Жозиан Баласко

Клиентка

1

Марко

Мне двадцать шесть лет. Меня зовут Марко. Ну, так меня зовут дома. Точнее, в доме Мэгги, матери моей жены. Итак, в доме Мэгги меня зовут Марко. Но сейчас я не Марко, я Патрик. На самом деле я не люблю это имя, но оно уместно везде. Это имя не вызывает вопросов.

Ухоженной женщине, сидящей за столиком напротив меня, примерно пятьдесят лет. Она читает «Экспресс». Мы встречаемся в первый раз, я не знаю эту женщину, но ее лицо мне о чем-то говорит. От женщины исходит аромат денег, но она не носит роскошных драгоценностей, только часы от Chanel.

— Я могу украсть у вас сигарету?

Улыбаясь, она протягивает мне пачку, замечает, что я ищу спички, и указывает мне на зажигалку на столе. Зажигая сигарету, я чувствую взгляд женщины. Она рассматривает меня, не торопясь. Я хочу вернуть зажигалку, но женщина говорит:

— Вы можете ее оставить. У меня есть другая.

— Спасибо.

Мы молчим, но наши взгляды очень выразительны.

— Я Патрик.

— Я догадалась.

Звонит ее телефон, она отворачивается и отвечает. Я слышу: «Сейчас я занята». Посетителям за соседним столиком пакистанец предлагает потрепанные розы. Я украдкой покупаю одну.

Закончив говорить, она замечает на столе цветок и смеется.

— Вы ухаживаете по-старомодному?

— Я ухаживаю за женщинами, которые мне нравятся.

Не знаю, стоило ли это говорить, она не похожа на женщину, которую можно покорить комплиментами.

— Но нравитесь ли вы мне?

Она подчеркивает «вы», я немного смущаюсь. Обычно разговор так не начинают.

Она видела мое фото на сайте, представляет, на кого я похож, и не рассчитывает на викинга или бодибилдера.

— Я вам нравлюсь?

— Если я отвечу, что да, к чему это приведет?

2

Джудит

На парковке. В его машине. Старая модель «Пежо-404», которая знавала лучшие дни. Меня это забавляло. Я не делала этого в машине с… двадцати лет. А мне пятьдесят один. У него нежная кожа, он миниатюрный и выглядит застенчивым, но такие обычно ведут себя очень смело. Да, он такой. Не выставляет себя напоказ. Грациозен от природы.

Я роюсь в сумке в поисках денег, но не могу найти. А ведь я уверена, что брала бумажник.

— В этой сумке всегда беспорядок, настоящая черная дыра!

— Ничего, не волнуйтесь, у вас есть мой телефон.

В конце концов я нашла купюры между страницами ежедневника.

— Две сотни… так?

Он кивнул, беря деньги:

— Сожалею, на самом деле это неудобно…

— Вовсе нет, это было превосходно… я хотела поменять обстановку… Вы не находите, что парковки — это экзотично? Почти что встреча секретных агентов.

Он невольно улыбнулся:

— Еще увидимся?

Может быть. Я советую ему поменять фото на сайте.

— На самом деле ты гораздо миниатюрнее.

Я поцеловала его в щеку и вышла из машины.

— Может быть, на днях, Седрик…

— Патрик. Я Патрик. А ваше имя? Или я нескромен?

— Джудит.

Джудит. Это грубое имя, и, в конце концов, я стала на это имя похожа. Я бы предпочла называться Ирэн, но так зовут мою сестру.

Я села в свою машину. Может быть, этим лучше было заниматься в «мерседесе». У меня немного болела спина, но это не было так уж неприятно. Его машина проехала мимо, он кивнул мне, удаляясь. Я посмотрелась в зеркало над лобовым стеклом. Моя укладка пострадала, но за исключением этого не осталось никаких следов.

3

Марко

Уже шесть часов, в это время я еду переодеваться, но при таких пробках это будет нелегко. Но ладно, мне повезло, по окружной дороге я доеду довольно быстро. В полседьмого я буду дома. Точнее, в доме моей бабушки. Наполовину дома. В комнате няни, где я спал, когда был маленьким, и даже позже. Пока не начал жить с Фанни. То есть у Мэгги. Я не похож на организованного парня, но на самом деле я такой. Собственно, я обязан быть аккуратным. На самом деле комната совсем маленькая, но здесь есть уютный уголок. Я обустроил его два года назад, когда начинал работать. Бабушка о нем не знает, она никогда сюда не поднимается. Она даже из дому не выходит — у нее больные ноги.

Я включил компьютер: удачная покупка в Cash Converters, он никогда не зависал. Я посмотрел, не приходили ли сообщения. Ничего нового. На следующей неделе у меня встреча с итальянкой. Она классная, мне с ней нравится.

Я помылся. Я долго стоял под душем: всегда боюсь, что останется запах духов. Я убрал костюм Патрика и переоделся в Марко. Еду домой. Я взял свою спортивную сумку и спустился к бабушке. Она разгадывает кроссворд, надев свои трифокальные очки и достав сильную лупу. Я крепко целую бабушку. Она трижды целует меня в ответ.

— Как твоя работа, мой Марко, продвигается?

— Да, бабушка, всегда одно и то же… работаю на стройках…

Я положил на стол пятьдесят франков:

— Вот, отдай это маленькой Маризе, пусть купит продукты на неделю.

— Я не хочу, чтобы ты ущемлял себя, мой Марко.

— Не беспокойся, бабушка.

Она указывает на большой телевизор, который я подарил ей на Рождество: теперь бабушка может смотреть программы кабельного телевидения и спутниковые каналы. Иногда я спрашиваю себя: смотрит ли она порнофильмы, просто так, чтобы предаваться воспоминаниям?

— Включишь мне? Двадцать вторую.

Я включил двадцать вторую программу и застыл. На экране была женщина с парковки. Жюли. Джудит. Она что-то мне об этом говорила. Должно быть, я видел ее, когда был у бабушки, но не обратил внимания. Она выглядела по-другому, вела себя наиграннее. Она рассказывала об устройстве, которое ничего не делает, но ты сразу хочешь его купить. Услышав ее рассказ, ты уже не понимаешь, как жил без этой вещи. Я пару секунд смотрел на нее, затем вспомнил, что время шло.

— Нужно идти, бабушка.

— Почему же?

— Сегодня день рождения Карины.

— Правда. У меня никудышная память, совсем дырявая. Думаешь, у меня болезнь Альцгеймера?

Я успокоил ее. У бабушки никогда не будет болезни Альцгеймера. Я взял бабушку на руки, чтобы спуститься на три этажа вниз. Иногда я боюсь ее нести, так мало она весит.

Как обычно, я припарковался напротив салона. Тутун шикарно оформил фасад: кричащие цвета, извивающиеся змеи, джунгли, цветущие растения. У него талант.

Я видел, как внутри Фанни заканчивала обслуживать клиентку. Розали заметила мою машину и окликнула Фанни; та мне помахала. На душе сразу потеплело. Я наблюдал за ней, а она на ходу натягивала пальто, чтобы ко мне присоединиться. Каждый вечер я приезжаю за ней и всякий раз радуюсь, даже когда она просто улыбается издалека. Иногда я приезжаю раньше, прячусь и наблюдаю за тем, как она работает. Она грациозна. Она потрясающе делает свою работу. Даже дурнушки, вышедшие из ее рук, красивы. Она точно знает, что им подходит. Это талант. Как у Тутуна — к рисованию.

Она пересекла улицу, и я наклонился, чтобы открыть ей дверь. И только тогда увидел бумажник под пассажирским сиденьем. Вещичка от Hermes. Бумажник открыт, я вижу кредитные карточки Gold. Я едва успел его подобрать и положить в карман до того, как Фанни села в машину. Мы поцеловались, но мне было немного неловко. Она этого не заметила.

Я достал из своего кармана две сотни, которые заработал после полудня, и протянул их Фанни:

— Отдай это Мэгги за еду и электричество.

— Еще не конец месяца.

— Ты знаешь, как говорит Мэгги: счет дружбы не портит… А теперь открой бардачок.

— Зачем?

— Открой!

4

Фанни

Я открыла и увидела подарочный пакет.

— Это для Карины?

— Нет, Фанни, это для тебя.

— Аккуратнее с деньгами, Марко.

— Не беспокойся, Фанни. Сейчас с этим все нормально.

Духи. От Guerlain. Jicky. Я о таких не слышала. Открываю флакон и вдыхаю. О!.. Запах томный, восхитительный. Марко смотрит на меня:

— Тебе нравится?

Я киваю. Конечно, мне нравится. Он никогда не ошибается. Он точно знает, что мне нравится. Но ему нужно быть аккуратнее с деньгами. Сейчас он работает вдвое больше, ему удается найти подработку помимо той работы, которой они занимаются вместе с Тутуном. Я не знаю, как бы мы без нее обходились. Тем более что в салоне, за исключением конца недели, почти никого не бывает. Сегодня, в среду, два окрашивания, распрямление, укладка. Это не назвать сверхзанятостью. Ну ладно, сейчас Розали займется своими клиентками. Несколько девушек с Антильских островов, две или три африканки…

Мы добьемся всего, добьемся, я знаю. Клиентки, даже если их не так много, очень довольны. Мы с Розали вовсе не хуже всех. Ей тоже нелегко, она одна воспитывает Джонатана. Ее бывший никогда не платил ей алименты. Еще у нее есть брат, Тутун, очень щедрый, но он работает меньше, чем Марко. А Марко подчас вкалывает как сумасшедший. Я знаю, что он делает это для меня, и люблю его еще больше, моего дорогого Марко.

— Сколько исполняется Карине? — подает голос бабушка с заднего сиденья.

— Восемнадцать.

— Как быстро летит время! — Бабушка качает головой. — Восемнадцать лет!

— Прекрати снимать! Тутун, ты мешаешь!

Тутун ходит вокруг Карины со своей старой видеокамерой, тряся дредами, широко улыбаясь, как будто он сам Боб Марли.

— Я снимаю сцену из жизни! Это страшно круто!

Джонатан, сын Розали, просит дать ему камеру.

— Нет, — говорит Тутун.

— Две минуты, я тебя не надую!

— Прекрати так говорить со своим дядей, невоспитанный мальчик, — отчитывает его Розали.

— Пожалуйста! Две минуты!

Наконец Тутун отдает ему камеру с кучей указаний: берегись этого, держи ее вот так, здесь заклинит, если нажмешь слишком сильно.

— Ничего, я не дурак, — говорит Джонатан, начиная снимать Карину, не двигаясь, поставив локти на стол. Он приближает изображение и начинает смеяться.

— Что тебя смешит? — спрашивает моя сестра.

— Ничто, — отвечает Джонатан, смеясь еще сильнее.

Карина хватает кусок хлеба и бросает его в камеру.

— Прекрати, — вскрикивает Тутун, — ты поцарапаешь объектив!

Он забирает камеру и смотрит, не поцарапана ли она.

— Ну, Карина, что еще случилось?! — хмурясь, говорит мама.

Не отвечая, Карина бросает на меня недовольный взгляд. Как она сегодня накрашена! Ультраготический стиль, губы темно-коричневые, пудра мертвенно-белая.

— Это потому, что ей не сделали косички! — отвечаю я.

— Ты не должна была обещать! Если тебе было неприятно, нужно было только сказать!

Она никогда не упускает случая поворчать, даже в день своего восемнадцатилетия. Она могла бы попытаться, но не хочет. Должно быть, она это любит. С Кариной не отдохнешь. Я тоже когда-то на всех дулась, но у меня это прошло быстрее.

— Сожалею, у меня не было времени!.. Принцесса хочет, чтобы ее причесали на дому. Она не зайдет в салон, как все!

— Зачем ты это говоришь! Я зашла туда. И напрасно прождала два часа.

— В субботу! Единственный день, когда есть народ!

— Но в эту субботу людей почти не было, — говорит Розали.

— Конечно, месяц заканчивается… кошелек пуст, — вставляет мама. — Кстати, подарки! Несите подарки! Может быть, мы удостоимся ее улыбки!..

Она нежно щиплет щеку Карины:

— Большая девочка.

— Прекрати меня называть большой девочкой!

Вдруг Марко встает из-за стола и с растерянным видом произносит:

— Черт, я забыл. Черт! На работе… Я надеюсь, что его не украли… Черт!

Затем, взглянув на мою сестру, он начинает хохотать:

— Я шучу! Думаешь, я забыл?

Он идет за подарком в нашу комнату, тем временем бабушка достает из сумки конверт и протягивает его Карине:

— Держи, девочка моя!

Карина смотрит на конверт, его не открывая.

— Очень мило, но что значит «Безо…»?

— Ох, я ошиблась… Фанни, поищи в моей сумке конверт с деньгами… потому что деньги — это всегда приятно.

5

Марко

Я пользуюсь случаем, чтобы прослушать сообщения в своей комнате. Моя клиентка оставила одно, со своими координатами. Я сразу же звоню ей, попадаю на ее голосовую почту, подтверждаю, что ее кредитные карточки у меня. Все это наспех, потому что меня зовет Фанни, требуя подарок. Цифровая камера Sony последней модели. Карина сильно удивляется, Тутун прекращает снимать, он чувствует себя посрамленным со своим старым аппаратом. Мэгги замечает, что камера должна стоить кучу денег.

— Откуда это? — спрашивает Тутун. — Упало с грузовика?

— Вовсе нет. Ты знаешь, та подработка у японца… Он работает в «Сони»… это выставочная модель…

Фанни добавляет, что я получил камеру практически даром. Ну, не знаю. Это Розанна, моя итальянская клиентка. Она живет в Лондоне, ее муж дипломат, и она приезжает в Париж каждые две недели. Это прелестная женщина, она немного томится от скуки, но я всегда вижу ее улыбающейся. Но проблема в том, что Розанна всегда делает подарки. А куда мне их девать? Приносить домой? Как я это объясню?

Теперь я мастер придумывать объяснения. Простые, логичные, отчасти правдивые. Камеру Sony мне подарила Розанна. Как и мобильный телефон, который я отдал Фанни, как и шарф Hermes, врученный бабушке, с ней никогда не возникает проблем, она не различает торговые марки и обычно не задает вопросов.

В первый раз я действительно попытался отказаться и сразу же увидел, как Розанна реагирует. Это было невежливо. Она отдавала мне этот подарок как другу. Еще одна вещичка. На самом деле это меня не устраивало, но я не хотел ее расстраивать. Она хотела, чтобы я о ней вспоминал. Но я и так всех помню. Их не так уж много.

Первую клиентку я встретил, когда работал с Тутуном. Это была хозяйка дома, всегда готовая пошутить, подвижная, но элегантная женщина. Ей было около сорока лет, и чувствовалось, что она этого хочет. Потом Тутун занялся другой работой, а эту я заканчивал в одиночку. И намерения хозяйки стали более ясными. Она готовила мне кофе, приходила все раньше. Немного крупная, с полными губами, всегда готовыми сложиться в улыбку, она была недурна.

В то время Фанни была подавлена, салон работал вот уже шесть месяцев, но дело не развивалось, мы были готовы все бросить. В последний вечер я убирал оборудование, когда пришла хозяйка дома; я был не в духе и не пытался это скрыть. Она спросила меня, что не так, и я обо всем ей рассказал — о парикмахерском салоне, занятых Фанни деньгах, чтобы внести свою долю, обо всем, обо всей нашей жизни. Тогда она предложила меня выручить. Она сказала так: «Возможно, мы могли бы обменяться услугами». Я не сразу ее понял, и тогда она положила руку мне на бедро. Я посмотрел на нее, но на самом деле я ее не видел. Я думал о Фанни.

Женщина обняла меня — она была выше, чем я, — и прижала меня к себе. Я не сопротивлялся. Это было удобно. Эрекция появилась без усилий. Это женщина занималась со мной любовью, а потом дала мне деньги. Не ту сумму, которую я назначаю сейчас, но тоже приличные деньги. Ее звали Лилиан.

Я вышел оттуда как будто пьяный. Я вернулся домой и сказал Фанни, что подхватил простуду. Я пробыл полчаса под душем, успокоился и принялся размышлять. Я заработал за час деньги, которые зарабатывал за два дня работы. В школе я был гением математики, это единственная дисциплина, в которой я успевал. Вот что меня спасло. Устный счет. Деньги, которые мы должны были выплатить, те, что я должен был заработать, и как я мог вывернуться.

Если я действительно хотел заниматься этим серьезно, нужны были вложения. Я приходил к Лилиан еще четыре или пять раз. Это была симпатичная женщина, которую легко удовлетворить. Я купил себе одежду, костюм, замшевую куртку, обустроил мансарду у бабушки, приобрел компьютер и завел сайт в Интернете.

За три месяца Фанни смогла выплатить задолженность по кредиту… и эти деньги для нее я смог заработать в одиночку.

6

Джудит

Как всегда, после записи передачи мы ужинаем в «Бальзаре»: Беренис, Алекс, я и моя сестра Ирэн. У Беренис красные глаза. Это специалистка по любовным переживаниям — после каждых более или менее коротких никчемных отношений, предпочтительно с женатым мужчиной. Она очень быстро влюбляется по уши, полностью забывая о приличиях. В такое время работать в павильоне немного сложнее. Она забывает свой текст, теряет свои контактные линзы, возвращается измотанной после выходных, когда она и ее мужчина запирались в номере отеля на два дня и неистово совокуплялись. Есть два дня! Дорогая, есть два дня, моя жена везет ребят к сестре!

После разрыва она восстанавливается с трудом. Глаза опухшие, как у белой лягушки, их невозможно подкрасить, нос красный, как у клоуна, он все время течет, потому что ее психологические переживания переходят в проблемы со здоровьем, и она сразу же простужается. И затем рыдания. Мы ее утешаем, она заново накрашивается. Но на Беренис нельзя сердиться. Она так чистосердечна. Это маленькая девочка, которой тридцать один год. А маленьких девочек нужно оберегать.

Ирэн пьет бокал за бокалом. Она не переживает из-за мужчин. Она точно знает, в кого влюбится. Исследователь, ученый, рыцарь Знания, который исследует времена или души. Ее желание возбуждают слова, оканчивающиеся на «лог»: этнолог, археолог, антрополог, в крайнем случае, спелеолог. Но никаких медицинских профессий. Например, в ее списке нет уролога. У меня подруга андролог. Она видит пенисы целый день. Она делает пальпацию простаты через прямую кишку с утра до вечера. Я никогда не осмеливалась ее спросить, что происходит, когда она снова и снова без одежды оказывается наедине с мужчиной. Как она его находит по сравнению с другими? Что может подумать этот мужчина? Потому что перед ним оказывается женщина, с которой он этого не делал. Которая точно знала, как это работает. Которая вводила палец сзади так же естественно, как проверяла ваш пульс. Возбуждала ли его эта мысль или, напротив, убивала влечение?

Что касается Ирэн, ее проблема в том, что нужно найти место для встречи. Например, трудно найти археолога. Эти люди не ужинают в «Бальзаре». Они не ходят в конторы. Они не толкают тележки вдоль полок супермаркета. Они не посещают библиотеки, они сразу идут в Национальную библиотеку. И Ирэн ждет. Великую Любовь. Оканчивающуюся на «лог», если можно.

Алекс, милый Алекс, мой ассистент с самого начала карьеры, всегда пребывающий в ровном настроении, специалист по женским проблемам, все девочки со съемочной площадки поверяют ему свои любовные переживания. Он слушает, советует, утешает. Это нормально, Алекс любит женщин. Он голубой. И этим вечером он ободряет Беренис, которая едва начинает восстанавливаться.

— Женатые мужчины — это всегда каторга. Я пробовал только один раз, но сразу понял! Его жена выбила мне зуб, закатив оплеуху. Посмотри, протез! Две тысячи франков!

Он показывает зуб, широко улыбаясь.

— Но я не знала, что он женат. Когда я узнала, то уже была влюблена.

Она начинает плакать над бокалом шампанского.

— И ты не догадалась, что это еще одна неудачная попытка? Беренис, пора бы уже кое-чему научиться!..

Ирэн останавливает меня взглядом.

— Почему ты так на нее нападаешь? Я прекрасно знаю много хороших женщин, влюбленных в законченных дураков.

— Кому, как не тебе, это знать.

— Сожалею, Джудит, я сентиментальна, и мне не стыдно это говорить! Ты полагаешь, я последняя деревенщина, которая думает, что Великая Любовь… посмотри на нее, Алекс, она пьет молочную сыворотку… что Великая Любовь может в известных случаях существовать на этой проклятой планете?

— Не нервничай, Ирэн. Множество людей в течение веков верили, что на Марсе есть маленькие зеленые человечки.

Алекс развлекается, следя за этим обменом колкостями, обычным для нас. Ирэн закатывает глаза и вздыхает:

— Ну да, конечно, Джудит. Ты сильная, настоящая женщина, у тебя есть татуировка.

Она бросает на меня взгляд, значение которого понимаем только мы одни.

Сильная женщина, настоящая, с татуировкой. Не женщина, а скала! Она не сломалась за десять лет. Она ругается, когда надо, и лжет без колебаний. Страшный трудоголик. Будет работать в любых обстоятельствах. Раньше сказали бы: начальница. Теперь говорят: босс. Это политически корректно.

Только Ирэн знает, кто я на самом деле. Она в курсе насчет юношей. Это началось однажды вечером примерно через четыре года после моего развода. Мне не удавалось заснуть, а принимать снотворное нельзя было, и так повторялось каждый второй вечер. Я путешествовала по Интернету и попала на сайт эскорт-услуг. С фотографиями, расценками, классификацией по возрастным группам, именам, как правило вымышленным, по цвету глаз, волос, росту, по тому, курят ли те, кто оказывает услуги, говорят ли по-английски. Антропологов не было, иначе я сразу же оповестила бы свою сестру. Я кликнула по фотографии Лукаса, двадцати пяти лет. Моего бывшего мужа зовут Лукас, и в то время я от него еще не излечилась.

Лукас с сайта, в белой рубашке и джинсах, позировал, небрежно прислонившись к дереву. Только его лицо было затемнено. И я внезапно захотела узнать, на кого он был похож. Семьсот франков за первый час. Я заказала час. Моя контора продавала вещи через Интернет, и это был первый раз, когда я что-то покупала таким способом! Я и не могла представить, что стану клиенткой.

Я встретила Лукаса, узнала, на кого он похож. У него было хорошее, симпатичное лицо ухоженного молодого человека. Мы выпили вместе по бокалу вина, поговорили обо всем, то есть ни о чем — о погоде, о фильмах, которые нам нравились, о кухне, о странах, которые мы посетили. Никаких личных тем. Я болтала с очаровательным молодым человеком в чайном салоне. Я не знаю, почему встретилась с ним в подобном месте, я никогда не посещаю чайные салоны. Позже я поняла почему: это была женская территория. И это меня успокаивало.

Так прошел час, и в конце концов он просто спросил меня, не хочу ли я сделать что-то особенное. Я ответила ему, что у меня нет времени, в тот день мы записывали передачу, но я ему перезвоню. Возвращаясь в студию, я поняла, что возбудилась. Я даже не сразу это заметила, так непривычно это было.

Я перезвонила ему на следующий день. Ради «чего-то особенного». Я ужасно боялась, идя на встречу, думала: «А если он извращенец? Или серийный убийца?» Серийные убийцы часто выглядят очень милыми, когда их видишь по телевизору. Они могут быть молодыми и красивыми.

Лукас на самом деле был серийный убийца. Точнее, серьезный убийца. Он меня убил. Несколько раз подряд. Я упивалась наслаждением. В тот день я вернула упущенные годы. Все работало безукоризненно. Никакой ловушки, никакой сухости. Я думаю, что для мужчины, который после годов воздержания вновь ощущает эрекцию, эффект должен быть таким же. Чувство разрядки, облегчения, мир вокруг кажется не таким глупым, и терпеть его гораздо легче.

Я встречалась с Лукасом еще два или три раза, это было очень приятно, но ничего похожего на эйфорию, испытанную в первый раз. Вот как это началось.

В самом начале у меня был период интенсивного потребления. Желание все попробовать. Я даже вознамерилась провести так все выходные, по случаю дня рождения, но мне это показалось слишком долгим. Сейчас это случается раз или два в месяц. Идеальный ритм. Я знаю все отели Парижа. Начиная с сегодняшнего дня, я знаю парковки… Как там его имя? Патрик. Глупо с его стороны назваться Патриком… Что это был за фильм? «Всех юношей зовут Патрик»?

В тот вечер, в машине, на дорожке у дома — а мы живем в одном доме в семнадцатом округе, в одинаковых квартирах на разных этажах — Ирэн спросила меня, как прошла дневная встреча. Я не говорила ей об этом, но она знает.

— Что ты хочешь услышать?

Она раздражается:

— Да ничего!

Каждый раз одно и то же, она хочет только лишь подтверждения. Ирэн зажигает сигарету, нервно затягивается, выпускает три колечка дыма и раздавливает сигарету в пепельнице.

— Иногда я говорю себе, что надо делать, как ты. За деньги.

— Ничто и никто тебе не мешает попробовать.

Она бросает на меня пасмурный взгляд:

— Сама идея меня убивает. Здравствуйте, месье… до свидания, мадам… спасибо, что спали со мной… сколько?.. вы не передадите мне ложечку?.. Если это лишь для ликования тела, с таким же успехом я сыграю для себя на скрипке! Нет, мне нужно поговорить, получить хотя бы минимум интеллектуальной гармонии…

Конечно, интеллектуальная гармония ограничивает поле поисков, особенно в наше время.

— Когда у тебя последний раз была интеллектуальная гармония? Два года назад? Рано развившийся социолог, который жил у своей матери? Было удовольствие? Или одно сплошное неудобство, за которое ты заплатила небольшой депрессией?

Она пожимает плечами, качает головой, прикрыв глаза:

— Прекрати, Джудит, я знаю твой монолог наизусть!

Я продолжаю, не реагируя:

— А у меня одни лишь хорошие воспоминания… Я плачу только за удовольствие. Я дорого заплатила за все остальное. И ты тоже.

Молчание. Она обдумывает то, что я ей только что сказала, и снова зажигает сигарету. Затем произносит со вздохом:

— И почему есть только подонки?

— Да, почему?

Ирэн бросает на меня притворно-яростный взгляд:

— Дурочка!

Мы смеемся.

— Нам остается небольшая надежда, Ирэн. Может быть, через двадцать лет будут продавать программируемого робота для киберсекса, со всеми принадлежностями, «идеал одиноких женщин»… Легкая беседа, минимальный уход.

— Оргазмы гарантированы пожизненно?

— Конечно! И десятипроцентная скидка для первой сотни позвонивших!

— Но, Джудит, будет ли нас еще интересовать секс через двадцать лет?

— Ты шутишь? Женщина всегда активна… У Нинон Ланкло были любовники в семьдесят лет… Есть немало историй о сексе в домах престарелых…

Смеясь, она хлопает меня по бедру:

— Тогда хорошо! На что жаловаться, милая моя? Наши лучшие годы впереди!

7

Марко

Проблема дома Мэгги в толщине стен. Мэгги и Карина живут в соседней комнате. Обычно я осторожен, но иногда не могу себя контролировать и кричу. Как этим вечером. Я наслаждаюсь и кричу. Стук по стене. Фанни закрывает мне рот рукой. Я увертываюсь.

— Мне надоело делать это в тишине!.. Тебя это не достает? Не было бы лучше, если бы мы могли шуметь так, как хочется? Как будто мы удерживаемся от смеха!

— Я понимаю, но нужно мириться… Поцелуй меня.

Я целую ее, еще раз и еще. Она приникает ко мне всем телом, мы говорим совсем тихо, как в церкви. Она щекочет мне веки своими ресницами.

— Слава богу, нам не надо платить еще и за жилье… Как мы бы справлялись с кредитом?.. Как бы справлялись?

Я точно не могу зарабатывать больше, чем сейчас. Это было бы опасно.

Мы так обязаны Мэгги, что живем здесь. В комнате Фанни, с разрисованными облаками обоями и абажуром с английской вышивкой, с полками, уставленными плюшевыми игрушками. Очень довольны, что Мэгги нас принимает.

— Ты веришь, что у нас получится? — шепчет Фанни.

— Конечно… сколько нам осталось продержаться?… Восемь месяцев?

— Десять.

— Мы пережили самое тяжелое… потом мы найдем квартиру!

— Даже студию… для начала…

— Нет, квартиру, настоящую… Я хочу настоящую квартиру. По крайней мере, две комнаты. Мы будем у себя дома…

И я добавляю про себя: «И мне больше не придется лгать». Скоро.

Фанни заснула на моем плече. Она прекрасна. Это самая нежная женщина, которую я знаю. Это любовь моей жизни.

— Двадцать тысяч франков! Сразу! Пять дней! Это замечательный план… Но внимание: вкалывать двенадцать часов в день и без изъянов! Никаких недоделок на стенах!.. Мне никогда такое не попадалось.

Это мечта Тутуна, замечательный план. Чтобы уехать на родину. Тутун словно туристический буклет. Он описывает пляжи, солнце, пальмы на острове Гваделупа. Он там был всего три раза, но будто бы прожил там всю жизнь. Пока ему не удается его замечательный план. Ну ладно, почти удался. Нужно только перекрасить двухкомнатную квартиру.

— А ты? Сколько ты зарабатываешь?

— В три раза меньше, но за день…

— Это должно быть недурно, парень! Только машины и розовый лосось?

— Ага, блестящие машины. Захочешь посмотреть изнутри.

Мой телефон звонит. Это мадам Телепокупка. Я отхожу к окну. Она позвонила вовремя, Тутун как раз включил регги на полную громкость, он не услышит. Она назначила мне встречу на половину первого, в бистро рядом с ее студией.

— Это бабушка… Надо зайти ее повидать.

— Сейчас?.. Что-то серьезное?

— Нет, у нее водонагреватель барахлит… Больше нет горячей воды… Позавтракаю и через час вернусь. Я могу одолжить твой мотороллер?

Нужно переодеться у бабушки, опять пересечь весь Париж и доехать до Сент-Шапель. Трудно, но я успею.

Она немного опаздывает, все еще с телевизионным макияжем, залакированной безупречной укладкой. Не ошибиться с ее именем, Жюли… нет, Джудит… Джудит.

Широкие улыбки, формулы вежливости. В этом деле быстро учишься быть вежливым, я исключил слова «черт» и «достали» из своего профессионального лексикона. И потом, все равно у тебя не бывает случая их произнести, а если одно вылетит, они смеются. Но и отстраняться не нужно. Итак, она приходит, я встаю.

— Здравствуйте, Патрик. У вас все хорошо?

Рукопожатие.

— Очень хорошо, спасибо, а у вас?

Она садится.

— Немного устала…

Я возвращаю ей кредитки, скромно, положив бумажник на стол. Она забирает его, благодарит меня. Легкое стеснение.

— Я понял, откуда я вас знаю… я вас видел по телевизору.

У нее удивленный взгляд.

— Вы смотрите «Телепокупку»?

— Не я, моя бабушка… Я видел вас, когда был у нее дома.

Я не знаю, что еще сказать; она заказывает кофе. Я представляю, как она собирается продать Супермашину в «Магическом кафе», а я ее покупаю.

— Магическая Суперлупа… Извините, что спрашиваю, но она хорошо работает?.. Я хочу сказать, стоит попробовать?

Она начинает смеяться. У нее классный, заразительный смех.

— Товар вас интересует?

— Не меня, мою бабушку… Я думаю, что это доставило бы ей удовольствие.

— Я могу распорядиться, чтобы доставили одну.

— Я могу ее заказать, нет проблем!

— Но это не для вас, это для вашей бабушки.

Я оплачиваю счет и показываю ей мой магический фокус. Я знаю только один, но обычно он производит должное впечатление.

— Надо же, мне не хватает двадцати сантимов! У вас их не будет?

Она ищет в сумке.

— Нет, подождите, я нашел.

Она поднимает голову, я протягиваю руку, касаюсь ее лица и показываю монету:

— Посмотрите, она была здесь!

Мы смеемся. Замолкаем, смотрим друг на друга. Она кладет свою руку на мою:

— Я хочу поиграть с вами.

Я бросаю взгляд на часы.

— Вы не беспокойтесь, у меня тоже мало времени. Напротив есть отель. Не четыре звезды, но там будет удобнее, чем на парковке.

8

Джудит

В конечном счете, парковка не так утомляла. Это бархатное покрывало… Это ужасное бархатное покрывало. Оранжевое и немного потертое; я на нем сижу. Занавески и вид из окна тоже утомляют.

Я смотрю, как он аккуратно кладет свою куртку на стул. Славный парень. Он широко улыбается и идет ко мне. Я ласкаю его через брюки. У него сразу же появляется эрекция.

— Разденься.

Он садится рядом, начинает нежно меня целовать в шею и ниже, расстегивает мою блузку. Я его останавливаю:

— Нет, пожалуйста, разденься ты.

Это его немного удивляет, он смущенно улыбается и начинает раздеваться. И тут я замечаю, что он не настоящий профессионал. Профессионал не колеблется. Его поведение не зависит от настроения.

Он раздет, на него приятно смотреть. Не мускулист, но смотреть очень приятно. Он приближается ко мне, мы обнимаемся, целуемся. И снова его руки пытаются меня раздеть. Я нежно его отстраняю:

— Пожалуйста, Патрик.

— Почему?

— Потому что. Я останусь одетой.

— Жаль… Я хочу чувствовать ваше тело.

— Жаль. Но это так.

Я вижу, что мой ответ его расстраивает. Может быть, я была немного резка. Я не люблю оставаться без одежды во время таких отношений. По крайней мере, не сначала. Как правило, второй или третий раз наступает редко, и я отдаю себе отчет в том, что занимаюсь любовью полностью одетой в большинстве случаев. Нагота — это слишком интимно, чтобы я захотела ее разделить с такими непостоянными спутниками. Я обнимаю Патрика и опрокидываю его на кровать. У него пятно белой краски на плече.

— Ты занимаешься живописью?

— Сейчас я перекрашиваю мою комнату.

Он выпрямляется. Поднимается.

— Извините меня, я забыл…

Он достает из кармана брюк презерватив. Я его забираю. Но мне не удалось его надеть, потому что нет ничего, ни малейшего намека на эрекцию. Патрик смотрит на меня; он выглядит по-настоящему расстроенным.

— Я не буду говорить, что это со мной в первый раз, это выглядело бы глупо, но это действительно так.

Я говорю, что со мной это тоже в первый раз, и иду в ванную. Я поправляю прическу, привожу себя в порядок при отвратительном освещении, которое сразу старит на десять лет. Я вижу краем глаза, как он начинает одеваться. Я злюсь, это очень глупо. Скорее, я очень раздражена или унижена. В общем, мне плохо. Я возвращаюсь, открываю сумку и достаю сто франков. Он возражает, когда я протягиваю ему купюру.

— Я плачу тебе не за время работы, а за поездку. Сотни франков хватит за поездку?

Я засовываю ему купюру в плавки. Он немедленно ее возвращает:

— Это не очень приятно.

— Я не разыгрываю приятного человека.

Я собираюсь уйти, он порывисто берет меня за руку. Он забирает у меня сумку, сует купюру внутрь, возвращает сумку:

— Вам лучше использовать имитатор. Это обойдется дешевле.

Идиот!

— Ты всегда так говоришь со своими клиентками?

— У меня не было повода, потому что они меня уважают.

За ним осталось еще и последнее слово! Идиот! Я ухожу, хлопая дверью.

Конечно, я опоздала, все на площадке, на своих местах, ждут только меня. Мари, наш гример, идет за мной с кисточкой в руке, чтобы поправить мне макияж. Им не следует меня мучить. Беренис принимается шептаться по телефону. Я смотрю на нее неприязненно, она игнорирует мой взгляд, продолжая тихо разговаривать.

— Ну, начали?

Ирэн в углу площадки саркастическим тоном докладывает мне, что все готовы.

— Когда Беренис соизволит закончить разговор, тогда и начнем!

Я знаю, это пустяки, но я на нервах. Аппаратная дает сигнал начинать, и в этот момент Ирэн поднимает руку:

— Можно подождать две минуты? Есть небольшая проблема.

— О’кей. Извини нас, Джудит.

Я спрашиваю, что происходит, прибегает Алекс, говорит, что это ерунда, и идет к Ирэн. Я вижу, как они тихо разговаривают. Беренис снова вынимает свой телефон.

— Кто-нибудь соизволит ввести меня в курс дела? В конце концов!

Наконец Ирэн сообщает, что проблема с гостем.

— Каким гостем?

— Твоим гостем, для съемки садового вигвама.

— У меня гость? Счастлива узнать, спасибо, что предупредили!

— Но я тебя предупредила, я тебе оставила три сообщения на телефоне. Нужно было только их прослушать.

Я себя успокаиваю, не хочу начинать ругаться с Ирэн.

— И что за проблема с моим гостем?

— Он отказывается выходить на площадку, — говорит Алекс.

— Выпутывайтесь, это ваша идея! Начинаем с другого. Беренис?

Я поворачиваюсь к Беренис; она шепчет односложные слова в телефон, игнорируя меня. Завязывает отношения. Я кричу:

— Беренис, пожалуйста, сейчас же отключи телефон! Хоть раз!

Она вздрагивает, но все равно произносит последнее слово, после чего завершает разговор с взглядом напуганной лани.

— Извини.

— С чего можно начать, моя дорогая?

— Магическая расслабляющая подушка?

Именно то, что мне сейчас понадобилось бы.

Сегодня одни проблемы. Неожиданный гость вышел на площадку с враждебным видом. Он довольно экзотичный, впечатляюще сильный, у него длинные волосы, черные как смоль, короткая шея. Я прочитала его карточку. Джим Литтл Хорз, апачи из Новой Мексики, работает в шоу «Буффало Билл»; он идеален для рекламы этого садового вигвама, Беренис уверяла, что он держит его на балконе. Ирэн шла рядом с ним, говоря на упрощенном английском языке, который он, кажется, понимал. Она объяснила мне проблему: он хотел надеть традиционный костюм. Я представляю, сколько должен стоить костюм, учитывая выделенный бюджет. Гость в обычной одежде, джинсах и футболке, но это неважно, только посмотришь на его лицо и уже веришь, что ты в вестерне Джона Форда.

Чтобы успокоить его, Ирэн принесла колу, которую он выпил залпом. И мы начали снимать. Но как только он увидел вигвам на площадке, его лицо стало каменным. И когда Беренис выползла на четвереньках из вигвама, произнеся «ухг» с поднятой рукой, я увидела, как он напрягся, стиснув зубы. Нужно признать, что представляемый товар скорее очаровательный: поддельная светло-бежевая замша, украшенная этническими рисунками, конечно, нарисованными от руки и смывающимися губкой. Кто может это купить? Я задала этот вопрос, когда производители хвалили мне товар, и не знаю, как им удалось заставить меня его купить.

— У нас почетный гость, Джим Литтл Хорз. Добрый день, Джим.

— Добрый день.

Он говорит сквозь зубы, с сильным акцентом, с яростным взглядом.

— Вы уроженец Новой Мексики, и вы апачи.

Он молчит, взгляд остановился на вигваме.

— Как Джеронимо, я полагаю?

Нет реакции. Каменное лицо.

— Вначале вигвам делался из шкур бизонов, но Джим сейчас расскажет нам подробнее.

Он бросает на меня убийственный взгляд и заявляет, проходя перед вигвамом:

— Это дрянь!

Я слышу, как Алекс кричит кому-то в аппаратной: «Вырезайте!»

Индеец повторяет, гораздо отчетливее:

— Это страшная дрянь!

С эстетической точки зрения он прав, но он подписал контракт, обязуясь выступить, и я ему об этом напоминаю. Он возвращается, становится передо мной.

— О’кей. Сколько я должен? Сколько мне платят? Я отказываюсь, я к ним не прикасался, я отказываюсь!

Он поворачивается к Беренис, гневно на нее смотрит, затем взрывается:

— Никакой индеец никогда не говорил «ухг»! Это Голливуд изобрел «ухг»!

Беренис заливается слезами, извиняется, говорит, что не знала, но он не уделяет ей никакого внимания и, полный достоинства, широким шагом направляется к выходу. Я вижу, как Ирэн преграждает ему путь.

— Хорошо. С этим все понятно! Уберите этот дурацкий вигвам! К чему мы переходим? Кто-нибудь может мне ответить?

— Умная Тележка, — произносит Алекс слишком спокойным голосом.

— Прекрасно! Это все изменит! А ты, Беренис, прекрати плакать! Посмотри на свой нос! Наведите ей макияж заново! Это невозможно! Мы не можем сегодня все испортить!

Однако в конце концов мы все испортили, отстав на два часа. Я переоделась, наспех сняла макияж, уставшая, вся на нервах. Я хотела заказать себе устрицы в «Водевиль», мы собирались туда с Ирэн. Я долго ее искала, но мне так и не удалось найти сестру. Я все время попадала на голосовую почту, так она мне отплатила. Я наткнулась на Алекса в коридоре возле гримерной.

— Ты не видел Ирэн? Мы должны были ужинать вместе.

— Она ушла уже давно, она сказала, чтобы ты ее не ждала.

— Она не сказала, куда пошла?

— На шоу «Буффало Билл», наш гость ее пригласил…

Он изображает жестом длинные волосы потомка Джеронимо.

— Он играет в спектакле Сидящего Быка.

— Мило, она могла бы меня предупредить.

Алекс предлагает поужинать с ним и представляет мне своего нового жениха, хирурга-стоматолога, который ждал его на входе. В конце ужина я знала все об инновациях в области вставных зубов, протезов, мостов и коронок. Я подозреваю, что Алекс столь же заинтересован спортивным телосложением своего друга, как и перспективой обретения красивых новых зубов по выгодной цене.

Поднимаясь к себе, я увидела луч света под дверью квартиры Ирэн. Я спустилась вниз на этаж и вошла. У нас есть копии ключей от квартир друг друга. Квартира была освещена, и музыка Кейта Джарретта доносилась из ее спальни. «Кельнский концерт», один из любимых дисков моей сестры.

— Это я. Ты уже легла?

Панический голос из глубины комнаты:

— Не заходи, я иду!

Я ищу фруктовый сок в холодильнике, когда она заходит в кухню, немного задыхаясь, с розовыми щеками, завязывая пояс своего пеньюара, с наглым и несколько виноватым видом, который я называю «ветер в голове».

— Ты не одна?

Она с достоинством запахивает пеньюар:

— Это… тебя не касается.

— Ирэн… не играй со мной.

— Это Джим.

— Джим?

— Джим Литтл Хорз.

— Сидящий Бык?

— О, я тебя умоляю, Джудит, этот юмор… ограниченный…

— А что, он не Сидящий Бык?

Она нехотя это признает. Я наливаю в стакан томатного сока и смотрю, как она ждет, не скрывая свое нетерпение, что я выпью его и уйду. Я не тороплюсь.

— Ты меня поразила, Ирэн! Я не знала, что ты такая шустрая.

Она быстро заводится:

— Ты спишь с типами, которых даже не знаешь, которых уже больше не увидишь, и ты мне читаешь мораль? Мир перевернулся!

— Я не читаю тебе мораль, я удивляюсь, что для тебя, которой требуется хотя бы минимум интеллектуальной гармонии перед ко…

— Но что ты об этом знаешь? Что ты думаешь? Ты считаешь, что он дурак, потому что он скачет на лошади?

Это ужасно, я стерва, я это признаю, но я обожаю злить мою сестру:

— Не нервничай, Ирэн! У меня нет никаких предубеждений… Кроме того, что он заставил нас потерять час… Он хорош?

Она удивляется:

— Не будь вульгарной, пожалуйста!

— Это твоя личная жизнь, прости… Я у тебя возьму половину багета на завтра.

Я притворяюсь, что ухожу. Конечно, она меня задерживает:

— Это необыкновенно…

Она начинает шептать, ее щеки краснеют, она то и дело оглядывается.

— У меня этого не было с…

— Спелеолог?

— Да нет, тот тип был забойщиком… Нет, с Джимом это…

Она не успевает закончить рассказ, так как тот, о ком шла речь, собственной персоной заходит в кухню: в расстегнутой рубашке, открывающей впечатляющий торс, широко улыбаясь, растрепанные волосы придают ему юный вид, что контрастирует с суровостью его черт.

— Хай, Джудит! Прости за тот случай.

Очевидно, он не затаил на меня злобу за вечер. Я не могу ему уступить в вежливости:

— Не извиняйтесь, это было очень глупо, этот садовый вигвам.

Джим открывает холодильник, достает оттуда полную бутылку молока и выпивает из горлышка все без остатка, не останавливаясь. Мой взгляд переходит от него к ней: мужчина, название профессии которого не оканчивается на лог, и женщина в переходном возрасте, восхищенная, с ликующими глазами. Моя сестра. С мужчиной. Мне кажется, он был хорош.

— Хорошо, я тебя не выгоняю, но завтра я встаю рано.

Я не скрываю своего удивления. Как правило, Ирэн валяется в постели все выходные, тем более если в постели есть мужчина.

— С какой стати? Ты идешь на мессу?

Джим отвечает вместо нее:

— Амстердам, на выходные.

— Что вы собираетесь делать в Амстердаме?

Ирэн вспыхивает:

— В Амстердаме куча занятий! Музей Риджкс, музей Ван Гога, дом Анны Франк…

Джим добавляет, затягиваясь воображаемой сигареткой:

— Кофейные магазины…

Я забыла. Амстердам, Мекка американских любителей травки в Европе, Иерусалим разрешенных наркотиков.

— Следи за ней, Джим. Последний раз, когда Ирэн курила, она вообразила себя персидским ковром и провела четыре часа под столом.

Громкий хохот Джима и смех моей сестры.

Я отправилась спать. Мне не удалось заснуть. Я ворочалась в кровати до трех часов утра, наконец я приняла снотворное, и сон пришел ко мне тогда, когда я повторяла себе, что этот патриций, Патрик, действительно настоящий дурак.

9

Фанни

Видеокамера была действительно гениальной идеей! Она как будто приросла к глазу Карины. Мы завтракаем, а она снимает нас, все наши движения.

— Карина, ты нас раздражаешь!

— Я не вижу, что тут может раздражать, ведите себя так, как будто меня нет.

Марко смеется. Мама входит в кухню, с хозяйственной сумкой в руке, проверяет список покупок. Между прочим она говорит:

— Я взяла бы тунца, я обожаю тунца, и Фанни тоже… Но это слишком дорого!

Марко опускает руку в карман, достает пятидесятифранковую купюру и протягивает деньги моей матери:

— Возьмите тунца, Мэгги, я тоже его люблю.

— Я не это имела в виду, Марко, — говорит она, убирая деньги в карман.

Марко говорит, что это ему приятно.

— И если бы вы купили булочки, я бы с удовольствием их съел.

Карина избалованно фыркает за камерой. Она снимает, как Мэгги выходит из комнаты и возвращается, когда мы начинаем целоваться.

— Ты долго собираешься нам надоедать?

— Ваши лица так интересны.

— Ну, подойди, если тебе нужны наши лица! Ты хочешь заново снять поцелуй, как в кино?

Она подходит совсем близко, я притворяюсь, что целую Марко, и приклеиваю к ее объективу оберточную бумагу от упаковки масла.

— Ты совсем глупая!

Она бежит как сумасшедшая вытирать камеру, раз шесть повторив: «Глупая, совсем глупая». Марко тихо смеется, чтобы ее не раздражать.

— Ну, а поцелуй?

Он притягивает меня к себе, долго целует.

— Я тебя люблю, Фанни.

— Я тебя тоже.

Как и вначале, когда мы встречались. Даже дольше. Мы познакомились благодаря Розали, точнее, через Тутуна. Я еще училась в парикмахерской школе, на последнем курсе. Розали приходила давать уроки плетения, мы узнали, что живем недалеко друг от друга, поэтому часто мы возвращались вместе. И однажды вечером за ней пришел ее брат, я знала его в лицо, и с ним был парень — потрясающе симпатичный брюнет. Он предложил меня проводить.

В то время у Марко был маленький «фиат», еще более старый, чем 404-я модель. В «фиате» была большая собака, огромный нечистокровный лабрадор, который занимал практически все место. Он принадлежал другу Тутуна, который уехал на каникулы, но Тутун не мог оставить пса из-за Розали, и Марко взял его к себе. Нам удалось втиснуться внутрь, собака брызгала на нас слюной и дурно пахла, так что мы смеялись всю дорогу!

Сначала он отвез Розали и Тутуна, потому что я жила немного дальше. Мы были одни в машине с этой огромной собакой, дурно пахнущей и очень ласковой, он вез меня домой минут десять. Мы все еще смеялись из-за собаки, но временами мы молчали, переглядывались, я волновалась. Наконец мы подъехали к моему дому, и когда я выбралась из машины, он сказал:

— Можно было бы пойти поесть вместе, ты как?

— Супер.

Я знала, что мама разозлится, но не предупредила ее. В любом случае она бы мне запретила. Мне было все равно, я думала только о том, чтобы с ним остаться. Он повел меня в маленькую пиццерию в Латинском квартале, оставив собаку в машине. Он заказал огромные пиццы, хотя на самом деле я не была голодна, и он тоже. Мы не прекращали говорить и смеяться.

Выходя из пиццерии, он взял меня за руку и поцеловал. Мы целовались по крайней мере четверть часа, прямо на улице. Лучший поцелуй, какой он мне дарил.

Карина уходит в свою комнату, бросая последний раз: «Страшная дура». Марко подмигивает мне и убирает со стола.

— Ты сегодня работаешь с Тутуном?

— Нет, я работаю у итальянца, в Нейи.

10

Марко

Жемчужные ожерелья, в несколько рядов, со сложным плетением или совсем простым, очень широкие, очень узкие, розовые, желтые, цвета охры, их здесь около десяти, пристегнутых к бархатной подставке. У них одно сходство — цена. Максимальная. Розанна выбирает одно, рассматривает его.

— В стиле двадцатых годов… Обработка застежки замечательна, — говорит продавщица.

Розанна прикладывает ожерелье к шее, поворачивается ко мне:

— Как ты находишь?

Конечно, оно прекрасно, но массивно, почти безвкусно. Я не говорю этого, а также не говорю, что такая вещь на шее старит. Даже такую красивую женщину, как Розанна, оно старит. Как меховые манто, которые хороши на фотографиях, на девушках пятнадцати лет, похожих на русских принцесс. Нет, я ей говорю, что это выглядит чересчур солидно, она прислушивается к моему мнению и просит показать золотые ожерелья. Она пользуется отсутствием продавщицы, чтобы погладить мое бедро.

Она покидает Лондон, следует за своим мужем, который уезжает на новую должность в Нью-Йорк. Это ее раздражает, она любит Париж, хотя триста квадратных метров с видом на Центральный парк это тоже неплохо, как кажется. Продавщица возвращается с подносом, нагруженным цепями и золотыми ожерельями. Розанна выбирает одно, очень красивое, витое, которое ей идет, и решает его купить, даже не спрашивая цену.

Переходим к цепочкам, все из того же металла. Но на ее запястье, совсем тонком, цепочка выглядит слишком массивно, почти по-мужски, о чем я ей и говорю.

— Может быть, цепочка пойдет господину? — говорит продавщица, которой не надо ничего объяснять.

Я смеюсь. Я не смущен, потому что иначе Розанна почувствовала бы себя неловко.

— Я не ношу такие вещи.

Однажды она мне подарила золотую зажигалку от Dupont. Она мне осточертела, потому что вокруг никто не курит. Я сказал Тутуну, что нашел ее на улице, и он заметил, что я все время нахожу вещи на улице. Это естественно, я хожу с опущенной головой, всегда смотрю на землю, когда иду, я ему об этом говорил. Когда я захотел отдать ему зажигалку, он сказал, что это женская вещь. Но все-таки он ее взял для Розали. Пусть даже она и не курит. Теперь Розали зажигает свою газовую плиту с помощью золотой зажигалки от Dupont. В этот раз Розанне удалось подарить мне цепочку, довольно неброскую. Я не мог отказаться: она уезжала, это был ее прощальный подарок.

Я проводил ее до машины. Шофер уже ждал. Он как надгробный камень, ему платят, по моему мнению, щедро, чтобы ее закрывать. Она говорит, что вернется за коллекциями будущей зимой, что позвонит, что была очень рада со мной познакомиться. Я тоже. Искренне. Прежде чем сесть в машину, она спросила, пользуюсь ли я камерой. Да, камеру у нас используют. Я поблагодарил ее еще раз, она послала мне воздушный поцелуй кончиками пальцев, когда машина отъехала.

— Это великолепно, ты слишком меня балуешь, мой милый! — сказала бабушка, открывая футляр.

Я застегнул цепочку на ее шее, подвел к зеркалу, висящему над камином. Она надела свои трифокальные очки.

— Посмотри, как ты красива!

— Если когда-нибудь тебе понадобится цепочка, ты сможешь забрать ее и перепродать, обещай мне.

Я ее успокоил: все хорошо, сейчас у меня много серьезной работы.

В этот момент звонит мой телефон. Это была мадам Телепокупка. Я сильно удивился. Что ее заставило мне позвонить? В любом случае я не хотел говорить в присутствии бабушки. Она мало что видит, но она не глуха.

Я сказал, что перезвоню, и выключил соединение, процедив сквозь зубы: «Достала». Бабушка спросила, что было не так.

— Ничего серьезного, бабушка, надоедливый клиент.

Я поднялся в свою комнату и перезвонил. Я не дал ей времени хоть что-то сказать, сразу спросил, почему она звонит после того, что случилось в прошлый раз. Мой тон не был очень уж сердечным. Это ее не смутило, она ответила, что это из-за лупы. Лупа? Да, волшебная лупа для моей бабушки, которую она мне обещала при последней встрече. Она получит ее через неделю, нужен только адрес. И она добавила:

— Что вы делаете в четверг между двенадцатью и двумя часами?

11

Джудит

— Я сожалею, что говорю вам это. Но я не хочу продолжать.

И он отключился после этих слов. Я стояла остолбеневшая, с телефоном в руке, когда Ирэн вошла в кабинет, нарядная, с новой стрижкой, в костюме, который я никогда не видела; она, которая обычно довольствуется парой джинсов и свитером, широко улыбалась, светясь от счастья.

— Тебе нужно перезвонить Мерсье, этому сумасшедшему изобретателю, он изводит секретаршу своими звонками.

Она кладет папку на стол.

— Сделай это сегодня, иначе он не прекратит нам надоедать.

— Почему ты этого не сделаешь?

— Я пыталась, было занято, и у меня встреча.

Как она произносит «встреча», от нее исходит сексуальная энергия, прямо из ее трусиков!

— Вот уже неделю я занимаюсь твоей работой, Ирэн! Ты отдаешься тому, кому хочешь, это твоя проблема, но делай то, что ты обязана делать, черт возьми!

После приступа гнева я поняла, каким агрессивным тоном с ней говорила. Удивительно, но она оставалась очень спокойной, даже улыбка, которая светилась на ее лице, когда она вошла, не исчезла.

— Не трудись, Джудит, тебе не удастся вывести меня из себя. Ты видишь, я счастлива, для меня это непривычно, ну так я этим пользуюсь! Но, смотря на твое лицо, я бы не сказала, что и ты счастлива!

Она не хлопает дверью, уходя, и в последний раз улыбается, прежде чем ее закрыть. Ладно, она права. Я сержусь на себя саму и пытаюсь заставить ее за это платить. Из-за маленького жиголо, который даже не может правильно выполнить свою работу. Как будто он единственный в мире. Если товар оставляет желать лучшего, надо просто сменить поставщика.

Я знаю место, которое можно посещать время от времени в компании юноши, которому назначила встречу. Там можно представить, что вы на Коста дель Соль, к тому же там спокойно. Под ненавязчивую музыку легче завязать беседу. Несколько пар разговаривают за столиками. Бывает, что пары разговаривают, особенно когда они так недолговечны. У барной стойки сидят два или три молодых человека, они молчат. Они ждут, один из них улыбается мне, поднимает стакан. Я вежливо отвечаю ему легким наклоном головы, который ни к чему не приглашает. Он понимает. Отворачивается.

Я потягиваю коктейль, слишком сладкий и крепкий. Он помогает мне расслабиться. Я смотрю на молодых людей возле бара. Нет никого, кто бы мне понравился. Слишком молодые, слишком неестественные… Слишком… или недостаточно. В любом случае, ничего, что вызвало бы обычный эффект, эти первые признаки возбуждения, когда все становится возможным, это сладкое чувство — быть хищницей на очень ограниченное время и по доброй воле своей жертвы.

— Добрый день… Вы помните меня?

Я поднимаю голову, рассматриваю молодого человека, я не заметила, как он подошел. Высокий брюнет, очень симпатично выглядит. Я должна была бы его помнить, его лицо мне о чем-то говорит, но смутно.

— Да… конечно.

Когда и где это было? Он читает вопрос в моем взгляде и намекает:

— Выходные в Марокко… год назад.

— Конечно!.. Антуан!.. Марракеш.

— Сильвен… Эс-Сувейра…

— Сильвен… конечно… Садитесь.

Я наблюдаю за ним, пока он элегантно садится; он вынимает пачку сигарет Camel и золотую зажигалку Dupont, предлагает мне сигарету. Я не отказываюсь. Он зажигает мою сигарету. Очень красивые руки. Вот. Его руки… Это мне напоминает… Он был очень хорош… очень легок… любовник на диете… Он улыбается и смотрит на меня, как будто я самая важная персона в мире. Его кожа… Очень-очень нежная… это напоминает…

— Тогда я хотел увидеться еще раз, затем уехал в Рим, а теперь вернулся… Мне приятно вас встретить…

Куда он хочет пойти? Два или три отеля приходят мне на ум, в этом квартале, не нужно брать машину. У меня достаточно денег: насколько я помню, он был недешев.

— Может быть, вы кого-то ждали.

— Нет, я готова.

Он смеется как девушка. У него очень чистые, тонкие, сияющие волосы. Мне хочется спросить у него, каким ополаскивателем он пользуется. Наши взгляды встречаются. Такая откровенность, что можно резать ножом.

— Я часто думал о вас, Джудит.

Он помнит мое имя… Приятно иметь дело с профессионалом.

— Мне бы очень хотелось, чтобы мы встретились еще раз.

Я глажу его лицо.

— Но это мы и собираемся сделать.

Пожалуй, я приняла хорошее решение и проведу приятный вечер. Он целовал меня в лифте, очень нежно, я расслабилась. Но потом, не знаю почему, начала задавать себе глупые вопросы. Как это произойдет? Буду ли я раздеваться или нет? Проведу ли я с ним ночь или нет? И самый глупый из всех: действительно ли я хочу подарить себе время с этим восхитительным молодым человеком? Принесет ли мне его общество все те развлечения, на какие я рассчитываю? Если размышлять логически, ответ был положительным. По дороге в отель я вспомнила все о выходных.

Ну вот, я задавала себе все эти вопросы, и это был плохой знак; я начинала просчитывать мои чувства и вовсе не была хищницей. Что касается жертвы, она ничего не замечала и ласкала мои ягодицы под юбкой. Лифт остановился на этаже, я привела в порядок одежду. Естественно, я не могла внезапно его бросить. И потом, всегда хорошо получить оргазм, даже просто из уважения ко всем тем, кто никогда в жизни его не испытывал.

Мы вошли в номер, я взяла бутылку шампанского в холодильнике, вела себя чересчур весело. Мы выпили по бокалу, будто бы отмечая восстановление отношений, которого так долго ждали. И я попросила его о куннилингусе.

Он виртуозно все проделывал, и я по-настоящему начала расслабляться, как вдруг другая глупая мысль пришла мне на ум: глядя на его густые черные волосы между моими бедрами, я представила Патрика в такой же ситуации. Возбуждение исчезло, я снова разозлилась, что не приближало удовольствие.

Я резко, почти невежливо остановила молодого человека, и он безмятежно это принял, что разозлило меня еще больше. Я заплатила ему и ушла. Все еще злая, я слишком быстро ехала по дороге, меня заметили, но мне было плевать.

Приехав домой, я наполнила ванну горячей водой, чтобы успокоиться. И попыталась размышлять так же, как после встречи с тем идиотом. Слова, которые он мне говорил, на которые я не смогла ответить. После часа в ванне, когда вода остыла, я призналась себе, что хочу его увидеть еще раз.

12

Марко

«Я стремлюсь принести вам мои извинения. Я приняла вас за того, кем вы не были… Если мы увидимся еще раз, я уверена, что все пойдет по-другому. Свяжитесь со мной снова, если у вас будет желание. Джудит».

Я закрыл электронную почту.

Она мне надоела!.. У меня нет никакого желания снова ее видеть. Такие женщины, которые ведут себя как парни, меня не интересуют. Только потому, что ее показывают по телевизору!

Я раздражен. Я хожу кругами по комнате. На мгновение останавливаюсь, затем в конце концов снова открываю почту: «И почему все пойдет по-другому?»

Я прочитал ее ответ три дня спустя, пока вел бабушку к окулисту: «Потому что вы другой, и я это понимаю. Я невольно переняла дурные привычки людей, с которыми встречалась раньше. В будущем, если это вас устраивает, мы будем делать то, что вы захотите. Я имею в виду, вообще, мы не ограничимся четырьмя стенами номера в отеле… или парковкой. Позвоните на мой номер, и тогда мы договоримся о встрече на неделе».

Она хотела быть любезной, и ей посчастливилось, что сейчас не было наплыва клиенток. Моя итальянка уехала, у меня была назначена только одна встреча с клиенткой из Ниццы, которая приезжала в Париж каждые три месяца. Она адвокат, всегда немного напряжена, но много шутит, рассказывает об интересных случаях из практики. Я перезвонил Джудит. Вежливая и краткая беседа. Встреча в бистро недалеко от ее студии, рядом с Сент-Шапель.

Я жду уже двадцать минут, успел выпить три чашки эспрессо, у меня началась изжога. Если через пять минут она не придет, я уйду.

Когда я собираюсь оплатить счет, она как ветер влетает в бистро, ищет меня глазами, находит и широко мне улыбается. Она не накрашена, или гораздо меньше, чем обычно, и это ее молодит. Она ставит свою огромную сумку на стул, извиняется за опоздание. Она кажется искренней.

— Я сожалею, сожалею… Вы здесь долго?

— Нет, я тоже немного опоздал.

Почему я лгу? Чтобы не сойти за пунктуального дурачка? Чтобы ее не смущать?

— Я только что закончила проверять… они все время придираются к ерунде!

Я не понимаю, она мне объясняет:

— Мы рассматриваем все товары, которые запускаются в продажу. Мы их проверяем… Действительно ли волшебный режим заставляет потерять три килограмма в неделю, волшебная овощерезка режет так, как нужно, такие вещи… И тут все остановилось на велосипедисте, который сам остановился после часа вращения педалей… Вот, вы все знаете.

— Вы вертите педали?

Она начинает громко смеяться:

— Нет, обычно нет. Ассистенты, покупатели… Это может быть опасно, знаете ли… Девушка, которая представляет товары вместе со мной, попробовала Волшебный Японский Чай и провела три часа в туалете…

Ее манера рассказывать о вещах заставляет меня смеяться, против моей воли, потому что я все еще насторожен. Она открывает сумку и достает оттуда картонную коробку:

— Держите.

— Это что?

— Та самая Магическая Суперлупа! Какую хотела иметь ваша бабушка.

Я ее благодарю.

— Это пустяки.

Она заказывает кофе, предлагает и мне, я отвечаю, что уже выпил три чашки… ну я и хитрец! Она мило мне улыбается:

— Я действительно сожалею, что опоздала. Ну, что будем делать?

Я не знаю. Я об этом не подумал, все идет не так, как я представлял. Натянутость исчезает, но я еще не вижу нас в постели.

— Вы голодны? Хотите, чтобы мы пошли в ресторан?

— Великолепно. Вы выбираете.

Я не слишком привык выбирать. Обычно клиентки за меня выбирают. И потом, они не часто водят меня в ресторан. Она догадывается, что я колеблюсь:

— Что бы вам понравилось?

— Пицца «Маргарита»?

— Это для мадам.

Официант ставит гигантскую пиццу перед Джудит.

— Мы никогда не съедим все это!

— Это только ваша. У меня сицилийская. Но не беспокойтесь, я вам помогу.

Она принимается за свою пиццу, извиняется, что начинает, не подождав, пока мне подадут еду.

— Я обожаю пиццы, даже замороженные. Прекрасно знаешь, что это будет мерзость, что во рту будет привкус картона, и все-таки мы так рады разогреть себе пиццу.

Я соглашаюсь с ней, я тоже обожаю пиццу. Прибывает моя, сицилийская, и это очень большая пицца. Вот почему я так люблю это место. Они подают очень большие пиццы. Джудит, увидев ее, округляет глаза:

— Ваша еще больше!

— Это нормально, я парень!

Это заставляет ее смеяться. Обычно я избегаю таких шуток, но сейчас слова непроизвольно слетели с языка.

— Ну да, это главный вопрос. Узел всех проблем.

— Что?

— Размер.

Она начинает есть вторую половину пиццы и продолжает говорить с полным ртом:

— Моя больше твоей! Так говорят обо всем: моя зарплата, моя машина, мой дом, мой бассейн, моя армия, мой пенис, конечно, но дело не только в этом.

Ее глаза смеются, пока я раздумываю над тем, что она только что сказала. Мой пенис? Неизбежно все мы задаемся этим вопросом, так или иначе, все хотят быть уверенными. Ну да, я знал парня, у которого он был как у осла, но в конце концов он перестал этим гордиться… Потому что это не всем подходит. А мой подходит, не королевский размер, но нормальный средний. Я снова думаю о том прошлом разе с Джудит. Это меня расстраивает. То, что я сказал, правда, со мной этого никогда не случалось, я не ищу оправданий, но на самом деле условия не были благоприятными. Конечно, я оставляю свои впечатления при себе. Так как я молчу, она спрашивает, не шокирует ли меня то, что она об этом говорит.

— Нет, вовсе нет. У вас забавная манера смотреть на вещи.

Затем мы прекращаем говорить, так как доедаем наши пиццы. До последней крошки. И сидим молча, насытившиеся, довольные.

— Это позор, теперь я не могу застегнуть юбку!

Она вздыхает, допивает свой бокал кьянти и бросает взгляд на часы:

— Ну вот, я опоздала!

Она делает знак официанту. Я ловлю ее руку на лету:

— Вы вроде бы сказали, что я решаю?

— Это правда.

— И вот… я решаю вас пригласить. Вы обязаны, вы на моей территории.

Она удивленно улыбается, благодарит меня. Берет свою сумку, надевает куртку:

— Мы могли бы чем-нибудь заняться завтра вечером?

— Завтра вечером я занят.

— Тогда, скажем, послезавтра или тем вечером, который вам подходит. На этой неделе мы не записываем программу.

— По вечерам я занят.

— Вы не профессионал? — спрашивает она после короткой паузы.

— Кого вы называете профессионалом?

— Того, кто свободен всегда или почти всегда.

Я не отвечаю, смущенно улыбаюсь. И затем, чтобы прояснить ситуацию, говорю:

— Бывает, я занят и после обеда, потому что работаю с другом…

Она бросает на меня заговорщицкий взгляд:

— Ах да… живопись… и как она сейчас?

— Тут гордиться нечем, но с Тутуном можно хорошо посмеяться… Приятель, с которым я работаю.

Почему я все это ей рассказываю? На самом деле это ни к чему не обязывает, но обычно я избегаю этой темы или говорю, что изучаю менеджмент. Это не вызывает нескромных вопросов. Причем менеджмент мне бы понравился. Тем более что, в конечном счете, этим я и занимаюсь. Я все время управляю — своим расписанием, платежами, историями, которые я рассказываю направо и налево…

— Проще всего будет, если вы мне перезвоните. Сейчас у меня нет с собой еженедельника. Мы конечно же найдем минутку…

Она не наклоняется ко мне, она не сжимает мою руку, она только подмигивает, улыбаясь, и уходит.

13

Джудит

Я задумалась о товаре, который сегодня представляли последним. Я сидела, ничего не видя, с усталыми глазами и тяжелым желудком, пока Жан-Пьер и Мари-Клод, двое наших поставщиков, старались убедить меня, насколько полезен карманный вибромассажер, прямоугольный, совсем не фаллической формы, как они уточнили, который по желанию может превращаться в электрическую зубную щетку или в минивзбивалку для яиц. Они прекратили рекламировать свой товар после того, как Мари-Клод попыталась продемонстрировать достоинства зубной щетки и едва не лишилась из-за ее вибрации зуба.

Сонливость побеждала меня. Пока на площадке монтировали выдвижной осветитель, я заснула. Ирэн разбудила меня бесцеремонным толчком локтя на самой середине сна, в котором полностью обнаженный Патрик вел меня пробовать клубнику на парковке.

Он мне перезвонил через два дня. Точнее, я получила его сообщение на свой телефон. Он задумал одну вещь, не знал, понравится ли мне она, это немного необычно, но может оказаться забавным.

Лица, в большинстве своем молодые, повернуты ко мне. Я нахожусь на возвышении небольшого амфитеатра. Зал в полумраке. Я сижу на приподнятой платформе, передо мной — металлический поручень, как в суде. Мужчина в белой рубашке ходит из стороны в сторону по возвышению, объясняя как можно четче то, что сейчас произойдет. Я различаю лицо Патрика среди зрителей. Он мне улыбается. Я показываю жестом, что мне страшно. В зале смеются.

— Ничего не бойтесь, это абсолютно безопасно, — говорит белая рубашка с легким славянским акцентом. — Положите руки на поручень перед вами.

Я подчиняюсь. Я снова чувствую дрожь у основания шеи, затем — мурашки на коже головы. Дети в зале смеются. Краем глаза я вижу, как волосы медленно поднимаются у меня на голове. Публика удивленно шепчется. Я не вижу себя, но знаю, что мои волосы сейчас образуют идеальный ореол и что зрелище должно быть поразительным. Я в клетке Фарадея, и семьдесят пять тысяч вольт пронзают мое тело.

Затем мы оказываемся под звездным небом планетария, грандиозным небом, как в Голливуде, немного отклоняемся назад. Я поворачиваюсь к Патрику. Смотря на небо, он улыбается звездам. Он шепчет мне:

— Вам нравится?

— Когда я была девочкой, я мечтала, чтобы парень обнимал меня под звездами… Мне не везло: небо всегда было затянуто тучами.

— Где прошло ваше детство?

— На севере.

Наши лица совсем близко.

— Хорошо, что небо совсем чистое.

Он касается моего лица руками и целует меня.

У нас не было времени осмотреть все, что мог предложить нам Музей открытий. Патрик был взволнован, как школьник.

— Двенадцать лет я сюда не возвращался… Я был настоящим мальчишкой, и я все помню. Вы бы увидели крысу в лабиринте, это занятно, смешно, мне всегда хотелось вернуться, и потом…

— Мне и так понравилось, вы познакомили меня с этим местом.

Я узнала массу вещей и наэлектризована до предела.

— Скажите, у меня не слишком много волос выбилось из прически?

Я обращаюсь к нему на «вы», мне это нравится.

Мы окружены детьми, подростками, они пришли группами, с преподавателями или родителями, и сейчас спускаются по широкой лестнице Наполеона III. Патрик внимательно меня рассматривает.

— Нет, совсем чуть-чуть, но так хорошо…

Он останавливается, чтобы поправить мне прядь волос. Я хочу заняться любовью. Маленький мальчик, который поднимается, перепрыгивая через несколько ступенек, спотыкается, и я успеваю подхватить его, пока он не упал. Ему, пожалуй, шесть лет, и он поднимает на меня ясные, испуганные глаза. Я слышу голос мужчины, стоящего ниже на лестнице:

— Аккуратно, Джереми. Ты чуть не уронил эту даму.

Я узнаю этот голос, прежде чем вижу его хозяина. На четверть секунды время останавливается. Я знаю, что бледнею. Ощущение — как от встречи с привидением.

Это привидение немного состарилось, но сохранило шик. Вот что позволило ему преуспеть. Он немедленно внушает доверие, мог бы стать мошенником мирового уровня. Но он удовольствовался тем, что стал талантливым карьеристом. Скромный отоларинголог превратился в пластического хирурга, чей адрес передают друг другу светские дамы. К тому же он, как и положено, носит галстук. Сколько времени прошло с того дня, когда я встречалась с ним последний раз, у адвоката? Восемь лет… Я успокаиваюсь, широко ему улыбаюсь:

— Надо же, Лукас! Какой сюрприз!

Если он удивлен, то хорошо это скрывает. Я надеюсь, что я так же удачно скрываю эмоции. Он говорит так, как будто мы расстались накануне:

— Сегодня же день детей. Добрый день, Джудит! Добрый день, молодой человек.

Патрик кивает и сдержанно здоровается.

— Это Патрик… Мой парикмахер.

Патрик бросает на меня удивленный взгляд. Лукас оборачивается к очень красивой беременной молодой женщине, которая присоединяется к нему на ступеньках.

— Ты знаешь мою жену, Элоди?

— Добрый день, мадам. Рада знакомству.

Элоди приветствует меня с вежливым безразличием и идет следом за своим сыном, который убегает по галерее. Неловкий момент, прежде чем Лукас спрашивает, как идет «Телепокупка».

— Прекрасно развивается.

Слава богу, жена окликает его сверху:

— Идем, Лукас, иначе пропустим сеанс!

Он извиняется, прощается с нами и присоединяется к своей жене.

— Почему вы ему сказали, что я ваш парикмахер? — спрашивает Патрик.

Он немного раздражен.

— Во-первых, если бы вы были настоящим профессионалом, вы не задавали бы этот вопрос, и во-вторых, вы трогали мои волосы в тот момент, вот и все. — Я добавляю: — И этот мерзавец понимает все с полунамека.

— Какой мерзавец?

— Этот мужчина — мой бывший муж, и я не хочу, чтобы он отправился разносить сплетни по всему Парижу. Вы меня понимаете?.. Извините, если я вас задела.

Он бормочет:

— Нет, вовсе нет… я только удивился… Нет, нет, я понимаю… Я не задет… И потом, нет ничего плохого в том, чтобы быть парикмахером!

Сказав это, он смеется. Затем он смотрит на меня, как вор, пойманный с поличным. Когда мы выходим, я протягиваю ему конверт. Чтобы дать ему время меня поблагодарить, я спрашиваю, когда мы увидимся.

— Потому что у меня есть идея… Настоящий речной трамвай с ужином при свечах! Памятники с подсветкой, комментарии на нескольких языках. Как вам?

Он не отвечает, смутившись.

— Ах да, я забыла, это же вечер.

Он смущенно улыбается:

— Сожалею… Это шикарная идея… Я хотел бы, но…

Я глажу его по щеке:

— Ничего. Мы придумаем что-нибудь другое.

14

Марко

В самом деле, этот мужчина страшно выглядит. Его глаза закатились, голова откинута назад, рот открыт, как будто он кричит. Понятно, он скоро умрет. Женщина тоже ничего: всклокоченные волосы и безумный взгляд. Им хорошо удался безумный взгляд. Она собирается убить его в ванне, большим окровавленным ножом. Сделано потрясающе. Главное, никакой проблемы со сходством. Фото этих людей никогда не печатали на всю страницу в современных журналах. И невольно ты немного в это веришь.

Люди проходят, останавливаются на мгновение, но не это их интересует больше всего. Они пришли посмотреть на знаменитостей, объединенных в группы: Кеннеди и Горбачев, Майкл Джексон, Колюш и Мэрилин Монро, несколько футбольных звезд. Есть удачные композиции и полные провалы. Когда приходится читать карточку, чтобы узнать, кто изображен.

Джудит и я, мы притаились между смертью Марата и убийством Генриха IV. Как и я в планетарий, она не возвращалась сюда с тех пор, как была девочкой. У нее такое же впечатление. Не так много мест, которые ты находишь почти такими, какими оставил.

Это началось в Кабинете чудес. Путешествие, как в старые времена, обеспечено. Ты оказываешься в темноте, а затем механизм начинает работать, и вот ты в джунглях, неважно в каких, джунглях, которые существуют только здесь. Пение птиц и крики обезьян, поддельная листва, двоящаяся в зеркалах, а затем снова темнота, дальше ты оказываешься в индийском храме… А потом тебя окружает смеющаяся толпа, ты чувствуешь руку, которая скользит по твоему телу, и это не воришка, потому что воришке нечего искать в ширинке джинсов.

Мы начали целоваться в темноте, лаская друг друга, как в пятнадцать лет, и продолжили в галерее великих моментов Истории. Джудит оторвалась от меня, чтобы отдышаться. Она спросила:

— Что мы делаем? Здесь, где нас могут задержать за публичные развратные действия?

Я редко хожу к клиенткам домой. Один раз мне пришлось идти с клиенткой в офис ее мужа, на выходных. Даже тогда он не прекращал работать. Он был архитектором и все время был в разъездах. Она захотела, чтобы мы сделали это на ковре, под столом. Она им дорожила. Она была довольно мила, я не видел причины ей отказывать. После она мне сказала, что там ее муж спал со своей секретаршей. Я спросил, как она это узнала. Она ответила, что раньше она тоже была его секретаршей.

Красивая квартира. Светлая. Строго оформленная. На первый взгляд двести квадратных метров. Такая высота потолка все меняет. Она живет здесь одна. И живопись. Работа профессионала высшего класса. Замечательный план, как сказал бы Тутун.

Я пошел за ней в ее комнату. Половина дома Мэгги поместилась бы там. Кровать королевского размера в окружении книг, тренажер. Она следит за моим взглядом.

— Он очень хорошо работал. Но сломался.

— Вы на нем занимаетесь?

— Первые две недели, что он у меня был, занималась каждый день.

Я смеюсь. У окна стоит большой стол, на нем — компьютер и куча папок. Я стою в центре комнаты и рассматриваю потолок.

— Вы что-то ищете?

— Да, эхо.

Теперь смеется она. Вот для чего служат деньги. Место. Быть одной, но в большой квартире. Гораздо больше, чем нужно. Отдыхать, когда другие вкалывают. Безлюдные пляжи под пальмами. Лыжные подъемники без очередей. А иначе — лишь право на оплачиваемый отпуск на побережье, неважно каком, с соседом в полутора метрах от тебя, если повезет.

Джудит в ванной, она расчесывает волосы. Ванная тоже богато украшена. Завитки, большая душевая кабина. Очень большая. Я открываю дверь. Тут можно поместиться вчетвером. Марокканская плитка на стенах.

— К тому же здесь можно устроить восточную паровую баню.

— Это гениально. И часто?

Она отвечает, что нет, на самом деле нет, у нее нет времени. Деньги служат и для этого. Оплачивать вещи, которые не будешь использовать. Никогда не чувствуешь желания.

— Попробуем?

— Что?

— Восточную баню? Я никогда не пробовал.

Она смотрит на меня, колеблясь, проверяет время по своим часам…

— Почему нет?

— Проблема в том, что вы не можете делать это полностью одетой.

— Ах да.

Она начинает смеяться, притягивает меня к себе и целует.

15

Джудит

Мы разлеглись на кровати, закутанные в банные полотенца. Было хорошо, нас немного разморило. Я закрыла глаза, улыбаясь. Он заставляет полотенце скользить по моей груди. Я натягиваю полотенце на себя, хоть и догадываюсь, что в его взгляде нет ничего жестокого.

— Они прекрасны, — говорит он мне.

Когда я лежу, да. Но, вставая, я не избегаю действия суровых законов земного притяжения. На нашем канале есть женщина, которая переделала себе грудь. Сейчас они хорошо это делают. Шрамы едва видны, выглядит почти натурально. Я не могу сдержаться и представляю ее в семьдесят лет, совсем дряхлую, и лишь два ее снаряда обращены к небу. Я представляю всех этих женщин на их смертном одре, с головой Рамзеса II и грудью стриптизерш. Это меня пугает.

Возможно, через три тысячи лет археологи откроют, закопавшись в руины древних кладбищ, скелеты с двумя мешочками силикона на грудной клетке и будут докапываться до смысла. Похоронный обряд, подношение богам, право прохода в загробную жизнь. Они будут задаваться вопросами, выдвигать гипотезы. Такая вероятность заставляет меня улыбаться.

Я поворачиваюсь к Патрику. Он улыбается от удовольствия, потягиваясь.

— Сколько времени ты этим занимаешься? Ты не обязан мне отвечать.

— Два года… Раньше я устраивался через агентства для безработной молодежи, биржи труда, а потом появились подработки… А ты? Сколько времени ты этим занимаешься? Ты не обязана мне отвечать.

Как нежно обращение на «ты».

— Клиентка?.. Немного дольше, чем ты… Сколько тебе?

— Двадцать шесть… А тебе?

— Это очень невежливо, спрашивать о возрасте у женщины пятидесяти одного года…

Он начинает смеяться.

— У тебя есть дети?

У меня и моей сестры не было детей. У Ирэн не было, потому что, по ее выражению, машина сломалась. Что касается меня, те дети, которых я вынашивала, должно быть, неловко чувствовали себя внутри меня, они очень быстро хотели выйти. Через два-три месяца беременности они получали свободу и возвращались на небо. Лукас и я были виртуальными родителями большой семьи. Конечно, я не рассказываю об этом Марко, это часть моих личных переживаний, которые касаются только меня.

— У меня не было времени. А потом, когда это замечаешь, слишком поздно, полночь пробила, и карета снова превратилась в тыкву.

Он смотрит на меня искоса, с улыбкой на губах.

— Ты самая прекрасная тыква, какую я знаю.

— Это так. Займись со мной любовью, дурачок!

Я несколько раз легко бью его кулаком, он притягивает меня к себе и целует. Я отвечаю, пока мой взгляд не падает на будильник на ночном столике.

— Три часа!

Я должна была быть уже на работе.

Но я решаю серьезно опоздать.

Я привыкла приводить его в квартиру. Мы видимся почти каждые десять дней. Первый раз у меня это регулярно. Но он легкий, он не давит. Я никогда не задавала вопросов о его личной жизни, по существу, меня это не интересует.

Однажды мы вернулись с празднества в Тюильри. Мы три раза съели по большой пицце, и меня чуть не вырвало, не стоило так завтракать. Он потратил сумасшедшие деньги, чтобы выиграть для меня ядовито-желтого лохматого медведя, я хотела поучаствовать, но он мне отказал. Он купил сахарную вату, его руки все еще были липкими. Мы пришли ко мне домой, он направился прямо в ванную, и тут я услышала сильный шум, а затем голос моей сестры, которая кричала:

— Держи его хорошенько, я звоню копам!

Я поспешила в ванную и увидела Патрика, прижатого к полу девяносто пятью килограммами Джима, одетого лишь в махровое полотенце. Моя сестра, целомудренно укутавшись банным полотенцем, чуть не вывихнула челюсть — так она была удивлена, увидев меня.

— Можно узнать, что здесь происходит?

— Ты была здесь?

— Случается, что я бываю у себя, Ирэн, и привожу друзей.

Патрик застонал, чтобы обозначить свое присутствие, раздавленный почти что центнером веса Джима. Последний бормотал «прости, прости», не двигаясь с места, как будто парализованный моим появлением.

— Мы подумали, что это вор, — сказала Ирэн дрожащим голосом.

— Скажи ему, чтобы отпустил меня, он мне сейчас проломит затылок, — чуть слышно проговорил Патрик.

Джим поднялся, помог ему встать на ноги, ощупал, чтобы проверить, что ничего не сломано. У него было растерянное лицо того, кто совершил большой промах и не знает, как его загладить.

— Ты о’кей? Ты о’кей? — повторял он.

Патрик уже действительно был в порядке, но я хорошо чувствовала, что он был немного ошарашен. Мы молчали, и затем Ирэн сказала:

— У нас очень глупый вид.

Я ответила, что нет, совсем нет, и мы вышли, дав им одеться.

— Ты видишь, восточная баня прекрасно работает, — сказал Патрик.

Мы смеялись до упаду, когда Ирэн и Джим вышли из ванны на цыпочках, пытаясь идти как можно тише, но я заметила холодный взгляд, который сестра все же бросила на меня, уходя.

Она как ветер влетела в гримерную, пока заканчивали мой макияж. Я широко улыбнулась, но у нее было вытянутое лицо.

— Да? — сказала я.

Она проигнорировала мой вопрос, попросила гримера оставить нас на пять минут и молчала до ее ухода.

— Да? — повторила я.

— Ты теперь их водишь к себе? Ты сумасшедшая! Со всеми вещами, которые у тебя есть!

— Я тебе напоминаю, что это ТЫ привела ко МНЕ того, кого я не знаю! И думать забыв о всех вещах, которые у меня есть!

— Джим? Ты его знаешь!

— Я с ним сталкивалась, но я его не знаю! И я вожу к себе, кого хочу! Это невероятно! Это что-то новое! Теперь у тебя нужно спрашивать разрешения?

— Ты очень хорошо знаешь, что я хочу сказать.

Ирэн всегда так отвечает, как раз тогда, когда она уже не очень уверена, что хочет сказать. Ее приступ прошел, она зажигает сигарету.

— Ты права, это не мое дело… Просто я волнуюсь, ты знаешь, я глупая.

— Чего ты боишься? Что, захваченная порывом неконтролируемой чувственности, я промотаю квартиру, растрачу деньги?

Я начинаю смеяться над ее раздражением. Тишина, она трижды вдыхает дым, хотя никогда этого не делает, и кашляет. Берет мою бутылку минеральной воды и делает большой глоток.

— Что в нем особенного?

— Он забавный, славный, у него хорошие маленькие ягодицы, и я неплохо развлекаюсь с ним за очень разумную цену. Тебе подходит такое объяснение?

Она пожимает плечами, поднимает брови и удаляется, не забыв хлопнуть дверью.

16

Фанни

Не знаю почему, но сегодня, в четверг, когда обычно народа нет, салон полон. Впрочем, так кажется из-за его размера. Клиенток четверо, вот бы так было каждый день.

Я занимаюсь мадам Вандам. Она милая, но ее желание быть платиновой блондинкой!.. Я попыталась ей объяснить, что с ее цветом волос это не лучшая идея, она из Португалии, настоящая уроженка своей страны, и волосы у нее соответствующие. Это ее муж родился в Бельгии. Она говорит, что светлые волосы ему понравятся, он вспомнит о своих равнинах.

Розали заплетает косички мадам Драме, из Сенегала, которая всегда рассказывает истории. Разговор перешел на «стариков», как они говорят. Я уже хорошо знаю жизнь этих женщин. Салон, без сомнения, единственное место, где они могут об этом спокойно поговорить. Здесь нет посторонних ушей, они все в одной лодке.

— У моего отца было три женщины, но все было хорошо, потому что было уважение, ты понимаешь? — говорит мадам Драме.

— Да, но не было лжи, твоя мать знала об остальных, — отвечает Розали. — Это другое дело. Мой муж шатался по всем углам и возвращался в мерзком настроении! Можно понять, что это не проблема любовниц, но он злился, возвращаясь. На его месте я бы расслабилась… Обычно это расслабляет!

В салоне смеются.

— Если все хорошо прошло, — говорит мадам Драме.

Снова клиентки смеются.

— И он сам убрался? — спрашивает мадам Драме.

— Совсем нет, — говорит Розали. — Он бы продолжал так жить, расслабляясь у любовниц и срывая зло на жене. Это мне надоело, однажды я выставила его за дверь со всей его одеждой и вещами.

Мадам Абитболь, которая ожидает своей очереди, поднимает глаза от журнала:

— Это их физиология. Верность такая субъективная вещь… Даже мой, он совсем не похож на плейбоя, а в офисе изображает Рэдфорда.

— В любом случае, они напрасно стараются быть скрытными, в конце концов, они всегда совершают грубый промах, — добавляет мадам Вандам.

— Он звонил из дому? — спрашивает Розали.

— Это не показатель, но все же! Нет, телефон. Они забывают, что есть счет и что часто счетами занимается жена… Мой муж — помощник бухгалтера, ну я и управляю всем хозяйством… Еще и налогами! И когда видишь пять раз за день один и тот же номер… начинаешь подозревать… И я даже уверена, что временами он должен был звонить из туалета, учитывая время, которое он там проводил!

Это не смешно, но эти истории всегда их смешат. Только не меня. Мой отец ушел два года назад, от него никогда не было новостей, и меня это не смешит.

Мадам Абитболь говорит, что она знает эти вещи наизусть.

— У меня был звонок с неправильного номера! Это классика. Однажды, когда я не работала… Уже по тону голоса понимаешь, что имеешь дело с проституткой.

Мадам Веррье мало говорит, выглядит как застенчивая мышка: худенькая, с тонкими волосами, тихим голосом. Она тихо говорит:

— Он мне дарил подарки… просто так… Наконец подарки меня заинтриговали…

— Лучше подарки, чем затрещины, — говорит Розали.

И все смеются. Розали поворачивается ко мне:

— Посмотрите на бедную Фанни! Все эти ужасы, которые при ней рассказывают!

Я говорю, что это пустяки, парни моего поколения не такие. Никто не реагирует на мои слова. Я заканчиваю с мадам Вандам, а мадам Веррье возвращается, любезно мне улыбаясь. Я прекрасно знаю, что они думают. Не смотрят на меня, но обмениваются понимающими взглядами. Они думают: «Все они одинаковые! Что одна, что другая». Я не могу на них за это сердиться.

Карина меня снимает, пока я режу яблоки для пирога. Она делает это вот уже десять минут. Сейчас я привыкла, больше не обращаю на это внимания. Она повернула камеру к двери, когда пришел Марко. Он с ней поздоровался, она махнула свободной рукой, ее глаз как будто прирос к видоискателю. Он подошел, чтобы поцеловать меня, хотел это сделать быстро из-за Карины, но мне было плевать на это, хотелось настоящего вечернего поцелуя.

— Как день?

— Супер, а у тебя?

— Были посетители, это к лучшему, но они рассказали столько любовных историй, всегда одно и то же.

— Главное, что салон работает, правда?

Он прав: я выслушаю все истории клиенток, лишь бы они приходили. Марко поцеловал меня в шею, и я закрыла глаза. Когда я их открыла, на столе был маленький подарочный пакет.

— Что это?

— Так… небольшая вещичка.

Я сразу подумала о мадам Веррье. Глупо, но это так. Я подумала о ней и о подарках, которые ей делал муж.

— Почему ты мне это даришь?

Он выглядит удивленным, начинает смеяться.

— Ну, потому что мне это нравится; я знаю, что ты будешь рада, улыбнешься… Мне нравится смотреть, как ты улыбаешься, ты так красива. Ты не улыбаешься?

Конечно, я улыбаюсь, открываю пакет, в нем серьги в форме божьих коровок, такие славные. Мы целовались, а сестра нас снимала, когда пришла моя мама.

— Ты не можешь их хоть на недолгое время оставить в покое? — говорит она Карине. — Кстати, Марко, вы подумали о хлебе?

— Черт возьми, нет, Мэгги, я схожу.

— Карина может сходить, это все ее обязанности!

— Не могу, я снимаю!

— Наказанье божье! Ты невежлива, бедная моя девочка!

— Ох, брось, я не твоя бедная девочка!

Марко почувствовал, что назревает скандал, и ушел за хлебом. Я поднялась и попыталась отобрать камеру у Карины; она вырвалась и побежала в комнату, крича, что это ее достало, что она не может заняться ничем интересным в этом доме и что это смертельно надоедает. Мама в свою очередь начала кричать, что возьмется за нее серьезно, учитывая успеваемость в школе.

И наступила тишина. Пока не зазвонил телефон. Не мой, я его выключила. Это был телефон Марко, оставшийся на столе. Я пропустила два звонка, а потом ответила: никогда не знаешь, может, появится подработка. Женщина, у которой был немного гнусавый голос, спросила Патрика. Я сказала, что она ошиблась, по этому номеру нет Патрика. Затем я вернулась на кухню чистить яблоки.

И телефон снова зазвонил. Я была уверена, что это та самая женщина, которая еще раз ошиблась номером. Она звонила пять раз. А потом я услышала сигнал сообщения. На самом деле у меня не любопытный характер, но временами на меня что-то находит. Черт возьми, вот так это и началось.

Там было четыре сообщения, все они не могли быть ошибкой. Все они были от женщин, которые назначали Патрику встречи. В отелях, в ресторанах, в бистро. Мое сердце прекратило биться, я, должно быть, покраснела как помидор. Я выглянула, чтобы посмотреть, не заметила ли мама чего-нибудь, но нет, она возилась на кухне. Когда я встала, у меня дрожали ноги.

Я сказала себе, что мне нужно успокоиться. Я пошла в ванну, чтобы подставить лицо под воду. У меня были сухие глаза, хотя мне действительно хотелось плакать. Не знаю, как я сделала так, чтобы никто этого не заметил. Но мне это удалось. Вернувшись, Марко увидел, что я сижу со странным видом; я сказала, что у меня сильно болит голова. После ужина я приняла одно из снотворных средств своей мамы и сразу заснула.

На следующий день в салоне Розали догадалась, что что-то было не так, особенно когда я чуть не ошпарила мадам Ришар, ополаскивая ее только что окрашенные волосы. Я думала только об одном: о встрече, которую назначила Патрику звонившая женщина. Встреча выпадала на следующий понедельник, и впереди у меня были три дня ожидания. Три дня придется притворяться, что ничего не случилось. Три дня терзаний, которые мне удалось скрыть даже от Марко.

Я, как минимум, десять минут стояла перед входом в четырехзвездный отель у вокзала Сент-Лазар, портье странно на меня смотрели. Если бы меня спросили, куда я шла, я бы сказала, что у меня встреча, и назвала бы номер комнаты. И если бы меня привели внутрь, я бы ждала. Я ждала бы, что они выйдут. Наконец я собралась с силами и вошла.

Там был огромный холл, и никто не обратил на меня внимания. Я никогда не видела такого длинного коридора, с очень густым голубым ковром. Было невероятно тихо. Мне было очень страшно, когда я наткнулась на горничную, но она только кивнула и пошла дальше.

Итак, я была на месте, комната 506. Я глубоко вздохнула и позвонила. У меня дрожали ноги. Дверь открыла блондинка пятидесяти лет, взглянувшая на меня сверху вниз. На ней была блузка с крупным орнаментом, которая, должно была, очень дорого стоила и совсем ей не шла.

— Да?

— Марко здесь?

У меня сердце ушло в пятки.

— Вы, должно быть, ошиблись комнатой, здесь нет Марко.

Когда она собиралась закрыть дверь, я увидела, как он шел по комнате. Он был в банном халате. Он тоже меня увидел и резко остановился.

— Здравствуй, Марко.

— Ты ее знаешь? — спросила женщина.

— Мы женаты уже четыре года, ну, поневоле он меня знает.

Женщина очень высоко подняла брови:

— Что это за история, Патрик?

Марко приблизился, белый, как его банный халат.

— Слушай, Фанни, мне нужно тебе объяснить. Это совсем не то, что ты думаешь.

Как он это сказал! Я расплакалась и выбежала. В коридоре я услышала, что он меня звал, но я не обернулась.

17

Марко

Ну вот, это случилось. Я хотел бы ее задержать, но застрял на пороге комнаты, голый, в махровом халате. Клиентка торопила меня, заявив, что никогда такого не видела и лучше обратилась бы в агентство. Я был опустошен, мне даже не удавалось думать. Точнее, я думал только об одном: я потеряю Фанни. Я ее потерял.

Оставшись один в номере отеля, я ударил себя по голове кулаками и бросился на кровать, заплакав. Затем я сказал себе, что не все потеряно, что у меня еще оставался шанс, шанс, что Фанни достаточно меня любит, чтобы простить. Я никогда так быстро не доезжал до бабушки. Я вел машину как сумасшедший, повезло, что не попал в аварию. Я помылся, наспех переоделся. Прошло не больше двух часов с той минуты, как Фанни позвонила в дверь номера.

Когда я прибежал домой, Мэгги, гладившая одежду, злобно на меня посмотрела. Карина перезаряжала свою камеру. Фанни не было видно.

— Фанни здесь?

— В своей комнате. Я не знаю, что произошло, но я никогда не видела ее в таком состоянии, — ответила Мэгги ледяным тоном.

Я подлетел к двери, но она была заперта изнутри.

— Открой мне, Фанни! Пожалуйста!

Карина снова принялась снимать. Наконец что-то интересное. Фанни закричала из-за двери, что больше не хочет меня видеть, чтобы я убирался.

— Мне нужно поговорить с тобой, Фанни! Пожалуйста!

Мэгги прекратила гладить. Я стучал в дверь. Мэгги поднялась, крича, что я больной, что я выбью дверь. Но я даже не слышал ее и продолжал стучать в дверь. Карина пила молоко, снимая нас.

Наконец дверь приоткрылась, и на меня враждебно посмотрела Розали. Я вошел в комнату, закрыл дверь у Карины перед носом.

— Что тебя заставило спать со старухой? — бросила мне Розали.

Она вернулась к Фанни, которая свернулась клубочком на кровати и отвернулась, как только меня увидела.

— Фанни…

Она поднялась на минуту, ее лицо опухло от слез.

— Выметайся отсюда! Ты меня раздражаешь!

На одну секунду у меня появилось желание уйти, спрятаться, напиться и больше ни о чем не думать. Но это было последнее дело. Я смотрел, как Фанни рыдала в объятиях Розали, которая убаюкивала ее как ребенка. Я сел на край кровати, Фанни как можно сильнее прижалась к Розали, а та, расстроенная, смотрела на меня, качая головой.

— Послушай меня, Фанни… Позволь мне хотя бы с тобой поговорить.

Она принялась кричать:

— Я знаю, что ты сейчас мне скажешь! Ложь, потому что ты лжец! Я никогда не думала, что ты лжец!

Она снова упала на кровать, плача.

— Это правда, я тебе солгал, Фанни… я тебе солгал…

И я тоже начал плакать. Фанни искоса, сквозь слезы на меня посмотрела. Розали поднялась и сказала, что ей нужно идти, что она даже не приготовила ужин из-за всей этой истории, к тому же Джонатан забыл ключи. Когда она открыла дверь, чтобы уйти, Мэгги и Карина стояли там, подслушивая. Карина немедленно навела на меня свою камеру. Я не знаю, стоило ли ругаться, но я не мог сдержаться.

— Как нам говорить! — крикнул я. — Мы окружены! Нельзя целоваться, нельзя ласкать друг друга, нельзя ничего делать в этом доме! Это невозможно!

Мэгги на меня даже не взглянула.

— Что происходит, моя дорогая?.. Посмотри, как она плачет! Что он тебе сделал?

Она шагнула в комнату, и Фанни мигом поднялась с кровати. Она закричала так же сильно, как я:

— Вы не можете нас хоть на некоторое время оставить в покое! Черт возьми! Это не ваше дело!

Она хотела снова закрыть дверь, но Мэгги ее удержала:

— Мы слышим крики, естественно, что мы беспокоимся.

— Чего ты боишься? Что он меня ударит?

Карина добавила, что она сожалеет, но мы не одни в квартире. Даже если они не хотели бы слушать, они обязаны слышать.

Фанни хотела схватить камеру Карины, угрожая выкинуть «эту гадость» в окно, Карина сопротивлялась, и Мэгги забрала камеру, чтобы положить ее в надежное место, пока две сестры вцепились друг другу в волосы, выкрикивая оскорбления. Мэгги хотела их разнять, но получила удар локтем в живот и отлетела на меня. Я упал на кровать под весом Мэгги, которая вовсе не похожа на нимфу. Фанни и Карина прекратили драться, а Мэгги начала причитать, что у нее разовьется опухоль.

Мы сели вчетвером за кухонный стол, у Фанни и Карины были растрепаны волосы, Мэгги тяжело дышала и пила свое лекарство, у меня не было ни одной мысли в голове, меня тошнило. Добрую четверть часа мы молчали. Все отходили, избегая смотреть друг на друга. Затем Мэгги потребовала, чтобы ей объяснили, в чем дело, уж это мы должны сделать, учитывая, что мы все-таки были под ее крышей. Я увидел, что Фанни напряглась. Она не ответила сразу. Тогда я сказал, что это по моей вине. Все посмотрели на меня, и я почувствовал во взгляде Фанни просьбу ничего не рассказывать. В любом случае, мне нужно было придумать объяснение, всегда находятся правдоподобные объяснения. Но у меня не было времени их искать. Тогда в объяснения пустилась Фанни, и я должен признать, что ее рассказ был ужасно правдоподобен. Она сама вряд ли догадывалась, как близка была к истине. Она пришла ко мне на работу и застала с красивой женщиной, мы пили кофе и смеялись. Это была хозяйка, она очень удивилась, что я женат. Она даже невежливо повела себя с Фанни. К тому же она бросала на меня многозначительные взгляды. Фанни разозлилась, она и я там же и поссорились, она убежала, ну вот и все.

Мэгги смотрела на меня подозрительно.

— Кто была та женщина?

— Ну… заказчица, — не сразу я ответил.

— Что между вами было?

— Ничего… Смеялись, вот и все.

В первый раз мне было так непривычно лгать.

— Я не знала, что ты так ревнива… в нашей семье нет никого с ревнивым характером, — сказала Мэгги и тихо добавила: — Может быть, жаль, что нет.

Запах гари прервал обсуждение. Это было свиное жаркое, которое Мэгги забыла в духовке. Мы его все-таки съели, не пропадать же, в любом случае никто не остался голоден. Карина убрала со стола, не заставляя себя пять раз просить об этом, и Фанни сказала, что мы выйдем, она и я. Мэгги предложила нам сходить в кино, в мультиплексе шел хороший фильм. Фанни сказала: «Может быть, посмотрим».

Мы не пошли в кино, только вышли во двор. Джонатан, игравший в футбол со своими приятелями, кивнул нам, но мы не ответили. Я не мог начать, у меня не получалось, только ходил перед Фанни из стороны в сторону.

— Ну, здесь ты можешь говорить! Никто не слушает! Что за истории ты мне расскажешь?

— Я не собираюсь рассказывать тебе истории, Фанни.

Она пожала плечами:

— Скажешь тоже…

Ее лицо распухло от слез, я хотел обнять ее, но удержался.

— Женщина, которую ты видела…

— Твоя любовница?

— Это не моя любовница.

— Прекрати сейчас же! Скажи еще, что ты там с ней не спал!

Я сделал ей знак говорить тише: рядом дети играли в футбол. Она заявила, понизив голос, что ей плевать, что я ухожу в сторону, и, что бы я ни сказал, ей понятно, что я с той женщиной спал.

— Я и не говорил, что нет… Но это не моя любовница. Это моя клиентка.

— Твоя кто?

— Моя клиентка… Она… (это было трудно произнести) она мне платит.

Фанни вообще не понимала, о чем я говорю. Почему я не сказал правду, вместо того чтобы что-то выдумывать, зачем мне это? Я поклялся, что это правда. Она секунду смотрела на меня, ничего не говоря. И тогда она поняла.

— Она тебе платит? Как… как платят проститутке?

Она произнесла это слово очень быстро, я догадался, что ей было противно. Она испуганно на меня взглянула и тихо повторила:

— Ты занимаешься проституцией? Почему? Почему ты занимаешься такой мерзостью?

— Ты никогда не думала, как нам каждый раз удавалось платить по счетам? Работай я только с Тутуном, ты давным-давно попрощалась бы со своим салоном! Черт возьми! Я делал это для того, чтобы мы смогли выпутаться!

Она не двигалась, бледная, со сжатыми губами, и начала дрожать. Я подошел и обнял ее, она стояла как деревянная, не реагируя.

— Я так люблю тебя, Фанни… так сильно…

Она отстранилась и прижалась к двери. Я подошел и увидел то, чего не видела она: за ее спиной Мэгги и Карина выходили из лифта в холл. Она невольно проследила за моим взглядом.

— Посмотри на наше гнездо, — сказал я, увидев, что Карина включает камеру.

Я взял ее за руку и повел к машине, которая была припаркована напротив.

Мы едем по окружной дороге, машины движутся ровно, начинается дождь. Мы в первый раз одни со времен… наконец мы одни. Фанни избегает моего взгляда, а я смотрю прямо перед собой. Но я вижу ее отражение в стекле. У нее грустные, усталые глаза побежденной женщины. Мы успели проехать целый круг по окружной дороге, прежде чем заговорить. Мне это не удавалось, слова застревали в горле.

— Как это началось?

И я ей все рассказал, с самого начала, о работе с Тутуном, которую я заканчивал в одиночку, о той женщине, которая захотела заняться со мной любовью. Я не слишком вдавался в детали, видя, что она страдает.

— Старая?

— Сорок, не знаю…

— Старуха!.. И ты согласился?

— Ну, нет, я оставался вежливым, держал дистанцию… Потом она дала мне понять, что готова дать мне денег.

— Ах да, она предлагает тебе деньги — и все, ты идешь, не задумываясь?

Я чувствую, что она снова готова расплакаться.

— Конечно, я задумался! Я серьезно задумался! Вспомни, в то время мы были в сложном положении… Вы даже не знали, сможете ли сохранить салон… А Мэгги ворчала, что она так и знала, что это с самого начала было глупостью… А ты не могла заснуть ночью…

Фанни не издает ни звука.

— Но вы сохранили салон…

Мы молчим, пока спидометр отсчитывает три километра.

— И как ты вызываешь эрекцию?

Я был уверен, что она об этом спросит. Черт! Как ей объяснить, что это не проблема, что это от природы, что в женщине, желающей близости, всегда что-то возбуждает.

— Я задала тебе вопрос! Как?

— Я не знаю… это приходит само… я нахожу что-то такое, что меня возбуждает, и потом, мужчины…

Она перебивает меня:

— Это мерзость! Мерзость!

— Ты хочешь правды, я тебе ее говорю! И потом, я надеваю презерватив! Каждый раз!

Я сказал ей правду, я показал ей правду. Мы зашли в мою мансарду, к бабушке. Я включил компьютер и открыл страницу в Интернете. Она смотрела на нее неподвижно, как птица на змею. Ее взгляд переходил от фотографии на экране к оригиналу, который мешком рухнул на кровать и не осмеливался на нее смотреть. Мне было стыдно, я едва осмеливался двигаться, так мне было стыдно. В конце концов она сказала:

— Патрик… Это мерзко, Патрик… Я тебя не знала, я не знаю, кто ты… Я не знаю мужчину, который сидит напротив меня.

Она разрыдалась. Она плакала, сидя за компьютером, а я лежал на кровати, сжавшись, и хотел провалиться сквозь землю… Я вскочил, открыл шкаф, полный костюмов Патрика, схватил один и начал рвать его в клочья. Мне это почти удалось, хотя и трудно было рвать костюм. «Больше никогда! — кричал я. — Больше никогда! С этой мерзостью покончено!» Я заплакал, все еще пытаясь разорвать рукав льняного пиджака.

Я опустился на пол перед открытым шкафом. Мы так и сидели, продолжая плакать.

— Что мы будем делать? — совсем тихо проговорила Фанни.

Я потянулся к ней, положил голову ей на колени:

— Я тебя люблю, моя дорогая, я не хочу тебя терять… Фанни, я не хочу тебя терять.

Она повторила:

— Что мы теперь будем делать?

Я выпрямился, наши взгляды встретились.

— Ты меня еще любишь? Ты меня еще любишь, моя любимая?

Фанни мне не ответила. По ее щекам все еще бесшумно текли слезы.

— Ответь мне, ты меня больше не любишь? Ты меня больше не любишь, моя дорогая, любимая? Ты дашь мне небольшой шанс? Скажи мне… Маленький шанс, скажи, любовь всей моей жизни…

Она попросила платок. У меня не было ни платка, ни бумажных салфеток. Я пошел в туалет за бумагой и принес ей рулон. Увидев его, она засмеялась, продолжая всхлипывать. Она высморкалась, но у нее осталась маленькая капелька на кончике носа, и я помог ей высморкаться, как ребенку.

— Небольшой шанс, — повторил я. — Пожалуйста… Фанни…

Она кивнула и сказала очень тихо:

— Можно попробовать… Я не знаю, получится ли у нас.

— У нас получится, моя любимая, у нас получится.

Я обнял ее, прижал к себе, чуть не задушив; она не сопротивлялась, почти не шевелилась. Я чувствовал такое облегчение, что не нужно больше лгать. Мы так и провели ночь, прижавшись друг к другу, одетые, в кровати, где я спал до шестнадцати лет.

18

Джудит

Доктор Ломбарди широко улыбается и вкалывает мне коллаген в носовую складку. Несмотря на анестезию, мне больно.

— Почти все, мадам Масон… Начинаем губы?

Я прошу начинать нежно, мне совсем не хочется напоминать транссексуалов из Булонского леса. Она отвечает, смеясь, что дает гарантию неразглашения, этот укол только уберет морщины. Возвращайтесь каждые шесть месяцев, чтобы ликвидировать следы времени.

Она протягивает мне зеркало. Несколько покраснений, они быстро пройдут, и я выгляжу гораздо свежее. Сейчас это хорошо смотрится, а потом? Стать одной из этих старух с замороженным, отекшим лицом, которые как будто постоянно страдают от бесчисленных свечек на праздничном торте?.. Сейчас я храбрюсь, но, может быть, и я в итоге соблазнюсь возможностью ставить на себя заплатки, испугавшись того, что тело разрушается все заметнее. Скоро о возрасте женщин будут догадываться по отсутствию у них морщин. Если только не показывать рук.

— Кажется, они делают подтяжку даже кошкам, — говорю я дерматологу.

Это рассмешило ее, но она добавляет, что те же услуги оказывают и мужчинам. Они могут вернуть себе пыл молодого юноши даже после андропаузы и почти идеальную, но механическую эрекцию при помощи маленькой помпы, которая заводится вручную. Мы представляем себе эту сцену и начинаем громко смеяться.

Я очень люблю мадам Ломбарди.

Пока лифт спускается к парковке, мне звонят. Я едва успеваю понять, с кем говорю, прежде чем связь обрывается. Это Патрик. Выйдя на свежий воздух, я смотрю, какое сообщение он мне оставил. Он хочет меня увидеть. Если возможно, сегодня.

Мы такого не предусматривали, я встречаюсь с предпринимателями в офисе. Я перезваниваю, попадаю на голосовую почту, говорю, что это будет сложно, почти невозможно. Успев передумать по дороге, я звоню Ирэн и прошу ее подменить меня на встрече в два часа дня. Она ругается, что не владеет информацией, заставляет себя упрашивать и в конце концов, поворчав, соглашается.

Снова сообщение от Патрика. Он перезванивает почти сразу: очень короткая беседа, мы договариваемся о месте встречи. Я хотела бы увидеться с ним рядом с бюро, но он заявляет, что это место ему не подходит из-за работы. В итоге мы решаем встретиться в бистро возле станции метро «Клинанкур». Сейчас двенадцать часов. Я успеваю зайти к парикмахеру.

Странно, но я не удивляюсь этому непредусмотренному свиданию, скорее я рада, как заметила Франсуаза, делая мне укладку. Я говорю, что новый цвет волос, красно-коричневый, очень ей идет. Это неправда, но Франсуаза славная девушка.

Я немного опаздываю, ищу его взглядом в почти полном зале. Наконец я замечаю похожего мужчину, но я не уверена. Он сидит ко мне спиной, волосы растрепаны, черная куртка явно знавала лучшие дни. Он поворачивает голову, но не видит меня. Точно, это он, в рабочей одежде, я полагаю, предназначенной для другой работы. Он кажется взволнованным, нервно затягивается сигаретой. Я тихо подхожу и кладу ему руку на голову. Он вздрагивает.

— Ну? Одет для обязательной работы?

Он сдержанно улыбается:

— Не успел переодеться. Сожалею.

— Почему сожалеешь? Пожалуй, краска на руках тебе идет, мне нравится этот пролетарский оттенок, который возбуждает буржуазию.

Моя шутка пропадает впустую, он просто продолжает улыбаться, немного сдержанно, как мне кажется. Я сажусь напротив:

— Ну, что происходит?

— Я не смогу в пятницу…

— Почему ты мне не сообщил? Я должна была менять график встреч…

Я подзываю официанта и заказываю эспрессо.

— Извините меня… Я хотел, чтобы мы увиделись.

Он говорит очень тихо, я должна прислушиваться, чтобы различить его слова в этом шуме. Он спрашивает, голодна ли я, говорит, что здесь неплохое блюдо дня, я благодарю, у меня действительно очень мало времени до возвращения на съемочную площадку. Он опять молчит, неподвижно глядя на свою чашку кофе.

— Что происходит, Патрик?

Он не смотрит на меня и отвечает не сразу:

— Ну, есть проблема… Мне непросто это сказать…

— Тебе нужны деньги?

— Нет!

Почти крик. Он успокаивается.

— Нет, не в этом дело… совсем не в этом…

Он снова умолкает. Я спрашиваю, будем ли мы и дальше играть в загадки. Он отвечает, очень тихо, очень быстро:

— Я женат…

Он поднимает на меня глаза, ожидая реакции. Я остаюсь невозмутимой. Он продолжает тем же тоном:

— Моя жена не была в курсе… всего, а потом она узнала и…

— И она тебя бросила?

Он отрицательно качает головой.

— Тогда нет никакой трагедии!..

Я продолжаю за него:

— И ты решил прекратить… мне это кажется логичным.

Мне это кажется логичным, но меня это не устраивает… Мне это даже не нравится — мысль, что я его вижу последний раз… Официант приносит мой эспрессо, я беру сумку, чтобы расплатиться. Он удерживает меня:

— Нет, это для меня… Я так глупо чувствую себя с вами…

От одной фразы к другой дистанция между нами увеличивается все быстрее. Я чувствую некоторое неудобство. Тогда я широко, с понимающим видом ему улыбаюсь:

— На самом деле нет ничего…

Нужно уходить. Прямо сейчас. Я даже не притронулась к кофе. Я слишком быстро встаю, беру сумку и наклоняюсь к нему, чтобы поцеловать в щеку.

— Вы на меня не сердитесь?

— За что? Между нами все было прекрасно. Я желаю тебе удачи, Патрик.

Я собираюсь уходить, он берет меня за руку:

— Меня зовут Марко.

— Марко… Тебе очень идет это имя, Марко… оно идет тебе больше…

Я ухожу самой непринужденной походкой и тут делаю глупость — возвращаюсь назад и шепчу ему на ухо:

— Если когда-нибудь ты вернешься к работе, то сам знаешь, где меня найти.

И очень быстро ухожу, пока он не успел мне ответить.

Я сразу же рассердилась на себя за эту глупость. Я начала с того, что отнеслась к нему как к жиголо, и заканчиваю тем же. Может быть, я становлюсь циничной косной старухой, которой чековая книжка придает уверенности. С определенной точки зрения, это очень удобная позиция. Спокойное благополучие законченных эгоистов.

Это не те мысли, которые приносят эйфорию, и, когда я явилась в офис, нервы у меня были натянуты как струна. Я быстро разобралась с моими последними встречами, согласилась на скидки — я была не в том состоянии, чтобы торговаться. Сегодня я дошла до предела: сначала я повела себя глупо, а потом непрофессионально. Сегодня мы записывали программу, но это не так уж плохо, в моих интересах было поднять свою цену в собственных глазах и провести презентацию на высшем уровне, как коммерсант суперкласса.

Я пришла в гримерную раньше на полчаса — ну, один раз не в счет — и воспользовалась этим временем, чтобы позволить себе довольно крепкий виски. Мне нужно подстегнуть себя, нужен фальшивый энтузиазм человека, который готов продавать туфли безногому. В дверь постучали. Это был Алекс. Он вошел с грустным видом, для него это необычно. Он бросил грустный взгляд на бокал с виски, прежде чем сесть, спросил, как мои дела. Я ответила, что не по-олимпийски, но справляюсь.

— Я представляю, каково тебе… Для меня это тоже страшный удар.

Я смотрю на него, заинтригованная. Он достает пачку сигарет, предлагает мне одну, я отказываюсь, и он закуривает, вздыхая.

Я спрашиваю себя: к чему он клонит?

— Сколько времени мы работаем вместе? Восемь лет?.. Будет непривычно…

Я замечаю, что не вполне понимаю, он говорит, что тоже не может понять. Ну, конечно, если однажды это вдруг случится и с нами, мы, наверно, поступим так же, но другим на самом деле всегда трудно это принять.

— Извини, Алекс, я немного запуталась… О чем ты?

У него глаза как блюдца.

— Да о твоей сестре.

— Что с моей сестрой?

Я вижу, как меняется выражение его лица, когда я на него смотрю. У него бегающий, панический взгляд. Я сразу воображаю себе самое худшее: Ирэн попала в аварию, остановка сердца, она вступила в секту.

— Что?! Что с ней, почему ты остановился? Говори, черт возьми!

Он начинает бормотать:

— Ну, черт… Не может быть, черт возьми… не может быть, что ты не в курсе…

— С ней что-то серьезное?

— Нет, нет, нельзя так сказать, это более… это менее…

Он медлит, и это меня жутко раздражает.

— Послушай, Алекс, если это шутка, то закругляйся. Я сейчас не в том настроении, чтобы ее оценить.

Он глубоко вдыхает, как будто собираясь нырять, и говорит:

— Ирэн уезжает жить к Джиму.

Я заставляю его повторять дважды, прежде чем понимаю, что его слова в точности означают. Я наливаю себе еще виски, пока он путано объясняет: он был уверен, что я в курсе, он не понимает, почему Ирэн мне не сказала, ситуация кажется ему совершенно безумной…

Я залпом выпиваю виски, чувствую, как по телу разливается тепло, и спрашиваю, пытаясь говорить тихо:

— Кто еще в курсе, кроме тебя?

Его плечи опускаются. Он бормочет, смотря на ботинки: «Беренис… Жан-Луи… и Мари-Клод…»

Гнев заставляет меня вскочить на ноги. Я опрокинула коробку с пудрой ему на колени и вылетела из комнаты, испытывая смешанные, но бурные чувства. Я ищу сестру в гримерных, в аппаратной, где два техника посмотрели на меня с сочувствием, которое еще больше меня разозлило. Я врываюсь на площадку и налетаю на Беренис. Я спрашиваю, видела ли она Ирэн, и Беренис отвечает, что та точно где-то здесь, и добавляет сочувственным тоном:

— Теперь будет так тяжело…

Я глубоко вдыхаю, чтобы не ударить ее, и возобновляю поиски. Наконец я вижу Ирэн между самодельными декорациями и ванной. Она разговаривает по телефону — шепчет томным голосом:

— Да, я люблю тебя… Ты знаешь, я скучаю по тебе… так сильно… Завтра?

Я как ветер подлетаю к ней и выхватываю у нее телефон.

— Что на тебя нашло? Что не так?

Она еще имеет наглость спрашивать.

— Мерзавка! Ну и мерзавка! Когда ты собиралась мне сказать? Накануне отъезда?

Слыша, как громко я кричала, все поняли, что мы с сестрой обсуждаем очень спорный вопрос. К тому же на площадке установилась непривычная тишина. Ирэн спокойно достает пачку сигарет из кармана.

— Не кричи так! Не трудись устраивать здесь спектакль!

Она зажигает сигарету, пока я продолжаю кричать:

— Мне на это плевать! Они все в курсе! Все! Только я, твоя сестра, бедная дурочка, не знаю, что мадам эмигрирует! Как ты это назовешь? Это мерзость! Мерзость!

— Я хотела с тобой поговорить, а потом сказала себе: в любом случае будет ссора… и я откладывала этот момент, как только могла.

Я чувствую себя измотанной, опустошенной. К тому же виски совсем не помогает. В тишине я слышу, как кто-то кашляет на площадке, негромко, как будто в театре. Мы с Ирэн обмениваемся такими тяжелыми взглядами, что тут же отводим глаза.

— Дай мне сигарету.

Я вырываю пачку у нее из рук. Она смотрит, как я ищу зажигалку в карманах, и наконец протягивает мне свою; ее руки не дрожат. Я затягиваюсь, надеясь успокоиться.

— Что это за глупость? Хочешь взять отпуск на месяц?

— Нет, не на месяц. Я хочу взять отпуск на всю жизнь. И так как жизнь у меня одна, я не хочу ее испортить.

Она спокойна, она уже все решила, а я на грани истерики.

— Поговорим об этом, о твоей жизни! Ты бросаешь все… я не говорю даже о других, я говорю о тебе… Ты бросаешь все на ветер в сорок три года просто потому, что узнала, что испытываешь вагинальный оргазм? Какой пафос!

Моя грубость оставляет ее равнодушной.

— Я люблю этого мужчину, ты не можешь этого понять…

— Извини меня, Ирэн, если ты вдруг забыла, я была замужем пятнадцать лет, и не думаю, что только из-за налогов.

— Ты очень хорошо знаешь, о чем я говорю… Это ты пафосная, Джудит… Сейчас еще ничего… Но через десять лет… Даже нет… Через пять лет… Как мы будем обходиться без мужчин?

Мой гнев ушел, я чувствую только грусть.

— Дороже… Это будет дороже… Вот и все.

Я удаляюсь, чтобы она не увидела слезы, которые выступили на моих глазах.

Мы тщательно избегали друг друга на протяжении всей записи… Я была никакая, мы переделывали запись за записью. На площадке стояла мрачная атмосфера. Я даже не сняла макияж этим вечером, и все же Мари настояла на том, чтобы помочь мне выглядеть лучше. Предательство Патрика, точнее Марко, казалось мне таким ничтожным в сравнении с отъездом моей сестры.

Я с Ирэн никогда по-настоящему не разлучалась. Мы вместе пережили шторм любви и секса 1970-х годов, она вышла замуж раньше меня, уже тогда я подражала ее стилю. Она очень хотела провести церемонию согласно традициям. Едва избежали венчания и церковного хора, но были оркестр, белое платье, подружки невесты, подвязка и жених во фраке — ради семейного благополучия.

Брак продлился четыре года, за это время она поняла, за какого дипломированного идиота вышла замуж. Милый всклокоченный хиппи, которого она встретила на манифестации, сменив прическу, дал понять, кто он на самом деле. Он родился в семье с серьезными принципами, в которой считали, что супруга прежде всего должна была воспитывать детей, соответствовать своему положению и заботиться о чести своего мужа.

С детьми ничего не вышло, Ирэн поняла, что у нее их никогда не будет, после аборта, на который «фабрикантша ангелов» пошла за день до появления пилюль для прерывания беременности. А я продолжала шататься без дела до начала 1980-х годов. Когда появился прекрасный принц и я начала верить во все, что казалось мне подозрительным за шесть месяцев до этого, я нашла моего двойника, мою вторую половинку. Того, с кем я состарюсь. Я встретила Лукаса. Вместе мы завоевали бы мир.

Даже в это время, когда моя с Лукасом любовь торжествовала, что часто вредит окружающим, я с Ирэн была очень близка. Я получила свою должность, и мы начали работать вместе. Нельзя сказать, что она ценила Лукаса, и он относился к ней так же, но они друг друга терпели. Они были слишком интеллигентны, чтобы вступать в открытый конфликт.

И потом, когда земля начала уходить из-под ног, когда я вышла из летаргического сна, в котором пребывала годами, когда я поняла, что с точки зрения чувств наша пара жила в пустыне, я конечно же обратилась к моей единственной, моей настоящей подруге, к моей сестре. Которая теперь собиралась уезжать. На другой край света. С типом, которого она знала три месяца, у которого не было ничего за душой, только его пенис и его нож.

На мгновение мне захотелось перехватить его после спектакля, поговорить с ним, спросить его прямо, были ли честны его намерения. Ну, как отец невесты. Сможете вы сделать мою дочь счастливой? Вы действительно ее заслуживаете? Сможете обеспечить ей образ жизни, к которому она привыкла?

У меня не хватило бы храбрости, и все же я улыбнулась. Возможно, Джим был искренен, возможно, он верил, что делает доброе дело, забирая ее с собой. Но какое право имела я оценивать жизнь Ирэн?

Я представила ее на затерянном ранчо где-нибудь в глухой провинции, то, как она ожидает возвращения своего воина, готовя ужин. И я вспомнила сцену на кухне, как они смеялись вместе, как легко он поднял ее на руки и понес в комнату. Ирэн, похорошевшая, аккуратная, элегантная и порывистая, как молодая девушка. Как Ирэн смотрела на этого мужчину. И, не без сопротивления, но будучи честной до конца, я вспомнила, как этот мужчина смотрел на мою сестру.

Я сделала себе горелую пиццу, которая при других обстоятельствах показалась бы мне ужасной, и съела ее, следя за всеми мировыми невзгодами по программе новостей. Пробила полночь.

Ирэн зашла в кухню. Мы долго молча смотрели друг на друга. Она села напротив меня. Никто не решался заговорить. Наконец я спросила, не голодна ли она; Ирэн ответила, что нет, она успела проглотить сэндвич, прежде чем вернуться, но выпила бы пива.

Она сделала глоток пива и сказала:

— Я вела себя как дура. Прости.

Враждебность испарилась. У меня камень свалился с сердца.

— Может, я делаю глупость, но я чувствую себя хорошо, Джудит, я себя так хорошо чувствую.

Она нежно улыбается.

— Ты права, Ирэн, на Марсе существуют маленькие зеленые человечки.

— Я тебя люблю, — просто говорит она.

Она уехала через два месяца. Это время прошло очень быстро, мы практически не расставались.

Она очень хотела, чтобы я с Джимом познакомилась ближе. Это милый и простой человек в хорошем смысле слова. Они ведут себя как голубки: поцелуи, влюбленные взгляды, взрывы смеха, причина которого понятна только им двоим. Потребность постоянно прикасаться друг к другу. Время торжества любви.

На самом деле меня это мучило, но я ходила с ней за последними покупками перед отъездом, как будто мы покупали приданое.

Время от времени я думала о Марко-Патрике. Особенно лежа в своей королевской кровати, как раз перед тем, как принять снотворное. Думала украдкой — мимолетная и вовсе не неприятная мысль. Сильвен, жиголо с шелковыми волосами, оставил мне сообщение, но я не перезвонила. Никакого желания. Дзен. Только мастурбация время от времени, когда сон не приходит.

Мы устроили праздник на съемочной площадке за два дня до отъезда Ирэн, после записи передачи. Простое прощальное чаепитие быстро превратилось в потрясающую гулянку, каждый приходил с гениальной идеей, чтобы достойно отметить расставание с коллегой.

Я признаю, идея торта была моей. Немного особенный, торт произвел впечатление. Увидев его, Ирэн посмотрела на меня будто бы недовольно и спросила:

— Я полагаю, это от тебя?

Но я уверена, что ей очень понравилось. Это был гигантский трехэтажный торт из заварного теста, с традиционными фигурками, украшенный по периметру большими сахарными буквами, образующими слова: «ТЫ НАС ПОКИДАЕШЬ, ДУРОЧКА!»

— Но заказывал я, — уточняет Алекс. — Ты бы видела лицо кондитера. Хорошо, что его жена смотрит нашу передачу.

Каждый пришел со своим спутником. Алекс привел нового жениха; женихи у него часто менялись, а этот был копом в штатском, и наша ассистентка, которая иногда курила травку, очень испугалась, когда я ему об этом рассказала. Беренис держала под руку сдержанного мужчину в двубортном костюме. Она заранее нас предупредила, чтобы мы не говорили слишком много глупостей, что это хороший кандидат, из серьезной семьи, с большим будущим в дипломатии. И, о чудо, холостой. Этот будущий дипломат так напился, что его стошнило ей на колени в конце вечера.

В общем, вечеринка удалась. Громко играли старые шлягеры, только французские, от «Маленький бокал белого вина» до «Говорите мне о любви», и Ирэн, сияя от радости, танцевала вальс со своим прекрасным принцем. Алекс спросил, когда я встречу своего принца. Я ответила, что я, как он, все время их встречаю, но они немедленно превращаются в лягушек.

Были овации, каждый выступил с речью, даже Джим кратко, но эффектно произнес:

— Она любовь всей моей жизни!

Он сказал «мой женис». Между пенисом и жизнью нет большой разницы, заметила я Алексу, и тот, несмотря на плохое настроение, улыбнулся ошибке.

Залпом вылетели пробки от шампанского, кто-то флиртовал по углам, кажется, кто-то уединился среди картонных декораций, изображавших спальню. Мы смеялись, под конец некоторые плакали. Я оставила слезы для аэропорта.

Но я пообещала себе держаться.

По дороге мы не переставали шутить. Я приеду навестить их в вигваме, и мы выкурим трубку мира. Слава богу, Джим не все понял, он довольно строг насчет политической корректности, и это можно понять, когда твой народ пережил геноцид. Мы осторожно избегали деликатных тем, воспоминаний детства, семейных историй — всего, что могло бы вызвать слезы.

Я припарковалась на остановке «на минутку», чтобы быстрее попрощаться. Джим вытащил вещи из багажника и пошел искать тележку. Мы остались одни на две минуты и не смогли сдержать эмоций. Напрасно я говорила, что мы напоминаем Ретта Батлера и Скарлетт О’Хара в финале «Унесенных ветром», напрасно она замечала мне, что усы Кларка Гейбла гуще моих: мы все равно бросились в объятия друг друга и горько расплакались.

Мы несколько раз повторили слово «дурочка», пытаясь хранить достоинство. Моя сестра напоминала боксера в конце поединка, с потеками туши вокруг глаз; у меня была водостойкая тушь, но нос пострадал.

Вдруг между нами протянулась благодетельная рука с двумя бумажными платками. Джим, человек ситуации. Спасибо, Джим, спасибо за заботу о моей сестре.

19

Фанни

Сначала нам было немного сложно из-за всей этой истории. Я знала, что не нужно больше об этом думать, что все закончилось, что мы начали все заново. Но это было сильнее меня. Марко действительно работает с Тутуном? Почему он еще не вернулся?

Я названивала ему, потом поняла, что это очень глупо. Все, что он сделал, было для меня. Он меня не обманул. Я хочу сказать, он делал это, чтобы мы устроились. Я не говорю, что я согласна с таким способом, но он делал это из лучших побуждений.

Мы занимались любовью как сумасшедшие, не останавливаясь, мне даже было все равно, шумели ли мы. Утром мама сделала мне замечание, что это нескромно по отношению к Карине. Можно подумать, будто она спросит разрешения, чтобы с кем-то переспать! Я ответила ей так, что она сразу замолчала:

— Ну, нужно же нам как-то завести ребенка.

Какое лицо у нее было! У мамы глаза немного навыкате из-за проблем с щитовидкой, но тут они действительно как будто вылезли из орбит.

— Да нет, я шучу, — сказала я, чтобы ее успокоить.

Но она переживала целую неделю, пока Марко не подтвердил, что такого не было в планах. Мама сказала: «Тем лучше, учитывая нашу ситуацию, это было бы ошибкой». Она не понимала, почему работа внезапно пропала. Марко сказал ей о кризисе в строительстве, что налоги давят, а клиенты боятся. Она посмотрела на него так, как будто на нем лежала вся ответственность.

За два месяца обстановка в доме накалилась. Не то чтобы мама дулась, она мастерски язвила, к примеру, если мы оставляли свет включенным, говорила: «Счетчик работает, дети».

По субботам, как обычно, мы устраивали дома небольшой семейный ужин. Мама весь вечер работала в больнице, готовила я. Учитывая состояние финансов, я сделала макароны, они мне неплохо удаются. Но макароны на этой неделе были уже три раза.

В эту субботу Розали уехала на свадьбу кузины в Кормейль, и я пригласила Тутуна. Он спросил, можно ли привести подругу. Моя мама немного поворчала, но я сказала, что еще одна упаковка макарон — и все пройдет хорошо. Вернулся Марко, он выглядел озабоченным. Проблемы на работе, больше он мне ничего не сказал.

Мы сели за стол. Подруга Тутуна довольно симпатичная, она принесла бутылку божоле. Она неразговорчива, потому что приехала из Финляндии и не понимает ни слова по-французски. Ее зовут Линда, они встретились в метро. Тутун страшный бабник, он может завоевать любую девушку, хотя, глядя на него, этого не скажешь.

Все началось с Карины, она захотела снять застолье. Она заметила, что кассета закончилась, а других у нее нет, и спросила у Марко, не принесет ли он еще. Он говорит, что, к сожалению, нет, Карина немедленно надувается и что-то цедит сквозь зубы. Я не разбираю что, но думаю, она сказала «достали». Марко обещает ей принести кассеты на следующей неделе. Она продолжает ворчать.

— Ты считаешь, что сейчас можно тратить деньги на подобные глупости? — говорю я ей.

— Все в порядке! Я ничего не говорю! Не доставай меня!

— Все устроится, — говорит Тутун, — на следующей неделе есть работа. — Он поворачивается к Марко: — Кстати, ты договорился с тем парнем?

— Вообще-то нет.

— Как так?

— Он хотел, чтобы я переделал его барак за две недели за сущие гроши!

— Ты не торговался?

— Я торговался, он не хотел ничего слышать! Что мне надо было делать, по-твоему? Пресмыкаться?

Я в первый раз вижу, что Марко заводится так быстро. Он на нервах, это можно понять, как минимум месяц у них нет ничего на примете. В последний раз они заработали, когда кузен Тутуна переезжал и они помогали ему перекрашивать стены в черное и белое, но с этим далеко не уедешь.

— Я не говорю о том, чтобы пресмыкаться, — спокойно говорит Тутун, — но я уверен, что, настояв…

— Отправляйся туда сам, приятель!

Даже подруга Тутуна, которая ничего не понимает, считает, что разговор принимает странный оборот: она делает большие глаза, чтобы он объяснил ей, что происходит. Мама говорит:

— Вы не будете ругаться!

Я вижу, как Карина хватается за камеру, затем вспоминает, что не может снимать, и глубоко вздыхает.

— Нужно принимать это спокойно, ты знаешь, что работа вернется, — говорит Тутун, чтобы все уладить.

— Конечно, тебе на это плевать, ты живешь у своей сестры!

— А ты-то у кого живешь? — спокойно замечает Тутун.

— Да, но у меня своя доля в бюджете.

— Кстати, Марко, — говорит мама, — вы думаете о счетах за телефон?

Я выхожу из себя, потому что это несправедливо.

— Кто пользуется телефоном? У нас с Марко мобильные. Понятно, кто пользуется. Карина, причем все время! Я не понимаю, почему мы должны за нее платить!

Карина начала кричать, что всегда, когда в этом доме что-то происходит, все сваливают на нее, это ее достало и она хочет, чтобы мы с Марко как можно быстрее убрались отсюда. Она поднялась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Мы молчали, затем подруга Тутуна сказала что-то на финском языке, ее никто не понял. Я пошла за салатом, когда я вернулась, мама говорила:

— Не из-за чего надуваться, я просто напоминала Марко…

Я поставила салатницу на стол так резко, что чуть ее не разбила.

— Ну, наконец-то ты поняла! Откуда он тебе возьмет работу!

— Слушай, Фанни, не разговаривай со мной в таком тоне, я твоя мать и смогу еще дать тебе пощечину!

Гробовая тишина. Слышно только, как Марко ковыряет вилкой в салате. Подруга Тутуна налила себе еще бокал божоле. Она допивала бутылку в одиночку, у нее начинали краснеть щеки. Тутун посоветовал ей быть аккуратнее, но она не поняла и начала смеяться, допивая вино. Мы могли бы остановиться на этом, но Тутун повторил:

— Не надо паниковать, работа будет.

— Вы могли бы зайти в агентство по временному трудоустройству, — сказала мама. — Рядом есть одно, там всегда висят объявления.

— Я пробовал, спасибо, — ответил Марко. — Чтобы за тридцать четыре часа работы мне платили какие-то гроши!

— Может быть, это так, но в жизни не всегда делаешь то, что хочешь. Вы думаете, мне доставляет удовольствие выносить ночные горшки и мыть лежачих больных? Ваша проблема, мой милый Марко, извините, что говорю это вам, в том, что вы не умеете распоряжаться…

Он злится, когда она называет его «мой милый Марко». А она всегда так делает, подшучивая над ним.

— Что вы об этом знаете? Я оплачиваю счета, и пока без задержек! И я думаю, что у меня большая доля в общем бюджете… для того, кто не умеет распоряжаться!

Мы молчали, мама положила себе салат и сказала:

— Но если бы вы должны были платить за квартиру, еду и остальное… если бы вы подсчитали…

Мы с Марко переглянулись и ничего не сказали. Хотя нам хотелось. Тутун взял хлеб из корзинки и передал его Марко; тот отказался и сказал, смотря в глаза моей матери:

— Нет, спасибо, никакого хлеба, меня могут за это упрекнуть.

Она не успела ответить, раздался сильный шум: это Линда, напившись, упала со стула.

На следующей неделе отношения не наладились. Моя мать злобно смотрела на Марко, Карина дулась, меня это угнетало, хотелось прикончить обеих. Мы уже задумались о том, чтобы жить в мансарде у его бабушки, но она жила в двадцати километрах от салона, нужно объезжать весь Париж, стоять в пробках, это невыносимо, особенно с одной машиной. Нужно найти решение. Я вижу, что он грустит, он ведет себя как ни в чем не бывало, но он грустит.

Я подумала об ужасной вещи, мне было стыдно об этом думать, но я не могла иначе. Я подумала: раньше было легче. И сразу же представила его с этими женщинами, особенно со старухой из отеля, в ее нелепой блузке. Я никогда не задумывалась, сколько он зарабатывал за один раз. Сейчас я понимаю, что, должно быть, много.

У них была куча денег, старые, некрасивые женщины, но с кучей денег. Моя мать не смогла бы оплатить такие вещи. Я представила маму в комнате с молодым человеком. Я сильно сжала веки и выкинула эту идею из головы.

Я заметила, что краска № 5 лилась из чашки на лоб мадам Вандам. Она начала кричать, потому что краска затекала ей в глаз. Розали бросила на меня понимающий взгляд. После закрытия она спросила, как у меня дела.

— Нормально.

— Я хочу сказать, с Марко.

— Не думай об этом, Розали, все нормально.

— Он больше не видится со старухой?

— Нет, все кончено… Он понял.

— Тем лучше, если здесь все хорошо, потому что у нас проблемы… Посмотри, что этим утром пришло с почтой, я не говорила, чтобы не портить тебе день.

Она протянула мне голубой лист с пометкой «Взыскание долга» и названием канцелярии судебных исполнителей. Это действительно был удар. Да, раньше было легче.

Теперь все вернулось. Я ничего не могу поделать. Потому что это правда.

Выйдя из салона, я пошла домой. Марко оставил мне машину, и я заехала в маленькое бистро по дороге. Я хотела бы выпить что-нибудь, чтобы взбодриться, но я не люблю алкоголь. Поэтому я заставляю себя выпить бокал красного вина, хозяин бистро наполнил его доверху.

Я выпила вино залпом. Мне не стало лучше. По телу разливалось тепло, я сидела перед пустым бокалом. И я снова начинаю рассказывать себе историю. С самого начала. Номер отеля, клиентка, мансарда у его бабушки. Страница в Интернете. Я снова вижу картинку на экране монитора. Мерзкая фотография Марко… Патрика. Вдруг я вижу его как наяву. Эскорт. Сопровождение, досуг, но в основном я вспоминаю другое… Приятный спутник, подобные глупости. Без тарифов. Нет пометки, что он обязательно должен с ними спать. Я вспоминаю, что он мне об этом говорил. Он объяснил, что это нельзя записать, это запрещено, но все понимают. И ему приходилось только сопровождать женщин. Я ответила, что он держит меня за дуру. Но он был искренен, сейчас я в этом уверена. Тем вечером он сказал мне слишком много тяжелого, чтобы лгать в мелочах. Возможно, и существуют женщины, которым больше ничего не нужно.

Я попыталась поставить себя на их место: у меня куча денег, муж вкалывает как сумасшедший, у него нет времени мной заниматься, а я умираю со скуки. Меня это смешит. Должно быть, это вино. Вот я мадам Машан, я не уродлива, мне пятьдесят лет… Нет, я не могу представить себя в этом возрасте, мне сорок пять лет, у меня две подтяжки, и я провожу время, тратя деньги, которые зарабатывает господин Машан. Но мне надоело ходить за покупками в одиночку. Продавщицы неприязненно на меня смотрят, притворяются, что вещь мне очень идет, когда она мне абсолютно не подходит. Однажды я одна обедала в ресторане «Пицца Хат», было довольно тоскливо, там всегда сидит мужчина, который рассматривает вас и глупо улыбается. Учитывая все это, мадам Машан, я бы удивилась, что на вас смотрят. Ну ладно, несмотря на все, не так уж странно сидеть одной в ресторане.

Я заказываю еще один бокал вина. Мадам Машан это надоело, она признается себе, что ей нужна компания. Будь я на ее месте, мне было бы приятно находиться в обществе такого мужчины, как Патрик. Он сказал бы ей, что она в потрясающей форме, что она выглядит на десять лет моложе, что в ней есть что-то особенное… Будь я на ее месте, мне понравились бы такие слова. И потом, я не хочу заходить дальше, потому что очень люблю своего мужа, мы женаты уже двадцать лет, и в любом случае я не поклонница секса. Судя по клиенткам салона, рано или поздно это наступит. Когда это уже тяжелая работа, но нужно ее сделать. Мадам Машан занимается этим время от времени, ей хватает. Но время от времени она проводит день с милым молодым человеком, который относится к ней так, будто она топ-модель. Ничего больше. Почему он не брал только таких клиенток? Не было бы никаких проблем.

Я допиваю второй бокал вина, и все вокруг начинает кружиться. Я понимаю, что не смогу вести машину. Я звоню Марко. Мне было трудно набрать номер, взгляд совсем не фокусируется. Так как я никогда не пью, двух бокалов мне достаточно. Мне трудно даже говорить правильно. Кажется, Марко в панике. Он говорит, что приедет через четверть часа, чтобы я особенно не двигалась, а ждала его.

Пока он ехал, головокружение прошло, я расслабилась, успела выпить кофе, и мысли стали на место. Но ничего не изменилось. Он как ветер влетает в бистро, тревожится, увидев меня. Я успокаиваю его, говорю, что мне лучше. Я рассказываю о заказном письме, это настоящая катастрофа.

— Что можно сделать? Я не буду грабить банк.

Он берет мою руку, нежно ее сжимает.

— Может, будет работа с Тутуном, но через две недели.

Без двух бокалов вина я никогда не решилась бы его спросить:

— А твои планы?

— Какие мои планы?

— Ты знаешь, что я хочу сказать… Твои планы… Твои старые планы.

Он вскидывает брови. Как будто он не понял. Но я знаю, что он понял.

— О чем ты, Фанни?

— Те твои женщины…

Он бледнеет. Я подумала, что он встанет и уйдет.

— Ты больная? Я плохо расслышал или как?

— Не нервничай, Марко… Позволь мне тебе объяснить… Иногда ты их только сопровождал, разве нет?

Он не отвечает.

— Ты мне точно говорил, что некоторым больше ничего не нужно.

— Я не хочу об этом говорить… Передай мне ключи от машины.

Я его удерживаю:

— Послушай меня, Марко! Я пытаюсь найти решение! Иначе закрываем салон, и я не смогу тебе сказать, сколько придется отдать! Они могут забрать все! Даже у моей матери!

Тишина. Марко смотрит на меня, качая головой:

— И ты решила, что я должен к этому вернуться? Ты понимаешь, что говоришь?

Он повторяет: «Ты понимаешь?»

— Я не требую от тебя спать с ними, этого не требуется.

Марко делает мне знак понизить голос. Стоящий за стойкой хозяин прислушивается к нам, протирая бокалы. Я продолжаю, уже шепотом:

— Некоторым женщинам требуется только сопровождение.

— Позволь мне объяснить тебе одну вещь, Фанни. Действительно, такое случается, но чаще всего через это приходится пройти. Рано или поздно. Ну, пошли?

— Я хочу сэндвич.

Он вздыхает и заказывает сэндвич. Мы молчим. Я думаю о том, что он сказал. Нужно через это пройти. Конечно, этот вопрос гораздо тоньше. Но сейчас, когда я все знаю, это другое дело. Я размышляла вслух.

— В каком смысле другое?

— Ну… ты не будешь меня обманывать…

Марко молча на меня смотрит. Он тоже раздумывает. Конечно, то, что я от него прошу, нелегко сделать. И в то же время он это уже делал. И этот опыт его не травмировал. Хозяин приносит мне сэндвич. Я жду, пока Марко заплатит и хозяин вернется за стойку, чтобы сказать:

— Ну, это будет на время…

Он обхватывает голову руками, ерошит волосы:

— Я не могу делать это, Фанни… Я больше не могу.

— Даже если я все знаю и я согласна?

— Как раз потому, что ты знаешь!

— Ты предпочел бы лгать?

— Не говори глупостей.

Меня немного тошнит, и я принимаюсь за сэндвич. Хлеб сухой, масло горькое, но мне хорошо. Я почувствовала себя лучше, сказав Марко все это. Я не знаю, права ли я была, возможно, это не лучшая идея, но пока она единственная.

— Ты на меня сердишься?

— Нет, я не сержусь… Я немного удивился — не ждал от тебя этого.

Я отвечаю, что это не страшно, придумаем что-нибудь другое. Но по его глазам я понимаю, что он не более в этом уверен, чем я.

— Я тебя люблю.

— Я тоже, я тебя люблю, Фанни. Я действительно хотел бы, чтобы мы выпутались из этой мерзости.

— Мы придумаем что-нибудь другое, — повторяю я.

Он грустно смотрит, как я доедаю сэндвич. Это он снова поднял тему:

— В любом случае, это невозможно. Даже технически: компьютер в Cash Converters, я не смогу зайти на сайт.

— У тебя нет номеров? Они не оставляли тебе свои номера?

— Некоторые оставляли.

Похоже, что он говорит это неохотно.

— Сколько стоит телефонный звонок?

20

Марко

В тот вечер мы не вернулись домой. Фанни позвонила Мэгги, чтобы предупредить, что мы будем ночевать у моей бабушки. Мэгги, должно быть, удивилась, так как Фанни сказала ей довольно сухо:

— Чтобы нас хоть раз оставили в покое.

Но я не знаю, чувствовали ли мы себя спокойно. Мы опять были в комнате няни. Мы оба чувствовали себя плохо. Не хотелось заниматься любовью.

Я открыл шкаф, там осталось немного одежды Патрика. Я убил его и похоронил. В любом случае, этот парень жил урывками. А Фанни меня просила его оживить. Пока я смотрел на одежду, Фанни сказала:

— Это была глупость. Забудь, пожалуйста, Марко, забудь.

Затем она начала плакать. Я обнял ее, сказал, что нужно попробовать, что это было единственное решение. Самое быстрое, самое эффективное. Для нее и для меня. Чтобы мы смогли выпутаться из всего этого. Она успокоилась, вытерла слезы и спросила, уверен ли я.

Да, я был уверен.

Тогда мы начали говорить серьезно. Я объяснил, как это происходило, сколько денег приносило, я был довольно точен, не вдаваясь в детали. И затем мы посчитали, сколько нужно было заработать и за какое время можно было получить эти деньги. Нужно было только возобновить все связи, которые я оборвал.

По правде, их не так много. Итальянка эмигрировала, моя страница в Интернете закрыта, остаются Джудит и адвокат, чьи номера у меня есть. Адвокат мне радостно отвечает, что она только что встретила шикарного мужчину и собирается выйти замуж. Я ее поздравляю, но это меня не устраивает. Я не решаюсь звонить Джудит, но время поджимает. Может быть, она меня отвергнет, может быть, она тоже… Нет, такие не встречают мужчину своей жизни. И я вспоминаю, что она мне сказала в последний раз, когда мы виделись: «Если когда-нибудь ты вернешься к своей профессии…» Она не знает ничего о моей жизни или знает очень мало, она либо почувствовала, либо достаточно долго была клиенткой, чтобы понять, что так легко не остановиться.

Мы вернулись к Мэгги утром следующего дня, когда Фанни обычно переодевается, прежде чем пойти в салон. Мэгги не сказала ничего особенного, хватило ее взгляда, обиженного, расстроенного. Это меня раздражало, я не хотел находиться в этой атмосфере весь день, учитывая то, что у меня не было никаких особых дел. Кроме звонка Джудит. Это было особое дело. Уходя, я сказал Мэгги, что пошел записываться в службу занятости Manpower. Она довольно улыбнулась и спросила:

— Она открыта по субботам?

— Конечно. Тут нет, но в Париже открыта.

Машина осталась у Фанни, я сел на поезд и доехал до Восточного вокзала. Я тут не был целую вечность. Я не сразу позвонил Джудит, стоял, прислонившись к колонне, курил сигарету, когда кто-то попросил у меня закурить. Я обернулся: это был парень, похожий на мокрую птицу, очень худой, одежда была ему мала, маленькая куртка, слишком узкие джинсы, волосы у него были взъерошены, но это из-за геля. Молодой, почти подросток, немного чумазый. Я достал пачку, протянул ему одну сигарету. У него не было зажигалки, только горло, чтобы закурить, как он сказал. Я зажег ему сигарету.

— С каких пор ты здесь работаешь? Первый раз тебя вижу…

— Что ты несешь… Я не работаю!

Парень начал смеяться, смотря на меня.

— Что тебя смешит?

— Мне показалось, ты занимаешься проституцией! Извини!

Меня это пугает. Я хочу уточнить:

— А я похож?

— И да, и нет, мне кажется. Ты довольно милый… Может быть.

— Да, — отвечаю я, мысленно улыбаясь. — Может быть. А ты?

— Это тебе мешает?

— Мне плевать!.. Но если ты меня кадришь, то не с того начал.

Он смеется:

— Не думай так… Я в основном занимаюсь стариками. Угостишь меня?

Я мог бы его послать и на этом остановиться.

— Ладно, но я тебе говорю еще раз: я не голубой.

— Я понял, я тоже не голубой.

Я бросаю на него недоверчивый взгляд.

— Да, я делаю им минет, но я не голубой, — объясняет он.

Мы сидели за кружкой пива в бистро напротив вокзала. Он воспользовался случаем, чтобы заказать сэндвич. Когда парень набросился на еду, я понял, что он голодает. Я спросил, как сейчас его работа.

— Как видишь, на высшем уровне.

Он говорил с полным ртом. Он ел, не теряя ни крошки сэндвича, подбирал их с края тарелки.

— Хочешь еще один?

— Пожалуй. Как тебя зовут?

— Патрик.

Мне не надо было раздумывать.

— А тебя?

— Золтан.

Он принялся за второй сэндвич с той же жадностью. Мы заказали еще две кружки пива. Был полдень, и я ничего не ел, но и не был голоден. Я смотрел, как он ел.

— Черт возьми, вот теперь мне лучше.

Он опустошил кружку.

— Чем зарабатываешь на жизнь?

Ответ пришел сам собой. По крайней мере, он пришел на ум Патрику.

— Как и ты.

— Прекрати!

— Но с женщинами.

Золтан был шокирован. Он первый раз встретил жиголо. Это его поразило. Он задал мне кучу профессиональных вопросов.

— На два-три часа. Они заказывают тебя на два-три часа?

— Я тебя уверяю, я еще не самый дорогой…

— И никогда нет простоев?.. Моя работа — отдаваться, а тебе еще нужно что-то делать, это неприятно и не так просто, я бы испугался до ужаса.

— Клиентка смотрит на тебя как на личность, не как на тело. Вот в этом большая разница. Ты не заполняешь дыру, ты восполняешь пробелы… чувствуешь себя нужным… знаешь, что оставишь им приятные воспоминания…

Золтан молчит. Он допивает пиво, берет у меня сигарету.

— Это класс. Ты не вкалываешь, ходишь по отелям, и все… Мне бы это понравилось!

— Никто тебе не запрещает.

Он горько смеется:

— Конечно! Ты меня видел? Все, что у меня есть, я ношу с собой! У меня ничего нет, я делю прогнившую комнату с каким-то идиотом… Какие здесь могут быть шансы?

Я ничего не ответил. Он спросил у меня время, поблагодарил за еду. Поднявшись, Золтан сказал:

— Эй, если когда-нибудь их у тебя будет слишком много, ты вспомнишь обо мне? — Засмеялся и добавил: — Я несу глупости!

И ушел большими шагами, застегнув под горло свою маленькую куртку, потому что ему было холодно. Я достал телефон и набрал номер Джудит. Попал на голосовую почту и отключил соединение. У меня нет ее домашнего телефона. Я перезвоню.

21

Джудит

Этим утром я провела целый час, вводя все мои номера в новый телефон. Было глупо звонить на улице, маленькому хулигану на роликах посчастливилось.

Мне не хватает моей сестры. В выходные без нее еще мучительнее. Вспоминаю вечера перед телевизором, когда мы с наслаждением смотрели сериалы, партии в триктрак после ужина, у нее или у меня, по очереди. Чаще всего у нее, так как я отвратительно готовлю. У Ирэн есть несколько особых фирменных блюд, которые ей здорово удаются. Я задумываюсь, любят ли в Аризоне голову теленка в уксусном соусе.

А наш дачный сезон, эта глупая и наивная покупка. Мы обе соблазнились домиком в сотне километров от Парижа: дверь была украшена гирляндой роз, а солнце, как мы неоднократно убедились в тот день, сияло исключительно ярко, без сомнения, нанятое агентством недвижимости. Часы, которые мы провели в пробках, ругаясь на всех тех дураков, среди которых были и мы, которые решили ехать за город в то же время и в том же направлении, под проливным дождем. Мы продали его через полгода, по бросовой цене, но как мы были рады избавиться от нашей резиденции, действительно вторичной.

В ее квартире новые жильцы. Я странно себя чувствую, когда мы сталкиваемся и они заходят к ней домой, точнее, уже к себе домой. Она звонит мне в конце рабочего дня или поздно вечером. Она описывает мне каждый день, цвет неба во время нашего разговора, огромный пикап Джима, который он мастерски водит, туристов, которых он возит на прогулку. Она говорит, что он научил ее залезать на лошадь, хотя она всегда замирала от страха при виде коровы. Ее слова полны их любви друг к другу.

— А ты, милая моя, что нового?

— Что нового?.. Ничего, все как обычно, отбираем товары, снимаем, монтируем допоздна, через наши руки проходят немыслимые устройства. У Беренис, кажется, серьезный жених.

— Тип, который был на празднике?

— Нет, другой, более мрачный, но она кажется счастливой. Что нового?.. Что по-настоящему нового?.. Я держу себя тише воды ниже травы.

Ирэн насмешливо говорит, что это сенсация.

— Я тебя уверяю, Ирэн… либидо спит… Или это возраст…

Он напоминает мне Нинон Ланкло и любовь в доме престарелых. Мы смеемся.

— И потом, нет никакой причины, смотри, я старше тебя, ну и…

Она останавливается из деликатности и меняет тему, спрашивает, когда я решусь их навестить.

— Скоро.

Я лгу. Я хочу увидеть Ирэн, но не хочу жить две недели рядом с ней и Джимом. Я буду отрезанным ломтем, свидетелем их счастья. И я знаю себя. Я не смогу удержаться от того, чтобы не искать в них недостатки.

В этот понедельник я встречалась с поставщиком, мы обсуждали цены, когда зазвонил телефон. А я предупреждала секретаршу ни с кем меня не соединять. Я все равно снимаю трубку, слышу, как секретарша говорит:

— Звонок от доктора Марко, он хочет с вами говорить.

— Кто это?

— Доктор Марко. У него результаты ваших анализов.

Поставщик удивленно на меня смотрит, и я замечаю, что широко открыла рот, тороплюсь его закрыть. Прежде чем я успеваю отреагировать, секретарша соединяет меня с звонящим.

— Извините. Срочный звонок, — поясняю я поставщику.

Мужчина кивает и принимается рассматривать каталог. Я слышу в трубке дрожащий голос Марко:

— Я знаю, что так не делают… но это был единственный способ.

Мое дыхание учащается, я чувствую волнение.

— Мне не удавалось вас найти, ну и вот… Я вас стесняю?

— Я еще не знаю.

Это наполовину правда. Стесняет. Чрезмерно стесняет. И я должна признать, что мне это приятно.

— Ну, вы снова на рынке?

Предприниматель понимающе смотрит на меня поверх очков. Я заговорщицки улыбаюсь, прикрываю трубку рукой и шепчу:

— Он как вы. Несговорчивый. Ну, а потом…

— Не говорите мне о кризисе, я в безвыходном положении, — говорит он с разочарованным видом.

Я возвращаюсь к Марко:

— Сейчас у меня встреча, но я вам перезвоню.

Я вешаю трубку, поворачиваюсь к посетителю:

— Господин Геран, пойдите мне навстречу, я тоже вам уступлю… Ну так как?

Я перезвонила ему, говорила с легким возбуждением и чувствовала, что он нервничает. Сначала я назначила ему встречу на послезавтра, но мне показалось, что он занят. Он ничего не сказал, но я поняла, что он колеблется. Итак, мы договорились увидеться уже завтра. В моем офисе. Первый раз я назначаю встречу в кабинете. Но я знала, что мы будем говорить о делах, и это оправдывало выбор места. Я настояла на том, чтобы он пришел к двенадцати: Ирэн обычно звонит около пяти часов, и я хотела чувствовать себя спокойно.

Он пришел раньше на целых полчаса, я заставила его ждать. Никакой жестокости, я просто хотела подготовиться к встрече. Секретарша впускает его. Он одет в костюм Патрика, но ему не хватает уверенности Патрика. Марко более стеснителен, более неловок. Он натянуто улыбается. Он застыл перед столом, и я приглашаю его сесть.

Мы молчим. Я возбуждена больше, чем хотела бы, а он мне кажется слишком взволнованным. Он спрашивает, можно ли закурить, и, прежде чем я успеваю кивнуть, начинает искать в карманах сигареты, но не может найти. Я даю ему сигарету.

— Мне приятно вас видеть.

Он изображает улыбку:

— Я чувствую себя еще глупее, чем в последний раз.

Я начинаю смеяться.

— Кофе?

— Спасибо, я не хочу…

— У меня кофейная машина… Я сделаю себе чашку… Могу сделать две…

Он кивает. Я прохожу мимо, останавливаюсь рядом с ним, не отводя глаз. Он кажется подавленным. Я устраиваюсь перед ним на коленях, голова слегка кружится.

— Ну, как ваши дела, доктор Марко?

Шутка смущает его еще больше.

— Я знаю, это было глупо. Это было действительно глупо.

— Совсем нет… Я обсуждала цены с поставщиком, вы отвлекли меня от них, иначе бы я повесила трубку.

Я поднимаюсь и иду готовить кофе. Я решаю перейти прямо к делу:

— Что мы будем делать? Встречаемся на тех же условиях?.. То есть только после полудня, или мне можно расширить предпочтения?

Он отвечает с секундной задержкой:

— Условия те же… если вас устраивает…

Я вижу, что он все еще напряжен, рука его сжимает подлокотник кресла.

— Ваша жена в курсе?

Это жестоко, он захвачен врасплох. Он кивает. И сразу же говорит:

— Вам это мешает? Я полностью понимаю.

Я отвечаю, что нет, это его жизнь и она меня не касается. Я приношу кофе. Я взволнована, мои руки дрожат, но он этого не замечает. Он быстро выпивает кофе, хотя он горячий, и так же быстро продолжает:

— Не могли бы вы выплатить мне аванс?.. Я знаю, что так не делают, но…

— Скажем, это ссуда, которую вы мне вернете в рассрочку…

Он в безвыходном положении, я не знаю почему, но этого достаточно, чтобы он пришел унижаться передо мной, достаточно, чтобы его жена смирилась. На секунду я думаю, что я делаю ошибку, что я должна отказаться или, по крайней мере, дать ему эти деньги, ничего не прося взамен. Но я очень хочу обнять его, поцеловать, и у меня нет выбора. Я решаю вернуться к делам:

— Сколько?

— Полторы тысячи? Это возможно?

— Я могу вам дать тысячу сразу же… Остальное в следующий раз, когда мы увидимся?.. Это тебе подходит?

Я снова обращаюсь к нему на «ты», и это очень приятно. Он снова кивает, не смотря на меня.

— Ты должен расслабиться. Все хорошо.

Он поднимает глаза, смотрит, как я улыбаюсь.

— Вы знаете, со мной это первый раз…

— У меня тоже это первый раз… С Марко. И я так тороплюсь узнать этого мужчину.

Он улыбается по-настоящему, первый раз за все время. Он поднимается, обнимает меня и нежно привлекает к себе:

— Вы супер, Джудит… Спасибо.

Теперь я могу его поцеловать. Я сильно возбудилась. Я чудесно себя чувствую, могла бы заняться любовью прямо здесь, в этом кабинете, среди папок.

Я прерываю поцелуй. Я смотрю на часы: уже три, у меня встреча через полчаса. Мы договариваемся встретиться через два дня, и я выхожу из кабинета так, как будто у меня за спиной выросли два маленьких крылышка.

22

Фанни

Девятнадцать часов двадцать восемь минут, я знаю это, потому что смотрю на часы вот уже десять минут. И затем я вижу «пежо» 404-й модели: машина паркуется напротив салона. Розали подсчитывала деньги, последняя клиентка только что ушла. Я уже успела накрутить себя с утра, нервы натянуты как струна. Я не прекращала об этом думать. Как это произойдет, что это будет за женщина, как он будет себя чувствовать, вернувшись, что мы друг другу скажем… да, что мы друг другу скажем?

— Как дела? — спросила я, садясь в машину.

— Да нормально.

Он выехал на дорогу, и мы больше ничего не говорили. На светофоре он достал из кармана конверт и положил его мне на колени. Я не пошевелилась. Он сказал:

— Открой.

Я открыла и увидела деньги. Купюры по сто франков. Я была шокирована. Я весь день старалась не думать о деньгах. Я почувствовала нечто вроде желудочных колик, захотелось плакать. Я сдержалась и посмотрела на Марко:

— Ты не терял времени.

— Тем лучше, разве нет?

У него был отстраненный вид. Он говорил как будто издалека.

— Она предложила ссуду. Здесь тысяча. Я получу остальное послезавтра. Нам это подходит?

Я не ответила — у меня был ком в горле.

— Подходит? — повторил он.

— Ну конечно. Супер.

Я должна была бы успокоиться, потому что мы выпутались из неприятностей, но не могла. Ох, мне было плохо. Как мне было плохо! А он… у него был спокойный, обычный вид, как будто ничего не происходило. Это меня рассердило.

— Сколько раз в неделю вы будете встречаться?

— Я не знаю, один или два раза… Увидим.

Он ответил сухим тоном, который мне совсем не понравился.

— Кто она?

— Зачем тебе все это знать?

— Я предпочитаю знать заранее… Кто она?

— Послушай, Фанни, остановись. Я не спрашиваю у тебя, кому ты делаешь укладки.

— Как будто это одно и то же!

— Да, это одно и то же!

Начиналась ссора, но меня это не пугало. Я понимала, что он не был так спокоен, как выглядел, и это меня ободряло.

— К тому же у меня только одна клиентка! — говорит Марко, повышая голос, и добавляет: — К счастью!

Я снова начинаю:

— А как было раньше?

— Раньше — это раньше! И потом, мне сказали, что это временно! Так что радуйся, что у меня, по крайней мере, только одна клиентка.

Я не нахожу, что на это сказать. Но я хочу все знать.

— Как ее зовут?

Он начинает кричать:

— Черт возьми! Что ты устраиваешь? Сцену ревности?

Я начинаю плакать, мне действительно этого хотелось. Марко искоса бросает на меня раздосадованный взгляд. Он паркует машину у тротуара, обнимает меня, пытается поцеловать, но я прячу лицо; тогда он целует меня повсюду, где только может.

— Я тебя люблю, Фанни, моя дорогая, я тебя люблю.

Мне хорошо, потрясающе хорошо, я поддаюсь ему, мы целуемся по-настоящему.

— Это нормально, что я в курсе, ты понимаешь? Я не хочу, чтобы между нами были секреты.

Он смотрит на меня в упор, целует меня и называет имя женщины.

— Чем она занимается?

Он медлит. «Телепокупка». Я никогда не смотрю эту передачу.

— Может, ты знаешь ее в лицо… ты успокоилась?

— Мне вообще плевать на ее лицо.

Никчемная прическа, залакированная укладка, волосок к волоску, но цвет терпимый. С ней какая-то дурочка, которая все время улыбается. И продают они совершенно дурацкие вещи! Я пришла на полчаса раньше, открыла салон и включила телевизор. И смотрела «Телепокупку» до прихода Розали, готовясь к рабочему дню.

Теперь я увидела ее и нервничаю. Розали спрашивает, почему я напряжена. Не дает мне ответить и говорит, что в любом случае для этого нет причины. На эту неделю записались новые клиентки, мы сможем погасить часть долга, и сегодня не идет дождь. На что жаловаться? Да. На что жаловаться?

Я знаю, что меня злит. В этот раз ничего не было, так он сказал мне, и я верю. Но завтра он снова ее увидит. И завтра он будет с ней спать. Я в этом уверена.

Мы решили, что перестанем об этом говорить. Так решил Марко. Я знаю, что он прав. Есть и другие вещи, не то чтобы ужасные, но о них не нужно думать. Завтра, когда он заедет к бабушке и вернется, мы притворимся, как будто…

Помимо этого, я не могла заниматься с ним любовью в этот вечер. И он не настаивал. Мы только ласкали друг друга. Не говоря об этом, мы оба решили, что не будем заниматься любовью в эти дни.

23

Джудит

В следующий раз он не приходил ко мне в офис. Мы встретились в четырехзвездочном отеле за Елисейскими Полями. Я будто бы пересекла пустыню, не выпив ни капли воды, и наконец достигла оазиса. И я сгорала от нетерпения в ожидании первого глотка. У меня было мало времени, очень мало — три жалких часа, которые едва утолили мою жажду.

Ирэн позвонила мне поздно ночью, вырвав меня из сна, содержание которого я не помнила, но чувствовала, что он был приятным. Сестра хотела сообщить мне кое-что важное и забыла о разнице во времени. Они с Джимом собирались пожениться. Через два дня, и она хотела знать, не могла бы я…

Я могла бы уехать завтра. По голосу Ирэн я поняла, что она беспокоится. Я сказала, что раз уж делаешь глупость, нужно делать ее быстро, избегая, если возможно, всей этой дополнительной работы — гостей, приема, семьи и всего остального. А тут все условия соединились. Она начала смеяться, освободившись от чувства вины. Я пожелала ей всего возможного в этом мире счастья, и она снова забеспокоилась:

— А ты? Как ты?

— Очень хорошо, великолепно. Я флиртовала с безумным изобретателем, страшно соблазнительным.

За годы своей работы я никогда не встречала соблазнительного безумного изобретателя, но я была в хорошем настроении, и эта идея неожиданно пришла мне на ум.

Как только удивление прошло, она обрадовалась и захотела узнать все об этом воображаемом изобретателе. Она спросила меня о его возрасте; я ответила, что около сорока пяти лет, и сказала, как его зовут. Напротив меня лежала книга Кокто, и я сказала: «Маре» — и очень быстро придумала имя: «Жан-Мишель». Чем больше Ирэн спрашивала, тем четче вырисовывался образ.

Я взяла себя в руки, уточнив, что не было абсолютно ничего конкретного, что он очарователен, но я сомневаюсь, что это будет иметь развитие. Я редко лгала своей сестре. Я лгу редко — не из-за добродетели, а ради удобства. Но я знала, что Жан-Мишель Маре давал Ирэн небольшую надежду насчет будущего ее сестры. Я снова заснула, спокойная, как будто только что сделала доброе дело.

24

Март

Конечно, ситуация непростая, но я считаю, что мы с Фанни стараемся. Со своей стороны она делает все, чтобы смириться. Это ее идея, и это меньшее, что она может сделать. Я думал, как только мы договоримся, станет легче, больше не будет лжи, мы раскроем все карты. Но напряжение сохраняется, не чрезмерное, но все же. Может быть, раньше оно не было таким явным.

Раньше, когда я скрывался, я забывал обо всем, приходя домой. Раньше я был то Патриком, то Марко. Сейчас я все время Марко. Даже если я переодеваюсь для встречи с Джудит, даже если я принимаю душ у бабушки, мне не скрыть удовольствие, которое я получил. И Фанни это понимает, ей не нужно задавать вопросов.

Нам помогает держаться мысль о том, что все это временно. Потом все придет в порядок. Но нелегко жить так каждый день, временами это давит. К примеру, однажды — это была суббота — я встречаюсь с Джудит, и она решает отправиться за покупками. Мы ходим по крупным магазинам Printemps, Galeries, она примеряет кучу одежды, которая ей совсем не идет, просто для смеха, а потом ей хочется увидеть меня в смокинге. Сначала я отказываюсь, мне неприятно, но она настаивает. Я взглянул на нее, в красном платье-футляре. Нечего и думать, я обязан согласиться.

В отделе смокингов гораздо тише. Джудит без приветствия рассказывает продавцу, что она костюмерша, мы снимаем телесериал и для главной роли актеру требуется смокинг. Она указывает на меня движением головы. Тогда я понимаю, что играю главную роль. Продавец сразу смотрит на нас по-другому. Мы больше не неизвестно кто. Нас показывают по телевизору. Он разглядывает меня, чтобы понять, не встречался ли я ему раньше. Он решает, что нет, но он уверен, что знает Джудит. Она говорит, что однажды она мелькала в новостях. Она выбирает четыре или пять смокингов моего размера. Продавец хочет последовать за нами в примерочную кабинку, но Джудит дает понять, что абсолютно не нуждается в нем, его позовут, если понадобится.

Сначала я действительно примеряю смокинги: вид в зеркале смешит меня, но смокинги мне идут, хоть они мне и неприятны. Но мы одни в кабинке, никто не мешает, мы единственные клиенты, это провоцирует. Сначала я немного стесняюсь, вдруг кто-то зайдет в отдел, но Джудит ведет себя со мной как с робкой девственницей, встает передо мной на колени. Тут слышится голос продавца, он спрашивает, все ли в порядке. Джудит отвечает, что она регулирует длину рукавов, я тихо смеюсь, и продавец удаляется. Теперь мы вдвоем, она ласкает меня, я начинаю забывать, где мы, отдаваться удовольствию.

И тут мой телефон звонит. Мы оба вздрагиваем. Это меня парализует. Я чувствую огромную вину. Не вставая с колен, Джудит жестом рекомендует мне ответить. Кажется, ситуация ее забавляет. После некоторых колебаний я отвечаю. Это Фанни. Я чувствую влажные губы Джудит.

— Зачем ты мне звонишь?

Она говорит, что оставила ключи дома, а Мэгги и Карина уехали в Виллемобль к тете Жаклин на весь день, и она будет ждать меня в салоне. Кстати, когда я вернусь?

Джудит поднимается, тихо смеясь, и выходит из кабинки. «Я просил тебя мне не звонить», — говорю я Фанни. Она спрашивает, почему я не выключил телефон, если мне это так мешает. Я говорю, что забыл, она отвечает, что это не ее вина. Я не хочу спорить дальше, Джудит стоит в коридоре и все слышит. Я обещаю Фанни заехать за ней в салон в половине восьмого и завершаю разговор.

Я поправляю одежду, выхожу из кабинки и вижу, что Джудит смотрит на меня с насмешливой улыбкой. Я немного нервничаю, но понимаю, что виноват.

— Глупо вышло, это так интересно начиналось.

— Сожалею… Все закончилось.

Я глупо себя чувствую, вижу свое отражение в зеркале: слишком большой смокинг делает меня похожим на клоуна. Ее это смешит, но не меня. Появляется продавец, он заявляет, что смокинг сидит как влитой, а Джудит говорит, что нам ничего не подошло, и уходит. Надувшись, продавец отворачивается, я торопливо снимаю смокинг и догоняю Джудит в отделе, где ей опять пытаются всучить какие-то шикарные тряпки.

Как только мы попрощались, продавец из отдела смокингов догоняет нас и спрашивает мое имя. Черт возьми! Я не знаю, как представиться, он начинает мне надоедать. Джудит спасает меня, говоря, что меня зовут Жан-Мишель, кажется, Маре. Продавец интересуется, не родственник ли я другому Маре, я отвечаю, что нет. Наконец я оставляю ему автограф как Жан-Мишель Машан, и мы оттуда уходим.

Смеясь, мы проходим через отдел готовой мужской одежды, Джудит говорит, что она уже едва сдерживается. Мы успокаиваемся за двумя чашками кофе в бистро на углу. Начинает идти дождь, а она приехала на такси, и сейчас его не поймать. Я предлагаю Джудит подвезти ее, моя машина стоит на парковке. В общем, я подвожу ее, она настаивает, чтобы я зашел на минутку. Уже семь часов, я говорю, что совсем ненадолго, она обещает, что только на стаканчик вина. Тогда я не знал, что это означает. В общем, я выхожу в восемь часов. Я в безвыходном положении, заезжаю переодеться к бабушке и появляюсь дома в половине десятого. Фанни уже закончила ужинать, она ждет меня за столом, бросает на меня убийственный взгляд.

— Извини меня, я не смог освободиться раньше.

Я подхожу, чтобы обнять ее, она отстраняется и встает из-за стола:

— Ты меня достал!

— Я сожалею, правда, я знаю, что это нехорошо, но…

— Я тебя ждала до семи сорока пяти! Ты не мог позвонить?!

— Я не смог, она не давала мне ни секунды!

Я начинаю себя презирать, потому что в каком-то смысле это правда, но все же это грязная ложь.

— Пришлось отправиться за ключами на экспрессе! Ты действительно меня держишь за дуру!

— Мне надо было заехать переодеться…

— Мне больше не нужны детали!

Она поднимается и идет в кухню. Я спросил, осталась ли для меня еда, и тут же об этом пожалел.

— Тебя не покормили в ресторане?

Она специально язвит, но я хочу сохранить спокойствие:

— Послушай, я сожалею, это первый раз, не раздувай историю!

— Ты никогда не возвращался так поздно, мы не договаривались!

— Существуют и дополнительные часы. Я не мог ее послать!

Я открываю холодильник, достаю ветчину и молоко, потом ищу хлеб, но его нет. Фанни убирается и сердится одновременно. Я подхожу к ней, чтобы обнять ее, помириться. Она меня отталкивает:

— Я надеюсь, она хорошо тебе платит за то, что ты с ней спишь!

Тут она преувеличивает.

— Прекрати со мной говорить как с проституткой!

— А как ты хочешь, чтобы я с тобой говорила?

— Но это твоя идея, дура!

— Не моя, ты начинал один, дурак!

Ну, это несправедливо. Я выхожу из себя:

— А почему я начал? Почему? Из-за твоих проклятых займов для твоего проклятого салона!

Мы слышим, как хлопает входная дверь. У Мэгги тесно, и дверь рядом. Мы замираем. Мэгги входит, у нее в руках две хозяйственные сумки с помидорами. У тети Жаклин небольшой сад. За Мэгги входит Карина, неся охапку грязно-желтых маргариток.

— Жаклин такая нудная, — говорит она. — Всегда достает своими советами!

— Да, но ты довольна, что она тебе делает подарки, — замечает Мэгги. — Здравствуйте, дети! Как прошел день?

Мы вымученно улыбаемся.

— Супер, — говорит Фанни.

Я достаю конверт из кармана и протягиваю его Мэгги:

— Держите. Это за день.

Она меня благодарит, заглядывает в конверт, говорит, что этих денег хватит на два дня и даже больше, но все равно пересчитывает их и немедленно идет в свою комнату, чтобы спрятать конверт. Я пользуюсь моментом, чтобы выйти из квартиры, не давая Фанни времени спросить, куда я иду. В любом случае, далеко я не ухожу, спускаюсь во двор, чтобы выкурить сигарету в тишине. Я злой и несчастный. Все не так. Хорошо, я должен был ее предупредить, но она не должна ко мне так относиться. Это нехорошо. У нее нет такого права. Я надеюсь, что Фанни присоединится ко мне, но она не приходит. Тогда я беру машину и выезжаю на окружную дорогу.

Когда я вернулся, все уже спали. Фанни не шевельнулась, когда я вошел в комнату. Я быстро разделся, бесшумно, не хотел ее разбудить, и пошел принимать душ. Я услышал, как дверь ванны открылась, и увидел Фанни через матовое стекло душевой кабины. Я повернулся к ней спиной, но знал, что она на меня смотрела. Я продолжил мыться, ждал, что она выйдет. Но она не вышла. Она открыла дверь.

Ее глаза были полны слез, мы смотрели друг на друга, я протянул к ней руки. Она шагнула ко мне под душ, не сняв большую футболку, в которой обычно спит. Я крепко обнял ее, вода стекала по нашим лицам, и это было к лучшему, так как Фанни не могла увидеть, что я тоже плакал.

25

Фанни

Это наглый поступок, но у меня нет выбора. Я хочу, чтобы все было ясно, не хочу страдать ни за что. Я нашла адрес ее студии и пошла туда наугад в понедельник. Марко работал с Тутуном. Мама, которая всегда хочет все знать, спросила, куда я иду, я сказала, что в магазин товаров для дома. Она попросила принести ей ополаскиватель и зубную щетку.

Я не пришла просто так, я имею в виду, что подготовилась. Я в течение часа выбирала одежду. Что-нибудь неброское, но такое, что было бы мне к лицу. В моем гардеробе не так просто найти строгие вещи. Я надела джинсы с не слишком заниженной талией, белую обтягивающую футболку без лифчика, чтобы ее позлить, и бархатную курточку, которая мне очень нравится.

И вот мне удалось войти внутрь. Я уверенным тоном произнесла, что у меня встреча, но на самом деле я немного дрожала. За столом сидела ультрамодно накрашенная девушка с синими ногтями, она спросила мое имя, едва удостоив меня взглядом. Она показалась мне по-настоящему вульгарной, но я широко ей улыбнулась и ответила: «Мадам Марко». Она не сможет ошибиться. Девушка позвонила, сказала, что нужно подождать. Я села без приглашения. Ждать пришлось примерно четверть часа. У меня было время подумать, что это глупо, что меня будут унижать, потом пришла другая девушка, посимпатичнее, и попросила меня следовать за ней. Она провела меня в длинный коридор с множеством дверей, и я ждала еще немного. Она делала это специально, ну да ладно. Я жила не в десяти минутах отсюда, я пришла ее увидеть, и я ее увижу.

И затем я увидела, как она шла с другой стороны коридора, я была уверена, что это она. Из-за дурацкого брючного костюма, в котором она часто появляется в передаче. Как в вестернах, она шла на меня, разве что у нас не было кольта за поясом. Я глубоко вдохнула, притворилась, что абсолютно спокойна; это было непросто, но я считаю, что у меня получилось. Я увидела, что она тоже улыбается. Не макияж, а сплошные мазки! Она была худее, чем я думала. Я должна была уйти. Но было слишком поздно.

Она остановилась рядом со мной, все еще улыбаясь, как будто она давно меня знала, и предложила: «Пойдемте ко мне, там спокойнее». Комната меня разочаровала. Я представляла что-то другое, не знаю, женственнее: цветы, фотографии, — но там ничего не было, кроме большого кресла и старого диванчика.

Она указывает мне на диванчик, приглашает сесть и садится боком ко мне за туалетный столик.

— Прежде всего, добрый день!

Она старается быть приветливой, но меня это не обманет.

— Добрый день, мадам.

Я оделась правильно, она меня искоса рассматривает.

— Небольшая проблема?

Прямой разговор, я только «за».

— На самом деле нет, но я хочу, чтобы все было ясно.

Она говорит с легкой улыбкой, что всем хочется, чтобы все было ясно. Достает пачку сигарет, предлагает мне одну.

— Спасибо, я не курю. Но мне не мешает, когда рядом курят.

Она замечает, что ценит это. Зажигает сигарету, затягивается, немного наигранно кладет ее на край пепельницы и произносит:

— Ну?

Ну вот. Все просто, нужно только объяснить.

— Ну, на уровне организации это меня не устраивает.

Я жду, что она что-нибудь скажет, но напрасно. Я продолжаю:

— С одной стороны, работа, с другой — личная жизнь, не нужно их смешивать.

— А вы думаете, что я смешиваю?

— Немного.

Я сразу успокаиваюсь, мне больше не страшно, теперь все конкретно. Она смотрит на меня почти приветливо, в это даже можно поверить.

— Извините, но мне трудно представить, что вы пришли решать, когда мне целоваться с вашим мужем.

Дрянь!.. Все еще улыбается. Старая дрянь. Я хочу вцепиться ей в горло.

— Я понимаю, что вам трудно! Вы купаетесь в деньгах! Безработица, последние дни до зарплаты — какое вам до этого дело?

Она стряхивает пепел, не прекращая улыбаться.

— Получай я минимальную зарплату, я не думаю, что мы бы с вами разговаривали. Хотите кофе?

— Нет, спасибо.

Она поднимается, идет делать кофе, и я представляю ее голой. Я уверена, что у нее целлюлит и дряблые груди, но сейчас я представлю себе все остальное, с Марко. Я сильно сжимаю веки. Она возвращается с кофе.

— Послушайте, я не пришла мутить воду, не думайте так…

— Я знаю, вы пришли, чтобы обсудить… Так обсудим.

Все не так уж и трудно. Я думала, что все будет как в кино, с оскорблениями и рукоприкладством. Сейчас я чувствую себя уверенней, я тоже бы выпила кофе.

— Я выпью кофе, если вы не против.

Она говорит, что вовсе нет, идет готовить напиток, я пользуюсь этим временем, чтобы обдумать свои слова.

— К примеру, после восьми часов это неуместно.

— Надо доплатить?

— Нет, это раздражает… Потому что у нас дома едят в восемь-восемь с половиной, вы понимаете?

— Конечно… А выходные не обсуждаются?

Она обнаглела. Чего ей еще?

— Подождите, я работаю всю неделю, у меня нет субботы, к тому же у Марко подработки…

Я упоминаю его первый раз. Она бросает на меня быстрый взгляд и тушит сигарету.

— К примеру, у меня на работе час в выходные считается за три… так прописано в контракте.

Я не сразу отвечаю. Я подсчитываю. К тому же кофе чудесный.

— На первый взгляд выходные меня не особо устраивают. Вопрос не только в деньгах, вы понимаете.

— Да, я знаю, качество жизни… И ваш муж знает о том, что вы здесь?

Она пытается меня поддеть, она прекрасно знает, что он не знает о моей затее.

— Нет, еще нет, но я рассчитываю с ним об этом поговорить.

Она снова зажигает сигарету. Эта женщина вряд ли хорошо себя чувствует, раз столько курит.

— И вы не боитесь?

— Чего?

— Что однажды он встретит женщину, у которой будет еще больше денег, и она купит его навсегда?

Тут я широко улыбаюсь:

— Нет.

26

Джудит

Светлые, обесцвеченные волосы, несколько темных прядей, карие глаза. Макияжа нет, она может без этого обойтись, только на губах, правильных от природы, перламутровая помада. Красивое лицо, живой взгляд. Двадцать четыре года максимум, может, меньше. Футболка натянута на груди — хотела бы я иметь такую грудь в ее возрасте, — небольшие ягодицы обтянуты джинсами с прорехами; такие джинсы уже не писк моды, но ей идут.

Ее простодушие могло бы меня насмешить, если бы ее уверенность не вызывала у меня уважения. Эта молодая женщина пришла, чтобы противостоять мне на моей территории. Она преодолела страх, и я знаю, с чем она имела дело. Я так же боялась встретиться с любовницами моего мужа, это было вечность назад, но воспоминания еще свежи. И у меня никогда не было ни ее храбрости, ни ее беззаветности. Даже если у нас другая ситуация, а измена принимается и оплачивается, я все равно остаюсь ее врагом.

Я не знаю, как они в точности это называют. Мне очевидно только одно: то, что делает Марко, он делает для нее. Это придает ей невероятную уверенность… Эта договоренность могла казаться ненормальной, извращенной или просто глупой. Но я лишь удивлена тем, как эта молодая женщина, имени которой я все еще не знаю, наконец-то берет потрясающий реванш, о каком, наверно, мечтают все осмеянные, обманутые, униженные женщины. У нее в руках все карты, и она их сдает.

Если когда-нибудь я чувствовала себя виноватой перед женой Марко, это чувство исчезло. Я только слегка завидую женщине, которая может вызвать такие глубокие чувства. Честно говоря, это не такая уж невольная зависть.

Я не говорила Марко об этой встрече. Я была убеждена, что жена не поставила его в известность, но они, должно быть, согласовали время. Потому что теперь он все же посматривает на часы, хотя и со смущением. Он просто сказал, что должен освободиться ровно в семь, и у меня чуть не сорвалось с языка: «Конечно, если вы ужинаете в восемь». Я начала думать о них двоих, и это меня злит.

На прошлой неделе моя догадка подтвердилась. Он повел меня на крытый картинг, недалеко от студии. Я целый час отдавалась безумным ощущениям на скорости тридцать километров в час, катаясь с Марко на этом трясущемся аппарате; я вышла оттуда немного разбитой. Мы, однако, успели выпить по стаканчику в местном баре, как вдруг, взглянув на часы, Марко вскричал: «Уже половина седьмого?!» Я спросила, сколько времени нам оставалось, и, не ожидая ответа и видя, как он нервничает, добавила:

— В семь часов ты будешь свободен, но придется немного ускориться.

К счастью, нам помогла «Формула Экспресс», прямо напротив картинга, по двадцать пять евро за комнату. Я попала туда первый раз, это нечто вроде гостиницы с самообслуживанием, идеальное место для неверных пар, подгоняемых временем: никого не видно, расплачиваешься кредиткой, и все готово. В конечном счете — быстрый секс. С моей стороны это было немного жестоко, но я хотела посмотреть, уложится ли он во время.

Мы попытались установить рекорд, я не включала хронометр, но Марко разделся за тридцать пять секунд, я вспомнила свои старые привычки и осталась одетой, предварительные ласки заняли семь или восемь минут, а сам акт — четверть часа, конечно, не считая оргазма. Мы расстались в семь часов пятнадцать минут, и я видела, как он бежал через парковку к своей машине.

Чтобы успокоиться, потому что я была взволнована, и не только из-за психологического стресса, я вернулась на картинг и оплатила пятнадцать кругов. Напряжение снять удалось, но спина заболела по-настоящему. Тем же вечером ко мне домой пришел мануальный терапевт, он посоветовал больше расслабляться и не налегать на работу. Я объяснила, что трудно остановиться, говорила об ответственности, сроках — обычная ерунда по-настоящему активной женщины. Он сказал, что нужно заботиться о моторе. Я вспомнила картинг и снова разнервничалась.

27

Марко

Да, учитывая график Джудит, мы все делаем в спешке, ну ладно, хорошо, что она понятлива. И дома дела идут гораздо лучше. У нас с Тутуном на горизонте вырисовывается работа. Салон работает хорошо, и Фанни снова улыбается. Мы успеваем отдохнуть, время от времени ходим в кино, а после сеанса заходим в китайский ресторан или пиццерию, это немного расслабляет.

Иногда жалуется только бабушка. Она видит меня не так часто или мельком, но в общем довольна, что у меня все складывается. Джудит дала мне для нее пару ботинок с электрическим подогревом, но я боялся, что их замкнет. Тогда я отдал ботинки Мэгги. Она была необычайно довольна. Правдоподобное объяснение: в лавке, где я сей час работаю, оставались непроданные товары, и хозяин дал мне пару.

Правдоподобное для Мэгги. Но не для Фанни. Я должен был объяснить ей, откуда они взялись, она вспомнила о видеокамере Карины — словом, сначала мы сдержанно ссорились в спальне, а потом продолжили в машине. Я извинился, все должно было остаться в прошлом, мы не могли позволить себе возвращаться назад. Фанни хорошо это понимала, и мы очень быстро успокоились. Однако я надеюсь, что ботинки будут греть как положено. За последние дни это была единственная проблема. За исключением этого все идет почти что хорошо.

По крайней мере, все шло почти хорошо. До вчерашнего дня. Накануне Джудит позвонила мне, чтобы назначить встречу, ее график был перегружен, а я работал с Тутуном. Квартира довольно большая, немало работы, но и оплата соответствующая. Моя идея была рискованной, но иначе встреча переносилась на восемь дней, и я предложил ей прийти ко мне на работу, пока Тутун вместо обеда пойдет покупать оборудование. Эта идея рассмешила Джудит. Она спросила, сколько у нас будет времени. Я сказал, что два или даже два с половиной часа: Тутун не из тех, кто станет торопиться. Итак, она придет на квартиру. Мы лежали на кровати, в комнате, которую только что я и Тутун закончили ремонтировать. Я снял пленку с кровати, и мы занимались любовью при сильном запахе краски. Вдруг она сказала:

— Я хотела бы провести с тобой выходные.

Я не сразу воспринял это серьезно. Я сказал, что это невозможно, и затем увидел, что было уже без двадцати минут два, и скоро должен был прийти Тутун. Я встал, наспех оделся, но она не двигалась, лежа на кровати и наблюдая за мной.

— Целая ночь, проснуться вместе, завтракать вместе… Это было бы приятно.

Я молча оправил одежду, поднял ее вещи, валявшиеся на полу, и протянул ей.

— Тебе не нравится такая идея?

— Это не обсуждается, Джудит. К сожалению, тебе нужно идти. Если придет Тутун…

Она забрала свои вещи и ушла в ванную. Я накрывал кровать пленкой, когда она крикнула мне из ванной комнаты:

— Ты мог бы обсудить это со своей женой… она кажется понимающей.

Я опешил. Почему она об этом заговорила? Между нами не было непонимания, все было ясно. Я не имел представления, на что она намекала. К тому же это не в ее стиле. Я тоже зашел в ванную. Расчесывая волосы, она сказала мне:

— Ты думаешь, что она откажется?.. Значит, ты не представляешь…

У нас с Джудит никогда не было таких разговоров. Это меня напрягало.

— Я не буду с ней об этом говорить, — ответил я после паузы, — в любом случае нет.

Она бросила на меня взгляд, который мне совсем не понравился. Я первый раз видел ее такой.

— С другими клиентками такой вопрос не возникал?

— Поторопись, пожалуйста.

— Никогда? — настаивала она.

— У меня нет другой клиентки… Как будто ты не знаешь…

— Ты мне никогда этого не говорил…

Она принялась пудриться. Я бы сказал, что она нарочно тянула время.

— Так ваше маленькое предприятие работает только благодаря мне?

Я разнервничался, скорее, разозлился:

— Почему ты так со мной говоришь?

— Это неправда?

Я не сразу ответил; я пошел в комнату, нашел сумку Джудит и вернулся в ванную:

— Это тебя не касается. Мы видимся раз в неделю, остальное тебя не касается.

Кажется, она была удивлена моим тоном. Она взяла сумку у меня из рук и сказала:

— Ты прав, Марко, я вмешиваюсь в то, что меня не касается… В любом случае, она очаровательна… очень-очень милая… и симпатичная.

Она прошла мимо меня и вышла из ванной. Я пошел за ней в комнату:

— О ком ты говоришь?

— О твоей жене.

Она пошла за своим пальто, надела его, не обращая на меня внимания. Я уже ничего не понимал, не мог сообразить.

— Ты знаешь мою жену? Откуда ты знаешь мою жену?

Кажется, я это выкрикнул.

— Она приходила ко мне в студию.

— Фанни?

— Ее зовут Фанни? Милое имя… Я думала, что ты в курсе…

И она вышла из комнаты. Я побежал за ней в коридор. Проклятие, какой же он длинный.

— Зачем она к тебе приходила?

Джудит остановилась у двери, посмотрела на меня:

— Спросишь у нее… Извини, я опаздываю.

Она открыла дверь, когда Тутун уже собирался звонить. Она чуть не толкнула его, извинилась, поздоровалась с ним, затем попрощалась и стала спускаться по лестнице. Тутун смотрел, как она уходит, потом повернулся ко мне:

— Что это за мадам?

Поглощенный своими мыслями, я понял, что он сказал, наверное, только через пять секунд.

— А?.. Это… жена хозяина.

— Я думал, что он голубой.

— Но это не мешает быть женатым.

— Забавно, — сказал Тутун, — если бы я был голубым, я бы не женился, по крайней мере не на женщине.

Весь день я сдерживался, чтобы не позвонить Фанни. Что она придумала, черт возьми?! Зачем она ходила к Джудит? О чем они говорили? Я часами прокручивал эти вопросы в голове. Тутун заметил, что я странно выгляжу, я сказал, что в полдень съел греческий сэндвич, который плохо пошел. Тутун сказал, что не нужно увлекаться греческими сэндвичами, особенно с тунцом, потому что после них часто отвратительно себя чувствуешь.

Я отвратительно себя чувствовал. В висках стучало, меня тошнило. Я вылетел из квартиры, даже не сняв рабочий комбинезон, и поехал к салону ждать Фанни. Я провел двадцать минут в машине, пока не ушла последняя клиентка. Розали кивнула мне, уходя.

Фанни вышла последней. Она села в машину. Я не смотрел на Фанни — не мог. Она поцеловала меня, я не ответил на поцелуй, но она этого не заметила. Она сказала, когда я вырулил на дорогу:

— Я совсем никакая, у меня критические дни, болит грудь.

У меня тоже болело в груди. Я промолчал, и мы поехали дальше. Опять проклятые пробки! Через некоторое время она спросила:

— Ты не хочешь пойти в воскресенье на гуляния?

Я молчал, тогда она сказала:

— Что такое? Проблемы?

— Зачем ты к ней ходила?

Фанни непонимающе на меня посмотрела:

— К кому я ходила?

— Не прикидывайся дурой! К моей клиентке! Зачем ты к ней ходила?

Она помедлила, прежде чем ответить.

— Хочу быть уверена, что останется время и на нас, — произнесла она очень тихо, и это меня еще больше разозлило. И добавила: — И встреча прошла очень хорошо.

— Ты ничего мне не сказала? Кто я? Кто я? Ничто?

Я кричал, но ее это не впечатлило, она пожала плечами и проговорила:

— Я могу рассказать тебе о множестве вещей, которые ты делал у меня за спиной. Хватило бы на год!

Ее поведение выводило меня из себя, я готов был ее ударить.

— Вся разница в том, Фанни, что я никогда не относился к тебе как к пустому месту!

— Хватит кричать! — твердо сказала она. — Я не понимаю, почему ты делаешь из этого драму! Если ты не прекратишь, я выйду и вернусь пешком.

Я смолчал. Я молчал до самого дома. Я вошел, не поздоровавшись с Мэгги, и пошел прямо в комнату. Но она перехватила меня на ходу:

— Кстати, Марко, было бы чудесно, если бы завтра вечером вы помогли мне разобраться на кухне. Тогда мы сможем закончить к выходным.

Я вспомнил, что обещал ей переделать кухню. Вот черт!

— Сожалею, я не смогу в эти выходные.

— И почему же?

— У меня работа в провинции. Только что появилась.

Я заметил, что взгляд Фанни помрачнел, но она тоже промолчала.

— Вы могли бы меня предупредить, — сказала Мэгги. — Я заплатила за полировальную машину.

— Не беспокойтесь, Мэгги, я ее оплачу!

И я вошел в комнату, хлопнув дверью. Две минуты спустя вошла Фанни, тогда вышел я, хлопнув дверью. Я пошел в ванную принимать душ и закрыл дверь на задвижку. Когда я помылся, Карина накрывала на стол вместе с Фанни. Я вышел из квартиры, не взглянув на них.

Я успел выкурить две сигареты, когда Фанни вышла во двор. Она была в гневе, но в этом она не могла меня превзойти.

— Это что за план?

— План, который ты не успела обсудить.

— Ты поедешь к ней?

Я посмотрел на Фанни, ничего не говоря.

— Я тебя предупреждаю, Марко, если ты к ней поедешь, я от тебя уйду!

Ну и наглость!

— Почему? Теперь ты сомневаешься? Вторая половина дня тебя устраивает, а целые выходные вызывают такую реакцию?

— Иди ты!.. Скажи! Почему ты этого не говоришь?

— Почему не говорю что?

— Что ты влюблен в эту женщину!

— Я не влюблен! Я работаю! Я приношу деньги! Ты же хочешь денег?

— Это так! Кричи громче. Ты хочешь, чтобы все узнали?

Я ответил, что в любом случае все пользовались доходами от проституции! И добавил: «Семейка сутенеров!» Она замолчала и отвесила мне пощечину. Я сразу же ударил ее в ответ. Она расплакалась. Ребята во дворе прекратили играть в футбол, чтобы понаблюдать за спектаклем. Я немедленно на себя разозлился. Даже если она толкнула меня на крайности, я не должен был давать волю рукам. Я попытался обнять ее, но она оттолкнула меня изо всех сил:

— Не трогай меня! Ты меня раздражаешь! Отправляйся спать со своей старухой!

Затем она убежала назад в квартиру. Ребята снова стали гонять мяч, я снова зажег сигарету.

Я хотел убежать. Совсем не хотелось подниматься в квартиру. Я вышел из городка и шел целых полчаса, пока не оказался перед вокзалом. Там я сел на поезд до Парижа. Я не знал, куда ехать, мне просто хотелось убежать. В поезде я представлял себе их встречу. Они все спланировали, втайне от меня решили когда и как. Возможно, они пересмотрели ставку, кто их знает. Я немного злился на Джудит, но плохо мне было из-за Фанни. Это она меня предала. Я ее никогда не предавал, никогда.

Я вышел на Восточном вокзале и, не знаю почему, попытался найти того маленького жиголо, но не увидел его. Тогда я вошел в бар с видеоиграми и играл в Street Fighters целый час. Я все время выигрывал, ведь я был в ярости. Затем я вышел на улицу и в конце концов зашел в бистро, решив напиться. Я редко напиваюсь. Я начал пить пиво. У них было много разных сортов, я попробовал все. Я не особо люблю пиво. Я только хотел напиться.

Я не видел выхода, и все решения, которые приходили мне в голову, никуда не годились. Я топил гнев в пиве. Я не знаю, сколько выпил. Светлое, янтарное, темное, сладкое, горькое. Хозяин сказал, что больше не будет мне наливать. Мне было трудно найти в кармане последние купюры, я расплатился, меня тошнило, и я пошел в туалет, но ничто не вышло, я только испачкал брюки. Мне было трудно идти прямо. Выйдя из туалета, я упал на лестнице. Мне должно было быть больно, но я ничего не почувствовал.

Я вышел на улицу как зомби, перешел дорогу — меня чуть не сбила машина, водитель прокричал мне: «Совсем чокнулся!» — и с трудом доковылял до станции метро.

28

Джудит

Я нервничаю, выходя из квартиры. Я испытывала удовольствие, наблюдая за выражением лица потрясенного Марко. Приятно пощекотало мое самолюбие. И сейчас я на себя злюсь — незачем было так себя вести.

По дороге в офис я подвожу итоги. Спасительный вывод: если меня все это больше не устраивает, нужно положить этому конец. Если меня больше не устраивают услуги, надо сменить партнера. Все просто. Нужно только решиться. Я сказала себе, что надо решиться.

Я не успевала об этом подумать — слишком много проблем было во время съемки. В других обстоятельствах провалы в памяти Беренис, которая почти разорвала последние отношения и теперь ходит с отсутствующим видом, поломка камеры и мини-подъемника вывела бы меня из себя. Я немного покрикиваю для вида, но сохраняю спокойствие, которое удивляет команду. Съемка заканчивается поздно, я возвращаюсь измотанная.

Я нежусь в ванной и, пока вода не остыла, успеваю осмотреть свое тело. Радости никакой, но нет и катастрофы. Целлюлит завоевывает территорию, спасибо сэндвичам из кафетерия, кожа на руках обвисла, на животе ее можно собирать складками. Шея еще ничего, нужно только держать голову высоко. Я вспоминаю слова Ирэн: «Как это будет через десять лет, через пять лет?» Дороже… Ну ладно. Но пока можно не повышать ставку. Найдутся еще молодые люди, которые с охотой обеспечат мне несколько приятных часов.

Я размышляю, когда звонит телефон. Точно, это Ирэн. Я рассказываю, как прошел мой рабочий день, она пристает ко мне с вопросами про Жана-Мишеля Маре. Я колеблюсь, стоит ли оживлять выдуманного персонажа, и наконец говорю, что мы больше не виделись. Я поняла, что он жадный, когда мне пришлось оплачивать счет за наш первый совместный ужин. Прощай, вымышленный изобретатель. Я чувствую, что Ирэн разочарована, ее надежды меня пристроить улетучиваются как дым. Я обещаю себе, что скоро придумаю нового любовника, и в этот момент слышу звук дверного звонка.

Я немало удивлена, Ирэн удивлена еще сильнее. Любопытная, как кошка, она забрасывает меня вопросами, но я прерываю ее и отправляюсь посмотреть, кто пожаловал в столь позднее время. Я возвращаюсь и удовлетворяю ее любопытство: люди пришли к новым жильцам ее бывшей квартиры, но ошиблись этажом. Я сажусь на кровать, мы продолжаем говорить, она рассказывает, что будет сдавать экзамены на получение водительских прав, чтобы иметь возможность ездить на мотоцикле. Я боюсь представить ее верхом на огромном «Харлее» Джима. Он говорит мне пару слов, успокаивает, в конце концов я обещаю приехать повидать их. И поворачиваюсь к моему ночному гостю. Он ждет, прислонившись к дверному косяку, слегка дрожа, бледный, его волосы взъерошены, глаза покраснели.

— Что ты здесь делаешь?

— Мне нужно было тебя увидеть.

Голос дрожит. Он пьян, и, похоже, довольно сильно.

— Это не могло подождать до завтра?

Он делает три шага по комнате, останавливается у кресла, хватается за его спинку, но из гордости остается стоять.

— Я могу приехать на выходные.

Как мальчик, получивший пятерку по математике.

— Послушай, Марко, твои истории с расписанием, когда ты можешь, когда не можешь, разрешение твоей жены — все это меня немного утомляет… я вышла из этого возраста.

Я поднимаюсь с кровати, завязываю пояс пеньюара, злясь, что Марко застал меня в таком виде, да еще без макияжа, с гладкими и мокрыми волосами. Затем понимаю, что в его состоянии это ему безразлично.

— Тебе надо сесть, а то упадешь.

Он резко опускается в кресло и поднимает на меня затуманившийся взгляд:

— Я свободен… Я бросил свою жену.

— Ты абсолютно пьян. Вернись домой, Марко.

— Я тебе говорю: я свободен. Я ее бросил. Теперь я делаю, что хочу.

— Вроде ваша договоренность хорошо работала?

— В конце концов, договоренности всегда барахлят. Всегда одного они устраивают больше…

Он замолкает и морщится:

— Меня тошнит, извини.

Вскакивает и исчезает в ванной.

— Так мило — прийти для этого ко мне.

Он не появляется, и я иду смотреть, что происходит. Он избавляется от опьянения в парах восточной бани. Когда я открываю кабинку, он растерянно на меня смотрит:

— Извини меня, Джудит.

Я закрываю дверь. Я смотрю на себя в зеркало, решаю высушить волосы. Я вижу его неподвижный силуэт сквозь матовое стекло. Он поворачивается и, сжав кулак, показывает большой палец, давая мне понять, что все в порядке.

А у меня все в порядке? Могу я показать большой палец? Хочу ли я утешать Марко всю ночь? Нужна ли мне эта ночь? Я аккуратно расчесываю волосы, придавая им объем, чтобы исправить общий непрезентабельный вид.

Я не слышу, как он вышел из ванны, но вижу его в зеркале, закутавшегося в банное полотенце. Взгляд стал живее, лицо порозовело, прилизанные волосы делают его похожим на мальчика, причащающегося в первый раз. Я выключаю фен:

— Лучше?

— Земля и небо. Извини меня еще раз.

— Прекрасно, теперь ты можешь вернуться к себе.

Он помолчал, потом сказал:

— Я не вернусь к себе. В любом случае, это не мой дом, это дом моей тещи.

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит, укутавшись в банное полотенце, немного сутулится, сломавшийся, с грустным лицом. Я внезапно представляю себе его жизнь, жену, тещу, я вижу весь его мир — компромиссы, тесноту, стеснение, необходимость отчитываться, нехватку воздуха. Я представляю Марко и его женщин.

— Ты позволишь мне остаться здесь на ночь?

Я не отвечаю. Я хочу его обнять.

— Только на ночь, затем я поеду к моей бабушке, там у меня есть комната… Я могу одолжить у тебя зубную щетку?

Я указываю ему на шкафчик с лекарствами и выхожу из ванной.

Я зажигаю сигарету, чтобы привести в порядок мысли. Должна признать, они довольно путаные. Я слышу, как он сушит волосы. Я рассматриваю огромную кровать, целый корабль, которую купила себе, когда въезжала в квартиру. Зачем я купила такую большую кровать, если жила одна? Чувствовала ли я тогда, что однажды я оправдаю покупку и мы воспользуемся ей со всей страстью?

Я всегда сплю на одном и том же месте, с краю на левой стороне. Правая сторона всегда закрыта одеялом, простыни идеально натянуты, две подушки всегда остаются несмятыми.

Этой ночью молодой человек на правой стороне кровати откинет одеяло, займет на ней место, по-своему разложит подушки, может быть, займется любовью (я в этом не уверена), без сомнения, будет спать, может быть, видеть кошмары, оставит следы пота или спермы на простынях. Он забудет на время о проблемах, которые его окружают, будет держать в объятиях женщину, которая обычно спит на краю, сжавшись в комочек.

Он выходит из ванной в моем махровом розовом халате:

— Где я могу поспать?

Я тихо благодарю его за то, что он об этом спросил. Хоть раз в жизни не нужно решать самой.

— Не знаю, где хочешь. Рядом с гостиной есть комнатка для гостей.

Он садится на кровать с моей стороны, берет сигарету, выкуривает половину и только после этого спрашивает:

— Я не помешаю тебе, если буду спать здесь?

Нет, не помешает, но я немного опасаюсь. Я складываю оружие, это забытое чувство застает меня врасплох. Скажи, старушка моя, ты ведь не будешь в пятьдесят один год бояться, как юная девственница, что расстроенный мальчик проведет с тобой ночь. В чем проблема? В том, что он тебя целует? А если бы не целовал? Как бы ты себя почувствовала? Униженной? неудовлетворенной? расстроенной? ни на что не годной? Он попросил только о приюте. Если он попросит о ночлеге, в этом нет трагедии. Не ты ли мечтала о выходных, завтраке вдвоем? Ты это получила. Тогда прекрати ко всему придираться.

Но заботу в контракт не запишешь. Это немного меняет дело. И что тогда? Выбери самый простой вариант: у тебя туристическая база на одну ночь. В любом случае, после такого вечера он будет спать как камень, а утром вернется домой. И пообещай себе вычеркнуть его телефон из своей записной книжки.

Он снял халат, его тело, еще немного влажное, скользнуло на простыни. Я смотрю, как он перекладывает подушки, взбивает их. Он улыбается:

— Потрясающе удобно!

Я все еще сижу на краю, он жестом приглашает меня к нему присоединиться, но я его игнорирую, зажигаю еще сигарету. Я ложусь поверх одеяла, гашу свет, оставляю только ночник. Нас разделяет целый метр. Я не чувствую, чтобы Марко двигался. Я решила, что он спит, но в этот момент он говорит:

— Обними меня.

И сам приникает ко мне. Я не двигаюсь, позволяю ему найти удобное положение. Он прижимается лицом к моей груди и тут же засыпает.

Я не шевелюсь; догорающая сигарета уже обжигает мне пальцы, и я мягко подвигаю Марко и иду в комнату для гостей. Ей пользовались только два раза. Первый раз — когда Алекс целый месяц переживал сложный разрыв с депрессивным инженером-химиком, которого было невозможно выставить; второй раз — когда Беренис встречалась со страшным ревнивцем, который поджидал ее у подъезда и угрожал избить, если она вернется слишком поздно. Словом, кровать в гостевой комнате тоже не была свидетельницей безудержных ночей.

Устроившись здесь, я начинаю казаться себе смешной. Что я тут делаю? Почему прячусь? Почему бы не прижаться к телу спящего молодого человека, вместо того чтобы пытаться заснуть в этой комнате, которая служила кладовой?

Я возвращаюсь в комнату, стараясь не шуметь. Когда я осторожно закрываю дверь, зажигается лампа у кровати. Марко смотрит на меня, опираясь на локоть. Секунд пять я очень глупо себя чувствую. Пока он мне не говорит:

— Я не могу заснуть один.

Я ложусь, задаюсь вопросом, удастся ли мне заснуть рядом с Марко. Он снова прижимается ко мне, нежно целует в шею, я сразу же чувствую влечение. Я волнуюсь как молодая девушка, это напоминает огонь первой встречи, который я не чувствовала со времен… Его рука скользит между моих бедер, он замечает произведенный эффект и шепчет, улыбаясь:

— Я тоже хочу заняться любовью.

И он опять засыпает, так же быстро и глубоко, как и в первый раз, а его рука замирает между моими бедрами. Так как мне трудно успокоиться, я беру с ночного столика снотворное и нетерпеливо жду, когда придет сон.

Какое сладостное чувство — проснуться с эрегированным членом в руке. Марко, привстав, наблюдает за мной. Мы обмениваемся улыбками.

— Что это меня разбудило?

— Зачем ты спрашиваешь, если ответ у тебя в руке.

Он говорит, что у него нет презервативов, я поясняю, что овуляция закончилась уже несколько лет назад, а в остальном я ему доверяю.

Сколько лет я не доверяла мужчинам в интимных делах? Может, я купила эту огромную двуспальную кровать только для этого момента, когда между телами не остается препятствий? Наконец-то я полностью довольна таким вложением денег.

Он с явным аппетитом ест хлеб с маслом и пьет кофе, говорит с полным ртом:

— Я не хочу, чтобы ты мне платила и дальше.

Я вопросительно на него смотрю.

— Я больше не хочу этим заниматься… Я продолжу работать на стройках… У бабушки есть комната, я смогу выкрутиться.

Я смотрю на него без слов.

— Ты мне не веришь?

— Конечно, я тебе верю… Но, например, если мы захотим уехать на выходные, то как тогда?

Он колеблется:

— Поездка должна быть не очень дорогой…

Я начинаю смеяться:

— Я предлагаю тебе другой выход… Я сделаю тебе аванс.

— Запишешь на мой счет?

— Например…

Он берет мою руку, целует ладонь, замечает, что на ней остался след кофе с молоком, вытирает его. Извинившись одними глазами, он принимается за второй бутерброд.

— И куда мы поедем?

— Я не знаю… только чтобы не очень дорого…

Я притворяюсь, что раздумываю.

— Кемпинг? Сейчас не сезон, но там как раз должны быть выгодные цены.

Он не сразу понимает, что я шучу. Я смеюсь, видя его замешательство.

— Заметь, кемпинги не так уж плохи, — говорит он мне очень серьезно. — Я знаю один, позвоню туда.

Теперь я сомневаюсь. До тех пор, пока он не принимается смеяться в свою очередь, поднимается из-за стола, обнимает меня и увлекает в комнату.

29

Фанни

Ночью я не сомкнула глаз. Но я легла как можно раньше, чтобы избежать взглядов матери и сестры. Они не удержались и спросили, что произошло. Я ответила, что мы поссорились, но это не смертельно. Я прекрасно понимала, что они мне не верили. Мне удавалось не плакать. Я легла, но не спала.

Я думала о Марко, я была уверена, что он с этой женщиной. Они стояли у меня перед глазами, раньше я их такими не видела. Настоящий фильм. Тогда я начала реветь и уже не останавливалась. Я знала, что это была моя вина, я была подавлена тем, какую глупость сделала. Я не могла говорить об этом ни с кем, я могла только плакать, потому что моя любовь ушла.

Около трех часов я поднялась, пошла в кухню, попыталась найти снотворное — иногда мама оставляет таблетки в шкафу. Я ничего не нашла и тогда взяла бутылку вишневки, которую используют для тортов, и налила себе полный стакан. Я выпила, села за стол, сложила руки перед собой и опустила на них голову. В этот момент вошла Карина.

Я не хотела ни видеть ее, ни разговаривать с ней. Но она ничего мне не сказала, только обняла меня и сильно к себе прижала. Я снова отчаянно заплакала. Мы не обнимались с сестрой так долго… Возможно, мы вообще никогда не обнимались.

Потом пришла мама. Я не видела ее, только слышала звук шагов. Я отстранилась от Карины и выкрикнула:

— Я прекрасно знаю, что ты сейчас скажешь!

— Но я ничего не говорю, — мягко сказала она. — Я ничего не говорю, дочка.

Она подошла и обняла меня, прижав к животу. Мне было приятно прижиматься к животу своей мамы.

— Я вижу, что ты несчастна. Я знаю, каково это… Ведь я осталась одна с двумя девочками.

Странно, мы никогда об этом не говорим, а тут воспоминания вернулись. Отец собирал чемоданы, не говоря ни слова, а мы за ним наблюдали. Все молчали, только хлопнула входная дверь… Я переглянулась с Кариной; она вцепилась в маму и тоже принялась плакать, прижимаясь к ней с другой стороны.

— Не надо плакать, — сказала мама, — плакать ни к чему… Ты увидишь, что это пройдет.

Я поняла, что она тоже плакала, негромко, всхлипнув всего два или три раза. Она взяла стакан вишневки, которую я не допила, и сказала:

— Ты думаешь, это хороший выход? Думаешь, это поможет?

Она хотела вылить вишневку, но, сделав несколько шагов к раковине, остановилась и выпила одним глотком остатки настойки. Она сморщилась от отвращения, но это же мама, она не может просто что-либо вылить, ей обязательно нужно допить, даже если это полстакана крепкой вишневки. Я снова переглянулась с Кариной, и мы рассмеялись сквозь слезы.

— Ну, видишь, уже лучше, — проговорила мама. — Идите. Сейчас же в кровать. Завтра школа, уже совсем скоро.

Она похлопала в ладоши, и мы вернулись спать. Но мне не удавалось заснуть. Я больше не плакала, я думала.

Утром я встала, когда мама уходила на работу. Мама спросила, стало ли мне лучше, я ответила, что да. Это ее успокоило. Карина выбежала из комнаты, она, как всегда, опаздывала. Она схватила банан, взяла свои вещи и ушла, махнув мне рукой. Кажется, я получила право на улыбку. Со стороны Карины это исключительное снисхождение ко мне.

Я осталась в ночной рубашке, а ближе к девяти позвонила Розали. Мы долго говорили. То, что я ей сказала, сильно ее удивило, но я думаю, что в конце концов она поняла. Конечно, я не все ей рассказала, я не рассказала ей о клиентках Марко и обо всем этом скандале. Об этом я никогда никому не расскажу. Я говорила с Розали о практических вещах, о решении, которое приняла. Я не хотела ставить ее в трудное положение, но, мне кажется, я хорошо выбрала момент. Салон работает неплохо, у нее не будет много проблем.

Затем я приняла душ, оделась, даже накрасилась, как будто шла на работу. Я не знала, хорошее ли решение приняла, но чувствовала себя лучше.

Марко вернулся, когда я мыла посуду. Увидев меня, он удивился. Удивился и смутился. Он этого не ожидал.

— Ты не пошла на работу?

Я ему не ответила. Я только смотрела на него. Он не казался грустным или усталым. Он сказал:

— Я пришел забрать вещи.

Я продолжила мыть посуду. Он пошел в нашу комнату. Через две минуты я последовала за Марко. Он меня не видел, стоя ко мне спиной, он заполнял дорожную сумку своими вещами. Я не могла смотреть, как он это делает, мое сердце разрывалось. Он обернулся и увидел меня. Он держал носки в руках, замер на секунду, а потом запихнул их в сумку.

— Я бросаю салон.

Он прекратил собирать вещи.

— Но это глупо!

— Я продам мою долю, кузина Розали давно этого хотела, а бизнес сейчас идет хорошо…

— Вот именно! Сколько тебе еще выплачивать заем? Выдержать осталось четыре или пять месяцев?.. Не беспокойся, я помогу тебе, если будут какие-то проблемы.

Он снова начал складывать носки, как будто важнее в мире ничего не было. Он делал вид, что не понимает.

— Проблема не в деньгах! Мне больше не нужен этот салон! Я больше не могу там работать, все беды из-за него!

Я бросилась к ящику, где хранила деньги, достала оттуда пачку банкнот и бросила в его сумку:

— Я больше не хочу к ним прикасаться! Эти деньги приносят несчастье!

Я рухнула на кровать, совсем разбитая, я чувствовала, что Марко стоит за мной и не знает, что делать. Он не двигался, не обнимал меня, просто стоял. Он пробормотал:

— Фанни… пожалуйста.

— Что пожалуйста? У меня нет права быть несчастной?

Он положил руки мне на плечи, и тогда я снова расплакалась, не могла сдержаться. Слезы лились ручьем, тушь жгла мне глаза, но мне было все равно, я прижалась к нему, обняла изо всех сил:

— Я прошу, прости меня, Марко… Прости, прости, прости… Пожалуйста… Я прошу, прости меня…

Он не пошевелился.

— Мы были вдвоем, — сказал он.

— Мы начнем снова, по-другому, ну, Марко? Тебе не нужно будет уезжать на выходные…

Он помолчал, затем отстранился от меня, отвел мои руки:

— Я не на выходные уезжаю, Фанни… Я просто ухожу.

Мне удалось поднять на него глаза. Он вертел в руках носки, сворачивая и разворачивая их, наклонив голову.

— Ты меня больше не любишь?

— Я больше не люблю такую жизнь…

Я верила, что все могло еще устроиться, потому что я тоже не любила такую жизнь.

— Мы могли бы найти студию, я получу деньги за свою долю. Я буду работать у других, я видела, что у «Дессанж» ищут колористов.

Я долго ждала его ответа, но он ничего не сказал. Я смотрела на него, но его здесь уже не было, он был с другой. Наконец он убрал носки в сумку и пошел проверять, не осталось ли чего-нибудь в другом ящике.

— Да, ты прав, ты нашел настоящую клиентку… красивую… К тому же она влюблена в тебя… Тебе даже не нужно будет просить… Ты настоящий мерзавец!

Он печально посмотрел на меня, я видела, что он хотел мне что-то сказать, но он только проговорил:

— Я не хочу ругаться, Фанни.

Но я хотела ругаться, я хотела, чтобы он сказал мне в лицо: «Я тебя больше не люблю, ты меня достала, ты последняя дрянь, и я тебя бросаю».

— Это неправда?.. Ты не любишь проституцию?!

Тут я почувствовала, что задела его. Он прекратил рыться в ящике и обернулся ко мне:

— Если проституция — это жить с тем, кто тебя уважает, кто хоть немного обращает на тебя внимание, тогда да, мне нравится проституция!

И он пошел застегивать свою сумку, а я обхватила голову руками, я не хотела смотреть, как он это делает. Я лежала на кровати, сжавшись в комочек, слышала, как он открыл дверь нашей комнаты, слышала его удаляющиеся шаги, слышала, как хлопнула входная дверь. Такие же шаги я слышала, когда уходил отец.

Я подняла голову и посмотрела на открытые ящики, пустые вешалки в шкафу; Марко унес все чемоданы.

Вот и все. Моя любовь ушла. Я хочу умереть.

30

Марко

Я расслабляюсь, черт возьми, мне хорошо.

Я лежу на спине в теплой воде, вижу пальмы краем глаза, немного двигаюсь, чтобы ноги попадали под струи водопада. Мне хорошо, мне почти уже не плохо. Если и есть боль, она далеко, она не мешает мне ценить то, что я сейчас чувствую. Я не говорю, что это что-то уж очень необычное, но я чувствую себя лучше, как будто раньше контуры предметов были расплывчатыми и вдруг все стало четким.

Я перевожу взгляд на Джудит. Она сидит на камне, как раз над водопадом, и читает. Она смотрит на меня поверх очков, улыбается.

— Нормально? — спрашиваю я у нее.

Она кивает и начинает смеяться. Я не знаю, почему она смеется. Она рассматривает прозрачный купол, который накрывает место отдыха. Над ним небо грязно-серое, снаружи идет дождь. Смутно слышен шум капель, я не знаю, из чего сделан купол, может быть, из плексигласа, но в любом случае это суперпрочный материал. На улице холодно и льет как из ведра, внутри двадцать семь градусов и яркий свет. Прожекторов не видно, должно быть, они скрыты пальмами и папоротниками. Я спрашиваю себя: настоящие ли это камни? Вроде бы похожи. Присматриваясь, замечаешь, что у них нет ни одной кромки, никакой шероховатости, о которую могли бы пораниться посетители. Должно быть, их сточили.

Людей немного, мы приехали в будние дни; выходные среди недели — это чудесно. У Джудит было три свободных дня. Идея была моя, сначала Джудит не заинтересовалась. Мы зашли на их сайт, она посмотрела все фотографии, и они ее рассмешили. Я объяснил, что Марракеш был мне не по карману, я не хотел получать авансом такую сумму, мы потратили бы только на билеты столько, сколько заплатили за пребывание здесь. Мне хотелось участвовать в расходах.

Сначала она отказывалась, но потом поняла, что для меня это очень важно. Я хочу начать новую жизнь. Когда я сказал ей об этом, она спросила, что сталось с предыдущей жизнью.

Я не хотел об этом говорить. Я не хотел ей говорить, что пытался жить без Фанни. Это было так трудно, она все время стояла у меня перед глазами, вся в слезах, я вспоминал, как нежно мы встречались по вечерам и целовались украдкой, как школьники. Рана предательства все еще терзает меня, я чувствую себя ущербным, как инвалид. Но сейчас напряжение спало, душевная боль постепенно утихает.

Я выключил телефон, когда уходил. Я пользуюсь им, только чтобы звонить бабушке или Тутуну. Конечно, он все знает от Розали. Но он со мной об этом не говорит. Он только сказал:

— Это глупо, вы мне так нравитесь… Все должно устроиться… Это было бы слишком глупо.

Конечно, это слишком глупо. Я не мог сказать об этом бабушке, мне не удается ей сказать. Я скажу ей, когда вернусь в Париж, мне придется, если я снова у нее поселюсь. Я знаю, что ей будет больно. Бабушка обожает влюбленных. Мы были ее любимой парой. Она следила за нашей историей так же, как вот уже десять лет следит по телевизору за развитием событий в «Пламени любви».

Это прекрасное место все фальшивое, и уже не знаешь, где находишься, но точно не там, где думаешь. Мы с утра находимся под этим куполом, в тропиках в сотне километров от Парижа. Я на краю света. Я томлюсь в искусственной лагуне, даже волны запрограммированы. Должно быть, тут есть подземный зал, полный компьютеров, и мужчины в белых рубашках следят за всем, как в фильмах о Джеймсе Бонде. Люди гуляют в шортах или купальниках, как настоящие туристы, с камерой за спиной. Наверно, этим вечером мы пойдем есть креветки под звуки сальсы или регги.

Я смотрю на Джудит, она все еще погружена в чтение. Она не хочет купаться — боится заразиться чем-нибудь. Но вода такая хлорированная, что ей можно на этот счет не переживать. Я медленно к ней приближаюсь, хватаю ее ногу и тяну. Она кричит, сопротивляется, говорит, что это не смешно, но я крепко ее держу; она едва успевает положить книгу и очки и падает в воду, подняв фонтан брызг.

Она шлепает меня с притворным возмущением и начинает смеяться. Мы обнимаемся, стоя в воде, затем она видит что-то позади меня и шепчет на ухо:

— Меня засекли.

Она указывает движением подбородка на крупную даму в цветных шортах, которая рассматривает ее, улыбаясь, замерев между двух камней.

Ступив на обезьяний мост, мы видим на другом конце крупную даму: она хватается за веревки так, что мост трясется. Ее не обойти. Джудит тихо чертыхается, а крупная дама широко улыбается, делает три широких шага и оказывается рядом с нами. Она обращается к Джудит:

— Это вы, я не ошиблась?

Она не дает Джудит ответить, продолжает говорить, что каждый день смотрит ее передачу, регулярно покупает наши товары и ей никогда не приходилось жаловаться. Джудит с профессиональной улыбкой произносит: «Это очень мило. Спасибо». Дама не шевелится, кидает на меня косой взгляд:

— Я не знала, что у вас взрослый сын.

Мы молчим, обмениваемся взглядами.

— Это не мой сын, — говорит Джудит. — Это мой любовник. До свидания, мадам.

Она проходит мимо выпучившей глаза женщины, немного подвинув ее, чтобы освободить проход. Первой моей реакцией было рассмеяться незнакомке в лицо.

— Ты думаешь, что я потеряла клиентку? — спрашивает Джудит.

Я никогда не был ничьим любовником, мне не очень нравится это мерзкое слово из хроники происшествий, однако я горд. Последний раз, когда она представляла меня, я был ее парикмахером. Теперь я официально ее любовник. Я больше никогда не буду жиголо. Я действительно чувствую, что у меня началась новая жизнь.

В бунгало убираются, креветок не подавали, чтобы придерживаться местного колорита, мы взяли паэлью и чилийское вино, которое, если не быть осторожным, сразу ударяет в голову.

Бунгало расположено вне купола, посреди леса. Дождь прекратился. Я стою на веранде, Джудит разговаривает внутри. Я слышу, как она звонит по делам. С ней все кажется простым. У нее всегда есть решение.

Фанни тоже всегда умела найти решение. Воспоминания вернулись, сжали мне сердце, захотелось плакать. Я зажигаю сигарету, обхожу веранду. В окно я вижу Джудит: она делает звонки, лежа на кровати.

Я вхожу в комнату, Джудит дает мне понять, что в ее разговоре нет ничего интересного, я заставляю себя улыбнуться ей и иду в ванную. Тут я замечаю, что в корзине для белья лежит моя куртка. Черт, почему я туда ее бросил? В куртке телефон, который я выключил два дня назад. А в телефоне сообщения.

У меня болит голова. Я подставляю голову под воду, раздеваюсь и кладу рубашку на куртку. Я мог бы бросить рубашку на пол — она промокла от пота: топят по-сумасшедшему, — но нет, мне нужно было положить ее на куртку, и я вижу, как телефон выпирает из кармана. Я беру его, включаю, открываю голосовую почту.

Шесть новых сообщений и четыре старых. Желудок сжимается. Я выключаю телефон и выхожу голым из ванны, хочу убрать телефон в мою спортивную сумку. Когда я подхожу к кровати, Джудит ловит меня за бедро, продолжая разговор, и начинает меня ласкать.

— Ну конечно, товар успешный, но сроки немного затянуты… конечно…

Она нежно ласкает мой пенис, продолжая говорить о бизнесе и поглядывая на меня. Я ложусь рядом с ней, прижимаюсь к ее телу, она продолжает свои действия, я расслабляюсь, закрываю глаза.

31

Джудит

На три дня нас не хватило, у меня были дела в Париже, и потом, мы устали находиться под куполом. Мы исчерпали все ресурсы этого места, кроме занятий спортом, несмотря на настояния Марко.

Мне захотелось угодить ему, и мы взяли напрокат велосипеды. Через два километра я тяжело дышала и была на грани обморока. Я еще раз решила избегать спорта, как некоторые избегают курения. Он так же опасен. Я встречала бывших крупных спортсменов с подорванным здоровьем, не говоря о некоторых моих знакомых резвых ровесниках, которые изматывают себя, бегая по Булонскому лесу или отыгрывая сет на теннисном корте. Я даже знала одного, точнее, одну, которая отдала Богу душу во время партии в гольф, жертва солнечного удара на зеленой площадке на Карибах.

Мы бездельничали, смотрели шоу по телевизору, занимались любовью, играли в карты, я даже научила его играть в триктрак, но он не очень-то способный ученик. Теперь у нас есть время, и я могу позволить себе роскошь терять его в компании Марко.

Он поселился у своей бабушки, и мы видимся два-три раза в неделю. Он проводит ночь у меня, часто поднимается на рассвете, чтобы отправиться на работу. Он скромный, нежный, заботливый, но иногда ему трудно скрыть свою душевную рану. Время от времени переживания возвращаются, он внезапно закрывает глаза и вздыхает или сильно прижимает меня к себе.

Он скрупулезно ведет счет в тетради, записывает туда все суммы, которые считает авансом. Сначала я его поддразнивала, потом поняла, что он принимает это близко к сердцу, ему это необходимо.

Вчера позвонила Ирэн и объявила, что они рассчитывают прибыть в Париж к началу следующего сезона шоу «Буффало Билл». К тому времени пройдет шесть месяцев, как я ее не видела. Все еще чрезмерно заинтересованная моей интимной жизнью, она терроризовала меня вопросами. Нет, в моей жизни не было мужчины, это ложь только наполовину, ведь я больше не клиентка. Нет, на горизонте нет Жана-Мишеля Маре. Это ее беспокоило, она не понимала, почему я внезапно полюбила одиночество.

— Я беру паузу, Ирэн. Все… буду играть в бридж… Или пойду на добровольные общественные работы, пока не знаю.

Это ее рассмешило, я воспользовалась моментом, чтобы сменить тему. Джим, Аризона, открытые пространства. Ее жизнь течет спокойно, у нее голос счастливой женщины. Я повесила трубку с легкой грустью.

Счастливая ли я женщина? Вопрос не шел из головы. Тогда я заставила его уйти. Я уверена только в том, что не несчастна. В наши времена это уже исключительное дело.

Вчера вечером мы с Марко ходили в театр. Я редко туда хожу, учитывая мой график, по вечерам я часто работаю. Честно говоря, я не знаю, почему приняла приглашение. Несомненно, чтобы сделать приятное Алексу. Его молодой брат состоит в труппе и участвует в представлении, и Алекс рассказывал мне об этом с такой теплотой, так хвалил спектакль, что я позволила себя убедить.

Марко не был восхищен идеей. Кроме нескольких телевизионных трансляций, попадав на которые он очень быстро переключал канал, и обязательного, весьма посредственного разыгрывания классических произведений в лицее, театр был для него неизведанной территорией.

— Мы не заскучаем?

— Я не думаю. Алекс сказал мне, что это действительно великолепно.

Я должна была быть осторожней. Алекс обожает своего маленького брата, он видит в нем нового Жерара Филиппа, почти Депардье, я должна была догадаться, что он не слишком объективен. Ну ладно. Вот мы в большой, строго оформленной зале субсидируемого театра на окраине. Сиденья очень неудобные, соскользнуть в сон не удастся. Аудитория скромная, большинству лет тридцать. Люди тихо разговаривают.

Рядом с нами бородач спрашивает у своей спутницы, видела ли она последний спектакль труппы… «Это довольно разрушитель но», — замечает он. Марко с беспокойством смотрит на меня. Это меня смешит.

— Мы увидим, — говорю я ему, чтобы успокоить.

Темнота. В тонком луче света появляется силуэт мужчины в белых одеждах, который принимается тщательно искать что-то на сцене. Тишину нарушает только шум его дыхания, изредка он хрипит. Он ищет добрую четверть часа.

— Черт, кресло неудобное, — шепчет Марко.

Бородач бросает на нас убийственный взгляд. Появляются другие персонажи, мужчины и женщины, тоже одетые в белое, и я вроде бы узнаю брата Алекса, маленького, довольно славного блондина с вьющимися волосами. Всего полдюжины актеров, они тоже принимаются осматривать сцену, ничего не находя.

— Что они ищут? — шепчет Марко.

— Я не имею понятия.

Чем дольше они ищут, тем громче становится их хриплое дыхание. И опять темно. Пауза затягивается.

— Уходим? — спрашивает Марко.

— Я не могу. Алекс сказал своему брату, что я тут.

Свет, на сцене все голые, я смотрю на Марко. Он выглядит ошарашенным. Я ему успокаивающе улыбаюсь. Актеры принимаются бегать по сцене, подпрыгивая. Я слышу приглушенный смех Марко. Мне тоже трудно не смеяться при виде этих подпрыгивающих грудей, этих трясущихся пенисов и мошонок.

Я хохочу. Бородач цедит сквозь зубы: «Достаточно». Я коротко извиняюсь. Персонаж, который появился первым, замирает, а вокруг него продолжается движение. Он произносит как заклинание: «Я не понимаю», и вся труппа вторит ему.

— Я тоже, — говорит Марко.

Мы давимся смехом. Слава богу, фраза «Я не понимаю» звучит все громче, заполняет зал, избавляя нас от гнева нашего соседа. Я пытаюсь себя убедить, что мы наблюдаем за работой, которая требовала усилий, и даже если мы не понимаем замысла, она заслуживает уважения. А мы относимся к ней пренебрежительно, особенно я. Я глубоко вдыхаю, снова принимаю серьезный вид, не смотрю на Марко. Я только чувствую, как он время от времени касается меня плечом.

На сцене устанавливается тишина. Марко отдышался, вытер глаза. Он вздыхает с облегчением. Прошли первые полчаса. Актеры начинают петь, сначала тихо, затем все громче, как псалом: «Почему? Почему? Почему?»

— Давай уйдем, — говорит Марко.

— Я сказала, что не могу.

— Почему? Почему? — произносит он. Новый взрыв смеха. Тут мой бородатый сосед очень громко говорит:

— Хватит! Стыдно.

К нам поворачиваются несколько голов. Да, я знаю, стыдно, но не каждый день можно так посмеяться, как два малыша на похоронной мессе. Марко полностью спрятал лицо в шарф. Слава богу, у него есть шарф.

На сцене актеры изображают побоище и несколько совокуплений, я вижу, как Марко тихо сползает с сиденья и встает на четвереньки в проходе.

— Что ты делаешь?

— Я тихо удаляюсь. Пошли.

Я оглядываюсь. У нас очень хорошие места, сбоку в четвертом ряду, если мы попытаемся встать, то нас сразу же заметят. Мне пора решаться. Марко уже дополз до центрального ряда, как солдат среди вражеских позиций. Я в свою очередь сползаю на пол, чувствую, что бородач возмущенно на меня смотрит. И снова я чувствую неудержимый смех. Я присоединяюсь к Марко, он ждет меня у двенадцатого ряда.

Пол покатый, ползти вверх трудно, но мы почти добрались до выхода. Мы уже встаем, когда лучи прожекторов освещают зал. Мы попались, свет ослепил нас. На сцене исполнитель главной роли, подняв руку, кричит: «Больше никогда! Больше никогда!» — и нам кажется, что он на нас указывает. Остальная труппа хором подхватывает его слова.

Нас увидели, все нас увидели, конечно, брат Алекса тоже нас увидел. Мы выползли из круга света. Мне стыдно, я смеюсь так, что слезы текут по щекам. Марко помогает мне подняться, толкает дверь дрожащей рукой, и мы убегаем, как воры, через почти пустой холл, мимо билетерши, которая сочувственно на нас смотрит.

— Это было гениально! — говорит Марко, когда мы заканчиваем вечер ужином в «Пье-де-Кошон». — Я никогда так не смеялся! Шикарный вечер!

Так я и ответила Алексу, когда на следующий день он спросил меня о спектакле, с искренностью, в которой он не мог усомниться.

— Мой брат не видел тебя после спектакля.

— Я знаю, но у моего спутника начался приступ астмы, и мы очень быстро ушли, я позвоню твоему брату, мы действительно очень хорошо провели время.

При воспоминании о представлении я морщусь, стараясь быстро подавить ухмылку.

— Спектакль радикальный, очень сильно сделан, — говорит Алекс.

Я не рискую высказываться, утвердительно киваю и ухожу по направлению к своему кабинету.

— Кстати, Джудит, я забыл. Кто-то тебе звонил, молодая женщина.

Я останавливаюсь, прошло всякое желание смеяться.

— Она назвала свое имя?

— Анни, Фанни, что-то такое. Она оставила телефон, чтобы ты ей перезвонила.

Я не видела Марко следующие два дня и не звонила Фанни. Маленькая воительница вновь подняла оружие. Храбро. Подавила всякую стыдливость. Но я должна была преодолеть свою трусость. Я заставила себя ей позвонить.

Тихий голос, сдержанный, вежливый. Она отвечает мне, как клиентке, без задней мысли. Мы договариваемся о встрече на нейтральной территории. Я предлагаю бар в крупном отеле, но догадываюсь по ее молчанию, что она колеблется. Я спрашиваю, какое место ей подойдет. Ресторан, у Восточного вокзала. Она оправдывается: так как она приезжает поездом…

Ее тон изменился со времени нашей последней встречи. Уверенность пропала. Меня это не радует, опять возвращается старая хандра, и ее не помог развеять стаканчик виски, который я выпила до дна после телефонного звонка.

Встреча выпала на понедельник, когда поставщики особенно меня вымотали. Я была в поту, едва успевала освежить макияж, я знала, что у меня утомленный вид, это не играло мне на руку. Но мне не надо было соблазнять или убеждать. Я шла на встречу с несчастной женщиной, и шла туда со свинцовыми ногами.

Я ищу ее глазами, замечаю, что она сидит в углу за чашкой кофе. Конечно, Фанни пришла раньше, то есть я, разумеется, опоздала. Раз в жизни я злюсь на себя за неточность. Я направляюсь к ней, не пытаясь улыбаться. Я первая протягиваю ей руку. Подумав пару секунд, она ее пожимает.

Она все так же очаровательна, может быть, немного похудела, у нее ямочки на щеках, которые я не заметила прошлый раз. Цвет волос другой, ближе к натуральному. Она молча рассматривает меня, взгляд тоже изменился. Стал тяжелее.

Я заказываю кофе, останавливая проходящего мимо официанта. Зажигаю сигарету и тут же вспоминаю, что Фанни не курит, но дым ей не мешает. Я вспомнила эту деталь и улыбнулась. Она воспринимает это иначе:

— Я понимаю, что вам смешно меня здесь видеть.

Я не хочу непонимания, пытаюсь объяснить, что означала моя неуместная улыбка.

— Я не смеюсь над вами, Фанни.

Она вздрагивает при звуке своего имени, как будто такая фамильярность ее шокирует. Молчание. Официант принес мой кофе. Я спрашиваю, хочет ли она еще, она отрицательно качает головой. Я пью кофе и жду, что она откроет огонь.

— Как Марко?

Я понимаю, что она его не видела и не говорила с ним с момента их расставания.

— Сколько прошло? Три месяца?

Она, не ожидая моего ответа, продолжает:

— Я полагаю, что хорошо, у него есть все, что нужно.

— В смысле?

— Не будем лукавить, вы прекрасно знаете, что я хочу сказать.

Я думаю, сказать ли ей правду, эта женщина мне не враг, мне незачем делать ей больно. С другой стороны, зачем мне ей лгать?

— Вы должны знать, что он продолжает работать со своим другом… кажется, его зовут Тутун.

— Как обычно, он всегда с ним работает.

— Сейчас он только этим занимается. Я хочу сказать, доход ему обеспечивает только эта работа.

Я выгляжу как ответственный эксперт. Она удивленно на меня смотрит. Она не верит, сдержанно смеется.

— Это правда. У него больше нет клиенток.

— А вы?

Как будто удар кулака. Первый раунд.

— Вы ему не помогаете? Никогда? Он платит, когда вы останавливаетесь в отелях, или он ведет вас в фаст-фуд?

Мой ход.

— Мы не останавливаемся в отелях. Это ему не по средствам. Мы встречаемся у меня. Деньги между нами больше не стоят.

Как прямой удар в печень. Кажется, что она сейчас согнется пополам. Я чувствую, что она борется со слезами, и мне очень неуютно.

— Сколько вам лет, Фанни?

Она отважно поднимает голову:

— Вдвое меньше, чем вам.

Она ждет моей реакции, но ее нет. Она добавляет:

— Двадцать четыре года. Что вам до этого?

Двадцать четыре года. Среди всех моих выкидышей точно был эмбрион женского пола, если бы он выжил, ему было бы почти столько же. У меня могла бы быть двадцатилетняя дочь. Без сомнения, из-за этого я всегда испытывала нежность к молодым женщинам.

— Он вас любит?

Вопрос возвращает меня в реальность. Это «Он вас любит?» Фанни произнесла вполголоса, почти невольно. Второй раунд. Она подводит к главному. Что я могу ей ответить, я никогда не позволяла себе задаваться этим вопросом. Я честно отвечаю, что не знаю.

— Тогда почему он с вами?

Подразумевается: если не из-за денег. Сейчас мне хочется ее послать куда подальше, сказать, чтобы она возвращалась к своим укладкам и оставила меня в покое. Оставила нас в покое.

— Без сомнения, потому что он себя хорошо чувствует. Уверенно.

Я пытаюсь говорить самым нейтральным тоном.

— А вы? Вы его любите?

Эта малышка прикалывает меня к стене со сноровкой энтомолога.

— Почему это вас заботит?

— Потому что я его люблю и хочу, чтобы мы снова встретились. Мы должны снова встретиться, иначе и быть не может.

Она начинает говорить очень быстро, слова вылетают, как будто она повторяла их десятки раз.

— Что ему с вами делать? Вы прекрасно знаете, что это ни к чему не приведет. Почему вы не дадите ему уйти?

— Он свободен. Вы должны спросить у Марко.

Она умолкает. Я прошу официанта принести счет. Я собираюсь уйти, и она говорит:

— Пожалуйста… подождите.

Я чувствую подступающие слезы в ее голосе. Я снова сажусь, смотрю, как она мнет пакетик из-под сахара.

— Я просто хотела бы увидеть еще раз, поговорить с ним… мы не успели поговорить…

Слезы блестят на ее ресницах, мне невыносимо смотреть, как она унижается.

— Прекратите!

Это прозвучало как приказ.

— Вы не должны ставить себя в такую ситуацию из-за кого бы то ни было, любого мужчины! Оно того не стоит!

Она поднимает на меня глаза, полные непонимания. Бормочет:

— Мне все равно… Я сделаю что угодно, что угодно, если есть хоть маленький шанс…

Я достаю из сумки салфетку и протягиваю ей:

— Вытрите глаза, вокруг все черное.

Она подчиняется, сморкается, кладет скомканную салфетку в пепельницу и просит еще одну.

— Почему вы ему не позвоните?

— Он не отвечает на мои звонки.

Я ищу в сумке ручку, быстро пишу номер на салфетке:

— Мой личный номер. Обычно по субботам Марко у меня.

Я выхожу из бистро, не ожидая ее реакции, сдерживаясь, чтобы не побежать к двери.

Мне надо бы гордиться собой: какое величие души! Какое благородство! И какое мастерство, какое владение ситуацией! Дура! Мегадура! Супердура! Эта девочка напудрилась, чтобы разыграть передо мной спектакль. Униженная супруга, готовая на все. И я иду, я бегу. Черт! Я злюсь — на себя, на эту дурочку и на Марко! Этот дурачок! Я не для того всю жизнь избегала мужской глупости, чтобы добровольно связаться с ней после пятидесяти!

В конце дня мы записывали программу, все прошло как по маслу. Должно быть, они почувствовали, как я злюсь, и не давали мне даже повода на них кричать. Только Алекс осмелился сделать мне замечание, что у меня напряженное выражение лица на фотографии. Когда я говорю «замечание»… Он просто сделал мне знак, чтобы я, как он сказал, «подняла уголки губ». Я машинально изобразила широкую улыбку, и все было готово. Мы даже закончили раньше, чем предполагалось.

Я знаю, следовало позвонить Марко, объяснить ему, что произошло, потребовать разобраться с этой проблемой. Я этого не сделала. Я тоже трусливая, но, по крайней мере, я это признаю. Я ждала, что они увидятся. Это была суббота.

Я сделала то, что практически никогда не делаю, — приняла антидепрессант. Я не хотела, чтобы он видел, в каком состоянии я нахожусь два последних дня.

Он хотел пригласить меня в ресторан. Мы вернулись в его любимую пиццерию. Вечером там тише, почти пустынно, но порции все такие же огромные.

Я совсем не голодна, напротив, я выпиваю три четверти бутылки дешевого кьянти и к концу обеда прихожу в состояние легкой эйфории. Алкоголь и антидепрессант, классическая пара. Запреты рушатся, как стены Иерихона, все становится по-библейски просто. Я смотрю, как он улыбается, пробуя тирамису.

— Хочешь попробовать?

— Нет.

— Зря, потрясающий десерт.

Проглотив очередной кусочек, он замечает, что я уже минут десять улыбаюсь так, как будто нахожусь на пороге экстаза. Я знаю, что выгляжу глупо, но не могу себя контролировать.

— Ты в порядке?

— Мне очень хорошо.

Он смотрит на бутылку, на три четверти пустую:

— Ты напилась?

— Немного.

— Я никогда не видел тебя пьяной. Как ты?

— Да так… это счастливое вино.

Он смеется.

— А ты счастлив?

Он отвечает слишком быстро:

— Конечно. Как и ты.

Он зовет официанта, просит еще порцию тирамису, извиняется, улыбаясь:

— Это очень вкусно!

— Фанни мне звонила.

Его ложка останавливается в воздухе. Улыбка исчезает.

— Мы виделись.

Он тихо цедит сквозь зубы: «Вот черт».

— Она тебе позвонит… Я дала ей свой телефон… она не могла тебе дозвониться.

Официант приносит тирамису, но Марко его словно не видит. Я проголодалась, начала есть с его тарелки. Конечно, тирамису — потрясающий десерт. Наконец Марко говорит, не глядя на меня:

— Мне жаль, что тебя втянули во все это… все кончено… и…

— Значит, она не вполне поняла… Может быть, тебе нужно объяснить ей еще раз.

Он бросает салфетку на стол:

— Нечего объяснять! Я ей уже сказал!

— Ну, так повтори ей!

Он твердит: «Черт, черт, черт».

— Ну да, когда люди вас любят, это надоедает.

По его лицу видно, что он очень расстроен, он теребит салфетку и разрывает ее на мелкие кусочки. А я доедаю тирамису. Улыбаясь.

— Будь я на твоем месте, я бы не ждала, позвонила бы первой.

Ему удалось уничтожить салфетку, и он растерянно на меня смотрит. Я требую счет, расплачиваюсь, он не двигается, поглощенный своими мыслями.

Когда мы выходим из пиццерии и подходим к машине, он говорит: «Подожди меня две минуты». Я сажусь за руль и вижу, как Марко делает пять шагов в сторону и достает телефон. Действие антидепрессанта прошло, мне немного неприятно смотреть, как он звонит. Но кьянти еще действует, меня тошнит. Я не могу сдержать позыв к рвоте и едва успеваю открыть дверь машины. Пока он говорит с женой, я поправляю макияж, припудриваю лицо, подкрашиваю губы.

Я бледна, у меня глаза красные, как у кролика. Но он этого не замечает. Он садится на пассажирское сиденье, его лицо ничего не выражает, он неестественно улыбается, кладет руку мне на колено. Он говорит с глуповатым видом:

— Я ей позвонил…

— Я догадалась.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня; я отворачиваюсь.

— Что такое?

— Ничего, меня только что стошнило.

Он гладит меня по щеке:

— Лучше?

— Шикарно.

Ничего шикарного. Когда мы вернулись домой, головная боль сверлила мне виски. После двух таблеток аспирина и горячей ванны боль так и не прошла. Марко расстроен, он не знает, что делать, считая себя виноватым в моем недомогании. Я его разубеждаю. Это из-за кьянти и тирамису. Он верит мне наполовину, сидя на краю ванны, машинально водя пальцами по воде.

32

Марко

Я не должен был, черт возьми, я не должен был! Хорошо, если она хочет поговорить, мы встретимся и поговорим, но только не у Мэгги. Неважно где, но не у Мэгги. Наверное, она думает, что достаточно щелкнуть пальцами и милый Марко на все согласится. Кончено. Отбой. Теперь мне хорошо. Мне все ясно. Мне хорошо с Джудит, я не знаю, к чему это приведет, мне плевать, но мне хорошо.

Фанни выглядит маленькой и хрупкой, но не надо этому верить, она невероятно нахальна. Даже Джудит поддалась, а ведь никто не может на нее надавить. И вот Фанни заставила ее передумать! Во время нашей последней встречи я приложил все возможные усилия, чтобы ей не поддаться. Все эти две минуты я говорил себе: «Черт, это слишком глупо, так мы никогда не закончим», — но видел, как она плачет, и это мне разрывало сердце.

Я почти сломался, когда она стала нападать на Джудит. Это помогло мне упорядочить мысли, дало силы уйти. И сейчас я потерял уверенность. А уверенность так просто не возвращается. Я живу по-другому, Фанни должна это понять.

Я слышу, как Джудит зовет меня из спальни. Я понимаю, что уже час провел в ванной комнате, размышляя. Мне хорошо, спокойно, и сейчас я размышляю. Я поступлю очень просто — позвоню и отменю встречу. Мне незачем с ней видеться.

Я выхожу из душевой кабины, надеваю банный халат Джудит; я в нем глупо выгляжу, но мне плевать. Я вижу себя в зеркале: выгляжу отвратительно. Я поворачиваюсь к своему отражению. Я больше не вижу жиголо, я вижу нормального парня, который ведет нормальную жизнь. Или почти нормальную. Я с женщиной, которая старше меня на двадцать пять лет, и что? Мне на них плевать! Это прекрасная женщина, и я люблю ее, вот! Да, я ее люблю!»

Я говорю это, глядя себе в глаза. И я смогу сказать это Фанни. Я знаю, что она меня спросит: «Больше, чем меня?» Я уже это слышу. Я вижу, как слезы выступают у нее на глазах. И я отвечу: «Да, больше, чем тебя». Чтобы ее позлить. Чтобы она поняла все правильно.

Я начинаю плакать перед зеркалом. Беру себя в руки, сую голову под холодную воду и выхожу из ванны. Я очень сильно хочу прижать Джудит к себе. Я забираюсь под одеяло, придвигаюсь к ней, но она спит. Я тихо ее зову, она не просыпается, переворачивается на другой бок. Я чувствую себя одиноко. Я никогда не чувствовал себя так одиноко.

33

Фанни

Я звонила ей два раза, попадала на автоответчик. Я подумала, что она обманула меня, сказала так, чтобы отделаться. Я позвонила из салона, мы работали до двадцати двух часов. Я звонила украдкой, из туалета для персонала, на работе мы должны выключать телефон.

Когда мадам Сильвани второй раз увидела, как я выхожу из туалета, она улыбнулась мне, подняв бровь. Она постоянно улыбается, ее взгляд может выразить все что угодно. Я начинаю понимать ее язык: поднятая бровь означает «что происходит?»; подняты обе брови, голова наклонена — «внимание, мне это не нравится»; легкое движение подбородка — «зайдите ко мне сейчас же»; глаза сощурены, брови нахмурены, губы сжаты — «это мне абсолютно не подходит». Мы уже собирались закрываться. Заканчивали с последними клиентами, когда мой телефон зазвонил. Я забыла его выключить. Мадам Сильвани подняла брови, чуть двинула подбородком, сжав губы, что означало: «Внимание, мне это не нравится, зайдите ко мне, мне это абсолютно не подходит».

Но я все же ответила и услышала голос Марко. Я застыла на месте, мадам Сильвани подошла, все еще улыбаясь, но хмуря брови. Я сказала, что это моя мама, должно быть, какая-то проблема, могу ли я с ней поговорить, пожалуйста? Она увидела, что я закончила работу и убирала свои материалы. Она коротко кивнула — «ладно», но подняла указательный палец — «чтобы это не повторилось». По крайней мере, так я поняла. Я поблагодарила ее и бегом вернулась в туалет.

Марко говорил холодно, безразлично. У меня кровь стучала в висках, я задыхалась, но старалась скрыть волнение. Сначала он не хотел встречаться, ему нечего было мне сказать, но я настояла, я пообещала, что буду вести себя спокойно, прилично, что я все поняла. В итоге он согласился. Мы увидимся на следующей неделе, он зайдет за мной в салон.

Должно быть, я долго пробыла в туалете, так как мадам Сильвани повела подбородком и нахмурила брови, когда я вышла. Я остановилась и рассказала ей историю о том, что моя мать больна, и я объясняла своей маленькой сестренке, как сделать ей укол, потому что у мамы диабет. Я думаю, что была убедительной, потому что, кажется, она мне поверила. Она посмотрела на меня и сказала:

— Фанни, это в последний раз.

Я поняла, что в моих интересах было придерживаться правил. Но по большому счету мне было на это плевать, теперь у меня была небольшая надежда вернуть Марко.

34

Марко

Мы с Тутуном поделили между собой крупный заказ: ателье и подсобные помещения. Мы перекрашиваем ателье и переделываем штукатурку. За три недели работы клиент неплохо платит. Мы начинаем шпаклевать стену, когда Тутун говорит:

— Я страшно доволен, что все налаживается.

Я останавливаюсь, смотрю на него:

— О чем ты говоришь?

— Ты и Фанни. Я страшно доволен.

— Кто тебе это сказал?

— Розали.

Он снова принялся промазывать трещины, качая головой под звуки своего плеера. Конечно, Розали. Наше радио работает на всю мощность. Так я узнал, что салон перешел к Леоноре, а Фанни работает в крупной парикмахерской рядом с Елисейскими Полями. Мне даже не надо ни о чем спрашивать. Тутун умело, между делом, сообщает новости, как будто они ничего не значат.

Я хотел его разуверить, сказать, что ничего не устроилось. Но я ничего не сказал — не хотел новой путаницы, и потом, в любом случае… Что в любом случае? Я не перезвонил Фанни, чтобы отменить встречу. У меня не было сил. Я должен встретиться с ней послезавтра, но не надолго, мы тихо посидим в бистро. Я на это надеюсь. Я не поставил Джудит в известность, мы и так втянули ее во всю эту историю, не нужно еще добавлять.

Я встречаюсь взглядом с Тутуном, и он широко улыбается. Скоро я ему скажу. Я скажу ему, кто та женщина, которую я действительно люблю. Мне незачем лгать Тутуну — он мой лучший друг.

35

Фанни

С утра все делаю не так, брови мадам Сильвани не прекращают подниматься и опускаться, когда она смотрит на меня, как будто у нее тик. Дженнифер, другой специалист по окраске, называет ее мимом Марсо. Девочки смеются над этим, но тихо, одними глазами. Я тоже учусь говорить глазами; действительно, можно сказать кучу вещей, не произнося ни слова.

Я тайком смотрю на часы каждые двадцать минут начиная с пяти дня. Я как на иголках. Это настолько заметно, что в перерыве мадам Сильвани спросила меня, почему я подпрыгиваю на месте. Я и не замечала, что подпрыгиваю. Я смотрю на часы: они не идут, а ползут, мне осталось сделать еще два прореживания и окрашивание.

Обычно мы заканчиваем в семь-половине восьмого, но в последнюю минуту появилась очень важная клиентка, по крайней мере, мне так показалось. Она хотела, чтобы ей покрасили пряди, целую вечность выбирала цвет, у нее было три волоска на голове, и мне хотелось ее ударить. Я уже заканчивала, когда заметила, что снаружи стоит Марко и наблюдает за мной через стекло.

Мое сердце забилось очень быстро, у меня зашумело в ушах. Он смотрел на меня, я не верила, что он улыбался. Я махнула ему, чтобы показать на клиентку, и кисть с краской номер пять задела ее лоб; она закричала, прибежала мадам Сильвани. Я вытирала клиентке лоб, на нем было не так уж много краски, одна струйка, но старуха кричала, что у нее будет аллергия.

Тогда я начала плакать, не могла успокоиться, слезы сами текли. Мадам Сильвани сказала, что это непрофессионально, что мне нет места в их салоне. Я не видела, похожа ли она на мима Марсо, потому что рыдала, уткнувшись в махровое полотенце. Тут случилось невероятное, я услышала голос Марко, он нервно спрашивал:

— Почему вы говорите с ней таким тоном? Почему она плачет?

Я подняла голову. Он стоял здесь, за спиной мадам Сильвани. Она повернулась к нему, нескладная, выше него на голову, посмотрела на него, подняв бровь, и сказала ледяным голосом, полная презрения:

— Господин, кто вы?

— Ее муж, — ответил Марко.

Как чудесно было это слышать! Два слова, но как я была счастлива! Я смотрела, как он стоит перед мамашей Сильвани, она не произвела на него никакого впечатления. Все кричали, особенно Марко, последние клиенты сердились, девочки выглядели расстроенными, но я видела, что их глаза смеются.

— Господин, вам нечего здесь делать! Выйдите!

— Нет, я не выйду, вы не будете так относиться к моей жене!

Я могла бы вмешаться, сказать Марко, чтобы он успокоился, но я была так счастлива, что он здесь, оберегает меня и защищает.

Когда я увидела, что дело приняло неприятный оборот, я сняла рабочий халат и пошла за вещами в помещение для персонала. Даже оттуда я слышала, как Марко кричал, что в любом случае я заслуживаю лучшего, чем этот ничтожный салон. Когда я вернулась, он как раз обозвал мадам Сильвани огромной пергидрольной коровой! Ну и ну! Я действительно гордилась им, тем, как он меня защищал! Конечно, я знаю слово «пергидрольная», но даже я им не пользуюсь. Пергидрольная!.. Я увидела, как мадам Сильвани побагровела, ее брови поднялись до самых корней волос. Я думала, что она вернет ему удар. Марко схватил меня за руку:

— Идем, здесь опасно, пахнет деньгами и глупостью!

Мы вышли из салона в гробовой тишине. Он не отпускал мою руку до самой машины. Я села на свое место, но мне было так приятно держать руку Марко в своей руке. Он открыл дверь, все еще не отойдя после ссоры. Сел, повернулся ко мне, отдышался и проговорил с усталым видом:

— Я сожалею… Я вышел из себя, понимаешь?.. Я сожалею.

Я кивнула, что означало «я понимаю, ладно, ничего страшного» на языке Сильвани. За два месяца перенимаешь привычки. Я смеюсь, я смеялась и не могла остановиться, смеялась до колик. Сначала он удивился, потом тоже начал смеяться. Я потянулась к нему, он обнял меня и прижал к себе. И тут я снова начала плакать:

— Мне тебя не хватало, не хватало, не хватало…

Я повторяла эти слова, уткнувшись носом в его рубашку. Он приподнял мое лицо, посмотрел на меня и тихо сказал:

— Мне тоже тебя не хватало.

36

Джудит

Однажды вечером, когда мы ехали по берегу канала, попадая то и дело под лучи фонарей речных трамваев, Марко признался, что в детстве мечтал прокатиться по Сене. Я вспомнила, что уже предлагала ему это в начале наших отношений. И я заказала круизный пароход класса «гранд люкс», с ужином при свечах и цыганскими скрипками. Я не уверена в цыганских скрипках. Я это делала уже несколько раз, с поставщиками, мы уже снимали на корме парохода рекламу домашних велотренажеров. Это не так романтично, как ужин при свечах, но у нас были неплохие заказы.

Я позвонила ему днем, попросила прийти в пиджаке и галстуке. Он спросил почему, я ответила, что это сюрприз. Он сказал, что заканчивает работу вместе с приятелем, может быть, опоздает, ему надо будет переодеться. Прежде чем закончить разговор, он захотел узнать, не идем ли мы случайно в театр. Я его успокоила: не надо злоупотреблять хорошими вещами. Это его рассмешило.

Как только он появился, я заметила, что что-то было не так. Не по его отношению, он был все так же нежен, а по его взгляду. Взгляд Марко был полон грусти, усталости. Он ничего не сказал по поводу платья, которое я купила днем. Оно было похоже на вечерний наряд, но не слишком. Он долго меня обнимал, прежде чем мы вышли из квартиры.

Я чувствовала, что он печален, но не задавала вопросов. В машине он положил голову мне на плечо и молча просидел всю дорогу. Идея с речными трамваями перестала казаться мне такой уж хорошей.

— Я надеюсь, что это тебе понравится.

— А почему мне не должно понравиться?

— Ты не хочешь узнать, куда мы едем?

— Ну, нет, это ведь сюрприз.

— Ты устал?

— Это работа, я замучался с этой краской.

Он только слегка удивился, когда мы приехали на место, сказал со смехом:

— Ах да… речные трамваи…

Затем добавил:

— Я надеюсь, что у них есть аспирин и мне станет лучше.

Мы сели напротив друг друга, в окружении свечей. Цыганские скрипки исполняют «Очи черные», «Подмосковные вечера», мы имеем возможность послушать весь репертуар настоящей славянской души. Корабль покачивается, мне кажется, что я немного пьяна, хотя мы едва допили наши бокалы шампанского. Я рассказала ему несколько глупых историй о вчерашней съемке, он смеется из вежливости, и я это чувствую. Вокруг нас разворачивается панорама Парижа.

Я начинаю нервничать, тишина затягивается, он очень тщательно ест лангуста. Я зажигаю сигарету, рука немного дрожит, но, к счастью, он смотрит в тарелку. Наконец я говорю:

— В чем проблема, Марко?

Он поднимает на меня глаза, и взгляд у него такой, как будто он только что свалился с неба на землю.

— Какая проблема?

— Пожалуйста, не будем притворяться. Мы заслуживаем лучшего, разве нет?

Он не отвечает, делает глоток шампанского и достает из пачки сигарету.

— Это так тяжело?

Он говорит, не глядя на меня:

— Да.

Приходит официант, чтобы забрать тарелки, на пару минут мы отвлекаемся. Я жду, когда официант уйдет, чтобы продолжить:

— Ты виделся с женой, и встреча прошла хорошо? Так?

Его молчание — уже ответ. Он кладет руку поверх моей руки:

— Я предпочел бы, чтобы она прошла плохо.

— Почему?

— Мне хорошо с тобой.

Он больше не отводит взгляда, мое горло сжимается, я вижу в его взгляде все чувства, которые он ко мне испытывает. Нежность, растерянность, сожаление. Мне тоже хорошо с тобой, Марко, я хотела бы тебя встретить в другой жизни, хотела бы быть одного с тобой возраста, жить вместе, чтобы нам было двадцать или тридцать лет, чтобы мы занимались любовью, родили детей, я хотела бы тебе все это сказать, эти чувства разрывают мне сердце. Но я говорю лишь:

— Я не имею в виду комфорт, я говорю о любви.

Он молчит. Я беру свой бокал, прошу Марко наполнить его и поднимаю:

— Ты не чокаешься?

— Мне грустно.

Мне тоже грустно, Марко, ты не представляешь, как мне грустно. Я хочу покинуть это место, бежать домой, закрыться у себя и уснуть. В лучшем случае. Но мы пленники на этом речном трамвае. У нас еще целый час, напротив друг друга, при свечах, со скрипками, которые плачут позади нас, а мимо проплывает Париж.

Мы молчим, он берет мою руку и сжимает ее в своих ладонях. Мне удается ему улыбнуться, я тихо говорю:

— Мы весело смеялись вместе… Это не всем дано, не правда ли?

Он кивает, тоже пытается улыбнуться, но у него получается далеко не так хорошо, как у меня.

Когда мы садимся в машину, он хочет меня поцеловать, я позволяю, его намерения становятся яснее, мы занимаемся любовью стремительно и лихорадочно. Я знаю, что это в последний раз. Это мешает мне получать удовольствие.

Наш первый раз тоже был в машине, и его звали Патрик. Кажется, что это было очень давно. Он хочет проводить меня до дома, но я отказываюсь. Он не настаивает.

Я провожаю его в этот немыслимый пригород, к подъезду маленького грязного дома. Он показывает мне окно под крышей: его комната в бабушкиной квартире. Прежде чем выйти из машины, он целует меня еще раз, страстно, упоительно, долго.

Я первая нежно его отталкиваю. Очень быстро уезжаю, не смотря в боковое стекло. Я начала плакать в машине, слезы текли ручьем, жгли мне глаза. На некоторое время я должна была остановиться, пропустить первую волну.

Дома слезы вернулись. Я не пыталась себя успокоить. Я отдалась этим слезам освобождения и почувствовала смутное, тягостное удовольствие, которое иногда сопровождает боль.

Я никогда больше не видела Марко. Я время от времени дарю себе общество молодого человека, но на этом сравнение заканчивается. У меня нет тоски о прошлом, только ощущение, что я испытала что-то важное в жизни.

Моя сестра определенно потеряла надежду пристроить меня в хорошие руки. Я остаюсь свободной женщиной.

ИСТОРИЯ О НЕМ И О НЕЙ, КОТОРАЯ МОГЛА БЫ СТАТЬ ИСТОРИЕЙ ЛЮБВИ

Ей — чуть за 50, она умна, успешна, богата, все еще привлекательна и очень одинока. Ему — 26, он хорош собой, беден, влюблен в собственную жену и при этом с нежностью относится к своим… клиенткам. По-другому с помощью его второй, «тайной», профессии много не заработаешь. Ведь мальчику по вызову платят немного за любовь и еще больше — за иллюзию счастья и спасение от одиночества.

Случайно его очаровательная молодая жена узнает, на чем держится благополучие семьи. И его жизнь делает крутой вираж. В какой-то момент одна из клиенток становится ему дороже и важнее всех остальных…

Жозиан Баласко — известная и очень любимая французской публикой комедийная актриса, сценарист и режиссер, а также — автор этой удивительно тонкой и чуть-чуть грустной истории, сняла по своему роману замечательный фильм, который в российском прокате вышел под названием «Клиентка французского жиголо». В фильме она сыграла роль сестры главной героини, которую блистательно воплотила в жизнь еще одна популярная в России французская актриса — Натали Бэй («Распутницы», «Поймай меня, если сможешь»).

ЭТО ТАНГО ОНИ ТАНЦУЮТ ВТРОЕМ…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Жозиан Баласко
Клиентка

1 Марко

2 Джудит

3 Марко

4 Фанни

5 Марко

6 Джудит

7 Марко

8 Джудит

9 Фанни

10 Марко

11 Джудит

12 Марко

13 Джудит

14 Марко

15 Джудит

16 Фанни

17 Марко

18 Джудит

19 Фанни

20 Марко

21 Джудит

22 Фанни

23 Джудит

24 Март

25 Фанни

26 Джудит

27 Марко

28 Джудит

29 Фанни

30 Марко

31 Джудит

32 Марко

33 Фанни

34 Марко

35 Фанни

36 Джудит