плутишки не чудо, а?

— Они будущее, Алджи! — ответил Бёртон и в то же мгновение почувствовал, как сердце защемило от непонятной печали.

На следующее утро экспедиция собрала багаж и пошла дальше. Бертон уносил с собой растущее разочарование и тревогу. Остальные решили, что он погрузился в размышления. Он сидел на муле, его черные глаза горели, челюсть, скрытая под длинной кустистой бородой, была крепко сжата.

Сезон дождей закончился, и на равнине, покрытой длинной жесткой травой, уже появились глубокие трещины. Им потребовалось два дня, чтобы пересечь их, и все это время Бёртон почти не разговаривал. Потом они прорубились через густые джунгли и оказались на огромной поляне, шириной не меньше десяти миль. Именно здесь его поджидал великий вождь племени вагого по имени Магомба, с которым у Бёртона были неприятности в 57-ом. Магомба потребовал, чтобы Бёртон заплатил хонго не только за свою экспедицию, но и за Спика, который прошел через равнину силой. Кроме того он потребовал компенсацию за убитых пруссаками девять человек.

Магомба был человек с черной как смоль кожей и тысячью мелких морщинок. Клочки скрюченных седых волос вызывающе торчали на его наполовину лысой голове; белки глаз пожелтели, а зубы стали коричневыми. С мочек свисали такие большие медные кольца, что почти доставали до плечей.

Он — одни кости и суставы — сидел на стуле в бандани деревни, постоянно жуя спрессованный табак и немилосердно кашляя.

Бёртон и Саид сидели перед ним на полу, скрестив ноги.

— И еще учави — черная магия, — сказал Магомба. — Я не хочу учави в своей стране.

— Что случилось, О Магомба, — спросил Бёртон. — Расскажи мне.

— Один из людей твоего народа...

— Не моего! — прервал его Бёртон. — Они враги моего народа!

— Один из людей твоего народа схватил человека за шею и тряс его, пока он не упал на землю. На следующее утро человек превратился в дерево. Нам пришлось отрезать ему голову и сжечь. А теперь слушай внимательно, потому что я расскажу тебе о цене, которую ты должен будешь заплатить за проход по моей области.

Требования Магомбы скорее напоминали грабеж. Бёртон и Саид спорили полдня, и, в конце концов, были вынуждены заплатить десять украшенных одежд, шесть мотков медной проволоки, семь связок голубого хлопка, двадцать пять медных пуговиц, карманные часы, четыре ящика с бусинами, плитку табака и бутылку портвейна.

— Хорошо, — сказал Магомба. — Вот теперь я прикажу убить овцу, чтобы твои люди могли поесть. Как хорошо увидеть тебя опять, Мурунгвана Сана. Из всех грязных дьяволов, мучающих эту несчастливую страну, ты — самый лучший.

На следующее утро, когда экспедиция готовилась к отходу, старый вождь нашел Бёртона и сказал:

— Я пересчитал твой голубой хлопок. Только семь связок.

— То, на что мы согласились.

— Нет. Ты обещал девять.

— Ты ошибаешься. Мы сказали семь, и там семь.

— Я приму восемь, при условии, что ты дашь клятву.

— Какую?

— Ты должен поклясться, что не ударишь по моей земле засухой, болезнями и несчастьями.

— Хорошо, восемь. И я клянусь.

Носильщики Бёртона уже пробивали дорогу через окаймляющую поляну джунгли. Бёртон повел экспедицию вверх, через холмы, и, постепенно, они вышли на сверкающие белые равнины кенийского района. Идти стало легче, зато на них обрушились адская жара и упрямые слепни. Дочери аль-Манат с трудом управляли лошадьми, все время шарахавшимися от наглых кровососов, тяжело нагруженные мулы брыкались, били ногами и норовили сбросить поклажу. Земля постепенно поднялась, стала более каменистой, почти исчезли ручейки; экспедиция использовала припасы и воду быстрее, чем обычно.

Потом началась холмистая, очень неровная местность, заросшая кустами дрока и наполненная трещинами и бездонными сухими колодцами.

Икры Бёртона постоянно сводило, он едва не кричал от боли.

Суинбёрн упал со своего жеребца и приземлился среди длинных острых шипов. Оттуда он вынырнул в разорванной одежде, весь поцарапанный и покрытый кровью, с головы до ног. Он объявил, с огромным удовольствием, что будет страдать от боли весь оставшийся день.

Уильям Траунс поскользнулся на каменистой земле и вывихнул лодыжку.

Какое-то насекомое ужалило в правое ухо Манеша Кришнамёрти, буквально только что пришедшего в себя после приступа малярии. Ухо распухло, началось заражение, он стал страдать головокружениями, его непрерывно рвало, пока, в конце концов, он не потерял сознание. И его опять понесли на носилках.

Изабелла Мейсон была совершенно истощена от гастрита, сопровождавшегося неприятными, неподобающими женщине симптомами.

Лошадь Изабель Арунделл упала и умерла прямо под ней, а ее хозяйка покатилась по земле и осталась лежать, не подавая признаков жизни, пока ей не растерли виски и не влили немного бренди.

Герберт Спенсер объявил, что у него стреляет в суставах, что, конечно, было невозможно, но все дружно заключили, что у него ипохондрия и ему действительно плохо.

У сестры Рагхавендры началась офтальмия, и она видела только размытые силуэты и движущиеся цвета.

Даже два аскари Саида бин Салима свалились с малярией, а самого раз кафилаха трепала непонятная лихорадка.

Почти половина дочерей аль-Манат страдали от инфекций и болезней.

Умерло еще две лошади и три мула.

Покс улетела в джунгли и не вернулась.

К заходу солнца они добрались до района К'хок'хо, и устало разбили лагерь на открытом месте. Но не успели они разжечь костер, как озлобленные воины из двух соседних деревень окружили лагерь и потребовали, чтобы они шли дальше. Никакие слова не могли убедить их, что экспедиция не собирается ничего завоевывать, в отличии от той, что прошла раньше. Атмосфера накалилась. Один из воинов вышел вперед и ткнул копьем в плечо Уильяма Траунса. Бёртону пришлось успокаивать аскари, которые, с обнаженными скимитарами, рванулись вперед.

— Опустить оружие! Мы уходим! — крикнул он. — Квепа! Пакиа! Хопа! Собирайтесь! Берите груз! Вперед!

Они быстро собрали вещи и отправились вперед по освещенной лунным светом равнине, а воины сопровождали их по обеим сторонам, насмехаясь, глумясь и угрожая.

Сестра Рагхавендра на ощупь перевязала рану Траунса.

— Я должна зашить ее Уильям, но придется подождать, пока мы не окажемся в безопасности, подальше от этих негодяев. Сильно болит?

— Клянусь Юпитером, Садхви! Сегодня у меня был великолепный день, от плеча до лодыжки! Я чувствую себя совершенно замечательно. На самом деле я мог бы увенчать день, например, ударом головы о камень! Что вы думаете?

— Я думаю, что вам лучше пожевать вот это. — Она протянула полицейскому небольшой кусочек вещества, похожего на табак. — Эти травы успокаивают боль.

— И какой у них вкус?

— Как у шоколада.

Траунс бросил растения в рот, принялся жевать и, буквально через несколько секунд, удовлетворенно фыркнул. Его ухо свистнуло.

Воины прокричали последние оскорбления и исчезли.

Бёртон, шедший впереди колонны, поднялся на вершину холма, посмотрел вниз на небольшую равнину, и увидел звезды, отражавшиеся в прудах и озерцах.

— Заночуем здесь, — сказал он. — И будем надеяться, что эту воду можно пить.

Дни слились в один туманный поток.

Сознательное и бессознательное перестали различаться, во сне они видели территорию, по которой прошли; пробуждаясь, они двигались как сомнамбулы, как если бы спали на ходу.

Из К'хок'хо в Уанзи, от деревни к деревне, через отвратительные высохшие джунгли, по прожаренной солнцем земле; потом в песчаную пустыню Мгунда Мк'хали, где величавой цепочкой шагали слоны, один за другим, хобот за хвостом, мимо окаменевших деревьев с ждущими стервятниками.

Из Мдубару в Дживе ла Мкоа; из Дживе ла Мкоа в Кирурумо; из Кирурумо в Могонго Тембо; из Могонго Тембо в Туру.

Дни, дни и еще дни.

Так долго.

Подойдя к Туре, Бёртон сказал Суинбёрну:

— Я продолжаю видеть туши животных.

— Странно, — прошептал поэт. — А я продолжаю видеть пинту пенистого английского эля. Ты помнишь Дрожь в Баттерси? Мне эта таверна очень понравилась. Надо будет как-нибудь заскочить туда.

Они оба шли пешком. Многие из освобожденных рабов ушли из экспедиции — поблагодарили и вернулись в родные деревни — так что все животные использовались для переноски припасов; свободных лошадей не было.

Бёртон взглянул на помощника. Корни волос Суинбёрна остались огненно красными. Все остальное выцвело до оранжевого, цвета соломы, а кончики волос и вовсе побелели. Они падали густой массой на его покатые плечи. Кожа давным-давно перестала быть красной как у жареного рака и превратилась в темно-коричневую, а бледно-зеленые глаза смотрели еще живее. Он обзавелся редкой клочковатой бородой, стал худым как щепка и весь покрылся укусами и царапинами. Разорванная одежда лохмотьями свисала с него.

— Извини, Алджи. Я не должен был тащить тебя за собой.

— Ты шутишь? Это лучшие мгновения моей жизни! Ей-богу здесь мои корни, в поэтическом смысле. Африка, она настоящая! Не тронутая цивилизацией! Примитивная! Африка — сущность поэзии. Я мог бы счастливо прожить здесь всю жизнь! Кроме того, — он посмотрел на Бёртона снизу вверх, — не забывай о мести.

Бёртон немного помолчал, и только потом ответил. — Тебе не придется долго ждать. Эти мертвые животные, которых я видел — не сомневаюсь, что их убил наш общий знакомый, кровожадный охотник.

— Спик!

— Да.

Они пришли в Туру, самое восточное поселение Униамвези, Земли Луны. Бёртон вспомнил, что деревня расположена посреди низких скругленных холмов и обработанных полей; привлекательная для глаз, она была настоящим бальзамом для усталых душ после многих дней монотонной скучной ходьбы. Но, выйдя из входа в долину и оглядев деревню, они увидели ужасную сцену разгрома. Большая часть домов Туры была сожжена дотла, повсюду валялись трупы и раненые. Только пятьдесят четыре человека осталось в живых — женщины и дети — многие из них были ранены, все страдали от жажды и голода. Сестра Рагхавендра и Изабелла Мейсон — обе восстановившиеся после болезни — бросились их лечить, но двое умерло сразу после прибытия экспедиции, а в течение дня они потеряли еще восемь.

Разбили лагерь, и Бёртон собрал тех женщин, чьи раны оказались не серьезными. Вначале они отказывались говорить и порывались убежать, но его щедрость — он накормил и напоил их всех — а также присутствие большого числа женщин, особенно Изабель Арунделл, которую они полюбили почти сразу, постепенно рассеяла все их страхи, и они объяснили, что на деревню напало «много белых дьяволов вместе с демонами, сидевшими внутри растений». Демоны и дьяволы обрушились на них без предупреждений и пощады, перебили всех мужчин, а потом забрали с собой зерно, скот и все, что только могли.

Женщины рассказали Бёртону, что со времени атаки солнце поднималось только дважды.

Он собрал всех своих друзей в полуразрушенном бандани.

— Спик и пруссаки совсем не уважают африканские обычаи, — заметил он, — но такая жестокость — что-то новое.

— Что вызвало ее? — спросила Изабель Арунделл. — Джон интриган, но не варвар.

— Я уверен, что это дело рук графа Цеппелина, — высказался Суинбёрн.

— Да, парень, — пробормотал Траунс. — Согласен. Они пронеслись через деревню как стая саранчи. Как мне кажется, им позарез нужны были припасы, но у них не было ни терпения, ни средств для торговли.

— До Казеха осталось около недели, — сказал Бёртон. — Это арабский город, центр торговли; там можно, прежде чем отправиться на север, к озеру Укереве и Лунным Горам, запастись едой, нанять новых носильщиков и купить новых животных. Спик пойдет той же дорогой; без сомнения, он собирался запастись там свежей провизией, но, по-видимому, будет не в состоянии. Ставлю все свои деньги, что между Мзизимой и этой несчастной Турой он растранжирил все свои запасы.

— То есть Тура сгорела по его некомпетентности, — пробормотал Кришнамёрти.

Некоторые из Дочерей аль-Манат патрулировали окрестности. Одна из них прибежала и сообщила, что с запада приближается отряд, вооруженный ружьями в дополнение к обычным лукам и копьям.

Бёртон быстро пошел туда, где сидели все женщины Туры, и обратился к ним на местном языке:

— Идут мужчины, возможно ваньямвези. Если они слышали о том, что произошло здесь, они решат, что в этом виноваты мои люди и нападут на нас.

Одна из женщин встала.

— Я пойду с вами. Я расскажу им о белых дьяволах, убивших наших мужчин, и о том, что вы — другой вид дьяволов, хотя и белые, и сделали нам только добро.

— Спасибо, — несколько печально ответил Бёртон.

Как он и предсказывал, новоприбывшие оказались ваньямвези. Они ворвались в Туру — больше двухсот человек — и направили свое оружие на чужаков. Отряд состоял главным образом из детей и очень молодых мужчин, хотя было и несколько людей постарше. Все были вооружены мушкетами, все раскрасили себе лица и грудь; все зло смотрели на Бёртона и его товарищей, и все недобро скалились, демонстрируя два отсутствующих передних зуба.

Один из них вышел вперед. Высокий, худой и угловатый, но крепко сложенный, с длинными жесткими косичками, свисающими с головы. Кольца в носу и ушах, и множество медных браслетов на запястьях и лодыжках.

— Я Мтьела Касанда, — сказал он. — Меня называют Мирамбо.

То есть трупы.

— Я Бёртон, — ответил королевский агент. — Меня называют Мурунгвана Сана со многими языками.

— Ты видишь мои глаза? — спросил Мирамбо.

— Да.

— Они глядят на тебя и судят.

— И что они нашли?

Мирамбо усмехнулся. Он проверил заряд пороха в своем мушкете, коснулся кончиком пальца острого наконечника копья и оглядел стрелы. Потом бросил взгляд на свой отряд.

— Мои глаза видят, что ты музунго мбайа, и, следовательно, плохой.

— Мои люди — враги тех, кто уничтожил эту деревню. Мы нашли раненых женщин и помогли им.

— После этого твоя кожа стала черной?

— Нет.

— Тогда ты все еще музунго мбайа.

— Да, это правда, но, тем не менее, мы остаемся врагами тех, кто это сделал. — Бёртон развел руки в стороны, ладонями вверх. — Мы пришли помочь тебе.

— У меня нет друзей среди музунго мбайа.

Бёртон вздохнул.

— У твоего народа есть пословица: «Пока дураки учатся играть, настоящие игроки бегают».

Мирамбо слегка повернул голову, пожевал губами, искоса посмотрел на Бёртона, потом кашлянул, сплюнул и сказал:

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Если я не выберу, то останусь без дохода.

— Да, ты прав.

Собравшиеся воины внезапно заволновались, и через них протиснулся маленький человек в длинной белой одежде и белой шапочке, с мушкетом на плече и мачете на поясе. При виде его Бёртону показалось, что он его уже где-то встречал.

— Вау! О Мирамбо, я знаю этого человека со шрамами на лице, — объявил новоприбывший воин. — Я путешествовал вместе с ним, давно и давно. Он страшный и белый, это верно, но он не из тех, что прошли здесь раньше. Он жесткий, справедливый и добрый, хотя полон безумными мыслями. Я говорю только правду.

Предводитель ваньямвези несколько мгновений обдумывал его слова, потом сказал:

— Дай мне помбе, Сиди Бомбей.

Маленький человек взял фляжку из кожи козла у одного из своих товарищей, и передал ее вождю. Мирамбо взял ее, отпил и передал Бёртону, который сделал то же самое.

— Теперь, — сказал Мирамбо, — расскажи мне о нашем враге.

Настало время безжалостной жары, они выходили в четыре часа утра, шли семь часов, потом останавливались и пытались отдохнуть в укрытии. Все это означало медленное продвижение, но Бёртон знал, что Спик не в состоянии двигаться быстрее.

Первые три дня после Туры они шли по обработанной земле. Небо так блестело, что их глаза болели, несмотря на куфьи, обмотанные вокруг головы.

Дочери аль-Манат, обремененные склонными к мести женщинами из Туры и их детьми, скакали и шли справа от носильщиков.

Мирамбо и его люди шли слева, держа мушкеты наготове, но внешне изображая полную невозмутимость. Сиди Бомбей, однако, шагал рядом с мулом Бёртона, потому что давно знал исследователя, и они были верными друзьями.

Когда-то раб, увезенный в Индию и освободившийся после смерти хозяина, Бомбей говорил по-английски, хинди и на множестве африканских языков и диалектов. В 57-ом он был проводником Бёртона во время экспедиции по области озер, и сопровождал Спика в 60-ом. Как оказалось, в прошлом году он сопровождал и Генри Мортона Стэнли.

Пока они пробивались через все тот же надоевший ландшафт, Бомбей пролил свет на некоторые загадки, окружавшие две последние экспедиции.

Бёртон уже знал, что, обнаружив в 57-ом последний Глаз нага, но не сумев его добыть, Спик вернулся в Африку с юным технологистом по имени Джеймс Грант. Они летели к Казеху на воздушных змеях, запряженных гигантскими лебедями, но, по дороге, птиц сожрали львы. Сидни Бомбей рассказал, что в Казех англичане вошли пешком, наняли его и отправились на север, в направлении озера Укереве, а вовсе не на запад, в Лунные Горы.

— Мистер Спик, он привел нас в узкое место среди камней. Вау! Там на нас напали воины чвези.

— Невозможно, Бомбей! — воскликнул Бёртон. — Во всей Восточной Африки говорят о народе чвези и все согласны, что они уже давно не существуют. Их легендарная империя погибла в шестнадцатом веке.

— Но, возможно, никто не сказал этого им, вот они и забыли умереть и теперь живут в тайном месте. Они сторожат Храм Глаза.

— Храм? Ты видел его?

— Нет, мистер Бёртон. Он под землей, и я решил не идти туда. Со своей четвертой женой я повстречался в плохо освещенной хижине, и с тех пор никогда не забываю, что в темноте происходят плохие дела. Так что я остался с носильщиками и стрелял по чвези, пока мистер Спик и мистер Грант были внутри. Только мистер Спик вернулся обратно, и когда я увидел его — вау! — он выглядел так, как если бы его забрала ведьма, потому он вел себя как сумасшедший, даже для белого, и мы бежали вместе с ним из гор и вплоть до Занзибара. По дороге он стал немного похож на себя прежнего, но все равно другой. Мне кажется, под землей он увидел что-то очень плохое.

Экспедиция Стэнли тоже закончилась катастрофой. Команда американского репортера — пять человек из Королевского географического общества — при помощи мотостульев перелетела из Занзибара в Казех, а потом полетела на север, чтобы найти истоки Нила. Через несколько дней они вернулись пешком — их летающие машины перестали работать.

Бомбея, который в это время жил в Казехе, наняли как проводника. Он довел Стэнли до Укереве, а потом экспедиция поплыла вокруг озера, против часовой стрелки. Но на самом западном берегу Стэнли соблазнился зрелищем далеких гор и решил их исследовать.

— Я сказал ему: нет, это плохое место, — продолжал Бомбей, — но он — вау! — был как лев, почувствовавший запах газели, и не мог думать ни о чем другом. Я побоялся идти туда и убежал, а он и его люди пошли без меня. Больше их никто не видел, Это доказывает, что я — очень хороший проводник.

— Почему?

— Потому что я был прав.

Сафари медленно тащилось вперед.

Обработанные земли остались позади. Теперь вокруг не было ничего, кроме невысоких сухих холмов, уходивших во все стороны.

— Одно и тоже! — однажды взвыл Суинбёрн, широко раскинув руки, как если бы хотел обнять огромный простор. — Одно и тоже! Одно и тоже! Ничего не меняется! Мы движемся или нет?

По ночам из-под земли вылезали орды муравьев и обрушивались на лагерь. Они прожевывали себе дорогу через стены палаток, портили еду, рвали одежду, и их укусы походили на прикосновение раскаленного железа.

На четвертый день экспедиция с облегчением ушла из области холмов и вошла в лес Кигва, широкую полосу эвкалиптов и мимоз, протянувшуюся по неровной кочковатой земле. Редко стоявшие стволы деревьев и такая же редкая крона, тем не менее, давали немного тени, и в первый раз за много недель их не тревожили ни москиты, ни мухи.

Они разбили лагерь среди деревьев, испещренных лучами света, в воздухе порхали бабочки и носилась пыльца, над головой свистели и щебетали птицы. Запах растений наполнял ноздри.

— Мы прошли уже около шести сотен миль, — сказал Бёртон. Он сидел на стуле перед главным роути, массажируя левое бедро после приступа судороги. Траунс сидел на стуле перед раскладным столом.

Борода человека из Скотланд-Ярда уже достигла груди и изрядно ему надоела. Он пытался укоротить ее при помощи тупых ножниц.

— И сколько времени это заняло? — спросил он.

— Хороший вопрос. До этого места моя прошлая экспедиция шла сто тридцать четыре дня. Мне кажется, что тогда мы двигались быстрее, но не могу сказать, насколько. Уильям, хочешь, я помогу тебе? Похоже, ты застрял.

— Если тебе не трудно, — ответил Траунс. — Чертова рана! Меня как будто ножом режут, когда я двигаю рукой. Как ты думаешь, может быть нас тормозит чье-то зловредное влияние?

Траунс поднял подбородок. Бёртон встал, взял ножницы и ринулся в битву с волосами друга.

— Возможно. Но до Лунных Гор еще, по меньшей мере, две сотни миль, так что если это влияние Глаза нага, то, значит, его излучение распространяется чертовски далеко.

— Тогда, в пятьдесят седьмом, он тебя за штаны не держал, — сказал Траунс. — С чего это вдруг он мешает тебе сейчас?

— Единственное объяснение — кто-то управляет им.

— И этот кто-то знает, что ты здесь? Мне это не нравится.

— И мне.

Несколько минут спустя Бёртон закончил щелкать ножницами и дал детективу маленькое круглое зеркало. Тот проверил результат.

— Клянусь Юпитером! Вообще никакой разницы! Я все еще похож на проклятого Робинзона Крузо!

Бёртон улыбнулся, отвернулся и посмотрел на дочерей аль-Манат, которые расстелили свои коврики и начали молиться Аллаху. Потом перевел взгляд на воинов Мирамбо, сидевших около маленького переносного стола, точивших наконечники копий и чистивших мушкеты. Посмотрев, как Саид распределял багаж среди оставшихся носильщиков, Бёртон подошел к лошадям и мулам, покрытых укусами мух цеце. Ясно, что долго они не протянут.

Слева послышался шум. Ну конечно, Суинбёрн. Прыгает вокруг как одержимый лесным духом.

— Смотри, смотри! — кричал поэт, тыча пальцем в направлении Герберта Спенсера.

Бёртон повернулся к замотанному в арабскую одежду заводному философу, и увидел, что он идет сюда вместе с Изабеллой Мейсон. На каждом его плече сидело по попугаю.

— Покс вернулся! — радостно пропищал Суинбёрн.

— Скользкий вонючий нюхач, — каркнула Покс.

— И с женой!

— С мужем, — поправила его Изабелла.

— Что? Что? — закричал Суинбёрн. — Ты хочешь сказать, что Покс?..

— Девочка, да. И всегда была. По-моему я упомянула об этом, когда представляла ее вам.

Суинбёрн смутился.

— Я... я... ее язык заставил меня предполагать обратное.

— Болтающийся хват! — добавила Покс.

Вторая птица пронзительно завопила.

— Болтуны обычно избирают себе пару на всю оставшуюся жизнь, — сказала Изабелла Бёртону, — так что, похоже, надо дать имя новому члену вашей семьи.

— Не хотите ли вы сказать, — проворчал королевский агент, — что, вернувшись в Лондон, я должен буду содержать двух бестий?

— Но только одна из них будет оскорблять тебя, босс, — присвистнул Спенсер.

— Овцедав-дегенерат, — каркнула Покс.

— Обезьянохват! — добавил ее муж.

— О, нет! — простонал Бёртон.

— Похоже, я ошибся, — признался Спенсер.

— Ха! — крикнул Суинбёрн. — Давайте назовем его Фокс!

Все посмотрели на него.

— Совершенное имя, — сказал поэт. — Не кажется ли вам, что Покс и Фокс звучат так, как если бы они принадлежат друг другу?

Последовало молчание, потом Уильям Траунс откинул голову назад и от души засмеялся.

— Прямо в точку, Алджернон! — загоготал он. — Прямо в чертову точку! Черт побери! Что может быть более подходящим воспоминанием об Африке, чем уехать из нее с Фокусом и Покусом на руках! Ха, ха, ха!

Бёртон безнадежно покачал головой.

— Веселей, старина, — хмыкнул Суинбёрн. — Если я не ошибаюсь, когда один юный солдат возвращался из Индии домой, он тоже привез в штанах хорошенький фокус!

Траунс заревел во всю глотку.

— Алджи, здесь дамы, — сказал Бёртон, сердито посмотрев на своего помощника.

Изабелла пренебрежительно махнула рукой.

— Лично с меня, Ричард, Африка содрала весь этикет. Можете говорить что угодно, меня это не заденет!

— Что угодно? Эй! Может быть, попробуем? — с энтузиазмом воскликнул Суинбёрн.

— Конечно нет.

Тяжело дыша, прибежал Кришнамёрти.

— Шшш! — рявкнул он. — Хватит кричать как ненормальные! Послушайте!

Все замолчали и услышали вдали слабый треск выстрелов.

— Спик, — прошептал Суинбёрн.

— Насколько далеко? — спросил Траунс.

— Трудно сказать, — ответил Бёртон, — но нам лучше оставаться настороже.

На следующее утро они осторожно продолжили путь, и четыре лучших разведчика ваньямвези шли впереди. С востока все время доносилась слабая стрельба, как если бы там шел бой. Бёртон распаковал все винтовки и раздал их воинам ваньямвези взамен древних мушкетов. Он и все остальные члены экспедиции прочистили свои собственные винтовки, смазали их и зарядили.

Дорога оказалась легкой и приятной — высокие кроны деревьев и светлый подлесок. Тем не менее потребовалось два перехода, чтобы пересечь его и дойти до длинной долины, через которую бежала бурная широкая речка. Холмы по обоим берегам были усеяны яркими желтыми крупинками соли, от которых резало глаза, а жара стояла такая, что, как выразился Герберт Спенсер, «будто топаешь по поверхности чокнутого солнца».

Постепенно долина перешла в плоскую равнину, пустую, но усеянную маленькими рощицами. Далеко впереди виднелись низкие лесистые холмы, прыгавшие и сгибавшиеся в искажающем все воздухе. Из-за них доносились звуки далекого сражения.

Они шли и шли, и, тем не менее, казалось, стояли на месте.

— Никак не могу определить расстояние, — пожаловался Траунс. — Эти холмы — все равно что миражи, которые мы видели в аравийской пустыне. Минуту назад они были прямо перед нами, а сейчас от них не осталось и следа.

— Они очень близко, — ответил Бёртон.

— Тогда и чертова драка тоже!

— Вау! Это же в Казехе! — заметил Сиди Бомбей.

Бёртон прошел вдоль колонны мулов и лошадей туда, где, с винтовкой на плече и зонтиком над головой, шел Суинбёрн.

— Я собираюсь прогуляться к вершинам вон тех холмов, Алджи. Хочешь составить мне компанию? Ты вынесешь самое жаркое время дня?

— Конечно! Все лучше, чем тупо идти по этой плоской неинтересной равнине.

Они остановились и подождали Изабель, которая ехала в середине колонны.

— Мне нужны две лучшие лошади, — сказал ей Бёртон, когда она подскакала к ним. — Алджи и я съездим на разведку.

— Хорошо, но я поеду с вами. Если мы собираемся сражаться, я должна посмотреть, где расположить моих женщин.

— Согласен.

Они выбрали лошадей, набили седельные сумки припасами и все трое вернулись в голову сафари.

Бёртон взял бинокль у Транса и рассказал, что собирается сделать.

— Пока меня не будет, остаешься за главного. Продолжай идти, пока не станет слишком жарко. В любом случае до Казеха сегодня вам не дойти, и даже до подножия холмов. Так что останавливайтесь, отдыхайте, но не разбивайте палатки.

Они ударили пятками по бокам лошадей и поскакали вперед, оставляя за собой облака пыли.

Через час они догнали одного из разведчиков Мирамбо. Они остановились и предложили ему воды, но он сделал вид, что не видит их, как если бы думал, что, если сделать так, музунго мбайа перестанут существовать.

Они гнали лошадей до тех пор, пока солнце не распухло и не начало плавиться перед глазами, но тут, к счастью, они достигли конца равнины и оказались на берегу узкой речки. Напившись и смыв с лиц пыль, они расседлали жеребцов и привязали их к деревьям, но так, чтобы лошади могли добраться до воды.

Выстрелы, казалось, трещали совсем рядом.

— Они сражаются, по меньшей мере, уже три дня, — заметила Изабель.

— Сейчас мы посмотрим, кто с кем, — сказал Бёртон. — Но сначала поедим, отдохнем и проверим оружие.

Так они и поступили, и, примерно через час, все трое начали взбираться на холм. Продравшись через деревья, они спустились на другую сторону, взобрались по следующему склону и с трудом забрались на вершину. Оттуда они увидели погруженную в сумерки равнину. Солнце только что село, западный горизонт был кроваво красный, а небо — темно багровым и усеянным блестящими звездами.

Местность оказалась значительно более зеленой, чем та, которую они только что пересекли — очевидно, ее большие куски орошались искусственно; много возделанных полей и деревьев, бросавших очень длинные тени.

На севере виднелся монолитный каменный утес, верхушка которого заросла зелеными деревьями. Он господствовал над остальным плоским ландшафтом, а на юге от него, прямо перед путешественниками, лежал маленький город — кучка широко раскиданных деревянных и соломенных хижин, с несколькими домами побольше в середине.

Вдоль его восточных и западных границ горели костры, залпы винтовок разрывали африканскую ночь.

— Пруссаки осаждают Казех! — присвистнул Бёртон.

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА

ПУТИ РАСХОДЯТСЯ

Мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, каковы мы сами.

Талмуд

Растение по форме напоминало лодку. Оно передвигалось на толстых белых корнях, спутанной кучей росших из-под его плоского, продолговатого ствола. На стволе росли пять пар белых цветков, выстроившихся в ряд. Их лепестки завивались вокруг человека, сидевшего внутри, образуя исключительно комфортабельное сидение. Сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона сунули в один из средних. Рядом с ним сидел генерал-майор Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек. Остальные места заняли Shutztruppen. В голову водителя, над ушами, вонзались колючие отростки, через которые он управлял экипажем. Солдат рядом с ним сидел за стручком, который, по мнению Бёртона, выглядел как пулемет. С задней стороны кареты поднимались три длинных листа, изгибавшихся вперед и назад, как полог, и защищавших пассажиров от солнца.

Очень странный экипаж. И очень быстрый.

Вчера они выехали из угогского шталага IV по хорошо утоптанной тропе — почти дороге — на запад.

Как только перед ними развернулся африканский ландшафт, что-то развернулось внутри Бёртона, и начали возвращаться его потерянные воспоминания; каждое внедрялось в сознание с жестоким приступом боли, наполняя глаза слезами и вызывая странные ощущения в пазухах носа, как если бы он вдохнул оружейный порох вместо табака.

Экипаж летел по пустыне Маренга М'хали, и Бёртон узнал ее. Травянистая равнина, джунгли, холмистые саванны — он уже видел все это раньше. Он знал каждый холм, каждый нуллах. Он прошел всю эту пустыню пешком.

Он вспомнил своих товарищей и едва не заплакал из-за их безвременной смерти. И теперь он знал, кого называли аль-Манат.

«Изабель. Что с тобой случилось?»

Как если бы прочитав его мысли, Леттов-Форбек сказал:

— Эта дорога, она построена на месте старого пути, по которому вы прошли много лет назад, ja?

— Да.

— Есть и другая дорога, параллельная этой, на севере, Танганьикская железная дорога, при помощи которой Великая Германская Империя приносит в Африку цивилизацию, и которую ваши люди так часто взрывают.

Бёртон пожал плечами. Он уже давно устал и от войны и от этого несносного двадцатого века.

Растение пересекло пыльную равнину и взобралось в область Угого.

— Еще почти двести миль на запад, — сообщил Бёртону генерал-майор, — потом мы повернем на север, чтобы обогнуть Табору. Некоторое неудобство, но вскоре мы от него избавимся.

— А, то самое «окончательное решение», о котором вы уже говорили?

— Ja. Оно уже на пути сюда, герр Бёртон. Я говорю об огромном летающем корабле, Л. 59 Цеппелин. Он летит вдоль реки, которая так очаровала вас. Я говорю о Ниле, конечно.

Еще один осколок воспоминаний Бёртона вернулся на место, заставив его застонать от боли.

— Имя Цеппелин очень подходит для das Afrika Schiff[50], — продолжал Леттов-Форбек. — Все знают, что один Цеппелин начал войну, и вот другой Цеппелин ее закончит!

Внезапно генерал-майор нахмурился и с любопытством посмотрел на пленника:

— Ja, ja, — задумчиво сказал он. — Да, вы же были в Африке, когда все началось. Возможно вы даже встречались с графом Фердинандом фон Цеппелином. Может быть вы просветите наших историков и расскажете, как и где он умер — это великая загадка.

Бёртон покачал головой.

— Нет, сэр, не скажу и не могу сказать.

— Хмм, это вы так говорите, aber ich danke, dass Sie mehr wissen. Richtig?[51]

— Нет, я ничего не знаю.

Дорога, разрезав пополам равнину, превратилась в прожженный через хаотические джунгли туннель, огороженный высокими изгородями.

— Сейчас вы видите unkontrollierbare Anlagen![52] — заметил Леттов-Форбек.

Эти «не поддающиеся контролю устройства» оказались ищейками. Многие сотни их вились вдоль барьера.

— Мы увидим еще, когда приблизимся к Области Озер, потому что больше всего их около Blutdschungel. Что за неудобство!

Растительный экипаж бежал все дальше, в лицо Бёртона бил горячий воздух, потом солнце село и он заснул. Он проснулся ранним утром, когда область Уанзи осталась позади, и они побежали через еще одну раскаленную равнину.

Бёртон потянулся, зевнул и сказал:

— Генерал-майор, а где дикие животные? За эти годы я не видел ни одного слона!

— Слоны вымерли, mein Freund[53]. Что касается остальных тварей, наши евгеники приспособили большинство из них для охраны границы, а остальные сбежали в те области континента, где боевых действий поменьше, главным образом на юг, где нет британцев, и цивилизация процветает в согласии с природой.

— Нет британцев? В мое время Южная Африка была частью Британской Империи.

— Да, но ни буры ни зулусы не очень радовались этому. Мы предложили им независимость, и, с нашей военной помощью, они победили вас. Меньше чем за год там не осталось ни одного англичанина. После чего установили с нами прочные торговые и промышленные связи, так что не прошло и нескольких лет, как юг — добровольно! — вошел в состав Великой Германской Империи.

Вскоре они выехали из пустыни, дорога зазмеилась среди маленьких куполообразных холмов и, в конце концов, вывела их из долины на широкую равнину. Земля, изрезанная и высохшая, застыла в причудливых формах; от деревьев остались одни стволы, повсюду валялись обугленные обломки; и, тем не менее, Бёртон узнал место старинного сражения — здесь стояла Тура. Теперь от нее не осталось ничего.

Водитель что-то крикнул.

— А, — сказал Леттов-Форбек. — Придется съехать с дороги и двинуться прямо на север. Позже мы опять повернем на запад. Вы голодны?

— Да.

Генерал-майор пролаял приказ, и человек, сидевший перед Бёртоном, поднял с коленей корзину, открыл ее и начал передавать назад пакеты с нарезанным мясом, куски хлеба, фрукты и другую еду. Бертон с ужасом отметил, что лицо солдата покрыто коротким мехом, челюсти выдаются вперед, а рот растянут в постоянной отвратительной усмешке. Не лицо, а грубая морда! Гиена.

Они перевалили через холмы и оказались на широкой, совершенно плоской долине, вдоль которой, на севере, бежал длинный кряж.

Солнце стояло высоко в небе. Пейзаж вокруг них раскачивался вперед и назад, то расплывался, то возвращался в мир.

— И как Л. 59 Цеппелин уничтожит Табору? — спросил Бёртон.

Леттов-Форбек засмеялся и хлопнул себя по бедру.

— Ха! Я спрашивал себя, когда же вы зададите это вопрос?

— А я полагал, что вы ответите: «Военная тайна».

— Итак, warum bitten Sie jetzt?[54]

— Почему я спросил сейчас? Потому что нам еще ехать и ехать, а мне скучно. Кроме того, поскольку я ваш пленник и даже не знаю, где находится Табора, а атака неизбежна, не будет никакого вреда, если вы расскажите мне.

— Ja, das ist zutreffend[55]. Хорошо. Через сорок восемь часов Л. 59 Цеппелин обрушит на город А-Бомбу.

— И что это такое?

— Вы знаете об А-Спорах, ja?

— Отвратительное оружие.

— Совершенно верно. Но очень эффективное. Бомба, брошенная с большой высоты, накроет концентрированной дозой спор весь город. Убивающий Ангел — один из самых ядовитых грибов в мире. Его споры убивают в момент вдоха, но легко нейтрализуются обычной газовой маской. Но в бомбе находятся другие, специально выведенные. Благодаря своим микроскопическим размерам, они проникают в организм через поры кожи. Никто не ускользнет.

— Варварство!

— Едва ли. Просто очень изощренное оружие.

— И вы все еще утверждаете, что Великая Германская Империя — высшее достижение цивилизации?

— Это вы, британцы, вынудили нас к таким крайностям.

— Лично я считаю, что...

Растение внезапно качнулось влево и водитель заорал:

— Gott in Himmel!Was ist das? Was ist das?[56]

Бёртон посмотрел направо. На кряже возвышался самый невероятный механизм, который он только видел в жизни. Полностью сферический, гигантский металлический шар примерно двести футов в диаметре, раскрашенный в темно зеленый цвет джунглей. Вокруг него с огромной скоростью крутилась вертикальная широкая лента с шипами, давая возможность передвигаться. Бёртон решил, что та же самая система гироскопов, которая в его время держала прямо пенни-фартинги, не дает упасть на бок и этой гигантской сфере.

Из ее боков торчали четыре длинные многосуставчатых руки. Верхняя пара заканчивалась клешнями, как у краба, а нижняя — вертящимися циркулярными пилами. Они, очевидно, использовались для того, чтобы прорубить дорогу через джунгли там, где шар не мог прокатиться.

Три ряда иллюминаторов и пушечные порты бежали горизонтально вокруг сферы, четыре изогнутых трубы, находившиеся прямо под вершиной, выбрасывали в воздух дым.

Из его корпуса вырвался столб дыма. За ним последовал громкий хлопок, потом еще один, еще громче, и взрыв взметнул землю перед немецкой растительной каретой.

— Предупредительный выстрел! — крикнул Бёртон. — Вы должны остановиться! Вам от него не уйти!

— Halt! Halt![57]— прокричал Леттов-Форбек.

Растение дернулось и остановилось. Генерал-майор встал, вынул револьвер, прижал дуло к голове Бёртона и стал ждать, когда сфера подкатится ближе.

— Прошу прощение, герр Бёртон, я скорее убью вас, чем разрешу попасть в британские руки, однако сначала послушаем, что они скажут.

Глухой треск.

Леттов-Форбек посмотрел на дыру, только что появившуюся в его груди, пробормотал — Himmelherrgott![58] Так просто? — и вывалился из цветка.

Еще один треск. И еще. И еще.

Один за другим все Shutztruppen попадали на землю.

Крутящаяся сфера остановилась, заслонив собой немецкий экипаж. В ней появилась тонкая трещина, вскоре расширившаяся в дверь, из которой выдвинулся вниз длинный трап. Из двери выглянул невысокий человек.

— Эй, старина, ты собираешься сидеть там всю жизнь? — крикнул Берти Уэллс. — Давай на борт!

Это и был крейсер Британия, которым командовал сам генерал Эйткен — главнокомандующий британской армии в Восточной Африке; Бёртон помнил его по бомбардировке Дар-эс-Салама в 1914-ом.

— Как хорошо увидеть тебя опять, Берти! — воскликнул знаменитый исследователь, когда Уэллс и три томми[59] помогли ему подняться по трапу. — Что с тобой было? И как ты очутился на борту этого бегемота?

— Приключения и несчастья, Ричард, и так много, что рассказать обо всех просто невозможно. В конце концов, я оказался в Таборе, как практически все свободные британцы в Африке — и, возможно, во всем мире.

— Бисмалла! — Бёртон схватил друга за руку. — Хвала аллаху, что ты спас меня сейчас, а не двумя минутами раньше!

— Что ты хочешь сказать?

— Во-первых скажи мне, как это мои спасители ухитрились выстрелить так точно на таком расстоянии? Я никогда не видел ничего подобного!

— Стрелки стреляли из новых винтовок Ли-Энфилда. Замечательное оружие — самая лучшая снайперская винтовка, когда-либо сделанная человеком.

— А эти стрелки, они узнали людей, по которым стреляли?

— Немцев? Конечно! По форме — ошибиться невозможно.

Они прошли через помещение, уставленное полками с оружием, завернули за угол и оказались в многолюдном коридоре.

— Вы должны были проверить тела, Берти, а не оставлять их там.

— Почему?

— Один из них — генерал-майор Пауль Эмиль фон Леттов-Форбек.

Уэллс застыл как вкопанный, его рот раскрылся, глаза полезли на лоб. Его три спутника тоже остановились, но инстинктивно отошли на несколько шагов — типичная британская щепетильность, потому что понимали, что Бёртону и Уэллсу надо поговорить наедине. Тем не менее, услышав новость, они громко выдохнули.

— Ч... что? — пробормотал Уэллс, потом внезапно завизжал: — Что? Мы убили Леттов-Форбека? Мы только что убили его? Ты уверен?

— Он держал пистолет у моей головы, когда получил пулю в сердце.

Уэллс ударил кулаком по ладони и триумфально завопил:

— Черт возьми! Это может все изменить!

— Нет, Бёрти, слишком поздно.

— Слишком поздно? Что ты имеешь в виду?

Бёртон, очень тихо, сказал:

— Через сорок восемь часов немецкий летающий корабль сбросит бомбу на Табору.

— Ну и что? Их корабли постоянно летают над нами, и мы их сбиваем.

— Этот полетит на большой высоте и сбросит А-Бомбу.

— А это что такое?

Быстрым шепотом Бёртон объяснил ему, и обоженное, загоревшее дочерна лицо его друга побелело. Уэллс посмотрел направо и налево, повернулся к солдатам, жестом приказал им ждать, потом толкнул Бёртона обратно в оружейную. Там он заговорил тихо и требовательно.

— Мы должны немедленно все рассказать генералу Эйткену, но не говори слишком многого о себе. Пока это должно остаться тайной. Положение слишком сложное, и нет времени просвещать тебя. Достаточно сказать, что твое невозможное присутствие в Африке уже замечено. Сам полковник Кроули послал нас спасти тебя...

— А, ваш так называемый волшебник из волшебников?

— Да. Вероятно, он открыл аномалию на континенте еще в 1914-ом, и с тех пор пытался идентифицировать ее. В конце концов, он проследил ее до угогского шталага, а потом нацелился на тебя, когда тебя оттуда увезли. Он и послал Британию, чтобы тебя нашли и привели к нему.

— Но он не знает, кто я такой?

Один из томми появился в двери, прочистил горло и дернул головой, показывая, что они должны идти. Уэллс слегка кивнул. Он вывел Бёртона обратно в коридор, и они пошли дальше, отставая от солдат на несколько шагов. Наконец они дошли до лестницы и стали подниматься.

— Кроули знает только то, что ты не принадлежишь к 1918, — прошептал Уэллс. — Быть может, через тебя он надеется узнать тайну путешествия во времени.

— Как и Леттов-Форбек.

— Послушай, это очень важно. Мой старый редактор, который управлял Табора Таймс до ее закрытия, должен увидеть тебя. Я не знаю всю эту историю, но первые шаги уже сделаны и мы не можем разрешить тебе попасть под заклинание волшебника.

— Что ты хочешь сказать?

— Кроули — невероятно могущественный месмерист. Один пронзительный взгляд его дьявольских глаз, и ты полностью теряешь силу воли.

— Я и сам неплохой месмерист, — заметил Бёртон.

Уэллс хрюкнул.

— Да, помню, я читал об этом. Но до нашего главного медиума тебе далеко. Однако у моего редактора есть связи. Он потянул за несколько ниточек и сделал так, что эти парни — он указал на трех солдат — и я оказались на борту Британии. Мы собираемся похитить тебя.

— Похитить?

Они добрались до верха лестницы и пошли по короткому проходу.

— Просто верь мне, Ричард.

Один из томми остановился у двери. Другой открыл ее, и Уэллс провел Бёртона на командный мостик.

Исследователь оказался в комнате, наполненной панелями управления, нивелирами, колесами, трубами и различными измерительными приборами. Двенадцать членов экипажа стояли у различных приборов, но внимание Бёртона немедленно привлек высокий человек, стоявший перед широким окном с изогнутым стеклом.

— Рядовой Фрэнк Бейкер, сэр, — объявил Уэллс.

Человек повернулся. Худой, с печальными глазами и неправильными чертами лица, коротко подстриженными усами. На нем была темная форма с двойным рядом серебряных пуговиц и фуражка с козырьком. Он оглядел Бёртона с ног до головы.

— Вы привлекли внимание людей, сидящих очень высоко, Бейкер, — сказал он резким четким голосом, говоря слегка в нос. — Почему?

Бёртон отдал честь и, внезапно, покачнулся.

— Не волнуйтесь, — сказал Эйткен. — Схватитесь за что-нибудь. Мы переваливаем через холмы.

— Я даже не заметил, что мы движемся, — ответил Бёртон.

— И не заметите, пока мы не окажемся на очень изрезанной местности, но даже и там это будет похоже на океанскую качку. Отвечайте на вопрос.

— Откровенно говоря, сэр, я совершенно не понимаю, почему кто-то вообще должен мной интересоваться. Я провел два года в лагере для военнопленных.

— А до этого?

— Корпус гражданских наблюдателей в Дар-эс-Саламе и Танге, потом партизанская война до тех пор, пока меня не взяли в плен на холмах Дет'уми.

— Куда они вас везли?

— В Область Озер, но они не сказали мне, почему.

— Сэр, — вмешался Уэллс. — Вероятно один из тех, кого мы убили, — Леттов-Форбек.

Адамово яблоко Эйткена рефлекторно задергалось. Все члены экипажа повернулись и посмотрели на генерала. Он прочистил горло, взглянул на них и рявкнул:

— Глядите на приборы!

— Есть еще кое-что, сэр, — добавил Уэллс, — но, по-моему, вы должны услышать эту новость наедине.

Эйткен какое-то время разглядывал маленького военного корреспондента, потом резко кивнул и отдал несколько приказов о скорости и курсе корабля. Потом повернулся к Бёртону и Уэллсу, тыкнул в них пальцем и сказал:

— Вы и вы, идите за мной.

Вслед за ним они вышли в коридор и вошли в капитанскую рубку. Эйткен зашел за стол, но остался стоять, с руками сложенными за спиной.

— Что вы хотите рассказать мне, Уэллс?

— Лучше Бейкер объяснит вам это, сэр.

— Я не собираюсь слушать два чертовых часа, как вы пререкаетесь между собой. Говорите, и точка.

Бёртон рассказал ему, медленно и ясно, об А-Бомбе Леттов-Форбека.

Спустя несколько секунд генерал Эйткен осел на стул.

Бёртона заперли в каюте вместе с Бёрти Уэллсом, которому пришлось стать стражником. Он вымылся, с удовольствием сбросил с себя лагерную робу и переоделся в чистую, хотя и потрепанную одежду. Главное — в ней не было насекомых. Ему принесли чашку чая и блюдо с сэндвичами.

— Они уже передали твои новости по радио, — сказал Уэллс. — И я, тоже.

— Город эвакуируют?

— Эвакуируют? Куда? Некуда идти. Табору осаждают уже полвека, а всей остальной Африкой завладели гунны. Я думаю, что они попытаются отправить как можно больше людей в подземные бункеры. Спасет ли это их? Посмотрим. Если облако спор будет достаточно густое, безопасных мест не останется.

— Тем не менее, мы возвращаемся назад?

— Чтобы спасти высшее начальство.

— И перевести их в?..

— Я знаю не больше тебя. Быть может где-то есть еще один британский анклав, и только большие шишки знаю о нем. А может мы отправимся в джунгли и заляжем там, пока Кроули будет экспериментировать над тобой.

— Мне твоя мысль не нравится. — Бёртон укусил сэндвич и задумался, тщательно прожевывая кусок. — Что ты передал по радио?

— Послал зашифрованное сообщение моему редактору, рассказал ему об А-Бомбе.

— Он сможет спастись?

— Скорее всего нет. Я уже говорил тебе — город окружен.

— Тогда как мы попадем туда? И как вообще Британия входит и выходит?

— Мы сумели сохранить проход через немецкие войска — мы называем его Дорога Дьявола — к востоку от города. Вдоль его границ идут самые тяжелые бои, но Кроули и его медиумы сосредоточили на нем все свои усилия и пока мешают немцам перекрыть дорогу.

Завыла сирена.

— Сигнал к бою!

Дверь открылась и вошел аскари.

— Вас обоих требуют на мостик, — сказал он. — Табора передала сообщение, которое испугало Эйткена. Мы уже приближаемся к городу.

— Что за сообщение? — спросил Уэллс, пока они шли вслед за африканцем.

— Не знаю подробностей, лейтенант.

Они прошли по коридорам и лестницам, кругом бегали люди и непрерывно выла сирена. Как только они вошла на мостик, Эйткен повернулся к Бёртону и рявкнул:

— Бёйкер, Леттов-Форбек рассказывал вам что-то об ищейках? Могут ли немцы управлять ими?

— Он показал мне толпу этих растений, — ответил Бёртон, — и сказал, что больше всего их в Кровавых джунглях. Но управлять? Нет, напротив.

— Тогда все это чертовски странно. Табора сообщает, что тысячи их приближаются к городу с севера.

Бёртон и Уэллс посмотрели друг на друга. Исследователь, тряхнул головой и недоуменно пожал плечами.

— Мы движемся по самой середине Дороги Дьявола, подальше от немецких горошин, — сказал Эйткен. — Когда вы в последний раз были здесь, Бейкер?

— Я никогда не был в Таборе, сэр.

— Не были? Тогда поглядите из окна. Мы почти на месте.

Бёртон и Уэллс подошли к стеклу и посмотрели через него на африканский ландшафт. Британия с огромной скоростью летела по плоской равнине. В голубом небе, к северу и к югу от нее, горбились облака. Внутри них вспыхивали молнии. С земли под ними поднимались клубы дыма и виднелись вспышки. В воздухе мелькали крошечные пятнышки.

— Это края Дороги Дьявола, — прошептал Уэллс. — Смотри, климатологи гуннов работают не покладая рук. Эти тучи никогда не кончаются, как и сражение под ними. Видишь вон те холмы? Табора за ними.

Бёртон, внимательно изучавший местность, испытал сильнейшее ощущение deja-vu. У него перехватило дыхание, и он схватился за руку Уэллса.

Британия поднялась по склону, перевалила через холм, опустилась в долину, в мгновение ока долетела до следующего холма и забралась на его вершину. Перед Бёртоном протянулась широкая плоская равнина. Многие ее части покрывал грязный дым пожаров, особенно сильный прямо перед ним, где, из пелены, поднимался высокий утес, верхушка которого заросла зелеными деревьями.

— Казех! — каркнул Бёртон. — Табора — это Казех.

— Казех под осадой!

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, Алджернон Суинбёрн и Изабель Арунделл скакали через ночь туда, где Траунс и экспедиция разбили лагерь. Все трое были покрыты пылью с ног до головы и очень устали, но времени на отдых не было.

Бёртон выстрелил в воздух, поднимая лагерь, и закричал:

— Квепа! Пакиа! Хопа!

Траунс, выслушав новость, деловито уточнил:

— Пруссаки? Сколько?

— Вполне достаточно! Мы должны торопиться. Если они возьмут город, мы не сможем купить запасы для следующего этапа сафари.

— А зачем он им нужен?

— Это ключ к Восточной Африке, Уильям. Тот, кто владеет Казехом, контролирует все пути от озера Танганьика к Занзибару и Лунным Горам. Как мне представляется, они собираются выгнать оттуда арабов и сделать город своей военной базой.

Пока Бёртон приказывал Саиду бин Салиму заставить носильщиков взять грузы, рядом с ним неслышно возник Мирамбо и спросил:

— Будет ли грядущий день днем сражения?

— Да. И я прошу тебя приготовить твоих воинов, О Мирамбо.

— Мы всегда готовы, музунго мбайа. Так и должно поступать в то время, когда дьяволы вроде тебя ходят на нашей земле.

Африканец пошел к своим.

Кришнамёрти, Спенсер, Изабелла Мейсон, сестра Радхавендра и Сиди Бомбей собрались вокруг королевского агента. Тот описал им сцену, которую недавно видел.

— Сможем ли мы войти в город с запада? — спросил Кришнамёрти.

— Да, — ответил Бёртон. — Если мы пойдем вдоль южных холмов, оставаясь на нашей стороне, потом пересечем их и...

— Нет. Мы вообще не можем войти в город, — прервала его Изабель Арунделл.

Все удивленно посмотрели на нее.

— Это было бы самоубийство. У меня сто двадцать бойцов, и еще девяносто в пути. У Мирамбо около двухсот мальчишек. Пруссаков и так намного больше, и еще, по меньшей мере, тысяча на подходе. Если мы войдем в город, то, когда они появятся, окажемся в ловушке и никогда не вырвемся оттуда.

Бёртон задумчиво кивнул.

— Да, ты специалист по партизанской войне, я тебе верю. Но что ты предлагаешь?

Изабель встала прямо перед ним и положила руки ему на плечи.

— Король сделал тебя своим агентом, Дик, и у тебя есть его приказ. Какое расстояние отсюда до Лунных Гор?

— Около двух сотен миль.

— Тогда иди. Забудь о припасах, которые ты собирался купить в городе. Ты и твои люди, берите по две лошади каждый, и только то, без чего нельзя обойтись. Никаких носильщиков. Только то, что сможете унести. И путешествуйте как можно быстрее. Это гонка, помнишь? Я не сомневаюсь, что Джон Спик уже в дороге.

— А ты? — спросил Бёртон.

— Мирамбо и я будем сражаться с пруссаками.

— Почему, Изабель? — прервал ее Уильям Траунс. — Если мы собираемся обойти город, зачем тебе вообще рисковать и сражаться?

Изабель отступила назад и сорвала куфью с головы. Бледный свет месяца, только что поднявшегося над горизонтом, осветил ее длинные белые волосы.

— Несмотря на всю эту одежду, я британка, Уильям. Если то, что мы видели в Мзизиме и Казехе, первые стычки в войне империй, то мой долг — защищать мою страну. Кроме того, если мы не займем здесь пруссаков, они быстро выставят сторожевые посты отсюда и до Лунных Гор, и вы не сможете попасть туда.

Какое-то время все молчали.

Потом Изабелла Мейсон прочистила горло.

— Ричард, — сказала она, — если вы не против, я останусь с Дочерьми аль-Манат.

— И я, — поддержала ее сестра Рагхавендра. — Кроме того, чем меньше группа, тем быстрее она путешествует.

Исследователь посмотрел на одну женщину, потом на другую, взглянул на Изабель, и, наконец, его глаза встретились с глазами Суинбёрна, и даже в этом скудном свете поэт уловил в них бездну отчаяния.

— Боюсь, что Изабель права, — тихо сказал маленький поэт. — Мы не можем позволить Спику добраться до Глаза нага раньше нас. И, конечно, мы не можем разрешить пруссакам захватить Казех. Единственная возможность — разделить экспедицию.

Бёртон откинул голову назад и посмотрел на звезды. Потом закрыл глаза и сказал:

— А ты, Уильям?

Траунс шагнул вперед и низким хриплым голосом сказал:

— Вы предлагаете мне сбежать и оставить сражение женщинам?

Изабелла Мейсон повернулась к нему:

— Сэр! Неужели вы думаете, что если я написала книгу о том, как надо готовить и вести домашнее хозяйство, я не смогу послать пулю в сердце мужчины? Быть может, вы забыли это... — Она отдернула волосы и показала след пули на правом ухе. — Я получила это во время сражения на Дут'уми. Неужели я менее пригодна к сражению, чем вы? Я, что, плачу? Падаю в обморок? Или во время стрельбы вяжу шаль?

— Нет, конечно нет! Вы такая же храбрая, как и все. Но...

— Никаких «но»! Никакой средневековой чуши о чести и рыцарстве. Нет времени для подобных капризов! У нас есть дело, и мы должны его сделать! А вы должны помочь сэру Ричарду и вернуть алмаз!

— Хорошо сказано! — подала голос Изабель Арунделл.

Все посмотрели на Бёртона, который стоял неподвижно.

Из города доносилась ружейная стрельба.

Где-то далеко проревел лев.

Покс, сидевшая на голове Герберта Спенсера, прошептала что-то непонятное, и Фокс в ответ щелкнул клювом.

— Хорошо! Достаточно! — рявкнул Бёртон, открывая глаза. — Садхви, не приготовите ли для нас пакет с лекарствами?

— Да, конечно.

— Возьмите с собой Алджи объясните ему, как ими пользоваться. Манеш...

Кришнамёрти подошел поближе.

— Да?

— Мне очень жаль, но я должен дать тебе очень трудное поручение. Сиди Бомбей говорит, что в Лунных Горах живет очень агрессивное племя по имени чвези, так что вполне возможно, что мы не сможем добраться до цели. Но настоятельно необходимо, чтобы правительство узнало о том, что произошло здесь. Поэтому я доверяю тебе мой дневник и доклады. Я хочу, чтобы ты, вместе с Саидом и его людьми вернулся в Занзибар. Я заплачу нашим оставшимся носильщикам, чтобы они проводили тебя до Угоги. Там ты сможешь нанять других. Доберись до острова, садись на первый же корабль, направляющийся домой, и все сообщи Пальмерстону.

Кришнамёрти вытянулся во весь рост и развернул плечи:

— Вы можете положиться на меня, сэр!

— Не сомневаюсь, мой друг!

Следующим Бёртон обратился к Траунсу и Бомбею.

— Вы двое, Алджи, Герберт и я уходим на рассвете. Возьмите у Изабеллы все, что может понадобиться. Я скоро присоединюсь к вам. Но сначала, — он взял Изабель за руку, — нам надо поговорить наедине.

Они отошли немного в сторону и остановились, слушая шум далекого сражения и глядя на темные тени, движущиеся по равнине рядом с горизонтом.

— Слоны, — прошептала Изабель.

— Да.

— Ты не должен ничего говорить, Дик. Я знакома с твоей беспомощностью, когда приходит время говорить «прощай».

Он взял ее руку.

— Ты знаешь, что, если бы история не изменилась, в этом году мы бы праздновали свой медовый месяц?

— Откуда ты знаешь?

— Графиня Сабина, медиум Пальмерстона.

— Я должна тебе пощечину за то, что ты разорвал нашу помолвку.

— Мне очень жаль.

— Я знаю. Как ты думаешь, мы были бы счастливой семейной парой?

— Да.

Он замолчал на мгновение, потом начал:

— Изабель, я... я...

Она терпеливо ждала, пока он пытался подобрать слова.

— Мне настолько жаль, что я едва держусь, — наконец выговорил он сломанным голосом. — Я все сделал неправильно. Все! Я не должен был принимать предложение короля. Но я откровенно запаниковал. Спик уничтожил и мою карьеру, и мою репутацию. Он пустил себе пулю в голову, а люди сказали, что виноват я!

— И именно тогда Пальмерстон бросил тебе спасательный трос.

— Да, но я не уверен, что, даже в моем плачевном положении, принял бы его предложение, если бы в ночь перед нашей встречей на меня не напал Джек-Попрыгунчик.

— Дик, что сделано, то сделано. Ты сожалеешь о своем решении, но можешь ли ты винить себя? Тогда ты был в экстраординарных обстоятельствах. Мы любим обманывать самих себя и думать, что мы независимы и на наши решения ничто не влияет; однако горькая правда состоит в том, что мы всегда действуем под влиянием событий.

Бёртон с размаху ударил правым кулаком по левой ладони.

— Да! Совершенно точно. Я принимал решения исходя из обстановки. Но правильно ли я понимал, что делаю? Начиная с появления Джека-Попрыгунчика я чувствую себя так, как если бы вообще не управляю событиями, они ускользают от меня. Сейчас происходит то, что никогда не случалось за всю долгую историю человечества — и слишком много! И слишком сбивает с толку! Бисмалла! Я чувствую, как время кружится вокруг меня, слышу его нестройный гул. Но....

Бёртон остановился, поднял руку к голове и помассировал череп, как если бы хотел освободить застрявшую мысль.

— Но что?

— Я чувствую, что время, оно... оно как язык! Черт побери, Изабель! Я знаю более тридцати языков! Почему этот ускользает от меня? Почему я не понимаю его?

Лунный свет на мгновение отразился от глаз Бёртона, и Изабель увидела в них ту же муку, что и Суинбёрн несколькими минутами назад.

— Том Бендиш, Шамчи Бхатти, Томас Честон, — продолжал Бёртон. — Они умерли, а мы — мы идем вперед через боль, лихорадку и страдания до полного изнеможения. Вот обстановка, в которой я должен принимать решения, но я не в силах постичь значение слов времени! Конечно оно есть! Почему я не могу перевести с языка событий?

— Дик, я никогда не встречала человека с таким глубоким интеллектом, как у тебя, но ты требуешь от себя слишком многого. Ты почти не спишь. Ты перенапрягся. Ты пытаешься сделать то, что ни один мужчина — или женщина — не в состоянии сделать. Кто может понять, как работает время? Твоя графиня Сабина, способная проникнуть в суть вещей больше всех нас — разве она понимает его?

— Нет. И чем больше она всматривается в него, тем больше не понимает.

— Возможно, живущий в нем человек не в силах разгадать его тайны, и только потом, в будущем, ретроспективно, историки разгадают все его загадки.

— Но они-то не участвуют в событиях! Неужели будущие историки лучше поймут жизнь аль-Манат, чем ты? Конечно нет! Но, быть может, они прочитают о твоей жизни и поймут ее смысл лучше, чем ты сможешь объяснить мне сейчас — или в любой момент, пока мы живы. Верно? Почти наверняка.

— Неужели ты боишься суда истории?

— Нет. Я боюсь своего суда над историей!

Изабель сдавленно хихикнула.

Бёртон удивленно посмотрел на нее:

— Что в этом смешного?

— О, ничего, Дик — за исключением того, что я вообразила, будто ты отвел меня в сторону для того, чтобы признаться в любви. Как глупо с моей стороны! Но как я могла догадаться, что ты хочешь поговорить о философии?

Бёртон посмотрел на нее, потом уставился в землю, и, наконец, насмешливо фыркнул над самим собой.

— Какой я идиот! Конечно я люблю тебя, Изабель. С того мгновения, когда впервые увидел тебя. И, достаточно странно, меня очень утешает мысль, что есть другая история, в которой мы вместе и нас не разделяет... — он повел рукой вокруг них, — вот это.

— Я всегда думала, что если что-нибудь и произойдет между нами, то в Африке, — сказала Изабель.

— Но не произошло, — ответил Бёртон. — И все из-за Джека-Попрыгунчика.

— Да, — вздохнула Изабель. — И, тем не менее, я подозреваю, что истоки всех этих событий — как и Нила — находятся здесь.

Только что поднявшееся солнце окрасило равнину в цвет крови. Находившиеся на вершине холма Бёртон, Суинбёрн, Траунс, Спенсер и Сиди Бомбей смотрели, как экспедиция разделилась на три части. Одна группа, возглавляемая Манешем Кришнамёрти, повернула назад и направилась туда, откуда они пришли; вторая — Дочери аль-Манат — поскакали в сторону, вдоль холмов, собираясь разбить лагерь среди деревьев на юго-востоке от Казеха; наконец третья — Мирамбо и его люди — пошли в лес на востоке от города.

— Вперед! — сказал Бёртон, с дикой ухмылкой на лице, и заставил лошадь идти по тропе, ведущей на север. За его жеребцом на длинном поводке следовали еще два, нагруженные запасами еды, инструментами и оружием. За Траунсом также шли две лошади, за Суинбёрном одна, в то время как Герберт Спенсер с трудом вел за собой девятую лошадь. Заводной философ весил не слишком много — любой жеребец мог легко нести его — но сам он мог ехать только на муле, в дамском седле.

Сиди Бомбей вообще не вел за собой заводных лошадей, потому что очень часто уезжал далеко вперед, разведывая дорогу.

Они пересекли длинную долину и проехали между деревьями, очень быстро, благодаря редкому подлеску и плотной кроне, защищавшей их от солнца. Они не останавливались на отдых — и даже не говорили — пока, около полудня, не достигли края саванны. Только тут они уселись и разделили пресный хлеб и бананы, говоря то об одном, то о другом. Каждый прислушивался к далекому треску винтовок, думая о тех, с кем только что расстался. Даже всегда разговорчивые Покс, Фокс и Суинбёрн были не в своей тарелке.

— Жара нас не остановит, — пробормотал Бёртон.

И они опять тронулись в дорогу, защищая себя зонтиками. Они скакали по твердой пыльной земле, глядя, как стада антилоп и зебр бросаются наутек при их приближении.

Остаток дня они медленно ехали на лошадях, бесконечный ландшафт почти не менялся. Жара настолько приводила в оцепенение четырех мужчин, что время от времени они засыпали в седле, и их будил только крик Спенсера:

— Эти чертовы лошади опять встали, босс!

Незадолго до заката они установили одну единственную палатку рядом с каменной осыпью, заползли под ее крышу и заснули. Сиди Бомбей завернулся в одеяло и остался дремать под звездами. Только Спенсер, заново заведенный, остался на страже.

За несколько секунд до того, как провалится в сон, Суинбёрн вспомнил книгу заводного философа и фразу: «Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы».

Он спросил себя, как он мог забыть о ней и почему не рассказал никому; затем опять забыл и уснул.

Сэру Ричарду Фрэнсису Бёртону снилось, что он дремлет один, на свежем воздухе, а над ним крутятся незнакомые звезды. Слева кто-то тихо засопел. Он открыл глаза, повернул голову и увидел крошечного человечка, меньше двенадцати дюймов в высоту, с нежными ажурными крылышками, растущими из лопаток. Его лоб украшал индийский бинди, третий глаз.

— Я не верю в эльфов, — сказал исследователь, — и я уже видел тебя в твоем настоящем виде, К'к'тиима.

Он сел, мигнул, и в то же мгновение эльф стал намного больше, превратившись в рептилию с пятью или семью головами.

— У тебя замечательный ум, О человек. Он проникает сквозь личину и видит правду. Он легко приспосабливается. Вот почему мы выбрали тебя.

Внезапно Бёртон испытал ужасно знакомое ощущение: он раздвоился, его было двое, каждый не в ладах друг с другом. В первый раз он, однако, почувствовал, что эти двое существуют физически.

— Хорошо! — прошипел наг. — Мы все еще поем, но скоро это закончится, и ты уже в состоянии внимать эху нашей песни.

— Что ты хочешь сказать? Что я чувствую будущее?

Жрец не ответил. Его голова стала треугольной. У него стало много голов.

Бёртон попытался сосредоточиться на странном пришельце, но не сумел.

— Я видел тебя во сне, — сказал он. — Ты был в Кумари Кандам. А здесь Африка, и нагов здесь знают как Читахури или Шайтури.

— Я — К'к'тиима. Я здесь. Я в других местах. Я нигде, мягкокожий, ибо твой народ истребил мой.

— Тем не менее, твоя сущность была запечатлена в одном из Глаз; ты жил в этом черном камне, пока он не разлетелся на семь кусков.

И опять наг решил не отвечать.

Вспышка в небе привлекла внимание Бёртона и он поглядел вверх. Оттуда падала звезда, самая яркая из всех, которые он видел. Ее горящий путь пересекал небо пока, вдруг, не разделился на три потока света. Они улетели вдаль и погасли. Он посмотрел вниз, но жрец-наг тоже исчез.

Он проснулся.

— Рассвет, босс. Я все еще слышу выстрелы из Казеха.

Герберт Спенсер просунул в палатку голову, замотанную в куфью, однако шарф оставлял открытым «лицо» философа в полиметиленовой оболочке, и были видны все три отверстия. Через стекло в самом верхнем Бёртон видел, как внутри крутятся крошечные зубчики. Кроме в них в Спенсере ничего не двигалось.

Прошло мгновение.

— Что-нибудь еще, Герберт?

— Нет, босс. Я помогу мистеру Бомбею нагрузить лошадей.

Философ вышел.

Суинбёрн сел и потянулся.

— Эй, Ричард, как ты насчет ленча в клубе Атенеум, а потом пары рюмок в Черной Жабе?

— Алджи, ты проснулся?

Поэт огляделся.

— О, блин! Вот теперь.

Бёртон тряхнул Траунса, все трое выползли в отверстие палатки, торопливо проглотили завтрак, собрались и сели на коней.

— У меня жар, — проворчал Бёртон.

— А у меня есть лекарство Садхви, — предложил Суинбёрн.

— Я приму его, когда мы остановимся в следующий раз. Давай поглядим, сколько мы проскачем сегодня. Держите оружие наготове — мы в любой момент можем наткнуться на Спика.

Они поскакали.

Большую часть дня они пересекали саванну.

Над головой кружили стервятники.

Далекие звуки сражения наконец исчезли.

Они въехали в пышную долину. На ее склонах виднелись гранитные глыбы, а трава доставала до ног всадников.

— Вау! Это место называется Усагари, — сообщил Бомбей. — Скоро мы увидим деревни.

— Едем как можно тише, — приказал Бёртон. — Мы должны проскользнуть незамеченными как можно дальше, иначе те несколько ящичков с бусами и связки проволоки, которые мы везем, исчезнут в одно мгновение.

Преодолев очередной нуллах, они выехали на более высокое место и увидели плантации, лежавшие на пологом склоне. Бомбей провел их вдоль краев засеянных полей, через леса и густую растительность, и таким образом они сумели проскользнуть незамеченными мимо четырех деревень. Потом счастье закончилось, и их окружила толпа воинов, выпрыгнувших ниоткуда с копьями наперевес и принявших гротескные позы, которые должны были напугать белых дьяволов, но вызвавшие у Суинбёрна приступы смеха.

После долгих криков и воплей, Бомбей сумел перевести разговор в мирное русло. Британцы заплатили три ящичка с бусами и получили разрешение остаться в деревне на ночь. Деревня называлась Узенда, и ее жители оказались намного более дружелюбными, чем можно было предположить по первым мгновения встречи. Они разделили с гостями еду, и, к восторгу Суинбёрна, очень хмельное пиво, сделанное из бананов, и дали жилье на ночь. Однако и эту бедную хижину, выстроенную из травы и кишащую насекомыми, уже облюбовала семейка крыс. Траунс настолько устал, что ему было все равно, Суинбёрн напился и ничего не замечал, а Бёртон горел в лихорадке, и отключился в то мгновение, когда вошел в нее. Все они спали крепким сном, пока Герберт стоял на страже, а Бомбей допоздна разговаривал со старейшинами.

На следующий день, когда они выехали, королевский агент дремал в седле, и группу возглавил Траунс. Он успешно провел их мимо семи деревень и вывел на необитаемую плоскую равнину, где в изобилии росли имбирные пальмы. Ехать было легко, но потребовалось два дня, чтобы пересечь ее, и Бёртон постоянно то терял сознание, то опять приходил в себя. И за это время его товарищам до чертиков опротивел неизменяющийся ландшафт — они не видели никакого свидетельства того, что вообще продвигаются вперед.

Наконец они добрались до края джунглей и начали пробиваться через них. Траунс и Спенсер по очереди прокладывали дорогу, в то время как Суинбёрн и Бёртон вели за ними лошадей. Бёртон сидел на своем жеребце, бесчувственный и неподвижный.

Много часов — так им показалось — они пробивались через лес, когда Спенсер, в очередной раз откинув с пути лианы, обнаружил себя лицом к лицу с носорогом. Зверь рыл ногой землю, фыркал и двигал головой из стороны в сторону, глядя на них маленькими водянистыми глазками.

Все подняли винтовки.

— Джентльмены, абсолютная тишина, пожалуйста, — прошептал Траунс. — Малейший звуки или движение, и он бросится на нас.

— Заткни свою закопченую воронку! — просвистела Покс.

— Вонючий свинопас! — прощебетал Фокс. — Кривая труба с отвислым животом!

Носорог громко рыгнул, повернулся и потрусил обратно.

— Ей богу! — воскликнул Суинбёрн. — Фокс быстро выучился!

— Хмм! — ответил Траунс. — В следующий раз, когда мы наткнемся на диких животных, я даже не выну винтовку. Вполне достаточно пары болтунов.

Перед самым закатом они вырвались из джунглей и нашли место для стоянки. Бёртон пришел в сознание, и, пока остальные спали, сидел около Спенсера, слушая скрипучие разговоры львов и смех гиен.

— Как ты? — спросил философ.

— Слабость. А ты?

— Уф! Страшно рад, что вся эта хренотень — ходьба и езда — на сегодня закончилась. Большая радость — играть в эти игры с моей хромой ногой.

— Твоя нога только слегка погнута, Герберт.

— Да-а, но ужасно болит.

— Невозможно.

— Возможно, возможно. Неужели ты думаешь, босс, что я потерял некоторые качества, только потому что я не из плоти и крови?

— Какие?

— Сознание, например, и созданный самим человеком моральный принцип, в соответствии с которым человек судит о своих действиях. Старик Дарвин однажды сказал, что это — самое важное различие между человеком и другими видами.

— И ты считаешь, что это характеристика материальности?

— Конечно. Эволюция инстинкта сохранения вида. Сравни нас с низшими животными. Что происходит, если в приплоде свиньи оказывается слишком маленький поросенок? Мать его съедает! Что происходит с искалеченными птенцами? Их заклевывают до смерти. А если газель повредит себе ногу? Стадо бросает ее на верную смерть. Люди — доминантная раса, потому что мы разнородны, потому что поддерживаем все индивидуальные особенности, и мы должны подавить в себе естественное желание вышвырнуть слабых и посредственных членов общества на обочину жизни, ибо как мы можем оценить друг друга, если действительность требует от каждого чего-нибудь другого? Рабочий может считать банковского клерка слишком слабым физически; разве это означает, что он должен убить парня? Клерк может посчитать рабочего слишком глупым, но разве это причина, чтобы лишить его средств к жизни? В дикой природе все так бы и произошло, но не в человеческом обществе; здесь в дело вступает сознание, оно подавляет низшие аспекты естественной эволюции и поднимает ее на более утонченный уровень. Как-то раз я уже говорил тебе, босс, что человечество выживает не благодаря физической силе, но из-за способности приспосабливаться к обстоятельствам. Однако этот процесс не может действовать там, где нет сознания.

Бёртон какое-то время обдумывал его слова, несколько добрых минут они сидели молча.

Спенсер подобрал камень и бросил его в темную тень — гиена подобралась слишком близко.

— То есть ты предполагаешь, — наконец сказал Бёртон, — что сознание развило в нас способность подавлять животные инстинкты, требующие убить или бросить искалеченных и слабых, потому что каждый из нас силен или слаб в зависимости от того, кто нас судит и какими критериями он пользуется.

— В точности. Без сознания мы бы волей-неволей убивали друг друга до тех пор, пока не истребили весь вид.

— Так что ты связываешь его с плотью, потому что оно обеспечивает физическое выживание нашего вида?

— Да. Это инстинкт приспособления, присущий нашему телу.

— И ты предполагаешь, что перенос тебя в этот латунный механизм мог лишить тебя сознания?

— Даже не знаю, так это или нет, босс. Просто спрашиваю себя. Мне нужно проверить эту мысль.

Они еще немного посидели, потом на Бёртона навалилась слабость, и он ушел в палатку.

На следующее утро они опять двинулись в путь. Земля была твердой, деревья — баобабы — стояли достаточно далеко друг от друга, очень тонкий подлесок, всюду маленькие цветы. Самое приятное путешествие за все время в Африке!

Покс и Фокс снялись с плеч Спенсера и перелетали с одного дерева на другое, тёрлись клювами и восторженно оскорбляли друг друга.

— Это любовь, — объявил Суинбёрн.

И не успели они сообразить, что под ногами их лошадей — обрабатываемая земля, как перед ними возникла деревня. Прятаться было поздно и пришлось платить хонго. Взамен они получили хижину и пополнили запасы продовольствия.

Лекарство Садхви полностью выгнало из Бёртона лихорадку. Все тело болело, но температура больше не поднималась, к нему начали возвращаться силы.

Траунсу, однако, стало хуже. Рана от копья слегка воспалилась, на ногах опять появились язвы.

— Скоро я стану калекой, — пожаловался он, сидя на табуретке и разрешив Суинбёрну закатать брюки на ногах.

— Фу! — воскликнул поэт. — Ну и чертовщина у тебя на ногах, Пружинка!

— Ты еще ни видел ее в полном цвету, парень.

— И не хочу! А теперь перед тобой единственный и неповторимый поставщик Оживляющих Лекарств и Укрепляющих Средств Ее Светлости Сестры Рагхавендры, и все это богатство только за моток проволоки и три блестящие бусины! Что скажешь?

— Что я скажу? Хватит дурачиться и ставь припарку, или твой затылок познакомится с мой ладонью.

Суинбёрн принялся за работу.

— Как жаль, что ты ничего не можешь сделать для меня, — протрубил Спенсер.

Бёртон, который, вместе с Бомбеем, только что закончил трудные переговоры с деревенскими старейшинами, подошел к ним и в изнеможении грохнулся на землю.

— Нам нужно направиться немного севернее, — сказал он. — Это спасет нас от прохода через густонаселенный район.

На следующее утро они вышли до подъема солнца, спустились в глубокий болотистый ручей, продрались через заросли камыша и поднялись на вершину холма как раз в тот момент, когда из-за горизонта появились первые лучи солнца. Следующие несколько часов они пересекали неровную местность, изрезанную болотистыми ручьями, наполненными высоким острым тростником. Повсюду, насколько мог видеть глаз, высились каменные пирамидки и кряжистые перекошенные деревья, на которых в мрачном ожидании сидели сотни черных стервятников.

— Ну и ну, — заявил Суинбёрн. — Можно подумать, что я иду через долину Смерти.

— Наплыв покрытых пятнами мозго-губок! — добавила Покс.

Крутой склон привел их на более твердую почву и, наконец, в лес. Два зеленых попугая опять слетели с плеч Спенсера и запорхали под кронами деревьев, причем Покс учила Фокса новым ругательствам.

Бёртон выехал на хорошо утоптанную тропу.

— Похоже, это путь Спика, — сказал он.

— Вау! — ответил Бомбей. — По ней он ехал раньше, когда я был его проводником.

— Тогда нам надо быть очень осторожными.

Они остановились и поели, потом поехали быстрым шагом. Наконец лес кончился, и они оказались в начале тенистой долины, края которой густо заросли деревьями, а посередине бежал чистый ручей с достаточно открытыми берегами. В изобилии росли пальмы падана, повсюду виднелись рощи бананов и невероятных размеров чертополохи. Вдали долина выгибалась и переходила в высокие травянистые холмы, в которых Бёртон узнал район Карагу и Кишакка.

Ближе к вечеру они подъехали к деревне, все жители которой, только завидев их, немедленно убежали.

— Клянусь Юпитером! После того, как мы бросили сенокосца, такого еще не было, — заметил Траунс.

Проехав между домами, они обратили внимание, что нигде не было обычных запасов еды. На земле в центре деревни виднелись два выжженных пятна.

— Похоже на то, что здесь побывали не слишком дружелюбные гости, — сказал королевский агент. Он снял с одной из лошадей сумку, вынул из нее два ящичка с бусами и положил их на порог хижины вождя. — Оставим здесь подарок, хотя бы для того, чтобы показать им, что не все музунго мбайа плохие.

Остаток дня они ехали по долине, пересекая великолепные луга, пока не добрались до утеса из слоистого песчаника, под которым и остановились на ночь.

Еще один ранний подъем. Холмистая местность. Стада скота. Леса акаций.

Деревья вокруг них кишели маленькими птичками, свистевшими и щебетавшими с таким пылом, что путешественникам весь день приходилось кричать, чтобы их голоса могли пробиться через птичий гам.

Солнце уже клонилось к закату, когда они, оставив позади неистовых обитателей леса, остановились на вершине холма и посмотрели сверху на обширную, покрытую джунглями равнину. На другой ее стороне, на склоне небольшого холма, что-то двигалось. Траунс поднес бинокль к глазам и покрутил колесико, настраивая прибор.

— Около двадцати человек, — сообщил он. — Идут пешком. Одно движущееся растение.

— Дай посмотреть, — сказал Бёртон.

Его друг протянул ему бинокль и Бёртон глядел через него, пока отдаленная группа не исчезла из виду.

— Спик, — сказал он.

Они решили остановиться здесь, быстро разбили лагерь и, не утруждая себя едой, немедленно провалились в сон.

Герберт Спенсер стоял за палаткой, опираясь на палку. Его тень удлинилась, стала темно-фиолетовой, потом рассеялась в наступившей мгле. Когда утром следующего дня они проснулись, он все еще стоял там. Бёртон завел его.

— Эй, Герберт, а твой мозг работает, когда пружина не заведена? — спросил Суинбёрн, готовя завтрак.

— Да, парень. — Механический человек коснулся пальцем в перчатке своей замотанной в шарф головы. — Бэббидж, вот здесь, интерпретирует электрические поля, находящиеся в алмазах, и преобразует их флуктуации в речь. И в обратном направлении: сенсорные каналы передают информацию из окружающего мира в камни, а поле интерпретирует их как звук и изображение. Когда чертов бэббидж не заведен, я понятия не имею, что происходит вокруг меня, но я все еще могу думать.

— Наверно ты чувствуешь себя как в ловушке. Я, скорее всего, сошел бы с ума, если бы оказался на твоем месте.

— Ты и так сумасшедший, — вмешался Траунс.

Ночью одна из лошадей пала. Они перераспределили груз, поели и начали спускаться по склону к краю джунглей. Достигнув его, они оказалась перед необыкновенно густой растительностью, через которую проходила узкая тропа. Хотя совсем недавно по ней прошла экспедиция Спика, следов она почти не оставила, и провести лошадей мимо колючих кустов и свисавших сверху лиан, покрытых снующими вверх и вниз муравьями, казалось исключительно трудной задачей.

— Дай-ка мне мачете, босс, — заявил Спенсер, ковыляя в начало колонны.

Он взял в руки большой нож и начал расчищать подлесок. Человек устал бы от этой работы за считанные минуты, но механическая рука заводного философа рубила без остановки, расширяя дорогу, и через четыре часа они вынырнули из джунглей, оказавшись на огромном плоском камне, большом как теннисный корт, окруженным со всех сторон сочной зеленой растительностью.

Спенсер, слегка пошатываясь, вышел на него, положил свой нож, достал из-за пояса револьвер Бомон-Адамса, 54-ый калибр, и сказал:

— Давайте остановимся здесь, ненадолго.

Бёртон поглядел на Траунса и ответил: — Да. Надо дать отдохнуть Уильяму. Его раны слишком болят. Мы подождем, пока не спадет дневная жара.

— Я в порядке, — запротестовал человек из Скотланд-Ярда.

— Вау! Великолепное место для отдыха, мистер Траунс, — сказал Сиди Бомбей.

Покс и Фокс, вместе сидевшие на голове Спенсера, внезапно защебетали и улетели в лес.

— Да, Уильям, — сказал латунный человек своим ухающим голосом. — Ты должен снять груз со своих ног.

Он поднял револьвер, направил его точно на переносицу Траунса и нажал курок.

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ

ВРЕМЯ

О слава, за которую мы так храбро сражаемся со Временем!

Ричард Монктон Мильнс

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА

К ЛУННЫМ ГОРАМ

Смерть, должно быть, прекрасна. Лежишь в мягкой сырой земле, и над тобою колышутся травы, и слушаешь тишину. Как хорошо не знать ни вчера, ни завтра, забыть время, простить жизнь, изведать покой.

Оскар Уайльд

Восемнадцатилетний констебль номер 53 Уильям Траунс не сумел арестовать своего первого преступника.

Он всегда так рассчитывал время, чтобы оказаться на Конститьюшн-хилл ровно в шесть, когда королева Виктория объезжает вокруг Грин-парка. Траунс считал, что юная королева — правившая всего три года — слишком рискует, предпринимая эти ежедневные упражнения. Он понимал, что ей хотелось хотя бы на несколько мгновений избавиться от удушающей атмосферы Букингемского Дворца, но слишком многие считали ее марионеткой непопулярного премьер-министра, лорда Мельбурна, и они часто свистели и насмехались над ней, пока она ехала через парк в открытой карете. Траунс считал одной из своих основных обязанностей присматривать в это время за крикунами.

Сегодня он опоздал, по вине Мошенника Денниса. Траунс заметил печально знаменитого карманника из Ист-Энда на Мэлл. Вор, одетый как джентльмен, ничем не отличался от богатых лондонцев, прогуливавшихся по предназначенной для торжественных церемоний улице. Он хорошо почистился, этот Деннис, и легко сходил за джентльмена, пока молчал. Вот если бы ему пришлось открыть рот, то неизбежно зазвучал бы кошмарный язык уроженца Котла, и все стали бы обходить его стороной.

Но сейчас Деннис затесался в толпу потенциальных жертв, не вызывая ничьих подозрений. Ни одного подозрительно взгляда — и только один человек не отводил от него глаз. Юный констебль номер 53.

Потом будет чем гордиться — первый же его арест положит конец криминальной карьере знаменитого щипача. Но, увы. Глаза Денниса перебегали с одной сумочки на другую, с кошелька на кошелек, но его длинные беспокойные пальцы все время оставались на виду, и Траунс подошел к вору и остановился перед ним.

— О, ядрена вошь, — пролепетал Деннис. — Хотел дыхнуть воздухом в воскресном костюме, все дела.

— Сегодня среда, Деннис.

Вор какое-то время возражал, извиваясь на месте, но потом сбежал, и Траунс возобновил обход, слегка разочарованный, что после двух недель работы еще не сумел «размочить счет».

В конце улицы Мэлл он прошел мимо Букингемского дворца и повернул направо, к Грин-парку. Он предпочитал не двигаться по Конститьюшн-хилл, а пройти по траве и расположиться за толпой, собравшейся вдоль королевской дороги. По опыту он знал, что всякие баламуты скрываются сзади, откуда всегда смогут сбежать, если кто-нибудь попытается остановить их свист.

Карета Ее Величества, запряженная четверкой лошадей — на самой левой сидел форейтор — уже выехала из ворот и слегка опередила его. Он прибавил шагу, чтобы догнать карету; он шел вниз по легкому склону и отчетливо видел всю сцену.

Несмотря на хорошую погоду, народу было мало. Никто не выкрикивал протесты и мало кто приветствовал королеву.

Он подпрыгнул при звуке выстрела.

Что за черт?

Перейдя на бег, он еще раз внимательно оглядел сцену и увидел человека в цилиндре, синем сюртуке и белых бриджах, идущего немного позади и справа от неторопливо едущей кареты. Человек только что отбросил один дымящийся кремниевый пистолет и левой рукой доставал из-под пальто второй.

Ужас мгновенно высосал все тепло из тела Траунса, время замедлилось.

Ноги бешено взметали траву; он услышал собственный крик:

— Нет!

Головы медленно поворачивались к человеку.

Собственное дыхание громом отдавалось в ушах

Левая рука человека поднялась вверх.

Королева встала, поднимая руки к белому кружевному шарфу, повязанному вокруг шеи.

Ее муж потянулся к ней.

Какой-то человек прыгнул вперед и схватил стрелка.

— Остановись, Эдвард! — донесся слабый крик.

Сцена замерла; два человека сплелись; их лица, даже на расстоянии, казались похожими, как у братьев; все в толпе остановились на полушаге, некоторые шагая вперед, другие назад. Королева стояла, на ней была шляпка и кремового цвета платье. Ее супруг, в цилиндре и красном пиджаке, замер, наклонясь вперед. Всадники эскорта замерли, поворачивая коней.

Господи Иисусе, подумал Траунс. Нет! Пожалуйста, нет!

Внезапно мимо него проскочило странное существо.

Что за черт? Прыгун на ходулях?

Длинные гибкие ноги, прыгающие на том, что походило на ходули с прикрепленными к ним пружинами, остановились прямо перед констеблем, который споткнулся и упал на колени.

— Остановись, Эдвард! — проревело странное создание.

Разряд молнии ударил с его боков в землю, худая фигура зашаталась, застонала и обхватила себя длинными руками.

Ниже по склону два борющихся человека обернулись и посмотрели вверх.

Эхо от второго выстрела прокатилось по всему парку.

Табора, грязная и окутанная туманом, была заполнена подавляюще однообразными домами и суетливыми шумными улицами. Ее многочисленный транспорт напомнил сэру Ричарду Фрэнсису Бёртону четырехколесные кебы, хэнсомы, хотя паролошади были присоединены прямо к корпусу, и повозки грохотали на четырех колесах сами по себе. Берти Уэллс назвал их «мотокаретами».

Они оба сидели в такой вместе с тремя томми с Британии, один из которых управлял устройством при помощи рулевого колеса и ножных педалей. Бёртон какое-то время понаблюдал за ним и решил, что это крайне сложно.

Как только катящаяся сфера оказалась в осажденном городе, королевского агента заставили выйти из нее и сесть в мотокарету, хотя намного более роскошную, чем ту, в которой он сидел сейчас. Вскоре к нему присоединились Уэллс, генерал Эйткен и водитель. Последний запустил мотор, вывел экипаж на широкую улицу и ехал по ней, пока не оказался в центре города. За ними следовала вторая мотокарета — та самая, в которой сейчас сидел Бёртон.

Его провели в большое квадратное здание, снаружи напоминавшее лондонский клуб Атенеум, но внутри значительно менее роскошное.

Там его представили двенадцати генералам, которые, вместе с Эйткеном, заменяли правительство. Ему приказали объяснить, как он оказался в концлагере Угоги и почему его оттуда забрали. Он честно ответил на первую часть вопроса. А на вторую соврал:

— Не знаю.

Потом от него потребовали полного описания Пауля Эмиля фон Леттов-Форбека, и всего того, что немец рассказал ему. Бертон рассказал так много, как только мог, не открывая своей личности.

В конце его спросили о Л. 59 Цеппелин и его грузе, А-бомбе.

Едва он закончил объяснение, его тут же отпустили.

Берти Уэллс усадил его во вторую мотокарету, где ждали три томми.

И сейчас они ехали неизвестно куда.

— Они думают, что мы везем тебя к полковнику Кроули, — сказал Уэллс, — но мы не подчинимся приказу. Если он узнает об этом, то нас, если повезет, выведут во двор и расстреляют.

Бёртон посмотрел на своего друга.

— А если не повезет?

— Тогда он использует на нас свою медиумную силу. Боюсь даже представить себе, что он с нами сделает. Так или иначе, но то, что мы делаем — самоубийство.

— Черт побери! — воскликнул Бёртон. — Почему ты не сказал мне об этом раньше? Я предпочитаю повидаться с Кроули, а не заставлять тебя пожертвовать собой!

— Вот почему раньше я молчал. Теперь, надеюсь, ты понимаешь, насколько важно то, что мы делаем. Я безоговорочно доверяю своему издателю, несмотря на всю его эксцентричность, и если он сказал, что будущее зависит от твоей встречи с ним, то я добровольно рискну жизнью ради этого. Вот, возьми пистолет, чтобы не ходить безоружным.

Бёртон повесил кобуру на пояс. Внезапно он с удивлением заметил три уменьшенные копии Британии, — не больше восьми футов в диаметре — появившиеся из волнующегося тумана и прокатившиеся мимо мотокареты. Однако у них не было острых рук для прохода через джунгли, как у гигантского корабля.

— Это еще что?

— Паровые сферы. Они для нас то, чем в твое время были паросипеды.

Бёртон изумленно тряхнул головой, потом спросил:

— Эксцентричность?

— Старик не признает условностей, — усмехнулся Уэллс, — а его, гмм, «жизненные принципы» заставляют многих приподнимать брови.

— Почему?

— Джентльмен, с которым он живет вместе, э, скорее больше чем друг, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Бертон возмущенно всплеснул руками.

— Ничего себе! Сейчас 1918 год, и это все еще неприлично? Неужели человеческая раса совсем не эволюционировала с моего времени?

Водитель повернул мотокарету в узкий переулок и в конце его остановился перед обычной металлической дверью.

Берти вышел из кареты, за ним Бёртон и томми. Исследователь вытер пот со лба и негромко выругался. Атмосфера Таборы напоминала турецкую баню.

— Будьте настороже, — сказал военный корреспондент трем солдатам. Они кивнули, вынули револьверы и встали около двери.

Уэллс ввел Бёртона в дом.

— Вверх по лестнице, Ричард.

Королевский агент увидел слева от себя лестницу и стал подниматься. С потолка верхней площадки свисала масляная лампа, в свете которой он разглядел бледно-сиреневые стены, декорированные цветные театральными афишами, главным образом 1880-х годов. Дойдя до верха, он остановился перед деревянной дверью, над которой светилось веерообразное окно. Уэллс протиснулся мимо него и постучал в дверь костяшками пальцев: Тук. Тук-тук-тук. Тук-тук.

— Код? — спросил Бёртон.

— Сезам откройся, — ответил Уэллс.

Перед внутренним взглядом исследователя мелькнуло лицо Алджернона Суинбёрна.

— Входите, — послышался голос из-за двери.

Они вошли в большую комнату, освещенную четырьмя лампами и напомнившую Бёртону его студию на Монтегю-плейс: вдоль стен стояли книжные шкафы, посреди — два больших стола; вещи были украшены орнаментом, повсюду висели картины и стояли статуэтки.

В центре комнаты стояли четыре кожаных кресла, между которыми лежал малиновый ковер. На нем стоял крепко сложенный человек, и Бёртону показалось, что он уже видел его раньше. Высокий, скорее полный, около шестидесяти пяти лет. Длинные коричневые волосы — очевидно крашеные, потому что были видны седые корни — волной падали на плечи. Они обрамляли лицо с двойным подбородком, серыми ленивыми глазами, с морщинками вокруг, и рот с полными чувственными губами. Черная бархатная куртка, широкие синие брюки и кожаные сапоги на кнопках. Короткими, усеянными кольцами пальцами левой руки он держал длинный портсигар.

Он долго рассматривал королевского агента, а потом заговорил, растягивая слова:

—Трагедия старости не в том, что человек стареет, а в том, что он душой остается молодым.

Он говорил глубоким мелодичным голосом с легким ирландским выговором.

Бёртон едва не упал.

— Язва! — крикнул он. — Бисмалла! Это Язва!

О скар Фингал О'Флаэрти Уиллз Уайльд усмехнулся, продемонстрировав кривые зубы, швырнул портсигар на стол, бросился вперед и сжал Бёртона в объятьях.

— Капитан Бёртон! — воскликнул он. — Ты жив и опять молод! Ей-богу! Как ты этого добился? Я хочу знать секрет! Чтобы вернуть свою молодость, я готов сделать все на свете — только не заниматься гимнастикой, не вставать рано и не вести добродетельный образ жизни.

Бёртон отрывисто засмеялся.

— Все тот же острый как рапира ум! Слава аллаху, даже война не притупила его! Как приятно увидеть тебя опять, парень! Чертовски приятно увидеть тебя!

— Христом богом клянусь, он называет меня парнем! Хотя я выгляжу на добрую четверть века старше его. — Внезапно исследователь пошатнулся, и Уайльд подхватил его. — Эй, да ты весь дрожишь! Вот там кресло. Берти, в шкафчике для напитков есть графинчик бренди. Не принесешь ли его, пожалуйста? Садись, капитан. Тебе плохо?

— Все хорошо, — проскрипел Бёртон, но внезапно с ужасом обнаружил, что плачет.

— Шок, — заметил Уайльд. — Стакан бренди приведет тебя в порядок. Берти, лей побольше, похоже капитан давно не пил ничего приличного.

— Я... я вообще ничего не пил... после Дет'уми, — слабым голосом сказал Бёртон.

Уэллс передал стакан, но рука Бёртона так тряслась, что Уайльд схватил ее и направил стакан в рот исследователя. Бёртон глотнул, закашлялся, глубоко вздохнул и сел.

— Язва, — сказал он. — Это действительно ты.

— Конечно, капитан. Ну, сейчас тебе полегчало?

— Да. Прошу прощения. Я... я никак не ожидал, что найду маленький кусочек дома в этом дьявольском мире.

Уайльд хихикнул и поглядел на свой живот.

— Ну, боюсь, не такой уж маленький. — Потом он обратился к Уэллсу. — Берти, тебе лучше идти — у нас мало времени. Скоро сам дьявол погонится за нами по пятам.

Уэллс кивнул.

— Ричард, — сказал он, — я пойду готовить наш побег. Если все будет хорошо, я увижу тебя через пару часов.

— Побег?

— Ты можешь идти? — спросил Уайльд. — Я все объясню по дороге.

— Да. — Бертон допил стакан и встал. — Я полагаю, что под «самим дьяволом» ты имеешь в виду Кроули?

Все трое подошли к двери и начали спускаться по лестнице.

— Именно, капитан.

Они достигли прихожей. Уэллс открыл дверь и осторожно выглянул наружу. Все три томми ждали у машины. Маленький военный корреспондент выскользнул на улицу и захлопнул за собой дверь.

Уайльд жестом указал на проем в боковой стене.

— В подвал, капитан.

Бёртон прошел туда, обнаружил деревянную лестницу и начал спускаться по ней.

— Язва, я ничего не понимаю в этих медиумных делах. Единственное, что я видел — немцы очень ловко управляют погодой.

— Во время уничтожения Лондона гунны убили наших лучших медиумов. Чудовищная ирония, не правда ли? Пришли. Подожди минутку.

Лестница привела их в большой подвал, наполненный старой мебелью и коробками чая. Уайльд подошел к тяжелому деревянному шкафу, стоявшему у дальней стены.

— Ирония?

— Да, потому что наши ясновидящие не предсказали этого! Сейчас мы считаем, что их противники — немцы — накинули на них что-то вроде совершенного медиумного одеяла, и они не могли ничего предсказать.

— Например приближающуюся А-бомбу?

— Да, к сожалению. Ага! Вот ты где!

Уайльд нажал что-то за громоздким шкафом и тот соскользнул в сторону, открыв вход в проход. Он повернулся и усмехнулся.

— Ты наверно удивишься, но благодаря тебе я стал капитаном мотокорабля. Ты помнишь Натаниэля Лоулесса? Истинный джентльмен!

— Я очень хорошо помню его и полностью согласен с тобой.

— После того, как ты выпросил для меня работу на бедном старом Орфее, Лоулесс решил, что только я могу быть его юнгой. Он заплатил за мое обучение, помогал мне продвигаться по службе и, раньше, чем ты можешь себе представить, я стал капитаном ЕВВК Дерзновенный. Великолепный корабль, но война все разрушила и сейчас им пользуется враг. И вскоре я обнаружил, что потерял самого себя в месмерической жестокости сражений. До тех пор, пока война считается порочной, она сохраняет свое очарование; вот когда ее сочтут пошлой, она перестанет быть популярной. Однако должен признаться, мне потребовалось несколько лет, чтобы осознать ее пошлость.

Он обозначил жестом, что Бёртон должен следовать за ним, и исчез в тайном проходе.

— И я с позором изгнал самого себя из Военно-воздушных сил.

— Каким образом?

— Благодаря тому, что они назвали «поведением, неподходящим для офицера и джентльмена». Я вызвал гнев некоего полковника Куинсберри, и он с большой радостью пнул меня судьбоносной ногой прямо по заднице. Должен сказать тебе, что в то время эта история надела много шума.

— После чего ты стал работать в газете?

— Да — вернулся к своим корням, как ты мог бы сказать — и, постепенно, оказался в Таборе.

Проход резко повернул направо. Они пошли дальше, и Бёртон обратил внимание на маленькие лампочки, привязанные к длинной проволоке.

— Что это? — спросил он, указывая на одну из них.

— Электричество.

— А! Я уже видел такие на Британии. Очередное изобретение Изамбарда?

— Бог мой! — присвистнул Уайльд. — Брюнель! Я не вспоминал о нем много лет. Что за гений!

— И, несмотря на все его ошибки, общество его обожало, — заметил Бёртон.

— Конечно, конечно! Ах, что за удовольствие быть технологистом! Намного более романтично, чем редактором газеты! Уверяю тебя, популярность — оскорбление, от которого я никогда не страдал. Но ответ на твой вопрос — да, он подчинил себе электричество в 1863 году, как мне кажется.

Они пошли быстрее, Уайльд тяжело дышал и пыхтел, толкая вперед свое обширное тело.

— Куда мы идем, Язва?

— Всему свое время, капитан.

Бёртон спросил себя, не проходит ли тоннель подо всем городом.

— А медиумы? — спросил он. — Их всех убили, когда Лондон пал?

— Точно. И у нас не было ни одного до 1907, когда внезапно появился Кроули как черт из табакерки. В последние годы он использует все свои таланты для защиты города; вот почему немцы до сих пор не сумели его взять.

— Тогда почему на него не смотрят как на героя? Ведь никто не говорит о нем ничего хорошего, верно?

Уайльд пожал плечами.

— Трудный, загадочный человек. Очень мрачный. Подозревают, что у него есть какая-то тайная цель. Мы пришли.

Они достигли двери. Уайльд постучал в нее тем же условным стуком. Дверь немедленно открыл семифутовый аскари — очевидно из народа масаи — который прошептал:

— Поторопитесь. Здесь что-то вроде паники. Они собираются перевезти пленника.

Уайльд тихонько поблагодарил. Он и Бёртон вошли в помещение — что-то вроде приемной — оттуда, вслед за солдатом, в ярко освещенной коридор и к двери камеры. Внутри, однако, оказалось большая роскошная комната, обставленная в английском стиле, с мебелью эпохи Якова I и картинами на стенах. В ее середине стояла металлическая рама, на которой висел маленький высохший человек, почти голый — если не считать набедренной повязки.

Его удерживали на месте тонкие металлические кабели, которые, похоже, проходили через пергаментную кожу прямо в кости. Все его тело было усеяно шрамами от хирургических операций, руки и ноги искривлены, суставы распухли, спина неестественно перекосилась набок. На пальцах рук и ног росли двухфутовые ногти, извивавшиеся спиралями и — очень странно — покрытые черным лаком.

С рамы свисали большие стеклянные сосуды, подсоединенные к человеку трубами, в которых пульсировала розовая жидкость. В каждой из них находился человеческий орган: бьющееся сердце, трепещущие легкие и другие; все они дрожали и дергались.

Все это Бёртон заметил с одного взгляда, потом он взглянул в лицо человека и не смог отвести глаз.

Это был Пальмерстон.

Генри Джон Темпл, 3-ий маркиз Пальмерстон, полностью лишился своих волос, а кожа на его лице была натянута так, что его черты почти исчезли. Глаза превратились в щели, нос стал зазубренной дырой, рот — широким разрезом, как у лягушки, а уши были заменены на две медные слуховые трубки. И все-таки это был Пальмерстон, и никто другой.

Глаза старика сверкнули, когда он увидел вошедших посетителей.

Уайльд закрыл дверь, встал рядом с ней и мягко подтолкнул Бёртона вперед. Королевский агент подошел к железному сооружению и остановился перед человеком, который когда-то был премьер-министром. Он попытался что-нибудь сказать, но смог выдавить из себя только одно слово:

— Здравствуйте.

Аппарат, похожий на аккордеон и висевший прямо над головой Пальмерстона, внезапно дернулся и с хрипом расшился. Он несколько раз быстро щелкнул, выбросил клуб дыма, потом сжался и испустил звук, похожий на бульканье слива. А потом из него посыпались слова.

— Мерзкий предательский ублюдок!

Бёртон с ужасом отшатнулся.

— Что?

— Вероломный предатель!

Исследователь повернулся к Уайльду.

— Ты привел меня сюда, чтобы меня оскорбляли?

— Пожалуйста, дай ему выбросить из себя все, что в нем накипело, капитан. Он держал это в себе полстолетия.

— Прусский шпион! Изменник! Змея! Грязный коллаборационист!

— Не понимаю, о чем он говорит. Он в своем уме?

— В каком-то смысле да.

— Сколько ему лет?

— Сто тридцать четыре года.

— Ты так и не сказал мне, черт побери! — пробулькал Пальмерстон.

— Кончились оскорбления, Пэм? — спросил Бёртон.

— Лорд Пальмерстон, ты, наглая шавка! Ты так и не сказал мне!

— Не сказал что?

Перекошенный человек трясся и спазматически вытягивался.

— Пожалуйста, успокойтесь, лорд Пальмерстон, — сказал Уайльд. — У нас нет времени на бессмысленные вспышки гнева.

Бывший премьер-министр обмяк, но по-прежнему с ненавистью смотрел на Бёртона. Аккордеон затрясся, затрещал, застонал и растянулся, выбросил еще больше пара, и, наконец, сжался.

— Я послал вас в Африку за Глазом нага. Вы привезли его мне, но ни словом не обмолвились, что побывали в будущем!

— Сэр, — ответил Бёртон. — Вы должны понять: вы ругаете меня за то, что я, с моей точки зрения, еще не сделал.

— Вы видели эту проклятую войну. Вы видели, что немцы завоевали весь глобус. Вы видели, что Британская Империя уменьшилась до размера маленького города. И вы скрыли это от меня! Все это время вы работали на Пруссию!

— Нет.

— Тогда почему?

— Как я могу рассказать о решении, которое еще не принял?

— Предатель!

Бёртон посмотрел на Оскара Уайльда и беспомощно пожал плечами.

Уайльд шагнул вперед.

— Джентльмены, давайте перейдем к делу. Капитан, наверно я могу объяснить — большинство британцев считает, что лорд Пальмерстон виноват в том горестном положении, в котором мы оказались.

— Да, Бёрти Уэллс чувствует то же самое.

— Верно. К счастью Бёрти предан мне и действует против своей точки зрения. А я — и еще несколько человек — считаю, что лорд Пальмерстон принимал решения, приведшие к войне, имея в виду лучшие интересы Империи.

Бертон посмотрел на чудовищную фигуру, висевшую в раме и прошептал:

— Не согласен. Но, Язва, эти «лучшие интересы» он представлял себе как компромисс между интересами игроков: министров, политиков, деятелей общества и культуры и т.д. По-моему, его суждения обо всем этом были совершенно ошибочны, и, неизбежно, все его решения, тоже.

Пальмерстон злобно зашипел.

Уайльд кивнул.

— Честное утверждение, но разве здесь не тот случай, когда мы судим прошлое, основываясь на настоящем?

— Тогда на ком лежит ответственность за его решения? На самом Времени? Если так, значит ты считаешь, что Пальмерстон — жертва Судьбы.

— Конечно. И, более того, я считаю, что и ты, тоже. Так что, возможно, тебе стоит перестать пытаться понять, что происходит, и, вместо этого, разрешить Времени играть так, как оно хочет. Ты только что узнал, что вернешься в прошлое, и, я уверен, для тебя это хорошая новость. Берти сейчас занимается твоим побегом из Таборы. Если у него получится, то, как я полагаю, простая последовательность событий приведет тебя домой.

Жгучая тоска наполнила душу Бёртона. Как ему не хватало миссис Энджелл, его удобного старого кресла, и даже мистера Граба, уличного продавца, всегда стоявшего со своим товаром на углу Монтегю-плейс.

— Капитан, — продолжал Уайльд, — лорд Пальмерстон принимал решения исходя из своего опыта, как и ты. В 1863 году ты решишь — решил! — не рассказывать никому, что ты выжил в жуткой войне будущего и видел смерть Британской Империи. Наши книги по истории не говорят ни слова о том, что заставило тебя действовать таким образом. Написанные о тебе биографии даже не упоминают, что ты был королевским агентом. Еще бы, государственная тайна! Они говорят, что во второй половине жизни ты погрузился в научные исследования, и больше ничего. Частично, это правда. Ты сам себя выслал в Триест, на северо-восточное побережье Италии, и оттуда ты наблюдал за тем, как семена войны распространяются по миру. И ты умер в 1890, за десять лет до того, как Великая Германская Империя обрушилась на соседние страны.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон облизал губы, потом поднял руку и механически провел пальцами по глубокому неровному шраму на левой щеке, оставшемуся от сомалийского копья, которое вонзилось в нее в 1855-ом.

— Я поступил так из-за того, что меня обвинили в войне? — хрипло спросил он.

— Да! — булькнул Пальмерстон.

— Нет, совсем нет, — поправил его Уайльд. — Люди ошибочно обвинили лорда Пальмерстона, и лорд Пальмерстон ошибочно обвинил тебя. Ты не представляешь все зло это мира, капитан Бёртон — ты представляешь надежду.

— То есть, ты считаешь, что я могу изменить историю?

— Именно. Лорд Пальмерстон и я знаем, что в 1914 Кроули обнаружил анормальное присутствие в Африке. И — примерно восемнадцать месяцев назад — Берти Уэллс рассказал мне, что повстречался с тобой. Вот тогда мы поняли, что произошло и как эту аберрацию — тебя — можно использовать, чтобы изменить все.

— То есть, ты хочешь чтобы я, вернувшись в 1863, подавил все реакции, которое мое прошлое вселило в меня, и, не обращая внимания на свое собственное мнение, — он повернулся к Пальмерстону, — рассказал вам все, что я видел здесь за эти пять лет?

— Расскажите мне все, Бёртон!

— В том числе и ваше нынешнее — гмм — положение?

— Я настаиваю на этом. Я должен иметь возможность умереть естественной смертью, и намного раньше.

— Прошу прощения, — вздохнул Бёртон, — но это не сработает.

— Почему? — спросил Уайльд.

— Конечно я сделаю то, что ты предложил, и, быть может, мне удастся создать вариант истории без войны. И, если повезет, я буду в нем жить. Однако здесь не изменится ничего. Вас не сотрет из реальности, и вы не проснетесь в новом мире. В то мгновение, когда я поступлю по-другому, начнется новая ветвь истории, параллельная этой.

— То есть, для нас нет надежды?

— Если я правильно понимаю работу времени, есть только один способ изменить будущее, которое вас ждет: надо что-нибудь изменить в прошлом не покидая настоящего — как будто ты сидишь на ветке дерева и пилишь ствол за собой.

— А разве это не то же самое?

— Попросить кого-то в прошлом совершить действие не то же самое, что сделать его самому.

— Капитан, ты подразумеваешь, что время и история полностью субъективны.

— Да, сейчас я склоняюсь именно к этому.

В это мгновение раздался стук в дверь и масаи сунул голову в комнату.

— Вы должны немедленно уходить, — сказал он. — Они на пути сюда. Они собираются перевести лорда Пальмерстона на Британию.

Уайльд кивнул и стражник исчез.

— Не разрешайте им увезти меня!

— Город вскоре будет уничтожен, сэр, — сказал Уайльд. — Несколько избранных попытаются улизнуть на сфере. Похоже, вы будете среди них.

Какое-то мгновение Пальмерстон молчал, а потом заговорил:

— Бертон, сделайте так, как мы договорились. Тогда, по меньшей мере, появится другой мир, лучший, и мистер Уайльд и я умрем, зная, что другие версии нас прожили лучшую жизнь.

Бёртон поглядел на Уайльда, который кивнул и сказал:

— Мы должны идти.

— Погодите! — приказал Пальмерстон. — Бёртон, я не доверяю вам. Вы должны доказать свою преданность.

— Как?

— Подчиниться моему последнему приказу. Не задавая вопросов!

— И что я должен сделать?

— Я получаю такое интенсивное евгеническое лечение, что не могу умереть естественной смертью. Этот дьявол Кроули — чертов вампир! — кормится моей ментальной энергией, подпитывая свою медиумную силу. Я ненавижу и его и свое положение. Возьмите ваш пистолет и выстрелите мне в голову.

Бёртон, не колеблясь, вытащил револьвер, поднял его ко лбу Пальмерстона и, посмотрев в глаза бывшего премьер-министра, нажал на курок.

— Они наверняка услышали нас! — воскликнул Уайльд. — Бежим!

Они вылетели из камеры и побежали по коридору. Масаи довел их до приемной. Только сейчас Бёртон увидел, что вход в туннель спрятан за высокой картотекой.

— Уходите, а я пойду обратно, — сказал стражник. — Я задержу их, пока не умру или не кончатся пули.

— Ты хороший товарищ, — сказал Уайльд, входя в туннель.

— Только что передали по радио, — ответил масаи. — Все уже знают, что приближается. Это конец. И я хочу хлопнуть на прощанье дверью. — Он поставил картотеку на место.

— Глупец! — прошипел Бёртон. — Почему он не пошел с нами?

— Самые нелепые поступки человек совершает из самых благородных побуждений, — ответил Уайльд. — Пошли! Пусть его смерть будет не напрасной!

Через четверть часа они достигли конца туннеля, вошли в подвал Уайльда и только тут запыхавшийся экс-редактор объявил:

— Я выдохся!

— Ты так и не сошел со своей диеты из ирисок и карамели, верно? — рискнул сказать Бёртон.

— Я совершенно не собирался бегать по потайным туннелям в возрасте шестидесяти четырех лет! — возразил Уайльд. — Давай вверх по лестнице.

Они поднялись и остановились около входной двери; Уайльд осторожно выглянул наружу.

— Отлично! Твоя мотокарета еще здесь. Солдаты отвезут тебя к Берти.

— И тебя!

Уайльд взял руку Бёрфтона и пожал ее.

— Нет, старый друг. Здесь мы простимся. Я слишком стар, чтобы бегать по африканским джунглям.

— Но Язва! Тебя же убьют!

— Да. Но, благодаря твоей помощи, я прожил хорошую жизнь, капитан, а жить — редчайшее в мире явление. Большинство людей просто существуют.

— Но...

— Я хочу провести последние часы с человеком, которого люблю.

Бёртон положил руку на плечо друга.

— Я рад, что ты нашел счастье в этом безобразном мире. Как его зовут?

— Поль. В молодости он держал маленький магазин, но, так получилось, он принес мне удивительный душевный покой и чувство удовлетворения.

Бёртон улыбнулся, его глаза наполнились слезами.

— Боюсь, я опять могу расплакаться прямо перед тобой, Язва.

— Часы тикают. Убирайся прочь, парень, пока не поздно!

Бёртон глубоко и прерывисто вздохнул, открыл дверь и вышел в горячий туман африканской ночи. Он подошел к мотокарете, рядом с которой ждали три стражника. Один из них открыл дверь.

— Капитан! — окликнул его Оскар Уайльд.

Исследователь повернулся.

— Если процессы времени и истории действительно субъективны, нечего бояться прошлого. Если тебе станут говорить, что прошлое невозвратно, не верь. Прошлое, настоящее и будущее — всего одно мгновенье. Время и пространство, последовательность и протяженность все это лишь преходящие условия существования мысли. Воображение может преодолеть эти границы.

Оскар Уайльд улыбнулся и захлопнул дверь.

До рассвета оставалось еще несколько часов. Табора была окутана дымом. Огромная толпа шла на восток, рядом с мотокаретой.

— Они пытаются покинуть город? — спросил Бёртон.

— Скорее всего, — ответил один из томми. — Но такая толпа никогда не пройдет через Дорогу Дьявола. Там надо либо очень быстро ехать, либо тайком ползти. Их всех убьют.

— Но оставаться — верная смерть, — заметил другой солдат, — так что стоит рискнуть. Я тоже собираюсь попробовать, будь уверен.

Бёртон с ужасом глядел на туманные силуэты, время от времени выныривающие из пелены; люди, со страхом в глазах, несли сумки, узлы и детей, выглядя испуганными и отчаявшимися.

— Бисмалла! — прошептал он. — Некуда идти, и очень мало шансов отсюда выбраться. Ужасно!

Машина была вынуждена постоянно тормозить или ехать в объезд, и все три томми занервничали.

— Простите, сэр. Мы не предвидели этого.

Из тумана доносились крики и проклятия.

Мимо них пронеслась линия паровых сфер.

Бёртон услышал выстрелы.

Мотокарета рванулась вперед.

Наконец они остановились и томми выскочили наружу. Королевского агента проводили к боковой двери какого-то склада. Он вошел и оказался в очень обширном и хорошо освещенном помещении.

— Отлично! Ты добрался! — приветствовал его Берти Уэллс.

Маленький военный корреспондент стоял рядом с двумя большими сенокосцами. Они походили на те, которые Бёртон уже видел в будущем — седло на самом верху, а не внутри — но были значительно ниже и по бокам поднимались средние суставы ног.

— Скоростная модель! — гордо объявил Уэллс.

— Значит, мы убежим из города на этих штуках?

— Да. Мы должны бежать, пока удача благоволит нам.

— И каким образом?

— На немцев напали ищейки, — усмехнулся Уэллс. — Дорога Дьявола свободна!

— Ищейки? Почему?

— Никто не знает.

Бёртон повернулся к эскорту.

— Вы слышали?

Томми кивнули.

— Тогда вперед! Уходите из города. Африка велика. Найдите тихую долину, постройте деревню и спокойно живите трудами собственных рук.

— И говорить по-немецки, — заметил один из них.

— Да, это будет благоразумно.

Они отдали честь и торопливо исчезли.

Бёртон подошел к своему другу. На боках гигантских арахноидов висели туго набитые парные сумки. Уэллс хлопнул рукой по одной из них.

— Еда и другие припасы по меньшей мере на пару недель. — Он коснулся узкого футляра. — Снайперские винтовки Ли-Энфилд. Я завожу моторы. Открывай. — Он указал на большие двойные двери. Бертон с некоторым трудом открыл их. Снаружи стало светлее; приближался рассвет. Бёртон вернулся к пыхтящим сенокосцам, вокруг него закрутился туман. Уэллс уже забрался на одного. Бёртон ухватился за стремя второго, прыгнул в седло и взял в руки оба рычага управления.

— За мной! — крикнул Уэллс.

Оба паука с клацаньем вырвались из склада на широкую улицу. Полмили машины бежали по дороге, лавируя между другими экипажами и обгоняя толпы людей. Потом они миновали последнее здание Таборы, и Уэллс свернул с дороги в пыльную саванну, оставив позади бегущих горожан. Он остановил своего паука, и Бёртон подвел своего к нему. Туман стремительно редел и сквозь него стал виден огромный оранжевый глобус солнца.

— Мы поедем на восток, — сказал Уэллс. — И, если возьмем слегка севернее, будем ближе к немцам, но подальше от толпы.

— И куда мы поедем, Берти?

— Сначала надо добраться до конца Дороги Дьявола. А потом не знаю. Куда мы должны попасть, чтобы вернуть тебя в 1863?

— В Лунные Горы.

Уэллс покачал головой.

— Мы никогда не проберемся через Кровавые Джунгли. Они непроходимы.

— И тем не менее.

Военный корреспондент поднял плечи, потом дал им упасть.

— Как скажешь. Вперед!

— Погоди! — рявкнул Бёртон. Он указал налево от Уэллса, на землю.

Его друг посмотрел вниз. — Что за черт? — потрясенно пробормотал он.

Из-под твердой земли пустила ростки полоса маков.

Уэллс, с озадаченным выражением на лице, посмотрел на Бёртона.

— Опять, — сказал королевский агент. — Они расцветают передо мной буквально в одно мгновение.

— Это невозможно, Ричард. Как они могут расти так быстро? Работа евгеников?

— Как — одно дело, Берти, но меня больше интересует — почему!

Какое-то время они смотрели, как цветы открываются; неровная длинная линия зазмеилась через туман.

— Север, — прошептал Бёртон. — Бёрти, я хочу идти за ними.

— Но так мы попадем прямо в траншеи немцев. Если нас не подстрелят гунны, то съедят ищейки.

— Может быть.

Уэлсс протянул руку вниз и расстегнул футляр винтовки. Потом вынул из кобуры револьвер, проверил и вернул на место. Он посмотрел на Бёртона, улыбнулся и высоким пискливым голосом сказал:

— Ну что ж: назвался груздем, полезай в кузов!

Два сенокосца устремились на север вдоль линии красных маков и исчезли в тумане.

— Что за черт! Какую игру ты ведешь, парень? — рявкнул Траунс. — У меня едва не случился разрыв сердца!

Герберт Спенсер опустил револьвер, который не выстрелил, несмотря на спущенный курок.

— Герберт! Объяснись! — крикнул Бёртон.

— Извини, Уильям, — сказал Спенсер. — Я не хотел пугать тебя.

— Что за чушь ты несешь? Как можно выстрелить в человека и не испугать его, ты, оловянноголовый дурак?

— Самое главное, я не стрельнул.

— И я, — добавил Суинбёрн. Он опустил свой пистолет, который глядел в сторону философа.

— Ну, как... как я и ожидал... ни черта не случилось, верняк!

Бёртон шагнул вперед и вырвал револьвер из руки Спенсера.

— Как ты и ожидал? О чем ты говоришь?

— Босс, когда мы ступили на этот камень, я почувствовал, что все пружины в моем теле ослабли. Мы уже в области досягаемости Глаза нага. И ни один из револьверов не сработает. И вообще любое механическое устройство. Генри Мортон Стэнли не смог залететь на своих мотостульях дальше этого места. Ты помнишь, их нашли арабы, полностью не работающими.

Суинбёрн направил свой револьвер в небо и нажал на курок. Пистолет не выстрелил.

Траунс нахмурился.

— Спенсер, во-первых можно было обойтись и без такой чертовой демонстрации, особенно на мне! У тебя есть роскошный голосовой аппарат. А, во-вторых, почему ты еще стоишь?

На этот вопрос Бёртон ответил раньше Спенсера.

— Мы уже встречались с теми же эманациями, когда искали южноамериканский Глаз. Ум Спенсера встроен в камбоджийские камни, поэтому он может нейтрализовать влияние африканского Глаза.

— Эй, Герберт! — воскликнул Суинбёрн. — Если ты же излучаешь противоположную силу, быть может, ты сможешь заставить наши пистолеты работать? Это поможет нам против пруссаков!

— Могет быть, но только тот ствол, который я держу сам.

— Клянусь громом! — взорвался Траунс. — Видишь! А что если бы твои магические лучи — или еще какая-нибудь хрень — сработала в твоей руке? Ты бы вышиб мне все мозги!

— Ладно, ладно, — нетерпеливо сказал Бёртон. — Забыли. Но если ты опять выкинешь что-то в таком духе, Герберт, я выброшу твой ключ в озеро Укереве.

— Прошу прощения, босс.

Ведя за узду лошадей, они прошли к краю камня, над которым нависали джунгли, и устроились в тени. На деревьях вокруг них собрались голубые обезьяны, было замолчавшие, когда появились люди, но сейчас опять пронзительно закричавшие «Пи-ов! пи-ов!» — и начавшие обстреливать группу фруктами и палками. Сиди Бомбей закричал на них и замахал руками, но мучители предпочли его не заметить.

— Проклятые маленькие монстры! — проворчал Траунс. — Здесь нам не будет покоя!

Суинбёрн обнажил ногу Траунса и поставил свежую припарку. Потом проверил рану на руке друга. Она была красной и наморщенной, однако инфекция исчезла.

Они вышли с поляны и опять нырнули в джунгли, цепочкой выстроившись за Спенсером, который махал мачете взад и вперед, расчищая дорогу. Покс и Фокс устроились на лошадиных седлах, а не на своем привычном месте — голове заводного философа, — заставив Суинбёрна спросить себя, почему Спенсер впал в немилость сразу у двух попугаев.

Поэт сражался со своими мыслями. Вроде бы он еще в Угоги заметил что-то странное в трактате латунного человека. Что-то необычное. Или нет? Почему он не может вспомнить? Почему часть его чувствует что-то противоречивое по отношению к Спенсеру? Это полностью бессмысленно! Герберт — отличный товарищ.

Подойдя к Бёртону, он открыл рот и хотел спросить, не разделяет ли исследователь его опасения. Но, вместо этого, обнаружил, что говорит совсем другое:

— Здесь ужасно сыро, как на берегу озера.

— Гм, — утвердительно ответил Бёртон.

Наконец к закату, усталые, они пробились сквозь растительность. И оказались у подножия холма. Широкий и чистый поток пересекал их дорогу.

Лошади стали жадно пить. Одна немедленно упала.

— Нужно что-то сделать для бедняги, — сказал Траунс. — Я бы выстрелил ей в голову, если бы мог. Нужно прекратить ее мучения.

— Выстрел предупредит Спика о том, что мы близко, — ответил Бёртон.

— Разрешите мне, — сказал Спенсер, подходя к судорожно бьющемуся животному. Он нагнулся, схватил голову лошади руками и со всей своей механической силой резко повернул. Шея животного сломалась. Оно взбрыкнуло ногами и умерло.

Они прошли еще полмили вверх по течению, вымылись, поели и разбили лагерь.

Бёртон подошел к Покс.

— Сообщение для Изабель Арунделл. Пожалуйста, отчет. Конец сообщения. Лети.

Покс пренебрежительно свистнула, взвилась в воздух и исчезла в джунглях.

— Пронырливый вор! — крикнул Фокс и полетел за своей подругой.

Все немного посидели, потом вошли в палатки и провалились в глубокий сон.

На рассвете их поднял крик заводного часового:

— Джентльмены, вставайте! Приближаются двадцать человек, и они не выглядят очень веселыми.

Бёртон, Суинбёрн и Траунс выползли из палаток и потерли глаза, сбрасывая с себя сон. Они увидели Сиди Бомбея и Спенсера, глядящих на отряд воинов, которые шагали к ним. В волосы африканцев было воткнуто множество заколок, удерживаемых на месте красной грязью, их лица были испещрены шрамами, а носы украшены медными кольцами; их тени вытянулись по золотому склону холма. В руках они держали копья и овальные щиты.

— Вау! Это же ваниамбо, — заметил Сиди Бомбей. — Мирный народ.

— Нет, если судить по выражению их лиц, — ответил Бёртон. — Ты говоришь на их языке, Бомбей?

— Да. Я поговорю с ними. — Африканец вышел встречать новоприбывших, не обращая внимания на хмурые взгляды и размахивание оружием. Бёртон и его друзья смотрели на спор, постепенно остывший до горячих дебатов, страстной дискуссии и, наконец, долгого разговора.

— Вау! — сказал Бомбей, вернувшись. — Это воины из деревни Кисао. Они говорят, что музунго мбайа напали на Куфро, находящуюся рядом с их деревней, и забрали всю еду и оружие. Вау! С ними идут сами джунгли, и они убили девять человек.

— Прусское ходячее растение! — прошептал Бёртон.

— И еще могучий волшебник взял вождя за шею и превратил в дерево, которое убило трех человек и выпило их кровь. Людям пришлось сжечь его. — Бомбей указал на ваниамбо. — Эти, из Кисао, пришли сражаться с тобой, но я убедил их, что ты, несмотря на уродливость и странность, враг волшебника и пришел наказать злых белых людей. Они помогут.

— Скажи им, что мы будем польщены, если они присоединятся к нам. И попроси их послать гонца и сообщить всем деревням впереди, что мы идем и что наша цель — отомстить за мертвых.

Африканцы так и сделали. Британцы собрали лагерь и, вслед за воинами, перевалили через холм и спустились в лесистую долину за ним.

Они прошли по грязной тропе, окаймленной фруктовыми деревьями и ароматными цветочными кустами, и вышли на обработанные поля, на которых в изобилии рос горох. Пока они шли через них, вернулись Покс и Фокс.

— Сообщение от Изабель Арунделл. Арабы удерживают вонючую помойку Казех. Прибыло мое безмозглое подкрепление из Мзизимы, но и пруссаки неуклонно усиливаются. Мы не даем им отдохнуть. Изабелла и Садхви в безопасности. Слизкий мешок Мирамбо ранен, но поправляется. Когда вернешься домой, скажи Пальмерстону, чтобы немедленно послал подкрепления. Пусть аллах ведет и защищает тебя. Беттафик!

— Это означает «удачи!» по-арабски, — сказал Бёртон в ответ на недоуменный взгляд Траунса.

— Ты собираешься послать птицу Манешу? — спросил детектив.

— Нет. Слишком далеко.

Весь день они пересекали холмы и долины. На следующий они пересекли наносную равнину и достигли реки Китангуле Кагера, которая, согласно отчету более ранней экспедиции Спика, впадала в озеро Укереве. Пересекая ее, они промочили все припасы и потеряли еще одну лошадь.

На другой стороне реки их встретили антилопы, рассыпавшиеся в стороны, когда двадцать ваниамбо и британцы поднялись на гребень холма. Оттуда, поглядев направо от себя, они увидели огромную болотистую равнину, поросшую лесом и заполненную большими открытыми водоемами.

На горизонте полыхало солнце.

Бёртон смахнул с лица муху и затенил глаза.

— Бисмалла! — воскликнул он. — Ты только посмотри на его размер!

— Мираж? — прищурился Суинбёрн.

— Нет, Алджи. Это оно. Озеро!

— Укереве? Ты уверен? Скорее похоже на море! Возможно, мы пересекли Африку — или сделали огромный круг!

Бёртон внимательно оглядел ландшафт, обращая внимание на каждую топографическую деталь, быстро подсчитал в уме и сопоставил с тем, что уже знал о местности на юго-запад, вокруг озера Танганьика.

— Теперь я понял, что он был прав, — прошептал он. — Да, Спик нашел его. Укереве должно быть истоком!

— Но я не хочу, чтобы он был прав! — возразил Суинберн. — Спик этого не заслужил!

Они пошли дальше, на запад.

Земля поднималась и опускалась, опять и опять, и катилась к туманному горизонту. Далекие снежные пики таяли в насыщенном влагой воздухе, их темно-зеленые подножья становились бледно-голубыми, сливаясь с небом. Изрезанные белые вершины как бы плавали над ландшафтом.

Суинберн пришел в восторг.

— Чудесно! — воскликнул он, подпрыгивая и размахивая руками. — Снег в центре Африки! Никто не поверит!

— Наша цель! — объявил Бёртон. — Лунные Горы.

— Вау! Не хотел бы я опять оказаться там, — тихо сказал Сиди Бомбей. — Но я должен, потому что иду с тобой, и я уверен — ты хорошо заплатишь мне.

Пала еще одна лошадь. Теперь уже все шли пешком, багаж разделили среди оставшихся животных, которых осталось совсем немного. Бёртон подумал, что совершенно непонятно, как он вернется обратно в Занзибар.

Они шли вперед, и теперь деревни предлагали им еду и оружие. Слово, как дикий огонь, разлетелось по всем землям между озером и горами, и сейчас воздух сотрясался от непрерывного грохота барабанов — низкого, зловещего и угрожающего.

— Не думаю, что мы застанем Спика врасплох, — прокомментировал Суинберн.

В одном из деревень п'хази привел их в хижину, в которой лежали четыре стонущих человека. С них содрали кожу, в некоторых местах обнажив кости, и было ясно, что никто из них не выживет.

— Эти воины напали на людей мистера Спика, — перевел Бомбей, — но ходячие джунгли убили многих. Вау! В этой деревне уже умерло пятеро, и п'хази говорит, что в следующей, Кагару, вообще не осталось мужчин: там была большая битва.

— Как далеко Спик? — спросил Бёртон.

— Он говорит, что злой музунго мбайа в четырех деревнях впереди.

— Сегодня нам уже не поймать его. Спроси, можем ли мы остаться на ночь?

П'хази разрешил, и британцы проспали всю ночь под бой барабанов, врывавшийся в их сны.

Утром женщины пропели воинственную песню, и экспедиция опять отправилась в путь. Бёртон, Суинбёрн, Траунс, Спенсер, Бомбей и двадцать ваниамбо вышли из деревни и пошли по болотистым равнинам, усеянным скругленными холмами, на вершине каждого из которых росли зонтичные кактусы. Сопровождаемые легионами москитов, они пробивались через высокую траву, распугивая стада буйволов.

К полудню они добрались до Кагару, устроившейся напротив узкого языка джунглей. Деревня оказалась наполовину разрушенной и наполненной голосящими женщинами. Как и утверждал п'хази, все мужчины были убиты.

Бомбей — от имени Бёртона — пообещал женщинам мщение, как только они найдут виновных.

Экспедиция отдохнула, слегка подкрепилась и приготовилась двигаться дальше.

— Квеча! — крикнул Бёртон. — Пакиа! Опа! Опа!

Ваниамбо собрались на краю джунглей. Один из них протолкнулся через растительный барьер на тропу за ним. Внезапно он завыл и вылетел обратно, взлетев над головами своих товарищей и обливая их кровью. Потом шлепнулся на землю и затих.

— Что за... — начал было Траунс, но отшатнулся назад, когда прусское ходячее растение вырвалось из подлеска и бросилось на воинов. Покрытые шипами усики били по людям, как бичи, разрывая кожу; брызнула кровь. Ваниамбо закричали от нестерпимой боли; их плоть разрывали и резали. Сиди Бомбей подпрыгнул в воздух и исчез среди деревьев. Женщины в ужасе закричали и разбежались. Траунс инстинктивно выхватил пистолет, направил на растение и нажал курок. Ничего не произошло. Он с отвращением отбросил оружие и выругался.

— Прекрати! — крикнул Суинбёрн, схватил копье и, бросившись вперед, воткнул его в середину омерзительного цветка. Кончик вонзился в живот водителя, но тот не обратил на него внимания. Колючий отросток стегнул поэта по лбу и отбросил далеко назад, капки крови брызнули на лицо Суинбёрна. Он ударился о стену разрушенной хижины, которая обрушилась от удара, похоронив поэта под палками и сушеной грязью.

Ваниамбо отчаянно сражались, сгибаясь, увертываясь, ударяя копьями и отскакивая назад. И падали друг на друга, покрываясь кровью, своей и чужой. Потом вскакивали и сражались опять. Они бросали в растение копья до тех пор, пока весь огромный куст не ощетинился древками. Но, несмотря на все их усилия, растение продолжало метаться взад и вперед, а пруссак, сидевший в цветке, яростно кричал что-то неразборчивое.

Бёртон оглянулся, пытаясь найти поблизости какой-нибудь огонь — поленья, горящие под каким-нибудь горшком, все, что угодно, чем можно было бы поджечь растение — но не было ничего. Тогда он подхватил копье и принялся кружить вокруг монстра, пытаясь найти просвет, через который можно было бы ударить пруссака в голову. Он приблизился слишком близко; толстая липкая ветка ударила его по торсу, разорвав рубашку и выдрав длинную полоску кожи из груди. Он покачнулся и упал на колени.

— Назад, босс! — протрубил чей-то голос.

Завернутая в ворох одежды масса пронеслась мимо Бёртона и прыгнула на извивающееся растение. Герберт Спенсер приземлился на верхушке водителя и его немедленно оплели колючие отростки. Разъяренные ветки мгновенно сорвали с него одежду и полиметиленовый костюм, а толстый завиток яростно хлестнул по нему; его шипы оставили глубокие царапины на латунном теле.

Однако философ, не обращая на удары внимания, вонзился правой рукой в мясистые лепестки. Три металлических пальца скользнули к лицу водителя. Человек в ужасе закричал, растение содрогнулось, но два пальца Спенсера уже нашли его глаза, со страшной силой прошли через глазницы и вошли в мозг. Ходячее растение затряслось. Бёртон подбежал к нему и ударил пруссака в шею, перебив позвоночник. Усики растения упали, по стеблю прошла дрожь и оно замерло.

Спенсер упал с него на землю.

— Уф! — протрубил он.

Те из ваниамбо, кто не был мертв, без сознания или слишком занят своей болью, потрясенно уставились на него. Металлический человек!

Бёртон, ковыляя, отошел от создания евгеников, сорвал с себя то, что осталось от рубашки, и прижал материю к длинной рваной ране, шедшей через всю грудь к левому плечу. Он заворчал от боли, но, посмотрев на африканских воинов, понял, что еще легко отделался.

Он медленно дошел до Суинбёрна, который уже выбрался из-под обрушившейся хижины. Кровь заливала лицо поэта и сочилась по одежде.

Королевский агент окликнул Траунса, который ошеломленно застыл на месте.

— Уильям, ты ранен?

— Что? О, нет.

— Принеси бинты и перевяжи Алджи, пожалуйста.

Человек из Скотланд-Ярда провел рукой по лицу, как будто стряхивая с себя оцепенение, кивнул и бросился к лошадям, которых на другой стороне деревни держала женщина, храбро и предусмотрительно не давшая им убежать. На седле одной из них съежились Покс и Фокс, проспавшие всю драму.

Транс достал коробку с лекарствами и побежал к поэту.

Тем временем Бёртон спросил у Спенсера:

— Как ты, Герберт?

— Побитый, босс. Поцарапанный чертовыми шипами — но ничего, тикаю.

Бёртон посмотрел на ваниамбо; все способные двигаться воины собрались вместе и тихо переговаривались, постоянно махая руками в сторону Спенсера.

— Похоже, наши друзья больше не считают тебя прокаженным, — сказал он.

Из подлеска вылез Сиди Бомбей.

— Вау! Мистер Спенсер, он как та штука, карманные часы, которые ты дал мне давно и давно, и которую украла одна из моих шести жен!

— Да, — согласился Бёртон. — Бомбей, ты сможешь объяснить это ваниамбо?

— Попробую, хотя никто из них не встречал моих жен.

Бомбей присоединился к выжившим воинам, а Бёртон проверил раненых. Трое были мертвы, а пять — тяжело ранены. Осталось двенадцать — столько же, сколько у Спика; теперь их силы равны.

— Вау, — сказал вернувшийся Бомбей. — Я сказал им, что у злого музунго мбайа есть злая магия, а у доброго музунго мбайа — добрая магия. И мистер Спенсер — добрая магия.

— И они поверили тебе?

— Совсем не поверили. Но они пойдут с нами до гор.

— Отлично.

— Но они не пойдут в горы, потому что ваниамбо бояться чвези, хотя, как ты сказал, их не существует.

— Очень хорошо. Помоги мне с ранеными, потом мы перегруппируемся и пойдем за Спиком. Пришло время закончить нашу вражду — чем бы она ни кончилась.

Сиди Бомбей неподвижно стоял и глядел на горы, щелкая языком.

Бёртон подошел к нему и спросил:

— Ты уверен, что Спик пошел туда?

— О, да, конечно, — ответил Бомбей, не отводя глаз от сцены перед собой. — Вау! Это злое место. В воздухе висит то же злое чувство, как и тогда, когда я прихожу домой пьяным, и мои жены перестают говорить со мной.

— Слишком тихо, — заметил Бёртон. — Угнетающая тишина.

— И нет птиц на деревьях.

— Кроме наших двоих. У нас чертова пропасть времени спустить Покс и Фокс вниз. Алджи полез за ними.

— Твой друг похож на маленькую обезьяну.

— Я обязательно скажу ему.

— Мне не нравятся эти горы, мистер Бёртон. Там живут чвези, которые не существуют, но служат батембузи.

— Это еще кто?

— Дети богов, которые когда-то правили этими землями. Давно и давно они спустились в подземный мир.

— Мы должны идти, Бомбей, — сказал Бёртон, — но ты не обязан сопровождать нас. Хочешь остаться здесь, вместе с ваниамбо?

— Вау! Конечно хочу, но не могу, потому что у меня пять жен и ты заплатишь мне больше, если я пойду с тобой.

— Вроде ты говорил о шести?

— Я пытаюсь забыть о номере четыре.

Стояло раннее утро. За двое суток, прошедших со дня атаки ходячего растения, они пресекли трудную заболоченную местность, и подошли к подножью Лунных Гор. Здесь они разбили лагерь среди деревьев.

Перед ними лежало крутое ущелье. У его подножья стояли остроконечные голубоватые камни, чем-то похожие на воротные столбы, стерегущие подъем. Согласно Бомбею, это был единственный путь к храму Глаз.

— Я нашел их! — объявил Суинбёрн, спускаясь по стволу красной африканской сливы, в ветвях которой прошлой ночью исчезли болтуны. — Они свили гнездо в дупле — и Покс снесла яйцо!

— Клянусь Юпитером! — воскликнул Траунс. — И что счастливые родители... э... сказали тебе по этому поводу?

Суинбёрн спрыгнул на землю.

— Покс назвала меня неуклюжим жабо-индюком, а Фокс послал к черту.

Бёртон подошел к своим друзьям.

— Похоже для этой маленькой семьи экспедиция счастливо завершилась. Оставляем их здесь. Нам пора идти.

— Я переложил оставшиеся припасы в мешки поменьше, которые сможем унести, — сказал Траунс. — Остальное оставим здесь.

Суинбёрн посмотрел на ветви сливы.

— Почему они захотели жить в таком месте? — спросил он. — Там же нет птиц.

— Могет быть любят одиночество? — предположил Спенсер.

— Или хотят остаться в месте, где смогут основать династию, — заметил Траунс.

— Мне будет не хватать этих маленьких сквернословов, — вздохнул поэт.

Они подняли мешки, взяли копья и начали карабкаться по крутому рыхлому сланцу, посылая вниз каменные ручейки.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон, Алджернон Суинбёрн, Уильям Траунс, Герберт Спенсер — чье потрепанное и поцарапанное тело больше не закрывала одежда из полиметилена — вместе с Сиди Бомбеем поднимались в Лунные Горы, мысленно спрашивая себя:

Сколько из нас вернется назад?

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА

ХРАМ

... о сумрачная гряда!

Девственная, на которую не ступала нога профана,

Где бьют фонтаны Нила, если такие есть.

Жозе Базилио да Гама. Уругвай. Песнь Пятая.[60]

Бёртон и Уэллс остановили сенокосцев на вершине склона и повернули их туда, откуда они пришли. Под ногами механических пауков в изобилии росли маки. Красные цветы образовывали неровную линию, исчезавшую в далеком тумане и ведшую к грязной серой кляксе, Таборе.

Высоко над их головой летел, приближаясь к городу, Л. 59 Цеппелин, казавшийся огромным даже на такой высоте.

Замечательное творение евгеников, он напоминал гаргантюанскую остроконечную сигару со сморщенными швами по бокам. Вдоль них росли овальные бобы, похожие на внешние опухоли, которые, даже издали, казались пустыми и похожими на орудийные порты.

Позади корабля рос гигантский фиолетовый цветок, похожий на тюльпан. Его лепестки открывались и закрывались — пульсирующее сердце, толкавшее корабль вперед.

— Великолепное зрелище, — заметил Уэллс, — и совершенно отвратительное.

— Отвратительное только потому, что мы знаем его груз, — возразил Бёртон. — Я спрашиваю себя, какую площадь уничтожит А-бомба? Ведь споры снесет ветром, верно?

— Возможно, они опасны только несколько минут, — предположил Уэллс. — Но даже если эффект продлится недолго и ограничится городом, умрут тысячи людей. Все люди никак на смогут уйти из Таборы. Смотри! Эти точки, поднимающиеся над городом — эскадрон шершней.

— Нам нужен мотокорабль.

— Не осталось ни одного. Последний мы потеряли около года назад.

Шершни — все двенадцать — помчались к немецкому кораблю. Но, приблизившись к бомбардировщику, взорвались, один за другим, и упали на землю, оставляя за собой дымовые следы.

— Нет! — пронзительно крикнул Уэллс. — Что происходит, черт побери?

— Там! — указал Бёртон. — Видишь дымовые следы, уходящие от Цеппелина? У немцев есть какие-то маневренные снаряды.

— Ричард, он уже над Таборой? Я не могу сказать.

— Сейчас в любое мгновение, — ответил Бёртон. — Приготовься к...

Без всякого предупреждения из-под земли вырвалось солнце. Ослепляющий свет полыхнул наружу, и, хотя Бёртон мгновенно закрыл глаза и еще прижал к ним ладони, он все равно видел его. Рядом завизжал Уэллс.

— Берти, как ты? — крикнул Бёртон.

— Ничего, — простонал Уэллс. — Кажется, да, он прошел.

Бёртон, сообразив, что его друг прав, открыл глаза. Но увидел только огненный шар.

— Чертово послесвечение! Ничего не вижу, — пожаловался он.

— Я тоже.

Они какое-то время сидели, закрыв руками глаза, пока сетчатка не восстановилась.

Внезапно ударил сильный порыв ветра.

— Ударная волна! — объявил Уэллс.

— Нет! Не с того направления, — возразил удивленный Бёртон.

Они посмотрели вверх, мигая. Наконец зрение вернулось.

Желтая плотная масса спор бледной поганки кипела над тем местом, где стоял город — и, пока два человека удивленно глядели на нее, начала медленно вращаться, как вокруг центральной оси.

— Ветер! — сказал Уэллс. — Чертовы метеорологи гуннов! Они заставили проклятое грибное облако сосредоточиться над городом и не дают ему рассеяться!

— Язва! — простонал Бёртон. — Бедный Язва! Бисмалла, Берти! Сколько людей только что умерли?

— Десятки тысяч, — сказал Уэллс и тут, внезапно, его голос стал низким, масляным и неприятным. — Но я — не один из них.

Бёртон посмотрел на военного корреспондента, и с ужасом увидел, что его глаза — зрачки, радужная оболочка, роговица, любая часть — стали черными. В них таилась ужасная угроза и Бёртон не смог оторвать от них взгляд.

Уэллс указал на умирающий город.

— Генералы жаждут найти безопасную гавань, — сказал он, — и, к сожалению, крейсер Британия уже катится в восточном направлении, скоро повернет на юг, а оттуда, насколько я вижу, отправится на север. Почему, рядовой Фрэнк Бейкер? Ха! Нет, совсем нет! Давайте назовем вас другим именем. Ну, например, сэр-Ричард-Фрэнсис-Бёртон. — Он произнес имя Бёртона медленно, делая ударение на каждый слог, как если бы хотел подчеркнуть, что знает настоящую личность собеседника.

— Берти? — неуверенно спросил Бёртон.

— Конечно нет! Скажите мне, как вы сделали это?

— Сделал что? И кто вы такой?

— Как вы управляете ищейками — заставили их открыть дорогу через осаждающие немецкие войска?

— Кроули?

— Да, да! Отвечайте на вопрос!

— Я не делал.

— Что? Не вы? Тогда кто — или что?

— Понятия не имею. Что вы хотите, полковник?

— У меня есть семь черных алмазов, сэр Ричард, фрагменты южноамериканского Глаза нага. И я очень многого не понимаю в них. — Черные глаза сверкнули. Королевский агент почувствовал, как они проникли ему в душу. — Например, вы, сэр, чьи бренные остатки лежат в могиле уже три десятка лет — на камнях есть ваши метафорические отпечатки. Быть может именно они перенесли вас из вашего времени в мое?

Бёртон не ответил.

Уэллс — Кроули — молча разглядывал его.

Опять ударил порыв ветра.

— Я расскажу вам тайну, сэр Ричард, узнай которую генералы — те, что на корабле — немедленно казнили бы меня.

— И какую?

— Я общаюсь с кайзером Ницше.

— Вы коллаборационист?

— Не в том смысле, который вы вкладываете в это слово. Император и я, у нас обоих есть талант ясновидения. Благодаря алмазам мы оба обнаружили, что существует другая реальность, в которой живут другие версии нас. Похоже, ваше появление здесь как-то связано с этим. — Уэллс замысловато пожал плечами, в его елейном голосе появилась беззаботная легкость. — Но вот неприятность: вы бежите в одном направлении, а я — в другом. Очень неудобно! Я действительно должен был избавиться от этого парня, Уэллса. Он действовал против меня. Но я разрешаю ему жить, потому что, кажется, он — важная составляющая очертания грядущих событий.

— Кроули, — сказал Бёртон. — Ницше сбросил на вас бомбу.

Уэллс хихикнул.

— Ага! Вы сомневаетесь в его обязательствах по отношению ко мне? Не утруждайте себя. Он честно предупредил меня, и было предопределено, что я выживу.

— То есть вы знали, что Табора будет уничтожена? И вы разрешили этим людям умереть? Вашим землякам?

— Обычная мораль для обычных людей. Конец Британской Империи и так сильно запоздал. Я только склонился перед неизбежным.

— Во имя аллаха, что вы за человек?

— Аллах? Не будьте смешным. Что касается меня, то я, возможно, олицетворение развратников, которые, если я правильно помню, преуспевали в ваше время.

— Вы чудовище.

— Я индивидуум, который разделяет желание Ницше создать сверхчеловека.

Кроули, впервые, отвел взгляд от Бёртона и посмотрел на желтое облако, окутавшее Табору.

— Множество будущих, — сказал он. — Различные истории. Быть может в некоторых из них события заканчиваются по-другому. Я бы хотел побывать в них. — Он опять повернул свои отвратительные глаза на исследователя. — Возможно, стоит перепрыгнуть в одну из них прямо сейчас, а?

Он заставил тело Уэллса вытянуться и тяжело вздохнул.

— Скучно, сэр Ричард! Очень скучно! Я здесь довольно давно. Не слишком удобно. Он говорил вам, что его нога постоянно болит? Не знаю, как он может терпеть такую боль. В любом случае я с вами прощаюсь. Мы еще увидимся, сэр, в этом мире или в его другой версии; возможно, в вашем времени, возможно, в моем, а, возможно, совсем в другом. Но мы увидимся, совершенно точно. И вот тогда мы...

На лице Уэллса появилась злобная улыбка и какое-то время висела. Потом, внезапно, из его глаз исчезла чернота, они закатились и он упал из седла на землю.

Бёртон быстро спустился и бросился на колени рядом с другом.

— Берти! Берти!

Военный корреспондент перекатился на бок, его вырвало. Он свернулся клубком и застонал.

— Он был в моей голове, Ричард. Гадость, Ричард! Худший из людей! Воплощенный Зверь.

— Он ушел? Или еще смотрит на нас?

— Ушел, — ответил Уэллс. — Но он пойдет за тобой. Куда бы ты ни пошел, он пойдет за тобой.

Бёртон помог Уэллсу сесть. Низенький корреспондент вытер рот и посмотрел на далекое грибное облако и улетающий на юг корабль.

— Все кончено, — сказал он. — Немцы думают, что победили, но они ошибаются. Все кончено. Это мир закончился.

— Мне очень жаль, Бёрти, — только и смог выдавить из себя Бёртон.

Уэллс встал, покачнулся, схватился за стремя и полез в седло сенокосца.

— Вернемся на тропу. Я хочу узнать, куда приведут нас маки.

Они взобрались в седла, повернули свои экипажи и быстро побежали по саванне.

Два дня они неслись по местности, которая казалась Бёртону странно знакомой.

Он чувствовал, как рвутся все связи с этим миром, образовавшиеся за последние пять лет. Изменение, оно ждало его, но он еще не знал, как.

Изменение, или, возможно, восстановление.

Лунные Горы.

Там ждет его судьба.

Или уже дождалась.

Тропа из маков вела к этим пикам, это было ясно даже до того, как покрытые снегом вершины встали над горизонтом. И он увидел пики, белые и изрезанные, парившие над кроваво-красными подножьями.

— Красные! — воскликнул он. — Я помню этот вид — но горы были зелеными!

— Быть может, в 1860-х, — ответил Уэллс — но с тех пор там выросли Кровавые Джунгли.

Они бежали по пустой стране. Там, где были деревни, не осталось ничего. Там, где паслись стада антилоп и зебр, не осталось ни одной. Там, где зеленели обработанные поля, рос буйный подлесок.

И они видели ищеек, все больше и больше. Неуклюжие растения с невозмутимым видом разумного существа шаркали по холмам и долинам, что заставило Уэллса спросить:

— Откуда эти проклятые твари взялись, Ричард?

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил исследователь. — Они выглядят слишком целеустремленными, не правда ли? Помнишь, как одна такая напала на нас в Танге? Посмотри, насколько эти движутся иначе. Вместо бессмысленного размахивания отростками — ритмичное вздрагивание, как если бы ими кто-то управляет.

Большая часть воспоминаний Бёртона уже вернулась, и он понимал, что эти ищейки — тот самый вид растений, которых немцы использовали в 1863, с одним ужасным отличием: в их мясистых лепестках никто не сидел. Значит если кто-нибудь и управляет ими, то он, скорее всего, не человек.

Ближе к горам растительность стала более густой и дикой. Чем дальше они ехали, тем краснее становились цветы и фрукты, и, наконец, вокруг них остались только кроваво-красные цветы, ягоды и круглые, покрытые росой выпуклости непонятного происхождения. Маки вели паровых пауков прямо на мокрые джунгли, и — совершенно удивительно — хаотическое переплетение растений расступалось перед ними и давало пройти.

Через деревья падали лучи света. Лианы, раскачиваясь, свисали вниз. Наполненный влагой воздух то благоухал ароматами, то отвратительно вонял червивым мясом. Лениво жужжали жирные пчелы. Тут и там порхали бабочки и проносились стрекозы. Сверху планировали семена на оперенных крыльях. А в листве над головой тысячи и тысячи зеленых попугаев пронзительно кричали, болтали, хихикали, свистели и оскорбляли без остановки.

Бёртон засмеялся и никак не мог остановиться.

Уэллс, который ехал впереди, обернулся, поднял брови и спросил:

— В чем дело, черт побери?

— Покс! — крикнул Бёртон. — Покс и Фокс! Боги, сколько яиц отложила эта чертова птица? — Он поглядел вверх и проорал: — Покс! Покс! Покс! — потом внезапно согнулся и горько зарыдал: к нему вернулось слишком много тяжелых воспоминаний и теперь он точно знал, что вернется назад и как.

Уэллс сдерживал своего сенокосца, пока Бёртон не поравнялся с ним.

— Что с тобой? Как ты себя чувствуешь?

— Я больше не могу, — прошептал Бёртон. — Я больше не могу это выносить. Слишком много для одного человека. Я должен изменить все, Берти. Все.

— Давай отдохнем, — предложил военный корреспондент. — Вроде бы у нас еще есть немного еды в одном из мешков. Поедим и слегка поспим.

Они выключили моторы и спустились на землю. Внезапно спутанная масса багровой листвы зашуршала и расступилась, как занавес, открыв дорогу на поляну, заполненную восхитительными маками.

— Приглашение, ей-богу, если я хоть что-то понимаю в приглашениях! — воскликнул Уэллс. — То, что управляет маками, очевидно, имеет власть и над джунглями!

Они вышли на открытое место и сели. Уэллс принес корзину с едой и вынул оттуда ломоть хлеба и клин сыра. Они оба стали есть.

Бёртон, казалось, углубился в себя.

В его темных глазах стояла боль, щеки впали. Уэллс озабоченно наблюдал за ним кончиком глаза, когда что-то еще привлекло его внимание. Стоявшее на краю поляны дерево с большими грушевидными тыквами внезапно зашевелилось. Одна из его веток, со скрипом и щелканьем, вытянулась вперед, на открытое место. Бёртон, услышав скрип, поднял голову и с изумлением смотрел, как ветка, подвигавшись, опустилась и тыква повисла между двумя людьми.

— Подарок? — спросил Уэллс.

Бёртон нерешительно протянул руку к похожему на тыкву фрукту. Он сорвал его, и ветка тут же вернулась обратно. На верхушке плода открылась щель, из которой выплеснулась янтарная жидкость. Он понюхал ее, удивленно попробовал и одобрительно причмокнул.

— Ты не поверишь, — сказал он, глотнул и передал тыкву военному корреспонденту.

Уэллс попробовал.

— Это... это... это бренди!

Они пили, они ели, и все это время их оскорбляли болтуны.

Пришла ночь. Они заснули.

На рассвете два человека сели на свои экипажи и поехали вдоль тропы из маков.

— То ли я еду на гигантском паровом пауке по доброжелательным джунглям с человеком из прошлого, — вслух подумал Уэллс, — то ли я сплю.

— То ли сошел с ума, — добавил Бёртон.

К полудню они достигли крутого склона, обрамленного высокими голубоватыми камнями. Бёртон остановил сенокосца и через ветви деревьев посмотрел на горы, поднимавшиеся перед ними. Соскользнув с седла, он нагнулся и оглядел землю. Откос состоял из сланца, который удерживала сеть нитевидных корней.

— Это она, Берти.

— Кто?

— Тропа, которая ведет к Храму Глаз.

— Тогда вперед и вверх!

Бёртон вновь сел в седло и повел паука вверх по склону в узкое ущелье, чьи стены обвивали толстые узловатые лозы, а землю покрывал перегной, из которого в изобилии росли маки и другие цветы.

С каждым шагом стены поднимались все выше и тени углублялись все больше; появились рои светлячков, которые омыли двух путешественников странным неустойчивым светом.

Примерно через милю сенокосцы переступили через маленький каменный холмик — очевидно могилу — и у Бёртона сжалось сердце, когда он вспомнил того, кто похоронен здесь.

Они ехали все дальше, через плотную листву, которая расступалась при их приближении, под свисающими лианами, которые поднимались, разрешая им пройти, и над спутанными корнями, которые зарывались в перегной, чтобы не мешать огромным машинам.

И даже в этом месте, защищенном от солнца, болтуны свирепствовали среди веток, с энтузиазмом выкрикивая оскорбления, по-английски, как заметил Уэллс, хотя они находились глубоко в сердце Немецкой Восточной Африки.

Вперед, вверх, и вот, оказавшись на обширной лесистой вершине, они увидели далекие снежные пики, разрезающие небо.

— Кровавые Джунгли покрывают все горы, — заметил Уэллс, — и за последние пару десятилетий вышли за их пределы.

Земля пошла вниз, и красные маки постепенно привели путешественников во второе ущелье, которое оказалось уже и глубже первого. Растительность сомкнулась вокруг них, они ехали по узкому туннелю. С ветвей деревьев свисали круглые ярко-красные фрукты, бросавшие на двух людей призрачный свет.

— Никогда не видел ничего подобного, — пробормотал Уэллс. — У меня смутное впечатление, что это все одно растение. Я чувствую себя так, как если бы мы находимся внутри гигантского живого существа.

Болтуны почти исчезли, на путешественников опустилась глубокая тишина, нарушаемая только ровным урчанием моторов и жужжанием насекомых.

— На нас смотрят, — объявил Бёртон.

— Что? Кто? Откуда?

Бёртон указал на просвет в листве справа от него. Уэллс прищурился и увидел на ветке дерева обнаженного чернокожего человека. В слабом красном свете он казался похожим на рептилию; в руках он держал лук.

— Чвези, — сказал Бёртон. — Дети Глаза. Они ничего не сделают нам.

— Ты уверен?

— Уверен, Берти.

Чем глубже они заходили в чащу, тем больше видели молчаливых неподвижных наблюдателей.

И внезапно оказались на свету.

Они выехали в огромный естественный амфитеатр. Солнце пробивалось через листья и ветки и освещало настолько буйную растительность, что оба человека закричали от удивления. Ветки, листья, лианы, лозы, стволы, стебли, фрукты и цветы, все красные, все сплелись вместе, все карабкались на окружающие утесы, ковром покрывали землю и нависали над головой.

Из середины амфитеатра рос огромный ствол, высоко в небе разделявшийся на множество веток, на которых росли большие мясистые листья, среди которых росли кроваво-красные цветы.

Одна из веток потянулась к ним с такими стонами и скрипами, как если бы его древесина гнулась и вытягивалась. Она двигалась до тех пор, пока свисавший с нее гигантский цветок — лепестки которого щетинились колючими зубами, а из основания торчали похожие на пузыри выступы — не оказался прямо перед Бёртоном.

Пузыри надулись. Лепестки изогнулись, открыв похожий на закрытый бутон нарост. Пузыри сократились. Из губ бутона подул ветер, произведя пронзительный визг — как будто спустил детский воздушный шарик. Губы задвигались и преобразовали визг в слова.

— Клянусь шляпой, Ричард! — сказало растение. — Ты-то наслаждаешься жизнью! Что за чертовщиной ты занимался?

С глубокого индиго африканского неба спустилась тонкая линия.

Она раскачивалась и дрожала в горячем плотном воздухе, по дуге устремляясь в расселину.

— Копье! — крикнул Сиди Бомбей за мгновение до того, как оно вынырнуло из горячего тумана и вонзилось ему в грудь, отбросив назад. Он сел на каменную землю, посмотрел на дрожащее древко, потом на небо и, наконец, на Бёртона.

— Вау! — сказал он. — Мистер Бёртон, пожалуйста, пошли сообщение моей четвертой жене. Скажи ей...

Он упал на спину, копье встало вертикально.

Из его рта хлынула кровь. В глазах отразилось лазурное небо, они остекленели.

— Засада! — проревел Бёртон. — В укрытие!

Англичане бросили мешки и нырнули в тень высокого камня. Копья сыпались дождем, громко щелкая по каменистой земле.

Бертон осторожно выглянул из-за камня и посмотрел на противоположный край ущелья: несколько темных силуэтов. Тут же копье ударило в камень в дюйме от его головы. Он отпрянул обратно.

Рядом с ним лежал Спенсер.

— Герберт, ты как? — спросило Бёртон.

— В порядке, босс.

— Уильям! — крикнул исследователь. — Ты не ранен?

— Здоров как бык! Но я бы почувствовал себя лучше, если бы наши чертовы винтовки работали! — пришел ответ из-за камня, находившегося в ста восьмидесяти футах от Бёртона.

— Алджи? — крикнул исследователь.

Суинбёрн, находившийся за камнем справа от Бёртона, внезапно выпрыгнул на открытое место и стал размахивать руками, как сумасшедший.

— Эй! — завопил он темным силуэтам вверху. — Вы, чертовы пруссаки! Почему бы вам не сделать нам честь и не смыться отсюда ко всем чертям?

Его голос отразился от высоких стен. Копья полетели вниз, ударяясь об землю вокруг него.

— Алджи! — проревел Бёртон. — В укрытие, ты, безмозглый болван!

Суинбёрн небрежно подошел к Бёртону и скользнул за валун.

— Я пытался заставить их бросить как можно больше этих кошмарных штук.

— Не такая плохая идея, — пробормотал Бёртон, — но плохо исполненная. Попробуй вспомнить разницу между бесстрашием и безрассудной бравадой.

Он обвел взглядом усеянную камнями расселину. Недалеко валялись мешки экспедиции, из них торчали копья.

— Скорее всего, запасы пропадут — по меньшей мере все бутылки с водой, — пробурчал он.

— Сколько чертовых копий у них осталось? — крикнул Траунс.

— Намного меньше, чем раньше, — крикнул в ответ Бёртон. — Алджи прав — чем больше они тратят, тем меньше остается.

— Возможно, не просто тратят, — заметил Суинбёрн. — Скорее всего, они пытаются не дать нам поднять голову для того, чтобы кто-нибудь из них опередил нас.

— Уильям, — крикнул Бёртон. — Можешь добраться досюда?

— Гляди на меня!

Траунс выскочил из-за камня и побежал по разделяющему их пространству, прыгая из стороны в сторону; копья градом сыпались вокруг него. Пробегая мимо мешков, он ухитрился подхватить три из них, потом, отбив в сторону копье, прыгнул за камень, подняв облако пыли.

— Фу! Я еще из одного куска?

— И даже без дырок, насколько я могу видеть. Ты в состоянии еще немного так поразвлекаться?

Человек из Скотланд-Ярда бросил мешки Суинбёрну.

— Не слишком долго. Ноги горят от чертовых ран. Что ты собираешься делать?

— Мы будем прыгать от камня к камню, от укрытия к укрытию, не останавливаясь. Переводи дух и вперед, иначе станешь подушечкой для булавок!

— Хорошо, за тобой.

Королевский агент посмотрел на тело Сиди Бомбея. Еще одна смерть. Еще один погибший друг. Еще одна часть мира, оторванная от него.

Он невольно спросил себя, сколько потерь он в состоянии выдержать.

Делать нечего, придется оставить африканца здесь. Возможно, он сумеет его похоронить позже, если до трупа первыми не доберутся животные.

Траунс смотрел, как Суинбёрн перекладывает содержимое трех мешков в один.

— Сколько у нас осталось? — спросил он.

— Немного! — ответил поэт. — Одна неповрежденная бутылка воды, выщербленный секстант, ключ Герберта, масляная лампа, коробок спичек, бинокль из Орфея, и небольшой пакет с едой, который выглядит так, как если бы по нему прошлось стадо слонов!

— То, что в начале экспедиции несло сто двадцать человек, сейчас возьмет один! — пробормотал Бёртон. — Выбрось секстант, и мы уходим.

Он забросил мешок за плечи и указал на упавшие камни впереди и по обе стороны едва видимой тропы, вившейся посреди ущелья.

— Уильям, ты к основанию утеса, туда. Алджи, нырнешь под выступ. Герберт, беги к тому камню. Я попробую камень у поворота тропы — видите его? Оттуда я осмотрю дорогу и крикну, куда бежать. Готовы? Хорошо. Вперед!

Трое людей — и заводной механизм — вылетели из укрытия и брызнули в разные стороны. Полетели копья, их наконечники трескались, ударясь о каменистую землю.

Суинбёрн первым добрался до своего укрытия.

Бёртон следующим, хотя ему пришлось пробежать больше других.

Траунс зашатался, когда отскочившее копье ударило ему в лицо, но, к счастью, не получил серьезную рану.

Меньше всего повезло Герберту Спенсеру. Из-за поврежденной ноги, он не бежал, а скорее шаркал по земле, и его ударили три копья. Первое отлетело от плеча с громким звоном.

— Ой! Черт побери! — протрубил он.

Второе оставило борозду на его спине.

— Ааа! Они достали меня!

Третье прошло через левую щиколотку, и нога почти оторвалась, оставшись висеть только на тонком кабеле.

— Вот те на! Что за боль! — заухал он, упав в тени большого валуна, который назначил ему Бёртон.

— Ух! Ох! Уух! — Он полностью оторвал ногу и поднял ее, чтобы остальные могли видеть. — Посмотрите! — крикнул он. — Мне оттяпали чертову ногу!

— Герберт, ты можешь идти? — спросил Бёртон.

— Да-а, но не слишком хорошо. Но это же не самое важное, верно?

— А что самое важное? — спросил Суинбёрн, лежавший недалеко.

— То, что моя чертова нога оторвана, парень!

— Я уверен, что Брюнель мгновенно исправит все, после того как мы вернемся в Англию, — ответил Суинбёрн. — Не о чем беспокоится.

— Ты ни хрена не понял. У меня нет ноги. Болит!

Бёртон, который уже выбрал укрытия впереди, прокричал указания.

Они побежали.

Герберт Спенсер ковылял за ними, упираясь культей в твердую землю. Копье ударило его в бедро и осталось торчать.

— Ой! — крикнул он, выдернул его и отбросил в сторону.

Еще одно звякнуло о голову.

— Дьявол вас всех побери!

Наконец он добрался до навеса в стене ущелья, упал под него и лежал, стоная.

— Герберт, — окликнул его Суинбёрн. — В тысячный раз: все в твоем разуме! Ты не можешь ощущать боль!

— Готовы? — спросил Бёртон.

— Минутку! — крикнул Траунс. Наконечник копья прочертил кровавую полосу по его бедру. Он оторвал один из рукавов и замотал рану. — Готов!

Еще один сумасшедший бросок, еще множество копий — хотя уже меньше — и они нырнули за наклонную плиту, не получив новых ран.

— Наверно они украли копья во всех деревнях, через которые шли, — заметил Суинбёрн. — Или у них есть с собой переносная фабрика.

Внезапно послышался отчаянный крик, и недалеко от них на дно ущелья упало тело белого человек со светлыми волосами и голубыми глазами. Из его груди торчала стрела с красно-черным опереньем.

Потом еще один крик, еще и еще.

— На них напали! — воскликнул Бёртон.

— Кто? — спросил Суинбёрн.

— Нет времени на размышления! Вперед!

Они выбежали из укрытия — королевский агент поддерживал Траунса, Суинбёрн помогал Спенсеру — и поспешили по расселине, оставив сражающихся пруссаков позади.

Через две мили начался резкий подъем, идти стало тяжело.

Живот Бёртона громко урчал, с кончика носа капал пот.

Он попытался вспомнить, что чувствовал, когда сидел в своем старом кресле у горящего камина на Монтегю-плейс.

— Мы близко, босс, — объявил Спенсер. — Я чувствую присутствие Глаза.

Группа продолжала идти по расселине. К полудню стены разошлись, и они вышли на низкую вершину. Внезапно похолодало, они замерзли. Сзади остались низкие горы и холмы; по обе стороны от них длинные кряжи бежали к острым снежным пикам, вздымавшимся вдали; впереди длинная, потрепанная временем плита резко шла вниз и раскалывалась, образуя второе ущелье.

Они начали опасный спуск по неровной земле, усеянной скользкими сланцевидными камнями, которые вырывались из-под ног и с грохотом уносились вниз.

Наконец они добрались до трещины в плите и вошли в нее. Вокруг них сгустилась темнота. Слева и справа вверх поднимались высокие каменные стены; небо казалось тонкой голубой линией.

Бёртон порылся в мешке и вынул масляную лампу. Стекло было разбито, но лампа еще работала. Чиркнув спичкой, он зажег фитиль и пошел вперед, освещая неровное, все в трещинах дно ущелья.

— Чудно! — пробормотал Суинбёрн. — Нет эха!

И точно: их шаги и голоса, стоны и скрипы далеких камней, все тонуло в давящей тишине.

Чем дальше отряд уходил в темноту, тем более мрачной и сверхъестественной становилась окружавшая его атмосфера.

— Если Спик пришел сюда, пока пруссаки пытались воткнуть в нас копья, мы должны наступать ему на пятки, — прошептал Траунс.

Бёртон сжал челюсти и кулаки.

Узкая полоска неба была настолько далеко, что, казалось, они идут в полном мраке. Бёртон поднял лампу. Она осветила людей, одетых только в набедренные повязки и ожерелья из человеческих костей, стоявших у стен с каждой стороны. Их лица покрывала сеть шрамов, поэтому кожа напоминала чешую рептилий; они держали луки, на тетивах которых лежали стрелы с красно-черным опереньем, и их глаза глядели на Герберта Спенсера.

— Сколько? — прошипел Суинбёрн.

— Трудно сказать, — ответил Бёртон. — Много. Чвези. Именно они напали на пруссаков.

— Похоже они зырят только на меня, — сказал Спенсер.

— Ничего удивительного, — ответил Суинбёрн. — Со всеми эти царапинами и выбоинами, ты еще то зрелище.

— Спасибо на добром слове, парень. Но дело не в этом. Кажись, они чувствуют алмазы в моей башке.

— Они сомкнулись за нами, — предупредил Траунс.

— Но оставили свободным дорогу вперед, — заметил Суинбёрн. — Похоже, они сопровождают нас. Или гонят нас, как баранов?

— К Глазу? — спросил Бёртон.

— В том направлении, босс, — подтвердил Спенсер. — Очень сильные эманации.

— Тогда я разрешаю им проводить нас.

Королевский агент продолжал идти по узкой тропе, Суинбёрн, Траунс и Спенсер — за ним. Чвези неподвижно стояли в мрачном молчании, пока британцы не проходили мимо; потом шли вслед.

Солнце никогда не касалось воздуха в ущелье, и он становился все холоднее и холоднее; дыхание облачком повисло перед их лицами. Ослепительно белый снег, лежавший по сторонам ущелья, отражал свет лампы Бёртона; на стенах сверкал лед.

— Это линия разрыва, — сказал Суинбёрн. — Мы взобрались по ней по ту сторону горы, и сейчас по ней же спускаемся. Как если бы весь пик раскололи посредине. Какая невообразимая энергия могла вызвать такое?

— Только не вулканическая, — рассеянно заметил Бёртон. — Это метаморфическая порода. Отсюда ты можешь видеть, как подземное давление вытолкнуло плиту вверх. — Он нахмурился и посмотрел вверх, на тонкую полоску голубого неба. — Однако ты прав, Алджи. Здесь поработала очень могучая геологическая сила!

Спустя полмили трещина внезапно расширилась, и они оказались на широкой чашевидной арене, освещенной солнцем; воздух резко потеплел.

— Смотрите! — тихо сказал Траунс и указал вперед.

Высокую стену впереди рассекала большая трещина; дорога уходила туда, но вход в нее преграждали молчаливые чвези. Бёртон оглянулся. Чвези окружили их плотным кольцом.

— Пещера там, — объявил Спенсер. Он указал направо, на дыру в кольце воинов, где тень от камня скрывала еще более темный путь внутрь.

— Бомбей сказал, что храм находится под землей и туда ведет путь через пещеру, — сказал Бёртон. — Видимо наш эскорт хочет, чтобы мы спустились туда.

Исследователь осторожно подошел к отверстию, просунул внутрь лампу и осветил глубокую пещеру, в задней стене которой он увидел узкий проход.

— Вперед, — сказал он и махнул рукой остальным. Те прошли мимо него, и он последовал за ним, подошел к отверстию в задней стене и обернулся, поглядев на чвези. Однако воины внутрь не вошли.

Опять повернувшись, он внимательно оглядел гладкий каменный проход.

— Подождите, — сказал он. Его друзья остановились, и он протиснулся мимо них, став во главе колонны.

Потом они пошли вперед по извилистому тоннелю, спускавшемуся вниз и поворачивавшему то налево, то направо.

Никаких звуков преследования.

Вскоре Бёртон почувствовал нечто странное. Он приказал остановиться и задул лампу. И тут же они увидели слабое синеватое свечение.

— Что это? — прошептал Суинбёрн.

— Судя по всему какой-то вид фосфоресцирующей плесени или лишайника. Дальше пойдем без лампы. Глаза привыкнут.

Проход стал более крутым, и они шли осторожно, выверяя каждый шаг. Светящейся плесени становилось все больше, пока она не покрыла все стены, освещая тропу странным потусторонним светом.

Коридор резко повернул налево и устремился вниз под очень крутым углом. Они шли, поскальзываясь и спотыкаясь, пока не вынуждены были двигаться быстрее, чем хотели. Почти бегом они спустились на самый нижний уровень и оказались на полу фантастической пещеры — большого сводчатого грота — настолько наполненного синим светом, что была отчетливо видна любая деталь.

Они ахнули, потрясенные великолепной картиной.

Из пола поднимались сталагмиты — от крошечных до огромных — стремясь к свисавшим с высокой крыше сталактитам такого же размера. Многие из них слились вместе и образовали массивные асимметричные колонны, делавшие пещеру похожей на гигантский кафедральный собор с органом.

По стенам змеились прожилки сверкающего кварца; из пола росли зазубренные кристаллические глыбы. Около дальней стены бил маленький фонтан чистой воды, питаемый каким-то подземным источником; вода падала в овальный бассейн, примерно двадцать футов в самом широком месте. Из него, по каменному желобу, бежал узкий ручеек, заканчивавшийся в самой середине пещеры; там находилось отверстие в полу, по форме напоминавшее почку, сорок футов в ширину. Поток нырял в темноту пропасти, исчезая в глубинах Земли.

Вокруг дыры стояло несколько высоких деревянных столбов, верхушки которых напоминали грубые сферы.

У основания стен росли группы грибов — быть может, белых, но в этом свете казавшихся бледно-синими; они настолько разрослись, что многие из них достигали в высоту двенадцати футов.

— Эй, кто-нибудь, ущипните меня, — выдохнул Траунс.

— Невероятно, — залепетал Суинбёрн. — Я бы не удивился, если бы сейчас эмиссар фейри вышел вперед и от имени своего монарха приветствовал нас в своем королевстве.

Они подошли к колодцу и посмотрели внутрь. Траунс подобрал камень и бросил его в дыру. Какое-то время они ждали, надеясь услышать треск или всплеск. Ничего.

— Бездонная яма, — прошептал человек из Скотланд Ярда.

Подом они подошли к бассейну. Бёртон встал на колени, зачерпнул воду в ладонь и попробовал.

— Удивительно чистая! — сказал он. — Хвала небесам!

Они утолили жажду.

— Босс, — сказал Спенсер.

Бёртон посмотрел на философа, который показал на ближайший столб. Королевский агент внимательно осмотрел его и вскрикнул от ужаса.

Масса наверху оказалась человеческой головой. Морщинистая и ссохшаяся, она, безошибочно, принадлежала европейцу.

Семь столбов, семь голов. Бёртон проверил их все. И узнал один. Генри Мортон Стэнли.

— Наверно остальные пять — люди, путешествовавшие с ним, — сказал он. — Один лишний.

— Ja, mein Freund[61], — сказал грубый голос. — Это голова бедного Джеймса Гранта!

Все повернулись.

Из-за толстого сталагмита появился граф Цеппелин — высокий плотный человек, полностью лысый, с большими кустистыми усами. Он крепко сжимал шею второго человека, Джона Хеннинга Спика. Ужасные когти на конце пальцев Цеппелина прижимались, но еще не пронзали кожу на горле британца.

— Es ist sehr gut![62] — восторженно сказал граф. — Наконец-то мы достигли конца пути.

— Ты, ублюдок! — прошипел Суинбёрн. — На твоих руках кровь Тома Бендиша и Шамчи Бхатти!

— Не знаю никого из этих людей, — ответил Цеппелин. — И мне все равно.

— Герберт, — прошептал Бёртон Спенсеру, — если ты можешь заставить револьвер работать, сейчас самое время. По моей команде вынимай его и стреляй.

— Заметано, босс.

— И что такое смерть одного человека, — продолжал Цеппелин, — двоих или даже сотни, когда мы — как это сказать, герр Бёртон — wenn wir mit der Welt spielen?

— Когда ставка — весь мир. Но я бы сказал, что смерть одного человека может все изменить, граф Цеппелин. Привет, Джон. Похоже, твой бывший союзник поставил тебя в неловкое положение.

Спик — грязный с головы до ног, невероятно исхудавший, с бородой почти по пояс — посмотрел на Бёртона; в его широко отрытом правом глазу плескался ужас. Вместо левого у него была стеклянная линза — часть латунного заводного аппарата, вставленного в его голову и заменившего левое полушарие мозга. Это устройство, созданное Чарльзом Бэббиджем, предназначалось для обработки электрических полей, хранившихся в двух обломках камбоджийского Глаза нага. Однако алмазы украли до того, как ученый смог поэкспериментировать с ними, и он передал устройство заговорщикам, технологистам и развратникам, которые вставили его в голову Спика и, таким образом, получили возможность управлять путешественником. Позже Бэббидж создал значительно более совершенную версию аппарата, которая сейчас находилась в голове Герберта Спенсера, вместе со всеми семью камбоджийскими камнями.

— Дик! — выдохнул Спик. — Это не я! Не я! Я ничего не делал!

— Я знаю, Джон. Ты сам жертва, может быть самая большая.

— Пожалуйста! Мы должны убираться отсюда! Они придут за нами!

— Он верит, что здесь есть монстры, — усмехнулся Цеппелин.

— Я вижу только одного, — рявкнул Суинбёрн, шагнув вперед и сжав кулаки.

— Оставайся, где стоишь, kleiner Mann[63], — презрительно бросил Цеппелин.

— Нечего больше терять время, — сказал Бёртон. — Герберт, давай.

Заводной философ выхватил револьвер, направил его в голову Цеппелина и... замер.

Бертон вздохнул. Повернувшись к Уильяму Траунсу, он сердито спросил:

— Ты заметил, что он отказывает в самое неподходящее время?

— Еще бы! — рявкнул человек из Скотланд-Ярда.

— Ваша заводная игрушка превратилась в статую, герр Бёртон, — мерзко улыбнулся граф. — Sehr gut![64] Теперь перейдем к делу. Я хочу, чтобы ваш маленький помощник зашел за камень за моей спиной. Там он найдет мешок и в нем кусок веревки. Если ему не трудно, пусть принесет веревку сюда.

— Пошел ты, мерзкий убийца! — сплюнул Суинбёрн.

— Мне было бы более удобно оставить лейтенанта в живых еще какое-то время, герр Бёртон, но я готов впрыснуть ему яд, если понадобится. И это заставит его преобразоваться, самым болезненным образом. Он — ваш враг, ja? Хотя когда-то был другом. Вы готовы полюбоваться на его смерть?

Граф сжал горло Спика посильнее. Англичанин начал задыхаться.

— Прекратите! — рявкнул Бёртон. — Алджи, принеси веревку.

— Но Ричард...

— Просто принеси, пожалуйста.

Суинбёрн поколебался, потом обогнул Цеппелина и его пленника, нашел мешок, вынул моток веревки и вернулся обратно.

— Не... — начал было Спик, но замолчал, когда граф его сильно встряхнул.

— А ты держи язык за зубами, — сказал пруссак. Потом он взглянул на Траунса и спросил. — Эй! Вы кто?

— Детектив-инспектор Уильям Траунс из Скотланд-Ярда, — буркнул Траунс.

— Ха-ха! Полисмен в Африке! В высшей степени забавно. Становитесь на колени, и пусть маленький человек свяжет вам запястья.

— Никогда не встану на колени перед тобой!

— Речь не обо мне, детектив-инспектор. Даю слово, что если вы разрешите себя связать, оставлю вас в живых. Возможно, вы даже сумеете освободиться и выйти наружу из пещеры, ja. Но если будете сопротивляться, убью как собаку. — Цеппелин посмотрел на Бёртона. — Не сомневайтесь, я смогу победить вас всех троих, герр Бёртон! — Он поднял правую руку вверх и согнул пальцы; в фосфоресцирующем свете сверкнули когти. — Достаточно одной царапины.

— Уильям, — тихо сказал Бёртон, — сделай, как он сказал, пожалуйста.

— Мы можем победить его! — прошипел Траунс.

— Слишком большой риск. Как он и сказал: одна царапина. Я предпочитаю сохранить вас живыми, пока все это не закончится.

— Становитесь на колени спиной ко мне, герр полисмен. Я хочу посмотреть на узел.

Траунс, с белым от ярости лицом, медленно подчинился.

— Давай, Алджи, — сказал Бёртон.

Поэт, в глазах которого горела ярость, встал на колени рядом с Траунсом и начал связывать ему руки.

— Nein! Nein![65] — крикнул Цеппелин. — Das ist ein Gleitknoten![66] Ich bin kein Narr![67] Не пытайтесь обмануть меня! Делайте как следует!

Суинбёрн тихо выругался и начал сначала.

Закончив, он вернулся к Бёртону. Граф, который все еще держал Спика левой рукой за горло, подошел к Траунсу, волоча за собой пленника, и проверил узел.

— Das ist besser![68] — воскликнул он.

Потом он вытащил из пояса револьвер и направил в шею Траунса.

— Нет! — закричал Суинбёрн.

Бёртон посмотрел на графа, его лицо превратилось в маску.

Цеппелин заметил его выражение и усмехнулся.

— Вы, возможно, думаете, что мой пистолет бесполезен, ja?

Бёртон не ответил.

— Вы ошибаетесь, герр Бёртон. Смотрите!

Пруссак с силой ударил в правый висок Спика. Лейтенант обмяк, и граф положил его на землю.

— Эффективно, как вы думаете?

Цеппелин перевернул оружие и взял его в левую руку, держа за ствол. Подойдя к Траунсу, он прижал колено к лопатке, а правой рукой схватил лицо человека из Скотланд-Ярда. Потом схватил его пальцами под бородатым подбородком и начал закидывать голову назад, пока позвоночник не выгнулся дугой; свои когти пруссак прижал к горлу.

— А сейчас, герр Бёртон, становитесь на колени, и ваш помощник свяжет вам руки. Иначе я сломаю спину этого человека.

— Ты дал слово! — провизжал Суинбёрн.

— Я дал слово, что оставлю его в живых. Я ничего не сказал о состоянии его позвоночника.

— Черт тебя побери! — пробормотал Бёртон. Он встал на колени, лицом к Цеппелину.

— Как и раньше, маленький помощник. Никаких фокусов!

Суинберн встал на колени рядом с Бёртоном и начал связывать его.

— Что делать, Ричард? — прошептал он.

— Я надеялся, что ты мне скажешь, Алджи.

— Молчать! — скомандовал Цеппелин.

Суинберн закончил и встал.

Граф освободил Траунса.

— Das war einfach![69] — сказал он. — Разве не легче убить человека, когда он стоит на коленях, nein?[70]

Он поднял револьвер над головой Траунса, все еще держа его за дуло, поглядел на Суинбёрна и спросил:

— Не хочешь ли попрощаться со своими друзьями?

Рот поэта открылся.

— Ваше слово, Цеппелин, — крикнул Бёртон.

Граф засмеялся.

— А кто его слышал, за исключением людей, которые умрут сегодня? Сейчас я уйду отсюда, с Глазом нага в кармане и незапятнанной честью! И стану героем немецкого народа!

И он взмахнул пистолетом.

Суинбёрн, заревев от ярости, бросился на него. Пруссак повернулся и ударил по нему револьвером, но поэт, с потрясающей скоростью, нагнулся и прокатился между широко расставленных ног Цеппелина. Схватив кусок кварца, он прыгнул на ноги и со всей силы бросил его в голову врага.

Цеппелин простонал и покачнулся. Повернувшись, он опять ударил, не видя поэта. Суинбёрн уже отскочил и подобрал камень размером с кулак. Он бросил его и попал в коленную чашечку большого человека. Граф завыл от боли.

— Браво, парень! — радостно воскликнул Траунс.

— Алджи, ты стал намного точнее, — заметил Бёртон.

— Я целился ему в нос!

— О!

— Иди сюда! — рявкнул Цеппелин, прыгая на одной ноге.

— Ни фига! — ответил Суинбёрн. Не приближаясь к графу, он подобрал еще несколько камней и стал обстреливать ими немца.

— Gott im Himmel![71] — крикнул Цеппелин, отшатнулся и оказался опасно близко к краю дыры.

— Давай, сбрось его через край! — посоветовал Траунс.

В отчаянии пруссак швырнул револьвером в Суинбёрна. Тот пролетел далеко от цели.

— Ха! — пропищал поэт. Он нацелился на неповрежденное колено Цеппелина, изо всех сил бросил камень и попал в лоб графу. Большой человек застонал и осел на землю, глаза закатились, по лицу полилась кровь.

Суинбёрн нагнулся, поднял большую зубчатую глыбу аметиста и, пошатываясь, пошел к пруссаку, собираясь расколоть ему череп.

— Алджи! — крикнул Бёртон. — Держись от него подальше!

Однако его помощник, позабыв обо всем, кроме мести, и не слыша ничего, подошел к врагу и поднял аметист над головой.

В то же мгновение кулак Цеппелина ударил его в живот. Суинбёрн уронил кристалл, который упал на землю и разлетелся на куски, и согнулся вдвое. Граф схватил его за шею и вонзил в него когти. Потом встал на ноги, взмахнул поэтом и поднял его над головой.

Глаза Суинбёрна выпучились. Лицо посинело, он дергался и брыкался. Черная линия яда поползла под кожей там, где в него вонзились когти.

— Нет! — крикнул Бёртон.

— Он надоел мне, герр Бёртон, — объяснил Цеппелин, встряхивая свою жертву.

Изо рта Суинбёрна высунулся распухший язык, глаза закатились.

— Отпусти его! — проревел Траунс.

— Я так и сделаю, герр полицейский — когда он будет мертвым. В нем еще осталось немного жизни! Смотрите, как он дрыгает ногами!

Из последних сил поэт сунул руку в куртку и вытащил оттуда стрелу Эрота с золотым наконечником. Он поднял ее над плечом и резко ударил назад. Наконечник попал точно в правый глаз Цеппелина.

С ужасным криком пруссак отшатнулся, закачался на краю колодца и упал вниз, увлекая с собой Суинбёрна.

Наступила полная тишина.

Бёртон и Траунс стояли на коленях, не в состоянии понять, что их друг погиб. Прошла вечность; может быть мгновение, может быть час; для двух людей время застыло; потом Джон Спик застонал и задвигался, и история возобновила свой ход.

— Эй, парни! — послышался голос Суинбёрна. — Утес Калвера.

Бёртон рассмеялся. В последний раз, когда его помощник видел над пропастью, держась кончиками пальцев за край утеса, он рассказал о своей юношеской авантюре. Тогда он решил взобраться на утес Калвера на острове Уайт. Это приключение стало для него символом неуязвимости.

— Держись, — крикнул Бёртон. Он с трудом поднялся на ноги и, со связанными за спиной руками, проковылял к краю дыры и встал на колени. Суинбёрн висел внизу, держась за узкую полку обеими руками. На его шее выделялись багровые синяки, из следов уколов текла кровь.

— Уильям! — рявкнул Бёртон. — Иди сюда, повернись ко мне спиной и развяжи этот проклятый узел. Алджи, ты еще можешь держаться?

— Да, Ричард. Но я чувствую себя очень странно.

Ничего удивительного: капилляры лица поэта почернели, и, казалось, извивались под кожей. Через кончики его носа пробивались почки, среди его длинных волос начали открываться листья, образуя что-то вроде лаврового венка.

— Уильям, быстрее! — прошипел Бёртон, почувствовав, как пальцы Траунса взялись за работу.

Белки глаз Суинбёрна внезапно стали зелеными.

— Я хочу пить, — сказал он.

— Уже почти, — хрюкнул Траунс.

— И руки болят, — добавил поэт.

— Все! — объявил человек из Скотланд-Ярда, и Бёртон почувствовал, как веревки ослабели. Он рывком освободил запястья, бросился на живот и протянул руку своему помощнику.

— Хватай!

Держась за полку левой рукой, Суинбёрн протянул правую Бёртону.

— Клянусь шляпой! — воскликнул он, и отдернул ладонь, на обратной стороне которой расцвел ярко-красный цветок. Это... это мак, Ричард.

Его пальцы соскользнули с полки.

— Ты поймал его? — спросил Траунс.

Бёртон не ответил.

— Ричард?

Человек из Ярда на коленях, подполз к лицу исследователя.

— Ричард? Ричард? Ты поймал его?

Королевский агент не сказал ни слова, по его лицу потекли слезы.

— О, нет, — хрипло прошептал Траунс. — Нет.

Бёртон развязал Траунса.

Джон Спик зашевелился и сел.

— Дик, — простонал он, — извини. Извини за все. — Он коснулся бэббиджа, вставленного в череп. — Все эта проклятая штука. Каждый раз, когда я завожу ее, она решает за меня. С ней я как наркоман. Невозможно остановиться.

— А сейчас? — вяло спросил Бёртон. Он чувствовал себя далеким. Отключенным. Сломанным.

— Она настроена на то, чтобы попасть сюда, — ответил Спик. — Проклятый прибор должен был заставить меня добыть черный алмаз для союза технологистов и развратников. Ты убил сумасшедшего, стоявшего за всем этим делом, но принуждение никуда не делось, и, поскольку у меня не осталось спонсора, бэббидж заставил меня найти нового.

— Прусское правительство.

— Да. Я привел сюда Цеппелина, и, как только я оказался здесь, устройство, выполнив свою функцию, остановилось.

По его лицу пробежала волна мучительной боли.

— Я все еще наркоман, Дик. В крови горит желание опять завести его. Но Бэббидж вставил в него ловушку. Если я использую его еще раз, включится временной механизм, и он взорвется.

Внезапно Герберт Спенсер шевельнулся и шагнул вперед, потом заговорил нехарактерно четким голосом:

— Человек, о котором вы говорите, очень любил свои изобретения, верно? И он ставил ловушки только для того, чтобы помешать остальным открыть тайну их создания. — Он направил пистолет на королевского агента. — Револьвер замечательно действует, пока я держу его, сэр Ричард. Не кажется ли вам крайне прискорбным, что силы разрушения так часто используются, чтобы закончить чью-то жизнь.

Бёртон ахнул и схватился за руку Траунса, в поисках поддержки.

Спенсер издал странный трубный звук, быть может хихикнул.

— Сделать вид, что кончился завод — не очень оригинальный трюк, но достаточно эффективный. Как вы видите, в моей главной пружине еще есть достаточно силы.

— Что... в какую игру ты играешь, Герберт? — заикаясь спросил Бёртон. — Почему не помог нам?

— Песня должна быть спета как положено.

— Песня? О чем ты говоришь?

— Песня нагов. Давайте не будем спорить. Демонстрация будет намного более эффективной. Если вы все подойдете к тому голубому кристаллу... — Латунный человек указал револьвером на стену пещеры, где из пола поднималась высокая аметистовая колонна. Все молча подчинились. За колонной находилось низкое отверстие, достаточно большое для того, что в него мог проползти человек.

— Вы первый, мистер Спик, — сказал Спенсер. — Потом вы, Уильям; вы последний, сэр Ричард.

Один за другим они поползли по проходу, освещенному фосфоресцирующим светом и мало чем отличавшемуся от извилистой трубы.

Бёртону пришлось подавлять растущий в нем страх. Он иррационально боялся замкнутых пространств. Уже дорога в грот была достаточно плохой, но эта — намного хуже.

Пока они медленно ползли по проходу, заводной человек начал объяснять:

—Фактически я не Герберт Спенсер, и никогда им не был. Да, когда он умер рядом с камбоджийскими камнями, его сознание запечатлелось в них, как он и думал, но у него никогда не было силы оживить это механическое тело. Это сделал я, использовав его личность как мост — или фильтр, если вам угодно — через которую общался с вами. Боюсь, Спенсер полностью подавлен. Бедняга! Я чувствую его разочарование, его желание помочь вам.

— Тогда кто вы? — спросил королевский агент, пытаясь заставить голос не дрожать.

— К'к'тиима, верховный жрец нагов.

Бёртон, чей ум отказался работать после гибели Суинбёрна, попытался понять смысл этого открытия.

— Вы мне снились. И ваш голос звучал иначе.

— Я уже говорил, что использовал сознание Герберта Спенсера, чтобы общаться с вами. Я могу трепаться как он, если вам будет чертовски удобнее.

— Я бы предпочел, что вы этого не делали.

— Еще немного, джентльмены. Мы почти на месте.

Спустя несколько мгновений три человека вышли из туннеля и встали на ноги. И застыли, парализованные, с бьющимися сердцами и широко распахнутыми глазами.

Перед ними открылось совершенно невероятное зрелище.

Они стояли на полке, находившейся в сотнях футах над полом огромной пещеры, залитой странным лазурным светом; и если предыдущая казалась магической, то эта — сверхъестественной!

В ее центре поднимался массивный мегалитический храм. Его стремящиеся ввысь стены, шпили и колонны были украшены сложными геометрическими рисунками и фризами. Англичане в восхищении глядели на широкие арки и изогнутые галереи, на изображения горгулий, а также львов, буйволов и других — уже вымерших — животных. Толстая центральная башня поднималась к потолку и сливалась с ним.

Весь храмовый комплекс — множество пристроек теснилось вокруг основания здания — был вырезан из твердого камня; несколько долгих минут Бёртон, Траунс и Спик стояли, пораженные, молча спрашивая себя, каким образом было построено это восьмое — и самое выдающееся! — чудо света.

Из туннеля позади них выбрался механический человек, и Спик, придя в себя, прошептал:

— Я не знал! Я не заходил так далеко! Дважды я был в гроте и оба раза меня уволакивали оттуда странные создания.

— И когда ты видел Глаз? — спросил Бёртон.

— Никогда. Физически, я имею в виду. Но у меня было видение, и очень ясное.

— Что? Мы прошли через все только из-за видения?

— Я внедрил его в голову мистера Спика, — сказал К'к'тиима.

— Создания? — спросил Траунс. — Ты сказал, что тебя уволакивали создания, Спик?

— Да. Это.. это... это...

— Батембузи, — прервала его латунная фигура. — Очень давно они служили нагам и создали империю, которая покрывала все Области Озер, но сейчас вот это... — он махнул рукой на храм, — все, что осталось от нее осталось. Их дом. — Он указал рукой с револьвером направо. — Там полка понижается и вдоль стены спускается к полу. Идите туда, пожалуйста.

Все медленно — учитывая состояние левой ноги заводного человека — пошли направо.

Полка сузилась до узкой тропинки, и они шли, держась за стену.

— Разрешите мне немного рассказать вам о нагах, — сказал К'к'тиима. — Очень много лет назад мы жили там, где упали три Глаза: здесь, в Южной Америке и на континенте Кумари Кандам; и хотя все три наши колонии находились очень далеко друг от друга, мы — при помощи алмазов — были связаны Великим Слиянием.

— Пока не пришел брамин Каудинья, — пробормотал Бёртон.

— А, конечно, вы знаете легенду. Да, ваш шпион, Каудинья, расколол глаз Кумари Кандама на семь частей, вызвав физическую смерть всех нагов, живших на том континенте. Конечно, их сущность запечатлелась в камнях, но теперь они отделены от других, потому что в это мгновение оба остальных Глаза были целы.

— То есть ваше Великое Слияние требует, чтобы все три Глаза находились в одинаковом состоянии.

— Вы правы.

Группа прошла уже полпути вниз. Впереди шел Спик, погруженный в себя и мучающийся; за ним Траунс, слушающий то, что он считал сказкой; третьим Бёртон; замыкал колонну заводной человек, хромавший на сломанной ноге, но не отводивший пистолета от затылка исследователя.

— Когда наг заканчивает свой жизненный путь, — продолжал К'к'тиима, — Великое Слияние предлагает ему выбор: настоящая смерть — которую, кстати, предпочитают многие — или выход за границы, в камень. Предательство Каудиньи лишило нас этого выбора, осудив на вечность и сумасшествие. Очевидно, что это необходимо исправить.

— Только эквивалентность может привести к разрушению или к окончательному выходу за границы, — сказал Бёртон. — Вы не можете восстановить разбитый камень, значит, вы обязаны разбить два других, чтобы достичь эквивалентности.

— И восстановить Великое Слияние, да. Кстати, ваш друг Спенсер — очень решительный человек. Ему не нравится, что я позаимствовал его личность. Он попытался оставить ключ для несчастного мистера Суинбёрна в своих «Началах Философии». Все, что я смог сделать — не дать поэту рассказать об этом вам.

— И как вам это удалось?

— Я излучаю месмерическое воздействие, которое заставляет вас считать меня безвредным и дружелюбным.

Они достигли дна пещеры и К'к'тиима направил их по утоптанной тропе к зданию, стоявшему у подножия храма.

— Итак, мы оказались в тупике. Мы не могли разбить два оставшихся Глаза, пока были живы наши южноамериканская и африканская колонии, потому что это убило бы их физически. Мы потеряли желание выйти в материальный мир и разрешили вам, мягкокожим, охотиться на нас, вплоть до полного истребления.

— Но ваша сущность продолжала жить в Глазах? — спросил Бёртон.

— Да, и нам оставалось только ждать, когда ваш род найдет алмазы.

— Зачем?

— Чтобы использовать вас и добиться эквивалентности. Как главный жрец, я, единственный из моего народа, находился одновременно во всех камнях, и мог направлять месмерическое воздействие своих соплеменников через любой из них. Поэтому я в состоянии манипулировать вами, мягкокожими. А, смотрите! Батембузи!

Из дверей и незастекленных окон выскользнули сгорбленные фигуры. Их толпа бросилась навстречу приближающейся группе. У невысоких, похожих на обезьян созданий, была мертвенно бледная кожа и большие серо-красные глаза. Косматые светло-желтые волосы спускались на их плечи и достигали спины, и они передвигались низко пригнувшись, иногда становясь на четвереньки. Совершенно кошмарное зрелище, особенно для Спика. С воплем ужаса он повернулся и бросился назад.

— Держите его! — приказал К'к'ттима.

Бёртон и Траунс схватили лейтенанта. Он стал вырываться, завывая от страха.

— Они тебе ничего не сделают! — сказал жрец. — Они только проводят вас в храм.

Однако Спик успокоился только тогда, когда отвратительные троглодиты, не нападая, встали рядом с группой.

Они прошли мимо приземистых зданий; латунный человек направил британцев по центральному проходу, потом заставил повернуть направо. И вот, наконец, они увидели высокие двойные двери — вход в храм.

— Всем! — внезапно воскликнул Бёртон. — Бисмалла! Вы дирижировали всем! Вы внедрили в голову Эдварда Оксфорда иррациональное желание исправить поступок своего предка! В результате он вернулся в наше время и сделал так, что все камни были обнаружены. Вы манипулировали Распутиным, и только для того, чтобы оказаться в этом заводном теле, подчинить себе разум Герберта Спенсера и разбить южноамериканский глаз! И только благодаря вам в голове Спика появился этот чертов бэббидж, и он привел сюда меня!

— Да, это была моя песня, — признался К'к'тиима. — А сейчас мы разобьем последний из Глаз, и наги освободятся.

Пройдя мимо массивных, ничем не украшенных зданий, они подошли к подножию широкой лестницы, ведущей во внушительный арочных вход в храм. Они поднялись по лестнице, и группа батембузи, упершись плечами в двери, нажала на них. Пока створки медленно отворялись, Бёртон спросил:

— Но что с обломками, которые Оксфорд вырезал из южноамериканского глаза и использовал в машине времени? Разве они не препятствуют достижению эквивалентности, к которой вы стремитесь?

— Вскоре, сэр Ричард, вы обнаружите красоту и элегантность парадокса. Эти осколки были вырезаны в будущем из полного камня. Я изменил будущее, когда, год назад, разбил Глаз на семь частей. Таким образом, осколки из него вырезать невозможно.

— Не понимаю ни слова, — проворчал Траунс.

— Ничего страшного, Уильям, — довольно ухнул заводной человек. — Нелинейное время и множественная история — концепции, которые не в состоянии понять большинство мягкокожих. Ваш род не в состоянии избавиться от цепей последовательной структуры. Мы пришли сюда чтобы устранить этот недостаток.

— О. Как утешительно.

Они вошли в большой, богато украшенный зал. Пол был выложен золотыми и черными шестиугольными плитками, в шахматном порядке. В покрытые рельефами стены были вставлены тысячи драгоценных камней; с искрящегося фосфоресценцией потолка свисали курильницы, выкованные из драгоценных металлов и украшенные бриллиантами.

Достаточно странно, но помещение напомнило Бёртону и Траунсу не столько храм, сколько электростанцию в Баттерси: и там и здесь вдоль стен выстроилось множество странных предметов, наполовину минералов, наполовину машин; и там и здесь в середине стояла огромная — от пола до потолка — колонна, сделанная из чередующихся слоев кристаллических и металлических материалов.

Несмотря на обилие драгоценных камней, храм казался заброшенным. Но только тогда, когда они прошли через весь зал и начали подниматься по извилистой лестнице, Бёртон заметил, что многие геммы выпали со своих мест в узорчатых стенах и раскиданы по полу. Повсюду виднелись трещины и разломы, а в одном месте каменные ступеньки упали, и им пришлось перешагивать через широкую дыру.

— Пожалуйста, джентльмены, прямо.

— Мои проклятые ноги! — стонал Траунс, пока они поднимались все выше и выше.

Лестница привела их в длинный широкий зал, в конце которого стояли украшенные золотом двойные двери. Вдоль стен стояли четырнадцать статуй, по семь с каждой стороны. Они изображали нагов, сидевших на невысоких постаментах; некоторых с одной головой, других с пятью или семью.

По команде К'к'тиимы трое людей подошли к дверям. Латунный человек прогромыхал мимо них, — его револьвер глядел в лицо Бёртону — взялся за ручку свободной рукой и приоткрыл одну из створок ровно настолько, чтобы люди могли войти в нее.

— Пожалуйста, входите джентльмены.

Войдя, они очутились в среднего размера квадратной комнате, освещенной фосфоресцирующим светом, лившимся со стен. Высокий потолок был сделан в виде перевернутой пирамиды, к концу которой при помощи богато украшенного держателя крепился огромный черный алмаз величиной с гусиное яйцо.

— Последний целый Глаз нага! — объявил К'к'тиима.

Прямо под камнем находился каменный алтарь, снабженный металлическими наручниками. И на его поверхности были пятна, которые Бёртон не хотел бы слишком внимательно изучить. С каждой стороны алтаря стояли золотые чаши, заполненные черной алмазной пылью. Рядом исследователь заметил отвратительно выглядевшие инструменты, похожие на те, которые можно найти у хирургов и лежавшие на отдельном каменном блоке. В помещении были и другие предметы, казавшиеся, как и внизу, скорее механизмами, чем деталями архитектуры или украшениями.

— Уильям, мистер Спик, не могли бы вы подойти сюда, — сказал К'к'тиима и жестом указал на одну из стен. — Что касается вас, сэр Ричард, вы бы меня очень обязали, если бы легли на алтарь.

— Вы собираетесь принести меня в жертву, наг?

За водной человек опять тихо хихикнул.

— Уверяю вас, вы останетесь в живых. Ложитесь, пожалуйста, или... — он навел револьвер на Траунса, — или я должен выстрелить Уильяму в ногу, чтобы вы согласились?

Свирепо нахмурясь, Бёртон сел на алтарь, задрал ноги и лег ничком. В то же мгновение он почувствовал толчок энергии, как будто по его коже пробежал заряд статического электричества.

Действуя одной рукой, К'к'тиима застегнул кандалы на запястьях и лодыжках исследователя.

Спик, который отрешенно молчал с того момента, как они вошли в храм, внезапно крикнул:

— Погодите! Сделайте со мной то, что собираетесь сделать с ним!

— Боюсь, это неприемлемо, — ответил К'к'тиима. — Такую работу сможет сделать только этот человек.

Спик упал на колени и умоляюще вытянул к жрецу руки:

— Пожалуйста!

— Совершенно невозможно. Встаньте, мистер Спик, и не открывайте рот. Вы будете нужны только для последнего куплета песни.

— Работа? — спросил Бёртон.

К'к'тиима взял с каменного блока ужасно выглядевший нож.

Траунс шагнул вперед.

— Назад, Уильям! Я не сделаю вашему другу ничего плохого. Смотрите, я кладу пистолет, — он положил револьвер рядом с головой Бёртона, — но я перережу ему горло, если вы подойдете ближе.

Траунс закусил губу и коротко кивнул. Потом вернулся к стене.

Латунный человек взял волосы Бёртона и начал очень быстро отрезать их.

— У вас совершенно замечательный ум, мистер Бёртон, — сказал он. — Во время вашей самой первой экспедиции вы оказались в пределах досягаемости излучения алмаза, и мы немедленно поняли, что вы — тот самый мягкокожий, которого мы ждали.

Бёртон вздрогнул, когда лезвие коснулось его черепа.

— У вас интеллект исследователя, — продолжал жрец, — открытый для всего нового; вы наблюдатель, настолько отделенный от собственной культуры, что легко воспринимаете пути других; вас не смущают необычные или незнакомые идеи.

— Почему это так важно?

К'к'тиима сбрил последние пяди волос с головы исследователя и сказал:

— Уильям, мистер Спик, сейчас я выполню одну очень деликатную операцию. Прошу вас, не вмешивайтесь. Если вы попробуете сделать хоть что-нибудь, он умрет, и вы, тоже. Поняли?

Оба человека кивнули.

Заводной человек опустил нож и взял маленькую тарелку, частично наполненную липкой мазью.

— Замечательно! — воскликнул он. — Батембузи все подготовили, как надо.

Он погрузил тарелку в кубок, зачерпнул пыль черного алмаза и, при помощи небольшого инструмента, перемешал пыль с мазью. Прихромав к голове исследователя, он, тем же самым инструментом, нарисовал на голом черепе Бёртона сложный иероглиф.

— Благодаря этому знаку, сэр Ричард, вы не сойдете с ума, хотя окажитесь в отрезке истории, находящемся за пределами вашей естественной продолжительности жизни.

— За пределами... — начал было Бёртон, потом замолчал, его глаза расширились. — Вы же, конечно, не собираетесь отправить меня в будущее!

— Как раз собираюсь.

Жрец закончил рисовать символ, отложил тарелку в сторону и перевернул инструмент, который держал в руке. Его обратная сторона представляла собой острую иглу.

— Будет больно, — сказал он и начал колоть кончиком иглы в череп Бёртона, с такой скоростью, что его рука превратилась в размытое пятно.

Бёртон стонал и извивался от боли.

— Время, сэр Ричард. Время. Время. Время. Вы, мягкокожие, понимаете его в очень ограниченном смысле. Вы считаете, что оно — удар сердца, что у него регулярный пульс, что оно идет от А к Б, а потом к С. Но время — намного больше, чем ритм и последовательность. Это мелодия. Это рефрены, которые поднимаются, опадают, и поднимаются опять. Время может менять высоту, тембр и структуру. У времени есть созвучия. Громкость. Ударения и паузы. Стихи и хоры. Вы видите только ее скучную горизонтальную составляющую, но у нее есть и вертикальные.

— Даже если вся эта белиберда правда, — фыркнул Уильям Траунс, — что отсюда следует, черт побери?

— А вот что, детектив-инспектор: когда рябь последствий распространяется после совершенного действия, она идет во всех направлениях, а не только вперед, как думаете вы, мягкокожие. Во всех направлениях!

— Бред сивой кобылы!

К'к'тиима выпрямился, закончив работу, и сказал:

— У вас есть платок?

Траунс покачал головой, но Спик порылся в кармане, вытащил кусок материи и передал заводному жрецу. К'к'тиима, используя его, вытер кровь и остатки мази со свежей татуировки исследователя.

— Готово, — сказал он и взял револьвер. — Сейчас мы пошлем нашего друга Бёртона в будущее, где он станет свидетелем музыки времени и всего его великолепия. Это подарок от нагов расе, которая уничтожила нас.

— Зачем? — спросил Бёртон.

— Потому что вы должны узнать! Иначе весь мир будет уничтожен! А сейчас его судьба в ваших руках, мягкокожий — преподайте там урок, который вы выучили сегодня.

— Несусветная чушь! — сплюнул Траунс.

— Мне ужасно жаль, — сказал К'к'тиима, — и я очень извиняюсь, но Глазу действительно нужна жертва — только она активирует его. Однако если это вас утешит, ваша сущность запечатлеется в камнях, Уильям.

Он поднял револьвер и выстрелил Траунсу в лоб.

Бёртон закричал.

Последовала ослепляющая белая вспышка.

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА

БЕГСТВО ИЗ АФРИКИ

В отчаянии много надежды

Арабская пословица

Удивительное растение затряслось; огромный красный цветок закачался, освещенный светом солнца, и развернул колючие лепестки, впитывая свет и тепло. Воздушные пузыри на его стебле надулись, как воздушные шарики, потом сжались, и раздался странный призрачный голос:

Того, что мы видим, нет, а то, что не видим, есть.

Конечно оно не оно, а оно такое как днесь.

Что, где и когда? все только над и под.

Гром без молнии, да. И без грома молния, вот.[72]

Цветок опять задвигался, дерево заскрипело и, казалось, посмотрело на двух людей, которые, сидя на сенокосцах, от удивления открыли рты.

— Говорящее дерево, — прошептал Берти Уэллс то, что Бёртон знал и без него. — Чертово говорящее дерево!

Два длинных узких листа, расположившихся между лепестками, вытянулись и изогнулись, как будто человек выбросил вперед руки.

— Давай, объясняйся, мерзавец! Почему ты так долго не замечал меня? Разве не было ясно, что я зову тебя назад? Маки, Ричард! Маки!

Бёртон заглушил мотор сенокосца, покачнулся, упал с седла и остался лежать.

Уэллс торопливо выключил мотор, тоже спустился и встал на колени рядом с другом.

— Эй, — воскликнул цветок. — Ты кто? Что с Ричардом?

— Я — Берти Уэллс, и, как мне кажется, он в обмороке. Вероятно от глубокого недоверия!

— А, — сказал цветок и добавил:

Сомнение есть вера, в основном, но вера есть сомненье, каково!

Есть доказательство — не верим мы ему, но можем ли мы верить без него?

Как, почему и куда? рожь и ячмень не компот.

Кривы не прямые, да; но верх там где над и под.

Четыре — оно дважды два, но десять — не пять на два,

Судьба и Бог двойники, но Бог совсем не судьба.

— Доказано, что Бог — заблуждение, — растерянно пробормотал Уэллс, вынул фляжку и брызнул воду на лицо Бёртона.

— Действительно, — согласился цветок. — Дарвин нанес удар и оставил нас ни с чем. И что теперь, эй? Что теперь? Быть может, мы должны заменить его высшим видом пантеизма. Как вы считаете, мистер Уэллс?

Даже не думая о том, что растение-переросток вовлекло его в теологический спор — он чувствовал, что это приведет его к неизбежному заключению: он сошел с ума — Уэллс ответил:

— Умный человек должен работать, исправляя собственные ошибки, а не ждать вмешательства свыше, и должен заменить веру в непознаваемый божественный план на хорошо обдуманную собственную программу действий.

— О! Браво, браво! — одобрительно воскликнул цветок.

Мысли кого-то узнай, чувства возьми себе.

И пойманный фактом Бог спину покажет тебе.

Бёртон вздрогнул, чихнул, еще какое-то время полежал, потом, качаясь, встал на ноги и ухватился за одну из ног сенокосца.

И посмотрел вверх, на цветок, который изогнулся вниз и пронзительно запищал:

— Не думал, что у тебя такие слабые нервы, Ричард. Похмелье, скорее всего. Неужели ты выпил слишком много моего бренди? Я выделяю его из себя, ну, как сок. Очень оригинальный процесс, даже если я говорю о себе!

— Да, Алджернон, ты чертовски большой оригинал, — медленно ответил Бёртон.

— Что? Что? Почему?

— Цветок?

— О! Ха-ха-ха. Не цветок, а все эти чертовы джунгли. Блестящая идея, а?

— Но... но это действительно ты?

Цветок слегка повернулся; жест, как будто человек задумчиво склонил голову на бок. Потом вновь наполнил пузыри воздухом и запищал:

Тело и ум двойники, их различит только Бог;

В плоть свалилась душа, как пьяный фермер под стог.

Целое больше чем часть и меньше чем праха щепоть.

Ясно, что тело — душа, но и душа — чем не плоть?

Дернувшись, цветок стал падать, пока не остановился в дюймах от лица Бёртона.

— Что-нибудь не так с твоей памятью, старый жеребец?

— Да. Много чего не так. Я провел пять лет, пытаясь сложить ее из частей, и все это время за мной гнались, по мне стреляли и на меня сбрасывали бомбы.

— И, наверно, ты забыл лепесток мака, который вырос из моей руки?

Бёртон вздрогнул и приложил руку ко лбу; перед его внутренним взором вспыхнуло воспоминание, принесшее ошеломляющее чувство потери.

— Бисмалла! Да, забыл! Но... подожди... я думаю... я думаю... утес Калвера!

Суинбёрн вздрогнул и прошелестел:

— Да, к сожалению.

Прищурив мокрые от слез глаза, Бёртон вгляделся в окружающий их каменный амфитеатр.

— Я знаю это место. Это...

Он посмотрел направо: одна из толстых корневидных конечностей растения пересекала площадку и углублялась в утес. В ней было темное отверстие, и он увидел, что это вход в пещеру.

Очередной кусок разрозненных воспоминаний скользнул на место.

— Это пещера, — хрипло сказал он. — Да! Я вспомнил. Грот! Ты убил графа Цеппелина!

— Да! Воткнул золотую стрелу Эрота прямо ему в глаз! Отомстил за старину Тома Бендиша! Но пруссак впрыснул мне ужасный яд, и в следующее мгновение я понял, что падаю. Мне потребовалась вечность, чтобы вырасти из той ямы на свет дня, скажу тебе. Хорошо, что Цеппелин упал рядом. Из него получилось великолепное удобрение.

Черная яма.

Алджернон Суинбёрн держится на кончиках пальцев.

Из обратной стороны ладони поэта появляется зеленый побег. Лепестки раскрываются. Красный мак.

— Маки, — прошептал Бёртон. — Теперь я понял.

— Типично для тебя, — протрубил поэт. — Я вытягиваюсь черт знает куда, чтобы указать тебе дорогу сюда, а ты даже не понял, что означают проклятые знаки!

— Извини, Алджи. Что-то случилось со мной в той пещере — в храме, о котором говорил Леттов-Форбек. Да, теперь я вспомнил. Он там, за гротом.

— Леттов-Форбек? — спросил Суинбёрн.

— Немецкий генерал, мистер Суинбёрн, — ответил Уэллс. — Вероятно, именно он пытался прожечь себе дорогу через джунгли и найти это место.

— Свинья! Я чувствовал это! Очень неприятно!

— В том храме я потерял память, — прошептал Бёртон. — Частично из-за потрясения после твоей смерти, Алджи, но там еще было много чего. А потом меня послали через время.

Суинбёрн наполнил пузыри, помахал лепестками и сказал:

— Я знаю, Ричард. Можешь представить себе мое удивление, когда — после долгих лет общения только со злоречивыми потомками Покс и Фокса — я увидел, как ты вывалился на эту поляну! Ты нес всякую чушь, как обитатель Бедлама. Я попытался заговорить с тобой, но ты с такой скоростью промчался через горлышко ущелья, как будто у тебя на пятках сидел сам дьявол. Кстати, какой сейчас год?

— Я оказался здесь в 1914-ом. А сейчас 1918-ый.

— Клянусь шляпой! Неужели?

Цветок повернулся вверх, как если бы поглядел на небо.

Один и два — не один; один и ничто — пять.

Правда и ложь — одно; вместе, не разорвать.

Потом опять повернулся к двум людям.

— Оказалось, что в эти дни трудно измерять время. С тех пор, как я... э... обзавелся корнями, я чувствую его по-другому. Не так, как я привык думать о нем. Ты можешь понять, что время наполнено парадоксами и эхом, будущего и прошедшего? Какую замечательную поэму можно из него сделать!

Когда-то жил мастодонт; птеродактилей — легион.

И мамонт был богом Земли, а ныне — бык-чемпион.

Параллельны линии все, хоть иные из них кривы;

Вы — конечно же я; но я конечно не вы.

Течет по равнине камень, бежит поток среди мхов.

Петухи существуют для кур, а куры — для петухов.

Бога, что видим мы, нет, а Бог, что не видим, есть.

Скрипка, мы знаем, обман, а обман все пронзает здесь.

Суинбёрн изогнул толстый стебель, тряхнул им и так пронзительно рассмеялся, что с верхних сучьев полетели листья.

— Мне кажется, — прошептал Уэллс, наклонившись к Бёртону, — что твой друг, это гигантское дерево, вдрызг пьян.

Однако исследователь, казалось, не слушал маленького военного корреспондента.

— Как вертикальные, так и горизонтальные свойства, — пробормотал он себе. — Кто еще говорил мне о природе времени?

Цветок издал странный звук — как будто рыгнул — и направил лепестки на Бёртона.

— Благодаря моему вновь обретенному восприятию, я мгновенно понял, что ты не в том месте — скорее времени — к которому принадлежишь; и я был не в восторге от мысли, что ты там, за горами, среди дикарей.

— На самом деле их осталось не так-то много, — вмешался Уэллс. — Да и они главным образом аскари.

Суинбёрн презрительно зашипел.

— Я не имею в виду африканцев, мистер Уэллс. Я говорю о европейцах.

— А. Тогда понятно.

— Варвары действуют на этом континенте во имя одной или другой идеологии, их социальная политика совершенно отвратительна. Я собираюсь положить этому конец. Я набираю силу и вскоре немецкая растительность — красные тростники и отравленные растения — засохнет и умрет. Я уже управляю этими ужасными штуками, которые пруссаки когда-то использовали как экипажи...

— Ищейки! — крикнул Уэллс. — Это вы! Вы управляете ищейками! Вы открыли дорогу из Таборы!

— А, вы так называете их? Да, конечно я. И сейчас я собираюсь избавить эту землю от армий. Мое влияние растет, мистер Уэллс. Однажды мои корни протянутся от берега до берега! И тогда я установлю в Африке царство Утопии!

— Утопия! — в глазах Уэллса блеснула надежда.

— Пока существует эта ветвь истории, Африка будет Эдемом.

Цветок спустился на уровень их лиц.

— Но, — пропищал он, — эта история не должна существовать. Ты должен вернуться обратно, Ричард, и покончить со всеми эти отклонениями.

Бёрти Уэллс нахмурился, перевел взгляд с кроваво-красного цветка на Бёртона, потом посмотрел обратно.

— Мистер Суинбёрн, — сказал он. — Ричард объяснил мне феномен альтернативных историй. Почему они не могут существовать одновременно?

— Время — сложная штука. Она чем-то похожа на музыку. И вдобавок к ритму у нее есть...

— Мелодия, — прервал его Бёртон. — Рефрены, шаг, тембр, текстура. У времени есть гармонии, громкость, ударения и паузы. У него есть стихи и... Бисмалла! Я уже слышал все это, от... от... от Герберта Спенсера! — Он смутился. — Нет, не от Герберта Спенсера.

— Старая оловянная жестянка! — воскликнул Суинбёрн. Я часто спрашиваю себя, что произошло с ним?

Бёртон указал туда, где пустой корень Суинбёрна закрывал вход в пещеру.

— Он там!

— Эй! Неужели? Быть может именно он помог тебе перебраться сюда?

Исследователь только пожал плечами. Он чувствовал, что что-то не так. Заводной философ был другом и союзником, и, тем не менее, непонятно почему, мысль о нем рождала чувство угрозы и недоверия.

— Да, — ответил он, и немедленно почувствовал, что сказал неправду.

— Тогда ты должен идти к нему, — сказал Суинбёрн. — И он вернет тебя в 1863. А что касается вопроса мистера Уэллса, эти альтернативные истории быстро расширяются и превращают время в какофонию. Представьте себе десять оркестров, играющих разные мелодии в одном театре, одновременно. Музыканты не смогут играть правильно. Некоторые, по ошибке, будут играть чужие мелодии. Все мелодии смешаются, начнется ад. Вот именно это и происходит сейчас. Если не изменить ситуацию, границы между версиями реальности будут нарушены. Самые разные технологии перемешаются между собой. Человеческие личности изменятся, кардинально. События будут все дальше уходить от оригинальных направлений.

— Но как я могу все исправить? — спросить Бёртон.

— У меня нет ответа! Я только поэт. Но ты найдешь способ.

Королевский агент поглядел на отверстие в корне Суинбёрна. Он не хотел входить в пещеру; он не хотел видеть грот или храм; и особенно он не хотел видеть Герберта Спенсера.

Он заметил усыпанный цветами холмик, похожий на могилу. В голове что-то щелкнуло, как будто здесь скрывалась очередная тайна, открытие которой принесет только глубокую печаль.

— Алджи прав, Берти, — сказал он, обращаясь к Уэллсу. — И это означает, что я должен проститься с тобой и войти в храм.

— Я пойду с тобой.

— Нет необходимости. Кроме того, это может быть очень опасно.

— Я видел начало всего этого. Теперь я хочу увидеть конец.

Бёртон какое-то время колебался, но потом кивнул.

— Алджи, — сказал он, поворачиваясь к ярко-красному цветку. — Мне очень жаль, что это случилось с тобой.

— Жаль? — ответил поэт. — Не сожалей! Это больше того, на что я мог надеяться! У меня живые чувства, Ричард. И что за чувства! Я никогда не чувствовал себя таким переполненным жизнью! Опьяненным ею! Только сейчас — наконец-то! — я чувствую невыразимую поэзию настоящего бытия! Это... это чудесно!

Бёртон поднял руку и погладил цветок.

— Я счастлив за тебя, мой друг.

Лепестки Суинбёрна сморщились и сжались, цветок скользнул вперед и оставил мокрый поцелуй на лбу исследователя.

— Иди, — сказал Суинбёрн, отпрянув.

Бёртон протянул руку к седлу и достал оттуда винтовку. Уэллс, увидев это, сделал то же самое. И они, вместе, вошли в отверстие к корне растения.

Королевский агент оглянулся. Огромный красный цветок плавал в свете солнца, его леспестки были открыты. Вокруг него танцевало трио бабочек. Бертон улыбнулся и пошел по полому корню.

Суинбёрн прошептал:

Как целый мир был ум его широк,

Коль он хвалил, любой гордиться мог.

Какую власть имеет смерть иль время

Над тем кто шел по жизни словно бог?[73]

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон и Герберт Джордж Уэллс прошли через корень и спустились в грот. Выйдя из отверстия в конечности дерева, они пересекли комнату и, проползя по узкой трубе в стене, оказалась на скальной полке, нависавшей над обширной пещерой. Спустившись вниз, они встретились с батембузи, которые проводили их к Храму Глаза.

Военный корреспондент с недоверием оглядел на монолитное здание.

— Черт побери, — сказал он. — У этих карликов есть пирамиды! — Он нервно посмотрел на эскорт. — Смешно, конечно, но я всегда считал, что пещерные люди скорее рабочие, чем жрецы.

— Исторически священники жили под землей чаще, чем любые другие слои человечества, — прокомментировал Бёртон.

Уэллс презрительно хмыкнул.

— Сила веры против рационализма.

— Я всегда считал, что мы находимся на противоположных концах спектра, — ответил Бёртон. — А сейчас уже не уверен.

— Надеюсь, ты не собираешься воскресить Бога, Бёртон?

— Нет, скорее самого себя.

— А. Вера в себя. Когда стоишь неизвестно против кого, наверно можно надеяться только на одного человека.

— У меня нет другого.

— У тебя есть моя дружба.

Бёртон посмотрел на Уэллса, коснулся его плеча рукой, и сказал:

— Да. Есть.

Они устало прошли по главной улице комплекса, дошли до входа в храм, поднялись по ступенькам и прошли через двойные двери. Батембузи довели их до подножия лестницы и канули в темноте.

— Они люди? — спросил Уэллс.

— Понятия не имею, но, согласно легенде, наги сумели преодолеть пропасть между видами и произвести полулюдей-полунагов.

Они поднялись в зал, прошли между статуями и остановились перед украшенными золотом дверьми.

Бёртон взялся за ручку и сказал:

— Последнее из моих утраченных воспоминаний находится за этой дверью, Бёрти. Ты действительно хочешь предстать перед ним?

— Конечно!

Королевский агент открыл дверь, и они вошли в комнату.

Которую он мгновенно узнал. Все было так же, как и пятьдесят пять лет назад, за одним исключением.

— Глаз исчез! — Бёртон указал на пустой держатель на конце перевернутой пирамиды.

— Вот теперь я могу точно сказать, что ты вернулся в 1863, взял алмаз и увез его в Лондон, — ответил Уэллс.

— Где его добыли немцы после разрушения города, — добавил Бёртон. — Я вернусь назад, зная, что это произойдет, но почему я разрешил этому случиться?

— Сейчас узнаем. Смотри, это должен быть твой мистер Спенсер! — он указал на пол.

Рядом с алтарем лежал заводной человек. Его латунное тело было потрепано, поцарапано и обесцвечено, левая нога согнута, у нее не хватало ступни. На левой половине «лица» виднелась большая выемка. Говорящий аппарат, отсоединенный от головы, лежал на соседнем каменном блоке, среди различных инструментов.

Бёртон указал Уэллсу на обнаженный бэббидж.

— Видишь семь отверстий? В них находились камбоджийские камни. Они содержали сознание Спенсера и... и...

— И кого Ричард? — спросил Уэллс, увидев перекошенное болью лицо друга.

— К'к'тиимы! Берти, я ошибся — это не Спенсер! Это верховный жрец нагов — К'к'тиима. Он использовал силу алмазов и послал меня в будущее. Но алмазы исчезли — как же я теперь вернусь?

Уэллс указал на алтарь.

— Вот ответ, возможно.

Бёртон взглянул и узнал ключ, которым он заводил механического человека. Он подобрал его.

— Помоги мне перевернуть его на живот, — сказал он, вставая на корточки около латунного механизма.

Уэллс так и сделал, Бёртон вставил ключ в отверстие в спине и несколько раз повернул.

Потом оба встали и молча наблюдали за механическим человеком.

Внутри фигуры на полу что-то затикало. Покалеченная нога звякнула, зажужжала и дернулась; фигура перекатилась и села, потом встала прямо. Механизм посмотрел на Бёртона, отдал честь и указал алтарь.

По телу Бёртона прошла дрожь.

— Конечно. В татуировку на моем черепе внедрена пыль черного алмаза. Она, наверно, связана с Глазом, находящимся в 1863.

Он заколебался.

— Я разрываюсь на части, Берти. Мои инстинкты возражают, но есть ли у меня выбор?

— Все свидетельства говорят, что ты это сделал, и, значит, сделаешь. Хмм. Однако я спрашиваю себя: устранит ли Судьба парадокс? Быть может Судьба — функция человеческого организма?

Бёртон взобрался на алтарь и лег навзничь, положив снайперскую винтовку между телом и левой рукой.

— Если это так, то множественные истории, о которых говорил Суинбёрн, кидают нас из парадокса в парадокс.

— Тогда ты знаешь, что должен сделать, Ричард.

— И что?

— Запечатать собственную судьбу.

Уэллс стоял около алтаря, пока заводной человек застегивал наручники на запястьях и щиколотках Бёртона.

— В таком случае я... — начал было исследователь, но, странно охнув, остановился, когда к нему вернулся последний отсутствующий фрагмент памяти.

— О, нет! — прошипел он, посмотрел на Уэллс и крикнул, изо всех сил: — Берти, черт побери, беги отсюда! Беги!

— Что?

— Убирайся! Спасайся! — крикнул Бёртон истерическим голосом.

Внезапно заводной человек бросился на военного корреспондента, обеими руками схватил его голову и резко повернул. Кости треснули. Уэллс упал на пол.

— Нет! — взвыл Бёртон.

Яркая вспышка.

Ослепляющий свет задержался в единственном действующем глазе Спика.

От выстрела в ушах звенело.

Шум утих, стал слышен отчаянный человеческий вопль.

На него упало тело Уильяма Траунса, потом рухнуло на пол.

Спик быстро замигал.

Зрение вернулось.

Бёртон по-прежнему лежал на алтаре. И, откинув голосу назад, истерически кричал. И он шокирующе изменился. Еще несколько секунд назад его голова была чисто выбрита, татуирована и вся в пятнах крови; сейчас ее покрывали длинные снежно-белые волосы. Мрачное, дикое и сильное лицо стало слабым, морщинистым и диким — как если бы исследователь постарел от невыносимых страданий.

Одежда стала другой. Он сильно похудел. И обзавелся винтовкой.

К'к'тиима отступил назад и положил револьвер на блок с инструментами.

— В высшей степени удовлетворительно, — сказал он. — Жертва была принесена и наш неустрашимый путешественник вернулся. Мистер Спик, успокойте его, пожалуйста.

Спик судорожно вздохнул и подошел к алтарю. Взяв Бёртона за плечо, он легко встряхнул его.

— Дик, Дик! Все в порядке, старина. Перестань!

В глазах Бёртона полыхало дикое пламя. Губы раздвинулись, обнажив оскаленные зубы, изо рта вырвалось рычание, наконец ставшее словами:

— Берти! Беги! Беги!

— Дик, это я, Джон! Джон Спик!

— Беги! Беги! Беги!

Спик отвесил ему увесистую пощечину.

— Дик! Посмотри на меня! Это я, Джон!

Глаза Бёртона уставились на него, и, постепенно, в них просочился разум.

— Это ты, Джон? — прохрипел он. — Джон Спик?

— Да, я. Мы в храме нагов. Помнишь?

— Я помню смерть. Слишком много смертей.

Из глаз королевского агента потекли слезы, рыдания сотрясли тело.

— Я должен сойти с ума, Джон. Мне больше не выдержать. Алджи, он... он... и Уильям, и Берти! — Бёртон посмотрел как К'к'тииму и внезапно заорал. — Ты, чертова ящерица! Сними с меня наручники, убийца!

— Добро пожаловать обратно, мистер Бёртон, — сказал жрец. Хромая, он подошел к Бёртону, разомкнул наручники на левом запястье и лодыжке исследователя, потом обошел алтарь и освободил правые руку и ногу.

Бёртон сел, повернулся, спрыгнул на пол и резким хуком справа ударил в голову латунного человека. Рука полыхнула болью, но он с удовольствием увидел, что на «лице» появилась большая выемка, которую он заметил в 1918.

— Ублюдок! — прошипел он. — Я разорву тебя на куски!

— Не советую, мягкокожий. Не забывай, где находишься. Это 1863. Тебе нужно, чтобы я оставался здесь, в этой комнате, целый, на протяжении пятидесяти пяти лет, иначе как я верну тебя обратно из 1918-ого?

— Ты чертовски хорошо знаешь, что время действует не так! Я здесь, сейчас, и не исчезну, если разломаю твои проклятые колеса!

— Возможно. Но, даже если вам удастся победить меня — а я уверен, что нет — неужели вы действительно хотите создать еще одну альтернативную историю, в которой не сумеете вернуться из будущего и останетесь в Африке в 1918-ом?

Бёртон заколебался. Спик, сбитый с толку, глядел на него во все глаза.

— Что... что с тобой произошло, Дик? Ты не уходил отсюда, но твоя внешность, она... она...

Бёртон посмотрел на тело Уильяма Траунса. Его лицо исказилось от ярости, но потом на нем появилась глубокая печаль.

— Я провел пять лет в будущем, Джон, — сказал он, — и я должен помешать этому будущему произойти. — Он повернулся к К'к'тииме. — Как?

Верховный жрец подошел к алтарю, протянул руку вверх и начал вынимать Глаз из держателя.

— Это и есть настоящий вопрос, не правда ли? Как вы узнаете, правильно вы действуете с точки зрения будущего, в котором только что побывали?

Черный алмаз освободился. К'к'тиима отошел назад и поднял его вверх.

— Вы свободны, сэр Ричард. Наги — наконец-то! — покидают это мир. Мы уходим, но помните — вы должны спеть последний куплет своей песни!

Внезапно стены перестали светиться, весь синий свет сосредоточился вокруг алмаза, раздался негромкий треск, постепенно становившийся все громче и громче. На поверхности каменных плит зазмеились разряды энергии; ярко вспыхивая, они прыгали в руку К'к'тиима. Глаз зажужжал, звук стал глубже — у Бёртона и Спика заложило уши — а потом ушел за пределы слышимости. По поверхности Глаза побежали крошечные трещины, и, со слабым тинк! из них стали появляться маленькие фигуры. К изумлению Спика, у крошечных созданий обнаружились крылья бабочек и стрекоз — фейри! — но Бёртон знал, что это только иллюзии: человеческое сознание не в состоянии воспроизвести их настоящий облик и заменяет на знакомый мифологической образ. Для него они были искрами сознания рептилий, он скорее чувствовал их, а не видел. Он уже видел этот танец — когда раскололся южноамериканский Глаз.

Разряды энергии яростно запрыгали, сталкиваясь и посылая синие молнии в стены, пол и потолок.

— Что происходит, Дик? — с ужасом крикнул Спик.

— Он раскалывает камень! — проорал королевский агент.

Мгновением позже огромный черный алмаз с грохотом треснул и выпал из руки латунного человека; на пол упали семь совершенно одинаковых кусков.

Наступила полная тишина.

Разряды энергии исчезли.

В воздухе повис запах озона.

К'к'тиима нагнулся и подобрал камни.

— Эквивалентность! Хотя один, два или, может быть, даже все три камня остались целыми в других версиях истории, в этой они все разделились, и теперь во всех реальностях ушли за пределы или умерли. — Он направил свое бесформенное лицо на Бёртона. — Наша благодарность, сэр Ричард. Наги благодарны вам за роль, которую вы сыграли в нашем освобождении.

— Почему бы тебе не исчезнуть отсюда, немедленно? — проворчал королевский агент. Внезапно он покачнулся, попытался схватиться за Спика, не сумел, осел на пол и остался сидеть; его глаза остались открытыми, но остекленевшими. Спик присел рядом с ним на корточки и пощупал ему лоб.

— Жар, — пробормотал он. — И сильное истощение.

— Не знаю, что делать, — пробормотал Бёртон. — Как я должен запечатать свою судьбу, Берти?

— Кто такой этот Берти, о котором он все время говорит? — спросил Спик у К'к'тиимы.

— Не знаю, мистер Спик. Давайте поднимем его. — Латунный человек нагнулся, и взял металлической рукой одну из рук Бёртона. Спик понял намек и поддержал исследователя с другой стороны. Вместе они поставили его на ноги и усадили на алтарь.

— Джентльмены, вам лучше уйти отсюда, — сказал К'к'тиима. — Наша работа закончена, по меньшей мере, на следующие пятьдесят пять лет.

Он открыл карман Бёртона и сунул туда семь осколков африканского Глаза.

— Открутите мой голосовой аппарат, чтобы обнажить бэббидж. Выньте семь камбоджийских камней и увезите с собой в Лондон. Да, и оставьте на алтаре мой заводной ключ, пожалуйста. Этому бэббиджу осталось выполнить только одно действие, в 1918; я думаю, вы его видели.

— Убирайся ко всем чертям, в ад! — прошептал Бёртон.

— Напротив, я выбрал выход за границы. До свидани я, сэр Ричард Фрэнсис Бёртон.

И К'к'тиима замолчал.

Несколько мгновений королевский агент сидел молча, а Спик беспокойно наблюдал за ним; наконец исследователь встал и отсоединил голосовое устройство; вынув семь черных камней из обнажившегося бэббиджа, он положил их себе в карман.

Латунный человек подошел к другой стороне алтаря, отдал честь и замер.

Бёртон подобрал винтовку и сказал Спику:

— Помоги мне вынести Уильяма наружу. Я хочу похоронить его на открытом месте.

Уже ночью, при свете звезд, усталые до мозга костей, они выбрались на окруженную утесами арену, с трудом проволочив тело Траунса по узким подземным проходам. Бёртону тарелкообразный амфитеатр показался странно пустым. Он огляделся, вспоминая, где видел растущие на маленьком могильном холме цветы, и, с помощью Спика, положил Транса туда, завалив камнями.

Из мрака вышли воины-чвези. Не произнеся ни слова, они проводили двух людей на ту сторону горы, зачастую ведя и за руки в полной темноте.

Добравшись до места, где был убит Сиди Бомбей, Бёртон обнаружил, что труп его друга еще никто не потревожил. Они задержались и насыпали второй могильный холмик.

Королевский агент, спавший на ходу, потерял всякое представление о месте, времени и своих действиях, пока, внезапно, они не вырвались из Лунных Гор и не обнаружили ваниамбо, сидевших вокруг потрескивающего костра. Воины в суеверном ужасе уставились на чвези и отступили назад. Тогда горцы заговорили. Были сказаны слова уверения. Прозвучала клятва. Было потребовано подчинение и, наконец, достигнуто соглашение. Обе группы смешались, и объединенный отряд из тридцати человек направился на восток, к озеру Укереве.

Уже утром они добрались до первой деревни. Жители, боясь чвези, немедленно предложили еду и кров. Бёртон, не понимая, что делает, залез в ближайшую хижину и заснул.

Проснувшись, он обнаружил себя в носилках, рядом шел Спик. Лейтенант посмотрел на него и сказал:

— Ты горел в лихорадке три дня. Как ты себя чувствуешь?

— Слабость. Жажда. Голод. Где моя винтовка?

— Ее несет один из африканцев.

— Принеси сюда. И больше не забирай от меня.

Еще один день. Еще одна деревня. Они остановились, наелись и напились.

Поздно вечером королевский агент сидел в бандани и смотрел, как солнце втекает в горизонт.

— Где мы, Джон?

— Я не уверен, но, надеюсь, где-то в одном переходе от берега озера. Не знаю, что делать. Без этой чертовой штуки, которая помогала мне... — он коснулся бэббиджа, вставленного в левую часть его черепа, — принимать решения почти невозможно, поэтому сейчас я иду туда, куда мы собирались попасть, завладев алмазом, то есть до самой северной точки озера, а потом строго на север. Я думаю, что чвези понимают мои намерения, хотя я общаюсь с ними только на языке жестов.

Бёртон проверил карманы. Все четырнадцать камней были с ним.

— Похоже, этот план не хуже любого другого, — сказал он. — Пока чвези остаются с нами, жители будут предоставлять нам все необходимое и не требовать хонго.

Спик кивнул и поглядел на королевского агента. В голосе Бёртона была тревожащая безжизненность, как будто его большая часть выключилась.

К следующему полудню, после того, как они перевалили через множество холмов, они увидели огромное озеро, уходившее к горизонту.

— Я извиняюсь, Джон, — сказал Бертон по-прежнему лишенным эмоций голосом. — Если бы, во время нашей первой экспедиции, я увидел его своими глазами, я бы никогда не сомневался в твоих утверждениях.

— Ты не увидел его только из-за меня, — ответил Спик. — Тогда я был одержим мыслью, что именно я должен стать человеком, решившим загадку истоков Нила.

— Тогда мы были в сфере досягаемости алмаза. Не сомневаюсь, что он повлиял на твое решение.

— Возможно. Как ты думаешь, мы доберемся до дома?

Бёртон осмотрел себя. Его зараженная клещами армейская форма образца 1918 года была изодрана, сапоги потрескались.

— У меня есть причина верить, что доберемся.

— И что потом?

Бёртон покачал головой и пожал плечами.

На следующий день они вышли еще до рассвета. Какое-то время Бёртон шел пешком, но потом ноги подкосились и его опять уложили на носилки. Он то терял сознание, то опять приходил в себя. Лихорадка горела в нем как лесной пожар.

Иногда он открывал глаза и видел синее небо; в других случая это был Млечный Путь. Однажды он посмотрел направо и увидел зеркальную поверхность озера, покрытую тысячами пеликанов.

Долгое время он не видел ничего.

Наконец чья-то рука тряхнула его за плечо.

— Изабель, — прошептал он.

— Дик! Проснись! Проснись!

Он открыл глаза и посмотрел на морщинистое, заросшее бородой лицо Джона Спика, и на свое собственное отражение в линзе левого глаза, обрамленной черной медной оправой. Он попробовал подняться, и обнаружил, что к нему вернулось немного силы.

— Что случилось?

— Послушай!

Бёртон огляделся. Они стояли на склоне, скрывавшем ландшафт впереди и справа, но слева покрытые джунглями холмы убегали к далеким горам.

Впереди, за гребнем склона, в небе клубился туман.

Его уши наполнил ровный гул.

— Похоже на...

— Водопад! — с энтузиазмом воскликнул Спик. — Ты можешь идти?

— Да.

Лейтенант помог Бёртону встать на ноги. Потом жестом указал воинам чвези и ваниамбо, что они должны оставаться на месте.

Два британца медленно пошли к вершине, Бёртон тяжело опирался на своего спутника. Их лица жгло солнце, вокруг носились москиты, воздух был тяжелым и влажным.

Наконец они забрались на вершину.

Прямо перед ними землю разрезала глубокая и широкая трещина, в которую с шумом извергалась вода Укереве. Падая через клубы пара, она ударяла, брызгала и кипела над круглыми валунами, и изливалась через арки постоянных радуг. Из нее выпрыгивали рыбы, их чешуя вспыхивала в свете солнца; в волнующемся над ней тумане носились птицы.

Сомнений не было.

Исток Нила.

Здесь это началось, подумал Бёртон, здесь и заканчивается. Не исток, но еще одна часть круга.

Они какое-то время стояли молча, оглушенные звуком падающей воды, потом Спик повернулся, наклонился поближе к Бёртону, приложил рот к его уху и крикнул:

— Мы сделали это, Дик! Мы наконец открыли его! — Он стиснул локоть товарища. — И сделали это вместе!

Бёртон вырвался, и Спик шагнул назад, потрясенный жестоким выражением на лице исследователя.

— Это твое открытие! Я не хочу иметь с ним ничего общего! Оно твое, Спик. Вся эта чертова штука — твоя!

Следующие несколько дней они шли вдоль реки на север, пробиваясь через обширное болото, плотные заросли водяных гиацинтов, и, неожиданно, оказались на берегу второго озера, значительно меньшего и более мелкого, чем Укереве. Его полностью покрывали водяные лилии; в воздухе чувствовался запах гнили.

— Как мы назовем его? — спросил Спик.

— Зачем вообще называть его? — проворчал Бёртон. — Оно такое, как есть. Чертово озеро.

Лейтенант безнадежно покачал головой и пошел прочь. Он не понимал настроение Бёртона, который почти не говорил после открытия водопада. Исследователь даже не стал изучать язык чвези, что было совершенно нехарактерно для него: по опыту Спика Бёртон, встречая незнакомый язык, немедленно бросался изучать его — своеобразная мания.

Воины ваниамбо решили, что ушли слишком далеко от дома и повернули обратно.

За следующие три дня чвези проводили обоих англичан вокруг озера к его западному краю, из которого вытекала река.

Они пошли вдоль ее. Болотистая почва кишела змеями. Из земли поднимались отвратительно пахнувшие пузыри.

Солнце вставало и солнце садилось, и они потеряли счет дням. Москиты непрерывно кусали каждый обнаженный кусочек кожи. Одежда расползлась на куски, и они заменили ее хлопковой, подаренной местными жителями. Обмотав грубые тряпки вокруг ног, обожженные дочерна солнцем и опираясь на посохи, они медленно хромали вперед, похожие на пару заросших бородами скелетов; они были настолько истощены, что не могли ни говорить, ни думать.

Внезапно один из их проводников, взявший на себя роль разведчика, вернулся назад и что-то тихо сказал остальным. Подойдя к англичанам, он ткнул пальцем в одного, потом во второго, и показал на невысокий кряж, лежавший в паре миль от реки, на юго-западе.

Потом присоединился к остальным чвези и они исчезли в подлеске.

Британцы остались одни.

— Хорошо, — сказал Спик, затенив единственный глаз и разглядывая кряж. — Полагаю, мы должны идти туда.

Они продирались через плотный камыш, идя по засасывающей грязи, пока земля не пошла вверх, и они не взобрались на верхушку кряжа. С одной стороны от них Нил впадал в еще одно обширное озеро. Всего в полумиле от них в воздухе висел воздушный корабль, паря над берегом озера на высоте сорока футов. Гаргантюанских размеров, он по форме напоминал сигарообразный аэростат, к которому снизу прикрепили длинную кабину; из-под его боков в горизонтальном направлении тянулись пилоны с моторами на концах. Корабль, длиной не менее тысячи футов, был раскрашен в цвета Юнион Джека и нес на борту имя Неустрашимый.

В тени воздушного судна лежал большой палаточный лагерь.

— Джон, я хочу кое о чем попросить тебя, — внезапно сказал Бёртон.

— О чем?

— Не говори им ничего. Ни сейчас, ни когда мы вернемся в Лондон. Ни слова о том, что мы пережили. Он этого зависит будущее.

— Дик, я...

— Мне нужно, чтобы ты дал слово.

— Хорошо. Даю.

Бёртон взял руку Спика и пожал ее.

Он и спустились с кряжа и похромали к лагерю. Не успели они пройти и половину расстояния, как их заметили. К ним подбежали люди и столпились вокруг; один из них вышел вперед.

— Клянусь святым Иаковом! — воскликнул он. — Это вы, сэр Ричард?

Перед глазами Бёртона все поплыло. Человек перед ним то затуманивался, то возникал опять. Наконец его осенило.

— Привет, — сказал королевский агент. — Счастлив видеть, что вы вылечились, капитан Лоулесс.

Потом все перевернулось с ног на голову, и мир погрузился во тьму.

ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА

ИСТОК

Мы сами - дьявол свой, и целый мир мы превращаем в ад.

Оскар Уайльд

Пока сэр Ричард Фрэнсис Бёртон был в Африке, в Лондон пришло электричество. Сейчас, в начале 1864 года, толстые кабеля липли к стенам зданий, нависали над улицами, мокли в тумане и тихо шипели, разнося по столице энергию из электростанции Баттерси.

Полыхали уличные лампы. Окна домов и контор. Витрины магазинов. Однако вечный мрак без усилий глотал свет, от которого оставались только смазанные шары, висевшие в непроницаемом воздухе как экзотические фрукты.

По темным уличным ущельям пробирались пешеходы, пытаясь пробиться через путаницу почти невидимых экипажей. Ноги паровых насекомых попадали в колеса карет, испуганных лошадей сдавливали пыхтящие машины, коленчатые валы стучали по дереву, металлу и телам.

Из этой кутерьмы раздались крики животных и ругательства людей.

Вот сюда и вернулся Бёртон на борту корабля Его величества Неустрашимый.

Судно, первое в своем роде, появилось на свет в результате решения Изамбардом Брюнелем проблемы газа, который должен был наполнять дирижабль. Конструкторские ошибки были устранены, нестабильный горючий газ заменен. Неустрашимый стал триумфом гения Брюнеля.

Медленное, но способное на долгие перелеты судно приводили в движение электрические моторы, не имевшие пружин и, поэтому, якобы невосприимчивые к вредному влиянию, мешавшему любым машинам проникнуть в сердце Африки.

К сожалению, это оказалось не так.

Следуя вверх по течению Нила корабль достиг северного края Области озер и... все его моторы вышли из строя. Однако ветер дул сзади, и капитан Лоулесс разрешил ему нести судно дальше. Только когда ветер изменил направление, капитан приказал приземлиться на берегу большого озера.

Экипаж разбил лагерь.

На борту находилось два пассажира: Джон Петрик и Сэмюэл Бейкер, опытные исследователи из Королевского географического общества. Они уже приготовились идти на юг, в поисках Бёртона. Бёртон и Спик появились в лагере за день до отхода экспедиции.

Лоулесс и его инженеры были уверены, что моторы до сих пор не действуют. Бёртон, однако, знал, что наги исчезли из черного алмаза и, поэтому, их влияние больше не существует.

Он оказался прав. Моторы заработали, и Бесстрашный без всяких проблем долетел до дома и приземлился на летном поле в нескольких милях на юго-восток от Лондона. Его встречали Дамьен Бёрк и Грегори Хэйр, два страннорабочих Пальмерстона. Они и забрали все четырнадцать камней — семь фрагментов камбоджийского камня и семь африканского.

— Теперь Британия владеет всеми камнями нагов, капитан Бёртон, — сказал Бёрк. — Вы замечательно поработали на Империю, верно, мистер Хэйр?

— Безусловно, мистер Бёрк! — согласился Хэйр.

Джона Спика тут же арестовали.

— Он предатель, — заметил Бёрк. — И, по иронии судьбы, его посадят в наши тайные камеры под Тауэром, рядом с Глазами. Один из самых непорядочных людей в стране будет находиться там же, где наш, быть может, самый великий ресурс. Так устроен этот мир.

Бёртона отправили в Пенфолдский Санаторий в Сент-Джонс-Вуде, где в течение трех недель над ним колдовало Сестринство Благородства и Великодушия.

Наконец силы вернулись к нему, вместе с беспокойством. Ему предстояло принять ужасное решение. Рассказ Пальмерстону о будущем и его собственной судьбе мог убедить премьер-министра отказаться от планов использования Глаз для медиумного шпионажа против Пруссии и отправки войск в Африку; таким образом он смог бы предотвратить будущую катастрофу. Но если бы ему удалось убедить Пальмерстона не делать этого, Дочери Аль-Манат могли остаться без подкреплений. Берти рассказал ему, что женщины-партизаны сопротивлялись немцам, по меньшей мере, до 70-ых годов. Изменив историю Бёртон обречет Изабель Арунделл, Изабеллу Мейсон и Садхви Рагхавендру на намного более раннюю смерть.

Будущее, в котором он побывал, возникло только потому, что он спас Аль-Манат вопреки прямому приказу стотридцатилетнего Пальмерстона. Несмотря на всю любовь к Изабель, он не понимал, почему должен такое сделать. Неужели эти три жизни — даже такие три — стоят свирепости и разрушения Великой войны?

Он описал проблему в своем личном дневнике, посмотрел на нее со всех возможных точек зрения, и все-таки, исписав множество страниц своим неразборчивым почерком, так и не нашел ответа.

Решение пришло во время визита самого Пальмерстона.

Через две недели после начала лечения, когда Бёртон сидел в кровати и читал газету, дверь открылась, вошел премьер-министр и объявил:

— Я бы пришел раньше, но... Государственные дела. Сложное время, капитан Бёртон. Очень сложное.

Он снял шляпу и плащ — под которым оказался черный костюм с воротником-стойкой и бледно-голубым галстуком — и положил их на стул. Однако остался в перчатках из телячьей кожи.

— Вы выглядите ужасно, — сказал он, стоя у конца кровати. — И ваши волосы — они совершенно белые!

Королевский агент не ответил. Он бесстрастно глядел в лицо посетителю.

Последние лечебные процедуры сделали нос премьер-министра почти плоским. Ноздри превратились в горизонтальные щели, такие же широкие, как и похожий на разрез рот под ними. В середине подбородка добавилась ямочка. Крашеные брови высоко поднимались над узкими восточными глазами.

— Наверно вам будет приятно услышать, капитан, что я не только полностью поддержал ваши рекомендации, но и сумел настоять на них перед лицом жестокой оппозиции, возглавляемой никем иным, как самим Дизраэли, — объявил он.

Бёртон недоуменно посмотрел на него.

— Мои рекомендации, господин премьер-министр?

— Да. Ваши донесения подтвердили мои опасения относительно намерений Бисмарка. Мы не можем разрешить ему утвердиться в Восточной Африке, так что британские войска уже отправились туда на мотокораблях, и это только начало. Это не означает объявление войны с моей стороны, но мы будем сопротивляться любым усилиям Пруссии объявить эти земли своими.

Пальцы Бёртона вцепились в простыни.

— Мои... мои донесения? — хрипло прошептал он.

— Привезенные командором Кришнамёрти. Очень храбрый молодой человек. Будьте уверены, он будет награжден за свою верность долгу. И я заранее предвкушаю ваши следующие наблюдения — о том, что с вами произошло между Казехом и Лунными Горами. Они у вас, надеюсь?

— Н-нет, — промямлил Бёртон. — Но я... я позабочусь, чтобы они были доставлены вам. Бисмалла! Кришнамёрти! подумал он.

— Поторопитесь, капитан.

— Я... я написал их перед тем, как полностью оценил ситуацию, господин премьер-министр. Вы... вы должны немедленно отозвать наши войска. Результатом их присутствия в Африке станут военные действия между Британской Империей и Пруссией, которые достигнут совершенно невообразимого уровня.

— Что? Неужели вы предлагаете мне развязать руки Бисмарку?

— Вы должны, сэр.

— Должен? Почему?

— Ваши действия... они ускорят Великую войну, которую предсказала графиня Сабина.

Пальмерстон тряхнул головой.

— Графиня работает с нами, стараясь не допустить ее. Она и команда медиумов уже используют алмазы нагов, с большим эффектом. — Он указал на газету Бёртона. — Без сомнения вы читали о втором конфликте между Пруссией, Австрией и Данией из-за Шлезвига. Мы ускорили его, мой дорогой друг, при помощи медиумных манипуляций. Я собираюсь впутать Бисмарка в такое количество мелких неприятностей, что у него не будет сил бросить вызов нам в Африке, а тем более создать объединенную Германию!

Бёртон закрыл глаза и обхватил себя руками за голову. Слишком поздно! События, которые должны привести к всеобщей войне, уже пришли в движение.

Он быстро обдумал положение. Теперь он понял, почему стотридцатилетний Пальмерстон утверждал, что он — Бёртон — так и не рассказал о своем визите в будущее. Королевский агент знал, как работает ум премьер-министра. Он уже победил Бенджамина Дизраэли — могучую политическую силу — и никогда не пойдет на попятную, даже по своему собственному совету! И что он будет делать взамен? Ответ был очевиден: премьер-министр попытается обмануть свое будущее упреждающим ударом; он бросит все ресурсы, пытаясь победить Бисмарка до того, как Пруссия мобилизует все силы; и, поступая так, он не предупредит войну, но разожжет ее намного раньше начальной даты.

Бёртон почувствовал, что неизбежность загнала его в ловушку.

— Что с вами? — спросил Пальмерстон. — Позвать няню?

Исследователь отнял руки от головы, почувствовав пальцами рубцы татуировки.

— Нет, господин премьер-министр. Голова заболела, ничего страшного.

— Тогда я больше не буду тревожить вас, капитан. — Пальмерстон надел плащ, водрузил на голову цилиндр и сказал: — Капитан, у нас были разные периоды отношений, но я хочу, чтобы вы поняли: сейчас я опять поверил в вас. Вы замечательно поработали в Африке. Совершенно замечательно! Благодаря вашим действиям Империя в безопасности, и еще долго ей не будет ничего грозить.

Он повернулся и вышел.

Бёртон остался сидеть, глядя в никуда.

Неделю спустя его выпустили из больницы, и он вернулся в свой дом на Монтегю-плейс.

Миссис Энджелл, его домохозяйка, не на шутку перепугалась, увидев его, и сказала, что он выглядит так, как если бы его выкопали из египетской могилы.

— Вы должны есть, сэр Ричард! — объявила она и немедленно принялась жарить и варить, чтобы восстановить его здоровье. И одержимо чистила все вокруг него, как если бы малейшее пятнышко пыли могло его убить.

Бёртон стоически переносил ее усилия, слишком слабый, чтобы сопротивляться, хотя и не позволил ни ей, ни ее служанке — Элси Карпентер — даже коснуться винтовки, прислоненной к его любимому креслу около камина.

Это оружие, оно было аномалией, и его образ постоянно возникал в суфийских медитациях Бёртона, хотя он не мог понять, почему.

Через несколько дней после возвращения домой в окно его студии влетел болтун.

— Сообщение от тупоумного Ричарда Монктона Мильнса, иначе называемого барон Гаутон — волосатые ладони. Сообщение начинается. Я постучу к тебе в три часа, ты, хлопатель по задам. Конец сообщения.

Новоиспеченный первый барон Гаутон прибыл вовремя и нашел завернутого в джуббу Бёртона сгорбившимся в любимом кресле около камина, с черутой в зубах и стаканом портвейна в руке; бассет Фиджет вытянулся около его ног. При виде исследователя слова умерли на губах Монктона Мильнса. Он остановился в двери студии, с отвисшей челюстью.

Бёртон вынул манилу, отставил в сторону стакан и изобразил полуулыбку.

— Ты видишь уже почти восстановившуюся модель, — сказал он, поднялся на ноги и, подойдя к другу, пожал ему руку. — Видел бы ты меня раньше! Снимай плащ, старина, и садись. Да, поздравляю тебя с пэрством. Хочешь, чтобы я встал или нальешь себе сам?

— Гром тебя побери, Ричард! Ты выглядишь старше лет на двадцать!

— На самом деле я постарел всего на четыре года. Нет, на пять, учитывая год, что ты меня не видел. Остальное — злоключения в Африке.

Мильнс сел и взял стакан портвейна.

— Клянусь небесами, как приятно опять увидеть тебя. Но пять лет? О чем ты говоришь?

— Сначала тебе придется отбросить недоверие.

— Больше года назад ты сказал мне, что Джек-Попрыгунчик был человеком из будущего и вся история изменилась. Неужели ты собираешься рассказать мне нечто еще более невероятное?

— В сущности да, собираюсь.

— Очень хорошо. Вперед. Ты будешь говорить, а я буду пить.

За следующие два часа Бёртон рассказал все, что произошло в Африке, не скрыв ничего.

Последовало долгое молчание: Монктон Мильнс переваривал рассказ, запивая его солидным количеством портвейна.

Потом Бёртон показал ему винтовку и надпись на ней: Ли-Энфилд Модель III. Изготовлено в Таборе, Африка, 1918 г.

— Ты должен изменить историю, — тихо сказал его гость.

— Тяжелая задача, — ответил Бёртон. — Для этого надо каким-то образом перехитрить Пальмерстона.

— Даже если у тебя получится, — заметил Монктон Мильнс, — и ты создашь еще одну ветвь истории, ты только увеличишь хаос, о котором предупреждал бедный Алджернон.

Бёртон пососал сигару.

— Не очень бедный Алджернон. Он, похоже, весьма доволен своей новой формой. Но, да, ты прав. Он сказал мне покончить со всеми эти отклонениями, хотя это сотрет историю, в которой он сейчас находится. И как, по-твоему, я могу это сделать?

Он посмотрел на винтовку, лежавшую около его ног.

— Как я могу это сделать?

И тут, без предупреждения или причины, последние слова детектива-инспектора Честона прыгнули ему в голову с такой ясностью, как если бы кто-то прошептал их на ухо: «Нужно подрезать, стволу тяжело».

Монктон Мильнс, как и просил его Бёртон, весь последний год скрытно наблюдал за премьер-министром. Он сообщил, что Пальмерстон втайне учетверил военные расходы, перетасовал свой кабинет — в нем остались только самые воинственно настроенные министры — и фактически отказался освобождать рабов Британской Америки.

Бёртон поблагодарил друга, простился с ним и весь оставшийся день размышлял.

Вечером он поужинал с Манешем Кришнамёрти в клубе Атенеум на Пэлл-Мэлл. Встретившись, они, глупо улыбаясь, молча обнялись. Однако, вглядевшись в глаза друг друга, они увидели в них боль и потери.

Потом сели за стол и заказали бутылку вина.

— Я начал курить эти дурно пахнувшие штуки, — сказал командор, открывая платиновый портсигар и вытаскивая одну из маленьких трубок с табаком «Латакия». — Значительно хуже моей старой трубки, но мне пришлось продать чертову вещь, чтобы избавиться от следов Мадеге Мадого, и у меня душа не лежит заменять ее. Она была подарком от кузена, да будет благословенна его память.

— Я скучаю по нему, — прошептал Бёртон. — По всем им.

Он молча поднял стакан. Кришнамёрти последовал его примеру. Они осушили его одним глотком и тут же наполнили снова.

— Сэр Ричард, я знаю, что выгляжу так, как будто меня избили, протащили через колючие кусты и бросили умирать от голода, но, позволь тебе сказать, ты выглядишь значительно хуже. Что, ко всем чертям, случилось с тобой?

— Время, Манеш. Со мной случилось Время.

Во второй раз за день — и во второй раз с момента возвращения из Африки — Бёртон рассказал о том, что произошло после того, как он и Кришнамёрти расстались около Казеха.

— Клянусь Юпитером, это совершенно невероятно, сэр Ричард, но, глядя на положение дел в мире, я легко представляю себе, как может начаться эта дьявольская война, которую ты описал.

— К сожалению, не может начаться, но начнется.

Они еще выпили. И еще. Слишком много. Кришнамёрти рассказал о своем путешествии от Казеха до Занзибара. Голова Бёртона поплыла.

В это мгновение появился консьерж.

— Простите, сэр, — сказал он. — Письмо для вас. Его принес бегунок.

Бёртон взял конверт и посмотрел на Кришнамёрти.

— Наверно от Пальмерстона.

— Почему?

— Бегунка мог послать только тот, кто точно знает, где я нахожусь; человек, который наблюдает за мной.

Он открыл конверт и прочитал:

Этим утром военный трибунал нашел лейтенанта Джона Хеннинга Спика виновным в предательстве. В пятницу, на рассвете, он будет расстрелян. Он высказал свое последнее желание — увидеть вас. Разрешение было дано. Пожалуйста, отнеситесь к этому с надлежащей тщательностью. Бёрк и Хэйр проводят вас.

Генри Джон Темпл, 3-ий виконт Пальмерстон.

Кришнамерти, прочитав записку, спросил:

— Только из-за того, что он помогал пруссакам?

— Да. Но он действовал, подчиняясь чужой воле. С самого начала всего этого дела Спиком управляли и его использовали.

— Ты пойдешь?

— Да.

Два человека продолжали пить до полуночи, потом пожелали друг другу доброй ночи и отправились в свои дома.

На главных улицах города горели электрические лампы, казавшиеся в густом тумане грязно-оранжевыми шарами. Черные хлопья падали на плечи и цилиндр Бёртона. Он завязал вокруг лица шарф, и, тяжело опираясь на трость-шпагу, немного прошел по Пэлл-Мэлл, потом повернул налево, на Риджент-стрит. Несмотря на поздний час, движение было достаточно оживленным из-за толпы озлобленных пешеходов, запрудивших тротуары. Он повернул направо и пошел по переулкам, темным и грязным, по которым, однако, можно было идти быстрее.

Он выругал себя за то, что так много выпил. Он еще не настолько восстановился, чтобы справиться с сильным опьянением, и чувствовал себя слабым и больным.

Из одного переулка в другой, он шел мимо съежившихся фигур и сломанных окон. Наконец он понял, что заблудился и слишком далеко ушел на север.

Бёртон огляделся. Он находился в лабиринте узких переулков. Внезапно, одетый в лохмотья человек отделился от темноты и размахивая ножом шагнул к нему. Бёртон вытащил шпагу и зло оскалился. Человек отшатнулся, вскинул вверх руки, сказал «Начальник, ничего такого не хотел» и исчез.

Исследователь повернул налево, наткнулся на выброшенный ящик и со злостью ударил его ногой. Две крысы выскочили из-под него и бросилась наутек.

Он оперся о фонарный столб, его всего трясло.

— Соберись, ты, болван, — сказал он себе. — Иди домой!

Он заметил листовку, наклеенную на столб, и прочитал ее:

Работа дисциплинирует твой ум.

Работа развивает твой характер.

Работа укрепляет твою душу.

Не позволяй машинам работать за тебя!

Старая пропаганда либертинов. Еще пару лет назад их считали влиятельной силой, но сейчас технологисты победили и над либертинами издевались все газеты. Но, спросил себя Бёртон, на что будет похож мир, если обстоятельства изменятся?

Он пошел дальше.

А что бы произошло, если бы Эдвард Оксфорд не прыгал через время? И либертины, и технологисты обязаны ему своим существованием — изменился бы мир настолько, если бы их не было?

Эдвард Оксфорд.

Все ведет к нему. Все альтернативные истории возникли только из-за него.

Бёртон завернул за другой угол и остановился. Он оказался в длинном прямом переулке, окруженном высокими кирпичными стенами, и, несмотря на туман, узнал его: его занесло в то самое место, где он впервые повстречался с Джеком-Попрыгунчиком.

Ричард Фрэнсис проклятый Бёртон!

Твоя судьба находится совсем в другом месте.

Понял?

Делай то, что тебе полагается делать!

Слова отчетливо прозвучали в его мозгу, и он сказал вслух то, что сказал тогда:

— Откуда я знаю, что мне полагается делать?

— Что? — послышался голос.

Бёртон повернулся.

Из тумана, шаркая, появился бродяга.

— Эй, мистер, ты меня звал?

— Нет.

— Ну, вродь ты чегой-то сказал.

— Да. Я... я подумал вслух.

— А, лады. Усек. Говорят, первый признак того, что ты спрыгнул с ума. Слухай, нет ли у тебя медяка? Жрать хочется, сил нет, уже два дня в рот ничо не брал.

Бёртон пошарил в кармане, вынул монетку и бросил нищему. Потом повернулся, чтобы идти, но внезапно остановился и сказал бродяге:

— Как можно узнать, что мне полагается делать?

— Эй, приятель, неси то, чо могешь поднять! Судьба сделает остальное.

Бёртон вздохнул, кивнул и вышел из переулка.

Нужно подрезать, стволу тяжело.

Делай то что тебе полагается делать!

Ли-Энфилд Модель III. Изготовлено в Таборе, Африка, 1918 г.

Исток Нила.

Эдвард Оксфорд.

Исток.

Бёртон сел, вырванный из сна.

Чей же это был голос: Берти Уэллса или Алджернона Суинбёрна?

Он посмотрел во все углы спальни.

Никого. Никаких голосов. Сон.

Не вставая, он налил себе стакан воды из графина, стоявшего на ночном столике, открыл выдвижной ящик и вынул оттуда маленький флакон с надписью: Микстура Зальцмана. Он налил из него три капли в воду, выпил и встал. Вымывшись и завернувшись в джуббу, королевский агент спустился вниз и съел плотный завтрак, поданный ему миссис Энджелл. Потом пошел в гардеробную и переоделся в поношенную одежду рабочего.

Было раннее утро четверга.

Бёртон взял хэнсом до Лаймхауса. Попав на полдороги в затор, он вышел из кэба и прошел остаток пути пешком, вдоль Лаймхаус-кат. Дойдя до заброшенной фабрики, он забрался на одну из ее дымовых труб и бросил в нее три камешка. На этот раз Жук откликнулся на призыв. Глава Лиги трубочистов, которого благополучно довезли из арабской пустыни до дома, рассказал, что — по рекомендации капитана Лоулесса — правительство выделило деньги на обучение Вилли Корниша в частной школе; Винсента Снида освободили из каирской тюрьмы и сейчас он работает чистильщиком воронок на летном поле в Южном Лондоне.

Бёртон оставил загадочному мальчику пакет с книгами и, удовлетворенный, пошел домой.

Только к полудню он добрался до угла Монтегю-плейс и увидел мистера Граба, уличного продавца, стоявшего в тумане с выражением глубокого несчастья на лице.

— Здравствуйте, мистер Граб. Где ваша тележка?

— Ее ударил чертов омнипед, кэп, — ответил торговец. — Разлетелась на куски.

— Печально слышать, — ответил Бёртон. — Но у вас еще осталась жаровня, верно?

— Не-а. Разбита одним из этих мегаломовиков.

— Но, мистер Граб, если вы не можете продавать горячие каштаны или моллюсков, какого черта вы торчите тут?

Продавец беспомощно пожал плечами.

— Это мой путь, кэп. Мой па стоял здесь, а его па перед ним. Я принадлежу этому углу, чтоб я пропал!

Бёртон не нашелся, что сказать, только хмыкнул и пошел дальше.

— Простите, что интересуюсь, кэп?..

Исследовать остановился и повернулся.

— Вы нашли его?

— Что именно, мистер Граб?

— Исток, сэр. Исток Нила.

— А. Да, нашел.

— Молодца! Чертово чудо, а? Да, а оно того стоило?

Бёртон сглотнул. Внезапно сердце забарабанило в груди. Он вытер с глаз едкий туман.

— Нет, мистер Граб. Не стоило. Даже на йоту.

Уличный торговец медленно кивнул, как если понял.

— Н-да, — сказал он. — Я давно допер, что источник вещей никогда не бывает тем, чо ждешь.

Королевский агент коснулся на прощание полей своей шляпы, и быстро дошел до дома.

Его уже ждали Бёрк и Хэйр.

— Мгновение, джентльмены. Я только надену более подходящую одежду, если вы не против.

Оставив их дожидаться в холле, он поднялся по лестнице, снял залатанные штаны и потертую куртку, оделся, как подобает джентльмену и спустился вниз, где как раз из кухни вышла миссис Энджелл, одетая в передник и негодование.

— Нет, вы не выйдите опять наружу, сэр Ричард, — запротестовала она, мрачно посмотрев на Бёрка и Хэйра. — А вы, господа, оставьте его в покое. Он еще нездоров! Он заразился в Африке!

Дамьен Бёрк поклонился и сказал:

— Уверяю вас, мэм, я забочусь только о здоровье нашего доброго капитана, не так ли, мистер Хэйр?

— Абсолютно верно, мистер Бёрк. Мэм, если бы не последняя просьба осужденного на смерть человека, мы бы даже не подумали тревожить капитана Бёртона.

— Я замечательно себя чувствую, миссис Энджелл, — добавил Бёртон. — Ваша несравненная еда вдохнула в меня новую жизнь.

— Что за осужденный человек? — спросил домохозяйка.

— Лейтенант Джон Спик, — ответил Бёртон.

— О, — ответила старая дама. — Он.

Она недовольно вскинула подбородок и тяжело спустилась обратно в кухню.

— Она ненавидит Спика за все то, что он сделал мне, — заметил Бёртон, надевая плащ. Он взял цилиндр с крючка и внезапно вспомнил, что больше года назад — или пяти, с его точки зрения — его насквозь пробила пуля. Вглядевшись, он не увидел и следа двух дыр. Очевидно, в его отсутствие миссис Энджелл заплатила за ремонт.

Он улыбнулся, надел цилиндр на голову и взял свою трость-шпагу с подставки в виде ноги слона.

— Пошли.

Спустя два часа они оказались в Тауэре после трудного опасного путешествия в запряженном лошадью тарантасе.

— Я бы быстрее дошел, — заметил королевский агент.

— Да, капитан, прошу прошения, — ответил Бёрк. — Новая подземная железнодорожная система решит многие проблемы столицы, но, боюсь, до ее открытия еще далеко.

— У мистера Брюнеля возникли проблемы?

— Нет, сэр, но он все еще сверлит туннели. Это огромный проект, а такие вещи требуют времени. Не правда ли, мистер Хэйр?

— Безусловно, мистер Бёрк, — согласился Хэйр.

Они сошли в конце Тауэр-стрит и прошли вдоль внешней стены до глядящих на реку ворот Кровавой Башни. От зловония Темзы Бёртон едва не потерял сознание. Он с благодарностью взял надушенный платок, предложенный Хэйром, и прижал его к ноздрям. Однако сами люди Пальмерстона не обращали внимания на ужасный запах.

Несколько тихих слов лейб гвардейцам, охранявшим Тауэр, и двое страннорабочих провели королевского агента через ворота и двор, прямо в Белую Башню. Они прошли в часовню Святого Иоанна и Хэйр открыл дверь в одном из самых темных углов, жестом показав Бёртону, что он должен спуститься по лестнице. Исследователь так и сделал.

Масляные лампы освещали каменные ступеньки, которые уводили значительно ниже, чем он ожидал.

— Вы, конечно, понимаете, сэр Ричард, что мало кто знает о существовании этой части здания и это государственная тайна? — сказал Дамьен Бёрк.

— Вы можете рассчитывать меня.

Лестница привела их к тяжелой металлической двери. Хэйр вынул ключ, открыл ее и все трое пошли по широкому коридору мимо боковых дверей. На ходу Бёртон читал маленькие вывески на дверях: Залы для Совещаний 1 Э; Офисы: A-З; Офисы: И-Л; Административные помещения; Лаборатории 1-5; Комнаты Ясновидящих 1-4; Подвал; Склад Оружия; Станция Наблюдения; Столовая; Спальни.

В конце коридора находилась еще одна дверь с вывеской Безопасность. Они открыли ее и оказались в квадратном помещении, со столом и картотеками. В стенах виднелись шесть металлических дверей, все пронумерованные.

Человек за столом встал и спросил:

— Четвертый номер, джентльмены?

Бёрк кивнул, потом повернулся к Бёртону:

— У вас тридцать минут, капитан. Мистер Хэйр и я будем ждать вас здесь.

— Очень хорошо.

Четвертая камера была открыта, и Бёртон вошел в нее. Дверь за ним закрылась, он услышал, как поворачивается ключ в замке.

Комната скорее походила на гостиную, чем на камеру. Полки с книгами, стол, небольшой диван и кресла, орнаменты на каминной полке, картины на стене. Справа от Бёртона находилась открытая дверь, наверно в ванну, и из нее вышел Джон Спик.

Лейтенант был босиком, в легких штанах и мятой хлопковой рубашке.

— Дик! — воскликнул он. — Прости, старина, я не знал, что пришло время.

— Привет, Джон. Как ты себя чувствуешь?

— Здоров, насколько может быть здоров человек, осужденный на смерть. — Спик показал на кресла. — Садись.

Пока они шли через комнаты, он наклонился к Бёртону и тихо прошипел.

— Они слушают.

Бертон слегка кивнул — понял! — и сел.

Радом со стулом Спика стоял журнальный столик. Лейтенант взял с него графинчик бренди, наполнил два стакана и передал один гостю.

— Дик, ты считаешь меня виновным?

— Нет, совершенно нет, — ответил Бёртон.

— Хорошо. Это единственное, что меня волновало. Но я должен попросить у тебя прощения. Только слабость характера заставила меня обидеться на тебя во время исследования Берберы, все остальное — последствия той старой обиды. Мне показалось, что ты посчитал меня трусом. Я обиделся и разозлился.

— И ошибся, Джон. Я никогда не считал тебя трусом. Никогда. Но если тебе нужно мое прощение, оно у тебя есть.

— Спасибо тебе.

Поколебавшись, Спик поднял стакан. Бёртон наклонился вперед, стаканы звякнули и люди выпили.

— Ты помнишь те ужасные дни болезни в Уджиджи? — спросил Спик, имея в виду 1857 год, когда они открыли озеро Танганьика.

— Как я могу забыть, Джон? Я тогда решил, что мы уже покойники.

— Когда я уже прощался с жизнью, ты сел рядом с моей койкой и начал читать мне Камоэнса. Не сможешь ли ты опять это сделать? Он меня очень успокаивает. Мне разрешили читать «Лузиады».

— Конечно.

Спик встал, подошел к книжной полке и вернулся с книгой в руках. Он передал ее Бёртону и сел.

— Я отметил страницу.

Бёртон кивнул и открыл книгу; из страниц торчал листок бумаги. Он заметил, что на листке что-то написано — почерком Спика — и посмотрел на друга.

Спик встретился с ним глазами и какое-то мгновение не отводил взгляда. Линзы левого глаза сверкнули.

Бёртон посмотрел на страницу и прочитал вслух:

Но ах, когда великий победитель

Направит бег к отчизне отдаленной,

То случай — гордой славы похититель —

Терзать героя будет неуклонно.[74]

Бёртон настолько хорошо знал португальского поэта, что продолжал автоматически произносить стихи, с выражением и без ошибок, а сам читал заметку Спика:

Дик!

Я никому не рассказал о том, что произошло в храме. Мы и сами не говорили об этом, потому что были не в состоянии общаться в дни, последовавшие после этих событий, и, кроме того, я мало что помню, кроме яркой вспышки и оглушающего выстрела.

Но как раз в последние дни вуаль света, которая ослепляла меня, поднялась и я чувствую, инстинктивно, что это может быть важно для тебя.

Я попытаюсь описать события в упорядоченной последовательности, хотя, откровенно говоря, все произошло в доли секунды.

Дик, та штука, которую Дарвин и его сообщники установили в моей голове, бэббидж, содержит настолько чувствительные антенны, что они обнаруживают малейшие электрические излучения человеческого мозга. В то мгновение, когда латунный человек выстрелил из револьвера, эти сенсоры уловили передачу слабую электрическую передачу. Это было — извини, я не знаю другого способа выразить это — последний ментальный выдох мистера Траунса. Похоже, этот поток энергии активировал перевернутую пирамиду, висевшую над алтарем. Она взорвалась светом и на мгновение стала прозрачной. И я как бы увидел сквозь твердый материал, что пирамида состоит из сменяющих друг друга слоев, один из которых был плотнее остальных.

Одновременно на алмазе на вершине пирамиды сверкнула бледно голубая молния и прыгнула прямо в голову латунного человека, а от него к тебе. В самую малую долю секунды твоя внешность изменилась — волосы стали белыми, другая одежда, рядом с тобой появилась винтовка — и энергия потекла в другом направлении, сначала от тебя к латунному человеку, а от него к алмазу.

Как я уже говорил, все это произошло в доли секунды, и я не понимаю, что произошло. Но у меня есть одна догадка, быть может, полная чушь: заводной человек каким-то образом направлял эту силу.

Я бы хотел помочь тебе чем-то большим, но мое время кончилось.

Я не могу забыть, что когда-то мы были братьями. Я надеюсь, что, думая обо мне, ты будешь вспоминать то время, а не те ужасные вещи, которые я совершил.

Твой старый друг.

Джон Хеннинг Спик.

Бёртон продолжал декламировать Камоэнса, но его глаза блеснули, и он с благодарностью посмотрел на второго человека. И тайком сунул письмо в карман.

Полчаса закончились и дверь открылась. В ней появился Дамьен Бёрк и сказал:

— Капитан?

Бёртон закрыл книгу, положил ее на стол, встал и пожал руку Спику.

— До свиданья, старый друг, — сказал он.

Рот Спика задвигался, но он не смог найти слова и отвернулся; в его глазах сверкнули слезы.

Ровно в три часа пополудни королевский агент вышел из башни. Он свистнул хэнсом и приказал вести себя в Баттерси.

— Слава богу, сэр! — сказал кэбмен, спускаясь со своего места. Взяв пару глыб угля Формби из ведра на спине паролошади, он бросил их в топку.

— Почему? — спросил Бёртон.

— Это же юг от реки, ну? Намного меньше движения! Ни за какие деньги не потащусь на север от Темзы, но на юг — прокачу вас с ветерком, сэр, никаких проблем. Там, под сиденьем, одеяло; накиньте его, если будет холодно.

Кучер взобрался на свое место, подождал, пока Бёртон усядется и — с обязательным «Пошла, радямая!» — нажал рычаг скорости.

Пока кеб ехал по Лоуэр-Темз-стрит и по Лондонскому мосту, королевский агент обвязал надушенным платком Грегори Хэйра нижнюю половину лица и сосредоточился на дыхании. Дыша медленно и равномерно, он представил себе, что каждый вдох идет сначала в левое легкое, потом в правое. Потом задышал под ритм суфийского напева.

Аллаху, Аллаху, Аллаху, Хагг.

Аллаху, Аллаху, Аллаху, Хагг.

Аллаху, Аллаху, Аллаху, Хагг.

Усложняя упражнение, он изменил темп, установил цикл из четырех вздохов и представил себе, как кислород наполняет разные части тела.

И все это время он слышал только пыхтение паролошади хэнсома, заглушавшее все остальные звуки.

К тому времени, когда кеб оказался на перекрестке Банксайда и Блэкфрайрз-роуд, Бёртон уже погрузился в суфийский транс.

Его сознание всплыло.

Он увидел бесформенный свет и краски; услышал воду и отрывки разговоров:

« ...согласно вычислениям, которые Джон Спик представил Обществу, Нил течет против течения на протяжении девяноста миль...»

« ...открытое им озеро действительно является истоком Нила...»

Свет собрался в единую блестящую ленту, широкую, уходящую в темноту и исчезавшую вдали. Он полетел вдоль нее.

«Капитан Бёртон! Не вы ли спустили курок?»

«Не пора ли стрелять?»

«Да, похоже на то...»

«...Исток!»

«...Ни шагу назад! Иначе они решат, что мы отступаем!»

Далеко вдали он видел другие ленты света. Чем дальше он летел, тем ближе они становились.

«...Ни шагу назад!»

«...Шаг назад!»

«...спустили курок!»

«...Шаг назад!»

«...Исток!»

Ярко светясь, как если бы отражая солнце, ленточки начали закручиваться вокруг него.

«...Шаг назад!»

«...Исток!»

«Нужно подрезать, стволу тяжело!»

«...как я могу все исправить?»

«...ты найдешь способ»

«...Не вы ли спустили курок?»

«...Да, похоже на то...»

«...Нажми на курок!»

«...Исток!»

Ленты света объединились в одно сияющее пространство, мчавшееся перед ним. Бёртон вгляделся и понял, что это водопад. Он посмотрел вверх и увидел радугу.

Кэб подпрыгнул на выбоине, Бёртона тряхнуло, и он пришел в себя.

— Шаг назад! — крикнул Бёртон. — Нужно подрезать, стволу тяжело! Нажми на курок!

И, внезапно, он понял, что нужно сделать.

— Вы сказали чегой-то, сэр?

— Да. Заедете на ближайшую почту, хорошо?

— Конечно, сэр. Мы только что выехали на Броад-стрит. Вот одно отделение.

Спустя несколько минут Бёртон уже заплатил за два сообщения болтунами. Первую птицу он отправил командору Кришнамёрти: «Манеш, забеги ко мне домой, возьми винтовку, которая стоит в студии около камина, и принеси ее на электростанцию Баттерси. В высшей степени срочно! Поторопись, пожалуйста».

Второй болтун улетел к миссис Энджелл и должен был предупредить ее о миссии командора, а также с еще одной просьбой: «Миссис Энджелл, у меня для вас необычное поручение. Вы должны выполнить его немедленно, не колеблясь и не протестуя. Пожалуйста, заберите из моей студии все мои дневники, донесения и личные бумаги. Они находятся на столах, в выдвижных ящиках и на самых близких к окну полках. Вынесете их во двор и немедленно сожгите. Не оставьте ни одного листочка. Это исключительно важно. Уничтожьте их все, и немедленно».

Королевский агент вернулся в кэб, который, спустя полчаса, довез его до цели.

Яркие лучи света, бившие из штаб-квартиры технологистов, превратили густой туман в крутящийся суп сияющих частиц, где-то отвратительно-желтых, где-то мерзко-оранжевых, а во многих местах злобно-красный. Бёртон пробрался через мрак ко входу в здание, крикнул охранника и его отвели в главный зал.

Из-за жужжащих машин появился Изамбард Кингдом Брюнель и, позвякивая, кинулся навстречу ему.

— Какое неожиданное удовольствие, сэр Ричард. Прошло больше года.

— Изамбард, вы, похоже, исправили дефекты речи, а?

— Уже довольно давно. Боюсь, юный Суинбёрн будет разочарован.

— Суинбёрн погиб, — бесстрастно сказал Бёртон.

— Умер?

— Да. Можно и так сказать.

— Не уверен, что понял вас, но мне искренне жаль. Что произошло?

Бёртон посмотрел на стоящий недалеко верстак, вокруг которого собрались группа технологистов.

— Мы можем поговорить наедине?

Брюнель испустил клуб пара. Похожее на поршень устройство на плече его бочкоподобного тела на миг замерло, потом опять возобновило свое движение. Кузнечные меха с другой стороны тела заходили вверх и вниз.

— Идите за мной, — протрубил он.

Вслед за Паровым человеком Бёртон пересек просторный зал и подошел к двум огромным червеобразным машинам. Исследователя поразил размер землеройного транспорта — и тут же в голове возникло решение основной трудности его плана.

Брюнель вытянул механическую руку и открыл большой люк в боку одного из Червей. Войдя внутрь, он жестом показал Бёртону следовать за ним; потом опустил за ним дверь. Автоматически зажегся свет. Зашипев, Паровой человек присел.

Бёртон вынул из кармана письмо Спика и молча вручил его инженеру. Брюнель взял его металлическим пинцетом. Бёртон не знал, какая часть его механизма является глазами, но, безусловно, они где-то были, потому что несколько мгновений спустя он опустил лист бумаги и сказал:

— Что означает изменение вашей внешности? Связана ли с ним смерть Алджернона Суинбёрна?

— Изамбард, меня послали через время в 1914 год. То, что для Джона Спика было долей секунды, для меня длилось четыре года. Алджи убили в Африке в прошлом году, но в будущем он есть, хотя и в другой форме.

— В другой форме?

Бёртон сел на обтянутый кожей стул и в третий — последний — раз рассказал всю историю.

Он закончил, и Паровой человек опять поднял письмо.

— Хмм, — сказал он. — Эта пирамида. Похоже, в ней есть элементы батареи. Вы сказали, что в храме есть и другие структуры с чередующимися уровнями?

— Да.

— И много кварца?

— Вместе с другими кристаллами и драгоценными камнями, да — в непостижимом количестве.

— Очень интересно. И вот что мне кажется: весь храм построен так, что он генерирует и сохраняет пьезоэлектричество.

— Пьезоэлектричество?

— Совсем недавнее открытие, сэр Ричард. Во всяком случае, я так думал. А теперь узнал, что, на самом деле, его использовали уже в древности!

— Но что это?

— Говоря совсем просто, некоторые субстанции, особенно кристаллы, генерируют электрическое поле при изменении их структуры, вызванной давлением.

— А. И на храм...

— ...давит вес расщепленной горы над ним. Это, сэр Ричард, огромная энергия. Ее удар мог превратить вас в пепел в долю секунды. Вместо этого он бросил вас через время.

— Сначала он прошел через Герберта Спенсера — или, точнее, через жреца К'к'тииму.

— Да, действительно. Или — если говорить еще точнее — он прошел через семь камней камбоджийского Глаза. Мне представляется, что личность, скрытая в этих камнях, каким-то образом способна управлять этой силой и устанавливать временные координаты назначения.

— Замечательно, — сказал Бёртон.

— Замечательно, сэр Ричард?

— Да.

— Потому что вы подтвердили мои предположения. Если мы правы, мой план имеет некоторые шансы на успех.

— У вас есть план?

— В некотором роде.

— Тогда я бы хотел выслушать его.

В полпятого утра комнаты под Тауэром заходили ходуном. Вибрация быстро усиливалась, и грохот заставил весь персонал секретного заведения вскочить с кроватей.

Люди, одетые только в пижамы, выскочили в главный коридор.

— Землетрясение! — закричал кто-то.

Дамьен Бёрк, в длинной ночной рубашке, ночном колпаке и в тапочках, громко закричал:

— Наверх! Немедленно! Все наружу!

Охранник отомкнул входную дверь и все поторопились наружу.

Пол треснул. Завыла сирена.

Грегори Хэйр, тоже в ночной рубашке, указал на длинную фигуру на другом конце коридора — белокурая женщина, полностью одетая.

— Мистер Бёрк! — крикнул он. — Там!

Бёрк посмотрел в направлении пальца товарища и увидел женщину.

— Графиня Сабина! — крикнул он. — Вы должны немедленно уйти!

Грохот перешел в рев.

— И не думаю, — ответила она, но ее голос потонул в шуме.

Пол в середине коридора вздыбился, в воздух брызнула пыль, и из-под земли вырвался крутящийся металлический конус. Оглушающий рев заставил Бёрка и Хэйра зажать уши ладонями. Они замигали, пытаясь избавиться от крутящейся пыли, и сквозь выступившие на глазах слезы увидели огромный бур, пробившийся сквозь пол и уткнувшийся в потолок. Везде валялись разбитая штукатурка и взорванные кирпичи.

— Мистер Бёрк! Мистер Бёрк! — проорал Хэйр, но какофония машины заглушала все звуки.

Бур все глубже и глубже уходил в потолок, и, постепенно, появилось тело землеройной машины. Из всех ее дыр валил дым, и вскоре стал настолько густым, что коридор погрузился во тьму, несмотря на продолжавшие гореть электрические лампы.

Бёрк схватил Хэйра за руку, сжал ее, приложил ухо ко рту второго человека и проорал:

— Бегите в оружейную и принесите оружие!

Он почувствовал, как его коллега исчез.

Внезапно шум прекратился. На мгновение установилась полная тишина, потом послышался стук обломков, падающих с потолка.

Скрип и звяканье.

Тяжелые шаги.

Повторяющееся хрипение.

Шипение убегающего пара.

Что-то двигалось во мраке — тень — потом из облака вышел человек. Нижняя половина его лица была замотана шарфом, глаза скрывались за очками в кожаной оправе, но Бёрк мгновенно узнал сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона.

— Капитан! — воскликнул он. — Слава богу! Что происходит...

Он не успел договорить, потому что кулак Бёртона врезался ему в подбородок. Бёрк осел на пол.

— Извини, старина, — прошептал королевский агент.

Он вернулся к Червю. Около него стояли две фигуры: Изамбард Кингдом Брюнель и Манеш Кришнамёрти.

— Туда! — рявкнул он.

Он повел их к дальнему концу коридора, но остановился, когда перед ним появилась какая-то неясная фигура. Он отвел руку назад и сжал кулак.

— Нет! — крикнул женской голос. — Это я!

— Графиня! Что вы здесь делаете?

— Они использовали меня в компании против пруссаков, сэр Ричард. Я больше не могу терпеть. Кроме того, я предвидела, что вы появитесь. Это и есть роль, которую я должна сыграть — сопровождать вас.

Бёртон заколебался, потом сдался.

— Идите в машину, графиня. Мы присоединимся к вам через минуту.

Она пошла к Червю, а исследователь зашагал вперед и ударом ноги выбил дверь в секцию Безопасность. Он и Кришнамёрти вошли, за ними втиснулся Брюнель.

— Эта, — сказал Бёртон, указывая на 4-ую камеру.

Он отошел в сторону, а Паровой человек поднял руки с режущими инструментами и поднес их к металлической двери. Через несколько мгновений Брюнель вырвал дверь из рамы и отбросил ее в сторону.

— Джон! — крикнул Бёртон.

— Дик, что происходит?

— Мы пришли за тобой! Позже объясню. Выходи!

Спик, в штанах и рубашке, неуверенно вышел из дверного проема.

— Сюда, мистер Спик, — сказал Кришнамёрти, хватая пленника за руку.

Они поспешили в главный коридор и... увидели пистолет, прижатый к голове Кришнамёрти.

— Могу ли я спросить, что происходит? — спросил Грегори Хэйр.

Бёртон повернулся лицом к человеку Пальмерстона и крикнул:

— Хэйр, это я, Бёртон.

— И что вы здесь делаете, капитан?

— Забираю Спика. Хэйр, черт побери, поверьте мне, от этого зависит будущее.

— Джон Спик предатель. Я не могу разрешить забрать его. Где мистер Бёрк?

— Без сознания. Я должен... — Внезапно Бёртон метнулся вперед и с такой силой рубанул по запястью Хэйра, что револьвер отлетел в сторону. Второй удар, в солнечное сплетение, выбил из Хэйра воздух. Он согнулся вдвое, но успех ухватился за одежду Бёртона. Пока Кришнамёрти уводил Спика, человек Пальмерстона отбросил Бёртона назад, обхватил его обезьяноподобными руками и сжал.

— Нет, — запротестовал Бёртон. — Вы должны... — но внезапно замолчал: он не мог дышать, не мог пошевелиться. Невероятно сильные руки Хэйра обхватили его как клещи, ребра затрещали, два треснули. Сильная боль пронзила его. Но он даже не мог кричать. Темнота окружила его, угрожая поглотить полностью.

Потом он оказался свободным и стоящим на коленях, с усилием хватая наполненный пылью воздух. Он закашлялся и упал на пол. Бок горел от боли. В дюймах от себя он увидел лицо Хэйра. Страннорабочий лежал на полу, без сознания. Из его головы сочилась кровь.

Металлические крюки схватили Бёртона подмышки, поставили на ноги и поднесли к люку Червя.

— Я ударил по голове человека, напавшего на вас, — объяснил Изамбард Кингдом Брюнель. — Он потерял сознание.

— Погодите! Стойте! — крикнул Бёртон. — Отпустите меня.

Инженер поставил его на пол. Бёртон, согнулся на левый бок и застонал. Потом указал на тяжелую дверь, еле видимую через пыль и пар.

— Склад, Изамбард. Вскройте его.

Паровой человек, позвякивая, прошел по взорванному полу и занялся дверью.

Бёртон стоял, качаясь, и ждал. Он повернул голову и сплюнул. Рот наполнил вкус крови.

Сирена продолжала выть. Он вспомнил «Улла! Улла!» боевых сенокосцев.

Это уже было, напомнил он себе.

С громким лязгом дверь слетела с петель. Брюнель отошел в сторону, неся ее с собой.

Бёртон прохромал в комнату. Оглядевшись, он увидел вещи, назначение которых не понимал: странные биологические объекты в стеклянных колпаках; устройства, похожие на оружие; ожерелье из засушенных нечеловеческих голов; зеркало, отражавшее другую комнату и, если посмотреть в него, другого человека.

— Ты был прав, Алджи, — прошептал он себе. Все эти вещи, безусловно, попали сюда из альтернативных версий действительности.

Его взгляд привлек плоский футляр для драгоценностей. Он открыл его и увидел ровно двадцать один черный алмаз — фрагменты Глаз нага.

Бёртон закрыл ящичек и уже собирался уйти, когда заметил большую кожаную сумку. Открыв ее, он увидел белый чешуйчатый материал, черный шлем, металлический диск, и пару ходулей. Побитая и сожженная машина времени Эдварда Оксфорда; тот самый странный костюм, из-за которого он заработал прозвище «Джек-Попрыгунчик».

Бёртон схватил сумку и вылетел из склада.

Слева, за пылью, он услышал голос Кришнамёрти:

— Быстрее! Ты слишком задержался! Они будут здесь с минуты на минуту.

Королевский агент добрался до люка Червя и забрался внутрь. Он сел, сломанные ребра скрипнули, и он невольно застонал. Внутрь ввалилось большое тело Брюнеля. Паровой человек закрыл люк.

— Как вы себя чувствуете, графиня? — спросил Бёртон.

— Все в порядке, — ответила ясновидящая. — Но, капитан, вы ранены!

— Ерунда, не о чем говорить.

— Дик... — начал Спик.

— Потом, — оборвал его Бёртон. — Сначала нам надо убраться отсюда.

Все постарались разместиться так, чтобы Брюнель мог удобно держать рычаги. Паровой человек завел мотор, развернул Червя и направил его в тот самый туннель, который только что проложил.

Задвигались короткие ноги, расположенные вокруг машины, и Червь пронесся по подземному туннелю, прошел под Темзой, повернул на восток и летел вперед, пока не повернул вверх и вылез на поверхность на пустоши перед электростанцией Баттерси.

Здесь они вылезли из него, дошли, дохромали и дозвякали до дверей, пересекли двор и вошли в главный зал.

Вокруг немедленно собрались технологисты. Брюнель приказал им охранять здание.

Вся группа подошла к верстаку. Бёртон положил на него футляр с алмазами и сумку с машиной времени. Кришнамёрти отошел и быстро вернулся с винтовкой Ли-Энфилд.

— Вот она, капитан.

— Спасибо, Манеш. Кстати, миссис Энджелл устроила костер, о котором я ее просил?

— Да, сэр, и казалась не в себе.

— Если мой план не удастся, — сказал Бёртон, обращаясь к друзьям, — тогда, по меньшей мере, я хочу, чтобы все доказательства были уничтожены. Вот почему я попросил мою домохозяйку сжечь все записи.

— Необходимо ли это? — спросил Спик.

— Существуют различные версии истории, мистер Спик, — ответила графиня Сабина, — и некоторые из них я вижу. Уверяю вас, границы между ними весьма тонки. Если об этом узнают люди определенного сорта, начнется настоящий бедлам.

Бёртон вспомнил об Алистере Кроули.

— Мы готовы, — объявил один из техников.

Королевский агент повернулся к Спику.

— Пойдем со мной, Джон.

Джон Хеннинг Спик лежал навзничь на верстаке, разрешив Изамбарду Кингдому Брюнелю снять кожух с бэббиджа, вделанного в левую половину его черепа.

Инженер указал пинцетом на две ямки в обнажившемся механизме.

Бёртон проверил полости, потом посмотрел на Спика.

— Ты понимаешь, что мы собираемся сделать, Джон? — спросил он.

— Да, — ответил Спик. — Вставляйте.

Королевский агент кивнул Брюнелю и инженер, порывшись в футляре с драгоценностями, выбрал подходящий камень, вставил его в одно из гнезд в бэббидже Спика и закрепил тонкой скобкой. Потом повторил процесс с другим камнем, заменил кожух устройства и поставил его на место.

Спик сел.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросил Бёртон.

— Ничего.

— Я чувствую. — Графиня Сабина шагнула вперед.

Бёртон поглядел на нее.

— Что вы чувствуете, графиня?

— Разум нагов покинул алмазы, но в них остался след от него, что-то вроде плесени, если хотите. Мистер Спик должен разрешить своему сознанию втечь в него. Это роль, которую я должна сыграть — используя свои медиумные способности я буду руководить им.

Королевский агент кивнул, отошел в сторону вместе с Изамбардом Кингдомом Брюнелем и спросил его:

— А что с остальным, Изамбард? Вы сможете сгенерировать нужную мощность?

— Легко, — ответил Брюнель. — Мои техники уже все подготовили. Но вы понимаете, что, если мистер Спик не сможет выполнить свою часть, вы превратитесь в горстку пепла?

— Поверьте мне, я очень хорошо понимаю эту деталь.

Они подошли туда, где стоял Кришнамёрти, рядом с двумя верстаками. Техники установили их под свисавшим сверху предметом, состоявшим из множества слоев, опутанных кабелями. Брюнель жестом указал на него.

— Он передаст энергию на устройство мистера Спика. Если я понимаю процесс правильно, тогда он окажется в состоянии направить ее подходящим способом, используя резонанс, существующий между камбоджийскими камнями и алмазной пылью в вашей татуировке. Тогда проявятся уникальные качества алмазов, и они бросят вас через время. Спик направит вас в нужное время и нужное место.

— Но в предыдущих случаях, — заметил Бёртон, — процесс активировался при помощи жертвоприношения.

Брюнель указал одной из снабженных зажимом рук на вход в мастерскую.

— Мы надеемся, что этого хватит.

Бёртон посмотрел и увидел, как внутрь вводят лошадь.

— Почему ты направляешься в 1840-ой, сэр Ричард, — поинтересовался Кришнамёрти. — Разве первая альтернативная ветвь истории не началась за три года до Убийства?

— Исток всех наших неприятностей — первое появление Эдварда Оксфорда в прошлом, — ответил Бёртон. — Если я убью его в 1837, он все равно побывает в 1840 и убьет королеву Викторию. С другой стороны, если я убью его в 1840, его уже не отбросит в 1837.

— Но это означает, что ты не просто изменишь 1840 и дальнейшую историю, ты изменишь и ту историю, которую уже произошла. Насколько я понимаю все это, раньше никто такого не делал.

— Причина и следствие поменялись местами, Манеш.

Кришнамёрти почесал голову.

— Да. И что случится с тобой? С нами?

— Я не уверен — это все теория — но я подозреваю, что все альтернативные истории превратятся из Происходящих в Возможные, если ты понимаешь, о чем я. Причина, заставившая их появиться, исчезнет, и они отделятся от того, что должно быть, как ветки, срезанные с куста.

— А мы что-нибудь запомним?

— Вот на этот вопрос, Манеш, я не могу ответить. Возможно, свойственное каждой личности понимание мира изменится, вернется к первоначальной версии истории.

— А ты, Ричард? Разве в 1840 году не окажутся сразу два Ричарда Бёртона? Сколько лет тебе было в 1840?

— Девятнадцать. Не знаю, что случится со мной. Займусь этим, когда окажусь там.

Бёртон посмотрел, как Спика проводили до одной из скамей и уложили на нее. Два технологиста стали прикреплять кабель из висевшего над ним устройства к бэббиджу лейтенанта.

— Они готовы, — сказал Брюнель.

Бёртон глубоко вздохнул.

Прижав руку к раненому боку, он подошел ко второй скамье и осторожно забрался на нее. Винтовку Ли-Энфилд он положил рядом с собой, так, чтобы ствол опирался на плечо.

Кришнамёрти подошел к одному из рабочих столов и вернулся с сумкой и футляром с драгоценностями. Он поставил их на грудь и живот Бёртона. Исследователь обхватил их руками.

— Удачи, — сказал полицейский. Он подошел к лошади, привязанной на краю скамьи, взял поводья и вынул револьвер Адамса.

Графиня Сабина подошла ближе к Спику.

Машина над головой начала гудеть.

— Все готовы? — громко протрубил Брюнель.

Собравшиеся техники утвердительно кивнули.

Бёртон повернул голову в сторону и сказал Спику:

— Джон, спасибо.

Спик посмотрел на него и печально улыбнулся.

Брюнель, лязгая, подошел к консоли и начал поднимать рычаги и крутить диски.

Внезапно аппарат, видевший над скамьями, загудел иначе — низкий пульсирующий звук — и на его поверхности зашипели разряды синей энергии.

— Сейчас, пожалуйста, мистер Спик, — сказал Брюнель.

Лейтенант протянул руку к ключу, который торчал из его левого уха, и начал заводить бэббидж.

— Я чувствую, что мина зарядилась, — пробормотал он. — Через полчаса она взорвется.

— Попробуйте оставаться спокойным, мистер Спик, — сказала графиня Сабина. — Я устанавливаю с вами медиумную связь.

Она вздрогнула, вдохнула и прошептала:

— Бедняжка!

— Я чувствую ваше присутствие, — простонал Спик. — Оно... оно...

— Навязчивое? Да, я знаю, сэр. Извините.

— Я жду вашего слова, графиня, — сказал Брюнель.

— Еще нет. — Женщина прижала кончики пальцев к вискам и крепко закрыла глаза. — Я ощущаю алмазы. Я чувствую путь в них. Мистер Спик, следуйте за мной, если можете. Сэр Ричард, я попытаюсь связаться и с вашим сознанием.

Бёртон почувствовал, как его череп зачесался изнутри, как если бы по нему побежали насекомые.

— Электричество на максимуме! — крикнул Брюнель. — Быстрее!

Все мышцы Бёртона, с головы до пяток, внезапно напряглись. Бок пронзила боль. Он застонал.

— Сейчас! — крикнула графиня.

Зазубренная синяя молния выстрелила из висящей над ними машины, ударила в бэббидж Спика и прыгнула в голову Бёртона. Королевский агент закричал и задергался, все его нервы охватил огонь.

— Кришнамёрти! — протрубил Брюнель.

Командир Летного взвода прижал дуло пистолета к голове лошади и нажал на курок. Животное свалилось на пол.

Бёртон забился в судорогах и начал терять сознание.

— Не работает! — крикнул Кришнамёрти. — Выключай электричество! Ты убиваешь их.

— Нет! — прокричала графиня. Она раскинула руки. Кровь хлынула из ее глаз и побежала по щекам. — Я! Я жертва!

— Графиня! — завопил Кришнамёрти.

Хиромантка рухнула на пол.

Ослепляющая белая вспышка.

Сэр Ричард Фрэнсис Бёртон помнил свою юность и первую самостоятельную поездку в Лондон. Он уже бывал в нем — в восемь лет, когда учился в Ричмонде — но сейчас ему было уже девятнадцать, он приехал из Италии поступать в оксфордский Тринити-колледж, был полон грандиозными идеями и безгранично верил в себя.

Воспоминания часто навевались на него запахами. Вот и сейчас ноздри заполнили вонь сажи, гниение Темзы, затхлый душок невстиранной одежды и немытых тел, прятавшиеся за резким и острым запахом травы.

Травы?

Он открыл глаза. Он лежал вниз лицом на длинной лужайке. Из находившейся рядом рощи вынырнул человек, и, не замечая Бёртона, прошел мимо него, вниз по склону. Исследовать услышал, как он бормочет сам себе:

— Мужайся, Эдвард. Держись, не раскисай. Не давай этому миру ошеломить тебя. Это не сон и не иллюзия, не теряй сосредоточенности, выполняй свою работу и возвращайся к костюму!

Бисмалла! Это Эдвард Оксфорд!

Он опоздал. Он не думал, что потеряет сознание. Он собирался застрелить пришельца из будущего и быстро смыться. Что теперь?

Бёртон заставил себя встать на колени и едва не закричал, когда сломанные ребра соприкоснулись. Он подхватил винтовку, сумку и футляр — все они лежали на траве рядом с ним — и пополз в заросли. Найдя подходящее место, он лег на живот и — скрипя зубами от боли — полз вперед, пока не скрылся за кустом.

Тик, тик, тик.

Он чувствовал, как кончается завод в бэббидже Джона Спика. Каким-то образом пыль черного алмаза осталась связана с ним, несмотря на разделявшие их десятилетия.

Опираясь на локти, он поднял винтовку и посмотрел на надпись, выгравированную на стволе.

1918!

Его посылали на пятьдесят пять лет вперед, а сейчас он прыгнул на двадцать четыре года назад.

Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от странного чувства, затаившегося где-то на краю сознания: ощущения, что у него две отдельные личности. Но, конечно, сейчас 10 июня 1840 года, и он действительно раздвоился: в это время более молодой Ричард Бёртон путешествует по Европе.

Если бы самоуверенный и заносчивый юнец знал, что приготовила для него жизнь!

— Слава богу, время изменило меня, — прошептал Бёртон.

Он посмотрел через телескопический прицел винтовки.

— Могу ли я ответить услугой за услугу, вот в чем вопрос?

Лесистая область, в которой он прятался, покрывала кромку уступа низкого холма, нависшего над парком. По сторонам дороги, проходившей у подножия холма, собрался народ. Джентльмены щеголяли в легких пальто и цилиндрах, с тросточками. Дамы, в изящных шляпках и перчатках, держали в руках солнечные зонтики. Все ждали королеву Викторию, которая должна была проехать в карете. Бёртон проверил их, переводя перекрестье прицела с одного на другого. Кто из них человек, которого он видел мгновение назад? И где его предок, безумный восемнадцатилетний подросток, с двумя кремниевыми пистолетами под сюртуком?

— Черт побери! — тихо простонал Бёртон. Его руки тряслись.

Он обдумал свои возможности. Он знал, что убийца собирается дважды выстрелить в королеву. Первый раз он промажет. Второй тоже, в первоначальной истории, но Эдвард Оксфорд собирается удержать своего предка, и, в ходе борьбы, ненароком сделает так, что пуля попадет Виктории в голову.

Если Бёртон убьет Оксфорда слишком быстро, толпа начнет охотиться за убийцей, и в неизбежной суматохе убийца может оказаться более точен. Так что он должен дождаться первого выстрела. И если он сможет застрелить Оксфорда во время паники, человек из будущего умрет, не успев изменить историю, а убийцей, безусловно, сочтут его предка.

Королевский агент осторожно подвигался, стараясь не потревожить куст, нависший над ним.

Он заметил в толпе знакомое лицо. Ну конечно, Генри де ла Пое Бересфорд, «Безумный Маркиз», основатель движения либертинов.

— С тобой я разберусь потом, — прошептал исследователь, — через двадцать один год.

Раздались приветственные крики. Слева, из ворот Букингемского Дворца, появилась карета королевы Виктории, запряженная четверкой лошадей.

Двое верховых — королевские гвардейцы — скакали перед каретой, которой правил форейтор. Еще двое ехали сзади. Вся процессия уже приблизилась к подножию холма.

Тик, тик, тик.

— Давай, — прошептал Бёртон. — Где же ты?

Человек в цилиндре, синем сюртуке и белых бриджах переступил через низкую изгородь. Идя рядом с медленно едущей каретой, он вынул из сюртука кремниевый пистолет, направил на королеву и нажал на курок.

Гром выстрела прокатился по парку.

Виктория, в шляпке и кремового цвета платье, встала.

Принц Альберт наклонился вперед и протянул к ней руки.

Люди закричали.

Человек вынул второй пистолет.

Бёртон затаил дыхание и неподвижно замер.

Убийца поднял руку и прицелился.

Королева протянула руки к белому кружевному шарфу, повязанному вокруг шеи.

Бёртон слегка сдвинул прицел; теперь его перекрестье смотрело влево от головы королевы, трепыхая над головой юного убийцы.

Внезапно из толпы выпрыгнул Эдвард Оксфорд, человек из будущего.

— Нет, Эдвард! — закричал он.

Два человека начали бороться.

Бёртон выбрал цель. Его палец сжал курок.

В 1864 году бэббидж Джона Спика взорвался.

Взрывная волна пересекла время и ударила Бёртона, как кулаком между глаз. На мгновение он совершенно растерялся, и тут ему показалось, что он видит синюю вспышку далеко слева от него и слабый голос прокричал:

— Остановись, Эдвард!

Убийца выстрелил.

Бёртон выстрелил.

Из головы королевы Виктории хлынула кровь. Она выпала из кареты.

Альберт выскочил за ней.

Эдвард Оксфорд, все еще живой, бросил своего предка на землю; голова юного человека напоролась на железные шипы низкой изгороди.

— Нет! — прошептал Бёртон.

Неистово засвистел полицейский свисток.

К карете хлынула толпа. Всадники бросились навстречу, пытаясь остановить людей.

Оксфорд, на которого никто не обращал внимания, бросился бежать вверх по склону.

— Нет! — опять прошептал Бёртон.

Он сбросил с себя оцепенение и вернулся к деревьям, таща за собой футляр с драгоценностями и сумку. Найдя безопасное место, он услышал, как Эдвард Оксфорд добрался до рощи и начал пробираться туда, где он оставил костюм, шлем и сапоги.

Бёртон бросился вперед, схватил путешественника за шею и изо всех сил сжал, раздавив трахею. Прижав ухо ко рту человека, он прошептал:

— Ты этого не заслужил, но я опять должен это сделать. Извини.

Правой рукой он резко крутанул голову Оксфорда, шея путешественника во времени треснула. Бёртон отпустил его; труп упал на землю.

Бёртон отступил назад и спрятался.

Почти немедленно он услышал чей-то голос:

— Выходите на открытое место, сэр. Я видел, что произошло, вам нечего бояться. Выходите и пойдемте со мной.

Голос казался знакомым.

Бёртон промолчал.

— Сэр! Я видел, что вы пытались защитить королеву. Мне нужно, что бы вы пошли со мной в полицейское управление и сделали заявление.

Пауза, потом кто-то стал проталкиваться через заросли. Через несколько мгновений появился полицейский и посмотрел на мертвого Оксфорда.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул он. — Во имя всех чертей, что здесь произошло?

Бёртон поднял винтовку, прикладом вперед, и вышел из подлеска.

Полицейским повернулся и посмотрел ему прямо в лицо.

Бёртон заколебался. Совсем юный, квадратная челюсть, широко поставленные глаза — Уильям Траунс!

— Кто вы, черт побери... — начал констебль.

Бёртон ударил концом приклада в лоб юноши. Шлем с петушиным гребнем слетел с юного полицейского, он застонал и упал. Королевский агент наклонился над ним и проверил, дышит ли он. Он дышал.

Воздух наполнился криками и свистом.

Бёртон выпрямился и вернулся к сумке и футляру с драгоценностями. Он принес их туда, где Оксфорд повесил свой чистый и ничем не запятнанный костюм — машину времени — и положил в сумку вместе со старым и сожженным. С некоторым трудом он сумел также засунуть туда шлем и сапоги.

Сняв с себя куртку, он завернул в нее винтовку. Потом, подобрав все, добрался до высокой стены, огораживающей рощу сзади. Из-за нее слышался уличный гул — голоса людей и стук копыт. Он пошел вдоль стены парка, пока не нашел высокий пень, стоявший рядом с ней. Встав на пень, он положил на верхушку стены сумку и футляр. Продев руку в ручки распухшей сумки, он перепрыгнул стену и упал на землю с той стороны.

Ребра заскрипели, и на мгновение он решил, что умирает. Он растянулся на кирпичах.

— Сангаппа, — сказал чей-то голос.

Исследователь посмотрел вверх и увидел дворника, стоявшего на мостовой недалеко от него.

— Что?

— Сангаппа, — повторил человек. — Самый лучший смягчитель кожи, который можно купить за деньги. Его присылают из Индии. Достать не просто и чуточку дороговат, однако стоит этих денег. Нет ничего, что превосходит его. Сангаппа. Пользуйтесь им, и он принесет большую пользу этой вашей слишком набитой сумке, можете мне поверить.

Бёртон смахнул рукавом пот со лба.

Дворник облокотился на метлу и спросил:

— Вы в порядке, сэр?

— Да, — ответил Бёртон. — Но у меня был плохой день.

— Похоже на то. Не беспокойтесь, завтра вы забудете о нем.

Внезапно человек смутился и почесал в затылке.

— Странно... но я даже не помню сегодняшнее утро. Наверно я схожу с ума. — Он поднял метлу, вышел на мостовую и, с крайним изумлением на лице, стал сметать в сточную канаву лошадиный навоз.

Бёртон сглотнул и облизал губы. Он должен выпить. Он чувствовал себя сбитым с толку. Он не был уверен, где находится, что сделал и почему это сделал.

Подобрав винтовку и драгоценности, он медленно пошел по улице.

— Эй! — крикнул ему в спину дворник. — Не забудьте. Сангаппа. Вы можете купить ее в скобяной лавке Джамбори на углу Халфмун-стрит. — Он указал вдоль по улице. — Тама! Скажите старику Джамбори, что вас послал Старый Дворник Картер!

Бёртон кивнул и захромал прочь. Он попытался свести вместе куски головоломки, но в голове была каша.

Он пересек улицу, прошел мимо скобяной лавки Джамбори и выбрался на Беркли-стрит, где увидел пожилого человека, глядевшего из окна первого этажа. Он остановился и внимательно осмотрел изуродованное шрамами лицо с белой бородой, острыми скулами и глубокими мученическими глазами.

Человек тоже уставился на него.

И пошел, когда он пошел.

Что? Нет! Не может быть! Это я. Мое отражение. Но как? Как я мог так состариться? Мне... мне девятнадцать. Только девятнадцать.

Он посмотрел на руки. Коричневые, морщинистые, натруженные. Не руки молодого человека.

Что случилось? Как такое возможно?

Он похромал дальше, пересек Беркли-сквер, прошел по Дэвис-стрит и вышел на Оксфорд-стрит, заполненную экипажами. Экипажами, запряженными лошадьми. Только лошадьми. Ничего другого. Его это изумило, хотя он не понял, почему.

А что я ожидал увидеть? Почему мне это кажется неправильным?

На Портман-сквер он, шатаясь, добрался до клочка зелени в центре площади, бросил все на траву и рухнул на скамейку под деревом. Он собирался идти на Монтегю-плейс, но только сейчас сообразил, что ему там делать нечего.

Он громко засмеялся, и тут же бок обожгло болью, по щекам потекли слезы.

Он закричал, и подумал, что должен умереть.

Он сидел тихо, и внезапно оказалось, что прошли часы; его окутал плотный ночной туман.

Из-за завесы потрясения вынырнули и стали развертываться спутанные воспоминания. Он попытался загнать их обратно, но они продолжали появляться. Окружающий его Лондон исчез во тьме. Но внутри его потихоньку стала стала материализовываться правда, с ужасающей ясностью.

Она наклонилась в сторону как раз тогда, когда он нажал на курок.

Вторая пуля убийцы, отсекла ей ухо.

Но его пуля — пуля сэра Ричарда Фрэнсиса Бёртона — ударила ее в голову.

Я. Я это сделал.

Он убил королеву Викторию.

Здесь все началось.

Здесь все кончилось.

Не исток, но еще одна часть круга.

Он сидел в центре Портман-сквер.

Его обволакивал густой туман.

Тишина.

Таинственная.

Безвременная.

И, за ней, мир, который он сделал настоящим. Совершенно настоящим.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

ПЛАЧ

Алджернон Чарльз Суинбёрн

Из «Стихотворений и Баллад», 1866.

I

Кто времени пути познал?

Кто ног его шаги слыхал?

Такого человека не бывает.

Случайностью он побежден

Иль преступленьем изменен.

Воск времени все в горечь превращает.

Кто дал печали мне прекрасной,

Из-за кого я слезы лью?

Глаза полны любовью страстной

И меч проткнул главу мою.

И звук, как пламенная сталь,

Желанье дарит и печаль;

Кто скажет мне, что вплоть до гроба

Наполнит ужас жизнь сию?

Кто ярость и пути познал

Цветка и корня воли злой?

Бессонный призрак, ты прибор

И божий злобный инструмент.

Кто видеть бы его желал?

Пророк-язычник стал немой,

И смолк веселый разговор,

Застыли ноги на момент.

Никто свой путь не измерял.

Судьба — кровавый фрукт гнилой,

Выносят боги приговор,

И ты пред ними импотент.

Силен ты был как зверь лесной,

Колол копьем, как смерть сама.

Но хлад всегда сменяет зной,

За летом вслед идет зима.

Твой жалкий прах сметут ветра,

Вода остатки унесет.

Сегодня плачет, не поет

Цветок, что цвел еще вчера.

И страх растет в мозгу моем,

Как если б зло идет на свет,

Новорожденное, с копьём,

Грех за грехом идут вослед.

И слезы рвутся из груди,

Известно с древности седой:

Для тех, кто жив — закон один,

Для тех, кто мертв — закон другой.

Страх и печаль он нам принёс,

Тщету, и неживой предмет.

Живой, он счастье людям нёс;

Но после смерти счастья нет.

II

Кто старой суши боль познал,

И моря древнего тревоги?

Пути и волны кто видал,

Хотя плоды их так убоги?

Кто видел, знает? Только Боги!

Не должен говорить слепой,

Что он видал и знает дело,

Пусть он кричит: О Боже мой!

Я сеял там и жал умело;

Я видел то, чего искал,

Любовь свела сердца,

Я целовал там и вздыхал,

До самого конца.

Туда я знаю путь морской,

Опасен он и дик.

И ветер говорил со мной,

Но странен был язык.

Срубил сосну для корабля;

Шестерка лошадей,

И пена, словно снег бела

Текла из губ коней.

Но с треском лопнула сосна

И весла напряглись,

Я греб, и цель была видна,

Но волны вскачь неслись.

Стрела, попавшая в наруч,

Щель образует в нем.

Я был в щели меж водных круч

И океан кругом.

Раздался воздух; свою суть

Открыло небо мне:

Я видел звезд и грома путь

В далекой вышине.

Когда приносит темнота

Свет, как цветок из глаз,

Нас время в плен берет тогда,

И вечно длится час.

Что знаем мы, что видим мы

На суше и воде?

Покрыто все покровом тьмы,

Нет истины нигде.

Родились звезды до миров земных,

Родилась ночь, космический портал,

Богов всех мать, бесформенная тьма.

И свет родился, сын богов ночных,

И день, что дня другого не встречал.

Но ночь одна, равна себе сама.

Но молча адские богини ждут,

И их шаги нам слышать не дано.

Пронзает ночь бесшумный их полёт.

Их крылья людям бедствия несут;

Они людские души, как зерно,

На гумне веют: многих горе ждёт.

III

Печаль огромна, ибо наши боги,

Давно стремятся, с скрежетом зубным,

Людей сломать, всех, что ни есть на свете;

Но после бесконечных лет тревоги,

Зеленых горьких весн, и снежных зим

Все ж солнца диск заблещет на рассвете,

И поднимаются цветы посредь дороги.

Пусть каждый год в землю ложиться им,

Они опять восстанут, лета дети.

А эти люди спят, последним сном,

Во времени пропавшие герои.

У них нет снов, земное их не тронет.

И слёзы льются горестным ручьём

Из глаз святых, отринувших земное:

То Боги видят, как Фетида стонет.

Небесные власы лежат комком,

Небесных рук объятье неземное

Лишь воздух чувствует, а тело не затронет.

Ни ночь, ни день нельзя остановить;

Хоть невесомы те, кто бури сеет;

Но белый прах, он легче, чем они.

А эта урна, может ли хранить

Она Геракла прах, что хладом веет?

Для всех рожденных есть врата одни

Открытые; но смертным не открыть

Златы врата; никто из них не смеет

Богов и рок увидеть, искони.

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

Тем временем, в Викторианском Веке. И за его пределами...

СЭР РИЧАРД ФРЭНСИС БЁРТОН (1821-1890)

1863 год начался для Бёртона хорошо — по меньшей мере, он сумел насладиться медовым месяцем с Изабель, спустя год после свадьбы! К сожалению, после этого ему пришлось вернуться на болезнетворный остров Фернандо-По, в Западной Африке. Несколько раз он делал набеги на материк, но его не слишком впечатлили разоренные рабовладельцами племенные королевства, которые он нашел там.

В августе 1864 он вернулся в Англию. Четырнадцатью месяцами раньше Джон Хеннинг Спик и Джеймс Грант вернулись с триумфом из экспедиции, в ходе которой они отыскали исток Нила. Теперь Бёртон и его бывший партнер оказались вовлечены в неприятную дуэль, и на Бёртона были вылиты потоки грязи. Своей кульминации конфликт достиг в сентябре, но за день до публичных дебатов в Бате Спик умер. Он выстрелил в левую часть своего тела во время охоты. Нет никаких свидетельств, было ли это самоубийство или трагическая случайность. Обычно биографы соглашаются на том, что — занятый предстоящими дебатами — Спик невнимательно отнесся к оружию и, скорее всего, случайно выстрелил в себя, перелезая через стену.

После этого Бёртон, как говорится, слетел с катушек. Получив консульство в Бразилии, он уехал в Южную Америку, и, в отличие от всех остальных путешествий, во время его не вел дневник. Современники, такие как Уилфред Скоэн Блант, вспоминают, что в это время он сильно пил. Будучи в Буэнос-Айресе он случайно встретился с крайне неприятным человеком — толстяком по имени Артур Ортон, который выдавал себя за сэра Рожера Тичборна.

— Я спрашиваю себя «Почему?» и эхо отвечает мне: «Проклятый дурак!.. Дьявол правит».

— Из письма Ричарду Монктону Мильнсу, 31 мая 1863 г.

И Ткач станок усердно крутит

В нем Человек — ткань и уток.

Но есть ли цель его усилий?

Черней чем ночь труда итог.

Из «Касыды Хаджи Абду ал-Йезди», 1870 г.

«Город Занзибар, как и Стамбул — живописен и приятен только издали».

— Из книги «Занзибар: город, остров и окрестности», 1872 г.

АЛДЖЕРНОН ЧАРЛЬЗ СУИНБЁРН(1837-1909)

В 1863 году Суинбёрн много путешествовал, посетил Париж, Геную и Флоренцию, и наслаждался, быть может, самым продуктивным периодом своей жизни, написав многие из своих самых знаменитых стихотворений.

«Здесь жизнь живет со смертью...»

— Из поэмы «Сад Прозерпины».

«Темный, узкий проход, засорен и завален...»

— Из поэмы «Заброшенный сад».

«Того, что мы видим, нет, а то, что не видим, есть...»

— «Высочайший пантеизм в ореховой скорлупе» (процитировано все стихотворение).

«Как целый мир был ум его широк...»

— из стихотворения «На смерть Ричарда Бёртона».

ГЕРБЕРТ СПЕНСЕР (1820-1903)

В 1863 году Спенсер, год назад опубликовавший свои «Основные начала новой философской системы», быстро становился величайшим из философов Англии.

Крайний ипохондрик, он предпочитал не обращать внимания на викторианские требования к одежде, и ходил в сделанной из одного куска материи коричневом костюме, сшитом по его собственному рисунку. В таком виде он, вероятно, напоминал медведя.

Вот его слова:

«Время — это то, что человек всегда старается убить, но, в конце концов, оно убивает его самого».

ДЖОРДЖ ГЕРБЕРТ УЭЛЛС (1866-1946)

В 1914 году Уэллс был признанным популярным автором, пионером научной фантастики.

«Придет время, когда политик, который упрямо стремится к войне и содействует международным разногласиям, обязательно окажется на скамье подсудимых и будет приговорен к повешению, как за убийство. Совершенно неразумно что те, кто играет жизнями людей, не рискуют своими собственными.»

«Мы сами же готовили это будущее, — подумал он, — и едва ли кто-нибудь из нас о нем думал. А теперь вот оно!»

«Наша истинная национальность — человеческий род».

«Я надеюсь, иначе я не мог бы жить».

РИЧАРД МОНКТОН МИЛЬНС (1809-1885)

В 1863 году Монктон Мильнс стал пэром, 1-ым бароном Гаутоном.

ГЕНРИ ДЖОН ТЕМПЛ, 3-ИЙ ВИКОНТ ПАЛЬМЕРСТОН (1784-1865)

1863 год знаменовал для Пальмерстона середину его последнего срока в роли премьер-министра Британской Империи. Имевший прозвище «Лорд Купидон» — из-за юношеской внешности и амурных дел — он был популярным и способным руководителем.

УИЛЬЯМ САМУЭЛЬ ХЕНСОН (1812-1888)

Очень усердный изобретатель, Хенсон лучше всего известен как один из пионеров авиации. Он создал легкий паровой мотор, который должен был поднять в воздух пассажирский моноплан, «Воздушный паровой экипаж Хенсона», но так и не поднял. Он также изобрел современную безопасную бритву.

ФРЭНСИС ГЕРБЕРТ УЭНЭМ (1824-1908)

Британский морской инженер, Уэнэм стал известен в 1866 году, когда на первой встрече Королевского аэронавтического общества предложил идею крыльев расположенных друг над другом. Его концепция стала основой для проектирования ранних бипланов, трипланов и мультипланов, которые пытались летать с разной степенью успеха. Уэнэм, быть может, был первым, кто использовал термин «аэроплан».

ОСКАР УАЙЛЬД (1854-1900)

В 1863 году девятилетний Уайльд начал учиться в Королевской школе Портора в Эннискиллен, графство Фермана.

«Образование — замечательная вещь, но хорошо время от времени вспоминать, что ничему, из того что стоит знать, нельзя научиться».

«Я могу поверить во что угодно, при условии, что это невероятно».

«Опыт — такая штука, которую нельзя получить бесплатно».

«Трагедия старости не в том, что человек стареет, а в том, что он душой остается молодым».

«Чтобы вернуть свою молодость, я готов сделать все на свете — только не заниматься гимнастикой, не вставать рано и не вести добродетельный образ жизни».

«До тех пор, пока война считается порочной, она сохранит свое очарование; вот когда ее сочтут пошлой, она перестанет быть популярной».

«Популярность — оскорбление, от которого я никогда не страдал».

«Самые нелепые поступки человек совершает всегда из благороднейших побуждений».

«Жить — редчайшее в мире явление. Большинство людей просто существуют».

«Нечего бояться прошлого. Если тебе станут говорить, что прошлое невозвратно, не верь. Прошлое, настоящее и будущее всего одно мгновенье. Время и пространство, последовательность и протяженность все это лишь преходящие условия существования Мысли. Воображение может преодолеть эти границы».

ИЗАБЕЛЛА МЭРИ МЕЙСОН (1936-1865)

В 1856 году Изабелла Мейсон вышла замуж за Орчарта Битона. Она прославилась как автор «Книги о Домоводстве». 1863 год был последним годом, когда она чувствовал себя здоровой. В 1864 году она заболела родильной горячкой и умерла 6-ого февраля 1865 года.

«Для всего есть свое место», — из «Книги о Домоводстве».

ФЕРДИНАНД ГРАФ ФОН ЦЕППЕЛИН (1838-1917)

Граф фон Цеппелин был немецким генералом, позже ставшим производителем дирижаблей. В 1863 году он был военным наблюдателем в Союзе во время гражданской войны Севером и Югом; именно там он впервые поднялся на воздушном шаре. После австрийской и франко-прусской войн, он увлекся проектом управляемых воздушных шаров и посвятил себя их разработке. На переломе веков его имя стало синонимом дирижаблем с жесткой конструкцией корпуса.

АЛИСТЕР КРОУЛИ (1875-1947)

Влиятельный оккультист, Кроули бросил вызов морали и религии своего времени. Он придерживался философии либертинов — «Делай то, что хочешь», в результате чего заработал репутацию «самого плохого человека на свете».

Он говорил: «Обычная мораль для обычных людей».

СИДИ МУБАРАК БОМБЕЙ (1820-1885)

Еще мальчиком его схватили арабы-работорговцы и продали за какую-то одежду в Индию, где он провел долгие годы. Только когда его владелец умер, он освободился и вернулся в Африку, где прославился как гид, работая с Бёртоном, Спиком, Стэнли и Ливингстоном. В 1873 году он пересек весь континент с востока на запад.

МТИЕЛА КАСАНДА (по прозвищу МИРАМБО)

Предводитель ваньямвези, он начинал как торговец рабами и слоновой костью, путешествуя между побережьем и Великими африканскими озерами, но позже объявил себя королем района Урамбо. Он был заклятым врагом арабских торговцев из Казеха. Умер примерно в возрасте 44 лет, после того, как заболел и не мог больше править.

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР ПАУЛЬ ЭМИЛЬ ФОН ЛЕТТОВ-ФОРБЕК (1870-1964)

Главнокомандующий немецкой африканской армией во время Первой мировой войны.

ГЕНЕРАЛ-МАЙОР АРТУР ЭДВАРД ЭЙТКЕН

Командующий индийским экспедиционным корпусом «Б» (Восточная Африка) во время Первой мировой войны.

ДЖЕЙН ДИГБИ (ЛЕДИ ЭЛЛЕНБОРО) (1807-1881)

Английская аристократка, Дигби была героиней многочисленных любовных скандалов. Имея за плечами трех мужей и бесконечное число любовников, она, наконец, осела в Дамаске, где вышла замуж за шейха Абдула Медьюэл-Эл-Мезраба, который был на двадцать лет моложе ее.[75]

BLUT UND EISEN (КРОВЬ И ЖЕЛЕЗО)

Отто фон Бисмарк произнес свою знаменитую речь в поддержку увеличения военных расходов 29 сентября 1862 года. На самом деле он сказал «Eisen und Blut». Журналисты немедленно переставили слова, и в таком виде они остались в различных отчетах.

«ОРФЕЙ»

«Орфей» был королевским фрегатом класса Ясон (по имени греческого героя). Он сошел со стапелей в городе Чатеме в 1861 году. Корабль, которым командовал капитан Роберт Бёртон, был флагманом австралийской эскадры. 7-ого февраля 1863 года, в гавани Манукау, Новая Зеландия, он налетел на мель и потонул, унеся с собой 199 человек, включая капитана Бёртона. Фредерик Батлер, осужденный за дезертирство, служил на его борту квартирмейстером.

БОМБАРДИРОВКА ДАР-ЭС-САЛАМА

Несмотря на несколько стычек между британскими и немецкими войсками, Первая мировая война в Западной Африке не начиналась вплоть до 8-ого августа 1914 года, когда британцы атаковали Дар-эс-Салам. Военные корабли «Астрея» и «Пегас» обстреляли город, и один из снарядов с «Астреи» уничтожил немецкую радиостанцию. В ответ немцы взорвали порт, чтобы британцы не смогли использовать его, и, в результате, их собственный корабль, «Кенигсберг», не сумел войти в гавань. Спустя месяц, когда «Пегас» стоял в доках Занзибара, «Кенигсберг» внезапно атаковал его и потопил. Однако, в конечном счете, и сам «Кенигсберг» был атакован британскими кораблями и затонул 11 июля 1915 года.

БИТВА ПЧЕЛ

Также известная как Битва при Танге. Эта попытка Британского экспедиционного корпуса захватить немецкой порт стала одним из самых позорных поражений британцев в Африке за все время Первой мировой войны. Все началось с того, что крейсер «Фокс» прибыл в порт и дал властям города час на эвакуацию. Час прошел, но «Фокс» не предпринял никаких действий, и это дало время Леттов-Форбеку перебросить в город подкрепление. 4-ого ноября 1914 года на севере начались уличные бои, а на юге — стычки в джунглях. Немецкие войска яростно сопротивлялись, и когда несколько пчелиных роев, потревоженных битвой, набросились на обе стороны, британцы побежали. Во время бегства они побросали свое снаряжение, которое немцы с удовольствием подобрали. Впоследствии британцы предположили, что атака пчёл была якобы спланирована врагом.

Л. 59 ЦЕППЕЛИН

Немецкий дирижабль, использовавшийся во время Первой мировой войны, Л. 59 Цеппелин был известен как «Das Afrika-Schiff» (Африканский корабль, нем.). В 1917 году он доставил войскам генерал-майора Леттов-Форбека припасы из Германии. Его путешествие в Африку было, можно сказать, одноразовым — доставив 50 тонн запасов он должен был быть разобран на части: оболочка пошла бы на палатки, из корпуса сделали бы радиобашню и т.д. Однако летя над Нилом, где-то на полпути, он получил приказ «прекратить» от Леттов-Форбека, который попал под атаку британских войск и не мог гарантировать безопасного приземления. В результате Цеппелин вернулся в Германию. На следующий год он загадочно взорвался над проливом Отранто, соединяющим Адриатическое и Ионическое моря. Весь экипаж из двадцати одного человека погиб.

ВТОРАЯ ШЛЕЗВИГСКАЯ ВОЙНА

Война началась 1-ого февраля 1864 года между Австрией и Пруссией с одной стороны, и Данией, с другой. Цель — контроль над графствами Шлезвиг, Сакс-Лаунберг и Гольштейн. Конфликт продолжался до конца октября, когда в Вене был подписан мирный договор. Дания отказалась от своих притязаний на Лауэнбург, Шлезвиг и Гольштейн. Герцогства были объявлены совместными владениями Пруссии и Австрии, причем Шлезвигом отныне управляла Пруссия, а Гольштейном — Австрия. Война подтвердила возросшую прусскую силу и способствовала объединению Германии под гегемонией Пруссии.

СОЖЖЕНИЕ ДНЕВНИКОВ И БУМАГ СЭРА РИЧАРДА ФРЭНСИСА БЁРТОНА

Всю жизнь Бёртона сопровождали споры и скандалы. Но ничто не сравнится с тем, что случилось после его смерти в 1890 году. Его вдова, Изабель, сожгла не только все его дневники и бумаги, но и неопубликованную книгу, которую он считал своим magnum opus (главное произведение, лат.) — новый перевод «Надушенного Сада»[76]. Ее поступок вызвал такую ярость и осуждение всех тех, кто знал Бёртона (в том числе Суинбёрна), что она потеряла почти всех своих друзей и навсегда запятнала свою репутацию.

Об авторе

Марк Ходдер родился в Саутгемптоне, Англия, но много лет прожил в Лондоне. Он работал для Би-би-си, составляя рекламные проспекты, был веб-дизайнер, редактором и журналистом. После многих лет бешеной погони за богатством, он уехал в Валенсию, скорее в поисках качества жизни, чем большого заработка. Поработав несколько месяцев преподавателем английского языка, он написал свой первый роман: «Загадочное дело Джека-Попрыгунчика», получивший в 2010 году премию имени Филиппа К. Дика. Сейчас Марк, не оглядываясь, работает над романами весь день. Можно сказать, что исполнились его самые невероятные мечты, появившиеся у него в одиннадцать лет, когда он начал читать Майкла Муркока, Роберта Говарда, Филиппа Дика, Вудхауза и сэра Артура Конан Дойла. Помимо умозрительной фантастики и детективов, он интересуется буддизмом, трансцендентализмом и телевизионными программами ITC-TV 60-ых и 70-ых годов, а также всякой компьютерной техникой.

Примечания

1

Ироническое название немцев.

2

Доктор Чума, (итал.).

3

Жена Прасутага, тигерна зависимого от Рима бриттского племени иценов, проживавшего в районе современного Норфолка на востоке Англии. После смерти мужа римские войска заняли её земли, а император Нерон лишил её титула, что и побудило её возглавить антиримское восстание в 61 году.

4

Бернс, «Старая дружба», перевод С. Маршака.

5

Намек на повесть Г. Дж. Уэллса «Аргонавт Времени» — в русском переводе «Аргонавты Времени» — одно из первых (хотя, конечно, не первое!) НФ произведение о путешествии во времени.

6

Строчка из стихотворения Уильяма Блейка «Иерусалим», в некотором смысле неофициального гимна Англии.

7

Шекспир, Генрих IV, Часть первая. Перевод Е. Бируковой.

8

Настоящая песня 1-ой мировой войны.

9

Вымышленная страна, описанная в 1933 году в новелле писателя-фантаста Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт». Здесь в смысле рай.

10

Тропическая песчаная блоха, откладывающая яйца под кожу человека.

11

Улица в центральном Лондоне, знаменитая расположенными на ней лучшими в мире ателье по пошиву мужских костюмов ручной работы.

12

Краб-плавунец весенний, (лат.).

13

Гентский гладиолус, (лат).

14

Суинберн. «Сад Прозерпины», перевод Николая Караева.

15

Неверный — слово, используемое мусульманами для названия всех немусульман.

16

Здесь почетный титул мусульманина, совершившего хадж — паломничество в Мекку.

17

Уже видел, (фр.).

18

Сумасшедший, (лат.).

19

Что это? (нем.).

20

На нас напали. На нас напали, (нем.).

21

Защищайте лагерь, (нем.).

22

Что вы здесь делаете? (нем).

23

Сверхчеловек, (греч.).

24

Сверхчеловек, (нем).

25

Суинберн. «Заброшенный сад». перевод Э. Ю. Ермакова

26

Суинберн, Ave atque Vale(* прощай навсегда, лат). В память Шарля Бодлера.

27

Христианский гимн, написанный шотландцем Генри Фрэнсисом Лайтом в 1847 году, за три недели до смерти от туберкулеза.

28

Храброму вся земля — родина, (лат.).

29

Подъем, подъем, (нем.).

30

Шталаг — немецкий лагерь для военнопленных: рядовых и унтер-офицеров.

31

Вот, господин генерал-майор. Вот человек, которого вы ищете, (нем.).

32

Отличная работа. Приведите его ко мне, (нем.).

33

Оставьте нас одних, (нем.).

34

Очень хорошо, (нем.).

35

Да, (нем.).

36

Нет, нет, (нем.).

37

Совершенно верно, (нем.).

38

Перейдем к сути дела, (нем.).

39

Я знаю правду, (нем.).

40

Экстраординарное обстоятельство! Невероятное! (нем.).

41

Очень хорошо. Очень хорошо, господин Бёртон, (нем.).

42

Да, и это уместно! (нем.).

43

Не могу отрицать! (нем.).

44

Нет, не правильно (нем.).

45

Мой друг, (нем.).

46

Это и есть мой вопрос, (нем.).

47

Стража! (нем.).

48

Поместите его в транспорт (нем.).

49

У вас есть вопрос? (нем.).

50

Африканского корабля, (нем.).

51

Но я думаю, что вы что-то знаете. Верно? (нем.).

52

Не поддающиеся контролю устройства, (нем.).

53

Мой друг, (нем.).

54

Почему вы спросили сейчас? (нем.).

55

Да, это правильно, (нем.).

56

Господи! Что это? Что это? (нем.).

57

Стой, стой, (нем.).

58

Боже милостивый, ( нем.).

59

Прозвище английского солдата.

60

Прозаический перевод отрывка сделан Бёртоном в 1-м томе его книги «Занзибар: город, остров и окрестности» , стр. 7.

61

Да, мой друг, (нем.).

62

Великолепно, (нем.).

63

Маленький человек, (нем.).

64

Очень хорошо, (нем.).

65

Нет, нет, (нем.).

66

Это скользящий узел, (нем.).

67

Я не дурак, (нем.).

68

Так то лучше, (нем.).

69

Так просто, ( нем.).

70

Нет, (нем.).

71

Боже мой, (нем.).

72

Здесь и далее цитируется стихотворение Алджернона Суинберна: «Высочайший пантеизм в ореховой скорлупе», 1877 г. Это пародия на стихотворение Теннисона «Высочайший пантеизм».

73

Из стихотворения Алджернона Чарльза Суинбёрна: «На смерть Ричарда Бёртона».

74

Лузиады, 10-ая песнь, 37-ая строфа, перевод Ольги Овчаренко.

Это не совсем английский текст, точнее совсем не английский. Английский перевод Камоэнса оставляет жалкое впечатление на фоне великолепного русского. Поэтому я предпочел не заниматься переводом с перевода, а привести отличный русский перевод с оригинала.

75

Более подробно об этой замечательной женщине можно прочитать в http://newwoman.ru/ematvieienko_003.html

76

Полное название: Надушенный сад чувственных наслаждений Мухаммада ибн Мухаммада аль-Нафзави; 15-ый век, считается чем-то вроде арабского учебника по сексу.

Content

Марк Ходдер
Экспедиция в Лунные Горы

БЛАГОДАРНОСТИ

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ПУТЕШЕСТВИЕ В АФРИКУ

ПЕРВАЯ ГЛАВА УБИЙСТВО В ФРАЙСТОНЕ

ВТОРАЯ ГЛАВА ДНО ОБЩЕСТВА И ОРФЕЙ

ТРЕТЬЯ ГЛАВА КАНУН ОТЪЕЗДА

ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА НЕСЧАСТЬЕ

ПЯТАЯ ГЛАВА ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ

ВТОРАЯ ЧАСТЬ РИСКОВАННОЕ САФАРИ

ШЕСТАЯ ГЛАВА ЭКСПЕДИЦИЯ НАЧИНАЕТСЯ

СЕДЬМАЯ ГЛАВА БИТВА ПРИ ДУТ'УМИ

ВОСЬМАЯ ГЛАВА В КАЗЕХ

ДЕВЯТАЯ ГЛАВА ПУТИ РАСХОДЯТСЯ

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ ВРЕМЯ

ДЕСЯТАЯ ГЛАВА  К ЛУННЫМ ГОРАМ

ОДИННАДЦАТАЯ ГЛАВА ХРАМ

ДВЕНАДЦАТАЯ ГЛАВА БЕГСТВО ИЗ АФРИКИ

ТРИНАДЦАТАЯ ГЛАВА ИСТОК

ПРИЛОЖЕНИЕ 1 ПЛАЧ

ПРИЛОЖЕНИЕ 2 Тем временем, в Викторианском Веке. И за его пределами...

Об авторе

Примечания