Маргарет Этвуд

Голова

— Все, что есть в списке. Полный фарш, — говорит Квентин.

— Дороговато выйдет. Вы уверены? — спрашивает доктор Дервент.

— Дэйв, я, блин, владею этой гребаной конторой.

За годы работы у Квентина выработалась привычка материться через слово. Он где-то читал, что с возрастом у человека ослабевают структуры мозга, ответственные за торможение. Отсюда и вредные старикашки, которые ковыляют по коридорам в больничных пижамах, мочатся под себя и орут на медсестер. Только не я.

— Так, говорите, полный фарш? — повторяет доктор Дервент, нацепив елейную лизоблюдскую улыбочку.

Нервный он какой-то. Надеюсь, он не сидит на игле, а то мало ли, дрогнут эти золотые пальчики…

— Говорю же тебе, — раздраженно ворчит Квентин. — Мы прошлись по пунктам. Я сказал все как есть.

— Думаю, вы ознакомились с контрактом, — осведомляется доктор Дервент с улыбкой полудохлого тритона.

— Сьюзи его прочла, — отвечает Квентин. — Я плачу ей, чтобы читала дерьмо вроде этого. Да в любом случае я же этот клятый контракт сам и составлял, ты забыл? Подпись я уже поставил.

Он платит Сьюзи и за кое-что еще. Она открыла совершенно новые измерения в понятии «личный ассистент», но доктору Дейву об этом знать необязательно. Квентин с трудом удерживается, чтобы не добавить: «Тупой ты говнюк». Он же видел, как этот похотливый кровопийца мацал своей лапой ее продажный, корыстный, бесстыжий зад. И, что еще хуже, она отвечала: влажные губы, вдох, от которого вздымаются груди, по-кошачьи выгнутая спина — уж он-то эту раскадровку знал досконально. Ей только не хватало футболки с надписью «ТЕЧКА». Хотя… для Квентина она, скорее всего, устраивала спектакль.

Они думают, что они гребаные невидимки, но я-то все вижу, я бы не забрался в жизни так высоко, не умей я разувать зенки. Ничего, Сьюзи у меня тоже попляшет, когда я вернусь. С моими двадцатью сантиметрами бронебойного стояка, без всяких таблеток и уколов. Она не будет знать, кричать ей «Остановись!» или «Еще!», — ей придет конец во всех смыслах этого слова, а потом я ее вышвырну. Дрожащую, умоляющую, ошарашенную, христорадствующую и жалкую. Голую на улицу. Это будет великолепное зрелище. Никаких больше жалостливых взглядов, никаких притворных оргазмов ни от нее, ни от ее преемниц. Десятков, сотен преемниц. Хвала Господу, сказала бы его мать, старая лицемерная садистка. Сам Квентин никого особо не восхвалял.

— Действительно, — сказал доктор Дервент. — Уже подписано.

Доктор разглядывал контракт сквозь очки-«полумесяцы». Он, наверное, считает, что они придают ему солидности, хотя такому пухломордому ботану до этого, как пешком до Луны. Тут нужен особый череп. С характером. Гранитная скала. Как у Квентина, например.

— И еще одно, — добавляет Квентин. — Я уже говорил, но не грех и напомнить. Если этот пустоголовый слизняк Брайант захочет пройти те же процедуры, что и я, отбрей его. Напиши отказ. Придумай какую-нибудь научную хрень типа «не подходит ДНК» или… сам знаешь. Последнее, чего я хочу, так это проснуться и узнать, что он получил такую же оснастку, что и я. Нет, я хочу видеть, как он разлагается, этот старый гнилой карбункул. («Карбункул, — думает он. Надо запомнить на будущее. — Брайант, чертов ты карбункул!»)

В мечтах он видит такую картину: Сид Брайант, покрытый чирьями владелец единственного конкурента созданной с нуля глобальной телекоммуникационной империи «Сюда! Лимитед», выстроенной Квентином, — Сид Брайант на коленях умоляет о спасении, потому что его старые дряхлые ягодицы обвисли, позвоночник согнулся в вопросительный знак, клетки усохли, а зубы превратились в желтеющие руины. Но тщетно: клиника «Медея» принадлежит Квентину, а вместе с ней — и все патенты, начиная со времени, когда врачи научились выращивать сердца и почки, засевая нейтральную матрицу собственными клетками пациента, и заканчивая послойной заменой всего тела, которую они делают сейчас. И он сидит на этих патентах, не соглашается продавать лицензии ни за какие деньги, а это значит, что его клиника — единственное место в мире, где можно пройти подобную процедуру. Комфортабельные палаты забиты кинозвездами, монстрами рока, стареющими политиками. Он тянет с них дикие деньги, из носу достанет, если понадобится, но зато скоро у них изнутри вырастут новые носы. Они просто сбросят старые тела, как змея сбрасывает кожу. Пластическая хирургия — бледная тень того, что предлагает клиника «Медея».

За прошедшие десятилетия Сид обошел конкурента в нескольких крупных сделках — не дал купить университет, на который у Квентина были большие планы; пару больниц, социальную мегасеть и разработчика программ; игральный рай в Вегасе; минимум три офшорные зоны для отмывания денег. Слишком много потерь, чтобы это было простым совпадением. Только Квентин приблизится к некоему сногсшибательному прорыву, увидит потенциал в жалком проекте какого-нибудь очкастого мозгляка, — как Сид уже тут как тут, опередил его. Нет, ему сливает инфу явно кто-то из своих. Как только Квентин получит новые силы и свою прежнюю энергию, он все перероет, найдет кротов и бросит их крокодилам. Взломает их почту, разрушит репутации, с дерьмом смешает.

Эта картина нравилась ему даже больше, чем образ догнивающего в доме престарелых Сида, которому как раз хватает остатков мозгов, чтобы понять, что Квентин обзавелся телом двадцатипятилетнего качка и скоро его подошьют к Квентиновой голове.

Но были у него и другие фантазии. Например, он любуется в зеркало на свои мышцы, налитые, как боа-констриктор, потом выпрыгивает из окна и порхает с крыши на крышу, как китайские ребята-акробаты в этом кино, как его там… на языке вертится. Ну, короче, как они. И вот он заскакивает в комнату к какой-нибудь девчонке, которая как раз надевает кружевную юбку. И тут у него прет шерсть, как у оборотня, он теряет над собой контроль, вой, рык, трещит ткань, щелкают зубы, кровь, мясо…

Жестко. Преступно. Отвратительно. Он, конечно, не зашел бы так далеко, он же не полный псих. Но какого хрена, что тут плохого, все же только в уме.

Всего пара месяцев — сказали ему. Ну максимум девять. На это время он назначит заместителей: с текущими делами они вполне справятся, а дальше и он подоспеет.

Сейчас он заснет, побудет в царстве Морфея, пока поспевает его новое тело. А через какое-то время, когда оно износится, он вырастит себе еще одно. Это ли не бессмертие?

— Так вы готовы? — говорит доктор Дервент, прерывая размышления Квентина. — Не передумали?

— Полный вперед, — командует Квентин.

Рохля несчастная. Вьючный Дервент. Целыми днями делает процедуры, на которые ему в жизни не накопить.

— Отлично, — говорит доктор Дервент. Он похлопывает Квентина по костлявому плечу. — Голову мы вам живо оттяпаем. Ничего не почувствуете. А потом, когда проснетесь… Полный фарш!

— Да уж, жду не дождусь, — бурчит Квентин.

Как в воду глядел.

* * *

Квентин открыл глаза. Он все помнил: как приехал в клинику «Медея»; как ужинал перед этим в ресторане — кстати, надо поговорить с шеф-поваром насчет фаршированного каплуна; последние часы в сознании, последние распоряжения; потом лицо Дейва Дервента, склонившегося над ним, когда пошел наркоз, отблеск лампы в линзах в форме полумесяца.

Сьюзи тоже была там. В последний момент, когда он уже проваливался в сон, она подошла к нему, заслонив обзор своим роскошным тугим бюстом — специально, не иначе.

— Спокойной ночи, скоро увидимся, — жарко прошептала она своими накачанными коллагеном губами ему на ухо.

Кстати, она же не медсестра и не врач. Кто ее впустил?

Неважно, теперь он все выяснит. Утром подъем, марш на работу, к черту докторов, размяться умственно и физически и приступить к приятным хлопотам по поиску врагов и тех, кто не так лоялен, как должен, — и последующему их уничтожению. Он поднимает новую правую руку, чтобы насладиться зрелищем — ни морщин, ни выпирающих вен, ни стариковских сухожилий, — но ничего не происходит. Пройдет, наверное: видимо, анестезия пока не выветрилась.

Он пытается повернуть голову. Ничего не происходит.

Все вокруг видно, словно сквозь стекло.

— Он проснулся, — говорит кто-то.

В поле зрения вплывает женское лицо. Сьюзи. Но Сьюзи чуть другая, похорошевшая, без налета дешевой броскости, облагороженная. Судя по всему, прошла несколько процедур у доктора Дервента. Можно представить, чем она их оплатила, шлюха.

— Привет, Квенти, — говорит она. — Хорошо тебе?

Ее улыбка при этом кричит: «Мне-то точно хорошо».

— В чем дело? — говорит Квентин. Голос его хриплый и слабый, но рот хотя бы работает. И уши. — Где мое новое тело?

Появляется Дейв Дервент. Он тоже изменился. Лицо больше не пухлое; его черты — более резкие, выраженные. Даже благородные.

— Здравствуйте, сэр, — говорит он.

«Так-то лучше, — думает Квентин. — Хоть какое-то разнообразие».

— Только не скажи, что ты облажался на хрен, — говорит он. — Придурок!

— В контракте предусмотрено подобное обстоятельство, — говорит доктор Дервент. — Ваша голова была переуступлена.

— Какого черта значит «переуступлена»? — рявкает Квентин. Хоть рявкать он не разучился. — Как можно переуступить чью-то голову?

— Ты сам вписал этот пункт, помнишь? — говорит Сьюзи. Она еле удерживается, чтобы не захихикать. — Ты весь контракт сам составил!

Она просто бурлит радостью. Квентину хочется ей врезать.

— В случае продажи клиники «Медея» все необработанные клиенты поступают в полное распоряжение нового владельца в порядке переуступки, — цитирует доктор Дервент.

— А вышло так, что, исходя из финансовой целесообразности, клиника «Медея» была продана. — Он уже открыто ухмыляется. И обнимает Сьюзи за плечо.

— И переименована, — добавляет Сьюзи. — Исходя из финансовой целесообразности.

Она уже открыто смеется.

— Мы знали, что можно заработать больше — гораздо больше, чем выращиванием новых тел. Мы просто откладывали головы, пока не накопили достаточно знаменитостей для торжественного открытия.

— Теперь она называется «Головорабская галерея повторного показа», — говорит доктор Дервент. — Броское название. Мы провели фокус-группы, хорошо запоминается, высокие баллы по зрительскому любопытству. Теперь мы — филиал «Брайант энтертейнмент». Люди платят хорошие деньги, чтобы заглянуть во внутренний мир своих любимцев…

— Как такое… Вы не можете запихнуть меня в кунсткамеру! — кричит Квентин. — Да и кто будет платить за то, чтобы посмотреть на отрезанные головы? Это что, шутка? Я еще не проснулся?

— О, гораздо больше, чем головы, — говорит доктор Дервент. — Это не просто ожившие восковые фигуры. Биографические издания, сайты великосветских слухов, реалити-шоу — все это устарело. Наш патентованный сплав нейрологии и цифровых технологий позволяет выборочно активировать любое воспоминание, воображаемую сцену и даже сон, который видел человек, а потом мы можем спроецировать полученные образы на экран. Вместе со звуком.

— Но это… Это… Я требую адвоката! — говорит Квентин. Однако в голосе его звучит отчаяние: он понял, что адвокат ему не поможет.

— Наши действия не противоречат условиям контракта, — объясняет доктор Дервент. — Пока вы спали, мы просеяли ваше сознание и теперь можем предложить клиентам широкий выбор программ.

— Мне больше всего нравится эпизод, где ты имеешь меня своим новым большим членом — он там у тебя почему-то светится, — а потом выгоняешь на улицу голой, — говорит Сьюзи. — Меня это даже заводит.

— Публика тоже полюбила этот сюжет, — соглашается доктор Дервент. — Он им очень нравится. А мой излюбленный момент — когда вы меня унижаете перед сотрудниками и увольняете. Я его несколько раз пересматривал. Да, большой спрос на историю с оборотнем, теперь, когда вы проснулись, мы можем даже поднять цену. Фанаты любят, когда бывший… Когда головораб тоже вынужден смотреть.

— Сид Брайант обожает смотреть фантазию, где он слюнявый дряхлый старик в доме престарелых, а вы приходите и издеваетесь над ним, — говорит Сьюзи. — Он так смеется, когда вы обзываете его «карбункулом». Даже попросил вырезать этот момент, чтобы крутить, как клип, на телекартине в своем кабинете.

Они оба счастливо улыбаются, глядя на него. Потом целуются, затяжным, жарким, сочащимся гормонами поцелуем, в котором нет ни капли фальши. Сьюзи прижимается к торсу Дервента, скрытому под лабораторным халатом с еле заметным логотипом. Она легонько стонет. Квентина трясет от боли, хотя трястись уже особенно нечему.

— Хотите, продемонстрирую? — осведомляется доктор Дервент. — Саму систему? Замечательная штука, все в высоком разрешении. Можете смотреть на экран вместе с другими зрителями. Хотя необходимости в этом нет, потому что то же самое будет прокручиваться у вас в голове.

— Даже если закрыть глаза, — добавляет Сьюзи. — Может, Квент хочет посмотреть старый эпизод, где он избивает свою первую жену? Что он там зонтиком вытворяет — это же надо такое придумать! Там еще нечто вроде изнасилования, хотя получилось не очень. Зато какие диалоги, правда, дорогой? — Она прикусывает ухо Дервента. — Придумать такое невозможно.

— Да, самый популярный ролик, — говорит доктор Дервент.

— Или тот эпизод, где он хнычет, а мать спускает его маленькие джинсики и лупит его этой шту…

— Выпустите меня из бутылки! — воет Квентин.

— Ну нет, Квенти, — улыбается Сьюзи. — От этого ты умрешь. А никто из нас этого не хотел бы, правда?

О рассказе «Голова»

Я читала Рэя Брэдбери еще подростком, и его произведения меня по-настоящему зацепили, особенно «Марсианин» и вообще «Хроники», а также «451° по Фаренгейту». Некоторые авторы умеют пользоваться, если можно так сказать, «глубокой метафорой», пишут на уровне мифологического сознания; это как раз о Брэдбери. Тут подойдет высказывание Канетти из «Мучений мух»: «Удерживать значение: Нет ничего неестественнее, чем постоянное раскрытие значений. Главное преимущество и истинная сила мифа в том, что его значение остается неясным».

Мой рассказ — лишь маленькая бледная импровизация. Отрезанные головы были одним из любимых приемов фантастики пятидесятых, как книг, так и кино. Головорабов, видимо, можно считать другой, более зловещей версией «Человека в картинках».

Маргарет Этвуд

Content

Маргарет Этвуд
Голова