Источник судьбы

Елизавета Дворецкая

© Елизавета Дворецкая, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Глава 1

Когда Анунд конунг с дружиной явился во Фризию, Харальд и Рерик совсем ему не обрадовались. Им хватало своих забот, и мятежный брат уппландского конунга Бьёрна был им нужен, как колючка в башмаке. Харальд так и сказал, причем сам считал, что выразился очень мягко. Он стыдился, что так сильно испугался, и хотелось ему выразиться гораздо крепче, чем пристало христианину, графу Фландрскому и Фрисландскому, а в придачу близкому родичу сразу нескольких королей.

– А я, знаешь ли, ему прямо-таки благодарен! – со смехом отвечал Рерик, который, напротив, от испытанного облегчения развеселился. – Мы должны ему сказать спасибо за то, что он явился просить помощи, а не для того, о чем мы подумали!

– Ну еще бы! – усмехнулась графиня Теодрада, жена Харальда и племянница короля Лотаря. Благодаря браку с ней сын Хальвдана Ютландского и занял свое нынешнее положение. – У вас самих ведь одни набеги на уме, и всех остальных вы подозреваете в том же.

– Если мы не будем всех подряд подозревать, то проживем недолго, – бросил Харальд, уже потихоньку остывая. При виде веселого лица младшего брата он теперь уже устыдился своего недавнего гнева. – Ты сама, кажется, должна понимать…

Графиня Теодрада опустила глаза и промолчала. Судьба этой молодой женщины, едва отметившей свое восемнадцатилетие, сложилась весьма причудливо. Правнучка императора Карла Великого, которого и сейчас еще почитали на просторах его бывшей, развалившейся империи, племянница нынешних королей Франкии, Германии и Лотарингии, она в тринадцать лет была выдана замуж за графа Санлисского, через несколько лет овдовела и хотела уйти в монастырь, но превратности судьбы сделали ее сначала пленницей, а потом женой датского конунга Харальда, пришедшего во Франкию как враг и разоритель. Родственница христианских королей, она была теперь женой одного из морских конунгов, вчерашнего язычника, викинга, одного из тех, чьи набеги в течение десятилетий разоряли христианские земли, несли смерть и разрушение мирянам и служителям церкви.

Поначалу она верила, что все сложится хорошо. После переговоров с ее дядей, королем Франкии Карлом Лысым, старший из двух братьев, Харальд, согласился вместе с дружиной принять крещение, за что получал ее руку и должность графа Фландрского[1]. Крещение состоялось, Харальд, его брат Рерик, сама Теодрада и вся дружина получили богатые подарки и отбыли во Фландрию. Казалось бы, все испытания позади, и Теодрада, однажды овдовевшая и не сумевшая стать монахиней, приобрела нового мужа и положение графини, вполне приличное женщине ее происхождения.

Во Фландрии сыновья Хальвдана со всем своим хирдом поначалу обосновались в Гавани. Так, за неимением другого названия, именовалось местечко в гавани на реке Лис, где в последние десятилетия не раз останавливались викинги во время походов в эти места. Сам поселок представлял собой укрепленный стан – несколько больших домов для дружины за земляным валом с частоколом поверху. При Рагнфриде Железном, который какое-то время назад оборонял Фландрию от набегов своих же бывших соратников и носил горько – шутливое прозвище «лесничий Фландрии»[2], здесь завелось население – какие-то ремесленники и мелкие торговцы из местных, скупавшие у викингов добычу и взамен снабжавшие их съестными припасами. Но после смерти Рагнфрида Гавань запустела, и сыновья Хальвдана нашли здесь покинутые дома с протекающими крышами.

Крыши они поправили и даже построили еще один большой дом для себя и дружины. Большая часть смалёндцев, сопровождавших сыновей Хальвдана в этот славный поход, с приближением осени вернулась домой. С вождями осталась только их ближняя дружина, состоявшая из тех, кому вольная жизнь викинга нравилась больше, чем ведение хозяйства и уход за скотом. Таких набралось около полусотни, а вместе с остатками дружины разбитого под Сен-Кантеном Ингви конунга у них под началом оказалось около двухсот человек. Но также с сыновьями Хальвдана остались некоторые из знатных смалёндцев, имевших собственные дружины – Альв сын Стюра, Гейр сын Кетиля и Аслейв, сын Бьёрна Корабельного Носа. Вместе с норвежской дружиной Оттара Епископа это составляло даже чуть больше пятисот человек. А пятьсот хорошо вооруженных, опытных, отважных и закаленных походами мужчин – это уже не дружина, это войско. Войско, которое при наличии знатного, умного и удачливого вождя способно на большие дела.

Правда, прокормить эти пять сотен крепких мужчин тоже забота не из легких…

Впрочем, зиму прожили неплохо. За время своего победоносного похода во Франкию сыновья Хальвдана взяли огромную добычу и теперь могли щедро наградить и достойно содержать своих людей. У каждого появились золотые и серебряные украшения, нарядные одежды из византийских шелков с золотой вышивкой, а кресты новоявленных христиан, золотые, серебряные, с самоцветами, не посрамили бы и епископов. Женщины тоже имелись – при разделе добычи каждый, кто желал, мог выбрать себе молодую красивую пленницу или даже нескольких. У Теодрады, на плечи которой вдруг свалилась забота о еде и одежде для полутысячи человек, в распоряжении было достаточно рабов и рабынь, но из-за отсутствия опыта ей в эту зиму пришлось нелегко. Рерик как мог помогал ей делом и советом, и все же она нередко приходила в отчаяние.

Стараясь облегчить ее ношу, да и просто скучая по матери, Харальд и Рерик вместе с возвращающимися домой смалёндцами передали приглашение фру Торгерд приехать и поселиться с ними. Но она отказалась. Сыновья звали ее, гордые тем, что наконец-то могут предложить матери собственный дом, окружить ее богатством и почетом, достойными женщины королевского рода, но она не решилась покинуть усадьбу Хельгелунд. Фру Торгерд, в молодости перенесшая больше тревог, чем могло выдержать ее сердце, не хотела начинать жизнь сначала, где-то в чужой земле, да еще и с невесткой-христианкой. Она уже не искала ни богатства, ни почестей, а только мира и покоя под кровом родного дома. А поводом послужило то, что она сама нужна этому дому: усадьбе смалёндского конунга не обойтись без знатной и опытной хозяйки, а ее племянник Гудлейв еще слишком молод для женитьбы.

Весной Теодраде стало повеселее. Тибо, все это время исправлявший должность майордома, как его вслед за франками стали называть и норманны, весной поехал в Амьен, чтобы привезти оттуда свою невесту, Адель. Теодрада ждала этой свадьбы с не меньшим нетерпением, чем сам жених – наконец-то у нее появится настоящая подруга и помощница, выросшая в доме ее матери, амьенской графини Гизелы.

Но ее ждала даже большая радость, чем Теодрада ожидала. На обратном пути Тибо удостоился великой чести – сопровождать саму графиню Гизелу, пожелавшую навестить свою дочь и ее новую семью.

Услышав о предстоящем посещении сестры короля – Тибо догадался за два дня до прибытия прислать гонца – Харальд возгордился, а Рерик встревожился. За дни, что предшествовали крещению, он так сдружился с графиней Гизелой, что только близкое родство с королем защищало ее от низких подозрений. Сам Рерик всю зиму перебирал в душе воспоминание об этих встречах, но не делился этим ни с кем, даже с ближайшими друзьями. И тем более – с братом. Да Харальд извел бы его насмешками, тем более что сам был женат на дочери Гизелы! Но Рерик не видел в этом ничего смешного. Графиня Гизела в ее тридцать с небольшим лет была стройна и прекрасна, как молодая девушка, а в глазах ее он видел столько ума, душевной силы, благородства, что очень быстро перестал думать о том, что она на тринадцать лет старше его. Если бы графиня была свободна, он непременно посватался бы к ней, и пусть Харальд говорит что хочет! Но Гизела была замужем, и Рерик ради собственного спокойствия старался не давать воли мыслям о ней. Если бы речь шла о другой женщине, он мог бы предложить ей побег или просто похитить – но он знал, что внучка Карла Магнуса, сестра трех королей, разделивших его прежние владения, на это не пойдет. Да и слишком мала надежда на то, что она хоть сколько-нибудь думает о нем…

Однако, узнав, что она приезжает, Рерик почувствовал, что она едет не только ради дочери, но и ради него. Но как ее принимать в этом убожестве, в Гавани! Из кладовок вытащили ковры и всякие ткани, способные украсить дом; ковров не хватало, и бревенчатые стены увешали плащами, расшитыми алтарными покровами из ограбленных церквей, даже шазюблями и далматиками. Тем из своих людей, чья одежда пришла в негодность, Рерик раздал новые плащи и гонели, то есть верхние рубахи – за время жизни среди франков и валлонов они набрались местных слов. Простые грубые лавки – о резных досках в воинском стане с вечно меняющимися постояльцами, конечно, и не думал никто – покрыли лучшими шкурами и крашеными овчинами. Простые опорные столбы, которые в приличных домах украшены резьбой, нередко отражающей историю рода, увешали оружием, в основном дорогими рейнландскими мечами с позолотой и самоцветами на рукоятях. На столы поставили лучшую посуду, серебряные блюда и церковные чаши. Рерик старался изо всех сил, чтобы графине Амьенской понравился дом и убранство. Но, когда она наконец появилась, он совершенно забыл об этом. И то, что Гизела не обращала никакого внимания на покрывала и чаши, а смотрела на него самого, ему очень нравилось.

– Ты еще больше вырос, Рейрик, – сказала она, глядя на него снизу вверх.

Собственно, она и дала ему новое имя – его имя Хрёрек франки произносили как Рейрик, и ему это было приятно, потому что напоминало о графине Гизеле.

Рерик и правда еще подрос за зиму. К той весне ему исполнилось девятнадцать. Было ясно, что стать таким высоким, как Харальд, ему не удастся, но он заметно возмужал, и уже никому не казалось, что он-де «слишком молод». Широкие плечи и мощная спина создавали впечатление силы и в то же время не мешали ловкости и подвижности. Рерик оставался таким же общительным, дружелюбным, всегда готовым взяться за любое нужное дело, пусть и не сулящее выгоды или чести. Даже походка выдавала в нем уверенность в себе без самовлюбленности, которой стал несколько страдать Харальд после всех их достижений. В Рерике появилось то ощущение властности, которое молодость делает только ярче, подчеркивает то, что обладатель этих качеств еще только в начале пути, что у него еще очень много времени впереди для новых подвигов и завоевания новой славы.

Графиня Гизела пробыла в Гавани около двух недель – точнее, шестнадцать дней, Рерик тайком считал их, потому что каждый был на вес золота – а потом уехала назад в Амьен. И Рерик так заскучал, что с восторгом поддержал возникшие в дружине разговоры, что, дескать, зима-то прошла, хватит уже на месте сидеть. Никто из них не хотел отличиться так, как Рерик. А в Гавани что – скучная чужая страна, малочисленное полуразоренное постоянными набегами население не сулило им ни славы, ни богатства. Даже сама графская должность, которая для многих и многих знатных воинов составляла предел мечтаний, потомкам датских конунгов из рода Скъёлдунгов уже казалась унижением. Ведь она ставила их в положение подданных франкского короля, а кто он сам, этот король? Всего три поколения назад его предки были майордомами, то есть управляющими хозяйством у предыдущей династии. В море ты, по крайней мере, сам себе господин и нет над тобой никаких королей, кроме Одина, Тора и Ньёрда.

Поэтому почти сразу же, как только графиня Гизела уехала и у дружины прошло похмелье от прощального пира, Рерик, с известным трудом поборов сопротивление Харальда, приказал готовить корабли к отплытию. Харальд опасался, что король Карл будет недоволен – ведь пока они будут искать славы за морем, кто-нибудь может с той же целью явиться сюда, а им для того и дали графство Фландрское, чтобы они его защищали. Теодрада тоже была против похода, но в этом деле Рерик не собирался с ней считаться, хотя испытывал к невестке теплое чувство истинно братской привязанности. Теодрада на вид казалась даже моложе своих восемнадцати лет – маленького роста, стройная, как девочка, светловолосая, с тонкими чертами нежного девичьего лица, с маленькими белыми руками. Рерик относился к ней как к младшей сестре, всячески опекал ее и даже согласился, по ее настоянию, учиться у нее латинской грамоте. И честно пытался – некоторое время. Теодрада, получившая воспитание сначала дома, а потом обучавшаяся у старших монахинь и даже занимавшаяся перепиской книг, прилагала все усилия, чтобы ознакомить обоих братьев хотя бы с начатками знаний, которые даются мальчикам в монастырских школах, но из этого почти ничего не вышло. Напрасно Теодрада пыталась направить по этому руслу их честолюбие, рассказывая о придворной академии Карла Великого и знатных людях, отличавшихся обширными знаниями в разных науках, писавших латинские стихи, наблюдавших движение небесных тел, толковавших Священное Писание, чертивших планы дворцов и часовен. Даже помощь отца Хериберта, имешего опыт школьного преподавания, ничего не давала. Руки нынешних графов Фландрских, привыкшие к веслу, рукояти меча или ростового топора[3], не способны были удержать перо. В итоге оба сына Хальвдана едва-едва могли начертить свое имя, вернее, знак, заменявший знатным людям подпись. Эти знаки для обоих придумал отец Хериберт, взяв за образцы подписи знатных франков. Молитвы Харальд и Рерик неплохо заучивали на слух, хоть и не понимали латинских слов: как большинство представителей тех народов, что не знают письма, они имели хорошую память и привыкли запоминать даже очень длинные повествования во всех подробностях. В чтении они тоже особых успехов не достигли – спасибо, они хоть поняли, что такое письменная речь, и перестали подозревать в писаной строке зловердное колдовство. Но и прочитать за один прием больше двух строчек им редко удавалось, и при этом оба уставали так же, как от гребли в течение целой «смены». Про церковное пение и говорить не стоило – на пирах с дружиной они с удовольствием пели свои привычные песни, мелодия которых напоминала ритм корабельной гребли. Причем хмельные хирдманы еще и стучали в такт кубками по столу, и, бывало, шум и рев из гридницы полночи не давали Теодраде заснуть.

Чем дальше, тем больше она понимала, что ни крещение, ни графское звание не изменило взглядов и привычек сыновей Хальвдана – они остались теми же разбойниками, которыми были, когда она впервые о них услышала. И в то же время она чувствовала, что привязалась к обоим – и к своему мужу, и к его брату, и даже к их людям – Орму Шелковому, Оттару Епископу, к хирдманам из ближней дружины. При всей грубости их воспитания и нравов, при всей дикости их языческих понятий все они были по-своему добрыми людьми, а к ней относились с почтением и даже заботой. Увидев, что во время прогулки она устала и присела на камень, кто-нибудь из сопровождавших ее хирдманов или сам Рерик тут же скидывал с плеч плащ или меховую накидку, чтобы ей было мягче и теплее сидеть, и это трогало Теодраду чуть ли не до слез. Когда эти же самые люди разоряли Сен-Кантен, убивали мирян и священников, грабили имущество церквей и простых горожан, ей не могло и в голову прийти, что они могут быть такими. Но тогда ведь была война, а у войны свои законы; в мирное же время они относились к жизни и достоинству свободных людей с не меньшим уважением, чем самые просвещенные народы.

Итак, отличиться на ниве собственного просвещения у Рерика не очень вышло, и тем сильнее его тянуло к новым походам. Очередной целью была выбрана Фризия. Эта страна, лежавшая на восток от Фландрии и отделенная от нее огромным Угольным лесом, была выделена уже другому королю, Лотарю, тоже сыну Хлодвига Благочестивого. Это давало викингам возможность заняться любимым делом, не нарушая своей клятвы верности Карлу.

Во Фризии им повезло – Золотой Дракон, воплощение удачи рода, снова оправдал их надежды. Время для нападения оказалось очень удачным – вик Дорестад, расположенный в устье Рейна, уже более-менее оправился от предыдущих набегов, в нем снова завелись торговые гости и товары, но там еще не было нового графа с сильным войском, которое могло бы дать отпор новым захватчикам. Не имеющий никаких укреплений Дорестад оказался в их власти мгновенно, вместе со всеми людьми и их имуществом.

Но теперь сыновья Хальвдана, вооруженные не только отличными рейнскими мечами, но и опытом, поступили умнее, хоть и вопреки мнению части дружины. Отказавшись от соблазна немедленно погрузить на свои корабли добычу и пленных и отбыть, они выбрали из числа пленников несколько самых знатных людей, чьи родичи, дома и имущество тоже были в их руках, и послали к королю Лотарю с предложением переговоров. И переговоры увенчались полным успехом. Лотарь, как и Карл, имеющий достаточно внешних и внутренних врагов, предпочел не отбивать Дорестад назад, а утвердить за захватчиками Фрисландское графство. Пленные были освобождены, имущество возвращено им почти полностью, а сыновья Хальвдана обосновались в Дорестаде, в усадьбе, которую с тех пор сделали местом своего постоянного пребывания. Харальд только один раз за два года побывал в Гавани, управлять которой поручил Альву сыну Стюра. Правда, и должность графа Фландрского он пока оставил за собой. Разделиться и править каждый своим графством сыновья Хальвдана еще не решались. Считая дружины ярлов, они имели восемь кораблей, и их объединенных сил как раз хватало на то, чтобы не чувствовать себя беспомощными.

В Дорестаде им понравилось больше, чем в Гавани. Это был старинный и довольно обширный вик; фризы утверждали, что начало ему положили еще римляне. Впрочем, почти все постройки в нем были совсем новыми: ведь и десяти лет не прошло с тех пор, как Дорестад был дочиста разграблен и сожжен. Поселение сгорело почти полностью, жители, избежавшие смерти и плена, разбежались, и только теперь он снова ожил. Из многочисленных некогда церквей и монастырей, ставших первой целью грабителей, были восстановлены лишь несколько: собор да два мужских монастыря. Поставленнае во времена франкского владычества небольшая крепость, разрушенная викингами, до сих пор не была восстановлена, но торговцы не могли покинуть такое удобное и выгодное место, поэтому теперь Дорестад был почти так же многолюден и оживлен, как до разорения.

В отличие от иных виков Северных стран, обитаемых только летом во время торга, тут постоянно жило довольно много людей – торговцы, ремесленники, местная фризская знать. Здесь производилось множество разных товаров: изделия из железа, драгоценных металлов, янтаря, кости; строились корабли, выделывались кожи и шкуры. Двести лет назад франкский король Дагобер, захватив Дорестад, устроил тут монетный двор. А чуть позже фризы, наряду с англами и саксами, начали чеканить маленькие серебряные монетки, называемые скеатами, которые быстро вытеснили из обращения привычное римское золото. Фризы же первым завладели торговыми путями на Севере и Западе, и их деятельности были обязаны своим возникновением многие знаменитые вики, в том числе и сам Дорестад.

Северяне хорошо знали фризов по встречам на торгах и дразнили «суконщиками» – потому что одним из самых знаменитых фризских товаров издавна были тонкие шерстяные сукна, пользовавшиеся везде большим спросом. Теперь, когда норманны жили среди них, фризы оказались чрезвычайно любопытным народом. В том смысле, что самим викингам их обычаи показались любопытными. Старший сын в семье обычно наследовал хозяйство, а младшему доставалась обязанность вести торговлю – и торговлей здесь занималась каждая приличная семья. Выращивая скот и ведя рыбную ловлю, фризы в изобилии вывозили на рынки шерстяную пряжу и изготовленные дома шерстяные ткани, мясо, шкуры, коровий волос, сыр, рыбу во всех видах. В самом Дорестаде жили более богатые торговцы. Удобное положение вика, расположенного в устье Рейна, позволяло им заниматься перепродажей дорогих товаров: франкских мечей, стекла, вина, шелковых тканей, знаменитых фризских кувшинов – черных, с узорами из тончайшего оловянного листа, – а также оружия, рабов, глиняной посуды и всего прочего.

Несмотря на обилие церквей, построенных за те двести лет, что франки пытались сделать их христианами, в душе фризы оставались приверженцами старых богов, и это облегчило им взаимопонимание со вчерашними язычниками-викингами. Из всех богов они особенно почитали Фосити и трех богинь: Фроуву, Валлу и Хлудану. Поклонялись им у воды: возле источников, ключей, ручьев. Вода была для фризов всем – излюбленным средством сообщения, источником пропитания, а еще опасным врагом, вечно грозящим смыть в море их дома и посевы.

Несмотря на то, что фризы уже не первый век подвергались давлению со стороны королевства франков и уже в течение нескольких поколений Фризия считалась частью франкской империи, фризы сохраняли мятежный дух свободы и стремились к независимости. Причем от новых графов-норманнов они и не думали это скрывать. Представители местной знати – мобили и эделинги – со своими новыми владыками держались гордо и даже надменно, всем видом давая понять, что они – исконные владельцы этой земли, во многом созданной их руками, а норманны – пришельцы, нахлебники, чуть ли не бродяги. Харальда и даже не столь самолюбивого Рерика это часто бесило, но торговые обороты Дорестада сулили такие богатства от сбора пошлин и налогов, что за это можно было и потерпеть. По крайней мере, в первые два года им хватало забот в своем новом доме и за море не тянуло.

За эти два года им трижды приходилось сталкивать корабли, сажать на них дружину и выводить в море, чтобы преградить путь другим охотникам до чужих богатств. Один раз битва состоялась – и сыновья Хальвдана уверенно разбили Тормунда Бровь, конунга восточных гаутов, самого его взяли в плен и вернули семье за приличный выкуп. Правда, сейчас Тормунд конунг был уже стар, толст, хромал на обе ноги, страдал одышкой, а лицо его было страшно изуродовано шрамом, прошедшим через бровь и глаз, из-за чего он впридачу окривел. На памяти братьев, лет десять назад, Тормунд Бровь, еще не такой толстый, но уже кривой, сватался к их матери, фру Торгерд. Чтобы избавиться от этого жениха, не ставя под удар семью и страну, ей пришлось придумать себе женскую болезнь, исключающую замужество. И хотя то давнее дело уже затянуло песком, сыновья Торгерд были особенно горды своей победой над старым уродом.

После этого еще двое морских конунгов, в том числе весьма знаменитый Сигмунд Британский, родом из норвежского Рогаланда, наткнувшись на отпор, предпочли уклониться от боя. Сыновей Хальвдана начинали уважать. Но оставлять Дорестад без присмотра они пока не решались – за спокойные года он оброс жирком и в глазах многочисленных морских конунгов был желанной добычей.

Этим летом они тоже никуда не собирались. Правда, в дружине шли разговоры, что до Британии здесь рукой подать, за неделю можно сходить, взять добычу и вернуться, никто и узнать не успеет, что в Дорестаде хозяев нет дома. И Рерик подумывал, что и впрямь неплохо бы пройтись по морю, напомнить, кто он такой – Хрёрек сын Хальвдана. Кстати, если бы удалось склонить к участию в походе самих фризов, в прошлом искусных и отважных мореходов, надежды на успех еще возросли бы.

Повод выяснить их настроение подвернулся подходящий – весенний праздник, который жители Северных стран называли Праздником Дис, а христиане примерно в это же время отмечали воскресение своего Христа – Пасху. На пир в свою усадьбу сыновья Хальвдана созвали всех знатнейших фризов, мобилей и эделингов, совместно с их литами, то есть зависимыми людьми, составлявшими свиту и дружину каждого на время выездов из дома. Но эту зависимость следовало скорее назвать покровительством – вроде того как в Северных странах каждого знатного хёвдинга сопровождают на тинг бонды и хёльды, пользующиеся его защитой и сами помогающие, если есть нужда. В этом не было ничего общего с той зависимостью всех и каждого от сеньора, графа или короля, которая губила Франкию. Фризы считали свободу неотъемлемым правом каждого достойного человека, и франкскому правилу «у каждого должен быть сеньор» противопоставляли свое – «все фризы должны быть свободными».

Праздник получался весьма своеобразным. Для начала фризы и норманны встретились у источника Фроувы и совместно принесли жертвы богине и ее сестрам – молоко, мед, хлеб. Многие бросали в источник золотые и серебряные монеты: франкские денарии и фризские денье, монеты местной чеканки – с изображением креста, храма, христианскими латинскими надписями. При жертвоприношении присутствовали и оба брата. Харальд явился подданным в тех самых одеждах, которые подарил ему король Карл перед крещением: из пурпурного шелка с золотым шитьем и бляшками из листового золота, напоминавшими золотую чешую диковинного огненного дракона, пояс, так плотно покрытый золотыми бляшками и подвесками, что он весил марок пятнадцать, а красный сафьян из-под украшений был совсем не виден. На ногах его были шелковые чулки-шоссы, тоже с золотым шитьем, ремни, как и пояс, сверкали золотом и самоцветами. Про обилие золотых цепей, браслетов и перстней нечего и говорить. Довершали наряд белые шелковые перчатки, к которым норманны еще не привыкли и которые казались им наиболее изысканной частью убранства.

Прочие норманны тоже постарались и извлекли свои лучшие одежды, захваченные во Франкии в достопамятном походе. Рерик при разделе добычи тогда выбирал вещи голубого, зеленого и золотисто-коричневого цветов – именно в таких платьях он несколько раз видел рыжеволосую графиню Гизелу, и с тех пор они стали его любимыми. К его светло-русым, с легким рыжеватым отливом волосам, к желтовато-серым глазам эти цвета хорошо подходили, но об этом он ничуть не задумывался. Сегодня он был в голубой далматике и коричневом плаще с золотым шитьем, сколотым золотой застежкой в виде орла, с красной эмалью и гранатом в глазу. Эта старинная вещь была подарком графини, и Рерик дорожил ею почти так же, как свои мечом.

Не пришла только Теодрада – ей, рожденной и воспитанной в христианстве и даже мечтавшей когда-то сделаться монахиней, эти языческие обряды были неприятны, но поделать она ничего не могла и могла лишь делать вид, что не обращает внимания.

Она явилась только в храм, где короли с дружиной и знатью присутствовали на торжественном богослужении. Ради торжественного случая она надела накидку, целиком расшитую золотом – тоже подарок короля Карла к ее второй свадьбе. Поверх белого шелкового покрывала на голове ее сияла графская корона, привезенная когда-то юной девушкой из родного Фриуля – широкий обруч из золота, украшенный узорами из разноцветной эмали, с зелеными и белыми самоцветами. Ее сопровождали Адель, супруга майордома Тибо, и Рагенфредис – женщина из рода местных мобилей, на которой в прошлом году женился Орм Шелковый.

Служил аббат Бернульф из монастыря Сен-Ломэ. Его прочили в новые епископы Утрехта, взамен прежнего, вынужденного уехать в поисках спасения от постоянных норманнских набегов. Правда, Рерик предпочитал видеть на месте епископа своего собственного духовника – отца Хериберта. История появления этого бенедиктинца в дружине Рерика составляет отдельную сагу. Нужно только отметить, что он, превыше всех почестей и власти ценивший возможность приносить пользу душам вчерашних язычников, предложил братьям из монастыря Сен-Валери-на-Сомме выбрать другого аббата и последовал за своими духовными питомцами сначала во Фландрию, а затем и во Фризию. Здесь он сперва был просто духовником маленькой графской семьи и заодно дружины, но довольно быстро Рерик предложил ему взяться за восстановление монастыря Святого Хевальда, опустевшего после недавних набегов. Он был по-своему привязан к чудаковатому бенедиктинцу, сочетавшему в себе смирение, стойкость и непритязательность с отвагой и решительностью, однако от постоянной опеки и наставлений уставал и был рад дать его силам какое-нибудь другое направление.

Удалось разыскать всего троих уцелевших монахов, но за полтора года Хериберт успел «дать куколь», то есть постричь, еще пятерым. Мог бы принять и больше, поскольку желающих послужить Богу под покровительством графского духовника было немало, но Хериберт, сам искренне и преданно верующий, допускал в обитель только тех, в чьем бескорыстии и благочестии был уверен. Деятельный и самоотверженный, отец Хериберт ни мгновения не сидел без дела, неустанно помогая всем нуждающимся. Он же устроил в Дорестаде странноприимный дом, средства на содержание которого давала графиня Теодрада. Харальд поначалу ворчал, что своим деньгам его жена может найти применение и получше, чем кормить вшивых вонючих бродяг.

– Но отцы церкви учат нас: будьте гостеприимны по отношению друг к другу, ибо на Страшном суде Господь скажет: «… был странником, и вы приняли меня», – наставлял его отец Хериберт. – Принимайте странников и помните, что вы сами странники в веке сем.

И Харальд смирился: благочестивая супруга возмещала недостаток истинного благочестия у него самого и помогала жить в мире с христианским населением Дорестада. Более того: слава о белой голубке из гнезда Карла Великого распространялась по викам северных морей и привлекала в Дорестад торговцев, которые надеялись, что влияние жены-христианки укротит свирепость норманнского вождя. Так говорил один из свейских торговцев, и Харальд с тех пор стал иногда звать свою жену Голубкой. И даже изредка подкидывал ей денег: в Дорестаде вечно толкалась всякая братия из разорившихся торговцев, бедных крестьян, приехавших на торг, даже беглых рабов или просто бродяг, перебивающихся непонятно чем, так что ее странноприимный дом, или госпиций, как его называл отец Хериберт, всегда был полон.

На пир оба аббата, Хериберт и Бернульф, благоразумно не явились. Подвыпившие эделинги стали поднимать кубки, уже открыто провозглашая славу Фроуве с сестрами и Фосити. А когда наконец внесли на огромном блюде поджаренного кабана и Харальд встал со своего места, вместе с ним вскочили еще четверо или пятеро знатных фризов.

– Во славу Фрейи, Фрейра и добрых дис мы сейчас поделим этого кабана, и каждый благородный человек получит свой кусок! – провозгласил Харальд, уже немного нетвердо держащийся на ногах. За время жизни во Франкии, Фландрии и Фризии он пристрастился к вину, которое здесь можно было достать в любых количествах, и от привычного северянам пива или медовухи воротил нос. – И первая часть причитается мне, вашему конунгу!

Звание «граф» ему совсем не нравилось, тем более что здесь, в Дорестаде, власть короля Лотаря почти не ощущалась. В кругу своих или, как сейчас, в подпитии, он предпочитал называть себя конунгом Фризии.

– Погоди, не спеши так, Харальд сын Хальвдана! – возразил ему Альдхельм сын Ландоальда, один из самых знатных эделингов.

Это был рослый, весьма красивый человек средних лет, с темными волосами, одетый в роскошный шазюбль из византийского лилового шелка, с золотой каймой и вышивкой, с золотыми пластинками, вплавленными прямо в ткань с помощью раскаленного железного прута. Сохраняя верность обычаям предков, фризская знать, однако, уже давно перенимала у франкских придворных привычку к роскоши, а заодно и сами предметы одежды. Владея большими богатствами и проживая на таком оживленном перекрестке водных и сухопутных дорог, от этого было слишком трудно удержаться.

Альдхельм вел свой род от потомков одного из последних кюнингов Фризии, Радбода, правда, по женской линии. Иначе этим потомкам едва ли позволили бы остаться в живых. Сам Альдхельм претендовал на звание графа Фрисландского, надеясь под прикрытием этой должности восстановить власть и влияние своего рода, но короли, сначала Хлодвиг Благочестивый, потом его сын Лотарь, хорошо понимали, чем грозит им усиление старинной фризской знати. Даже норманны были предпочтительнее, поскольку мешали усилению эделингов, а эделинги мешали усилению норманнов.

– Сегодня, когда мы пируем в честь Фроувы и ее сестер Валлы и Хлуданы, самых добрых, самых щедрых и прекрасных из рода ванов, – продолжал Альдхельм, опираясь одной рукой на плечо своего брата Ландоберта, а в другой держа серебряный кубок с вином, уже не первый за сегодня, – я, потомок славного кюнинга Радбода, имею не меньшее право… получить голову кабана. В то время, когда старые боги правили миром, только сыны моего рода имели право делить кабана на священном пиру! Ибо в своих руках держали они и мирскую, и жреческую власть, водили своих подданных в бой и говорили от их имени перед богами!

Фризы одобрительно загудели, радуясь случаю вспомнить те времена – когда их благородные предки сами правили своим народом, вершили дела на собраниях свободных людей и почитали своих богов открыто, не оглядываясь на навязанную им власть графов и епископов.

– Те времена прошли! – крикнул Харальд. – Теперь я – ваш конунг, и только мне принадлежит право приносить жертвы и делить кабана!

– Так-то оно так, но если жертвы будет приносить чужой человек, богиня может обидеться! – поддержал Альдхельма другой эделинг, Гильберт сын Вульфрика. Это был щуплый, седой, но очень подвижный старик, пронырливый и умеющий со всеми ладить, оставаясь, однако, себе на уме. – Если богиня лишит нас своей милости, и вам будет от этого плохо, так что лучше тебе уступить, граф Харальд!

– Я – истинно королевского рода! – горделиво выпрямившись, отвечал на это Харальд. В своем пурпурно-золотом одеянии он выглядел так, что в истинности его слов невозможно было усомниться. – Род мой идет от самого Одина, и где бы я ни приносил жертвы, боги не отвергнут их. Вам повезло, что мы пришли к вам. А не то достался бы вам какой-нибудь франк, и все радости ваши были бы – кусочек сухого хлеба и глоточек вина, и то после исповеди.

Фризы и норманны за столами засмеялись. Языки тех и других, как, впрочем, и франков, происходили от единого корня, и к тому же все понабрались друг друга разных слов, так что в хирде сыновей Хальвдана разговоры велись на беспорядочной смеси северного и фризского языков. Надо сказать, что примерно на таком же смешанном языке общались торговые гости в любом из виков Нордлёнда.

– А вы, язычники, так и будете всю жизнь лизать свои жертвенные чаши! – закричал какой-то из торговцев-франков, тоже приглашенных на пир. – А потом вас теми же языками заставят лизать раскаленное железо! В аду, куда вы все попадете!

Поднялся шум, все кричали свое. Харальд, с длинным ножом в руке, приблизился к кабану на блюде, намереваясь все же начать раздел. Но Альдхельм тоже подошел и загородил ему путь.

– Я не позволю, чтобы на празднике Фроувы кабана делил человек, который не выполняет своих обетов и не защищает своей чести! – кричал Альдхельм, размахивая кубком, и красное вино, выплескиваясь оттуда, окропляло столы и гостей, будто жертвенная кровь на старинных пирах. – Не допущу!

– Что ты сказал? – кричал в ответ Харальд, плохо слыша сквозь пьяный шум. – Кто не защищает свою честь? Я?

– Все знают, что вашего отца убили свеи!

– И мы отомстили за них, если ты не знал! Мы убили Ингви сына Сигимара и вернули наше родовое сокровище! Вот оно! – Харальд стучал кулаком по своей груди, где висела, поверх роскошных византийских одеяний, старинная золотая гривна. Древний северный мастер изготовил ее из трех соединенных между собой золотых жгутов, так что все вместе равнялось по ширине изящной женской ладони, а на жгутах были прикреплены небольшие, отлитые из золота головки драконов. – Ты, верно, глухой и слепой, если ничего не знаешь об этом!

– Я не глухой! А вот вас, похоже, боги лишили памяти! – орал Альдхельм, опираясь для верности о край блюда с кабаном. – Я слышал, что вы давали обет вернуть землю, которой владел вас отец! Южную Ютландию и вик Хейдабьюр! А там по-прежнему правит Сигурд Кривобокий, сын Сигимара! Ваши кровные враги владеют землей вашего отца, и вы еще хотите делить кабана?

– Зато мы владеем вами! – не выдержал Рерик, который тем временем пробрался поближе и был готов прийти на помощь брату. – И не вам нас упрекать! Вы утратили власть над своей землей, вы потеряли своих богов, вами помыкали франки, а теперь вы опять под властью чужого короля! Не вам указывать, как нам исполнять свои обеты!

– А вы – двое нищих бродяг! – заорал Элланд, старший сын Альдхельма. – У вас вообще нет никакой земли! Ведь и Хейдабьюр ваш отец захватил, как вы захватили Дорестад, и сидел там, пока не пришел другой волк, позубастее, и не надрал ему задницу!

– Сейчас я тебе надеру! – рявкнул Рерик и бросился на Элланда.

К счастью, на пир все явились без оружия, но все же для того, чтобы растащить дерущихся, потребовались усилия пяти-шести человек, наиболее трезвых и разумных из всех присутствующих. Кое-кто порывался принять участие в драке, помочь своей стороне, но Орм Шелковый догадался позвать хирдманов из дружинного дома, которым вина не хватило, только пиво, и те с радостью, увидев в этом новое развлечение, вытолкали пьяных и буйных гостей из гридницы. Причем кабану тоже досталось: в давке и толкотне блюдо опрокинулось, туша полетела на земляной пол. Короче, почетные части не достались никому, и Харальд, от злости протрезвев, велел изрезать кабана на мелкие кусочки и отослать в странноприимный дом. Пусть, дескать, бродяги сожрут то, что оказалось недостаточно хорошо для знатных эделингов!

– Ты с ума сошел! – охнул Рерик, услышав это распоряжение, и даже отнял кусок сырого мяса от зреющего на скуле синяка. – Кабана, посвященного Фрейе – бродягам!

– Я, чтоб ты знал, христианин! – огрызнулся Харальд, так кстати вспомнивший об этом. – И ты, между прочим, тоже. А христианские конунги всегда кормят бродяг со своего стола и даже со своего блюда!

Он кивнул на Теодраду. Это она как-то рассказывала им о благочестивой и святой королеве Батхильде: каждый вечер за ужином та наполняла свое блюдо едой и отсылала раздать ее нищим.

– Что же она – ложилась спать голодной? – спрашивал Рерик.

– Да. А если ей не удавалось заснуть, она молилась.

– Мы тоже сегодня не заснем, – продолжал Харальд. – Зато кое-кто заснет навеки. Если я не подходящий конунг для Альдхельма и его семейки, то пусть отправляются к Одину! Их давно там дожидается их любимый кюнинг Радбод!

Хоть и вспомнив внезапно о своем крещении, с врагами Харальд собирался поступить именно так, как это было принято у гордых и злопамятных древних вождей Севера. Как, например, их предок, Ивар конунг, по прозвищу Широкие Объятия, поступил со своими врагами из свейского рода Инглингов.

И теперь уже Теодрада, с трудом поняв, что он задумал, в ужасе ахнула вслед за Рериком:

– Ты сошел с ума!

Рерик был зол не меньше, тем более что Элланд успел разбить ему губу, а нарядная далматика из голубого шелка с золотым шитьем оказалась порвана. За одно это с Элланда сына Альдхельма можно было взыскать немалые деньги. Аббат Бернульф, спешно прибывший в графский дом, советовал созвать уважаемых людей для разбирательства в соответствии с «Речами Фосити», древнейшим сводов фризских законов. Но Харальд только угрюмо бормотал что-то вроде «будут им речи Фосити»!

– Я больше не намерен терпеть этого надменного дурака! – гневно говорил Харальд, когда столы из гридницы вынесли, рабы собрали рассыпанные объедки, а на скамьях устроились ярлы и наиболее уважаемые хирдманы. Все были не вполне трезвы, но, поскольку пир прервали на взлете, набраться до бесчувствия никто не успел. Некоторые облили себе головы холодной водой, чтобы побыстрее прийти в разум, и теперь приглаживали мокрые волосы. – Все два года, с тех самых пор как мы здесь появились, он мутит воду, настраивает людей против нас, то и дело поминает этого своего Радбода, он уже у меня поперек горла стоит! Но такую наглость я уже не могу ему простить! Надо было своими руками убить гада прямо здесь, если бы не эти тряпки! – Он взмахнул руками, имея в виду, что в тяжеленных, многослойных, густо раззолоченных праздничных одеждах даже шевелиться трудно. Теперь он уже от них избавился и был одет в обычную рубаху из темно – красной шерсти. – Он оскорбил нас прямо в нашем доме, на пиру! Если мы им это спустим, то нам начнут плевать в лицо прямо на торгу!

– Я давно подозревал, что Альдхельм что-то задумал. – Торир Верный кивнул. Бывший воспитатель Харальд и Рерика сейчас был уже стар, в море больше не выходил, занимаясь в основном обучением дренгов, но оставался советчиком обоих братьев. – Помнишь, Рери, я тебе говорил? Сегодня Альдхельм спьяну проболтался, но такие мысли у него были всегда, готов поставить хоть мой амьенский пояс.

– Похоже на то! – Орм Шелковый, веселый человек лет тридцати, почти всегда улыбавшийся, сейчас выглядел серьезным и с неудовольствием хмурил светлые брови. – Этот гаденыш на пиру голову потерял, но между своими он постоянно такие речи ведет.

– Больше ему таких речей вести не придется, – мрачно пообещал Харальд. – Мы сегодня ночью сожжем его вместе со всем домом.

– Ты уверен? – Рерик взялся за подбородок, но тут же отдернул руку – болела разбитая губа. – Что стоит это делать?

– Я уверен, что больше я не намерен глотать оскорбления.

– Но ты понимаешь, к чему это приведет? Мы не в лесу, здесь целый вик.

– Другие дома могут загореться, и опять выгорит все поселение, – вставил Торир. – И мы останемся на пожарище.

– И здесь полно фризов, – подхватил Рерик. – Если мы это сделаем или даже попытаемся сделать, они тут же возьмутся за оружие и набросятся на нас.

– У нас пятьсот человек!

– Триста. Гейр в море.

– И трехсот хватит. Мы сожжем его быстрее, чем они смогут опомниться и протрезветь, а без Альдхельма фризы не посмеют выступить.

– Думаю, ради мести за Альдхельма, потомка их любимого Радбода, они очень даже посмеют выступить. А у Альдхельма есть еще родня в терпах. У него отец живет где-то на море, там его старший брат и еще полно всякой родни. После этого нам самим придется каждую ночь выставлять стражу возле своей усадьбы, чтобы однажды не проснуться от запаха дыма.

– А наутро мы отправим людей в терпы и сожжем его родню тоже!

– Мы не сможем отсылать часть своих людей, что ты говоришь! Фризы воспользуются этим всем как предлогом, чтобы перебить нас! Пока у короля Лотаря хватает других забот, они спят и видят – избавиться от его власти и снова жить сами по себе! Альдхельм – готовый король. Удивляюсь, честно говоря, что ни император Карл, ни его потомки не извели этот род под корень. Они так и будут ждать удобного случая…

– Больше ничего им ждать не придется. Сегодня ночью с ними будет покончено, и пусть король Лотарь наконец скажет нам спасибо.

Этот замысел, как и любой, порожденный гневом и обидой, был весьма безрассудным, но отговорить Харальда не удалось. Впрочем, ярлы, с сомнением переглядываясь и почесывая в бородах, не слишком сопротивлялись. Род Альдхельма был весьма богат и вел торговлю самыми дорогими товарами: через ободритский Велиград он скупал меха, привозимые с Севера и из вендских земель, а взамен поставлял северной и франкской знати византийские шелка и роскошные одежды. У него было чем поживиться. Поэтому единственное серьезное возражение, которое возникло у дружины, огласил Эгиль Кривой Тролль:

– Послушай, Харальд конунг, я может, мы как-нибудь еще с ними разберемся? – И он выразительно провел ребром ладони по горлу. – Если жечь, то с ними все богатства в доме сгорят, а нам они бы тоже пригодились.

– Серебро не сгорит, только оплавится, – хмыкнул Оттар ярл, носивший прозвище Епископ – норвежский морской конунг, приставший к сыновьям Хальвдана во время их похода во Франкию.

Немолодой, с рыжей бородой и длинными волосами, заплетенными в лохматую косу, в полосатых широких штанах, он и на пир явился в своей любимой рубахе, рыжевато-коричневой и заношенной – к роскошным византийским одеждам он был вполне равнодушен. После пира и драки его несколько опухшее лицо раскраснелось, костяшки пальцев были сбиты, а к себе он бережно и с любовью прижимал роскошный черный фризский кувшин с узором из тонкого оловянного листа, полный пива. Прозвище Епископ он получил вовсе не за христианское благочестие – когда сыновья Хальвдана и дружина крестились, он отказался следовать их примеру – а за епископский золотой перстень с густо-лиловым аметистом, добытый в каком-то из давних походов, еще до встречи с Рериком. А также за своеобразное почтение к британским и франкским епископам, выражавшееся в убеждении, что более хитрых сволочей их бог не создавал.

– А вот шелка и самиты всякие, оно конечно, погорят все… – продолжил он и опечаленно вздохнул, искренне сожалея о грядущей гибели хороших вещей.

– К троллям шелка! – рявкнул Харальд. Его оскорбленное самолюбие требовало немедленной расплаты, и он не мог ни о чем сожалеть, кроме малейшей отсрочки. – Пусть Альдхельм хоть повесится на своих шелковых шоссах.

– Там пришел один этот… – В гридницу заглянул Хрут Голодный, хирдман из десятка, который Рерик послал на всякий случай нести дозор у ворот конунговой усадьбы. – Ну, из фризов. Орм ярл, твой родич то есть. Пускать?

Пришел Ирмунд, мобиль, отец Ормовой жены Рагенфредис. Фризы были не менее рассержены и встревожены событиями на пиру, и родичи прислали его разузнать, в каком настроении граф, и попытаться что-то предпринять для умиротворения страстей. Для норманнов не было тайной, что среди фризов бытуют разные мнения и взгляды на их правление. Часть из них считала, что норманны обеспечивают безопасность их жизни и имущества, способствуют процветанию торговли, поэтому с ними следует по возможности ладить. Другая часть, в основном из более древних и знатных родов, полагала, что нужно стремиться к тому, чтобы сбросить чужое господство, норманнов ли, франков ли, саксов ли, и возродить к жизни свободное и могущественное королевство фризов. Ведь еще до того, как господство на морях захватили выходцы из северных стран (фризы обычно называли их всех скопом данами, хотя каждый из «людей датского языка» еще помнил о своей принадлежности к одному из многих десятков различных племен), оно принадлежало фризам, и именно они славились искусством как торговли, так и мореплавания. А поскольку и сейчас благосостояние фризов основывалось по большей части на торговле, сторонники норманнского покровительства в основном удерживали верх. В Дорестаде всегда имелось достаточно дорогих товаров, которые при любой смуте страдают первыми, поэтому мир был выгоден всем.

Ирмунд пришел заверить графа Харальда, что он и его близкие – как родичи, так и фелаги[4] – очень сожалеют о досадной ссоре и заверяют графа, его брата и дружину в своем почтении и дружбе.

– Очень хорошо, – надменно ответил Харальд. Он вообще не хотел принимать Ирмунда, но Орм и Рерик уговорили его, желая знать, какие настроения царят сейчас среди их противников. – Значит, у меня чуть меньше врагов, чем я предполагал. И пусть никто не думает, будто меня можно напугать. Но я ценю твою преданность, Ирмунд мобиль. Пусть тот, кто не хочет ссоры со мной, держится в стороне. И тогда ему ничего не грозит.

– Но что ты собираешься предпринять, Харальд конунг? – Ирмунд, по лицу графа прочитав крайне недружественные замыслы, в целях умиротворения даже наградил его званием конунга, каковым тот себя и считал. – Ты же не думаешь…

– Я думаю то, что и должен думать достойный человек, не терпящий оскорблений! – не слишком определенно, но с мрачной угрозой отозвался Харальд. – А ты, Ирмунд, побудь пока нашим гостем. Орм, проводи мобиля к его дочери и присмотри, чтобы они спокойно и без спешки обсудили все свои дела!

Орм, выразительно подняв брови, знаком предложил растерянному тестю следовать за собой. Выйдя отсюда, тот непременно разнес бы по Дорестаду весть если не о замыслах, то о настроении графа, а Харальд хотел, чтобы его скорая и беспощадная месть стала неожиданностью для врагов.

В дверях Ирмунд столкнулся с Рериком, который уже был одет в простую повседневную одежду, а также в кольчугу и франкские наручи и поножи, которые норманны быстро перенимали (в том числе и просто отнимали) у побежденных врагов.

– Ну, тогда пошли! – бодро сказал он старшему брату. – Кто смел, тот не медлит. Чем меньше будем собираться, тем вернее выиграем.

Если уж отговорить Харальда не удалось, действовать следовало быстрее, пока фризы не опомнились и не породили схожий замысел. Быстрым и успешным ударом по усадьбе Альдхельма можно было лишить мятежно настроенных фризов вождя и отбить у прочих охоту ссориться с норманнами.

Из усадьбы вышли в темноте – пока дружина собиралась и обсуждала свои предстоящие действия, сумерки сгустились. Похолодало – шел только «ягнячий месяц», как его называли северяне, и апрель, как говорили христиане – но от вина и возбуждения всем было жарко. В распоряжении Харальда сейчас находилось около трехсот человек – остальные двести, то есть дружина Гейра ярла на его трех кораблях, сейчас была в море и сторожила ближайшие подступы к Дорестаду. Всю теплую половину года, время походов, эта мера была необходима, чтобы отпугнуть более слабых охотников до богатства чужих городов или хотя бы предупредить о появлении сильных. И хотя фризов, имеющих право носить оружие, в вике насчитывалось больше, это не смущало Харальда. Фризам еще предстояло собраться и вооружиться, а норманны были уже готовы.

– Чем больше думаю, тем больше убеждаюсь, что это все случилось вовремя, – бросил Харальд брату, который шел рядом с ним. – Если мы не оторвем голову Альдхельму сейчас, то очень скоро он попытается оторвать голову нам. И тогда это была бы неожиданность для нас. Но на свою беду этот козел безрогий спьяну проболтался. И теперь это все станет неожиданностью для него. Для нас все случившееся – к лучшему.

– Ну, есть чуть-чуть, – согласился Рерик. – По крайней мере, оскорблять нашего отца ни одна собака больше не посмеет. За это я никакого виргельда не возьму, и на суд эделингов никого вызывать не собираюсь!

Оскорбления, брошенные Альдхельмом и его сыном Элландом, жгли душу тем сильнее, что в них содержалась кое-какая правда. Отец Харальда и Рерика, Хальвдан Ютландский, происходил из рода, который издавна владел островом Съялланд и иными ютландскими землями, и сам он незадолго до смерти успел обосноваться в Южной Ютландии и завладеть знаменитым виком Хейдабьюр, одним из крупнейших на северных морях. Вик в Слиа-фьорде, приносящий большую прибыть от торговых пошлин, издавна был предметом раздора могучих вождей. Лет сорок назад его захватил Годфред Датский, грозный и удачливый воитель, сумевший прибрать к рукам столько земель и городов, сколько удавалось немногим – разве что Ивару Широкие Объятия или Харальду Боевому Зубу. Его набегов боялись и венды, и франки, и фризы, и валлоны, и британцы. Сам могучий император Карл, не раз с ним воевавший, приглашал Годфреда на переговоры, предлагал союз – а тот даже не пожелал встретиться с императором, потому что мир с франками ему ничего не давал, а в своей способности наносить им новые удары он не сомневался.

После смерти Годфреда его владения в Южной Ютландии еще несколько раз переходили из рук в руки, на его юных сыновей даже снаряжал корабли сам король франков, и в конце концов этой землей завладел Хальвдан Ютландский. Но владеть ею ему досталось всего несколько лет. Явился новый враг – Сигимар Хитрый, вестманландец, которого поддерживал свейский конунг. В сражении с Сигимаром Хальвдан погиб, а его жена чудом сумела бежать, унося с собой двоих сыновей – одного трех лет от роду, а второго почти новорожденного.

Выросшие в Смалёнде, на родине матери, в доме ее брата Ингвара конунга, сыновья Хальвдана около трех лет назад дали обет отомстить роду Сигимара за гибель отца и вернуть свои родовые владения. С первой частью обета они справились – Ингви конунг, второй сын Сигимара, погиб во Франкии от их руки, и Золотой Дракон, родовое сокровище, потерянное Хальвданом, вернулось к его сыновьям. Что же касается возвращения Ютландии, то для этого они пока не набрали достаточно сил. Ведь из сыновей Сигимара Хитрого в живых оставалось пятеро, а их было только двое.

Однако и затягивать с этим нельзя. Шагая через темный Дорестад во главе своей дружины, Рерик думал о том, что своим бездействием они сами дают недругам основания не уважать их. Жить спокойно и смело глядеть в глаза кому угодно они смогут только после того, как станут конунгами Южной Ютландии и обоснуются в Слиаторпе, усадьбе возле Хейдабьюра, выстроенной Хальвданом для молодой жены Торгерд, в той усадьбе, где они с Харальдом родились.

А в Дорестаде стояла тишина. Домишки и усадьбы, беспорядочно разбросанные, соединенные дощатыми мостками между собой, с корабельными сараями или складами, затаились, погасив огни. Весьма вероятно, что под многими крышами у очагов произносились гневные речи и вынашивались замыслы мести за то, что норманны в шею вытолкали знатных эделингов с жертвенного пира. Но выступить прямо сегодня фризы были не готовы, и в этом норманны, привыкшие жить в постоянной готовности к действию, имели перед ними преимущество.

Подолы кольчуг и бронзовые наконечники ремней бились о края щитов, позвякивая и постукивая, и этот хорошо знакомый звук каждого из хирдманов настраивал на бой. Скрипели под ногами деревянные мостки, хлюпала под башмаками вода в лужах, оставшихся от недавнего дождя. За два года, прожитых в этом вике, на памяти Рерика не выпало, кажется, ни единого дня без дождя – что зимой, что летом. Вот и сегодня моросило с утра, когда они приносили жертвы у источника Фроувы, и мелкие капли ползли по золотому шитью роскошных накидок. Сейчас воздух был насыщен влагой, но не капало. И это хорошо. Погибнуть в бою очень легко, и даже капля воды, не вовремя попавшая в глаз, может решить твою участь.

Альдхельм со своим родом обитал в большой усадьбе, неподалеку от которой помещались целых два принадлежащих им корабельных сарая. У них имелся также собственный причал для коггов – торговых кораблей с плоским дном, что позволяло им прочно ставать на песок во время отлива. Когги были изобретением фризов, которым они издавна гордились и даже помещали их изображения на свои монеты. Три или четыре склада и товаров и припасов располагались внутри усадьбы, за оградой. Конечно, на складах лежал товар, что попроще – лен, шерсть, более дешевые меха, посуда. Шелка и серебро, само собой, хозяева держали в доме. Жаль, если все это сгорит! – вслед за хирдманами вздохнул про себя Рерик. Но Харальд прав – честь дороже каких-то тряпок.

Усадьба была окружена частоколом из толстых бревен, но для дружины частокол преграды не составлял. Цепляя топорами за верхний край, подставляя друг другу спины и плечи, норманны довольно быстро стали перебираться во двор. Оказавшись за оградой, они отперли ворота изнутри. И когда из полуземлянки в углу – девичьей – выглянула служанка, привлеченная шумом, двор уже был заполнен вооруженными людьми. Раздался крик, дверь хозяйского дома приоткрылась было, но так быстро захлопнулась, что даже Рерик со своими хирдманами, ждавший этого с оружием наготове, не успел ничего предпринять.

Жаль. Если бы удалось ворваться в дом, то имущество могло бы уцелеть.

Часть дружины осталась снаружи, на случай если фризы соберутся с силами и попытаются прийти на помощь потомкам своего древнего кюнинга. Харальд подошел к двери хозяйского дома и постучал в створку обухом секиры.

– Слышишь, Альдхельм! – позвал он. – Или спишь мертвецким сном? Если так, то проснуться тебе уже не придется. Если я для тебя недостаточно хороший конунг, то отправляйся к своему Радбоду! Если кабан, разделенный моей рукой, тебе не нравится, то будешь есть мясо Сэхримнира на пиру у Одина! А заодно расскажешь там всем, что Харальд сын Хальвдана никому не позволяет оскорблять себя безнаказанно!

За дверью слышался неясный шум, приглушенный толстыми досками. Еще пока он говорил, хирдманы споро принялись таскать разный горючий материал, найденный здесь же в усадьбе – торф из сарая, сено и солому из хлева. Торфом, соломой и хворостом обкладывали стены, обливая их принесенной смолой, и Эгиль Кривой Тролль уже выбивал огонь, а Грим Соленая Борода держал над ним полу своего плаща, чтобы защитить искры от влажного ветра с каплями дождя. Запалив несколько факелов, приготовленное горючее подожгли сразу с нескольких сторон. Влажное топливо разгоралось неохотно, валил густой душный дым, норманны закрывали лица полами плащей и кашляли. Даже сам Харальд хмурился и отворачивался. Но у него имелось утешение, делавшее этот душный вонючий дым почти сладким: Альдхельму и его людям внутри дома придется сейчас еще хуже.

– Я скажу, чтобы женщины выходили, – к нему подошел Рерик, протирая слезящиеся глаза. – Уже пора, а то поздно будет.

Прогревшаяся наконец охапка хвороста ярко вспыхнула, осветив лица обоих братьев. Блики пламени заиграли в металлических частях оружия и снаряжения, по умбонам щитов и обухам секир побежали кровавые отблески.

Харальд кивнул. Тот же обычай, что требовал платить врагу за оскорбление огненной смертью, предписывал выпустить из дома женщин и рабов. Эти ведь не имеют полных прав, но и отвечать за дела мужчин и хозяев не могут.

Рерик в свою очередь кивнул Эгилю, и тот заорал во всю свою могучую глотку, перекрывая треск разгорающегося пламени:

– Эй, вы, в доме! Пусть выходят женщины и рабы! Их не тронем! Пусть выходят, если хотят жить!

Пространство перед дверью оставили свободным от огня. Некоторое время дом не подавал признаков жизни, пламя разгоралось, и норманны уже стали думать, что никто не выйдет, когда дверь приоткрылась.

Первой, кашляя и прижимая к лицу край головного покрывала, на волю выбралась грузная старуха. Она шаталась и переваливалась на толстых ногах – видимо, от дыма закружилась голова. Судя по хорошей одежде, ключам на поясе и ожерелью из цветных стеклянных бусин с подвесками из монет, это была мать Альдхельма, хозяйка дома. Неуверенно шагая, словно слепая, старуха кашляла и делала такие движения рукой, будто пытается ухватиться за воздух. Второй вышла молодая стройная девушка, тоже с наспех наброшенной на голову тряпкой, надо думать, для защиты от дыма. Она тут же кинулась к старухе и подхватила ее, пытаясь удержать, но сил не хватило, и они обе едва не упали. Потом вышли еще несколько женщин, за ними рабы. Окружив старуху и девушку, они сбились в кучу и дико озирались, не зная, что их ждет. Разгоравшийся огонь гнал их прочь от дома, но темная толпа вооруженных норманнов, кровавые блики на оружии приводили в ужас.

Харальд кивнул Орму. Тот подошел и осмотрел толпу, выискивая, нет ли среди них мужчин, переодетых женщинами, или знатных, переодетых рабами. Толстая старуха что-то бормотала: то ли молилась, то ли проклинала. Девушка вдруг оторвалась от нее; старуха пыталась поймать ее за руку, но она отшатнулась, раздвинула толпу и подбежала к Харальду.

– Граф Харальд! – дрожащим голосом воскликнула она, протягивая к нему сложенные руки. – Во имя милосердного Бога! Пощади моего отца! Ни люди, ни Бог не простят тебе такого злодеяния! Как можно так жестоко наказывать за глупые слова пьяного человека!

Мокрую тряпку с головы она сбросила, и при свете пламени, уже ярко горящего под стенами, можно было видеть красивое лицо с правильными чертами, яркий пухловатый рот, длинные темные волосы. Среди фризов нередко попадались красивые люди – в глазах норманнов их несколько портили темные волосы, встречавшиеся здесь так же часто, как и светлые, но черты лица у многих были тонкие и приятные. Этой девушкой можно было бы залюбоваться, если бы она не напомнила Рерику Элланда, явное сходство с которым бросалось в глаза. Тот тоже был красивый парень с темными волосами. Вот еще рот бы держал на замке.

– Альдхельм получил то, что заслужил, – бросил Харальд, смерив ее взглядом. – А я не прощаю оскорблений.

– Но вы же люди! Вы же христиане! – Девушка обернулась к Рерику, ее тревожный молящий взгляд метался между ним и Харальдом. – Бог учит прощать врагов! Простите нас, и Бог простит вас – ведь вам есть за что просить его прощения! Неужели ваша гордыня вам дороже души, дороже Господня милосердия! Граф Харальд, граф Рерик! Я умоляю вас, пощадите моих родичей! Они больше никогда не будут оскорблять вас!

Упав на колени, она вцепилась в руку Рерика, который стоял ближе и к тому же казался не таким непримиримым, как Харальд. Рерик попытался отнять руку, но девушка повисла на ней, продолжая выкрикивать бессвязные мольбы. Рерик бросил взгляд на хирдманов рядом – отрывать девушку от себя силой ему было неловко, на душе стало нехорошо. Вальмунд и Гейр Лысый попытались вдвоем поставить дочь Альдхельма на ноги, но она уцепилась за Рерика обеими руками, будто он и был ее любимым отцом, кричала, плакала и не давала себя поднять. Рерик чувствовал себя глупо, ему было жаль девушку, а к тому же она не давала ему сойти с места, где становилось все жарче и жарче.

– Рерик! Харальд! – вдруг раздался рядом крик, и оба брата обернулись на знакомый голос. – Что вы затеяли, безумные!

Перед ними появился отец Хериберт – даже без накидки, в своем простом некрашеном обе, подпоясанном веревкой. Рослый и худощавый, от волнения сильнее обычного дергая головой, что придавало ему сходство с лошадью, он непрерывно мигал левым глазом, что выглядело бы смешно, если бы норманны не были хорошо с ним знакомы и не знали, что все это у него обостряется в часы сильного волнения и даже потрясения.

– Графиня Теодрада известила меня, но я даже ей не мог сразу поверить! – продолжал отец Хериберт. – И я не верю своим глазам! Что вы здесь затеяли, безумцы! Вы, христиане, пошли на поводу у дьявола! Немедленно прекратите! Скорее, пока не поздно, пока не лег на ваши духи тяжкий грех убийства многих невинных людей!

– Отойди, поп! – рявкнул Харальд. – Я в твоих советах не нуждаюсь! Ступай в свою церковь и там учи, а я со своими делами разберусь сам!

При виде поддержки, да еще и самого духовника графской семьи, девушка закричала еще громче, снова стала сыпать бессвязными мольбами.

– Рерик, сын мой, опомнись! – будто ее было мало, приступил уже к нему Хериберт. – Разве этому я тебя учил? Разве для того вы принимали святое крещение, чтобы следовать самым жестоким, самым бесчеловечным из языческих обычаев! Подумай о своей душе! Подумай, что о вас скажут в королевских семьях, в родстве с которыми вы состоите!

У Рерика мелькнула мысль о короле Лотаре – потом о Карле – а потом о сестре обоих, Гизеле. И тут он не выдержал. Будущий гнев королей его не слишком волновал, но Гизела придет в ужас, когда узнает об их сегодняшних делах. И наверняка пожалеет о том, что была с ним так приветлива. Она будет считать его кровожадным варваром, устыдится своей прежней дружбы с ним. И особенно того, что случилось во время ее тогдашнего приезда во Фландрию… Она просила его не обмануть ее доверия – тогда Рерик считал, что она имеет в виду молчание, и молчал, не откликаясь даже на намеки лучших друзей. Но сейчас он вдруг понял, что обязан ей не только молчанием – но и поведением, таким, чтобы ей было за него не стыдно.

– Харальд! – резко оторвав от себя плачущую девушку, Рерик шагнул к брату. А девушка, тонким женским чутьем уловив перемену в его настроении, больше к нему не липла и даже затихла. – Харальд, он прав. Мы вообще не сможем оставаться здесь, если сожжем этих уродов! Король Лотарь не простит нам такого самоуправства в его владениях.

– К троллям Лотаря! Нам будут плевать в лицо, а мы – утираться? Да лучше нам вернуться во Фландрию или в Смалёнд, чем такое терпеть!

– Но предложи им хотя бы сдаться! Может, им уже хватило, может, от дыма у Альдхельма вправились мозги! Если он признает свое поражение, то мы выиграем даже сильнее, чем если бы убили его!

Харальд был не только мстителен и тщеславен, но и далеко не глуп, поэтому справедливость этого довода и свои возможные выгоды осознал довольно быстро.

– Скажите им там! – крикнул он хирдманам, не желая подходить к дому, чьи стены уже были охвачены языками пламени почти до крыши. – Пусть передадут Альдхельму! Я прощу его, если он выйдет из дома без оружия, с поясом на шее, положит голову мне на колени и признает меня своим конунгом отныне и навеки. А иначе дом будет сожжен!

Наблюдая за домом, Рерик краем глаза заметил, как из темноты в круг огненного света вошла Теодрада. С ужасом оглядываясь вокруг, она не решалась даже обратиться к мужу. Заметив девушку, которую утешал Хериберт, она подошла и обняла ту, и девушка прижалась к ней, вздрагивая всем телом. Ее била дрожь, она рыдала без остановки, видимо, от потрясения. А Рерик снова подумал, как вовремя попытался исправить дело. Уж само собой, Теодрада обо всем поведала бы матери. И графиня Гизела никогда больше не приехала бы их навестить. И никогда бы она больше не думала о нем, Рерике, хорошо. Его собственная мать, фру Торгерд, или двоюродная сестра Хильда, или бабка, старая королева Рангхильд, оставшиеся в Смалёнде, полностью одобрили бы действия Харальда. Им чужды понятия греха или милосердия к врагам, зато они хорошо помнят старину мудрость, гласящую, что за бесчестьем и беда тут как тут. И что кровью обидчика смывать оскорбления – самое верное средство обезопасить род от потери удачи. Той удачи, которая не задаром досталась сыновьям Хальвдана.

Но эти женщины – Теодрада, Гизела, даже вот эта, темненькая, что рыдает сейчас в объятиях правнучки Карла Великого, – христианки и выросли в совсем других понятиях. То, что для норманна слабость – для них подвиг милосердия, прямо-таки обязанность благородного человека. Гизела будет довольна, если они простят подлеца Альдхельма. И это, пожалуй, достаточная причина для того, чтобы его простить. Ну, хотя бы пока…

Рерик никогда не считал себя хорошим христианином – слишком сложно христианские взгляды и обычаи приживались в его душе, взращенной в совсем других понятиях и ценностях. Лишь благодаря его привязанности к графине Амьенской он иногда пытался поступать как христианин – словно издалека заимствовал ее благочестия, хотя совсем не осознавал этого.

Услышав слова Харальда, девушка вдруг вырвалась из объятий Теодрады и бегом ринулась в горящий дом! Теодрада вскрикнула, даже мужчины вокруг охнули в изумлении. Казалось, от пережитого дочь Альдхельм тронулась умом и решила погибнуть, подобно королевам древности, заодно с мужчинами своей семьи.

Но девушка вовсе не собиралась погибать – она лишь побоялась, что в доме не услышат и не поймут речи норманна, а с тем упустят случай спастись. Зажимая руками рот, она исчезла в дыму, но довольно скоро появилась снова, почти волоча кого-то за собой. Шатаясь от недостатка воздуха, хрипя, мужчина с трудом сделал несколько шагов вслед за ней на полусогнутых ногах, а потом рухнул на мокрую землю. Стены дома, построенные из двух рядов толстых досок, вкопанных в землю, и с землей же, заполнившей пустое пространство между рядами, разгорались крайне неохотно, поэтому внутри дома огня еще не было, но и воздуха почти не было тоже. Харальд кивнул, и человека подтащили к нему. Это оказался сам Альдхельм. Его приподняли, чтобы Харальд мог взглянуть ему в лицо. Эделинг ловил воздух широко раскрытым ртом, кашлял так, что, казалось, его сейчас вывернет наизнанку, мотал головой и жмурил глаза, почти съеденные дымом. Позади него, на площадке перед дверью уже копошилась целая куча полуживых тел – люди рвались на воздух, давя друг друга, но, оказавшись снаружи, не имели сил даже отойти. Хирдманы растаскивали их, давая возможность выбраться тем, кто еще оставался внутри.

– Ну, ты осознал, с кем связался? – злобно спросил Харальд, обухом секиры приподняв подбородок Альдхельма. Тот закивал, хотя едва ли понимал, что ему говорят. – Ты понял, кто твой конунг, кто господин твоей жизни и смерти? Клянись почитать меня и повиноваться мне, как самому Радбоду, иначе я тебя живо отправлю обратно туда! – И он взмахом показал на пылающие стены.

– Клянусь! – прохрипел Альдхельм. – Пощади, кюнинг Харальд… Я клянусь… почитать тебя… пока мы оба живы!

– Поклянись богами!

– Клянусь милосердным Христом… клянусь Фроувой и Фосити…

– Запомни этот день! Ладно, погасите! – крикнул Харальд хирдманам.

И те охотно принялись за дело. Им гурьбой бросились помогать фризы, сбежавшиеся со всех сторон на шум, блеск огня и запах дыма: никому ведь не хотелось, чтобы пламя перекинулось на другие дома и выгорел весь Дорестад. К счастью, постройки вика была беспорядочно разбросаны на пару миль вдоль Рейна, между ними оставались значительные промежутки, и при влажной погоде искры и отлетающие головни гасли, не достигнув соседних строений. Фризы гудели и волновались, но тушение пожара сейчас было задачей первостепенной важности. Длинными жердями они разбивали сложенные груды хвороста, растаскивали огонь, рабов послали таскать воду из ближнего ручья и заливать пламя.

– О милосердные боги, пошлите нам дождя! – обратился к темному небу Рерик, безумно от всего этого уставший. – Хоть один раз это будет кстати!

И небо почти немедленно откликнулось на него просьбу: дождь, который мог помешать их жестокому замыслу, пошел именно сейчас, когда стал нужен. Совместными усилиями людей и стихии пламя удалось погасить. Стены сильно пострадали: внешний слой досок сгорел, а внутренний обуглился, земля рассыпалась, так что стена зияла сквозными прорехами, но внутрь пламя почти не проникло, и крыша только тлела. Под предлогом помощи тем, кто мог остаться внутри, норманны заполнили дом и, кашляя, под прикрытием дыма разобрали все, что попалось под руку. Но хозяева даже этого не заметили: самым драгоценным сокровищем им сейчас казался прохладный, свежий воздух весенней ночи.

Глава 2

Уже наутро к графу явился аббат Бернульф. Прошедшей ночью он не посмел вмешаться, опасаясь разделить участь неосторожного и невоздержанного на язык Альдхельма, но теперь, когда страсти поутихли, а хмель и гнев окончательно выветрились, явился, надеясь водворить в вике мир и благожелательность.

– Моими устами все достойные люди Дорестада просят тебя угасить гнев и принять их мир и дружбу! – говорил он. – Надлежит христианину иметь мир со всеми, ибо Господь говорил: «… любите истину и мир». Имей милосердие, ибо Господь предписал: «будьте милосерды, как и Отец ваш милосерд» и в другом месте: «… блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». Будьте сострадательны, по слову апостольскому: «Будьте добры друг к другу, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил нас». Также и род Альдхельма умоляет тебя предать забвению вражду и в подкрепление к их вчерашней клятве принять от них подарки во искупление тех неосторожных слов, о которых он всей душой сожалеет. Я, со своей стороны, как служитель Божий, призываю тебя изгнать из сердца вражду и наполнить его милосердием, как и подобает доброму христианину. Ведь власть дана тебе Богом, который все создал и всем правит, чтобы ты утверждал на земле его заветы, а не подавал пример жестокости и злобы. Ты готов принять их?

– Пусть обождут, – надменно ответил Харальд. – Я хочу, чтобы сюда явились другие эделинги и мобили. Я хочу, чтобы они присутствовали при нашем примирении.

Альдхельму с братом и сыном, которые уже ждали во дворе, пришлось подождать еще какое-то время. Постепенно в гриднице собралось еще человек десять знатных фризов: аббат Бернульф заверил их, что им ничего не грозит, да и любопытно было увидеть, чем же все кончится. Наконец Харальд распорядился впустить Альдхельма.

Сегодня тот имел уже не такой гордый вид и едва смел поднять глаза на норманнского конунга. Его родичи выглядели не лучше, и только женщины смотрели на графа во все глаза, пытаясь понять, чего им ждать от него теперь.

Принесенные подарки состояли из нескольких дорогих одеяний, плащей и накидок, украшенных самой дорогой тесьмой, изготовленной в византийских геникеях – шелковой с золотом и мелкими самоцветами. Также были принесены несколько кубков и большое позолоченное блюдо.

– Надо же, не все сгорело! – хмыкнул Харальд. – Только вот гарью от этих вещей несет так, что хоть нос затыкай. Да и сами вы тоже попахиваете… Э, Альдхельм эделинг! Да у тебя, кажется, борода обгорела! Надеюсь, она будет напоминать тебе о том, как опасно ссориться со мной! – окончил он под смех своих хирдманов.

– Я никогда не забуду этих дней, Харальд кюнинг, – бегло глянув на него и снова отведя глаза, ответил Альдхельм. – И мой род никогда не забудет.

– А чтобы вы лучше помнили, кое-кто из твоего рода пока останется у меня, – продолжал Харальд. – Чтобы ты случайно не забыл твои вчерашние обеты. У меня в доме останутся твои дочери, а еще я заберу кое-кого из семьи твоего дяди Эвермода. Того, что живет в маршах и является настоящим главой вашего рода, я ведь не ошибся?

Альдхельм изменился в лице. Он сам от рождения жил в Дорестаде, но истинным главой рода считался его дядя, старший брат отца, проживавший у моря, на родовом терпе. Ландоальд, отец Альдхельма, когда-то перебрался в вик, чтобы удобнее было вести торговлю, поскольку земельной собственности ему, как младшему, не полагалось. Даже если бы вся семья Альдхельма погибла этой ночью, за них было бы кому мстить. К утру Харальд вспомнил об этом и решил обезопасить себя и с этой стороны.

Его дочери, услышав слова Харальда, побледнела и прижалась к своей матери. Кроме той темноволосой девушки, что вчера пыталась спасти своих родичей, среди женщин семьи оказались еще три девочки – подростка, лет где-то от четырнадцати до десяти. Старшей на вид было лет шестнадцать, и при свете дня, поуспокоившись, она выглядела еще красивее. Тем более что для посещения графа ее одели в настоящую византийскую столу – из драгоценного фиолетового самита с золотыми узорами в виде диковинных птиц. По франкскому обычаю, подол был приподнят, заложен в красивую складку и заколот золотой булавкой, а пояс так плотно покрывали золоченые бляшки и стеклянные бусины, что казалось удивительным, как он вообще сгибался. На непокрытой темноволосой голове лежал венок из белых подснежников, придававший девушке сходство с одной из богинь весны, которых вчера чествовали норманны и фризы.

– Насчет моей дочери… моей старшей дочери Рейнельды, – прокашлявшись, заговорил Альдхельм и бросил взгляд на темноволосую, показывая, о ком идет речь. – Я думал о ней… Я хотел предложить тебе, граф Харальд… Если будет на то твоя воля… В знак моей дружбы, по… покорности и воли к примирению… Не будет ли твоей воли на то, чтобы твой брат, граф Рерик, взял мою дочь в жены? Если и его воля тоже… Моя дочь – королевского рода и достойна вас, а я даю за ней такое приданое, что даже иному королю было бы не стыдно…

Рерик в изумлении поднял брови, но промолчал, пока не зная, как оценить такое предложение.

– Я подумаю, – надменно ответил Харальд, окинув быстрым взглядом озадаченные лица ярлов, а также обоих аббатов, которые одинаковым жестом молитвенно сложили руки. – И объявлю тебе свое решение. Но до тех пор твоя дочь останется у меня.

– Я прошу тебя, граф Харальд! – высокая женщина средних лет, жена Альдхельма, шагнула вперед, умоляюще глядя на норманна. – Будь милосерден к нашей дочери – ведь она знатного рода, благочестива, она ни в чем не виновата перед тобой. Ты не допустишь, чтобы честь ее пострадала…

– Не волнуйся, госпожа Амальберга, твоей дочери не будет причинено никакого вреда! – вместо мужа ответила Теодрада, и на ее лице сейчас было то выражение решимости, которое оба брата уже хорошо знали. – Я обещаю тебе это.

– Благослови тебя Бог, госпожа графиня! – Амальберга прижала руку к груди. – Я поручаю мою девочку тебе… и милосердному Господу.

Подарки, и впрямь попахивающие дымом, Харальд все-таки принял, хоть и смотрел на них с презрением, будто на кучку сношенных тряпок. Четырех дочерей Альдхельма Теодрада увела в девичью – отдельное помещение в углу усадьбы, просторную полуземлянку, где жили ее служанки и занимались разными женскими работами. Уходя, Рейнельда все оглядывалась на Рерика, и он провожал ее глазами. Мысль жениться, да еще и на дочери Альдхельма, для него была полной неожиданностью, и он никак не мог решить, нравится ему это или нет. По крайней мере, сама Рейнельда возражений не вызывала. Знатного рода, богатая невеста, она вполне годилась продолжить род конунгов. В самом расцвете, не увядшая, но и не слишком юная – Рерику не нравился обычай знатных франков выдавать замуж двенадцатилетних девочек, которые в первый же год умирают родами, а если выживают, то к тридцати превращаются в беззубые развалины. Графиня Гизела – редкое исключение, да и то потому, что родила только двоих детей. А не как королева Гильдегарда, любимая жена Карла Магнуса, которая на двадцать шестом году жизни умерла, будучи матерью одиннадцати детей, которые буквально выжали ее без остатка. А Теодрада, в четырнадцать лет перенесшая неудачные роды, больше, по-видимому, детей иметь не будет. И именно поэтому, как понимал Рерик, его собственный брак приобретает для будущего рода определяющее значение. Христианину допустимо иметь только одну законную жену, а передать наследие рода детям какой-нибудь рабыни-наложницы Харальд не сможет. Конечно, многие короли по старой памяти еще наделяют детей от наложниц, как и от законных жен, но церковники клеймят таких детей позором и отказывают им в правах на уважение. Значит, все, что они завоевали и еще сумеют завоевать, достанется детям Рерика. Ну, что же. Красивая и здоровая по виду, Рейнельда выглядела вполне достойной стать матерью будущих внуков Хальвдана Ютландского. А если дети унаследуют ее смелость, то Альдхельма, пожалуй, можно будет поблагодарить за такую дочь.

Но знакомиться с возможной невестой и размышлять о своем будущем Рерику было некогда. В этот же день он во главе своей дружины отправился в марши – на родовой терп Эвермода, дяди Альдхельма. С ним было около ста человек. Даже если Эвермод вздумает противиться, этого хватит. Но Рерик надеялся, что до драки дело не дойдет – в нынешних условиях они не могли себе позволить терять людей. В этом отношении он надеялся на аббата Бернульфа, который тоже ехал с ним. Аббат Сен – Ломэ тоже состоял с Альдхельмом и Эвермодом в отдаленном родстве, и поэтому от него там будет больше пользы, чем от пришельца Хериберта.

Рерик уже не раз бывал на побережье, но не уставал удивляться тому, насколько Фризия не похожа на лесистый Смалёнд, в котором выросли сыновья Хальвдана. Берега Фризии были очень низкими, пологими, и медленно-медленно повышались на протяжении десятков «роздыхов» вглубь. Эта прибрежная полоса называлась у фризов маршами. Со стороны моря марши неприметно переходили в так называемые ватты – почти такие же песчаные поля, но появлявшиеся на свет только во время отлива. Во время штормов ветры загоняли морскую воду очень далеко на сушу – даже на пару дневных переходов. Вдоль берега тянулись продольные песчаные дюны, отгородившие море от суши. Ил, который несли в море могучие фрисландские реки – Рейн, Эмс, Вехт, Шельда, Маас, Везер, – задерживался на песчаных валах, и постепенно там образовывались пышные луга с солоноватой травой. Для земледелия здесь было слишком влажно, но скотоводством фризы занимались издавна. Между маршами и основной частью суши тянулись торфяные болота, из которых жители лишенной леса страны добывали себе топливо.

На маршах предки нынешних фризов стали селиться, как рассказывали, еще в те времена, когда сами боги сходили на землю, то есть больше тысячи лет назад. Они разводили скот на пышных влажных лугах, удавалось здесь выращивать лен, ячмень или овес, но пшеница или рожь на переувлажненной соленой почве расти не хотели. Поэтому жители маршей издавна вели обширную меновую торговлю с жителями глубинных берегов, занятых земледелием. Этим они отличались от многих других народов, которые и сейчас еще производили все необходимое для жизни в собственном доме и покупали разве что соль. А для фризов торговля с самых древних времен была основой существования, потому они и преуспели в ней раньше всех прочих. По крайней мере, в этой части обитаемого мира.

Для защиты от наводнений жители маршей уже много веков назад начали создавать искусственные насыпи – их называли «верде». На вершинах насыпей и располагались терпы, то есть поселения, но постепенно этим словом стали обозначать и сами насыпные холмы. Терпы были поистине основой существования прибрежных фризов, потому что иначе их самих, их дома и хозяйства постоянно смывало бы в море. Больше всего их было возле источников пресной воды, возле проток, рек и ручьев, служивших дорогами. Иной раз море, разъярившись, все же пожирало холмы, созданные неустанным трудом поколений, и люди уходили, чтобы где-то поодаль создать новый терп. А когда море отступало, на покинутых холмах снова появлялась жизнь.

По пути Рерик с дружиной проезжал мимо флаков – так местные жители называли свои поселения, возникшие на наиболее высоких частях маршей, где не требовалось искусственно поднимать уровень почвы. Из-за недостатка места домишки теснились плотно друг к другу, и это казалось удивительным для смалёндцев, привыкших к тому, что от одного хутора до другого – день пути и все лесом.

Род Эвермода когда-то тоже занял такое безопасное возвышенное место, но с течением времени, спасаясь от подступающего моря, его предкам все же пришлось подгребать землю, создавая себе безопасный клочок суши. Сначала создавалась насыпь для каждого дома в отдельности, но потом отдельные терпы соединили валами, а пространство между ними засыпали землей – и получился большой, по местным меркам, родовой терп. Фризы по праву гордились своими трудами и не зря говорили, что своими руками создают свою землю. И они могли гордиться своим упорством и трудолюбием, благодаря которым теперь жили на плоской вершине рукотворной горы, подобно богам.

Завидев во главе приближающегося отряда аббата Бернульфа, обитатели терпа приготовились встретить пришельцев мирно. И все же на лицах людей, собравшихся на внутренней площадке у колодца, отражалась настороженность, тревога и враждебность. Дома стояли вдоль края площадки по кругу, и каждый состоял из двух частей, человечьей и коровьей, объединенных под одной крышей. Причем жилая часть была обращена вовнутрь, а коровья – наружу, таким образом, что навоз и прочее само собой утекало прочь с вершины холма. Дома такого рода строили предки фризов полторы тысячи лет назад, и потомки почти ничего в них не меняли, сохраняя старинные порядки и обычаи как самое драгоценное свое наследие. И, глядя на эту землю, буквально поднятую человеческими руками со дна моря, Рерик не мог не уважать народ, среди которого им досталось жить. Его собственные предки тоже существовали в неразрывной связи с морем, однако фризы не только сотрудничали, но и боролись с ним, как с чудовищем, постоянно пытающимся их проглотить – и не думали даже робеть или опускать руки в этой борьбе.

У колодца, который здесь был и источником воды, и местом поклонения древним богам, стоял сам Эвермод эделинг, глава рода. Старший родич Альдхельма был уже совсем стар, его задубевшее от жизни под ветрами и дождями лицо было покрыто морщинами, но глаза смотрели строго и твердо. Одет он был в самую обычную одежду из льна и шерсти, но и в ней выглядел величественно, будто король этой удивительной земли. Рерик уже однажды видел старого Эвермода, но сейчас посмотрел на него с совершенно новым чувством. Ведь если их замыслы осуществятся, то двоюродный дед Рейнельды станет и его родичем.

Впервые сейчас он сообразил, что через невесту из дома Эвермода приобретет родство с фризами, с их древним кюнингом Радбода, с самой этой землей. Станет здесь своим, пустит корни в эту влажную, просоленную морем землю, и дети его будут потомками тех, кто в течение многих поколений вытаскивал землю из моря… Это было все равно что самому родиться заново, в какой-то другой стране, среди иного народа. Все это мгновенно промелькнуло в голове, и Рерик опять не успел понять, хочет он этого или нет.

– Приветствую тебя на нашем терпе, граф Рерик, – сказал ему Эвермод. – Не пойму только, зачем ты привел с собой целое войско. Разве ты кого-то опасаешься на наших землях? Или сам кому-то угрожаешь?

– Надеюсь, что для моей дружины не найдется здесь дела, – ответил Рерик. – Но если бы ты знал, что случилось в Дорестаде, то не удивился бы моей осторожности.

– А то, что там случилось, имеет какое-то отношение ко мне? – Эвермод пристально и настороженно глядел на него из-под седых бровей. – Иначе ведь ты приехал бы к кому-нибудь другому.

– Это имеет отношение к вашему роду, а произошло все по вине твоего родича Альдхельма. Если ты пригласишь меня в дом, я расскажу тебе обо всем подробно.

– А могу ли я пригласить тебя в дом? – Эвермод нахмурился. – Можешь ли ты сидеть возле моего очага? Мы здесь, в маршах, привыкли ждать подвоха от судьбы, моря и людей.

Старик понимал, что едва ли норманнский граф, да еще с такой большой дружиной, посетил его по радостному поводу. А скрывать свои мысли не имел привычки. Поэтому и не спешил приглашать знатного гостя под крышу.

– Если все сложится удачно, то ты не просто сможешь, а обязан будешь и пригласить меня в дом, и оказать всяческое гостеприимство, как своему родичу, – выразительно намекнул Рерик. – Я надеюсь, что ты проявишь благоразумие и мы обо всем договоримся к общему удовольствию.

– О чем он говорит, Бернульф? – Эвермод перевел взгляд на аббата. – С каких это пор норманны стали нашими родичами?

– Пока не стали, – ответил отец Бернульф, зябко потирая руки под шерстяным шазюблем. Опять дул влажный ветер, несущий капли холодного дождя, и все с неприятным ожиданием поглядывали на серое небо. – Но могут стать. И чем быстрее ты, сын мой, пригласишь нас к очагу, тем меньше тебе придется мучиться от любопытства.

– Давненько у меня не бывало отцов лет на тридцать моложе меня самого! – Эвермод наконец хоть слегка улыбнулся. Аббат Бернульф, его какой-то четвероюродный племянник, был еще довольно молод, а к тому же невысок ростом, худощавого телосложения, светловолосый, и напоминал сердитого подростка. – Заходите. Только ты прости, граф, но в моем доме поместится не более пяти человек, так что всем твоим придется обождать снаружи.

Его дом, несмотря на знатный род хозяина, и впрямь был совсем не велик. Вокруг очага, устроенного в земляном полу, могли разместиться человек десять, поэтому, кроме самого Эвермода и его старших сыновей, с Рериком вошел только аббат и двое телохранителей – Эгиль Кривой Тролль и Асвальд Лосось.

Дети в семье Эвермода, как Рерик заметил, принадлежали к двум разным поколениям – и такое бывает внутри одной семьи. Трое или четверо старших – он не вполне был уверен, где сыновья, а где зять – были лет по тридцати или около того и уже обзавелись своими семьями. Но хозяйка, встретившая гостей, была ровесницей этим сыновьям, а четверо ее собственных детей находились в возрасте от двух до десяти лет. Причем по ней было видно, что ей предстоит через несколько месяцев снова родить, и Рерик с одобрением подумал, что старый Эвермод, как видно, от дел отходить не собирается.

– Так почему же мы с тобой должны оказаться в родстве? – сразу приступил к расспросам Эвермод.

– Потому что дела складываются так, что я, возможно, женюсь на дочери твоего родича Альдхельма, – ответил Рерик.

– Это какой же дочери? – удивился старик. – Разве у него дочери уже выросли? Мы ведь не какие-нибудь франки, и я ему не позволю отдавать замуж дочь, которая сама еще ребенок!

– Ах, сын мой, ты и не замечашь, как быстро идет время! – улыбнулся ему Бернульф. – Старшей дочери Альдхельма уже шестнадцать, и самое время подобрать ей подходящего мужа. Ведь сколько я ни говорил вам, что таким знатным людям было бы очень уместно основать наконец в наших краях женский монастырь, ты на это не даешь своего согласия!

– И не дам! – отрезал Эвермод, с которым аббат и правда уже не раз заводил этот разговор. – Боги сотворили мужчин и женщин для того, чтобы они плодили детей, а не только молились.

– Рожденные ими дети в свой срок умрут, и их дети тоже умрут, и никому из рожденных не избежать смерти. Так к чему умножать число смертей и служить праху? Не лучше ли служить Господу и с ним обрести жизнь вечную? Подумай об этом на досуге, Эвермод. Но пока может случиться так, что твоя родственница станет графиней. А через нее, подумай только, ты окажешься в родстве с королями Франкии и Германии.

– Вот уж о чем я никогда не мечтал, – хмуро отозвался Эвермод. – От таких родичей нам одни беды.

– Однако теперь беду чуть не навлек на вас сам твой родич Альдхельм, – заметил Рерик. – Большую беду.

Он коротко рассказал о ссоре на пиру и о том, что дело едва не дошло до большого кровопролития, которое с трудом удалось остановить усилиями графини Теодрады и обоих аббатов. О попытке сжечь усадьбу они с Бернульфом по дороге уговорились не упоминать. Весьма вероятно, что услышав о таком, Эвермод наотрез отказался бы от родства с норманнами, а Бернульф и сам был не прочь прибрести родственные связи с графами, пусть и такие отдаленные. В этом случае Утрехтское епископство уж точно никуда бы от него не ушло!

Но и после краткого пересказа событий Эвермод помрачнел еще сильнее. Особенно когда Рерик объявил, что в знак дружелюбия и преданности своего рода он должен отослать в Дорестад двоих своих младших сыновей.

– Никогда не бывало такого, чтобы я отдал из дома своих детей! – резко ответил он. – И не будет, пока я жив! Если боги от нас отвернутся, лучше моим сыновьям погибнуть вместе со мной, чем стать рабами норманнов!

– Никто не говорит о рабстве. Если ты дашь согласие на мой брак с девушкой, твои сыновья будут жить в нашем доме, под покровительством своей сестры, и расти, как подобает людям их происхождения.

– А если не дам? – прямо спросил Эвермод. – Если я хоть что-то понимаю из того, что вы говорите, то дела у моего родича Альдхельма из рук вон плохи. Почему он сам не приехал?

– Видимо, стыдится показаться тебе на глаза. Ведь это он оскорбил хозяев в их доме, да еще и в священный Праздник Дис! Если же ты не дашь согласия на мой брак, то, похоже, девушка из вашего рода станет моей рабыней, а не женой. И три ее младшие сестры тоже – все они сейчас находятся в нашей усадьбе.

Лицо Эвермода потемнело. Его сыновья, до того молча слушавшие, напряглись, будто готовые в любое мгновение вскочить и броситься на гостя.

– Со мной сто человек, и все отлично вооружены, – быстро напомнил Рерик. – Не подвергай смертельной опасности твой род, Эвермод, и мы сумеем договориться. А если я женюсь на ней, то мы с вами станем родичами, и тогда наш долг пред богами будет в том, чтобы жить мирно и поддерживать друг друга. Боги у нас одни.

– Милосердный Господь наш Иисус Христос! – многозначительно напомнил Бернульф.

Рерик кивнул, но по его глазам Эвермод прекрасно понял, о каких богах идет речь. За двести лет христианизации франкские проповедники не сильно преуспели, и хотя за времена франкского господства Фризия стала считаться христианской страной, новая вера затронула лишь самый верхний, внешний слой ее жизни. При каждой попытке свергнуть иноземное господство фризы первым делом сжигали церкви и монастыри, опоры чужеземной власти. Почти в каждой семье были истинно верующие христиане, а Бернульф, местный уроженец, мог даже стать первым епископом-фризом, но такие пока составляли меньшинство.

Старик задумался, глядя в огонь, освещавший помещение. Помня о своем родстве с древними вождями фризов, он был не менее горд, чем Альдхельм, но сильнее чувствовал ответственность за будущее рода, поэтому как следует обдумывал все свои решения и поступки.

– Вот что я тебе скажу! – произнес он наконец и поднял глаза на Рерика. Молодой граф почти годился ему во внуки, но твердо встретил напряженный взгляд из-под косматых седых бровей. Если он сейчас проявит слабость, то покорить этот неуступчивый род будет гораздо труднее, но Рерик чувствовал за собой силу. Ведь и он был прямым потомком конунгов. – Вот что я скажу тебе, граф Рерик, – повторил старик. – Я сам поеду с тобой в Дорестад. И сам разберусь с делами моего родича Альдхельма. Что, годится тебе старик вместо пары неразумных детей?

Ночь Рерик с хирдманами провели на лугу – даже если бы хозяева пожелали пригласить их в дома, то сотенная дружина не поместилась бы на площадке терпа. Но торфа для костров им выделили, а шатры и припасы у норманнов имелись с собой. К местной мокрой погоде они уже привыкли – из жердей и щитов сооружались небольшие крыши, прикрывающие огонь от мелкого дождя и ветра, дозорные, как всегда, то обходили стан, то травили байки у огня, вспоминая Франкию, Фландрию, иногда даже родные хутора – в Смалёнде, Уппланде, Халогаланде. До утра ничего не случилось. Зато утром…

Занятые утренними сборами, на пастуха, пробежавшего по тропинке на торп, норманны не обратили внимания. Через некоторое время к ним спустился один из сыновей Эвермода – самый старший, Гамельберт.

– Отец приглашает графа Рерика, – сказал он, сдержанно поздоровавшись. – Пришли кое-какие известия.

– Какие же?

– Он сам вам расскажет.

Оказалось, что пастухи на дальнем лугу, когда рассвело, обнаружили на прибрежном песке корабли, которых там вовсе не было вечером. Они пришли ночью, что само по себе удивительно – ночью ведь вдоль берегов не ходят, чтобы не сесть на мель или не наткнуться на камень. Причем корабли были норманнские, и, по уверениям пастухов, больше походили на боевые, чем на торговые.

– Вот чтоб их тролли взяли! – Рерик с размаху хлопнул себя по бедрам. Положение дел было ясно: еще какой-то морской конунг в поисках добычи высадился на берег. – Сколько их?

– Кого? – Пастух, какой-то из многочисленных юных племянников или двоюродных внуков Эвермода, хлопнул ресницами. Ему было лет четырнадцать или пятнадцать, и одеждой ему служила рубаха из толстой шерсти и овчина, край которой от дождя набрасывался на голову.

– Да кораблей! – Сегодня вошедшее у норманнов в поговорку тугодумие фризов раздражало Рерика особенно сильно.

– Пять! – Пастух в подтверждение растопырил пальцы. – Один когг, остальные ваши.

– А людей много?

– Еще как много.

Более определенного ответа добиться не удалось, и Рерик знал, что получить его он сможет только сам. К счастью, дружина уже полностью собралась в дорогу.

– Шатры, котлы и прочее оставляем здесь, идем за ним, – распорядился Рерик, кивнув на пастуха. – У нас гости. Которых не приглашали.

– На море штормит уже не первый день, – сказал Эвермод. – Возможно, эти люди вовсе и не сюда направлялись. Но тебе, граф, конечно, стоит посмотреть на них поближе. Ведь ради этого ты здесь и живешь.

В глазах его мелькнула насмешка. Старый фриз был очень рад, что граф с дружиной оказался у подножия его родового терпа и теперь именно он пойдет навстречу вражеским мечам. Которые держат такие же, как и он сам, норманны.

– Когда я вернусь, – Рерик слегка выделили голосом эти слова, – мы закончим нашу вчерашнюю беседу. А тебя я пока попрошу о двух вещах. Первое: послать гонца в Дорестад к моему брату, графу Харальду, а во-вторых, оповестить окрестные терпы и предложить мужчинам вооружиться и собраться сюда, чтобы поддержать нас, если возникнет нужда. Если это морской конунг, ищущий добычи, то лучше нам пока отложить в сторону наши разногласия. Я прав?

– Пожалуй, да. – Эвермод кивнул, будто они договаривались о цене за ягненка. – Я посмотрю, что можно сделать.

Привычным скорым шагом норманны двигались вслед за пастухом. Как всегда, позвякивали о края щитов наконечники ремней и подолы кольчуг – не зная, как сложится разговор с Эвермодом, Рерик на всякий случай велел дружине снарядиться как следует и теперь благословлял свою предусмотрительность. Но на душе у него было нехорошо. Это был не страх, но жгучая досада. Как же не вовремя тролли принесли этих… кто они там? Они могли бы прийти чуть раньше – пока Харальд не успел поссориться с Альдхельмом. Они могли бы явиться попозже – когда ссора так или иначе была бы улажена и заложники жили бы уже в графской усадьбе, обеспечивая норманнам покорность и поддержку эделингов. Но пришельцы явились именно сейчас, когда их отношения с местной знатью на переломе и неизвестно, чем все кончится! А кончиться может очень плохо. Все двести лет, что фризы живут под властью франков, они пытаются сбросить иноземное владычество, обрести прежнюю свободу – каждое подросшее поколение, чью юную пылкость вдохновляют бабкины предания о доблести предков, затевает очередной мятеж, убивает графов и королевских мессиров, священников и монахов-проповедников, разрушает церкви и восстанавливает святилища. И то, что Альдхельм так обнаглел, говорит о том, что очередная вспышка не за горами. Если это не случайная пьяная болтовня, если фризы действительно готовы вновь выступить, то пятисотенную норманнскую дружину сметут, и никто не поможет. А если им с Харальдом придется сначала вступить в бой с неизвестным морским конунгом, защищая этих самых фризов… Сколько у них тогда останется людей?

И останусь ли у Харальда я сам? – скорее с горечью, чем с тревогой подумал Рерик.

Ему был двадцать один год – он верил в свои силы и совершенно не боялся смерти.

– Это вон там. – Пастух показал на длинную, тянущуюся вдоль моря песчаную гряду. – За ней.

Приблизившись к гряде, Рерик остановил дружину и дальше пошел сам, в сопровождении двоих телохранителей. На вершину они взобрались ползком, прячась за кустами жесткой травы. С гребня открылся вид на береговую полосу и несколько лежащих на песке кораблей. Пастух не ошибся – один из них был плоскодонный когг, а четыре других – норманнские лангскипы, длинные боевые корабли. Самый большой – на восемнадцать весел по борту, остальные меньше. Возле кораблей расположились люди – числом от сотни до полутора. Пленников или рабов Рерик не заметил – все мужчины были вооружены. Женщин среди путников не имелось, по крайней мере, на первый взгляд. Огня не разжигали – топлива этим людям было негде взять. Корабли выглядели неповрежденными, но не похоже, чтоб их владельцы собирались скоро пускаться в дорогу.

– Справимся, а, конунг? – спросил рядом Эгиль Кривой Тролль.

– А чего же не справиться? – отозвался с другой стороны Асвальд Лосось. – Они вон какие раззявы, даже дозоров не выставили. Да если мы сейчас на них ударим, половина из той лощины, – лежа, он показал локтем направление, – а половина вон оттуда, где ручей – разобьем, они и опомниться не успеют.

– Ой, смотрите, баба! – охнул Эгиль, перебивая полководческие замыслы товарища. – Да целых две, клянусь кривым троллем!

– Где? О, конунг, правда! Женщины.

Рерик и сам увидел, о ком говорили телохранители. От массы лежащих, сидящих на песке, шатающихся туда-сюда в вынужденном безделии людей отделились две женщины и пошли вдоль той самый гряды, на которой притаились наблюдатели. На вершину они не лезли, а намеревались обойти ее сбоку. Зачем – несложно было догадаться. Если мужчины все свои дела делали прямо на берегу, в лучшем случае отойдя в сторонку, то женщины предпочитали уединиться. Тем более что одна из них, кажется, была не из простых – с вершины Рерик разглядел, что ее одежда, хоть и неброская, сшита из хорошей ткани и даже по виду новая. Вторая, по-видимому, служанка, была одета лишь в некрашеную вадмель, а накидкой ей служила черная овчина со свалявшейся шерстью, используемая по нужде и как одеяло, и как подстилка.

– Вот это очень кстати, – заметил Рерик. – Возьмем потихоньку этих двух и у них выясним, что за люди, откуда и чего хотят. Лучше не придумаешь. Нам боги помогают.

Так же, ползком, они переместились к нужному склону гряды. Оказавшись по другую ее сторону, отгороженные и от взглядов, и от морского ветра, женщины присели на песочке, тщательно подобрав подолы. И хорошо, что они успели закончить свои дела. Иначе могли бы сильно испортить одежду, когда прямо из-под земли перед ними выросли трое чужих мужчин и немедленно бросились на них!

Эгиль и Асвальд напали каждый на свою пленницу, обхватили их и зажали рты. Взору Рерика предстали только вытаращенные от испуга глаза.

– Не вопить! – сурово приказал он. – Будете молчать – ничего страшного с вами не случится. Вы меня вообще понимаете?

Одна из женщин – служанка – осталась неподвижна, вторая попыталась кивнуть, насколько ей это позволяла широкая корявая лапища Эгиля, зажавшая рот. На груди у нее Рерик заметил довольно крупный серебряный крест, видный из-под толстого шерстяного плаща.

– Сейчас тебя отпустят, – так же строго продолжал он, обращаясь к христианке. – Не кричи. Мы только зададим тебе несколько вопросов, клянусь Господом. Я тоже христианин, не бойся.

И в доказательство предъявил свой серебряный крест, подаренный графиней Гизелой, который предпочитал всем аббатским и епископским крестам, захваченным во Франкии, украшенным золотом, эмалью и самоцветами.

Женщина, кажется, несколько успокоилась и расслабилась при этих словах и при виде креста. Рерик кивнул Эгилю, и тот отпустил ее.

Когда хирдман убрал свою лапищу с лица пленницу, стало видно, что она еще довольно молода – лет двадцати с небольшим, и вполне миловидна, хотя не так чтобы красавица.

– Я хочу знать, что это за люди. – Рерик кивнул в сторону берега. – И с какой целью они сюда прибыли.

– Там… – Женщина сглотнула, пытаясь перевести дух после внезапного испуга. – Там Анунд конунг, сын Эйрика, конунг… бывший конунг Упсалы. Он брат Бьёрна конунга из Упланда. Мы все оттуда.

– И что он здесь забыл? Собрался в поход на Фризию?

– Нет. Не так чтобы… Не в поход. Он ищет помощи. Он поссорился со своим братом, Бьёрном конунгом, и ищет могущественных людей, которые могли бы стать его союзниками. Он был уже в Сканей и в Хейдабьюре, но тамошние конунги предпочитают не ссориться с Бьёрном конунгом. А Гудрёд присоединился к нему, потому что у Анунда конунга одиннадцать кораблей и с ним можно попасть в Дорестад, не дожидаясь других купцов.

– Одиннадцать кораблей! – воскликнул Эгиль.

– Кто такой Гудрёд? – спросил Рерик.

– Это торговый человек из вика Бьёрко, он был фелагом моего мужа. То есть мой муж был его фелагом. Он умер. Мой муж.

– Я вижу здесь только четыре корабля. Где остальные?

– Их разметало ветром. Уже три дня мы идем при плохой погоде. Кормчие советовали Анунду конунгу остановиться и переждать, но он не хочет задерживаться. Опасается, что Бьёрн конунг пошлет за ним погоню.

– И у него нет намерений пограбить земли, мимо которых он идет?

– Я не слышала ни о чем таком. Гудрёд об этом ничего не говорил. Но еще ни разу на стоянках Анунд конунг не затевал ничего богопротивного и не причинял никому обид. Он христианин и потому воздерживается даже от «береговых ударов».

– Надо же, как мне повезло. – Рерик несколько успокоился. – А ты-то кто такая?

– Меня зовут Катла дочь Гудбранда. Я родом из вика Бьёрко. Мой отец вел большую торговлю по Восточному пути, и мой муж тоже. Но они оба уже умерли.

– И ты принялась за их дела? – Рерик усмехнулся. – Как ты-то оказалась на торговом корабле?

– Я держу путь в Дорестад. Моя мать приняла святое крещение много лет назад, вместе со всей семьей, когда в Бьёрко впервые прибыл святой человек Ансгер, монах из Корвейского монастыря, что во Франкии. И хотя потом ему пришлось покинуть Бьёрко, а христовы люди претерпевали там гонения, моя матушка сохранила верность истинной вере. В Бьёрко больше нет ни священников, ни церквей, только благодаря Божьему человеку Хардгейру ей не пришлось умереть без святого причастия. А еще она перед смертью поручила мне отправиться в Дорестад, где много церквей, и раздать за упокой ее души ее имущество нуждающимся. Ведь в Бьёрко одни язычники.

– А что, язычники не нуждаются? – Рерик поднял бровь.

– Если человек не хочет обратиться за помощью к истинному Богу, он сам виноват в своих бедах, – с простодушной уверенностью ответила путешественница. – И от их благодарности душе моей матери не будет никакой пользы. А если раздать имущество христианам, то их молитвы помогут ей. Ведь она уже очень много лет не могла исповедаться в грехах, потому что во всем Свеаланде не осталось ни одного священника.

– Да уж, у нас этого добра хватает! – обнадежил ее Рерик. – Тут неподалеку имеется настоятель монастыря Сен-Ломэ, аббат Бернульф. Так что ты сможешь исповедаться хоть сегодня утром.

– Благословит тебя Господь, добрый человек! – Катла с острова Бьёрко искренне обрадовалась. – Он и научит меня, как лучше сделать мое дело. А нельзя ли мне узнать твое имя: я обязательно помолюсь за тебя.

– Сделай одолжение! – Рерик усмехнулся. – Меня зовут Хрёрек сын Хальвдана, я – граф Фрисландский.

– О!

– Иди назад и скажи Анунду конунгу, что граф Фрисландский желает говорить с ним, – велел Рерик. – Я подойду к кораблям, и пусть его люди не хватаются за оружие, если он хочет найти здесь мир и помощь.

На берегу возле кораблей Рерик появился во главе всей своей дружины – построенной и вооруженной. Впереди шел его знаменосец, рядом – охраняющий знамя, потом сам Рерик в сопровождении троих телохранителей, а далее хирдманы. Анунд конунг, предупрежденный Катлой, тоже ждал его под собственным стягом и тоже в окружении телохранителей. Остановившись шагов за пять, Рерик поприветствовал его, и тот учтиво ответил. Анунд конунг оказался человеком еще молодым, лет двадцати пяти или около того – среднего роста, плотный, даже слегка полноватый, он носил небольшую бородку, а темно-русые волосы гладко зачесывал назад и связывал их в хвостик. Брови у него тоже были темные и пушистые, на щеках цвел румянец, и общее впечатление Анунд конунг производил человека деловитого и в целом довольного жизнью. Его неизменно сопровожал сын бывшего воспитателя, по имени Гудмунд, – на несколько лет моложе, рослый, на целую голову выше конунга, худощавый парень, с простым непримечательным лицом, однако, выглядевший смышленым и сообразительным.

– Видимо, сам Господь наконец услышал мои молитвы, – сказал Анунд. – Я имел намерение в Дорестаде повидаться с графом Фрисландии, но никак не ожидал, что увижу его даже раньше. Но мне казалось, что графа Фрисландии зовут Харальд? Или какие-то новости прошли мимо меня?

– Харальд сын Хальвдана – мой старший брат, мы с ним вместе правим Фризией. Эта женщина, – Рерик кивнул на Катлу, стоявшую неподалеку, – сказала, что ты ищешь помощи?

– Да, судьбе угодно было поссорить меня с моим братом Бьёрном, – подтвердил Анунд. – И теперь мне приходится искать надежных и могущественных союзников, которые могли бы помочь мне отстоять мои законные права.

– Я не могу ничего обещать тебе, пока не посоветуюсь с моим братом Харальдом и всей дружиной. Но я могу пригласить тебя сопровождать меня в Дорестад, где мы все и обсудим. Пока лишь прошу тебя принести клятвы соблюдать мир.

– Я с радостью сделаю это. Но мне нужно дождаться моих людей. У меня было целых одиннадцать кораблей, хотя здесь ты видишь только пять. Шторм разметал их, и я не знаю, где они теперь.

– Если вы держали путь в Дорестад, туда они и придут рано или поздно. Местные жители передадут им, что конунг в безопасности. А тебя я прошу последовать за мной, и в присутствии аббата Бернульфа мы с тобой обменяемся обетами соблюдать мир.

Против этого Анунд не возражал, а увидев аббата, первым делом пожелал исповедаться. Как он рассказал, после того как язычники в Свеаланде снова взяли верх и с острова Бьёрко изгнали священников, тамошним христианам приходится скрывать свою веру и обходиться почти без всякой духовной поддержки.

Старый Эвермод смотрел на все это весьма хмуро. Конечно, он был рад, что свеи пришли не с целью разграбить его округу, но то, что норманнские графы так с ними подружились, его не радовало.

Зато Рерик откровенно повеселел. Получив от Анунда клятву соблюдать мир, да еще данную на кресте в присутствии аббата, он поверил, что свеи ничем ему пока не грозят. Даже неполная сотня людей (не считая купцов), которая сейчас находилась в распоряжении Анунда, уже была весомой поддержкой в их делах с фризами. А если успеют подойти остальные корабли… Что там выйдет дальше, стоит ли помогать самому Анунду в его ссоре с братом – время покажет. Но, желая заслужить их помощь, он не откажется помочь им сейчас. А это уже много.

Эвермод, несмотря на эти события, не передумал ехать в Дорестад. Теперь необходимость разобраться во всем самому стала даже более настоятельной. Вслед за первым Рерик послал к Харальду второго гонца, и после полудня обе дружины, погрузившись на Анундовы корабли, отправились в Дорестад. Эвермод в сопровождении нескольких родичей предпочел путешествовать по суше и пообещал явиться в графскую усадьбу на днях.

К счастью, Харальд успел поволноваться недолго, поэтому уже почти остыл к тому времени, как Рерик вместе со знатным гостем прибыл в усадьбу. Какую опасность представлял бы для них именно сейчас беглец из Свеаланда, имей он не мирные намерения, Харальд понимал ничуть не хуже своего младшего брата. И хотя он встретил Анунда учтиво и даже слишком пышно, словно стараясь подчеркнуть свое богатство и высоту положения, наедине с семьей он еще довольно долго ругался, не в силах так сразу простить гостю свой испуг.

За время отсутствия Рерика в самом Дорестаде, к счастью, ничего не случилось. Альдхельм и его сторонники вели себя тихо и мирно. Рейнельда и три ее младшие сестры прилежно шили и вышивали под руководством графини Теодрады, и та даже сказала Рерику, что девушка ей нравится и она будет рада приобрести такую невестку.

Рерик только пожал плечами. В общем, против брака с Рейнельдой он ничего не имел. Ему шел двадцать второй год, и хотя торопиться с женитьбой ему было некуда, откладывать ее тоже не имелось причин. Предложенная невеста была достойна его как происхождением, так и личными качествами. И если этот брак нужен, чтобы примириться с фризской знатью и избежать очередного восстания, то почему бы и нет?

Но гораздо больше, чем о Рейнельде, он сейчас думал об Анунде и его делах. На другой день, отдохнув от путешествия, тот обстоятельно рассказал им с Харальдом и дружине о своей ссоре с братом. Бьёрн и Анунд, сыновья Эйрика конунга, происходили из рода знаменитого конунга и воина, Рагнара Кожаные Штаны, а значит, и Сигурда Кольцо, того самого, в битве с которым пал прославленный предок Харальда и Рерика, Харальд Боевой Зуб. Власть в Свеаланде Бьёрн и Анунд унаследовали после своего двоюродного брата, тоже Эйрика, сына Ревиля. При этом Анунду досталась Упсала, а Бьёрну – торговое местечко Бьёрко, что на берегу озера Лауг. Прежде торговцы Северных стран встречались на острове Лиллё, на том же озере, но в последние несколько десятилетий Бьёрко – Березовый остров – все расцветал и теперь мог соперничать с любым из знаменитых виков. Там Бьёрн конунг прижился, развернулся и даже постороил на холме укрепление, где торговцы и местные жители могли бы укрыться от грабителей. За это его и прозвали Бьёрн Хауге, что значит – Холм. Однако братьям не жилось спокойно: Анунд завидовал богатым доходам брата, а Бьёрн не мог смириться с тем, что Анунд владеет Упсалой, где расположено святилище и курганы знаменитых предков, и считается из двоих старшим, хотя он, Бьёрн, богаче. После череды ссор и взаимных нападок братья рассорились настолько, что пошли друг на друга войной. В первом сражении победил Бьёрн – как более богатый, он нанял несколько морских конунгов с их дружинами, в том числе норвежцев Хёгни и Фроди, сыновей Эйстейна конунга из Хейдмёрка. Причем на сестре их он даже решил жениться, и ее обещали к нему прислать. А Анунд конунг был вынужден бежать, чтобы попытаться найти и себе не менее сильную поддержу. Ибо от святилища старых богов он, как христианин, никакой помощи не ожидал.

С Христовой верой Анунд познакомился много лет назад, когда на Бьёрко приезжал благочестивый монах Асгер из Корвейского монастыря, что во Франкии. Кстати, именно в тех местах, где сыновья Хальвдана завоевывали свою первую славу и добычу. Тогда Асгеру удалось крестить довльно многих свеев, но потом он и его сподвижники были изгнаны. А некоторые даже убиты, и самому Анунду конунгу пришлось скрывать свою приверженность «франкской вере». Однако он не терял надежды на то, что когда весь Свеаланд окажется в его власти, он сумеет вновь пригласить туда священников и проповедников.

– И что же ты нам можешь предложить в обмен на помощь? – осведомился Харальд.

– Если вы поможете мне захватить Бьёрко, я отдам вам всю добычу, которую вы возьмете в городе.

Харальд бросил взгляд на Рерика, и они поняли друг друга без слов. В богатом Бьёрко, через который шла торговля Севера с Восточным путем, откуда по всем морям расходилось восточное серебро, меха, мед, воск, рабы, византийские ткани и прочие дорогие товары, можно было взять огромную добычу. Об этом стоило задуматься. Вопрос был только в том, хватит ли у них сил на захват вика Бьёрко. Ведь это – самое сердце Свеаланда, а на ближайших к нему островах расположена усадьба самого упландского конунга и несколько дружин, охраняющих вик и вход в озеро.

– А очень большого войска сейчас и не нужно, – продолжал Анунд, словно угадав их мысли. – Бьёрн сейчас уехал по озеру вглубь страны. Как я слышал, по Вермланду и Вестерманланду повадился собирать подати какой-то из норвежских конунгов. Благодаренье Богу, Бьёрн отвлекся на это, и мне удалось уйти, даже увести собой верных людей невредимыми. Заодно он намерен добиться, чтобы тинги областей утвердили его права на единоличную власть. Если Бог нам поможет, то Бьёрн, когда вернется, поймет, что у него уже нет страны, которой он собирался править.

Братья еще раз переглянулись. Они сделают то, о чем он их просит, и уйдут с добычей. А сумеет ли Анунд удержать власть, захваченную силой, их не слишком волновало. Это уже будут его собственные трудности.

Тут же, на пиру в честь гостя, Харальд и Рерик дали Анунду клятву поддержать его в борьбе за Свеаланд и Бьёрко, а он взамен охотно поклялся, во-первых, отдать им всю добычу, которую они возьмут в вике, а во-вторых, помочь им здесь, в Дорестаде, если возникнут сложности с местным населением. Но братья были почти уверены, что уж теперь-то сложностей не возникнет. Знатнейшие эделинги, в том числе с Эвермод с Альдхельмом, присутствовали на пиру и все видели своими глазами. За этот день подошло еще три Анундовых корабля, и его дружина пополнилась на восемьдесят человек. Силы норманнов в Дорестаде росли на глазах.

Оба аббата, Бернульф и Хериберт, с радостью засвидетельствовали клятвы. Рерик опасался, что Хериберт станет возражать против замысла, грозящего обильным пролитием крови, но тот видел это дело по-своему.

– Христову веру нередко приходится утверждать, одолевая сопротивление язычников, – сказал он. – Дьявол силен и наполняет упрямством непросвещенные души, но изгнать его оттуда следует любой ценой. Господь простит нас, если плодом наших усилий будет возвращение Христовой веры в Бьёрко. Я сам поеду с вами, дети мои. Те христиане, что сохранили верность Господу под властью язычников, нуждаются в немедленной помощи. Эта добрая женщина, Катла, немало рассказала мне о том, как трудно им приходилось. Ее матери, благочестивой христианке, чуть не пришлось умирать без причастия. У нее нашлось лишь немного красного вина, когда-то купленного у христиан, и, на счастье, перед тем приехал в Бьёрко благочестивый человек Хардгейр, посланный Асгейром. Хардгейр влил ей это вино в рот, когда она отходила к Господу. Не думаю, что это можно это считать настоящим причастием. Но я заверил Катлу, что Господь, несомненно, оценит преданность ее матери и ее желание умереть, как подобает христианке, и примет ее душу.

Катла со своей служанкой и привезенным имуществом сразу по прибытии в Дорестад устроилась в странноприимном доме. Рерик предлагал ей гостеприимство в графской усадьбе, не сомневаясь, что Теодраде будет приятно познакомиться с такой благочестивой и отважной женщиной. Но Катла отказалась, сказав, что ей, смиренной паломнице, приехавшей ради спасения души своей матери, не подобает принимать гостеприимство владык и надлежит делить кров с теми бедняками, которых она и собирается облагодетельствовать. Рерик только пожал плечами и не стал настаивать. Зато отец Хериберт пришел в восторг и немедленно устремился в госпиций. Целые дни он проводил в беседах с Катлой, а потом делился с Рериком вестями о том, как тяжело приходилось тамошним христианам в те долгие годы, когда язычники подвергали их гонениям.

На другой же день после приезда Катла в сопровождении Хериберта, после церковной службы, расположилась на паперти и принялась раздавать милостыню. Она привезла личное имущество матери, которое, умри та язычницей, положили бы с ней в могилу. Здесь было много всякой одежды, кое-какие украшения, посуда, деньги в самых разных монетах. Бедняки, бродяги и всякий сброд осаждал паперть, но Катла была начеку и оделяла только истинно благочестивых христианских нищих: тех, кто знал хотя бы одну молитву и мог поклясться, что на Пасху исповедался. О ней было в Дорестаде много разговоров, и некоторые люди из местной знати, позавидовав ее славе, даже взяли с Катлы пример и тоже принялись раздавать кое-что из вещей или съестного в память о своих умерших родичах. Отец Хериберт ходил сияющий.

Дня через три в графскую усадьбу снова явился Эвермод в сопровождении Альдхельма. Харальд, Рерик и Теодрада приняли их вместе с Анундом, который вообще оказался человеком общительным, дружелюбным и явно был рад, что к ним попал.

Теодрада, кроме обычно сопровождавших ее Адель и Рагенфредис, привела из девичьей и всех четырех дочерей Альдхельма. Рейнельда, Ита, Ландрада и последняя, десятилетняя Хатльвинда рядком сидели на скамьи возле графини, чинно сложив руки. Все четыре были очень миловидны, и даже Анунд то и дело бросал на двух старших заинтересованные взгляды, безотчетно подкручивая ус, заплетенный по свейскому обычаю в тонкую косичку.

– Я посоветовался с моим уважаемым родичем, эделингом Эвермодом, – после приветствий заговорил Альдхельм. – Он одобрил мои намерения отныне жить в мире с тобой, граф Харальд, с твоим братом Рериком и всей вашей семьей. Если будет на то ваша воля, то я буду рад отдать мою старшую дочь в жены твоему брату Рерику. Для нас честь породниться с родом датских конунгов, а также, благодаря графине Теодраде, с королем Карлом и королем Лотарем.

– Я благословлю этот брак. – Эвермод тоже кивнул. – И хотя я могу не дожить до того времени, когда сыновья ваши станут взрослыми, я надеюсь, что они помогут возродить древнюю славу фризов. Твой сын, граф Рерик, рожденный от дочери моего рода, происходящий от корня кюнинга Радбода, будет иметь такие права на власть во Фризии, каких не имеет никто другой.

Харальд и Рерик невольно переглянулись. Старый фриз обещал им мощную поддержку, благодаря которой они смогут как следует утвердиться в этой земле. И ему можно было верить, потому что он сам выигрывал не меньше. Мало того, что его родственница будет почти королевой. Она произведет на свет ребенка, поддержку которому в будущем окажут как христианские короли, так и все знатные эделинги.

– Ваш сын будет достоин носить славное имя Радбод, – величественно добавил Эвермод, подтвердив тем самым мысли Рерика.

Среди родичей Эвермода Рерик не знал никого, кого звали бы Радбод. Старинное родовое имя не давали новорожденным, потому что в нынешнем своем положении они не могли носить королевское имя. Но тот, кто все же получит его, в глазах фризов – да и не только фризов – станет истинным кюнингом Фрисландии. А это не только почетно, но и опасно…

Однако о будущей опасности для своих не рожденных еще потомков Рерик сейчас не думал. Эвермод принес ему весть о победе. Тем же вечером, в присутствии знатных фризов и норманнских ярлов, Харальд объявил об обручении своего брата Рерика с Рейнельдой, дочерью Альдхельма. Вся ее родня тоже присутствовала и держалась как нельзя более учтиво.

Единственное, что насторожило Рерика, был перехваченный им взгляд Элланда. Сын Альдхельма взглянул на него со скрытым торжеством, будто тоже одержал победу. И это было странно.

Глава 3

Желая полностью уладить свои дела, прежде чем приниматься за дела Анунда, Харальд и Рерик назначили свадьбу на самый ближний срок, к которому только можно было завершить приготовления. К графскому дому спешно пристраивали еще один спальный чулан для будущих новобрачных, Тибо целыми днями хлопотал, готовясь к пиру, Теодрада разбирала имущество, выбирая подарки для гостей и родни. Из Франкии сыновья Хальвдана привезли столько роскошных одежд, драгоценной посуды, поясов, оружия, украшений, всякой мелочи вроде подвязок и булавок, не считая монет, что все знатные гости должны были остаться довольны.

Однажды утром Рерик наткнулся на Хедина, хирдмана из своей ближней дружины. Тот подбрасывал на ладони какую-то монету.

– Посмотри, конунг. – Завидев Рерика, Хедин поймал монету, шагнул к нему и показал ладонь. – Ты такое видел?

Рерик взял монету в руки. Она была довольно крупной, вдвое крупнее привычного франкского денария, и вдвое тяжелее, насколько он мог определить без весов. Вместо обычных изображений – креста, храма, латинской надписи – на этой монете было тролль знает что: какие-то круги и то ли надписи, то ли узоры из непонятных значков.

– Что это? – Рерик поднял глаза на Хедина.

– А эта баба свейская… ну, то есть благочестивая госпожа Катла, такие нищебродам раздает. У нее таких полно, целый мешок. Сигвид спрашивал, откуда, она сказала, к ним на Бьёрко такие стали привозить в последнее время с Восточного пути. И много, говорит, привозят. Оттого свеи и зачастили, говорит, на Восточный путь, и ее отец туда ходил, и муж покойный. У тамошних славов берут меха, мед и вот это серебро. Называется дири… дере… дьюрсхейм, вот! Хотя не пойму, где здесь звери…[5] – Он еще раз в недоумении оглядел монету, выискивая на ней отсутствующие изображения зверей. —

– А славы – это кто?

– А это тамошний народ, вроде родичи вендам. Язык у них один, и говорят, будто славы от вендов свой род ведут. Говорят, на Готланде и на Бьёрко их хорошо знают.

– И у них есть такое серебро? – Рерик еще раз подкинул монету на ладони.

– Везут оттуда. Я не знаю. Тебе бы с той бабой поговорить. А мы с Сигвидом тоже так подумали – а любопытно бы поближе поглядеть, откуда у тех славов серебро и много ли его там. Там у собора один мужик говорил, от Бьёрко до тех земель не так уж и далеко. Всего-то дней восемь-десять в один конец.

– Но если так близко, почему мы ничего об этом не знаем?

– А говорят, серебро это не так давно появилось. Короче, конунг, тебе надо с кем другим поговорить, кто туда ходит. А мы с тобой всегда пойдем, куда скажешь! – Хедин засмеялся, давая понять, что в богатые серебром страны дружина последует за своим конунгом более чем охотно.

– Я пока себе оставлю, ладно? – Рерик сжал монету в ладони. – Харальду покажу, вечером отдам.

Увидев открытую дверь кладовки и услышав изнутри голос Теодрады, Рерик заглянул посмотреть, чем она там занята, и заодно показать невиданную монету. Кстати, может быть, во Франкии такие уже видели и что-то знают? Теодрада разбирала одежду и как раз держала перед собой на вытянутых руках роскошную столу – верхнюю женскую рубаху, из бордового самита, с вышитыми золотом удивительными зубастыми зверями.

– Это можно подарить Амальберге, – говорила она Рагенфредис, которая стояла перед ней, тоже с ворохом каких-то шелковых тряпок в руках. – Это достаточно хорошо даже для матери невесты.

– А для самой невесты? – спросил Рерик, заглядывая в кладовку.

– Для самой невесты эта великовата. – Теодрада приложила к себе для наглядности – стола была и широка, и длинна. – Шили на какую-то весьма рослую госпожу. Заходи, Рерик. Скажи мне спасибо – я делаю эту работу для тебя.

– Спасибо. – Рерик подошел, наклонился и поцеловал невестку в щеку. – У меня ведь больше никого нет из женщин, кроме тебя. Если бы наша мать жила с нами… как бы она радовалась!

Он слегка вздохнул, вспомнив о фру Торгерд. Она не была на свадьбе старшего сына, женившегося во Франки. И свадьбу второго, которая состоится во Фризии, ей тоже предстояло пропустить.

Теодрада слегка покраснела: ее смутил этот знак внимания, несмотря на их родство. Она была замужем за Харальдом уже два года, однако нередко вела себя так, будто по-прежнему остается скромной монастырской послушницей, помышляющей исключительно о Боге.

– Присядь, Рерик. – Она кивнула на сундук. – Ты сам-то рад, что женишься?

– А вот это можно ей подарить? – Не отвечая, Рерик взял из открытого сундука позолоченный браслет с голубыми глазками бирюзы и для пробы надел на свое запястье. – Как по-твоему, Рейнельде понравится?

– Возможно. – Теодрада улыбнулась. – Только это браслет на ногу.

Рерик рассмеялся и бросил украшение обратно.

– Никак не могу понять, зачем ваши женщины носят браслеты на ногах, когда и ног-то их совсем не видно. – Он кивнул на подол самой Теодрады, такой длинный, что скрывал даже носки башмаков. Впрочем, сейчас изящный башмачок из алого сафьяна, расшитый жемчугом, случайно высунул носик, и Теодрада поспешно одернула подол, из-за чего Рерик снова усмехнулся.

– Эти браслеты призваны порадовать взор того, кому можно… ну, то есть мужа, – с некоторым смущением пояснила Теодрада. – А посторонних мужчин благочестивая женщина вовсе не стремится пленять.

– А ты носишь браслеты на ногах? – не отставал Рерик. – Чтобы порадовать Харальда?

– Мой муж не обращает внимания на такие вещи. – Теодрада отвела глаза.

– А я обращаю, – мечтательно произнес Рерик, задумчиво глядя куда-то в пространство.

Графиня Гизела действительно носила браслеты на ногах. Когда он их увидел, ему было не до того, чтобы думать об украшениях, но, когда он впоследствии вспоминал об этом, даже странный обычай франкских женщин казался ему необычайно милым.

Теодрада бросила на него один взгляд, вдруг вспыхнула и отвернулась. Рерик никогда ни единым словом не касался своих отношений с матерью Теодрады, но та ведь не слепая и не дурочка. Кое о чем она догадывается, и, надо думать, ее благочестивой душе эти мысли причиняют истинное страдание.

– Я хотела с тобой поговорить вовсе не о браслетах, – немного резко произнесла Теодрада. – Рагенфредис, прикрой дверь. Послушай, Рерик, – заговорила она снова, когда женщина выполнила ее приказание и вернулась. – Я не собираюсь отговаривать тебя от этой женитьбы. Ведь ты теперь христианин, и гораздо лучше тебе найти для себя достойную супругу и жить с ней в благочестии и благословленной Богом любви, чем… ну, ты понимаешь. – Теодрада опять отвела глаза, не желая упоминать вслух о тех молодых рабынях, услугами которых молодой конунг пользовался наряду с другими неженатыми хирдманами. – И если твой брак принесет мир и благополучие Дорестаду, это, конечно, большое благо. Но ты должен быть особенно осторожен и в поступках, и в словах. Услышав об этой свадьбе, король Лотарь будет недоволен. Ему не понравится союз между норманнами и фризами на подвластных ему землях. Он уже не в первый раз поручает норманнам управлять теми частями своей страны, в преданность которых не слишком верит. Ему удобна вражда между населением и графами: она не даст усилиться ни тем, ни другим, и все останутся полностью в его руках. А теперь у него возникнут сомнения. А Эвермод к тому же не скрывает своих надежд увидеть твоего сына новым кюнингом Радбодом. И я должна тебя предупредить: если ты его послушаешься и назовешь сына Радбодом, то король Лотарь воспримет это как измену и мятеж.

– У меня еще нет сына, – утешил ее Рерик. – Спасибо тебе, я вижу, что ты заботишься о нас. Но если я откажусь от этого брака, мне придется очень трудно уже сейчас. Фризы воспримут наш отказ как оскорбление. Ты понимаешь, что тогда будет. А нам пока нужен мир и покой. Нам нужно собрать как можно больше сил. На пиру я предложу фризам поддержать нас и Анунда в борьбе за Упланд. А потом Анунд поддержит нас в борьбе за Ютландию. Я вовсе не намерен от нее отказываться. И, честно говоря, надеюсь, что к тому времени, как мой сын или сыновья подрастут, мнение короля Лотаря меня будет волновать, как карканье вороны на частоколе. И своего сына я назову Хальвданом. Я хочу, чтобы он в первую очередь владел Южной Ютландией и Съялландом. А уж Фризией… как получится. Я также надеюсь, что из этих стен мои слова не выйдут. – Он многозначительно посмотрел на Рагенфредис. – Ты ведь хочешь, добрая женщина, чтобы твой муж был ярлом у могущественного независимого конунга?

– Куда ты, туда и мы, Рерик конунг. – Рагенфредис вздохнула. – Орм еще перед свадьбой сказал мне, что не может обещать мне спокойной жизни на одном месте.

Она улыбнулась, будто даже гордилась своей беспокойной судьбой. Она очень полюбила своего мужа, хотя и опасалась поначалу, уживется ли с норманном.

– Пожалуй, и я должен предупредить об этом свою невесту. – Рерик тоже улыбнулся. – Чтобы потом она не обвиняла меня, что я обманул ее надежды. Да, Теодрада! А она-то хочет за меня выйти? Ты говорила с ней об этом?

– Лучше спроси-ка у нее об этом сам! Ты должен жениться на девушке, а ты хотя бы знаешь, какого цвета у нее глаза?

– При чем здесь глаза?

– Вот именно – при чем? При том, что тебе даже не приходит в голову познакомиться поближе с женщиной, с которой соединяешь судьбу! Ты берешь ее, будто корову покупаешь… Да нет, уж к корове ты бы получше пригляделся перед покупкой. Тебе нет дела до самой Рейнельды, а она ведь страдает от этого. Ты живешь с ней в одном доме уже много дней, но даже не поговоришь с ней!

– Ладно, хватит! – Рерик замахал руками. – Я виноват. Но ты могла бы и раньше мне сказать, что она жаждет моего общества.

– А ты мог бы сам догадаться.

– Если я буду думать о ее чувствах, кто подумает о моих делах? Анунд еще этот нам на голову свалился, лучше времени не выбрал.

– Поди приведи ее, – велела Теодрада Рагенфредис, и та скрылась за дверью.

Когда появилась Рейнельда, Теодрада бросила на Рерика многозначительный взгляд и вышла. Рерик остался вдвоем со своей невестой. Какого цвета у нее глаза, рассматривать надо при свете дня – здесь, в полутьме кладовки при двух свечах они кажутся черными. Но и при таком освещении нетрудно было разглядеть, что девушка красива, и фигура у нее что надо – стройная, но самых приятных округлых очертаний в нужных местах. Пожалуй, она ему нравилась. Рерик вообще тепло относился к женщинам, ничуть их не боялся, иной раз даже увлекался больше, чем следовало, и сам пользовался успехом как у знатных женщин, так и у простых, несмотря на средний рост и вполне обычное лицо, отнюдь не сиявшее красотой. Но понравится ли он своей невесте? Он не помнил, встречал ли Рейнельду когда-нибудь раньше, а о той ночи в усадьбе Альдхельма она едва ли сохранила приятные воспоминания. Еще вообразит себя новой Гудрун, хлопот с ней не оберешься.

– Ну, а ты? – спросил он. – Ты рада, что выходишь замуж? И именно за меня?

– Я повинуюсь воле моего отца, – ответила девушка, подняв на него глаза и снова отведя взгляд. – Я не хотела выходить замуж. Мы с моими сестрами часто мечтали, что все вместе устроим монастырь и будем там служить Господу. Сначала нас было бы только четыре, и я была бы аббатисой, а они – моими монахинями. А потом слава о нас пошла бы по всей Фризии, к нам стали бы собираться благочестивые девы, наш монастырь стал бы большим, богатым и знаменитым. Мы говорили, что когда я умру, аббатисой станет Ита, потом Ландель, потом Хатль. Что мы проживем много лет в мире и благочестии, помогая бедным, и все будут почитать нас как святых… Но я знаю, что детские мечты – это одно, а жизнь – совсем другое. Я поняла это в ту ночь, когда вы чуть не сожгли наш дом и нас всех.

Она снова подняла глаза и глянула в лицо Рерика. В ее взгляде не было ненависти или страха, а была какая-то решимость и даже вызов.

– Так уж вышло. – Рерик пожал плечами. – Твой отец оскорбил нас. Да и братец постарался. Но если они будут соблюдать свои клятвы, то и мы никого не тронем. Теодрада тоже когда-то хотела стать монахиней.

– Я знаю. Она рассказывала.

– Ну, и разве ей теперь плохо? Она – графиня. А в будущем, возможно…

– Возможно – что?

– Там видно будет. Но могу заверить, что моя жена будет жить не хуже, чем положено женщине королевского происхождения. Тебя это устроит?

– Моя мать говорила… – Рейнельда, не поднимая глаз, стала водить пальцем по узорам разложенной на сундуке зеленой столы. – Говорила, что ты, Рерик, из тех людей, которые добиваются успехов. Она сказала, что у тебя сильная удача.

– Это правда. У нас очень сильная родовая удача. Ты видела, мой брат носит золотую гривну? Она называется Золотой Дракон. Много поколений назад сам Вёлунд изготовил ее для моего предка, конунга Ивара, когда однажды пришел к нему на йольский пир под видом простого путника и попросил пристанища. Ему предложили переночевать в кузнице, потому что другого места в доме уже не было, но послали ему туда хорошее угощение. И в благодарность за это он за одну ночь изготовил золотую гривну и подарил ее конунгу. В ней заключена удача нашего рода. Когда наш отец погиб, Золотым Драконом завладел Сигимар Хитрый, его убийца. И семнадцать лет Золотой Дракон был в его роду. После смерти Сигимара его забрал Ингви, его сын. Свеи рассказывали, что он поссорился из-за Золотого Дракона с Сигурдом, тот ведь его старше. И потому Ингви не возвращался в Ютландию и даже на Съялланде почти не бывал, а ходил по морям. Но мы с Харальдом убили его и вернули Золотого Дракона. Теперь удача нашего рода снова у нас. И что бы там ни говорил твой брат Элланд, чуть раньше или чуть позже мы вернем все, что когда-то принадлежало нашим предкам. Ты мне веришь?

Рерик шагнул поближе и все-таки заглянул ей в глаза. Ему вдруг показалось важным убедиться, что его будущая жена верит в его удачу. Это все равно что вера дружины – без нее ничего не получится. А с этой девушкой он на днях отправится «в поход» на всю оставшуюся жизнь. Рерик вдруг осознал, что перед ним стоит его ближайший товарищ во всех жизненных начинаниях, тот, кто не покинет его, даже если от дружины не останется ни одного человека, та, что станет матерью его сыновей – еще не рожденных Харальдов, Хальвданов, Хрёреков, Иваров из древнего рода Скъёльдунгов. Она была все равно что часть его самого, но такая, с которой ему только теперь предстояло познакомиться.

– Да, моя мать говорила. – Рейнельда кивнула. – Что ваша удача идет от старых богов. Но ведь ты христианин?

– Ну, да.

– И что если ты сумеешь соединить силу старых богов с благодатью, идущей от Господа нашего Иисуса Христа, то тебе не будет равных. Поэтому я не позволю Элланду говорить…

– Что?

Рерик вспомнил взгляд Элланда, брошенный на него во время обручения. Торжествующий взгляд, хотя для торжества у сына Альдхельма тогда вроде бы не было причин.

– Ну, что… – Рейнельда явно жалела, что у нее вырвались эти слова.

– Ну? – Рерик подошел вплотную, взял ее за руку, а другой рукой приподнял ее подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

– Что когда я стану твоей женой… И у нас будет сын… А если ты потом умрешь… То он, как мой брат и дядя нашего сына, сам сможет…

– Все ясно. – Рерик примерно чего-то такого и ожидал. – Но мы еще посмотрим, кто из нас первым умрет. Я пока на тот свет не собираюсь.

– Я тоже вовсе не хочу слишком рано овдоветь, – ответила Рейнельда, сердито глядя куда-то в пространство. – Элло, он слишком честолюбив и горяч. Эвермод его осуждает. Он говорит, что дерево нашей славы должно вырасти в свой черед. Это он имеет в виду наших будущих детей. И что не стоит ломать ветки, на которых вырастут золотые плоды.

– Эвермод умный человек. Но у меня к тебе еще один важный вопрос.

– Какой? – Рейнельда посмотрела на него с тревожным ожиданием.

– Ты будешь… ради моего удовольствия носить браслеты на ногах?

Рейнельда сначала смотрела на него с тем же тревожно-недоуменным выражением, а потом вдруг до нее дошло, что он смеется. Лицо ее вдруг изменилось; она фыркнула, зажала рот рукой, как девочка, которой запретили шуметь, но смеяться очень хочется, и бегом бросилась вон из кладовки.

За пару дней до свадьбы Теодрада послала за Рериком.

– У меня к тебе есть просьба, дорогой брат, – сказала она. – У меня, как ты видишь, совсем нет времени на мои собственные дела, поэтому я прошу о помощи тебя. Кстати, тебе и самому было бы очень неплохо ко мне присоединиться.

– Я верю, что ты не затеешь ничего плохого. – Рерик улыбнулся. – Но если ты скажешь, в чем дело, мне будет легче решить.

Он видел, что Теодрада так устала от всех хлопот, что сама едва может вспомнить, о чем ведет речь.

– Отец Хериберт вчера говорил, что Катла уже почти закончила свои дела. Вчера отец Хериберт провожал ее по домам больных, которые сами не могут прийти к ней за деньгами. У нее осталось сколько-то серебра, и она раздает его. С ней ходит еще несколько женщин – Герлиндис, сестра Альдхельма, Фараильда, жена Анзегизеля, и Рохильда, жена купца Роже из Нуайона, помнишь его? Сейчас для бедняков в Дорестаде сплошной праздник – благодаря Катле все богатые и благочестивые женщины состязаются в щедрости. Я тоже хотела бы им помочь, но ты же видишь, у меня совсем нет времени. Я хочу попросить Катлу раздать деньги от моего имени, раз они с отцом Херибертом этим занимаются. И было бы хорошо, если бы ты тоже дал денег. Перед свадьбой будет очень уместно, если бедняки помолятся и за вас с Рейнельдой. Вот, здесь фунт серебром от меня, и я прибавила двадцать денариев за Рейнельду. – Она положила перед ним сафьяновый кошель, отделанный узкой полосочкой золотой парчи, уже потертой на сгибах. – Прибавь еще от себя и отнеси Катле. У тебя же есть свободные деньги?

– Фунт найду. – Рерик кивнул. – Давай. Я схожу прямо сейчас, пока время есть.

– Возьми с собой Рейнельду. Ей будет приятно прогуляться, а то она все эти дни сидит взаперти.

Против этого Рерик тоже не возражал. После того случая в кладовке им с Рейнельдой больше не выпало случая поговорить, но теперь, встречаясь за столом в гриднице, они улыбались друг другу, и с каждым днем Рерик все больше радовался мысли, что эта темноволосая девушка будет его женой. Чем больше он к ней приглядывался, тем красивее она ему казалась, и он удивлялся, что не разглядел этого сразу. Он уже почти был благодарен Альдхельму, который затеял всю эту ссору и тем способствовал обручению своей дочери с Рериком.

В итоге к госпицию они отправились целой толпой: Рерик, Рейнельда, ее младшая сестра Ита – четырнадцатилетняя девушка, уже почти такая же красивая, хотя, в глазах Рерика, уступавшая старшей сестре, – Рагенфредис с младшей сестрой Региной, две служанки, а еще Эгиль Кривой Тролль и Асвальд Лосось. Эгиль нес два кошеля – от Теодрады и от самого Рерика, тоже с фунтом серебра, в основном денариями, а еще разными обрезками и обломками непонятно чего. Снова шел дождь, и все натягивали на головы шерстяные и кожаные капюшоны, но всю дорогу болтали и смеялись. Настроение у всех было такое прекрасное, что даже попадание в лужу и крылья брызг, падавших на мокрые подолы, вызывал новую бурю смеха. Рерик даже не помнил, когда еще ему было так весело. Даже когда они с Харальдом одерживали победы во Франкии и брали большую добычу, даже когда он совершил свой первый подвиг – убил морского конунга Харда Богача, еще там, в Смалёнде, и тем отомстил за своего дядю, Ингвара конунга – тогда у него были гораздо более весомые причины торжествовать, но не было такой чистой, легкой радости. Проходя по шатучим мосткам перед гаванью, он протянул Рейнельде руку, чтобы поддержать ее – она дала ему руку, немного озябшую и влажную от дождя, а потом забыла отнять.

Госпиций располагался в гавани, между корабельных сараев – Теодрада и Хериберт нарочно выбрали это место, чтобы уставшим после морского перехода путникам не приходилось далеко ходить в поисках пристанища. Сейчас, весной, когда корабли оживленно сновали между виками, здесь было битком набито, и даже перед дверями сидели какие-то неопрятного вида люди неведомых племен. Двое играли в кости, расстелив на земле обрывок грязной тряпки, один сидел на бревнышке, обняв колени, и пел песню на непонятном языке.

– А она на месте? – сказала Рейнельда, имея в виду Катлу. – Или ходит где-то, отыскивает бедных?

– Пойдем посмотрим, – предложил Рерик.

– Фу, как там воняет! – Ита сморщила нос, едва вдохнув теплый, но дымный и душный воздух в дверях.

– Терпи! – сказала ей Рейнельда. – Помнишь, как мы хотели стать монахинями? А монахини ни от чего не воротят носы и сами ухаживают за больными.

– Но мы же уже передумали! – Ита фыркнула. – Между прочим, я тоже могу стать королевой. Анунд конунг вчера спрашивал, нет ли у меня жениха и как бы мне понравилось жить в Свеаланде.

– Вот шустрый мужик! – Рерик усмехнулся. – Ита, ты смотри, много ему не позволяй. Если начнет руками лезть, сразу скажи мне – я ему ноги поотрываю.

– Ноги-то здесь при чем? – фыркнула Регина, и все снова покатились от хохота.

– Асвальд, сходи, посмотри, на месте Катла? – Рерик кивнул хирдману на дверь, и тот скрылся внутри.

– Она здесь, только спит, – доложил тот, вернувшись. – И служанка с ней, тоже спит.

– Устали, надо думать, весь день по домам ходили, – сочувственно кивнула Рагенфредис.

– Ну, пойдем, тихонько положим деньги и скажем служанке, что это от графини, – предложила Рейнельда.

– Пойдем. – Рерик взял у Эгиля оба кошеля. – А вы все здесь подождите, а то ржете, как свиньи, разбудите женщину.

И все опять захохотали, хотя чего, собственно, смешного он сказал?

Крепко держа Рейнельду за руку, Рерик первым вошел в госпиций. Тот представлял собой обычный в северных странах «длинный дом» с земляным полом, тремя очагами посередине и высокими лежанками по сторонам. Прямо на этих же лежанках постояльцы сидели, перекусывали чем боги послали, болтали, обменивались своими приключениями, чинили одежонку. Чадили очаги, в которых горело то по горсточке торфа, то кучка деревянных обломков и всякого мусора, собранного у моря. Пахло соответственно – дымом, прелым тряпьем, влажной шерстью и кожей, немытыми телами и подгорелой кашей. Рейнельда прикрывала нос краем капюшона и думала, что только от особенно большого благочестия состоятельная женщина предпочитает жить здесь, хотя может воспользоваться гостеприимством графов.

Завидев хорошо одетую пару, бродяги оживились – за последние дни они привыкли, что состоятельные люди зачастили в госпиций раздавать милостыню. Из-за этого нищие благословляли Катлу и даже твердили, что она-де наверняка святая. Вот и теперь бродяги толпой бросились к Рерику и Рейнельде, а один, мыча что-то – очевидно, немой – даже кинулся им в ноги и стал хватать за подолы, так что Рерику пришлось стукнуть его ножнами меча по немытой голове.

Для Катлы, как для богатой и знатной путешественницы, выделили дальний конец дома, отгородив его от основного помещения занавеской из бычьей шкуры. Заглянув туда, Рерик и Рейнельда увидели лежанку, более чистую, чем все прочие – одеяла и простыни Катла привезла с собой. Сама путешественница спала, сняв только башмаки и укрывшись плащом, а служанка прикорнула рядом, сидя на приступке и положив голову на плащ.

– Жалко будить, – шепнула Рейнельда. – Вон как обе устали – едва хватило сил башмаки снять.

Рерик бесшумно шагнул за занавеску. Тут же, на приступке, стоял кувшин – один из тех, какие из Фризии развозили по всем окрестным странам: черный, с красивыми белыми узорами в виде крестов, выложенных из тончайших листов олова. Наклонившись и принюхавшись, Рерик без труда различил знакомый запах выдержанного красного вина.

– Вот почему они среди дня заснули, – усмехнулся он. – Видно, причаща… силы подкрепляли после благочестивых трудов. Не надо их будить, и так, видно, голова разболится.

– Давай просто положим где-нибудь, – шепнула Рейнельда. – Только надо спрятать получше, а то кто-нибудь из этих, – она кивнула в сторону занавески, – к рукам приберет.

Рерик молча кивнул и осторожно приподнял подушку, собираясь засунуть под нее оба кошеля. Из-под подушки торчал краешек кожаного мешка. Сквозь кожу прощупывались плоские кружочки – монеты. Видимо, это был остаток серебра, которое Катла не успела раздать.

– Сюда и положим, – шепнул Рерик, обернувшись. – Подержи-ка.

Он передал невесте оба кошеля, а сам ловко вытащил мешок из-под подушки, придерживая его, чтобы серебро не звякнуло. Знаками показав, что нужно делать, он развязал шнурок. Внутри были те самые монеты – крупные, с непонятными значками, о которых говорил Хедин. Рерик вспомнил, что так и не поговорил с Катлой о происхождении этих монет. Ладно, еще успеется. Рейнельда осторожно пересыпала серебро из обоих кошелей в мешок. Потом Рерик покрепче завязал вдвое потяжелевший мешок и уложил его назад под подушку. Катла не шелохнулась, хотя теперь голова ее лежала заметно выше. Рерик наклонился к ее лицу – запах вина был довольно ощутим. Бедная женщина, как устала! Он усмехнулся, взял Рейнельду за руку и вышел.

Тем же вечером, когда все уже рассаживались за столы для ужина, в гридницу буквально ворвался отец Хериберт. По его взбудораженному виду сразу стало ясно – что-то случилось.

– Чудо, чудо Господне! – с ликованием кричал он, от волнения сильно дергая головой и беспрестанно мигая левым глазом. – Чудо! Что случилось, дети мои, послушайте!

– Что случилось?

– Что с тобой, святой отец?

– Какое чудо? Где?

– В госпиции! – Хериберт остановился перед Харальдом и Рериком, благоговейно потрясая перед собой разведенными ладонями, будто пушистое, хрупкое чудо лежало между ними. – У той благочестивой женщины… Катлы, дочери Гудбранда… Она… Все утро она и еще две благочестивые женщины раздавали серебро бедным… Потом она вернулась в госпиций отдохнуть… Она раздала половину тех денег, что привезла с собой. У нее в мешке оставалось ровно два фунта в восточном серебре, в скиллингах. Чуть менее четырех марок, как она мне сказала. И она легла отдохнуть… И заснула…

От волнения и бега почтенный аббат едва мог говорить. Рерик уже понял, что случилось, и бросил быстрый взгляд Рейнельде, сидевшей возле Теодрады. Она тоже посмотрела на него огромными восхищенными глазами, и Рерик мгновенно сделал ей быстрый знак: молчи!

– А когда она проснулась и хотела пересчитать серебро, то обнаружила мешок снова полным! – с ликованием продолжал отец Хериберт. – Там стало ровно вдвое больше, чем было, вернулось само собой все, что она успела раздать! Не вернулись только четыре денария, которые она и те женщины потратили на вино для подкрепления сил – это они истратили на себя, но то, что они раздали бедным, Господь восполнил, чтобы они снова могли продолжать свое благочестивое занятие! За труды ее и благие намерения Господь вернул ей деньги! Ибо Он всемогущ и, имея все, не нуждается ни в чем. И все, что во имя Его раздается на нужды бедных и рабов Его верующими в Него, возместит Он в царствии небесном. И по этому знаку от Господа я заверил ее, что мать ее, добрая христианка Фридеборг, спасена Господом! Наставленные чудом сим, не бойтесь раздавать свое добро во имя Христа, зная, что Господь воздаст тебе это на небесах!

Поднялся шум – все говорили разом, восхищаясь чудесным происшествием, благочестием Катлы и милостью Господа, не оставившего без внимания и награды ее труды. А Рерик устремил заклинающий взор на Теодраду, умоляюще сложив руки – со стороны можно было подумать, что он молится, благодаря Бога за дарованное чудо. Теодрада, с растерянным и радостным лицом, встретила его взгляд и вначале не поняла, в чем дело. Утомленная всеми предсвадебными хлопотами, она не связала в уме чудесное возвращение истраченного Катлой серебра с теми деньгами, которые сама через Рерика отослала в госпиций. Она уже почти забыла об этом. Но, увидев лицо Рерика, а потом раскрасневшееся, сияющее и умоляющее лицо Рейнельды, Теодрада все поняла и невольно прижала пальцы к губам. Рейнельда, сидевшая почти рядом, наклонилась к ней и под прикрытием общего шума зашептала что-то; Теодрада опустила голову, прижала ладони к вискам, потом закрыла лицо руками. Она глянула на ликующего, возбужденного отца Хериберта, от которого буквально исходило сияние, набрала в грудь воздуха, потом выдохнула и ненадолго прикрыла глаза.

До конца пира не смолкали разговоры о чуде, и наутро об этом говорил уже весь город. В церквях служили благодарственные мессы, народ толпился в госпиции, желая поглядеть на чудесное серебро, прикоснуться к нему. Сияющая Катла и на другой день еще плакала от счастья, обнимая всех женщин, приходивших выразить ей свою радость по поводу несомненного спасении души ее матери. Аббаты Хериберт и Бернульф ходили счастливые оттого, что Господне чудо снова посрамило язычников, убедило нетвердых в вере, коих, увы, в Дорестаде было большинство, и наполнило ликованием души истинно верующих. А с торговыми кораблями благая весть быстро разнесется по всему свету, и еще до осени на всех торгах и во всех городах и виках, от Андалусии до Биармии, будут говорить о чуде, об отважной и щедрой женщине по имени Катла, о ее благочестивой матери. О такой мелочи, что раздавала Катла скиллинги, а вернулись к ней денарии, никто, разумеется, не задумывался. Господь всемогущ: разве ему трудно превратить дирхемы в денарии на тот же вес?

– Может быть, это и грех, что мы промолчали, – уже на другой день сказала Теодрада, когда Рерик улучил миг поговорить с ней наедине. – Вчера я хотела рассказать, что это наше серебро, хоть мне и жаль было бы лишать людей такой радости. Но потом я поняла, что совершенно не важно, откуда взялось серебро. Нашими руками Господь пополнил кошель Катлы, чтобы она могла продолжать свои труды. И мать ее несомненно будет спасена, потому что благодаря ей столько нетвердых в вере укрепилось, а столько истинных христиан возрадовались. Будем молчать, и Господь, я верю, простит нам эту ложь. Я буду просить его о прощении для нас.

– Только не говори Хериберту! – умолял ее Рерик. – Сестра, дорогая, любимая, только не говори ему! Он этого не перенесет!

– Тебе так жаль лишать его радости? – Теодрада улыбнулась.

– Конечно. Он же… как ребенок. Он же никогда о себе не думает, для себя ничего не хочет, все только о людях да о Боге. Пусть Бог его наконец порадует как следует.

– Моя мать сразу поняла, что в тебе душа христианина, хоть ты еще и не знал об этом, – сказала Теодрада. – Еще там, в Амьене. Помнишь, когда ты пришел к ней и она показывала тебе книги?

– Что-то… слегка помню. – Рерик отвел глаза. – А разве она с тобой говорила об этом?

– Да, она много говорила со мной о тебе… о вас… Там, в Пероне, когда вместе с королем Карлом приехала для переговоров с вами и ты пригласил ее навестить меня… Тогда она сказала, что охотнее выбрала бы тебя в мужья для меня, но было уже поздно.

– А ты сама что об этом думала тогда?

Теодрада не ответила и отвернулась: она уже жалела, что у нее вырвались эти слова. Она вообще старалась не вспоминать то время, когда решался вопрос о ее браке с одним из братьев-норманнов. Еще тогда Рерик внушал ей большее доверие, хотя почти не разговаривал с ней. Судьба сложилась иначе, и она не роптала, принимая Божью волю. Но за прошедшее время она убедилась, что тогдашнее чувство ее не обмануло. Рерик был менее честолюбив, чем старший брат, упорен, но не упрям, был способен на пылкие чувства, но лучше ими владел и не позволял страстям управлять собой. Он совсем не думает о Боге и продолжает по привычке упоминать своих языческих кумиров, но душа у него добрая и щедрая. Теодрада не могла не подозревать, что ее мать, графиня Гизела, питает к младшему брату своего зятя не совсем родственную привязанность, но скорее понимала, чем осуждала ее. И все же хорошо, что он женится на Рейнельде. Теодрада не могла судить свою мать, но надеялась, что теперь эта совсем не подобающая связь уйдет в прошлое.

– Ты напиши ей про чудо, – тихо сказал Рерик, думавший, как видно, о том же самом. – Ей тоже будет приятно.

На другой день была назначена свадьба. Рерик проснулся рано, но сон не освежил его и он совсем не чувствовал себя отдохнувшим. Из-за вчерашнего чуда и предстоявших сегодня свадебных торжеств весь дом гудел почти всю ночь. Рерик плохо спал: возбуждение не давало ему покоя, мешал шум, томили какие-то предчувствия. Мерещилось, что на краю его лежанки сидит какая-то женщина, кажется, даже мать, фру Торгерд. Но едва он хотел заговорить с ней, как она пропала, потом появилась снова. И теперь это была не фру Торгерд, а другая – какая-то женщина в белой одежде, с неясным лицом, на котором никак не удавалось сосредоточить взгляд. «Будь осторожен, – без слов шептала она, словно Рерик напрямую улавливал ее мысли, верее, они попадали ему в голову каким-то особым образом, минуя уши. – Не все радуются твоей радости, у тебя есть враги. Тебе грозит смертельная опасность».

– Какая опасность? – хотел спросить Рерик, даже, как показалось, спросил, но проснулся от звука собственного голоса и обнаружил, что издает натужное бессмысленное мычание, будто немой нищий, которого видел на днях в госпиции.

Стало противно, сон пропал. Зато белую женщину он помнил совершенно отчетливо. Она снова пришла. Один раз он уже видел ее – два года назад, во Франкии, возле каструма – укрепленной усадьбы Ангильрама, виконта Аббевилльского. Тогда вокруг свистели стрелы, и белая женщина, фюльгъя, подала ему знак, что уже пора уходить. Собственная норна их рода, та, что живет в Золотом Драконе, сама воплощенная удача. Тогда она спасла ему жизнь – сам он ничего не соображал и мог дождаться последней норвежской стрелы. И все бы кончилось, не начавшись.

И вот теперь она снова пришла. Пришла, чтобы предупредить об опасности. Какой? Да мало ли? Мало ли у них врагов? Альдхельм со своим семейством – несмотря на свадьбу, после которой они станут близкими родичами, Рерик не обольщался насчет родственной любви эделинга и по-прежнему не доверял ему. Сыновья Сигимара Хитрого, их кровные враги. Тормунд Бровь, старый толстый урод, и его сыновья. Кто еще? Да тот же Бьёрн, конунг Свеаланда. Приняв у себя его беглого брата Анунда и пообещав ему помощь, они с Харальдом стали врагами свейского конунга. И нельзя исключить, что он уже об этом знает.

Так или иначе, норны не приходят просто так. Харальд тоже поутру выглядел хмурым и подтвердил, что тоже видел тревожные сны. Но их содержания не запомнил, поскольку вчера вечером в честь чуда с Божьим серебром слишком налегал на вино.

Выйдя из спального покоя – задней половины графского длинного дома, Рерик встретил Орма Шелкового. Тот уже оделся в византийский самит, его длинные светлые волосы были расчесаны и заплетены в две косы – любящая жена постаралась. Однако вид у Орма был довольно хмурый.

– Что с тобой? – спросил его Рерик. – Похмелье?

– Да нет. Жена что-то чудит.

– С чего ей чудить? У Адель платье красивее?

– Да нет, – повторил Орм. – Вообще на пир идти не хочет. И меня уговаривает не ходить.

– С чего это? Может, у нее того…

– Да нету у нее… того. Как с ума сошла: пойдем, говорит, к моему отцу сходим сегодня, он заболел, на пир не может прийти, и мать заболела, и сестра. Надо, говорит, с ними посидеть, ну пойдем, пойдем. Я ей говорю, завтра сходим к твоему отцу, сегодня же свадьба, как же я уйду! А если перепьются и в драку полезут? Не могу уйти сегодня, говорю. А она прямо чуть не рыдает. И чего ей неймется, была же у своего отца вчера только!

– Была у отца? Вчера?

Перед глазами Рерика снова встала белая женщина. Ее лица он не видел по-прежнему, но она своей белой фигурой словно подавала знак: это здесь.

– Постой! – Орм уже намеревался идти по своим делам, но Рерик взял его за рукав. – Стало быть, твоя жена не хочет идти на пир и тебя уговаривает не ходить?

– Ну, да.

– И вообще хочет, чтобы вы ушли из усадьбы и побыли у ее отца?

– Да.

– А ну пошли.

– Куда?

– К ней.

Орм, сделавшись ярлом и получив под начало целый корабль с дружиной, поставил себе хороший дом неподалеку от графской усадьбы. Рагенфредис оказалась дома и выглядела не лучшим образом: судя по ее лицу, она тоже не спала всю ночь и плакала. Увидев своего мужа в сопровождении Рерика, она ахнула и подвинулась на скамье, будто хотела от них сбежать.

– Послушай, добрая женщина, – начал Рерик, остановившись перед ней и даже наклонившись поближе к ее лицу. – Ты должна немедленно рассказать мне все, что знаешь. Орм все равно пойдет на пир и все время будет возле меня. Я – его вождь, он дал мне клятву, и никакие женские слезы его не заставят этой клятве изменить. Все, что случится со мной, случится и с ним. Поэтому говори. Что там сегодня будет?

Рагенфредис мельком глянула на хмурого и недоумевающего Орма, потом опять на требовательное лицо графа, и закрыла лицо ладонями.

– Говори быстро! – Рерик силой оторвал ее руки от лица. – Иначе будет поздно. Кто-то что-то затевает против нас?

Рагенфредис кивнула, зажмурив глаза, чтобы не смотреть на него. Из-под зажмуренных век текли слезы, она шмыгала носом, борясь с собой, разрываясь между тревогой за мужа, страхом и неуверенностью, как же ей следует поступить.

– Это Альдхельм? И Эвермод? Они собираются напасть на нас? Прямо на пиру?

– Я не знаю, – наконец выговорила Рагенфредис. – Клянусь Святой Девой, клянусь Фроувой и ее сестрами, конунг, я толком ничего не знаю! Но я вчера была у отца… Он что-то знает. Он сказал, чтобы я ни в коем случае не ходила на пир, сказалась больной, осталась дома, а еще лучше приходила на этот день к ним. А мать сказала, чтобы я и мужа просила остаться со мной, дескать, мне так плохо, что я не могу быть одна. Если я хочу его сохранить… А отец так глянул на нее, будто был недоволен. А потом сказал, что, может, он и ошибся, выдав меня за норманна… И так вздохнул… Больше они ничего не сказали, как я их ни просила. Я больше ничего не знаю, конунг. Но я так боюсь…

Рагенфредис разрыдалась, и Рерик выпустил ее руки, понимая, что здесь он больше ничего не добьется.

– Что будем делать, конунг? – тревожно хмурясь, спросил Орм. – Пойти потрясти Ирмунда с женой?

– Времени нет. – Рерик положил руки на пояс. – Вот-вот пора будет идти, меня наверняка уже обыскались. Вот что. Она пусть сидит дома. А ты под шелка кольчугу поддень. И всем ребятам скажи, чтобы надели кольчуги под одежду. А у кого нет – надели что есть. Пусть возьмут скрамы, в шоссы или под обмотки засунут, под подолами никто не увидит. И чтобы не пили, а только притворялись. Кто напьется, тот до утра не доживет! Ты все понял?

– Чего ж тут не понять, – ответил Орм и стал развязывать пояс. – Ты сам-то кольчугу наденешь?

– А как же? Я что, хочу умереть на собственной свадьбе? Я ж не на валькирии женюсь!

– А может, просто не пускать этих козлов? – спросил Орм из глубин нарядной шелковой гонели, которую в этот время стягивал. – А еще лучше, давай, я сейчас возьму сотню ребят, пойду к Альдхельму и накрою его тепленького! Давай, конунг! – Он оживился. – Задавим гада в гнезде, чтобы пир не портить.

– А вдруг все не так? – Рерик с сомнением посмотрел на Рагенфредис, которая пыталась взять себя в руки и хлюпать носом потише. – Она же сама толком ничего не знает. И потом не докажешь, что Альдхельм что-то затевал. Сами будем виноваты.

– Зато живые.

– А что о нас будут говорить? Что граф Фрисландский в день собственной свадьбы перебил всю родню невесты, да просто так, после обетов мира и дружбы? Да после чуда этого, чтоб его тролли взяли! Там все слезы христианского благочестия проливают… спьяну, а я кровавую резню устрою? Нет, так не пойдет.

– Ну, как знаешь. – Орм уже привычно натянул кольчугу, поданную оруженосцем, и прыгал на месте, чтобы ровнее села. – А ребятам я скажу, чтобы были наготове. Хорошие, я тебе скажу, эти самиты миклагардские. Огромные, хоть Змею Мировую туда засунь, хоть полный доспех с наручами надень, – снаружи ни хрена не видно.

– У них в Миклагарде тоже жизнь веселая, – ломким от слез голосом сказала Рагенфредис – с покрасневшим носом, но уже почти спокойная. – Тоже кто на пир идет, не знает, вернется ли живым. Потому и шьют широко.

– А ты сиди дома! – строго предупредил ее Рерик. – Если Теодрада за тобой пришлет, скажешь, что больна. Даже лучше в постель ложись. Понимаешь ты – никто из фризов не должен знать, что мы ко всему готовы. Ни отец твой, ни мать, ни сестра. От этого зависит, кто до завтра доживет – или мы с Ормом, или Альдхельм с родичами. Тебе Альдхельм больше нравится?

Рерик едва успел вернуться в усадьбу и тайком послать оруженосца за кольчугой, которую и натянул в кладовке. Под широким плотным шелком и впрямь было ничего не видно. Все его ярлы и ближняя дружина тоже обзавелись необходимыми дополнениями к праздничным нарядам. Только женщины ничего не знали. Рерик даже придумал, как удалить их из гридницы пораньше: надо тайком попросить Теодраду, чтобы она увела Рейнельду в приготовленный для новобрачных спальный чулан и коротко ей обрисовала, что сейчас будет происходить и как ей себя вести. Вдруг матушка Амальберга не позаботилась? Или пусть хоть помолятся вместе. Теодрада, конечно, будет сгорать от смущения, но брату мужа не откажет. Главное, правильно выбрать время.

От всех этих мыслей Рерик выглядел озабоченным и хмурым. Его не раз спрашивали, почему он не весел, и ему пришлось разгладить черты и стараться выглядеть оживленным и радостным, как все вокруг. Поскольку чудо случилось прямо перед графской свадьбой, то было сочтено самым добрым предзнаменованием. В день свадьбы о нем вовсю говорили, и это еще увеличивало всеобщую радость и воодушевление. Казалось, сам Бог смотрит с небес прямо в Дорестад, где происходят такие удивительные и важные события. И город кипел: везде между домами и усадьбами волновалась нарядная толпа, торговцы и ремесленники оставили все дела. На площади перед собором, вокруг графской усадьбы толпился народ, ожидая раздачи денег, угощения и пива. С утра, как всегда, моросил дождь, но в полдень тучи разошлись и выглянуло солнце. Когда граф со своей семьей и дружиной отправился наконец в собор, это было поистине восхитительное зрелище. Все разоделись в самые лучшие и дорогие наряды, под яркими лучами блестели цветные шелка, золотое шитье, самоцветы, украшения. Всю дорогу до собора жених и невеста проделали под непрерывные приветственные крики. Рерик был в той же голубой далматике, которая хорошо подходила к его русым волосам, а Рейнельда – в ярко-красной столе, тоже вышитой золотом. Их головы украшали, по обычаю знатных франков, цветочные венки, и любой признал бы, что это исключительно красивая и во всем подходящая пара.

Отец Хериберт чуть не прослезился от счастья и благодарности Господу, пока совершал обряд венчания. Потом знать переместилась в графскую усадьбу, где уже был приготовлен пир, а на площадке перед воротами Тибо распорядился выставить бочки с пивом и двух жареных быков для простого народа. В гриднице не было свободного места, одни гости приходили, другие уходили.

У Рерика голова шла кругом, казалось, этот день никогда не кончится.

– А ты что такое невеселый, а, старик? – крикнул он Ториру Белому. Тот сидел всего за несколько человек от почетного места жениха, но приходилось кричать, чтобы в общем шуме хоть что-то можно было разобрать.

– Наверное, жалеет, что не он здесь жених! – усмехнулся Орм.

– Или вспоминает свою свадьбу, – добавил Берг. – Да, Торир, а у тебя вообще-то была когда-нибудь свадьба?

– Бедная королева Торгерд, – вздохнул Торир, не обращая внимания на насмешки. – Пока вы росли, она столько раз мечтала, как вы станете взрослыми, прославитесь, возьмете в жены самых знатных и красивых невест…

– Так все и вышло! – утешил его Рерик. – Харальд женился на красивой девушке из рода франкских королей, а я – на самой красивой и знатной девушке Фрисландии. Обе они – достойные матери для будущих конунгов.

– Да, но только бедная фру Торгерд на свадьбах обоих сыновей не побывала.

– Зато отец наш радуется, глядя на нас из Валгаллы. А когда мы утвердимся в Ютландии, я сам за ней съезжу и непременно привезу, чтобы она жила с нами, в той самой усадьбе, которую отец для нее построил. Она будет видеть, как растут ее внуки, а это поважнее, чем какие-то свадьбы!

– Да уж, постарайся, – одобрил Торир. – Ваша мать – хорошая женщина, и она не заслужила, чтобы все лучшее в жизни проходило мимо нее.

Пир продолжался; на огромном блюде подали жареную свинью, животное богини Фроувы и символ плодовитости, гости ели, пили и веселились, стоял гул, смех, говор. Фризы и норманны сидели вперемешку, через одного – так предложил в начале пира Альдхельм, в знак единства их родов и помыслом. Только женщины, по норманнскому обычаю, разместились за отдельным столом – в самой середине невеста, по бокам от нее мать и Теодрада, потом остальные. Провозглашались кубки за Фрейра и Фрейю, в память предков и во славу потомков. Рерик только поднимал кубок, но почти не пил, и уже дважды выливал дорогое выдержанное вино прямо под стол. Его внутреннее напряжение нарастало, и он ни единого мгновения не имел на те мысли, которые обычно переполняют женихов во время свадебного пира.

Пора уводить женщин. Не было никаких признаков близкой опасности, мелькала даже робкая надежда, что страхи окажутся напрасными, что Рагенфредис все придумала. Не смея надеяться, что все обойдется, Рерик хотел как можно быстрее убрать из гридницы женщин, чтобы хотя бы они не попали под удар, если что…

– Передай графине Теодраде, что ей пора отдохнуть, – негромко сказал он кравчему, Лофту, когда тот подошел в очередной раз наполнить его кубок и наклонился.

Тот кивнул и направился к женскому столу. Вот он склонился к Теодраде, та послушала его немного, подняла глаза на Рерика, тот кивнул. Теодрада встала и взяла за руку Рейнельду. Поднялись и прочие женщины, чтобы дать им пройти, они стали пробираться к выходу.

– И теперь, когда близок час возрождения свободы и славы фризов, я хочу поднять этот кубок за то, чтобы воплотились самые священные заветы наших предков! – раздался голос Альдхельма, и тот поднялся, держа кубок на вытянутой руке. – Я хочу выпить вместе с тобой, граф Рерик.

Он подошел ближе. Рерик встал. Глядя в глаза новоявленному родичу, он видел в них напряжение и ожидание. Альдхельм покачивался и раскраснелся, но явно притворялся гораздо более пьяным, чем был на самом деле.

– А самый священный завет наших предков… – на ходу продолжал Альдхельм, – самый священный завет, оставленный нам предками и богами… гласит… Эала фрейа фресена! – на языке фризов провозгласил он. – Фризы должны быть свободными!

Это был знак. И Рерик ничуть не удивился, как вслед за этими словами Альдхельм бросил кубок прямо ему в лицо. Мгновенно уклонившись, он уберег глаза от выплеснувшегося вина и потому успел увидеть, как Альдхельм выхватывает из-под шазюбля длинный нож и бросается на него. Рерик швырнул в противника собственный кубок, наклонился, одновременно уходя из-под возможного удара, и извлек из-под ремня на ноге скрамасакс.

Краем глаза он успел заметить, что драка вспыхнула одновременно по всей гриднице. По знаку, данному вождем, каждый из фризов выхватил нож и попытался вонзить его в грудь своему соседу-норманну. Но плоды этой попытки оказались гораздо слабее, чем они рассчитывали, потому что под нарядным платьем оказались кольчуги, а кое у кого и настоящие доспехи из железных пластин на кожаной основе. Мечей на пир пронести не удалось никому, а ножи норманны отбивали наручами и тяжелыми браслетами, которыми украсились в изобилии. В ход пошло все – кубки, здоровенные питьевые рога, столовые ножи, блюда. Веселый гомон пира мгновенно сменился шумом схватки: звенела посуда, раздавались яростные крики, треск дерева. Хрут Большой подхватил своего соседа, обеими руками поднял его в воздух и с размаху швырнул на стол: тот пролетел, сшибая посуду и еду, повалил еще несколько человек.

А Рерик, перепрыгнув через стол, набросился на Альдхельма. Он был моложе и легче, но хорошая выучка, ярость и решительность норманна уравнивали их силы. Они отчаянно боролись среди толкотни и давки, никому толком не удавалось использовать свое оружие, хотя лезвия ножей уже не раз скользили по телам, и разрезанные нарядные шелка повисли лохмотьями. Наконец Рерик подбил ногу Альдхельма, опрокинул того наземь, схватил за волосы и несколько раз сильно ударил головой о камень очага. А потом вонзил скрамасакс под горло. Хлынула кровь, и он, бросив уже не живого противника, вскочил, но тут же на него еще кто-то накинулся, и он отскочил за столб, подпирающий крышу.

Перед ним был Элланд. В красивой ярко-желтой далматике, уже залитой кровью с правой стороны, непонятно, своей или чужой, с окровавленным ножом в руке, он смотрел на Рерика с непримиримой ненавистью. И теперь ему был как нельзя лучше понятен тот торжествующий взгляд, который на него бросил брат невесты в день обручения. Тогда сын Альдхельма уже знал, что ликование врагов продлился недолго и что победа их обманчива. Он только не знал, что его враг осторожен, недоверчив и в любое время готов к неприятностям.

Подхватив из-под ног упавшее серебряное блюдо, Рерик в первые мгновения использовал его как щит; блюдо, на котором недавно лежала жареная свинина, было скользким от жира, но Рерик крепко вцепился в край через длинный рукав далматики, и такой щит был все же лучше, чем никакого. Отбив первый выпад Элланда, он сам нанес несколько быстрых ударов, но лезвие скармасакса, хоть и достало до тела, лишь распороло желтый шелк, а под ним обнаружилась серая чешуя кольчуги. Ведь фризы не просто подозревали, а точно знали, что на пиру будет смертельная схватка, а слабыми противниками норманнов не считали.

Лезвие Элландова ножа скользнуло по шее Рерика – фриз тоже понял, что его противник защищен и бить имеет смысл только в открытые места. Но здесь железо столкнулось с золотом гривны, которую Харальд, необычайно расщедрившись, одолжил на это день младшему брату. Будто знал, что Золотой Дракон в самом прямом смысле прикроет его от смерти.

Ощущая в душе железный холод этого лезвия, Рерик огрел Элланда своим случайным щитом по голове, а пока тот на миг потерял возможность его видеть, изо всей силы ударил скрамасаксом под мышку поднятой левой руки. Под мышками в кольчужном плетении имеется отверстие, не слишком большое, но клинок пройдет, если удачно попасть.

И он попал. Лезвие погрузилось в тело – не очень глубоко, но Элланд взмахнул рукой, пытаясь удержать равновесие, и упал.

Рерик на миг замешкался, уклоняясь от брошенной кем-то большой обглоданной кости. Совсем рядом раздался знакомый голос, совсем неуместный здесь, перед глазами мелькнуло что-то красное и черное. Он увидел длинные темные волосы, рассыпанные по спине, покрытой красным с золотом самитом, дрожащие цветочные головки венка… Рейнельда! Он совершенно забыл о ней, да и казалось что с тех пор, как они с Теодрадой встали из-за стола, прошла целая вечность. А прошли считанные мгновения – женщины не успели даже выбраться из-за стола, а только кричали от ужаса, глядя на внезапно вспыхнувшее сражение. Ведь они ничего заранее не знали. И Рейнельда, едва опомнившись, увидела, как ее брат набросился с ножом на ее жениха, а потом упал.

Не веря глазам и не думая о себе, не замечая мелькающих вокруг клинков, бессознательно уклоняясь и скользя между дерущимися мужчинами, Рейнельда подбежала к Элланду. Она знала, конечно, что ее родные недовольны всем случившимся и не рады ее браку, но надеялась, что со временем все наладится, и верила, что сама поможет примирению между отцом и мужем. Она знала, что ее честолюбивый и горячий брат надеется когда-нибудь стать новым кюнингом свободных фризов. И не могла поверить, что он не стал откладывать свои мечты на будущие годы, что он попытался прямо сейчас взять желаемое – и что он может умереть. Умереть от руки норманна, которого она уже почти полюбила.

Она бросилась на колени возле лежащего, схватилась за края разрезанной одежды, набухавшей кровью, чтобы осмотреть рану и попытаться что-то сделать. Она не заметила Рерика, который, увидев ее, сделал движение, будто хотел ее поднять и увести.

Зато его заметил Элланд. Возбуждение схватки приглушило боль, и в то же время он с предельной ясностью сознавал, что его мгновения сочтены: пусть его рана не смертельна, выжить после этого норманны ему не дадут. Он думает, что победил, викинг, бродяга и разбойник, желающий стать отцом будущих фризский кюнингов. Не дождется.

Не думая ни о чем, кроме своей ненависти и желании не дать врагу одержать победу, Элланд снова сжал ослабевшие пальцы вокруг рукояти ножа, поднял правую руку с пола и быстрым уверенным движением снизу вонзил лезвие в грудь склонившейся над ним Рейнельды. Он просто не понимал, что убивает родную сестру, с которой играл в детстве и которая всегда любила его. Он жаждал лишь уничтожить добычу, к которой стремился норманн. Она не достанется ему, женщина из рода кюнинга Радбода. Если дело его проиграно, пусть она не достанется никому.

Рерик не понял, что произошло, потому что само тело Рейнельды загораживало от него нож Элланда. Он лишь увидел, что она вдруг уронила голову, ослабела и упала на тело брата, которому пыталась помочь. Делая то, что и собирался, он схватил ее за плечи и попытался поднять, но ее тело обмякло, она не стояла на коленях, а висела всей тяжестью у него на руках. Подозревая неладное, Рерик перевернул ее. И увидел нож, еще торчащий из груди, увидел лицо с бессмысленно раскрытыми глазами, рот, приоткрытый будто в крике, который не успел вырваться наружу.

Не веря своим глазам, не понимая, каким образом она сумела наткнуться на нож, и не веря, что все кончено – хотя он прекрасно разбирался в ранах и знал, что можно вылечить, а что нет, – Рерик положил ее на спину, на земляной пол рядом с Элландом. Про Элланда он совсем забыл, но тот шевельнулся. Рерик безотчетно посмотрел ему в лицо, словно хотел спросить у того, кто рядом, что же это происходит.

Но взгляд Элланда его отрезвил. Тот же самый торжествующий взгляд, что он уже видел в день обручения.

И Рерик все понял. От гнева, отвращения, ненависти у него перехватило дыхание и стало так больно в груди, будто этот нож с резной костяной рукоятью вонзился в него самого.

Подумать о том, чтобы вынуть этот нож или подобрать свой, он даже не успел. Он просто взял Элланда обеими руками за голову и повернул. Сейчас у него хватило бы сил свернуть шею даже дракону Фафниру, но даже этого было недостаточно, чтобы выразить его ненависть к убийце собственной родной сестры и его невесты. Слушая саги, люди восхищаются подобными же подвигами героев древности, ради долга и чести умевшими переступать через самые дорогие привязанности, проливавшие кровь родных детей, мужей или жен. Но в жизни, здесь и сейчас, все не так. Рерик чувствовал только ужас, отвращение, неприятие – сама душа хотела закрыть глаза, чтобы всего этого не видеть. Чтобы все это оказалось страшным сном…

Он перевел взгляд на Рейнельду. Она лежала на спине, как он ее уложил, на ее лице застыло изумленное выражение, глаза были широко раскрыты. Торчащая из ее груди костяная рукоять ножа с кровавыми пятнами не вязалась с видом этого лица. И если этот нож ей уже не мешает, значит… Рерик очень часто видел смерть вблизи, но сейчас сжимал руку своей невесты, будто надеясь, что ее это не касается и она все же очнется.

– Рерик! Что с тобой, что ты сидишь? Ты цел? Ранен? – заговорили над ним чьи-то голоса. Драка в гриднице уже прекратилась, но он ничего не заметил. – Ой, кто это? Ах!

Рядом раздался отчаянный женский крик – то ли это кричала Теодрада, то ли Адель, то ли Амальберга. Словно разбуженный, Рерик попытался отпустить мертвую руку Рейнельды – но слипшиеся от сохнущей крови пальцы не сразу удалось разомкнуть…

Дней через пять в Дорестад прибыли еще три корабля, принадлежащие людям Анунда конунга. Они привезли такие новости, от которых сыновья Хальвдана еще несколько дней назад подпрыгнули бы, но сейчас Харальд лишь нахмурился, а Рерик пожал плечами. Еще и это сейчас не умещалось в их головах. Поэтому первым значение новостей осознал сам Анунд, которого все происшедшее касалось менее всего.

Как рассказал Торгрим Весло, стюриман одного из пришедших кораблей, буря, оторвавшая его от конунга, занесла лангскип на мыс Велиланд. И там ему пришлось просидеть все это время, поскольку идти дальше он не смел: всего в дневном переходе впереди остановились, пережидая непогоду, Эймунд и Асгаут, сыновья Сигимара, с дружиной на тридцати с лишним кораблях!

– Я потом, когда он ушел-то, тоже дальше тронулся и там же ночевал, где он стоял, – рассказывал Торгрим в гриднице графской усадьбы Дорестада, довольный, что соединился наконец со своим конунгом и находится в относительной безопасности. – Прямо в той усадьбе. Где сам Эймунд конунг и Асгаут конунг жили, пока погоды ждали. Мне тамошние люди все рассказали – им самим охота поговорить-то была. Не каждый день такие дела случаются.

– Да куда же они шли? – с любопытством допытывался Анунд конунг.

– Да поначалу они сюда-то и направлялись, – охотно отвечал Торгрим, видя, что хмурые и безразличные, как с сильного похмелья, сыновья Хальвдана понемногу оживают и начинают слушать. – Говорят, хотели на Дорестад идти, чтобы, стало быть… Да не заладилось у них. Сперва ветер не шел – уж они и ждали, и жертвы приносили, да не дает Ньёрд ветра, хоть бы что делай. Со скуки пили все, и Эймунд конунг, и Асгаут конунг, и Хёгни конунг, третий, значит, вождь, да тот не свей и не дан, а вроде даже норвежец.

– Это не длинный такой? – спросил Оттар Епископ. – Откуда он родом, не говорили?

– Того я не знаю. Говорил только, что с Хёгни конунгом на корабле его сестра была. Говорили, что она, стало быть, знатная провидица и колдунья, и что он ее с собой в походы берет, потому как она валькирия и милость Одина завсегда к нему привлекает. Из-за нее-то все и вышло. Эймунд-то конунг начал было к ней того, подкатываться, и заговорил даже, что в жены ее хочет взять. Да она не сильно-то обрадовалась такому жениху. Она с другим кем-то обручена…

– Не с кем-то, а с моим братом Бьёрном конунгом, – поправил Анунд, и видно было, что это не доставляет ему удовольствия. – Они обручились прошедшей зимой, и свадьба должна состояться на острове Адальсё, где усадьба Ховгорден, на осенних пирах. Если она состоится, то мой брат Бьёрн конунг получит еще одного довольно сильного союзника. Правда, под властью Эйстейна конунга, их отца, не так много земли, только Хейдмёрк, но у него сильная, многочисленная и опытная дружина. Поэтому его сыновья, Хёгни и Фроди, предпочитают не сидеть дома, собирая дань со своего фюлька, а искать славы и добычи в более богатых местах.

– Да это мой бывший товарищ Хёгни Длинный! – протянул Оттар и многозначително посмотрел на Рерика. – Небось не забыл его? Вот где всплыл!

– Так что дальше с Эймундом? – спросил Рерик.

– А потом она еще руны бросила и сказала, что ветра нужного не будет и надо им в другую сторону носы заворачивать. И порешили они в Британию идти. И как решили, так сразу и ветер пошел. А в последний вечер перепились они, что твои свиньи, начали считаться, кто из них славнее и подвигов больше совершил, да и переругались Эймунд конунг и Хёгни конунг просто вдрызг. Ушли они на запад через море, да только, как говорят, непохоже, чтобы они дальше стали вместе воевать.

– Нас спасли боги, – сказал Гейр ярл.

Во время последних событий в Дорестаде он находился в море и, вернувшись, застал вик в полном смятении. На злосчастном свадебном пиру было перебито около пятидесяти человек. Погибли почти все знатные фризы и около двух десятков норманнов, в том числе Асвальд Лосось, телохранитель Рерика, и старый Торир Верный, воспитатель обоих сыновей Хальвдана. Погибли все мужчины из семьи Альдхельма, но старый Эвермод был найден среди тел раненым, но живым. Это тем более удивительно, что на нем не оказалось ни кольчуги, ни еще какого-либо защитного снаряжения. Он и его старший сын Гамельберт, приехавший с отцом в Дорестад, пришли на пир только в шелковых рубахах. Узнав об этом, даже Харальд поверил, что старый эделинг ничего не знал о замыслах своего родича.

– Я хотел… чтобы из корня моего рода вновь возродился кюнинг Радбод, – говорил Эвермод, когда его раны перевязали и он немного собрался с силами. – Я хотел видеть фризов свободными, да. Все мы этого хотели. Но я знал, что дереву славы нужно время, чтобы вырасти, нужна почва… А Альдхельм… Он ни о чем не думал, кроме свого честолюбия… Он хотел сам стать кюнингом Радбодом. И погубил все, все… Наш род опозорен предательством и коварством… Я достоин смерти.

– Нет уж, убивать мы его не станем, – сказал Рерик брату. – Он и без того достаточно наказан. Ему жить теперь будет тяжелее, чем умереть.

О себе Рерик так сказать не мог, хотя в эти дни ему приходилось очень нелегко. Торир Верный был с ними всегда – он был одним из тех двоих, кто последовал за королевой Торгерд во время ее бегства из Хейдабьюра после гибели Хальвдана конунга. Именно Торир, тогда еще молодой и крепкий хирдман, расчищал королеве Торгерд путь среди ревущей толпы, когда она бежала к гавани, надеясь найти местечко на корабле. И едва ли нашла бы его, если бы не Торир. И он сохранил верность королеве и ее детям на всю жизнь. Хотя их воспитателем считался старый Аринбьёрн харсир и в его доме сыновья Торгерд прожили, как положено по обычаю, несколько лет, Торир последовал за ними туда, и именно он учил их владеть оружием. Ему Харальд и Рерик были обязаны тем, что выросли настоящими вождями. И вот его не стало. От них ушел последний, кроме матери, человек, помнивший их маленькими. Отца они не помнили. Дядя, Ингвар конунг, погиб у них на глазах три года назад. И теперь вот Торир…

И Рейнельда… Казалось, Рерик был по-настоящему знаком с невестой всего несколько дней, но они показались ему очень долгими и насыщенными. Он уже так ясно видел свое будущее с ней, и вот оно оказалось отнято. Она мелькнула и исчезла, как валькирия, юная и прекрасная, помчавшаяся над полем битвы и снова растворившаяся в синеве небес… Хериберт скорее сказал бы – как божий ангел. Теодрада и Хериберт призывали его молиться и надеяться на милость Господню, но Рерик старался все время находить себе дела, чтобы заглушить боль, пока не пройдет.

– Так этот Эймунд, выходит, нас грабить шел? – сообразил он наконец. – Харальд! Ты понимаешь, что это значит?

Эймунд и Асгаут, сыновья Сигимара, имели дружину на тридцати с чем-то кораблях. А у них – всего восемь. И явись эти двое сюда сейчас, свались им на голову, когда в Дорестаде еще не всех убитых похоронили… Дальше даже думать не хотелось. Это был бы разгром, полный и сокрушительный. Дорестад был бы захвачен и разграблен полностью, и они, сыновья Хальвдана, оказались бы среди убитых или пленных, если не повезет. Ни на что другое даже надеяться было бы нельзя.

– Нас сохранили боги, – подтвердил и Харальд, под влиянием потрясения опять забывший, что он христианин. – Они не дали свеям ветра, а потом заставили их поссориться между собой.

– Там же была еще какая-то валькирия, – напомнил Орм. – Вот через нее Один и дал знак. Они же из-за нее, считай, поссорились, да, Торгрим?

– Вроде выходит так, – подтвердил тот. – Хотя я сам не видел, что люди говорили, то и я говорю.

– Значит, наша удача еще с нами. – Харальд положил руку на золотую гривну у себя на шее. На одной из литых драконьих головой остался на мягком золоте след от Элландова ножа. – Поблагодарим еще раз Золотого Дракона. Ладно, Рери. Мы, в конце концов, отделались легче, чем могли бы. Мы живы, и из дружины потеряли не так уж много людей. В телохранители возьми Эльга Молодого, он вполне того стоит. А невеста… Девушек на свете много, сам знаешь. Хочешь, возьмем тебе вторую сестру?

Эвермод, когда убедился, что убивать его не будут, выразил готовность выполнить все обязательства, данные его бесчестным племянником. Вместо погибшей Рейнельды он предложил Рерику в жены ее младшую сестру Иту или любую из подросших девушек своего терпа, а приданое пообещал даже увеличить. Но Рерик отказался. Альдхельм и его сторонники были перебиты, а уцелевшие родственники мятежных эделингов той же ночью разбежались по терпам, зарылись в дюны и молили богов о наводнении, которое окружит их убежище водой и сделает недоступным. Новых выступлений в обозримом будущем можно было не ожидать.

Иные из дружины, особенно Оттар, настаивали на том, что от Эвермода никаких мирных обетов принимать нельзя и что следует уничтожить род под корень – мужчин перебить, а женщин распродать. Иначе мальчики вырастут, а женщины нарожают новых мстителей, которые через двадцать лет придут с оружием к убийцам Альдхельма, Элланда, Ландоальда, Гамельберта и прочих. Но Рерик эти речи не поддержал. В память о Рейнельде ему было жаль ее сестер, и он велел оставить семью в покое.

Овдовевшая госпожа Амальберга, собрав уцелевших домочадцев и все добро, вместе с Эвермодом уехала в марши и поселилась вместе со стариком. Правда, Эвермод прожил недолго: ослабленный ранами и потрясенный бесчестьем, он начал болеть и умер еще до исхода года. Когда младшие дочери Амальберги подросли, они с благословения епископа Бернульфа основали обитель в честь святого Людгера, апостола Фризии. Все они одна за другой побывали его настоятельницами – сначала Ита, потом Ландрада, потом Хатльвинда. Жизнь свою они провели в добрых делах и благочестии, и умерли, почитаемые монахинями и жителями округи почти как святые.

Глава 4

Этим утром молодая королева Вальгерд напрасно искала мужа и деверя: их не было ни в гриднице, ни в спальных покоях, ни в конюшнях на заднем дворе. Челядь ей говорила, что Сигурд конунг и его брат Ульв с утра отправились в Хейдабьюр – проехаться по торгу, но было давно уже за полдень, а они все не возвращались.

– Вот досада! – приговаривала Веляна, в десятый раз посылая служанку за ворота посмотреть, не едут ли. – Как нужны, так их и нет!

– Ничего, успеем еще повидаться! – отвечал ей боярин Добролют, тот самый гость, из-за которого она хлопотала. – Не на один день приехали. В таком деле полдня ничего не решают. Сиди, княгиня, найдутся соколы.

Но королеве трудно было сидеть спокойно: проворная и нетерпеливая, она сама была готова бежать на поиски, лишь бы конунги поскорее узнали новости, с которыми приехали торговые гости. Старший из них, боярин Добролют, уже неоднократно бывал здесь, и двое купцов, Живан и Збор, тоже прибыли в Хейдабьюр не в первый раз. Только внук Добролюта, Витко, шестнадцатилетний парень, впервые попал за море и теперь все время вертел головой, рассматривая дом и обстановку. Длинное, шагов тридцать в длину, помещение было разделено деревянными перегородками на три части: гридницу в середине, по сторонам от нее кухню и кладовку – две последние имели каждая свою дверь наружу. В кухне имелась сводчатая глиняная печь для выпечки хлеба, вроде тех, что устраивали в славянских жилищах, а гридница отапливалась и освещалась открытым очагом посередине, на каменной вымостке, обложенным крупными камнями. По вечерам, если открыть внутренние двери, огнем очага освещались и кухня с кладовкой. Вместо лавок вдоль стен гридницы шли земляные лежанки, покрытые кусками толстого войлока, а сверху медвежьими и волчьими шкурами – днем на них сидели, ночью спали. В середине у стены помещалось почетное сидение хозяина, огражденное двумя особыми столбами. А напротив – второе такое же, предназначенное для самого важного из гостей.

– Вот здесь сидит Сигурд конунг, – объясняла парню королева Вальгерд. – А на втором – Ульв, его брат. Он хоть из двоих младший, но уже сам корабли по морю с дружиной водит и потому его тоже называют конунгом.

Витко слушал, смущенно ухмыляясь, и все время пытался прочистить и без того чистый нос. Заморская королева прекрасно говорила на языке славян – ведь он был ей родным. Она происходила из могучего и воинственного племени велетов – иначе вильцев, как они сами себя называли, – и была дочерью их великого князя Боревита. Между вильцами и бодричами, от которых приехал Добролют со спутниками, издавна кипела вражда, но молодая королева встретила гостей приветливо. Ведь они приехали от велиградского князя Мстивоя, который приходился родным дядей Ульву – младшему сводному брату ее мужа. И весьма вероятно, что приезд их приведет к союзу между владыками Ютландии и Велиграда – кто знает? Мир меняется, иной раз так быстро – при жизни одного поколения. И нельзя угадать, кто завтра будет тебе другом и родичем, а кто – врагом. По крайней мере, нельзя отвергать желающего стать твоим другом – это княжна Веледара усвоила с детства. У велетов всегда было много врагов: франки и саксы, бодричи и даны. Но вот сама она стала женой свейского конунга, живущего в датском вике Хейдабьюр, а тем временем бодричи освободились из-под власти Хлодвига Немецкого, обрели былую независимость, и им теперь тоже нужны союзники, чтобы ее сохранить.

Боярин Добролют в это время разговаривал с фру Химмелин, матерью Ульва конунга. Она даже расплакалась при виде его лица – оно сильно изменилось за двадцать с лишним лет, но разве могла она его забыть? Эта женщина была живым примером того, как непредсказуемо меняется порой судьба, как прихотливо сплетают ее нити Суденицы – или норны, где как говорят.

Много лет назад ее знали как княжну Умилену, дочь стариградского князя Гостомысла. И когда ее везли в Велиград, чтобы выдать за князя Годолюба, именно воевода Добролют возглавлял свадебное посольство. Но, всего через пару лет приехав ее навестить, Добролют не нашел на месте ни Умилены, ни Годолюба. Город Велиград был захвачен свирепым датским конунгом Годфредом, а князь попал в плен и был принесен в жертву воинственным северным богам. Юную вдову в числе прочих пленных увезли в Хейдабьюр. Годфред конунг не стал продавать молодую знатную пленницу и отдал ее в служанки своей жене, королеве Мальфрид. Вскоре Годфред умер, к власти в Ютландии последовательно приходили его племянник Хемминг, сыновья Годфреда, потом Хальвдан Ютландский, потом Сигимар Хитрый из Вестманланда. Все это время Умилена оставалась среди челяди конунговой усадьбы Слиасторп, постоянно менявшей хозяев. И Сигимар конунг, наконец утвердившийся здесь надолго, обратил внимание на молодую и еще привлекательную женщину, о которой к тому же говорили, что она из рода каких-то вендских королей. От Сигимара конунга у нее родилось двое детей – Эймунд и Ульв. За эти годы она привыкла к датскому языку и датской одежде, и звали ее в усадьбе датским именем – Химмелин. И все же, когда Добролют смотрел в лицо этой рослой, немолодой уже, худощавой женщины, в ее суховатом лице с острым носом и густо сидящими бледными веснушками он видел прежнюю Умилену – юную и цветущую. Правда, она и сейчас еще выглядела неплохо – по-прежнему прямая и стройная, с белой кожей, она имела еще не так много морщин и сохранила почти все зубы.

О ее судьбе родичи знали уже несколько лет. Поначалу ее потеряли из виду и князь Гостомысл считал свою среднюю дочь сгинувшей навеки – то ли она погибла при разгроме Велиграда, то ли была продана куда-нибудь на край света, как теперь узнать? Но несмотря на все опасности морских дорог, торговые гости даже в самые тревожные годы продолжали ездить из Велиграда в Стариград, в Волынь, на Бьёрко, в Хейдабьюр, в Дорестад. Умилена сумела передать весть о себе, но прошло очень много времени, прежде чем родичи смогли о ней подумать. Почти в то же время Хлодвиг Германский, которому при разделе бывших владений Карла Великого досталось Восточнофранкское королевство, разбил ободритов и подчинил их себе вместе с малыми племенами, подвластными Велиграду. И всего несколько лет назад князья вагров из Стариграда сумели объединить племена, сбросить власть короля Хлодвига и снова создать державу бодричей. Князь Гостомысл погиб в сражении, но его старший сын Мстивой теперь жил в Велиграде и звался великим князем бодричей. Но о своей потерянной сестре Умилене он теперь вспомнил не для того, чтобы помочь ей, а для того, чтобы попросить помощи у ее сыновей и у Сигурда конунга. Борьба с франками и саксами Хлодвига дорого обошлась роду. Из четырех сыновей Гостомысла уцелели только двое: сам Мстивой и его младший брат Драгомысл, но и тот погиб в прошлом году, отражая набег на Велиград свейских морских конунгов. Князь Мстивой остался один, а врагов у него и теперь хватало.

– Не знаю, что и сказать тебе! – прежняя Умилена, а теперь фру Химмелин, качала головой, слушая Добролюта. – Ведь сам Сигурд конунг на княжне вильцев женат, – она кивнула на молодую королеву Вальгерд. Именно та, законная жена конунга, являлась хозяйкой усадьбы, хоть и была гораздо моложе.

– Ну, хоть поможет по-родственному с князем Боревитом договориться, и то спасибо. Хоть бы вильцы на нас не лезли, пока князь Мстивой в силу войдет – и то слава Святовиту!

– Ведь не сами мы решаем, ты знаешь, тинг у нас все решает. Захотят ли люди…

– А отчего же не захотят? – воскликнула Веляна. – Все меха через Велиград идут, а от них большая прибыль. Будет у нас мир с Велиградом – и всем будет хорошо.

– Ведь не по своей воле князь Мстивой за твоими сынами послал – воля богов послала, – продолжал Добролют.

– Воля богов?

– Еще пока князь Гостомысл жив был, приснился ему сон однажды. Сильно он сердцем сокрушался, что из четырех сыновей его только двое уцелели, да и тем знамения божественные не долгую жизнь сулили. И привиделось ему однажды, будто видит он тебя, княжна, а из чрева твоего растет огромное дерево. И под ветвями его вся земля наша укрывается. И слышит он будто голос, а голос тот речет: «Из черева средней твоей дочери, Умилены, выйдет род великий и могучий, править он будет землей твоей и народу защитой служить». Вот и подумал он, что, видно, на твоих только сыновей ему и надежда. Хоть и росли они за морем, хоть и говорить по-словенски, надо думать, не умеют, а все же родная кровь. И волхвы – сновидцы то же сказали. Он и сам хотел послать за внуками, да не привелось.

Удивленная Химмелин не знала, что ответить. Но даже сильнее, чем пророчество, ее сейчас занимала судьба семьи – смерть отца и двоих братьев, которых она помнила совсем юными. При виде лица Добролюта собственная молодость так ярко и живо встала перед глазами – будто и не было этих двадцати пяти лет, наполненных событиями и горестями, будто она рассталась с родным домом лишь вчера. На глаза набегали слезы, казалось бы, давно высохшие – вся ее душа переворачивалась при мысли, что перед смертью старый отец вспоминал о ней и надеялся в ее детях найти достойных наследников. Видно, любил батюшка, скучал.

– А что же брата Мстиши-то дети? – со вздохом спросила она. – Сколько ж их теперь? Уже взрослые должны быть.

– Дочерей у него пять, а сын один, последний, да тому четвертый год всего – куда ему воевать? А ждать, покуда вырастет – свеи да урманы нас на клочки раздерут.

Пока они беседовали, со двора послышался шум: стук копыт, возбужденные голоса, крики – кого-то звали, кто-то что-то приказывал, требовал, возмущался.

– Это Ульв! – расслышав голос деверя, королева Вальгерд подскочила и унеслась за дверь, торопясь скорее рассказать новости. – Сейчас приведу!

Но младшему из сыновей Сигимара явно было не до нее. Не сходя с коня, пятнадцатилетний конунг держал за грудь одного из десятников своей дружины и тряс так ожесточенно, как будто хотел вытрясти из рубахи.

– Куда твой дозор смотрел, песий ты сын! – выкрикивал он, а гриди вокруг торопливо сновали между дружинными домами и оружейной. – Тролли б тебя драли, недоумка!

– Ульв конунг! – крикнула Веляна. – Ты куда? Что случилось? Где Сигурд конунг? К нам из Рёрика гости, боярин Добролют! Князь Мстивой зовет на помощь.

– Не до Рёрика нам, пошло оно все в Хель! – Ульв отпихнул от себя десятника и вытер разгоряченный лоб. Это был рослый для своих лет парень с крупными чертами лица, большим носом, а на подбородке его виднелась редкая поросль. – Сигурд конунг на торгу, тинг собираем, слышишь! – Откуда-то издалека уже был слышен железный звон. – Матери скажи!

Он развернул коня и стал пробираться к воротам через суетящуюся челядь, но Веляна бегом догнала его и вцепилась в поводья.

– Да что такое? Куда ты! Хоть послушай!

– Потом послушаю, потом! Ты Хринга ярла не видала? Куда тоже провалился, тролль пьяный! Найду, голову оторву!

– Почему?

– Потому! Сыновья Хальвдана Ютландского на сорока кораблях прямо перед гаванью стоят! Пусти!

Он дернул поводья, объехал невестку и умчался за ворота, в сторону Хейдабьюра.

Усадьба Слиасторп, которую вслед за Хальвданом конунгом занимали новые властители Южной Ютландии, стояла поодаль от города, на южном берегу бухты Хейдабьюр Нор. Здесь пересекались пути из Восточного моря в Северное: один из них шел через Лимфьорд, а второй – по рекам Эйдер, Трене и Шлее, что позволяло пересекать полуостров Ютландию возле самого основания. Первыми его освоили бойкие фризы, в предыдущие несколько веков бывшие полными хозяева окрестных морей и знатоками торговых путей. Они первыми обосновались тут, устроили торговое место, где обменивались товарами с местными данами, а также с купцами востока и запада. Вик получал все большую известность, количество купцов с каждым годом увеличивалось, и конунги данов поставили неподалеку усадьбу – торг нуждался в охране, а также в присутствии сборщика пошлин. Поначалу усадьба Слиасторп представляла собой обычный длинный дом, потом вокруг появились полуземляночные жилища ремесленников и рабов, захваченных в походах. А торговцы предпочли обосноваться подальше. В отличие от торговых местечек, оживленных только на время торга, в Хейдабьюре постоянно жило не менее пяти-шести сотен человек, кормившихся только ремеслом и торговлей. Даны, саксы, фризы, венды селились обособленно, поближе к своим, и кладбище у каждого племени тоже было свое, хотя роды, жившие здесь давно, уже значительно утратили чистоту крови вследствие смешанных браков. Венды пока составляли меньшинство и были представлены во-первых, потомками тех купцов, кого грозный Годфред Датский когда-то назад силой перевез сюда из ободритского Рёрика и велел торговать в Хейдабьюре, а во-вторых, славянами из племени ругов, со знаменитого острова Рюген. И хотя славянская община пока уступала по численности фризам, данам и саксам примерно вдвое, она уже располагала собственным местом для погребения – на склоне холма Хохбург. Там венды устраивали свои маленькие курганы за деревянными оградками, на вершину которых ставили урны с прахом своих покойников и воздвигали рядом высокий столб с изображением божества-покровителя рода.

В городе работали кузнецы, литейщики, резчики по кости. Стеклоделы изготавливали разноцветные стеклянные бусы, служившие во всех известных странах не только любимым украшением женщин, но и средством обмена – хотя именно жители Хейдабьюра по праву гордились тем, что именно здесь начали чеканить первую в северных странах серебряную монету и приучаться пользоваться именно ею при торговых расчетах. На монете этой, как и на поминальных северных камнях, был изображен корабль с щитами на бортах – символ удачной торговой поездки, счастливо преодоленных опасностей дальнего пути, завершения выгодного дела, славы и богатства.

А возили сюда и отсюда множество разных товаров – пожалуй, почти все, чего имелось хорошего во всех четырех сторонах света. С Рейна привозили знаменитые мечи (вывоз их из страны был запрещен франкским законом, но кого и когда это останавливало?), посуду и стеклянные сосуды, еще лет триста назад служившие свирепым северным вождям на их пышных пирах и любимые ими настолько, что свои бокалы те брали даже в загробный мир; моржовую кость, железо из болотной руды Свеаланда, ставшее основой богатства древних упсальских конунгов, норвежские сосуды из жировика, хрустальные и сердоликовые бусы с берегов далеких теплых морей, драгоценные украшения из Ирландии, тонкие, красиво окрашенные фризские шерстяные ткани. Не говоря уж о товарах попроще, вроде шкур, кож, мехов разного качества и стоимости, смолы, меда, воска, разноязычных рабов.

Летом местное население заметно увеличивалось за счет приезжих торговцев. Конунги же не жили постоянно на одном месте, а вместе со своим хирдом переезжали из одной усадьбы в другую. Надзор за порядком и сбор пошлин был возложен на фогта. Сам конунг напрямую в дела не вмешивался, о чем у него с жителями вика был заключен особый договор. Но летом, когда в Хейдабьюр прибывает много торговых гостей, Сигурд конунг предпочитал держаться поблизости. И не напрасно.

Оживленная суета уже везде сменилась тревогой: торговцы спешно собирали свои товары и укладывали в повозки и волокуши. На улицах, вымощенных деревянными настилами, была давка, одни спешили туда, другие сюда. Все уже знали, что вику грозит нападение, но никто не мог сказать, кто именно им угрожает и насколько это серьезно. Однако, самые предусмотрительные уже собирали самые ценные пожитки и торопились на север, к холму Хохбург, где за бревенчатым частоколом жители Хейдабьюра привыкли пережидать нападения. Двери полуземлянок и домов под высокими треугольными крышами везде стояли открытыми, женщины торопливо таскали узлы, сажали детей в повозки; мужчины так же поспешно вооружались и бежали на торг, где гремело железное било. Этот обычай, позаимствованный у вендов, оказывался очень полезен в такие дни, как сегодня, когда вырезать и рассылать особую деревянную бирку с рунами тинга было явно некогда.

Сигурд конунг ждал, сидя на коне, чтобы его всем было видно и слышно. Ныне старшему из сыновей покойного Сигимара Хитрого было чуть за тридцать; это был рослый и могучий, но уже несколько отяжелевший человек, к тому же после давней раны в бок, полученной еще в юности, он ходил, опустив правое плечо. Это мешало ему сражаться, потому-то он и предпочитал оставаться дома, провожая младших братьев в походы за добычей и славой. Но теперь, когда Ингви погиб, Эймунд и Асгаут были в Британии, а Хакон ушел на Готланд, дома с ним оставался только пятнадцатилетний Ульв, и Сигурду конунгу предстояло самому возглавить войско. И даже если предстоящее сражение вызывало у него тревогу, по его лицу об этом никто не смог бы догадаться. Светловолосый, с легким отливом в рыжину, с крупными и мужественными чертами лица, он выглядел, особенно сидя на коне, истинным повелителем. Если бы молодая жена могла его сейчас видеть, она пришла бы в восхищение. Сигурд конунг довольно долго не женился, опасаясь связывать себя родством с кем-то из соседних правителей, пока расстановка сил из-за постоянных войн оставалась неясной. Он-то, при выгоднейшем положении Хейдабьюра, был нужен всем. К княжне Веледаре, дочери Боревита велетского, он посватался, потому что влюбился в юную и бойкую девушку. Нельзя сказать, чтобы она была ослепительно красива, но от ее улыбки сердце каждого расцветало, и это привлекало сильнее всякой красоты. И княжна охотно пошла за него: не слишком молодой и несколько кривобокий датский конунг показался ей воплощением мужественности и властности. Поэтому даже нынешняя тревога будоражила ее, но не пугала, поскольку она твердо верила, что ее муж справится с любыми врагами.

Фру Химмелин молчала. Ее сердце было полно тревоги за младшего сына, а опыт научил ее, что далеко не все сражения кончаются хорошо.

– Долго говорить сейчас некогда, и ждать отставших тоже нет времени! – закричал Сигурд конунг, подняв руку, после того как звуком рога напрасно пытался успокоить бурлящую толпу. – Перед нашей гаванью стоит войско на сорока кораблях. Говорят, что это два морских конунга, откуда-то из Фризии, возможно, их натравил на нас франкский король или кто-то из его братьев. Не знаю, кто это, но я никому не позволю грабить мой вик. Мои корабли выходят навстречу врагу. Вы пойдете со мной, жители Хейдабьюра?

– Пойдем! Пойдем! – вразнобой закричали все те, кто в общем шуме сумел его расслышать.

Не расслышавшие тоже на всякий случай закричали, выражая готовность поддержать конунга.

– Выводите корабли вслед за моими! – крикнул конунг и двинулся в сторону гавани, медленно раздвигая конем толпу.

Как все прибрежное население делилось на корабельные округи, так и части Хейдабьюра составляли такие же объединения, в складчину содержавшие три боевых корабля. Суета с площади торга переместилась к корабельным сараям: лангскипы вытаскивали на воду, поднимали мачты, выносили весла. Торговые гости, оказавшиеся в Хейдабьюре в это время, присоединились к местным и тоже сталкивали свои корабли: именно их товары и деньги были основной целью грабителей, и каждый торговец понимает, что свое достояние надо защищать с оружием в руках. Каждый из тех, кто покупал пленников и пленниц на рабском рынке Хейдабьюра, одном из крупнейших в Европе, прекрасно знал, что доведись ему столкнуться с более сильным и удачливым вождем – и сам он окажется в одной связке со своим же бывшим товаром.

Дружины занимали места, щитовые брусья украсились длинными рядами разноцветных щитов. Противника не было видно, но все знали: он там, в устье длинного фьорда, уже готовый войти сюда и напасть на город. Почти все битвы за Хейдабьюр происходили на воде. Если разбить вражеское войско еще во фьорде не удавалось, другого средства спасти вик не было, потому что валы с частоколом прикрывали его только со стороны суши.

Однако еще раньше, чем боевые корабли были спущены на воду, к причалу подошел чужой лангскип с белым щитом на мачте. Сигурд конунг сам встречал его, стоя среди своей дружины. Корабль был полон вооруженных людей, но белый щит – знак мира, и потому он не приказывал своим людям браться за оружие, а настороженно ждал. Имея за спиной вик, полный мирных людей, ремесленников, торговцев и их товаров, он всем сердцем жаждал избежать кровопролития на своей земле. В душе шевелилась надежда: может, это вовсе не враги? Может быть, кто-то хочет предложить ему союз? Ага, и для этого собрал войско на сорока кораблях! Мирной и спокойной жизни боги не создали ни для одного из князей или конунгов на берегах Восточного моря, а тем более для тех, кто владеет богатыми виками.

Незнакомый лангскип тем временем подошел к причалу, с него перекинули мостки. Белый щит охранял пришельцев на чужой земле, никто не мешал им высаживаться, но десятки копий были нацелены на них и сотни глаз настороженно обшаривали незнакомцев. Первым сошел зрелый мужчина, в кольчуге, из-под которой виднелся бурый подол кожаной рубахи и рыжий – льняной, обтрепанной и вылинявшей. Широкие полосатые штаны тоже не блистали новизной, зато на поясе и на перевязи сияли плотные ряды позолоченных бляшек, ножны и рукоять меча украшал узорный позолоченный набор. С другой стороны за пояс была заткнута секира, оруженосец нес копье. Из-под шлема с полумаской виднелась рыжая с легкой проседью борода и разлохмаченная рыжая коса, лежащая на правом плече.

Следом за рыжим хёвдингом с корабля спустилось не больше десятка человек. Все это, вместе с белым щитом, указывало на то, что гость явился вести переговоры, и Сигурд конунг невольно сделал пару шагов ему навстречу.

Гость уже заметил его в толпе и подошел. Копья Сигурдовых хирдманов следили за каждым его движением. Остановившись с нескольких шагах, гость внимательно оглядел Сигурда конунга с головы до ног, потом кивнул сам себе.

– Если мои глаза меня не обманывают, я вижу перед собой одного из правителей этой земли, – сказал он. – Я слышал, что в Хейдабьюре правят сыновья Сигимара Хитрого из Вестманланда. Ты – один из них?

– Я – Сигурд сын Сигимара, его наследник и конунг Южной Ютландии, – с достоинством ответил Сигурд. – А кто ты такой и зачем прибыл на мою землю? Вид у тебя не больно-то мирный.

– Меня зовут Оттар сын Хринга, по прозвищу Епископ. А прибыл я сюда от сыновей конунга Хальвдана Ютландского, который в прежние времена правил этим виком и всей Южной Ютландией, – ответил гость, и по толпе побежал явственно слышный ропот. – Харальд конунг и Хрёрек конунг стоят с большим войском у горловины фьорда. – Оттар обернулся и показал рукой вдаль, хотя отсюда войска не было видно. – Но прежде, чем это войско будет двинуто вперед, конунги поручили мне поговорить с тобой и с людьми Хейдабьюра.

– О чем ты хочешь с нами говорить? – надменно и вызывающе отозвался Сигурд конунг.

Услышав имена незваных гостей, он переменился в лице: появление сыновей Хальвдана обещало ему сложности неизмеримо большие, чем просто набег любого из многочисленных морских конунгов.

– Об этом я хотел бы объявить всем свободным людям этого вика. Будет хорошо, если ты, Сигурд конунг, прикажешь собрать тинг или хотя бы ваших хёвдингов. Думается мне, в такой денек и без того никто не работает! – Оттар усмехнулся.

– Иди за мной, – велел Сигурд.

По пути к торгу они встретили Ульва с его дружиной и толпой вооруженных людей из вика, собравшихся занимать места на своих кораблях. Но прежний порыв отваги поутих, среди жителей Хейдабьюра царило смятение. Все еще помнили, что Хальвдан сын Харальда, потомок рода Скъёлдунгов, когда-то был правителем этой земли, и потому его сыновья были не какие-нибудь бродяги. Их предки – Ивар Широкие Объятия, Харальд Боевой Зуб – держали когда-то под своей властью всю Данию, а значит, и эти края тоже. Если сыновья Хальвдана пришли затем, чтобы потребовать возвращения своего законного наследства, то что им отвечать? Но очень хорошо жители Хейдабьюра понимали другое: власть над этим виком и приносимые ею богатства снова будут делить. А что бывает с костью, которую вырывают друг у друга два свирепых пса, каждому легко представить. Поэтому движение пешеходов с узлами, всадников и повозок к укреплению на холме Хохбург не прекращалось, но и на площади торга бурлила толпа.

– Я прислан к вам, жители вика Хейдабьюр, Харальдом конунгом и Хрёреком конунгом, сыновьями Хальвдана конунга, которого многие из вас помнят! – начал Оттар Епископ, когда ему позволили говорить. Он вещал громко, но хорошо его слышали только ближайшие ряды, а задние толкались, люди шумели, пытаясь усмирить друг друга. – Хальвдан конунг правил в Хейдабьюре, и его сыновья уже достаточно взрослые, чтобы принять его наследство. Они предлагают вам мирно признать их конунгами. Если же этого не получится, то они готовы отстаивать свое право силой. У них есть войско на сорока кораблях, числом не менее полутора тысяч человек – среди вас не найдется столько, даже если вы вооружите женщин, рабов и всех тех стариков, которые давно уже не могут натянуть лук и потому не имеют на тинге права голоса.

– Твои конунги, кажется, забыли, что место занято! – выкрикнул Ульв. Во время этой наглой речи он с большим трудом сохранял спокойствие: все-таки посланец имел право быть выслушанным до конца. – Здесь правим мы, я и мой брат, и мы никому, будь они хоть сыновья Фрейра и Одина, не собираемся уступать свое место! Так и передай твоим хозяевам!

– Хозяева есть у рабов, а я – свободный человек и сам выбираю своего вождя! – осадил его Оттар. Он повидал немало урожденных конунгов, с одними дружил, с другими воевал, но неизменно сохранял независимость. – Да, им известно, что здесь правят сыновья Сигимара Хитрого, который нагло отнял этот вик у Хальвдана Ютландского почти двадцать лет назад. Но теперь его сыновья подросли. Им покорились города и земли во Франкии, Фландрии, Фризии. Их поддерживает Анунд конунг из Упсалы и множество знатных фризов. Кроме того, Харальд конунг женат на женщине из рода франкских королей. Через свою жену он в родстве с королями Нейстрии, Австразии и страны короля Лотаря. Такое родство принесет немалые выгоды любому вику – если, конечно, у жителей этого вика есть голова на плечах. Они предлагают вам, жители Хейдабьюра, добровольно признать их власть. Тогда они позволят тебе, Сигурд конунг, всем твоим родичам и дружине беспрепятственно уйти и унести свое имущество. Если же вы откажетесь, то они не замедлят подкрепить свои законные права силой своего оружия.

– Между мной и сыновьями Хальвдана не может быть никаких договоров, – уверенно и спокойно ответил на это Сигурд конунг, сделав нетерпеливому младшему брату властный знак молчать. – Ты, видно, позабыл еще об одном. Сыновья Хальвдана убили моего брата Ингви конунга. Или это не так?

– Это именно так. Ты не найдешь никого, кто мог бы сказать вернее, ведь я сам был при этом.

– Хорошо, что ты не отпираешься.

– Отпирается от сделанного только трус. А меня к ним никто еще не причислял! – Оттар горделиво положил руки на пояс и приосанился.

– Тогда скажи, не случалось ли тебе и твоим конунгам повстречать моих братьев Эймунда и Асгаута? – с видом насмешливого превосходства спросил Сигурд конунг, но на самом деле у него сердце замирало при этих словах.

Ведь Асгаут и Эймунд ушли с войском, намереваясь напасть на Дорестад и рассчитаться с теми двоими за смерть Ингви. И как раз в это самое время сыновья Хальвдана сами объявились в Хейдабьюре! Или они ушли оттуда раньше, чем во Фризию добрались братья Сигурда, каким-то образом разминувшись с ними в проливах, или… Или сыновья Сигимара разбиты?

– Слышали мы кое-что о них, – небрежно отозвался Оттар. – Будто они тоже хорохорились, размахивали мечами, кричали, что-де отомстят сыновья Хальвдана за своего брата Ингви. Но смелости их хватило ровно до порога дома – так бывает. Оказавшись возле Фризии, они что-то утратили свой боевой пыл, долго-предолго ждали: попутного ветра или благоприятных знамений во сне, да не дождались и ушли дальше на запад. Говорят, в Британию. А может, забились где-нибудь в уголок и пережидают, пока все кончится без них.

– Не смей так говорить о моих братьях! – бросил ему Сигурд конунг, скрывая недоумение.

Если никакого столкновения не было и Эймунд с Асгаутом живы вместе с войском – это хорошо. Но почему они переменили намерения? Что за этим стоит?

И это весьма некстати. На миг в нем вспыхнула досада и гнев на младших братьев, которые не выполнили задуманного и тем самым открыли кровным врагам путь к беззащитному Хейдабьюру! Но теперь не до упреков.

– Сыновья Хальвдана – мои кровные враги. Я не намерен вступать с ними ни в какие переговоры, за исключением того, чтобы назначить время битвы, – произнес Сигурд конунг.

– И сколько же времени тебе и твоим жалким людишкам понадобится, чтобы собраться с духом? Когда смелость для битвы приходится искать на дне ларя, набирается ее немного.

– Посмотрим, придется ли тебе поносить нас после битвы, – побледнев, но сохраняя внешнюю невозмутимость ответил Сигурд конунг.

– Зачем поносить мертвецов? – Оттар пожал плечами. – После битвы я и думать о вас не стану. Так твой ответ – нет?

– Ты правильно понял. И я очень рад, что сыновья Хальвдана не заставили нас искать их по всем морям.

– Их не надо было особенно искать – они уже два года жили в Дорестаде, так неужели у вас тут никто не мог вам подсказать туда дорогу? Думается мне, ты не очень-то спешил на встречу с ними, а, Сигурд конунг?

– Они тоже не очень-то спешили отомстить за своего отца – семнадцать лет или около того.

– Но тебе-то не пришлось ждать, пока подрастешь – ты и два года назад был уже мужчиной. Если, конечно, твой отец оставил сыновей, а не дочерей! Тем-то мужчинами не стать, жди они хоть пятьдесят лет!

– Очень скоро они убедятся, что наш отец оставил сыновей, а не дочерей, – глухим от гнева голосом ответил Сигурд конунг. – Завтра мы выведем наши корабли на битву, и пусть боги решают, кому владеть этим виком.

– Надеюсь, сыновья Хальвдана до утра не сбегут! – язвительно добавил Ульв.

– А вы, жители Хейдабьюра, – Оттар обернулся к толпе, – не хотите ли избежать кровопролития, согласившись добровольно принять своих законных конунгов?

Толпа ответила ему невнятным ропотом.

– Сыновья Хальвдана предлагают вам это, желая не причинять вреда своим подданным. Если же вы не хотите воспользоваться их великодушием, то вина будет ваша.

– Нам не нужны другие конунги! – закричали из толпы. – У нас уже есть конунги!

– А Хальвдановы выродки пусть убираются туда, откуда пришли! – подхватил еще кто-то.

– Постой-ка! – один из хёвдингов, Асгрим Лисий Хвост, поднял руку и шагнул вперед. – Не могу сомневаться в твоих словах, я и сам слышал от торговцев, что во Франкии немало шуму наделали двое каких-то вождей, которые потом перебрались во Фландрию. Наверное, это и были сыновья Хальвдана. Но вот что ты нам скажи. Король франков не отдал бы свою племянницу некрещеному человеку, ведь те, кто не поклоняется Кристусу, для них вроде как и не человек вовсе. Или сыновья Хальвдана приняли христианство?

– Да, это так. – Оттар кивнул. – Сыновья Хальвдана были окрещены. Многие люди из дружины последовали за ними. Среди вас ведь тоже немало крещеных людей, верно?

Сам Оттар к христианам не относился, и всякий мог это понять, видя на его груди не крест, а витую гривну с большим серебряным «молоточком Тора».

– Слышали мы про эти дела! – закричал Торхалль хёвдинг. – Если конунг принимает крещение, он перестает приносить жертвы и запрещает свободным людям есть мясо как раз в то время, когда надо устраивать пиры, чтобы боги посылали мир и добрые урожаи! Нам не нужно таких конунгов!

Вся толпа яростно зашумела. Благодаря близкому соседству франков и саксов, а также обширным торговым связям с британскими островами и Фризией здесь хорошо знали, что такое христианство. И сюда уже наведывались проповедники, но народ не поддерживал нововведений.

– Вы хотите, чтобы боги отвернулись от нас, чтобы люди перестали приносить жертвы и погибли от голода! – кричали из толпы.

– Мы предпочитаем таких конунгов, которые почитают богов и обеспечивают стране мир и хлеб! – перекрикивал их Асгрим Лисий Хвост. – И пусть они родом не даны, но нам лучше живется с конунгами, чужими по крови, но такими, кто не оскорбляет наших богов!

– Так значит, завтра утром мы и узнаем, на чьей стороне более сильные боги! – ответил Оттар и знаком позвал своих людей за собой. Больше ему было нечего добавить.

На другой ответ он и сами сыновья Хальвдана особенно и не рассчитывали. Если бы Хейдабьюр сразу согласился их принять, отказываясь от битвы – это было бы чудо. Но на такие чудеса Харальд и Рерик не надеялись. Удача только указывала им путь, но ничего не делала вместо них.

Удача, вернее, фюльгъя-покровительница рода побудила их отправиться в путь именно теперь. После кровавых событий в Дорестаде едва ли кто посчитал бы время подходящим для заморских походов, но Рерик и Харальд оба одновременно, в одну ночь, увидели во сне белую женщину. «Если вы и впрямь хотите вернуть землю своего отца, то время пришло, – сказала она. – Помните лишь, что нечего не дается даром и за любое приобретение надо платить. Но только напряжение всех сил дает удаче раскрыться».

– И она была права! – говорил Рерик утром в гриднице. – Я тоже не сообразил сразу. Ведь твои люди, Анунд конунг, сказали нам, что сыновья Сигимара, Эймунд и Асгаут, ушли в Британию. Руны указали им путь туда, сами норны заставили их поссориться с союзниками и не позволили напасть на нас. Но тем самым судьба дает нам удачный случай напасть на Хейдабьюр. Ведь сейчас там только Сигурд конунг, может быть, с кем-то из младших братьев. И он никак не ждет нападения, напротив, он уверен, что его братья уже напали и даже разгромили нас. Наше появление будет для него полной неожиданностью. Просто глупо упускать такой случай. Второго такого может не быть больше никогда! А мы ведь должны выполнить свой обет до конца и вернуть себе Южную Ютландию. Мы давали этот обет на поминальном пиру Ингвара конунга, и удача от нас отвернется, если мы, как трусы, будет выжидать до бесконечности.

– Но не слишком умно покидать Дорестад в такое время, – хмуро вставил Харальд. Он понимал, что фюльгъя явилась не просто так, но испытывал большие сомнения. – Сам знаешь, насколько нас здесь любят, особенно сейчас.

– И ты думаешь, что если мы обождем еще лет пять, нас полюбят? – Рерик выразительно поглядел на него, всем видом намекая, что ждать этого было бы напрасной потерей времени. – Наоборот. Именно сейчас и во Фрисландии наше положение наиболее прочно, потому что мятежных вождей мы перебили, а прочие напуганы и не посмеют ничего предпринять. Особенно если мы предложим младшим сыновьям эделингов и мобилей поехать с нами. Думаешь, они не захотят набрать в Хейдабьюре товаров, не отдавая взамен свои?

– Ты веришь, что они захотят идти с нами в поход?

– Старый Эвермод предложил мне на выбор любую из своих внучек. Я скажу, что мне нужны не женщины его рода, а мужчины – с дружиной и оружием. Если мы заберем его сына, другие и сами потянутся следом.

– А что скажет король Лотарь? – намекнул Гейр ярл. – Вы собираетесь спросить у него позволения на этот поход?

– А мы что – сбираемся всю жизнь прожить на поводке у короля Лотаря? – Рерик поднял брови. – Или у какого-нибудь другого короля, который равен нам по происхождению, а то и ниже?

В таких случаях сыновья Хальвдана охотно вспоминали, что сами ведут свой род от самого Одина, а предки Лотаря и его братьев всего несколько поколений назад были всего лишь управляющими двором прежних королей, из рода Меровингов.

– В таких делах, как защита своей чести, своего имущества, исполнение своих обетов, мы решаем сами, и никакие короли нам не указ! – с вызовом продолжал Рерик. – А если ты, Харальд, думаешь иначе… – он устремил на брата выразительный взгляд, – то я, возможно, справлюсь и один.

На самом деле Рерик не предполагал идти в такой важный и нелегкий поход в одиночку. Но сомневающегося Харальда надо было как-то подстегнуть, а Рерик достаточно хорошо знал своего брата.

– Не думай, что я больше твоего боюсь сыновей Сигимара или Хлодвига, – ответил Харальд. – Но я не хочу потерять Дорестад из-за слишком поспешных проявлений отваги.

– Если тебе предложат выбор, ты предпочтешь сохранить Дорестад, где вечно останешься графом на службе у Лотаря? Или вернуть Ютландию, где твои предки правили как независимые конунги?

– Но зачем же надо выбирать?

– А затем, что никому не удавалось еще сидеть одной задницей на двух скамьях!

– Многим удавалось! Годфред конунг собрал под своей властью все датские земли и здесь, и за проливом. А Ивар конунг?

– Можно быть конунгом нескольких стран. Но нельзя быть графом и настоящим конунгом одновременно. Ты, конечно, можешь оставаться графом, если хочешь. А я намерен стать конунгом.

– Мы давали этот обет вместе. И исполним его вместе. Но, может быть, твоя доблесть подождет до завтра?

Анунд конунг прислушивался к их разговору с сомнением на лице. Он рассчитывал получить помощь сыновья Хальвдана в борьбе за Свеаланд, и они ему почти ее обещали, а теперь вместо этого намеревались отправиться совсем в другой поход. Который еще неизвестно чем кончится.

– Удача сейчас указывает нам дорогу в Хейдабьюр, а спорить с удачей и отвергать ее будет только последний глупец! – сказал ему Рерик. – Если мы поссоримся со своей норной, и тебе от нас будет мало пользы. Так что лучше тебе, Анунд конунг, присоединиться к нам. У тебя одиннадцать кораблей, это совсем не мало. Поддержи нас, помоги нам завоевать Хейдабьюр, и мы выделим тебе твою долю добычи, а потом поддержим тебя в борьбе за Бьёрко. Когда мы станем полноправными датскими конунгами, мы и тебе принесем больше пользы.

Анунд подумал было предложить им наоборот: сначала Бьёрко, а потом Хейдабьюр. Но сил для нападения на Бьёрко, пожалуй, еще было недостаточно, а захватить Хейдабьюр в отсутствие конунговых братьев и впрямь будет легче. К тому он уже был у Сигурда конунга в Хейдабьюре, и тот отказал ему в поддержке. А Анунд, хоть и христианин, был не менее мстителен, чем любой конунг-язычник.

Надежды Рерика на поддержку фризов тоже почти полностью оправдались. Эвермод согласился послать с ними в поход своего младшего сына Вильберта и набрал ему дружину в тридцать человек. Охотно поддержал норманнов Ирмунд со своими родичами – в поход пошел Балдвин, брат Рагенфредис, – а за ними потянулись и другие. Всего удалось собрать почти пятьсот человек, то есть теперь сыновья Хальвдана и Анунд вместе имели полторы тысячи войска и почти тридцать кораблей. С такими силами уже можно было идти на Хейдабьюр. Особенно если верить в свою удачу.

Глава 5

Почти всю ночь в Хейдабьюре не утихал шум. Все вооружались, но единодушия в вике не было. Противники христианства с большей готовностью сплотились возле Сигурда конунга, собираясь защищать не только свое имущество от разграбления, но и свою веру от поругания. С приходом конунга-христианина святилище с деревянными, богато украшенными идолами богов, которым не так давно в Праздник Дис приносили жертвы, не устоит. Но среди торговцев, особенно из франков, саксов и фризов, насчитывалось немало христиан, и в их душах новости Оттара посеяли сомнения. Крещеный конунг, весьма вероятно, построит в городе церковь и пригласит из Франкии священников, и христианину уже не будет грозить смерть без покаяния в языческом краю – своего срока никто ведь не знает. Торговцы из христианских земель гораздо охотнее потянутся в вик, где им обеспечено особое покровительство правителя, и обороты возрастут! Люди толпились на пустырях между домами и на улицах, и кое-где все увереннее раздавались голоса в поддержку сыновей Хальвдана. Здесь, в такой близи от земель франков, фризов и саксов, тесные родственные связи с их правителями были бы весьма полезны и обеспечили безопасность. Особенно ратовали за это сами фризы и саксы, которых в городе проживало ровно столько же, сколько данов. Зато венды, составлявшие примерно пятую часть населения, выступали против. В семье нынешних конунгов имелось две женщины из вендских земель, и с утверждением нового правящего рода купцы – венды утратили бы эту опору. У жителей Хейдабьюра, связанных клятвой верности, не было возможности отказать Сигурду конунгу в поддержке, но удачливость и доблесть сыновей Хальвдана смущали их.

Сигурд конунг получил время до завтра, а с ним и возможность набрать еще хоть сколько-то людей в ближайшей округе. Не дать времени совсем было бы неправильно. Сыновья Хальвдана со своим войском ночевали неподалеку от устья Слиа-фьорда, приняв все возможные меры предосторожности. Они надеялись, что эта ночь не столько укрепит, сколько подорвет силы Сигурда конунга. Хейдабьюр должен иметь время обдумать свое положение, а это скорее пойдет на пользу сыновьям Хальвдана, чем во вред.

И их ожидания оправдались. Еще перед рассветом дозорные привели к Харальду троих торговцев – а тех послали из Хейдабьюр все прочие торговые гости, собравшие свой собственный тинг возле корабельных сараев.

Сначала вперед вышел один из них – крупный человек с мясистым лицом и маленькими глазками.

– Здравствуй, Харальд конунг, и ты тоже, Хрёрек конунг. – Он поклонился обоим братьям, а потом бросил многозначительный взгляд на своих товарищей. – Я – Альгрим сын Гротти, сам-то я из Рибе, но в Дорестаде бывал не раз. Мы однажды с вами встречались, да вы, верно, не помните меня?

– Отчего же, мы тебя помним, – подтвердил Рерик, который быстрее Харальда узнал торговца. – Отлично помним, ты забирал кувшины с оловянным узором и резные гребни, говорил, что повезешь куда-то на восток.

– Вот-вот. – Несмотря на тревожность обстановки, Альгриму было приятно, что молодой конунг его не забыл. – Продал-то я их тогда на Готланде вот этому человеку. – Он показал на другого торговца, в красивой меховой шапке. – Гисли, стало быть, Восточному.

– Так ты, значит, можешь заверить этих достойных людей, что мы действительно сыновья Хальвдана Ютландского, из Дорестада? – уточнил Харальд, поняв, что именно в этом и заключалась задача Альгрима. А то мало ли какие бродяги назовут себя наследниками давно погибшего вождя!

– Я приветствую вас, Харальд конунг и Рерик конунг, от имени всех торговых людей, что собрались сейчас в Хейдабьюре, – продолжал теперь уже тот, кого Альгрим назвал Гисли. На самом деле он был родом с острова Готланд, а прозвище получил потому, что несколько раз бывал на реках Восточного пути. Даже летом он носил хорошую меховую шапку на куньем меху, и этим мехом главным образом торговал. – Вы, как мы понимаем, намерены вернуть владения вашего отца, ведь так? Или вы собираетесь захватить как можно больше добычи, а дальше уж как повезет?

– Мы пришли с целью вернуть владения нашего отца и утвердиться в стране, которой издавна владели наши предки, – подтвердил Харальд.

– В этом случае все торговые люди, кто сейчас в Хейдабьюре, поручили мне предложить вам вот что. Как вы там с Сигурдом конунгом разберетесь – это ваши дела, мы в них не встреваем. Нам нужно, чтобы можно было вести торг, не опасаясь потерять жизнь и имущество. Если вы поклянетесь не трогать торговых людей и наши товары, то мы не станем вмешиваться в битву.

Такой уговор купцы не могли бы предложить морскому конунгу, который явился бы в Хейдабьюр с единственной целью пограбить, захватить добычу и уйти. Но если сыновья Хальвдана намеревались остаться в вике, если они всего лишь делили с нынешним конунгом право на сбор пошлин, то им была важна поддержка торговых гостей или хотя бы их невмешательство. И такой договор устраивал всех. Гисли Восточный со своими спутниками вернулся в Хейдабьюр, а утром Сигурд конунг обнаружил, что сопровождать его на битву готовы лишь постоянные жители вика – все приезжие торговцы, вооружившись, охраняли свои товары, но не собирались трогаться с места.

Узнав об этом, заволновались и сами даны. И Сигурд конунг поспешно подал знак выступать, опасаясь, что останется только со своей дружиной. Сам он отступать никак не мог, родовая честь толкала его на битву с кровными врагами, но сражаться против фрисландцев лишь силами своего хирда для него означало бы верную смерть.

На заре Сигурд конунг и Ульв, почти не спавшие ночью, принесли Одину жертвы и вывели свои дружины. К ним присоединился и боярин Добролют. Как ни мало ему хотелось ввязываться в драку в чужой земле, поступить иначе и отсидеться в гостях у Химмелин он не мог. Ведь он приехал сюда просить помощи, причем помощи военной. И раз уж оказалось, что родичей Мстивоя велиградского одолевают собственные враги, бодричи считали своим долгом сначала помочь им, а потом уж просить о помощи себе.

Корабли конунгов вышли первыми, за ними потянулись лангскипы знатных хёвдингов и общинные. Войско Хейдабьюра надеялось встретить врага во фьорде. Строй кораблей, связанных для прочности канатами, запрет пространство между берегами, как ворота, и взломать эти ворота нападающим будет не так легко.

Сам Сигурд конунг стоял на носу и вскоре разглядел, что все-таки опоздал. Нежданные гости уже вошли в озеро и приближались к городу. Подав знак трубачу, Сигурд оглянулся, взмахами рук приказывая ближайший кораблям выстроиться в линию. Младший брат, чей корабль шел сразу за ним, уже подтягивался и занимал место справа: мачта там была убрана, чтобы облегчить кораблю поворотливость в бою, все до одного хирдманы стояли со щитами и копьями, и железные крюки держали наготове, чтобы метнуть их в ближайший вражеский борт. С ними же на корабле находилась дружина бодричей: эти несколько робели перед непривычным для них боем на воде, но не показывали вида. Витко стоял плечом к плечу с Ульвом, и под шлемами с полумасками было не видно, что эти двое еще совсем юны.

Корабли сблизились и замедлили ход. Теперь Сигурд конунг мог рассмотреть вражеского предводителя, стоявшего на носу. Его легко было узнать по золоченой окантовке шлема, по дорогому снаряжению – кольчуге и доспехе из железных пластин на кожаной основе, наручам и поножам, которые многие северяне заимствовали у франков. Судя по богатству оружия, это прославленный и удачливый человек. За спиной вождя колыхался на высоком древке незнакомый стяг, по сторонам его стояли телохранители. Лица его под шлемом не было видно, но по осанке Сигурд угадал, что этот вождь гораздо моложе Оттара, их вчерашнего гостя, к тому же выше ростом. Скорее всего, это и был один из сыновей Хальвдана.

– Это не Хальвдана Датского стяг, я его помню, – сказал за плечом Сигурда его бывший воспитатель, Альв Волосатый, один из старых хирдманов, сражавшихся еще в дружине Сигимара Хитрого. – Тот был с волком, а на этом, гляди, два ворона.

– Кто вы и зачем пришли сюда с войском? – крикнул Сигурд, когда корабли сблизились настолько, что уже можно было говорить. Ответ он знал, но этого требовал обычай.

За спиной своего противника он видел в утреннем тумане гораздо больше кораблей, чем смог выставить сам. За ночь удалось подтянуть еще три корабля из окрестностей Хейдабьюра, но после отказа торговцев выставить дружины численный перевес оказался на стороне нападавших. Видя это, Сигурд конунг в душе пожалел, что не принял бой вчера, не давая торговым гостям времени вступить в соглашение с его врагом. Самому же Сигурду отступать было некуда – к нему пришли убийцы его родного брата Ингви, и он должен был выйти в это сражение, даже если бы сам Один лично пообещал ему неминуемую смерть. Ну, что же. Для истинного конунга гораздо почетнее погибнуть с оружием в руках, а убийца пусть живет в ожидании того дня, когда возле его дома появятся корабли Эймунда, Хакона и Асгаута, сыновей Сигимара.

– Я – Харальд сын Хальвдана, и со мной мой брат Хрёрек! – ответил ему вражеский вождь. – С кем я говорю?

– Я – Сигурд конунг, сын Сигимара, правитель вика Хейдабьюр и Южной Ютландии. Так вы и есть сыновья того Хальвдана, которого мой отец зарезал, как свинью, двадцать лет назад? Вы верные сыновья – пришли разделить участь своего отца, и на то же самое место!

– За своего отца мы отомстили, зарезав твоего брата Ингви. Крови и впрямь было, как от свиньи! А долгое ожидание мести нам возместила добыча, которую он взял за несколько лет грабежей Франкии и которая вся досталась нам. Лучше я не буду говорить, сколько всего там было – серебра, золота, дорогих одежд – а не то ты от огорчения ослабеешь и не сможешь хорошо сражаться.

– Оставьте себе эту безделицу – ведь вам, бродягам, любая заплатанная рубаха в радость! А за смерть моего брата Ингви я вам отомщу.

– Уже сегодня ты сам присоединишься к твоему брату! Мы пришли, чтобы взять наследство нашего отца. Уже завтра править в Хейдабьюре буду я, Харальд сын Хальвдана!

– Завтра мои псы будут глодать твои кости, ублюдок! – крикнул Сигурд и с силой метнул копье прямо в золоченый шлем Харальда.

Ему хотелось поскорее прекратить эту позорную перебранку и перейти к делу. Если Один на его стороне, он победит и с малой дружиной, а если нет – погибнет с честью.

Харальд конунг и конунг Сигурд одновременно бросили друг в друга копья; копье Сигурда задело драконью голову на штевне и упало в воду, а копье Харальда поразило одного из хирдманов возле конунга. Но знак к началу битвы был подан, и тут же тучи стрел и копий полетели между кораблями. В первой линии сыновей Хальвдана стояли лангскипы обоих конунгов, Оттара и Гейра ярла. Гребцы, защищаемые рядом щитов на верхнем брусе борта, быстро вели корабли на сближение с противником. Абордажные крюки были уже готовы с той и с другой стороны. Но, когда корабли сошлись, оказалось, что у «Дракона» Харальда конунга выше борт. Его хирдманы тут же принялись орудовать копьями, избивая дружину Сигурда, а тем оставалось только прикрываться щитами и из-под них как-то пробовать отбиваться. Воодушевленные этой удачей, хирдманы Харальда стали один за другим прыгать на вражеский корабль: первых смельчаков еще выбросили с борта, но тут с другой стороны к корме подошел «Лосось» Гейра ярла. Теперь дружина Сигурда была вынуждена отражать нападение сразу с двух сторон, и ряды ее начали редеть. Особенно сильным был напор с носа, где на вражеский корабль уже перепрыгнул и сам Харальд конунг.

Ульв видел вражеский стяг на корабле своего брата, но прийти ему на помощь не мог: его корабль был абордажными крюками прикован к лангскипу второго фрисландского вождя, и этот вождь со своими телохранителями был уже совсем близко. Узнать его можно было по золоченому шлему и хорошему снаряжению. Ульв хорошо видел его: среднего роста, но ловкий и быстрый, в буром кожаном стегаче, который делал его крепкие плечи еще шире, он уверенно орудовал отличным рейнским мечом, а двое телохранителей прикрывали его с боков. Вот кто-то из Ульвовой дружины метнул секиру, которая пробила щит и застряла в нем. Лезвие громко лязгнуло об умбон, фрисландец бросил щит, взмахнул левой рукой, проверяя, не пострадала ли она, и тут же телохранитель дал ему другой щит.

Дружина Сигурда уже была зажата возле мачты, а нос и корма его корабля к этому времени находились во власти чужаков. Корабль одной из общин Хейдабьюра под предводительством Бергмунда Трески шел ему на помощь, и люди, которые уже не могли в образовавшейся давке пустить в ход свое оружие, стали перепрыгивать на его корабль.

Сигурд конунг не хотел отступать: он знал, что с ним осталось совсем мало людей, совсем близко за спиной слышал звон оружия и хриплый, сорванный голос Харальд конунга, который подбадривал своих людей.

– Князь, конунг, сюда! – изо всех сил звал его Альв Волосатый, уже перешедший на корабль Бергмунда.

– Стой, ублюдок! – орал с другой стороны Харальд конунг. – Иди сюда, я тебе кишки выпущу! Рери! Аслейв! Зажмите его, гоните сюда, не дайте ему уйти! – призывал он, хотя они никак не могли его слышать среди оглушительного грохота железа, треска ломаемых щитов и воплей сотен человеческих глоток.

Сигурд конунг вовсе не собирался бежать: в случае поражения смерть была для него единственным достойным выходом. Вокруг него оставалось не больше десяти человек, а клинки Харальдовых людей окружали их со всех сторон. Кто-то с приближающегося корабля бросил в него копье, и один из хирдманов рядом с ним упал; Сигурд щитом отбил еще один копейный наконечник, вспрыгнул на скамью. Харальд конунг был прямо перед ним; щит его куда-то делся, и теперь он орудовал мечом, держа его обеими руками. При нем еще оставались телохранители, поэтому он мог себе позволить не заботиться о прикрытии; даже его стяг еще маячил поблизости, хотя знаменосец и охраняющий знамя поотстали.

Сигурд швырнул в Харальда свой щит; наткнувшись на меч, тот со звоном упал, но и меч Харальду пришлось опустить, а Сигурд спрыгнул со скамьи и бросился на него, пытаясь нанести удар, пока тот на мгновение застыл и опешил. Но и этого мгновения у него не оказалось: Эгиль Кривой Тролль встретил его ударом копья в горло. Сигурд застыл, выронил оружие; Эгиль рванул копье на себя, тело упало на колени, потом рухнуло, заливая доски кровью из пробитого горла.

– Пропади ты, Эгиль, он был мой! – яростно заорал Харальд. – Всегда тебе надо быть впереди самого конунга! Чтоб тебя взял твой кривой тролль!

Эгиль ничего не ответил. В его задачи входило после битвы предъявить дружине конунга живым и по возможности целым, а рисковать, подпуская к нему озверевших врагов, он никак не мог. Слава не уйдет. В мире так все устроено, что славу за победу получают конунги, даже если на деле врагов убивают другие. Ведь исход битвы в конце концов определяет удача или неудача конунга, а не каких-то там Эгилей и Хрингов.

Гибель конунга Сигурда была замечена не сразу: поблизости уже не оставалось кораблей Хейдабьюра. Многие из них, прикованные абордажными крюками к вражеским кораблям, уже были очищены от людей, частью погибших, часть сумевших перебраться на другие корабли. Оставшиеся отступили, теснимые каждый двумя или даже тремя кораблями сыновей Хальвдана. Битва сместилась по фьорду гораздо ближе к вику, на воде плавали щиты, целые и порубленные. Живые и мертвые, упавшие за борт, сразу шли на дно, утянутые тяжестью снаряжения и оружия.

Харальд приказал вырубать абордажные крюки, чтобы избавиться от пустого теперь Сигурдова корабля и догнать собственного брата. Там, на «Синем Драконе», было почти пусто, только лежало несколько тел мертвых и раненых, да виднелось несколько пленников, которых охраняли легко раненные хирдманы. Видимо, предусмотрительный Рерик заранее распорядился не убивать тех, кто одет побогаче и за кого можно взять выкуп. Сам он, должно быть, сражался уже вон на том корабле с красной полосой на борту, потому что его стяг болтался именно там и в гуще битвы поблескивал золоченый шлем. Харальд окинул взглядом корабли, помня, что где-то тут должен быть и второй из сыновей Сигимар, но определить, где он, не смог, и хрипло приказал быстрее грести. Старшего из братьев-конунгов он мог считать за собой, но и младшего упускать не хотел.

Однако догнать битву ему не удалось: в войске Хейдабьюра, сильно потрепанном, после гибели вождя началось повальное бегство. Один за другим корабли отходили к вику, если на них еще оставалось достаточное число гребцов, или сдавались, не видя другого выхода. Каждый из кораблей Хейдабьюра остался один перед несколькими кораблями противника, конунгов не было видно, воодушевить их и возглавить было некому. Оба стяга исчезли.

Ульв конунг, раненый чьей-то меткой стрелой, лежал на носу корабля Торхалля хёвдинга, а рядом с ним сидел Витко, с рассеченной бровью и оцарапанным бедром, дрожащий от возбуждения, ужаса и потери крови. Никого из дружины Добролюта, в числе которой он начинал бой, поблизости не было: исчез в гуще битвы и сам воевода, и Ледян, и Волкош, и Зоран, – всех сожрало это чудовище, эта кровавая круговерть на неверной шатающейся палубе, нескольких досках между небом и морем. Молодой конунг, младший сын княжны Умилены, как ее продолжали называть в Велиграде, почти ровесник Витко, то есть даже на год младше, оставался для бедняги единственным знакомым лицом. Именно Витко подхватил и утащил Ульва, хотя тот не шутя отбивался и рвался назад в битву. Велеградский отрок, конечно, оказался прав: очень быстро молодой конунг ослабел до того, что не мог не только сражаться, но даже сидеть, и лежал теперь в полубеспамятстве. Витко держал над ним щит: корабли сыновей Хальвдана преследовали их на коротком расстоянии и стрелы то и дело свистели мимо или впивались в доски.

Уже видны были пристани Хейдабьюра и толпа, которая в страхе разбегалась подальше от воды, как будто это могло кого-то спасти. Сыновья Хальвдана входили в город с победой, хотя им еще предстояло высадиться.

Корабли Хейдабьюра подошли к причалам первыми, но, хотя Торхалль хёвдинг и пытался собрать людей, чтобы помешать врагам сойти на берег, его мало кто поддержал. Было очевидно, что сыновей Хальвдана не остановить на суше, раз уж их не удалось отбросить на море. Вскоре последние защитники бежали, оставив на причалах еще множество мертвых тел, и корабли захватчиков один за другим высовывали резные носы на берег. Вскоре уже дружины оказались на суше, и все брошенные корабли Хейдабьюра теперь стали их добычей.

О сопротивлении никто в городе больше не думал. Те, кто еще не успел укрыться на холме, со всех ног бежали к Хохбургу. Самые большие и богатые усадьбы закрывали ворота, хозяева раздавали оружие рабам и старикам, в точности как предсказывал вчера насмешливый посланец Оттар Епископ. Улочки были почти пусты, двери полуземлянок и ворота двориков стояли нараспашку.

Ульва принесли в усадьбу Слиасторп. Там его перевязали как следует, а Альв Волосатый, тоже раненый, но оставшийся на ногах, спешно готовился отбивать нападение. Среди тех, кого он торопливо выстраивал во дворе усадьбы, оказался и Витко. Среди беглецов обнаружились еще два человека из дедовой дружины: Волкош и Зоран, и теперь им приходилось принимать бой под началом раненого Ульва конунга, последнего из прежних хозяев Хейдабьюра. Рухнули надежды найти здесь помощи для князя Мстивоя, и теперь бодричи мечтали лишь о том, чтобы остаться в живых.

Никто не сомневался, что дружины захватчиков первым делом устремятся сюда. Королева Вальгерд сидела возле раненого деверя, бледная, но почти спокойная: она была потрясена всем случившимся и ей не верилось, что Сигурда конунга она больше никогда не увидит. О его возможной смерти носились неустойчивые и противоречивые слухи: в суматохе битвы кто-то что-то видел, но все говорили разное. Ей казалось, что вот – вот муж вернется и все станет как раньше. Не видя мертвого тела, она не хотела поддаваться надвигающемуся ужасу. Может быть, Сигурд конунг сейчас с кем-то из хёвдингов или в Хохбурге. Из его ближней дружины, бывшей с ним на корабле, никто не уцелел или пока не вернулся в усадьбу, так что настоящих свидетелей не находилось.

Химмелин тоже сидела рядом и молчала. Она уже переживала подобные повороты событий, и оттого сразу поверила, что ничего уже не будет как раньше. Все ее мысли сосредоточились на судьбе сына: выживет ли он после этой раны и дадут ли ему выжить сыновья Хальвдана? Везти его куда-то в таком состоянии означало обречь на верную гибель, и оставалось только надеяться на милосердие победителей. А молодая королева, с полубезумными глазами, бормоча самой себе какие-то слова, полные необоснованной бессмысленной надежды, то и дело выходила к воротам. Она всматривалась в дорогу от города, расспрашивала беглецов, и все искала, искала вокруг того, кого на этом свете уже не было.

Увы, еще до наступления темноты никаких сомнений в печальном исходе не осталось. К воротам усадьбы подошла дружина Харальда конунга, и на повозке, прихваченной где-то на пристанях, привезли тело Сигурда.

– Любой из его родичей может выйти и убедиться, что это действительно Сигурд сын Сигимара и что он действительно мертв! – объявил Оттар Епископ, потрепанный битвой и без своего золоченого шлема, но весьма довольный. – Харальд конунг обещает не причинять никакого вреда обитателям усадьбы и не желает лишнего, бесполезного кровопролития, поскольку вик уже наш. Рерик конунг сейчас обложил Хохбург. Скоро он тоже будет в наших руках. А как только все мужчины сложат оружие и выйдут, пообещав признать власть Харальда конунга, мы отдадим тело Сигурд конунга его родичам для достойного погребения. Он неплохо бился, и было бы несправедливо лишить его посмертных почестей.

– Скажи ему, что скоро он будет оказывать посмертные почести нам всем и забирать тело будет некому! – ответил Ульв, когда ему передали слова Оттара. – Мы будем биться, пока сможем держать оружие. А когда не сможем, то подожжем дом! Но мы не сладимся!

– Это речь, достойная мужчины! – Химмелин, молчаливая и бледная, одобрительно наклонила голову. – Передай этим данам, Альв, что ему не придется упрекать сыновей Сигимара в трусости.

– Это делает тебе честь, фру, – заметил усталый Альв. Ему было нелегко вдруг оказаться старшим над конунговой усадьбой и остатками дружины, но старый воин крепился. – Но вот сделает ли честь мне, если я позволю погибнуть женщинам? Тебе, молодой королеве? Королева – знатного рода, ей вреда не причинят. А если эти дом подожгут, то неизвестно еще, успеет ли хоть кто-нибудь выбраться.

– Лучше мне умереть… – дрожащим голосом откликнулась Веляна. – Сигурд конунг погиб… зачем мне жить… зачем…

И едва она сама сказала это вслух, как выдержка ей изменила и она горько заплакала. Она знала, какие слова ей надлежит сейчас говорить, но заставить себя и думать так было не просто.

– Да, Сигурд конунг умер, – тихо подтвердила Химмелин. – Но тебе еще рано думать о смерти. Я тоже кодга-то думала, что для меня все кончено… А я была даже моложе тебя. Но ты же видишь – я выжила, родила сыновей… И для меня Суденицы припасли еще и достатка, и радости. Может быть, и для тебя… Не торопись к Марене. Да и родичи твои, надо думать, о тебе позаботятся. Они тебя выкупят.

– Но Ульв ранен. Он даже меч поднять не может, – Альв оглянулся на молодого конунга, который лежал, с белеющей на груди повязкой, сквозь которую уже проступило небольшое ярко-красное пятно. – Он даже погибнуть, как полагается, сейчас не может. Ты же не хочешь, чтобы твой сын в дыму задохнулся, как лиса в норе!

– Это не позорная смерть, если конунг сам так решит! – заметил Свейн Упрямый, один из хирдманов-датчан. – А он сам так решил, все слышали.

– Если все погибнут и свидетелей не будет, то конунг будет опозорен! – возразил Альв. – Эти фрисландцы, сыновья Хальвдана, наплетут, что это они решили его сжечь со всем домом, а он плакал и просил пощады. И никто не докажет, что все было не так!

– Боги будут знать правду! – воскликнула Химмелин.

Альв промолчал. Он не надеялся, что боги возьмут на себя труд раскрыть людям истину. И ему казалось очень обидным оканчивать свою долгую и нелегкую жизнь таким образом, пусть и в одной могиле со своим конунгом. Ведь этого конунга он помнил ребенком и сам когда-то сажал его, трехлетнего, в первый раз на коня. Второй сын Сигимара погиб достойно… как и третий, Ингви. Их уже осталось четверо из семерых. А сейчас может статься и так, что их станет еще на одного меньше.

Выйдя во двор, Альв приблизился к воротам, в которые непрерывно стучали нетерпеливые кулаки захватчиков. Не составляло труда взять бревно и выбить створки, но даже Харальд конунг немного устал от битв и не возражал против маленькой передышки. Все равно его врагам было некуда деваться.

– Здесь ли сам Харальд конунг? – крикнул Альв.

– Да, я здесь, – ответил ему молодой надменный голос. – Кто хочет говорить со мной?

– Я – Альв, воспитатель молодых конунгов, сыновей Сигимара. Ульв конунг серьезно ранен и не может говорить с тобой сам, поэтому от его имени говорю я. Что ты пообещаешь ему и его семье, если мы откроем вам ворота?

– Я никогда не причиняю зла людям, которые добровольно отдались в мою волю! Ведь и сам Христос учит нас быть милосердными к врагам, хотя вы, язычники, этого и не знаете. Я обещаю, что не причиню зла Ульву конунгу и его семье. Кто, кстати, остался в его семье?

– Только женщины: его мать и невестка, жена… вдова Сигурда конунга. И она – знатного рода, дочь великого князя вендов. Как и мать Ульва конунга, та в родстве с князьями ободритского Рёрика. Ты наживешь себе лишние неприятности, кроме урона чести, если станешь воевать с женщинами.

– О своей чести я позабочусь сам, а они путь позаботятся о своих жизнях. Ну, хватит болтать! – нетерпеливо прикрикнул Харальд. Рерик, ушедший к Хохбургу, уже мог вернуться, и Харальд намеревался встретить его уже в конунговой усадьбе. – Не бойся, прикажи открывать. Я никого не трону. Но если меня еще хоть сколько-нибудь заставят стоять под воротами, как бродягу, я уже не буду такой добрый, клянусь Одином… Тьфу, Христом.

– Подожди, я прикажу людям сложить оружие, – вздохнул Альв и ушел в дом.

Рерик, с большей частью войска обложивший Хохбург, тем временем вел переговоры с Торхаллем хёвдингом. Сам Рерик, правда, был не слишком склонен к каким бы то ни было переговорам, а предпочитал просто ударить и захватить холм, тем более что все его защиту составлял один бревенчатый частокол. Но опыт и предусмотрительность склонили его принять выкуп и пообещать не покушаться на жизнь, свободу и имущество горожан. Ведь они хотели не просто взять добычу и уйти, они хотели остаться в этом городе и править этими людьми. А для этого достаточно было внушить им страх и почтение, но не ненависть.

Торхалль хёвдинг хорошо понимал, что без конунгов и почти без войска он не удержит Хохбург, тем более что помощи было ждать неоткуда. Он также совсем не хотел увидеть своих дочерей на рабском рынке, поэтому переговоры между ним и Рериком быстро свелись только к спору о сумме выкупа. Причем и здесь жадность не довела бы до добра: богатство Хейдабьюра происходило из торговли, и его жителям следовало оставить возможность торговать и далее. Не случайно большую половину укрывшихся в Хохбурге составляли торговцы, и для переговоров к нему отрядили все тех же Альгрима сына Гротти, по прозвищу Поросенок, и Гисли Восточного.

– Эти деньги – семена, которые можно просто съесть, а можно посеять! – убеждал Гисли. – Если вы все возьмете сейчас, то разбогатее ненадолго. А если оставите деньги людям, то это будет посев, а урожай вы будете снимать каждый год снова и снова.

В конце концов договорились всего на седьмой части всего имущества, и Рерик поклялся от имени своих людей не покушаться на большее. Ворота открылись, жители, после осмотра и оценки спасенного имущества уплачивали седьмую часть и возвращались в свои дома. В ближайшее время новым конунгам Хейдабьюра предстояло множество разбирательств о том, должно быть включено в сумму выкупа то имущество, которое жители при бегстве оставляли в домах, а по возвращении там не нашли, или не должно. Но пока в городе царила суматоха, родные подбирали погибших. Харальд и Рерик, опять соединившись, разместились в усадьбе Слиасторп, основная часть войска заняла гостевые дома и даже корабельные сараи. От всех знатных семей Хейдабьюра были взяты в залог сыновья или дочери, которых пока разместили на конунговом дворе.

Проходя по улицам вика, Рерик пытался что-нибудь вспомнить о нем, но не мог: он был уж слишком мал, когда его отсюда увезли, и оттого у него не было чувства, что он вернулся на родину и на землю своих предков. Казалось, эти улицы, эти стоящие плотно друг к другу деревянные дома со стенами из стоймя вкопанных досок или плетенными из прутьев и обмазанными глиной, под высокими двускатными крышами, должны вызвать что-то в душе, но он смотрел на все это как на новость и еще не верил, что ко всему этому надо привыкать навсегда. Поселение располагалось по обоим берегам ручья, впадавшего в Слиас – фьорд. Еще в Дорестаде торговцы – фризы рассказывали, что Годфред конунг приказал выпрямить берега ручья и выстроить деревянную набережную. Улицы расходились от ручья в обе стороны. Все пространство делилось на участки, огроженные забором; каждый участок находился в собственности одной семьи и передавался по наследству. Многие из домов были обитаемы только летом, когда приезжали торговцы, а зимой оставались покинутыми. Улицы и подходы к домам тоже были вымощены досками, что в слякотную погоду составляло большое удобство. Нередко между домами попадались колодцы – пить воду из реки Шлей было нельзя, она считалась «гнилой», невкусной и вредной для здоровья. И дома, и мостовые, и колодцы были построены из дуба, в изобилии растущего в окрестностях. Запаха навоза, привычного признака любого человеческого жилья, здесь совсем не ощущалось и лепешки под ноги не попадались – скота в городе совсем не держали, жители покупали мясо у приезжающих на рынок бондов.

Усадьба Слиасторп мало чем отличалась от остальных, разве что кроме большого хозяйского дома имела еще несколько – для гостей и дружины, а также полуземлянки для работников и для женщин. В девичьей громоздилось несколько ткацких станов – и старинных, за которыми работали стоя, и два новых, где ткачиха сидела, пользуясь особой педалью, что позволяло ткать в несколько раз быстрее. Тут же сильные рабыни вращали каменные жернова, чтобы намолоть муки на хлеб для всех обитателей усадьбы, тут же играли дети этих самых рабынь, а по углам стояли корыта для стирки и всякие сундуки и лари с припасами и готовыми тканями.

Войдя в усадьбу, Харальд первым делом потребовал, чтобы ему предъявили всех находящихся тут родичей Сигурда конунга и его сокровища. Велев выгнать всех женщин из полуземлянки – девичьей, куда они с перепугу забились, он прошелся вдоль стайки, пристальным взглядом окидывая самых молодых и хорошеньких.

– Кто из вас жена Сигурда конунга? – спросил он, но сам уже выделил в толпе молодую женщину, одетую богаче всех, в хенгерок из коричневато-розового плотного шелка, поверх платья из тонкой синей фризской шерсти, с тремя рядами разноцветных бус с серебряными и даже золотыми подвесками.

– Это я. – Королева Вальгер наклонила голову. Ей было очень страшно, но прятаться было ниже ее достоинства.

– Как тебя зовут?

– Здесь меня называют Вальгерд.

– Кто твой отец?

– Князь вильцев Боревит.

– Так ты вендка?

– Да.

– Ну, что ж? – Харальд усмехнулся и обернулся к Рерику. – Моя жена скоро приедет, так что по справедливости эту женщину я отдаю тебе, Рери. Нравится? Она молодая, красивая и знатного рода, вполне достойна конунга. Может, она отчасти заменит тебе ту, которой ты лишился.

– Говорят, тут есть еще одна женщина из хозяйской семьи, – ответил Рерик, кивая на Химмелин. – Говорят, это мать Ульва, младшего брата. Помнишь, нам на Съялланде когда-то рассказывали, что у Сигимара двое сыновей родилось от какой-то вендки-пленницы? Похоже, это она.

– Ну, эта старовата – едва ли на что путное сгодится. – Харальд усмехнулся. – Впрочем, если тебе, Оттар, она нравится, то можешь забрать.

– Спасибо, конунг, но я подберу себе девушку помоложе, пусть и не такую знатную, – ответил Оттар под смех дружины. – Я не больно-то честолюбив, да и род мой не так высок, чтобы на королеву зариться.

В тот же вечер Харальд на радостях устроил пир и не жалел захваченных у противника припасов. Все его люди были веселы: каждый уже получил что-то из добычи и ждал, что при дележе конунги выделят ему что-то еще. Ярлы могли надеяться на новые выгодные должности в новой стране, как те, кто остался в Дорестаде. Казалось, никто не мог бы радоваться сильнее, чем сыновья Хальвдана: они исполнили обет, вернули землю своего отца, окончательно отомстив его давним обидчикам. Настоящими конунгами Южной Ютландии они станут лишь после того, как их признает общий тинг, но, захватив Хейдабьюр, при отсутствии в живых других претендентов и благодаря происхождению, они могли твердо рассчитывать на успех.

Но, честно говоря, особой радости оба сейчас не ощущали. Мысли их все еще были в битве, да и слишком долго они ждали этого великого дня, чтобы прямо вот так поверить в то, что он наконец настал.

К ночи приехала Теодрада со своими женщинами – Адель, Рагенфредис и другими. Харальд не решился оставить ее одну в Дорестаде, где ей могло грозить слишком много разных опасностей, и предложил следовать за собой. Битву она под охраной Орма Шелкового пережидала в безопасном месте на берегу, и теперь Харальд был особенно рад, что она сопровождает его и может немедленно увидеть все плоды его победы.

– Теперь ты – королева этой земли, Теодрада дочь Эберхарда! – приветствовал он ее. – Больше ты не графиня, не какая-то там племянница или внучка королей – ты сама королева, и твой муж – конунг, который сам правит своей страной и никому не подчиняется! Я обещал тебе, что твоя жизнь будет достойна твоего высокого рода, и я сделал даже больше!

Теодрада только вздохнула. Она никогда не стремилась к королевскому трону, а все произошедшее наполняло ее не торжеством, а беспокойством. Она видела, что Харальд и Рерик очень близки к тому, чтобы остаться в Хейдабьюре, а значит, изменить клятве, данной королю Карлу и королю Лотарю, братьям ее матери. Но сумеют ли они удержаться здесь? И что за жизнь ждет ее в Ютландии, среди язычников? К которым, надо признать, так близок и сам ее муж, несмотря на крещение.

Отец Хериберт тоже был взволнован до глубины души, и это было видно по тому, что он подмигивал левым глазом и дергал головой сильнее обычного, но и воодушевлен. Ведь когда-то, уже довольно давно, сам он несколько лет прожил в Хейдабьюре среди рабов, захваченных норманнами во Франкии. Тогда он обучился датскому языку и насмотрелся на языческие обычаи. И вот он вернулся среди приближенных христианского короля, а значит, ему дана возможность победить языческий мрак в этой дикой стране. Ради этой возможности он, беспокойная душа, снова покинул монастырь, поручив братьям из обители Святого Хевальда выбрать на время его отсутствия другого аббата. Похоже, Бог создал этого человека для того, чтобы бороться за веру и служить ближнему, жертвуя собой, и потому, живя в мире и безопасности, он терзался чувством неисполненного долга. Сопровождали его брат Гунрад, сакс по происхождению, и брат Идесбальд, фриз, оба готовые к нелегкому делу – проповеди учения Христа среди язычников. Выбирая этих двоих в спутники, отец Хериберт рассчитывал, что они легче достучатся до сердец своих соплеменников, проживающих в этом городе. Вот еще бы найти кого-нибудь, говорящего на языке вендов… Впрочем, все здешние венды понимают датский.

– Твой первый долг, Харальд конунг, отдать эту землю Господу! – внушал он. – Как император Карл Великий просвещал фризов и саксов, чтобы обратить толпы диких язычников в добрых христиан, так и тебе Господом назначено вывести толпы датчан из лесов и привести в Царство Небесное, превратить злобных волков в кротких овец!

– Подожди, святой отец! – Харальд отмахивался от монаха полным кубком, расплескивая пиво к себе на колени и заливая подол нарядной цветной рубахи. – Вот будет тинг, на тинге я им скажу…

– Нельзя ждать ни единой минуты, когда речь идет о славе Господа! – горячо возражал Хериберт, который не пил ничего, кроме воды, и пылал искренним трезвым усердием. – Рерик конунг! Господь даровал вам победу над язычниками не для того, чтобы вы медлили. Ты пришел на эту землю, и с каждым шагом твоим по ней должен ступать и Господь! Нельзя медлить, чтобы страна, которая принадлежить христианскому королю, оставалась во власти дьявола!

– Первое, что ты должен сделать, это избавиться от идолов и кумиров, разрушить капища, вырубать рощи, где на потеху злым духам развешивают по ветвям смердящее мясо, и строить священные храмы! – поддерживал Хериберта и Гунрад. – Наверняка в этом городе есть капище, и ты, как христианский король, не должен ни единого дня терпеть это мерзопакостное строение на той земле, на которую простирается твоя власть!

– Ну, если надо сокрушать, пусть сокрушает! – Харальд махнул рукой. – Дайте им по топору. Гейр ярл, завтра проводишь святых отцов, где они там святилище увидали! Пусть поработают во славу Господа, а то ведь покоя от них не будет!

И наутро три монаха в сопровождении Гейра ярла с его дружиной отправились к святилищу. Святилище Фрейра помещалось неподалеку от торга и состояло из деревянного храма, внутри которого стоял богато украшенный идол, каменного жертвенника и длинного покоя с очагами, столами и скамьями, где знать Хейдабьюра собиралась для жертвенных пиров. Не подозревая о грозящей ему опасности, идол Фрейра стоял, как всегда, спокойный и гордый, уверенный и величавый, во всей своей красе – вырезанная из ясеневого дерева фигура мужчины больше человеческого роста, с бронзовой позолоченной гривной на шее – даром конунга Сигурда по случаю своей свадьбы, с огромным, позолоченным знаком мужского достоинства, который у монахов вызывал особенное омерзение. Каждую весну жители и конунги приносили в жертву Фрейру белого коня; кровью его, собранной в серебряные чаши, кропили идол, стены постройки и всю толпу, а мясо варили в больших котлах и раздавали гостям на пиру.

Сюда и устремились Хериберт и два его товарища. Но возле святилища их уже встретила толпа: кое-кто из жителей Хейдабьюра успел заметить отряд, которому неизвестно что понадобилось возле Фрейра. Можно было предположить, что новые хозяева города хотят принести благодарственные жертвы, но никакой жертвы при них заметно не было, а были только три монаха, от которых, как уже знали датчане, ничего хорошего ждать не приходится. Среди прочих прибежал и Асгрим Лисий Хвост. В утренней битве он был ранен в руку, а его племянник Торольв теперь сидел среди заложников на конунговом дворе, но всего этого было мало, чтобы усмирить упрямого и пылкого хёвдинга.

– Что вам здесь нужно! – набросился он на пришельцев, загораживая дорогу. – Кто вы? Что вы делаете в нашем святилище?

– Мы пришли сокрушить вашего дьявола! – отвечали ему монахи, держа наготове топоры. Вокруг Асгрима собирались самые смелые их тех, кто прибежал на шум, хирдманы Гейра ярла спешили защитить монахов, перед воротами образовалась давка и почти драка.

– Да, да, я слышал о таком! – кричал в ответ Асгрим хёвдинг. – Такие умники вроде вас приходят в чужую землю, куда их никто не звал, лезут в чужие дела и оскорбляют чужих богов! Только многие из этих умников попали к своему собственному богу гораздо раньше, чем рассчитывали! Сыновья Хальвдана не имеют права распоряжаться в нашем святилище. Они здесь еще никто – они не собрали тинг, и тинг не признал их, и тем более не давал согласия на разрушение святилища! И никогда не даст! Если сыновья Хальвдана действительно хотят нами править, они должны уважать наших богов! Только попробуй тронуть нашего Фрейра, поп, и я раскрою твою тупую голову!

В руке Асгрима сверкал обнаженный меч, так что слова его были не пустыми угрозами. Его род никто не упрекнул бы в трусости или слабости духа. Брат Асгрима, Торгрим, и старший сын сейчас сами были в походе, забрав с собой самый большой из принадлежавших им трех кораблей и большую часть дружины. Второй сын Асгрима был убит во вчерашней битве, племянника забрали в числе других заложников, а младший сын, шестнадцатилетний Кетильбьёрн, теперь лежал дома с тяжелой раной на бедре. Однако, сам Асгрим, не падая духом, готов был вступиться за Фрейра, не жалея себя, а его дочь Ингебьёрг и второй племянник, Торбьёрн, последний из мужчин рода, кто еще оставался на ногах и на свободе, сейчас стояли рядом с ним, готовые защищать Фрейра даже ценой жизни.

– Погоди, святой отец! – Гейр ярл придержал Хериберта. – Харальд конунг не давал мне приказания драться с местными. Если прикажет, я буду. А без приказа – нет. Раз уж они так сурово настроены и защищают своего Фрейра с оружием в руках, мы должны сначала посоветоваться с конунгами. Обожди немного. Я сейчас пошлю дренга в усадьбу. Это много времени не займет.

Один из молодых воинов убежал к Слиасторпу. Перед святилищем собиралось все больше народа: не все были готовы вступиться за Фрейра с мечами, но поглядеть, по крайней мере, чем дело кончится, хотелось всем. Хирдманы Гейра ярла держались в стороне, прикрывшись щитами на всякий случай, и ждали решения конунгов. Сам Гейр прохаживался перед строем, бросая на толпу суровые взгляды. Сам его вид мог бы устрашить робких: Гейр сын Кетиля, мужчина в расцвете сил, рослый, широкоплечий, с довольно красивым лицом, светлыми волосами и такой же бородой, был великолепным воином и нравился женщинам (впрочем, их вниманием он пренебрегал, поскольку все его мысли вращались в кругу воинских и дружинных дел). В стегаче и кольчуге, в шлеме, с рейнландским мечом у пояса, на перевязи, украшенной позолоченными франкскими бляшками (в дружине эти перевязи и пояса называли «графскими»), Гейр Могучий выглядел воплощением воинской силы и удачи. Даже красную шелковую рубаху он носил не из шегольства, а потому что, как считалось в дружине, шелк не пробивается стрелой, а входит в рану вместе с наконечником и значительно облагчает его извлечение. А к тому же на его решительном жестком лице читалась полная готовность пустить всю эту силу в ход, и не поздоровится тому, кто встанет у него на пути.

Но вот люди тревожно и взбудораженно загудели. К святилищу приближался новый отряд, в котором Гейр ярл сразу узнал ближнюю дружину Рерика конунга. Рерик, услышав о том, что Хериберт почти ввязался в драку с местными жителями, пришел разобраться. Вчера ему было не до пьяной болтовни на пиру: он так устал за этот длинный день, что рухнул на лежанку в спальном покое и проспал весь вечер и всю ночь. И только утром, поняв, что затеял неугомонный Хериберт, которого еще при первом знакомстве в дружине прозвали Безумным Франком, он забеспокоился. Норманны творили немало бесчинств в захваченных христианских землях, но и франки при случае могли ответить тем же. Особенно возглавляемые столь усердным слугой Божьим, как отец Хериберт. А теперь вокруг была не чужая земля. Рерик еще не чувствовал этого, но знал, что наконец-то находится на земле своих предков. И если они с Харальдом хотели стать истинными правителями Южной Ютландии, они должны были наладить с ее людьми и богами мирные отношения.

– Что здесь происходит? – спросил он, подойдя и остановившись перед воротами. Напротив него Асгрим со своими людьми держались за рукояти мечей, но Рерик делал вид, что не замечает их враждебности. – Что вы собрались возле святилище, жители Хейдабьюра? Разве сегодня день жертвоприношений?

– Ты – один из сыновей Хальвдана? – подозрительно осведомился Асгрим, рассматривая его.

– Да, я – его младший сын, Рерик.

– У него, помнится, не было сына с таким именем. Были Харальд и Хрёрек.

– Я и есть Хрёрек. Просто франки произносят мое имя как Рейрик, и я к этому привык.

– Конунг с франкскими привычками в Ютландии не у места, – пробурчал Асгрим. – Особенно такой, что не чтит богов и не дает людям чтить их, как они считают нужным.

– Разве я мешаю тебе чтить твоих богов?

– Твои люди собрались разрушить наше святилище!

– Не может быть. – Рерик улыбнулся. – Я не видел, чтобы Фрейр участвовал в битве против нас, так за что же нам разрушать его дом?

– Спроси у твоих людей. – Асгрим немного расслабился и кивнул на дружину Гейра ярла. – А особенно у тех троих, с бритыми головами.

– Отец Хериберт! – Рерик оглянулся. – Я вижу у тебя в руках топор. Ты что, собрался рубить дрова?

По толпе датчан пробежал неуверенный смешок.

– Я собрался сокрушить идолов и изгнать дьявола из этого города, Рерик, – ответил Хериберт. – И ты, как христианский правитель, должен не смеяться, а всячески поддерживать нас в этом начинании.

– Ты должен уважать богов той земли, где находишься, иначе тебе никогда не пустить в нее корни, – вдруг сказал еще один голос, женский, и при звуке его все обернулись.

В воротах святилища появилась женщина, и, увидев ее, все жители Хейдабьюра почтительно поклонились. Она была средних лет, не слишком красива лицом, с черными бровями и темными глазами, но весь ее облик дышал уверенностью, и Рерик, встретясь с ней взглядом, понял, что в этой женщине живет сила.

– Кто это? – он мельком глянул на Асгрима.

– Это фру Ульвхильд. Она – жена Кетиля фогта и первая жрица Хейдабьюра, колдунья и пророчица.

– Это правда? – Рерик посмотрел на женщину. – Ты пророчица, фру Ульвхильд?

– Конечно. Здравствуй, Хрёрек сын Хальвдана. Больше двадцати лет прошло, но я сразу тебя узнала. Я ведь произносила пророчества по просьбе твоей матери, королевы Торгерд, когда ты только появился на свет. Я предрекала, что ей придется бежать из страны вместе с вами обоими, но что придет время, и вы вернетесь. Время пришло. Поэтому мой муж, Кетиль фотг, не участвовал во вчерашней битве – он знает, что бесполезно бороться с судьбой.

– И ты можешь произнести новое пророчество – для меня?

– Конечно. Зайди.

– Опомнись, Рерик! – Хериберт схватил его за рукав. – Не смей даже ногой ступать в этот дом дьявола! Не говори с его служанкой! Если она такая знатная колдунья, то ее надо поскорее убить!

– Давно ли ты стал таким кровожадным, святой отец? – Рерик с удивлением обернулся. – За те три года, что мы знакомы, ты в первый раз – в первый! – просишь меня, чтобы я кого-то убил. До сих пор ты только просил оставить в живых разных людей. И я, заметь, почти всегда к тебе прислушивался.

– Эта женщина тебя погубит! – горячо воскликнул Хериберт и снова стал вздергивать голову, будто лошадь, что означало, что он сильно взволнован. – Ее устами говорит дьявол! Не слушай ее. Твой долг – отдать эту землю Богу, а не потакать здешним служителям нечистого.

– Отец Хериберт, я тебе благодарен за неустанную заботу о моей душе, но управлять целой страной – это не то, что молиться в монастыре. Здесь я лучше знаю, как поступать.

Рерик кивнул женщине и вслед за ней прошел в ворота. Внутри был широкий двор, а на нем стояли три идола: в середине Фрейра, самый большой, а по сторонам – Фрейи и Ньёрда, поменьше. Перед каждым был сложен из камней жертвенник, на кольях, вкопанных по кругу, виднелись черепа жертвенных коней – последний еще почти свежий, и над ним густым роем вились мухи.

– Вот здесь я по просьбе твоего отца и матери вопрошала норн о твоей судьбе, – фру Ульвхильд показала на жертвенник Фрейи. – И тогда норны предрекли вам долгое изгнание. Ваш отец разгневался и приказал изгнать из города меня вместе с моим мужем. Но ваша мать послала человека нам вдогонку, передала с ним хорошие подарки и попросила не лишать ее нашей дружбы. Она всегда была умной женщиной – понимала, что я лишь передаю волю норн, а норны могут обидеться на неприятие их воли.

– Я ничего об этом не знал.

– Никто не знал. Она не хотела вызвать гнев мужа, поэтому никто не знал, только она сама и Торир Верный, тот человек.

– Он погиб. Во Фризии. Совсем недавно. – Рерик подавил вздох. – Так ты можешь попросить у богов новое пророчество для меня… для нас? Если уж мы вернулись, как было предсказано, то как сложится наша судьба здесь?

– Сейчас еще не время спрашивать норн о судьбе. Ваша судьба еще не созрела. Она еще не выращена. Вам предстоит сделать посев. Ведь вы только-только прибыли на это поле. Вы вспахали его клинками мечей, вы полили его жертвенной кровью прежнего конунга, теперь вы должны бросить семя в подготовленную землю. А сперва вам предстоит решить – каким оно будет? Твои люди, возглавляемые рабом, едва не разрушили святилище. Как вы собираетесь править этой землей, оскорбив ее богов? Без благословения Фрейра ничто не растет и не приносит плода. И кому об этом знать, как не вам, потомкам богов! Сам Вёлунд преподнес дар вашему предку, Ивару конунгу. Я знаю, что Золотой Дракон вернулся к вам, и вместе с ним вернулась удача рода. Она привела вас сюда. Сам Сигимар Хитрый так долго правил Ютландией и передал ее своим сыновьям, потому что Золотой Дракон был у него. А когда Золотой Дракон покинул Ютландию, с ним вместе ушла и удача. Теперь она в ваших руках, и потому вы одержали победу над сыном Сигимара.

Рерик прекрасно знал, откуда в роду взялся Золотой Дракон, знал и о том, что именно в этой старинной золотой гривне заключена удача рода. Но до сегодняшнего дня ему казалось, что эта сага – достояние его хирда, что-то вроде сказки, которую ему и Харальду в детстве рассказывала мать. А сейчас ему о том же самом сказала чужая, едва знакомая женщина. И в ее устах семейное предание вдруг разрослось и превратилось в истину, управляющую судьбой целой страны.

– А почему ты сказала, что моих людей возглавляет раб? Хериберт и правда был рабом, именно здесь, в Хейдабьюре, ты знала об этом? Но его давно выкупили, у себя на родине и потом во Фризии он был аббатом. Ну, это то же, что ты здесь – главный жрец в святилище Христа.

– Я имела в виду, что служитель Христа – раб своего бога. А ты – сын твоих богов. Норна Скульд вырезала для тебя палочку с рунами судьбы, но Становление ее зависит от тебя самого и твоих усилий. Я знаю, что и ты теперь считаешь себя слугою Христа. – Фру Ульвхильд посмотрела на серебряный крест на груди у Рерика. – Но подумай: не лучше ли сделать свой выбор и растить дерево своей судьбы, чем подрывать его корни?

– Я не стану разрушать святилище, если ты об этом. – Рерик не очень ее понимал, но чувствовал, к чему она клонит. – Мы вскоре соберем тинг. Мы, я и Харальд, предложим жителям Хейдабьюра принять крещение. Но если они откажутся…

– Что тогда? – Фру Ульвхильд пристально глянула ему в лицо своими горящими, как угли, глазами.

– Не думаю, что мы станем принуждать их силой. Вера, как и судьба, должна вырасти в душе сама собой. По крайней мере, я готов признать за каждым свободным человеком право самому решать, каких богов почитать.

– Твой брат показался мне не таким уступчивым.

– Разве ты знаешь Харальда?

– Я знаю его судьбу. Я видела ее в Источнике Мудрости еще тогда, когда он родился. И предупреди его от меня – если он попытается делать все по-своему, то может поплатиться за это.

– Ты угрожаешь моему брату? – изумился Рерик.

– И не думаю. Я говорю о том, что видела в источнике Мимира. Не стоит твоему брату повторять ошибки своего отца, который предпочел огневаться на того, кто передал ему дурное пророчество, и закрыть глаза на неприятное предупреждение.

– А вообще на Харальда это похоже. – Рерик потер подбородок. – Хорошо. Я в таком случае пойду по пути нашей матери и попрошу тебя не лишать нас своей дружбы.

– Ты и впрямь на нее сильно похож. Гораздо больше, чем старший.

И теперь Рерик окончательно поверил в то, что фру Ульвхильд черпает свои знания из источника Мимира. Его сильное сходство с фру Торгерд отмечали все домочадцы, а ведь вдова Хальвдана не бывала в Хейдабьюре уже более двадцати лет.

Он был не прочь продолжить эту увлекательную беседу, но не мог больше не замечать шума, который доносился снаружи и все усиливался. Отдельные выкрики перешли в бурю воплей, Эгиль, телохранитель, выглянул за ворота и закричал:

– Рерик конунг, там драка пошла!

Кивнув фру Ульвхильд, Рерик выбежал наружу вместе с телохранителями. Эгиль не ошибся: за то время, что Рерик беседовал с пророчицей, между жителями Хейдабьюра и монахами началась настоящая драка. Как потом рассказывал Гейр ярл, Асгрим и Хериберт сперва на словах выясняли, чей бог – бог, а чей – дьявол, но потом перешли на кулаки. Вспыльчивый брат Гунрад первым бросился на Асгрима с топором, приготовленным для сокрушения идолов, и хирдманы не успели его остановить. От первого удара Асгрим благополучно увернулся – ибо монах, по происхождению из саксов – заложников, еще мальчиком попавший в плен, выросший в монастыре, не имел никакого боевого опыта и даже не попал по противнику. Зато сам Асгрим хёвдинг не промахнулся и ударом меча разом снес Гунраду полчерепа.

А толпа словно ждала знака. Видя, что один из ненавистных монахов, олицетворявших для данов покушения франкских и саксонских королей на их свободу, убит, еще пятеро или шестеро самых бойких жителей Хейдабьюра бросились на остальных. Хериберта с Идесбальдом хирдманы втянули в свои ряды и прикрыли щитами, по которым немедленно застучали клинки, камни и палки горожан, вооруженных кто чем. Кое у кого имелись мечи и секиры, но хирдманы встречали их копьями и отбрасывали; толпа смешалась, передние ряды пятились назад, задние напирали и толкали их вперед, на копья. Слышались вопли раненых. Гейр ярл криками призывал горожан к спокойствию, но хирдманы были вынуждены защищаться. Казалось, вот – вот начнется неуправляемая жестокая свалка.

Столкновение стремительно набирало силу, крики раздавались все громче. Со всех сторон бежали люди.

– Назад! – закричал Рерик, выйдя из святилища. Под ногами уже темнели пятна пролитой крови, со всех сторон на него смотрели ожесточенные лица, в руках сверкало острое железо.

– Назад, жители Хейдабьюра! – призывала фру Ульвхильд, выбежав из-за ворот и преграждая горожанам путь к монахам и хирдманам. – Не гневите богов кровоприлитием возле их порога. Что ты разъярился, Асгрим, сегодня не жертвенный день! Успокойтесь, люди! Рерик конунг не тронет святилище, он обещал!

Толпа отхлынула, но не разошлась.

– Пошли в усадьбу! – приказала Рерик. – Фру Ульвхильд! Я полагаюсь на тебя и жду, что ты удержишь людей от глупостей.

– Брат наш Гунрад погиб мученической смертью… мученически, убитый язычниками… нечестивыми дикарями… пал в битве во славу Божию… – задыхаясь, восклицал Хериберт, пытаясь одновременно молиться и рассказывать.

Взмокший, с торчком стоящими вокруг тонзуры волосами, с засохшими пятнами чужой крови на лице и на одежде, он сам был дик и страшен. На простой некрашеной ткани его потрепанного оба красные пятна особенно резко и тревожно бросались в глаза. В руке его по-прежнему был зажат топор, но он, кажется, сам его не замечал, как будто сроднился с этим орудием просвящения нечестивых.

Тело Гунрада положили на щит, перенесли в усадьбу конунгов и положили на пол возле очага в гриднице, будто не знали, куда его девать. Харальд, увидев тело и узнав, что его людям было оказано неповиновение, сильно разгневался.

– И ты видел, кто убил монаха? – набросился он на Рерика, выслушав краткий рассказ о событиях возле святилища. – Мало того, что ты оставил святилище целым! Ты видел убийцу и позволил ему уйти?

– Если бы я попытался захватить его, там была бы такая кровавая каша, что никто живым бы не вернулся! – огрызнулся Рерик. – Это Асгрим Лисий Хвост, один из здешних хёвдингов. Если мы возьмем его, то весь вик поднимется против нас! Вчера эти люди не очень-то охотно сражались против нас, потому что мы – их законные конунги. Но если мы поднимем руку на их богов и хёвдингов, то станем их врагами! У них не было настоящего повода биться против нас – мы им его дадим! Ты этого хочешь?

– Вот где у меня этот вик! – Харальд в гневе потрясал сжатым кулаком. – А ты пришел сюда, чтобы лизать пятки этой дряни?

– Мы пришли сюда, чтобы остаться! – Рерик тоже повысил голос. – А ты все время забываешь об этом! Это земля наших предков, и мы должны договориться с ней, если хотим править в Ютландии! А если слушать тебя, то здесь скоро некем и нечем будет править!

– Мы должны править ими! А ты позволяешь им управлять собой!

– Погодите, конунги! – Орм Шелковый, не на шутку встревоженный, встал между братьями. – Не ссорьтесь. И вовсе незачем было тащить сюда того человека. У нас есть заложники от всех знатных родов, и от его рода тоже есть. Харальд конунг, прикажи ему явиться на суд, и он сам придет. А иначе мы повесим его племянника, и все дела.

– И правда! – поддержал его Оттар. – Устроим суд, как полагается. Ты ведь все видел, да, Гейр?

– Еще бы! Вот как тебя сейчас вижу. Асгрим Лисий Хвост нанес монаху удар мечом по голове, от которого тот умер. Но ты знаешь, Харальд конунг, монах-то первый напал на него с топором и пытался голову снести. Сноровки, видишь, не хватило.

– Язычники угрожали нам! – вмешался Хериберт. – Целая вооруженная толпа защищала капище и мешала нам делать Божье дело!

– Они помешали монахам исполнить мою волю! – надменно добавил Харальд, который очень быстро почувствовал себя хозяином в городе.

– А ты, я думаю, немного торопишься навязывать свою волю этому вику, – зло отозвался Рерик. – Харальд, опомнись! Мы не будем законными конунгами Южной Ютландии, пока нас не признают тинги. А тинг Хейдабьюра и слушать нас не захочет, если мы начнем с того, что разрушим их святилище! Мы должны не ссориться с ними, а стараться наладить мирные отношения. Если не будет мира, торговцы сюда не поедут, а что есть, разбегутся, и на кой тролль нам тогда нужен будет этот Хейдабьюр! Только Бьёрн уппландский от этого и выиграет! Нам теперь следует пир устроить, я не знаю, и всех знатных людей пригласить, а для простых мяса и пива выставить перед воротами. Тогда нас будут слушать, потому что увидят, что мы уважаем людей и хотим мира. А на тинге, если хочешь, мы можем предложить людям принять крещение. Предложить!

– Эти скоты не согласятся.

– Так и что же? Крестить их силой? Мы можем это сделать, да. Но ты забыл, что у Сигимара осталось еще трое сыновей? Даже четверо, если считать младшего, который лежит раненый. И когда его старшие братья вернутся, на чьей сторне будут биться жители Хейдабьюра? Думаешь, на нашей? Если думаешь, то ты просто глуп!

– А ты слишком умный! – злобно ответил Харальд. – Я вижу, ты уже готов снова стать язычником и лизать жертвенные чаши, лишь бы остаться здесь!

– А ты не хочешь остаться здесь? Если нет, то возвращайся в Дорестад. Кто тебя держит?

Харальд промолчал. Ни в Дорестад, ни тем более во Фландрию он возвращаться не хотел. Прошли всего сутки, как он ступил на эту землю, но ему уже было совершенно ясно, в чем разница: там он был всего лишь графом, а здесь сам мог стать полноправным и независимым конунгом. Именно для этого он был рожден. Его бесила необходимость идти на уступки, но у Харальда хватало ума понять правоту младшего брата. Со своей землей надо договариваться, а не воевать, иначе она никогда не станет по-настоящему своей.

– Хорошо, – наконец бросил Харальд, не сводя глаз с мертвого тела Гунрада. – Позовите фогта. Пусть он и еще шестеро уважемых людей завтра явятся сюда для разбора дела. И заодно назначим день тинга.

Рерик кивнул в знак согласия с этим решением. Но на душе у него было тягостно. Им, сыновьям Хальвдана, предстоит нелегкая задача – прижиться на земле своих предков. И хуже некуда, если вместо того чтобы искать пути к примирению с Хейдабьюром, они станут ссориться между собой. А то, что они с Харальдом на многие важные вещи смотрят по-разному, становилось все более очевидно.

Глава 6

На следующий день к воротам усадьбы Слиасторп явился неожиданный гость, вернее, гостья. Это была девушка – среднего роста, с прямыми рыжеватыми волосами, и при ярком свете дня в ее серых глазах был заметен легкий зеленоватый отлив. Черты лица отличались правильностью и даже изяществом – очень красивый нос, немного заостренный подбородок и пухлые яркие губы. При этом в лице ее отражался ум и внутренняя сила, которые даже несколько затеняли красоту и заставляли задуматься о том, кто же перед тобой, тогда как без этого всякий встречный просто любовался бы красивой девушкой. Гостья назвалась Ингебьёрг дочерью Асгрима и сказала, что желает повидать раненого Ульва конунга. Просьба была из тех, какие Эгиль Кривой Тролль обозначал как «ничего себе!», но уверенный и даже повелительный вид красивой знатной девы, явившейся в сопровождении двух служанок и двух вооруженных слуг, настолько поразил хирдманов, что они немедленно провели гостью к Харальду конунгу.

– Зачем тебе видеть Ульва? – в удивлении спросил тот. – Кто тебя прислал?

– Я не из тех, кого присылают, – уверенно и даже несколько надменно ответила йомфру Ингебьёрг. – Я обручена с Ульвом конунгом и желаю повидать его, особенно потому что он ранен и нуждается в помощи.

– Обручена? – Харальд удивился еще сильнее. – Но ведь он совсем мальчишка! Ты старше его?

Действительно, Ингебьёрг было на вид лет восемнадцать-девятнадцать, тогда как Ульву исполнилось только шестнадцать.

– Ну и что? – Ингебьёрг подняла брови. – Он – конунг, и этого достаточно.

– А было бы ему двенадцать лет, ты и тогда бы с ним обручилась?

– Конунг и в двенадцать лет – мужчина, а иные и в пятьдесят остаются мальчишками.

– Какая мудрая дева! – хмыкнул Оттар. – Что твоя валькирия!

– Или очень расчетливая, – добавил Орм.

– Постой, – сказал Рерик. – Ты – дочь Асгрима, по прозвищу Лисий Хвост? Того хёвдинга, который вчера убил монаха возле святилища?

– Да. Я и сама была там, возле святилища. И видела тебя там, Рерик конунг.

Она произнесла это с таким выражением, будто Рерик совершил большую оплошность или глупость, не заметив ее.

– Теперь понятно, почему Асгрим так защищает святилище. – Рерик посмотрел на Харальда. – Он собирался выдать дочь за одного из прежних конунгов, стать их ближайшим родичем. А мы его лишили этой возможности. Понятно, что он будет изо всех сил противиться и нам, и всем нашим делам.

– Так я могу повидать Ульва конунга? – осведомилась Ингебьёрг.

– Отчего же нет? Он в гостевом доме. Ты знаешь дорогу, или пусть челядь тебя проводит?

– Я знаю дорогу. – Ингебьёрг подарила ему взгляд, говорившисй, что она – почти хозяйка в этой усадьбе, а он, Рерик сын Хальвдана, – всего лишь незваный гость.

Она вышла, и мужчины проводили ее глазами. Эта девушка обладала поразительной способностью привлекать только к себе внимание, взгляды и мысли. Рерик подумал, что если бы ей удалось стать женой пусть самого младшего из сыновей Сигимара, она довольно скоро прибрала бы к рукам всю власть в Южной Ютландии. И прославилась бы так, что о королеве Ингебьёрг потом веками слагали бы предания.

Проходя через усадьбу, йомфру Ингебьёрг совсем не смотрела на заполнивших двор фрисландцев, как будто это были не люди, а муравьи. Один из слуг – ее воспитатель, по имени Хольмлауг, – нес за ней большую корзину. В корзине были чистые рубашки для ее брата Торольва, попавшего в заложники, полотно для перевязок, хлеб, сыр и жареное мясо. Сама йомфру держала горшок с отваром кровохлебки, который помогает заживлению ран.

В гостевом доме теперь содержались бывшие хозяева усадьбы: уцелевшие в битве хирдманы, разные приближенные бывших конунгов, заложники, а с ними и раненый Ульв. Зайдя из девичьей проведать деверя, бывшая королева Вальгерд обнаружила, что Ингебьёрг успела переменить повязки не только своему жениху, но и еще пятерым. Обычно Альв Волосатый менял ему повязки только сам, никому другому не доверяя, но мать Ингебьёрг, фру Гюрид, славилась в городе как мудрая женщина, хорошо знающая свойства трав и сведущая в лечении, а дочь уже многому успела у нее научиться. К тому же запасы ранозаживляющих средств в усадьбе забрали для себя захватчики, а просить у них Ульв не позволял, хотя сам первый нуждался в лекарственных средствах.

В былые времена Веляна не любила Ингебьёрг, понимая, что после свадьбы с Ульвом та быстро оттеснит ее с места хозяйки усадьбы – причем так, что ее и упрекнуть будет не в чем. Но сейчас обрадовалась гостье – дочь Асгрима олицетворяла прежнюю жизнь, когда в городе правили сыновья Сигимара и сама Веляна была королевой, а не пленницей. К тому же Ингебьёрг сохраняла обычный уверенный вид, будто ничего не случилось или эти мелкие неприятности не стоят того, чтобы из-за них переживать.

– Здравствуй, фру Вальгерд, – приветствовала Ингебьёрг юную вдову. – Как твои дела? Тебе еще не дали нового мужа из этих фрисландцев?

На глазах Веляны показались слезы, и она отвернулась.

– Не грусти, Асгаут и Эймунд еще не женаты, – утешила ее Ингебьёрг. – И когда они вернутся, один из них по старому обычаю возьмет тебя в жены, так что ты еще снова будешь королевой. Если, конечно, сыновья Хальвдана не возьмут тебя в наложницы. Этого еще не случилось?

– Нет, – коротко ответила Веляна.

Сыновья Хальвдана вообще пока не обращали на нее внимания, не считая того первого разговора после захвата усадьбы.

– Лучше расскажи, что делается в городе, – попросил Альв. – А то мы ничего не знаем. Ты говорила о возвращении Эймунда и Асгаута – об этом что-нибудь слышно?

– Пока нет, но ведь когда-нибудь они вернутся. К нам вчера приходил Бергмунд Треска. Спрашивал, что мы теперь думаем делать. Хотел знать, жив ли ты, Ульв конунг. Спрашивал, сколько у нас осталось в доме людей, способных держать оружие.

– И сколько их осталось?

– Восемь человек, не считая рабов. И у него самого не больше, но он говорит, что Торхалль хёвдинг и Сигвард хёвдинг еще могут выставить по два десятка. Если бы сейчас вернулись Ульвгрим и Одо – у них ведь больше сотни людей! Но…

– Сотня людей ничего не изменит, – бросил Ульв. – Вот если бы тысяча…

– Святилище чудом уцелело! – сурово сказала Ингебьёрг. – Сыновья Хальвдана – христиане. Они не будут приносить жертвы, и они оскорбляют богов самим своим присутствием здесь. Пока мы не избавимся от них, боги не дадут нам мира и благополучия. И гораздо лучше будет тем, кто погиб в последней битве и попал к Одину, чем тем, кто остался и будет вынужден предать веру своих предков!

– Этого не будет! – Ульв не мог даже приподняться и, несмотря на переполнявшие его чувства, только слабо взмахнул рукой. От гнева и бессилия у него выступили слезы, и он зажмурился, чтобы никто этого не увидел. – Неужели у датчан хватит глупости… разорвать связь со своими предками… чтобы продаться франкскому богу… стать рабами чужих конунгов!

– Надеюсь, что нет! – надменно и горделиво ответила Ингебьёрг. Будь у нее в руке факел, она скорее подожгла бы свой дом, чем отдала бы его во власть завоевателей и чужих богов.

– Собрать войско опять будет трудно! – Альв покачал головой. – Для него не найдется достойного вождя. Одни убиты, другие ранены или в плену, у третьих родичи в заложниках. А без вождя какое может быть сопротивление? Если боги не хотят защитить нас, мы не в силах защитить их!

– Я слышала, Харальд конунг хочет собрать тинг как можно скорее! – вставила Веляна. – Он хочет, чтобы Хейдабьюр признал его конунгом.

– Пусть тянут время! – велел Ульв. – Может быть, мои братья вернутся. Или ты, Вальгерд, послала бы весть твоему отцу.

– Говорят, они перекрыли Ратный путь и поставили в воротах вала дозорный отряд, – сказала Ингебьёрг. – Никому не позволяют выйти из города, говорят, что пока никакой мир между сыновьями Хальвдана и Хейдабьюром не заключен, мы все – их пленники и без выкупа никто не уйдет.

– Купцов из гавани выпускают?

– Пока нет. Младший конунг сам объявил на торгу, что сначала каждый, желающий покинуть Хейдабьюр, должен предъявить свое имущество для осмотра, и тогда ему определят сумму выкупа с этого имущества. И позволят вывезти только то, с чего выкуп был уплачен.

– Но кто-то хочет уехать?

– Очень многие хотят. Если все останется, как сейчас, то выкупа не миновать, а если опять будет война – то все обойдется еще дороже.

– Найдите того, кто первым получит разрешение уехать, – велел девушке Ульв. Он по-прежнему глядел на балки кровли, но напряженно размышлял, какую пользу можно извлечь из этого нелегкого положения. – И пусть они возьмут с собой кого-то из ваших людей. Пусть едут в Велиград, в Стариград, в Менцлин. На Руян, в конце концов! Пусть расскажут конунгам, что их родич убит, что их женщины в плену и их жизни, честь, свободу сейчас не защищает ничто, кроме судьбы.

– Я передам Бергмунду хёвдингу и Сигварду хёвдингу, – пообещала Ингебьёрг. – У них есть подходящие люди. Но пока соседние конунги хоть что-то узнают, у нас уже состоится тинг.

– Тинг надо откладывать, сколько получится.

– Но Харальд конунг хочет назначить его уже завтра!

– Ишь, не терпится! – хмыкнул Альв. – А пусть-ка люди скажут, что хотят видеть на тинге Ульва конунга. Хейдабьюр давал клятву верности сыновьям Сигимара, и пока хоть один из них жив и находится здесь, клятва сохраняет силу. Теперь он сам должен освободить Хейдабьюр от клятвы.

– Старик, ты с ума сошел! – Ульв в негодовании оглянулся на своего воспитателя и даже хотел было приподняться. – Чтобы я перед всем виком так унизился! Да я лучше здесь подохну!

– Так ведь еще надо дождаться, пока ты выздоровеешь или хотя бы на ноги встанешь! – объяснял хитрый старик. – Вот и протянем время.

– Если только сыновья Хальвдана не помогут ему умереть побыстрее! – вставил Торольв. – Если уж задержка только в том, что хоть один из сыновей Сигимара жив и находится здесь.

– Мы должны использовать любое средство. – Ингебьёрг властным взглядом посмотрела на своего жениха. И под этим взглядом он никак не мог отказаться от последнего срдства, даже если это ставило под удар его жизнь.

Суд, разбиравший убийство монаха Гунрада, состоялся в тот же день, когда и был назначен. Поскольку даже Гейр ярл подтвердил, что монах первый набросился на Асгрима с оружием, то есть сам был виноват в своей смерти, сыновья Хальвдана приняли виру, уменьшенную на треть. Когда же Харальд заговорил о сборе тинга, Бергмунд, Сигвард и сам Асгрим ответили, что тинг не может быть собран, пока последний из сыновей Сигимара не выздоровеет и сам не освободит Хейдабьюр от клятвы. Новым хозяевам города не понравилось это условие – они не хотели так долго ждать, справедливо полагая, что за такое долгое время многое может измениться. Но потом Харальд дал себя уговорить: ему нравилась мысль о том, что бывший правитель сам признает свое поражение и перед всем виком подтвердит, что они отбили землю своего отца. А его старшие братья так и так явятся когда-нибудь, состоится тинг или нет.

– Мы должны показать Хейдабьюру, что хотим мира, – говорил Рерик. – Люди не хотят драться и проливать кровь ради конунгов. Они хотят жить спокойно, заниматься своим ремеслом или торговать, а кому за это платить пошлины – им по большому счету все равно. Псть они привыкнут к мысли, что и под нашей властью можно жить мирно и спокойно, и тогда они не захотят воевать за то, чтобы вернуть сыновей Сигимара. И постепенно, отец Хериберт, найдутся желающие креститься.

– Но сколько же времени пройдет! Господь ждет…

– Господь ждет уже девятое столетие! Подождет еще немного, у него времени – завались!

– Ты не должен так говорить о Господе нашем, Рерик.

– А ты, отец Хериберт, не должен встревать в наши дела и мешать нам налаживать отношения с этой страной. Не надо размахивать топором, когда сказано, что оружием твоим должно быть Божье слово. А позволение проповедовать мы тебе всегда дадим.

Через какое-то время Ульв уже был в силах подниматься, но решительно не хотел этого делать. Его рана болела, но заживала, и без заражения, похоже, обошлось, так что он не сомневался, что через какое-то время будет здоров. Как и надеялся Альв, в душе молодой конунг был благодарен воспитателю, который не дал ему умереть, хоть и вопреки приказу. Как говорил Один, живой наживает новое богатство, и только от трупа уже никому нет никакого толка.

Войско сыновей Хальвдана день за днем расползалось по Хейдабьюру: уставшие в походе люди с охотой устраивались в домах, а там Харальду конунгу в случае чего будет труднее их собрать. Правда, и сами жители привыкали к мысли, что отныне ими правят сыновья Хальвдана. Пообещай те не трогать святилище и приносить положенные жертвы – и тинг примет их.

Йомфру Ингебьёрг приходила навестить жениха каждый день и всем на конунговом дворе примелькалась. Проходя через двор, она сохраняла такой же надменный вид и ничуть не скрывала, как мало она одобряет присутствие здесь сыновей Хальвдана. Харальд находил это даже забавным и каждый день шутливо ее приветствовал, называя валькирией Хейдабьюра, «йомфру Гудрун» и даже любопытствовал, скоро ли она собирается поджечь дом с ними со всеми. Она отвечала, что уже скоро, словно хотела его успокоить, и Харальд весело смеялся. Когда он следил глазами за ее невысокой, но очень гордой фигуркой, в глазах его отражался вполне опредленный интерес, и он неоднократно предлагал ей присесть и разделить с ними еду. Ингебьёрг неизменно отказывалась, вежливо, но решительно.

– Передай твоим родичам, чтобы они не упрямились и были посговорчивее! – говорил ей Харальд. – Ведь если мне придется уйти, я непременно увезу тебя с собой, а такого сокровища им будет жаль лишиться, ведь правда?

– Правда! – подтверждала Ингебьёрг. – Ведь я лучше брошусь в море, чем буду жить в твоем доме, Харальд конунг, так что потери не избежать.

К другим пленникам и заложникам тоже приходили, но от Ингебьёрг было больше всего толка. Она каждый день приносила новости о положении и настроениях в городе. Утешительного пока ничего не было: от вендских князей никаких вестей не поступало, Хейдабьюр смирился с мыслью, что дальше он будет жить под властью сыновей Хальвдана.

– Неужели жители Хейдабьюра не хотят поскорее добиться мира? – спросил как-то Харальд у Ингебьёрг, остановив ее. – Неужели тебе, красивой девушке, не хочется, чтобы сюда опять приезжали купцы с красивыми тканями и разными украшениями?

– Конечно, хочется, – невозмутимо согласилась Ингебьёрг. Она всегда разговаривала с Харальдом конунгом вежливо, но чуть-чуть пренебрежительно, словно он не стоил того, чтобы воспринимать его всерьез. Однако Харальд считал себя настолько сильнее и выше ее, что его это только забавляло. – Ты сам свой первый враг, Харальд конунг. Тинг уже мог бы состояться и кончиться так, как вам желательно, если бы ты принес жертвы Фрейру и другим богам. Вы – датчане, как и мы, вы потомки богини Гевьюн, ваш отец владел нашим виком, словом, нет никаких причин, почему бы вам, знатным и доблестным вождям, не править в Хейдабьюре. Но вы чуть не уничтожили наше святилище, вы оскорбили богов, и Хейдабьюр не примирится с вами, пока вы не принесете искупительные жертвы!

– Этого не будет! – отрезал Харальд, перестав улыбаться. – Я – христианин, и в той земле, на которую распространяется моя власть и влияние, никаких идольских капищ больше не будет!

– Истинно так! – Отец Хериберт согласно кивал. Если раньше он души не чаял в Рерике, то теперь держался поближе к Харальду, который его поддерживал, а с бывшим любимцем обращался холодно и натянуто. – И все жители Хейдабьюра должны принять истинную веру, и Господь зачтет тебе, Харальд конунг, что ты избавил столько душ от когтей сатаны.

– Ты хочешь всех нас заставить креститься и запретишь приносить жертвы? – Ингебьёрг подняла брови.

– Я вижу в этом мой долг, долг христианского государя! Я обещал королю Карлу, когда брал в жены его племянницу, что буду содействовать распространению Христовой веры везде, куда достанет мое влияние, что христианами буду и я сам, и те люди, которых я смогу убедить.

Теодрада сидела здесь же в гриднице и с подозрением поглядывала на Ингебьёрг. Она уже давно обратила внимание на эту девушку и посматривала на нее с чисто женским беспокойством. Не требовалось особой проницательности, чтобы угадать, что к этой девушке-язычнице ее муж Харальд конунг испытывает интерес, и это беспокоило молодую королеву.

– Значит, тогда нам придется отказаться от всех наших обычаев, нельзя будет устраивать пиров и даже мстить за убитых родичей? – глянув на Теодраду, Ингебьёрг снова устремила на Харальда такой взгляд, что даже он, мужчина и воин, внутренне содрогнулся. В ней и правды было что-то от валькирии. – Бог франков запрещает месть, а значит, знатный человек будет ничем не лучше любого раба и труса, если не посмеет отомстить за свои обиды! Кто же будет наказывать убийц?

– Я сам буду судить всякое преступление по общим законам.

– Конечно, для тебя и твоих ярлов это будет очень выгодно!

– Не сомневаюсь. Но ведь не исключено, что одним из этих ярлов станет твой отец или брат. Я вовсе не отрицаю такой возможности, передай им это! И тогда, быть может, они будут не так уж настроены против меня и Христовой веры.

– Не все продается за франкские денарии, Харальд конунг. Для нас это будет позором, и я сама прокляну своих родичей, если они пойдут на это!

– Ты позволяешь ей слишком много говорить, – заметил Рерик, когда Ингебьёрг ушла. – Можно подумать, что это мы у нее в плену, а не она у нас.

– Ничего! – Харальд усмехнулся. – Пусть говорит. Хотя бы будем знать, что на уме у всех этих людей. А женщина не может меня оскорбить. Обижаться на глупую девчонку означало бы оценить ее чересчур высоко.

Сам Рерик уже некоторое время думал о совсем другой женщине. Вернее, даже о двух женщинах. Разобравшись, кто здесь кто, он выяснил, что в девичьей спокойно живет молодая королева Вальгерд, вдова Сигурда, приходящаяся дочерью одному из вендских князей – из племени велетов. Там же находится и мать Ульва, тоже из вендских королевских родов, правда, она пленница и законной женой Сигимара никогда не была. Однако, пока эти две женщины в их руках, сыновьям Хальвдана есть что сказать князьям вендов из Рёрика и Менцлина.

Ярлы тоже думали об этом, и однажды вечером Орм Шелковый заметил:

– Сдается мне, для конунга из Менцлина нет большой разницы, как зовут конунга в Хейдабьюре – Сигурд или Харальд. Для него главное, чтобы между Хейдабьюром и Менцлином был мир, чтобы торговцы спокойно возили товары, забирали в Рёрике меха, а взамен привозили рейнские мечи и вино, фризскую шерсть и все прочее. Предложите ему союз. И дочь его оставьте у себя, пусть она снова будет королевой в Хейдабьюре.

– Ты забыл, Орм, что христианский король не может иметь больше одной жены одновременно, – усмехнулся Харальд.

– А ты забыл, что у тебя есть младший брат, и он еще не женат.

Некоторое время в гриднице стояла тишина – все невольно вспомнили неудавшуюся свадьбу Рерика.

– Так ты, Орм, считаешь, что я должен взять в жены вдову Сигурда? – сам Рерик первым нарушил молчание.

– Дочь менцлинского конунга. Это важнее.

Рерик вопросительно посмотрел на Харальда.

– Ну, я думаю, это не самое плохое решение, – в задумчивости ответил тот. – Мы ведь должны налаживать отношения с соседями. С конунгом из Менцлина мы заключим союз через его дочь, а с Рёриком – через ту женщину, что была матерью Ульва, и самого Ульва. Он ведь не только сын Сигимара, но и племянник князя Мстивоя. И пока он остается нашим пленником, Мстивой будет сговорчивым. Если мы заключим эти союзы, торговля наладится, Хейдабьюр будет доволен. Тогда и сыновей Сигимара можно не слишком опасаться.

Рерик промолчал. Собираясь в поход на Хейдабьюр, они заранее знали, что даже удача не обещает им спокойной жизни. Ни один конунг не мог считать свое положение прочным и окончательным. Почти каждый год свое право на тот или иной престол приходилось подкреплять силой, и каждый из них был готов как отстаивать свое достояние, так при случае и присоединить к нему чужое.

– Пусть ее позовут, – сказал Рерик. – Я хоть погляжу на нее.

Бывшую королеву Вальгерд привели из девичьей. Впервые посмотрев на нее внимательно, Рерик остался доволен: вдова Сигурд конунга была еще совсем молода, выглядела здоровой и приятной на вид, несмотря на бледность осунувшегося и заплаканного лица. Брак с такой женщиной – не самая тяжкая плата за выгоды союза с самым могущественным из вендских князей. Разбираться, что она за человек, ему пока было некогда. Гораздо важнее старое правило, согласно которому муж королевы получает права короля.

– Такие вещи время от времени случаются даже с самыми достойными людьми, – сказал он, и Веляна посмотрела на него, не понимая, о чем он. – С нами и нашей матерью было почти то же самое. Мне было всего несколько месяцев от роду, когда Сигимар Хитрый захватил этот самый вик и убил нашего отца. Жена любого конунга должна быть готова к тому, что с ней могут произойти такие вещи. Разве ты не знала?

– Знала, – ответила Веляна, потому что и правда с самого детства слышала немало подобных историй. Например, насчет фру Химмелин.

– И далеко не каждой женщине так везет, что сразу, как только она лишится одного мужа, ей предложат другого – не менее знатного, и она сможет остаться полновластной хозяйкой в том же самом доме. Ведь твоя участь могла быть гораздо хуже, ты не думала об этом? Мы могли бы тебя продать. Ты на всю жизнь стала бы рабыней неизвестно какого хозяина. А ты снова будешь королевой. Или ты предпочитаешь быть выкупленной родичами и вернуться домой? Не сомневайся, я найду себе не менее выгодную и знатную невесту. Но найдешь ли ты другого мужа? Ведь уже все торговцы болтают, будто ты – моя наложница, а значит, будущим летом это будут знать в каждом вике, от Бьёрко до Эофеорвика.

– Ты спрашиваешь меня, чего я хочу? – Веляна подняла глаза и внимательно посмотрела ему в лицо. – И если я захочу вернуться к родичам, ты меня отпустишь?

Она привыкла к мысли, что ее судьба в руках сыновей Хальвдана, но не ждала, что будущий муж спросит о ее собственных желаниях. А для Рерика это было важно. Он никогда не относился к женщинам, как к бессловесным и безвольным тварям, но теперь, когда перед ним стояла молодая женщина королевского рода, возможно, будущая мать его детей, ему важно было обрести в ней союзника, а не покоренного врага.

– Мою первую невесту убил ее родной брат, у меня на глазах, чтобы она не досталась мне. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-то похожее.

Веляна отвернулась. Она знала своего отца и брата и понимала, что убивать ее они и не подумают. Для них удобно и выгодно, чтобы она снова стала законной женой ютландского конунга. Это ее судьба, и не самая худшая. И проливая слезы, она только сама себе портит жизнь.

– Хорошо. Я согласна, – сказала она и вдруг заплакала.

Этими словами она словно бы подвела черту под всей своей прежней жизнью: Сигурд конунг, первая любовь, девичьи мечты… Начиналась другая жизнь – в которой даже ее сердце стало просто товаром.

В отношении тинга сыновья Хальвдана тоже не позволили долго водить себя за нос. Еще через неделю несколько опытных воинов пришли в гостевой дом, осмотрели раны Ульва и вынесли решение, что состояние его здоровья уже позволяет ему показаться народу. И тинг был назначен через несколько дней.

В последний вечер перед тингом сыновья Хальвдана долго не ложились спать, вместе с дружиной горячо обсуждая предстоящее. Все понимали, что наиболее ожесточенные споры завтра вызовет вопрос о вере и жертвах.

– Хейдабьюр не признает конунгом человека, который отказывается приносить жертвы! – говорил Рерик. Разговор с пророчицей фру Ульвхильд был так свеж в его памяти, будто состоялся лишь сегодня. – Может быть, когда-нибудь они и станут добрыми христианами, так что твой король Карл заплачет от умиления, но до этого еще далеко. Ни ты, ни я можем до этого и не дожить. Вот увидишь, завтра все разговоры на тинге будут только об этом, и они нам не уступят.

– И что же ты теперь предлагаешь? – в раздражении отвечал Харальд. Ему хотелось в спальный чулан к жене, но он не мог уйти, оставив дружину в сомнениях и несогласии. – Я же позволил им приносить жертвы, сколько они хотят, чего им еще надо? Пусть себе глодают кости по праздникам, я им не запрещаю!

– Они хотят, чтобы это делал ты, конунг! Что ты, в самом деле, как ребенок, как будто не знаешь сам! Все конунги приносят жертвы за свою свою страну, и наш отец так делал, и Ингвар конунг так делал, и все так делают от самого начала времен! И никто не признает тебя конунгом, если ты откажешься это делать!

– А ты, похоже, легко согласился бы лизать жертвенные чаши, если бы мог сам стать конунгом здесь! – гневно бросил Харальд и даже встал на ноги.

– Я согласился бы, если бы хотел быть здешним конунгом! – Рерик с нажимом произнес «если бы», хотя, на самом деле, не видел причин, которые помешали бы ему этого хотеть. Не считая Харальда, конечно.

– Но ты теперь христианин! Ты мог бы предать Христа и снова поклоняться идолам! Этим деревянным болванам, у которых внутри одни жуки и червяки!

– Если Один помог мне стать тем, кем я стал, то предавать его было бы просто глупо! – ответил Рерик и вдруг почувствовал облегчение, сказав вслух то, о чем думал почти все это время. – А еще я часто вспоминаю, что говорил Рагнар лагман. Помнишь, он говорил: я верю в свой меч и свою удачу, а боги пусть сами между собой разбираются, кто из них правильнее.

Хирдманы слушали его, и на многих лицах было одобрение. Странствуя по свету, викинги с юности привыкали к мысли, что богов на свете много. Жизнь показывала, что и христиане живут не дольше и не легче, чем поклонники Одина, Свентовита или биармийского бога Йомали. Жизнь научила их выбирать такого бога, с которым легче прожить здесь и сейчас. Менялись обстоятельства, и их вера менялась тоже. Сейчас они были на земле Одина, и тащить сюда франкского бога казалось нелепо, поэтому в споре двух братьев сочувствие большинства дружины было на стороне младшего.

– Я понимаю вот что: нельзя быть христианским конунгом в стране, которая поклоняется Одину и Фрейру! – продолжал Рерик. Он мог бы обойтись и без одобрения слушателей, но все же оно помогало ему. – Во Франкии надо было быть христианином, поэтому я не слишком тебя отговаривал, когда там предложили креститься, и сам согласился, раз уж в той стране такие порядки! Если бы мы остались в Дорестаде, там никто не заставлял бы тебя приносить жертвы и ты мог бы быть христианином, сколько тебе угодно, это даже помогало бы делу. Но теперь мы не во Франкии и не во Фрисландии, мы в Ютландии, и здесь мы хотим остаться. Так и нечего изображать белую овцу в черном стаде. Хочешь здесь править – приноси жертвы и давай людям то, что им от тебя нужно. А если не хочешь – мы сможем взять здесь добычу и пленных, потому что сейчас мы сильнее, но никогда они не признают нас конунгами и утвердиться здесь нам не удастся. Мы не исполним свой обет и покроем себя позором навеки!

– Мой выбор сделан!

– Ну так возвращайся в Дорестад, и закончим на этом! – не выдержал Рерик. Он осознавал, что говорит очень опасные слова, но тупое упрямство брата вывело его из себя. – Ты теперь родич короля франков, вот и возвращайся к ним и ходи на службы в их красивые соборы, глотай там тепленькое вино, которое они выдают за кровь Христову, если уж тебе так не нравится простое жертвенное мясо! Только я не понимаю, в чем между ними разница.

– А ты, значит, собираешься остаться здесь? – Харальд положил руки на пояс и шагнул к нему.

– В конце концов, это я давал клятву вернуть земли нашего отца. И на твоем месте я бы отложил Христа в сторону до более подходящих времен. Здесь и сейчас от него одни неприятности.

– Карл и Лотарь мне этого не простят. Я женат на их родственнице.

– Здесь мы не обязаны спрашивать разрешения ни у Карла, ни у Лотаря. Мы сами решаем, как нам жить. И даже если ты возьмешь себе еще трех жен, их мнение не должно тебя волновать.

– А если бы тебе удалось уберечь твою Рейнельду, ты теперь мог бы взять в придачу к ней и вторую жену?

– Уж не думаешь ли ты, что я не справлюсь с двумя женами? – Рерик с выразительно-самоуверенным видом положил руки на пояс.

– Да уж ты справишься. – Харальд окинул младшего брата выразительным взглядом с ног до головы. В глубине души он злился из-за того, что Рерик, будучи ниже ростом и уступая ему красотой лица, пользуется у женщин даже большим успехом, чем он сам. В чем дело – непонятно. – Как говорится, кого все женщины любят, тот беды не знает. А мы все знаем, как легко ты обольщаешь женщин… особенно тех, какие тебе в матери годятся!

Рерик сжал зубы, вспыхнув от этого намека на Гизелу, но не показал виду, что задет, а напротив, улыбнулся Харальду такой же снисходительной улыбкой и ответил:

– Да уж, повернись дело немного иначе – и сейчас я мог бы быть твоим тестем, мой дорогой старший брат!

Дружина посмеялась и стала укладываться спать. Но, хотя братья окончили свой спор веселыми словами и до открытой ссоры дело не дошло, у обоих от него остался непрятный осадок, и хирдманы засыпали с весьма тревожными мыслями. В хирде привыкли, что у них два конунга, а теперь уже все, кто умел хоть немного соображать, поняли: пути братьев расходятся. И довольно скоро каждому предстоит выбрать, с кем он.

На тинг, собранный на площади перед святилищем, Харальд конунг и Рерик конунг явились во главе всего своего хирда и дружины. Все их домочадцы были одеты в лучшие наряды, но мужчины, хорошо помня не такие давние события в Дорестаде, под нарядные далматики и накидки надели кольчуги. Сам Харальд блистал яркими алыми шелками, подаренными ему королем франков по случаю крещения, на груди его сверкала широкая золотая гривна с драконьими головками, на каждой руке было по золотому обручью, а на пальцах блестело несколько перстней. Королева Теодрада надела накидку, расшитую золотом настолько плотно, что цвет самой ткани нелегко было разобрать, из подарков дяди-короля по случаю второй свадьбы, а на голове ее поверх белого покрывала-омюза сиял широкий золотой обруч с эмалью и самоцветами – подарок отца, графа Фриульского, в честь давнего первого замужества, когда тринадцатилетняя девочка становилась графиней Санлисской. Возле нее стояли Адель и Рагенфредис, тоже наряженные в лучшее шелковое платье. Женщины Хейдабьюра, хоть и не имели на тинге права голоса, тоже явились поглазеть и с дальних краев площади таращили любопытные глаза на свою новую королеву. Там же стояла и йомфру Ингебьёрг; роскошью одежд она заметно уступала Теодраде, но держалась гораздо более гордо и надменно.

– Желая как можно скорее утвердиться в наших наследственных правах, а также дать вику Хейдабьюр и его жителям мир и спокойствие, я и мой брат Хрёрек конунг предлагаем сделать так, – начал Харальд. – Хейдабьюр должен признать нас своими конунгами – нам дает на это право как наша победа в сражении, так и происхождение от Хальвдана конунга, владевшего этой страной двадцать лет назад. После этого знатнейшие и достойнейшие люди Хейдабьюра отправятся вместе с моими ярлами в поездку по стране, а затем в земли соседних правителей, и заключат с ними мир. Я не сомневаюсь, что Хейдабьюр с радостью меня в этом поддержит, так как мир нужен вам еще больше, чем мне. Если конунг в сражениях добывает богатства и славу, то торговые людя терпят от немирья убытки за убытками!

– Вик Хейдабьюр, несомненно, захочет мира с соседями! – сказал Торхалль хёвдинг. – Но захотят ли его правители Рёрика и Менцлина?

– Странно им было бы не захотеть мира, когда их родичи находятся у нас! Я говорю о женщине по имени Химмелин, сестре князя Мстивоя и матери Ульва, сына Сигимара, а также Вальгерд, вдове Сигурда конунга, дочери велетского князя Боривита. Ее возьмет в жены мой брат Рерик. – Харальд посмотрел на брата, и Рерик кивнул. – У нас даже есть человек, который возьмет на себя поручение пригласить этих князей на переговоры.

Харальд конунг сделал знак, и воевода Добролют поклонился, выражая готовность служить. Ободритский воевода, раненый и беспамятный, отыскался среди пленных, и теперь уже вполне поправился. Возле него стояли его внук Витко и несколько уцелевших воинов.

– А какова будет участь Ульва конунга? – задал вопрос Асгрим хёвдинг.

– Ульв сын Сигимара останется у нас в качестве заложника, чтобы обеспечить спокойствие его старших братьев. И если они поведут себя разумно, с ним будут обращаться достойно.

– Это справедливо, – согласился Асгрим. – Но скажи-ка нам, Харальд конунг, как же все-таки быть с твоим крещением!

По толпе пробежал гул: этот вопрос всех волновал.

– Я христианин, и мой долг – нести свет истинной веры всем странам и народам, на которые распространяется мое влияние! – ответил Харальд. – Жители Хейдабьюра должны принять крещение, и на месте капища я построю церковь Христа.

Люди загудели громче, и теперь в голосах слышалось возмущение.

– Так нельзя, конунг! – закричал Асгрим. – Не будет мира и благополучия в той земле, в которой конунг не почитает богов! Ты должен приносить Одину и Фрейру жертвы за всех нас, если ты хочешь быть нашим коннугом! Иначе невозможно, и нам ни в чем не будет удачи!

– Разве такое может быть, чтобы у головы была одна вера, а у тела – другая! – едва дав ему договорить, начал и Торхалль хёвдинг. – Разве могут голова и тело хотеть не одного и того же! Что из этого выйдет! Асгрим хёвдинг прав, нам не будет счастья и удачи!

– Тогда пусть тело следует за головой, как и положено! – надменно ответил Харальд конунг. – Большим другом мне станет всякий, кто примет закон Христа! Примите крещение, лучшие люди Хейдабьюра, и тогда за вами последуют другие!

Но к этому времени на площади стоял такой шум, что конец его речи почти никто не расслышал. Все были возмущены, Асгрим орал что-то, но за общим шумом разобрать слов было нельзя – пожалуй, к счастью для него. Торхалль хёвдинг тоже раскраснелся от возмущения, его светлые волосы почти встали дыбом вокруг огромного залысого лба.

– Но ведь можно сделать и так! – воскликнул Кетиль, бывший фогт Сигурда конунга, человек, пользовавшийся в Хейдабьюре большим влиянием. – Мы могли бы принять Христа наряду с нашими богами, построить для него церковь, только на другом месте, и пусть он будет еще одним покровителем и защитником Хейдабьюра. И мы будем на каждом пиру провозглашать кубки в его честь, наряду с другими богами, предками и павшими.

– Но святилище должно быть почитаемо конунгами, как положено! – кричал Асгрим хёвдинг, поддерживемый ропотом собравшихся. – Фрейр должен получать от конунгов все положенные жертвы!

– Но христиане в Хейдабьюре будут свободно отправлять свои обряды! – Харальд тоже был вынужден кричать, чтобы быть услышанным.

– Может быть, на этом мы сговоримся! – Торхалль хёвдинг кивнул и вытер мокрый лоб.

– Опомнись, конунг, о чем ты говоришь! – Хериберт потянул руки к Харальду. – Ты хочешь вступить в соглашение с дьяволом! Собираешься поставить рядом алтарь Богу и алтарь сатане! Не бывает христиан наполовину, бывают спасшиеся и погибшие! Не позволяй этой стране погибнуть!

– Кто здесь хочет быть конунгом, Харальд сын Хальвдана или этот чернохвостый? – дерзко крикнул Торольв, племянник Асгрима, и люди засмеялись. Харальд почувствовал себя уязвленным.

– Я сам решаю, какие законы будут на моей земле! – бросил он Хериберту. – А ты, святой отец, лучше меня знаешь, что добрыми христианами не становятся за один день и даже за один год! Вспомни, сколько раз император Карл усмирял саксов, баварцев и фризов! Всю жизнь он им проповедовал железным языком меча, но его жизни не хватило, чтобы сделать из них добрых христиан! А эти люди мне не чужие, они одного со мною рода, и я не хочу поубивать их всех, чтобы покорить!

– Мертвым проповеди ни к чему, а если они умрут язычниками, то уж точно не спасутся! – крикнул Рерик. – Примем Христа в круг наших богов, и на этом помиримся!

Он сам не заметил, что по привычке назвал «нашими» богами Одина, Тора и Фрейра, и никто этого не заметил. Даже для крещеных норманнов древние боги Севера оставались гораздо более своими, чем новый франкский бог по имени Кристус.

– Всем слушать, что я решил! – рявкнул Харальд, которому надоел шум. – В Хейдабьюре будет посторена церковь, и все христиане, живущие или приезжающие в вик, будут свободно поклоняться Христу. Торговые гости из христиан получат послабление в пошлинах. Но я не стану запрещать вам приносить жертвы и устраивать пиры в честь богов, как у нас… у вас в обычае с давних времен.

– Но ты, конунг, ты сам будешь приносить жертвы? – не отставал Асгрим хёвдинг.

– А мне самому, как христианину, не пристало приносить жертвы и служить языческим богам! – твердо ответил Харальд. – В моем доме отец Хериберт будет служить Христу.

– Но жертвы за весь народ должен приносить конунг! Иначе мира и благополучия в стране не будет. И мы не примем конунга, который не согласен обеспечить нам мир и благополучие.

– А я думаю, что такой человек найдется!

Эти последние слова произнес женский голос, что было весьма удивительно само по себе. Но никто не удивился, что женщина решилась подать голос на тинге. Возле ворот святилища стояла фру Ульвхильд. Никто не заметил, когда и откуда она появилась, но теперь ее видели все и все разом замолчали, давая сказать самой уважаемой пророчице в Хейдабьюре.

– Ты думаешь, фру Ульвхильд, что такой человек найдется? – повторил Торхалль хёвдинг. – И на кого ты укажешь?

– Я и сейчас вижу этого человека. Скажи-ка, Рерик конунг, – темные глаза пророчицы нашли младшего из братьев, – если жители Хейдабьюра предложат тебе приносить жертвы от их имени, ты согласишься?

– Да. – Рерик кивнул. – Раз уж мы хотим почитать и старых богов, и Христа, придется нам разделить обязанности. Пусть мой брат Харальд служит Христу, а я буду приносить жертвы. Таким образом, мы обеспечим Хейдабьюру покровительство их всех.

Харальд бросил на него бешеный гневный взгляд. Он сам отказался приносить жертвы, но в согласии младшего брата видел прямое покушение на свои права. И не напрасно. В глазах людей конунгом будет не тот, кто сидит на почетном сидении, а тот кто обеспечивает им покровительство богов.

– Вспомни, Харальд, ведь по нашему давнему уговору мы оба с тобой являемся равноправными вождями своей дружины и конунгами той земли, которую нам удастся подчинить, – напомнил Рерик. – Ты старший, и я уважаю тебя как старшего брата. Но мы оба обладаем равными правами на власть и имеем равное право исполнять обязанности конунга. Это не только справедливо, но и полезно в таких делах, как нынешнее. Ты – родич христианских королей, женатый на их внучке и племяннице. А мне предстоит взять в жены дочь князя-язычника. Будет правильно, если я буду приносить жертвы, и полезно для Хейдабьюра.

– Ты намерен отречься от Христа? – Харальд пристально смотрел на брата, и в его голосе звучали железо и лед.

– Я намерен дать мир и благополучие земле наших предков. И наших потомков, я надеюсь.

– На это мы дадим согласие, – важно добавил Асгрим хёвдинг.

Вид у него был довольный и даже обрадованный. Наметившийся раздор между сыновьями Хальвдана открывал перед Хейдабьюром новые богатые возможности.

Это понимали все. Ульв, вынужденный дать тингу освобождение от клятвы верности, весь вечер после этого лежал, как мертвый, накрыв голову одеялом – ему казалось, что даже через двор и несколько стен он слышит шум буйного победного пира в гриднице, куда новые конунги Хейдабьюра пригласили всю местную знать. Они праздновали свою славу и его позор. Это было все равно что присутствовать на собственном погребальном пиру. Нет, на пиру врагов, убивших тебя. Достойно павшему на погребении воздают честь, а о нем просто забыли! Он просто был никому не нужен. Но и свободы ему не дадут, и если братья не сумеют его вызволить, ему предстоит состариться среди челяди усадьбы Слиасторп.

– Ты смотри, ведь между этими братьями большой дружбы нет, – шептал ему сидевший рядом Альв Волосатый. – Старший думает, что он теперь богам равен и сам Христос для него почетное сидение напротив своего уже приготовил. А второму завидно – он хоть и моложе, а тоже своего упускать не намерен. Опять же насчет веры. Старший за своего Христа крепче держится, да народ его с этим Христом в конунги не принял бы. А младший уже почти отрекся, теперь старший боится, как бы тот его с сидения конунга не столкнул. Видишь, сколько между ними клиньев! Стукнуть бы покрепче – они и развалятся. Вдвоем-то мы их сейчас не одолеем, а по одиночке – запросто. Или вот, скажем, если бы один из них вдруг взял да и помер…

Альв был человеком наблюдательным и опытным, поэтому не слишком ошибался, когда предрекал сыновьям Хальвдана серьезную ссору. Но ни для кого из хирдманов и ярлов выбор не представлял такой трудности, как для самих сыновей Хальвдана. Они были родными братьями, поэтому долг и честь требовали от них держаться вместе и быть заодно. Но они были слишком близки и похожи, чтобы это у них могло получиться. Оба они отличались отвагой, честолюбием и упрямством, оба родились потомками конунгов. Жизнь посадила их в одну лунку, но им стало в ней тесно, каждый из них хотел расти и ветвиться на свой лад, а для этого требовался простор. «Оба они станут конунгами, оба!» – вспоминалось Рерику пророчество бабки, старой королевы Рагнхильд. Она тоже была мудрой женщиной и умела читать будущее в раскладе рунных палочек. Она хотела подбодрить его этим предсказанием, но сейчас оно вызывало тревогу. Рерик все сильнее подозревал, что стать настоящим конунгом он сможет только отдельно от Харальда. Но как им поделить все то, что они вдвоем завоевали?

Глава 7

Приближалась Середина Лета, один из больших годовых праздников, когда требовалось обязательно приносить жертвы. Харальд ходил мрачный. Еще было не поздно передумать. Объяви он о своей готовности принять жертвенный молот и сделать над тушей быка знак Тора, он станет полноправным конунгом Хейдабьюра, а настырный младший брат останется там, где место младшему брату. Но отступиться от Христовой веры ему мешало врожденное упрямство, и даже голос разума здесь был бессилен. К тому же Теодрада не просила бы ему отступничества, а молчаливое несогласие жены тяготило его не меньше, чем ропот дружины.

Однако, еще до праздника в Хейдабьюр прискакал гонец с Датского вала, в воротах которого братья держали небольшую дозорную дружину. Ее обязанностью было только предупредить, если на Ратной дороге покажется чужое войско. И это действительно случилось – с юга подходил отряд примерно из двух сотен копий. Возглавлял его князь Прибыслав из Менцлина, старший сын Боревита.

Новость взволновала всех, и особенно, понятное дело, Веляну. Согласившись стать женой Рерика, она понимала, что ее согласие немногого стоит без одобрения ее родичей. После того разговора в гриднице Рерик стал проводить ночи вместе с ней, чтобы утвердиться в правах на бывшую королеву, и хотя обращался с ней мягко, «какого цвета у нее глаза», пока не приглядывался. Будущая жена нравилась ему, но он слишком хорошо помнил свою первую попытку жениться. Он разговаривал с Рейнельдой, подружился с ней, привык к видеть в ней свою супругу, и вон чем все кончилось. А нынешняя обстановка была еще более тревожной, чем тогда в Дорестаде. Как знать, не предпочтет ли брат Вальгерд, велетский князь, тоже убить ее, лишь бы не досталась норманну?

– Дождались, песьи дети! – бросил Ульв, услышав новость. – Я их раньше ждал. Что, много войска конунг Прибыслав ведет? Вот скоро мы послушаем, над кем будут вороны кричать!

Но радовался он рано. Князь Прибыслав не проявлял особой воинственности и сразу согласился подождать, не пытаясь пройти за Датский вал, пока Харальд конунг выйдет ему навстречу. Видимо, от отца он имел задание только разведать, как в Хейдабьюре идут дела и насколько сильны противники. Опасаясь подвоха, Харальд взял с собой три сотни воинов, велев остальному войску на всякий случай быть в готовности.

Приехавшие ждали в двух перестрелах за валом. Звуком рогов давая знать о своем появлении, Харальд выехал из ворот. На нем был красный плащ с золотой застежкой на груди, золоченый шлем, и все его оружие сверкало так, что не угадать в нем конунга было невозможно. По бокам его ехало четверо телохранителей, по два с каждой стороны, а впереди – трубач и знаменосец со стягом на высоком древке. Рерик, одетый не менее пышно, ехал чуть позади брата, но впереди ярлов. Навстречу им скакал князь Прибыслав. Сблизившись, вожди поприветствовали друг друга, причем Прибыслав говорил на северном языке так же свободно, как Химмелин и Вальгерд. Менцлин тоже был прибрежным торговым городом и хорошо знал норманнов. Сам Прибыслав оказался человеком лет тридцати, светловолосым и решительным по виду. Оглядев своих будущих собеседников, он помрачнел и от этого стал выглядеть еще более надмено. Ему было на что обидеться: оба датчанина были моложе его, однако, уже владели войском, землями и городами. А он, ходивший в походы уже лет пятнадцать, до сих пор был вынужден говорить от имени отца.

– Я и мой отец, великий князь велетов Боревит, получили весть о том, что двое конунгов из Фризии захватили Хейдабьюр и убили нашего родича, Сигурда конунга, мужа моей сестры Веледары, которую в Хейдабьюре называли именем Вальгерд! – начал он, оглядывая Харальда и Рерика с таким выражением, что, мол, хоть все это правда, мы вас нисколько не боимся.

– Это так, – миролюбиво и отчасти снисходительно, отчего миролюбие звучало как насмешка, подтвердил Харальд. – Но сведения твои не полны. Сигурд конунг был убит мной в сражении, и Хейдабьюр уже признал меня… и моего брата Хрёрека своими конунгами.

– А еще я хочу узнать, что сталось с его женой, а моей сестрой. Где она?

– Она здесь, в Хейдабьюре.

– Ее чести не было нанесено урона? – Князь Прибыслав нахмурился и невзначай положил руку на рукоять меча, но Харальд не шелохнулся. Он чувствовал себя вполне уверенно.

– Сейчас она находится в нашей усадьбе Слиасторп. А о сохранности ее чести ты вполне можешь позаботиться. Мой брат Рерик готов взять ее в законные жены, если твой отец предложит нам достойные условия договора.

– Мой отец князь Боревит поручил мне предложить вам союз, схожий с тем, который был у нас с прежними конунгами. Но многое нам еще предстоит обсудить.

– Разумеется, такие дела не делаются, не сходя с коня, – согласился Харальд. – Я приглашаю тебя быть нашим гостем, но твоему войску придется разбить стан в поле. Не пойми это как знак недоверия, но я сам привел сюда более полутора тысяч человек, и в вике больше нет места. Но ты и твои приближенные получат хорошо убранный гостевой дом, а твоему войску я помогу с припасами.

Князь Прибыслав торжественно, под звуки труб, въехал в город, и Хейдабьюр, еще утром настороженный и выждающий, опять забурлил. Простолюдины сновали из дома в дом, собирались кучками на улицах и оживленно обсуждали, что принесет приезд вильцев. Знатные люди один за другим устремлялись в конунгову усадьбу, чтобы все узнать как следует. Но еще затягивая узорные пояса и набрасывая на плечи цветные плащи, они понимали, что приезд князя Прибыслава многое меняет. Вчера сыновья Хальвдана были одиноки, а уже завтра они могут приобрести весомого союзника.

Князья из Менцлина намеревались предложить сыновьям Хальвдана союз на прежних условиях, вплоть до брака одного из братьев с овдовевшей женой прежнего вледельца Хейдабьюра. Сыновья Хальвдана лишь немного опередили их. Причем князь Прибыслав сказал, что не возражает против крещения своей сестры, если это нужно для заключения брака с Рериком конунгом, оговорившись только, что князь Боревит должен это одобрить. А Харальд при этом бросил на брата торжествующий взгляд, словно говоря: ну и как ты собираешься приносить жертвы Фрейру, если даже жена твоя станет христианкой?

Ульва и его ближайших сторонников переговоры сыновей Хальвдана и Прибыслава совсем не обрадовали.

– Беда, госпожа! – озабоченно говорил Альв, когда они с фру Химмелин сошлись в гостевом доме обсудить новости. – Договорятся. Вильцы о себе заботятся. Продадут нас. Вальгерд выдадут замуж, для нее все по-старому будет, а мы-то куда денемся?

– А что мы можем сделать? – Химмелин развела руками.

– Кое-что можем. Сама смотри. Братьев двое. Старший христианин и на христианке женат. Младший согласен приносить жертвы и женится на Вальгерд, то есть менцлинский князь будет его союзником. Младшего брата нам надо бояться! Не будь его – старший один останется. Тинг его не примет, а родичи жены не помогут – им своих забот хватает. Вернутся Эймунд и Асгаут – Харальд и дня не продержится, потому что поддержки ему не будет ниоткуда.

– Да куда же его девать, младшего брата?

– А туда, откуда все приходят. – Альв огляделся, не сидит ли кто-нибудь из челяди слишком близко. Они втроем – раненый парень, женщина и старик, – могли полагаться только на себя и на те средства, которые остались в их слабых руках. – Тут еще вот что есть! – Альв наклонился ближе к Химмелин. – Если сейчас он… того… то старший на гостей может подумать. Он на гостя скажет, тот за меч… Чем бы ни кончилось, мира им больше не видать. Тогда и велеты с ними мириться не захотят. И уже к зиме снова Хейдабьюр будет наш.

Все трое переглянулись. Альв сказал правду: именно младший из двух сыновей Хальвдана был для них наиболее опасен. Он стоял наиболее близко к власти, потому что был менее упрям и менее привержен к нежеланному для горожан христианству.

– Только у меня сейчас нет ничего… такого, – проговорила Химмелин. – В город надо послать… к сведущим людям. Но ведь могут догадаться. Потом вспомнят…

– Почему же и не послать? – Альв пожал плечами. – Скажем, рана Ульва конунга открывается. И его невеста принесет нужные травы.

– Ингебьёрг?

– Конечно! Эта девушка еще не оставила надежды стать здесь королевой, и для этого ей нужно, что Ульв сделался конунгом в Хейдабьюре. Заодно и Вальгерд…

– И ее? – Химмелин широко раскрыла глаза.

– Если Рерик на ней не женится, то Эймунд или Хакон ее уже не возьмут. Лучше им у твоих родичей в Рёрике невесту сосватать. Зачем нам велеты – они с теми, кто здесь у власти.

Химмелин медленно кивнула. Вильцы всегда были непримиримыми врагами ее родичей-ободритов, и избавление от велетской княжны, средства союза Хейдабьюра и Менцлина, было бы им весьма выгодно. Ничем другим она не могла пока помочь своему брату Мстивою, который, возможно, когда-нибудь еще поможет ее сыновьям.

– А если все-таки… на нас подумают… – нерешительно добавила она чуть погодя. – Как бы нам и последнего не потерять, без головы не остаться.

– Не подумают на нас, не бойся. Если с умом за дело взяться… Я тут уже придумал кое-что…

– Что?

– Кто Рерику чашу подаст, сам его не переживет. И спрашивать будет не у кого!

В тот же вечер раненый Ульв снова почувствовал себя хуже. Альв и Химмелин не спали, присматривая за ним, всю ночь напролет. К утру у молодого конунга началась лихорадка, на повязке проступило пятно свежей крови. Харальд, верный своему намерению миловать побежденного врага, предложил своих знахарей из войска, опытных в излечении ран, но Химмелин отказалась и попросила, чтобы ее сына осмотрели мудрая фру Гюрид и ее дочь Ингебьёрг. Харальд согласился: он и сам уже не хотел лишиться заложника из числа сыновья Сигимара, который если и не обеспечит ему безопасность, то поможет потянуть время в случае появления старших братьев.

На другой день пришли Ингебьёрг и ее мать. Пока фру Гюрид перевязывала рану Ульва, Альв пошептался с девушкой, и она, почти не расспрашивая, коротко кивала в ответ на все, что он ей говорил.

Вокруг них шумела подготовка к пиру Середины Лета, на котором предполагалось объявить о свадьбе Рерика и Вальгерд. Челядь снова стала обращаться к ней за указаниями, и Веляна, постепенно оживая, опять принималась за работу. Пока единственной госпожой Слиасторпа считалась Теодрада, но она еще плохо знала хозяйство усадьбы и окрестности, поэтому ей нужна была помощь. Прежняя королева и новая не так чтобы подружились, но поладили, причем Теодрада сама стремилась найти общий язык с Веляной и даже понемногу обучала ее основам христовой веры. Ингебьёрг смотрела на это с невозмутимым лицом, но внутренне кипя от гнева: соперница, которую она уже считала поверженной навсегда, снова выбиралась к вершине. А Веляна с каждым днем выглядела все веселее, на щеках ее снова расцвел румянец, она начала иногда смеяться, забывая свои горести, и Рерик осознал, что сделал приобретение даже лучше, чем думал поначалу. Перед Веляной вновь открывался путь к почестям и даже домашнему счастью, как ни невероятно это показалось бы ей еше несколько недель назад, когда она оплакивала Сигурда.

Настал день пира. Еще утром пришла Ингебьёрг и принесла обещанный горшочек. Его подали Ульву, но никто не видел, чтобы он из него пил. Горшочек был совсем крошечный, и плескалось в нем на два пальца бесцветной жидкости без запаха – отвар травы красавки.

Харальд конунг, как и полагалось, в его представлении, христианскому государю, первый кубок провозгласил за Христа, а второй и третий – за добрый урожай и мир, не называя при этом имена Одина и Фрейра. Хёвдинги Хейдабьюра переглядывались, но молчали.

Вальгерд снова заняла место на женской скамье в гриднице. Нарядная и ожившая, она посматривала вокруг без прежней тоски и отчаяния. Сегодня должны были объявить о ее обручении с Рериком конунгом. За прошедшее время она не только привыкла к этой мысли, но даже стала находить в ней удовольствие. Она еще не слишком хорошо знала будущего мужа, но чувствовала, что он хороший человек.

Это был первый большой пир при новых властителях Хейдабьюра, и датчане оглядывались, словно попали в этот дом впервые. На самом деле мало что изменилось: те же были резные доски на скамьях, свежий тростник на полу, те же тканые ковры на стенах, даже кубки и блюда на столах были те же. Прежними остались почетные сидения, огражденные столбами, одно у северной, другое у южной стены, но вместо двух сыновей Сигимара их занимали теперь два сына Хальвдана. Каждая из сторон надеялась, что на пиру наконец-то будут преодолены все препятствия к миру и согласию.

– Теперь я хочу объявить о том, что мой брат Хрёрек конунг выбрал себе жену, – сказал Харальд, когда с кубками в честь богов, предков и павших было покончено. – По совету дружины и желая способствовать чести и пользе рода, мы решили, что женой его будет Вальгерд, дочь менцлинского конунга Боревита. Находите ли вы, жители Хейдабьюра, достойным и полезным такой союз?

Еще раз переглянувшись, хёвдинги высказали свое одобрение.

Веляна поднялась с места. Впервые после смерти Сигурда она снова надела нарядные одежды и даже новый шазюбль, подаренный Теодрадой, и в блеске цветных шелков и золотых украшений выглядела достойной невестой для прославленного конунга. Химмелин подала ей красивый золоченый кубок, украшенный бирюзой. Он находился среди всей прочей дорогой посуды здешнего двора, и сыновья Хальвдана не знали, что кубок происходил еще из британской военной добычи их отца. Невеста сдержанно улыбалась, раскрасневшись от волнения и удовольствия; глядя на нее, хирдманы и гости стали подталкивать друг друга и усмехаться, что, дескать, Рерик конунг таки убедил невесту полюбить его. Кравчий налил в кубок вина. Приняв его в чуть дрожащие от волнения руки, Вальгерд пошла через покой к южной стене, где находилось почетное сидение Рерика. Он поднялся на ноги и сошел со ступенек, ожидая ее, и в его прищуренных глазах сейчас пряталась мягкая улыбка. Такой невестой можно было гордиться.

Боясь споткнуться, Веляна осторожно шла по свежему тростнику, и вдруг, когда она проходила мимо королевы Теодрады, та покачнулась и стала падать головой прямо на стол. Она с самого утра выглядела особенно невеселой, ничего не ела и с трудом удерживалась оттого, чтобы не морщиться: ей явно нездоровилось. Веляна остановилась и в изумлении посмотрела на нее. Женщины вокруг ахнули; Веляна поспешно поставила кубок и подхватила Теодраду. Та сильно побледнела и зажала рукой рот.

– Пожалуй, у нас есть еще одна хорошая новость для Харальда конунга! – сказала фру Ульвхильд, которую по настоянию Рерика тоже пригласили на пир. – Похоже, что у него скоро будет наследник.

По гриднице прокатился гул, хирдманы закричали. Все знали, что Харальд в душе обеспокоен тем, что за три года брака жена не подарила ему наследника. И то, что это все-таки случилось и обнаружилось именно сейчас, всем показалось многозначительным и радостным предзнаменованием. Сам Харальд поспешно встал с почетного сидения и подошел к жене.

– Это правда? – воскликнул он. – У нас будет ребенок? Ты давно знаешь об этом? Почему ты мне не сказала?

– Потому что… Это не в первый раз, но раньше… Я не хотела, чтобы ты знал, потому что…

– Королева, видно, уже беременела, но не могла доносить ребенка, – пояснила фру Ульвхильд. – Бывает, что женщина выкидывает на очень раннем сроке, люди и заметить ничего не успевают. Но будем надеяться, что в этот раз все будет по-другому, Харальд конунг. Вы принесете жертвы Фрейру и Фрейе, а они в ответ благословят вас потомством.

Потрясенный Харальд кивнул, уже не возражая против принесения жертв по такому поводу.

– Дайте что-нибудь, ей нужно подкрепиться. – Он подвинул к жене забытый кубок и сам подал ей, чтобы она могла отпить.

Теодрада сделала несколько глотков, а женщины тем временем освободили проход, челядь отодвинула стол, и фру Ульвхильд и Рагенфредис вывели королеву. Адель ушла с ними и в рассеянности унесла кубок.

Когда, уложив госпожу, они вернулись, в гриднице уже вовсю пили за будущего наследника и его славу. Новость привела Харальда в отличное расположение духа. Веляне дали другой кубок, она подала его Рерику, сперва отпив немного сама, он тоже отпил немного и вернул ей. Невесту снова посадили в середину женского стола, на то место, где недавно сидела королева Теодрада. Пир продолжался, ярлы и хёвдинги веселились, уже веря, что все беды их миновали и впереди только мир и благополучие.

Все ждали, что Теодрада, которую Харальд теперь особенно хотел видеть, вернется, когда почувствует себя лучше. Ее ждали, но она не появлялась. Вот пришла встревоженная Адель и позвала отца Хериберта. Королеве не становилось лучше, напротив. Едва ее уложили в постель, как ее охватила невесть откуда взявшаяся лихорадка. Вся ее кожа сильно покраснела, как обваренная кипятком, королеву мучил жар, руки и ноги непрерывно дрожали. Фру Ульвхильд хмурилась: при беременности ничего похожего не бывало, и в душе пророчицы крепло подозрение, что причина недомогания королевы не такая радостная, как поначалу подумали. Растерянные женщины пытались поить королеву водой, но она не могла даже удержать кубок, отталкивала его, отбрасывала, залила все одеяло, а сама смеялась диким, визгливым смехом и билась, когда ее пытались уложить на подушки. Никогда еще Теодрада не вела себя так, и Адель даже расплакалась от ужаса и потрясения.

Призванный на помощь отец Хериберт сразу понял, что дело нешуточное. Королевой овладел злой дух, насланный чьим-то черным колдовством.

– Скорее молитесь, дочери мои, скорее просите защиты у Господа! – велел он служанкам, и сам принялся молиться об изгнании злого духа.

Поспешно освятив воду, которой королеву пытались поить, он стал кропить стены тесного спального чулана, постель и саму Теодраду. Адель и Рагенфредис усердно молились, молился и монах, но королева не успокаивалась. Наоборот, на нее вдруг напала болтливость, она несла какую-то чушь. Хериберт пытался успокоить ее, давал приложиться к своему кресту, но она вдруг с визгом вцепилась в его одежду и стала рвать. Служанки едва сумели отцепить ее от бенедиктинца, но Теодрада не желала больше ложиться, визжала, смеялась и порывалась вскочить.

Странный шум из спального чулана доходил и до гридницы, оттуда стали приходить с вопросами. Отец Хериберт велел никого не пускать.

– Кто-то из язычников навел порчу на королеву! – сказал он. – Если хотите помочь ей, прекратите ваше празднество и все вместе просите Господа избавить ее от злого колдовства. Может быть, еще не поздно отвратить Его гнев. Но сдается мне, Харальд конунг, что своим согласием потакать язычникам ты принес в жертву свою добрую жену!

Слух о колдовстве и порче, просочившись в гридницу, разом утихомирил шум пира. В спальный чулан пришел сам Харальд. Был он уже порядком пьян и никак не мог взять в толк, что происходит.

Увидев его, Теодрада завизжала так дико и отчаянно, что Харальд в испуге отскочил назад за дверь. Его сдержанную и скромную супругу подменили: ее светлые глаза стали совсем черными из-за расширившегося зрачка, были широко раскрыты и горели бессмысленным огнем, волосы разметались вокруг покрасневшего лица. Она рвалась вскочить с постели, где ее с трудом удерживали Адель и Рагенфредис, чуть не плачущие от ужаса, и непрерывно кричала что-то по-романски – на языке, которым она среди норманнов почти не пользовалась.

– Помолись за твою жену, Харальд конунг, попробуй возложить на нее руки – может быть, это поможет! – учил его Хериберт.

Харальд пробовал, бормоча единственную молитву, которую помнил наизусть, но Теодрада билась, дергалась и не желала, чтобы к ней прикасались. Однако силы ее стали убывать: она дышала тяжело, с хрипом, жар все усиливался.

– Уйди, уйди оттуда, конунг! – Сзади его тянули за одежду сразу несколько человек. – А вдруг еще на тебя перекинется? Кто знает, что за тролли в нее вселились?

– Такое что… тоже бывает с беременными? – недоумевающий Харальд обернулся и нашел глазами фру Ульвхильд.

– Чтобы на втором месяце беременности так бесноваться… я такого никогда не видела, – ответила она. – Я знаю одного человека, который изгоняет злых духов. Но до его дома полный день пути.

Пока вспоминали способы изгнания злых духов, шум в спальном чулане улегся и постепенно все стихло.

– Ей полегчало? – сбежавший было назад в гридницу Харальд, заметив прекращение криков, осторожно заглянул в чулан.

Теодрада лежала, вытянувшись, и смотрела вверх широко раскрытыми глазами. Рот ее тоже был открыт, лицо искажено. Две женщины стояли на коленях перед лежанкой и плакали. Монах все молился. Харальд подошел, с недоумением и испугом глядя на жену, прикоснулся к ее горячей руке, пощупал жилку на запястье.

– Да она же умерла… – прошептал он, как будто не мог поверить.

Еще несколько ярлов и Торхалль хёвдинг пробрались за ним в спальный чулан и заполнили его до самых дверей – много народу здесь и не могло поместься. Все молча смотрели на лежащее на смятой постели тело. Воспаленное, искаженное мучительной и дикой гримасой лицо, широкая белая рубашка и разметавшиеся волосы придавали Теодраде сходство с самой Смертью. Последней пролезла Веляна. Увидев тело, она охнула и прижала руки к лицу, из глаз побежали слезы, пока больше от потрясения и страха, чем от скорби. Не укладывалось в сознании, что недомогание королевы, так внезапно начавшееся, так быстро и страшно закончилось.

На другой день после пира в городе и в войске много говорили о внезапной смерти молодой королевы. Все считали это знаком свыше – расходились только в том, от кого этот знак и о чем.

Рерик, словно отупев от потрясения, даже на следующий день не мог поверить в случившееся. За эти три года Теодрада стала ему истинной сестрой. Его ненавязчивость и ее скромность мешали им открыто проявлять свои чувства, но он доверял ей, как никакой другой женщине, и любил так же сильно, как дома, в Смалёнде, любил Хильду. Внезапная, беспричинная смерть Теодрады не укладывалась у него в голове, все казалось, что произошла какая-то ошибка. И даже глядя в мертвое лицо, почти такое же бледное, как белое шелковое покрывало, он не мог поверить, что это – Теодрада.

Другим горем были мысли о Гизеле. Рерик знал, как она привязана к своей единственной дочери, и холодел, невольно представляя ее отчаяние. И чувствовал себя виноватым – ведь он был рядом, все случилось буквально у него на глазах. Он мог бы что-то сделать, как-то предотвратить, уберечь… И кто-то ведь еще должен будет сообщить ей об этом.

Харальд тоже был изумлен и растерян, но к обычным чувствам мужа, внезапно потерявшего молодую, красивую, знатную жену, да еще и вместе с нерожденным наследником, присоединялось чувство, будто его нагло, на глазах у всего хирда, ограбили. У него отняли настоящее сокровище, и Харальд был полон решимости доискаться, кто в этом виноват.

Отец Хериберт тоже едва помнил себя от горя – ведь в последние три года они с Теодрадой так сблизились, оказавшись чуть ли не единственными настоящими христианами среди норманнов, вчерашних язычников, и он любил свою духовную дочь не меньше, чем иные отцы любят родных детей.

– Праведники просияют, словно солнце в Царстве Отца их… – бормотал он, утешая то ли самого себя, то ли Рерика. – Там будет жизнь с Богом без страха смерти… там Свет Неубывающий, там никогда нет мрака; там здравие, которое не расстроит никакая болезнь… Там неиссякающее изобилие для тех, кто ныне алчут и жаждут правды; там благоденствие, которое не нарушает никакой страх; там радость, которую не нарушает никакая печаль; там вечная слава с ангелами и архангелами, с праотцами и пророками, с апостолами и мучениками, с исповедниками и святыми девами, следующими за Христом, куда бы он ни пошел…

– Что ты несешь? – размеренно поинтересовался Рерик, не поднимая на него глаз. Он нередко не понимал Хериберта, а сейчас, как ему казалось, тот и вовсе помешался.

– Святыми девами, следующими за Христом… куда бы Он ни пошел… – повторил Хериберт и смахнул со щеки медленно, тяжело ползущую мужскую слезу. – Она была из тех, кто следовал за Христом… всегда… И теперь она там… Апостол говорил… «Не видел того глаз, не слышало того ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его»…

Рерик понимал только то, что Бог устами Хериберта обещает вечное блаженство душе Теодрады, но его веры они никак не укрепяли. Он точно знал, что Теодрада была очень хорошей женщиной: доброй, искренней, старательно выполняла все обязанности жены, хозяйки дома и королевы, даже если они и расходились иной раз с ее желаниями. И она ни в чем не была виновата. Ее смерть – огромная несправедливость, кто бы ни был в ней виноват. Допустим, старые боги не помогли ей, потому что она им чужая и по крови, и по вере. Но Бог Хериберта, Бог самой Теодрады? Хериберт первый готов причислить ее к святым девам, всегда следующим за Христом. Так почему он не защитил ее?

Но вскоре отец Хериберт взял себя в руки. У него уже имелось объяснение случившемуся. Он был уверен и внушал Харальду, что Теодраду погубили происки сатаны.

– Ты должен немедлено заставить всех здешних людей принять Христову веру, обратить наконец этих злобных волков в кротких овец, пока дьявол не выносит все стадо в своих когтях! Сам Господь указывает тебе на то, что промедление подобно смерти, что твои колебания в вере чреваты гибелью! Ты был готов примириться с дьяволом, служить на его алтаре, и вот Сатана нанес тебе первый удар! Теперь ты должен нанести удар ему и навек покончить с его властью в этой стране!

– Это невозможно! – решительно и даже со злобой возражал Рерик. – Не-воз-мо-жно, пойми ты, бритая башка! – Так он не называл Хериберта с самых первых дней их знакомства, и это показывало, в каком он потрясении. – По всему городу ходят слухи, что в королеву вселился какой-то злой дух и убил ее! А она была христианка! Все в Хейдабьюре уверены, что ее покарали боги, что их разгневало само пребывание в городе христианской королевы! Теперь даже и те, кто соглашался было крестить, боятся это делать, потому что никто не хочет вызвать на себя гнев богов! Никто не хочет умереть той же смертью, что и она! Все в городе говорят, что боги послали ей смерть, чтобы наказать конунга за то, что он им изменил!

– И ты говоришь то же самое! – воскликнул монах. – Ты думаешь то же самое, что и эти одержимые дьяволом невежды! Ты сам готов отступиться, предать Христа, а за это тебя ждет еще худшее наказание, чем их всех! Рейрик, опомнись! Ты уже видишь, к чему привело потакание дьяволу! Ты хочешь дождаться еще худших бед!

Харальд был мрачен и не знал, кого слушать. Он не сомневался, что высшие силы этой смертью подали ему знак, но был в тем большей растерянности, что совершенно не знал, каким именно силам его приписать. Кто из богов наказал его и за какую провинность? То ли Один убил его жену-христианку, чтобы наказать за предательство веры предков, то ли Христос таким суровым способом хотел подтолкнуть его к более решительной борьбе с язычниками? Но за второе толкование выступал только отец Хериберт и немногочисленные в хирде франки, а за первое – весь город и все войско во главе с его собственным братом. Даже Анунд конунг, сам христианин, усомнился и ходил удрученный и молчаливый.

– Мы не желаем, чтобы нас и наших детей погубил тот же дух, который убил твою королеву! – заявил Асгрим Лисий Хвост. – Ты не почитаешь Фрейра, и асы наказали тебя!

– Это дьявол убил кролеву! – в негодовании вскричал Хериберт, видя, что бледный и угрюмый конунг сам не может возражать этим наветам.

– Тем более мы не желаем креститься и отдаться во власть этого духа, который, как ты сам говоришь, угрожает всем христианам! – нашелся Асгрим и решительно тряхнул своей шапкой с лисьим хвостом.

Но в тот же день к Харальду пришел один из хирдманов, смалёндец, Коль по прозвищу Тучегон. Он еще в Хельгелунде славился тем, что знал особые песни, которыми мог разогнать тучи, вызывать или усмирить ветер, из-за чего считался очень сведущим и мудрым человеком. Кроме того, он разбирался в травах и умел чертить руны, отгоняющие болезнь и приносящие удачу. В вечер пира он был в дозоре возле кораблей и узнал обо всем только утром. Подробно расспросив всех, кто видел, как умирала Теодрада, он подумал, а потом попросил Харальда выслушать его наедине.

Харальд уже никого не желал слушать, но встретил взгляд этого невысокого, простецкого вида человека и понял, что здесь ему ничего не будут толковать про поединок богов и про козни злых духов.

– Я хочу сказать тебе, конунг, то, чего тебе, похоже, еще никто не говорил, – начал Коль, когда Харальд велел всем отойти и оставить их вдвоем возле почетного сидения. – Сдается мне, что боги здесь особо ни при чем. Я, ты знаешь, в травах чуток разбираюсь. Сдается мне, что козочка паслась не на том лугу и съела травку, которую ей лучше бы не есть.

– Что это значит? – Харальд сейчас был не в настроении разгадывать загадки.

– Похоже, что твоя жена умерла от яда, – пояснил Коль. – Примерно так бывает, если человек выпьет отвара травы красавки. От красавки умирают быстро. Вспомни-ка, она ничего такого не пила перед тем, как ей стало худо?

Слушая его, Харальд изменился в лице. Его растерянность быстро сменилась гневом. Перед богами он мог испытывать страх, но мысль о том, что ему навредили руки простых смертных, привела его в ярость.

– Но кто посмел! – закричал он, и все в гриднице обернулись. – Кто посмел поднять руку на мою жену? Кто посмел нанести мне такое оскорбление?

– Я не ясновидящий, конунг, – спокойно ответил Коль. – Мне рассказали, как она умирала, а я тебе сказал, что от яда красавки умирают примерно так. А кто виноват – тут в святилище есть женщина-пророчица. Спроси у нее.

– Я сожгу весь этот вик! Я передушу всех этих предателей и убийц! – закричал Харальд и вскочил. – Я отомщу этим негодяям! Я никому не позволю…

– Постой, конунг, постой! – озабоченный Орм устремился к нему и схватил за руки. – Нельзя решать такие важные дела в гневе! Успокойся! Нужно разобраться!

– Я спокоен! – со злобой отчеканил Харальд, вырываясь, но видно был, что он весь кипит. – Я спокоен, понимаешь ты, спо-ко-ен, как поминальный камень, Один мне свидетель! И если я сегодня же не узнаю, кто ее убил, то будут казнены два, нет, три человека из заложников! По жребию! Пошлите в святилище и передайте той женщине мои слова!

– Все в твоей воле, конунг, но нужно быть справедливым! – сказал Гейр ярл. – Нужно найти свидетелей, тогда и убийца найдется. Ведь здесь было много людей, не может такого быть, чтобы никто ничего не заметил.

В гридницу снова собрали всех вчерашних гостей и дружину, Тибо и Лофт опрашивали всю челядь. Коль Тучегон сказал, что от яда красавки смерть наступает очень быстро, королева получила яд непосредственно на пиру. Как она получила его, скоро тоже вспомнили. Она совсем ничего не ела и не пила, и тот кубок, который у всех на глазах дал ей сам Харальд, был единственным.

Но, конечно, себя самого Харальд не подозревал в отравлении жены. Вспомнили, что этот кубок Вальгерд, невеста Рерика, несла своему жениху…

Сама Веляна, сообразив все это, побледнела и от ужаса едва могла вымолвить несколько слов.

– Но я… Я должна была подать его Рерику конунгу, но я сама… Я сама собиралась пить из этого кубка вместе с ним! Я ведь тоже могла… Но я не хотела отравить саму себя!

– А почему бы и нет? – мрачно и язвительно отозвался Харальд. – Возможно, ты собиралась отравить моего брата и себя заодно, потому что знала, что это убийство тебе не сойдет с рук!

– Да уж, такое дело навек прославило бы эту женщину, – поддержал Оттар, и норманны в гриднице закивали. Это был бы подвиг не многим хуже того, что сделал Гудрун дочь Гьюки героиней сказаний.

– Да ну вас, дураки! – злобно ответил Рерик. – Она ведь вендка! У них не рассказывают наши саги, и у них не принято красиво умирать, чтобы прославиться.

– Она уже несколько лет живет в Ютландии и могла все это знать!

– Ты хотела меня отравить? – Рерик подошел к Веляне, крепко взял ее за печи и пристально заглянул в глаза.

Не отрывая взгляда, Веляна судорожно покачала головой. И Рерик видел, что она не лжет.

– Так для кого был предназначен яд, для королевы или для Хрёрека конунга? – спросил Аслейв ярл. – Или для Хрёрека конунга и его невесты? Кому могло не нравиться их обручение?

Он посмотрел на князя Прибыслава, и тот вскочил, хватаясь за меч.

– Ты намекаешь, что это я? Как ты смеешь, подлая собака! Чтобы я, мужчина, князь, отравил кого-то, использовал яд, как старая баба, я, велетский князь! Если мне что-то не нравится, а так и говорю об этом, и пусть все слышат!

– Кого ты назвал собакой? – Аслейв ярл тоже вскочил и тоже схватился за меч. – Повтори еще раз, если такой смелый, и это будет твоим последним словом!

– Да, мне не нравится, что Хрёрек конунг берет в жены мою сестру после того, как убил ее первого мужа, но если бы я считал, что это задевает нашу честь, то вызвал бы его на поединок, но не стал бы никого травить! Или мы объявили бы вам войну, но я не стал бы убивать свою сестру!

– О боги! – Рерик, пораженный новой мыслью, рухнул на скамью и закрыл лицо руками. – Боги! – почти простонал он. – Рейнельда! Элланд! И этот туда же!

Хоть князь Прибыслав и отрицал свою вину, Рерику бросилось в глаза сходство вчерашнего пира с его злополучной свадьбой в Дорестаде. Что же это такое! Каждая его попытка жениться ведет к смерти невинной женщины! Какая злобная норна нарезала ему такую судьбу!

– Да разнимите же их! – крикнул Вильберт и сам вскочил. – Сейчас не время ссориться!

– Тогда уйми своих людей, Харальд конунг, и не позволяй им оскорблять меня! – ответил князь Прибыслав. – Они говорят, что это я убил твою жену! Что это я хотел убить твоего брата и его невесту, мою сестру!

– Мы еще не поняли, кого именно хотели убить. И кто мог подлить яд в кубок?

На этот вопрос никто не брался ответить. Кравчего Лофта, наливавшего вино, Харальд не подозревал, а до того кубок прошел через несколько рук, так что подозревать можно было любого из гостей.

– Все слышали, что я сказал! – повторил мрачный и злой Харальд. Он не способен был думать и рассуждать, душа его жаждала не истины, а мести. – Если сегодня я не узнаю правды, то завтра заложники будут тянуть жребий. Три черных камешка будут означать смерть. И Вальгерд тоже будет тянуть.

Весь день все вспоминали, сопоставляли, спорили, предлагали разные способы выяснить истину. Послали к фру Ульвхильд, она обещала спросить богов. В ожидании завтрашнего жребия заложникам досталась опасная честь пробовать всю еду и питье, предназаначенное для конунгов и их дружины. Харальд раскаивался, что не додумался до этой предосторожности раньше, но было поздно жалеть.

На другое утро гридница была полна народу, и только возле очага оставалось немного свободного места.

– Я жду, назовет ли мне кто-нибудь убийцу моей жены! – объявил Харальд. Вчера вечером он напился вдрызг, и теперь был мрачнее тучи, что, конечно, не способствовало смягчению его сердца. – Моя жена была подло и коварно убита, и я добьюсь того, что убийца понесет наказание. Я жду.

Но люди молчали. Никто не мог ничего сказать. Высказывалось много предположений, но ни одно еще не победило, а главное, ни одно не имело доказательств. Большинство дружины, да и да и жителей вика, подозревало, что жертвой должен был стать Рерик конунг, или Рерик конунг и Вальгерд вместе. Некоторые из ютландцев подозревали даже, что сам Харальд конунг хотел таким образом избавиться от брата, который мог вот-вот отнять у него престол в Хейдабьюре, и теперь так злится, что из-за досадной случайности убил свою собственную жену. Но говорить об этом вслух, конечно же, никто не решался.

Некоторые считали, что яд с самого начала предназначался королеве Теодраде. Ведь это она была сестрой трех христианских королей, из-за нее, как думали в Хейдабьюре, Харальд конунг вообще принял крещение и теперь не желает приносить жертвы богам. По крайней мере, Асгрим Лисий Хвост думал именно так. В числе заложников был его племянник Торольв, и Харальд настоял, чтобы сам Асгрим тоже тянул жребий. И несмотря на смертельную опасность, нависшую над ним, на лице упрямого хёвдинга невольно отражалось нечто вроде удовлетворения. Он был уверен, что королеву убил оскорбленный Фрейр.

– Тогда пусть боги укажут на виновных! – сказал Харальд, сам не замечая, что перекладывает свою месть на отвергнутых им богов. – Подайте кувшин, и пусть все заложники выйдут вперед.

Принесли большую глиняную корчагу с узким горлом, куда едва пролезала рука. В корчагу на глазах у всех было брошено ровно шестнадцать камешков, по числу заложников, из них три – черные. Заложники, бледные и потрясенные, по очереди подходили к корчаге и вынимали вслепую один камешек. В гриднице стояла тишина, люди лезли на скамьи и чуть ли не на плечи друг другу, чтобы увидеть, какого цвета камешек окажется на раскрытой ладони очередного заложника. Среди общей тишины раздавались вздохи и вскрики облегчения.

Первый черный камешек достался Асгриму хёвдингу. Увидев на ладони знак своей смерти, он не дрогнул, а только воскликнул:

– Значит, Фрейр хочет, чтобы я сейчас пришел к нему! Клянусь, я не из тех, кто отказывается!

Второй черный камешек достался его племяннику Торольву. Увидев его, парень крепче сжал челюсти, словно гасил недостойный крик, а потом с усилием усмехнулся и сказал:

– Похоже, родич, мы с тобой отправимся туда вместе! Родичам всегда лучше держаться друг друга!

По толпе пробежал гул уважения и одобрения: способность смело и твердо встречать злую судьбу всегда очень уважалась северянами.

Были вынуты уже четырнадцать камешков, причем только два из них оказались черными. Осталось два человека: йомфру Сигрид, единственная дочь Торхалля хёвдинга, и десятилетний мальчик, сын фру Астрид, очень знатной и богатой вдовы, которая сама вела торговлю и пользовалась в городе большим уважением. Сигрид прижимала руки к лицу, стараясь не выпускать слезы ужаса, а мальчик держался вполне невозмутимо, видимо, не вполне осознавая, что такое смерть. Его мать стояла в первых рядах совсем рядом, и по ее лицу, по всей фигуре, полной порыва, было видно, что она хочет тянуть жребий вместо своего ребенка.

Йомфру Сигрид все-таки первой запустила руку в корчагу, чтобы поскорее покончить с этим ужасным ожиданием. И завизжала, увидев в своей ладони белый камень, бросилась на шею своей матери и зарыдала.

– Конунг, позволь я сама, позволь! – Фру Астрид метнулась к корчаге, не давая Харальду времени ответить, быстро опустила руку, словно торопясь перехватить у сына страшный жребий, вынула, раскрыла…

В ее ладони лежал белый камешек, и сама она в изумлении подняла от него глаза.

– Белый! – вскрикнул Гейр ярл, который держал корчагу. – Не может быть!

– Он белый, тоже белый! – Вдова протягивала руку людям, всем показывая свой жребий, а другой рукой прижимая к себе сына. – Белый!

Народ гудел: все помнили, что до сих пор черных жребия появилось только два. Харальд поднялся с сидения, Гейр проворно перевернул корчагу и потряс. Она была пуста.

– Но было же три черных! – в изумлении и негодовании крикнул Харальд, который сам видел и пересчитывал камешки. – Три! Где еще один? Где?

Все четырнадцать заложников протянули ему свои камешки, как свидетелей своего спасения, причем у многих на лице отражалось беспокойство, как бы этих спасителей не отняли и как бы они из белых вдруг не стали черными. Гейр и Оттар еще раз пересчитали их: перед ними было четырнадцать белых камешков, хотя они совершенно точно знали, что утром клали в корчагу тринадцать белых и три черных, а потом Гейр ярл не выпускал корчагу из рук и готов был клясться своей головой, что никто к ней не прикасался.

Народ гудел, Харальд ругался, видя в этом новую проделку злокозненных духов, которые сначала убили его жену, а теперь еще хотят посмеяться над его местью!

– Дайте черный! – кричал он. – Пусть они тянут заново! Я сказал, трое, значит, трое!

Но не успели заложники заново пробледнеть, как вдруг из толпы вышла женщина и остановилась прямо перед Харальдом.

– Не надо, Харальд конунг! – сказала Ингебьёрг дочь Асгрима и взмахнула рукой, словно обрубая крики. – Не нужно тянуть заново! Что бы ты ни говорил, а боги сильнее тебя! Даже если ты положишь туда только черные камни, заложники вынут все белые! Среди этих людей нет ни одного, виновного в смерти твоей жены, и боги не допустят их гибели!

– Вот как! – Харальд бросил зверский взгляд на Асгрима и его племянника. – Значит, эти двое – виновны?

– Боги выбрали их, чтобы указать на меня! – Ингебьёрг приосанилась и вскинула голову, чтобы всем было лучше ее видно и слышно. – Это я принесла яд для твоей жены! Ты хотел узнать, так теперь ты знаешь.

Стало совсем тихо. Люди были потрясены, но не так чтобы сильно удивились. Ингебьёрг была тем самым человеком, у которого имелась и причина, и возможность лишить жизни королеву. Ведь именно она, Ингебьёрг, стала бы королевой в Хейдабьюре, если бы Теодрада не заняла ее место.

– Она… – начал было Хериберт, но Харальд так резко махнул рукой, словно хотел его прихлопнуть, что монах замолчал.

– Это твои боги научили тебя? – негромко спросил Харальд, впившись взглядом в лицо Ингебьёрг.

Он сразу все вспомнил: все их разговоры о богах, о христианстве и мести, которые он вел с этой девушкой, и свои же шутки насчет Гудрун и поджигания дома. Он думал, что это шутки. А для Ингебьёрг все это было всерьез, и она доказала, что не бросает слов на ветер. Не в славянке Веляне, а в ней, дочери древних ютов, возродился неукротимый и жестокий дух Гудрун. Харальд видел в ней врага, которому должен отомстить, но почему-то от ее спокойного, гордого лица на него веяло жутью. Прямо в глаза ему глянули суровые обычаи предков, от которых он было отказался и думал, что они больше не имеют над ним власти. Но напрасно: именно сейчас, перед лицом этой женщины, убийцы, его врага, он всей кожей и всей кровью ощущал, что между ним и ею есть нечто общее, настолько глубоко вросшее в душу, вернее, вырастающее из самой глубины души, что этого никак нельзя вырвать. И ему вдруг стало легче: он снова был среди привычных понятий и знал, как ему поступать.

– Мои боги отомстили тебе за поругание, – гордо сказала Ингебьёрг.

– Ты хотела только этого? – спросил Харальд, пристально глядя ей в лицо. – Тогда почему ты убила мою жену, а не меня?

Ингебьёрг посмотрела на него и помолчала. В ее взгляде была насмешка и еще что-то, что позволило Харальду мысленно самому ответить на свой же вопрос. Его смерти она не хотела. И если бы она сказала то, о чем он подумал, а потом попросила бы прощения, положив голову ему на колени, он бы ее простил.

Но Ингебьёрг ответила совсем не то, что он ожидал услышать. Она знала, как нанести врагу еще один сильнейший удар, и ради этого готова была пожертвовать своей жизнью, которую, как ей подказывало чутье, она еще могла сохранить. Она не хотела этого: перед ней была возможность более привлекательная, чем даже жизнь.

– Меня попросил об этом твой брат, Хрёрек конунг, – сказала она и повернулась, чтобы глянуть прямо в лицо Рерику, как будто ждала, что он подтвердит ее слова. – Он не хотел твоей смерти, но просил меня приготовить яд для твоей жены. За это он обещал взять меня в жены и сделать королевой Ютландии, когда ты уедешь в Дорестад.

Среди общей тишины раздался только чей-то одинокий выкрик. Фрисландцы и ютландцы молчали, не веря своим ушам.

Рерик как во сне сделал шаг вперед. Он ожидал чего угодно, но только не этого. В отличие от Харальда, он с дочерью Асгрима и двумя словами никогда не перемолвился, не обращал на нее внимания, и ему в голову не приходило, что он сам может занять столь важное место в ее губительных замыслах. Одним ударом эта девушка наносила их роду такой урон, что не укладывалось в мыслях, как такие силы помещаются в хрупком женском теле.

Харальд остался сидеть, окаменев: он не мог двинуться, не мог даже отвести глаз от Ингебьёрг, стоявшей посреди гридницы с таким гордым и победным видом, словно валькирия перед смертными.

Наконец Харальд перевел взгляд на Рерика. Тот немного побледнел, лицо его стало жестким, глаза сердито сузились.

– Ты ей это обещал? – тихо, как-то обессиленно спросил Харальд. – Ты подговорил эту женщину убить мою жену?

– Ты сошел с ума, если веришь в такие бредни! – так же тихо ответил Рерик. То, что Харальд может поверить в обвинение, было еще более нелепо, чем мысль, что он, Рерик, убил Теодраду. – Точно так же ты сам мог подговорить ее отравить Теодраду, чтобы потом жениться на ней самой! – Он криво усмехнулся. – Ты ведь, а не я, каждый день беседовал с ней, и все тут это видели. Я с ней двух слов не сказал, и уж конечно я не стал бы отдаваться ей в руки, замышляя общее преступление.

– Харальд конунг и сам мог бы избавиться от жены, если бы она ему разонравилась, – невозмутимо ответила Ингебьёрг. – Он мог бы просто отослать ее назад к родичам. А вот ты, Хрёрек конунг, хотел поссорить его с королем франков, хотел нарушить их союз и тем лишить Харальда конунга силы. Вот поэтому ты задумал убийство, но поскольку твоим врагом была женщина, ты, чтобы не замарать оружия, прибегнул к яду и к помощи другой женщины! Я согласилась помочь тебе, но теперь не хочу больше тебя покрывать, раз уж ты оказался не способен спасти меня и моих родичей!

Все были так потрясены, что эта странная речь показалась всем убедительной и никто не задавался вопросом, какого спасения хочет Ингебьёрг, сама же себя выдавая.

– Выходит, теперь мне грозит потеря Дорестада и война с франками! – Харальд немного пришел в себя. – И с Лотарем! И с Хлодвигом! Все трое накинутся на меня… Увидят в этом прекрасный предлог напасть на меня! Теперь, когда я ушел из Фризии и стал конунгом в Хейдабьюре, я – их враг, и смерть их племянницы будет им только на руку! О боги! Что вы наделали! Вы меня погубили! – Уронив голову на руки, он снова вскинул глаза и с ненавистью глянул на Ингебьёрг и Рерика. – Теперь я враг всем трем королям! А еще сыновья Сигимара! Будь проклят тот день, когда я женился на ней!

– А я ее любил… – тихо сказал Рерик. Ему было стыдно за брата, который обвиняет его в смерти жены, от которой сам уже отрекся.

– И ее тоже? – Харальд уколол ее взглядом. – Тебе мало было ее матери?

– Не трогай ее! Она…

И Рерик замолчал, вновь подумав о графине Гизеле. Если до нее дойдет слух, что Теодраду убил он, Рерик… Это было так ужасно, что мысль останавливалась.

– Да, в Дорестад, если что, нам вернуться будет трудно, – проговорил Орм. – И во Фландрию, пожалуй, тоже.

– Так неужели я такой дурак, что сам себя лишил бы всего завоеванного? – Рерик окинул дружину вопросительным взглядом. – Скажите, ребята, вы меня давно знаете – я похож на такого дурака?

– Да вроде нет, – ответил за всех Оттар. – Я еще когда с тобой познакомился, сразу понял – это парень с головой! Но от женщин, знаешь ли, и не такие ума лишались.

– Но зачем я стал бы ее убивать? Она была мне как сестра!

– Ты говорил, что ты и я – уже не одно и то же, – Харальд устремил на младшего брата тяжелый взгляд. – Я давно знал, то ты хочешь отделиться от меня и править самостоятельно.

– Да, я говорил, что мы оба уже не дети и нам не стоит до бесконечности сидеть в одном гнезде. Но у меня хватило бы ума, даже если бы мы с тобой и посоорились, дождаться дележа добычи, получить и закрепить за собой какие-то владения, а потом уже делать пакости! Да, даже если ты меня, родного брата, считаешь таким подлым, ты по краней мере не считай меня таким дураком! Этого я не заслужил!

– Я не считаю тебя дураком! – Отбросив всякую сдержанность, Харальд вскочил на ноги и кричал, не заботясь о приличиях. Жесткое и замкнутое лицо Рерика казалось ему враждебным, и это был, как он знал, враг, достойный его по всем статьям. – Ты, как видно, не хотел делить на двоих наши три королевства! Я знаю, ты говорил, что три королевства неудобно делить на двоих! Похоже, ты решил вообще их не делить! Я понял, чего ты хотел! Ты надеялся лишить меня поддержки, поссорить с Карлом и его братьями, а потом отвергнуть крещение, вернуться к язычеству, согласиться приносить жертвы идолам, и тогда, ты думал, датчане признают тебя конунгом. А у меня не будет поддержки, чтобы тебе помешать! Отлично придумано! Ты не дурак, признаю! Очень умно!

– Поддержки! – так же кричал Рерик, разрубая воздух сжатым кулаком. – Поддержки! Не смеши людей! Карлу и его братьям самим нужен хороший костыль, иначе он и до своей домашней церкви не дойдет! Какую поддержку он может тебе оказать! Разве что помолиться «за Харальда конунга и народ датчан», только народу датчан его молитвы даром не нужны и пусть он их засунет себе в задницу! Ты поддался на их красивые речи, позволил запылить себе глаза прогнившей славой Карла Великого, поверил, будто франки и сейчас, как полвека назад, что-то еще такое могут! А они ничего не могут, и это родство – камень на шее, жернов на ноге! Ты ведь тоже не дурак, брат мой, ты и сам это понял, когда немножко поразмыслил, только было поздно! Я тут слышал много разговоров про Христа и верность крещению, только ты не хуже меня понимаешь, как мало от него толку, особенно здесь, в Дании!

– Ты смеешь меня обвинять в том, что я сам отравил свою жену, потому что боялся ссориться с ее родичами?

– А ты смеешь обвинять меня, что я ее отравил, чтобы спихнуть собственного брата с почетного сидения?

– Харальд конунг, Рерик конунг, успокойтесь наконец! – Орм шагнул вперед и встал между ними. – Вы оба сошли с ума, если верите этой выдре.

– Пусть дружина скажет, кому она верит! – Рерик огляделся, но встречал везде растерянные взгляды. – Кто-нибудь из вас хоть раз видел, чтобы я разговаривал с этой женщиной?

– Если никто не видел, это не значит, что этого не было, – осторожно заметил Торкель хёвдинг. – Люди ведь не все видят.

Датчане еще не поняли, что для них лучше и кого в этом деле стоит поддерживать. Кто бы из братьев ни победил, в любом случае для Хейдабьюра была удачей смерть королевы-христианки. С ее смертью возвращение конунга к старой вере делалось более вероятным, и ютландцы были в долгу перед ее убийцей. Хотя конунгом, скорее всего, суждено было стать не ему, а тому, второму, которому они ничем не обязаны. Но кто из двоих братьев этот первый, а кто второй?

– Так может, теперь нам с тобой потянуть жребий, кто виноват в смерти Теодрады? – предложил Рерик, узкими сердитыми глазами глядя в глаза Харальда.

– Я тянуть жребий не буду, – так же жестко ответил тот. – Пусть жребий тянут женщины.

– Уж не предлагаешь ли ты мне поединок? Божий суд?

– А ты меня правильно понял, родич.

– Что ж, я не откажусь. Это нам будет не в первый раз. – Рерик невесело усмехнулся, напоминая о бесчисленных учебных поединках под руководством ныне покойного Торира.

– Никто из нас не сомневается в твоей доблести, Рерик конунг, – сказал Орм, непривычно хмурый. – И очень прискорбно дружине видеть раздор своих вождей, прискорбно людям видеть распрю между братьями.

– Смотрю на вас, конунги, и думаю, неужели пришли последние времена перед концом века, когда «в распре кровавой брат губит брата»[6], – вставил Аслейв ярл. – Рановато вы, сыновья Хальвдана, увидели врагов друг в друге.

– А может быть, они вовсе и не враги, – сказала вдова Астрид. Она все еще прижимала к себе своего сына, но теперь уже понимала, что заложникам никакой опасности больше не грозит, потому что конунги нашли себе других противников. – Они ведь братья. Они могли просто сговориться и погубить королеву, а вину свалить на нас, на жителей Хейдабьюра.

– Чтобы король франков пошел на вас войной, а нам пришлось бы или защищать вас, или уходить и терять все завоеванное! – возразил Гейр ярл. – Молчи, женщина, где тебе разбираться в таких делах!

– И обвинять жителей Хейдабьюра не надо, – добавил Оттар. – Эта женщина, – он показал на Ингебьёрг, о которой все немного забыли, – сама призналась, что сделала это.

– Но этого хотел Хрёрек конунг, а значит, истинный виновник он! – не сдавалась упрямая фру Астрид.

– Она сказала, что ее научил Рерик конунг, но нет доказательств, что она говорит правду. С тем же успехом это мог быть… кто-то другой.

Гейр ярл не хотел обвинять Харальда, да и не был уверен, что в смерти королевы виноват кто-то из двух братьев. Но кого назвать виновником, не знал.

– Этого хотел Хрёрек конунг, – упрямо повторила Ингебьёрг.

Она уже убедилась, что не зря пожертвовала собой и созналась, что принесла яд. Оба брата с превеликой охотой подхватили брошенный им мяч и чуть не разорвали друг друга прямо на глазах у дружины и датчан! Мир между ними уже невозможен, кто бы из них ни победил – он останется один. Даже если им удастся помириться, недоверие уже не истребить.

– А я говорю, что я этого не делал и придумать такого не мог! – жестко и досадливо бросил Рерик. Ему казалось унизительным оправдываться, да еще и перед женщиной. – И будет очень странно, если мой родной брат и дружина, с которой мы вместе проливали кровь, поверит какой-то девке, а не мне!

– Хорошо! – Ингебьёрг улыбнулась. – Если тебе не нравится это обвинение, Хрёрек конунг, ты ведь всегда можешь от него очиститься. На это существует божий суд.

– Вот именно! – крикнул Рерик. – Существует божий суд! Но драться я с тобой не собираюсь, и никакого другого противника взамен тебя не приму, поэтому будь добра, если ты так в себе уверена, понеси каленое железо!

– Я? – Ингебьёрг в выразительном недоумении подняла брови. – Почему – я? Я обвиняю, ты оправдываешься. Очиститься от обвинения должен тот, кого обвиняют. Неужели я, женщина, лучше знаю законы и обычаи, чем ты, мужчина и сын конунга? Когда служанка обвинила Гудрун в измене мужу, Гудрун доставала драгоценные камни из кипящего котла![7]

– Нечего рассказывать мне саги, сейчас не йоль! Если тебя послушать, то любой человек может кого угодно обвинить в чем угодно – страдать ведь не ему! – и тогда божий суд творили бы каждый день и из-за любой малости! Нет, липа запястий[8], если тебе так хочется сделать меня преступником и убийцей, то иди на божий суд сама и сама доставай драгоценные камни из кипящего котла. Вы, кажется, забыли, люди, что она сама принесла яд и положила его в кубок невинной женщины! И от этого она даже не отказывается, она сама созналась! И вы все верите такой женщине? Это не женщина, это ядовитая змея, гадюка, с которой не надо разговаривать, ей надо наступить на голову, чтобы больше не жалила!

– Понятно, тебе хочется, чтобы она замолчала! – сказал Асгрим хёвдинг. Во все это время в нем была заметна скорее гордость за дочь, чем тревога за нее. – Но людям нужно знать правду. Иначе в Хейдабьюре никогда не будет мира.

– Если отвечает тот, кого обвиняют, то я обвиняю эту женщину в том, что она лжет! – бросил в ответ Рерик. – И пусть теперь она сама доказывает, что говорила правду! Кто роет другому яму, попадет в нее сам, вот пусть она сама и выбирается из ямы! А меня она не заставит плясать под ее дудку, и я не собираюсь калечиться из-за ее лживого змеиного языка!

– Похоже, что божий суд придется проходить им обоим, и йомфру Ингебьёрг, и Хрёреку конунгу, – сказал Торхалль хёвдинг. – Это неприятно, но мы должны знать правду. Кстати, когда Гудрун опровергла обвинение, то же самое пришлось проделывать служанке, которая ее обвиняла.

– И ее утопили в болоте! – мстительно добавил Орм.

– Я ничего такого делать не буду! – отрезал Рерик. – Я не обязан ни перед кем оправдываться! Тем более перед вами! Если вы все, – он обвел враждебным взглядом датчан, – еще сидите здесь, такие гордые, вместо того чтобы ждать покупателя на рабском рынке с веревкой на шее, то только благодаря моему милосердию. А вы так себя ведете, как будто это вы взяли нас в плен! Смотрите, я ведь могу перестать быть таким добрым, если вы слишком забудетесь!

Ему никто не ответил, Харальд тоже промолчал. Он немного опомнился и не решался продолжать ссору с братом, своим первым и важнейшим союзником, находясь в захваченном, но еще не замиренном городе. Но и встать на сторону брата в споре с Ингебьёрг он тоже не решался. Он и раньше подозревал в Рерике опасного соперника, а теперь убедился, что так оно и есть. Датчане, в свою очередь, не слишком испугались этой угрозы. Ссора между сыновьями Хальвдана произошла у них на глазах, и теперь они знали, что между врагами Хейдабьюра вбит клин, значительно их ослабивший.

– Нельзя принимать сгоряча такие важные решения, – сказал Вильберт. – Всем нам надо остыть и образумиться. Мы еще раз поговорим об этом завтра. Королева умерла, дела не поправишь, а для мести ведь не нужно спешить. Месть истинная, обдуманная и справедливая всегда гораздо лучше, чем торопливая и слепая от ярости, ведь так, Харальд конунг? Мы еще раз поговорим об этом завтра.

– Я не уступлю, – процедил сквозь зубы Рерик. – Хоть бы все думали целый год, я не пойду на поводу у девки, которая сама не знает, что говорит.

– Я знаю, что говорю! – упрямо и гордо ответила Ингебьёрг.

– Расскажешь это Хель.

– А ты когда-нибудь расскажешь эту историю Нидхеггу!

– Харальд конунг, прикажи, чтобы ее увели! – потребовал Рерик. Он окончательно осознал, что перед ним стоит убийца Теодрады, и ему очень хотелось убить ее своими руками, как он продел это с Элландом. – А не то я сверну ей шею прямо здесь и действительно стану тем убийцей женщин, которым она хочет меня сделать!

– Уведите ее, – распорядился Харальд. Он еще ничего не решил, но уже остыл, устыдился своих чувств, и вид Ингебьёрг стал ему неприятен. – Заприте ее в чулан, и ты, Гейр ярл, поставь своих людей, чтобы стерегли ее днем и ночью. Осмотрите чулан сначала, нет ли там какой-нибудь лазейки.

Гейр ярл подошел к Ингебьёрг и сделал знак, предлагая идти к дверям. И она пошла, такая прямая и гордая, как будто одержала победу и удостоилась великой чести. Все те, кого она оставляла в гриднице, чувствовали себя гораздо хуже.

Весь вечер Харальд конунг сидел мрачный и ни с кем не разговаривал. Дружина тоже не отличалась бодрым расположением духа, все вздыхали и переглядывались. Давать советы никто не спешил. Положение было настолько затруднительным, что ни на чью мудрость нельзя было полагаться.

Поздно ночью, когда все разошлись по своим спальным местам, к двери чулана, где заперли Ингебьёрг, подошли два человека – Гейр ярл и Харальд конунг. Отперев дверь, Харальд приказал вывести Ингебьёрг, но сначала связать ей руки. Ее вывели, и тогда Гейр ярл сам набросил на нее плащ, прикрыв капюшоном голову.

– Что это значит? – надменно спросила она.

– Это значит, что тебе, йомфру, будет полезно немножко прогуляться, – спокойно ответил Гейр ярл.

– Подними мне капюшон, я ничего не вижу.

– А тут и не на что смотреть.

– Но я не вижу дороги!

– Мы тебя отведем.

Она не видела Харальда, но он шел поодаль, не сводя с нее глаз. В сопровождении хирдманов ее вывели из дома и повели к берегу. Светила луна, черные тени бежали по земле. Ингебьёрг почти ничего не видела, но, хорошо зная родной вик, скоро узнала под ногами прибрежный песок, а потом доски причала. Здесь маленький отряд остановился. Харальд подошел к ней вплотную.

– У тебя еще есть время, но самая малость, – сказал он ей, и Ингебьёрг слегка вздрогнула, услышав совсем рядом голос конунга. – Скажи мне, кто подбил тебя отравить мою жену, и тогда я оставлю тебе жизнь.

– Это сделал твой брат Хрёрек конунг.

– Неправда.

– Это сделал твой брат.

– Мой брат не мог этого сделать. Он слишком самоуверен и заносчив, слишком много о себе думает, но он не подлец и не мог нанести мне такой удар в спину, не мог лишить жизни невинную женщину. Он правда любил ее. Это сделал кто-то другой. Скажи мне, кто?

– Я уже сказала. Это твой брат Хрёрек конунг.

– Неужели тебе совсем не жаль твоей жизни? Ты ведь еще так молода!

– Орел кричит рано! – насмешливо ответила Ингебьёрг. – Кто ждет старости, чтобы прославиться, едва ли чего хорошего дождется!

Харальд покосился в сторону: один из хирдманов держал заранее припасенный камень размером с человеческую голову, опутанный веревкой.

– Ты хорошо подумала? Если ты не скажешь мне правды, то рассвета тебе не увидеть.

– А ты не боишься, что убийство ночью тебя опозорит?

– Наступить на голову ядовитой змее не значит совершить убийство. Больше тебе нечего сказать?

– Отчего же? Мне тебя жаль, Харальд конунг. Я стану валькирией и попаду в Валгаллу, а вот где будешь ты с твоим франкским богом? Проклят тот, кто предал своих богов и предков, он легче сухого листа, который уносит ветер. Мне жаль тебя!

Харальд в досаде отступил и сделал знак хирдманам. Они накинули веревку с камнем на шею Ингебьёрг, взяли ее под руки и повели к краю причала. Она не противилась, не упиралась и ступала так же твердо и уверенно, как всегда. Ей совсем не было страшно. Она, как Брюнхильд и Гудрун, сама сделала шаг навстречу ужасам своей судьбы и встречала их со стойкостью, которая сделала бы честь королеве древности. Добровольно выбравший страшную смерть обретает славу в веках, и Ингебьёрг уже была в саге. Уже стала равной тем великим женщинам, которые в течение веков служили примерами гордости и твердости духа. Такая участь гораздо лучше мирного бесславия, и Ингебьёрг совсем не было страшно.

Те, кто утром проснулись первыми, обнаружили дверь чулана распахнутой настеж, а сам чулан – пустым. Но хирдманам никто не приказывал хранить тайну, и вскоре уже вся усадьба, а потом и весь город знал о том, что произошло ночью. Харальд конунг в припадке гнева приказал утопить убийцу своей жены. Хирдманы рассказывали, что девушка держалась стойко и не просила о пощаде, и Асгрим хёвдинг с восторгом и гордостью внимал этим рассказам. Приводил все новых людей, чтобы они послушали, и сам слушал тоже. В нем не было заметно ни малейшего горя о потери любимой дочери: ее смерть прославила ее и весь род, и он был счастлив, что воспитал женщину, равную королевам древности.

– Она могла бы стать королевой, истинной королевой! – повторял он, ничуть, кажется, не жалея, что Ингебьёрг не станет уже никем. А теперь она будет валькирией! Вот увидите!

В самом деле, ее судьба была достойна самой звонкой героической песни.

Глава 8

Харальд конунг вызывал гораздо меньше восторга, но не из-за своей жестокости – его месть была вполне оправданной, – а из-за того, что не смог совладать с гневом и казнил виновную раньше, чем дело было досконально выяснено. С ее смертью пропала последняя возможность узнать, кто же подстроил отравление королевы Теодрады, а заставлять Рерика одного, без обвинительницы, проходить божий суд было бы несправедливо.

Когда дружина заканчивала утреннюю еду, Харальд, мрачный молчаливый, сделал брату знак остаться. Рерик подошел.

– Я все обдумал, – без предисловий начал Харальд. – И понял, самое лучшее, что мы можем сделать – это расстаться как можно скорее. Мы поклялись памятью отца, что вернем его землю – и мы это сделали не для того, чтобы тут же, в краю дедовых курганов, передраться между собой. Ты должен уйти.

– Ты предлагаешь мне вернуться в Дорестад? – Рерик поднял бровь.

– Можешь вернуться в Дорестад. Если осмелишься показаться во владениях Лотаря… Может, ты сам желаешь рассказать обо всем Гизеле?

– И куда ты предлагаешь мне отправиться?

– Куда хочешь. Ты же собирался в Свеаланд? Я не буду мешать тебе собрать дружину. Пусть с тобой отправляются все, кто захочет.

Рерик помолчал. Вот оно случилось: Харальд прогоняет его от себя.

– Ты собираешься просто выставить меня… – Он запнулся, потому что трудно сказать «из дома» тому, кто свой «дом» уже не первый год носит с собой. – Мы вместе дали тот обет. Мы вместе выполнили его. И ты собираешься забрать себе одному все, что мы завоевали?

– Я старший. Если бы мы выросли здесь, в Ютландии, то власть после отца досталась бы мне. А тебе достались бы корабли с дружиной и широкое синее море. Как и другим младшим сыновьям. Мы вместе восстановили честь нашего рода. Это нужно и тебе не меньше, чем мне. Пришло время делить, и мы поделим так, как все братья делят наследство по закону.

Рерик еще помолчал, а потом развернулся и вышел. От жгучей обиды и негодования он не находил слов. По закону Харальд прав: даже здесь, в Ютландии, конунгом был только старший, Сигурд, а остальные правили на морях своей дружиной и искали себе чести и добычи в других странах. Если бы не было никакого Сигимара, если бы их отец мирно правил в Южной Ютландии до самой смерти, теперь именно Харальд звался бы здесь конунгом, а он, Рерик, ходил бы с дружиной по морям. Все правильно. Но нестерпимо обидно было сознавать, что они вместе боролись за восстановление чести рода, а пользоваться плодами их трудов Харальд будет один. По закону. По закону все было правильно, но Рерик чувствовал себя оскорбленным и ограбленным. От гнева на глазах выступали слезы, и он жестко сжимал челюсти, стараясь сохранить невозмутимость. Орм во дворе обратился к нему с каким-то вопросом, но Рерик не мог разговаривать ни с кем и ни о чем, поэтому круто отвернулся и ушел в конюшню. Взяв коня, он умчался со двора, сам не зная куда – туда, где никого нет.

Полдня он скакал и бродил у моря, стараясь совладать с собой, но чем больше он думал, тем сильнее осознавал тяжесть и глубину нанесенной обиды. Именно он когда-то нанес смертельный удар Харду Богачу, отомстив за Ингвара конунга и тем доказав Смалёнду, что сыновья Хальвдана – настоящие мужчины. Благодаря его подвигу тинг согласился собрать войско и пойти с ними в поход. Иначе они, возможно, до сих пор тянули бы сети в усадьбе Хельгелунд и числились в дружине Гудлейва, своего младшего двоюродного брата. Благодаря его, Рерика, изобретательности и отваге они одержали победу над норвежским войском под Аббевиллем. Он сумел договориться с графиней Гизелой и обеспечить победу над Ингви конунгом, месть за отца и возвращение в род Золотого Дракона.

Золотой Дракон! Он, воплощение родовой удачи, останется у Харальда. И власть над Ютландией досталась ему. Они сражались вместе, но Харальд удивительным образом ухитрялся захватить все, чего они добивались. Он, Рерик, нашел, отбил и привез Теодраду, но мужем ее стал Харальд. И графом Фландрским, а потом и Фрисландским стал Харальд. У Рерика словно открылись глаза, и он почувствовал себя полным дураком. Да, наверное, дружина уже давно смеется за его спиной над глупым младшим братом, который уже не первый год таскает из углей печеную рыбу для старшего!

Рерик сам не замечал, куда идет вдоль берега моря, ведя коня в поводу. Совсем рядом волны бились о камни, накатывались на песок и уходили снова, выглаживая берег и оставляя за собой полосу песка, гладкую, как шелк.

Впереди открылась небольшая лощина в скале. В ней, на сухом песчаном полу, лежало несколько больших камней, а на одном из них сидела женщина и пряла шерсть. Шерстяную кудель она держала просто в горсти, а другой рукой вытягивала нить, подвесив на этой же нити веретено, ловко закрепленное накинутой на верхний конец петелькой. Рерик вздрогнул от неожиданности и тут же узнал женщину: это была фру Ульвхильд.

Поначалу он хотел тут же уйти – ему не хотелось видеть никого, ни своих, ни чужих, – но, узнав женщину, остановился. На душе вдруг стало спокойнее. Фру Ульвхильд была и не своя, и не чужая. Он видел ее всего два раза, но она присутствовала при его появлении на свет. Как норна… Верданди – Становление. Она что-то говорила ему об этом в тот день, когда он не дал Хериберту поджечь святилище. Норна Скульд вырезала для тебя палочку с рунами судьбы, но Становление ее зависит от тебя самого и твоих усилий… А толку в этих усилиях? Стараешься, рискуешь жизнью, то и дело суешь голову в пасть Фенрира, а все выгоды достаются кому-то другому!

– Заходи, Рерик конунг, садись, – увидев его, фру Ульвхильд ничуть не удивилась и приветливо кивнула, будто он пришел к ней в гости, а она ждала его.

– Почему ты… здесь? – Накинув повод на выступ скалы, Рерик подошел к ней и окинул взглядом лощину, намекая, что это место для прядения кажется ему странным.

– А где же еще говорить с норнами, как не здесь, где море встречается с землей? – фру Ульвхильд слегка повела плечом. – Мы с ними работаем вместе и болтаем, как все женщины за работой.

– Они… тоже здесь? – Рерик еще раз огляделся.

– Конечно. Ты их не увидишь. Но они видят тебя, не сомневайся.

Рерик осторожно присел на соседний камень с таким чувством, будто он – маленький мальчик, лет трех-четырех, которому мать разрешила посидеть рядом, пока она работает, если он будет вести себя тихо и не шалить.

– И ты ведь не случайно здесь оказался. – Фру Ульвхильд бросила на него проницательный взгляд своих темных и горящих, как угли, пронзительных глаз. Во время разговора она не прекращала работы, и ее сухие смуглые пальцы продолжали проворно сучить серую тонкую нитку. – Ты пришел за ответом?

– Каким?

– На тот вопрос, что вы задали мне вчера. Кто повинен в смерти твоей невестки.

– Уже не важно. – Рерик встал с камня, улегся на песке рядом и вытянулся, глядя в голубое небо между выступами скал. На душе у него воцарился полный покой, будто не было горя и обиды и все происходящее на земле его вообще ни в коей мере не касалось. – У нас с Харальдом вчера дело чуть не дошло до поединка. И он уже принял меры. Пусть он морским великанам расскажет про свой, дескать, неодолимый гнев. Если бы он и правда гневался, он бы заставил нас обоих таскать камни из кипятка. То есть меня бы не заставил, но попытался бы, чтобы я плюнул ему под ноги и ушел. Он просто убрал эту выдру, чтобы никто ничего не доказал. Он не хотел ничего доказывать, не хотел разбирать это дело! Теперь-то я все понял. Он не хотел доказать, что это я убил Теодраду – потому что я его брат и он тоже об этом помнит. Но он не хотел и доказывать, что я ни при чем – потому что ему нужен повод избавиться от меня! Он больше не может и не хочет делить власть в стране и влияние в дружине со мной. Я ему мешаю. Он мой брат и не хочет моей смерти, но он просто хочет, чтобы я был где-нибудь далеко и не путался под ногами. И туда он меня отправил.

– Так чем же ты недоволен? – почти небрежно осведомилась фру Ульвхильд, не отрывая глаз от своей работы, будто речь шла о самом незначительном житейском деле.

– А я должен быть доволен? Меня почти ограбили… и это сделал родной брат! Мы с ним вместе дрались за все это! За месть, за славу, за добычу, за власть! И все достается ему одному! Разве это справедливо?

– А ты хотел бы остаться здесь и спокойно пожинать плоды своих трудов?

– Ну…

– Ты хотел бы, чтобы все на этом кончилось? Чтобы дорога твоей славы окончилась у ворот усадьбы Слиастроп?

– Нет. – Рерик понял, к чему она клонит. – Но я хочу сам выбирать, где и как мне продолжать дорогу своей славы. А он выбрал за меня. Он меня… просто вышвырнул за ворота, как бродягу какого.

– Удача не дается человеку один раз и навсегда, как гривна на шею. Удача нуждается в том, чтобы ее постоянно подкрепляли делами. И чем труднее дела, тем больше возможностей для пробуждения удачи. Чем тяжелее обстоятельства, тем достойнее надо их встречать, и тем сильнее появляется удача. Ты знаешь, что это такое?

Концом веретена фру Ульвхильд провела на песке черту и пересекла ее второй наискосок.

– Руна Науд, – определил Рерик.

– А в чем ее смысл, ты знаешь?

– Говорят, распознать яд помогает… О тролли! – Он вспомнил отравленный кубок Теодрады, которой никакие руны не помогли. А заодно сообразил, что Теодрада приняла смерть, предназначенную ему, Рерику. Если бы кубок дошел по назначению, мертв сейчас был бы он, и бедная Вальгерд заодно.

– Возможности этой руны гораздо больше и смысл ее, как и любой другой руны, гораздо глубже. Она раскрывает удачу человека, потому что помогает добыть силу из нужды. Без нужды не бывает силы. В наших краях даже пословица такая есть: нужда оборванку прясть научит.

Рерик посмотрел на веретено в руках фру Ульвхильд. Пряжа норны… сила из нужды… Удача…

– Разве ты этого не знал?

– Знал.

– Больше того. До сих пор ты поступал именно так. Твой брат сделал тебе доброе дело, и ты еще будешь ему благодарен. Он создал тебе возможности продолжать путь, чтобы еще полнее раскрыть свою удачу.

– Удача остается с ним! – горько хмыкнул Рерик. – Золотой Дракон останется у него! А мы ведь вместе за него дрались. И если уж он… посылает меня раскрывать дальше мою удачу, то было бы справедливо, если бы Золотого Дракона он отдал мне. Ведь ему остается Ютландия и Хейдабьюр. Он остается, а я ухожу. Родовая удача нужна мне больше, чем ему. Разве это не было бы справедливо?

– И ты думаешь, он отдаст тебе Золотого Дракона?

– Не думаю. – Рерик снова насупился. – Но я… заставлю его отдать.

– Каким же образом?

– Он сам меня вчера вызвал на поединок. Дружина вмешалась… но вызов был сделан. Я его приму. И поставлю условием, что победителю достанется Золотой Дракон.

– Родовая удача переходит по наследству и принадлежит старшему в роду. Все века, что Золотой Дракон находится в роду Скъёлдунгов, было так. Ты хочешь нарушить этот порядок.

– И что же из того?

Фру Ульвхильд ответила не сразу. Рерик бросил взгляд на ее лицо и отвел глаза. Ее пальцы по-прежнему проворно тянули нитку, но взгляд был устремлен куда-то в пространство и видел такие дали, о которых ему было лучшее вообще не знать.

– Я смотрю в источник Мимира, – тихо, будто самой себе, произнесла фру Ульвхильд. – Я смотрю в Источник Судьбы… В котел, где кипят людские судьбы…

– И что ты видишь? – почти шепотом спросил Рерик.

– Я вижу… твоя судьба достаточно сильна для того, чтобы завладеть родовой удачей. Но ты помнишь, что увидела вещая вёльва в этом источнике:

В распре кровавой брат губит брата;

Кровные родичи режут друг друга:

Множится зло, полон мерзостей мир.

Век секир, век мечей, век щитов рассеченных,

Вьюжный век, волчий век – пред кончиною мира…

Ни один из людей не щадит другого.[9]

Этому суждено случиться перед кончиною мира. И тот, кто совершает эти дела сейчас, тем самым приближает его – Затмение Богов. Если ты сейчас поднимешь руку на брата, прольешь его кровь – на тебя ляжет проклятье. Всех твоих потомков будет терзать междоусобная вражда. И многие из них найдут свою смерть от руки кровных родичей. Человек сам выращивает свою судьбу. Твой поступок – зерно, которое сам ты бросаешь в почву. Но когда посев совершен, дерево судьбы вырастает независимо от твоей воли, изменить что-либо уже нельзя. Тебе остается лишь принять созревшие плоды. Ты готов к этому решению?

– Да, – глухо, но твердо сказал Рерик.

Его снова переполняло то странное чувство, будто он находится не на земле, а в каком-то ином пространстве, и каждое сказанное им слово навек запечатлевается в камне времени. Сейчас он примет решение, которое вырастит его судьбу, и изменить уже будет ничего нельзя.

Но он не испытывал робости или сомнений. Наоборот, его наполняло воодушевление, ощущение силы и гордости. До сих пор он с открытыми глазами шел навстречу трудным испытаниям, и удача, раскрываясь, увеличивала его силы. Теперь же ему предстояло шагнуть навстречу еще более сложному испытанию – обречь себя и своих потомков на величайшее зло – внутриродовую вражду. Само это испытание находилось почти за гранью возможного, но вместе с тем и силы, которые могли при этом раскрыться, будут нечеловечески велики. Если его удачи хватит на то, чтобы их раскрыть.

О своих потомках он сейчас вовсе не думал. У него еще не было детей – по крайней мере, таких, о которых он знал бы. Две его попытки жениться и обрести достойную знатную мать для своих будущих детей окончились неудачей, словно сама судьба подавала знак: еще не время. Судьба предназначила его для чего-то другого. Или ему рано было делать посев поколений, пока не подготовлена почва. И ее нужно готовить. А для этого можно пожертвовать всем, что имеешь сейчас или сможешь иметь в будущем. За возможность раскрыть удачу в ином, нечеловеческом, вечном измерении, создать новое поле, на котором будет расти дерево рода и дерево судьбы.

– Но что со мной будет? – спросил он, глядя в лицо фру Ульвхильд и отчетливо понимая, что говорит не с обычной женщиной, женой Кетиля фогта, а с норной, прядущей его судьбу. – Потомки… Они будут у меня? Ведь если я сейчас уйду из Ютландии, да еще так уйду… Мне придется оборвать все свои корни, все, что связывает меня с землей предков… за которую я сражался…

– Это и есть твои испытания. Те, к которым ты стремишься, потому что твоей удаче уже тесно в границах обычной человеческой судьбы. Ты оборвешь свои корни на земле предков и вообще – на этой земле. И если твоя удача не раскроется, ты останешься тем, чем стали многие и многие, преступившие закон родовой чести – деревом без корней, сухим листом, носимым ветром. На родине твой род не будет продолжен, в краю отеческих курганов о тебе не останется даже памяти. Но если ты найдешь в себе силы пройти через Бездну, если ты расширишь обитаемый мир, то в этом новом мире ты возродишься почти богом. Ты сам создашь новый мир для себя и своих потомков. И дерево твоей славы поднимется от земли по неба, и огромную страну покроют его ветви. Род твой умножится несчетно – но во времена величайшей своей славы твои потомки будут враждовать между собой и тем подрывать свою силу. Это – приметы всякой великой судьбы. Ты согласен на это?

– Да.

– Тогда иди. – Фру Ульвхильд вдруг встала с камня, показывая, что сказала все. – Иди и возьми твою судьбу.

Когда Рерик очнулся, он был один в расщелине скал. Начинался прилив, и скоро этим местом на грани миров завладеет море. Сев на песке, он помотал головой, пытаясь прийти в себя и понять, что произошло. Он отчетливо помнил, как пришел сюда и как говорил с фру Ульвхильд. И о чем говорил, он тоже прекрасно помнил. Вот только как они расстались, из памяти исчезло. Но на песке рядом остались отпечатки – значит, он и правда был здесь не один.

Между камнями застряла серая ниточка – обрывок длиной с ладонь, неровно переплетенные волокна овечьей шерсти. Рерик подобрал его, бережно свернул и спрятал в сумочку на поясе. Как-никак, это нить его судьбы!

В усадьбу Слиасторп Рерик вернулся уже совершенно спокойным. Во дворе его сразу обступили хирдманы.

– Харальд конунг сказал, что ты уходишь, Рерик. Это правда?

– Куда он тебя посылает?

– В Дорестад?

– В Свеаланд?

– Когда уходим?

– Мы идем в Свеаланд, – подтвердил Рерик. – Мы ведь должны исполнить обещание, данное Анунду конунгу. И я всех желающих приглашаю с собой – как мою дружину, так и фрисландцев и ютландцев, если среди них найдутся охотники до славы и добычи. Но предупреждаю: сюда, в Хейдабьюр, я едва ли когда-нибудь вернусь.

– Что? Почему? Что случилось? – посыпались вопросы.

– А я давно этого ждал, – подавляя вздох, сказал Орм Шелковый. – Бывает, что братья всю жизнь правят вместе и довольны, потому что поддерживают друг друга. А вы с Харальдом слишком сильны каждый сам по себе, и вместе вам тесно.

– И с кем ты? – Рерик в упор посмотрел на него. У него замерло сердце: без дружины даже самый удачливый вождь всего лишь сухой лист, носимый ветром.

– Я с тобой. Я ведь из Смалёнда, для меня Хейдабьюр и Ютландия – чужая страна. Мой дом там, где ты, мой конунг.

Рерик молча положил руку ему на плечо и сжал. Орм с тем же успехом мог сказать, что его дом там, где Харальд. Уж для Орма Харальд выделил бы должность, усадьбу и все нужное знатному человеку. У него жена и маленький ребенок. Ему бы гораздо больше подошло остаться здесь и стать новым королевским фогтом в Хейдабьюре. Но он согласен следовать за Рериком, потому что верит в его удачу, которая значит больше, чем усадьбы и должности.

– Скоро уходим? – озабоченно спросил Эгиль Кривой Тролль. – А то я тут одному малому кольчугу отдал чинить, успеет он?

– Эх, если бы это была наша главная трудность! – Рерик усмехнулся. – Это еще не все. Идите за мной, ребята.

Он прошел в гридницу, где сидел Харальд. Старший брат встретил его настороженным взглядом. Он понимал, что Рерик будет не в восторге от его решения, и ждал новых неприятностей, но намерен был настоять на своем.

– Вчера ты вызвал меня на поединок, брат, – сказал Рерик, остановившись перед почетным сидением и положив руки на пояс. – И я принял твой вызов. Это было сделано не для того, чтобы обо всем забыть.

– Я предпочитаю оставить это дело, – с явным неудовольствием ответил Харальд. – Никто не скажет, будто я боюсь драться с тобой, но мою жену не вернешь, а Христос велел прощать своих обидчиков. – Это было последнее в устах Харальда упоминание о Христе, и оно прозвучало внушительно. – Для всех будет лучше, если мы не станем доискиваться правды. Все-таки мы родные братья.

– Я не собираюсь доискиваться правды в том деле. Я не виновен в смерти твоей жены, тебя я тоже не виню, а кто виноват на самом деле, меня уже не касается, потому что вскоре я уйду отсюда и едва ли вернусь. Я говорю о другом. При всех этих людях, – он огляделся, окинув взглядом напряженные лица смалёндцев, норвежцев, датчан, валлонов, свеев, фризов, франков, всех тех, кто в разное время и разными путями влился в их дружину, – я хочу предъявить права на часть завоеванного нами. Мы – родные братья, и все, чем мы владеем сейчас, мы завоевали вместе. В возвращении родового наследия или наших собственных приобретениях мои заслуги не меньше твоих. Все эти люди могут подтвердить мою правоту. И несправедливо будет, если ты получишь и отцовское наследство, и все приобретенное нами, а мне останется только широкое синее море.

– Я помогу тебе снарядить корабли и нанять дружину.

– Это я прекрасно сделаю сам, из своей доли добычи. Но если тебе достанется земля наших предков, завоеванная нами обоими, то я хочу получить родовую удачу – Золотого Дракона. – Рерик кивнул на золотую гривну на груди Харальда.

Харальд изменился в лице от удивления и возмущения.

– Ты с ума сошел! – воскликнул он и вскочил. Можно было подумать, что у него потребовали его собственную голову. – Золотой Дракон принадлежит мне!

– Почему?

– Потому что я – старший брат. Я старший в роду! А Золотой Дракон и удача передается по наследству старшему в роду! Он всегда принадлежал старшему сыну! И какой бы ты ни был умный и отважный, стать старшим тебе не удастся уже никогда! Ты опоздал родиться, и с этим ты уже ничего не сделаешь!

– Тогда отдай мне Хейдабьюр и Ютландию, – невозмутимо предложил Рерик, зная, что это предложение Харальд тоже отвергнет.

– Нет!

– Или Золотой Дракон – или Хейдабьюр. Это две равноценные части нашего наследства. Я предлагаю тебе любую, а сам возьму оставшуюся. Это справедливо.

– Нет. Я старший сын, и все это будет принадлежать мне! Ты слишком далеко заходишь!

– С самого начала ты забирал себе одному все, что мы завоевали вместе. Я молчал, пока мы оставались вместе. Но больше я молчать не буду. И если ты так уверен в своем праве владеть всем, то защищай его с оружием в руках. Ты готов?

– Я готов!

– Отлично. Завтра мы принесем жертвы, и пусть боги укажут нам время поединка. Мы будем биться до первой крови. И если я пролью твою кровь, Золотой Дракон будет моим. А тебе достанется Хейдабьюр. И это будет справедливо.

Дружина молчала, но в этом молчании, в выражении лиц и глаз явно угадывалось, что все или почти все поддерживают Рерика. Харальд тоже чувствовал это, но гордость и упрямство не давали ему признать себя неправым, напротив, побуждали давить и настаивать, пытаясь своей волей переломить волю и дружины, и брата-соперника.

– Ты уйдешь отсюда с пустыми руками, как бродяга! – выкрикнул он. – Я не собираюсь убивать тебя и нарушать родовой закон, но твою наглость следует проучить.

– Моя удача больше родового закона. И ты в этом убедишься.

В этот день братья больше не разговаривали между собой. Хирдманы и домочадцы перешептывались, с замиранием сердца обсуждая ужасные события. Жители Хейдабьюра переживали не менее собственного хирда сыновей Хальвдана. Все это касалось их напрямую. Многие в Хейдабьюре были на стороне Рерика: такая дерзость младшего брата обличала в нем человека, отмеченного богами. Но многие держались мнения, что на вражде с кровными родичами ни удачи, ни благополучия не построишь.

– Ты очень отважен, Рерик конунг, – сказал Торхалль хёвдинг. Они встретились перед воротами святилища на следующий день, когда сыновья Хальвдана пришли приносить жертвы перед поединком. – Но нам и так нелегко живется. Кровная вражда с чужим родом – плохое дело, но поправимое, вину можно искупить, ущерб возместить. Но вражда в своем роду – хуже некуда, потому что эту вину искупить никак нельзя, ведь не будешь же мстить самому себе? Возникает зло, которое невозможно исправить, оно остается в теле судьбы, как наконечник стрелы, который нельзя вынуть из глубокой раны, и в конце концов приведет в гибели. Ты вот хочешь биться с твои братом, и это в конце концов приведет к тому, что все братья будут резать друг друга перед Затмением Богов. Ты слишком горд, и такая гордость многим принесет беды.

– Но ведь Затмение Богов все равно будет? – ответил Рерик. – Вёльва предсказала его Одину, этого не избежать. Значит, кто-то уже сделал этот выбор, определивший судьбу мира, и теперь изменить ничего не могут даже боги. Мы с Харальдом лишь идем по пути, который кто-то свыше проложил для нас задолго до нашего рождения.

– Кто же сделал этот выбор? – озадаченно спросил Торхалль хёвдинг, которому это соображение не приходило в голову. Но ведь и впрямь Затмение Богов предсказано еще до рождения всех на свете братьев!

– Как ты думаешь?

– Конечно, боги! – вставил Кетиль, муж фру Ульвхильд – невысокого роста и самой заурядной внешности человек, главным достоинством которого была сообразительность и умение со всеми ладить.

– Да, вероятно, этот выбор сделал Один, – согласился Рерик. – И он сделал выбор за себя и всех своих потомков… за весь род человеческий… А что толкнуло его к этому выбору? Может, и он был слишком горд?

– Иные… ну, эти, христиане… говорят и так, – с сомнением подтвердила вдова Астрид. – Говорят, что наши старые боги слишком горды и нас учат гордости, а путь к спасению лежит через смирение.

– Молчи, женщина! – напустился на нее Торхалль. – Не говори этих глупостей перед Фрейром! – Он показал за ворота, отделявшие вик от владения богов.

– Я думаю, дело не в гордости, – сказал Рерик. – Этим выбором Один позаботился о нас. Удача ведь раскрывается только в испытаниях. А раскрыть ее можем только мы сами. Он сделал так, что у нас много возможностей сделать это.

– Но если Один уже сделал выбор, то есть ли выбор у человека? – тихо спросил Асгрим, какой-то непривычно поникший.

Похоже, теперь, когда первое воодушевление схлынуло, он осознал все последствия выбора, который сделала его дочь.

– Это каждый решает сам, – сказал Рерик. – У меня – есть.

Фру Ульвхильд ждала их в святилище перед идолами. С Рериком она не обменялась ни единым словом и ни единым взглядом, которые намекали бы на их вчерашнюю встречу на морском берегу. И Рерик даже не слишком хотел знать, была ли там сама фру Ульвхильд, или норна в ее обличии, или все это ему приснилось. Он действительно говорил с норной и сделал выбор, определивший его судьбу. Остальное неважно.

С обрядовым молотом в руке, делая над жертвенным бычком знак Тора, Харальд выглядел сосредоточенным, как и положено конунгу, и сам чувствовал, что его руками эту жертву приносят все предки, все конунги из рода Скъёлдунгов, сколько их было. Жители Хейдабьюра в благоговейном молчании наблюдали за этим и так же подставляли лица под брызги освящающей их жертвенной крови. Сейчас никто не помнил, как много и бурно они спорили с этим человеком о вере и принесении жертв. И сам Харальд не помнил. Он занял свое настоящее место и делал то, что от него требовала земля, люди, боги и предки.

Боги приняли жертву и устами фру Ульвхильд благословили обоих сыновей Хальвдана. Многие сомневались, что боги одобрят поединок между родными братьями, но фру Ульвхильд сказала, что так нужно.

– Если они не решат сейчас, то в дальнейшем это приведет к еще большему злу, – сказала она. – Лучше пусть сейчас один из них принесет в жертву несколько капель крови другого, чем позднее – целую голову.

Местом поединка выбрали маленький островок, затопляемый приливом. Это место не принадлежало ни земле, ни морю, находилось на грани стихий и само служило входом в иной мир. Тщательно вымеренную площадку поединка оградили ясеневыми жердями. Потеря или поломка оружия будет считаться поражением, поэтому запасного не было. Все свидетели наблюдали с берега. В первых рядах, среди ярлов и хёвдингов, стояла фру Ульвхильд, и ее присутствие успокаивало Рерика. Его норна была с ним. Ей же, по требованию дружины и Рерика, Харальд оставил Золотого Дракона – чтобы ни один из братьев во время поединка не мог получить поддержку той самой удачи, за которую они сражались. Пусть удача выбирает сама.

Каменистый островок был присыпан песком, острые камни торчали, как обломанные зубы. Ровного места почти не было, после отлива песок еще не просох и постоянно увлажнялся летащими брызгами. Ноги скользили по мокрому камню, а волны то и дело вновь заливали низкий островок, напоминая, что это место принадлежит суше лишь условно, лишь на время. Здесь была настоящая грань миров. Мелкие брызги падали на лицо, и Рерик морщился, стирая влагу с бровей и ресниц. От соленой морской воды глаза уже пощипывало.

Особого волнения или тем более злости на брата он не ощущал. Судя по хмурому виду Харальда, тому тоже хотелось поскорее со всем этим покончить, так или иначе. Для обоих разрыв был мучителен, но необходим, и оба ощущали, что чем быстрее все кончится, тем быстрее рана начнет затягиваться. Но срастить, сшить то, что разорвалось, уже невозможно, значит, надо рубить до конца.

Харальд выбрал для поединка боевой топор на рукояти средней длины, примерно от земли и до пояса, чтобы можно было по необходимости держать его и одной, и двумя руками. На поясе его висел нож. Рерик вышел с мечом, отцепив ножны, чтобы не мешали, и отдав оруженосцу. Поскольку целью была лишь первая кровь, а не смерть противника, оба обошлись без кольчуг и шлемов, стесняющих движение и закрывающих обзор.

Рерик чувствовал, что должен что-то сказать брату перед началом поединка, но не находил слов. Да и сказали они друг другу все, что имели, еще вчера. Орм был прав: они оба слишком сильны и им тесно вместе, а этого разговорами не исправишь. Харальд не уступит без боя своего старшинства, а он, Рерик, больше не может и не хочет быть младшим. О чем тут еще разговаривать? Харальд тоже отводил глаза и преувеличенно внимательно рассматривал свое оружие. Как будто раньше некогда было. В голову лезли какие-то неуместно обыденные мысли. И башмаки уже начали промокать… Рерик понимал, что решается его судьба и судьба всех его будущих потомков, но смотрел на этот серый день, этот мокрый островок и людей на нем, себя в том числе, будто снаружи, будто сам к этому миру не принадлежал.

Наконец Харальд поднял глаза и глянул ему в лицо. Качнул в руке топор. Ну, брат, довольно топтаться? – говорил этот взгляд. – Давай уже делать то, зачем мы пришли.

Они слишком долго прожили вместе, как единое существо, и понимали друг друга без слов.

Их разделяло шага три-четыре. И Харальд первым подался вперед. Топор он держал за конец рукояти, опустив лезвие, и теперь, с размаху описав круг, со всей силы обрушил его на подставленный щит Рерика. Лезвие гулко звякнуло об умбон, но под действием силы удара – все-таки Харальд был старше, тяжелее и сильнее – Рерик упал на правое колено, держа щит над головой и почти целиком им закрывшись.

Харальд снова занес топор над головой и с силой пнул по щиту, пытаясь свалить Рерика на песок. Услышав лязг железа, он привычно разъярился и уже ни о чем не думал, кроме победы.

Рерик успел кувыркнуться через спину назад, покатился по мокрому песку, пересчитав спиной все торчащие камни и не заметив боли, и снова вскинул щит, приняв на него второй удар топора. Упершись в щит изнутри плечом, он наконец выпрямился и с силой толкнул Харальда плоскостью щита, заставляя отступить на пару шагов.

Не давая противнику опомниться, Рерик в свою очередь ударил мечом по его щиту и почти одновременно нанес собственным щитом удар тоже по щиту – и выбил из рук. Резко крутанувшись и уходя из-под удара, Рерик с разворота рубанул противника сверху вниз, пытаясь поразить в бедро. Он мог бы ударить в живот, но это могло бы сделать его убийцей, а он еще помнил, что перед ним родной брат. Харальд быстро перехватил топор в верхней части древка, под самым лезвием, и подставил древко под меч Рерика. А сам тычком ударил топором, целясь Рерику в голову. Тот успел заслониться щитом, но отступил на шаг.

И тут же снова устремился вперед, нанес несколько быстрых ударов – сверху, справа, слева. Но Харальд каждый раз успевал подставить древко топора и остался невредим.

Потом он перехватил древко второй рукой снова за нижнюю часть рукояти – значит, будет рубить сверху. Чтобы избежать удара в голову, Рерик прикрылся щитом и на миг неизбежно потерял Харальда из вида. А тот сделал шаг вперед и вместо того, чтобы рубить, зацепил топором край щита и попытался вырвать его из рук брата. Рерик удержал щит, но от рывка одна из средних досок, уже поврежденная в ходе поединка, вылетела. А на дырявый щит мигом обрушился целый град ударов – Харальд целенаправленно доламывал его. Щепки полетели во все стороны, и Рерик, понимая, что толку от этих обломков больше нет, в досаде запустил в Харальда умбоном на ручке, который один уже у него и оставался.

Харальд отступил, уклоняясь, и оба ненадолго остановились перевести дух. Тебе еще не надоело? – говорили хмурые взгляды исподлобья, которыми они обменялись. – Нет? Ну, держись.

– Что, брат, это потяжелее, чем мессы служить? – хрипло выговорил Рерик и сам едва узнал свой голос.

Харальд жадно втянул носом влажный воздух, отчего у него стал особенно свирепый вид, но ничего не ответил. И это был плохой признак – он вообще ни о чем не думал и даже его не слушал, он весь стал единым порывом – разорвать, растоптать, уничтожить. Рерик знал, что в Харальде дремлют задатки берсерка, наблюдал у него ранее это состояние. Но ни в каком страшном сне ему не могло присниться, что когда-нибудь он увидит у Харальда этот свирепый взгляд – напротив, устремленный на него самого, и топор, крепко сжатый в побелевшей руке.

Оба они теперь остались без щитов, обломанные доски и щепки валялись под ногами и усеивали всю площадку поединка. На щеке у Рерика осталась кровавая царапина – задело острой щепкой. У Харальда длинные волосы взмокли и потемнели от пота, несмотря на прохладный день.

Вдруг Харальд как-то встряхнулся, и Рерик понял, что недолгая передышка кончилась. Переложив топор в левую руку, правой Харальд выхватил нож. Теперь он мог древком топора пользоваться как щитом, отбивая удары слева, а ножом действовать.

Этот нож Рерик хорошо знал: еще в Гавани его подарил Харальду один знатный сакс, проезжавший с посольством от короля Лотаря к королю Карлу. С богатой рукоятью и узорами на клинке, он был почти вдвое шире скрамасаксов, с которыми привыкли иметь дело викинги – в три пальца шириной, с длинным клинком и толстой спинкой. Тяжелым, крепким ножом было удобно и отбиваться от меча, и рубить самому. А Рерик не привык противодействовать такому оружию – ни у кого, кроме Харальда, ничего подобного не было.

Первый удар Харальд нанес обыкновенно – топором в левой руке, сверху вниз. Понимая, что при любой его попытке избежать удара Харальд так или иначе его достанет, Рерик сделал следующее: подняв меч, он подставил его под древко топора, а потом ухватил за конец клинка и, развернувшись всем телом, выдернул топор из рук Харальда.

Топор мелькнул в воздухе и с плеском упал в близкую воду. И серые волны мгновенно поглотили его, очень довольные жертвой.

А Рерик, не провожая его глазами – поднимать Харальд в любом случае не побежит, не успеет – отскочил назад, уходя от ножа. До конца оставались считанные мгновения. Несмотря на более высокий рост Харальда и более длинные руки, он остался с ножом против меча, и это означало, что бой им проигран. Если боги не вмешаются, открыто встав на сторону Харальда… Но о богах Рерик почти не думал, твердо веря отчего-то, что сейчас все решают только их собственная сила, умение, настойчивость и желание победить.

Харальду этого желания тоже было не занимать. То ли в горячке не понимая, что надежд у него больше нет, то ли не желая сдаваться даже в безнадежном положении, он сделал несколько выпадов, пытаясь достать Рерика ножом, сам после каждого выпада отпрыгивая, чтобы уйти из-под меча. Будь на месте Рерика другой человек, не имеющий причин его щадить, Харальд был бы уже мертв.

Наконец Рерик ударил Харальда по бедру и отскочил подальше. Харальд, в пылу не заметив сразу своей раны, попытался его догнать, но нога подломилась, и он почти рухнул наземь. Стекая по черной от воды коже штанов, кровь закапала на влажный песок.

Рерик стоял в нескольких шагах, пытаясь отдышаться. Все кончено. Он победил.

До его ушей долетел гул с берега: зрители давно уже кричали, только он раньше не слышал. Обернувшись, Рерик слабо махнул свободной рукой. Несколько хирдманов, сидевших в лодке наготове, тут же ударили веслами по воде. Телохранители принялись перевязывать Харальда. Рерик тем временем переправился на берег и ждал, пока Харальда тоже перевезут. Вот тот оказался на берегу, и Рерик медленно подошел к фру Ульвхильд.

– Моя победа признана свидетелями? – он обвел глазами лица дружины и местной знати, удостоверяясь, что никто не оспаривает исход поединка.

– Да, чего уж говорить! – отозвался за всех Оттар.

– Мы свидетели… – так же коротко подтвердил Торхалль хёвдинг.

– Золотой Дракон теперь твой. – Фру Ульвхильд протянула ему гривну. Рерик наклонил голову, и жрица надела старинное украшение ему на шею. – Теперь удача рода принадлежит тебе. Но помни, что за удачу надо платить.

После поединка на островке Рерик провел в Хейдабьюре еще дней десять. Но из усадьбы Слиасторп он со своими людьми ушел и гостил это время у фру Ульвхильд и Кетиля фогта. Теперь, когда он совершил такое, о чем и подумать нельзя, возле этой женщины, воплощавшей для него поддержку норн, ему было спокойнее. С Харальдом он ни разу не виделся, и тот к нему не присылал. Рерик велел объявить, что приглашает с собой на Бьёрко всех желающих, как смалёндцев, так и фризов и данов. И желающие находились. Из старых ярлов к нему присоединились Орм, Оттар и Аслейв, сын Бьёрна Корабельного Носа. За Ормом потянулся его шурин Бальдвин, а за тем – и Вильберт сын Эвермода. Даны тоже не остались в стороне: Торхалль хёвдинг, сильно зауважавший младшего из сыновей Хальвдана после поединка, а скорее даже после памятного разговора у ворот святилища, послал с ним своего сына Хродгаута на корабле с дружиной в сорок человек, которых собрал, снарядил и снабдил всем нужным сам. За все это Хродгаут сын Торхалля получал звание ярла и оговоренную долю в добыче, которую мог сам распределять между своими людьми. Собрался в поход и Тородд сын Вегейра, который с самого начала выразил готовность поддержать Рерика, когда тот согласился приносить жертвы. А потом и фру Ульвхильд заявила, что ее сын Хрофт уже достаточно взрослый – ему восемнадцать лет – и собрать с ним в поход человек десять они с мужем уж как-нибудь смогут. Короче, теперь силы Рерика сына Хальвдана составляли шесть кораблей – два его, два Оттара, по одному у Хродгаута и Тородда. Хрофта с его людьми Рерик взял на свой корабль. Ульв, Вальгерд и прочие домочадцы сыновей Сигимара оставались у Харальда в Слиасторпе. Более того – еще до отъезда Рерика по вику поползли разговоры, что, мол, неплохо бы теперь самому Харальду конунгу взять в жены молодую вдову Вальгерд, раз уж своей франкской жены он лишился, а судьба его брата с Ютландией больше не связана. Услышав впервые об этом, Рерик усмехнулся и бросил, повторяя слова самого же Харальда: «Может быть, она заменит ему ту, которой он лишился». Потеря невесты его не огорчила. Тащить с собой в море молодую знатную женщину было бы глупо, а пользы от родства с вендскими конунгами он не ждал. И для самой Вальгерд гораздо лучше будет остаться здесь.

День отплытия был назначен. Харальд, несомненно, знал об этом, но не пришел проводить, не пригласил брата к себе повидаться на прощание, если рана еще не позволяла ему передвигаться самому. Рерик по привычке еще надеялся, что отношения с братом наладятся – а умом понимал, что это невозможно, что такого унижения Харальд никогда ему не простит. И что они, вероятно, никогда больше не увидятся. И это еще благо для них, если они смогут прожить жизнь, не сталкиваясь! Ведь такого не забывают. И даже через тридцать лет – или через несколько поколений – месть еще будет оправданной и уместной. Вот она, вражда, приготовленная для наследства будущим потомкам.

Один за другим корабли отходили от причалов, повернув носы с драконьими головами на северо-восток, к выходу из фьорда, к морю. «Змей» Рерика оставался у причала последним. Поодаль гудела толпа любопытных горожан, поблизости стояли только фру Ульвхильд с мужем и еще некоторые из родичей уезжающих.

– Смотри-ка, конунг, вроде монах несется! – Эгиль вдруг тронул Рерика за рукав и показал на пристань.

Рерик пригляделся. Его телохранитель не ошибся: увязая в мокром песке, к ним торопилась высокая фигура в красном монашеском обе. В Хейдабьюре имелось всего двое монахов, но никак невозможно было спутать рослого Хериберта с приземистым, коренастым, белобрысым Идесбальдом. И это был Хериберт.

– Может, от Харальда конунга что передать хочет? – предположил Вальмунд.

Рерик и сам так подумал. Но, когда монах был уже совсем рядом, за его спиной Рерик заметил тощий дорожный мешок.

– Подожди… Рейрик… я с тобой, – задыхаясь, едва вымолвил отец Хериберт, при этом подмигивая левым глазом так отчаянно, что незнакомый с ним решил бы, будто он имеет в виду совсем не то, что говорит вслух.

– Но зачем? – Рерик изумился. – Святой отец, ты, наверное, не совсем понял. Я не просто до Бьёрко и обратно. Я совсем сюда не вернусь. И во Франкию или во Фризию, скорее всего, тоже. Я не знаю, где я окажусь. И не уверен, что там будут рады христианскому проповеднику.

– Я знаю… – Хериберт устало присел на ближайшую скамью. – Люди часто не рады истинной благой вести… Она требует от них… слишком многого… Но я…

– Понятно, – сказал Рерик. – Ты тоже сделал свой выбор. Ну, перебирайся на корму. Весло Берга тебе не поднять.

Глава 9

Путь из Ютландии к Свеаланду лежал мимо Смалёнда, и Рерик был рад воспользоваться случаем, чтобы навестить места своего детства и родню. Теперь единственную свою родню. После разрыва с Харальдом он чувствовал себя как-то нелепо и неправильно: ведь всю жизнь, сколько он себя помнил, они с Харальдом были вместе. У них всегда и все было общее: происхождение, воспитание, общий дом, ожидания, судьба… Общие тревоги, опасения и победы. То, что было хорошо для одного, тем самым было хорошо и для другого. И все плохое – тоже. А теперь все это разом закончилось. Но не верилось, что они с Харальдом больше никогда не будут вместе, даже мысленно, что им отныне не по пути. После разрыва в душе образовалось какое-то пустое мертвое место, и жить с ним было тяжелее, чем даже с болью от потери Теодрады. Рерик не мог привыкнуть к мысли, что лишился брата насовсем. Золотой Дракон, родовая удача, – то, что должно было объединять их, встало между ними и непоправимо разделило. Каждый из них считал, что родовая удача должна принадлежать ему одному. Харальд был старшим и имел преимущество. Но… Рерик сжимал зубы, не в силах одолеть противоречие: по родовому закону Харальд прав, но неужели он, Рерик, становится менее достойным человеком только потому, что родился на три года позже? Ведь его собственная удача сильнее. Он отважнее, умнее, более независим в суждениях и лучше управляется со своими чувствами. Он лучше ладит с людьми. И даже с богами. Так почему он должен был провести свою жизнь под рукой у Харальда? С этим противоречием он не мог смириться и не собирался этого делать. Если родовой закон не дает ему растить дерево своей славы, он… пойдет по иному пути. Уже пошел. Он претендовал на то, чтобы самому стать родом, но хватит ли сил? Золотой Дракон был отныне с ним, однако, норна молчала. Белая женщина не одобряла и не осуждала его – она просто не появлялась. Рерик опасался в душе, что она исчезла совсем, оскорбленная его поступком, и тогда, выходит, он… убил Золотого Дракона, иначе не скажешь. Лишил удачи не только себя, но и весь род. И теперь эта старинная гривна – всего лишь три марки золота. Тоже неплохо для простого человека. Но он ведь стремился получить нечто большее.

Но этим мыслям он не давал воли. Время покажет. Он взял Золотого Дракона не для того, чтобы красоваться на пирах – а чтобы вновь испытывать свою удачу делом. И белая женщина вернется, когда поймет, что для нее будет работа.

Стараясь не думать о Харальде, Рерик все больше думал о матери. Бедная фру Торгерд уже довольно давно не имела вестей о своих сыновьях. А они не имели вестей о Хильде, о Вемунде, о Гудлейве. У Хильды и Вемунда, как еще два года назад в Дорестаде рассказывали купцы с Готланда, родилось двое детей, близнецы, мальчик и девочка, названные Рагнвальд и Рагнгерд. Гудлейв… ему должно быть уже восемнадцать лет, он стал истинным конунгом. Теперь на него можно положиться, его можно просить о помощи, как полноценного союзника и близкого родича. Мысли о родне, которая у него осталась, утешали Рерика, но и смущали. А захотят ли они знаться с ним после того, как он сам поставил себя вне родового закона?

Да и кто там теперь у власти, в Смалёнде? Корабли уже шли вдоль смалёндских берегов, перед глазами тянулись знакомые скалы и леса, а во время стоянок Рерик не мог надышаться запахом то дубовой листвы, то еловой хвои, которые здесь, в местах его детства и отрочества, пахла как-то иначе, каким-то более свежим, пьянящим запахом. Но сомнения мешали отдаться воспоминаниям и восторгам. Беспокойная жизнь приучила Рерика к мысли, что ни один престол не вечен и не пришит накрепко к седалищной части своего нынешнего владельца. Правители земель воюют между собой, отбиваются от морских конунгов, да и просто болеют и умирают. Может быть, за то время, что они с Харальдом искали славы и добычи за морем, конунги гаутов или даны из Блекинге захватили Смалёнд, и теперь смалёндский конунг зовется вовсе не Гудлейв сын Ингвара? И не придется ли ему, вместо славы и добычи, искать своих мать и сестру на рабских рынках Бьёрко или Волина?

И когда из-за Могильного мыса – он назывался так из-за довольно крупного кургана, смотрящего на море и скрывавшего, по преданию, погребение древнего конунга Хагирада сына Хусибальда – показались один за другим три боевых корабля, для Рерика пришло время это выяснить.

Три корабля полны были вооруженных людей, но Рерику, за спиной которого шло семнадцать кораблей, бояться было нечего.

– Кто вы такие? – закричали ему с переднего дреки. Дреки был знакомый, только Рерик не мог сейчас вспомнить, кому он принадлежал.

– А кто вы? Чьи вы люди? – закричал он в ответ.

– Я – Кальв сын Хедифрида, а корабль принадлежит Гудлейву сыну Ингвара, конунгу Смалёнда.

– Поздравляю с новым шлемом, Кальв! – крикнул Рерик. Теперь-то он узнал эту широкую приземистую фигуру, эту бороду, видную из-под шлема с полумаской, и этот голос. – Это я, Хрёрек сын Хальвдана, родич Гудлейва конунга. Со мной моя дружина, а еще Анунд конунг из Свеаланда, но он мой союзник. Мы не несем Смалёнду никакой угрозы, напротив, я очень хочу повидать моих родичей.

Корабли сблизились настолько, что уже можно было рассмотреть лица, и Рерик снял шлем, который надел при виде кораблей.

– Да… Я тебя признал, Хрёрек конунг, – крикнул Кальв. – Мы знали, что ты приедешь.

– Знали? Откуда? – изумился Рерик. – Я сам не так давно знаю, что собираюсь к вам!

– Нас предупреждали. Будешь у конунга, там узнаешь.

Это обещание несколько встревожило Рерика. Однако в усадьбе Хельгелунд все выглядело как обычно. Проплывая между прибрежными островками, где все детство ходил на рыбачьих лодках, Рерик едва верил, что снова видит все это не во сне. Ту, прежнюю жизнь он видел словно сквозь глубокую прозрачную воду. Казалось, он ушел отсюда всего три года назад. Но за это время все так изменилось, как у других не меняется и за тридцать лет. Теперь он особенно ясно понимал, почему в Северных странах так уважают людей, попутешествоваших и повидавших мир. Потому что в путешествии для человека время идет быстрее и он мудреет гораздо сильнее, чем те, кто остается дома – среди тех же лугов, болот и лесов, среди скота и пахоты, за рыбной ловлей, добычей болотного железа, стрижкой овец и вынужден, за неимением настоящих знаний и событий, пробавляться сплетнями, кто сколько трески наловил да кто под чей подол залез. И чем бы ему это ни грозило, Рерик благословлял тот день, когда решился порвать с этой жизнью.

Они были все ближе к дому. Вон камни, где однажды перевернулась лодка и десятилетний Рери чуть не утонул. А вон Гримкелева скала, куда вынесло разбитый корабль Харда Богача, с которого все началось…

На прибрежной отмели, куда приставали корабли, их уже ждали. Здесь собралась целая толпа – население усадьбы Хельгелунд, окрестные рыбаки, кое-кто из соседей бондов. Вон Гейрлауг бонд с хутора Еловый Овраг, все такой же, только постарел слегка, согнулся, а красная рубаха все та же, хоть и полиняла, как ее хозяин. Вон женщина, вроде бы знакомое лицо, но кто же это… Боги, это же Альвдис из Торова Камня – та, что еще в отрочестве случайно лишилась сразу трех зубов и все плакала, что ее никто замуж не возьмет. Кто-то взял, судя по покрывалу и переднику замужней женщины. Ну, да, в женщине зубы не главное. А у тетки Исгерд покрывало короткое – как у вдовы. Стало быть, помер Торберг… Не радостные вести ждут Берга, который налегает на весло и никого на берегу пока не видит…

Все это Рерик отмечал мельком, отыскивая глазами кого-нибудь из собственных родных. Вон они, стоят на высоких камнях, над плечами толпы. Мать, Гудлейв… Боги, как он вырос! Когда они уезжали, это был пятнадцатилетний подросток, довольно крепкий, но еще с совсем детским лицом. А теперь это настоящий молодой мужчина – среднего роста, но широкоплечий и развитый. Лицо его стало жестче, подбородок – тверже, светлые волосы зачесаны назад и красиво вьются на концах. Ладони и запястья рук, по-хозяйски положенных на пояс, тоже стали шире и словно источают силу. За эти три года Гудлейв тоже сильно повзрослел, хоть и оставался дома. Он учился быть конунгом, и, похоже, ему это удалось. Что-то Рагнара лагмана, его воспитателя, рядом не видно. А в прежнее время он уж никак не оставил бы воспитанника в такой важный час.

Но сильнее всего сердце Рерика забилось при взгляде на мать. Издалека казалось, что она все такая же, и Рерик удивился, почему она смотрит на него почти со слезами, а приветственный рог подрагивает в руках. Он не догадывался, что сам изменился за эти три года так сильно, что мать едва узнала младшего сына. А подойдя к ней, Рерик обнаружил, что она стала какой-то очень маленькой – он смотрел на нее сверху вниз, а когда обнял, то ее лицо оказалось возле его плеча. Среди дружины он не так замечал, насколько вырос сам.

Гудлейв тоже обнял его, и они оказались одного роста: Рерик еще раз убедился, посмотрев вблизи, как сильно возмужал двоюродный брат – теперь он просто казался другим человеком.

– А где же Рагнар лагман? – спросил Рерик. – Он жив, надеюсь?

– Я тоже надеюсь на это, – ответил Гудлейв легкой снисходительной насмешкой, которая раньше не был ему свойственна, а теперь, похоже, стала привычной. – Он у себя дома, в Тормархейме.

– Раньше, помню, он везде сопровождал тебя.

– Ну а теперь, слава асам, у него есть время присмотреть за своим собственным хозяйством.

И Рерик понял, что присматривать за собой Гудлейв конунг больше не позволяет.

После всех подошла бабка Рагнхильд, которую раньше скрывали чужие спины – Рерик изумленно ахнул про себя, увидев, что старуха еще жива. И это обрадовало его, как дорогой подарок судьбы, на который он едва смел надеяться. Она еще больше располнела, и морщин на коричневом лице прибавилось, однако из ума старая королева не выжила и смотрела по-прежнему пытливо.

– Ну, привет! – буркнула она и сморщенным кулачком толкнула внука в грудь. – Добрался наконец! Давненько мы тебя поджидали.

– Это ты нагадала, что я скоро приеду? – Рерик вспомнил, что родичей кто-то предупредил заранее.

– Нет, не я, если так уж хочешь знать. Здесь завелись такие гадальщики, что я рядом с ними – старый сношенный башмак.

– Ну что ты, фру! – Рерик все-таки обнял старуху, хоть и она и показывала всем видом, что вовсе не рада этому. – Я помню, еще тогда, после смерти Ингвара, ты предрекла, что мы оба будем конунгами.

– И что? Вы оба стали конунгами?

– Харальд стал. А я… намерен стать. А мои намерения обычно осуществляются. Я уже убедился в этом.

– Надеюсь, ты не намерен стать конунгом Смалёнда? – с той же снисходительной насмешкой, но прохладно осведомился Гудлейв. – Предупреждаю, это место уже прочно занято.

– Если бы я хотел стать конунгом Смалёнда, то стал бы им еще три года назад, – Рерик тоже положил руки на пояс. Младший брат, похоже, приобрел привычку заноситься, и нужно было сразу показать ему, что Рерик сын Хальвдана – не бедный родственник, приехавший проситься на зиму. – Но если мне и придется спихнуть кого-то с насиженного места, то не своего родича.

– Ну, как вы? Как Харальд? – Фру Торгерд утирала глаза краем покрывала. – Мы слышали, он женился? У него уже есть дети?

– Детей нет пока, – ответил Рерик, с трудом удержавшись, чтобы не добавить «и жены больше нет». – Я все расскажу.

– О! – вдруг охнула фру Торгерд.

Ее взгляд застыл, упираясь куда-то в грудь Рерика. Он удивленно опустил глаза и заметил блеск Золотого Дракона, до того скрытого под плащом.

– Он… Ха… – осевшим голосом забормотала фру Торгерд, не решаясь выговорить имя старшего сына. Ведь если к ней приехал младший с родовыми амулетом на груди – что они добыли Золотой Дракон, она знала от Вемунда и прочих участников франкского похода, тогда же вернувшихся домой, – это значит… Это значит…

– Харальд жив, мама, не волнуйся, – подавляя вздох, пояснил Рерик. – С ним ничего плохого не случилось. А Золотой Дракон… просто он теперь у меня. Я тебе все расскажу. Потом…

– В самом деле, не годится набрасываться на гостей с расспросами, даже не покормив. – Гудлейв улыбнулся. Он тоже заметил гривну и теперь смотрел на нее и на Рерика гораздо уважительнее. – Даже бродяг сначала кормят, а потом уж спрашивают о новостях. А тем более родичей! Пойдемте в усадьбу. Как бы то ни было… – Он пристально взглянул в глаза Рерика. – Ты всегда можешь рассчитывать на мое гостеприимство, Рери. Ты отомстил за моего отца. Этого я никогда не забуду.

– А ты знаешь, мы здесь уже немало наслышаны о ваших успехах, – все же не утерпел Гудлейв по дороге в усадьбу. – Мы знаем и о том, что вы захватили Хейдабьюр. И от кого мы это знаем, представь себе?

– Не знаю. Это у вас тут завелся какой-то прорицатель…

– Пророчица, если на то пошло. – Гудлейв как-то значительно усмехнулся. – Мы об этом знаем от Эймунда сына Сигимара. И от его братьев Хакона и Асгаута. Мы видели обоих. Здесь недалеко, за устьем Ярнирэльва. Они пришли на девяти кораблях, пытались разграбить нашу округу. Вызвали меня на бой и сказали, что отнимут мою землю, как вы с Харальдом отняли землю у них.

– И что? – Рерик даже остановился на тропе и повернулся к брату.

Ему не приходило в голову, что его вражда с сыновьями Сигимара может затронуть и Смалёнд. А тем, как видно, пришло.

– Мы сражались, – ответил Гудлейв, слегка небрежно пожав плечами, будто сражения с морскими конунгами были для него обычным делом. – Мы успели собрать четырнадцать кораблей. И Хакон был убит. Его убил Хродар, – добавил он, увидев в глазах Рерика вопрос «тобой?»

– Сын Рагнара?

– Да. – Гудлейв недолюбливал сына своего воспитателя, который с самого детства был его первым товарищем и первым же соперником, но не мог не отдать ему должное. – Он теперь тоже стал великим героем. Вам будет о чем поговорить.

– Уж это точно! – невольно воскликнул Рерик.

Он всегда хорошо относился к Хродару, но теперь чувствовал себя в долгу перед ним. Неужели благодаря его доблести из сыновей Сигимара, их кровных врагов, в живых осталось только трое? Из которых только двое – на воле и с дружиной!

– А где остальные двое? Эймунд и Асгаут?

– Ушли на юг. Не знаю, где они теперь, еще ничего об этом не было слышно, но я держу дозоры у границ страны. Вы ведь их встречали?

– Да, встретили Кальва сына Хедифрида.

– Он – достойный человек, – сдержанно произнес Гудлейв. Он без восторга относился к достоинствам других людей, но умел ценить те из них, что шли ему на пользу. – Раньше только и знал, что с овцами возиться, а как вернулся из вашего похода, словно заново родился. Я доверяю ему три корабля, и думаю, он и впредь меня не подведет. Я должен тебе сказать спасибо, это ты из пастуха сделал воина. Ты и Харальд.

Рерик не стал продолжать этот разговор: упоминания о том, что они с Харальдом делали вместе, царапали ему душу.

В усадьбе он замечал немало перемен: вроде бы мелочи, но все обличало руку нового хозяина. Глядя на Гудлейва, слыша его уверенный голос и весомые распоряжения, никто не догадался бы, что ему всего восемнадцать лет. У дверей девичьей стола незнакомая молодая женщина, румяная и красивая, – рабыня, судя по всему. На руках она держала грудного ребенка, и по тому быстрому взгляду, который она бросила на вернувшегося конунга, Рерик сразу понял, что ребенок – от Гудлейва.

Всяческая суета в усадьбе продолжалась довольно долго – столько народа надо было разместить, обеспечить всем нужным, помыть в бане, накормить. Начало темнеть, когда все наконец уселись за столы.

И только теперь Рерик заметил за женским столом, между фру Торгерд и бабкой Рагнхильд, совершенно незнакомую девушку, приятную по виду и хорошо одетую. Ясное лицо, густые светлые волосы в отблесках очага и факелов словно источали свой собственный свет. Не отрывая от нее глаз, Рерик с изумлением задал себе вопрос, кто же это может быть. У них в округе не было никого похожего. Уж не собрался ли Гудлейв жениться и это – его невеста? Если бы эта девушка оказалась дочерью конунга, Рерик ничуть бы не удивился.

Но он угадал лишь отчасти. Незнакомая девушка и правда была королевского рода, но в Хельгелунд ее привело вовсе не желание вступить в брак с Гудлейвом сыном Ингвара.

Сам Рерик почти не спускал глаз с девушки, но заметил, то она смотрит не столько на него, сколько на Анунда конунга, сидевшего рядом.

– Ты, Анунд конунг, похоже, очень-очень понравился очень-очень красивой девушке, – заметил Рерик, наклоняясь к соседу. – Или ты ее знаешь?

– Вижу в первый раз. – Анунд поправил ус. Под взглядом этих спокойных светлых глаз он чувствовал себя как-то неуютно. – Ведь это дом твоей родни. Тебе нетрудно узнать, кто она такая.

Рерик признал справедливость его слов и, когда Броди кравчий подошел к ним, сделал ему знак наклониться и спросил:

– Кто вон та девушка возле королевы Рагнхильд?

– Она здесь гостит. Ее зовут Сванхейд, она дочь Эйстейна конунга из Норвегии, из Хейдмёрка.

– Эйстейна из Хейдмёрка! – в удивлении повторил Рерик. Имя одного из многочисленных норвежских конунгов показалось знакомым – не так давно кто-то уже упоминал о нем… Не так давно… Этим летом, во всяком случае…

Взгляд его упал на Оттара, и Рерик вспомнил. Хёгни Длинный, которого он обидел во Франкии три года назад, был сыном Эйстейна конунга из Хейдмёрка. И этот же Хёгни нынешним летом собирался в поход на Дорестад вместе с сыновьями Сигимара. С тем самым Эймундом, который заходил и сюда. И в тот раз, на мысе Велиланд, с Хёгни была сестра… а к ней «бил клинья», как рассказывали, этот самый Эймунд…

Боясь, что запутался в воспоминаниях – тогда все это его не касалось и он слушал плохо, – Рерик толкнул локтем Анунда и одновременно нашел взглядом одного из его людей, Торгрима Весло. Того не пришлось искать долго – он сидел рядом с Оттаром и они обживленно обсуждали что-то. Дружины Рерика и Анунда уже все перезнакомились и многие сдружились за последние месяцы.

– Торгрим, поди-ка сюда! – позвал его Рерик.

Но пока Оттар толкал товарища и указывал ему на конунга, пока Торгрим пробирался между столами, сама девушка что-то шепнула фру Торгерд, и та, кивнув, поднялась с места.

– Послушай, Рерик, и ты тоже, Анунд конунг! – заговорила она. – У нас случилось необычное происшествие, так и кажется, что здесь вмешалась сама судьба. Вот эта йомфру, – она указала на соседку по столу, – Сванхейд дочь Эйстейна, конунга Хейдмёрка. Она обручена с Бьёрном сыном Эйрика, конунгом Упланда. И раз уж здесь присутствует брат ее жениха, Анунд конунг, то им следует хотя бы познакомиться между собой.

Анунд немного надулся: его самого разбирало любопытство, но отношения его с братом были не таковы, чтобы он жаждал приветствовать его невесту. К тому же девушка была так хороша, что ее присутствие смущало само по себе.

– Здравствуй, йомфру, – вместо него ответил Рерик и впервые встретился с ней глазами.

У него внутри что-то дрогнуло от ее взгляда. Сванхейд смотрела невозмутимо и уверенно, со спокойным интересом, и у него возникло чувство, будто она видит его насквозь.

– А скажи: ведь ты сестра Хёгни, сына Эйстейна конунга из Хейдмёрка? Хёгни по прозвищу Длинный?

– Да. И этот действительно тот самый человек, у кого ты отнял добычу во Франки три года назад, – подтвердила девушка.

Но ни в лице, ни в голосе ее не было никакой вражды или обиды, а скорее легкая насмешка: ты ведь хотел подтверждения твоей доблести, Рерик конунг, так получи его.

– И ты была с ним недавно, этим летом, на мысе Велиланд? Когда Хёгни собирался на Дорестад заодно с сыновьями Сигимара?

– Да, я была там. И это большая удача для тебя, что нам привелось встретиться здесь, а не там.

Рерик промолчал: это была правда.

– Где же твой брат теперь?

– Ушел в Британию. Второй наш брат, Фроди, позвал его на помощь. А мне пришла пора отправляться к жениху, поэтому я не могла сопровождать их дальше.

– Ты? – Рерик поднял брови. – Скорее им бы следовало сопровождать тебя! Будь у меня такая молодая, красивая сестра, я ни за что не отпустил бы ее одну странствовать по морям! А не то все кончилось бы «свадьбой» с таким «женихом», кому она и не думала обещать свою руку!

– Благодарю за твою заботу, Рерик конунг! – Сванхейд улыбнулась. – Но моих женихов мне указывает сам Один, и он же не позволит мне сбиться с пути. Со своей судьбой встретится каждый, хочет он того или нет, и каким бы извилистым путем ни шел человек к своему предназначению, миновать его не удастся.

– О, да мой брат обручился с весьма мудрой девой! – проворчал Анунд конунг. – Боюсь только, что обручение с Бьёрном было не самым мудрым ее поступком.

– Бьёрна конунга указал мне Один, Владыка Ратей, мой повелитель, – без обиды, невозмутимо и уверенно ответила девушка, прекрасно расслышавшая его слова.

– Любопытно, почему Один избрал для тебя именно Бьёрн конунга? – заметил Гудлейв. – Ведь и кроме него в Северных странах немало знатных, достойных людей… и конунгов. Ведь кто он такой, этот Бьёрн? Он владел только половиной страны, а теперь, возможно, лишится и последнего. По крайней мере, тому, кого считает своим врагом мой родич Рерик, не стоит слишком полагаться на будущее! – Гудлейв усмехнулся и снова устремил пристальный взгляд на Сванхейд. – И я бы тебе советовал переждать здесь у нас, в полной безопасности, хотя бы до того дня, когда все определится… – Он посмотрел на Анунда. – Пока не станет ясно, кто же будет править Свеаландом.

– И с кем тебе было бы уместнее заключить брак, – добавил Гудмунд, всегдашний спутник Анунда конунга.

Анунд с важным видом шевельнул своими пухлыми губами. Невеста брата своей красотой, уверенностью и умными речами добавила ему еще один повод враждовать с Бьёрном.

Но Сванхейд только улыбнулась, глядя почему-то на Рерика, и он отвел глаза. Дочь Эйстейна конунга из Хейдмёрка производила на него странное впечатление. Он даже не мог сказать, нравится ли она ему. Конечно, она была красива, сведуща и умна, но при виде нее он ощущал какое-то странное, болезненное беспокойство. В этом не было ничего от тех чувств, которые наполняют здорового молодого парня при виде привлекательной девушки. Ее невозмутимость странным образом внушала чувство, будто надо немедленно принимать какое-то очень важное решение, сделать шаг, который определит дальнейшую жизнь. Не так давно он действительно это сделал. И все мысли о Харальде и разрыве с ним, которые так мучили Рерика в последнее время, сейчас приобрели особенную остроту.

О Харальде завели разговор на следующий день. Фру Торгерд не торопила: Рерик всем существом ощущал, что мать с нетерпением ждет вестей, но и боится их и оттого даже рада оттянуть неизбежное. Но сам Рерик оттягивать не любил и не хотел.

Впрочем, с утра к неприятному разговору возникло весьма приятное препятствие. Прослышав о приезде любимого брата, из своей усадьбы приехала Хильда вместе с мужем, и даже детей привезла с собой. Близнецам скоро должно было исполниться три года, и Рерик удивился, разглядев, что они вовсе не похожи друг на друга – он считал, что близнецы обязаны быть одинаковыми.

– Но они же… совсем разные, – с недоумением сказал он Хильде. – Только по размеру одинаковые, а так – совсем разные дети.

– По размеру! – фыркнула Хильда и засмеялась. – Близнецы могут быть вовсе не похожи, особенно когда один мальчик, а другой – девочка.

Хильда расцвела за то время, то они не виделись. После рождения детей грудь у нее стала больше, она заметно раздалась в бедрах и в талии; румяная, с блестящими глазами, уверенная и приветливая, она привлекала восхищенные взоры со всех сторон. Неудивительно, что Вемунд харсир смотрел на нее с обожанием и соглашался со всем, что только говорила его жена.

– Рассказывай, рассказывай скорее! – теребила она Рерика, сидя рядом с ним на скамье и даже держа за руку, будто боялась, что он снова убежит за три моря прямо сейчас и навсегда оставит ее мучиться любопытством. – Даже то, что мы уже знаем, все равно опять рассказывай, все самого начала!

– С начала? – изумился Рерик.

– Да. Как вы приехали во Франкию, как захватили один город, потом другие – все рассказывай.

– Но ведь Вемунд тебе рассказывал?

– Да, но я хочу услышать от тебя!

– Хорошо, – согласился Рерик.

Даже лучше будет, если родичи послушают все с самого начала и смогут решить, имел ли он право на то, что хотел получить…

Гридница и сегодня была почти полна. Многие из его дружины разъехались по своим усадьбам и хуторам – ярлы и простые хирдманы, три года пробывшие в походе, жаждали повидаться с родными, раздать подарки, узнать новости. Уехал Орм, чтобы показать Рагенфредис свой родной дом, а ее и сына – родителям. Но взамен со всей округи съезжались хёльды и бонды, кто в это лето оказался дома: всем хотелось поглядеть на конунга, которого вырастили они. Ведь если бы три года назад тинг не постановил дать войско сыновьям Хальвдана – где бы и кто бы они сейчас были?

Явился даже Рагнар лагман, хотя, как успела шепнуть Хильда, уже года полтора как Гудлейв не приветствовал вмешательство бывшего воспитателя в свои дела и приглашал его в усадьбу только по большим праздникам. Чтобы, дескать, люди не говорил, что молодой конунг без своего воспитателя шагу не может ступить, будто ребенок!

Приехал и единственный сын Рагнара, Хродар по прозвищу Ветер. Вот он совсем не изменился. Теперь ему было лет двадцать пять или двадцать шесть, но это по-прежнему был подвижный, среднего роста парень, по виду не самого мощного сложения, но на самом деле очень сильный. Не отличавшийся ни красивой, ни внушительной наружностью, он пользовался большим влиянием в округе, особенно среди молодежи. Живой, общительный, деловитый, он издалека подмигнул Рерику, напоминая о давней дружбе, но держался просто и не строил из себя великого героя, победителя заморских конунгов – хотя мог бы.

Гудлейв, королева Рагнхильд, фру Торгерд, Рагнар, Хильда, Вемунд, Хродар, Анунд с Гудмундом сидели подле Рерика, а поодаль расположились гости попроще. Йомфру Сванхейд тоже сидела рядом с фру Торгерд и вязала костяной иглой шерстяной чулок, лишь изредка поднимая глаза на Рерика, но почему-то он знал, что она внимательно слушает и не пропускает ни одного слова. Когда он рассказывал о том, как под видом ищущего приключений юного героя затесался в войско ее брата Хёгни, она посматривала на него даже с улыбкой в ясных светло-серых глазах. В дальнем конце гридницы расположились люди Рерика. Здесь были франк Хериберт, несколько знатных фризов: Вильберт сын Эвермода, Бальдвин – брат Рагенфредис, несколько данов из Хейдабьюра – Хродгаут сын Торхалля, Тородд сын Вегейра, и Хрофт, сын фру Ульвхильд и бывшего фогта Кетиля. Эти люди самим своим присутствием подтверждали правдивость его слов, даже тех, в которые нелегко было поверить.

Фру Торгерд даже прослезилась, слушая о гибели Рейнельды, и не переставала украдкой утирать слезы и позже, когда узнала о смерти Теодрады. Она и впрямь надеялась, что оба ее сына найдут себе за морем красивых и знатных жен, обзаведутся детьми, дадут роду новое почетное будущее. И вот – надежды поманили, чтобы тут же растаять. Ее внуки могли бы стать потомками франкских и фризских королей, но вот у ее сыновей опять нет ни жен, ни детей… Ничего, кроме вражды между родными братьями. Самым страшным злом, грозящим гибелью всему миру.

Рассказывая об этом, Рерик с трудом заставлял себя смотреть в лица слушателей. Но они должны знать, что он не жалеет и не боится сделанного, потому что верит в свою собственную правду.

– Ну, что же! – проговорил Гудлейв. – Если Золотой Дракон воплощает удачу вашего рода… значит, у кого Золотой Дракон, тот и есть род. И это, выходит, ты. Харальду придется труднее. Ведь теперь он вроде как младший. А значит, не имеет прав ни на какой престол. Ему это еще испортит жизнь, хоть он и оставил Хейдабьюр за собой. Твое счастье, что он этого вовремя не понял. Я бы на его месте…

Гудлейв осекся и замолчал, но Рерик перехватил его взгляд и понял, что тот имел в виду. «Я бы убил тебя!» – хотел сказать Гудлейв. Право воплощать свой род стоит даже пролития родной крови, как ни жутко это звучит. Особенно если этот род – королевский.

– Гудлейв конунг прав, – вдруг, ко всеобщему удивлению, подала голос йомфру Сванхейд. – Ты, Рерик конунг, теперь и есть твой род. А это значит, что честь рода зависит от тебя и твоих поступков.

– Я справлюсь, – сказал Рерик. – Я доказал, что могу справиться.

– Но где ты собираешься жить? – спросил Вемунд харсир. – В Хейдабьюре остался Харальд. Кстати, а Съялланд вы поделили? Или ты теперь хочешь завоевать Свеаланд? И править той половиной, которой теперь правит Бьёрн конунг?

– Так мы не договаривались! – вмешался Анунд. – Я буду единственным конунгом Свеаланда. Но Рерик… конунг может править от моего имени в любой половине… например, на Бьёрко… После того как мы его завоюем. Или я готов отдать ему любую область – Вестерманланд, Вермланд… Даларну… Это все очень хорошие земли, обширные, богатые. Ты станешь там могущественным ярлом и не уступишь иным конунгам.

Эта мысль родилась только сейчас, и Рерик на миг подумал, не согласиться ли. Но покачал головой.

– Благодарю за лестное предложение, Анунд конунг. Но графом я уже был. Я рожден не для этого. Рано или поздно я найду себе королевство.

– Что ж, земли на свете много, – заметил Рагнар лагман.

А йомфру Сванхейд опять подняла глаза от своего вязания и бросила на Рерика внимательный взгляд. Будто оценивала его будущее. И ему вдруг стало досадно, что в нынешнем своем положении он не мог бы предложить ей, дочери конунга, ничего достойного. Даже этот тюфяк Анунд конунг и то имеет преимущество.

Хотя почему он теперь должен чего-то стыдиться и оправдываться? – с неожиданной злобой подумал Рерик и метнул на Анунда досадливый взгляд. Ведь и сыновья Эйрика Упландского передрались между собой. Один отнял наследство другого, теперь они оба мечтают убить друг друга. И чем они лучше сыновей Хальвдана? Да ничем!

– Внутренняя вражда – это часть судьбы знатных родов, – вдруг сказала Сванхейд, и Рерик вздрогнул: неужели он свои досадливые рассуждения излагал вслух и все его слышали? Но нет – все смотрели только на Сванхейд. – Когда приходится делить власть, братья нередко враждуют.

– Да что далеко ходить! – воскликнула Хильда. – Вон, у нас прошлой весной! Как вдова Арнтруд померла, ее сыновья начали наследство делить, двое старших младшего взашей из дома гнали – дескать, поздновато родился, видно, отец их тут уже ни при чем! – а он взял косу да старшего, Хаки, прямо в хлеву зарубил! Они двое Альва всю жизнь к матери ревновали, она его любила больше всех, и вот что вышло! А ведь они братья, мало ли, что там с отцом, но мать-то одна, а хутор, между прочим, от ее отца остался! Так что…

Хильда запнулась и не стала продолжать: то ли от отвращения к этой некрасивой истории, то ли подумала, что негоже равнять потомков Одина с сыновьями вдовы Арнтруд.

– Вражда кровных родичей когда-нибудь вызовет Затмение Богов, но Один сам избрал такую судьбу для своего смертного и бессмертного потомства, – учтиво кивнув Хильде, будто благодаря за поддержу, продолжала Сванхейд. – И для себя. А он знал, к чему приведет его выбор. Значит, каждый смертный имеет право идти вслед Отцу Вдохновения. И так же, как он, отвечать за свой выбор. Это главное.

– Ну, так значит, ничего особенного я еще не сделал! – закончил Рерик, которому совсем не нравилось быть предметом обсуждения. – Все важное, о чем стоит говорить, я еще только сделаю. В будущем.

И Сванхейд снова зорко глянула на него, будто заглянула в это самое будущее. И слегка улыбнулась. А может, ему это только показалось – ведь в доме не очень-то светло.

Анунд конунг намекал, что мешкать не стоит – слухи об их походе могут дойти до Свеаланда и до Бьёрна конунга, и тогда одолеть его будет труднее. И Рерик признавал его правоту, но не мог слишком быстро покинуть родичей, с которыми не виделся три года. Мать, попривыкнув, снова увидела в нем своего любимого младшего сына, и лицо ее светилось любовью и радостью – у Рерика не хватало духа так скоро вновь покинуть ее. А к тому же была еще одна весомая прична задержаться. Смалёнд, однажды давший им войско и обеспечивший все их будущие достижения, мог сделать то же самое еще раз. Это уже обсуждалось, в один из первых дней после приезда Рерика.

– Собирать тинг и предлагать людям поход на Бьёрко я не стану, – решительно ответил Гудлейв, когда Рерик завел с ним речь об этом. – Мы уже однажды пострадали из-за родства с тобой… или могли бы пострадать, если бы у нас не оказалось достаточно сил. А Бьёрн сын Эйрика – весьма могущественный человек. Чем кончится ваша схватка, знает только Один. И если ты проиграешь, я не только потерю людей, но и приобрету могущественного врага под самым боком. Или ты не знаешь, что уппландские конунги уже не первое поколение подгребают под себя все, до чего могут дотянуться? Я не хочу оказаться в зависисмости от Свеаланда. А если я помогу тебе, то дам им прекрасный повод напасть на меня.

– Если мы поможем Рери, то скорее ты, конунг, захватишь часть свейских земель! – возразил Хродар. – Западный Гаутланд, Восточный Гаутланд – без поддержки свеев они не смогут нам противостоять. Разве ты не хочешь приобрести еще парочку областей? Если самому не нужны, отдай мне.

– Лучше одна ворона в руках, чем две – на крыше, – ответил не по годам мудрый Гудлейв конунг. – Но если ты, Рери, предложишь людям пойти с тобой в поход и желающие найдутся, то я мешать не буду. Я ведь не в праве запретить достойным свободным людям искать добычи и славы под предводительством достойного знатного вождя.

– Я – желающий! – немедленно воскликнул Хродар. – Я пойду с тобой. У меня корабль на двадцать четыре весла, а людей наберем. Эгмунд, Колль, Кольгрим, братья Халльдорсоны давно хотели сходить за моря. А Оддлауг уже был, и недавно спрашивал меня, не собираюсь ли я в поход. Так что люди будут, Рерик, не сомневайся.

– Спасибо, Хродар. – Рерик улыбнулся. Сын Рагнара отличался особым умением ладить с людьми и знал, кажется, весь Смалёнд. Своими связями он мог оказаться чрезвычайно полезен, не говоря уже о том, каким хорошим бойцом и удачливым человеком был он сам.

Не откладывая, на другое же утро Хродар уехал собирать людей. По окрестностям пошел слух, что Хрёрек сын Хальвдана вернулся и снова собирается в поход, да не куда-нибудь, а на Бьёрко. Крупнейший вик Уппланда и даже всего Нордлёнда здесь хорошо знали – ведь он располагался не так далеко, и каждое лето торговые гости совершали поездки туда и оттуда. Размер добычи, которую там можно взять, представляли все. А после того как три года назад смалёндцы, ходившие с сыновьями Хальвдана во Франкию, вернулись с богатой добычей, было очень много желающих снова попытать счастья с тем же вождем.

Сам Рерик пока оставался в Хельгелунде. Сюда нередко приезжали хёльды и бонды, желающие лично поговорить с ним о прошлых и будущих походах, а к тому же… К тому же была еще одна причина, привязавшая его к этому месту. И причину эту звали Сванхейд дочь Эйстейна. Эта девушка очень занимала Рерика, и сама по себе, и благодаря всем связавшим их обстоятельствам. Она приходилась сестрой врага самого Рерика – Хёгни Длинного, и невестой врагу Анунда – его брату Бьёрну. И оказалась в Смалёнде одновременно с ними обоими!

– Как ты сюда попала? – спросил ее Рерик на второе утро после своего приезда. Вернувшись в гридницу после утренней еды, он обнаружил, что столы уже убраны, а гостья сидит с шитьем вместе с прочими женщинами, фру Торгерд и бабкой Рагнхильд. У него было свободное время, и он решил воспользоваться случаем познакомиться с девушкой поближе.

– По воздушной тропе между морем и небом, – нараспев, будто рассказывала сагу, ответила Сванхейд, подняв на него глаза от шитья. В глазах ее была легкая усмешка, но не обидная, а скорее дружеская.

– Я имею в виду – почему сюда? – уточнил Рерик. – Что тебя сюда привело? Ведь наши роды, кажется, никогда раньше даже знакомы не были?

– Я искала спасения от Эймунда Рыжего, сына Сигимара. Так получилось, что мой брат Хёгни должен был торопиться в Британию на помощь Фроди, второму нашему брату, и мне пришлось отправляться к Бьёрну конунгу одной. У меня есть корабль и двадцать человек в дружине, но у Эймунда и его брата Хакона целых три корабля. Эймунд узнал о том, что я рядом и почти беззащитна, и пустился за мной вдогонку. Я ему понравилась еще раньше, в начале лета, когда мы все стояли на мысе Велиланд.

– Я слышал. Говорят, он к тебе подкатывался?

– Он сватался ко мне. Но я по воле Одина уже была обручена с Бьёрном сыном Эйрика. А Эймунд такой человек, что даже волю Одина не ставит выше своей собственной воли. Он говорил, что его уже заносило в такие места, где люди и не слышали об Одине, а потому полагаться ему приходилось только на свои собственные силы…

– И я мог бы сказать это о себе, – признался Рерик. Серебряный крест до сих пор висел у него на шее, но больше как память о Гизеле, подарившей его, чем знак принадлежности к Христовой вере. – Ведь только моя собственная сила и удача всегда со мной.

– И Один всегда с тобой, даже если ты об этом не знаешь, – заверила Сванхейд, продолжая проворно работать иглой. Шерстяные петли так быстро мелькали в ее ловких пальцах, что Рерик не мог даже уследить и мельком подумал – ему бы, например, никогда этим искусством не овладеть. – Ведь он дал тебе силу и удачу, а значит, с ними часть его сопровождает тебя, где бы ты ни был.

– Так выходит, это за тобой Эймунд пришел сюда?

– Не совсем так. Я знала, что никак не успею добраться даже до Восточного Гаутланда. А здесь, как мне было известно, живут ближайшие родичи смертельных врагов Эймунда и Хакона – то есть твои. Я рассчитывала, что если не ради меня самой, то ради сыновей Хальвдана Гудлейв конунг изо всех сил воспрепятствует тому, чтобы желания Эймунда осуществились. Так и вышло.

Сванхейд невозмутимо продолжала вязать, а Рерик смотрел на нее и думал. Эта девушка направляется на свою свадьбу. На это лето были назначены две королевские свадьбы, и обе закончились смертью невинных молодых женщин. Одна – Теодрада – погибла вследствие злосчастной случайности, а вторая, Рейнельда, – злого умысла своих ближайших родичей. Но, глядя на Сванхейд, Рерик был твердо уверен: эта девушка не даст управлять свое судьбой ни случаю, ни тем более чужому умыслу. Казалось, в своих белых руках она крепко держит нить собственной судьбы, а может, и не только собственной. И уже знает, какой узор из этих нитей будет соткан. Возможно, даже принимает участие в работе…

Приглядевшись к ней поближе, Рерик обнаружил, что никакой особой красоты боги ей не дали. Довольно прямые черты лица, но ничего особенного, даже нос не совсем правильной формы. Светлые волосы, обычная девичья фигура… Но и лицо, и весь ее облик излучали уверенность и силу, намекали на скрытые глубины, из-за чего каждый взгляд ее, каждое слово приобретало необычайную важность. И Теодрада, и Рейнельда, и даже Хильда были ярче и красивее – но уже сейчас, на третий день знакомства, Рерик обнаружил, что смотрит на Сванхейд, как завороженный, и не может отвести глаз. Между ее наплечными застежками висели две нити бус, одна из которых была украшена десятком серебряных подвесок. Приглядевшись, Рерик узнал серебряные монеты, такие же, какие привозила в Дорестад благочестивая вдова Катла.

– Откуда у тебя это? – он кивнул на монеты.

– Это скиллинги. Мне подарил их Эймунд сын Сигимара. Еще пока мои братья и он были союзниками. Там, на Велиланде. У него таких много.

– А у него откуда?

– Он привез их с Восточного пути. Сыновья Сигимара уже не первый год ходят туда и даже собирают там дань. Если идти все время на восток – обычно туда отправляются как раз из Бьёрко – то за морем будет земля эстов, и нужно идти вдоль нее на восток. Когда море кончится, нужно войти в широкую реку – она зовет Нийа – по ней выйти в озеро, оно называется Альдейгья. Там живут финны и славы. После этого озера начнется другая река, и на ней стоит вик – тоже Альдейгья. Там издавна живут и свеи, и готландцы, и славы, и финны, и в нем ведется большая торговля. От Альдейгьи можно уехать очень далеко на юг и на восток, прямо до Серкланда. И туда привозят много вот такого серебра, – она показала на одну из монет.

– Я никогда не слышал ни про какую Альд… Альде…

– Альдейгья. По словам Эймунда, это довольно холодная и пустынная страна. Там часто идет дождь, зимой там очень холодно, и вся она покрыта лесами. Людей там мало, они живут маленькими поселками в лесу и только иногда приезжают в Альдейгью, привозят на подажу меха и охотно меняют их на бусы, железные изделия, украшения, хорошие ткани.

– Они привозят серебро?

– Нет, серебро привозят по рекам с юга. И меняют на меха, мед и воск, которые увозят обратно на юг. Поэтому купцы, которые живут в Альдейгье, могут у финнов покупать меха, а у южных гостей – серебро. Это очень выгодное место. Не случайно еще сто лет назад именно туда устремился со своими людьми Хрёрек конунг, сын Харальда, когда его отец был разбит в сражении про Бровеллире и все его земли остались под властью Сигурда Кольцо…

– Что? Постой! – Рерик невольно схватил ее за руку. – Как ты сказала? Хрёрек, сын Харальда Боевого Зуба? Уехал туда?

– Ну да. Так рассказывает сага.

– Я знаю сагу. Ведь Харальд Боевой Зуб – мой предок. Но в саге говорится, что Хрёрек пал в битве при Бровеллире в один день со своим отцом… – проговорил Рерик и тут же, как наяву, услышал голос Торира Верного: «…Другие же люди говорят, что Хрёрек сын Харальда не погиб, но вместе со своим хирдом и остатками дружины ушел за море куда-то на восток и захватил там себе державу…» – Или что он не погиб… а ушел на восток и там захватил… Выходит, именно туда он ушел?

– Именно туда. – Сванхейд кивнула. – Но тогда там были только финны и их меха. А мехов ведь и в северных странах хватает. Богатеть Альдейгья начала, когда в нее стали приезжать люди с юга и привозить серебро.

– Но что это за люди?

– Я точно не знаю. Эймунд говорил, что все они славы, говорят на том же языке, что венды Рёрика или Менцлина. И он говорил, что этих монет там так много, что они чуть ли не валяются под ногами.

– Какое любопытное место!

– Его брат Хакон не раз зимовал там. Они обложили данью местное население, но им трудно удержаться его в повиновении, поэтому они и вернулись сюда искать союзников. Мой брат Хёгни хотел пойти с ними, но… ты знаешь, что случилось, и в итоге Хакон сын Сигимара уже никогда в Альдейгью не вернется.

– Думаю, это большая удача и для Альдейгьи, не только для меня! – Рерик усмехнулся.

– Возможно.

– А как долго ты намерена здесь оставаться?

– Столько же, сколько и ты.

– Вот как!

При этих ее словах у Рерика вдруг оборвалось сердце, а потом забилось сильно-сильно, наполняя тревожным, будоражащим биением всю грудь. Она как будто сказала, что хочет быть вместе с ним! Рерик и сам не верил, что она вкладывает в свои слова именно этот смысл, но даже нам миг вообразить это оказалось так захватывающе хорошо, что его бросило в жар, будто на него свалилось невесть какое счастье.

– Что ты имеешь в виду? – спосил он, стараясь держаться невозмутимо и даже слегка нахмурившись, будто был вовсе не рад этой опасной чести.

– Я направляюсь в Уппланд к Бьёрну конунгу. Вы тоже направляетесь туда и тоже ищете встречи с ним, – пояснила Сванхейд и даже слегка повела плечом, дескать, чего же тут непонятного. – Нам по пути. И у нас есть общий враг – Эймунд сын Сигимара. Разве это не основание держаться вместе? Вы проводите меня к Бьёрну конунгу, и я буду вполне в безопасности с вами.

Рерику было приятно, что она полагается на него и считает достойным защитником, но все же в словах ее содержалось нечто странное – он даже не сразу понял что, настолько сама она была убеждена, что все складывается как надо.

– Постой, но… Ведь Бьёрн конунг – враг мой и враг Анунда! И ты хочешь, чтобы мы провожали к нему его невесту?

– А почему бы и нет? – Сванхейд глянула на него. – Разве я – твой враг? Или я враг Анунда конунга?

– Нет, но… Ты сестра моего врага и невеста врага Анунда.

– Ты или он намерен спрашивать ответа с женщины за поступки ваших врагов?

– Нет, но… – Рерик не знал, как продолжать.

– Сражаться со мной вы не намерены, – сделала вывод Сванхейд. – Это опорочило бы вас и уронило вашу честь. А в том, чтобы оказать покровительство знатной женщине, никакого урона для чести нет. Ваша вражда с моими близкими только прибавит вам чести, если вы обойдетесь благородно со мной. Итак, всем нам наш временный союз принесет только хорошее. Разве умный человек станет возражать?

И Рерик еще раз убедился, что Сванхейд дочь Эйстейна вовсе не из тех, кто позволяет случаю или чужой воле управлять собой. Она сама уверенно управлет и случаем, и чужой волей. Он – не самый покладистый человек, но она так легко убедила его поступить так, как хочет она, и он не находит возражений! Казалось, поступки и желания людей – нити в ее руках, и она ловко и умело сплетает их в такой узор, какой ей нужен.

– О чем ты так долго беседовал с этой девой? – с любопытством спросил у него позже Гудлейв.

– Разве долго? – Рерик пожал плечами. Ему самому время, проведенное возле Сванхейд, показалось не слишком долгим, хотя весьма насыщенным. – Мы беседовали о пути на восток, туда, откуда привозят серебро. Ты видел у нее большие серебряные монеты в ожерелье? Таких монет всего десять надо на эйрир, а франкских денариев – восемнадцать или даже двадцать. Я уже видел их в Дорестаде, их туда одна женщина привозила из Бьёрко.

– Да мы их знаем. Это скиллинги. Их много возят из Бьёрко в последнее время.

– И тебе не было любопытно, откуда они там берутся? Она знает дорогу в те земли, где этого серебра много. И если бы я не обещал Анунду конунгу поход на Бьёрко, я непременно пошел бы на Восточный путь. Если не этим летом, то следующим – точно. Ты представляешь, оказывается, именно туда после сражения про Бровеллире ушел со своим хирдом Хрёрек сын Харальда! Я не знал.

– Может, и так, но сейчас теми краями владеют сыновья Сигимара.

– Это еще одна причина. – Рерик утвердительно кивнул, делая вид, что не замечает ехидства. – Мы с ними кровные враги навсегда. И если я не буду их искать, они когда-нибудь найдут меня – и возможно, это окажется мне очень некстати. Поначалу их было шестеро, а нас двое. И вот нас по-прежнему двое, а их уже только трое, и только двое из них – на свободе. Ульва можно не считать. Все говорит за то, что судьба сражается на нашей стороне.

– Я бы согласился с тобой… – Гудлейв многозначительно глянул на него. – Но все не совсем так, как ты говоришь.

– В чем дело?

– Вас не двое. Ты один.

Рерик не сразу ответил. Сыновья Сигимара гибли, а они с Харальдом, хоть и остались оба в живых, разошлись, скорее всего, навсегда. И весьма вероятно, что вражда с родным братом окажет более тяжелое влияние на его судьбу, чем даже смерть старших братьев повлияет на судьбу Эймунда и Асгаута, сыновей Сигимара. Их осталось двое, и сыновей Хальвдана тоже двое. Но на кого бы сыновья Сигимара ни пошли, их будет двое против одного…

– Нас тоже двое, – упрямо возразил Рерик, немного помолчав. – Со мной Золотой Дракон.

Гудлейв только усмехнулся и отошел.

Глава 10

Проходили дни, в усадьбу Хельгелунд съезжались люди, и с каждым днем Рерик все укреплялся в вере в успех похода. Все больше людей выражало готовность следовать за ними – как простых людей, ищущих средств на поправку хозяйства, так и «одальбондов», родовой знати, имеющей в распоряжении даже собственные корабли. К такой знати принадлежал, например, Рагнар лагман, да и сын его Хродар тоже имел свой корабль, добытый, кстати, собственными трудами, без помощи отца. Этот молодой человек, несмотря на вид и манеры обычного разгильдяя, обладал неплохой деловой хваткой и сразу бросал разгильдяйство, когда видел выгодное дело. Будущее войско насчитывало уже полтора десятка кораблей. Пора было назначать день отплытия. Рерик попросил бабку Рагнхильд раскинуть руны, чтобы выбрать наиболее благоприятный день, но та кивнула на Сванхейд:

– Вон ее проси. Насчет будущего у нее лучше выходит. Она ведь молодая, а не такая старая медведица, как я.

Что Сванхейд умеет раскидывать руны, Рерик уже знал. Каждое утро она уходила из усадьбы, поднималась на вершину ближайшего холма, раскладывала на траве белый платок и бросала рунные палочки – ставы. Их она носила на поясе в небольшом роге, окованном старинным, потемневшим серебром, с кожаной крышкой и петелькой, чтобы можно было подвешивать. Из брошенных ставов она выбирала один и по нему судила, что приготовил наступивший день. Это называлось «дневные руны», и таким простым способом заглядывать в ближайшее будущее умели довольно многие. Но у Сванхейд это дело наполнялось особым смыслом: она говорила с богами, сидя на траве на вершине холма, словно на воздушной тропе между небом и землей, держа в руке маленькую деревянную палочку с одним из таинственных знаков Одина. И становилось понятно ее спокойствие, ее уверенность: она с открытыми глазами шла по воздушной тропе из прошлого в будущее, не выпуская из рук нить настоящего.

– Я помню, рассказывали, что это ты указала Эймунду и Хёгни путь в Британию вместо Дорестада, – сказал ей однажды Рерик, когда она возвратилась в усадьбу после такого разговора с небом. – Ты тогда бросала руны, и они сказали, что Хёгни следует идти в Британию. Ведь это была ты?

– У Хёгни с Фроди теперь нет другой сестры. – Сванхейд улыбнулась. – И только мне приходится просить богов об удаче для них.

– Да, я еще раньше хотел спросить: ты ведь моложе Хёгни лет на пятнадцать, да, и по виду совсем на него не похожа, насколько я его помню. У вас разные матери?

Насчет возраста Сванхейд у него были сомнения. Она выглядела юной и свежей, как девушка лет семнадцати, не больше, но в ней не было ничего от обычного девичьего легкомыслия. Есть такие люди, которые становятся взрослыми уже лет в двенадцать-тринадцать и прямо с этого возраста уже готовы отвечать за все свои поступки, а то и руководить другими. Им не хватает опыта, но хватает ответственности и твердости, умения отличать важное от неважного, думать о будущем и правильно выбирать советчиков. Гудлейв конунг, кстати, тоже был из таких людей, но в Сванхейд эта черта проявлялась ярче.

– У нас одна мать, королева Хельга, – ответила она. – Женщины ее рода долго сохраняют плодовитость. А разные мы потому, что Хёгни похож на отца, а я на королеву Хервёр, сестру нашей матери.

– Тогда почему тебя зовут не Хервёр? – Рерик улыбнулся.

– Потому что у меня была старшая сестра, которую назвали Хервёр. Она была старше меня на девять лет.

– Была?

– Да. Она погибла. Один призвал ее к себе.

Рерик смотрел на нее изумленно-вопросительно, и она продолжила:

– Обеих нас отец еще в детстве посвятил Одину. Это тоже давний обычай нашего рода. Всем девам в нашем роду при посвящении дают имена валькирий. Тайные имена. Мы служим Властителю Ратей и исполняем то, что он повелит. Когда мне исполнилось четырнадцать, он повелел мне сопровождать моих братьев в походе, раскидывать для них руны, чтобы указывать правильный путь. Хёгни как раз тогда вернулся из Франкии и понимал, что его собственной удачи становится мало. А Хервёр… она избрала другой путь. Тот, которым даже в древности женщины шли очень редко. Она родилась очень сильной, почти как мужчина, и училась владеть оружием, как мужчина. Она сопровождала в походах Фроди, с которым они были очень дружны с самого детства. Она была старше его на год, поэтому они росли вместе, вместе воспитывались у одного человека и всему учились вместе. Она погибла в бою на море пять лет назад.

– У вас не семья, а просто… сага какая-то! – не сдержался Рерик.

Только в старинных сагах пророчица-жрица сопровождает вождя в походах, гадает, передает ему волю богов и обеспечивает их милость. Только в сагах женщина сражается наравне с мужчинами. Разве можно представить, чтобы Хильда занималась чем-то подобным… Хотя она тоже носит имя валькирии.

Спрашивать о тайном имени Сванхейд Рерик не стал. Все равно не скажет.

Со времени этого разговора он думал о ней почти непрерывно. Казалось бы, она не слишком разговорчива, редко начинает беседу сама, пока к ней не обратились, не лезет на глаза, приемы ее тихие и мягкие, но каким-то образом ее всегда видно в наполненном людьми помещении, среди женщин на скамье, и не крашеная одежда тому причиной. Рерик старался не подавать вида, как сильно молодая гостья его занимает, но каким-то образом всегда чувствовал, где она находится и что делает, даже если смотрел в другую сторону или разговаривал с кем-то другим. У него словно открылся какой-то особый душевный глаз, не сводящий с нее пристального взгляда. Она как будто стала его частью, как рука – не надо ведь смотреть на свою руку, чтобы знать, где она находится, что делает и что она вообще у тебя есть.

И этим же «душевным глазом», а то и обычными глазами, Рерик стал замечать, что не он один оценил эту выдающуюся девушку. И Анунд, и Гудлейв, да и многие мужчины из дружин тоже не сводили глаз с Сванхейд. Анунд при ней держался натянуто, а если обращался к норвежке, то становился преувеличенно любезным. Гудлейв тоже то и дело затевал с ней беседу и при этом смотрел на нее испытывающе, ожидающе, вопросительно. А она со всеми держалась просто и никого не выделяла вниманием. Рерику отчего-то это было приятно. О своем женихе она совсем не упоминала, и Рерик старался не думать о том, что будет, когда они сразятся с Бьёрном конунгом. И какие последствия это сражение будет иметь касательно судьбы Сванхейд дочери Эйстейна.

Он и не думал, что некоторые люди в этом доме вовсе не намерены ждать сражений. Однажды ему передали, что конунг хочет поговорить с ним. Войдя в спальный покой, Рерик обнаружил, что кроме Гудлейва его здесь ждет Анунд с верным товарищем Гудмундом, но больше никого. Намечалось тайное совещание, но ему и в голову не приходило, что предметом разговора будет девушка из Хейдмёрка.

– Рерик… – начал Гудлейв, сцепив руки между колен и глядя на двоюродного брата мнимо-небрежным взглядом, будто вопрос предстояло разрешить самый легкий. – Ты в самом деле собираешь сопровождать эту норвежскую йомфру в Уппланд?

– Я и сам туда собираюсь, если ты не знал, – слегка насмешливо пояснил Рерик. – Так почему же не проводить девушку, если нам по пути?

– Это не с гулянки весенней дочку соседа-бонда провожать. – Гудлейв тоже усмехнулся. – Тут дело поважнее…

– Если Бьёрн женится на ней, то в ее братьях и отце он найдет сильных союзников, – не утерпел Анунд. На его полноватом румяном лице никакого веселья не было. – И я был бы последним дураком, если бы это допустил.

– Это означало бы усилить своего врага до битвы и ослабить самого себя, – поддержал его Гудмунд. – Ни один умный человек такого не позволит. Тем более когда вполне в наших силах этого союза не допустить.

– Это как же? – еще спокойно и даже отчасти с любопытством спросил Рерик.

– Да очень просто! – Анунд выразительно двинул плечами. – Эта девушка не должна встретиться с Бьёрном. И он не женится на ней. А потом ему и вовсе жена уже станет не нужна, поскольку его примет в свои объятия какая-нибудь непривередливая валькирия. И он попадет в ад, где ему, нечестивцу и язычнику, самое место!

– А что же будет с девушкой?

– А для девушки найдется другой жених, – заверил Гудлейв. – Ничуть не хуже.

– Уж не ты ли? – осенило Рерика.

– Почему бы и нет? Уж верно, я ничем не уступлю Бьёрну – ни родом, ни владениями, ни доблестью. Но и невеста из такого рода не опозорит меня. Из нее выйдет прекрасная королева Смалёнда и мать его будущих конунгов.

– Все с вами понятно… – протянул Рерик. – А с ней ты уже говорил об этом? Ведь эта девушка – не рабыня, купленная на Бьёрко. – Он намекнул на девушку, с которой Гудлейв проводил время в ожидании достойной знатной жены и которая уже родила ему ребенка. – Она – дочь конунга. Ее нельзя взять в жены без ее согласия. Тем более что она посвящена Одину и обидеть ее будет означать разгневать и его.

– Да, она заядлая язычниц. – Анунд скривился в досаде. – Я говорил с ней об этом. Спрашивал, не хочет ли она принять Христову веру, что открыло бы перед ней возможность… ну…

– Все-таки стать королевой Уппланда и иных подвластных ему земель, когда там сменится конунг, – пришел ему на помощь Гудмунд.

– И что она сказала? – спросил Рерик, примерно зная ответ.

– Засмеялась. Сказала, что сменить отца по своей воле не так-то просто: для этого надо изыскать способ родиться заново. А сменить бога и вовсе невозможно, потому что он дал тебе душу и в ней останется с тобой навсегда.

– Но я-то не принимал франкскую веру, и к моему браку с ней препятствий нет, – вставил Гудлейв, которому быстро надоедало говорить о других.

– Кроме ее несогласия, – заметил Рерик.

– Почему ты думаешь, что она не согласится?

– Ты и сам так думаешь. Иначе ты говорил бы с ней, а не со мной.

– А ты что скажешь? – Гудлейв прямо глянул ему в глаза.

– А я скажу, что не мы заключали ее помолвку с Бьёрном, не нам и разрывать ее. Это во власти самого Бьёрна или Сванхейд и ее родни. Если она пожелает остаться с тобой, я уж не повезу ее силой выдавать за Бьёрна. Мне их брак не нужен. Но и удерживать силой такую знатную деву в своем доме не стану.

– Это не твой дом, – напомнил Гудлейв еще спокойным тоном, но жестко глядя в глаза Рерика. – Это мой дом.

– Это дом моего материнского рода. И насколько хватит моего влияния, я не допущу, чтобы он подвергся такому позору. Ты принял ее под свой кров, назвал своей гостьей – и хочешь превратить в пленницу? За незаконное обращение в рабство свободного человека по всем законам вира полагается – напомнить тебе какая? Или за Рагнаром лагманом пошлем, чтобы растолковал? А про насилие над знатной женщиной я уже молчу. Ты войну с норвежцами получишь, а не союз!

– Я сам разберусь, что мне делать в моем доме и в моей стране! – жестко ответил Гудлейв, еще сильнее взбешенный упоминанием о бывшем воспитателе и наставнике. – А ты здесь – тоже мой гость, и прошу тебя об этом помнить.

– Я помню, – сдерживая бешенство, ответил Рерик. – Но если ты намерен нарушить законы гостеприимства, то я… – он бросил гневный взгляд на Анунда, который, Рерик был уверен, первый это придумал и предложил, – еще подумаю, стоит ли мне идти на Бьёрко.

С этими словами он поднялся и вышел, пока их столкновение с Гудлейвом не перешло в открытую ссору. Эти двое сговорились и легко пришли к согласию: Гудлейв хотел оставить Сванхейд у себя, а Анунд хотел, чтобы она не попала к Бьёрну, их выгоды совпадали. А почему Рерику так противно об этом думать, он и сам не понимал. Сванхейд точно знала, что и как должно идти. Нарушить ее волю было все равно что спорить с богами. Глупо, опасно и бессмысленно.

Ничего, пусть еще раз поразмыслят. Если он, Рерик, не пойдет на Бьёрко, Гудлейв от этого ущерба не понесет, и его этой угрозой не испугаешь. Но для Анунда его отказ – полное крушение. Союзника в его лице Гудлейв потеряет, и, может, это заставит чересчур самоуверенного смалёндского конунга одуматься.

Весь остаток дня Рерик думал, как ему поступить, и в первую очередь – рассказать ли самой Сванхейд о том, что затеяли эти двое. Ведь это ее напрямую касается. Из-за этих мыслей он плохо спал ночью, и утром, едва проснулся, еще в густой дреме, эти мысли сразу пришли на ум. Поэтому, когда Рерик, еще с мокрыми волосами после умывания, явился в гридницу, где уже накрывали столы для утренней еды, вид у него был хмурый. Правда, и прочие особой бодростью не отличались. Анунд казался озабоченным, Гудлейв старательно делал вид, что ничего не происходит. Одна Сванхейд выглядела спокойной и бодрой, как всегда.

– Фру Рагнхильд, – обратился к бабке Рерик, – ты еще не думала о том, о чем я тебя просил?

– О чем это еще ты просил? – старая королева с неудовольствием посмотрела на внука. – Что еще тебе надо?

Видно, бабка не в настроении, отметил про себя Рерик: сегодня она выглядела еще более хмурой, а голос ее звучал еще сварливее, чем всегда.

– Я просил тебя поговорить с богами, узнать наилучший день для принесения жертв и для начала похода. И спросить у них, удачен ли будет поход.

– Ничего я не буду делать! – досадливо выкрикнула фру Рагнхильд и даже стукнула деревянной ложкой по столу, будто внук ее чем-то обидел. Рерик в удивлении уставился на нее: он не помнил, чтобы они ссорились или он чем-то вызвал неудовольствие бабки. – Ничего не буду делать! Я вам что, Один или вёльва, которая все может и все знает! Я не норна и ни во что не вмешиваюсь! А кто считатет себя очень умным, тот сам за это и поплатится! Боги не любят слишком умных! Не любят!

Рерик раскрыл глаза еще шире, не понимая, чем вызвана эта гневная отповедь. И заметил, что старая королева бросила взгляд на Гудлейва, а тот слегка переменился в лице, хоть и старался сохранять невозмутимость.

И Рерик кое-что заподозрил. Видимо, в своем замысле Гудлейв обращался к бабке за какой-то помощью. А она отказалась помогать и сильно на него разгневалась. Но чего он хотел? Что в этом деле может зависеть от бабки?

Попытки разговорить старуху ни к чему не привели. Рерик приступал к ней с расспросами и в гриднице, где женщины устроились шить, когда убрали столы, и в девичьей, куда старуха в полдень удалилась подремать. Ни при людях, ни наедине она не хотела говорить, бранилась, гнала Рерика прочь и даже замахнулась на него ткацким ножом, когда он ей окончательно надоел.

Рерик вышел и в досаде остановился на дворе перед девичьей, положив руки на пояс, глубоко дыша и стараясь успокоиться. С приездом девы из Хейдмёрка в Хельгелунде завелись сложности и тайны. Бабка Рагнхильд что-то знает: тайна связана с Гудлейвом и, вероятно, со Сванхейд, но второму внуку она наотрез отказывается ее раскрывать. Значит, его каким-то боком это тоже касается. Ну, и что теперь делать? Хоть сам руны раскидывай!

– Хрёрек конунг! – вдруг окликнул его женский голос.

Рерик обернулся. В дверях девичьей, так что со двора было не видно, стояла молодая рабыня по имени Сигвара – та, что была матерью Гудлейвова сына. В Хельгелунде она появилась уже после отъезда Рерика и Харальда во Франкию, и он познакомился с ней только сейчас. Это была красивая, белокожая, светловолосая женщина лет двадцати с небольшим, с ярким румянцем, довольно пышного сложения, но не толстая. Черты лица у нее отличались тонкостью и изяществом, и Рерик не удивился бы, если бы ее происхождение оказалось не таким уж низким. По нраву своему это была бойкая, разговорчивая, пылкая женщина; это было видно по ее ярким голубым глазам, порывистым движения. Она была весьма и весьма привлекательна, и неудивительно, что юный конунг отметил ее вниманием, хоть и был моложе ее лет на пять. Своего сына от нее он назвал Свейном: имя не родовое, но из тех, что встречаются и среди бондов, и среди конунгов. Будучи еще молодым и честолюбивым, Гудлейв, конечно, намеревался со временем обзавестись сыновьями от более знатных матерей и уже их наречь родовыми именами – Ингвар, Хакон, Рагнвальд – что будет означать признание их наследственных прав.

– Что тебе? – спросил Рерик, еще во власти своих мыслей.

– Хрёрек конунг, позволь мне немного поговорить с тобой! – попросила женщина, опасливо выглядывая из-за косяка и окидывая взглядом двор: не видит ли их кто-нибудь из работников и прочих домчадцев. – Это важно!

– Важно для кого? – Рерик не очень-то жаждал пообщаться с рабыней, тем более побочной женой самого Гудлейва.

– Для всех! – с досадой и нетерпение воскликнула Сигвара. – Я слышала, о чем ты спрашивал старую королеву. Я кое-что знаю об этом!

– Да ну! – поживее откликнуся Рерик и обернулся. – Говори!

– Подойди сюда! – Сигвара, еще раз оглядев двор, выскользнула из дверей и метнулась за угол. – Лучше, если нас не увидят.

Рерик пожал плечами и последовал за ней. Теперь полуземлянка-девичья, стоявшая в самом углу двора, загораживала их от всех взоров, и перед ними был только частокол ограды.

– Что ты знаешь?

– Я знаю, что конунг хочет взять в жены эту девушку из Норвегии! – зашептала Сигвара, опасливо оглядываясь. – Он хочет взять ее в жены!

– Я это знаю.

– Но ты же хочешь увезти ее в Свеаланд!

– Она сама хочет туда уехать.

– А конунг хочет, чтобы она не смогла уехать! Но он знает, что ты не позволишь удерживать ее силой, и задумал какое-то колдовство! – Сигвара испуганно прикрыла рот краем головного покрывала и глухо продолжала из-под него: – Он просил старую королеву о какой-то помощи. А она так закричала на него! Он говорил совсем тихо, я не разобрала, да еще Свейн расплакался, я его укачивала. А потом, я знаю, конунг послал Ари к Геллиру в Хрутов Двор.

Она смотрела на Рерика таким выразительным многозначительным взглядом, будто ждала, что он придет в ужас.

– Ари? К Геллиру? – Рерик нахмурился. Он не помнил никакого Геллира. – Ну и что?

– Геллир с Хрутова Двора! – повторила Сигвара, глядя на него с таким выражением, дескать, конунг и великий воин, а такой бестолковый! – Геллир же колдун! Он режет руны! Он даже может насылать проклятья с помощью ореховой жерди и лошадиной головы! Он в прошлом году наслал проклятье на Квиста из Железной Горки, и тот в то же лето, когда дрова рубил, поранился топором и скоро умер!

– И что, Гудлейв это оставил без последствий? За такие шутки вешать надо.

– А никто ничего не доказал! Ни у Квиста, ни у самого Геллира ничего не нашли – никаких таких рун, но все знали, что он виноват, потому что они с Квистом перед этим судились за один овраг, ну, я не знаю, как он называется, но там много железной руды.

– Ладно, хватит про Квиста. Что ты от меня хочешь?

– Но ведь если конунг послал к Геллиру, значит, он хочет как-то удержать эту йомфру колдовством! – плачущим голосом воскликнула Сигвара, сжимая руки и потрясая ими перед грудью. На одном из пальцев Рерик заметил золотое кольцо – надо думать, щедрый подарок Гудлейва. – И конунг женится на ней! А что я буду делать с моим пузатиком! С моим Свейном, а он, между прочим, сын конунга! Старший сын! И сколько бы там сыновей потом ни родила эта йомфру, старше моего пузатика уже никто их них стать не успеет!

– А, понял. – Рерик вспомнил о пухлом младенце, примерно полгода отроду, которого нередко видел на руках у Сигвары. – Хорошо. Я тебя понял. А ты, во-первых, не кричи. А во-вторых, если еще что-нибудь узнаешь, сразу говори мне. Я постараюсь сделать так, чтобы Гудлейв не смог задержать йомфру Сванхейд. Но помалкивай, поняла? Если Гудлейв узнает, что ты в этом деле держала мою сторону, а не его, тебе не поздоровится. И твоему ребенку заодно.

– Я поняла, Хрёрек конунг. А ведь это и его ребенок тоже!

Оставив Сигвару за углом девичьей, Рерик пошел в гридницу. Колдун Геллир, разгневанная бабка Рагнхильд… Может, еще раз поговорить с бабкой? Или с колдуном? Взять за шкирку, припомнить ему того беднягу Квиста… Да, но ссориться с колдунами опасно. Что же такое все-таки Гудлейв задумал? И рассказать ли об этом Сванхейд?

Конечно, Сванхейд имела право узнать, какие хитросплетения вокруг нее начались. Но Рерик не хотел заводить с ней это разговор, пока сам ничего не понимал и ничего не мог предложить. Самый простой способ что-то узнать – это дождаться Ари. Когда тот выполнит поручение и вернется, можно будет расспросить его. Возможно, что работник не захочет говорить: наверняка конунг приказал ему молчать. Однако, нож возле горла – вполне убедительный повод передумать. А Рерик имел в распоряжении достаточно преданных ему людей, чтоб разговорить какого-то работника.

На следующее утро Сванхейд не вышла из девичьей, где ночевала. Рерик спросил о ней мать, и фру Торгерд ответила, что девушке нездоровится. То же подтвердила и Сигвара, которую Рерик тайком перехватил в сенях: йомфру не поднималась с постели и говорит, что больна.

Рерик всерьез обеспокоился. Тем более что Сигвара сказала, что мельком видела Ари: тот был в усадьбе вчера поздно вечером, почти ночью, когда Рерик уже ушел спать, о чем-то пошептался с конунгом и опять исчез. Он уже совсем решил снова обратиться к бабке Рагнхильд, но тут появилась Сванхейд.

Она выглядела спокойной, как всегда, хотя и бледной.

– Я должна попросить богов о помощи, – сказала она, присев на ближайший край скамьи в гриднице. – Ночью я почувствовала себя плохо. Словно холодная змея обвила мое сердце и давит… Рерик конунг, я прошу тебя, покажи мне какое-нибудь священное место в округе.

– Я сам повожу тебя в священную рощу. – Гудлейв поднялся со своего почтенного сидения, но Сванхейд покачала головой:

– Нет, Гудлейв конунг, я не хочу отрывать тебя от твоих дел. Тебя ждут люди. А Рерик конунг тоже вырос здесь, он знает священные места и покажет мне.

– Ему нельзя ходить по священным местам – ведь он христианин! – ответил Гудлейв, уколов Рерика ревнивым взглядом.

Но его действительно ждали люди – четверо бондов, пришедших с какой-то тяжбой, и он не мог уйти.

– Зато я и не подвержен колдовству! – Рерик в ответ глянул на него с намеком. – Идем, йомфру, я провожу тебя, куда ты захочешь.

Накинув плащи – день был пасмурный и ветреный – они вышли во двор. При дневном свете вглядываясь в лицо Сванхейд, Рерик видел на нем следы не столько болезни, как ему казалось, сколько озабоченности и утомления.

Перед дверями дома они наткнулись на Хериберта. Попав в языческую страну, бенедиктинец, не теряя времени, принялся делать то, что считал своим основным долгом: нести смалёндцам благую весть. Будучи человеком непритязательным во всех отношениях, он не требовал, чтобы ему почтительно внимали непременно короли и прочая знать, и довольствовался теми слушателями, которые оказывались под рукой. Сейчас возле него стояли пожилой работник Амунди и один из приехавших к конунгу бондов, Хольмгейр из Кленовой Рощи, с женой. Хериберт увлеченно повествовал им о событиях, предшествовавших рождению Христа. Жена Хольмгейра сама была беременна и потому тревоги девы Марии нашли в ее душе живой отклик.

– Да уж, дети! – вздыхала она. – И носить тяжело, и рожать тяжело, а если вдруг помрут – всего тяжелее. Вот у сестры моей, Гиллауг, зимой сын умер – уж как она горевала! И то правда – такой славный парнек был, наш Кари, умный, веселый, работящий! И всего-то пятнадцать лет ему сравнялось!

– Тогда ты поймешь, какие муки терзали Пресвятую Деву, когда ее божественному сыну пришел срок покинуть земной мир! – еще более воодушевился Хериберт и сразу перешел к описанию горести девы Марии у подножия креста.

Он не требовал, чтобы слушатели сразу понимали всю суть Христовой веры. Ему достаточно было заронить в душу хоть маленькую искру сострадания, создать хоть малейшую душевную связь между человеком и Богом – а остальное постепенно вырастет.

– Да, да! – Фру Гудлауг слушала его с живым сочувствием и кивала, в то время как Амунди вздыхал, а Хольмгейр бонд обеспокоено думал, отчего же конунг никак не зовет их в дом. – И Фригг вот так же плакала, когда Добрый Бальдр погиб! Весь свет не поленилась обойти, чтобы у всех людей, растений и животный спросить, горюют ли они по Бальдру и хотят ли, чтобы Хель его отпустила – ну, еще бы, она же мать! Наша Гиллауг тоже весь свет обошла бы…

Хериберт подавил вздох. Путь Христа к душам этих людей будет нелегок, но когда же истине доставались легкие пути?

В это время Хериберт заметил Рерика и явно собирался что-то ему сказать. Догадываясь, какого рода будет эта речь, Рерик поспешно взял Сванхейд за руку и повел за ворота. Он уже знал, что Хериберт обеспокоен его сближением с «этой колдуньей», как монах сразу обозначил дочь Эйстейна.

– Ты хочешь побывать в священной роще? – спросил он.

– Я там была. Это хорошее место, но не совсем то, что мне нужно. Но это ведь очень старая усадьба? Здесь должны быть другие священные места. Источники, почитаемые камни.

– Еще есть Змеиный камень. До него примерно полроздыха. Ты дойдешь? Или попросим у матери повозку?

– Не нужно, я дойду.

– Мн нужно поговорить с тобой. – Рерик наконец решился. – Правда, сам я мало что знаю…

– И мне нужно поговорить с тобой, – без удивления отозвалась Сванхейд. – Возможно, вместе мы уже знаем все, что нужно.

Несмотря на все тревоги и сомнения, у Рерик стало тепло и радостно на сердце от этих ее слов. Она выбрала его не просто для того, чтобы поговорить с ним – она хочет довериться ему и, видимо, попросить о помощи.

Змеиный камень возвышался на берегу ручья, возле уступа, высотой в человеческий рост, с которого тонкой струйкой срывался водопад. Это место было окружено лесом, но к Змеиному камню пролегала заметная тропа. Он стоял здесь с незапамятных времен и очень почитался жителями харада: по праздникам ему приносили жертвы, возле него заключали договора, клятвы, скрепляли браки и примирения. Возле него раскидывали руны при гадании. Никто уже не помнил, кто и когда поставил этот камень. На серой глыбе гранита имелось изображение змея, изогнувшегося в виде руны Соул, потому камень и назывался Змеиным. Ниже изображения шла кривая цепочка рун, почти стертых. Содержания надписи разобрать было уже невозможно, и о нем делались разные предположения. Обычно раз в год, весной, змея и надпись покрывали слоем красной охры, а в последние годы Агнар Умный, лучший в округе знаток рун, раскрашивал змея в несколько ярких цветов, так что издалека приходили любоваться. Но прочитать древнюю надпись и он не мог.

– Вот наш Змеиный камень. – Рерик подошел первым и положил руку на холодный серый гранит.

После праздника Середины Лета среди камней и мелких камешков у подножия еще виднелись кости от жертвенного мяса и лежал коровий череп. Вокруг черепа жужжали жирные мухи.

Сванхейд тоже подошла, легонько прикоснулась к камню, потом глубоко вздохнула, с облегчением, как показалось Рерику.

– Да, это самое лучшее место! – сказала она. – Место силы. Именно это мне и нужно.

– Место силы? А для чего нужно?

– Это «гнездо змея», как их называли в старину. Здесь тайные тропы, по которым текут могучие силы небес и подземелий, пересекаются на поверхности земли. Здесь человек может черпать колдовскую силу без ущерба для себя, здесь легче проникнуть в чертоги норн, и отсюда любые клятвы и мольбы легче доходят до богов. Это место нашел очень мудрый человек.

– Еще знать бы, кто это был. Этот камень здесь очень давно, и никто уже не помнит, кто его поставил.

– Но ведь это можно прочитать. – Сванхейд окинула взглядом полоску рун, которую старательный Агнар обмазал краской из желтой охры.

Желтая полоса была почти гладкой, и руны проступали сквозь нее в виде неровных, расплывшихся, совершенно бессвязных линий. Впрочем, беды в этом никто не видел: ведь прочитать их и новыми мало кто смог бы, нет здесь таких мудрых людей, а боги и духи и сами знают, какую силу вложил в заклинание неведомый древний резчик.

– Прочитать? – Рерик недоверчиво поднял брови. – Да каждый, кто знает хотя бы несколько рун, пытался это сделать. У нас целые легенды ходят об этом камне. Кто говорит, что надпись охраняет харад от злых сил, кто – что она запрещает мертвецам вставать из могил. А старый Торберг, отец моего Берга из дружины, говорил, что там просто перечислены старинные руны по порядку, и все. Но тут ничего нельзя прочитать, даже когда краска смывается. Я тоже пытался. Мы с Харальдом…

Он запнулся. Лет восемь или девять назад, когда Торир Верный обучал их рунам, оба сыновья Хальвдана много часов провели возле Змеиного камня, помогая старательному Агнару разводить краску и пытаясь разобраться в сплетении расплывчатых линий. Но время шершавым языком слизало тайные знаки, сделав их совершенно нечитаемыми.

– Я прочитаю их не глазами. – Сванхейд улыбнулась ему словно бы с мягким, лукавым вызовом, и у него дрогнуло сердце от ее взгляда. Речь уже шла не только о рунах. – Черты на камне стерлись, но сила рун осталась. Я прочитаю силу и угадаю, какими рунами она была обозначена.

– Ты это можешь?

Сванхейд подошла к камню поближе, подняла руки к небу и замерла так. Рерик знал эту позу – она называется «лебедь», а еще «радужный мост». Ее принимают жрецы и гадатели, когда хотят установить связь с небесными силами. И, глядя на Сванхейд, ее светлые волосы и белые руки, Рерик вдруг увидел в ней лебедя, летящего в вышине. У него перехватило дыхание: телом она была здесь, а духом уже мчалась в сияющей синеве к радужному мосту.

– Приветствую тебя, Змеиный камень, – заговорила она, опустив обе ладони на шершавый гранит. – Много веков ты стоял здесь, охраняя тропы Змея. Открой мне твою силу, чтобы мы могли использовать ее во благо.

Она еще немного постояла так, будто прислушиваясь, потом положила руку на край надписи и медленно повела пальцы по желтой полосе, ощупывая невнятные, сглаженные линии, будто слепая.

– Эко… эрилар… Хали… Хайлаг… хаите… – заговорила она, и у Рерика мурашки побежали по коже, плотной толпой, будто трусливое войско с поля боя.

Сванхейд говорила на языке, которым пользовались в глубокой древности, когда люди только пришли в лесистый Смалёнд, чтобы превратить этой край лесов и болот в «страну маленьких полей». С тех пор разговорный язык изменился, только заклинания, передаваемые колдунами и мудрецами из поколения в поколения, еще сохрани язык предков. Казалось, сама загадочная древность заговорила с ним, открывая тайну, сокрытую уже несколько веков. Двести лет деды и прадеды гадали, что за колдовские слова спрятаны в камне, и вот он, Рерик, слышит их первым! И каждое слово казалось ударом топора, разбивающего ледяную стену между этим миром и иным – тем, откуда приходят неведомые силы и невидимые существа.

– Фахидо… хедера… йорм… унганди… – Сванхейд дошла до конца надписи, потом открыла наконец глаза, повернулась к Рерику и перевела: – «Я, повелитель рун, по имени Хали, Вещим прозываюсь, нарисовал здесь змея неуязвимого». Ты понял? Этого человека звали Хали. Он был повелителем рун, эрилем, и его тайное имя была Хайлаг – Вещий. То же самое, что сейчас имя Хельги. В нашем роду оно наследственное, и точно так же во многих родах, где мудрость рун передается от предков к потомкам. Этот Хали нашел это место, «змеиное гнездо», где пересекаются потоки силы, помогающие мудрым, и обозначил его рисунком и надписью. Руна Соул, что имеет облик змея, воплощает пересечение сил. Вот она. – Сванхейд показала изображение змея, свернувшегося в виде руны Соул.

– Вот это да! – наконец вымолвил потрясенный Рерик. – Всем расскажу… Вот разговоров-то будет… Хали! Ни разу не слышал о таком человеке. Надо будет стариков поспрашивать. Финна из Березового Ручья, он много старых преданий знает. И Гудрун из Лосиной Поляны. Она тоже… Жаль, Торберг помер. Вот кто был знаток так знаток! Хали… Может, это был первый человек, что пришел в эти места!

– Может быть, – согласилась Сванхейд. – Я думаю, что этой надписи лет триста. Она еще хорошо сохранилась. На открытом воздухе, да возле водопада, надписи через пятьдесят лет становятся почти нечитаемыми. А этот Хали… Ты знаешь, повелители рун, эрили, часто проводят свою жизнь в странствиях. Один, Отец Колдовства, – вечный странник, и все его последователи всю жизнь идут по пути Одина. Часто это лишь путешествие духа, но нередко эриля влекут новые земли. Возможно, Хали был первым, кто пришел сюда и увидел, что силы этой земли благоприятны для людей. И он поставил этот камень, чтобы обозначить хорошее место.

– Но почему тогда о нем не осталось памяти?

– Именно потому, что он был первым. Он был отцом этого нового мира. Он первым расшил границы Мидгарда до этого места. А потом его имя и судьба скрылись под грудой легенд и домыслов. Каждый думал, что правду знает только он, и среди множества правд была затеряна одна, единственная настоящая. Сам Один, вечный странник, непостижим для людей. И тот, кто становился Одином для своего собственного мира, тоже бывает непостижим для потомков.

Рерик слушал и в воображении ясно видел этого Хали, называемого тайным именем Хайлаг, – довольно высокого, худощавого, востроносого, еще не старого, лет пятидесяти, крепкого, но с поредевшими пушистыми, совершенно белыми волосами, такой же жидкой маленькой бородкой, тоже седой, со следами былой рыжины – и с большим розовым пятном давнего ожога на пол-лица, с правой щеки заходящего на высокий залысый лоб. Видел его потрепанную в странствиях одежду, широкий плащ из грубой шерсти, когда-то выкрашенный черникой в синий цвет, а теперь вылинявший до бледно-серого, с колдовским посохом – с резной конской головой в навершии, какие-то амулеты на поясе… Откуда взялся этот образ? Рерик никогда не видел такого человека, но сейчас этот воображаемый Хали стоял перед его глазами так же ясно, живо и убедительно, как сама Сванхейд… А вот зато она, живая девушка, стоящая рядом, на расстоянии вытянутой руки, казалось непостижимой, загадочной – как норна, в полночь приходящая в дом, чтобы предречь судьбу будущему герою. Ему все еще виделся в ней лебедь, парящий в синеве. Нелепо даже думать, будто этого лебедя можно подчинить своей воле…

– Так вот, о чем я хотела с тобой поговорить. – Сванхейд отошла от камня, и Рерик опомнился. – И вот что я хотела тебе показать.

Она открыла кожаную сумочку на поясе и вынула из нее обломок кости.

– Не бери в руки, посмотри так. – Она показала кость Рерику, однако, придерживая так, чтобы он не мог взять. – Я затерла некоторые руны, теперь это не опасно, но все же лучше тебе не трогать.

На обломке кости, длиной в пол-ладони, тянулась цепочка крупных, довольно корявых рун, совсем свежих, окрашенных чем-то темным. Надо думать, кровью. Рерику бросилась в глаза руна Хагалаз, Науд, Исс – и еще какие-то, старательно затертые и соскобленные.

– Что это? – Он поднял глаза на Сванхейд.

– Это я нашла сегодня утром в своей постели. Подложили туда вчера поздним вечером. Здесь начертано заклинание, подрывающее силы. Тот, кому оно будет подложено, заболеет и не сможет сдвинуться с места.

– То есть… это получается…

– Кто-то хотел, чтобы я почувствовала себя больной и не смогла никуда уехать. Но я знала, что для меня готовится нечто подобное. Руны предупредили меня еще вчера утром. Поэтому я сразу почувствовала чужое вредоносное воздействие и легко обнаружила его источник. Я соскоблила руны и уничтожила силу заклинания. Но тем людям лучше не знать, что я его нашла.

– Постой, я все понял! – Рерик порывисто схватил ее за руку, но тут же опомнился и отпустил. – Я знаю, кто эти люди. И кто все это придумал, и кто сделал.

– Заклинание делал не очень сильный колдун. Оно похоже на узор, сплетенный из толстых веревок.

– Это Геллир, хуторской мудрец. Но проклинать он умеет – одного бонда, говорят, до смерти довел. А заказал ему этот узор из веревок… – Рерик помолчал, но все же решился: – Это мой родич, Гудлейв конунг. Он не хочет отпускать тебя из Хельгелунда. Ты ему приглянулась.

– Это я знаю.

– Он договорился с Анундом. Тот ведь тоже хочет, чтобы ты не доехала до Бьёрна. Они уговаривали меня помочь. Но я отказался. Я считаю…

– Я это тоже знаю. – Сванхейд мягко положила свою руку на его. – Я потому и обратилась к тебе, что вижу… Ты – честный человек. Ты следуешь по пути своей судьбы и другим не препятствуешь в том же. Тем более когда пути совпадают.

– Я действительно хочу тебе помочь. Я и им сказал, что не мы заключали твою помолвку с Бьёрном, не нам и нарушать ее. Сказал Анунду, что если он будет участвовать в этом грязном деле, то я отказываюсь участвовать в возвращении ему его владений. По крайней мере, его это должно отрезвить. А если он будет на моей стороне, то Гудлейв не решится удерживать тебя силой. Разве ему нужна война в собственном доме?

– Война никому не нужна, в том числе и тебе. Где-то рядом есть средство уладить дело миром. Я спрашивала богов, и они дали мне надежду на скорое разрешение наших трудностей.

– И в чем оно?

– А мы сейчас спросим. Пришло время им дать настощий ответ. И место здесь самое подходящее.

Сванхейд вынула рог из петли на поясе, расстелила на мху возле Змеиного камня белый платок, вынутый из той же сумочки, сняла с рога кожаную крышку и вынула связку палочек, длиной и толщиной с ее указательный палец. Судя по виду, ставы были изготовлены из разных пород дерева – каждый из того, которое соответствует силе изображенной руны. Сванхейд развязала ремешок, стягивающий пучок ставов, перемешала их, в задумчивости глядя перед собой, а потом закрыла глаза и бросила все ставы разом на платок. Потом протянула руку и наугад выбрала один.

– Вот, посмотри. – Глянув на кончик березовой палочки, она показала ее Рерику. – Беркана. Значит, нам нужно искать женщину… любвеобильную… и скорее всего, мать.

– Чью мать?

– Ну, моей здесь нет. – Сванхейд улыбнулась. – Твоя здесь ни при чем. Руна говорит о том, что у нужной нам женщины есть ребенок, то есть она – мать.

Ребенок… «Это, между прочим, и его ребенок тоже…» – зазвучал в памяти, звонкий, полный досады и жалобы женский голос. Слышанный совсем недавно, вот только что…

«Сигвара!» – осенило Рерика.

– Я знаю, что это за женщина! – торопливо воскликнул он, будто догадка могла ускользнуть, если ее не схватить немедленно за хвост. – Это Сигвара! Та, у которой ребенок от Гудлейва. Она же мне вчера утром жаловалась, что конунг задумал жениться на тебе, и беспокоилась, что будет с ней и ее сыном. Кстати, она на нашей стороне. Ей совсем не хочется, чтобы у Гудлейва появилась знатная жена и сыновья от нее. И хотя она всего лишь рабыня… Не знаю, чем она может помочь, но раз боги указывают на нее…

– От нее может быть польза, – окончила Сванхейд и кивнула. – Вот что. Не говори никому, ни Гудлейву, ни Анунду, что мы теперь все знаем. Пусть они думают, что их тайна сохранена. И что колдовство действует. Я буду лежать в постели и говорить, что мне худо. А ты готовься к отъезду. Гудлейв конунг все правильно рассчитал: он вовсе не удерживает меня, но я сама не могу уехать. Он не поссорится с тобой, но достигнет своей цели. Конечно, он пообещает оправить меня к Бьёрну конунгу, едва я поправлюсь… а потом к тебе придет известие, что я передумала и решила избрать в мужья его самого. – Сванхейд улыбнулась. – Ох, хитрый глупец, он сам не знает, к чему стремится! Но неважно, его судьба в другом. Главное, пусть он пока думает, что все складывается так, как он хочет, это заставит его утратить бдительность. А мы тем временем разложим руны судьбы так, как нужно нам…

Рерик не стал спрашивать, что она задумала, понимая, что узнает об этом в свой срок. Сванхейд задумчиво собрала ставы с белого платка, стянула ремешком и спрятала в рог. Ставов у нее было, по старинному обычаю, двадцать четыре, хотя бабка Рагнхильд и фру Ульвхильд в Хейдабьюра гадали по набору из шестнадцати. «Да и вся она какая-то будто из саги о Вёлунде вышла!» – вдруг подумал Рерик. Старинные руны, старинное платье, – и это у дочери конунга! Да и сам обычай посвящать дочерей Одину, а им – сопровождать братьев в военных походах, чтобы делать предсказания, бытовал, наверное, тысячу лет назад, когда складывались саги и предания. А ей словно и дела нет, что тысяча лет миновала, она живет, как считает правильным, и боги благосклонны к ней не менее, а то и более, чем к тем, кто жаждет новизны, ищет то византийских шелков, то восточных скиллингов. Или новых богов, будто им старые чем-то нехороши.

«А чем они нехороши-то?» – вдруг осенило Рерика. Ведь и Христос, столь любимый Херибертом, стал настоящим богом после того, как повисел на кресте… как Один на ясене, тоже жертва и тоже самому себе, потому что он и его божественный отец – одно и то же. Правда, провисел он всего три дня вместо девяти, но ему этого хватило, чтобы завершить земной путь и идти дальше… И бог твой – это искра изначального огня в душе, стремление познавать вселенную и свое место в ней, и все равно, к кому ты при этом возносишь молиты! Поэтому истинно верующие всегда добры и терпимы к носителям иных верований. Злобятся и хотят всех перекроить на свой лад только те, кто любит не бога, а себя возле его престола – и поближе, чем всякие прочие!

– Что с тобой? – в удивлении спросила Сванхейд.

И Рерик обнаружил, что сидит с дурацки-просветленным лицом, выпученными глазами глядя куда-то в сторону водопада.

– Да так… Я вдруг кое-что понял, – уклончиво ответил он.

Желания поделиться с ней своими открытиями не возникло. Она и сама все это знает, а может быть, знает и такое, по сравнению с чем его озарения покажутся детским летепом.

– Потому что здесь «гнездо змея», – сказала Сванхейд. – Место силы. Отсюда легче протянуть свое сознание во все девять миров и пройти по нитям, их соединяющим.

– Ну, до этого мне далеко. – Рерик вдруг вспомнил пряжу фру Ульвхильд и обрывок серой неровной нити, который он унес с берега моря. – Но кое-какую ниточку я и правда зацепил… А ты поможешь мне? – вдруг спросил он, неожиданно даже для самого себя. Вспомнив фру Ульвхильд, которая говорила с ним от имени норны Становления, он и в Сванхейд ясно увидел саму норну Скульд, младшую, ту, что создает будущее. И ему казалось, что в ее власти разложить руны их судеб – Рерика, Гудлейва, Анунда и всех прочих – так, как нужно ей. – Я боюсь, что нарушил свою судьбу… а может быть, и судьбу своего рода. То есть я ничего не боюсь, но…

– Я знаю, что ты хочешь сказать. – Сванхейд кивнула. – Ты объявил, что ты старше своего старшего брата. Ты сказал, что ты больше родового закона. Это не значит, что ты ошибся. Но если человек делает такой выбор, за него приходится отвечать.

– Я готов.

– Ты готов, но судьба еще не готова. Еще не время. Придет время, и я выну для тебя жребий. Ведь даже Один не сразу постиг предначертанное. Ему для этого понадобилось девять долгих дней и девять долгих ночей. Ты помнишь, как говорится об этом?

Они сидели на клочках зеленого мха у подножия ярко раскрашенного Змеиного камня, и дух руны Соул смотрел на них с серого гранитного бока. Рядом журчал водопад, шумел ветер в кронах высоких деревьев, а между ними лежал белый платок – чистое поле, на которое норны еще только готовилось бросить окрашенные жертвенной кровью «прутья судьбы». Сванхейд нараспев произносила священные стихи, и Рерик слышал в ее голосе, в который вмешивался шум воды и посвист ветра, голос норны, живущей у подножия Мирового Ясена, у источника Урд:

Я смотрел в глубочайшие бездны,

Вися на этом высоком дереве,

Болтаясь там девять долгих ночей,

Раненный собственным клинком,

Окровавленный ради Одина,

Сам себе принесенный в жертву,

Пригвожденный к древу,

Чьи корни уходят в неведомое.

Никто не давал мне хлеба,

Никто не давал мне питья,

Я смотрел в глубочайшие бездны,

Пока не выследил руны.

С криком победным схватил я их,

Потом все окутала тьма.

Благо добыл я для всех,

И мудрость тоже.

От слова к слову,

Я был приведен к Слову,

От деяния к иному деянию…

Глава 11

Гудлейв конунг был весьма недоволен длительной прогулкой йомфру Сванхейд вдвоем с Рериком. Возвращение их привлекло внимание всего дома: Рерик вошел в ворота усадьбы, неся йомфру Сванхейд на руках, а она приникла к его плечу, закрыв глаза, с бледным лицом. Когда Рерик принес ее в девичью и опустил на лежанку, она не шевелилась и была то ли без сознания, то ли совсем без сил.

– Она слишком устала от долгого хождения, – хмуро пояснил Рерик. – Она больна, и даже Змеиный камень не помог ей восстановить силы. Позовите королеву Рагнхильд, пусть заварит ей каких-нибудь трав.

Хмурая бабка Рагнхильд и встревоженная фру Торгерд обе пришли в девичью, приготовили для девушки горький отвар, и она выпила его, но больше в этот день с постели не поднималась, из девичьей не выходила и лежала все время с закрытыми глазами. Фру Торгерд очень беспокоилась, а бабка Рагнхильд, тоже мрачная и злая, в полночь раскинула свои руны и после того даже с некоторым удивлением утешила дочь:

– Не помрет ваша красотка. Не должна вроде.

После всего случившегося утром Рерик весь вечер сидел в гриднице потрясенный и задумчивый, но никто этому не удивлялся. Иногда он ловил на себя тайком брошенные взгляды Гудлейва, и в глазах двоюродного брата, которые тот тотчас же отводил, улавливал скрытое беспокойство. Воспитанный лагманом, молодой конунг отлично знал, что вредоносная ворожба по старинным законам приравнивается к нанесению увечий или убийству, смотря к чему приведет. И сам он сейчас был повинен именно в этом, а Рерик, как Гудлейв понимал, легко может связать две веревки и разобраться, что к чему. Старая Рагнхильд тоже бросала на Гудлейва хмурые и досадливые взгляды, очень недовольная его поведеним, но ради чести рода не могла высказаться вслух.

И Рерик молчал и только пил пиво, которое ему усердно подливала Сигвара. Несмотря на все тревоги и наружно хмурый вид, внутри него жило блаженство, как нечто теплое и сладкое, разлитое в груди. Гридницу и людей для него заслонял образ Сванхейд – сидящей на траве перед разложенным белым платком, стоящей возле Змеиного камня, положив белую руку с тремя золотыми кольцами на серый гранит. Ее простое и ясное лицо, ее светло-серые глаза, внимательный и умный взгляд… каждая черта ее облика, каждая подвеска в ожерелье, каждая прядь светлых волос казались как-то по-особенному прекрасны, словно у других не могло быть ничего подобного. Все так подходило одно к другому, что даже маленькая позолоченная пуговка на вороте ее рубахи, оттенявшая белизну кожи, при воспоминании вызывала в нем внутреннюю дрожь. Все сливалось в единый цельный образ, так что Рерик удивлялся в душе, как люди могут заниматься делами и думать о другом, когда рядом находится такая красота.

Я смотрел в глубочайшие бездны… Ее голос звучал в ушах, как наяву, и сама она казалась бездной, полной тайн, куда хотелось погружаться бесконечно. Ради счастья быть допущенным к этим тайнам Рерик без колебаний согласился бы повисеть девять дней на дереве, пронзенный копьем. И впервые ему пришло в голову, что Один во время своего Великого Посвящения, возможно, испытывал не только боль и тревогу, но и это вот горячее влечение к познанию, страстную любовь к манящей тайне, которая даже мучение превращает в блаженство. И сам образ Серого Старика стал ему ближе, понятнее, роднее, и мысль об их кровном родстве, кроме привычной, внушенной с детства гордости вызвала в душе чувство истинной родственной близости к Отцу Богов. Сам Рерик словно ступил на Радужный Мост и хоть на шаг, но приблизился к божеству, вечно странствующему по вселенной в поисках новой мудрости. И путь ему указала она, Сванхейд.

Ему вспоминалась полоска нежной белой кожи, видная в разрезе рубахи, и внутри пробегала сладкая судорога. Но не меньшее блаженство Рерику приносило ощущение связи между ними двоими, возникшее в этот день. У них завелись общие тайны, общие замыслы, связавшие Сванхейд с ним и сделавшие их, пусть мнимо и ненадолго, единым целым. Никогда раньше он не переживал чувство такого душевного и умственного единения с другим человеком и не знал, как это может быть приятно. А то, что этим человеком оказалась женщина, молодая и прекрасная, делало новое чувство еще и пьяняще сладким. Теперь он не жалел о том, что злосчастные обстоятельства расстроили его женитьбу сначала на Рейнельде, потом на Вальгерд. И хотя у Сванхейд есть жених… все же хорошо, что сейчас он может свободно предаваться сладким воспоминаниям и несбыточным мечтам, не боясь встретить настороженно следящий за ним ревнивый взгляд.

А между тем другая женщина и впрямь решила сегодня одарить его своим вниманием. Сигвара в этот вечер усердно ухаживала за Рериком, подавала то мясо, то хлеб, то пиво, и при этом как бы невзначай задевала то локтем, то бедром, а когда наливала пиво в его чашу, так налегла пышной грудью на его плечо, что сидевший рядом Эгиль сказала «ого!», вытаращил глаза и заморгал. Сам же Рерик только теперь заметил ее поползновения, а Сигвара шепнула ему на ухо:

– Йомфру Сванхейд велела мне липнуть к тебе, Рерик конунг. И сказал, чтобы ты делал вид, будто я тебе нравлюсь.

– Зачем? – Рерик поднял глаза к ее румяному лицу, склонившемуся прямо к его лицу.

– Йомфру сказала, что так надо. – Сигвара обольстительно улыбнулась. – А заодно конунг пусть поревнует, ему полезно!

И она метнула блестящий взгляд в сторону Гудлейва. Тот уже заметил ее приемы и недоуменно нахмурился. Но тут же просветлел лицом и победно усмехнулся. Решил, что рабыня ревнует к норвежке и поэтому хочет заставить ревновать его, чтобы снова привлечь к себе.

А Рерик, не поняв, чего хотела Сванхейд, но доверяя ей, обнял Сигвару за талию и посадил к себе на колени. Та сопротивлялась, но больше для вида, делала вид, будто хочет увернуться и уйти, и при этом посматривала на Гудлейва: видишь, конунг, я нравлюсь и другим знатным вождям! Рерик тыкался лицом в ее шею и волосы, делая вид, будто совсем пьян и ничего не соображает. Кстати, Сигвара и правда была весьма привлекательна, и в другое время он бы по-другому отнесся к этим заигрываниям… Но все его мысли были с Сванхейд, и на Сигвару он смотрел, как… как на подушку из гагачьего пуха, которая зачем-то уселась к нему на колени.

То же продолжалось и в следующие три или четыре дня. Сванхейд не выходила и не поднималась с постели, а Сигвара весь день и весь вечер терлась возле Рерика, и он болтал с ней, притворяясь, будто ее общество нравится ему все больше и больше. На самом деле его увлекало только то, что она говорила ему об Сванхейд и от имени Сванхейд. Через три дня замысел окончательно созрел, и Рерик окончательно уверился, что Сванхейд держит в руках те нити, что тянутся с веретен трех могучих дев, живущих возле источника Урд.

А между тем, как ни сильно был Рерик одолеваем божественными и любовными помыслами, земная жизнь не стояла на месте. Смалёнд деятельно готовился к походу, и уже пятнадцать кораблей были снаряжены, люди собраны и ожидали только знака к выступлению. Анунд с каждым днем волновался все больше и постоянно торопил Рерика, требуя скорее трогаться в путь. Люди тоже не хотели ждать, тратить понапрасну съестные припасы, с риском упустить хорошую погоду. И наконец Гудлейв назначил день принесения жертв, чтобы попросить у богов предзнаменований для воинов.

К тому времени Рерик уговорил королеву Рагнхильд погадать для него. Он, пожалуй, предпочел бы, чтобы это сделала Сванхейд, но та по-прежнему притворялась больной и не вставала с постели, к тайному удовлетворению Гудлейва, почитавшего это своей заслугой, а заодно и Анунда. Зато бабка Рагнхильд, напротив, смягчилась к Рерику, при помощи женского чутья и житейской наблюдательности поняв, что он не причастен к коварным замыслам Гудлейва и даже им противостоит.

В избранный день все население конунговой усадьбы и ближайшей округи собралось в долине, где шумела священная роща. Поглядеть на гадание собрались сотни людей – многие из тех, кто собирался с Рериком в поход, да и остающиеся дома хотели посмотреть на священнодействие. Зрители расположились на склонах ближайших холмов, откуда им все было видно как на ладони. Ведь входить в рощу имел право только сам конунг, приносящий жертвы, да и стоять поблизости – только самые знатные и сведущие люди.

На опушке рощи, выступив вперед, будто полномочный представитель древесного царства, рос могучий ясень, высокий, старый, но еще мощный и очень красивый. На его ветви вешались жертвенные животные и прочие дары, и в траве у его подножия сплошным покровом белели старые кости, вымытые дождями и вылизанные ветрами. Под ясенем располагался алтарь – необработанная каменная глыба с плоской верхней стороной. Сейчас перед алтарем собрались все трое конунгов – Гудлейв, Рерик, Анунд, королева Рагнхильд, фру Торгерд, фру Хильдеборг с мужем, Вемундом харсиром. Пришел Рагнар лагман с сыном, который только что вернулся из поездки, Берг харсир, Гейр харсир и еще некоторые знатные люди. Из дружины Рерика позади него стояли Орм Шелковый, приехавший вместе со всей семьей, ярлы Гейр и Аслейв, фризы Вильберт и Бальдвин. Отец Хериберт, само собой, остался дома, горько вздыхать и молить Бога о милости к заблужающемуся, который, уже будучи крещен, вернулся к кровавым обычаям предков.

Право приносить жертвы в священной роще принадлежало конунгу, но Гудлейв объявил, что сегодня уступает его Рерику. Его знатный род и близкое родство с конунгами Смалёнда допускало такую замену. Свое решение Гудлейв объяснил тем, что, дескать, именно Рерику нужно благоволение богов в предстоящем походе, поэтому пусть сам и просит о ней. Но Рерик, а с ним и бабка Рагнхильд оба догадывались, что истинная причина другая: виновный во вредоносном колдовстве, да еще по отношению к дочери конунга и жрице Одина, Гудлейв просто не решался войти в священную рощу, не смел обратиться к богам, боясь, что они разоблачат и покарают его. За то, что он сделал, боги запросто могли бы направить жертвенный нож в его собственное горло, превратить ветвь ясеня в копье, которое пронзит недостойного, а другую ветку – в петлю, на которой он повиснет, как жертва Одина.

После призвания богов на это место и принесения в жертву белого барашка, Рерик отступил, а вперед вышла королева Рагнхильд. Фру Торгерд принесла за ней особое «сидение тула» – трехногую скамеечку, отделанную золотом, сидя на которой изрекают порочества во время гадания. Скамеечку она поставила напротив жертвенника, на котором еще блестела огромным красным пятном свежая кровь. Сама бабка Рагнхильд принесла белую гадательную ткань и, кряхтя, расстелила ее на траве между жертвенником и сидением тула. После этого она взяла у Рерика священный молот, еще влажный и липкий от крови, и заново благословила место гадания. Повернувшись лицом к северу, она подняла обе руки вверх – Рерик вспомнил, как несколько дней назад Сванхейд у него на глазах стояла вот так же возле Змеиного камня – и стала призывать силу норн.

Из домов, все-сокрытых,

Из путей все-широких,

Должна я назвать норн

И призвать дис встать рядом,

– произнесла она нараспев, а потом, немного выждав, позвала:

– Урд-Верданди-Скульд!

И все затаили дыхание, с дрожью и мурашками на коже чувствуя, как из неведомых вершин сходят сюда духи – родовые покровители-фюльгьи и сами Великие Норны, творительницы судеб мира.

Рерик невольно положил руку на Золотого Дракона. Она тоже должна сейчас невидимо явиться сюда – белая женщина, покровительница рода.

Королева Рагнхильд тем временем приняла от дочери небольшую золотую чашу, в которой лежали ее собственные ставы – шестнадцать небольших костяных палочек.

– Пусть первым будет вынут жребий Анунда сына Эйрика, – вполголоса подсказал Рерик. – Ведь мы идем в этот поход ради возвращения его родовых владений.

Бабка Рагнхильд сосредоточенно кивнула, стараясь, чтобы сами мысли ее, отлившись в ясные вопросы, по руке перетекли в золотую чашу, рассеялись по костяным палочкам ставов и настроили их на правильные ответы.

– Руны, шепчите верный совет! – пробормотала она так тихо, что ее услышали только сами ставы, а потом, подняв лицо к небу, выбросила все ставы из чаши на расстеленное белое полотно.

И знатные люди под ясенем, и народ на склонах холмов затаил дыхание, когда костяные палочки упали на белое полотно, хотя расположения их издалека увидеть не удавалось. Анунд конунг покраснел от волнения и тайком утирал вспотевший лоб.

Фригг, открой мне глаза,

Чтобы я могла увидеть знаки

И прочесть руны верно!

– произнесла королева Рагнхильд, а потом призвала:

– Один-Вили-Ве!

С трудом опустившись на колени, она вслепую выбрала из брошенных ставов три, подошла к сидению тула и с облегчением уселась на него. Выбранные ставы она разложила перед собой треугольником: два напротив друг друга, а третий – под ними посередине.

Пора мне с престола

Туда поведать

У источника Урд,

– заговорила она, и теперь голос ее звучал по-иному, не как всегда, и казался более глубоким и значительным. Через нее говорила сама Урд, старшая из норн, хозяйка и хранительница того, что уже свершилось и тем определило настоящее и грядущее.

Смотрел я в молчанье,

Смотрел я в раздумье,

Слушал Высокого слово.

Говорили мне руны,

Давали советы

В доме Высокого.

Так я их слышал,

Так прочитал их.

После этого королева Рагнхильд наконец опустила глаза к вынутым жребиям. Зрители, казалось, перестали дышать.

– Сперва прочитаю я корень Урд, – провозгласила королева Рагнхильд, глядя на жребии. – Корень Урд тянется из минувшего и показывает нам, что привело к тому, что есть сейчас. И в корне Урд вижу я руну Мад – руну Человека. Человек – это радость для человека, и нагромождение праха, и украшение кораблей. Человек – потомок богов, и потомок богов – сын моей дочери, Хрёрек сын Хальвдана. Повстречав его, Анунд сын Эйрика нашел прочную основу для осуществления своих устремлений. И в дружеской своей связи найдут они оба основу для успеха. Не следует пренебрегать этим даром богов, – она метнула на Анунда строгий взгляд, – ибо вместе с дружбой своего потомка боги отнимут и удачу.

– Вторым читаю я корень Верданди, – продолжала королева Рагнхильд, глянув на второй став. – Корень Верданди говорит нам, что происходит с нами сейчас. И вижу я руну Ар – руну Доброго Года и Урожая. Тот, кто следует назначенным ему путем, вовремя соберет урожай добра и богатства, ибо прибыток приносит людям урожай. И если поле твое созрело, не робея выходи на него с серпом, пока не перестояли колосья и не осыпалось зерно.

– Теперь возьму я корень Скульд – он уводит нас в будущее, куда путь проложило прошлое и решения настоящего. И в корне Скульд вижу я руну Урр – руну Зубра или Дождя. Это поистине добрая руна, ибо соединена в ней сила Огня, Наследия и Радости. Полон ты жизненным огнем, Анунд сын Эйрика, и суждено тебе не только утвердиться в наследственных владениях, но и передать их своим потомкам. Не ко многим так щедры боги, и великой благодарности достойны твои норны за столь добрую судьбу.

Анунд, наконец осознав, что все предзнаменования весьма благоприятны, перевел дух и даже заулыбался.

Оглашены

Виденья Высокого

В доме Высокого!

– провозгласила королева Рагнхильд и встала с сиденья тула.

Все несколько расслабились и загомонили: стоявшие ближе – более сдержанно, народ на холме – оживленнее и громче.

– Теперь мы попросим тебя бросить жребии для моего родича Хрёрека сына Хальвдана, – сказал Гудлейв. Он тоже несколько расслабился, видя, что все идет хорошо и разоблачать его недостойные замыслы боги, похоже, пока не собираются. А может, они даже на его стороне? – Но поскольку судьба его гораздо сложнее и нам важно знать ее как можно более полно, мы попросим тебя сделать не простой «бросок норн», а «бросок в девять миров».

– Хорошо, – буркнула бабка Рагнхильд, собирая ставы обратно в золотую чашу.

Рерик знал, что такое «бросок в девять миров». Это был гораздо более сложный вид гадания, требующий гораздо больших знаний и умения читать тончайшие оттенки в значении рун, улавливать малейшие пересечения их сил. Это могли делать только самые способные и опытные повелители рун. При этом пространство гадательной ткани мысленно делилось на девять полей, по числу миров, и высчитывалось, какие руны на какое упали и что это означает. Бабка Рагнхильд за многие года набралась такого опыта, а ума ей всегда было не занимать.

Она снова проделала обряд призывания норн, бросила ставы на гадательное полотно и уселась на сиденье тула, чтобы как следует рассмотреть, на какое из полей упали какие ставы, открыла глаза… и вытаращила их в изумлении и ужасе.

Между стоявшими вокруг пробежал возглас, Рерик невольно шагнул ближе. Все шестнадцать ставов легли на ткань знаками вниз. Упавшие таким образом руны при толковани не учитывались. А теперь вышло, что толковать просто нечего!

– Попробуй бросить еще раз! – изменившись в лице, попросил Гудлейв. Рерик молчал: он уже понял, что это значит.

Королева Рагнхильд, с несколько растерянным видом, снова собрала ставы в чашу и снова призвала норн. Бросок – и все ахнули уже в голос от потрясения: все шестнадцать ставов вылетели за пределы полей, ни один из них не попал на ткань.

– Еще раз попробуй, ну же! – побуждал побледневший Гудлейв.

– Не стану я больше пробовать! – сварливо воскликнула королева Рагнхильд, дрожащими руками собирая костяные палочки. – Ты, верно, хочешь, чтобы в третий раз мои ставы все сломались пополам? Или воткнулись мне в глаза? Боги не желают нам открыть судьбу Рери! Она, видать, еще не выросла. А слишком любопытным боги отрывают нос! Иной раз вместе с головой! Если ты такой умный, конунг, пробуй сам!

На том и завершилось гадание под священным ясенем. Дрожащим от негодования голосом поблагодарив норн, бабка Рагнхильд собрала ткань, фру Торгерд унесла сидение тула. В душе старуха винила Гудлейва в неудавшемся гадании не смотрела на внука весь остаток дня. Гудлейв, напротив, всем давал понять, что очень доволен благоприятными предсказаниями для Анунда и устроил вечером пир для всех, кто только смог поместиться в гридницу.

Рерик тоже сидел на пиру и держался невозмутимо. Больше всего на свете ему хотелось оказаться рядом с Сванхейд, но ни в коем случае он не мог допустить, чтобы хоть кто-то, кроме Сигвары, заподозрил о тайном сговоре между ними. Это погубило бы все. А между тем Сванхейд сейчас казалась ему его единственной опорой в мире. Ни одна руна – ни одна! – не упала в поле хотя бы одного из девяти миров, и от этого у него было чувство, будто он ничего не весит, прозрачен, как туман, и что для него вообще нет места ни в одном их миров. И в то же время он присутствует во всех.

А никто не замечал, что с ним делается: к нему то и дело обращались по поводу предстощего похода, Хродар Ветер произносил громкие речи, призывая смалёндцев к битвам за славу и добычу – у него это очень хорошо получалось. Сигвара все заигрывала с Рериком и полвечера просидела у него на коленях. Она и не догадывалась, что он в это время бродит где-то вдоль таинственных нитей, соединяющих миры, и ищет место для себя. Она даже несколько раз поцеловалась с ним, не смущаясь присутствием Гудлейва конунга. Конунг, впрочем, посматривал на них не без удовлетворения. Он понимал, что его намерения насчет Сванхейд для Сигвары тайны не составляют, и опасался со стороны любовницы плача, ревности и уговоров. К его облегчению, она была спокойна и весела. Его даже задевало ее веселость: можно подумать, что утрата конунговой благосклонности для нее пустяк! Но и он был слишком горд, чтобы показать, будто неверность какой-то рабыни для него что-то значит.

Следующий день ознаменовался заметным в домашнем быту событием. Рерик конунг подарил рабыне Сигваре франкскую женскую накидку: круглого кроя, с капюшоном, из хорошей мягкой шерсти брусничного цвета, отделанную цветной тесьмой. Нарядившись в нее, несмотря на теплый день, Сигвара красовалась посреди двора, а вокруг нее толпились женщины, работники, даже хирдманы, свои и приезжие. Это был целый праздник для всего хирда: все рассматривали подарок, щупали ткань, расспрашивали.

– Что у вас там за чудо? Штаны с капюшоном? – вопрошал Хродар, проталкиваясь сквозь толпу.

– Это называется… эта… изюбря! – отвечала Сигвара. – Мне Эгиль сказал!

Эгиль Кривой Тролль, как знаток франкских обычаев и франкских одежд, сказал ей, что это шазюбль, но такое сложное слово она не смогла сразу запомнить.

– Сама ты изюбря! Это не шазюбль, а шап! – поправлял Даго, франк, прибившийся к дружине Рерика еще в Гавани. – Шазюбль шьется без капюшона и без разреза спереди. Но ткань и правда хорошая, а вот эта тесьма немалых денег стоит! Это очень щедрый подарок!

– Признайся, за что Рерик конунг тебе такую роскошь подарил? – наперебой допытывались мужчины и женщины, теребя обновку. – Уж верно, не за то, что ты ему пива подливала! Верно, за что-нибудь другое! Признайся!

Но Сигвара только хохотала в притворном смущении, мотала головой, краснела от волнения, что зрители принимали за краску стыдливости. А ее заботило, не слишком ли она перегнула палку с этой «изюбрей» и не вызовет ли гнев конунга такой явный знак близости между нею и Рериком. Она ведь собиралась вернуть себе благосклонность Гудлейва, когда знатная соперница исчезнет, а для этого было важно не зайти слишком далеко в стремлении вызвать ревность.

Но главная цель была достигнута – франкскую обновку Сигвары увидел весь дом.

Этой же ночью, едва Рерик успел лечь и даже заснуть, как кто-то притронулся к его плечу. Приобретя в походах привычку к чуткому сну, он тут же открыл глаза и сел. Летом огонь в очагах по ночам не поддерживали, и в спальном покое было совершенно темно.

– Тише! – шепнул ему в ухо женский голос, и он узнал Сигвару. – Вставай потихоньку, чтобы никто не слышал, и иди за мной.

Рерик вылез из-под одеяла и стал наощупь одеваться. Он было подумал, что Сигвара явилась, чтобы довести до конца свое мнимое увлечение им, но раз нужно куда-то иди, значит, дело в другом.

Вслед за женщиной он вышел наружу. Было около полуночи, ярко светила полная луна, с ясного неба смотрела россыпь звезд.

– Это йомфру тебя позвала, – шепнула Сигвара. – Она пока ждет в девичьей. Ей что-то нужно от тебя.

Рерик даже вздрогнул от радости: это было гораздо лучше, чем если бы он понадобился самой Сигваре. Ни о чем он так не мечтал, как о скорейшей встрече с Сванхейд, и о ней он думал, засыпая.

– Она хочет выйти из усадьбы. – Сигвара поймала его за руку и удержала. – Я сейчас пойду разбужу Гаука, чтобы он открыл ворота, и скажу, что это мы с тобой уходим. А уйдете ты и она. Поди пока к ней, но не разговаривай, чтобы никто не проснулся.

Рерик подошел к двери девичьей и за приоткрытой створкой увидел Сванхейд, освещенную лунным светом. Она молча улыбнулась ему. Сигвара тем временем спустилась в землянку для работников и через какое-то время вышла вместе со старым Гауком, в чьи обязанности входило запирать ворота на ночь, отпирать их утром, а также выходить, если кто-то застучится в неурочный час.

– Куда вас тролли понесли в самую полночь, здесь, что ли, места мало? – ворчал он.

– Ой, забыла кое-что! – охнула Сигвара и унеслась обратно к девичьей. – Отпирай пока, я сейчас вернусь!

Пока Гаук возился с тяжелым засовом, она живо скинула свою новую «изюбрю» и набросила ее на плечи Сванхейд. Та подняла капюшон и прикрыла лицо. Сигвара скользнула назад в девичью, а там даже улеглась в постель Сванхейд – чтобы если кто-то из женщин проснется, отсутствие «больной» на месте не бросилось в глаза.

А Рерик и женщина в новой накидке Сигвары прошли мимо ворчащего Гаука, которому и в голову не пришло заглядывать под капюшон.

– Что случилось? – шепнул Рерик, когда ворота закрылись за ними. Этой ночной прогулки их замысел не предусматривал. – Куда мы идем?

– Руны позвали меня, – шепнула в ответ Сванхейд. – Они разбудили меня и сказали, что время пришло. Сейчас я смогу вынуть твой жребий, который норны не открыли королеве Рагнхильд.

– Судьба уже созрела?

– Возможно. А может, сегодня ночью я увижу и то, что еще не созрело, чему только предстоит зреть. Сегодня особенная ночь, я чувствую нити норн, словно они проходят через меня.

Рерик взял ее за руку, словно бы для того, чтобы не дать споткнуться в темноте. И почувствовал, что она дрожит, как от страха или сильного волнения. И ему стало казаться, что какие-то сверкающие белые нити, тянущиеся из ее руки, пронзили его руки и растеклись по телу. Его тоже охватила дрожь: нити норн, струны вселенной, трепетали, колеблемые ветрами бытия, и теперь он чувствовал эти колебания, как будто сам стал какой-то божественной арфой.

– Куда мы идем?

– На холм.

– Куда ты всегда ходила?

– Да. Нужно быть как можно выше, как можно ближе к небу.

Они поднялись по склону холма к самой вершине. Здесь дул ветер, и Сванхейд пришлось, подобрав несколько камней, прижать ими свой гадательный платок, чтобы не улетел. При ярком свете луны отчетливо было видно каждый мелкий камешек. Сванхейд отцепила с пояса рог и вынула оттуда ставы.

Из домов, все-сокрытых,

Из путей все-широких

Должна я назвать норн

И призвать дис встать рядом…

– начала она призывание, которое Рерик на днях слышал в исполнении бабка Рагнхильд. При этом она, подняв лицо к небу, не сводила глаз с яркой звезды, по которой находят дорогу в открытом море и которую на Севере называют Глаз Одина[10]. Рерик посмотрел на звезду и вспомнил: один глаз Одина находится в колодце Мимира, и в нем один из трех источников его мудрости – наряду с рунами и поэтическим мёдом. Он смотрит на все миры снизу, изнутри. А другой глаз Повелителя взирает на миры снаружи и сверху. Получается, Один видит миры сразу с двух противоположных сторон… точек… А раз они противоположны, то оба его глаза могут встретить взгляд друг друга. И когда их взгляды встречаются, они образуют ось, вокруг которой вращаются миры в своем вечном движении…

О Боги! Что за мысли стали приходить ему в голову! Какие бездны открылись ему здесь, дома, в усадьбе Хельгелунд, которая в детстве и ранней юности казалась ему довольно скучным местом. Здесь ему по-настощему открылись боги – а не за морями, в чужих странах, куда обычно ездят набираться опыта и мудрости. Да, но понял бы он что-нибудь сейчас, если бы не побывал за морями?

Сванхейд тем временем бросила руны, и Рерик вслед за ней поспешно опустился на колени, чтобы посмотеть: не упали ли все ставы опять изображением вниз, не вылетели за пределы платка? Но нет, те лежали, как надо. Сванхейд наугад выбрала три, продолжая глядеть вверх, в Глаз Одина. Что за руны ей попались, Рерик не мог разглядеть: для того чтобы различить тонкие линии руны, которая могла бы уместиться на кончике девичьего пальца, света луны не хватало. Сванхейд разложила их у себя на ладони и пальцами другой руки прикоснулась к первой в ряду. Рерик вспомнил, как она читала стертые руны Змеиного камня: ей не надо видеть линии, чтобы отличить одну от другой. Сила руны, каждая из которых имела для нее свой особый цвет, звук и вкус, колола ей пальцы.

– Поле Урд дало нам руну Турс, – заговорила Сванхейд, и Рерик вздрогнул: эта грозная могучая руна словно полыхнула ему в лицо своей великаньей силой. Где-то в глубинах вселенной задрожал громовой раскат. – Руна Шипа… Силой ее столкнулся ты в споре с твоим братом и тем породил зло, но вместе с тем и освободил силу для новой жизни. Ты пошел через точку перелома, ты изменил твою судьбу навсегда. Все, что случится дальше, вырастет из твоих решений того дня.

– Поле Верданди дало нам руну Альгиз. – Голос Сванхейд зазвучал нежнее, будто она обращалась к любимому существу. – Руна Лебедя – воистину добрый знак для тебя. Это значит, что ты не один перед твоей судьбой. Фюльгья рода защищает тебя, а за ней в твою жизнь пришел и другой защитник и помощник – посланный тебе самим Одином.

– Поле Скульд вырастило руну Райдо. Готова повозка, готов и сам путник к долгой дороге. Трудное путешествие тебе предстоит, долгий рост и становление.

– Но что же… что же будет в конце пути? – едва сумел выговорить Рерик, горло перехватило от волнения.

– Пока я вижу только это. Ведь судьба созревает и протягивается вверх и вперед по мере того, как настоящее становится прошедшим, а принятые сегодня решения отвердевают и служат основой для будущего. Ты идешь вперед, раздвигая для себя границы Мидгарда, и время твое идет вперед вместе с тобой.

– Мне говорила одна… мудрая женщина, там, в Хейдабьюре. Она сказала, что на родине от меня не останется ни следа, ни памяти. И что если я пройду… через Бездну, то найду для себя и своих потомков целый мир. Это и значит – расширить границы Мидгарда?

– Да. Ведь ты отказался от родства с твоим братом, потому что не хотел быть младшим и предпочел быть единственным человеком в своем роду: и младшим, и страшим, первым, как великан Бури, не имевший рода, но ставший основой всех родов смертных и бессмертных. Ты – основа и источник судьбы для того мира, который создашь. Ты – Один того народа, который поведешь за собой. И так же, как Один, ты останешься для него непостижим.

Она говорил отрывисто, голос ее дрожал, и сама она дрожала, но Рерик знал, что нельзя сейчас ее трогать, нельзя прерывать вопросами, чтобы неосторожным словом или движением не столкнуть невзначай с призрачной тропы между небом и морем, не вырвать из чутких пальцев тонкую нить, вдоль которой пророчица следует от источника Урд в сияющие дали будущего – в бесконечность.

– И что же… – Он все-таки решился задать вопрос, который сейчас был для него самым важным. – А твоя и моя нить еще когда-нибудь пересекутся? Или мы расстанемся, когда ты уйдешь к Бьёрну сыну Эйрика, и не встретимся больше?

– Один направляет мои пути, – уже тише, почти спокойно сказала Сванхейд. Дрожь ее унялась, три става она положила назад на платок и стала медленно собирать деревянные палочки вместе. И Рерику послышалась грусть в ее голосе. – Я избираю, но выбор делаю не я. И счастье твое в том, что наши нити сейчас расходятся. Возможно, в будущем они пересекутся вновь. Если обоим нам удастся осуществить то, что предначертано. Моя мать предсказала, что мне предстоит стать прародительницей великого рода воинов и правителей. Тебе предсказано, что ты станешь основателем великого многочисленного рода, который будет многие века держать под своей властью огромнейшую страну. Но чтобы попасть в тот мир, где предсказанное сбудется, тебе нужно сначала пройти через Бездну. И если мы снова встретимся, то только… позади Бездны.

– А ты? Ведь и тебе придется пойти через Бездну!

– Я пройду через нее не раз. Таково мое предначертание – проходить через Бездну и проводить через нее тех, на кого пал выбор. Я – избирающая на смерть…

Рерик молчал. Она дала ему надежду, и он был готов на все, лишь бы их нити, такие похожие, сплелись вместе – пусть и позади Бездны. Но она сказала что-то такое… Рерика не испугало слово «смерть» – слишком много раз он видел в глаза ее саму, чтобы бояться одного слова. Но так говорить могло только инакое существо, нездешнее, пришедшее из иных миров и тем самым сделавшее разлуку совершенно неизбежным следствием встречи.

– Сейчас я могу лишь указать тебе путь, – тихо сказала Сванхейд, уже убравшая ставы в рог на поясе, и подошла к нему вплотную. – В жизни не бывает ничего случайного. И то, что нити наших судеб пересеклись здесь и сейчас, тоже не случайно. Сейчас ты поможешь мне выполнить мое предназначение, пусть и против твоей воли. А после я помогу тебе выполнить предначертанное тебе. И когда когда вновь Орел сядет на твое плечо, а Дракон свернется у ног, дерево твоей славы взрастет и поднимется, ты станешь тем, для кого предназначена я.

Как во сне, видя слишком близко ее лицо, облитое лунным светом, Рерик поднял руки и обнял ее. Его вдруг захлестнуло возбужение, поскольку тьма Бездны, в которую он заглянул, всегда рождает в смертных неистовое желание жить. Возможно, потому Сванхейд так волновала его с самого начала – что тень этой бездны таилась в ней всегда.

– Но если ты попытаешься торопить судьбу, то вместо своей славы примешь чужую смерть, – шепнула она, почти прижавшись губами к его уху.

И на этот раз слово «смерть» отрезвило его. Он не испугался – а просто понял, ясно осознал, будто увидел, что если он попытается сейчас занять место того, к кому толкает Сванхейд сделанный не ею выбор, то они рухнут в эту бездну прямо сейчас и погибнут в ней навсегда – оба.

Хоть Сванхейд и сказала, что нити их сплетутся лишь в далеком будущем, Рерик чувствовал, что они уже связаны, что они уже стали парой и что отныне они будут взаимно определять жизненные пути друг друга, даже в разлуке, даже не зная друг о друге ничего. Их нити сплелись в будущем, но они ведь тянутся через настоящее и даже через прошедшее. А Бездна и сейчас царила вокруг них – эта лунная ночь, эта узкая воздушная тропа между морем и небом. Они уйдут отсюда, но их тени навсегда останутся, чтобы заглядывать в Бездну. И будут терпеливо ждать, когда настанет срок. Девять дней, девять лет – неважно, ибо там нет времени. Решение принято, зерно судьбы посеяно. И дерево славы пустилось в рост…

Глава 12

Когда они вернулись в усадьбу, Рерик постучал, приказал Гауку открыть, и женская тень во франкской накидке скользнула к девичьей. И уже наутро вся усадьба знала, что Рерик конунг среди ночи ходил куда-то вдвоем с Сигварой.

– Он, видно, и накидку-то эту, изюбрю, ей подарил, чтобы не холодно было ночами гулять! – посмеивались домочадцы.

– А чем в доме плохо?

– Видать, конунга боятся.

– А как будто он и так не узнает!

Гудлейв конунг, разумеется, обо всем узнал одним из первых. И когда Рерик вышел из спального покоя умываться, несколько позже остальных, двоюродный брат уже поджидал его снаружи. Не мог даже дождаться, пока позовут на стол.

– Я слышал, ты совсем поладил с Сигварой! – улыбаясь, хотя и не так чтобы очень дружелюбно, сказал он Рерику. – Что же, она хорошая женщина, и надеюсь, ты не разочаровался.

– Кому это знать, как не тебе, – так же ответил Рерик.

– Да уж конечно, она будет не худшей спутницей для человека, которому так не везло с невестами и который неизвестно когда обзаведется женой. Не хочешь ли взять ее с собой?

– Ты и в самом деле готов мне ее отдать? – Рерик сделал вид, что удивлен. В действительности он был очень обрадован: не приди эта мысль в голову Гудлейву, он не далее как сегодня должен был сам попросить успупить ему Сигвару. – Отдать мать твоего сына?

– Сына я в любом случае оставлю себе. – Гудлейв слегка нахмурился. – Пока он у меня один, да и не могу я допустить, чтобы моя кровь росла… неизвестно где. А Сигвару забирай, раз уж она так тебе приглянулась. У меня скоро будет жена… вероятно, я надеюсь, мне удастся в скором времени найти подходящую невесту, высокоро рода… и так далее, – поправился он. Ведь предполагалось, что Сванхейд уедет-таки к Бьёрну сыну Эйрика в Свеаланд, когда поправится. И только сам Гудлейв знал, что поправится она не раньше, чем уедет Рерик, а руническая кость будет вынута из ее постели.

И отъезд Сигвары Гудлейва устраивал. Он знал ее пылкий боевитый нрав, а к тому же не вполне был к ней равнодушен, поэтому ее ревнивые глаза и упреки грозили отравить его будущее счастье с Сванхейд. Держать двух жен в одном доме – до добра не доведет, в этом он убедился на опыте своего воспитателя Рагнара. А к тому же и совесть его была спокойна: ведь он не продает мать своего сына каким-то заезжим купцам, передавая неведо в чьи руки, а поручает знатному благородному человеку, своему ближайшему родичу, неженатому к тому же.

– Тогда мне остается только поблагодарить тебя. – Рерик учтиво наклонил голову. – Это истинно родственная щедрость. Я уверен, мы с тобой расстанемся хорошими друзьями. Надеюсь, что со временем смогу вознаградить тебя.

Одевшись, Рерик пошел в гридницу. Столы уже поставили, но еду только подавали. Бабка Рагнхильд сидела на женской скамье, сложив руки на коленях и уставясь в пространство с таким оцепенелым видом, будто во всей вселенной дел для нее не было и не предвиделось.

– Да будет удачен твой день, госпожа королева! – приветствовал ее Рерик.

– А, это ты… дуб незрелой судьбы[11], – буркнула бабка. – Я думала, ты и до полудня не поднимешься, всю ночь, говорят, гулял.

– Я дуб еще и незрелого разума. – Рерик присел рядом. – И потому хочу взять взаймы немного твоей мудрости.

– Да ну! – не поверила бабка. – Этого добра у стариков полно, только молодые не очень-то охотно берут.

– Я слышал такую загадку: что это за существо, которое избирает, но выбор при этом делает кто-то другой. Которое избирает на смерть, – негромко повторил Рерик слова Сванхейд, врезавшиеся ему в память. – Кто это?

– Э… Да это, кажись… валькирия это, – сначала опешив, догадалась королева Рагнхильд. – Избирающая на смерть по выбору Одина – это валькирия. Подходит тебе такая разгадка?

Рерик не ответил. Ответ старухи потряс его своей очевидностью. Именно так все и есть. Один выбирает, кому из славных героев пора умереть, и посылает валькирию, чтобы она осуществила выбор. Подсказала путь, на котором герой найдет славную смерть. И это ее избрание осуществляется через брак ее и земного мужа – обручаясь с ней, он берет в жены свою смерть. Так говорится во всех сагах о древних героях. Дочь конунга была валькирия… Скажем, Хельги сын Хьёрварда встречает деву, которая ищет битв, обручается с ней… Они обручились и любили друг друга очень сильно… А потом он погибает и прямо в объятиях возлюбленной уносился в Валгаллу. Вёлунд потерял свою жену-валькирию, потому что его срок еще не пришел. А тот, кто не теряет ее – теряет жизнь.

Он огляделся, надеясь увидеть Сванхейд и при свете дня (сколько его проникало в дом сквозь дымовые отверстия и открытую дверь) попытаться увидеть в этой девушке неземные черты. Вот почему ему с самого начала мерещилось в ней нечто большее – он видел то норну, то фюльгью, то лебедя… Первая часть ее имени означает «лебедь». Облик лебедя принимают валькирии, чтобы спуститься с небес на землю к своим избранникам. И лебеди вышиты на ее платье. Как он раньше не понял?

Но Сванхейд в гриднице не было: она все еще «болела». И болеть ей оставалось всего один день – назавтра было назначено начало похода.

Весь берег возле усадьбы напоминал воинский стан, а по сути им и являлся. К одиннадцати корабля Анунда конунга и шести кораблям, приведенным Рериком из Дорестада, Смалёнд прибавил еще шестнадцать. Все они были разного размера и вмещали разное количество людей, но вместе набралось без малого тысяча. Не все имели опыт военного похода, не все обладали действительно хорошим оружием, а прочее снаряжение у иных состояло из щита и войлочной или меховой шапки вместо шлема, но воинского духа было не занимать даже самым бедным. Успех прежнего похода под предводительством сыновей Хальвдана вдохновлял и позволял ожидать не меньшего. Люди жили прямо под открытым небом, возле своих кораблей, уже бывалые воины делились опытом и воспоминаниями, даже рассказывали стихи собственного сочинения, пославляя память павших товарищей и собственную доблесть. Хроар Выдра за зиму после того похода сочинил целую песнь, прославляющую Рерика и Харальда, которую оглашал на всех пирах перед походом и тем заслужил большое серебряное обручье.

И вот на самом рассвете избранного дня, который боги указали королеве Рагнхильд жребием с руной Турс – то есть четверг, день Тора, удачный для всяческих вообще начинаний, – пришло время сталкивать корабли. Вынуть этот жребий бабка согласилась, после того как Рерик имел с ней еще одну доверительную беседу наедине и даже кое-что передал на память. Ветра пока не было, но все приметы обещали, что он появится в открытом море.

– Да вон он, Ветер! – смеялись люди, намекая на прозвище Хродара сына Рагнара, который бегал между кораблями с самым деловым видом. – Давай, начинай дуть, хватит бездельничать!

Гудлейв конунг встал спозаранку, как и все домочадцы, чтобы проводить отъезжающих. Хирдманы уже почти все ушли на берег, и первые корабли отчалили, выходя на веслах из фьорда. Во дворе была суета, но брусничную накидку Сигвары было заметно среди повседневных некрашеных одежд прочих домочадцев. Рерик стоял здесь же, уже готовый отправиться на корабль.

– Жду, чтобы попрощаться с тобой, родич! – сказал он Гудлейву. – Спасибо за то, что принял меня в доме, позволил собрать войско.

– Желаю тебе удачи. – Гудлейв благосклонно кивнул, всей душой довольный, что двоюродный брат уезжает. В последнее время у него появилось неприятное ощущение, будто заморского бродягу стали уважать в доме больше, чем его, конунга и хозяина. – Пусть судьба и боги дадут тебе все, чего ты заслуживаешь и твоим высоким родом, и доблестью. И ты прощай! – Он снисходительно кивнул Сигваре, показывая, что не держит на нее зла за измену.

Перед тем как передать женщину Рерику, Гудлейв при свидетелях объявил ее свободной – так ему казалось приличнее расстаться с ней, чем просто подарить.

– Спасибо, конунг. – Сигвара всхлипнула. Она с утра пораньше заливалась слезами и все не могла оторваться от ребенка, с которым прощалась, возможно, навсегда. – Ой, конунг… Прости… Не могу… Пойду еще раз с пузатиком моим… Хоть поцелую его еще раз, мою крошечку… Ты уж прикажи смотреть за ним получше…

И она со всех ног метнулась в девичью, дорожа каждым мгновением, оставшимся до отъезда.

– А вот и Анунд конунг! – Рерик кивнул на свея, в это время вышедшего из дома. – Теперь можно отправляться.

Вдвоем Рерик и Гудлейв подошли к Анунду, чтобы и тот мог достойно попрощаться с хозяином. Разговаривая с ним, Гудлейв обернулся: Сигвара в своей накидке вышла из девичьей, прикрывая лицо платком, и плечи ее тряслись от рыданий. Не оглядываясь на конунгов, она вышла из ворот и побрела к берегу.

А там уже Хродар стоял на высоком камне и со зверским выражением лица, которое держал для таких случаев, произносил, вернее, ревел воодушевляющую речь перед дружиной своего корабля, набранную из младших сыновей бондов и отпросившихся работников:

– В-викинги-и! Мы выходим в море и скоро надер-рем задницы всем этим свейским убл-людка-ам! Бейте их, убивайте, грабьте их дома, насилуйте их ж-женщин!

И толпа молодых героев, которые примерно так и представляли себе ратные подвиги, отвечала восторженным ревом.

– А заодно крупный и мелкий скот и домашнюю птицу! – окончил героические наставления Хродар, чем вызвал одобрительный смех людей постарше и поумнее.

Рерик усмехнулся. За что он ценил своего ярла – за умение найти правильный подход к людям.

Гудлейв конунг проводил Рерика и Анунда с их людьми до кораблей и подождал, пока все отплыли. Сигвару он больше не видел: должно быть, забилась в шатер на корме Рерикова «Змея» и не хотела показывать людям свое заплаканное лицо. Долго еще ему не удавалось уговорить фру Торгерд и Хильду вернуться в усадьбу: они все смотрели туда, где исчез за скалой возле устья фьорда последний корабль, и все махали рукой, будто Рерик мог увидеть их из такой дали. По лицу фру Торгерд текли слезы, и Гудлейв не мог бросить тетку одну на берегу: ведь она рассталась с младшим сыном, и тоже, возможно, навсегда.

Когда они наконец вернулись, в усадьбе показалось непривычно тихо и пусто. Все домочадцы были на месте, но за обычную работу никто не принимался, у всех опускались руки, как после буйной попойки.

– Давайте, принимайтесь за дела! – распорядился конунг. – Повеселились, теперь время поработать. Не всем же совершать подвиги, кому-то надо и о хозяйстве позаботиться. Гаук, тебя это тоже касается. Вон то колесо мне самому убрать?

Постояв немного во дворе и посмотрев, как работники принимаются за наведение порядка, он глянул было на дверь девичьей. Самому ему туда заходить было неприлично, особенно среди бела дня и у всех на глазах. Но рунную кость из постели норвежки пора вынимать. Геллир обещал, что когда кость будет убрана и руны соскоблены, девушка через несколько дней поправится. Но слишком быстрого ее исцеления конунг не желал: тогда она, чего доброго, сможет догнать ушедших.

Дверь девичьей открылась, и на пороге показалась бабка Рагнхильд. У Гудлейва вдруг неприятно кольнуло сердце при мысли, что никогда уже он не увидит на этом пороге Сигвару. Все-таки он был к ней привязан и даже порой думал, что не будь она рабыней, ему вполне подошла бы такая жена. По крайней мере, свою будущую жену он невольно воображал похожей на Сигвару, только более знатной, с богатым приданым, мудрой, сведущей в разных делах, а не только в шитье и ткачестве. Ну и еще более покорной и менее склонной иметь обо всем собственное мнение.

– Как там йомфру? – спросил Гудлейв.

– Не так уж плохо, как можно было ожидать, – неприязненно ответила старуха.

– Отлично! Твои новости меня радуют. Не ошибусь, если предположу, что в ближайшие дни ей станет еще лучше.

– Это ты, родич, правильно сказал, – язвительно подтвердила старуха. – С каждым днем ей будет становиться все лучше и лучше.

– А как там Свейн? Не плачет?

– Нет. Спит.

– Ты присматривай за ним. Пока Халла не привыкнет, что у него больше нет матери и она не должна спускать с него глаз, я надеюсь, ты присмотришь за ней.

– Не беспокойся. За твоим сыном хорошо будут смотреть.

– Благодарю тебя, королева. Я знал, что смогу на тебя положиться.

Вынуть рунную кость из постели Гудлейв намеревался следующей ночью, при помощи Халлы, жены Ари – той женщины, которая в свое время подложила кость по его поручению и которой была доверена должность няньки маленького Свейна. Но еще в этот же день, ближе к вечеру, Халла сама прибежала к нему в гридницу.

– Конунг! – Женщина смотрела на него вытаращенными глазами и не решалась огласить свою поразительную новость. – Конунг! Там…

– Что – там?

– Там… Йомфру… Норвежская йомфру…

– Что? – Гудлейв обеспокоенно вскочил с места. – Ей хуже?

– Ей… Она… ее вообще там нет! – Халла всплеснула руками.

– Как – нет? Что ты мелешь? Она сбежала?

– Конунг, я не виновата! Или это тролли нас морочат, но…

– Что за тролли! – Гудлейв в нетерпении соскочил с высоких ступенек почетного сидения. – Показывай!

Халла с готовностью побежала вперед, хотя дорогу к девичьей конунг прекрасно нашел бы в родной усадьбе и без провожатых. Правда, бывать здесь ему приходилось нечасто – может, несколько раз, с тех пор как сам он вырос и перестал нуждать в женском попечении.

– О… тролли рогатые! – только и сумел выговорить он.

Взору его предстало невозможное зрелище: на лежанке, выделенной для норвежской йомфру и даже отгороженной занавеской, чтобы женская суета не беспокоила больную, сидела Сигвара и держала на руках спящего ребенка.

– Ты откуда здесь… и где… она… – Гудлейв в изумлении оглядел сначала свою подругу, потом девичью, но обнаружил, не считая служанок, только бабку Рагнхильд.

– Она, надеюсь, уже далеко, – язвительно сказала старая королева. – А ты, родич, припомни-ка пословицу: ложь сама дает лжецу по шее! И это еще самое мягкое наказание для тебя за все твои проделки!

– Мои… проделки? – Гудлейв смотрел на нее в изумлении, так его потрясло все происходящее. Да и отвык он за последние годы, что его, конунга, решения называются проделками, а не деяниями. И, будто вспомнив не такое еще далекое детство, он с испугом смотрел на грузную сердитую старуху, упершую руки в бока и явно собиравшуюся задать внуку хорошую взбучку. – А что я сделал?

– Вот что ты сделал! – бабка Рагнхильд извлекла из-под передника знакомый ему обломок кости с полузатертыми рунами и обвиняющее ткнула им в воздух. – Вот что! Я знаю, кто сделал эту кость! И кто привез! И кто приказал ее сделать! Приказал от очень большого ума! Эта норвежская дева – валькирия! Кто станет ее мужем, тот умрет, и долго ждать ему не придется! А ты собирался стать ее мужем против ее воли и воли Одина, пытался обманом выманить у судьбы скорую смерть! А сам даже ни одного подвига еще не совершил, чтобы не так стыдно было в Валгалле показаться! Понимаешь теперь, что ты натворил? Натворил бы, если бы тебя не спасли, как котенка из воды за шкирку!

– Валькирия? – Гудлейв не мог поверить. – Да какая же она валькирия, если она дочь Эйстейна конунга из Хейдмёрка? Или это не правда?

– Она-то дочь. Эйстейна из Хейдмёрка, – уже не так сурово подтвердила бабка Рагнхильд. – А ты-то понимаешь, что чуть не погубил сам себя?

– Но где она?

– Она уехала. К тому жениху, к которому ее послал Один.

– А Сигвара… – Гудлейв посмотрел на свою подругу.

– А я осталась! – с вызовом и торжеством подтвердила та его очевидную догадку. – И ты, конунг, должен меня благодарить за то, что я спасла тебя от нее. И ты не посмеешь обидеть меня – свободную женщину! – а к тому же мать твоего сына. Единственного и старшего сына! Может, ты наплодишь еще десяток сыновей от разных там знатных фру, но мой пузатик останется старшим навсегда!

Гудлейв присел на эту же лежанку, опустил голову и обхватил ее руками.

– А где же ее люди? – спосил он чуть погодя, имея в виду дружину Сванхейд. – Где корабль?

– Ушел со всеми. Чего ее людям делать здесь без нее?

– И то правда… Госпожа королева. – Гудлейв посмотрел на Рагнхильд и даже взял ее за руку, как в детстве. Все-таки это была его родная бабушка, и он знал, что она не захочет причинить ему вреда. – Ты ведь не опозоришь меня перед людьми… ну, с этой костью?

– Я еще не выжила из ума, чтобы позорить собственный род, – проворчала бабка. – Но никто не спасет обреченного, и если ты сам хоть кому-то расскажешь, вина будет не моя. Мы сейчас выскоблим ту проклятую кость дочиста, а если кто-то спросит, где же норвежская девушка, отвечай, что она всем приснилась. Понял?

– Понял. Ну, Рери… Он-то знал, кого увозит?

– Еще бы! – Сигвара усмехнулась. – Он и шазюблю ту подарил, чтобы йомфру могла в ней уйти вместо меня.

– И не жалко тебе… шазюблю? – Гудлейв покосился на нее, остывая и уже чувствуя скорее стыд, чем гнев. – Уехала ведь!

– Не жалко, – с гордостью ответила Сигвара. – Я ведь сохранила тебя, конунг, а это поважнее какой-то там шазюбли!

– Ну, тогда придется мне подарить тебе что-нибудь не хуже! – Гудлейв подвинулся ближе и обнял ее за плечи. – Ты ведь теперь свободная женщина, да еще и мать моего сына… Да, да – единственного и старшего!

Путь до сердца Свеаланда занял пять дней. Плыли вдоль берега, мимо полосы шхер, которые здесь тянутся вдоль всего побережья. Глядя на них, Рерик вспоминал предание о том, что великанша Гевьюн бычьей упряжкой вырвала из Свеаланда кусок земли – где теперь озеро Лауг – и уволокла на юг, чтобы сделать остров Съялланд. А шхеры – это обломки земли и камня, которые она растеряла по дороге.

На первой же стоянке Сванхейд перешла на свой собственный корабль, и весь остаток пути Рерик виделся с ней только урывками. Даже сам ее корабль, обычная снека с десятком весел по борту, часто терялся в строю лангскипов позади, и повидаться с ней ему удавалось только вечером, когда приставали к берегу для ночлега и он приходил узнать, все ли у нее в порядке и не требуется ли какая-то помощь. Она обращалась с ним приветливо, но сдержанно, и он отвечал ей так же. О том, насколько близко они познакомились, не знал никто. Но поскольку о тайных замыслах Гудлейва на ее счет тоже не знал никто, кроме Анунда конунга, то и появление йомфру Сванхейд среди дружины никого не удивило. Люди всего лишь подумали, что она благополучно успела поправиться к дню отъезда.

Анунд всякий раз сопровождал Рерика. На стоянках они ставили свои корабли рядом, и с Рериком Анунд обращался дружески, по-всякому стараясь выразить ему свое доброе расположение. Похоже было, что на него сильное впечатление произвели предсказания королевы Рагнхильд и предупреждение, что успех его начинаний зависит от дружбы с Рериком.

Он единственный изумился, увидев Сванхейд на корабле, потому что единственный знал, что она должна была остаться. Но Рерик знал, что ему сказать.

– В этой деве к твоему брату Бьёрну приедет его собственная славная гибель. И ты можешь сам решить, хочешь ли ты, чтобы он с нею встретился, или нет.

– Но… каким образом?

– Она – валькирия, избирающая на смерть. Воля Одина заставила ее обручиться с твоим братом. Это большая честь для него, что сам Один решил призвать его к себе и даже послал за ним свою служительницу. Всякий его родич должен радоваться это чести.

– Чтоб его… бесы взяли! – буркнул себе под нос Анунд, для которого, как для христианина, все старые боги и их служители были не чем иным как бесами.

Но все возражения насчет этого брака он тут же взял назад – видно, веру в силу древних богов и их решений он еще не утратил.

А Рерик принимал каждое слово Сванхейд без малейших сомнений. Два могущественных конунга, располагающие огромным войском, хотели, чтобы она осталась в Хельгелунде – она, девушка с дружиной всего в двадцать человек, сделала так, как хотела сама, и даже дружины не понадобилось. Как ей это удалось? Все сделалось как бы само собой. Ей даже не пришлось прибегать к колдовству, к которому пытались прибегнуть ее противники. Она вообще ничего не делала, совсем ничего – только лежала в постели и делала вид, что больна. Почему же ей все удалось? Потому что ее воля скользила вдоль нитей судьбы, а ее противники пытались идти поперек. Ну, и запутались. А она победила, не прилагая никаких усилий, и сами нравы и обстоятельства людей привели к тому, что все сложилось по ее воле.

О том, что им вот-вот предстоит расстаться, Рерик старался не думать. С этим тоже ничего нельзя поделать. Но как само появлении иномирного существа в жизни человека неизбежно влечет разлуку, так эта разлука неибежно влечет за собой новую встречу. Ведь она обещала… или почти обещала ему это ночью под звездами, и сам Глаз Одина был свидетелем их разговора. Рерик понимал, что эта новая встреча может состояться через много лет. Но сейчас ему казалось, что время пройдет быстро, и он даже совсем не страдал от близкой разлуки.

В последний раз заночевали на островах перед проливом, ведущим из моря в озеро Лауг, бывшее целью их путешествия. Пока дружина разводила костры и готовила еду, Рерик с двумя телохранителями, взяв лодку, поплыл к соседнему островку, где видел корабль Сванхейд.

Там уже развели огонь, для дочери конунга поставили шатер. Сванхейд, закутавшись в толстый шерстяной плащ от вечернего ветра, сидела на клочке мха между серыми глыбами камня. Увидев Рерика, она приветливо кивнула, и он сел рядом.

– Ты не жалеешь, что помог мне уехать? – вдруг спросила она. – Ведь Гудлейв конунг был твоим последним родичем, от которого ты мог бы ожидать помощи. А теперь он, вероятно, на тебя обиделся.

– Если бы ты осталась с ним, у меня вовсе не было бы никакого родича в Смалёнде, – усмехнулся Рерик.

– И тогда Смалёнд достался бы тебе? – намекнула Сванхейд, лукаво и испытывающе глянув на него.

– Но у него же имеется сын. А еще есть Хильда, ее муж и их дети. Нет уж, драться с родичами за власть я не хочу. Проще уж будет взять у Анунда обещанные земли в управление.

– Но что-то мне подсказывает, что ты не собираешься этого делать.

– Не собираюсь.

Рерик не стал уточнять почему. Сванхейд и сама знала: ведь судьба ее устами обещала ему гораздо больше.

– Ты правильно сделал, – сказала она и незаметно накрыла его руку своей. – Гудлейв конунг – всего лишь человек. Как и твой брат Харальд – всего лишь человек. Судьба сильнее их. И если выбирать себе союзника между Гудлейвом конунгом и судьбой…

– Я предпочитаю судьбу.

– И она предпочитает тебя.

Оба они при этом смотрели на огонь костра, на темнеющее моря, на огни других костров их войска на соседних островках. Рерик не видел лица Сванхейд, но почему-то был уверен, что ее последние слова относятся не только к судьбе, но и к ней самой.

– Завтра, когда мы дойдем до пролива, я уйду вперед, – сказала Сванхейд чуть погодя. – Меня не станут задерживать и пропустят к Бьёрну конунгу.

– Да, я дам тебе время уйди в безопасное место, – кивнул Рерик.

И невольно подумал, что если Бьёрн конунг окажется дома, если они сразятся уже завтра, и если уже завтра Бьёрн погибнет… то Сванхейд окажется свободной и новой встречи долго ждать не придется. Но он запретил себе мечтать об этом. Эти мечты выглядели приятно, но как-то слишком уж легковесно и недостоверно.

А потом он поднялся, позвал телохранителей и поехал дальше обходить войско. Здесь до противника было уже рукой подать, и требовалась особая осторожность. Весьма вероятно, что местные жители уже предупредили Бьёрна конунга о том, что в его владениях появилось чужое войско, и можно ждать любых неприятных неожиданностей.

Наутро войско двинулось дальше. Тридцать с лишним кораблей, растянувшись длинной вереницей и разделившись на несколько потоков, шли между множеством островков, побольше и поменьше, в пролив, отделяющй море от озера Лауг. Корабль Сванхейд шел одним из первых, рядом с кораблем самого Рерика. Он даже видел Сванхейд – для такого торжественного дня она приоделась, и благодаря яркому красному плащу ее было хорошо видно среди мужских фигур, в серых железных кольчугах и рыжих или бурых кожаных стегачах. Ее светлые волосы вились за спиной, блестел на солнце подол платья из лилового шелка, поблескивала золотая застежка на груди. Эта нарядная девушка на носу боевого корабля, среди вооруженных хирдманов выглядела удивительно и при этом так прекрасно, что захватывало дух. Глаза слезились от ветра, но Рерик все сморел на нее, и ему казалось, что вот так, на этом же корабле, она уплывает прямо в небо.

Вот-вот ему предстояло идти в бой, и даже на Сванхейд он смотрел уже через прорези в полумаске шлема, но думал не о предстоящем сражении. Ему вспоминался тот день возле Змеиного камня, ставший самым важным в его жизни. Именно этот день – а не тот, когда он убил Харда Богача, не тот, когда они с Харальдом отомстили Ингви и вернули в род Золотой Дракон, и даже не тот, когда за этого же Золотого Дракона он бился с тем самым Харальдом. В те дни были посеяны семена судьбы, но именно там, у Змеиного камня, он сумел глянуть вдоль нити норн и увидеть свое будущее, то, что вырастет из посеянных семян. И пусть идти туда придется по воздушным тропам и по Радужному Мосту – у него теперь есть проводник. То таинственное существо, что служит для связи между богом и человеком, между человеком и его судьбой.

Корабль Сванхейд первым вошел между островами в озеро, за ним потянулись остальные. Он единственный нес на мачте белый щит в знак мира, когда у всех следующих за ним пламенел красный щит войны.

От одного из островов впереди отделилось два корабля. На этом острове, как было известно по рассказам торговых людей, Бьёрн конунг держит сторожевую дружину, охранявшую вход в озеро и подступы к острову Бьёрко, на котором и располагается вик. Но дружина эта могла задержать только «морских конунгов», располагавших небольшими силами – в два, три, четыре корабля. Эймунд Рыжий здесь не прошел бы. Но войско на тридцати кораблях ярл острова Ловё задержать не сможет. Не станет и пытаться, если не дурак.

Рерик дал знак замедлить ход, чтобы свеи с перепугу не напали на ближайший к ним чужой корабль – на Сванхейд. Она приблизилась к одному из тех кораблей. Видимо, шли переговоры, но из-за шума ветра нельзя было расслышать даже обрывков голосов. А потом все три корабля пошли дальше в озеро. Как Рерик и предполагал, ярл сторожевой дружины предпочел не губить своих людей понапрасну и присоединиться к своему конунгу – или тому, кто его заменяет – в вике. Последнее было вероятнее. Несколько дней назад Сванхейд на вечерней стонке в присутствии Рерика, Анунда и прочих вождей спрашивала руны, на месте ли Бьёрн конунг, и те ответили – нет. По предсказаниям рун, владыка Свеаланда находился довольно далеко.

Дул хороший попутный ветер, давая понять, что боги на стороне нападающих. И вот показался остров Бьёрко – серые неровные камни, выступающие прямо из моря, растущие на них березы и кусты. На северной стороне острова виднелась довольно высокая и крутая скала над глубокой бухтой. Как рассказывал Анунд, эта скала носит название Борг, и она служила местом, где жители округи поклонялись богам, задолго до того, как тут возникло поселение. На большие валуны, покрывавшие склоны, клались жертвы, на пологом спуске собирался местный тинг. Неподалеку располагалось место погребения, а в последние полвека здесь, в священном месте, стал проводиться торг. Первыми сюда стали наведываться бойкие фризы, и одна из бухт носила название Куггхамн – Бухта Куггов – в память об их знаменитых судах. Вторая бухта называлась Корсхамн – Крестовая Бухта. Еще в Дорестаде вдова Катла рассказывала, что здесь благочестивые монахи в свой первый приезд на Бьёрко поставили крест во славу Божию, но его снесли местные жители, когда монахов гнали прочь. Однако, название успело закрепиться, хотя самого креста давно уже не было.

От скалы Борга до бухты протянулось само поселение, не защищенное ничем, кроме сторожевой дружины на островках. Корабли подходили прямо к берегу, и только для самых глубоко сидящих имелись причалы, устроенные из деревянных срубов, заполненных камнями и опущенных на дно. Большие дома с высокими треугольными крышами сразу напомнили Рерику Хейдабьюр.

Сейчас на берегу и в гавани виднелось множество кораблей – летний торг еще не завершился. Большинство из них было вытащено на берег, часть стояла в воде возле причалов или больших столбов, вбитых в дно. Вот только людей почти не было видно. Заслышав о приближении чужого войска, жители и торговцы, забрав самое ценное, бежали в укрепление, построенное Бьёрном конунгом на вершине Борга – за это дело и он и получил свое прозвище Холм. Иные из торговых гостей, чьи товары и люди уже или еще находились на борту, успели столкнуть корабли и, пользуясь тем же ветром, торопливо уходили вглубь длинного озера. Видимо, надеялись, что грабители удовольствуются той добычей, что возьмут на Бьёрко, и дальше, в сердце свейских земель, не пойдут.

Корабли данов и смалёндцев беспрепятственно подошли к берегу, дружины стали высаживаться. Настораживало то, что им даже не пытались оказать сопротивление, воспрепятствовать высадке. Или здесь совсем некому это делать – или в этой тишине таится какой-то коварный замысел.

– Люди все в Борге! – кричал Анунд конунг, тоже вооруженный и снаряженный для боя. В шлеме с полумаской, в толстом стегаче, который делал его плечи чуть ли не шире роста, Рерик его едва узнавал. – Туда, Рерик конунг! Возьмем Борг, и все их сокровища будут нашими!

Оставив часть людей охранять корабли, Рерик и прочие вожди с дружинами устремились к Боргу. Стоял крик, шум, грохот снаряжения и шорох камней, осыпающихся под тысячей ног. Хродару и его людям Рерик поручил обшарить дома и собрать на пристань все, что найдется ценного, особенно съестные припасы.

Укрепления Борга не производил особенно внушительного впечатления – почти любой франкский монастырь был обнесен гораздо более высокими и надежными каменными стенами. Здесь же Борг со стороны берега был прикрыт земляным валом, поверх которого шел частокол с одними воротами. После небольшой подготовки взять его приступом не составит труда.

Имелось только одно препятствие – перед закрытыми воротами стояли три человека с белым щитом. Причем одним из этих людей была женщина, судя по платью.

Совсем недавно Рерик уже видел женщину с белым щитом – Сванхейд. И хотя это была явно не она – и одежда другая, и на голове покрывало – он тем не менее махнул трубачу, и тот дал знак к остановке. Белый щит требовал, чтобы посланцев хотя бы выслушали.

– Кто это? – крикнул Рерик Анунду. – Что это за женщина? Из вашей семьи?

– Я не знаю, – крикнул в ответ Анунд. – Вон тот мужчина – это Хергейр, здешний фогт. Остальных не знаю.

Войско постепенно остановилось, заняв весь склон скалы, растеклось по полю, покрытому серыми каменными глыбами, выступавшими из желтеющей жесткой травы и зеленого мха. Рерик, Анунд с телохранителями и знаменосцами, с ближайшими ярлами пошли вперед, навстречу посланцам.

– Да я эту бабу знаю! – вдруг воскликнул Эгиль. – Конунг! Клянусь кривым троллем! Это та самая, которая к нам в Дорестад приезжала. Которую мы тогда с Асвальдом в кустах прихватили – ну, помнишь? Которая потом еще чудеса делала.

– Катла! – в изумлении воскликнул Рерик и повернулся к Анунду. – И в самом деле, она!

Теперь и Анунд узнал женщину, которая прибыла в Дорестад на одном из кораблей его же дружины. С тех пор она, вероятно, на каком-то купеческом корабле вернулась домой, но Рерик, захваченный своими делами, давно забыл о ней и не думал снова встретить. Да еще и чуть ли не в сражении! «Тоже еще валькирия!» – с мимолетной усмешкой подумал он.

Наконец посланцы приблизились.

– Приветствую тебя, Анунд конунг, хоть Господь и дал нам встретиться в такой неприятной обстановке! – первым заговорил один из мужчин. Судя по хорошей одежде, отделанной мехом, это и был фогт по имени Хергейр. На груди его сиял довольно крупный серебряный крест, что объясняло упоминание о Господе.

– Здравствуйте, Рерик конунг и Анунд конунг! – подала голос Катла. – Когда мы расставались с вами, кто бы мог подумать, что нам снова приведется встретиться вот так!

– Да я и сам удивился! – честно признался Рерик. – Ты-то что здесь делаешь, добрая женщина? Неужели у Бьёрна конунга так мало мужчин, что уже и женщин посылают сражаться?

– Бьёрна конунга, к сожалению, нет сейчас здесь, – ответил Хергейр. – Если бы он был, то встретил бы вас еще у пристани. Ведь мы не ошиблись, когда подумали, что не с мирными целями вы явились сюда?

– Я явился сюда, чтобы вернуть причитающее мне по праву! – надменно произнес Анунд. – Видит Бог, я был бы рад жить с моим братом Бьёрном в мире, как велят нам и старинные обычаи, и заповеди Божьи. Но мой брат Бьёрн первым нарушил мир и отнял у меня мою часть родовых владений. И вот я вернулся, чтобы вернуть себе мою власть и землю. И вы, жители острова Бьёрко, если не поддержите меня, то горько раскаетесь в этом! У меня теперь достаточно сил, чтобы одолеть моих врагов! – и он показал назад, на темную тучу войска.

– Я для того пришла сюда, чтобы склонить ваши сердца к миру! – торопливо заговорила Катла. – Господь учит любить ближних и прощать врагов, как тебе известно, Анунд конунг, да и тебе, Рерик конунг. Не поддавайтесь злобным помыслам, и давайте вместе подумаем, как нам прийти к согласию.

– Наши условия просты, – сказал Рерик. – Жители Бьёрко должны признать Анунда сына Эйрика своим единственным конунгом. А мы должны получить хороший выкуп, и тогда вик, его жители, их жилища и имущество не пострадает. В противном случае ваше имущество станет нашим, жилища будут сожжены, люди – пленены.

– Мы должны посоветоваться с людьми в Борге. – Хергейр показал на укрепление. – Господь не допустит кровопролития. И ты, Анунд конунг, если хочешь владеть процветающим виком, а не грудой обугленных развалин, конечно, прислушаешься к голосу Господа в сердце своем, который призывает нас к миру.

– Мы уверены, что Господь не оставит нас в этот тяжкий час, – добавила Катла.

Ее появление перед воротами Борга в такой тревожнй обстановке было вовсе не случайным. Поездка в Дорестад очень прославила ее, и особенно благодаря явленному чуду. В Бьёрко жило немало христиан-фризов, поддерживающих тесное сообщение с родиной, и история о чудесном появлении истраченного серебра скоро стала известна здесь всем. Раньше Катла была обычной женщиной из семьи торговцев, после смерти мужа устроила у себя дома небольшую мастерскую, с тремя работницами, по плетению дорогих поясов на шелковой основе, с применением золотых и серебряных нитей – этими поясами, очень красивыми и нарядными, Бьёрко славился и их охотно покупали чужеземные купцы. Но после своей поездки она стала знаменита даже среди язычников, а уж христиане Бьёрко объявили ее чуть ли не святой. Каждый день к ней приходили новые гости из приезжих, в основном христиане из самых разных земель, с просьбой рассказать о ее поездке и в особеннсти о чуде, когда Господь вернул ей потраченное серебро. Нашлись даже такие, кто утверждал, что на могиле ее матери, благочестивой Фридеборг, некоторые люди получили облегчение своим недуг, а значит, она святая! Катла решительно возражала против того, чтобы их с матерью причисляли к святым, но эта скромность лишь укрепляла молву. Катла сделалась одной из самых уважаемых женщин в вике, несмотря на то что знатным происхождением похвалиться не могла. У нее просили советов по самым разным делам, ее избирали судьей в спорах. К ней наперебой сватались, но она отклоняла все предложения, объявив, что ее цель – жить благочестиво и творить добро. Ее пояса раскупались мгновенно, причем ходило устойчивое мнение, что они помогают от болезней и даже чуть ли не способствуют спасению души. Но из доходов от продажи поясов Катла оставляла себе ровно столько, чтобы прокормить себя и домочадцев, а остальное откладывала для будущей поездки в Дорестад или иной христианский город, чтобы снова раздавать милостыню в память о своей доброй матери.

Но теперь над судьбой этих денег нависла нешуточная угроза. Вместе с кошельком, тремя работницами и недоплетенными поясами Катле пришлось срочно искать спасения в Борге. Услышав же, что виновники переполоха ее старые знакомые – Анунд конунг и Рерик конунг из Дорестада – она сама вызвалась выйти и переговорить с ними, чтобы склонить сердца свирепых викингов к миру. Она верила, что Господь сохранит ее, а жители Бьёрко верили, что при посредничестве такой знаменитой и благочестивой женщины боги уж точно услышат их мольбы. С вершины Борга открывался широкий вид на подножия и гавань, и жители хорошо понимали, какое огромное войско к ним явилось и как велика опасность. Боевые корабли данов заняли всю гавань, окружили остров, часть из них прислала на соседних островах, в частности, на Адальсё, где находилась конунгова усадьба и который было хорошо видно от Бьёрко.

Глава 13

Дав жителям время на размышление до завтра, конунги вернули войско на пристани и в сам вик. Вновь пришедшим кораблям не хватало места, и часть из них оставалась в воде возле Бьёрко или соседних островов. В домах разместилось столько людей, сколько они могли вместить, но даже в разгар летнего торга на Бьёрко не бывало столько людей, сколько привели с собой Анунд и Рерик. А судя по скромным размерам укрепления на Борге, больше нескольких сотен человек там не могло укрыться. Из них немалую часть составляют женщины и разные неспособные сражаться, так что противостоять пришельцам в вике оказалось некому.

Рерик и Анунд обосновались на Адельсё, в усадьбе конунга, которую Анунд отныне считал своей. Он очень беспокоился, пока не получил от Рерика заверения, что усадьбу Ховгорден со всем содержимым тот считает имуществом нового единственного конунга свеев и грабить не позволит. Анунд сразу повеселел и приказал челяди готовить пир для приехавших с ним вождей.

Поскольку это был дом его родного брата, где он бывал неоднократно по самым разным поводам, Анунд все здесь знал, был знаком с управителем и кое-кем из челяди, и его тоже все знали. Понимая, что у хозяина с братом война и последний сегодня не гость, а захватчик, слуги косились на него с опаской, но повиновались беспрекословно. Анунд заверил управителя, что никому в его новом доме не будет причинено вреда, и челядь довольно живо принялась за работу.

Тем временем Анунд показал Рерику свои новые владения. Его брат за время своего проживания здесь перестроил старую усадьбу, возвел новые вместительные дома, обзавелся хорошей новой утварью и богатой посудой. В его спальном чулане был устроен тайник, о существовании которого Анунд тоже знал. В яме под лежанкой стоял весьма внушительный сундук, полный серебра. Там были всевозможные серебряные изделия, которыми на всех торгах Восточного и Северного моря расплачивались между собой покупатели и продавцы: браслеты, кольца, гривны, подвески, бляшки, части отделки мечей и ножен, как целые, так и разрубленные на части различного веса. Были и монеты из разных земель, но большинство составляли восточные скиллинги.

– Их привозят сюда напрямую с востока. – Анунд махнул рукой в стену, которая, по его мнению, находилась с восточной стороны от него. – Прямо отсюда, из озера, корабли идут в земли финнов, и там выход на Восточный путь.

Другой источник богатства Бьёрна конунга находился в отдельной кладовой. Это были железные крицы – грубо обкованные караваи из сырого железа, выплавленного из болотной руды. Уже несколько веков конунги свеев собирали дань со своих земель именно железом, и на этом было основано их могущество. В краях на север и северо-восток от озера Лауг этого болотного железа имелись огромные запасы, и его издавна вывозли оттуда на юг и юго-запад. Как правило, крицы везли на остров Готланд, там его скупали местные жители, перековывали в заготовки мечей или других изделий, а оттуда их развозили по разным странам. И в Хейдабьюре, и в Дорестаде Рерик видел уппландское железо.

Этому железу они и были обязаны тем, что во время их набега Бьёрн конунг отсутствовал дома.

– Это все Рёгнвальд конунг виноват, – рассказывал Торгейр управитель, пользовавшийся большим доверием Бьёрна конунга и уважаемый его братом. – Рёгнвальд конунг из Вестфольда, сын Олава. Когда еще при старом конунге Гудрёде, отце Олава конунга, Вермланд от них ушел и Бьёрн конунг, сын Рагнара конунга, стал там править, сыновья Гудрёда конунга ничего поделать не могли, сил у них не хватало. А теперь прослышали, что у Бьёрна конунга[12] с братом неладно, вот и решили, надо думать, что теперь-то они свое вернут. Рёгнвальд конунг это дело начал. И на Вермланд, и на Вестманланд решил свою руку наложить. Мы уж тут слышали, что он со своей дружиной там разъезжает, со всех селений подати берет, в Вермланде ярла своего посадил, и многие знатные люди, дескать, ему уже подчинились. Вот Бьёрн конунг и поехал. В Вестманланде созвал тинг, бондов обвинил в измене, и одни ему заново клятвы принесли, другие отвели обвинение, дескать, они другого конунга себе и не мыслили. А иных, слышно, конунг убил и их добро себе взял. А теперь, говорят, у них с Рёгвальдом конунгом битва назначена… а может, уже и состоялась, как знать?

– А что говорит Альвгейр херсир? – расспрашивал Анунд.

– А тот, говорят, устроил пир для Рёгнвальда конунга, когда тот приехал, а когда Бьёрн конунг его спросил, как он посмел это сделать, он ответил: «Твоими милостями, конунг, я могу устраивать пиры для всякого знатного гостя, прикажи, и для тебя будет приготовлен пир еще лучше!»

Одним ухом прислушиваясь к их разговору, Рерик наблюдал за тем, как женщины готовят столы. Одна из них особенно привлекла внимание: она была еще молода, лет двадцати с небольшим, высока ростом – почти как сам Рерик, очень стройна, из-под покрывала волной спадали красивые светло-русые волосы. И одета она была очень хорошо: в платье из тонкой фризской шерсти, выкрашенной в синий цвет, с позолоченными бронзовыми застежками на груди, между которыми висело ожерелье из хрустальных и сердоликовых бусин, с подвесками из разных серебряных монеток. Не каждая жена торговца имеет такие украшения, а между тем женщина занималась теми же делами, что все служанки, а в семье Бьёрна конунга, как Рерик знал от Анунда, не было ни жен, ни сестер.

– Кто это? – Рерик глянул на Торгейра.

– Это? – Управитель последил за его взглядом. – Это рабыня конунга.

– В смысле, наложница?

– Ну, да. Бьёрн конунг ее очень любит, и в мирное время берет с собой во все поездки по стране. А сейчас не взял, потому что там может быть опасно.

– Как ее зовут?

– Ильминна.

Женщина повернула голову и посмотрела на них.

– Странное имя. Никогда такого не слышал.

– Она из славов. С востока. Год как ее привезли. Конунг сам ее купил на торгу.

– Из славов? Это из ободритов? Велетов?

– Нет, то венды. А эти живут на Восточном пути. Они зовут себя не вен-ды, а сло-вене. А финны, их соседи, зовут их вене-лайнен.

– Это от них привозят скиллинги?

– Да, как раз оттуда. Она сама, я так понял, из того селения, куда привозят скиллинги. Из Альдейгьи.

– Я что-то об этом слышал. – Рерик кивнул.

Об Альдейгье ему как-то рассказывала Сванхейд.

Женщина еще несколько раз оглянулась на них, понимая, что говорят о ней. Чем дольше Рерик на нее смотрел, тем больше она ему нравилась: мягкие черты лица, мягкие плавные движения ласкали взгляд и согревали душу.

– А она ведь, наверное, знатного рода? – заметил он. – Я знавал дочерей конунгов, которые ей и в служанки не годились бы.

– Она стоила две марки. – Это Торгейр отлично помнил, как все, что связано с денежными делами. – Для простой рабыни это многовато, тем более что она, мне кажется, уже тогда была замужней женщиной. Но я мог и перепутать – все-таки год прошел, а челяди у нас много. Насчет рода не знаю. Поговори с ней сам, если хочешь.

Анунда конунга как раз вызвали из гридницы по какому-то делу. Торгейр, подозвав Ильминну, ушел вслед за ним. Женщина остановилась перед скамьей и сложила руки, глядя в пол.

– Не бойся, – сказал Рерик. – Ты родом из Альдейгьи?

– Да, – ответила она. Голос у нее оказался такой же приятный, как внешность: нежный, мягкий, не слишком звонкий, но ласкающий слух.

– Ты знатного рода?

– Что? – Она мельком глянула на Рерика и снова опустила глаза.

– Каков твой род? Он старинный, знатный?

– Старшинший, – неуверенно выговорила она, явно перепутав слова «старший» и «старинный», и Рерик усмехнулся: как видно, за год она не очень-то хорошо выучила северный язык.

– Старинный? – подсказал он.

– Самый первый. Самый… давно живет.

– Давно живет… где?

– На Ильмере.

– Что это такое?

– Ильмерь-озеро.

– Это там, на Восточном пути?

– Да.

– Где Альдейгья?

– Нет. Альдейгья в северный сторона.

– Ты хочешь сказать, что твой род первым поселился на этом озере… Ильмир?

– Да.

Видимо, ее имя на самом деле было вовсе не Ильминна, а так ее прозвали в усадьбе, приняв название ее родных мест за ее собственное имя. А может, она сама себя так назвала: кто же в здравом уме откроет чужакам настоящее имя?

– Твой отец – конунг?

– Нет. – Ильминна посмотрела на него с удивлением. – Конунг – Хакон… Ингви… Эймунд… Я нет их родичи. Клык и Милей отдать дочери, а мы нет… никогда.

– Постой. – Рерик нахмурился. Он ее не очень понял, но три перечисленных северных имени звучали как-то знакомо – особенно вместе. – Ингви, Хакон, Эймунд. Это братья?

– Да. Три братья. Они пришли с весь свой род и дружина. Но мы не есть родичи с ним.

– Они – сыновья Сигимара?

– Я не знаю.

– Они часто бывают там, в ваших землях?

– Они там жить зима и лето… Когда приехать… потом уехать… Брать скиллинги. меха. Люди брать.

– То есть они иногда приезжают, иногда зимуют, берут с вас дань мехами и серебром. И увозят людей.

– Да.

– Я вижу все больше и больше причин там побывать, – проворчал Рерик себе под нос. – Это они тебя сюда привезли?

– Да. Одна года назад.

– Рерик конунг, заканчивай беседы! – К ним подошел Анунд, с крайне довольным видом потиравший руки. – Пора приниматься за дело, видишь, столы уже накрыты. А эту красотку я ночью к тебе пришлю, и вы обо всем побеседуете! – Он весело подмигнул. – Раз уж она так тебе приглянулась!

Рерик заметил, что Анунд как-то уж очень повеселел, но приписал это радости предстоящего пира в богатом доме, который тот мог теперь считать своим. Он не знал, что у Анунда имелись и другие причины для веселья. Его вызвали из гридницы потому, что к нему явился гость, и не откуда-нибудь, а с Бьёрко, из Борга. Это был старый знакомый, по имени Гандвульф, один из местных фризов, тоже христианин, почему его и выбрал Хергейр в качестве доверенного лица для тайных переговоров. Сам фогт не мог показаться в Ховгордене, потому что его уж слишком хорошо все знали в лицо. Гандвульф, весьма богатый торговец, возивший с Бьёрко железо, а туда – фризскую шерсть, сейчас был одет в невзрачную бедную одежду, пропахшую рыбой и морем – видимо, чтобы не привлекать внимания и притвориться, если что, рыбаком.

– Меня прислал Хергейр фогт, – зашептал Гандвульф, уединившись с новым конунгом в кладовке с железом. – Он предлагает тебе, конунг, поскорее решить дело миром, так, чтобы это было выгодно для всех. Ты ведь пообещал этим данам, что отдашь им все богатства Бьёрко, если они тебе помогут здесь утвердиться?

– Да. – Анунд не стал отпираться. – Но вы сами виноваты. Вы могли бы добровольно признать меня своим конунгом, тогда бы этого всего не случилось.

– Что теперь говорить? Хергейр фогт просил передать тебе, что люди в Борге в большом смятении и хотят приносить жертвы своим идолам. Хергейр фогт уговаривает их бросить идолов и молить о помощи Господа нашего Иисуса Христа. А теперь подумай. Если по молитве Хергейра и прочих христовых людей нам всем удастся сохранить свои жизни, дома и имущество, то язычникам придется поджать хвосты. На Бьёрко снова можно будет пригласить проповедников, святых людей, и даже построить церковь. Хергейр фогт построил церковь у себя в усадьбе, и все мы по праздникам ездим туда, но иной раз Хергейр сам служит, потому что не всегда удается найти священника или монаха. Раньше у нас здесь жил святой человек Ардгейр, но весной уехал. Теперь Хергейр фогт нарочно хочет послать людей в Дорестад, чтобы привезти священника на зиму, для Рождественской службы.

– Все это очень занятно… то есть прискорбно, но сейчас не время говорить о сложностях богослужений. Что я, епископ, что должен давать вам священников?

– Ты, Анунд конунг, должен дать нам мир и безопасность. Если ты укротишь свирепость данов и сохранишь наше имущество, мы признаем тебя конунгом. Люди припишут этот успех молитвам Христу, и Христова вера на Бьёрко укрепится. Всем будет хорошо.

– Если вы признаете меня конунгом, я готов.

– Предложи данам выкуп.

– Конечно, без выкупа они не уйдут. Сколько вы готовы дать?

– А сколько они хотят?

– Они хотят все! – Анунд усмехнулся. – Предложите им для начала… марок двести. А там посмотрим.

– Я передам твои условия Хергейру фогту и людям. Теперь ты должен помочь мне вернуться назад. Прикажи твоим людям перевезти меня назад на Бьёрко, чтобы даны меня по пути не остановили.

– Подожди здесь. Я пришлю за тобой после, когда стемнеет.

Анунд вернулся в гридницу и с большим воодушевлением принялся провозглашать кубки – за доблестно павших, за предков, за урожай и мир. Женщины прислуживали на пиру, и среди них снова была Ильминна. Сначала Рерик лишь поглядывал на нее, но потом подозвал к себе и усадил рядом. Ему хотелось поговорить с ней – все равно о чем. Он расстался с Сванхейд всего лишь вчера вечером, но ему казалось, что с тех пор прошли годы, и еще годы пройдут, пока они снова увидятся. Он чувствовал себя одиноко, а вид и голос Ильминны утешали его.

– Расскажи про вашу землю, – просил он.

– Я не знаю. – Ильминна прятала руки под передник и не поднимала глаз. – Что сказать? Там лес. Много. В лес живут финны. Их позвание чудь. Они везут меха. Мед, шкуры. Меняют… это… ожерелья. – Она провела пальцами по бусинам своего ожерелья. – Не такие, а другие – синий, зеленый, желтый.

Она умолкла, видимо, вспомнив, что не стоит расписывать богатства своего края грабителям. И без того уж слишком многие из них знают туда дорогу!

– А расскажи про твой род.

– Я не знаю.

– Ты говорила, он там давно живет?

– Да. Рассказывать… сага. Был в Словении один большой муж… одальбонд… Его имя был Словен. Была вода… много вода… Мало земля для хлеб и лен. И он идет на восток. С ним идет его два братья. Имена Синеус и Турояр. Они приходят на Ильмерь-озеро и там живут. Словен живет на Ильмень-озере, от него род словены. Синеус живет в Плесков, на Великая река. Турояр живет на Чудское озеро. Мой род идет после Словен. Это было… – Она посмотела на пальцы своей левой руки и начала их пересчитывать пальцем правой: – Один, два… пять… – она немного подумала, – семь отцы назад.

– Семь поколений?

– Да. Я думаю так. Ходит… Ходит туда… в Альдейгья. Первый из словен. Мой… старый отец… который семь отцы назад.

– Ох! – Рерик рассмеялся, устав угадывать, что она имела в виду. Вероятно, не собственный отец Ильминны дряхлыми ногами притащился в Альдейгью из загадочной Словении, а древний прародитель, живший семь поколений назад. – Как все запутано. Может, ты мне лучше споешь что-нибудь? Это легче, чем рассказывать? Можно на твоем языке, мне все равно.

Увлекшись беседой с Ильминной, он не заметил, что Анунда конунга нет в гриднице. Тот снова вышел, чтобы отправить Гандвульфа обратно. За время пира обдумав предложение фогта, Анунд нашел, что Хергейр рассудил очень мудро: не иначе его наставлял Господь. Анунд и сам легко мог представить, что происходит сейчас в Борге, окруженном со всех сторон данами и смалёндцами, как дрожат жители Бьёрко за свою жизнь, свободу и имущество – а им есть чего терять. Если Хергейр уговорит их дать обеты Христу, а не старым богам, и Господь руками Анунда действительно поможет – Христова вера на Бьёрко укрепится, да и сам Анунд станет конунгом, не разоряя своих будущих подданных. Ведь что такое Бьёрко без торговых гостей? Да ничего, пустое место, серый каменистый островок с зеленым мхом, березками и жесткой травой. Один из сотен и тысяч таких же, рассеянных вдоль всего восточного побережья, и сражаться за него не стоит. Драгоценностью, предметом жестокой борьбы его делают они – фризы с сукнами, кувшинами и резной костью, франки с мечами и вином, свеи с железом и мехами, словены с серебром и бусами… Торговцы с шелками и гобеленами из Миклагарда, Серкланда и Китая, позолоченными кожаными поясами из Персии; с монетами из всех известных стран, с янтарем, моржовыми клыками, оленьим рогом, шкурами медведей, бобров, куниц, песцов, выдр, со льном, медом, воском и рабами… Если Бьёрко окажется разорен и новые торговцы побоятся сюда ехать, то его победа над Бьёрном обернется пустым звуком… и он только напрасно возьмет на душу грех, враждуя с родным братом. Ладно этот Рерик – одно название, что христианин, а в душе настоящий язычник, даже жертвы приносит! Но Анунд хотел быть истинным слугой Христа и по возможности жить по заповедям.

Новая встреча с Хергейром фогтом и засевшими в Борге горожанами была назначена на полдень, и к этому сроку Рерик едва успел. То есть он успел поднять и одеться, но придать своему лицу подобающую этому случаю свирепость не получалось. Ильминна оправдала все возложенные на нее надежды, поэтому он чувствовал себя очень довольным, но невыспавшимся. Анунд конунг, напротив, цвел, как розовый шиповник на серых скалах. Для переговоров он нарядился, будто на праздник: в крашеные одежды, отделанные мехом куницы и полосами золотой византийской парчи. Верхняя рубаха его была расшита идущими сверху вниз полосками златотканой тесьмы, а снизу оторочена желтым шелком. Даже шапка его была украшена шелковой тесьмой с узором из серебряных спиралек. Рерик подозревал, что всю эту роскошь Анунд отыскал в сундуках своего брата и не удержался от соблазна примерить.

– Что это бы вырядился? – удивился Рерик, который сам натянул стегач и кольчугу, а оруженосец держал рядом шлем. – Как на праздник! Так уверен, что нам сейчас поднесут приветственный рог?

– Ты понимаешь, Рерик конунг, я должен всячески стремиться к миру с моими подданными, – ответил Анунд. – Если Бьёрко будет разорен, то и мне будет мало толка владеть им.

– Вот как? – Рерик поднял брови и переглянулся с Оттаром и Ормом. – Ребята, вы слышали? Анунд конунг, похоже, передумал отдавать нам богатства Бьёрко. Вспомнил, что пригодятся самому. Очень мудрое решение. Но вот мудро ли пытаться нас обмануть – не думаю!

– Зачем обмануть! – Анунд сделал серьезное лицо. – Ты рановато бросаешься такими суровыми обвинениями, Рерик конунг! Я выполню мои обещания. Но зачем же грабить? Возможно, жители Бьёрко предложат нам достойный выкуп. И весь он достанется тебе и твоим людям! Я не возьму себе ничего, обещаю.

– Выкуп меньше, чем сокровища Бьёрко.

– Но он достается даром, без битвы и кровополития. Тебе ли не знать, насколько это лучше! Ведь я помню твои рассказы о Франкии – если тебе предлагали достойный вкуп, ты принимал его. Скажем, я помню, за первый тамошний город ты взял сто фунтов серебра. Это ведь примерно двести марок, верно?

– Примерно так.

– А как знать, что имеется в распоряжении здешнего фогта? Может быть, у него хватит людей для битвы. Ведь там внутри дружины тех двух кораблей, что мы видели в проливе. С острова Ловё. Или из озера подойдет подкрепление. Здесь населенные места, и наверняка Хергейр послал кого-то за подкреплением. Не говоря уж о том, что мой брат Бьёрн может вернуться! Ведь мы давно готовились к этому походу, и вероятно, что для него наши намерения не тайна. Да и эта норвежская дева, которую ты сам к нему отпустил, – Анунд обвиняющее указал пальцем в середину груди Рерика, – уж непременно расскажет ему, кто мы, зачем приехали и сколько у нас войска!

– Но вернуться сегодня Бьёрн едва ли успеет. А мы за сегодняшний день сделаем свое дело и уйдем. Ну, пошли.

В сопровождении ярлов и части дружины Рерик и Анунд снова переправились на Бьёрко и поднялись к воротам крепости. Там их уже ждали Хергейр фогт и еще двое (Катлы сегодня не было). Возле ног Хергейра лежали четыре плотных мешка, и сразу было видно, что внутри серебро.

– Обсудив наше положение, мы решили предложить тебе выкуп, Рерик конунг, – поприветствовав их, заговорил Хергейр. – Уповая на милость Божью и твое христианское милосердие – ибо нам известно, что и тебя коснулась благодать, – жители Бьёрко собрали выкуп в двести марок серебром, и его мы предлагаем тебе для заключения мира.

– Это отличный выкуп! – с воодушевлением заговорил Анунд. – Целых двести марок! Огромное богатство! И все оно твое, Рерик, я не возьму себе ни одного эйрира, ни одной половинки скиллинга! Все это принадлежит тебе, и ты можешь взять серебро прямо сейчас. Я сейчас же прикажу принести весы, и мы все взвесим заново.

– Э, погоди! – осадил его Рерик. – Я ведь еще не согласился!

Его ярлы плотнее обступили их, на лицах было недовольство, слышался ропот.

– Да они над нами смеются!

– Ты что, мужик, соображаешь, что говоришь?

– Двести марок!

– Да тут у каждого по двести марок припасено!

– Нас тут за дураков держат, конунг!

– Мы что им, дурни с дальнего хутора, что любой монетке рады! Да мы во Франкии такую добычу брали, что во всем их вшивом вике и половины такого нет!

– Нашли чем нас удивить!

– Ну, у каждого – это едва ли, но я уверен, что на Бьёрко весьма многие люди могут в одиночку дать двести марок, лишь бы их самих и их семьи не трогали. – Рерик переводил гневный взгляд с Анунда на Хергейра. – Две тысячи марок – вот об этом я бы согласился поговорить!

Ярлы поддержали его гулом и выкриками.

– Если уж Анунду конунгу так хочется сохранить Бьёрко в целости – хотя надо было раньше думать, зачем ему разоренный вик, когда просил меня о помощи и обговаривал условия! – то я, так и быть, соглашусь на выкуп. Но я не бродяга, от которого можно откупиться куском черстового хлеба и хвостом селедки!

– Но какая же это селедка, Рерик конунг! – воскликнул Хергейр. – Вспомни о Боге! Двести марок – это огромная сумма!

– Мне самому решать, какая сумма меня устроит! Две тысячи марок завтра здесь в это же время – или мы прямо сразу начинаем осаду. Я и мои люди имеют опыт – во Франкии мы брали города, по сравнениею с которыми ваш Борг – жалкий курятник из прутиков! И если ваши люди слишком любят свое серебро, уже завтра они лишатся и серебра, и свободы, и жизни.

Повернувшись, Рерик пошел прочь. Анунд и Хергейр выразительно переглянулись. «Что же ты?» – говорил взгляд фогта. – «А что я могу?» – отвечали разведенные руки Анунда. Хергейр двинул бровями: что-то делать надо. И Анунд, махнув на него рукой, поспешил вслед уходящему дану.

Чтобы жители Бьёрко не считали его за шутника, Рерик приказал немедленно начать делать лестницы для осады крепости. Причем делать их, разбирая дома поселения, те, что поближе к Боргу и получше оттуда видны. Над улицами и пристанью стоял стук топоров, треск дерева, крики. Оттар жалел, что нельзя поджечь пару домов – если займутся строения всего острова, это сильно затруднит жизнь самим захватчикам, да и дым будет мешать осаждать крепость. Готовые лестницы приносили и складывали неподалеку от ворот. Одновременно Рерик приказал осматривать дома и строения, забирать все, что может пригодиться, и грузить на свои корабли. Запасы товаров, более громоздких, чем серебряные монеты, которые бежавшие в Борг торговцы не могли захватить с собой, теперь покидали склады безо всякой уплаты, и это тоже было хорошо видно осажденным. Люди Рерика забирали ткани, дорогие кувшины, отделанные оловом, стеклянные кубки, бусы из камня и стекла, резную кость, меха, шкуры, кожи, то же железо. Лодки сновали между береговой линией и стоявшими поодаль кораблями, даны, фризы и смалёндцы работали не покладая рук, загружая лангскипы своим новым богатством, до Борга долетали их веселые крики и даже песни.

А жителям Бьёрко было впору плакать и причитать. Они очень хорошо понимали, что надежд у них нет никаких. Столь малым числом, за ненадежными уреплениями, имея за спиной обрыв и море, они никак не могли ни отразить нападение, ни бежать. Весь день в Борге кипели споры. Одни предлагали скорее принести жертвы богам, даже выбрать для этого по жребию человека, христиане призывали отбросить богов, которые так плохо защищают свой народ, и дать обеты Иисусу Христу.

Анунд конунг тем временем не отходил от Рерика. Снова и снова он уговаривал согласиться на предложенный выкуп или хотя бы снизить требования. В отчаянии он даже обещал подарить Рерику Ильминну, на что тот ответил, что возьмет сам, если захочет – и эту рабыню, и все на этом острове, что ему только приглянется. Помешать ему силой Анунд не хотел и пытаться: располагая вдвое меньшими силами, чем Рерик, он и битвой не спас бы Бьёрко от разграбления, зато потерял бы своих людей, а то и собственную жизнь.

Наконец Рерик вышел из терпения.

– Отстань ты от меня! – рявкнул он. – Мы договорились. Я помогаю тебе захватить власть и земли твоего брата. А ты отдаешь мне все, что мы найдем на Бьёрко. Не нравится – надо было раньше думать. И если ты не желаешь держаться уговора, то и я не стану. И начну с конунговой усадьбы, – он махнул рукой в сторону острова Адельсё. – Я видел, сколько там серебра и где оно лежит. А если тебе не нравится такой уговор, то где твоя голова была раньше?

– Раньше… Дело в том, Рерик конунг, что я получил божественное знамение… – Анунд лихорадочно искал средство, чтобы и не уронить достоинства, и не допустить прямой ссоры, которая и впрямь могла закончиться разграбленим Ховгордена.

– Какое еще к троллям знамение?

– Я видел сон… Бог говорил со мной… Ведь ты знешь, что многие из засевших в Борге – христиане.

– Ну и что?

– А еще Борг – издавна почитаемое свеями священное место. Там внутри – святилище. Люди в Борге приносят жертвы. А христиане молятся Иисусу. А ты ведь должен знать, поскольку ты тоже христианин, что именно Христос является сильнейшим из богов.

– Он-то здесь при чем?

– Я видел сон, что Христос желает помочь жителям Бьёрко. А если он желает им помочь, то от него не будет для нас соизволения захватить Борг. И тогда никакое войско нам не поможет, будь оно хоть вдесятеро сильнее. И без Божьего соизволения все наши труды не принесут успеха, а, пожалуй, еще ввергнут нас в какую-нибудь беду.

– Конунг, этот хитрый ублюдок прямо сейчас все придумал, – тихонько сказал Рерику на ухо Хродар, стоявший у него за плечом.

– Ну, и что ты предлагаешь? – с вызывающим видом уперев руки в бока, Рерик пристально смотрел на своего ненадежного союзника.

– Я предлагаю… давайте спросим богов… Бросим руны. Ты же помнишь, что руны королевы Рагнхильд предрекли успех – и вот мы хозяева Бьёрко. Теперь надо узнать, дозволено ли нам захватить Борг. И если руны покажут, что боги на нашей стороне… Что Господь позволяет… А если нет – то лучше нам будет отступить.

Анунд вытер вспотевший лоб. Предложенное средство ему казалось спасением от всех сложностей: если боги позволят данам захватить Борг, то все труды Хергейра напрасны и уговаривать Рерика нет смысла. А если руны дадут неблагоприятный ответ, то Рерик, возможно, отступится. Ведь язычники очень большое значение придают любому знамению, любому намеку на волю богов.

– Но, знаешь ли, королева Рагнхильд с нами не поехала, – сказал Рерик. По существу возразить против вопрошания воли богов он не мог. – Кто же станет бросать руны? У меня их нет. Торир Верный был большим мастером, да он погиб в Дорестаде.

– Если позволишь, конунг, то я могу, – подал голос Берг сын Торберга. – У меня есть руны, меня отец научил.

– Да, конунг, пусть Берг бросает, – в несколько голосов одобрили эту мысль хирдманы. – Он, знаешь, иной раз так точно предсказывает, что закачаешься.

– Ты уверен? – Рерик пристально глянул на хирдмана.

– Я попробую, конунг, если ты хочешь. По таким важным поводам я еще не пробовал, так, по мелочи… Конечно, до королевы Рагнхильд мне как пешком до Серкланда, но лучше я, чем совсем никого. Раз уж Анунд конунг говорит, что видел сон и что боги могут быть против…

– Да, Рерик, лучше спросить богов, – поддержал и Оттар.

– Хорошо. – Рерик кивнул. – Идемте прямо сейчас.

– Куда?

– Да к Боргу. Раз уж это такое священное место, то лучше не найти.

Вся толпа во главе с обоими конунгами повалила от пристани снова к Боргу. К воротам подниматься не стали и выбрали один из крупных валунов в начале склона. Видно, он не раз уже служил местным жителям и приезжим тоговцам в качестве жертвенника: на мху, в расщелинках среди камней под его боком белели мелкие и крупные кости от жертвенного мяса. Валялось и несколько стертых серебряных монет, полосочки разноцветного шелка, но никому и в голову не пришло бы их поднимать – ведь это тоже часть жертвы богам.

Берг, заметно волнуясь, расстелил на валуне кусок белой ткани.

– Каким способом, конунг, мне лучше бросить руны? – спросил он.

– Какой у тебя лучше выходит.

– Я тогда простой «бросок норн» сделаю. По девяти полям гадать – это я не сумею, тут всю жизнь учиться надо. Отец меня учил, да…

– Да не выучил! – буркнул Ульвар Певец, несколько ревниво относившийся к умениям других мудрецов.

– Делай как знаешь. – Рерик махнул рукой.

Оба конунга стояли по бокам Берга, так что им хорошо была видна белая ткань, вокруг плотной толпой теснились ярлы, телохранители, прочие хирдманы.

– Нет, Берг, давай не так! – вмешался Хродар, оттирая плечом Орма, который, отчаянно хмурясь, накручивал на палец прядь своих длинных волос. – Ты волнуешься, все мы растревожены… Тут дело такое – сейчас начнем толковать, спорить, или ты неправильно поймешь, или забудешь чего с перепугу… лучше мы так сделаем. Задаем вопрос, чтобы ответ был «да» или «нет». И руны так бросай. Чтобы никаких споров и сомнений с толкованием не было. Смотри, конунг, у него и ткань на девять полей поделена.

– Конунг, он дело говорит, – одобрил Тородд сын Вегейра. – А то Берг у нас повелитель рун тот еще. Он ошибется, а отвечать нам всем.

На гадательном полотне Берга были тонкой нитью вышиты линии, разлеляющие пространство на девять частей. Внутрь большого квадрата был вписан круг, разделенный косым крестом на четверти – они знаменовали собой Нифльхейм, Йотунхейм, Муспелльсхейм и Ванахейм, четыре мира внешнего поля. В круг в свою очередь был вписан квадрат, прямым крестом разделенный также на четыре части: Льосальвхейм, Асгард, Свартальвхейм и Хель. Внутри большего круга находился меньший – Мидгард. Средний мир, мир людей, обитаемый и знакомый, сердце человеческой вселенной.

– Да, конунг, – с явным облегчением согласился Берг. Было видно, что у него дрожат руки от волнения: он не привык гадать по таким важным поводам и боялся ошибиться. – Если ты позволишь, то это будет самое правильное.

Рерик кивнул.

– Спроси: есть ли воля богов на то, чтобы мы захватили Борг и всех его жителей с их богатствами?

Берг начал проделывать нужные обряды: освятил место гадания, призвал норн. Сидения тула у Берга вообще не было – не настолько он еще привык к должности повелителя рун и прорицателя, чтобы таскать за собой в походы трехногое сидение. Руны его были вырезаны на небольших деревянных кружочках, отрезанных от ясеневой ветки. Оттар молча подал ему большой рог, в который трубил, подавая различные знаки своей дружине и из которого пил на пирах, заткнув отверстие особой деревянной пробкой. Берг высыпал туда ставы из мешочка, потряс рогом, сосредоточившись на заданном вопросе, а потом бросил их на ткань.

Деревянные кружочки осыпали белое полотно, будто зерна судьбы приготовленное поле, люди вокруг вздрогнули и невольно подались вперед, торопясь увидеть исход.

– Еще рано смотреть, – сказал Берг и стал собирать с ткани те ставы, что упали за пределами внешнего поля.

Таких оказалось семь. В «круге советчиков» упало девять ставов. Из них шесть лежало руной вниз и только три – руной вверх.

Рерик нахмурился. На душе у него потемнело, будто туча закрыла солнце. Шесть рун лицом вниз и только три – вверх означали ответ «нет».

– Что я говорил? – подал голос Анунд. Он волнения он едва держался на ногах и еще не смел радоваться в полную силу, сам удивляясь и не решаясь поверить тому, что руны однозначно подтвердили его предсказание.

– Бросим еще раз, – сказал Рерик. – Теперь мы спросим у богов, следует ли нам отправиться в какое-то другое место за славой и добычей.

Берг снова собрал руны в рог и начал сначала. И во второй раз из двенадцати рун, упавших в пределах внешнего поля, восемь лежали лицом вверх, говоря «да».

По толпе мужчин пролетел гул.

– А я что говорил! – уже смелее, с торжеством повторил Анунд. – Боги хотят, чтобы мы оставили Борг в покое, взяли предложенный выкуп и ушли искать добычи в другое место! То есть вы. И выкуп, и будущая добыча, Рерик конунг, вся целиком принадлежит тебе! Я благодарен тебе за помощь и больше ничего не прошу!

– Спроси, Берг, в какой стороне света нам нужно искать добычи, – медленно проговорил Рерик.

Руны не ошибаются, тем более два раза подряд. Признаться, в «пророческий сон» Анунда он не поверил, но не верить исходам бросков, сделанных у него на глазах, он не мог.

Теперь четыре става знаками вверх упали в поле Муспелльсхейма, что означало юг.

– Юг! – воскликнул Оттар. – Уж не посылает ли нас Один снова во Франкию?

– Почему же? – возразил Хродар. – Фризия тоже на юге.

– Фризия на юго-западе, умник с хутора!

– Ютландия отсюда тоже на юг! – обеспокоено воскликнул Бальдвин сын Ирмунда и воззвал к поддержке зятя: – Орм, ведь правда? Вы же не пойдете снова грабить Фризию, когда мы помогли вам собрать войско!

– Конунг, извини, я устал. – Берг дрожащими руками собирал ставы с ткани. – Я не привык… больше не могу. Если еще раз бросать, перевру чего-нибудь. Не могу на вопросе сосредоточиться.

– Хватит, отдыхай. – Рерик похлопал его по спине. – Не можем же мы торчать здесь до ночи, перебирая все страны и города, что на юге. Ты и так меня удивил. Прорицатель… Вот, держи.

Он стянул с пальца один из перстней и вложил в ладонь Берга. Тот улыбнулся, видя, что конунг им доволен, а товарищи уже начали похлопывать его по плечам и бормотать: «Ну, Берг, быть тебе теперь Прорицателем!»

– Этого занятия и до утра хватит, я стран много знаю, – хмыкнул Оттар. – Миклагард и Серкланд тоже на юге, если кто не знал. Может, прогуляемся в Страну Рубашек? А то вон у Орма уже заплатка на локте!

– На себя посмотри… епископ из сгоревшего собора! – буркнул Орм. – Три года тебя знаю, и три года ты в тех же штанах!

– Но что будем делать, конунг? – спросил Хродгаут сын Торхалля. – Как же мы узнаем, куда идти.

– Пока отдыхать, – решил Рерик. – А там… может быть, боги и еще кому-нибудь пошлют вещий сон, – он насмешливо глянул на Анунда. – Мне, например. Чем я хуже других конунгов?

Близился вечер. Викинги уже погрузили самые дорогие товары из найденных в домах и складах, и теперь, уже с меньшим пылом, возили железные крицы. Не доверяя Анунду и не желая больше пользоваться его гостеприимством, Рерик перешел в один из больших домов возле пристани – жилище кого-то из богатых торговцев, сидящего сейчас в Борге в обнимку со своим мешком серебра. Как рассказали хирдманы, в кладовках этой усадьбы было полным-полно черных кувшинов с узорами из тонкого оловянного листа, изготовлением которых славился Дорестад. Рерик еще слегка надеялся, что Хергейр и его люди в последний миг струсят и дадут требуемые две тысячи марок, но особо на это не полагался. Возможно, его удача решила взять передышку. И идти напролом – верный способ найти скорую, правда, довольно красивую смерть.

Уже стемнело, но спать ему не хотелось. С телохранителями и Хродаром Рерик прошелся по пристаням, где горели костры и сидели хирдманы, посмотрел на темный Борг. Через протоку, на Адальсё, тоже горели костры, выхватывая из тьмы то корабельный нос с резной головой дракона, то лодку в воде, то причал.

– Конунг, хочешь каши? – Аудольв Волчий Зуб, согнувшись и помешивая длинной ложкой в котле, повернул к нему голову. – Вот-вот уже готова будет. Я туда кусок сала покрошил, каша будет – хоть на йольский пир!

– Может, и хочу. – Рерик присел на кучу мешков и несколько новых лохматых овчин, серовато-белых, из которых кто-то из хирдманов устроил себе лежанку возле огня. – Я сам не знаю, чего я хочу…

С моря дул ветер и улетал на запад, несся над водами озера в глубину длинного озера Лауг, по которому можно проплыть через весь Уппланд и половину Вестманланда. Куда-то туда уехала на своем корабле Сванхейд. Возможно, она уже встретилась с Бьёрном конунгом… хотя это едва ли.

Рерик завернулся в плащ и прилег, глядя в огонь. Это хорошо, когда знаешь свою судьбу наперед. Как-то успокаивает… Но руны редко отвечают, где будет твой настоящий дом и куда тебе держать путь прямо сейчас. Через бездну… Ледяную бездну, огненную бездну, бездну тьмы, в которой и нет ничего, кроме тьмы… И Сванхейд ждет его где-то на другом краю бездны – это он знал. Но где, в какой стране найти вход туда? На дальнем севере Норвегии или в каком-нибудь Серкланде, куда Оттар так мечтает поехать «за рубашками»?

Прикрыв глаза, Рерик выгнал из головы все мысли. В конце концов, конунг тоже человек, и иной раз счастье конунга заключается в том, чтобы просто лежать у огня на довольно мягкой шкуре, завернувшись в теплый плащ, и ждать, пока позовут есть кашу. С салом, не абы что. Тело наслаждалось теплом и покоем, дух грела обыденная болтовня хирдманов и сознание, что он среди своих, среди бесхитростных и надежных людей. Сознание плыло. Он засыпал, просыпался и не успевал понять, надолго ли выпадал из действительности, как снова погружался в мягкую дрему.

И где-то на грани сна и яви он увидел, что к нему подходит женская фигура и садится рядом на овчину. Сначала ему показалось, что это Ильминна, но едва он успел удивиться, откуда она здесь, как понял, что это не словенка – это та белая женщина, фюльгья-покровительница рода, что живет в Золотом Драконе. Уже не раз она приходила к нему в те мгновения, когда судьба была на переломе. Рерик так боялся, что после поединка с Харальдом она больше не придет, и теперь очень обрадовался ее появлению. Он хотел сказать ей об этом, но не смог, пораженный. Если раньше вместо лица у белой женщины было расплывчатое светлое пятно, то теперь он ясно видел каждую черту…

– Ты, несомненно, одержишь победу над теми людьми, что укрылись в Борге, – сказала белая женщина. – У тебя гораздо больше войска, и у вас хватит сил, чтобы захватить крепость. Потери будут ничтожны. Но не могу обещать, что одним из убитых не станешь ты сам: в Борге есть неплохие лучники, и стрелять они станут из-за стен. Это будет достойная смерть для вождя, но если ты считаешь ее пока преждевременной, то лучше тебе избрать другое направление для своей доблести. Почему бы вам не повернуть корабли на юг и не напасть на Волин? Ты ведь знаешь такой город? Это в Вендоланде. Здесь на Бьёрко полно людей, которые за умеренную плату укажут тебе совершенно точный путь. Сейчас вас там никто не ждет, и вы возьмете хорошую добычу, которая вознаградит вас за здешнее разочарование. А ты уцелеешь и сможешь исполнить свое предназначение. Нравится тебе такое решение?

Рерик хотел ответить, что нравится, что он верит ей и пойдет туда, куда она ему укажет. Он попытался это сказать… и проснулся от звука собственного голоса, вернее, от натужного неприятного мычания, которого ему тут же стало стыдно. Хирдманы у костра оглянулись, Эгиль, уже державший наготове деревянную локжу, с тревогой повернулся и вытянул шею.

– Конунг, что с тобой? Ты здоров? У тебя такое лицо, будто тебя мара топчет.

– Я здоров. – Рерик сел и протер лицо ладонями. – И теперь я знаю, куда мы пойдем отсюда.

– Куда?

– В Вендоланд. В город Волин. Там нам обещана хорошая добыча. А если мы станем осаждать Борг, то я буду убит.

– Откуда ты знаешь? – встревоженные хирдманы вскочили и окружили его, позабыв ложки и миски.

– Мне во сне явилась моя фюльгья.

– Фюльгья? Ну, если ты уверен, что твой сон правдив…

– Я уверен.

Рерик действительно был уверен, что сон его не обманул. У белой женщины из сна было лицо Сванхейд. И за ней, как за самым надежным проводником по воздушным тропам судьбы, он готов был идти хоть за пределы мира людей.

Москва, май-июнь 2008

Примечание для читателей электронных пиратских библиотек: одобрение автору можно выразить на карточку Сбербанка 63900255 9010824868. Размер «спасибо» на Ваше усмотрение.

Пояснительный словарь

Австразия – северо-восточная часть франского государства Меровингов (в противоположность юго-западной части – Нейстрии).

асы – род богов, предмет основного культа Древней Скандинавии. В союзе с ними выступает другой божественный род – ваны (см.) Главой асов является Один, а прочие – в основном его дети и внуки.

Бальдр – второй сын Одина. «О нем можно сказать только доброе. Он лучше всех, и все его прославляют. Так он прекрасен лицом и так светел, что исходит от него сияние. Он самый мудрый из асов, самый красноречивый и благостный. Он живет в месте, что зовется Брейдаблик, на небесах. В этом месте не может быть никакого порока…» (МЭ)[13] Был убит слепым Хедом стрелой из побега омелы и остался у Хель, несмотря на попытки вызволить его. Видимо, в его образе отразились культовые жертвоприношения: Бальдр – «умирающий и воскресающий бог», известный всем мифологиям, символ ежегодно обновляющейся растительности. Бальдру было посвящено воскресенье.

битва при Бровеллире (при Бравалле) – легендарная битва скандинавских преданий. Состоялась около середины VIII века, по разным оценкам, в 750-м ли 770-м году. О месте битвы тоже имеется множество разных предположений. Ученые сомневаются в ее историчности, чему способствует и участие в ней мифологических персонажей, например, валькирий, Старкада или самого Одина, который не только сражался, но и получил свою долю добычи. Конунгу Харальду Боевому Зубу, чья родословная имеет много вариантов, было на момент битвы уже 150 лет. Независимо от того, насколько битва исторична, видимо, в древности предание о ней было весьма популярно. Имя якобы русского князя Бравлина, в конце VIII века грабившего с войском Сурож, выводится из прозвища Браваллин, то есть «отличившийся в битве при Бравалле». Харальд Боевой Зуб действительно числится в прямых предках Рерика Фрисландского (Ютландского), в котором многие видят первого русского князя Рюрика.

бармица – кольчужная сетка, закрывающая шею

берсерк – буквально «медвежья шкура» или «медвежья рубашка». Так называли могучего воина, способного во время битвы приходить в исступление (впадать в «боевое безумие»), когда сила его увеличивалась многократно и он не замечал боли. Про одного берсерка рассказывают, что он сражался со стрелой в спине. В исступленном состоянии берсерк отождествлял себя со зверем: волком или медведем. Достоверно не известно, было ли это явление результатом тренировок или видом психического расстройства. Есть также сведения, что берсерки приходили в это состояние с помощью специальных наркотических средств. Стать берсерком мог не каждый. Конунги считали нужным иметь в числе своей дружины берсерков, но обыкновенные люди предпочитали избегать общения с ними, поскольку, судя по сагам, «беспризорный» берсерк представлял большую опасность для окружающих, а справиться с ним было очень трудно.

божий суд – древнее судебное установление. В случае спора между мужчинами средством божьего суда считался поединок, женщина имела право выставить вместо себя бойца. Другой способ заключался в том, что обвиняемый должен был пронести в руке каленое железо, и если ожоги были не очень сильными и заживали быстро, он считался оправданным. Существовало также несколько других способов.

бонд – мелкий землевладелец, лично свободный

большие бонды – богатые землевладельцы, владевшие обширными угодьями, рабами, работниками и мелкими хозяевами, нанимавшими у них часть земли.

борг – крепость

Браги – один из асов. «Он славится своей мудростью, а пуще того, даром слова и красноречием. Особенно искусен он в поэзии». Есть мнение, что образ возник из реального исторического лица, скальда по имени Браги.

брэ – штаны, шились из шерстяной ткани, по преимуществу красного цвета.

Брюнхильд дочь Будли – героиня сказаний о Сигурде. Она была валькирией, но за ослушание Один уколол ее «шипом сна» и погрузил в многолетний сон, после которого она должна была выйти замуж. Сигурд одолел огненную стену и ограду из щитов, за которыми она спала на вершине горы, рассек мечом ее кольчугу и разрушил чары сна. Они полюбили друг друга, но колдунья Гримхильд чарами заставила Сигурда забыть об этой любви и сосватать Брюнхильд для его побратима Гуннара, ради чего Сигурд «поменялся с Гуннаром обличьями». Сам Сигурд женился на Гудрун, сестре Гуннара. Брюнхильд не простила обмана и спустя годы заставила мужа погубить Сигурда. После этого она взошла на его погребальный костер и покончила с собой. Есть мнение, что встреча Сигурда с Брюнхильд отражает мифологическое представление о встрече человека с высшей «женской» стороной его натуры, которая дарит ему божественную мудрость. Вероятно, что первоначальный сюжет описывал встречу человека с духом – покровителем в его духовном путешествии, а любовная линия в отношениях Сигурда и Брюнхильд появилась позднее, когда первоначальный смысл сюжета оказался забыт.

Бьярмия – часто упоминаемая в сагах страна, населенная, судя по всему, какими-то угро – финскими племенами, какая-то из частей Финяндии, Карелии или даже область племени пермь.

вагры – германское по исходному происхождению, впоследстии славянизированное племя, проживало на самом западе славянского мира, вблизи Ютландии. Сейчас его территория называется Вагрия и входит в состав Германии, в древности племя вагров входило в ободритский племенной союз.

вадмель – грубая шерстяная ткань, одежда бедняков

Валгалла – небесный чертог Одина, где собираются павшие воины. «Великое множество там народу, а будет и того больше, хоть и этого покажется мало, когда придет Волк. Но сколько бы ни было людей в Валгалле, всегда хватает им мяса вепря по имени Сэхримнир. Каждый день его варят, а к вечеру он снова цел». (МЭ) В Валхалле пятьсот сорок дверей, и из каждой в день битвы с Волком выйдут восемьсот воинов.

Валла – то же что в Скандинавии Фулла, богиня-помощница Фригг. Фулла описывается так: волосы девы Фуллы растрепаны, на голове ее золотая повязка. Она носит ларец Фригг, хранит ее обувь и ведает ее тайные помыслы.

валлоны – древнее племя романской языковой ветви, проживавшее на территории нынешней Бельгии и Голландии. Предками его были романизированные белги, которых германцы называли «вала».

валькирии – воинственные небесные девы, подчиненные Одину. «МЭ» называет их имена: Христ, Мист, Хильд, Труд, Регинлейв и т. д. «Один шлет их во все сражения, они избирают тех, кто должен пасть, и решают исход сражения. Гунн, Рота и младшая норна по имени Скульд всякий раз скачут на поле брани и выбирают, кому пасть в битве, и решают ее исход». По сведениям сказаний, валькирии могли быть дочерями земных конунгов и вступать в брак со смертными.

ваны – второй божественный род после асов, боги-покровители плодородия. Сначала асы и ваны воевали, но потом помирились и обменялись заложниками. Представители ванов – Ньёрд и его дети Фрейр и Фрейя.

ватты – дно, обнажаемое морским отливом.

велеты (вильцы) – союз западнославянских племен. Один из племенных союзов так называемых полабских славян – исконного славянского населения современной северной, северо-западной и восточной Германии. Позднее известны под название лютичи. Столицей их был город, известный под названием Менцлин, на реке Пене. Имели значительные контакты со скандинавами уже в раннем средневековье.

Велиград – столица ободритского племенного союза и собственно бодричей, позднее – Мекленбург.

Вендоланд – страна вендов, то есть земли западных славян, расположенные на южном берегу Балтийского моря.

венды – скандинавское название западных славян

Верданди – см. норны

Вестманланд – историческая область Швеции, расположенная на запад от озера Меларен

вёльва – прорицательница из рода великанов. В первой песни «Старшей Эдды», названной «Прорицанием вельвы», рассказано о создании и будущем конце мира, о котором вельва поведала Одину.

Вёлунд – герой сказания, чудесный кузнец – полубог. Видимо, в образе его отразился древний «культурный герой», отец наук и ремесел, своеобразный древнегерманский Прометей. Но есть и другие мнения о его мифологической природе.

вик – торговое место, первоначально не укрепленное. Находились, как правило, на стыках племенных территорий, вблизи важнейших торговых магистралей, занимали площадь гораздо большую, чем обычные города. Населены были представителями разных народов, торговцами и ремесленниками, причем в период торговых сезонов численность населения увеличивалось вдвое. К числу виков относились Хедебю (Хейдабьюр) в Дании, Бирка (Бьёрко) в Швеции, Дорестад во Фризии и другие. Многие относят к викам и первоначальное поселение в Старой Ладоге.

викинг – участник торговых или военных походов. Слово имело скорее ругательный смысл и романтический ореол приобрело позднее. Также этим словом обозначался и сам поход.

вилла – это латинское слово в раннесредневековой Европе могло обозначать город, усадьбу, поместье или деревню.

виргельд (вира) – возмещение за уголовное преступление, совершенное против свободного или полусвободного

волокуша – древнее бесколесное приспособление на полозьях для перевозки грузов.

воспитатель – наставник, который приставлялся к детям знатного человека, как мальчикам, так и девочкам. Мог быть выбран из собственных домочадцев. Если же ребенка отдавали воспитывать на сторону, то выбор определялся общественным положением: была даже пословица «Кто кому воспитывает ребенка, тот из двоих и младший». Один конунг ухитрился как бы между прочим посадить своего сына на колени к другому конунгу, и тем самым он формально закрепил свое главенство и право собирать с того дань.

Восточный путь – общее название стран, расположенных вдоль торговых путей на Восток. Начинался от Западной Прибалтики и проходил в значительной степени по территории Древней Руси.

Восточное море – Балтийское море.

гауты – германское племя, проживавшее на юге нынешней Швеции, делились на западных и восточных.

Гевьюн – богиня – дева, собирающая у себя умерших девушек. В то же время, по датским преданиям, Гевьюн – великанша, которая обратила своих сыновей в быков, запрягла в плуг и этим плугом оторвала от Швеции остров Зеландию (Съялланд). По другой версии, она оторвала полуостров Ютландию от материка, поэтому Данию называют «землей Гевьюн».

геникей – мастерская по изготовлению дорогих тканей в Византии

гонель – туника, верхняя рубаха

гривна – шейное украшение, обычно из драгоценных металлов. Могло служить признаком знатного происхождения или высокого положения человека.

гридница – центральное помещение в доме знатного человека, своеобразный приемный зал, место пиров и собраний.

Гудрун – жена Сигурда, сестра Гуннара и Хегни. Одна из самых несчастный женщин в древних сказаниях. При подстрекательстве Брюнхильд братья Гудрун убили ее мужа Сигурда, после чего она вышла замуж за Атли. В споре за золото Фафнира Атли погубил Гуннара и Хегни, и тогда Гудрун отомстила мужу, убив собственных сыновей от него. После этого она очутилась за морем и там вышла замуж в третий раз, но этот брак привел к трагической гибели ее дочери от Сигурда, Сванхильд. Гудрун побудила трех сыновей от ее последнего брака к мести за сестру, в результате чего все трое погибли. Таким образом, Гудрун трагически потеряла двух мужей и двух братьев, а из семерых ее детей шестеро безвременно погибли. Притом большинство этих несчастий она подготовила своими руками, повинуясь долгу мести.

далматика – длинная широкая верхняя рубаха с разрезами по бокам, носилась как мирянами обоего пола, так и церковниками. Почти всегда шилась из шелка, привезенного из Византии. Далматики носили в Древнем Риме первохристиане, в православной Византии она стала основной формой одежды. Знатные франки носили по торжественным случаям далматики, сшитые по византийским образцам или привезенные оттуда[14].

девять искусств – умения, необходимые благородному человеку: сочинять стихи, играть в тавлеи, бегать на лыжах, плавать, грести, ковать оружие, играть на арфе, стрелять из лука, знать руны. В наборе могли быть некоторые варианты.

денарий – западноевропейская серебряная монета весом чуть больше одного грамма. И название монеты, и ее внешний вид копирует римские денарии. После Карла Великого тонкие монеты имели крест и изображение храма, имя государя и надпись, указывающую место чекана. Имя короля нередко было в крестообразной монограмме и вокруг него надпись «Dei gratia rex».

дреки – букв. «дракон» – большой боевой корабль с изображением змеи или дракона на переднем штевне.

дренги – молодые воины из низшего слоя дружины

Ивар Широкие Объятия (Ивар Видфаме) – эпический конунг, которому приписывается владение землями не только в Дании и Швеции, но и Восточной Англии, землями саксов и «Восточными странами». В числе прочего, при его содействии пресекся род Инглингов, древнейших шведских конунгов.

Источник Мудрости – см. Мимир

йоль – праздник зимнего солнцеворота. В современной Скандинавии этим словом обозначают Рождество.

йомфру – молодая госпожа, девушка знатного рода

Затмение Богов – конец мира, при котором великаны и чудовища уничтожат большинство богов и людей. Уцелеют немногие, от которых пойдут новые роды, но обновленный мир будет прекрасным и счастливым. Хлеба в нем будут вырастать без посевов, и на землю вернется погибший когда-то Бальдр.

карлы – см. свартальвы

каструм (castrum) – замок, как оборонительное сооружение был известен знати уже в эпоху Меровингов. Это были большие, в основном в несколько гектар, участки, защищенные опоясывающим или отсекающим валом. Некоторые из них исполняли роль исключительно убежища (Refugium) и использовались редко или вообще никогда, но большинство являлось узловыми пунктами и центрами управления прилегающими владениями знати, правовой и церковной организации окрестностей. Некоторые могли служить военными опорными и сборными пунктами (это в первую очередь относится к королевским и имперским замкам). Замок, являясь составной частью многочисленных землевладений знати, церкви или короля, крайне редко до Х века служил местом жительства самого господина.

конунг – князь, племенной и военный вождь, власть которого могла быть наследственной.

кравчий – разливающий напитки на пиру

куколь – головной убор, капюшон с пришитым к нему широким воротником, закрывающим плечи.

куртис – (curtis), «господский двор», владение короля, герцога, графа, епископа или монастыря, в VII – X вв. расположенный на равнине, в котором и жили представители знати или управляющие. Соответствующий им замок располагался чаще всего на расстоянии от 400 м до 5 км.

лагман – выборное должностное лицо, руководившее судебным тингом всей области, в обязанности которого входило читать и объяснять законы. Пользовался большим влиянием в народе.

лангскип – «длинный корабль», название в основном боевых кораблей, имевших узкую и длинную форму.

Лауг озеро – Меларен, озеро в самом центре Швеции, на берегах которого формировалось Шведское государство

лживая сага – сага фантастического содержания, не претендующая, в отличие от саги вообще, на правдоподобие

мара – дух смерти, дущащий спящих. Видимо, персонаж общий в скандинавском и в славянском фольклоре.

Марена – богиня смерти у славян

марка – 1) мера веса, обычно для драгоценных металлов, около 215 г. 2) в Западной Европе – территориальное объединение из разного рода владений, состоящих как в общинной, так и в частной собственности, в целях обороны отданное под общее руководство одного человека.

марши – незатопляемая морским приливом прибрежная полоса суши шириной около 50 км, тянущаяся от устья Шельды до северной оконечности Ютландского полуострова. Миклагард – скандинавское название Константинополя, столицы Византии (по древнерусски – Царьграда)

миля (от лат. milia passuum – тысяча двойных римских шагов) – путевая мера для измерения расстояния. 1 миля = 1598 м (по другим данным, 1480 м)

Мимир – древний великан, хранитель источника, в котором сокрыты знания и мудрость

Мировая Змея – чудовищный змей, сын Локи. Он лежит на дне моря и так велик, что обвивает всю землю и сам себя кусает за хвост. Тор однажды пытался сразиться с ним, но он же будет его противником и убийцей в последней битве при конце мира: «Тор умертвил Мирового Змея, но, отойдя на девять шагов, он падает наземь мертвым, отравленный ядом Змея». (МЭ)

Мировое Дерево, Мировой Ясень иначе Иггдрасиль – исполинское дерево, на котором держится мир. «Три корня поддерживают дерево, и далеко расходятся эти корни. Один корень – у асов, другой – у инеистых великанов, там, где прежде была Мировая Бездна. Третий же тянется к Нифльхейму, и под этим корнем – поток Кипящий Котел, и снизу подгрызает этот корень дракон Нидхегг. А под тем корнем, что протянулся к инеистым великанам, – источник Мимира, в котором сокрыты знание и мудрость… Под тем корнем ясеня, что на небе, течет источник, почитаемый за самый священный, имя ему Урд. Там место судилища богов». (МЭ)

морской конунг – предводитель морской дружины, не имеющий никаких земельных владений и прав на власть за пределами своего корабля. Морские конунги могли наниматься на службу или просто разбойничать.

Нейстрия (Neustria, буквально «не-восток») – западная часть франкского королевства Меровингов со столицей в Париже. Охватывала области между Шельдой и Луарой.

Нидхегг – дракон, живущий в подземном мира и подгрызающий один из трех корней Мирового Ясеня. Нидхегг гложет «тела охладелые» «изменников мертвых, убийц и предателей, тех также, что жен соблазняли чужих» (СЭ).

Нифльхейм – один из нижних миров, преисподняя.

Нифльхель – один из нижних миров, принимающий мертвых «дурных людей».

Нордлёнд – общее название скандинавских стран.

норны – низшие женские божества, определяющий судьбы. Три главные норны живут у священного источника, их имена Урд, Верданди и Скульд. Слово «урд» означает «то, что произошло» и подразумевает результат поступков, совершенных в прошлом. Имя второй норны, Верданди, означает «то, что есть» и подразумевает управление процессами, происходящими в настоящем. Младшую норну звали Скульд, что означает «то, чему суждено быть». Считалось, что она сплетает будущее из нитей прошлого и настоящего.

Ньёрд – бог из рода ванов, но живет в Асгарде, будучи отдан богам как заложник мира. «Он управляет движением ветра и усмиряет огонь и воды. Его нужно призывать в морских странствиях и промышляя зверя и рыбу. Столько у него богатств, что он может наделить землями и всяким добром любого, кто будет просить его об этом». (МЭ) Женат на великанше Скади, но детей Фрейра и Фрейю имеет не от нее, а по-видимому, от своей сестры богини Ньёрунн, которая в СЭ и МЭ не упоминается

об – одежда священников, длинная льняная верхняя туника, разных цветов, подпоясывалась веревкой или матерчатой лентой. Подол украшался орнаментальными полосами. С IX века этот костюм стали обшивать металлическими бубенчиками и шелковыми кисточками.

ободриты – одно из наиболее крупных западнославянских племен, племенной союз, позднее захваченный Германией.

одальбонд – (от слова «одаль», наследственная земельная собственность) богатый и влиятельный бонд, владеющий собственным хозяйством и ни от кого не зависящий, имеющий власть над женщинами, работниками и всеми домашними, несущий за них ответственность, был жрецом и военачальником.

Один – «Один знатнее и старше всех асов, он вершит всем в мире, и как ни могущественны другие боги, все они ему служат, как дети отцу… Одина называют Всеотцом, ибо он отец всем богам. И еще зовут его Отцом Павших, ибо все, кто пал в бою, – его приемные сыновья». (МЭ) Одину человечество обязано знанием рун и умением слагать стихи. У него один глаз: вторым он пожертвовал ради права испить из источника мудрости, но единственным глазом он озирает весь мир, и ничто от него не укроется. Волки и вороны служат ему и являются его священными животными. Описывается Один как высокий одноглазый старик с седой бородой, в серой шляпе. В таком виде он любит бродить среди людей. Считался покровителем воинов и правителей. Днем Одина была среда.

осенние пиры – праздник начала зимы, отмечался в конце октября

омюз – головной убор франкских замужних женщин, состоял из одного большого или двух маленьких покрывал, окутывал голову, оставляя открытым только лицо.

пеннинг – мера веса. Вес скандинавского серебрянного пеннинга колебался. Первоначально он составлял 1/192 весовой марки серебра, и, следовательно, содержал около 1,09 грамм серебра. То есть был практически равен франкскому денье.

перестрел – древняя мера длины, около двухсот метров

Праздник Дис – праздник начала лета, отмечался в конце апреля

Рагнар Кожаные Штаны (Рагнар Лодброк) – один из наиболее славных героев Древней Скандинавии, потомок легендарных королей, живший, по разным оценкам, во второй половине VIII – IX веке. Историческое лицо, чья биография, видимо, вобрала в себя много посторонних эпизодов. Был знаменит настолько, что предание приписывает ему чисто фольклорные сюжеты и даже посчитало его достойным якобы жениться на дочери самого Сигурда Убийцы Дракона.

Радбод кюнинг – историческое лицо, один из последних фризских королей, одновременно верховный жрец. В 716 году фризы под его руководством подняли восстание против франков и разорили их территорию вдоль Рейна, что стало своеобразной прелюдией к походам викингов. Ополчение майордома Карла Мартелла под Кёльном было разбито Радбодом в первом же бою. Однако, воспользовавшись смертью Радбода (в 719 году), с невиданной пышностью отмеченной во всем англосаксонском и франкском мире, Карл Мартелл сумел в том же году восстановить франкский контроль над фризскими землями по левому берегу Рейна.

Ратный путь – дорога, пролегавшая через ворота оборонительного вала, который прикрывал полуостров Ютландию с юга. По некоторым мнениям, строительство оборонительных валов было начато Годфредом Датским в самом начале IX века.

Рёрик – датское название города Велиграда, расположенного на территории славянского племени бодричей (ободритов). Позднее назывался Мекленбург.

ратная стрела – специально изготовленная стрела, которую посылали по стране в знак начала войны и призыва к сбору ополчения

Рейнланд – земли вдоль Рейна, принадлежавшие франкским королевствам, являлись излюбленной целью викингских походов.

ререги – датское название славянского племени бодричей (ободритов)

роздых – «раск», мера расстояния по суше, то есть путь, который можно пройти без отдыха, около 5 км.

руны – священные знаки древнегерманской письменности, раздобытые Одином, который ради них сам себя принес в жертву и девять дней провисел на дереве. Каждая руна имеет буквенное значение и поэтому может быть использована для записей, а также магическое значение, что делает любой предмет с нанесенной руной амулетом, способным оказывать помощь в тех или иных делах.

самит – упругая шелковая ткань византийского происхождения, вышитая золотом.

Свартальвхейм – мир свартальвов

свартальвы – иначе карлы – «темные» альвы. Они «завелись в почве и глубоко в земле, подобно червям в мертвом теле. Карлики зародились сначала в теле Имира, были они и вправду червями. Но по воле богов они обрели человеческий разум и приняли облик людей. Живут они, однако же, в земле и в камнях». (МЭ) В СЭ перечислены имена великого множества карлов. Они славились как искуснейшие мастера, и большинство (если не все) сокровища богов: украшения, оружие, обладающее волшебными свойствами, даже верховые животные и золотые волосы богини Сив – изготовлено руками карлов.

Свеаланд – племенная территория племени свеев, расположенная по берегам озера Меларен. Вокруг них произошло объединение Шведской державы, и название Свеаланда распространилось на другие племенные территории.

свеи – племя центральной Швеции

Световид (Свентовид) – верховное божество западных славян

Северные страны – общее название скандинавских стран

северный язык – древнескандинавский, его же называют древнеисландским или древнедатским. До начала XI века в языках скандинавских племен почти не было различий.

Середина Лета – один из важнейших годовых праздников, отмечался около дня летнего солнцестояния.

Сигурд Убийца Дракона – величайший герой древнегерманского эпоса. «Сигурд был наиславнейшим из всех конунгов-воителей по своему роду, силе и мужеству». (МЭ) Скальд – обычно переводится как «поэт», но обозначает не того, кто сделал сочинение стихов своим призванием, а просто автор неких конкретных стихов.

Сканей – иначе Сконе, область на юге Швеции

скиллинг – скандинавское название дирхема, арабское серебряной монеты весом 2,7 гр, основной международной валюты раннего средневековья.

скрам (скрамасакс) – боевой нож с односторонней заточкой, обычно держали левой рукой

Скульд – см. норны

славы – одно из названий славян на Западе

Смалёнд (Смоланд) – одна из исторических областей на юге Швеции. Судя по всему, была населена не свеями, а каким-то другим германским племенем.

снека – корабль в основном торгового назначения.

Средний Мир – иначе Мидгард – земля, обитаемая людьми

ставы – палочки, прутики либо пластинки, на которых начертаны руны.

Старкад – древний, наиболее архаичный по своему облику герой, ведущий свой род от великанов. У него были огромные клыки и шесть или восемь рук, пока Тор не отрубил ему лишние. Старкада воспитывал сам Один и одарил его огромной силой. Всю жизнь Старкада сопровождало множество чудес и неприятностей

стола – платье (верхняя рубашка) франкских женщин, называемая старинным римским словом, обозначавшим верхнюю одежду свободнорожденных женщин. Шилась из дорогих тканей ярких расцветок и роскошно украшалась. Обязательно имела расширенный рукав, доходящий приблизительно до локтя. Как и в античности, определяла статус женщины.

стюриман – старший на корабле

Суденицы – богини судьбы у славян, две или три «небесные пряхи».

Сэхримнир – кабан, принадлежащий Одину; каждый вечер его съедают на пиру эйнхериев, и каждое утро он снова жив.

Скьёльдунги – легендарная королевская династия народа данов, предков современных датчан. Родоначальник династии и всего рода – Скьёльд. К роду принадлежали многие знаменитые конунги, в том числе и Рорик Фрисландский.

терпы – искусственные насыпи, на которых создавались прибрежные поселения фризов. Эти холмы, называемые терпами, тянутся от Северной Голландии до Юго-Западной Дании. Строго говоря, слово «terp» на фризском языке означает «поселение, деревня», а сам холм имеет другое название – «wierde», но «terp» во Фрисландии не существовал без «wierde».

тинг – собрание свободных людей, как правило, ежегодный, но мог собираться и чаще. Был местом разбора судебных дел и принятия общественно важных решений.

Тор – ас, стоящий во главе всех. Он сильнее всех богов и людей и постоянно сражается с великанами, осаждающими Асгард. Тор ездит на колеснице, запряженной двумя козлами. Владеет тремя сокровищами: молотом Мйольниром, Поясом Силы и железными рукавицами. Совершил великое множество подвигов и является героем наибольшего числа сказаний. Днем Тора был четверг, вообще самый удачный день недели.

туника – обычная рубаха с длинными рукавами, крестообразного кроя.

Угольный лес – не существующий ныне огромный лесной массив, занимавший всю северную часть Нидерландов от берегов Шельды до сланцевых возвышенностей Арденн.

умбон – металлическая бляха в середине щита.

Уппланд – центральная область Швеции

Урд – см. норны

Фафнир – дракон, верне, брат Регина, принявший облик дракона, чтобы охранять свое золото. Сигурд выкопал яму на тропе дракона и убил его, когда тот проползал, снизу вспоров ему брюхо.

Фенрир – иначе Фенрир Волк или просто Волк – чудовище, сын Локи и великанши Ангрбоды, будущий губитель мира, котрому суждено поглотить луну, солнце и даже самого Одина.

Фландрия – средневековое графство на северо-востоке Франкской империи, границы которого постоянно оспаривались в военных столкновениях. В древние времена Фландрия была населена кельтскими племенами, испытала влияние римлян, была впоследствии завоевана саксами и франками. Названия Фландрия (Fleanderland) и фламандцы (flamings) появляются в Меровингскую эпоху; так называлось первоначально только морское побережье. Фландрское графство образовалось в середине IX века как ответ на набеги викингов.

фогт – королевский наместника в каком-либо городе (аналог посадника в Новгороде).

Фосити – бог, культ которого бытовал на землях Фризии. Он дал фризам законы и научил их принципам самоуправления. Есть предположение, что Фосити – еще один вариант Тюра. Скандинавы тоже его знали, он упоминается в Эддах под именем Форсети, как один из асов, сын Бальдра и Нанны. «И все, кто приходит к нему с тяжбой, возвращаются в мире и согласии. Нет равного судилищу Форсети ни у богов, ни у людей». (МЭ)

Фроува – то же, что Фрейя (см.)

Фрейр – Бог, сын Ньерда, а значит, ведет свой род из ванов, но живет в Асгарде. «Нет аса славнее Фрейра, ему подвластны дожди и солнечный свет, а значит, и плоды земные, и его хорошо молить об урожае и мире. От него зависит и достаток людей». (МЭ) Женат на прекрасной девушке из рода великанов, Герд. Но, по некоторым данным, состоял в близких отношениях и со своей сестрой Фрейей, в чем видно отражение древнейшего внутриродового брака.

Фрейя – богиня, дочь Ньёрда. Ее имя означает «госпожа». «Она всех благосклоннее к людским мольбам, и по ее имени знатных жен величают госпожами. Ей очень по душе любовные песни. И хорошо призывать ее помощь в любви».

Фригг – старшая из богинь, жена Одина. «Ей ведомы людские судьбы, хоть она и не делает предсказаний». (МЭ) Днем Фригг считалась пятница, она покровительствовала домашнему очагу, любви и плодовитости.

фризы – племя германского происхождения, на рубеже новой эры населявшее низинные районы современной Голландии и Северо-Западной Германии. Отличалось своеобразным образом жизни. Считаются отцами всей северной торговли и мореходства. Сейчас проживают в Гронингене и некоторых частях Германии как национальное меньшинство.

Фюльгъя – иначе, дух-двойник – сверхъестественное существо, которое является человеку незадолго до смерти. Обычно принимает облик женщины, но может предстать и в виде животного.

Фюльки – исторические области Норвегии

Харад – «сотня» – территориально-административная единица, первоначально – территория, способная выставить сотню воинов для ополчения. Что-то вроде гражданского союза, заключенного по общему согласию землевладельцев для охраны общественного спокойствия и личной безопасности. Харады делились на корабельные общины; дворы, принадлежавшие к ним, обязаны были готовить для похода определенное количество кораблей со всем необходимым.

Харсир – представитель местной племенной знати

Хель – дочь Локи и великанши Ангрбоды. «А великаншу Хель Один низверг в Нифльхейм и поставил ее владеть девятью мирами, дабы она давала приют у себя всем, кто к ней послан, а это люди, умершие от болезней или от старости. Там у нее большие селения, и на диво высоки ее ограды и крепки решетки… Она наполовину синяя, а наполовину – цвета мяса, и ее легко признать потому, что она сутулится и вид у нее свирепый». (МЭ)

Хёвдинг – от слова «хёвид» – голова, то есть «главарь» – правитель области, избираемый тингом из местной знати.

Хёльд – богатый землевладелец, способный выставить собственную дружину.

хенгерок – скандинавское женское платье вроде сарафана, как правило, из двух полотнищ, которые скрепляются бретелями, перекинутыми через плечи.

хирд – двор, слуги, домочадцы и дружина вождя

хирдман – воин из высшего слоя дружины знатного вождя.

Хлудана – то же что Хлодюн, «согревающая», одно из имен богини земли, матери Тора.

хримтурсы – инеистые великаны, могучие и злобные существа скандинавского фольклора

хромая подать – подать, собираемая с народа в мирные времена и замещавшая обязанность поселян участвовать в королевском войске. Возмещала конунгу добычу, которую он мог бы взять в походе, и выплачивалась кораблями, а также корабельными общинами взамен снаряжения кораблей в поход.

хюльдра – мелкая нечисть вроде лесовицы. Может прикидываться красивой девушкой, только с хвостом, похожим на коровий. Иногда описывается как не имеющая спины, пустая с задней стороны.

шазюбль – верхняя круглая накидка вроде плаща, сплошная, с отверстием для головы, спереди не раскрывалась, но для удобства немного разрезалась по бокам, чтобы можно было просунуть руки. Постепенно шазюбль стали укорачивать спереди, а с боков вырезать полукружия. В таком виде она долго служила частью женского и мужского костюма, носилась и церковниками.

шап – верхняя накидка, дождевик, выкроенная в виде круга или полукруга из шерстяной ткани или войлока. На нем был предусмотрен спереди разрез, а сзади прикреплялся капюшон.

шоссы – нечто вроде чулок, но не вязаных, а сшитых из ткани, часто – дорогой и роскошной. Похожи на современные гольфы. Их натягивали поверх штанов, закрепляя у колена и у бедра ткаными и кожаными подвязками.

штевень – приподнятая оконечность кормы или носа корабля. Передний штевень украшался резным изображением какого-либо животного, которое и давало кораблю название.

эйнхерии – павшие воины, живущие в палатах Одина. «Всякий день, лишь встанут, облекаются они в доспехи и, выйдя из палат, бьются и поражают друг друга насмерть. В том их забава. А как подходит время к завтраку, они едут обратно в Валгаллу и садятся пировать». (МЭ)

эйрир – мера веса драгоценных металлов, одна восьмая часть марки, то есть около 27 г. Судя по тому, что профессиональный наемный воин получал в год эйрир серебра, в то время это были большие деньги.

Эофеорвик – британский Йорк

этоль – очень длинная лента-шарф с крестами, повязанная поверх одежды священнослужителя, была знаком высшей церковной (иногда светской) власти.

ярл – правитель или военачальник, назначаемый конунгом, исполнитель важных поручений вроде сбора дани, то есть тот, кто распоряжается от лица более высокого властителя.

Примечания

1

В раннем Среневековье «граф» было не дворянским званием, а должностью правителя края, назначаемого королем, и в течение IX века эта должность постепенно становилась наследственной.

2

Должность «лесничего Фландрии» была создана в 792 году Карлом Великим, и занимающий ее был обязан управлять богатыми лесными угодьями и поддерживать порядок среди населения. Собственно графство Фландрское образовалось в эпоху викингов.

3

Ростовой топор – двуручный топор с рукоятью почти в рост обладателя.

4

Фелаги – товарищи по торговой поездке, компаньоны

5

Название дирхем похоже на слово «дьюрсхейм» – «дом зверя» или «звериный дом».

6

Цитата из «Старшей Эдды», из пророчества о Затмении Богов, пер. С. Свириденко

7

Сюжет из «Старшей Эдды»

8

липа запястий – кеннинг, то есть поэтическая метафора для обозначения (в данном случае) женщины

9

«Прорицание провидицы», перевод С. Свиридено

10

Глаз Одина – Полярная звезда

11

Намек на кеннинг, поэтический прием скальдической поэзии, когда человек метафорически обозначается через название дерева и какого-либо предмета, например, «ясень меча».

12

Здесь упоминаются два разных конунга по имени Бьёрн, дед и внук. Первый из них – Бьёрн Железный Бок, сын Рагнара Кожаные Штаны.

13

МЭ – Младшая Эдда, СЭ – Старшая Эдда

14

При описании деталей одежды использовались материалы книги Л. М. Горбачевой «Костюм Средневекового Запада»

Content

Источник судьбы
Елизавета Дворецкая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Пояснительный словарь

Примечания