Они живут рядом со мной

Все чаще и чаще осознаем мы сегодня, что живем на Земле не одни, что Мир Земли не только Мир Человека, что рядом с нами и в помощь нам есть еще Мир Животных. И если совсем недавно мы наивно считали, что с потерей того или иного животного беднее становится только животный мир, то теперь мы однозначно утверждаем, что любая потеря в природе — это потеря для всей Земли.

За каждой такой потерей видится истощение генетического банка планеты, который до сих пор служит и нам, людям, например, в качестве бесценной кладовой для той же сельскохозяйственной селекции.

Потеря любого животного приводит и к потере конкретных природных связей, систем, конкретных жизненных цепочек, ибо каждое живое существо обязательно является элементом, звеном живой цепи, которая так или иначе затрагивает и благополучие человека. И чем меньше остается в природе таких живых связей, тем более уязвимой становится жизнь на земле.

Потеря животного лишает природу и конкретных элементов ее эстетики. Согласитесь со мной, что тот же пригородный лес, где не слышно и не видно птиц, где не встретите вы следа зайца, лисы, кажется неживым, мертвым и действует на нас угнетающе. Как же жить животным рядом с нами в наш напряженный промышленный век, как вести себя человеку рядом с животными, чтобы сохранить им жизнь и оградить себя от возможного ущерба?

Видимо, сейчас и настало такое время, когда эти вопросы должны задавать себе не только ученые-биологи. Настало время, когда по уровню биологических знаний, знаний жизни наших соседей — животных следует определять и общий современный уровень знаний каждого человека.

Наша русская литература, рожденная, как и наш народ, с определенной задачей — обихаживать родную землю, никогда не оставалась в стороне от темы «человек и природа». Более того, именно в нашей русской литературе тема «человек и природа» оформилась в особое научно-художественное движение, имя которому — русская природоведческая литература. И ни в какие времена русскому честному писателю, взявшему в руки вещее перо, уж никак не запрещалось рядом с исследованием психологии человека, его общественной роли, его истории так же глубоко и старательно вести художественное исследование темы «человек и природа». Никому и никогда, по-моему, не приходило еще в голову считать, например, творчество С. Т. Аксакова или М. М. Пришвина чем-то второстепенным, ущербным рядом с иными произведениями честных русских художников. Именно поэтому русская природоведческая литература, а следом за ней и русская советская природоведческая литература и подарили нам высокие образцы художественной разработки темы «человек и природа», которые не имеют себе равных в других литературах мира.

Нет, литература, посвященная природной теме, создавалась и создается (и порой в большом числе) и на других языках мира, но только в нашей стране эта литература помимо знаний природы несет в себе и глубочайшие чувства художника к своей родной земле. Только наша русская, советская природоведческая литература дала пример воспитания начал особого, советского патриотизма, рожденного в таких общественных условиях, где практически отсутствуют так называемые естественные начала привязанности к земле — частная собственность на землю.

Вот почему, как и всякая русская художественная литература, служащая целям совершенствования человека, русская природоведческая литература в лучших своих образцах получила право именоваться Высокой Литературой!

Пусть никому не покажется странным, что своим немудрым рассказам, посвященным животным и человеку, человеку и животным, я предпослал такое фундаментальное вступление. Конечно, я никак не утверждаю, что созданное мной является образцом произведения на данную тему — я могу сейчас заверить своих читателей категорически только в том, что всю свою жизнь в литературе старался служить той Высокой цели, которая всегда ставила перед собой русская природоведческая литература, я всегда старался нести своим читателям и знания жизни, и добрые чувства к родной земле.

Надеяться на то, что традиции нашей природоведческой литературы мне все-таки удалось сохранить и в этой работе, позволяет то обстоятельство, что все эти рассказы уже получили определенное общественное признание и не вызвали отрицательных отзывов. Эти рассказы уже прошли испытание в периодической печати. Они публиковались на страницах журналов «Наука и жизнь», «Знания — Сила», «Вокруг света». Могли вы их встретить и в альманахе «На суше и на море», и писательском сборнике «Пути в незнаемое». Теперь я считаю эту работу для себя законченной и могу представить на общий суд в цельном виде.

И мне очень хочется верить, что из этих моих рассказов вы вынесете для себя то главное, оставите себе верной памятью, что Мир Животных по-прежнему глубок и еще далеко не изучен нами и что жизнь животных, которые живут рядом с нами, в наших лесах, достойна нашего внимания ничуть не в меньшей степени, чем жизнь африканских саванн или амазонской сельвы.

А чтобы вы убедились в этом сами, я приглашаю вас отправиться следом за мной по тем тропам писателя-натуралиста, которые когда-то открылись мне.

Но перед началом вашего путешествия-чтения я хочу сделать еще одно пояснение… Пусть не удивит вас, что среди моих рассказов вы почти не найдете таких, какие своей формой напомнили бы рассказы, обычные для сегодняшней беллетристики. Да, я не искал на своих тропах занятных сюжетов, не синтезировал жизнь по законам современной художественной литературы. Я только отмечал среди встреченного неизвестное для себя, старался найти этому неизвестному объяснение, что-то вспоминал при этом, чтобы подтвердить свои догадки и в конце концов приходил к тому или иному выводу. Я просто вел исследование и весь ход этого исследования доверял листу бумаги. Так и рождались мои рассказы-исследования, новеллы-исследования. Так и приобретал я, а вместе со мной и мои читатели, знания об элементах жизни наших пернатых и четвероногих соседей. Сначала законы дома, границ владений, далее законы взаимоотношений, охоты, личного стола. А там уже наступала очередь школы животных, брачных турниров, языка жестов…

Когда все эти рассказы-исследования были написаны и собраны в определенном порядке, я позволил себе надеяться, что эти мои находки-исследования могут в чем-то претендовать и на определенную систему законов жизни наших пернатых и четвероногих соседей. Вот с таким чувством я и передавал свои работы — ранее и циклами, и отдельными рассказами — периодической печати, и теперь вот передаю все целиком вам, надеясь, что вы обязательно увидите тут главную мою цель: поселить в ваши души глубокую ответственность за все живое на нашей земле.

Ваш А. Онегов

ДОМ. ХОЗЯИН. ГРАНИЦЫ. ДОРОГИ

Ручей долго петлял, блуждал по зыбкому болоту, почти терялся в мокрых кустах ольшаника, но всегда приводил меня к мелкому заливу еще одного лесного озера… Лодка осторожно входила в мягкие, низкие берега. Поворот, другой — и впереди меня беспокойно завертела головкой утка-мать.

Утята еще не умели летать, в случае опасности они могли только нырять и прятаться в густой траве, но я не торопился, не плескал веслом, а понемногу подгонял утиное семейство. Как и прошлый раз, я очень хотел заставить выводок кряковых уток прогуляться дальше по ручью и вежливо представиться точно таким же утятам, живущим в другом озере.

Утка-мать видела меня. Она настороженно подняла голову и время от времени призывно покрякивала, предупреждая утят о возможной опасности. А пушистые утята следовали за ней. Так все семейство, подгоняемое моей лодкой, бочком-бочком все дальше и дальше уплывало от родного залива.

Чужое озеро неподалеку. Рядом с моей лодкой извилистыми язычками чистой воды уже тянулись наброды — следы по траве — других утят. Я вижу издали еще одну утку-мать. Она быстро выплывает из тростника и беспокойно вертится на одном месте… Сейчас состоится долгожданная встреча соседей. Но мои такие послушные до этого утята вдруг выходят из повиновения…

Хозяйка лесного озера еще раз подает голос, и тут же утка-гость тревожно вскрикивает и шумно поднимается на крыло. А пушистые птенцы-утята отчаянно ныряют под лодку. Маленькие бурые комочки выскакивают из воды уже сзади меня и несутся по ручью обратно домой. Они в панике бегут, бегут оттуда, где только что подала голос хозяйка чужого для них утиного дома. И моя лодка, та самая лодка, что прогнала утят из родного залива, заставила прогуляться далеко по ручью, вдруг стала совсем нестрашной рядом с необходимостью нарушить границу чужого владения.

На следующий день я снова, как заправский пастух, прогуливаю по ручью свое пернатое стадо. Утята так же послушно, как и в прошлый раз, шествуют впереди среди листьев кувшинок, так же благополучно добираются до чужого озера, но снова один за другим ныряют под лодку и сломя голову, несутся домой, заслышав голос чужой утки. И опять территория соседа, его хозяйство, его дом остаются запретным местом…

Был у меня в тайге покладистый четвероногий приятель. Быстрый, расторопный медвежонок прижился у моей охотничьей избушки и за каждодневные порции лакомства согласился не слишком поспешно убегать от меня. Я частенько бродил следом за ним по тайге и по-своему расспрашивал его о сложном и разумном хозяйстве медведей.

Медвежонку далеко не хватало той порции вареной рыбы, что отделял я ему от своего не всегда богатого завтрака, и он вынужден был самостоятельно отыскивать в лесу еще что-нибудь более существенное.

Промышлял медвежонок но опушкам и полянам, откапывая там корни растений. В частом высоком ельнике он навещал муравьиные кучи и время от времени основательно беспокоил их хозяев. На болоте мой приятель собирал голубику и клюкву. У края мокрой низины, где тайга редела и обрывалась негустым ольшаником, медведь посещал заросли малины. Но ни малина, ни муравейники, ни опушки не попадались на его пути просто так, как попадаются нам на улицах неизвестного города вывески столовых и магазинов.

При всей внешней беззаботности медвежонок совсем не был бездомным бродягой. Каждое новое утро он, пожалуй, точно знал, куда идти, где и что искать. Когда над тайгой подолгу висели густые, холодные дожди, медведь направлялся в еловые заросли, где было посуше, и ворошил муравейники. Но вот после крепкого ветра с листвы облетела вчерашняя непогода, над ручьем поднимался высокий теплый туман погожего летнего дня, и медведь тут же оказывался в малиннике и ползал там по проложенным ранее тропам около самых ягодных кустов.

Постепенно я изучил пристрастия моего рассудительного приятеля и, присматриваясь к утреннему небу, всегда точно знал, где отыскать его именно сегодня. Заметив издали медвежонка, я прятался за деревьями и подолгу любовался его неторопливыми, расчетными движениями… Но иногда уверенность, с которой будущий хозяин только что ворошил подгнивший пень или подопревший березовый ствол, вдруг пропадала. Медвежонок неожиданно останавливался, растерянно озирался по сторонам, испуганно водил носом, узнавал что-то неприятное для себя и опасливо пятился назад. Потом резко поворачивался на задних лапах и поспешно исчезал в лесу.

Я в таком случае всегда внимательно исследовал «опасное место» и всегда точно устанавливал одну и ту же причину несолидного побега — на пути моего медвежонка попались свежие следы его мамаши.

Я часто слышал и видел эту тяжелую сумрачную медведицу и еще год тому назад успел познакомиться с ее несговорчивым характером. Этой весной я снова встретил следы старой знакомой и был приятно удивлен — медведица оказалась исключительно постоянным животным. Она благополучно перезимовала в теплой берлоге и опять вернулась в старый «дом». Медведица не забыла знакомые места — она бродила по тем же самым тропам, выходила к воде точно там, где я встречал ее прошлым летом, только теперь рядом с ней крутились два крошечных медвежонка.

Эти медвежата родились только в этом году. Весной, когда первая вешняя вода заглянула в берлогу, медвежата вместе с матерью выбрались из зимней квартиры и впервые увидели свет солнца.

В прошлом году этих медвежат еще не было, и в прошлом году рядом с медведицей я видел других ее детей, годом постарше. Сейчас прошлогодние медвежата выросли, и мать-медведица, пожалуй, еще с прошлой осени отправила их в самостоятельную дорогу, отказавшись принять их на зиму в берлогу, где вот-вот должны были появиться новые малыши.

Видимо, один из прошлогодних медвежат и отыскал мою избушку, где получал от меня угощения. Прежнее хозяйство медведицы теперь было необходимо этим двум крошкам, и мать не хотела делить его даже со своим старшим сыном. Это было суровое и трезвое медвежье правило, и мой добродушный приятель по-своему хорошо его знал.

Следы, покопы на тропах, растрепанные муравейники, свернутые лапой пни — такими «пограничными столбами» каждый медведь и обносил свое личное владение. «Дома» взрослых, солидных животных порой отделяла друг от друга даже настоящая «полоса отчуждения». По молчаливому согласию соседей за такую «полосу» принимались либо ручей, либо сухой еловый остров между двумя болотистыми низинами. На острове могли быть ягоды, гнилые пни, муравейники — могло быть все, что составляет излюбленную медвежью пищу, но «полоса» все-таки оставалась ничейной.

У птиц не было «пограничных столбов», они не обносили цепочкой следов свои дома, не оставляли на ветвях деревьев свои пахучие метки. Уток, что поделили между собой лесной ручей, вовсе не смущали перышки и пятна помета, оставленные другим семейством, — их пугал и обращал в бегство лишь голос соседей…

Когда на озере не было волны, я видел далеко на воде больших серых птиц. Это были сторожкие и пугливые чернозобые гагары. Иногда гагары чуть-чуть приподнимались над водой, раз-другой показывали свои белые подкрылья, и тогда мне всегда казалось, что на темной таежной воде вдруг распустились яркие таинственные цветы. Белый огонь раскрытых крыльев быстро гас, цветы закрывались, и гагары опять принимались за рыбную ловлю.

Частенько я отправлялся на лодке поближе посмотреть на этих птиц. Я плыл осторожно, незаметно крался вдоль берега. Казалось, совсем немного — и мне удастся как следует рассмотреть двух маленьких занятных птенцов-гагарят… Но взрослые гагары всякий раз успевали заметить меня. Они быстро-быстро плыли в разные стороны, вытянув длинные гибкие шеи, — и над озером раздавался долгий и печальный звук, очень похожий на стон человека. Родители, подав сигнал тревоги, тут же ныряли глубоко в воду. А птенцы по сигналу тревоги выскакивали на берег и прятались в кустах.

Я хорошо знал, что маленьких гагарят можно отыскать. Стоило остановить лодку и внимательно осмотреть берег, и тогда где-нибудь на камне, поднявшемся среди воды, ты мог увидеть неподвижно сидящего темно-коричневого птенца. Цвет его пушистой шубки сливался с красками мокрого валуна, сверху гагаренок совсем был незаметным, и только с воды удавалось разобрать, что на камне вдруг появился маленький комочек.

Я никогда не беспокоил птенцов и при первом же крике-тревоге тут же отступал. Родители-гагары появлялись из воды далеко от моей лодки, осматривались по сторонам, не видели прежней опасности, и вместо стона из дальнего угла озера доходил ко мне звонкий и отчетливый сигнал отбоя. «Ку-ку-вы. Ку-ку-вы», — по очереди оповещали гагары тайгу о том, что враг наконец отступил.

Сегодня я не еду к гагарам. Я жду их у невысокой гряды камней, что делит озеро на две примерно равные части, на два угла. И в каждом углу озера обитает свое семейство быстрых, чутких птиц…

Над озером еще низко лежит мокрый и густой туман. За туманом пока не видно каменной гряды — еще надо ждать, ждать тихо и незаметно… Седые клочья тумана постепенно редеют, ползут к берегам — и вот уже видно тайгу — тайга медленно занимается утренним светом. Туман становится все прозрачнее — и наконец я вижу птиц. С обоих концов озера к камням направляются гагары — пара гагар появляется слева и пара гагар справа от каменной гряды. Кажется, что эти птицы не замечают друг друга и не собираются встречаться — кажется, они просто что-то рассматривают в воде, как, во время рыбной ловли, не находят разыскиваемого и все ближе и ближе подвигаются к каменной границе.

До камней остаются метры. Между птицами естественная граница. И тогда одна из гагар вытягивает шею и высоко поднимает голову. Шея, голова, клюв — будто одно целое, и громкое чистое «ку-ку-вы» начинает на озере новое утро.

«Ку-ку-вы», — кричит птица справа. «Ку-ку-вы», — отвечает сосед слева. И вот уже все четыре гагары оповещают друг друга, что и сегодня они тоже вступили во владение своими хозяйствами.

Три, четыре, пять минут продолжается утренний ритуал, ритуал — «утверждение границы». Соседи успели обо всем договориться и теперь чинно, не торопясь расплываются по своим «домам», возвращаются к своим птенцам.

Иногда над озером появляются и чужие гагары. Обычно это бывают птицы-одиночки. Они ничего не знают об утреннем договоре, и, когда слишком близко опускаются к воде, хозяева беспокойно спешат на открытое, видное отовсюду место, чтобы оттуда во всеуслышание заявить о своем исключительном праве на занятую территорию.

И право собственности на занятую территорию признается безоговорочно. Хозяйство остается неприкосновенным — его границы никогда не нарушаются соседями, и ни одна чужая птица не опускается на озеро до тех пор, пока птенцы владельцев озера не научатся летать.

Горластые, пронырливые дрозды-рябинники изводили меня своим верещанием. Трескучий концерт, который начали они еще в мае, в летние дни и в светлые летние ночи Севера, не прекращался ни на минуту. От дроздов нельзя было спрятаться даже за дверью охотничьей избушки — суматошные птицы разместились целой колонией над крышей моего лесного домика.

«Колонисты» шныряли по кустам, устраивали организованные набеги на мою кухню, как могли, издевались над моей собакой, но всегда оставались на вид мирными, хотя и несколько экспансивными… Но вот над моей крышей раздается громкий сигнал тревоги. Вскрикивает одна птица, за ней следом сразу две — и цепная реакция мгновенно взвинчивает всю колонию до состояния буйного помешательства: «Нарушитель! Нарушитель границы! Ну уж нет! Вон его!»

В роли «нарушителя» и на этот раз выступал житель точно такой колонии дроздов, что разместилась среди еловой частники на нескольких косматых рябинах метрах в пятидесяти от моей избушки. Чужая птица случайно выскочила на дорогу, но, услышав первый же беспокойный крик соседей, поспешно нырнула в кусты, не дожидаясь наказания.

Ни у дроздов, ни у уток, ни у гагар я не видел, как наказывают нарушителя чужой границы, не видел никогда и преднамеренного посягательства на чужое хозяйство. Правда, весной мне приходилось видеть, как птицы вступают в конфликты из-за будущих хозяйств, как энергично и решительно предъявляют свои права на облюбованную территорию, но назвать даже эти события «междоусобной войной» я не решаюсь, ибо весной никаких сложившихся хозяйств еще нет и границы еще только намечаются и определяются, правда не всегда мирно и деликатно.

Но вот хозяева утвердились в правах на занятую территорию, устроили гнезда, вывели птенцов, и теперь нарушение чужой границы считается, видимо, самым тяжким преступлением. А если и случается кому-либо заскочить не к себе домой, то это происходит либо по ошибке, либо в пылу погони за чем-нибудь уж очень интересным. Но ошибка тут же исправляется, будто страшный запрет тяготеет над животным, неосмотрительно заглянувшим в чужой «дом». Но такой запрет, как правило, тяготеет лишь над соседями одного и того же вида…

Гагары ревностно оберегали свои владения от сородичей, но, казалось, совсем не замечали выводка уток-гоголей, который крутился у них под самым носом, а дрозды, как на неодушевленный предмет, смотрели на трясогузку, поселившуюся под крышей моего домика.

Трясогузка не была конкурентом — у нее свои вкусы: свои завтраки, обеды и ужины. Другое дело дрозды-соседи — они могли ограбить хозяйство, могли оставить детей без пищи, и тогда слишком беспечным родителям пришлось бы тратить много сил и времени в поисках корма для своих птенцов. Такое допустить нельзя. Разыскивать пищу можно только в личном хозяйстве, границы которого существовали до тех пор, пока птенцы не выбирались из гнезд и не начинали самостоятельно разыскивать корм.

Вслед за беспокойным, хлопотливым летом наступила осень. Вместе с осенью пришли холодные ночи и частые обложные дожди, и к моей охотничьей избушке заглянула первая стайка синичек-московок. И почти тут же над крышей домика дрозды заорали еще громче, будто эти неугомонные птицы собрались сразу со всей тайги. Птицы шныряли по дорожкам, заглядывали в открытую дверь избушки, носились над кустами смородины и малины и вырывали друг у друга тяжелые кисти рябины.

Я примерно представлял, какое количество птенцов вырастили за лето те дрозды, которые поселились возле меня. Но как ни старался сравнить я это число с неимоверно большим числом птиц, посетивших меня в конце лета — в начале осени, у меня ничего не получалось, и я вправе был сделать вывод, что дрозды собирались около моего лесного жилища действительно со всего леса.

Теперь, когда очень скоро придется улетать на юг, улетать стаями, в которых надо хорошо знать крыло соседа, личная собственность перестала существовать и уступила место новому качеству — сплоченности. Исчезли «заборы» и «границы» у дроздов, гагар и уток. Утки стали посещать чужие озера, давно не встречались по утрам у каменной гряды гагары для совершения такого обычного совсем недавно ритуала, и вместо строгого закона территории у этих птиц появился новый закон — закон дружбы перед дальней дорогой.

Так было в лесу, на озере. Но другой мир, мир воды, пока оставался для меня тайной. Как там? Как у рыб? Я задавал сам себе эти вопросы и старался хоть краешком глаза заглянуть в таинственное государство окуней и щук…

Я отыскал на озере несколько неглубоких луд. Лудами на таежных озерах называются скрытые под водой песчаные или каменистые всхолмления дна. Эти всхолмления заросли кувшинкой, переплелись травой, превратились в настоящие подводные джунгли и надежно укрывали от хищников мелкую рыбешку.

Я приплывал к лудам еще в тумане, дожидался первых лучей солнца и ловил на удочку крупных, тяжелых окуней. Окуни ловились на кусочки рыбы или на червя. В первый день ловля всегда была богатой, но на второй день рыбы попадалось уже меньше и она была не такой крупной. Третий день не приносил рыбаку и такого улова, а на четвертый — озеро как будто совсем отказывалось разговаривать с тобой.

Что это?.. Может быть, окуни разгадали мысли рыбака, испугались опасного места и ушли куда-нибудь подальше?.. А что, если там, под водой, существует свое собственное расписание, по которому луда время от времени переходит от одной стаи окуней к другой? Может, прежние хозяева уже успели наесться, покинули кормовое место, ушли дальше, а новые еще не успели подойти?

Каждый день я исправно навещал знакомую луду, видел среди травы бесконечные стаи мальков, за которыми совсем недавно охотились большеротые, полосатые окуни, возвращался домой почти ни с чем, но продолжал ждать, когда тайны подводного мира хоть немного приоткроются для меня…

Гагары, прокричав свое утреннее «ку-ку-вы», расплылись в разные стороны от каменистой гряды, а я осторожно опустил якорь и забросил удочку. И почти тут же поплавок медленно качнулся и исчез в воде. Я поднял удилище, и в лодке появилась полосатая рыбина. Окунь топорщил острые плавники, выгибал упрямо хвост и никак не соглашался немного подождать, чтобы я успел оставить на его хвостовом плавнике небольшую меточку. Наконец несложная процедура окончена, я пожелал своему новому знакомому доброго пути и отпустил его обратно в озеро.

К вечеру мне удалось пометить не один десяток больших упрямых рыб, вдруг объявившихся около луды. Я снова возвращался домой без улова, но был приятно спокоен — может быть, совсем скоро подводное расписание будет мне известно.

На следующее утро я опять ловил и метил полосатых рыб. Так продолжалось несколько дней, пока окуни не исчезли. И снова луда на таежном озере казалась пустой, казалось, что сюда вообще никогда не заглядывала приличная рыба. Но я помнил прежние неудачные дни и терпеливо ждал.

Мое терпение оправдало себя. К луде вырвалась голодная стая окуней и жадно набросилась на моих червей. Три, пять десять полосатых, красноперых красавцев попали в мою лодку, и среди них ни одной рыбины с моими метками…

Куда же девались помеченные окуни? Я разыскивал их у других луд, сторожил у затонувших деревьев, встречал в это время все новых и новых большеротых хищников, но старых знакомых так и не отыскал до тех пор, пока не настала их очередь навестить свою луду. Наверное, отъевшиеся рыбины просто отдыхали на глубине, передав свой «дом» на время проголодавшимся собратьям.

Да, окуни хорошо знали свой «дом». Я отлавливал больших и маленьких рыб, отвозил их в самые дальние концы озера, отпускал у точно таких же луд, рядом с другими стаями окуней. Они быстро исчезали в глубине, но уже к вечеру я встречался с ними снова в их собственных владениях, около прежней луды.

Такую же верность своему хозяйству хранили и щуки. Терпеливые, настойчивые рыбины долго и неподвижно таились в зарослях травы, у камней, под упавшими деревьями. У каждого «охотника» была своя собственная засада, свое охотничье угодье. Я ловил этих щук, так же, как окуней, метил и отвозил далеко в сторону, осторожно выпускал рядом с не менее интересными корягами, но почти всегда знал, что мои пленницы обязательно вернутся на охоту только в свой «дом». К этому «дому» каждую щуку вели ее собственные тропы, ее дороги с мест отдыха на глубине.

Прокладывали свои тропы и окуни. Где не было луд, островов, окуни не стояли на месте — они передвигались, бродили вдоль трав, подводных камней, по пути организовывали свои охоты и строго соблюдали расписание пользования «автострадой», которая принадлежала и другим стаям. Интервал движения на таких «автострадах» неплохо выдерживался, и нарушить временной график могла только непогода.

К осени отъевшиеся окуневые отряды реже выбирались из глубин и недолго задерживались на охотничьих тропах. Тяжелые ледяные дожди чаще вмешивались в расписание жизни подводных обитателей, я дольше тогда отыскивал знакомых рыб, и очень часто сырой сумеречный туман заставал мое суденышко еще на полпути к дому. В вечерней промозглой тьме терялись берега, озеро казалось чужим и неуютным, и с воды хотелось скорей уйти. Подгоняло меня к дому и опасение за собаку, остававшуюся на берегу в одиночестве.

Мой пес рос сильным и крепким. Летом он не знал врагов, но осенью… Осенью к озеру нет-нет да и подходили волки. Они всегда извещали о своем прибытии долгим и не слишком приятным воем.

Вечерний концерт за озером обычно начинала волчица. Она высоко поднимала голову и долго тянула низкую протяжную ноту, потом меняла голос, и с другого конца озера приходил ко мне высокий безысходный стон. Почти тут же откуда-нибудь со стороны отвечал волчице густой, тяжелый вой самца. Иногда вмешивались и волчата, и вся стая вместе громко объявляла о своем новом набеге, который снова пришелся на предпоследний день недели.

Так продолжалось с конца августа до начала ноября. В своем дневнике я старательно отмечал все визиты серой стаи и наконец мог с уверенностью сказать, что волки совершают свои рейды тоже по определенному расписанию. Всю неделю я искал на лесных тропах и дорогах свежие следы серых охотников и не находил. Не находил их и в пятницу утром, а в субботу еще до солнца я встречал отпечатки знакомых больших сильных лап как раз там, где они появлялись и неделю тому назад.

Свою собаку я забирал домой каждую осеннюю ночь, не очень надеясь на волчье расписание. Но волки оставались верными себе. Как обычно, в конце августа они оставили свой летний «дом», свои летние владения, в глубине которых находилось волчье логово, и прежние походы волчицы и волка за пищей для щенков сменились глубокими рейдами целой семьи. Но свое летнее хозяйство наши волки не забывали и осенью, и теперь разноголосый, тоскливый вой за озером говорил мне, что «серые помещики» ровно через неделю опять заглянули проверить — все ли цело в их фамильном имении…

Так было до зимы, до глубоких снегов. Со снегом стая ушла из тайги поближе к деревням, где были дороги, и где можно долго и быстро передвигаться по накатанной колее… Но пока был только сентябрь, пока не было снега, и, опасаясь волков, каждый вечер я забирал свою собаку с улицы в избу.

Забирать собаку домой часто не хотелось — пес мне мешал. Он мешал наблюдать при тихом свете коптилки еще за одним интересным поселением — поселением мышей, которые мой дом, пожалуй, давно считали и своим собственным домом.

По ночам мыши скреблись в углах, бегали по столу, забирались в шкаф с продуктами и порой поднимали такой шум, что можно было подумать, будто целая армия грызунов орудует около моей кровати. Но постепенно я стал разбираться в мышином хаосе, и вечер за вечером удивленно убеждался, что дом оккупировали всего несколько сереньких пугливых животных, которые и организовали в моем хозяйстве свое собственное и, пожалуй, более рациональное.

В каждом углу дома хозяйничал только один мышонок. Он выбирался из-под пола, несмело озирался, приподнимался на задних лапках, прислушивался, при каждом постороннем шорохе сжимался в комочек и, только убедившись, что неприятностей не предвидится, быстро-быстро несся за печку. Там он подбирал что-нибудь упавшее со стола, бежал обратно и тут же исчезал под полом вместе с добычей. Минута-полторы — и мышонок снова появлялся в избе.

За такое короткое время этот маленький добытчик, пожалуй, не успевал съесть только что найденный кусочек сухаря. Вероятно, он просто прятал его и спешил за следующим. Днем я тщательно разыскивал склады похищенного у меня продовольствия и, великодушно прощая сереньких воришек, лишний раз подтверждал свою недавнюю догадку.

Вслед за первым мышонком из других углов появлялись еще и еще проворные зверьки. Они также спешили за печку и также торопились снести и спрятать под полом свою добычу.

Мыши носились по полу взад и вперед, как вагончики игрушечной железной дороги, но каждый вагончик передвигался только по своему пути и никогда не сталкивался с другим, будто очень догадливый и ловкий стрелочник успевал вовремя переводить стрелки и зажигать зеленый свет на пути несущихся мышат.

По пути мыши роняли добычу, тут же расторопно подбирали ее, кусочки покрупней просто волочили по половицам, гремели сухими корочками у входа в свои норки и производили всем этим неумолчным движением довольно яркое впечатление настоящего ночного разбоя.

С вечера я высыпал посреди избы пригоршню муки и увидел, как мыши тут же изменили свои охотничьи тропы, — дорожки всех животных сошлись теперь к муке, а к утру не осталось и пыльного следа от вчерашней кучки.

Еще одна пригоршня муки была приготовлена моим ночным разбойникам, но теперь я высыпал муку поближе к тому углу, откуда начинал свои походы мышонок № 1. Этот мышонок быстро обнаружил лакомство и с удовольствием его принял. Второй, не менее шустрый, тоже бросился к муке, но при виде самодовольного собрата отступил, поднялся на задние лапки, повертел носиком и не очень весело вспомнил свою прежнюю дорожку за печку к моему кухонному столу.

На следующий день мука появилась к углу мышонка № 2, и роли моментально поменялись. Вчерашний лакомка остался ни с чем, отправился за печку, а новый хозяин муки перетаскал ее в свою кладовую. Если бы у меня тогда было побольше продуктов, я, наверное, каждый вечер мог бы убеждаться в том, что каждый мышонок чувствовал себя в своем углу полновластным хозяином…

Далеко в тайге остались «волчьи пятницы», суетливые мыши и «полосы отчуждения», которыми обносили свои владения хозяева тайги — медведи. Очень скоро маленький выносливый автобус заберет нас с собой и через несколько часов доставит к железнодорожной станции… А пока я сижу на лавочке около стены высокого северного дома. Лавочка огорожена от дороги редким старым заборчиком. У рюкзака пушистым калачиком свернулся мой пес. Мы совсем одни встречаем раннее, крепкое от скорой зимы утро в еще не проснувшейся деревушке. Но вот раздался первый скрип двери, кто-то выплеснул на улицу воду, и тут же около нас объявился небольшой коренастый кобелек.

Кобелек вел себя очень беспокойно. Его волновал новый, незнакомый пес, который без всякого разрешения вдруг забрел не в свое хозяйство. Кобелек обошел наш заборчик, желая еще раз утвердить свое право на эту территорию, оставил на каждом углу свои собачьи отметки, последний раз поднял лапу на лобастый камень, торчавший из земли около избы, и зло предупредил: «Р-р-р! Убирайся!»

Моя собака всегда предпочитала примирение бессмысленной ссоре и приветливо замахала в сторону сердитого собрата веселым колечком хвоста. Но хозяин захваченной нами территории неистовствовал. На его рык потянулись от других изб еще и еще собаки.

Собаки казались сонными, ленивыми, но, чем ближе они подходили к нам, тем яснее нам становилось, что за этой кажущейся сонливостью скрывается глубокая неприязнь и решительное желание рассчитаться с негодными захватчиками. Обстановка накалялась. Я отвязал своего пса, и мы выбрались на дорогу. Хозяин автобусной остановки и небольшой лавочки за старым заборчиком тут же успокоился, еще раз подозрительно обнюхал углы забора, снова отметил их на свой манер и как ни в чем не бывало улегся у порога избы.

Очередь защищать личные владения наступила для остальных псов. Я вел свою собаку на поводке возле самых изб, и у каждой изгороди нас ждал неласковый прием. Но стоило нам покинуть очередную чужую территорию, стоило миновать угол очередного дома, как хозяин этой территории успокаивался, укладывался в проулке или возвращался к порогу, а следующий «домовладелец» принимал воинственную позу.

Ни ласковые слова, ни кусочки сахара, подброшенные деревенским собакам, ни дружелюбное повиливание хвостом моей собаки не помогали — хозяева оставались хозяевами. У них были свои «дома», свои территории, которые они берегли, защищали и из пределов которых отказывались отступать.

Наконец мы в Москве. Вот и открыта дверь той комнаты, откуда мой четвероногий приятель отправился в длительное путешествие еще несмышленым щенком. Сейчас в новое для себя помещение входил уже взрослый пес. Пес старательно обследовал все углы, познакомился с мебелью, посмотрел в окно и спокойно улегся под стол, покладисто приняв мою комнату за свое новое хозяйство.

Человек давно отучил собаку оставлять свои не слишком чистоплотные метки на стенах квартиры, давно научил ее отдавать в руки человеку добычу, но не погасил, а по-своему использовал инстинкт территории для охраны своего жилья и имущества… И сейчас, в первый же вечер, в новом для себя доме мой пес не очень одобрительно поглядывал из-под стола на тех людей, которых пока еще считал чужими…

БЕДА. ПОМОЩЬ. ВЕРНОСТЬ

Я только что вспоминал осторожных и чутких птиц, чернозобых гагар, которые по утрам сплывались у каменной гряды на таежном озере и совершали ритуал — «утверждение границы». Каждое семейство заявляло при этом вслух о своем исключительном праве на занятую территорию и требовало от соседей уважения чужого «дома»…

Путешествуя по тайге, я не встречал ни одного достаточно большого и чистого озера, где бы ни обитали эти замечательные птицы. На озерах побольше, подлинней, могло обитать два, а то и три семейства гагар, и тогда водоем делился соответственно на два или три независимых хозяйства. Не составляло исключения и то глухое таежное озеро, на берегу которого обнаружил я ветхий, но еще сохранивший часть крыши барак заготовителей леса.

В бараке еще можно было жить, и в первый же день я заявил тайге о своем прибытии ударами топора и треском падающих сухих елок. Елки я валил для плота. К вечеру плот был готов и спущен на воду. И вместе с плотом появились на озере новые, непривычные для безлюдной тайги звуки: случайные удары шеста о бревна плота, плеск воды под шестом… Удары топора, удары шеста, плеск воды, дым костра — все это было моими своеобразными заявками на занятую территорию, и жители леса почти тут же разобрались, что на берегу озера поселилось пока неизвестное, но весьма беспокойное и, возможно, опасное существо…

Возможна беда. Надо быть поосторожней, надо отойти подальше, оглядеться — и первыми от меня ушли гагары… Гагары уходили по воде, боком-боком, боязливо озираясь на мой плот и дым костра.

Отступать птицы могли только туда, где озеро тесно сводило свои берега, сводило ненадолго глубоким коридором, и тут же снова расходилось широкой, чистой водой уже другого водоема. Но то, другое, озеро было занято — занято с весны точно такими же гагарами.

Хозяева второго озера заметили приближение соседей, тут же направились к границе своего хозяйства, к коридору, и навстречу незваным гостям понесся требовательный крик-предупреждение.

Но у гагар, отступавших от меня, не было иного пути. Сзади был плот, на котором с шестом в руках стоял человек, — сзади была опасность, и от опасности надо было уходить. Подняться на крыло и бросить на произвол судьбы птенцов, которые еще не научились летать, родители не могли, и им оставалось теперь только одно — как-то попросить соседей приютить их на правах беженцев.

Домовладельцы не отличались гостеприимством. Вытянутые шеи, высоко и воинственно поднятые клювы, громкие настойчивые крики-предупреждения недвусмысленно говорили о несговорчивости хозяев. А беженцы нерешительно жались перед коридором и беспокойно поглядывали то на строптивых соседей, то в сторону только что покинутого озера.

Мой плот медленно, но настойчиво приближался к встревоженному семейству. Но я не подгонял птиц, не заставлял их в панике броситься от меня. Мне давно было известно то расстояние, на котором как-то еще можно было объясняться с гагарами, и теперь я старался его не сокращать. Когда коридор и беспокойно сбившиеся перед ним птицы были совсем близко от меня, я тихо остановил плот и занялся рыбной ловлей.

Так продолжалось час, другой — хозяева внимательно стерегли вход в свои владения, а беженцы ждали беду и милость соседей… Но вот наконец что-то произошло, что-то определилось, и будто по состоявшемуся договору выселенные мной две взрослые гагары и их три птенца робко вошли в коридор…

Беженцы не высматривают в воде добычу, не интересуются берегами — в их позе видится мне только покорность, стеснительность: опущены головы, ссутуленные шеи неподвижны, и только незаметные в воде лапки потихоньку передвигают испуганных, растерянных птиц по коридору в чужое хозяйство.

Настроение передается и птенцам. Вечно подвижные, неугомонные, они сейчас не суетятся, не носятся вокруг, а следом-следом короткими толчками-рывочками тянутся за родителями.

Хозяева отплывают в сторону, больше не кричат, но своим гордым, независимым видом все-таки не забывают подчеркивать, кто именно остается настоящим владельцем «дома». Они так же высоко держат головы, так же выразительно крутят шеями, но теперь, правда, уже не кажутся мне надменными и несговорчивыми.

А беженцы тем временем беспрепятственно входят в чужой «дом» и берегом-берегом не слишком быстро тянутся в сторону небольшого заливчика, заваленного упавшими в воду деревьями. В заливчике гагары-чужаки останавливаются, внимательно осматриваются и долго остаются неподвижными. Рядом с ними останавливаются и озадаченные птенцы. Но вот один из родителей осторожно расправил крылья, тут же опять сложил их и внимательно посмотрел в сторону настоящих хозяев: как они отнесутся к попытке порыбачить не в своих владениях?

Но хозяева озера уже далеко. Они медленно и спокойно плывут по самой середине, уверенные в своем праве на личную территорию. А может быть, эти птицы-хозяева как-то по-своему горды сейчас оттого, что приняли, приютили у себя собратьев, выделив им соответствующую часть хозяйства. Правда, эта часть, на мой взгляд, была куда меньше и бедней, чем та, которую настоящие владельцы озера оставили только за собой…

Конечно, я мог бы поступить и по-другому — я мог бы не дожидаться, когда птицы сами договорятся между собой, а направить плот прямо к коридору, вынудить семейство гагар к поспешному бегству, а попутно и напугать хозяев второго озера… Тогда над озером раздался бы долгий, протяжный крик-стон, гагары, отступавшие от меня, опустились бы глубоко в воду, оставив над водой только нервные подвижные головки для наблюдения за врагом, и мгновенно проскочили бы коридор. Перед лицом неминуемой общей беды сразу бы были отброшены всякие договоры о хозяевах и беженцах — те и другие птицы сбились бы вместе в испуганную стайку, и никто никого не обвинял бы в нарушении чужой границы, как не бывает подобных обвинений и междоусобных войн у птиц и зверей при пожаре или половодье…

Но сейчас хозяевам озера, что приняли у себя беженцев, реально опасность не угрожала — я был далеко от них, не пугал их, и они видели только своих соседей, беспокойно жавшихся у входа в чужое владение. И соседи, приняв извинительные, покорные позы, получили право скрыться от возможной беды в чужом «доме». Беда еще не пришла, не обрушилась на птиц, но помощь сородичам уже была оказана.

На берегу этого озера я оставался еще несколько дней. Когда мои стуки, плески, разговоры с собакой не слишком будоражили окружающую тайгу, гагары-беженцы нет-нет да и приплывали проверить свое прежнее хозяйство, подплывали почти к самому моему дому, но, заметив человека, снова спешили обратно и теперь уже не так долго уговаривали своих сородичей принять их. Теперь они просто направлялись по коридору в другое озеро и тут же уплывали в выделенный им заливчик. Но сам путь по коридору всякий раз проходил точно так же, как и в первый день: гагары принимали извинительные, покорные позы.

Подобное внимание к сородичам, которым грозила опасность, не было монополией чернозобых гагар. И в этом я мог убедиться, частенько наблюдая за кряковыми утками.

Каждая утка-мать, занятая воспитанием утят, ревностно оберегала облюбованные ей уголки озера и, пока утята не подросли и не научились летать, без особой нужды не соглашалась делить свои личные владения с другими такими же утками. Но стоило моему псу раз-другой излишне шумно наведаться к заливчику, где обитал утиный выводок, как утка-мать вместе с утятами покидала родной «дом», и я находил ее и ее птенцов в другом месте, в другом заливчике, рядом с точно таким же утиным выводком.

Беженцам в этом случае, как и у гагар, тоже выделялась часть территории, прежние домовладельцы теснились, но так же, как у гагар, хозяева по-прежнему оставались хозяевами, и только они могли независимо разгуливать по середине залива. Гостям же обычно отводился небольшой участок вдоль тростника, выбираться из которого они не решались, как не решались выселенные мной гагары предъявить право на все озеро, принадлежавшее до этого гостеприимным собратьям.

Положение беженцев, видимо, не доставляло большого удовольствия и уткам. Это было временное, вынужденное состояние, и при первом удобном случае утиное семейство торопилось узнать: не ушла ли опасность из их настоящего «дома»?

День, второй отсиживается мой пес на цепи в наказание за озорство, мы не беспокоим уток, и недавние беженцы снова разгуливают по родному заливчику, разгуливают спокойно, уверенно, а не как в гостях…

Так было и у гагар, и у уток, когда беда еще не приходила, не обрушивалась на животных, — в этом случае помощь друг другу ограничивалась только приемом беженцев… Но вот беда пришла. И тут сородичи могут выступить в новой роли…

Беда пришла после громкого, неуемного ветра. Ветер свалился на лес неожиданно и жестоко. Он ломал ветви, мял кусты, а в довершение сорвал с дерева сорочье гнездо и раскидал по полю маленьких сорочат.

Желторотые птенцы-сороки могли только неуклюже подпрыгивать. Они сопротивлялись, больно щипали меня за пальцы, отчаянно вырывались из рук и, спотыкаясь, путаясь в траве, неуклюже улепетывали в кусты.

До вечера я мастерил клетку, потом устроил там своих пленников и с грехом пополам уговорил упрямых птиц проглотить по паре земляных червей и по кусочку рыбы. Утром история повторилась — птенцы наотрез отказывались завтракать, сидели в углу клетки нахохленные и злые и недовольно посматривали на меня.

Перспектива выполнять роль нелюбимого кормильца меня не слишком устраивала, особой надежды добиться расположения этих дикарей не было, и я стал раздумывать, как бы вернуть птенцов родителям.

Но сорок-родителей пока нигде не было. До ветра, до беды, пришедшей вдруг в лес, сороки частенько посещали мой дом, неожиданно появлялись на изгороди, что-то внимательно высматривали на дворе или около крыльца и всякий раз, заметив человека, поспешно неслись к лесу.

Я не обижался на сорок за их летнюю несговорчивость и нелюдимость, хорошо зная, что во время гнездовья беспечные, шумные птицы становятся предельно осторожными и недоступными для близкого знакомства. И я ждал, как всегда, осени, когда отряды длиннохвостых птиц в ослепительно белых манишках добровольно пожалуют ко мне во двор и громким, требовательным криком объявят о своем желании договориться с человеком о дружбе и взаимопомощи на все трудное, голодное для птиц зимнее время. Но теперь, когда у меня в наскоро сколоченной клетке сидели и отказывались от пищи сердитые сорочата, я, опережая осень, очень хотел увидеть сорок, чтобы вернуть им птенцов, объявивших голодовку.

В тревогах и поисках родителей, почему-то забывших своих детей, прошел у меня целый день. Вечер тоже не принес ничего утешительного, а утром меня разбудил необычный шум…

Если собрать вместе все трескучие и пилящие звуки и добавить к ним скрип ржавых колес, то как-то еще можно представить, что творилось в утренний час у моего крыльца… Я пытался сосчитать птиц: …пять… девять… — сбивался, начинал снова пересчитывать прыгающих с места на место и истошно орущих сорок и все-таки оставил это занятие.

Сороки носились по крыше дома, перелетали с изгороди на поленницу и обратно, подскакивали к самому крыльцу, кидались на собаку, прыгали притворно перед ее носом, пытаясь отвести в сторону, и тут же обрушивали на бедное животное отважные пикирующие атаки. Другие птицы донимали меня. Боясь подлететь ко мне близко, они раскачивались на тонких ветвях черемухи и оттуда обзывали меня на своем сорочьем языке, наверное, самыми последними словами. А тем временем особо доверенная часть птиц молча суетилась около клетки с птенцами и совала между деревянными планочками корм. Кормильцев можно было учесть более точно, и я с удивлением обнаружил, что роль заботливых родителей выполняют сразу пять или шесть птиц…

Ветер сорвал с дерева только одно гнездо, беда пришла всего лишь к одному семейству сорок, но на эту беду откликнулись чуть ли не все сороки округи. И это произошло летом, когда сороки далеко разлетаются друг от друга.

Наверное, чувству стаи, чувству коллектива, что остро живет у сорок с осени до зимы и помогает пережить трудное время года, не положено угасать и на лето. И пусть каждая пара счастливых родителей владеет сейчас собственным хозяйством, пусть сороки сварливо переругиваются друг с другом, когда кто-то из них слишком близко подлетает к чужому «дому», но случилась беда, и вчерашние склочники и ворчуны собрались вместе и пришли па помощь к сородичам…

Я открыл клетку и выпустил птенцов. Сорочата тут же присоединили свои хриплые голоса к крику взрослых птиц и поспешно запрыгали по дорожке за теми сороками, которые только что выполняли роль кормильцев.

Птенцы и их заботливые опекуны уже скрылись в кустах. Осада моего дома постепенно снимается, но отважный арьергард сорок еще носится по двору, еще сдерживает воображаемый натиск врага яростными крикливыми контратаками, но постепенно тоже оттягивается и без потерь присоединяется к остальному войску, отступающему с победой.

Сороки мужественно победили, продемонстрировав перед лицом беды настоящую взаимопомощь. Они победили все вместе, сообща, и я так и не смог определить, кто же из птиц является настоящими родителями пленников-сорочат…

Наверное, я был бы прав, если бы часть победы, одержанной сороками, считал и своей личной заслугой — ведь как-никак, а победа была одержана лишь после того, как я открыл клетку и выпустил на волю сорочат. Сами сороки навряд ли смогли бы освободить моих пленников. Такое же право разделить радость успеха получал я и в том случае, когда выручал из беды дроздов-рябинников.

Дрозды-рябинники были моими постоянными и беспокойными спутниками во время всех лесных скитаний. В тех северных лесах, которые были мне известны, этих суетливых птиц водилось так много, что порой казалось, будто никаким другим пернатым в лесу не оставалось и места. Вернувшись после долгих зимних странствий к себе на родину, в весенний лес, дрозды-рябинники тут же наполняли его таким шумом, что нельзя было разобрать голоса других птиц. Сколько раз собирался я по первым весенним песням пеночек, зябликов, славок определить время их прилета, но мне это никак не удавалось из-за неумолчного крика дроздов.

То, что дрозды-рябинники мешали мне познакомиться с другими голосами весеннего леса, было еще полбедой, настоящая беда обрушивалась на меня и мою собаку в начале лета, когда у дроздов появлялись в гнездах птенцы и когда эти птенцы начинали делать первые самостоятельные «шаги» — начинали пробовать свои еще неумелые крылья…

Птенец, вдруг почувствовавший, что совсем скоро ему предстоит совершить первый в жизни полет, обычно тут же терял терпение, которое не изменяло ему все предшествующие дни, проведенные в гнезде, напрочь отказывался ждать того счастливого дня, когда он станет настоящей птицей, немедленно выбирался на край гнезда и, видимо, позабыв, что он совсем не умеет летать, делал отчаянный прыжок в неизвестность.

Уж не знаю, бывает ли таким нетерпеливым птенцам страшно, закрывают ли они глаза перед тем, как впервые покинуть родное гнездо. А вот то, что птенцу-слетку, птенцу, слетевшему с гнезда, покинувшему впервые гнездо, приходится вначале не очень легко на земле, это совершенно точно. Не умея еще летать, этот поторопившийся путешественник с трудом, неуклюже, путаясь в траве, спотыкаясь и падая, ковыляет по земле.

Правда, в таком беспомощном состоянии птенец находится не очень долго — проходит день-другой, и слеток уже перепрыгивает с ветки на ветку, помогая себе окрепшими крылышками, а при необходимости и совершает довольно успешный планирующий полет. Но до этого, да, честно говоря, и в последующие дни, птенец-слеток крайне нуждается в помощи родителей, причем родители теперь не только продолжают кормить своего прожорливого отпрыска, но вынуждены еще и отчаянно защищать его. А уж что-что, а защищать своих птенцов-слетков дрозды-рябинники умеют преотлично. И, узнав о том, что у дроздов появились первые слетки, я всячески старался не попадаться на глаза этим птицам.

Если бы дрозды-рябинники учили своих птенцов самостоятельной жизни где-то в определенном месте, ну хотя бы недалеко от своих недавних гнезд, то встречу с ними в лесу можно было хоть как-то предугадать. Так нет. Птенец, выбравшийся из гнезда, вовсе не желал, несмотря на подстерегающие опасности, сидеть на одном месте, неизвестность звала к себе, а вслед за неразумным путешественником кочевали и его родители. Словом, в начале лета ни мне, ни моей собаке не было в лесу прохода от дроздов.

Куда бы мы ни направлялись, где бы ни останавливались, всюду нас обнаруживали в это время рябинники и, видимо, желая подальше отогнать от затаившихся в кустах слетков, яростно набрасывались на нас.

Подрастали птенцы, в свою зрелую пору вступало лето, на рябинах около моего лесного домика начинала краснеть ягода, и дрозды снова появлялись около меня. Этим птицам надо было решительно все. Они обшаривали лодку, проверяли каждое новое полено, появившееся у крыльца, тут же раскапывали вынесенный мной из дома мусор и по-прежнему неумолчно верещали.

Наблюдая за дроздами-рябинниками, я все чаще убеждался в том, что эти шумные, суетливые птицы, живущие большой семьей-колонией, вряд ли обладают природной осмотрительностью — по крайней мере мне не раз приходилось видеть, как они попадали впросак, и я нисколько не удивился, когда неподалеку от своего домика отыскал дроздов, попавших в рыбацкую снасть — курму…

Курма — это северный вариант знаменитой среднерусской верши. Только верша плетется из ивовых прутьев, а курма вяжется из крепких ниток. Связанная прочная сетка затем натягивается на метровые обручи, и готовая снасть представляет собой довольно-таки внушительное сооружение, предназначенное для ловли увесистых щук и не менее солидных лещей. Обычно по летнему времени курму устанавливают в ручье или в речке, а когда вынимают из воды, то растягивают на шестах и так сушат. И эта снасть, растянутая на ветру, такая же хитрая и обманчивая ловушка, но теперь уже для любопытных, пронырливых дроздов. Дрозды забираются в курму тем же путем, что и щуки, и так же, как щуки, не могут самостоятельно выбраться оттуда…

У дроздов уже были почти сложившиеся стайки, готовые к скорому отлету на юг, и чувство коллектива жило сейчас у этих птиц еще сильнее, чем в летний период. О случившейся беде я узнал по отчаянному крику, который подняли птицы около собрата, попавшего в курму. Я направился к берегу ручья, где на шестах сушилась снасть, и освободил оплошавшего дрозда. Стайка успокоилась, победители расселись на рябинах и принялись торжественно обсуждать только что одержанную победу, одержанную, разумеется, не без помощи человека.

Если бы я не слышал тревожного крика птиц, если бы не выпустил дрозда из кур мы и не освободил сорочат из клетки, что тогда?.. Тогда к встревоженному коллективу, наверное, не пришло бы чувство удовлетворения от одержанной победы… А если бы тревога раз за разом не приводила к успеху, могли бы тогда сородичи, попавшие в беду, и дальше рассчитывать если не на помощь, то хотя бы на сочувствие?

Пожалуй, могли бы, ибо правило помощи, взаимной выручки, стремление спасти собрата, вызволить его из беды по-своему помнилось большинством животных, знающих стаю, ведущих коллективный образ жизни, более прочно, чем неудовлетворение в случае неудачи. А может быть, неудачи и поражения тоже были нужны, чтобы остальные запомнили горький опыт…

Около глухого лесного ручья я наткнулся на курмы, растянутые на колах для просушки. Курмы повесили давно, хозяин так и не вернулся, чтобы собрать снасть. И в одной из курм лежали два погибших дрозда… Дрозды погибли, пожалуй, в одно и то же время. Я вынул останки птиц, прополоскал снасть и снова растянул ее на шестах, чтобы посмотреть, как отнесутся теперь к этой ловушке птицы.

Я мог еще немного побыть здесь и решил несколько дней понаблюдать за дроздами. Дроздов-рябинников вокруг было много. Они крутились около моего костра, прыгали по ветвям рябин, но в сторону предательской снасти, кажется, даже и не смотрели. К вечеру я собрал злополучную курму и принес ее к охотничьей избушке. Теперь ловушка стояла неподалеку от того места, где птицы смело разгуливали всего несколько минут тому назад. Снасть стояла у стены дома еще целые сутки, совсем рядом были сочные, спелые кисти рябин, но дрозды по-прежнему обходили это место до тех пор, пока я не убрал запомнившийся, видимо, им опасный предмет. Я убрал курму, и дрозды почти тут же удостоили меня своим вниманием.

Уже зимой, когда снег занес лесные тропы, жил я в небольшом северном поселке. Стояли сумрачные декабрьские дни, трещали морозы, и казалось, вокруг поселка вымерло в лесах все живое, и только здесь, около людей, еще копошились, жили в подполах и в хлевах мыши и крысы.

В тот год в поселке заметили, что откуда-то появилось много крыс. Обычно перед каждой зимой в домах прибывало мышей. Это было понятно. В лесу, в поле наступала бескормица, и мыши тянулись к жилью человека. А вот нашествия крыс наблюдались здесь редко. Да еще в этот раз крысы были какими-то слишком «умными».

Серые крысы, живущие возле людей, никогда не пользовались особым расположением человека. Дерзкие и опустошительные набеги на склады, грабежи, уничтоженные продукты — все это никогда не вызывало у людей восторга, и для крыс давно были придуманы различные крысоловки. Такие крысоловки обнаружил я и в арсенале хозяев того дома, где остановился.

Эти ловушки очень походили на обычные мышеловки, только были побольше. Крысоловки стояли повсюду и готовы были тут же прихлопнуть любую крысу, позарившуюся на приманку. Но вот беда, крысы почти совсем не попадались в ловушки. В чем же дело? Как перехитрить этих наглых животных?.. Мы меняли приманки, ставили ловушки в новые места, но все напрасно — крысы платили людям совсем малую дань и так же беспрепятственно грабили подвалы, подполы и кладовые.

Шло время, и крысы обнаглели до того, что порой отказывались даже уступать дорогу человеку. Честное слово, застигнув другой раз крысу на месте преступления и поймав на себе взгляд этого наглого животного, я не раз задумывался о том, кто из нас — я или крысы — главный в доме… И вот тут, когда, казалось, на крыс не найдется уже никакой управы, мы и сделали одно замечательное открытие…

Оказалось, что этих животных все-таки можно перехитрить, можно поймать в крысоловку крысу, и так же просто, как обычную мышь, только для такого дела должна быть использована новая крысоловка, в которую раньше ни одна крыса не попадалась… Мы принялись за изготовление новых ловушек, и в каждую новую ловушку нам удалось поймать по крысе. Только по одной крысе! И все — к такой крысоловке наши враги даже не подходили. Горький опыт одного животного становился опытом его сородичей. Правда, этот опыт не шел дальше, и крысы запоминали только ту ловушку, в которой уже побывала их подруга, — новые, только что изготовленные нами крысоловки, видимо, особого подозрения у них не вызывали, что и помогало нам хоть как-то бороться с нашествием прожорливых грызунов…

Воевать с крысами мне пришлось уже зимой, в декабре, а до этого я близко познакомился еще с одними животными, которые задали мне немало интересных вопросов…

Приближалась осень, приближались сырые осенние ночи с дождем и ветром, без луны и звезд, приближались так называемые волчьи ночи, и я, конечно, ждал, когда волки, жившие в нашем лесу, соберутся в осеннюю стаю…

К осени волки обычно собираются в быстрые и хорошо организованные отряды. Чаще такой отряд — единая семья: мать-волчица, отец семейства — матерый волк, волчата, родившиеся в этом году — прибылые, и прошлогодние волчата, что не успели еще подрасти и окрепнуть для самостоятельной дороги, — волки-переярки. Пять, семь, восемь волков совершали свои глубокие, быстрые рейды по зимним дорогам. Порой волки терпели поражения, встречая охотников, под громом выстрелов откатывались в глухие места, скрывались в чащобах, спасая каждый свою шкуру, но после отступления снова собирались вместе и, укрыв хвостами свои носы, чутко спали на краю открытого редколесья, а на следующую ночь хорошо отлаженный механизм стаи снова вел серых охотников по зимним дорогам.

Монолитность и маневренность волчьей стаи не могли не вызывать восхищения. Но вместе с тем меня по-прежнему продолжали удивлять рассказы о том, как стая жестоко расправляется со своим раненым собратом, не обращая внимания на его положение в отряде…

Я не мог не верить охотникам, с которыми коротал долгие зимние ночи пушного промысла, не мог не верить рыбакам, с которыми коптился в курных избушках в тайге, на берегу озера, не мог не помнить и о нашествии волков в тревожные годы войны. И всегда было одно и то же: если не мешать голодной волчьей стае, то тяжелораненый волк тут же уничтожается недавними товарищами по отряду.

Эту особенность поведения серых хищников хорошо знали, и в годы наиболее свирепых волчьих нашествий выстрелом задерживали стаю, наседавшую на сани… Вздыбившийся конь рвал упряжь, а человек стрелял из саней в преследователей. Когда заряд картечи достигал цели, волчья стая отставала, чтобы расправиться с попавшим в беду собратом…

Что же это? Где же взаимопомощь?.. Я пытался тщательно разобраться в логике поведения стаи и находил только одно-единственное оправдание для волков, казавшееся мне верным…

Раненый собрат — безусловно, обуза для стаи, совершающей длительные зимние рейды. Остановиться около пострадавшего, приносить пищу, выхаживать — наверное, такой поступок был бы слишком сложным для волков. Остановиться — означало потерять возможность добывать пищу, ведь волка зимой кормят только ноги. Тогда неминуемая гибель всей стаи. А сзади еще могут организовать преследование, и следы приведут охотников к месту остановки стаи. Нет, лучше идти дальше, идти ради спасения остальных. А как же попавший в беду? Просто оставить, надеясь, что выживет, поправится и догонит? Но в зимнем лесу тяжелораненое животное обречено — ему не найти для себя никакого пропитания… А почему речь идет именно о тяжелораненом животном? Да только потому, что разорванная холка, вспоротый бок — пустяки для волка. Такой волк не задержит стаю, не отстанет, вместе со всеми продолжит поход, а на отдыхе будет старательно зализывать раны… Так что волк, который отстал, остановился, упал, сам по себе уже обречен. А если собрат и так обречен на гибель, то зачем пропадать солидному куску мяса. И, руководствуясь этой жестокой, но верной логикой хищника, здоровые животные рвут недавнего сотоварища по отряду.

А не приведет ли такая жестокая логика хищников к уничтожению всей стаи?.. Когда волки разорвут одного собрата, ранить второго, затем третьего… Что останется тогда от волчьей стаи?..

Но ранить следующего волка, выбить из стаи, бросившейся к лошади и саням, второе, третье животное почти никогда не удается. И происходит это не потому, что стая уже успела насытиться и отстала… За лошадью, запряженной в сани, где сидит враг-человек, да еще навстречу выстрелам, не может нестись один волк — для этого необходима развернутая атака с фронта и флангов. Но вот атака захлебнулась, нападающие понесли потери и отступили. Здесь сработал еще один четкий механизм коллектива — без соответствующего количества животных не может быть успешной охоты, а тем более в таких сложных условиях.

А может быть, и у волков есть мудрый, помогающий жить механизм, который удерживал дроздов от посещения курмы, где совсем недавно нашли свою гибель их товарищи? Может быть, и к волкам приходит положительный опыт после ошибок, неудач, поражений — может, выстрелы и гибель собрата оставляют в памяти этих животных не только вкус свежего куска мяса?.. Но об этом мне хочется поговорить в другой раз, а пока я вернусь к главной теме рассказа и вспомню примеры замечательной взаимопомощи у волков, у тех самых животных, которые способны вроде бы совсем бессмысленно на первый взгляд растерзать собрата, попавшего в беду…

Волчье логово нашли без меня. В деревню принесли пятерых волчат, посадили их в высокий ящик, из которого малышам самим ни за что было не выбраться, и закрыли этот ящик вместе с волчатами в крепкий рубленый амбар. Удачливые охотники уселись за стол делить завтрашнюю премию, которая полагалась за добычу хищников. О премии легко договорились, но к утру в амбаре волчат не оказалось…

Утром мне показали следы волков, что вели из леса в деревню, и глубокий подкоп под амбаром. По отпечаткам лап я без особого труда разобрал, что выручать щенков ночью приходили мать-волчица и волк-отец. В поступке волка и волчицы не было ничего странного — родители обязаны были помочь своим детям, но мое удивление вызвала другая деталь отважного похода: вместе с матерью и отцом в деревню ночью приходили и два прошлогодних волчонка…

Эти прошлогодние волчата были уже ростом с волчицу. Весной, по окончании зимнего похода, им выделялось в тайге собственное хозяйство и запрещалось заглядывать в родительский «дом», где подрастали их младшие братья и сестры. И прошлогодние волчата, волки-переярки, вели летом самостоятельный образ жизни и только иногда встречались с матерью и отцом для совместных охот. Такие сборы волчьей семьи в летнее время происходили очень редко, но прошедшей ночью родственники сошлись вместе и вместе направились в деревню на выручку волчат…

Как покинули деревню пятеро освобожденных волчат: несли ли их в зубах родители и старшие братья, или они сами шли в середине отряда — разобрать не удалось: волки ушли обратно в тайгу через болото, оставив за собой только глубокую борозду смятого хвоща. Из деревни в лес тянулась по болоту настоящая цепочка волчьих следов — след в след, которую охотники привыкли встречать лишь по осенним холодам, когда объявлялся сбор стаи для совместной жизни в трудное зимнее время.

Волчья цепочка протянулась до ручья и тут разделилась на две тропки. Одна тропка уходила в лес, в еловый остров, по краю бурелома — это мать и отец уводили за собой щенят, и теперь на белых сырых пятнах лесной глины нет-нет да и попадались мне следы малышей.

Тропа волка и волчицы вела далеко в сторону от того места, где еще вчера было логово и куда нагрянула беда. Но другие следы участников похода, следы волков-переярков, потянулись по ручью как раз туда, где прошлогодние волчата с весны устроили свое летнее хозяйство.

Какова была роль этих еще не взаматеревших волков-переярков в ночном походе — не знаю. Я знал другое — поход удался, волки незаметно вошли в деревню, сразу отыскали амбар, где были закрыты волчата, быстро раскидали сильными лапами землю под нижним венцом сруба, освободили щенков и не слишком быстрым походным шагом вернулись обратно в тайгу. Чувство стаи сработало и привело к победе.

Беда пришла к стайке серых уток. Пищи в озере еще было достаточно, но с севера грозно приближался мороз. У одной утки было перебито крыло. Я видел, как это крыло беспомощно волочилось по воде следом за раненой птицей, и с болью догадывался, что утка не сможет улететь и очень скоро погибнет.

О близкой поживе, видимо, догадывались и лисы. По утрам они незаметно выходили к озеру и, несмело ступая по тонкому ледяному припаю, тянули носы в сторону раненой птицы. Но другие утки как будто не знали о скором и неизбежном конце и верно оставались рядом с обреченным товарищем.

Другие стайки уже покинули замерзающий водоем и улетели на юг. Почему же эти птицы, у которых был ранен собрат, не торопились в дальнюю дорогу? Зачем оставались здесь?.. Чтобы доказать свою верность?.. Вряд ли только для этого. Раненая утка не могла так легко, как прежде, добывать себе пищу — ей требовалось теперь гораздо больше времени на завтраки, обеды и ужины. Завтраки, обеды и ужины превращались теперь для нее в трудные и бесконечные попытки разыскать пищу. И теперь она не могла и кормиться, и внимательно посматривать вокруг. Да и опасность раненая утка не могла теперь встретить так, как раньше, — она не могла теперь подняться на крыло и сразу улететь, она могла спасаться только вплавь, а это медленно, и теперь отступать от любой опасности приходилось много раньше…

Если бы она оставалась одна, то остаток своей жизни вынуждена была бы сторожко качаться на волнах вдали от берега, вдали от опасности, но вместе с тем и вдали от кормовых мест. Но сейчас рядом были другие, здоровые утки, которые верно исполняли роль сторожей-наблюдателей. Товарищ, попавший в беду, мог спокойно кормиться, целиком положившись на своих друзей.

Изредка я подходил к берегу. Утки видели меня, тут же подавали сигнал тревоги и, что самое интересное, не поднимались, как обычно в таком случае, на крыло, не оставляли раненого товарища, а вместе с ним заблаговременно уплывали подальше.

С морозом раненая утка погибла. Ее товарищи поднялись над застывающим озером, тревожно покричали и ушли на юг в поисках открытой еще, не схваченной льдом воды. Они сделали все, что смогли, и самыми последними из всех уток, бывших на озере, покинули наши места.

Да, друзья по стайке могли задержаться около раненого собрата слишком долго и, не зная о том, что их товарищ обречен, по-своему борясь за его жизнь, тоже погибнуть, если мороз опустился бы слишком широко и перехватил у запоздавших птиц возможность найти по дороге еще не замерзшее озеро. Но даже такая вероятная гибель всей стайки, пожалуй, тоже могла быть оправдана, оправдана необсуждаемостью того закона верности, по которому здоровые утки не имели права оставить попавшего в беду товарища, — в конце концов, ведь не всегда попавший в беду собрат обречен на гибель и не так часто замерзают по пути на юг сразу все водоемы…

Каждый день я видел эту утиную стайку, по-своему сожалел о случившемся, рассуждал о кажущемся безумии птиц, не совсем спокойно ждал начала крепких морозов и в то же время откровенно любовался замечательной верностью друзей, верностью не ради приличия, а ради самой жизни, и очень хотел, чтобы у этих невзрачных уточек были такие же крепкие и сильные крылья, как у лебедей.

Лебеди расставались с родной водой совсем поздно. Они облетали все окружающие водоемы, подолгу задерживались на них и часто уходили с озера только тогда, когда от воды оставалась лишь узкая, душная от мороза полынья, и никогда не отказывались помочь другим лебедям, попавшим в беду, даже если эти лебеди не принадлежали к их стае. Эти птицы тоже умели до конца бороться за жизнь собрата, и в этой благородной борьбе их выручали большие сильные крылья…

Озеро стыло на глазах, стягивая со всех сторон тяжелым мутным льдом двух взрослых лебедей и трех неокрепших птенцов. Птенцы были одеты в серое детское перо, еще не сменили его на настоящий взрослый наряд, и на морозной туманной воде их было плохо видно. Может быть, эти молодые лебеди запоздали появиться на свет, может, плохое лето помешало птенцам как следует вырасти, окрепнуть, и теперь эти серые лебедята устали и не могли пока продолжить трудное путешествие.

Если бы переждать день-другой здесь, если бы удержать воду, не дать ей замерзнуть, если бы хоть на время победить лед… И две взрослые сильные птицы с трудом сдерживали наступление мороза. Крылья все время били по воде, не давали острой ледяной корочке ползти дальше, к птенцам. Но лебеди уставали, и мороз все-таки настойчиво приближался к ним. Казалось, что конец где-то совсем рядом… Но тут над умирающим озером показалась большая лебяжья стая.

Нет, пролетавшие лебеди сначала и не собирались опускаться в узкую полынью — они могли спокойно лететь дальше, они не видели в морозном тумане птиц, попавших в беду. Но вот из полыньи раздался тревожный, призывный крик, и тут же над лесом прозвучал уверенный ответ. Голоса летящих птиц еще далеко, они еще высоко над озером, но вся стая уже прервала путь и круто спланировала к клочку воды.

Опустившиеся лебеди с трудом разместились рядом с серыми птенцами и их родителями, и тут же сильные крылья шумно захлопали по воде. И лед отступил. Птицы победили. Полынью удалось отстоять. А на следующее утро стая поднялась над елями и, перекликаясь, быстро потянулась на юг стройным уверенным клином. В середине стаи уходили вместе с новыми друзьями и три незадачливых птенца…

Я был спокоен за взрослых птиц, спокоен за птенцов и за те верные крылья, о которых, пожалуй, не просто так сложил наш народ свои мудрые и красивые песни. В этих песнях поется о лебяжьей верности и о гибели одной птицы ради другой… Мне не привелось быть свидетелем такой трагедии, но я очень верю, что не красивый жест, не просто безысходная тоска, а большая, глубокая логика природы может привести к такому поступку птицу, которая стала для нас символом настоящей верности.

ОХОТА

По самому краю болота тянулась тропа лосей. Тропа не успевала зарастать, не успевала даже как следует затягиваться густым коричневым торфом — по этой тропе вдоль открытого мохового пространства лоси совершали свои утренние и вечерние переходы к ручьям, озерам и обратно к местам дневного отстоя…

Всю зиму, всю осень и большую часть северной весны лоси держались открытого редколесья, где с утра до вечера обламывали ветки осин и вершинки сосенок и острыми зубами-резцами снимали-срезали кору со стволов деревьев. Но стоило прийти настоящему теплу, стоило появиться по берегам лесных рек и озер первым зеленым стрелочкам осоки, как лесные быки и коровы меняли привычный ритм жизни и устремлялись к воде — ручьям, рекам и озерам.

Нет, лосей влекла к воде не осока, сладкая, мягкая в первые дни жизни, они почти безразлично миновали только что поднявшиеся из воды молодые, и тоже сочные и сладкие, столбики нового тростника и все дальше и дальше от берега заходили в воду. И там, где вода доходила почти до лопаток, лоси останавливались и принимались «копаться» в ручье или в озерном заливе так же старательно и упрямо, как копаются на лесной поляне, отыскивая сладкие, сочные корни, лесные свиньи, дикие кабаны. Здесь, в озерном заливе или на дне лесного ручья, лоси разыскивали себе пищу — они искали молодые побеги кубышек и белых лилий.

Мне много раз приходилось видеть, как «копаются» в воде лоси, но я никогда не переставал удивляться тому старанию и упорству, с которыми эти животные добывали себе из воды пищу…

Зайдя в воду, лесной бык или корова прежде всего обрывали листья и цветы белых лилий и желтых кубышек, которые плавали на поверхности. Когда эти листья и цветы были оборваны и съедены, животное опускало голову в воду и там, в воде, отыскивало молодые, еще не поднявшиеся к поверхности листья и бутоны цветов.

Разумеется, очень скоро после того, как лось заходил в воду, вода взбаламучивалась ногами животного, и в такой мутной воде уже нельзя было разобрать молодые побеги, только что приподнявшиеся со дна. И тогда лось опять опускал голову в воду, ухватывал зубами толстое, узластое корневище лилии или кубышки и вытаскивал его из донного ила.

Корневище всплывало к поверхности, и теперь животное спокойно, без особых усилий обрывало молодые побеги. Но все то время, пока лось, опустив голову в воду, трудился на дне ручья или озерного залива, по ручью или по озеру громко и далеко разносилось характерное «бульканье», — опустив голову в воду, животное, как спортсмен-подводник, постепенно выпускало набранный в легкие воздух, пузыри шумно достигали поверхности и точно рассказывали всякому посвященному, что на ручье или в озерном заливе вовсю трудится лось.

Заслышав издали (а по воде да еще во время тихих белых ночей любые звуки слышно очень далеко) знакомый шум-бульканье, я смело подплывал на лодке чуть ли не к самой лосиной морде. А лось, занятый подводной работой, ничего не знал обо мне. И только тогда, когда заканчивался запас воздуха и животное поднимало из воды голову и как следует отфыркивалось, оно видело перед собой лодку и человека, недоуменно растопыривало уши-локаторы, а затем, поняв свою оплошность, кидалось к берегу, шумно и высоко выбрасывая из воды передние ноги.

Лось исчезал в лесу, а на месте его недавнего пиршества оставался перерытый, взбаламученный ручей, озерный залив. Все, что росло, цвело здесь, было уничтожено, перемешано с илом, с торфом, с клочками оторванных берегов-плавунов, и из этой грязно-коричневой каши то там, то здесь торчали вывороченные со дна корневища. Эти пятнистые, бледно-желтые корневища, чем-то походившие на доисторических огромных змей, уснувших среди трясины первозданного хаоса, были хорошо заметны издали и тут же рассказывали тебе, что именно сюда, к этому ручью, к этому заливу лесного озера, стали выходить по ночам лоси…

Ручьи и заливы лесных озер лоси баламутили только по ночам. Дело в том, что с наступлением таежного, парного от болот, летнего тепла в тайге появлялась масса слепней, которые, казалось, готовы были съесть все живое. Стоило солнцу чуть-чуть приподняться над лесом, как первые отряды кровожадных насекомых выбирались из своих ночных укрытий и принимались свирепствовать.

Самые страшные атаки слепней приходились обычно на полуденные и жаркие послеполуденные часы, но к вечеру слепни стихали, а с заходом солнца исчезали совсем. Хоть и поздно заходило за лес солнце северного лета, но тот малый отрезок времени, что разделял между собой закат и новый восход, все-таки приносил в тайгу относительный покой. Этим периодом покоя, когда не было слепней, пользовались не только совхозные пастухи, которые с наступлением северного лета чаще пасли свои стада лишь по ночам, но и лоси. С наступлением вечера лоси выбирались из глухих еловых островов, где весь долгий день спасались, отстаивались от слепней, и не спеша направлялись к лесным ручьям и озерам, где и проводили недолгую летнюю белую ночь. К утру, к первым лучам солнца над еловыми вершинами, еще в густом, молочном тумане, лоси покидали ручьи и озера и осторожно выходили на знакомые тропы, что вели к местам дневного отстоя…

Этот лось тоже вышел на свою тропу осторожно. Внимательно осмотрелся, прислушался и медленным сытым шагом побрел дальше с ночной кормежки через заросли ольшаника и ивы к еловому острову, где можно будет спокойно отдохнуть до следующего вечера. Теперь осталось лишь миновать болото…

Сзади уже большая часть пути по открытому месту, в стороне среди осоки предательски поблескивает черная лыва-топь. Лыва сейчас останется в стороне, потом тропа поднимется в редкий сосняк, а дальше рядом с тропой потянется густое, чащобное мелколесье, где можно тихо, не торопясь, не опасаясь врагов, проложить дорогу к месту отдыха.

Но тихая дорога лося вдруг оборвалась… Тяжелый, угрюмый бык испуганно рванулся в сторону, далеко разбросав ногами клочья сырого мха. Жидкая торфяная каша плеснула из-под копыт и осталась широко сохнуть под солнцем на буром ягодном листе. И на эту мягкую кашицу тут же легли быстрые следы волков…

Волки бросились к лосю из засады, вырвались из-за стены густого ельника и стянули жертву коварным полукольцом… Опасность! Уйти! Рвануться вперед вдоль болота!.. Но впереди тропа уже перерезана волками… Назад, обратно по тропе!.. Но путь к отступлению загорожен матерым волчищей… В тайгу, в ельник!.. Но и оттуда кинулись к жертве два быстрых серых охотника… И уже нет болота, нет топи, которую животное только что старательно обходило — есть враги, опасность. Надо спастись. Надо уйти от преследователей… И лось бросается на открытое, чистое место — бросается на чисть болота…

Предательскую лыву-топь еще можно обойти справа, но волчья дуга захлестывает, закрывает дорогу в ту сторону… Влево! Но слева тоже волки… Лось мечется по чисти болота, копыта уходят все глубже и глубже, и морда уже касается мокрой косматой болотной травы… Ноги уже не вытянуть, не ударить копытом врага… И серые охотники, будто зная это, теперь не торопятся, не гонят лося дальше к топи — достаточно, что жертва вязнет, теряет скорость и силы и не может обороняться… Лось безоружен, и клыки волков уже рвут его крутую шею…

Следы этой умной, хотя, с точки зрения людей, и жестокой охоты я встречал уже не раз. С дотошностью следователя я осматривал место происшествия, подолгу склонялся над пятнами торфяной грязи, ощупывал клочки вырванного мха, подбирал сломанные ветки, и всегда передо мной вставала одна и та же картина: всякий раз волки терпеливо ждали лося, потом внезапно бросались к жертве, отрезали путь к отступлению, навязывали лосю свою волю, гнали его к топи и, прежде чем пустить в ход клыки, старались обезоружить будущую добычу.

Каждому серому охотнику отводилась своя собственная роль. Матерые, опытные звери, видимо, выбирали место засады. Они ближе лежали к лосиной тропе, и я всегда обнаруживал следы первого резкого броска волчицы, которым она подавала условный сигнал к началу действий.

Переярки, прошлогодние волчата, выполняли роль преследователей — они неслись следом за лосем, в то время как фланги держали родители… И снова коллективная охота животных разыгрывалась по уже известным мне правилам: разведка местности, потом засада-ожидание, дальше — преследование и заключительный этап — клыки. И как в каждой общественной охоте, у волков были свои наблюдатели-разведчики и свои предводители-руководители. И хотя подобная охота за лосями далеко не каждый раз завершалась успехом, этим предводителям охоты беспрекословно подчинялся весь коллектив.

Таких предводителей и разведчиков, которым полагалось быть при коллективных охотах животных, я не мог найти только у окуней. Но, наблюдая, как охотятся эти полосатые рыбы, я с каждым разом все больше и больше убеждался, что там тоже был свой порядок, свои сигналы к началу совместных действий и что у окуней, как и у волков при летней охоте за лосем, существовало полукольцо загона…

Знакомиться с коллективной охотой окуней помогала мне прозрачная вода некоторых таежных озер. Издали я замечал небольшие стайки-косячки плотвичек и осторожно направлял свою лодку в их сторону.

Плотвички беспечно разгуливали у самой границы травы, неустанно носились за мошкарой и частенько выпрыгивали из воды, озорно поблескивая на солнце серебряными бочками. Я тихонько останавливал лодку и ждал, внимательно всматриваясь в подводные заросли травы… Вот у самого обреза травы на дно медленно упала неторопливая тень, следом за первой появилась вторая, третья, и наконец вся походная колонна окуней во главе с солидными тяжелыми рыбинами оказалась около моей лодки…

Плотвички не видят, не замечают опасности. Колонна полосатых охотников останавливается и незаметно исчезает в подводных зарослях. Так проходит порой пять, десять минут. Кажется, что окуни ушли и больше не вернутся… Но вот из травы на беспечных плотвичек стройным полукольцом неожиданно бросаются таившиеся до этого охотники…

Стая окуней вырывается из подводных зарослей всегда вся одновременно. Кто подает своим первым броском сигнал к началу атаки: старые, опытные рыбы или нетерпеливая, подвижная молодежь — это пока для меня остается тайной. Но только атаки окуней всегда начинались в самое подходящее время.

Я часто видел, как в середине полукольца несутся старые, тяжелые окуни. А края наступательной дуги всегда отводились рыбам поменьше и поэнергичней. Последние опережали своих более солидных собратьев, вытягивали концы дуги вперед и первыми обрушивались на стайку зазевавшейся плотвы.

Добыча металась, бросалась в стороны, кому-то удавалось уйти, прорвав наступательный эшелон и скрывшись в траве, кто-то успевал скрыться в глубине, но другим рыбешкам приходилось поплатиться жизнью… Прожорливые пасти смыкаются над плотвичками. И уже нет полукольца, нет наступательных рядов, а только рукопашная, кажущаяся неразбериха, в которой окуни всегда знали, что им делать…

Это был свой, достаточно добычливый, способ коллективной охоты, где совместный атакующий строй жил лишь на той стадии, когда требовалось окружить, оттеснить плотвичек от травы, захватить их врасплох. Дальше каждый из охотников забывал своих ратных товарищей и действовал по собственному усмотрению. Но пока не было объявлено всеобщего сбора к охоте, пока не был подан сигнал к началу атаки, пока полукольцо атакующих не достигало добычи, ни один окунь не бросался самостоятельно к резвившейся поблизости стайке мелких рыбешек.

Наверное, такой нерасчетливый охотник-индивидуалист не только лишил бы своих собратьев плотного завтрака, до срока спугнув добычу, но не насытился бы и сам. Погоня за рыбкой в одиночку вряд ли принесла бы необходимый успех — если бы полосатому охотнику и удалось бы поймать какую-нибудь нерасторопную рыбешку, то остальные плотвички успели бы скрыться, а наш нерасчетливый охотник только-только утолил бы голод.

А при коллективных действиях?.. При коллективных действиях каждый исправный загонщик мог рассчитывать на более солидную добычу. Об этом я мог судить хотя бы потому, что сам нередко выступал в роли охотника — охотника за окунями…

Окуни почти всегда объявляли о своем нападении на плотву шумными всплесками. Я торопился к разбушевавшемуся вдруг заливу со спиннингом в руках. Блесна ложилась в середину беснующихся рыб, тут же следовал толчок-удар по крючку, и к лодке я уже подтягиваю полосатого охотника. Окунь обманут, он кувыркается, крутится на крючке и торопливо отрыгивает, выплевывает из себя только что проглоченную добычу… Я считаю рыбок, вылетающих из окуневой пасти: одна, две, три — а иногда их оказывается и больше. И эта богатая добыча пришлась на долю сравнительно небольшого окуня всего за несколько минут совместных действий всей стаи…

Так было у животных. Но у меня и у моей собаки все складывалось много хуже. Мы никак не могли договориться друг с другом, никак не могли поделить свои обязанности таким образом, чтобы наша совместная охота стала необходимостью для обеих сторон… Нет, все этапы сложной лесной работы были усвоены нами, но усвоены, разучены в одиночку, друг без друга. Каждый из нас в отдельности уже был настоящим охотником, но больше походил на лису, которая промышляла у курятника и рассчитывала только сама на себя…

Куры бестолково бродили по овсяному клину, посещали кусты желтой акации, что росла неподалеку, и не слишком хорошо помнили опасные места. Среди неухоженных, низкорослых метелок еще зеленого овса мелькали белые спинки, хвостики и то и дело высовывались красные гребешки петухов. Стояла жаркая ленивая тишина пыльного июля… Но вдруг среди этой самодовольной тишины сытого курятника поднимался страшный переполох…

Мелькали крылья, раздавался крик перепуганных до смерти кур, а над овсом медленно оседало только что взметнувшееся облачко белого пуха… А лиса уже уходила. Она уходила поспешно, но не трусливо, открыто пересекала дорогу и через выкошенный угол клевера легкими шажками уносила к оврагу упитанного петушка.

Где она была до этого, когда именно подошла к курятнику, где таилась?.. По следам на дороге, по пыли, успевшей затянуть утренние следы, я примерно догадывался, что лиса начинала свою охоту всякий раз еще с рассветом, задолго до того часа, когда сторож открывал двери курятника и, высыпая в кормушки зерно, мягко напевал: «Цып-цып-цып…» Пожалуй, терпеливый охотник отлично слышал это утреннее «цып-цып-цып» — он лежал в овсе, метрах в ста от кормушки, и ждал — ждал час, другой…

Точно такой же лисой мог быть и мой пес. Он умел долго и настойчиво ждать у кучи соломы мышь, а потом молниеносным броском останавливал ее. Когда мы направлялись к старым вырубкам и я очень надеялся, что вот сейчас собака поднимет на крыло тетеревов и, вежливо отдав голос, посадит их на деревья, а я смогу наконец подсчитать, сколько в выводке петушков и курочек, мой четвероногий друг незаметно исчезал в кустах, вплотную подбирался к птицам, ждал и, как лиса, коротким и быстрым броском ловил тетерева на земле. Остальные птицы шумно взлетали и в панике неслись в разные стороны. Я злился на собаку за то, что и в этот раз мне не удалось из-за нее поближе познакомиться с обитателями брусничника, и на следующий день отправлялся в лес один.

Конечно, я мог и сам определить то место, где разгуливают тетерева, мог издали разглядеть на деревьях осторожных, беспокойных птиц, но без помощи собаки подойти ближе не удавалось. Да, нужен был умный, толковый помощник, который проведет разведку местности, подождет меня, только потом поднимет птиц на крыло и негромким, редким лаем отвлечет внимание напуганного выводка, рассевшегося по деревьям.

После каждой очередной неудачи пес понуро плелся следом за мной, не понимая, что еще требуется от него. Громыхала цепочка, мой неисправимый индивидуалист в наказание за вольность оставался дома, я же клялся, что никогда больше не пойду с этой дурной собакой в лес, отчаливал лодку и уплывал на озеро искать окуней…

Лодка отходила от берега и тяжело врезалась в волну… Волна прошла по озеру, ворвалась в тростник и выгнала оттуда на открытое место утиный выводок. Стайка видела лодку, видела меня, беспокойно крутила головками и отступала по воде, вплавь, не собираясь пока подниматься на крыло…

У меня не было с собой ружья, я не собирался добывать этих птиц, но мое весло заработало быстрей — я гнал лодку через волны за утками, чтобы еще раз проверить ту губительную для жертвы тактику, которую применяли волки при охоте за зайцем, и которую разгадали люди и использовали для атаки подводных лодок на транспорты противника…

Утки оставались верными себе: они не ждали никакой опасности впереди, они видели только меня и быстро уплывали от лодки. Если бы у уток не было крыльев, если бы эта стайка была тем самым караваном судов, который мог уйти от противника только по воде… Тогда по другому охотнику можно было подождать впереди и напасть с фронта на уток, которые не знали сейчас ничего, кроме видимой опасности сзади…

Подводные лодки объявлялись всегда неожиданно и неотступно преследовали транспорты. Конвой, разумеется, обнаруживал врага и навязывал бой. Преследователи несли потери, но не отступали. А караван судов все-таки уходил, уходил, как утки от моей лодки, забывая внимательно посматривать вперед. Корабли конвоя оттянуты назад, впереди почти нет охраны. И тут впереди по курсу неожиданно появляются скрывавшиеся до этого новые подводные лодки. Курс перерезан. Следуют торпедные атаки, гибнут транспорты — охота завершена.

Это была волчья расчетливая тактика преследования, преследования открытого, грозного, не оставляющего жертве ничего, кроме желания поскорей оторваться от видимого врага. Точно так и преследовала зайца по глубокому снегу волчья стая…

След зайца уводил за собой только часть животных. Они неслись, низко опустив головы и пожирая голодными носами свежий запах, оставленный на снегу заячьими лапками. Волки, видимо, отлично знали, что заяц никуда не умчится, а даст круг, еще круг по родным полям, мимо знакомых кустов, потом минует низинку и выскочит на взгорок к редкому осиновому леску.

К этому осиннику на взгорке и направлялась скрытно вторая часть стаи. Заяц летел сломя голову, помня только своих преследователей. Убежать. Замучать врага, вязнущего сзади в снегу, заставить его отказаться от погони. И все это здесь, где заяц знает каждый куст, каждый уголок редколесного клина. Сейчас враг отстанет, не догонит по снегу и отступит сам. Сейчас вниз, в ложбинку, потом махами на взгорок и широким броском в осинник. Но добраться до осинника зайцу уже не удалось — его путь был заранее предупрежден и перерезан затаившимися охотниками…

Мог ли один волк так успешно организовать охоту за этим быстрым на снегу зверьком?.. Конечно, нет… Наверное, волку никогда не удалось бы догнать в декабрьском поле зайца-русака… А мог ли один волк расправиться с лосем-самцом в летней тайге, когда ноги лесного быка знают под собой твердую почву?.. Удар острого копыта навсегда оставил бы волка там, где этот серый охотник попытался бы в одиночку довести свою рискованную охоту до завершающей стадии.

Моя лодка возвращалась обратно, я затягивал ее на берег, и она ожидала следующего плавания, подставив серый, промокший бок крутой сердитой волне. В лодке у меня всегда оставалось весло, оставался черпак, а иногда там неосмотрительно забывалась и баночка с червями.

Эту баночку хорошо знали трясогузки. Они вечно шныряли около моей лодки, постоянно метили сиденье пятнышками помета и тут же разыскивали и растаскивали забытых мною червей. Эти птички тоже были охотниками, но их успех зависел не столько от организации самой охоты, сколько от моей забывчивости. Трясогузки были такими же тихими охотниками-единоличниками, к числу которых пока принадлежал и я.

Иногда я не сразу разгружал свою лодку: сначала уносил домой удилища и добычу покрупней, и только потом возвращался за баночкой с червями и за остальной частью улова. На дорогу от лодки к дому и обратно у меня уходило не более семи-восьми минут, и за это время трясогузки никогда не успевали совершить свой набег. Но другие охотники, тихие и незаметные до поры до времени и поспешные и ловкие в своем мероприятии, нередко похищали за эти несколько минут значительную часть моей добычи.

Коллективные набеги на мою рыбу, оставленную на короткий срок в лодке, совершали серые вороны. И как мне казалось, своим успехом эта общественная охота была обязана прежде всего разведчику-наблюдателю…

Я видел этого разведчика-наблюдателя чуть ли не каждый день, пока жил на берегу озера. Стоило мне, прихватив удилища, направиться от дома к лодке, стоило еще только-только отвести свое суденышко от берега, как ворона-наблюдатель молча срывалась с березы и широкой, неспешной дугой планировала именно в ту сторону, куда собиралась направиться моя лодка.

Наблюдатель пропадал в кустах на берегу озера, и я до конца своих рыбацких дней рядом с обществом ворон так и не разобрался: был ли его полет к берегу каким-то определенным сигналом для остальных птиц — мол, лодка отправилась на рыбную ловлю, скоро она вернется, скоро будет пожива, а потому всем-всем приготовиться к охоте, — или разведчик всего-навсего менял свой наблюдательный пункт. Когда лодка уплывала от дома надолго и, нагруженная рюкзаком и различным снаряжением, никак не походила на суденышко, отправившееся на кратковременную рыбалку, наблюдатель тоже покидал свой пост, но в этом случае он направлялся не к берегу вслед за мной, а попросту удалялся в лес, будто заранее зная, что никакой охоты сегодня не будет.

Дальнозоркая ворона, пожалуй, и сегодня разобралась, куда именно направилась моя лодка. Вернувшись обратно и немного подтащив на берег свое суденышко, я, как всегда, сразу же забрал из лодки снасть и часть рыбы. Все было, как обычно: так же я подошел к дому, так же, проскрипев и хлопнув, открылась и закрылась за мной дверь, так же человек, хозяин лодки, исчез за дверью… Но на этот раз я решил перехитрить ворон — я не стал входить в дом, остался в коридоре и, прижавшись к дверной щели, приготовился увидеть все, что произойдет дальше…

Вороны появились мгновенно, будто до этого таились где-то совсем рядом, — пожалуй, весь успех такой скоропалительной охоты и зависел прежде всего от той наглости, с которой охотники сваливались на добычу. Метнулись серые крылья, вороны совершили небольшой круг над лодкой, но не издали ни единого крика — выдавать себя хриплым карканьем, видимо, не входило в программу тонко организованного набега. Наконец крылья сложены, и весь разбойный отряд рассеялся вокруг моего суденышка.

Медлить нельзя — сейчас вернется хозяин, но нельзя и броситься к добыче сразу всей толпой — тогда начнется неразбериха, а с нею шум и ссоры… И опять, как и прошлый раз, первой к моей лодке подступила только одна ворона. Она прыгнула на борт, повертела головой направо, налево, заглянула на дно и быстро схватила рыбу.

Предводитель, так я называл ту птицу, которая первой начинала грабеж, не теряя положенной ему солидности и чувства собственного достоинства, но в то же время достаточно поспешно отскочил в сторону, и тут же вторая, третья, четвертая ворона ухватывает по большой плотве. Проходит минута, две — и птицы исчезают. Сейчас они далеко — они расселись за кустами по камням — теперь можно появляться и мне…

Такие набеги ворон на мою лодку могли повторяться каждый день — для этого мне надо было каждый день отправляться на рыбалку и исправно возвращаться домой, и тогда каждый день я мог видеть и ворону-наблюдателя, сидевшую на березе, и ворону — предводителя коллективной охоты, которая первой подскакивала к добыче. И всякий раз, видя своих нахлебников-грабителей, я старался найти ответ на вопрос: «Что, наблюдатель и предводитель — это разные птицы или одна и та же?»

Интересовало меня и другое — какое вознаграждение полагалось главным организаторам и руководителям охоты?.. Если предводитель обеспечивался первым же лакомым куском, то как «оплачивался» труд вороны-разведчика? Что получала она за долгое сидение на дереве? Что доставалось ей, когда моя лодка возвращалась домой пустой?.. А может быть, у ворон наблюдательный пост занимали по очереди все птицы и, таким образом, материальное неравенство устранялось?..

Вороны успешно заканчивали охоту, я отстегивал цепь от ошейника и отпускал на волю своего пса, а затем варил уху и снова и снова рассуждал сам с собой, как, каким образом привести наш пока еще неудачный коллектив к слаженному дуэту?.. Я размышлял, как стать для своего четвероногого друга вожаком, разведчиком, а тем временем собака, упорно не желавшая принимать мои предложения, совсем недалеко от моего дома успешно демонстрировала еще одну замечательную коллективную охоту. Но, увы, пока не со мной…

На краю деревушки в охотничьем дуэте с собакой выступала сова.

Из тайги к озеру медленно полз тихий вечерний сумрак. Пес обходил дом, выбирался за огород и на закате дня устраивал в поле чудесные «мышиные игры»… Все четыре лапы собраны вместе, дугой спина, собака неподвижна, и только мордочка резкими, короткими рывками следит за каждым движением будущей добычи… Мышь шмыгнула влево, вправо, вперед. И тут же последовал бросок развернувшейся пружины. Иногда мышь увертывается, тогда снова прыжок, прыжок и прыжок.

Мышь мечется из стороны в сторону. А над головой собаки появляется легкая, порхающая тень ночной птицы. Тень плавно кружится, кружится все ниже и ниже. Собака прыгает, снова промахивается, и сова тут же падает на мышь, ускользнувшую из-под лап моего охотника.

Я любуюсь чудесным зрелищем, слаженностью движений двух охотников, совершенно разных, но нашедших друг друга. В первые дни такой охоты птица была пока еще не нужна собаке. Но охота продолжалась изо дня в день. Наступил еще один вечер, над полем появилась сова, и мой пес сразу же направился туда, где кружила птица, — там мыши.

Собака разобралась, поверила сове, которая выполнила для нее роль разведчика. И вот поймана первая мышь. Мышь высоко подкинута вверх — пес играете добычей. Он не ест мышей, это только забава — мышь отброшена в сторону, и сова тут же подхватывает коллективную добычу.

Добрый, крепкий иней выстелил хрустящей россыпью поле, берега озера, крыши домов. Под ногами иней расползается по траве, блекнет, оставляя четкие следы человека и собаки, ушедших в лес на охоту.

Пес ходит впереди широкими охватистыми кругами. Сзади осталось редколесье, частый березняк, и вот ельник, и в ельнике раздается первый звонкий голос собаки… Белка… Собака обнаружила белку…

Первую белку собаке показал я. Я сам отыскал то место, где зверек только что спускался на землю покопаться у корней дерева. Собака обнаружила запах, заинтересовалась. Но белка ушла вверх по стволу и стала недоступной для пса. Тогда я завершил охоту и преподнес зверька своему товарищу.

Человек с честью выполнил роль разведчика-наблюдателя, познакомил своего помощника с теми местами, где может бродить зверек, а потом добыл его. Сейчас охоту снова завершу я. Белку собака отдаст мне, получив за это ласковые слова и новый приказ «искать». И мы идем дальше. Я не спешу и добрым словом вспоминаю волков, коллективные набеги ворон на мою лодку и, конечно, сову, которая нашла общий язык с моей собакой раньше меня.

Сейчас мой друг уже верит мне. Эта вера пришла со временем, пришла от моего большого старания доказать собаке, что я нужен ей. Только так завоевал я доверие своего пса… Могла ли ворона-наблюдатель пользоваться авторитетом у своих собратьев, если бы плохо знала каждый шаг человека?.. Могла ли волчица возглавлять охоту на лося, если бы слишком часто ошибалась в выборе места для засады и упускала бы всякий раз тот момент, когда терпеливое ожидание всей стаи должно было перейти в стремительную и расчетливую атаку…

А как же белка, отданная собакой в руки человеку?.. Разве коллективная охота не устраивается именно для того, чтобы добыть побольше и честно поделить добытое?.. Не торопитесь, вспомните сову — ведь собака не ела мышей, но с упоением охотилась и без особого сожаления отдавала пойманного зверька своему напарнику. А может быть, мой авторитет скоро станет настолько велик, что белка в зубах собаки перестанет быть непременным условием наших охот, и тогда мы будем просто разыскивать в лесу птиц и зверей и поближе знакомиться с ними.

ГОЛОД. КЛЫКИ. ПРЕГРАДЫ

Медведь встретил меня грозным, хриплым ворчанием… Я неплохо знал этого зверя, давно считал его своим мирным и сговорчивым соседом, хотя наши добропорядочные отношения и складывались долго и трудно.

Первая встреча с этим медведем проходила более чем натянуто. Такими же, не совсем спокойными для меня, были и последующие наши встречи на таежных тропах. До сих пор эти тропы принадлежали только ему, я был незваным гостем, пришельцем, а потому и не удивлялся, что медведь продолжал относиться ко мне подчеркнуто недоверчиво…

Но потом что-то произошло: то ли зверь как-то разобрался, что я, человек, не желаю ему ничего плохого, то ли этот человек ему попросту надоел и он по-своему, по-медвежьи, «махнул на меня лапой» — так или иначе, но только однажды мы встретились с ним на берегу озера и, не доставив друг другу никаких неприятностей, спокойно разошлись, как расходятся мирно настроенные существа. Вот после той встречи и появилась у меня глубокая вера, что теперь всякая недоговоренность между мной и этим медведем исчезла и любая наша последующая встреча, конечно, окончится более чем неприветливо… Но сегодня медведь встретил меня более чем неприветливо…

На днях по тайге прошли волки. Они спустились к озеру, медленно и скрытно обошли его, собрались на краю болота, долго стояли в еловой чащобе, а потом развернутой цепью бросились к ручью.

На берегу ручья остались следы хищников и отпечатки копыт лося. Лось искал спасения на болоте, но не нашел. Серые охотники настигли его и быстро справились с животным, завязшим в болотной трясине. Волкам хватило части добычи. А остальное отыскал и вытащил из трясины к краю болота медведь.

Встретив следы волков и следы лося, я пошел по этим следам, забрался в болотный чащобник и здесь, на границе кустов и чистины, неожиданно увидел медведя.

Медведь, занятый едой, по-видимому, тоже не догадывался обо мне до тех пор, пока я не появился из кустов чуть ли не перед самым его носом. Он глухо зарычал, свирепо уставился на меня своими небольшими, глубоко утопленными глазами и, поведя вверх губой, обнажил клыки…

Надо было уходить. Уходить тут же, но уходить медленно, ни в коем случае не бежать, а покорно отступать, надеясь на благоразумие животного… Я вяз в болоте, пятился назад, снова проваливался в густую, вязкую жижу, спотыкался о кочки, но все-таки отступал… А медведь продолжал рычать…

Голод вмешался в наши отношения, и я, вчерашний сосед, сосед мирный, доброжелательный, сейчас стал для хозяина тайги соперником, явившимся к чужому столу, врагом, спор с которым, судя по всему, теперь мог быть разрешен только клыками…

От медведя удалось уйти… Но после этой встречи осталось чувство обиды и собственной слабости перед Его Величеством Голодом, способным разом разрушить все прежние отношения, все договоренности и договоры…

Сегодня Голод правил на озере… Щуки недавно отнерестились, успели отдохнуть после нереста на глубинах, и теперь Голод вывел этих хищников к берегам озера и бросил их друг на друга…

С утра, с первыми лучами солнца, у края травы, только что поднявшейся со дна, загуляли, заиграли красноперки, собравшиеся отметать икру…

Пожалуй, красноперка была в этих местах единственной рыбой, которая с успехом совмещала свои весенние брачные игры с завтраками, обедами и ужинами. Во всяком случае, аппетит у красноперок в отличие от щук во время нереста не пропадал.

Если щуку, метавшую икру, нельзя было сманить ни блесной, ни живцом — щуки даже после нереста продолжали поститься длительное время, будто готовясь к всеобщей охоте — жору, — то красноперки тут же замечали кусочек червя на крючке и наперегонки неслись к поживе. Мой поплавок тут же скрывался в воде, следовала подсечка, и яркая, золотистая рыбешка перекочевывала из озера ко мне в лодку…

Вот в лодке оказалась вторая красноперка, вот третья точно такая же рыбка принялась топить мой поплавок… Но третью рыбку вытащить в лодку я не успел — из-за камня к ней кинулся голодный щуренок.

Щуренок был совсем небольшим, добыча для него оказалась великоватой, и он, ухватив поперек красноперку, уже попавшуюся на крючок, заторопился обратно к своему камню… Но вернуться обратно в засаду прожорливому щуренку было не суждено…

Из жидких зарослей весенней травы к лодке метнулась еще одна зеленая стрела, мелькнула зубастая пасть еще одной щуки, побольше, и эта пасть тут же стиснула бок нерасторопного щуренка.

Все складывалось неожиданно… Крючок удочки проглотила красноперка. В красноперке увяз зубами небольшой щуренок, а этого щуренка вместе с красноперкой собирался утащить еще один охотник… Щука, собиравшаяся проглотить и щуренка, и красноперку, все еще продолжала двигаться после броска к добыче, но вот она почувствовала, что леска удерживает ее, и тряхнула головой. Потом хлестко ударила хвостом по воде, и два хищника: один жертва, другой охотник — тяжело завертелись около лодки.

Тупые рывки, извивающиеся скользкие тела. И тут к месту схватки из-под кормы моей лодки тяжелой торпедой метнулся еще один охотник… Третий голодный охотник незаметно появился из глубины, выждал и бросился к добыче… Огромная жадная щучья пасть оборвала возню-схватку двух первых щук.

Третья, самая большая щука исчезла в глубине с добычей покрупнее. У меня на крючке осталась измятая, порезанная щучьими зубами красноперка, а у самой поверхности конвульсивно подергивался слуга Голода, незадачливый щуренок.

Пришла зима. По тайге глубоко и непроходимо лег снег, и волкам не осталось ничего другого, как выйти из тайги на дороги поближе к селениям…

По ночам косые полосы душной метели хлестали по стенам изб и дворов. Во дворах стояла скотина, укрытая от мороза и хищников. Ночью деревушка казалась мертвой, пустой, и только редкий и глухой от ветра взбрех собачонки напоминал, что жизнь в деревушке еще есть, что она никуда не ушла отсюда, а только притихла, уснула.

Новый визгливый голос собаки раздался часам к одиннадцати ночи. Ему тут же помог другой пес, но уже не лаем, а тоскливым, испуганным воем, как перед большой бедой…

Утром, когда метель притихла и через жидкую снежную пелену показалось далекое зимнее солнце, старики принялись обсуждать события прошедшей ночи и пересчитывать оставшихся собак.

Волки ворвались в деревню неслышно. Несколько собак оказались незапертыми во дворах, и теперь их не стало. О ночном набеге голодной стаи рассказали расплывшиеся следы крови на рыхлом снегу и оброненная волками собачья голова.

Следующая ночь прошла тихо. Ничего не было слышно о волках и на третий день. Но наступило четвертое утро — и голодная стая бросилась на коня…

Конь был заложен в легкий почтовый возок. Почтальон ничком упал на сено и опомнился только тогда, когда повозка, безумно влетев в деревню, ударилась полозом о колоду и остановилась у крайней избы.

Перед деревней волки отстали. Конь остался цел. Но в тот же день охотник, возвращавшийся из леса, потерял свою собаку.

Собаку волки утащили чуть ли не из-под самых ног. Охотник успел выстрелить, а потом долго шел следом за волками. Но капли крови, что падали на снег из раны, исчезли — заряд, видимо, лишь задел хищника, и стая ушла далеко в полном составе, не дожидаясь новых выстрелов и унося с собой добычу.

Но вскоре волчью стаю, что принялась разбойничать в округе, все-таки удалось обнаружить и обложить. Волков, отдыхавших после очередного похода в глубине редколесья, обтянули красными флажками и, устроив облаву, удачно встретили на краю леска и разбили. Из оклада ушел только взрослый самец, ушел на широких махах, не останавливаясь, не озираясь на выстрелы, посланные ему вдогонку. С тех пор о волках стали забывать…

С полудня появилось солнце и заиграло в окнах на квадратике стекла. В клубе готовились к кино, пробовали движок, вносили в помещение из сарая скамейки. А у соседней избы около обметенных от снега ступенек жалась собака, надеясь наконец получить от забывчивого хозяина кусок хлеба. Двери в сени были открыты. Через сени был путь во двор, где собака, возможно, и отыскала бы что-нибудь съестное. Но ступить в сени без разрешения пес не имел права. И он терпеливо и молча ожидал милости от своего владельца.

Хозяин вспомнил о своей собаке лишь тогда, когда в сенях раздался испуганный визг и грохот — два быстрых тяжелых тела метнулись одно за другим через сени во двор. Человек выбежал из избы во двор и увидел волка… Минуты хищника были сочтены.

Это был тот самый волк, матерый самец, который один не испугался красных флажков, легко перемахнул через них и скрылся в лесу… Ни лошадь в упряжи, ни заяц в зимнем лесу по глубокому снегу теперь не были доступны ему, одинокому животному.

Нет, одинокий волк еще долго боролся сам с собой, долго бродил по перелескам в поисках рябчиков и тетеревов, ночующих в снегу, и пока не отваживался заглянуть в деревню. Но Голод все-таки толкнул его на безумие, поднял с последней голодной лежки и привел туда, где жили люди… Обезумевший от голода хищник открыто прошел мимо клуба и бросился на собаку… Наглость могла либо сразу насытить, либо подвести. На этот раз Голод подвел.

Теперь Голод подбирался и к нам: ко мне и к моей собаке… Мы жили в глухой тайге, далеко от людей. Продукты приходилось заносить в охотничью избушку самому по трудной тропе через тяжелое лесное болото. В жаркие июльские дни болото подсыхало, идти по нему с мешком за плечами было немного легче, но стоило подуть сырому, рваному ветру, а следом появиться низким и темным обложным тучам, как таежная тропа становилась почти непроходимой.

Сейчас дорога из леса к людям была закрыта. Стояло глухое, промозглое предзимье с мокрым, слепящим глаза снегом, с вздувшимися болотами и пустым, будто вымершим лесом, где за день охоты не отыщешь и пары рябчиков. Подвел меня и топор. Он неловко соскользнул с сухой ели и угодил острым концом по ноге. Теперь оставалось лишь ждать, когда пройдет боль в ноге, и только тогда можно будет попытаться пройти утонувшую в болотах дорогу.

Сначала у нас вышел сахар, потом не стало масла и крупы. У нас оставалось совсем немного сухарей, но эти ржаные сухари из когда-то неприкосновенного запаса, теперь предательски убывали.

Сухари были поделены на кучки. Кучки одна за другой лежали на моем столе: одна кучка — один день — как напоминание о том, что совсем скоро мне придется все-таки принимать какое-то решение. Моя собака знала, где лежат наши последние сухари, но я не допускал даже мысли о том, что мой верный друг может однажды взгромоздиться на стол всеми четырьмя лапами — и жадный голодный хруст насытит животное, нарушившее закон дружбы с человеком, раньше, чем сама пища…

Каждый день я видел глаза своего пса, умного, преданного животного, которому не нужны были никакие приказы и команды, — нам всегда хватало глаз, чтобы понять, чтобы объясниться друг с другом… Но сегодня в глазах собаки я неприятно для себя подметил тот леденящий душу огонек, который может зажечь только Голод… И голодный блеск собачьих глаз напомнил мне страшную по своей цели, но убогую по логике человеконенавистническую теорию Голода…

Люди другой нации, другой веры могут жить только рабами, способными выполнять приказания. Но для рабства прежде всего надо призвать Голод, долгий, мучительный, пока от всех сложных человеческих правил и законов, создаваемых веками, не останется ничего, кроме инстинкта насыщения. Тогда это будут уже не люди, а стадо, которому можно швырнуть кусок хлеба, и оно поползет к этому куску на четвереньках, поползет с голодным огнем в глазах и лютой ненавистью к сопернику. А потом за кусок этого эрзац-хлеба хозяева заставят рабов трудиться. Трудиться без мысли — от раба требуется лишь движение конечностей, тела, мускульная сила, а сверхчеловеки сами продумают за рабов, как связать эти движения в законченный производственный процесс.

Интеллект уничтожен, забыта мораль, нет прежних ограничений и убеждений — Голод, и только Голод, будет править миром. Люди станут животными. Станут тем медведем, который у куска мяса забыл о добродушии живущего рядом с ним человека. Станут теми волками, что идут в деревню навстречу выстрелам… Голод прав — он торжествует. И голодный блеск собачьих глаз еще раз напомнил мне страшную теорию превращения человека в существо без морали.

Первый возразил теории Голода мой собственный пес… Лихорадочный, жесткий огонь в его глазах погас после нашего тихого дружеского разговора. Я ласково и честно погладил собаку по голове, будто извиняясь, легонько потрепал ее уши, и мы благополучно дождались дороги к людям, к магазину… Да, и к магазину тоже…

Из магазина я вынес буханку хлеба, и мы с удовольствием съели ее. Пес ел аппетитно, громко, просил еще. Он праздновал, по-своему отмечал конец недоедания, но там, в лесу, так и не тронул сухари, лежавшие на виду, — не нарушил закон дружбы с человеком. И все это без окрика, без команд, без наказания…

Я откровенно радовался за свою собаку, радовался за людей, которые сумели поставить на пути Голода прочную моральную преграду. Правда, эту преграду приходилось подновлять у каждого нового поколения наших четвероногих друзей, подновлять все-таки командой «нельзя», но преграда есть, может и должна быть, когда этого захочет человек…

Сейчас вы вправе остановить меня и возразить: «Послушайте, теория Голода еще не опровергнута — ведь собаки все-таки домашние животные. А как поступили бы дикие звери, которым неизвестна команда «нельзя»? Ведь только что мы слышали о волках, обнаживших клыки… А достаточно рассудительное существо медведь, вдруг забывший, что его сосед-человек никогда не был его врагом?..»

Да, волки хотят есть, и их главная пища — мясо. Пищей может быть все: от птенца дрозда до собственного собрата, обреченного на гибель по каким-то причинам. И вот голодная волчья стая за целый день утомительных поисков добывает к вечеру одного-единственного зайца… Один заяц на шесть-семь больших, прожорливых и голодных зверей. Сейчас кусок мяса будет брошен в кучу отощавших животных. Сейчас сверкнут клыки, и вся стая бешено закрутится в жестокой схватке из-за добычи… Но добыча уничтожается мирно, никто из животных не погибает при ее дележе, и волки, подкрепившись, продолжают свой охотничий рейд в прежнем составе…

Объяснение кажется простым: заяц достается сильнейшему. Ведь в любой стае существует иерархия, существует порядок подчинения младших по возрасту и по опыту животных старшим, сильным и более опытным… Сейчас к зайцу сунется несмышленый прибылой волчонок, появившийся на свет только весной. Но тут же раздастся предупреждающий рык отца или матери, и щенок отскочит в сторону… Переярки, полуторагодовалые волки уже знают свое место, боязливо поджимают хвосты и отворачиваются от добычи, которую сейчас уничтожат родители…

Это точно — зайца разделывают без драки — на месте завершения волчьих охот я никогда не встречал ни следов жестокого сражения соплеменников, ни свидетельств даже кратковременной свалки… Но кому же все-таки досталась добыча? Взрослому сильному волку? А что будет тогда с молодыми волчатами, которые еще не окрепли, которым надо мужать, расти, которые и сегодня, и вчера, и позавчера наравне со старшими месили глубокий снег?

В этом случае малыши обречены на голод. Им никогда не набрать нужного роста, нужной для суровой волчьей жизни силы… К волчатам подберется тогда хроническая дистрофия, и они будут обречены на вырождение. Тогда с каждым годом должны будут появляться все более мелкие хилые звери…

Но волки пока не вырождаются — выходит, щенки получают возможность вырасти и окрепнуть даже в трудные, голодные годы. Выходит, волчата не остаются без пищи и тогда, когда добыча стаи не так уж обильна, выходит, им все-таки выделяется необходимое количество пищи даже от скудного обеда… Откуда же этот рациональный механизм стаи? И как объяснить тогда роль иерархии у волков, для чего она, эта иерархия, если «верховный вождь» не становится хозяином всей добычи?

Волчица ушла от логова еще с вечера, всю ночь она обходила свои охотничьи владения и только к утру с трудом раздобыла одного-единственного тетеревенка…

Тетеревенка волчица принесла волчатам. Щенки, глухо урча в птичьем пере, тянули каждый к себе добычу. А голодная мать, с ввалившимися боками, с оттянутыми, обвислыми сосками, только поглядывала за волчатами. Обед окончен. У логова поднимается сытая возня, щенки треплют друг друга, пристают к матери, та податливо отвечает им, принимает игру. Потом волчата устают и блаженно растягиваются на солнце прямо там, где застал их сытый сон. И только теперь волчица поднимется с земли, тихо подойдет к тому месту, где ее щенки трепали птицу, и будто украдкой подберет с земли косточки, не поддававшиеся волчатам…

Наверное, мать-волчица не забывает своих волчат и осенью и зимой, когда волки собираются в стаю. Пожалуй, именно волчица и приносит с собой в хищный отряд те правила, тот механизм, который возводит преграду Голоду. Возможно, под ее строгим взглядом и отступают от добытого зайца не только волки-переярки, но даже и волк — отец семейства, чтобы волчата смогли утолить голод. А если волчица уже не раз отгоняла от обеденного стола взрослых животных, то почему у всей стаи не может появиться почтительное уважение к своим, пока еще не подросшим собратьям? А может быть, и волк-отец как-то по-своему помнит о том времени, когда в логове подрастали волчата и когда он тоже рыскал по округе, добывая для этих самых волчат пищу. А потом рвал добычу на куски, глотал ее целыми кусками и тяжелой, усталой походкой шел обратно, к щенкам. А щенки уже крутились возле отца, тянулись своими остренькими мордочками к его тяжелой, лобастой морде, а он, в ответ на такие просьбы волчат, отрыгивал им недавно проглоченную добычу — кусок за куском…

Если вы живете далеко от глухого леса и следы волчьей стаи встречаются вам не так часто, то приглядитесь к самым обыкновенным собакам. Понаблюдайте внимательно за их жизнью, за жизнью взрослых псов и щенков, отметьте, как происходит встреча сердитого, на ваш взгляд, зверового кобеля и несмышленого кутенка, совсем недавно появившегося на свет. И тогда вы сможете утверждать, что большинство собак довольно почтительно относится к щенкам и прощает своим «несовершеннолетним собратьям» почти любые шалости. И не раз увидите вы, как взрослый пес, способный свалить на землю любую другую собаку, добродушно или, на худой случай, безразлично посматривает на щенка, норовящего забраться в чужую миску…

А если такой порядок заведен и у волков, то как же иерархия? Для чего она в стае серых охотников, если нельзя у собрата помоложе отнять кусок мяса?.. Нет, подчинение одного животного другому, менее опытного, менее ловкого и менее сильного более опытному, сильному, ловкому, необходимо волкам, чтобы проще и точней организовать охоту, чтобы неожиданней совершить нападение, скорей привести всю стаю к обильному столу и таким путем лишний раз обойти неотвязный зимний голод.

Наверное, природа не могла поступить по-другому. Она не может быть расточительной с теми животными, которые принадлежат к так называемым немногочисленным видам, не может позволить, чтобы клыки более сильного волка обрушивались на слабого, чтобы младшие в стае постоянно голодали…

Несколько по-иному обошлась природа со щуками… Сто тысяч икринок, которые каждую весну оставляет на разливе реки или озера только одна самка, видимо, обеспечивают щукам вполне устойчивое существование без всяких преград на пути Голода — потомство у щук велико, и даже нередкие случаи каннибальства вряд ли сократят катастрофически число этих рыб в водоеме. Да и вложить какой-то закон, какой-то механизм, ограждающий этих рыб от пожирания друг другом, природа, видимо, посчитала слишком большой роскошью для недостаточно развитого черепа щуки — что не уместилось под черепной коробкой, то восполнилось количеством потомства…

Итак, вслед за собакой волки тоже пришли ко мне на помощь и не оставили камня на камне от пресловутой теории Всесильного Голода… Но законы волков были законами стаи, семьи, которые принесла в стаю прежде всего мать… Но ведь есть животные, которые никогда не собираются ни в стаи, ни в стада, которым неведомы законы коллективных охот и коллективных походов… Так, может быть, именно здесь, среди этих прирожденных индивидуалистов, и отыскали лазейку авторы бесчеловечных теорий?..

И снова голодное время года. Зима. Сошлись два хищника к одному «куску мяса». Один из них сильней, крупней, другой помельче — две лисы, оба самца, а между ними рыбные отбросы, оставшиеся около моего дома еще с осени…

Оба ли́са сошлись около моего дома ночью. Я не знал ничего об этой встрече до самого утра, а наутро мне остались только следы. Одни отпечатки лап уже успел припудрить ночной иней, а другие аккуратные вмятинки на снегу были совсем свежими… Выходило, что первым к лакомству подошел лис помельче. Он долго скреб лапами ледяную корку, потом выгрыз зубами щучью голову и преспокойно удалился туда, откуда и пожаловал к бесплатной столовой. Вторым обнаружил смерзшиеся отбросы лис покрупней. Он подошел к моему дому уже под утро и, видимо, не успел как следует подкрепиться…

На этот раз встреча двух животных не состоялась — пока каждое из них лишь прознало дорогу к моему дому, и теперь я надеялся, что эти дороги мои ночные гости не забудут…

Наступила новая ночь. На стекле среди причудливых листьев и лиан, вылепленных морозом, протерта небольшая амбразурка, и я в тепле, попивая вкусный ягодный чай, жду встречу двух рыжих соперников…

Первым снова появился вчерашний небольшой лис и по-хозяйски устроился на мусорной куче… Луна высоко и ярко поднялась над заснеженным полем, и я еще издали заметил длинную, дымчатую тень на взгорке у кустов — к моему дому медленно приближался второй ночной гость…

Лис покрупней, посолидней, осматривается по сторонам и направляется к сопернику, увлеченному едой. Сейчас произойдет короткая стычка, и слабый, судя по всему, должен уступить свое место более сильному…

Вот хозяин «столовой» заметил непрошеного гостя, прервал свою трапезу, высоко поднял хвост и недовольно вздернул голову… Гость остановился, замер на месте, но хвоста высоко не поднял… Наступило недолгое неподвижное выжидание, и вдруг опоздавший к обеду повернул голову в сторону и широкой, примирительной дугой принялся обходить счастливого соперника, а потом исчез в кустах…

Отступило сильное животное, оставив в покое своего собрата того же пола… Что руководило тут соперниками, что остановило драку и помогло первому лису удержать за собой занятый стол?.. Может быть, тут определил все закон личной территории — может быть, второй лис ненароком забрел в чужое хозяйство?.. Нет. Мой дом никогда не входил ни в одно из лисьих владений, и рыжие гости стали появляться поблизости лишь с началом зимы, причем дорогу к моему дому давно прознали не только эти два животных — не так уж редко сюда наведывались и другие пронырливые родственники моих сегодняшних ночных гостей. Скорей всего заснеженная полянка под моим окном была своеобразной общественной столовой для всех лис, обитавших в округе…

Нет, не закон чужой территории остановил драку. В этом меня еще раз убедили те же самые два лиса, которые и на следующий день пожаловали ко мне в гости.

Вчерашнему неудачнику пришлось на этот раз поторопиться, и он успел занять столовую до прихода соперника. Соперник, так же как и вчерашний запоздавший лис, обошел кругом счастливого сородича, покосился на его поднятый хвост и воинственно задранную голову и примирительно отступил. В эту ночь пришлось остаться голодному вчерашнему хозяину рыбных отбросов…

Так, может быть, рядом с законом территории существует у животных и другое незыблемое правило — право собственности на добытую пищу, если эта добыча досталась тебе на ничейной земле?

Помните мой рассказ о том, что каждый взрослый медведь имеет право на свой собственный «дом»?.. Эти «дома» животные занимают с начала лета до периода берлог. Во время зимнего сна медведей их «дома» пустуют. Хозяева не вступают во владения своими хозяйствами и сразу весной, когда пробуждаются после долгого зимнего сна, отощавшие и голодные. В это время почти совсем нет растительной пищи для медведя, и пробудившиеся звери отправляются охотиться на лосей. Медведь идет за лосем, идет туда, куда направляется добыча. И в это время у медведей нет личных территорий, нет «вспаханных полос», забыты всякие границы — зверей ведет по охотничьей тропе только Голод.

Я не был свидетелем самого события, которое разыгралось в тайге всего часа за три до моего прихода. И как часто случалось, мне оставались только следы — на этот раз следы оставались на синем ноздреватом весеннем снегу…

Снег был перемешан копытами лося и лапами не очень большого медведя. Потом лось упал. Медведь оттащил свою добычу в густой ельник, часть уничтожил, а остальное закидал лапником и снегом. Я обошел место происшествия и неподалеку обнаружил еще один, широкий на шаге и довольно внушительного размера, след хозяина тайги.

Большой, тяжелый медведь, видимо, издали почуял запах крови и направился к возможной поживе… Но добыча принадлежала другому охотнику, этот удачливый охотник все еще крутился около сваленного лося, и непрошеному гостю пришлось уйти ни с чем.

Я не знаю, оповестил ли хозяин добычи своего соперника грозным ворчанием, как сделал это тот самый медведь, с которым столкнулся я нос к носу на болоте, но, как ни старался я, ни следов схватки, ни даже свидетельств попытки отнять чужую добычу не нашел. Тяжелый, большой медведь, оказавшийся непрошеным гостем, может быть, и с недовольным ворчанием обошел чужой стол и не спеша удалился…

О спрятанном лосе хозяин добычи помнил. Уже на следующее утро он снова пожаловал к зарытому мясу, плотно позавтракал и ушел отдыхать. Вчерашние следы животных успели осесть, расползтись под солнцем, и рядом с этими оплывшими вчерашними следами-ямами теперь заметно выделялись сегодняшние свежие следы. И свежие следы опять рассказали мне, что и сегодня к чужому столу намеревался попасть непрошеный гость — это был все тот же самый, вчерашний, большой медведь…

И на этот раз попытка пристроиться к чужой добыче окончилась неудачно — видимо, оба медведя снова встретились с глазу на глаз, и хозяин стола опять как-то предупредил грозного гостя. И непрошеный гость снова отступил. Правда, на этот раз он не ушел далеко. Он мирно дождался, когда хозяин позавтракал, удалился, и только тогда осторожно подошел к остаткам чужой трапезы… Об этом мне рассказала еще одна глубокая борозда совсем свежих медвежьих следов, которая появилась здесь не более часа тому назад…

По всему получалось, что и медведи, упрямые индивидуалисты, не знакомые ни с какими правилами стаи, стада, тоже уважали право собственности собрата на добытую пищу… Но для окончательного утверждения этого правила я должен был ответить сам себе еще на один вопрос: «А не была ли хозяином добычи медведица?» Ведь перед медведицей мог отступить не только случайный гуляка, но и сам законный хозяин обеденного стола — здесь уже приобретал силу другой закон животных — закон уважения, а подчас и подчинения самке-матери…

Внешний вид следа никак не говорил о том, что удачливым охотником была медведица, — след лапы этого зверя не был таким деликатным, как у таежной гранд-дамы. К тому же я хорошо знал всех своих соседей-медведей и мог почти без ошибок определить, кому из них принадлежит тот или иной след…

След медведицы всегда выдавали и медвежата — они вечно крутились около матери, и только в период гона подросшие малыши ненадолго оставались одни. Но до гона было еще далеко, еще не сошел снег и не пообсохли таежные тропы, а небольших следов-ямочек, которые оставляют на снегу медвежата, мне отыскать нигде не удалось. А если это была молодая самка, еще не успевшая обзавестись потомством?.. Нет, след удачливого охотника был слишком велик для медведицы-подростка…

Пожалуй, теперь было все за признание права собственности на добытую пищу и у этих серьезных животных. Закон природы, который отвергал клыки как средство жить только сильному, существовал и у медведей.

Мне не раз приходилось слышать от людей, знакомых с медведями большей частью по цирку или по зоопарку, что самец-медведь порой не отказывается полакомиться чуть ли не своим собственным сыном… Я всегда пытался отвести это обвинение от добродушных, покладистых животных, но мне тут же приводили в пример семейство горилл, заключенных в клетку: самец-горилла, вполне мирившийся на воле с присутствием самки и своего потомства, в заточении тут же превращался в убийцу жены и детей… Действительно, такое случалось, и не раз… Что это?.. Бунт свободолюбия или восстание против ограниченности территории?.. Не знаю. Но на воле, в стаде горилл такового вроде бы никогда не наблюдалось… Возможно, что и большой, сильный медведь, лишенный воли, запертый в четырех бетонных или стальных стенах клетки, может превратиться в убийцу без каких бы то ни было ограничений. В заточении зверь лишен той обстановки, того мира, для которого он был создан, где жил и совершенствовался, где складывались законы его поведения…

Территория крупного взрослого медведя-самца давно была обследована мной и тщательно перенесена на лист бумаги. Она прекрасно стыковалась с соседними медвежьими «домами». Среди соседей этого медведя была и медведица с двумя медвежатами, которые вот-вот должны были покинуть свою мамашу и отправиться в самостоятельную дорогу.

Соседи никогда не сходились слишком близко, их следы нигде не пересекались, и в тайге с весны до осени был мир и тишина. Но вот медвежата наконец отошли от матери, и я был приятно удивлен, что один из них устроил себе свое собственное хозяйство рядом с тем «домом», где не так давно появился на свет и где теперь оставалась его мать.

Медвежонок строго соблюдал неприкосновенность границ «дома» своей бывшей мамаши — он не занял даже квадратного метра ее владений, но в то же время не остановился перед «захватом» части другого медвежьего владения, которое принадлежало взрослому самцу…

Первый раз, когда я встретил следы этого не слишком скромного, на мой взгляд, медвежонка на тропе, проложенной взрослым медведем-самцом, у меня появилась тревога: «А вдруг произойдет то, о чем нередко рассказывают любители медвежьих историй, — вдруг взрослый медведь растерзает самонадеянного медведя-юношу?» Но шло время, медвежонок, отправившийся в самостоятельный путь, нисколько не смущался тем, что все дальше и дальше заглядывал в чужой «дом», а хозяин «дома», будто понимая, что новому хозяину тайги требуется жизненное пространство, принялся расширять свои владения в ту сторону, где не встречалось пока других медвежьих следов.

Что определило такой пересмотр границ: нахальство медвежонка или снисходительное отношение к малышу взрослого животного?.. Так или иначе, но находчивого медвежонка пока никто не собирался наказывать, а взрослый медведь немного потеснился… И опять клыки хищника остались ему только для охоты…

Голод и прочные преграды, которые природа поставила на пути клыков, — все это в нашем рассказе касалось пока животных, принадлежащих к одному и тому же виду… Медведи, волки, лисы «считались» только со своими сородичами и никогда особенно не щадили тех существ, которые годились им в пищу. Не принято у хищников щадить и конкурентов, представителей другого вида. Здесь тоже обнажаются клыки и льется кровь, как льется кровь волка после выстрела человека, вступившегося за овцу…

Но давайте вспомним, как однажды вы зашли в незнакомый двор, чтобы попросить кружку воды… На вас тут же бросилась свирепая собака. Собака не собиралась шутить. И вы отступили к забору, а там и оказались на улице. И собака сразу притихла…

А вы помните, как вы вступили за чужой забор?.. Вы сделали первый шаг по чужому двору и, конечно, не сразу обратили внимание на собаку, сторожившую двор… А у собаки в это время уже поднялась на холке шерсть — это был первый сигнал-предупреждение вам, чужому человеку: «Уходи». Но вы не разобрались, не поняли, не заметили, и следом за первым шагом сделали второй. И снова вы не приняли встречный сигнал — теперь, вслед за вздыбившейся холкой у собаки-сторожа поднялась над клыком верхняя губа. Вы снова ничего не заметили и продолжали смотреть только на крыльцо… Вот тут-то и раздался тот самый злобный рык, который заставил вас остановиться. Вот тут-то вы и отступили, как отступают у тех же собак более слабые соперники перед более сильными. Вы отступили, и собака-сторож успокоилась… Вы волей-неволей приняли для себя один из законов наших четвероногих друзей — вы ответили на угрозу жестом покорности — отступили. А ведь в противном случае могли быть кровь, поликлиника и болезненные уколы.

Выходит, что и между животными, принадлежащими к разным видам, может быть установлена связь, помогающая решить те или иные недоразумения мирным путем… Помните начало этого рассказа: «Медведь встретил меня грозным, хриплым ворчанием…»

Мне удалось уйти от рычащего зверя, но совсем не потому, что счастье оказалось на моей стороне, — просто люди, давно живущие в тайге, научили меня уважать медвежий сигнал-предупреждение. Лесники, рыбаки, охотники давно вступили с медведями в добрососедские отношения, давно научились относиться к этим животным достаточно уважительно. И не так уж редко эти люди встречаются на лесных тропах с медведицей-матерью, которую обычно считают самым опасным зверем в тайге, спокойно выслушивают предупреждающий рык разгневанной мамаши и, не испытывая дальше ее терпения, мирно и вовремя отступают. И только тогда, когда человек, отправившийся в лес, вдруг забывает, что уважать надо не только себя, встреча с медведем может окончиться плохо…

Природа позаботилась о своих детях, позаботилась устроить их жизнь так, чтобы не было бесцельных жертв не только при междоусобных распрях, но порой и при встрече животных разных видов. И наверное, нам тоже надо очень хорошо помнить о тех преградах, которые заложены природой на пути к убийству…

Что же касается Голода, способного якобы превратить людей в животных и бросить все живое в безумную схватку друг на друга, то мне, честное слово, просто обидно… Обидно и за волков, которые в тяжелое голодное время все-таки обеспечивают пищей подрастающих волчат, обидно за волчицу, стыдливо подобравшую косточку, что осталась после обеда ее детей. Обидно и за собаку, не взявшую со стола ни одного сухаря. И конечно, очень обидно за того самого медведя, который, будучи голодным, благородно предупредил безоружного человека: «Не мешай — я занят».

ХИЩНИКИ

Обычно плотву ловят на легкую удочку, наживляя небольшой острый крючок червем, хлебным шариком или личинкой стрекозы. Ловят ее на утренних и вечерних зорях — именно в это время нет-нет да и почувствуешь на леске сильную, быструю рыбу. Тяжелая, будто одетая в черненое серебро, плотва засветится, заискрится в твоем садке, а дома ты будешь долго рассказывать друзьям и родным, как неожиданно пошел в сторону поплавок и тебе сначала показалось, что это соблазнился червем шустрый окунек. А потом подсачек подхватил красавицу рыбу, и ты долго не мог нарадоваться этому замечательному подарку.

Я тоже очень люблю ловить плотву на утренних и вечерних зорях, а то и всю напролет светлую летнюю ночь Севера, от зари до зари. В такие белые ночи ловится особенно крупная плотва. Я люблю разыскивать глухие таежные озера, устраиваю там небольшой легкий плотик из сухих елей, тихо уплываю в вечерний туман, жду и всегда верю, что и на этот раз увижу знакомую поклевку, увижу согнутый в дугу кончик бамбукового удилища…

Но бывает, что не одна ночь пройдет без хорошей рыбалки. Бывает, что вместо увесистых рыб ты увидишь лишь частые бестолковые стайки маленькой плотвички. Такая плотвичка непутево теребит червя, часто срывается с крючка, и мне никогда не хочется ловить этих еще не выросших рыбок.

Тогда я возвращаюсь к берегу, варю на ужин и на завтрак пшенную кашу и, как могу, объясняю своему четвероногому другу, что ухи сегодня не будет, и не будет только потому, что на это озеро частенько заглядывали весной жадные люди…

Весной, когда на озере только-только растает последняя льдина, большие стаи плотвы показываются около берега, у зарослей прошлогоднего тростника, у кустов ивы, оступившихся в воду. Плотва собралась на нерест. Она смело идет на мелководье, идет отметать икру, презирая любую опасность. Великий, бессмертный закон жизни ведет красноперых рыб, одетых в серебряные латы, туда, где скоро после нереста появятся из икры крошечные мальки-ниточки, где эти мальки смогут подрасти, сбиться в свои детские стайки, укрыться от хищников, возмужать и продолжить жизнь родителей.

Вот у самого берега будто от короткого ветерка качнулся сухой стебелек тростника, тут же второй, третий стебелек тронул глубокими кружочками воду, кружки разошлись, смешались, рядом закачался еще и еще тростник, задрожала ветка черемухи, опустившаяся в вешнюю воду, — и весь залив ожил, зашевелился, заходил от травы к траве, от куста к кусту. Это появилась плотва.

Впереди идут большие рыбы-патриархи. Они идут клином, не слишком близко друг от друга, обходят травы, затонувшие в весенней воде кочки, сейчас эти рыбы появятся здесь, у стены прошлогодних стеблей тростника… Но здесь плотву ждут сети.

Еще много-много лет тому назад рыбаки стали договариваться друг с другом, а то и давали клятву — не ловить рыбу во время нереста. Эти мудрые люди хорошо знали, что весной рыба беззащитна, что сетями, курмами во время нереста можно выловить очень много той же самой плотвы. А что будет потом, что станет с озером на второй, на третий, на четвертый год?.. И сети, и другие ловушки оставались тогда по весне висеть в сараях и амбарах на вешалах и ждать того времени, когда нерест закончится, когда рыба отдохнет и станет поосторожней.

Я горько вспоминал этих догадливых рыбаков, вспоминал и сегодняшние законы, запрещавшие ловить рыбу во время нереста, когда встречал на таежных озерах жадных людей. У них было много сетей. И теперь эти сети ждали, когда к тростнику подойдет плотва.

Плотва путалась в сетях, ее вытаскивали на берег и бросали еле живых рыб в глубокие корзины. А они все еще бились, размахивали хвостами, рассыпая вокруг ту самую икру, из которой очень скоро должны были появиться мальки-ниточки.

В корзинах лежала самая крупная, отборная плотва. Такую редко когда поймаешь на удочку, а теперь эти самые сильные, самые красивые рыбы гибли. И в этом году они уже не оставят потомства, не подарят озеру новых плотвичек. Клятвы старых рыбаков и новые законы были забыты, был растоптан, хищнически уничтожен закон жизни, и будто в отместку за преступление очень многие озера, куда наведывались в нерест с сетями рыбаки, перестали приносить людям свою извечную дань.

Но не каждая сетка вынималась на берег с рыбой. Порой непорядочные рыбаки в сердцах сматывали кем-то порванную снасть, швыряли ее в кусты и вовсю кляли щук.

Щуки, как подобает хищнику, шли следом за плотвой, они тоже натыкались на сети, но легко рвали тонкую нитку, рвали сеть во многих местах, а то и портили снасть совсем. А когда хищники все-таки запутывались в сети и их удавалось вытащить на берег, рыбаки нередко со злостью топтали ногами зеленых рыбин и обещали рассчитаться с ними до конца.

Щука действительно считается хищной рыбой, но для рыбаков, промышлявших по весне плотву, эта щука была еще и врагом, она мешала ловле, портила снасть и, как всякий враг, вроде бы заслуживала самого строгого наказания. Когда рыбакам казалось, что в озере развелось слишком много хищников, которые портят снасть и якобы изводят другую рыбу, они привозили на озеро зимний невод, рубили широкие проруби, длинными обледеневшими шестами проталкивали невод подо льдом, окружали им яму, где собирались на зиму все-все щуки, и тащили невод обратно к проруби.

После такого «наказания» щуки долго не могли прийти в себя, но вместе со щуками не могло прийти в себя и озеро. Оно, будто помня учиненный разгром, замирало, стаи рыб редели, мельчали, и теперь приходилось долго сидеть на берегу и ждать, когда редкая плотвичка или случайный пронырливый окунек наконец соблазнятся насадкой.

Опустевших озер на моем пути попадалось уже много. Каждое из них помнило и сети рыбаков во время нереста плотвы, и зимние невода, которыми сразу вычерпывали всех хищников-щук. Но кто преступник: щуки, которые, по словам рыбаков, перевели в озере всю рыбу, или же люди, не посчитавшиеся с законами природы?.. Но ведь зимним неводом выловили только щук, а где же лещи, окуни, почему же теперь и эти рыбы попадаются совсем редко?

Вопросов набиралось много, и я добровольно взял на себя обязанности «следователя». Я должен был разобраться во всем, «выслушать» обе стороны, а потом представить на суд материалы для вынесения справедливого решения.

Вы помните мой рассказ о том, как небольшой щуренок схватил красноперку, попавшую мне на крючок, как к этому щуренку метнулся еще один хищник, а следом за ним из-под лодки появилась третья громадная рыбина?.. Щуки накидывались друг на друга. Так почему же с подобной жадностью эти прожорливые твари не могли уничтожить в озере и плотву, и окуней?.. Может, правы те самые рыбаки, которые ругали щук, порвавших сети? Может, не место этим неуемным хищникам в любой реке, в любом озере, как не место волкам рядом со стадом овец?

А вы хорошо помните детали того небольшого рассказа, который начинался с описания нереста красноперок?.. Красноперки разгуливали у края травы, играли золотистыми боками в первых лучах солнца, жадно бросались к червю, а совсем рядом таились щуки, но ни одна из них за все утро не напала на беспечных рыбок. И только тогда, когда небольшая рыбешка попалась на мой крючок и завертелась, забилась у самой поверхности, только тогда из-за камня метнулся к ней голодный щуренок…

А щуренок действительно был голоден. Я внимательно осмотрел его желудок и убедился, что он совершенно пуст. А ведь совсем рядом крутилась добыча, совсем рядом были игривые, вроде бы неосторожные рыбки. Так почему же нашего щуренка привлекла только та рыбешка, которая попалась мне на крючок?

Если вам когда-нибудь удастся посетить озеро, где обитает много щук, не торопитесь наловить полную корзину рыбы. Остановитесь на берегу этого счастливого водоема и приготовьте прочную щучью удочку, толстую леску, большой поплавок и металлический поводок из мягкой проволоки. Только не надо привязывать к поводку крючок. Небольшую рыбешку прикрепите к концу проволочки за губу, отпустите ее неподалеку от поплавка, чтобы вам хорошо было видно, что происходит в воде, осторожно подплывите к зарослям кувшинок, рассмотрите в воде у берега корягу, под которой может быть охотничья засада щуки, и легко опустите в окошечко среди травы свою снасть.

Вы увидите, как совсем рядом с вашим поплавком проносятся стайки плотвичек, как чуть пониже важно шествуют отряды окуньков. Вот к вашему поплавку подошла точно такая же рыбешка, как та, что привязана к поводку. Она постояла, тронула носом пробковый шарик и не спеша поплыла в сторону. Все тихо. Щука пока не обнаружила себя. Но вот следом за уплывающей рыбешкой дернулся ваш живец, дернулся раз-другой, завалился на бок, встал кверху хвостиком, снова, коротко подергивая леску, потянул поплавок к зарослям травы, и тут же из травы к живцу метнулась щука.

Щука на мгновение остановилась, не выпуская добычу из пасти, разом повернулась на месте и медленно пошла к своей коряге. Да, эта хищная рыбина была все время там, подводный охотник все время таился, пропуская мимо и плотвичек, и отряды окуней, и почему-то соблазнился только вашим живцом.

Хищник сильно и упрямо потянул за собой леску, вы слегка дернули удилищем, мягкая проволочка скользнула с губы живца, снасть вернулась к вам обратно, щука не пострадала, не напугалась и унесла к себе в засаду вашу рыбку.

Подождите немного, дайте щуке успокоиться, проглотить добычу, снова поймайте небольшую рыбешку и снова постарайтесь угостить свою новую знакомую. Если рыбина голодна и живца, только что снятого у вас с проволочки, ей маловато для сытного обеда, вы сможете увидеть ее еще раз, а то и два раза подряд. И все это время рядом с вашим поплавком будут крутиться небольшие рыбки, такие же, как ваш живец, а щука будет бросаться только к вашему живцу…

В чем же дело?.. Побудьте на озере два-три дня, и, очень может быть, вам и откроется тайна этого необычного поведения щук.

Не все, что плавает и резвится под носом, может стать добычей. Здоровые, проворные рыбки — труднодоступный объект охоты. А ведь любому охотнику не хватит сил раз за разом бросаться в атаку, всякий раз промахиваться, возвращаться обратно в засаду, снова совершать молниеносный бросок и снова за это ничего не получать. А не станет ли к тому же засада охотника слишком известной, если пять — десять раз подряд щука будет «греметь» хвостом рядом со своей корягой? А не лучше ли подождать, дождаться, когда мимо проплывет более доступная добыча?

Кто это может быть?.. Уставшая, измученная плотвичка, большая рыбка, нерасторопный окунек. Их сразу узнаете и вы по необычному для подводного жителя поведению. Больная рыбешка будет покачиваться с боку на бок, закидывать кверху хвостик, как живец на крючке, а то и показывать вам брюшко. Беспечный окунек, не желающий почему-то набираться мудрости, будет слишком долго и беззаботно торчать на открытом месте, он не сразу обратит внимание на стайку родственников, шмыгнувших в траву при первой же опасности, и не поплывет следом. А ведь окуню положено быть расторопной рыбой, иначе никогда не участвовать ему в коллективных охотах… Плотвичка заболела, она скоро погибнет и так, а вдруг ее болезнь успеет перейти к другим, здоровым рыбам, окунек вряд ли приобретет достаточный жизненный опыт, когда не желает признавать законы окуневой стаи, — и щука стрелой бросается к доступной добыче. Помните, как эта щука среди всех рыбок выбрала именно вашего живца, очень похожего своим поведением на больную рыбку?..

И снова тишина у коряги, снова беспечно разгуливают плотвички, шныряют рядом проворные окуньки, и снова щука ждет, ждет и ждет.

Нет, этот терпеливый подводный охотник не похож на жадного хищника. Да и о какой жадности может идти речь, когда щука помогает озеру избежать болезней и строго наказывает окуней за неосмотрительность. В озере, где живут щуки, больных рыб не будет.

Подождите, все это так, — скажете вы, — щука действительно только что доказала, что она старательный санитар озера и пусть даже слишком строгий, но все-таки учитель окуней. А как же во время нереста плотвы? Там щука шла следом за косяками рыб, бросалась к нерестящейся плотве и тоже, как те рыбки-браконьеры, нарушала закон жизни…

Вряд ли каждому из вас придется увидеть, как уничтожают рыбу во время икрометания. Я не желал бы вам видеть все это и очень верю, что совсем скоро рыбаки вспомнят свою старую клятву и будут строго охранять и плотву, и лещей, и окуней, когда те отправятся метать икру. А потому поверьте мне — я не обманываю вас — я видел и порванные сети, видел и щук, запутавшихся в сетях, но совсем рядом видел и другое…

Плотва спокойно разгуливала по тростнику, терлась около кустов и затопленных кочек, и в прозрачной воде я мог хорошо различать и нерестящихся рыб, и длинные темные тела затаившихся щук. Эти щуки подолгу стояли около самых сетей и только тогда, когда в сеть неподалеку от затаившегося охотника попадалась плотва и начинала беспомощно биться, хищник срывался с места и кидался к добыче, которая и так уже была обречена.

И снова плотва, ставшая добычей щуки, отличалась своим поведением от здоровых рыбок, снова она была более доступной, чем другие рыбы, и только она вызывала атаку хищника.

А если бы не было сетей, если бы люди не беспокоили нерестящуюся плотву, зачем тогда щукам приходить вслед за косяками рыб?

Так уж повелось — трудное время нерест. Последний раз в жизни идут отметать икру в верховья рек лососи. Нередко и сами щуки, уйдя навстречу весеннему ручейку, отнерестившись на затопленном полой водой болоте, не могут вернуться обратно. Щучья икра остается в небольших озерках, там преспокойно появляются на свет и подрастают маленькие щурята, следующей весной эти щурята переселятся в большое озеро, но щука-мать, потеряв по дороге силы, осталась на дне мелеющего потока и погибла. Нередко и плотва теряет силы во время нереста, а к обессилевшей рыбе тут же подкрадываются болезни и паразиты. А если болезнь во время не остановить?.. И по законам заботливой хозяйки-природы рядом с плотвой находятся, ожидая возможную добычу, хищники-санитары. Стоит отнерестившейся плотве, потеряв силы, опуститься тяжело на дно, стоит закинуть кверху хвост, свалиться на бок — объявить о своем скором конце, как щука тут же бросается в атаку.

Оканчивается нерест, уходит на глубину здоровая, сильная плотва, уходят следом и щуки, подобравшие погибающих рыб. И пусть некоторые отнерестившиеся рыбы только устали, только выбились из сил, пусть они могли бы жить и дальше, пусть было допущено два, пять, десять ошибок, но озеро и на этот раз было спасено от болезней.

Постепенно становилась ясной роль щук в озере, а вместе с тем становилась и совсем непонятной злость жадных людей на подводных хищников, но другой вопрос еще требовал ответа… Ведь не так часто рыбы болеют, не так часто попадаются и несмышленые окуни — чем же тогда питается вся масса щук, населяющих озеро?

Давайте вернемся к тому несложному опыту около коряги, когда вы отказались от крючка и стали просто подкармливать щук…

Хищника вам удалось вызвать на переговоры только два раза — два раза он не отказался от пищи, но уже второй раз его бросок к добыче был не таким жадным, как первый. Щука успела утолить голод, успела несколько насытиться. А если вы скормите щуке подряд двух-трех рыбок, то дальше увидеть хищника вам вряд ли удастся. Вы будете подъезжать к знакомой коряге и днем, и вечером, будете стараться разглядеть возле коряги знакомую рыбину, будете снова предлагать ей угощение, но засада окажется пустой — щука куда-то скроется…

Вы можете точно так же накормить и еще нескольких щук, и снова убедитесь, что больше двух-трех плотвичек каждый из подводных охотников не примет и почти тут же после такого сытного завтрака покинет свои охотничьи угодья. Не появится сытая щука в своей засаде ни к обеду, ни к ужину, не всегда отыщете вы своих знакомых рыбин и на следующий день. Порой может пройти три, а то и четыре дня, прежде чем хищник снова вспомнит об охоте и появится в прежней засаде. И снова охота принесет охотнику всего две-три рыбки, за которыми снова последуют три-четыре дня отдыха на глубине. Двадцать — двадцать пять небольших плотвичек или окуньков за целый месяц — вот и вся добыча «прожорливого хищника». Но ведь эти два десятка рыбок щука проглотит только тогда, когда добыча сама плывет ей в пасть. А если бы вы не стали подкармливать щук, если бы им пришлось охотиться самостоятельно, ждал бы «ненасытного разбойника» в таком случае подобный обильный стол?

Нет, пища достается щукам нелегко — охота требует сил, умения, расчета, и почти любая неудача, почти каждая опрометчивая атака может привести к гибели… Если бы того злополучного щуренка, что бросился к красноперке, попавшейся на крючок, не задержала леска, он бы успел скрыться и другая щука не настигла бы неудачного охотника. Ох как надо щуке опасаться, чтобы родственник посильней не оказался поблизости.

Трудная, неблагодарная и подчас опасная работа у хищника-санитара, которому озеро доверило свое благополучие. А разве только за санитарное состояние водоема отвечают щуки?.. Стоило людям привезти на озеро зимний невод, как вскоре в озере стали переводиться и крупная плотва, и отменный лещ, и солидный окунь. В чем дело? Ведь в озере нет больших прожорливых хищников, нет врагов, так почему же другим рыбам не расти как следует?..

Не умеют рыбы вести свое подводное хозяйство, никто из них не разводит планктон для мальков, циклопов и дафнию для подрастающей молоди, никто не следит за плантациями тростника, кувшинки, рдеста, где собраны запасы пищи. А если никто не производит продукты питания, никто не думает о завтрашнем дне, не случится ли так, что многочисленные стаи мелкой рыбешки быстро уничтожат в озере все запасы, и начнется для жителей озера полуголодное существование… И где уж тут вырасти окуньку в красноперого красавца, закованного в голубые латы, где уж лещу вымахать с хороший медный поднос, а плотве дотянуть до полного килограмма. Не измельчает ли, не выродится ли рыбье население?.. Нет, — сказала природа и поручила щукам еще одну ответственную миссию. И теперь рядом со званием санитара мы находим у щук второй важный титул — регулятор численности и качества подводного мира.

Прожорливые стаи малька заполонили заливы, уничтожая по пути всю пищу. Озеру грозит перенаселение. И щуки, обычно терпеливо стоявшие в засадах, подстерегавшие зазевавшихся рыбешек, вдруг появляются в гуще малька. И мы не слышим здесь хлестких ударов хвоста, какие обычно сопровождают атаку хищника, не видим и самих молниеносных атак — щуки широко раскрытыми пастями подобно окуням, черпают молодь.

Водоем спасен, угроза перенаселения ликвидирована, плотва, окуни, лещи снова получили право спокойно нагуливать вес, и озеро, не знавшее зимних неводов, встречает вас, по-прежнему радостью хорошего улова.

Ну, а как же сами щуки — ведь у них нет врагов в озере, а не расплодятся ли они так, что однажды санитары станут просто убийцами?.. Бывает же такое — встретишь небольшое заливное озерко около Оки или Волги, забросишь блесну, и тут же сомкнется на ней пасть хищника. Щуки будут бросаться и бросаться к искусственной приманке. Их можно вытаскивать и вытаскивать на берег, поддавшись жадности. Но если жадность не знакома вам, то очень скоро вы убедитесь, что в этом заливном озерке, кроме щук, нет никакой другой рыбы. Нет здесь и лягушек, и раков, и улиток, а ведь еще весной вы встречали в этом водоеме и шустрых плотвичек, и неповоротливых карасиков, а какие концерты устраивали на берегу озерка лягушки? Что же случилось?

В этот раз природа, кажется, чуть-чуть ошиблась. Вода зашла весной в озерко из реки, вместе с весенней водой сюда попали и щуки, и плотва, и окуни, но вода вдруг быстро ушла, обратные пути к реке оказались отрезанными, и рыбы остались как бы в естественном аквариуме. Вот тут-то и оказалось, что в небольшой водоем попало сразу слишком много щук. Хищники уничтожили всех других рыб, выловили лягушек, поглотили раков и улиток и теперь принялись охотиться друг на друга.

Подождите. А ведь щуки и вправду могут поглощать своих собратьев. А не здесь ли мудрая природа предугадала наш вопрос, не здесь ли заказала она щукам дорогу к уничтожению всего живого?.. Развелось много щук, и все чаще и чаще одни щуки становятся добычей других, все чаще и чаще щурята-недомерки исчезают в пасти своих родителей. Да и поймать щуренка взрослой щуке порой проще, чем окунька или плотвичку: окуньки и плотвички вечно в движении — гоняйся за ними, а щуренок, как и взрослые охотники, он так же неподвижно замирает у листа травы и ждет свою добычу. Заметит его взрослая щука, уловит его малейшее движение, и следует атака по малоподвижной цели, атака более успешная, чем за быстрой плотвичкой, и щуренок обречен.

Не прочь полакомиться своими собратьями поменьше и окуни. В одном азартном строю несутся эти рыбы к стайке малька, вместе обрушиваются на добычу, но случится в другое время окуню побольше встретить опрометчивого окунька-недомерка, подвернется такой несмышленыш под нос окуню-патриарху, и не станет полосатый разбойник разбираться, кто именно перед ним.

Так, оставив хищникам право уничтожать друг друга, избавила природа водоемы от засилья подводных охотников. И только в том случае, когда не вовремя открытая плотина сбросит неожиданно для рыб воду, отрежет разом дорогу рыбам обратно в реку, оставит в одном крошечном озерке слишком много хищников, только тогда система равновесия природы окажется нарушенной. Строгий закон, который отводит всему живому свое место, свою роль, свои обязанности и права, вдруг забывается, и тут же начинается хаос.

О мудрой системе равновесия природы мы обязательно вспомним еще раз, когда подойдет осень, выпадет первый снег и настанет время проститься с последними перелетными птицами. Тогда, поздней осенью, мы еще раз отметим, как необдуманно может человек вмешаться в жизнь природы, нарушить ее законы и привести, совсем не желая этого, к гибели жителей леса. А пока мы поставим в нашем следственном протоколе первую точку: «Щуки не заслуживают преследования. Они просто необходимы там, где не ведется пока рыбного хозяйства, где человек не взял на себя полностью заботу о водоеме. Словом, щуки заслуживают только уважения и искренней благодарности».

А не кажется ли вам, что я поторопился сделать вывод и не все вспомнил о щуках?.. Ведь щуки после своего нереста тоже могут выбиться из сил, могут заболеть. А что, если заболеет эдакая громадина килограмма на четыре-пять — найдется ли в озере санитар, способный справиться с такой рыбиной? Кто предотвратит беду — болезнь?

Выдра. Конечно, она, неутомимый пловец, отличный ныряльщик и искусный рыболов, придет на помощь озеру… Это она совсем недавно порвала рыбацкие ловушки, поставленные в ручье…

Ручей соединял между собой два озера: одно большое и глубокое, где рыбы могли спокойно провести зиму, а другое, поменьше, заросшее и мелкое, настоящее пастбище для мальков. И по этому ручью еще в самом начале весны из глубокого озера отправлялись в мелкое озеро на нерест бесчисленные стаи плотвы, окуней и лещей.

Первыми по быстрой весенней воде ручья уходили в мелкое озеро щуки. Они осторожно подплывали к тому месту, где ручей впадал в глубокое озеро, долго таились у устья ручья, прижимаясь к берегу, потом одним ударом хвоста вырывались на чистую воду, тут же оказывались в узких берегах ручья и короткими перебежками двигались туда, где совсем скоро должны были начаться весенние игры щук.

На озерке еще не растаял лед, он только-только отошел от берегов и приподнялся из воды, но щуки глубокими, тяжелыми ударами хвостов уже объявили о начале нереста. Самки-икрянки одна за другой поднимались к кромке льда и, разгуливая взад и вперед у самой поверхности, дожидались самцов-молочников.

Небольшие, подвижные самцы-молочники появлялись из глубины один за другим и тут же неслись к затопленным болотным кочкам. Там они немного отдыхали после трудной дороги по ручью и терпеливо ждали, когда самка окончит свою призывную игру и медленно подойдет к самому берегу. Здесь, на листьях прошлогодней осоки, на затонувших ветвях останется щучья икра. Эту икру могут заметить утки, могут и чайки соблазниться крупными вкусными икринками, но что делать, если и этим птицам тоже положено по-своему заботиться, чтобы щук в озере не разводилось слишком много.

Нерест длится неделю, другую. Неделю, а то и больше щуки без пищи и отдыха разгуливают по заливам, и только потом, уставшие, обессилевшие, скатываются на глубину отдохнуть. Нет, сразу после нереста щуки еще не отправляются в обратную дорогу — им надо хоть немного набраться сил, чтобы преодолеть мелеющий ручей, лесные завалы по ручью и хитрые загородки-заборы, которые устроили рыбаки…

Такими загородками-заборами рыбаки перекрывали ручей по всему течению, оставляя лишь узкий проход, который, в свою очередь, тоже загораживался хитроумной снастью-курмой, точно такой же курмой, что, растянутая на шестах для просушки, губила неосторожных дроздов.

Жадные рыбаки забывали и здесь все свои клятвы и обещания. В курмы, расставленные в ручье, попадало порой так много рыбы, что хозяева снасти в таком случае просто не знали, что делать с уловом. Но в этом году разбойных рыбаков ждала неудача. На нерест в мелкое озеро и этой весной прошло много рыбы, настало время щукам возвращаться обратно, ручей мелел на глазах, заборы стояли прочно, не позволяя возможной добыче обойти ловушки стороной, ловушки-курмы были поставлены в самых предательских местах, но уже на следующий день все курмы оказались порванными.

Порванную снасть рыбаки быстро починили, снова установили в ручье, но на следующий день все курмы снова были испорчены — казалось, что кто-то нарочно вспарывал прочную мелкую сетку ловушек острым ножом…

От ручья в этом году все-таки пришлось отказаться, рыбаки ушли ни с чем, бросив на берегу испорченные курмы. Но вскоре в избушке около ручья поселился я, отыскал порванную снасть, конечно, сразу догадался, кто выжил на этот раз рыбаков из леса, и, конечно, принялся наблюдать за щуками, которые возвращались после нереста из мелкого озерка в глубокое по мелеющему весеннему ручью…

Каждое утро я пробирался осторожно на берег ручья, прятался в кустах черемухи и отсюда, из этого убежища, хорошо видел, как возвращаются щуки в озеро, где снова проведут лето, осень и новую зиму. Небольшие щучки двигались торопливо, редко задерживались для отдыха — казалось, они чего-то боялись и без оглядки неслись к глубокой воде, где можно сразу нырнуть и спрятаться под надежной корягой.

Большие щуки появлялись реже. Они плыли медленно, тяжело обходили каждый поворот берега, каждое затонувшее бревно, подолгу отдыхали в зарослях травы. Наверное, эти щуки очень устали — это были большие самки-икрянки, которым пришлось особенно потрудиться во время нереста.

Я подсчитывал щук, еще раз убеждался, что в озерах их не так-то мало, и очень ждал встречи с выдрой.

Конечно, только она могла портить рыбацкую снасть. Попав в курму, выдра тут же вспарывала сеть и, помогая себе лапами, выбиралась на свободу. И конечно, через такую дыру следом за выдрой могла выбраться на свободу любая щука, ненароком попавшая в ловушку.

Иногда выдра, видимо, забиралась в ловушку и не по ошибке — наверное, хитрый зверек по-своему считал просто необходимым подобрать ту рыбину, которая, попав в курму, и так уже становилась добычей, хотя и чужой. Частенько рыбаки находили в курмах и щучьи головы, и обгрызенные хвосты, а такие находки уже совсем точно говорили, кто «проверял» чужую снасть.

Сколько раз приходилось мне слышать о прожорливости выдры. Одни очень серьезно утверждали, что ненасытный зверек не ляжет спать до тех пор, пока не умнет двадцать килограммов отборных щук и лещей, другие называли еще более страшные цифры, но так или иначе все противники этого замечательного зверька сходились на одном: нет в озере страшнее хищника, чем этот тайный зверек-рыболов, одетый к тому же в дорогую шубку…

И вот наконец мое знакомство с «ненавистным» зверем состоялось… С утра я сидел в своей засаде на берегу ручья. Небольшой куст на противоположном берегу просматривался мной со всех сторон, и никто, даже проворная ласка не проскочила бы туда незамеченной. Итак, подходы к кусту, который мог служить засадой для выдры, я контролировал, хотя сам куст был густым, и я только при большом старании мог бы рассмотреть среди частых ветвей и высокой прошлогодней травы затаившегося там зверька. Там же, у куста, была тихая заводь, где и останавливались передохнуть почти все солидные щуки-путешественницы. Я хорошо видел их пятнистые, будто полинявшие бока, видел, как тяжело поднимаются и опускаются жабры у уставших рыбин, но совсем не предполагал, что все это время вместе со мной следит за щуками еще один наблюдатель.

Выдра выдала себя тихим шорохом и почти незаметным всплеском воды около прошлогодней осоки. Прошло всего десять — пятнадцать секунд, осока снова зашевелилась, зашелестела, затем слегка раздвинулась, и над травой показалась мокрая голова небольшого зверя, а следом за ней и спина приличной щуки.

Щука не двигалась. Охотник исчез с добычей в кустах. Я дождался вечера, дождался, когда выдра выбралась из засады, спокойно огляделась, спустилась к воде и медленно поплыла в сторону глубокого озера. В кустах, где таилась до этого выдра, я обнаружил два успевших подсохнуть хвоста и такую же обветренную щучью челюсть, рядом лежали остатки и той щуки, которую зверек поймал сегодня при мне.

Хвосты и челюсть никак не походили на остатки недавнего обеда, а половина нынешней добычи была припрятана среди корней и травы. Пока ничего не говорило о тех двадцати килограммах рыбы, которые, по утверждению наиболее рьяных противников выдры, были необходимы этому зверьку каждый день для пропитания.

Оба озера мне были хорошо известны, я знал здесь каждый куст, каждый камень на берегу. На следующее утро я внимательно обследовал все места, которые могли бы служить выдре обеденным столом, но ничего интересного не нашел, вернулся к ручью и обнаружил, что зверек уже побывал здесь…

Вчерашняя щука была съедена, от нее остались лишь хвост и голова. В этот день выдра уже не охотилась, и я мог наконец утверждать, что за сутки она обходится всего одним-двумя килограммами рыбы. Это было не так уж накладно для большого озера, если вспомнить, сколько рыбы похищают навсегда хотя бы те самые курмы, которые устанавливают весной в ручье.

Эта щука показалась мне странной. Она не пряталась, не отдыхала, а, увлекаемая течением, чуть боком плыла по ручью. Хвост рыбины почти не работал. Течение прижало щуку к берегу как раз около моего наблюдательного пункта. Странная рыбина уткнулась носом в траву, и несильная струя стала разворачивать ее хвостом вперед…

Что утомило так эту рыбу: болезнь, нерест, встреча с другим хищником, заборы, поставленные рыбаками и до сих пор оставшиеся в ручье, лесные завалы по ручью?.. Это было тайной самой бедняги, а фактом оставалось — ненормальное поведение… И выдра тут же оценила обстановку.

Так же неслышно, как и прошлый раз, она скользнула в воду, темной быстрой лентой мелькнула по дну, перевернулась на спину, показав на мгновение светлое брюшко, и схватила щуку снизу около головы.

Наверное, у жертвы уже не было сил сопротивляться. Она еле-еле повела хвостом и только на берегу раза два подкинула туловище.

Эту добычу зверь также растянул на два дня. Через два дня маленький рыболов снова занял свой наблюдательный пункт напротив моей засады, снова мимо нас проплывали сильные здоровые рыбы, и снова выдра не обращала на них никакого внимания, как не обращали внимания и те же щуки, затаившиеся под корягами, на весело резвящихся рядом рыбешек.

Летом я часто встречал следы этой выдры и около ручья, и по берегам озера, иногда видел и самого симпатичного зверька. У выдры на берегу озера было гнездо, где подрастали в тот год малыши, малышей надо было кормить, я находил остатки добычи этого неутомимого животного, находил его обеденные столы, никогда не видел там горы костей и всегда верил, что и на этот раз животное предпочло добычу более слабую, менее осмотрительную, и недоверчиво вспоминал при этом утверждения тех рыбаков, которым выдра рвала снасть, — мол, нет вреднее никого в озере, чем выдра…

Выдра тоже носит звание санитара и регулятора численности и качества животного мира. Все это так. А что будет с озером, если выдр разведется там очень много — не уничтожат ли они тогда всех обитателей водоема?

Конечно, нет. Вспомните закон территории, неприкосновенности чужих границ — две выдры не будут жить там, где можно охотиться только одному зверьку. Территория, дом, достается животному не на один день, не на сезон, чтобы опустошить хозяйство и уйти дальше — владения выдр сохраняются из года в год, и хозяева по-своему ревностно следят, чтобы пища не переводилась, — они не допустят перенаселения личного владения и выдворят из него конкурента. И только тогда, когда кто-то необдуманно поселит нескольких хищников на небольшой территории, оградит ее, не посчитавшись с законом территории данных животных, не обеспечит животных необходимой пищей, только тогда выдры, волки, медведи могут опустошить озеро, поле, лес. Пока же существует закон территории, закон «личного дома», обеспечивающего животного пищей, природе ничто не грозит…

Закону территории покорны и охотничьи собаки. Но в жизнь этих животных давно вмешался человек, и теперь хозяйство пса — это то место, где находится его владелец.

В деревне владения собаки — дом ее хозяина. Крыльцо, огород, куцые задворки, лужок под окном — вот и весь «дом» Шарика, Моряка или Пальмы. Но какое дело Тобику, Налетке, Дамке до того, что территория, отведенная им под личное хозяйство, слишком мала, — ведь за пищу для них отвечает человек. Это он, человек, захотел держать около одного дома сразу несколько псов. Это он, человек, навсегда запретил совершать охотничьи походы в соседние курятники и на скотный двор — так пусть он, человек, и беспокоится теперь о завтраке, обеде и ужине для своих собак. И собаки получают пищу из рук человека, и количество и качество этой пищи никак не зависит от размера личного участка, занимаемого собакой.

Кажется, мир и благополучие пришли к собакам — собаки перестали быть хищниками, их никто не преследует, они научились сторожить дом, отыскивать в лесу белку и куницу, а за это получили внимание и заботу людей. Все это так, но рядом с новым качеством собак и других животных, в законы жизни которых вмешался человек, может таиться очень серьезная опасность…

Давайте заглянем в небольшой, запретный для охоты участок леса, где живут лоси. Лосей здесь подкармливают — для них заготавливают ветки осин, веники, сено. Давно в таком оберегаемом лесу человек уничтожил волков, рысей, медведей — теперь врагов у лосей нет. Есть в достатке пища — кажется, пути к беззаботному существованию открыты, и лоси начинают усиленно размножаться. С каждым годом лесных быков и коров становится все больше и больше, прежние подношения человека уже не устраивают, и лоси в поисках пищи начинают расходиться в разные стороны. Они покидают стены созданного для них дома и подчас оказываются в условиях, мало похожих на жизнь в тайге. Не находя поблизости широких болот, густых зарослей осинника, высокостойных трав, лоси принимаются уничтожать молодые леса, посаженные человеком. Они пасутся теперь в сосновых и березовых посадках, уничтожают лесопитомники. И человек бьет тревогу — безобидные, мирные животные, законы жизни которых однажды попытался изменить человек, обернулись вредителями тех же пригородных лесов.

Вот такими же оборотнями могут стать и самые мирные собаки, заявившиеся стаей в лес…

Однажды я взял с собой в лес маленького пушистого щенка. Щенок всю дорогу жался к моим ногам, трясся при первом же шорохе и жалобно скулил, когда немного отставал от меня на лесной тропе. Но скоро малыш подрос, стал посмелей, научился уходить далеко от избушки и почти тут же принялся, охотиться за коренными жителями леса.

Первой жертвой щенка стали лягушки, но они оказались несъедобными. Маленький охотник оставил лягушек и принялся за мышей. Мыши ловились не так просто, как лягушки, их надо было подолгу сторожить около норок. Щенок, видимо, посчитал эту охоту слишком трудной и с утра пораньше стал уходить в лес.

После каждого такого самостоятельного похода щенок возвращался домой довольным и усталым, укладывался тут же в свой угол спать и наотрез отказывался от любой пищи, которую я ему предлагал. Чем питался этот разбойник в лесу, кого ловил и уничтожал?.. Я проследил тайную дорогу своего маленького друга и с горечью обнаружил, что мой ласковый, послушный щенок стал настоящим хищником, — он отыскивал гнезда дроздов, устроенные низко над землей и разом уничтожал там всех птенцов.

После такого открытия я посадил щенка на цепь, закрыв таким образом все его самостоятельные походы в лес, и стал неприятно догадываться, что же могут сделать в лесу две, а то и три собаки, пришедшие в лесную избушку следом за тем же рыбаком…

Законы личных территорий, известные предкам наших собак, теперь забыты, все три собаки принадлежат одному хозяину, этот человек живет сейчас в лесной избушке, и все, что вокруг избушки, по закону собак — домашних животных, принадлежит теперь им. И стая из трех собак носится по лесу за зайчатами и глухарятами. Такие собаки не щадят ничего, и очень скоро все живое около избушки уничтожается начисто — три хищника, навалившиеся на один небольшой охотничий участок, забывшие правила ведения личного хозяйства в лесу, давно потерявшие всякие естественные связи с лесом, несут смерть…

Я всегда с тревогой слушал лай бродячих собак, носящихся по лесу, не скрывая возмущения, старался объяснять хозяевам таких собак, что псов следует угомонить, усмирить, посадить на цепь, но очень часто вместо согласного ответа слышал: «Волкам можно бегать по лесу, а почему нельзя собакам?»

Волки, постоянно живущие в лесу, никогда не разорят свой лес, как никогда не разорит озеро выдра, облюбовавшая это озеро для жизни. Вспомните мой самый первый рассказ, где я говорил об осенних маршрутах волков. Раз в неделю серые охотники посещали свое летнее хозяйство — только один день в неделю отводился им для охоты на обширной территории, а дальше вся стая перебиралась в новое угодье. Разве можно было сравнивать обширные угодья, принадлежавшие волчьей стае, и небольшой участок леса около таежной избушки, где носились озверевшие псы?

Не могли волки позволить себе разбой и в летнем хозяйстве, когда в логове подрастали волчата. Зная, как ведут себя в лесу собаки, пришедшие сюда с беспечным человеком, я долго не верил, что волк и волчица умеют быть «рассудительными» владельцами своего дома. Но как раз тогда, когда мой щенок совершал разбойные походы к гнездам дроздов, мне и выпал случай понаблюдать за жизнью волчьей семьи.

Логово волков находилось неподалеку от моей избушки. Изредка я выбирался в гости к своим серым соседям и всякий раз удивленно отмечал, что рядом с волчьим логовом преспокойно живут совершенно непуганные выводки рябчиков и глухарей. Почему волки не трогают этих птиц, почему не охотятся здесь, поблизости, а отправляются на охоту в дальние углы леса? Может, боятся выдать то место, где подрастают волчата?.. Возможно, это и так, но это было всего лишь полуответом на вопрос.

Я снова бродил следом за волком и волчицей, находил следы охоты этих животных на дальних болотах за глухарятами и продолжал встречать точно таких же глухарей рядом с логовом. Каждый день я отмечал на своей карте новые охотничьи тропы животных — эти тропы никогда не повторялись изо дня в день, всякий раз они расходились в разные стороны, к разным болотам, вырубкам и лесным полянам. Именно здесь охотились волчица и волк, но и здесь серые охотники не уничтожали всех птиц, будто берегли часть их до следующей весны, чтобы и на следующее лето в этих местах было много глухарей…

Конечно, волки не строили никаких охотничьих планов, у них не было никаких писаных законов и они вовсе не рассуждали так, как я пытался рассуждать за них. Все было гораздо проще. Отыскав на болоте глухариный выводок и добыв из выводка одну, две, много — три птицы, волки оставляли этот выводок в покое и отправлялись на поиски более легкой добычи. Да, после двух, а то и трех нападений мать-глухарка начинала вести себя более осторожно, и теперь подобраться к ней и ее глухарятам было куда трудней, чем в первые дни охоты. Охота за пугаными птицами становилась трудной, малорезультативной, а в логове волчата ждали пищу, и охотничья тропа и волчицы и волка меняла свое направление.

А как бы поступили собаки, пришедшие в лес вместе с тем же рыбаком и отыскавшие вдруг глухариный выводок?.. Первых двух-трех глухарят собаки, возможно, поймали бы так же легко, как и волки. А дальше?.. Оставили бы собаки в покое этих птиц? Вряд ли. Ведь собак вел по охотничьей тропе вовсе не голод — как-никак, а вечером около избушки им в любом случае достанется хоть немного вареной рыбы. Собак вела к глухарям лишь охотничья страсть, которую всячески старался закрепить у своих собак человек. И пусть теперь глухарят нельзя было ловить каждый день, пусть добыча доставалась теперь куда трудней, но собаки продолжали изо дня в день посещать знакомое болото, продолжали охотиться, изводя последних птиц и не чувствуя в случае неудачи угрозы голода. Собаки давно перестали быть охотниками-трудягами, они были теперь лишь орудием добычи в руках человека. Количество и качество этой добычи определял человек, выплачивая своим «вассалам» вознаграждение, не зависящее, как правило, от результата охоты. И теперь «вассалы», забывшие, как прокладываются настоящие охотничьи тропы, удовлетворяли свою страсть, развлекаясь там, где их предки добывали пищу для себя и для своего потомства…

Короткое северное лето подходило к концу, по вечерам все чаще и чаще стали стелиться над озером холодные седые туманы. В это время и обнаружил я, что волчица вдруг оставила свои дальние походы и принялась охотиться около логова… Что же произошло, почему мать волчат изменила своему правилу, почему не пожелала дальше хранить тайну своего гнезда?

Ответить на этот вопрос было не так-то сложно… Непуганые выводки птиц, живших неподалеку от логова, потребовались волчатам. Волчата уже подросли, но уходить далеко на охоту еще не могли, настало время овладевать охотничьим мастерством, и мать стала учить будущих охотников неподалеку от логова.

А может быть, как раз сейчас, когда начались охоты волчат около логова, и случится то, что случается во время охоты собак около таежной избушки — может, тем птицам, что преспокойно жили около волчьего логова, грозит теперь полное уничтожение?.. Нет, этого не происходит: две-три неудачные охоты за глухарями, выводок становится осторожней, а охота соответственно трудней, а объект охоты меняется, прежняя охота не обеспечивает пищей.

Вот так, меняя в случае неудач объекты охоты, прокладывая новые охотничьи тропы, и живут в лесу волки, взимая с леса не очень обременительную дань, а за это неся службу санитара, регулируя количество и качество лесного населения. А разве те же глухари, которых попугали волки, не должны быть благодарны серым охотникам за приобретенный опыт осторожности. Да, выводок глухарей заплатил волкам дань — из шести-восьми глухарят один-два поплатились жизнью, но зато теперь остальные птицы стали более чуткими и другой хищник так легко уже не подберется к ним.

Я уже рассказывал о том, как волки устроили засаду около болота и ждали лосей. Тогда они загнали на болото лесного быка и быстро расправились с ним.

Этого лося я знал и даже дал ему имя — Задира. Это имя бык получил за несговорчивый нрав. Я частенько видел тропы Задиры, встречался с ним около озера и около лесного ручья, куда лоси выходили по ночам на кормежку. Задира хромал, и в бинокль была хорошо видна рана на боку животного, рана глубокая, не заживавшая. Эта рана не походила на след медвежьих когтей или волчьих клыков — скорей всего, это был след пули. Пуля, видимо, задела кость, и теперь боль мешала лосю жить.

Сколько раз волки устраивали засады на краю болота, сколько раз стерегли здесь лосей, но только один раз за все лето им удалась завершить охоту — загнать жертву на топкое болото. И жертвой стал бык инвалид.

Человек-охотник совершил преступление: нарушая все охотничьи законы, он оставил в лесу раненое животное. Этот лось был обречен на гибель в тяжелое зимнее время. Вряд ли он смог бы легко уйти от врагов по предательскому насту, и уж конечно бы не выдержал поединка с соперником и никогда не стал отцом лосят. Животное было вычеркнуто из списка жизни, и волки привели приговор природы в исполнение.

Мне никогда не приходилось видеть, как волки ловят мышей. Об этом я прочитал лишь в книжке Фарли Моуэта «Не кричи, волки». Автор подолгу наблюдал подобную охоту волков и, как мог, постарался доказать людям, что волки не так жадны и прожорливы, как порой кажется тем, кто мало знаком с законами природы. Но мне приходилось встречать следы других очень интересных волчьих охот. Я могу утверждать, что мои волки умели ловить щук и лещей, когда те, уставшие, выбившиеся из сил после нереста и долгого пути по ручьям и разливам, скатывались обратно в озеро вместе с входящей в берега весенней водой. Я находил следы охоты волков за кротами и лягушками и не раз достоверно убеждался, что серые разбойники посещают малинники и брусничники и собирают там ягоды.

Да, волки частенько заглядывали туда, где поспевали ягоды. Любят ягоды и собаки. Собаки, явившиеся в лес вместе с рыбаками, часами пропадали на болотах и в малинниках, когда все вокруг избушки было ими выловлено и уничтожено. А вот волки посещали брусничники даже тогда, когда неподалеку на болоте жили глухари. Я находил около ягодных кустиков следы волчьих лап, находил и веточки брусники, легко прикусанные острыми волчьими зубами.

Я видел, как волки раскапывали землю около лесной дороги и вырывали из земли корни растений. Все знают, что грозный хозяин тайги, порой неукротимый зверь — медведь с удовольствием употребляет растительную пищу. Поспеет малина, и медведь бродит по малинникам и обсасывает самые урожайные ветки. Начнет наливаться на полях овес, и мишка отправляется туда, на овсы. Не пройдет этот зверь и мимо болота, где есть водяная гречиха и созревает клюква. Обожает медведь красную смородину и порой охотно собирает по полянам грибы, хотя совсем рядом разгуливают лоси и пасется стадо домашних телят.

Меню хищника в природе до сих пор загадка. Выводы о вкусах и количестве пищи, поглощаемой тем или иным зверем, сделанные в условиях неволи, очень часто оказываются неверными. Вспомните тех же самых охотничьих собак — они никогда не откажутся от хорошего куска мяса. Но вот заканчивается зимний промысел в тайге. Собаки возвращаются вместе с охотником в деревню, и в деревне нередко хозяин забывает о своих четвероногих помощниках до следующего сезона, до следующей зимы. И очень часто собаки за это время ничего не получают от людей.

Чем поддерживают свою жизнь эти истощавшие животные? Редким куском хлеба, старой костью, кой-какими отбросами. У этих позабытых людьми собак всегда жадно горят глаза, и дай им сейчас ведро молока или хороший котел щей, и голодный пес не отойдет от ведра или котла до тех пор, пока не поглотит все съестное. Но никто не вынесет собакам ни каши, ни мяса, ни хлеба, ни молока. И они продолжают понуро лежать у крыльца, перехватывая просящими взглядами своего хозяина и дожидаясь начала нового охотничьего сезона, когда начнется новый путь в лес и когда снова будет вдоволь мяса. А пока надо поститься и весну, и лето, и большую часть осени…

Неделями могут голодать почти все хищники, и никак нельзя сравнивать то количество пищи, которое получают в неволе ежедневно волк, медведь, выдра, с тем пропитанием, что досталось бы этим же животным в лесу, на озере.

Но все-таки и волк, и медведь остаются хищниками, и не каждый пастух согласится пасти свое стадо рядом с охотничьими тропами этих животных. Вот почему нередко на нижнем сучке дерева около пастушьего костра и увидишь висящее охотничье ружье. Вот почему и гремят порой выстрелы в наших лесах, предупреждая на всякий случай и волков, и медведей о том, что человек внимательно следит за своими хищными соседями…

ВЫСТРЕЛЫ В НОЧНОЕ НЕБО

Часто я проводил время с пастухами возле пастушьих костров, подолгу пил вместе с этими интересными людьми крепкий, душистый чай, заваренный прямо в котелке, слушал рассказы пастухов о волках и медведях и почти всегда видел тут же около костра на нижнем сучке дерева охотничье ружье, приготовленное, как я понимал, на случай нападения хищников.

Ружье полагалось брать с собой в лес каждый день — ведь в лесу и летом, и осенью все время были и волки, и медведи, но проходило лето, наступала осень, приближалась пора загонять стадо на зиму во дворы, и за все это время ни волки, ни медведи ни разу не подходили к стаду. И так повторялось порой из года в год… Так для чего же брали с собой пастухи ружья?..

Нет, ружья пастухов все-таки стреляли, но не в волков и не в медведей, а в ночное небо…

Я слышал от пастухов, что эти выстрелы, которые нет-нет да и гремели возле стада, были своеобразными предупреждениями разному зверью, но как действует такое предупреждение, долго ли помнит его хищный зверь, сам я проверил несколько позже, когда оказался в горах Алтая возле большой горной пасеки…

На Алтай я приехал в 1974 году, уже после того, как в журнале «Наука и жизнь» была опубликована моя повесть о медведях. Называлась эта повесть «В медвежьем краю», и рассказывалось в ней о том, как автор два года провел в Архангельских лесах, живя бок о бок с бурыми медведями, и вернулся обратно живым и здоровым. Отсюда я попытался сделать вывод, что те медведи, которые встречались мне в это время в тайге, были в общем-то покладистыми, добродушными животными.

Как только эта повесть была опубликована, стал я получать письма, среди которых было и письмо, пришедшее с Алтая. Автор письма приглашал меня посетить Алтайские горы и познакомиться с местными медведями. Судя по письму, в тех местах, куда меня приглашали, медведей было очень много, и все они, по утверждению автора письма, одинаково уважительно относились к людям. А вот люди, говорилось дальше в письме, относятся к этому зверю плохо, преследуют его, бьют, всякий раз приписывая медведю чужие грехи. Словом, меня призывали приехать на Алтай, чтобы поддержать авторитет бурого медведя и тут и как-то приостановить ничем не оправданную стрельбу в этого зверя и весной, и летом, и осенью, и зимой…

Долго я собирался на Алтай, но наконец собрался и с весны, лишь стала падать в горных реках большая вода и дороги в горы стали полегче, отправился по указанному мне адресу. Поселился я на берегу горной речки в деревушке у самых гор. Да и деревушкой-то нельзя было назвать это тихое поселение — стояло на берегу реки всего пять низеньких домиков, и сразу же за этими домиками начинался подъем в гору.

Никакой дороги от деревушки к вершине хребта не было — все склоны заросли пихтой и непролазным кустарником, где с весны до середины лета кишели таежные клещи. Этих клещей все время приходилось стряхивать с куртки, с брюк, но стоило пробиться через кусты и пихтач вверх, как клещи исчезали и вместо кустов встречала тебя высокая, в рост человека, густая трава — джунгли горных лугов. По этой траве и были проложены вдоль и поперек глубокие медвежьи тропы-дороги. Тропы спускались сюда сверху, из кедрачей, и по такой тропе, как по узкому коридору, поднимался ты еще выше к низкорослым кривым березкам и кряжистым, витым от ветра горным кедрам.

Здесь, высоко вверху, обычно и держались с самой весны алтайские медведи. Здесь были их лежки — летние постели, и отсюда направлялись они к зарослям красной смородины, когда на смородине поспевали ягоды.

Первые ягоды вызревали внизу, около рек, и медведи по этому случаю чаще спускались с гор и чаще попадались на глаза людям. Затем красная смородина появлялась выше, в горах, и звери все реже и реже спускались теперь вниз, в долины. К осени, когда созревали кедровые орехи, медведи собирались в кедрачах. Кедры росли высоко, почти у самых вершин, перед снегами. Здесь раньше наступала зима, и с началом крепких морозов в горах медведи не спеша начинали спускаться с гор к долинам — и где-то здесь, в предгорьях, устраивали, видимо, свои берлоги.

Так и жили бы эти звери из года в год, подчиняясь только законам гор, паслись бы на горных лугах, обсасывали кисти красной смородины и собирали опавшую кедровую шишку, если бы внизу по рекам не было людей… скота… пасек…

Если вам придется когда-то побродить по северной глухой тайге, вы обязательно отметите, что эта тайга мало населена — редко выпадет вам встретиться здесь с птицей или зверем, разве что сойка или кедровка нарушит сумрачную тишину, да еще чуть слышно прошуршит в стороне напуганная мышь. Но стоит покинуть тайгу, стоит приблизиться к человеческому жилью, как все вокруг, будто в сказке, преображается… Прежде всего редеет сама тайга, и стена елей все чаще и чаще пробивается белыми стволиками берез. А тут рядом и осинник, грибы, а за осинником старые вырубки, по которым из конца в конец поднялся светлый кустарник. И здесь же, возле старых пней, кустики ягод. Ягод много, а возле ягодных кустиков следы-наброды тетеревиного выводка. Вот оброненное птицами перо, вот их помет, вот ямки рядом с кочкой-муравейником, где тетерева купались в песке — по́рхались. А там, где к вырубкам подходит ельник, услышите вы частое «фыррр-фыррр» взметнувшихся при вашем приближении рябчиков.

Здесь же увидите вы и канюка, высматривающего сверху добычу, разыщите следы лисы, что охотилась за мышами, а попутно не спускала глаз и с тетеревиного выводка. На краю осинника встретится вам и помет лосей, а рядом с тропами лосей нет-нет да и оставит свои следы-вмятины хозяин тайги — медведь. И он, угрюмый житель глухого леса, как считаем мы, выбрался сюда, к вырубкам, к полянам, полям, которые создали в лесу люди…

Да, так уж устроено в природе — хоть и достается животным порой от людей, но тянет их к людям, тянет туда, где люди устроили свое хозяйство…

Если вы живете неподалеку от леса и если вам захочется завести голубей, помните, что возле вашей голубятни почти тут же появится ловкий пернатый охотник — ястреб-тетеревятник. Ястреб будет долго таиться, будет долго ждать, но однажды, выбрав подходящий момент, кинется к голубям. И поймать домашнюю птицу ему будет куда проще, чем дикого голубя — дикий голубь значительно осторожней.

Если вы разводите кур, гусей, уток, вы должны знать, что и у этой домашней птицы есть опасные враги. К цыплятам, гусятам, утятам могут направиться и ястреб, и ворона, и коршун — и тут гляди в оба, чтобы пернатые разбойники не наделали беды.

Стали люди разводить в прудах рыбу, и тут у людей появились конкуренты, которые с достойным упорством стали навещать пруды, где подрастали маленькие рыбешки. Если чайкам и крачкам в реке, в озере, в обычном пруду, где рыбы куда меньше, добыча достается крайне трудно, если и чайки и крачки по этой причине чаще занимаются ловлей насекомых или навещают распаханные поля, то возле пруда, в котором выращивается масса мелкой рыбешки, и чаек, и крачек может ждать обильный стол… Так птицы, которым совсем недавно доставались лишь больные или раненые рыбки и которых мы основательно считали санитарами естественных водоемов, вдруг обернулись конкурентами, разбойниками, врагами. И приходится рыболовам придумывать различные отпугивающие устройства, натягивать над рыборазводными садками заградительные сетки, чтобы не допустить разорительного грабежа. А ведь не поступи так, и скоро возле садков, где подрастают мальки, соберутся чайки со всей округи.

Никогда в лесу, в дикой степи, где нет домашнего скота, не ведут волки себя так разбойно, как ворвавшись в стадо овец… Чтобы поймать зайца, волку надо долго гонять этого зверька. Чтобы свалить лося, волкам надо устроить засаду и загнать добычу в болото. Но не каждого лося так просто обвести, не каждый лось, чувствуя опасность, бросится в сторону от преследователей и забудет о том, что болотная топь порой страшней волчьих клыков, — чаще лось, попав в засаду, будет стараться прорвать окружение и крепкой, сухой тропой все-таки уйдет от врагов. Да, волкам для такой охоты нужны силы. Ну а если на пути хищников стадо овец, животных, давно забывших, как спасаться от врагов, — овцы только собьются в кучу и, дрожа от страха, станут кидаться из стороны в сторону, надеясь только на помощь человека. А если человека рядом почему-либо не оказалось, то волки, ворвавшиеся в стадо, станут резать и валить на землю одну овцу за другой.

Такое поведение хищников может показаться безумным — зачем волкам столько добычи? Им не унести всех зарезанных овец — ведь несколько волков, напавших на стадо овец, может зарезать не один десяток животных… Да, такое поведение хищника ненормально — но оно ненормально лишь потому, что перед хищником оказалась жертва, ведущая себя так, как не ведет себя в природе ни одно животное, встретившее врага, — добыча оказалась слишком доступной. Дикий хищный зверь встретил домашнее животное, выращенное человеком, и урон, нанесенный хищником, оказался слишком велик.

Вспомните кабанов, бродящих по нашим лесам в поисках пищи, — целый день эти животные будут бродить с места на место, отыскивая себе пропитание, разрывая землю, выкапывая корни и корневища. Но вот на пути стада кабанов картофельное поле — добыча сама идет в руки, так почему же надо отказываться от добычи и не поесть досыта. И после такого нашествия кабанов хозяева с горечью подсчитывают убытки…

Не меньшие убытки приносят и лоси молодым посадкам в лесничествах — бродит лось по зимнему лесу в поисках пищи, нечасто встретятся тут молодые сосенки, вершинки которых идут ему в пищу. А тут перед тобой целые заросли малолетнего сосняка. И лось принимается за праздничный обед, уничтожая разом труд людей.

Итак, звери и птицы идут к человеку. Одни идут потому, что на пространствах, отвоеванных у леса, появились ягоды, появился молоденький лесок — появилась пища. Другие приходят к полям и огородам, на которых человек возделывает культурные растения для себя, а не для своих диких соседей. Ну, а хищников тянут к людям овцы, телята, цыплята, гусята. И если недосмотреть, если забыть о том, что хозяйство, устроенное людьми, извечно притягивало к себе все живое, то очень скоро вам не придется собирать на полях и огородах урожай, а ваши домашние животные достанутся волкам, лисам, медведям, хищным птицам…

В небольшой алтайской деревушке, где я поселился, каждый хозяин держал чуть ли не целое стадо крупного и мелкого рогатого скота. Причем этот скот никто не пас, и все многочисленные овцы, телята, коровы, быки, лошади бродили по ближним и дальним пастбищам без всякого надзора. Если коровы и лошади редко забирались вверх в горы, то овцы, видимо, в память о своих предках, что ловко прыгали со скалы на скалу, не упускали случая заглянуть на горные тропы и порой пропадали где-то вверху по нескольку дней. Здесь-то и выпадал случай алтайскому медведю поохотиться за какой-нибудь глупой овцой — овцы бродили рядом, и искушение было столь велико, что медведь, видимо, забывал порой все и всякие договорные отношения с людьми.

О своих овцах местные жители, как мне казалось, заботились не столь ревностно, как заботились о совхозных телушках на лесных пастбищах Архангельской области знакомые мне пастухи. Овец не было дома по два, по три дня, и только на четвертый, а то и на пятый день после долгих догадок и пересудов жители деревушки отправлялись на поиски заблудших животных. Тут-то и выяснялось, что не хватает одной или двух овец, а то и барана. Бывало и так, что пропавшая было скотина потом отыскивалась… Но в начале все в один голос громогласно заявляли, что овец порешил именно медведь и что этого разбойника надо срочно унять.

Пожалуй, предполагаемого разбойника можно было унять и без лишнего шума, но предварительный шум, как условие коллективной охоты за медведем, был необходим, и вот почему…

К тому времени, когда наведался я на Алтай, добрались и сюда строгие охотничьи законы, запрещавшие добычу медведя в летнее время. А кому хочется стать браконьером, платить за незаконную добычу животного большой штраф, да к тому же еще и терять ружье, которое у браконьера положено отбирать навсегда. Еще недавно охотник, без времени сваливший медведя, мог как-то объяснить, что медведь первым напал на него и потому, мол, пришлось стрелять. Но теперь таким сказкам редко верят и здесь. Как же быть? Ведь медвежье мясо вкусно, а жир целебен… Ждать осени и охотиться только тогда?.. А где ты сыщешь медведя по осеннему времени — по осени за ним надо лезть в горы, в кедрачи. А летом просто — близко он бродит, возле красной смородины… А что, если всем миром объявить медведя заклятым врагом и предъявить ему обвинение в нападении на скотину, а то и на человека?.. Попробовали раз — получилось, сошло с рук браконьерство, правда, пожурили чуток — и только. Так и повелось дальше — объяви всей деревней, что медведь пакостит, и колоти его. Словом, такие охоты в запретное время стали устраиваться, и алтайскому мишке, что до этого мирно пасся по кустам смородины, приходилось порой рассчитываться собственной шкурой за овец, которых он и в глаза-то не видел.

Пожалуй, такие охоты, месть за, овец, и не всегда сходили бы с рук разгорячившимся охотникам, если бы местные медведи обвинялись только в покушении на домашнюю скотину. Водился за здешним зверем и еще один, главный грех — падок был он на мед и не упускал случая заглянуть на пасеку и утащить оттуда один, а то и другой улей, разумеется не спрашивая, кому этот улей принадлежит: лесхозу, совхозу или частному лицу.

Как орудует медведь на пасеке, как ворошит пчел, мне самому видеть пока не приходилось, но от местных жителей слышал не раз, что зверь сначала снимает крышку с улья и несет его в лес, несет осторожно, будто человек. Здесь медведь вытряхивает из улья рамки, жрет не спеша мед и то ли из озорства, то ли от злости, что мед кончился, швыряет пустой улей вниз с горы и долго смотрит, как с грохотом катится пустая деревянная коробка.

Уж какое удовольствие доставляет степенному зверю наблюдать, как кувыркается пустой улей, не знаю, а вот то, что за озорство на пасеке медведя обычно ждет очень строгое наказание, стало мне известно доподлинно, хотя каждый местный пчеловод хорошо знает, как подобру-поздорову отвести, отвадить зверя от пчел. По вот беда: хоть и известна эта наука всем, пользуются ей лишь люди постарше, поспокойней, поумней. А те, что помоложе и побойчей, науку стариков не чтут и принимаются по-своему «отваживать» медведя лишь тогда, когда тот успевает проложить к пасеке не одну дорогу.

Познакомился я чуть ли не в первый день с молодым пчеловодом, быстрым на любое запретное дело. Держал он ружья, собак и при таком внушительном арсенале не желал вступать с медведями ни в какие переговоры. К тому же этот пчеловод отвечал не за собственную, а за государственную пасеку в целых сто ульев и убежденно считал, что два-три улья, скормленные зверю, большого убытка государству не нанесут.

Хоть и были у этого энергичного пчеловода охотничьи ружья, но стрелял он из них в медведя только тогда, когда тот попадался в петлю. И этих самых петель было наставлено вокруг пасеки столько, что хватило бы их, пожалуй, на всех алтайских медведей. Петля — орудие запрещенное, варварское. Пчеловод знал об этом и по весне, когда шла ревизия пасек высшим начальством, петли выставлять не торопился. Потом начальство уезжало, пчелы принимались за работу, и почти тут же в гости к пчелам заглядывали новые «ревизоры».

Сначала медведи появлялись около пасеки осторожно, опасливо вели себя и сразу к ульям подходили редко, будто вели разведку перед генеральным наступлением. Здесь бы и попугать их, предупредить. Так нет — хозяин пасеки будто ничего не замечал. А звери, прознав, что пасека на месте, что пчелы гудят, значит, мед уже есть, вслед за разведкой устраивали первый настоящий поход за медом… И этот поход оканчивался для них удачно.

Пасека теряла ульи, медведи разоряли пчелиные семьи, а человек по-прежнему не заявлял о себе. И тогда, окончательно осмелев, звери шли к ульям напрямую по хорошо известным тропам. Вот тут-то на пути к меду потерявших осторожность зверей и встречали тайно установленные петли. Петля душила, не отпускала, медведь катался, рвался, рычал, хрипел, а под конец только полузадушенно стонал. Здесь обычно и являлся хозяин пасеки и приканчивал зверя выстрелом в голову…

Так по-варварски, жестоко и расправлялись некоторые пчеловоды с медведями, прознавшими дорогу к ульям…

Не успел я познакомиться со всеми способами «наказания» медведей, как пришел ко мне пчеловод, отвечавший за ту самую пасеку, что была неподалеку от нашей деревушки, и попросил помочь ему угомонить медведя. Сам пчеловод не имел ни оружия, ни собак, был человеком тихим, а потому и просил меня, охотника, прийти к нему на помощь.

Пасека была большая, богатая. Но пчеловод хозяйничал здесь неважно, и очень скоро медведь прознал дорогу к ульям и стал собирать с этой пасеки постоянную дань.

Нет, не мог я вынести этому зверю смертный приговор только за то, что узнал он дорогу к ульям. Я не винил медведя. Да разве можно винить ту же собаку, которую никогда ничему не учили, которой никогда не объясняли, что можно, а что нельзя. Но собака сплоховала — проголодавшись и не дождавшись от хозяина пищи, она стащила со стола кусок хлеба. Таких собак почему-то принято бить чуть ли не смертным боем. Но, видя, как бьет другой раз хозяин своего Тузика или Шарика за украденный кусок хлеба, хочется мне взять точно такую же палку и отходить ею не собаку, а хозяина, приговаривая при этом: «Не бей, а учи…»

Так уж положено вести себя человеку, живущему рядом с животными, — не бей лишний раз, а учи, показывай себя, заставляй себя если и не уважать, то хотя бы побаиваться. И здесь, на Алтае, давно знали, как учить, как отваживать медведей от пчел.

Еще по весне, когда медведи спускаются с гор и первый раз в этом году появляются возле пасек, настоящий пчеловод разводит в воде дымный порох, мочит в такой пороховой кашице кусочки материи и кладет напитавшиеся порохом тряпочки на крайние ульи, окружая таким запашистым кольцом всю пасеку. Наткнется медведь на это пахнущее предупреждение и обойдет пасеку стороной. Правда, такой опыт со временем может позабыться, сунется медведь к пчелам еще раз, но тут о нежеланном визите предупредит пчеловода собака. Выйдет пчеловод на лай пса, выстрелит вверх раз-другой или поколотит стальным тяжелым болтом по старому чугунному котлу, принесенному на пасеку из бани, — и снова медведь, поняв предупреждение, уберется подобру-поздорову.

Бывает и так: устраивает пчеловод вокруг пасеки самые разные грохоты и колотушки — подвешивает на проволоке банки с камнями, обрезки труб, мастерит громкие колотушки по ручью, что бежит с гор мимо пасеки, — здесь уже за тебя гремит колотушками вода. Придешь на такую пасеку — нет никого, а вокруг что-то все время постукивает, поскрипывает.

Говорят, побаивается медведь таких колотушек и грохотов. Да и не только говорят. Прежде чем пойти на пасеку, разговорился я с пожилой женщиной, которая до этого года работала там. И рассказала она, как две женщины, она и ее сестра, держали пасеку, как выкладывали тряпочки с порохом, как попугивали медведя колотушками, — и за все время не сунулся к ним никакой медведь.

Слушал я рассказы пожилой женщины, много лет ходившей за пчелами, и понимал, что пчеловод, который теперь отвечал за пасеку, сам виноват во всем, не постарался, не подумал, не побеспокоился, а теперь вот и расплачивается за беспечность.

Закончила рассказ пожилая женщина так:

— А теперь что — медведя избаловали. Теперь только стрелять его. И все.

Хоть и уважал я эту старательную и смелую женщину, но согласиться с ней не согласился, правда, и план свой ей не открыл. Были у меня другие мысли, другие думы. Здесь, возле алтайской пасеки, на которой хозяйничал теперь медведь, вспоминал встречи с медведями в Архангельских и Вологодских лесах, в Карелии, и верилось, что и алтайский мишка «поймет» меня, что удастся урезонить его, «уговорить», отвести от пасеки, как отводили и волков, и медведей от стада известные мне пастухи.

Я понимал, что наш «разговор», конечно, может быть трудным, — ведь медведя уже избаловали, испортили. Как оно все обернется?.. Но все-таки хотелось верить, что есть у любого зверя «уважительность», что ли, к человеку, к самому сильному существу на земле. И должен был я вернуть этому зверю, избалованному, испорченному, его прежнюю «уважительность», должен был и здесь, где медведя многие побаивались, утвердиться в своих предположениях, как утвердился когда-то в добродушии этого большого и сильного зверя в Архангельской тайге.

Во время своего первого дежурства на пасеке как-то объясняться с медведем я не собирался. Сначала я хотел выяснить все подробности медвежьих походов за медом, а главное, проверить расписание этих походов.

Уже не раз слышал я здесь, на Алтае, что у всех медвежьих походов за медом есть одно общее правило: зверь, разоривший улей и вдосталь наевшийся меду, заявится следующий раз на пасеку только на третий день, то есть сможет обойтись без новой порции сладкого почти двое суток. Откуда взялось такое правило, я не допытывался. Подтвердили мне это правило и люди пожилые, многое повидавшие в горах, а потому я не сомневался, что какая-то закономерность, какое-то расписание действительно существует у медведей, и если этому расписанию верить, то именно в эту ночь, в это мое дежурство, медведь и должен был явиться к ульям.

Моя первая вахта закончилась благополучно. Медведь действительно явился и напрямик пошел к ульям. Но моя собака остановила его, и зверь отступил, бродил всю ночь вокруг пасеки, тревожил пса, но не показывался и к утру ушел вверх по реке.

Утром я сдал пасеку пчеловоду, а вечером снова был на месте и снова остался на пасеке один встречать новую ночь.

Прошлую ночь собака бегала по пасеке, но на этот раз я закрыл ее в избушку. Пес дремал возле моих ног. Я сидел за столиком у окна, стекло из окна я выставил и теперь мог слышать все ночные звуки.

Солнце ушло за горы, и тайга сразу стихла. Тут же исчезли сороки и дрозды, которые громкими криками встретили мое появление, и в наступившей тишине разобрал я возню мышей под кустом, куда пчеловод выбрасывал из избушки мусор. Под окном скользнул быстрый зверек. Он появился и пропал так быстро, что я не успел разобрать, кто это: ласка или горностай. Зверек шмыгнул к мусорной куче, и там тут же стихли мыши. В полутьме еще можно было разобрать стрелки часов — шел одиннадцатый час.

Я допускал, что медведь может выйти на пасеку неслышно, появиться вдруг, как таежная тень. Если он выйдет к ульям впереди, напротив избушки, я обязательно замечу его. Если подойдет слева, за кустами, то кусты скроют зверя. Но и тогда я все равно услышу легкий удар-скребок когтей по крышке улья, услышу, как крышка стукнет о землю, услышу, как зверь начнет вытряхивать из улья рамки с медом, и, наконец, услышу фырканье, ворчание, чавканье — по-другому есть мед медведь пока не научился. Я должен был услышать медведя даже тогда, когда он не станет есть мед здесь, а ухватит улей передними лапами и понесет его в лес и тут когти зверя обязательно хоть раз чиркнут по стенке улья, обязательно скользнут по дереву…

Тут я и собирался неслышно выйти из избушки, тихо подойти к медведю, громко окрикнуть его, обратить на себя его внимание и сразу после этого разрядить ружье в ночное небо… Если я хоть как-то успел понять этого зверя, изучив его следы, его манеру вести себя возле пасеки, то мой план мог удаться — медведь, застигнутый врасплох, должен был напугаться и надолго запомнить эту встречу…

Сумерки совсем загустели, и лишь свет неба, пока не встретившего ночь, рассказывал, что где-то там, за горами, все еще стоит хоть и поздний, но все-таки не такой черный, как тени гор, летний вечер.

У каждого натуралиста, подолгу бывающего в тайге, появляется особое чувство — чувство зверя. Зверя можно увидеть, услышать, о его приближении можно узнать даже по запаху… Что именно подсказало мне тогда, что зверь неподалеку, не знаю, только я не ошибся. Почти тут же на ноги вскочил мой пес, и я еле успел сжать рукой его пасть, чтобы он не рыкнул и не спугнул зверя.

Пес уперся передними лапами в край стола и готов был выскочить в окно. Он вздрагивал от нетерпения и весь тянулся в ту сторону, где прошлой ночью подходил к пасеке медведь, — медведь и на этот раз решил выйти к ульям прямо против избушки. Покажется или не покажется? Выйдет или не выйдет из кустов?

С трудом удерживая рвущуюся собаку, я отчаянно ругал себя… Я, казалось, все предусмотрел, но забыл, что раньше меня могла узнать о приближении медведя собака и спугнуть его. Пса на этот раз надо было оставить дома.

Медведь не показался, не вышел. Пес успокоился. Я снова уложил его на пол, возле своих ног. И снова прислушивался и приглядывался к ночной темноте.

К утру, еще до рассвета с гор сорвался ветер. Качались деревья, шумела листва. За ветром я ничего не мог слышать и, боясь, что зверь явится на пасеку именно сейчас, явится, увы, незаметно из-за ветра, вывел на улицу собаку и посадил ее возле избушки на цепь.

Вторая ночь пропала. Над пасекой уже занялись легким утренним светом облака. Ветер так же неожиданно, как и начался, сразу стих. И сразу услышал я сварливый стрекот сорок, голоса дроздов и шум горной речки.

Было семь часов утра. Хотелось курить. Я обошел пасеку — все было на месте. Там, где ночью пытался подойти медведь, удалось отыскать его следы — это был тот самый большой зверь-самец, что бродил вокруг пасеки прошлую ночь. Прошлую ночь он не попробовал меда и, видимо, надеялся на успех в этот раз.

Я сидел на пороге избушки и ждал пчеловода, чтобы сдать ему пасеку. Пчеловод задерживался. Я отвязал собаку, взял банку и спустился к реке за свежей водой. До реки было всего метров сто. Я снял ботинки, зашел в воду, зачерпнул пригоршню утренней холодной воды, пришедшей сверху, с гор, и только хотел сполоснуть этой свежей водой лицо, как сзади, на пасеке, раздался хриплый рев собаки.

Я оставил банку, ботинки и бросился к избушке. Собака хрипела уже в стороне за кустами. Я схватил ружье и босиком понесся на голос собаки через кусты. Пока я ломился через непролазный черемушник, собака успела добраться до подъема в гору и с лаем быстро пошла вверх.

Тропы вверх не было. Я оставил преследование и вернулся обратно… На траве, неподалеку от избушки, валялась крышка улья, тут же были рассыпаны по траве сломанные, раздавленные медвежьими лапами рамки с медом. Часть меда была съедена. Пчелы, наверное еще не опомнившись, гудящим, беспокойным клубком копошились на сломанных рамках и на траве.

Собака вернулась нескоро. Никаких ран на ней я не обнаружил. Разыскав меня и ткнув носом в мою руку, будто проверив, цел ли я, пес не спеша отправился к реке, напился, выкупался, вернулся обратно и как ни в чем не бывало улегся отдыхать у дверей избушки. Пес выполнил свой долг: он вовремя обнаружил зверя, примчался с реки на пасеку, завязал бой, заставил медведя отступить и прогнал его далеко в горы… Пес имел право спокойно отдыхать.

Я же был не совсем спокоен. Улей разорен, а медведь цел и невредим. Меня ждал отчет перед пчеловодом.

Как ни старался пчеловод успокаивать меня, как ни уговаривал, как ни утешал, что, мол, и не такое бывает на пасеке в горах, но отделаться от мысли, что медведь обвел меня вокруг пальца, я не мог. Хитрый зверь терпеливо ждал, когда я поверю, что рядом с пасекой нет никаких медведей. И тогда он нагрянул к ульям среди бела дня и за какие-то пять — десять минут успел разгромить пчелиную семью.

В нашей деревушке о последних событиях на пасеке узнали, пожалуй, раньше, чем о моем возвращении с ночной вахты, и мне не пришлось никому ничего объяснять. У каждого из моих соседей было на этот счет свое собственное мнение, которое они по деликатным причинам не торопились высказывать вслух. Все скромно помалкивали, и только та самая женщина, которая до этого года сама работала пчеловодом, добро посоветовала мне отступиться от медведя:

— Не ходи больше. Ульи-то государственные. Пойдет ревизия — спросят, куда делись. Спишут на тебя — мол, писатель не устерег. И погромы старые все за тобой будут — ославят тебя. Народ здесь на язык быстрый — позора не оберешься.

Но на пасеку я все-таки снова пошел. И тут неожиданно и неприятно для себя узнал, что в эту ночь вместе со мной остается сторожить пчел и сам пчеловод.

То, что хозяин пасеки теперь имел право не доверять мне, меня особенно не смущало. Смущало меня другое — теперь, когда медведя будут ждать два человека, ни о каком «разговоре» со зверем не могло быть и речи. Мне предстояло новое испытание. Я должен был либо выложить пчеловоду все свои планы, либо ждать медведя вместе с ним, как ждут зверя охотники, и стрелять наверняка, чтобы новая худая слава не пошла обо мне вслед за первой.

Но вряд ли понял бы меня местный охотник, если бы я поведал ему, что не собираюсь убивать медведя, — такие сантименты здесь не в моде, а потому я смолчал и, договорившись с пчеловодом, кто где будет сидеть этой ночью, загнал в патронник ружья два пулевых патрона и приготовился ждать, что будет.

Мне выпало ждать зверя около избушки. Пчеловод же забрался под крышу омшаника и должен был оттуда следить за левым углом пасеки, скрытым от меня кустами.

Эта ночь тянулась долго. Не было ветра, и мы могли заранее узнать о приближении зверя. Того меда, что он успел ухватить утром, ему вряд ли хватило бы, чтобы двое суток дожидаться нового похода к пасеке, — медведь мог прийти в эту ночь.

До утра было еще далеко. Я, как и прошлый раз, сидел у окна избушки, не шевелясь и внимательно всматриваясь в темноту. И тут со стороны омшаника, где таился пчеловод, раздался легкий шорох… Неужели медведь? Если это медведь, то сейчас должен вспыхнуть луч фонарика, а следом грохнуть выстрел… Но фонарик не зажигался, выстрел не гремел, а новый шорох за кустами раздался еще громче.

Неужели пчеловод заснул и не заметил зверя?.. Ну что же, это к лучшему. Если медведь начнет ворочать улей, я выйду к нему… А если пчеловод не спит, а ждет, когда зверь займется ульем? И выстрелит как раз тогда, когда я подойду к зверю, — не придется ли этот выстрел точно в мою сторону?..

Шорох повторился еще раз, сразу за кустами выросла какая-то тень, и тут же вспыхнул фонарик. Только фонарик светил не сверху из омшаника, а откуда-то из-за кустов… Луч пошарил по пасеке, качнулся в мою сторону, и я услышал кашель пчеловода, а потом из-за кустов показался и он сам и объяснил все происходившее без всяких обиняков:

— Чуть не заснул, да и замерз весь. И курить хотелось — терпежу не стало. Да теперь к утру и не придет, раз ночью не вышел.

До утра мы сидели в избушке, разговаривали, а как только показалось солнце, я собрался домой. Пчеловод остался один. Он, видимо, понимал, что в моих глазах его авторитет охотника упал — какой настоящий охотник покинет засаду без времени и только потому, что замерз или захотел курить. Смущаясь, он стал просить меня побыть на пасеке еще хотя бы ночь. Я согласился, но при условии, что на пасеке я останусь один, ибо с таким охотником, как он, не охота, мол, а одна беда.

Пчеловод молча принял мои условия, и вечером я снова перебрел речку и поднялся к знакомой избушке.

Хозяин избушки ждал меня, но встретил на этот раз как-то странно и, пока не рассказал до конца обо всем, что произошло здесь после моего ухода, глаз от земли не поднял…

Проводив меня, пчеловод решил отдохнуть. На случай, если медведь все-таки придет, он лег не в избушке, а прямо на пасеке, вытащив из избушки кровать. Заряженное ружье стояло рядом, у кровати. И если бы зверь соображал, что к чему, то на этот раз пчеловод, пожалуй, остался бы и без ружья.

К счастью, ружье медведю не потребовалось — двустволка так и осталась на своем месте, а вот улей прямо из-под носа пчеловода зверь все-таки утащил.

Пропажу пчеловод обнаружил не сразу. Когда проснулся, все вокруг было так же тихо, как и полчаса тому назад…

Я слушал рассказ, посмеивался в душе, а вслух подвел выгодный для себя итог:

— Итак, мы с вами квиты. Я-то хоть не проспал улей…

С этим мы и расстались до следующего утра. Я честно дежурил всю ночь до утра возле избушки. Медведь в этот раз не приходил. Да и не надо ему было приходить в эту ночь — он только что как следует закусил и теперь где-то отдыхал или же заедал сладкий мед кислой лесной ягодой. Теперь зверя следовало ждать только на следующую ночь…

Пожалуй, мое пятое дежурство мало чем отличалось от прежних ночных вахт на пасеке. Со мной опять была моя собака на случай, если ночью поднимется ветер. Я так же зарядил ружье пулевыми патронами и приготовил фонарь. Только на этот раз стекло из окна я не выставил и за столиком у окна не сидел — закрыв собаку в избушке, я занял боевой пост прямо на крыльце…

Так же, как вчера и позавчера, солнце ушло за горы сразу и сразу же вслед за солнцем опустился на пасеку густой сумрак. Так же разом исчезли сороки и дрозды, а в наступившей тишине в кустах у кучи мусора негромко завозились мыши.

Ожидание шорохов, ночных далеких и неясных звуков стало для меня за прошедшие четыре ночи опять столь привычным, что я без особого напряжения, без особого труда готов был тут же уловить любой голос ночной тайги. И я не удивился, не вздрогнул, когда за кустами у омшаника, где позапрошлую ночь таился пчеловод, раздался негромкий, глухой шорох.

К пасеке подошел медведь. Он был совсем рядом. Нас разделяла лишь полоса кустов, полоса черемухи, частого березняка, шириной метров в пятнадцать. Медведь вышел к крайним ульям. Эти ульи я не мог видеть с крыльца. Я подождал, услышал новый шорох и легкий стук крышки улья — зверь подошел к улью, в темноте отыскал крышку и легонько подцепил ее лапой. Сейчас он снимет крышку и вытряхнет рамки. Я ждал, но удара крышки о землю так и не услышал… Неужели он не станет ворошить улей здесь, а унесет его в лес?..

Я осторожно взял ружье, взял в левую руку фонарь и тихо поднялся с крыльца. На ногах у меня были легкие резиновые тапочки. Тапочки не выдавали моих шагов… Шаг, еще шаг. Сейчас я доберусь до кустов. Зверь окажется совсем рядом. Я замер и услышал новый шорох, а вслед за ним глухой утробный звук, будто медведь только что проглотил застрявший в горле кусок. Я включил фонарик…

Желтое пятно света схватило улей и темный живой бок большого зверя… Медведь, пожалуй, не сразу понял, что произошло. Он только что не спеша выедал из рамки соты и, наверное, не думал, что ему кто-то помешает… Большая широкая голова качнулась к свету. Увидел ли он меня в темноте, ослепленный фонариком? Я громко и зло произнес какое-то замысловатое ругательство, и тут же из ружейного ствола громовым выстрелом вырвался в ночное небо короткий плеск огня. Зверь качнулся назад и, с треском ломая кусты, бросился в сторону. И тут же еще один выстрел рявкнул вслед перепуганному медведю.

Эхо выстрелов еще не успело высоко подняться над ночной пасекой, как сзади меня с грохотом отскочила в сторону дверь избушки, и на свободу вырвался мой пес. И долго еще слышал я через ночь и тайгу бешеный лай собаки — собака в темноте гнала в горы оплошавшего зверя.

Когда рассвело, я внимательно осмотрел место происшествия и шаг за шагом восстановил все события прошедшей ночи…

…Медведь вышел на пасеку как раз в полночь. Вышел осторожно, но шел прямо, а не таился в кустах. Подошел к крайнему улью, подцепил лапами крышку, снял ее, но не отшвырнул в сторону, а тихо опустил на землю — поэтому и не слышал я удара крышки о землю… Затем медведь приподнял улей и аккуратно вывалил из него рамки с медом. Как уж умудрился зверь неслышно вытряхнуть рамки из деревянного ящика, не знаю, только никакого стука не было и здесь. Выедал соты из рамок разбойник тоже очень тихо, не урчал и не ворчал. Здесь-то и уперся в медвежий бок луч моего фонарика.

Медведь успел ухватить зубами соты лишь в одной-единственной рамке. Остальные рамки были целы, пчелиная матка была на месте. Я поднял и поставил улей, опустил в магазин рамки, собрал всех пчел и закрыл улей крышкой — следов преступления на пасеке не оставалось.

След пули в стволе дерева я затер глиной, чтобы он не бросался в глаза, и отправился в лес вслед за медведем. На этот раз след зверя отыскать было просто. У перепуганного как следует медведя обычно тут же начинается «медвежья болезнь» — расстраивается желудок. Подвел слабый медвежий живот и этого разбойника, и я стал даже опасаться, не помрет ли он со страху. Говорят, и такое бывает…

О выстрелах в ночное небо и об улье, который свалил медведь, я, разумеется, не рассказывал пчеловоду, но постарался заверить его, что медведь сюда больше не придет, ибо, как утверждал я, зверь ранен, и видимо сильно. Пришлось соврать и дальше, будто я ходил за медведем далеко в горы и видел следы крови — кровь, мол, была темная, а раз так, значит, пуля повредила внутренности. А при таком, мол, ранении зверь не будет жить — жалко, конечно, что не досталось нам ни мяса, ни шкуры, но что поделаешь — ночь была очень темная и выцелить, мол, точно не удалось…

То ли желая верить, что пасека наконец избавлена от медведя, то ли еще почему, но только принял пчеловод всю мою ложь как чистую правду, и мы расстались с ним хорошими друзьями.

Жил я на Алтае до самой осени, до той поры, когда в горных кедрачах вызрела и стала опадать кедровая шишка. К этому времени все медведи переселились в кедрачи и до следующей весны позабыли дороги к пасекам. Был я в гостях у своего знакомого пчеловода перед самым отъездом и с его слов могу передать, что после тех двух выстрелов, которые прогремели над головой у медведя, никакие звери на пасеку больше не заглядывали… А может быть, тот медведь действительно помер со страха?

Я нередко навещал речку, что протекала неподалеку от пасеки, часто поднимался вверх по реке, по той самой тропе, по которой раньше медведь-разбойник спускался с гор за медом. И на этой тропе почти до самой осени встречал я знакомые медвежьи следы, только теперь эти следы редко вели в ту сторону, где не так давно был проучен дошлый алтайский мишка.

Вот и весь мой рассказ об алтайском медведе, с которым свела меня судьба летом 1974 года на склонах Тигирекского хребта. Хоть и жалею я, что пришлось мне все-таки брать в руки ружье и воспитывать зверя, что не выпало мне встретиться с ним по-хорошему и как прежде, в Архангельской тайге, сказать и этому медведю доброе: «Здравствуй, мишка», но это уже не моя вина и не мое открытие, что мирный, покладистый зверь чаще встречается там, где к нему с достойным уважением относятся люди…

Все-таки те самые пастухи, которые учили меня мудрому отношению ко всему живому, были исключительно умными людьми. Из века в век по лесным пастбищам паслись стада коров, и, если возле такого стада оказывался настоящий пастух, стадо не знало потерь. Но в то же время не нес потерь и лес: лес оставался волкам и медведям, а стадо, как и положено, принадлежало лишь людям.

И не так уж редко заметите вы возле стада, пасущегося на лесном пастбище, и следы волка, и следы медведя, но спросите пастухов: «Часто ли нападают хищники на стадо?» — и повидавший многое на своем веку мудрый лесной пастух спокойно ответит вам: «Да и не помню такого» или «Да вроде и не бывало…»

А что же было?.. Пригнал пастух первый раз в эту весну пастись стадо, отыскал поблизости следы волка или медведя и пару раз выстрелил из ружья вверх, на всякий случай предупредив соседей-хищников, что за набеги их может ждать настоящее наказание.

Это правда?.. Конечно. Вспомните старые пословицы и поговорки: «Пуганый волк и стога боится», «Волк медведю не сосед — медведь рябину ломает, волк со страху лает», «Мужик сено косит — медведь ноги уносит», и вам, наверное, станет совсем понятно, почему выстрел в небо избавляет пастуха подчас от многих хлопот и переживаний.

Выстрел вверх — условный сигнал человека, заявка на свою территорию, такая же, но только более грозная заявка, как дым костра, заборы-осеки вокруг полей и выкосов. Выстрел вверх — это предупреждение животным, которые, видимо, уже были как-то знакомы с ружейными выстрелами. Вот почему жители лесных деревушек спокойно относятся к хищникам-соседям и основательно побаиваются чужих зверей, зашедших сюда по случаю. Эти животные могут не знать местных законов. И, отметив следы, например, волков-чужаков, пастухи и охотники снова вспоминают о своих ружьях, и выстрелы около лесной деревушки гремят чаще и громче, напоминая и чужакам, что данной территорией владеют не они, а люди вооруженные, готовые постоять за свой дом и свое хозяйство…

Но только ли хищники могут беспокоить нас, людей, ведущих свое хозяйство на потребу самим себе?.. Возле рыборазводных прудов нас уже беспокоили чайки и крачки, которых до этого мы считали своими лучшими друзьями. А скворцы, которых мы так ждем по весне, для которых мастерим скворечники?.. Оказывается, осенью, во время перелетов, скворцы могут принести беду в виноградники, если до начала перелета скворцов не успеют снять урожай, — тогда птицы поедают много винограда… А воробей, выкармливающий весной и летом своих птенцов насекомыми, а затем вместе со своим многочисленным потомством отправляющийся на поля, — разве не уничтожает воробей ту часть урожая, на который полностью рассчитывали только мы с вами?.. Так что же — может быть, уничтожить воробьев, скворцов, чаек, крачек, а заодно и золотистых щурок, которые не прочь поохотиться за пчелами, если рядом окажется пасека, и сорок, нет-нет да и заглядывающих к чужим гнездам, и других наших пернатых соседей, которых, вот беда, никак нельзя назвать исключительно полезными?..

Как забываем мы, решая судьбу своих соседей-животных, неправильно деля их на полезных и вредных, что в природе нет ни вредных, ни полезных живых существ, — в природе есть просто птицы, звери, рыбы, которые, все без исключения, нужны природе, чтобы продолжалась жизнь на земле. Другое дело, что те или иные живые существа могут вместе с нами претендовать на какую-то часть урожая в поле, на лугу, в лесу, в реке. И если уж очень не захочется делиться с воробьями выращенным нами просом, со скворцами — выращенным нами виноградом, если уж очень не захочется, чтобы золотистые щурки ловили наших пчел, — давайте вспомним, что еще давным-давно пастухи, отвечавшие за стадо, догадались, что животных-нахлебников можно просто-напросто отпугнуть, предупредить, отвести в сторону, сохранив таким образом и стадо, и тех животных — соседей человека, которые не прочь поживиться за счет людей.

Вспомните этих мудрых людей и, даю вам слово, вы сами догадаетесь, как отпугнуть птиц от огорода, когда птицы могут принести на огород беду, как отвести чаек и крачек от рыборазводного пруда, не уничтожая этих красивых птиц, как уберечь виноградники от перелетных стай скворцов… А ведь только таким путем мы и сможем сохранить рядом с собой все живое.

Не убить, а обучить жить рядом с людьми, не наказать, а предупредить, а другой раз, может быть, чем-то и поделиться от своего хозяйства, как делимся мы с собакой и кошкой продуктами, произведенными людьми, — кошку мы кормим за то, что она охраняет наш дом от мышей, а собаку — за то, что она охраняет наше хозяйство от покушения со стороны наших врагов. Может быть, так же поделиться чем-то и с воробьями, которые всю весну и все лето охраняли наш огород и наш сад от насекомых-врагов?.. Как вы думаете? Ведь это тоже очень интересный путь к мирному соседству с теми животными, что живут рядом с нами…

ШКОЛА

Мы с вами, конечно, не помним, как началось наше обучение… Нет, не в школе, не с первым школьным звонком, а намного раньше… Но общие принципы такого обучения известны, и повторяются они в наших семьях из поколения в поколение…

Вы были тогда еще ребенком, но вас уже интересовало все, и вы тянули свои неумелые ручонки и к большому яркому мячику, и к стакану с горячим чаем. Мячик вам разрешалось потрогать, но стакан отодвигали в сторону и пытались объяснить, что этот предмет таит в себе опасность. «Кусь-кусь» или «бубо», — говорила мама и сама по-настоящему пугалась.

Но вы еще не понимали слов, не реагировали и на мамин испуг и продолжали тянуться к горячему предмету. Вот тогда ваши родители и выбирали из двух зол меньшее.

Конечно, можно было разрешить ребенку дотронуться до горячего стакана. Тогда бы вы обожгли руку и надолго запомнили, что можно, а что нельзя. Но родители рассуждали по-другому: зачем пугать сына или дочь слишком сильно, а не лучше ли легонько шлепнуть малыша по руке и еще раз произнести при этом «кусь-кусь» или «бубо».

Такой метод обучения помогал. Один, другой несложный урок, и вы надолго запомнили, что звуки «кусь-кусь» и «бубо» связаны с неприятностью. Не познакомившись еще с источником настоящей опасности, вы уже приобрели первый жизненный опыт…

Я часто вспоминал это несложное обучение первым законам жизни, когда наблюдал из зарослей тростника за выводком кряковых уток…

Утята торопливо перебирали лапками, вертели любопытными головками и поспешно неслись к каждому интересующему их предмету. Они суетливо крутились среди зарослей тростника, частенько задевали то один, то другой стебель, тогда вершинки растений вздрагивали, и со стороны только так можно было догадаться о прогулке утиной семейки.

Рядом с утятами была и их утка-мать. Она умела неслышно нырять, незаметно пробираться среди тростника, куги и осоки, так что ее не выдавал ни один стебелек, и теперь, наверное, внимательно присматривала за своими малышами.

Вот один утенок увлекся, смело выскочил из зарослей на открытое место и быстро-быстро поплыл к большому листу кувшинки.

Разве может малыш позволить себе такую вольность — ведь за этим заливом не так уж редко наблюдает ястреб, да и щуке проще напасть на утенка-пуховичка именно на открытом месте. Нет, сейчас же обратно. И из тростника тут же раздается тревожный голос матери-утки: «Кря-кря-кря…»

И утенок словно ждал этого сигнала — он моментально нырнул и скрылся в воде. Следом за ним так же поспешно скрываются в воде и те утята, которые не выплывали на открытое место и которым опасность вроде бы и не грозила. Тревожное «кря-кря-кря» было для всех утят сигналом-приказом — нырнуть и затаиться, и малыши беспрекословно выполнили этот приказ.

Тревога проходит, утята один за другим появляются из зарослей, собираются вместе и жмутся к матери. Утка снова спокойна, она заботливо посматривает на малышей и не торопясь, как будто до этого ничего особенного и не произошло, ведет своих утят дальше.

Ястреба сегодня нигде не было, не было поблизости и щуки, утятам не привелось сегодня столкнуться лицом к лицу с опасностью, но они подчинились матери, поверили ее тревожному сигналу-приказу, как верит маленький человек тем самым «кусь-кусь» и «бубо», которым обучали его родители.

Я не могу точно сказать, как приходил к утятам их первый жизненный опыт. Скорей всего, утята должны были знакомиться с сигналом тревоги уже в день рождения. Если маленькому мальчику или маленькой девочке еще можно разрешить дотронуться до горячего стакана — ничего слишком страшного тут не произошло бы, то знакомить крошечных утят с ястребом или щукой нельзя. После такого знакомства беззащитному малышу уже не придется «раздумывать», права или не права была его мать, когда предупреждала о возможной беде. У утят полная опасностей жизнь, каждая ошибка птенца может повлечь за собой его неминуемую гибель, и, наверное, поэтому утке-матери никогда не приходится наказывать своих малышей за непослушание.

Так же беспрекословно подчиняются сигналам тревоги, поданным матерью, и маленькие рябчики, и маленькие тетеревята, и маленькие глухарята…

Неподалеку от весенних глухариных токов я частенько находил гнезда этих больших осторожных птиц. Глухарка всегда сидела на гнезде до самой последней минуты, и только тогда, когда человек оказывался совсем рядом и уже никак не мог свернуть в сторону, она шумно поднималась с земли, пугая непрошеного гостя громким хлопаньем крыльев, я отвлекала его внимание от гнезда медленным, неторопливым полетом. Я всегда долго следил за такой птицей и нередко, поддавшись невольному искушению догнать ее, даже делал вслед за глухаркой несколько шагов, и лишь только потом, когда шум крыльев большой птицы затихал, начинал присматриваться, а где же все-таки находится само гнездо.

Обычно я отмечал такие случайно найденные гнезда легкими тесочками на стволах деревьев, росших поблизости, а затем осторожно навещал это место и старался не пропустить тот день, когда в гнезде появятся крошечные птенцы.

Глухарята оставались около гнезда всего несколько часов. Они очень дружно выклевывались из яиц, почти тут же перебирались через низенький барьерчик из сухих веток, который отделял место их рождения от большого и опасного мира, и уже к вечеру я находил гнездо совершенно пустым.

Уже в первый день глухарка отправлялась со своими птенцами в прогулку по тайге. Когда птенцы уставали, глухарка останавливалась, взъерошивала перья, как курица-наседка, и маленькие пестрые комочки-глухарята забирались под свою мать погреться и передохнуть.

Отдых длился недолго. Глухарка поднималась с земли, снова возле нее суетились шустрые птенцы, и прогулка продолжалась. Семья все дальше и дальше уходила от гнезда и больше не заглядывала туда даже на ночь, словно боялась этого места, которое могло быть известно чужакам, не раз тревожившим насиживающую глухарку.

У глухарят было много врагов. Их могли подстеречь лиса, волчица, куница, хорек, могли заметить ястреб и филин. И наверное, поэтому первым законом жизни для маленьких птенцов было безоговорочное послушание…

Стоило глухарке заметить что-то опасное, стоило услышать какой-нибудь подозрительный шорох, как она тут же подавала сигнал тревоги. «Кво-кво-кво…» — беспокойно раздавалось за низенькой сосенкой, и глухарята наперегонки бежали прятаться. Нет, они не спешили к матери, как спешат к курице-наседке ее цыплята, — лесные цыплята быстро-быстро неслись в разные стороны, добегали до упавшего дерева, до старого пня, до маленькой елочки, останавливались на месте, припадали к земле и сразу будто исчезали.

Там, где несколько секунд назад была вся глухариная семья, сейчас оставалась только глухарка-мать. Она припадала к земле, готовая тут же взлететь, вытягивала шею и высоко поднимала голову. Когда опасность миновала и ничто больше не грозило ее малышам, глухарка чуть-чуть приподнималась с земли, опускала голову, снова выглядела спокойной и негромко подавала еще один сигнал — «тревога миновала».

«Кво-кво-кво…» — на этот раз медленно и призывно произносила глухарка-мать, и крошечные пушистые птенцы поднимались с земли и короткими перебежками спешили к матери.

Подавать сигнал тревоги на глухарином языке умел и я. Когда, как мне казалось, глухарята забывали об осторожности и далеко убегали от матери, я начинал негромко «квохтать» из-за кустов, и малыши, не обращая внимания на свою собственную мать, которая пока не подавала сигнала тревоги, опрометью неслись прятаться. Они прекрасно знали, что именно означало на их языке это беспокойное «кво-кво-кво», но, сколько я ни наблюдал за глухарятами, я так и не узнал, когда же именно обучались они этому сигналу, — скорей всего, эта наука приходила к ним, как и к маленьким утятам, в самый первый день жизни…

Расспросить поподробней глухарей, тетеревов, рябчиков о занятиях в их лесных школах мне так и не удалось. Это были скрытные, осторожные птицы, к ним не всегда удавалось близко подойти, и тогда я вспоминал, что и глухари, и тетерева, и рябчики состоят в близком родстве с обыкновенными домашними курами, и отправлялся в гости к курице-наседке и ее цыплятам, чтобы, понаблюдав за ними, хоть как-то представить себе методы обучения.

Мои соседи не так давно посадили курицу на гнездо, и я ждал, когда же появятся на свет первые цыплята.

Цыплята начали выклевываться с утра. Хозяйка собрала маленьких желтых птенчиков, принесла их домой и положила в лукошко с теплой ватой. Малыши быстро обсохли и стали оживленно топтаться в лукошке. Потом цыплят выпустили на пол и покрошили им мелко нарубленное яйцо. Новорожденные первый раз в жизни позавтракали, а затем их вернули законной мамаше.

Цыплят осторожно выпустили на землю, они быстро осмотрелись, немного повертелись на месте и по одному поспешили к наседке.

Курица стояла посреди двора, распушив перья, беспокойно поквохтывала и переступала с ноги на ногу. Что заставляло цыплят бежать к своей матери: то ли ее призывный голос, то ли сам вид распушившейся наседки — но так или иначе они все оказались около курицы.

Малыши суетились, пытались забраться к матери на спину, другие совались под крылья, под грудь, долго копошились там, снова выбирались на свет из своего теплого убежища, и только один незадачливый цыпленок все никак не мог решиться нырнуть в распушенные перья своей мамаши.

Он ходил вокруг, жалобно попискивал и совсем не знал, что ему делать. Наверное, от рождения этот цыпленок был или недостаточно сообразительным, или слишком самостоятельным, и матери пришлось преподать ему первый в его жизни урок. Курица осторожно, чтобы не наступить лапой на других цыплят, забравшихся под нее, повернулась в сторону писклявого малыша и клювом тихонечко стала подпихивать его себе под грудь.

Цыпленок наконец нашел дорогу в теплое убежище, заглянул туда, но почему-то не стал забираться дальше: то ли ему не понравилось рядом с братишками и сестренками, то ли он просто не знал, как пробраться среди распушенных перьев. Малыш попятился было назад, но курица снова подтолкнула его клювом и сама запрятала неугомонного цыпленка к себе под крыло.

Теперь все цыплята отдыхали, зарывшись в перья матери. Но вот отдых окончился, курица не спеша поднялась, осторожно переступила через птенцов, отошла в сторону, отряхнула перья и сделала первый неширокий шажок к блюдечку с рубленым яйцом.

Малыши несколько секунд оставались одни, затем беспокойно завертели головками, но мать тут же тихо позвала их, как звала глухарят глухарка-мать. «Кво-кво-кво…» — и цыплята один за другим побежали к наседке.

Снова они оказались рядом с матерью, снова засуетились, стараясь забраться к ней под крылья. Но не тут-то было — время отдыха окончилось, сейчас надо пообедать, и курица сделала еще один шаг в сторону.

Наконец блюдечко рядом. Наседка несколько раз ударила клювом по дну, будто собиралась подобрать лакомые крошки. Цыплята посмотрели на нее, на блюдце, видимо, узнали знакомые желтые крошки и живо засуетились вокруг обеденного стола.

Обед окончен. Теперь предстоял небольшой отдых, а потом новая прогулка, поиски пищи и первые знакомства с окружающим миром.

Вот курица отыскала на земле рассыпанные крошки хлеба, заквохтала, цыплята поспешили за ней, завертелись на месте, не находя знакомого блюдца, но мать снова раз за разом коротко ударила клювом по земле, снова подала призывный сигнал и погребла лапами землю. Малыши заинтересовались, заметили у курицы на клюве налипшие крошки хлеба и наперебой кинулись склевывать их с маминого клюва.

Тогда наседка снова опустила клюв к земле, медленно поклевала, следом за ней опустили вниз свои крошечные носики и цыплята и, как первоклассники, которых взрослые учат правильно выводить в тетрадке буквы, взяв руку ребенка в свою руку, принялись вместе с матерью подбирать с земли пищу.

Итак, за один день крошечные цыплята освоили сразу несколько уроков. Они научились прятаться под мать, научились следовать за ней по двору, не терять ее из виду и даже научились подбирать пищу с земли.

Казалось, на этом занятия первого дня можно было бы и закончить. Но нет, малыши еще не усвоили самой главной науки, не научились быть самостоятельными до конца — ведь и крошки хлеба, и рубленое яйцо им приготовили люди. А как быть, если люди вдруг забудут приготовить для них пищу, — и наседка после очередного отдыха повела своих цыплят к большой мусорной куче.

Курица разрывала верхний слой земли около мусорной кучи, чтобы там, поглубже, отыскать какое-нибудь лакомство, — ведь не всегда же угощение лежит на виду. Она разгребала землю, отступала назад, звала к себе цыплят, поклевывала в вырытой ямке, цыплята суетились вокруг. Так продолжалось недолго — и вот уже один, другой цыпленок самостоятельно высматривают что-то в земле, стараясь подражать матери.

Наутро я опять увидел счастливое семейство. Цыплята будто повзрослели. Они помнили вчерашние уроки, торопились к матери по первому ее призыву, при каждом сигнале тревоги быстро прятались у нее под крыльями и с интересом рассматривали все, что попадалось им на глаза.

Цыплятам не придется жить в лесу, не придется затаиваться в случае опасности, прижиматься к земле. Да к тому же их мать-курица не умеет летать и ей, как глухарке или тетерке, не отвести в сторону от затаившихся цыплят врага. Поэтому по сигналу тревоги малыши не разбегались по углам, а, наоборот, собирались под матерью и чувствовали себя здесь, по-видимому, в полной безопасности.

Да разве мать даст обидеть их, разве позволит ястребу наброситься на своих птенцов. Если хищная птица обнаглеет и появится здесь, на дворе, то наседка тут же примет бой, и еще неизвестно, кто победит… Но до такого боя дело обычно не доходит. Стоит курице громко закричать, как на крыльцо сейчас же выйдет человек с палкой в руках. А уж какой ястреб осмелится напасть на цыплят, если их защищает человек…

Это там, в лесу лесным цыплятам надо разбегаться в разные стороны и затаиваться, когда появится враг. Если враг будет совсем близко, глухарка поднимется на крыло, притворится больной, очень медленно полетит в сторону, уводя врага от затаившихся малышей. Мать обязательно обманет, отведет хищника, а потом вернется обратно и отыщет своих глухарят. Это там, в лесу, а не на птичьем дворе…

Обучение опасности было главной лесной наукой. Знать сигнал тревоги, который подает мать, уметь быстро спрятаться, затаиться или глубоко нырнуть и тихо вынырнуть только в зарослях травы — эти знания приходили к рябчикам, тетеревятам, глухарятам и утятам в первый же день жизни.

Но кроме этого главного предмета, диким утятам и цыплятам приходилось изучать и другие школьные дисциплины. Они учились отыскивать пищу, учились запоминать во время прогулок такие места, где пищи было больше, внимательно поглядывали за матерью и так же, как маленькие домашние цыплята, торопились к ней, чтобы узнать, какое еще лакомство отыскала утка, глухарка, тетерка или курочка-рябчик.

Малыши старались во всем подражать матери, как подражали наседке маленькие цыплята, разрывая еще неумелыми крошечными лапками мусорную кучу. Закон подражания родителям был главным законом в любой школе.

Конечно, мать-медведица никогда не рассуждала, как лучше воспитывать медвежат, но зато она хорошо знала лес, знала каждую тропку, а то и каждый пень возле лесной тропы и с утра пораньше отправлялась вместе с малышами в поход по тайге.

Медвежья семья обходила поляны, старые вырубки, заглядывала к муравейникам, посещала ягодные болота, и всюду мать находила пищу, но эту пищу она находила только для себя.

Медвежата неслись следом, забегали вперед, старались отнять у матери лакомство, но медведица недовольно ворчала и строго посматривала на своих неугомонных малышей. И те сразу же успокаивались, начинали внимательно следить, какой корень и где именно отыщет мать, какой пень начнет ворошить, и тут же находили себе точно такой же пень и, разбрасывая когтями гнилушки, выискивали среди них личинки насекомых.

Закон подражания был основой воспитания и маленьких медвежат…

Медвежья школа уже начала в тайге свои занятия. Мне очень хотелось поближе познакомиться и с педагогом и с учениками этого интересного учебного заведения, и теперь я жил в небольшой деревушке на краю леса и ждал хорошей дороги в лес.

Дорога в лес была пока очень тяжелой. В лесу под елками еще лежал снег, болота затопила весенняя вода, и пробираться туда, где уже начались занятия медвежьей школы, сейчас можно было разве только на лодке. Но такой лодки, которая выручила бы меня на вспухших от воды весенних болотах и не слишком обременяла бы в пути по еловым островам, где все еще прел снег, остававшийся с зимы, увы, не было, и мне приходилось только ждать.

Мой рюкзак был давно уложен, со дня на день я собирался тронуться в путь, а пока было время, внимательно присматривался еще к одной замечательной школе животных — к школе будущих четвероногих охотников…

Щенков давно разобрали, разнесли по разным домам и будущие помощники человека готовились теперь пройти высшие курсы своего образования на охотничьих тропах рядом с людьми, а пока они учились быть верными хозяину, учились следовать за ним по пятам и подходить к нему по первому сигналу.

У меня тоже был маленький смешной щенок. Каждое утро он весело крутил хвостиком, припадал на передние лапки, нетерпеливо взлаивал и даже сердился, когда мисочка с его завтраком появлялась на полу не так скоро. Я кормил щенка, выпускал его на улицу и принимался за свои дела, а мой будущий помощник, нагулявшись, возвращался домой и укладывался у порога, осторожно посматривая на окружающий мир.

Наверное, этот мир казался моему маленькому другу очень большим и даже пугал его неизвестностью и простором. Но в этом огромном мире у моего щенка уже была одна знакомая дорожка. Она вела от крыльца моего дома к забору, потом сворачивала за угол чужой избы, осторожно огибала сараи… А дальше щенок уже смело несся к поленнице, где его ожидала мать…

Пальма жила в другом месте — она принадлежала другому хозяину, но каждое утро приходила к этой поленнице на задах дома и, развалившись на молодой травке, пригретой солнцем, ждала своих учеников.

Ученики прибывали по одному и послушно рассаживались вокруг матери. Затевать возню пока нельзя — игры разрешались только после занятий, и кудлатые «первоклассники», поскуливая и повиливая от нетерпения хвостиками, ждали «звонка к уроку».

Сигнал к началу занятий подавала мать. Она подбирала под себя лапы, приподнималась с земли, потягивалась, складывала колечком хвост и направлялась за поленницу.

Щенки оставались на месте. Мать скоро возвращалась и приносила рваное, растрепанное решето. Но это решето еще могло катиться по земле, увертываться из-под лап, и щенки с визгом бросались к интересной игрушке.

Пальма наблюдала за щенками со стороны. Когда решето слишком долго увертывалось, не попадалось в зубы, она подходила к ученикам, расталкивала их носом, отводила в стороны лапой и оставалась наконец одна над игрушкой.

Ученики замирали, внимательно смотрели на мать, и тогда Пальма быстрым ударом зубов прихватывала край обода. Мгновение — и собака-педагог уже тряхнула головой влево-вправо, тряхнула резко и коротко, будто в зубах у нее было не решето, а только что пойманный хорек… Так надо расправляться со зверьком, так надо побеждать.

Мать отошла в сторону, и щенки по одному снова направились к «учебному пособию». Та же напряженная стойка над решетом, точно так же, коротко и резко, зубы ударяют по деревянному ободу, точно такая же, но пока только детская, трепка выпадает на долю игрушки.

Нетерпеливый, настырный Валетка не выдержал, не остановился перед хваткой, не тряхнул как следует «зверька», а с налету впился зубами в обруч и заурчал… Так нельзя. Так сразу не угомонишь хорька — верткий зверек успеет вцепиться острыми зубами в щеку или нос. А нос охотничьей собаке надо беречь. Надо победить сразу быстрым резким движением… И Пальма не торопясь подходит к Валетке, отгоняет его от игрушки и снова повторяет урок…

Занятия в школе, наверное, не успевали надоедать щенкам. Первый урок заканчивался тут же, как только ученики все понимали, но были готовы еще и еще нападать на решето. Пальма отбирала игрушку, которую щенкам так хотелось потрепать, и устраивала новое занятие — поиск добычи.

Игрушка остается пока непобежденной, она еще не растрепана как следует, не разорвана на мелкие части, ее еще хочется схватить зубами, не отдать другим, но мать куда-то уносит решето. Как хочется малышам броситься следом, впиться острыми зубками в край обода, отнять у матери. Но такой поступок запрещен. Всякое нарушение дисциплины пресекается немедленно неодобрительным взглядом — провинившийся отступает и бочком-бочком пятится назад к своим более послушным одноклассникам.

Решето исчезло. Пальма возвращается обратно. Щенки бросаются навстречу, хватают мать за хвост, за уши. Мать увертывается, отступает и понемногу отходит туда, куда только что снесла игрушку.

Учитель и ученики возвращаются довольными. Самый старательный из «первоклассников» победно тащит за собой только что найденного «зверька», и все повторяется сначала. Снова Пальма уходит, снова возвращается без игрушки, снова щенки отправляются на поиск добычи, но теперь уже без помощи матери разыскивают интересующий их предмет.

Второй урок освоен. Решето остается у поленницы — его уже не хочется таскать, трепать, и все щенки стайкой наперегонки несутся за матерью.

Гонки устраиваются по кругу. Наверное, мы, люди, назвали бы такое занятие уроком физкультуры. Но малышей ждало знакомство еще с одной сложной наукой.

Щенки догоняли Пальму. Взрослая собака легко могла убежать от них, но она не торопилась, и, когда кто-либо из учеников отставал и, казалось, терял интерес к игре-занятию, педагог задерживался на месте, позволял догнать себя, опрокидывался на спину и даже поднимал кверху лапы.

И снова гонка по кругу, снова преследование матери. Щенки понемногу отстают, повизгивают от нетерпения, но вот один самый смышленый вдруг останавливается и начинает красться наперерез Пальме.

Сейчас Пальма будет снова здесь… Сейчас… Маленькая головка прижата к земле, подобраны для прыжка лапки, будущий охотник затаился, приготовился к броску… Сейчас…

Конечно, Пальме ничего не стоит увернуться от щенка, проскочить мимо — ведь сколько раз ловкость и быстрота выручали ее при встрече с грозным врагом, но сейчас собака-педагог поступает по-другому. Она чуть-чуть задерживается около затаившегося щенка и, дождавшись, когда малыш кинется в атаку, опрокидывается на спину.

Смышленый ученик победил, и высшая для него награда — потрепать ухо матери, поурчать, зарывшись носом в шерсть взрослой собаки. Так надо. Надо быть победителем. Он молодец — понял, что иногда проще затаиться, выждать, чем попусту бегать следом. Из этого щенка вырастет серьезный, толковый пес. Может, эту науку освоят и другие ученики, подметив, как поступил их собрат. Но это уже в другой раз. Сейчас конец занятиям, и щенкам сейчас уже разрешается все… Мелькает в воздухе старое решето, катается по земле Пальма, визжат щенки — свалка, но заслуженная, добытая послушанием и прилежностью.

Каждый день в программу обучения Пальма вводила все новые и новые уроки, и вслед за поиском добычи и преследованием вскоре начались самые настоящие практические занятия в поле…

По утрам щенки, по-прежнему помахивая хвостиками у мисок с молоком, демонстрировали хозяевам свою верность, но после завтрака так же исправно собирались возле матери и веселой гурьбой отправлялись ловить мышей.

Поиск и добыча мышей были, конечно, главной целью урока, но на пути к месту охоты приходилось брести по лужам, преодолевать канавы и даже форсировать небольшой ручеек. Щенки старались не отставать от матери, смело шли следом за Пальмой по воде, а те, которые долго не решались замочить лапки, вынуждены были догонять своих товарищей.

Первый класс школы, в которой занимались щенки, заканчивал занятия лишь к осени. Только к осени хозяева обычно вспоминали о своих питомцах и уводили уже подросших щенков в лес на охоту. Там, в лесу, на охотничьих тропах, для щенков как бы продолжалось занятие во втором классе, обучение настоящему охотничьему мастерству, где обязанности педагога уже брал на себя человек.

У меня, к сожалению, мои лесные тропы начинались еще по весне, а сейчас как раз стали просыхать дороги, и я отправился в тайгу, взяв с собой и своего щенка, который только-только получил основные уроки жизни. Я очень жалел, что мой четвероногий друг не смог побыть рядом с Пальмой до осени, не смог под руководством опытного педагога закончить первый класс положенной ему школы.

Конечно, мне будет веселей с собакой в лесу, будет проще переждать в избушке худые дождливые дни — щенок заменит мне друга, товарища. Но смогу ли я заменить своему маленькому другу настоящего учителя, смогу ли научить его, как Пальма, преодолевать лужи и ручьи, смогу ли показать, как побеждать хорька и как отыскивать на высоком дереве белку?

Может быть, вам приходилось читать краткие, но ясные для посвященного человека объявления: «Продается собака… Родители — прекрасные охотники…» Но собака, сын прекрасных родителей, продается в возрасте полутора лет… Это тот возраст, когда пес должен был стать неплохим охотником. Но хозяин с ним расставался.

Увы, хозяин не смог преподать своему другу и помощнику сложное лесное мастерство, не смог привить нужные охотничьей собаке навыки, и теперь вынужден повесить объявление о продаже взрослой, но необученной собаки.

Когда я забирал в лес своего маленького щенка, не успевшего поучиться под руководством Пальмы, мне вспоминался один случай неудачного воспитания животных…

В тот раз человек должен был отвечать за судьбу двух маленьких овечек. Малыши появились на свет глубокой осенью, когда стадо уже не гоняли на выпасы, когда овец уже закрыли на зиму в теплые дворы и кормили сеном.

Мать овечек вскоре продали. Малыши остались одни. Они пили приготовленное для них пойло, жевали сено, благополучно дождались весны и наконец вышли из хлева на первую весеннюю прогулку. На дворе уже поднималась молодая травка, но овечки, выросшие в хлеву, наотрез отказывались лакомиться зеленью. Пища была под ногами, но рядом не было матери, не было рядом и других овец, и никто не мог показать животным, как щипать зеленую траву. Они по-прежнему жевали только сено и топтали копытцами свежий корм.

Потом, когда вместе с другими овцами эти овечки отправятся на пастбище, они поймут, в чем дело, и сразу научатся щипать траву, что растет под ногами, а пока хозяин овечек был вынужден кормить их, как и по зиме, только сеном… Конечно, этот человек не поступил бы так опрометчиво, не стал бы разлучать мать и детей, если бы заранее знал, какие именно уроки преподают животные своим детям…

В тайге догорала весна, и на смену весне приходила добрая, спокойная тишина северного лета. Я осторожно пробирался среди зарослей тростника, прятался за деревьями, тихо бродил по лесным тропам, подолгу лежал в кустах у веселых солнечных полянок и по-своему инспектировал лесные школы, сравнивая их между собой. И почти в каждой лесной школе я встречался с одними и теми же законами обучения. И почти в каждой школе малыши обучались послушанию, а расшалившиеся ученики получали от педагога заслуженное наказание.

Если маленьких утят мать-утка наказывала лишь легким ударом клюва, то медвежатам приходилось порой отведать очень тяжелый шлепок материнской лапы…

Медведица учила своих детей осторожности примерно так же, как учили нас этому наши родители… Стоило матери-медведице обнаружить впереди себя на тропе что-то подозрительное, как она тут же останавливалась и негромко пофыркивала. Медвежата жались к матери, испуганно вытягивали мордочки в сторону неизвестного звука или запаха и, если опасность приближалась, по новому сигналу матери спешили за ее спину или же кидались к высокому дереву, на которое можно было сразу забраться.

Медвежата были еще детьми, в их лапах пока не собралась грозная сила, которая может остановить почти любого врага. Да и надо ли всегда вступать «врукопашную» даже такому сильному животному, как медведь?.. Может, лучше обойти, избежать неприятности, заранее узнав о ней…

Вот медведица остановилась возле свежих следов человека. Медвежата еще не знали, не видели это опасное существо. А встреться им человек, они, наверное, постарались бы проверить, кто это вышагивает по лесу, — ведь медвежата очень любопытны. И кто знает, чем окончилась бы такая встреча для лесных малышей… Но мать вдруг остановилась, осторожно обошла подозрительный участок и предупредила медвежат о возможной опасности негромким сердитым ворчанием.

Медвежата помнили, как мать иногда фыркала, обходя болотную топь, проезжую дорогу и небольшой домик на берегу озера, откуда приходил к ним запах дыма. При этом медведица-мать настораживалась, а вместе с нею настораживались, затихали и малыши. И сердитое пофыркивание, и настороженность медведицы рассказывали медвежатам о том, что неподалеку опасность. И сейчас, встретив какой-то необычный для медвежат запах, медведица сердито заворчала… И медвежата, издали потянув в себя запах неизвестных следов, стороной-стороной обошли возможную опасность.

Они еще не встретили самое опасность, но поверили матери, запомнили, что этот подозрительный запах связан с какой-то неприятностью, и теперь с таким же недоверием будут относиться к любым следам человека.

На тропах в тайге я не мог часто видеть медвежат. Не всегда удавалось близко подойти к чуткой медведице и как следует понаблюдать за занятиями в этой лесной школе. Но если мне и удавалось приблизиться к педагогу и ученикам, то урок тут же прекращался и животные исчезали в чаще. Некоторое представление о занятиях в медвежьей школе можно было составить по следам, которые оставляли животные, но следы не всегда рассказывали даже о том, какой сигнал подала здесь медведица своим ученикам-медвежатам.

И только у воды, на берегу озера, где медвежье семейство задерживалось подолгу и появлялось почти каждый день, мое терпеливое ожидание всегда окупалось интересными наблюдениями.

Медвежата озорно шлепали по воде, фыркали, выскакивали на берег, отряхивались на ходу и тут же бросались друг на друга. Казалось, мать не замечает этой возни. Но вот страсти разгорались, забывалась осторожность, и сцепившиеся малыши бурыми клубками катились в воду.

Из воды шалуны выбирались уже виноватыми. Они выходили на берег стороной, боязливо посматривая на материнскую лапу.

А лапа у медведицы была тяжелой. С ней уже пришлось познакомиться после шума и возни на таежной тропе. Наказание следовало незамедлительно и не так уж условно, когда слишком развеселившиеся малыши забывали, что в походе надо соблюдать тишину… Беспечность — не медвежья черта… Получивший увесистый шлепок жалобно кричал, крутился на месте, но новая тяжелая оплеуха заставляла пискуна сейчас же замолчать. И теперь после шумной возни или неосторожного купания медвежата хорошо знали, что если и придется расплатиться за озорство, то только молча…

Не знаю, может быть, именно эта строгая мера наказания — удар медвежьей лапы — и заставляла малышей внимательно следить за каждым движением матери, но только подражание медведице доходило у медвежат до настоящего комизма. Они копировали ее походку, позы. Если медведица устало поглядывала на озеро, чуть склонив набок голову, то медвежонок мог тут же начать корчить точно такую же рожицу.

Как-то с осины упала вниз сухая ветка, она не долетела до земли, а, зацепившись за куст черемухи, повисла перед носом медведицы. Ветка мешала. Медведица коротко приподняла лапу и смахнула ветку раздраженным движением, каким обычно отмахиваются от надоедливого комара. И тут же медвежонок, сидевший рядом с матерью, повторил ее движение…

Повторил раз, другой. Перед малышом не было никакой ветки, ничто не мешало ему, ничто не отлетало в сторону после удара лапкой, ничего вкусного не попадало в рот. Малыш снова посмотрел на мать, будто спрашивал, что же это такое, для чего она махала лапой, но увидел, что медведица пристально всматривается в противоположный берег, и тут же сам принял сосредоточенную позу.

Занятия в медвежьей школе прерывались к зиме, но обучение малышей на этом не заканчивалось. Впереди был следующий, второй класс, после зимних каникул, проведенных вместе с матерью в берлоге.

Медвежье образование было более сложным и разнообразным, чем сокращенный курс подготовки взрослых птиц. Да и чему особенному учиться цыплятам, когда одного дня занятий им почти хватало, чтобы усвоить премудрости всей куриной жизни. А попробуй научись за один год определить, когда наступает срок похода на овсяные поля, попробуй научись за год устраивать берлогу и выбирать для нее самое подходящее место. Да разве научишься делать хороший дом, если не узнаешь сам, что это такое, — вот и забираются медвежата-первоклассники зимовать в берлогу, которую устроила для них и для себя медведица-мать.

Медвежонок обязан научиться сооружать и летние перины-лежки в сухом, спокойном месте. Ветки для перины можно обламывать только в стороне, нельзя портить, ломать то дерево, которое прикроет тебя от дождя. Нельзя устраивать постель из толстых ветвей — иначе спать будет неудобно. Следом приходили к подросшим медвежатам законы личного хозяйства, правило неприкосновенности чужих границ, познавали самые рациональные тропы по ягодникам, дороги вдоль муравьиных домов и все дальние уголки тайги, где можно отыскать самую разную пищу.

Пожалуй, одного года обучения не хватило бы медвежонку, чтобы до конца разобраться в хозяйстве матери и перенять опыт для устройства своего собственного дома, поэтому, видимо, и появился второй класс лесной школы, предназначенной для медвежат.

Но учиться долго могло показаться неинтересным. Весна, смутное представление о самостоятельных дорогах, наверное, сумели бы отвлечь внимание медвежат от занятий. Но природа учла возможную непоседливость своих учеников, которая может пройти с возрастом, с желанием обзавестись семьей и собственным домом, и отодвинула тот срок, когда медвежата действительно становились совсем взрослыми и покидали мать. Первый класс лесной школы, берлога, затем второй класс на следующее лето — и только тогда можешь задуматься о настоящей медвежьей жизни…

Второй класс был предусмотрен и в лесной школе, в которой занимались маленькие волчата. Отец и мать с новой весны обзаводились новыми щенками, но прошлогодние, еще не возмужавшие как следует, волчата-переярки, все-таки не уходили слишком далеко от родного логова. Им выделялось по соседству с хозяйством волка и волчицы собственное имение, и не так уж редко родители приглашали своих взрослых детей для совместных летних охот.

Коллективные охоты волков требовали опыта, знаний. А какой опыт, какие знания могут быть у волчат-несмышленышей?.. Конечно, еще с осени немного подросших волчат можно было отпустить в самостоятельную дорогу, не познакомив ни с выстрелами, ни с красными флажками, ни с капканами, ни с отравленной привадой, не научив загонять на болото лосей и охотиться за зайцами. Но разве можно поступить так с волчатами, на воспитание которых было потрачено много сил, разве можно позволить им самим знакомиться с охотниками, их ружьями, капканами, флажками… Нет, волчата, родившиеся по весне, с осени начинают познавать науку осторожности и науку коллективной охоты в замечательной волчьей стае, о законах которой мы с вами уже говорили.

Всю осень и всю зиму продолжается обучение прибылых волчат, родившихся прошлой весной. К новой весне начальный курс обучения подходит к концу, завершаются занятия в первом классе. А с весны начинаются занятия уже во втором — теперь волчата отходят от матери, именуются уже не прибылыми, а переярками, все лето живут неподалеку от логова, а осенью снова собираются вместе с матерью и отцом в стаю и отправляются в новый осенне-зимний поход, чтобы закрепить и проверить на практике полученные за время обучения знания. И только в конце новой зимы волки-переярки получают право на самостоятельную дорогу — к этому времени молодые волки начинают подумывать о собственной семье…

Много можно рассказать о замечательных школах животных… Но я прошу вас самих внимательно понаблюдать за взъерошенными, задиристыми цыплятами-петушками… Молоденькие петушки горят желанием поскорей стать взрослыми птицами и вслед за красавцем петухом пытаются прыгнуть на забор и подтянуть его громкое «ку-ка-ре-ку» своими хриплыми голосами… Я прошу вас: присмотритесь, как учит своего теленка корова, как набирается опыта маленький жеребенок, и тогда без моих подсказок вам откроются тайны обучения, которые существуют у наших пернатых и четвероногих друзей и соседей… Я же, заканчивая свой рассказ, хочу еще раз вернуться к талантливому педагогу Пальме, которая обучала своих щенков в небольшой северной лесной деревушке…

Второй раз я встретил эту охотничью собаку уже на следующую весну. У Пальмы были новые щенки, она так же старательно учила их трепать добытого «зверька», но теперь вместо решета выручало педагога другое наглядное пособие — рукав старой куртки…

Прошлогодних щенков Пальмы увели в лес еще прошлой осенью, и рядом с матерью осенью и зимой оставался лишь один-единственный кутенок, неказистый Рыжик. Хозяин Рыжика, пожалуй, понимал толк в воспитании собак и, конечно, знал, что второй класс у охотничьих собак самый ответственный — только после второго класса и появляются такие собаки, которые не подведут в лесу.

Во втором классе занятия начинались уже на охотничьих тропах, щенкам прививался интерес к зверю, у них развивалась охотничья страсть, собаки-подростки учились долго и верно облаивать белку и не терять из виду куницу, уходящую от охотника по вершинам высоких елок.

Хозяин Рыжика, видимо, знал все это очень хорошо, а потому и доверил Пальме воспитание щенка и во втором классе. И Рыжик отправился на первые охотничьи тропы вместе с матерью. И уже к двенадцатимесячному возрасту единственный оставшийся при Пальме ученик по всем предметам охотничьего мастерства заработал верные четверки. С таким аттестатом Рыжик и отправился в самостоятельную дорогу, где ему теперь не так уж сложно было дотянуть до круглых пятерок…

Мне не удалось отдать своего четвероногого друга во второй класс школы, где роль педагога выполняла бы опытная охотничья собака. Я сам старался быть образцовым учителем. Но это у меня, увы, не всегда получалось… Вы помните мой рассказ об охоте, о коллективной охоте ворон, волков и моей собаки вместе с совой? Наверное, много раньше смог бы добиться я от своего четвероногого друга полного понимания, если бы умел, как Пальма, объяснить ему все то, что требовалось знать охотничьей собаке…

ТУРНИРЫ. ОРУЖИЕ. СПОРТ

С легкой дорогой по тайге прощаешься до следующего года обычно еще в сентябре месяце. Под низкими осенними тучами таежные дороги разбухают, становятся тяжелыми и долгими. Дожди порой тянутся до самого ноября, и только после первых морозов ты вроде бы снова можешь легко шагать по таежной тропе. Мороз схватывает раскисшую дорожку, мостит ее, но очень скоро вслед за морозом приходит снег, рыхлый, глубокий снег таежной зимы, когда не помогут в лесу даже широкие охотничьи лыжи.

На лыжах удобно идти лишь по открытому месту, по полянам, по вырубкам, но попробуй проберись на лыжах через заросли ельника, через упавшие деревья, попробуй минуй лесные завалы — здесь лыжам просто не развернуться, к тому же в глухом лесу снег лежит всегда глубоко и непроходимо — сюда не добираются ветры и не прибивают, не уплотняют снег.

С глубоким снегом ты оставляешь на время свои походы, готовишься к новой весне, добро вспоминаешь прошедший год и очень ждешь, когда по полям и по опушкам, а потом и под густыми косматыми елями ляжет на снег прочный весенний наст.

Наст всегда приходит рано утром после крепкого ночного мороза. Днем солнце успевает растопить верхний слой снега, мороз схватывает расплавленный снег мутным ледком и стелет тебе под ноги прочную, широкую дорогу.

Правда, эта дорога тоже открывается ненадолго. Весна все ближе и ближе, все тише и тише морозы по ночам, все слабей и слабей наст, и вот ты остаешься дома, не идешь в лес, а ждешь у окна, когда же наконец растает, расползется весь мокрый снег, когда же уйдет он из леса ручьями и речками.

А пока снег под деревьями мокрый, непроходимый. Человек вязнет в таких сырых сугробах по пояс, выбивается из сил, а порой и заночует в лесу у костра, пока выберется из такого коварного леса.

В такое время лес закрыт для человека, он принадлежит тогда только животным, и животные забывают на время, что где-то живут люди, и становятся менее осторожными. Ты хорошо знаешь это и, наверное, поэтому все-таки стремишься попасть в лес в самую весеннюю распутицу. Ведь именно сейчас поднялись из берлог медведи и бродят в поисках корма, забыв на время всякие границы, именно сейчас со дня на день в логове у волчицы появятся волчата. Сейчас в лесу гремят бои глухарей, идут схватки тетеревов, продолжаются турнирные танцы рябчиков и нет-нет да и сойдутся в драке лесные кошки-рыси. В лес пришла пора любви, пора танцев и схваток, когда соперники выясняют между собой отношения.

В этот раз я ушел в лес по крепкому звенящему насту, покинул гостеприимную деревушку еще до восхода солнца, чтобы уйти подальше, пока жаркое весеннее солнце снова не расплавило наст и не остановило в дороге.

К полудню снег раскис и я прервал свой путь. Я приготовил дрова, развел костер, вскипятил чай и теперь просто сидел у высокой замшелой елки и слушал голоса весеннего леса. Я ждал вечера, когда на соседнее болото начнут слетаться глухари. Глухари молча проведут ночь, а рано утром один за другим начнут исполнять свои весенние песни. Когда поднимется солнце, эти песни подойдут к концу, и петухи спустятся на землю и тут, глядишь, да и померятся силами.

Наблюдать схватки глухарей мне почти не удавалось. Чаще я находил лишь свидетельства таких встреч: выбитое в драке перо и совсем редко капельку-другую крови, вмерзшую в снег. Перья и кровь вроде бы говорили о жарких боях, боях не на жизнь, а на смерть, когда побежденный удалялся залечивать раны, а победитель получал в награду внимание глухарки.

То болото, возле которого развел я свой небольшой костер, глухари каждый год выбирали для своих турниров, и теперь я надеялся поближе понаблюдать за драками этих пернатых бойцов и еще раз утвердиться в предположении, что законы леса суровы и жестоки.

Вечером я погасил костер, чтобы не пугать птиц, которые вот-вот должны были прилететь сюда. Сзади меня высокой стеной стоял еловый лог. Черные, угрюмые тени елок еще с вечера глубоко легли на снег, затем медленно поползли дальше, к кривым сосенкам, пока не укрыли, не залили ночными красками все вокруг.

Ночная тайга молчала. Я старался задремать, кутался в теплый ватник, но сон долго не приходил, я считал до тысячи, до полутора тысяч, и, когда, казалось, уже засыпал, сзади, из елового лога пришли ко мне незнакомые звуки.

Многие голоса леса я хорошо знал и никогда бы не спутал ни с чем фырканье и ворчание медведя, отрывистый лай лис, глухое уханье филина, истошный крик зайца или хохот самца белой куропатки. Но звук, пришедший из елового лога, не был похож ни на голос медведя, ни на лай лисицы. Когда я накрывался ватником с головой и незнакомый голос ослабевал, мне очень казалось, что сейчас я не в лесу, а в деревне и под моими окнами встретились два взъерошенных мартовских кота.

Весной у домашних кошек тоже начинаются отчаянные драки. Об открытии кошачьих турниров я узнавал всегда заранее, и узнать об этом было очень просто — кот, живший в нашем доме, вдруг исчезал. Молоко в блюдечке оставалось нетронутым день, другой, третий, кот, гонимый тревожным предчувствием близких многозначащих событий, не заглядывал домой, и лишь изредка видел я его то на одном, то на другом конце деревни, то на крыше скотного двора, то верхом на трубе бани.

Походы нашего кота по деревне, которые обычно проходили молча и всегда предшествовали главным событиям кошачьих турниров, продолжались недолго. Вскоре наш кот-бродяга возвращался домой, причем возвращался всякий раз обязательно ночью и тут же ночью извещал о своем прибытии, выводя прямо под окном свои кошачьи рулады.

Скрипучее и тягучее «мяяяуууу» повторялось несколько раз подряд, его подхватывал соседский кот, затем через дорогу откликался еще один задиристый любитель ночного воя-стона, и тогда весь наш проулок оглашался истошными воплями.

Кошачий вой-стон был только первой частью ночного концерта. «Мяу-мяу» сменялось отрывистыми «уа-уа», или «ау-ау». Я же сидел у окна с электрическим фонариком в руках и ждал, когда под окном резко и зло раздастся наконец заключительное «пффф».

Это «пффф» и объявляло о начале кошачьей схватки. Луч фонарика выхватывал из темноты клубок бесновавшихся животных. Коты, испугавшись света, вскакивали с земли и, выгнув дугами спины, подняв воинственно хвосты и свирепо скалясь одновременно и на противника и на пятно света, вскакивали на забор, на стоящую рядом телегу или ступеньки крыльца.

Я гасил фонарь, снова прижимался к стеклу и снова выслушивал по очереди и «мяу», и «уа», и «ау», и бешеное «пффф».

И сейчас в лесу, около потухшего костра, я слышал почти точно такие же звуки. Те же тягучие «а» и «у», только не было заключительного шипения. А может быть, оно и было, но не приходило ко мне, теряясь по пути в еловых ветвях.

Сомнений не оставалось — совсем недалеко от меня встретились две рыси, два лесных кота…

Истошный вой, плач и причитания раздавались долго — лесные коты, видимо, не собирались тут же начать поединок, не собирались расходиться до утра, а потому пока просто попугивали друг друга.

Отправиться ночью в лес, чтобы стать свидетелем драки двух разъяренных животных, я не решился. Во-первых, у меня не было с собой фонаря, и я ничего не увидел бы в темноте. Во-вторых, рысь — осторожный и скрытный зверь, и вряд ли лесные коты позволили бы человеку стать свидетелем их встречи. Я еще был очень плохо знаком с этими таежными жителями и не мог достаточно точно сказать, как именно встретили бы они меня, а тем более сейчас, когда два задиристых кота сошлись помериться силами — уж куда там встревать третьему…

За воем и причитанием ночных драчунов я не услышал первой глухариной песни. Когда утренний свет высоко поднялся над тайгой, и вопли рысей стихли, я неслышно обошел все болото и только в дальнем его конце еле-еле разобрал одинокую песню токующего глухаря.

Глухарь поскрипывал на вершине невысокой сосенки и не позволил мне подойти поближе. Наверное, ночной концерт лесных котов помешал этим птицам. Я вернулся к своему погасшему костру, собрал вещи и осторожно направился туда, где совсем недавно бесновались рыси. Конечно, мне очень хотелось отыскать следы поединка…

И следы были. Содранная острыми когтями кора с покосившегося дерева, уже расплывшиеся на мокром снегу отпечатки круглых лап величиной с донышко пол-литровой банки, следы нескольких коротких прыжков с дерева на снег и обратно на дерево, но ни крови, ни оброненных клочков шерсти я не обнаружил.

Ничто не говорило о самой схватке, о драке, о жестокой встрече двух соперников. Я еще раз внимательно разобрал следы, оставшиеся на снегу, измерил их, сравнил между собой и еще раз убедился, что животных было двое и что, судя по всему, оба животных были именно котами, так что драка между ними вполне могла состояться. Второй кот тоже забирался на деревья, тоже спрыгивал обратно на снег и колесил по бурелому. Следы обоих котов несколько раз пересекались, но даже там, где соперники вроде бы сталкивались друг с другом нос к носу, признаков побоища я так и не отыскал.

Широким кругом я обрезал место встречи животных, нашел их входные и выходные следы, нашел и третий след помельче, который, видимо, принадлежал самке, и совсем неподалеку обнаружил еще одну лесную полянку-пятачок, заваленную деревьями, где рыси тоже сходились, но только день или два тому назад. Здесь тоже встречались друг с другом следы двух крупных самцов, здесь тоже присутствовала самка-рысь.

А может быть, у лесных котов и не бывает никаких боев? Может быть, каждая такая встреча начинается и заканчивается всего лишь истошным кошачьим воем, которым соперники стремятся растрогать сердце своей «дамы»?.. Нет, на месте предыдущей встречи я все-таки обнаружил несколько капель густой крови.

Но крови было немного. Пожалуй, пострадавший отделался на этот раз легкой царапиной. Большего я не узнал.

Следующая таежная ночь тоже не принесла с собой ничего нового. Рыси на этот раз не появились. Ходить следом за этими подвижными животными по раскисшему снегу было трудно, и я отказался от поисков и остался только со своими вопросами: так неужели за две ночи самцы не могли нанести друг другу того завершающего удара, который разом бы подвел итог встречи и тут же выявил победителя, неужели соперники предпочитали лишь немного поурчать, а затем мирно разойтись…

Нет, наши домашние коты не оставили бы так свои споры. После каждой ночной битвы под моим окном наш усатый вояка приходил домой в «синяках». Разорванное ухо, клочья шерсти, торчавшие по бокам и спине, — кот заявлялся домой раненым, но все-таки героем, презрительно отвергал молоко и, видимо, сдерживая кипящее в нем нетерпение, молча ждал очередной ночной схватки.

Наверное, вам приходилось видеть изодранных сельских котов. У одного уха недоставало доброй половины, распоротая когда-то щека казалась чуть ли не в два раза больше здоровой, а изодранный нос скорее походил на кусочек сморщенной картофелины. Но тем не менее у такого «героя» был поразительно наглый и надменный вид. Он побеждал соперников каждую весну, разгонял их по разным углам и только потом отправлялся предлагать свое неустрашимое сердце красавице кошке.

Именно так представлял я себе турнирные бои и других животных. Именно о таком ходе каждого турнира и говорили пока следы схваток и тетеревов и глухарей. Побеждал сильнейший. Слабый отступал и, наверное, с большим трудом спасался от грозного соперника. А если проигравшему не удавалось отступить, то не заканчивался ли его неудачный выход на ринг неизбежной гибелью?

Ведь сколько раз приходилось наблюдать, как жестока бывает встреча двух даже таких небольших птичек, как большие синицы. Две синицы, два самца, посаженные в одну клетку, обычно тут же затевали драку, и эта драка нередко оканчивалась гибелью более слабого и менее проворного соперника.

Таких убитых синиц я находил на дне клетки. А убийца-соперник воинственно вертелся на жердочке до тех пор, пока я не убирал погибшую птицу…

А злобная овчарка, которая одним ударом клыков останавливала навсегда собаку поменьше?.. Мне приходилось вмешиваться в такие схватки, грозившие убийством, приходилось спасать обреченных животных, но ни разу ни на болоте, где встречались и вели свои бои глухари, ни на лесной поляне, где устраивали свой ток тетерева, не находил я погибших птиц. Не приходилось мне встречать и медведей, растерзанных соперниками во время весенних боев из-за самки, хотя не раз находился я неподалеку от таких мест, где встречались эти звери во время своего медвежьего гона. И только редкие рассказы о том, как волки расправляются друг с другом во время весеннего гона, все-таки заставляли задумываться, а не бывают ли бои диких животных так же жестоки, как драки синиц, заточенных в клетку…

Я не всегда верю рассказам о кровожадных волках и медведях. Вы помните утверждение, уже встречавшееся нам с вами, будто самец-медведь не прочь растерзать даже своего собственного сына? А помните нашу встречу в тайге с небольшим медвежонком, который преспокойно потеснил взрослого сердитого медведя и отобрал у него часть «дома»? Вы помните наш рассказ о мирных гориллах, которые в клетке становятся вдруг убийцами жены и детей?..

Так давайте еще раз повторим наше правило — поведение животных в клетке никак не может быть эталоном их поведения в природе. Да ведь и наше поведение, поведение людей, порой весьма значительно меняется в зависимости от того, где мы в данный момент находимся.

Вы помните, как родители говорили нам, что мы не умеем вести себя в гостях, в общественном месте, что в театре мы ведем себя так же безобразно, как на улице с мальчишками. И мы прислушивались к старшим, старались изменить свое поведение так, чтобы оно было приемлемо для других.

Увы, рядом с синицами нет воспитателя-наставника — у них есть свои законы поведения — законы территории, законы обеденного стола. Человек нарушил эти законы, поместив в маленькую клетку двух птиц, и природа больших синиц, птиц агрессивных, подвижных, взбунтовалась, возникли недоразумения, птицы-индивидуалисты не пожелали мириться с присутствием друг друга, и спор жестоко разрешился.

Наверное, и на свободе большие синицы могут встретиться в смертельной схватке, но дело в том, что более слабый собрат вряд ли осмелится вступить в бой, а тем более продолжить его — он, пожалуй, просто отступит, сбежит, поняв сразу, что его соперник грозен. Ведь убегают же от грозного пса собаки поменьше, не дожидаясь расправы, ведь боятся же нашего кота-разбойника коты-соседи. Стоит в погожий день выбраться нашему коту на крыльцо, как другие мяукающие обитатели проулка быстренько-быстренько убираются подобру-поздорову.

Почему же весной эти трусливые коты отваживаются вступить в драку и помериться силами с грозным соперником? Почему не боятся они в марте потерпеть серьезное поражение, а то и погибнуть от клыков нашего кота — клыки кота страшное оружие: одичавший кот становится грозой леса, становится врагом не только крошечных птенцов, но и таких птиц, как рябчики и тетерева… А что, если у животных-соперников всегда есть пути к отступлению? Ведь существует же у собак «белый флаг», который выкидывает проигравший поединок…

Я не раз наблюдал, как собаки нашей деревушки отправлялись походом на соседнее село. Они собирались еще с утра на задворках и медленной колонной тянулись по лесной дороге туда, где предстояла жаркая битва.

Там, в другом селе, тоже жили собаки, и большие, и маленькие, разномастные деревенские псы. У них тоже были и воины и вожаки. Наши собаки, наверное, знали об этом, но все-таки смело шли своим военным походом на чужие владения.

Из похода собаки всегда возвращались усталыми, а порой среди них было и достаточно раненых. Раненые долго потом зализывали свои раны, но проходило совсем немного времени, и рейд в хозяйство соседей повторялся.

Однажды я засиделся в гостях в той самой деревушке, куда как раз наши псы и хаживали военными походами, и мне посчастливилось совсем близко понаблюдать за громкой битвой двух враждующих армий.

Еще издали я заметил, как по дороге приближается походная колонна. Потом колонна остановилась и перестроилась в развернутую шеренгу. Отряд будто ждал удобного случая для нападения, и впереди своих воинов, как Наполеон на барабане, восседал на собственном хвосте наш Моряк.

Моряк был вожаком. Чужая крепость молчала. Завоеватели чуть шевельнулись, приподнялись и по одному стали покидать строй и незаметно вливаться в чужую улицу… И наконец первая встреча с неприятелем. Противник испугался, поджал хвост и побежал, а следом за ним стремительно и молча понеслись наши псы.

Наши собаки занимают первую половину деревни. Враг рассеян, победа близка. Но что это — волна наступления захлебывается — на дороге стоит и никуда не уходит громадный пес…

Пес, хозяин деревни, не сбежал. Наши воины, поумерив пыл, обходят пса-хозяина с флангов, но не замыкают кольца, будто оставляют противнику путь к отступлению.

Стоит тягостное, внушительное молчание, как перед настоящим боем. Наконец вперед выступает Моряк. Два вожака сближаются. Соперники почти касаются друг друга сморщенными от злости носами. И все это в тишине, без единого взлая и даже рыка… И постепенно из дворов, из-под заборов появляются сбежавшие было местные воины.

Хозяин деревни, чувствуя поддержку, грозно топорщит холку — нет, он не собирается отступать, он готов принять бой. Моряк отвечает ему тихим, но серьезным рыком и настойчиво тянется носом к хвосту соперника. Хозяин деревни оскорблен, и Моряка встречают оскаленные клыки. Собаки взвиваются на задние лапы, рычат, будто все еще предлагая друг другу сдаться на милость победителя. Но не тут-то было. Мелькают клыки. Сейчас польется кровь. Но вместо этого слышится глухой удар клыков о клыки.

Зубы соперников встретились. Встретились раз, другой. И мне казалось, что ни один из псов пока не собирался пустить их в ход и нанести сопернику смертельный удар, — казалось, обоим вожакам нравилось сражаться вот так, на клыках, как сражаются на шпагах и рапирах спортсмены-фехтовальщики. Будто сейчас, во время поединка, окончание которого ждут все собравшиеся собаки, Моряку и псу, хозяину деревни, доставляло удовольствие стоять на задних лапах и просто мериться силами.

Но вот силы неприятеля сдают. Он опускается на землю, и наш Моряк тут же прижимает его к бревну. Сейчас клыки Моряка обрушатся на шею соперника, сейчас молниеносным ударом будет вспорота шея и польется кровь. Но крови опять нет. Моряк будто ждет, когда враг вырвется и убежит. Он ждет, оскалив зубы, рыча над незащищенной шеей соперника.

Соперник умудряется улизнуть. Он бежит во главе своего войска, а следом несутся наши бойцы.

Вот нескладный, нерасторопный кобелек споткнулся, замедлил бег, и над ним уже стоит грозный пес. Сейчас конец…

Но сбитая с ног собачонка перевертывается на спину, поднимает вверх лапы, и противник вдруг виновато отходит в сторону. А неудачник встает и, поджав хвост, удирает под крыльцо.

Война окончена, окончена без жертв. Деревней владеют завоеватели. Они гордо вышагивают по улице, между прочим заглядывают в чужие дворы, будто проверяют, нельзя ли поживиться чем за чужой счет, а затем снова выстраиваются в колонну и один за другим покидают деревушку, оставляя в покое павший гарнизон…

Какова цель этого военного похода?.. Зачем потребовалось нашим собакам совершать дальний рейд, разгонять противника и, даже не захватив трофеев, мирно возвращаться обратно?.. Может быть, наши псы считали своих соседей опасными и на всякий случай военным походом предупредили нежелательную экспедицию в свое собственное хозяйство?.. Может быть, они просто рассчитывали отыскать в чужой деревне что-нибудь съестное?.. А если этот поход был всего-навсего тренировкой перед более серьезным охотничьим походом в тайгу?..

Давайте не будем гадать о целях отважного похода, а вернемся к только что отгремевшему бою и вспомним «сражение на клыках», отступление противника и небольшую собачонку, упавшую перед врагом на спину…

«Сражение на клыках» значилось у собак обычной турнирной встречей… Клыки требовались псам для охоты, для схватки со смертельным врагом. А разве смертельный враг другой такой же деревенский пес?.. Конечно, наш вожак мог пустить в ход клыки, но зачем, когда противник уже побежден, смирился с поражением и в знак покорности подставил сопернику свою незащищенную шею…

Подставленная сопернику шея… Ведь у собак шея — самое уязвимое место. За шею хватает собаку напавший на нее волк, за шею схватила озверевшая овчарка маленькую собачонку. А что, если у собак существует своеобразный закон благородства?.. Может быть, поэтому и подставляют собаки разъяренному сопернику свою шею, как бы говоря: «Я согласен с тобой, я прошу мира, а если ты не веришь в мои мирные намерения, то пожалуйста — вот моя шея, самое уязвимое место, пожалуйста, если хочешь, воспользуйся нечестным приемом и ударь клыками по шее вместо доброго ответа…» И соперник почти никогда не несет коварный удар.

Приглядитесь внимательно к встрече двух собак, и вы сами проверите, что подставленная сопернику шея действует безотказно — соперник стихает, а собака, предложившая мирный исход встречи, получает право покинуть место возможного поединка.

Подставленная сопернику шея — знак примирения и у волков. Вот почему я не очень верю тем рассказам о животных, герои которых обязательно убивают друг друга. Конечно, во время схватки волки могут нанести один другому серьезные ранения, конечно, приходится порой после такого неудачного боя долго зализывать раны, но без несчастных случаев, пожалуй, не бывает и ни одного спортивного выступления.

Разве не приходилось мальчишке являться домой после первых занятий боксом с синяком под глазом, разве не прятали вы от родителей следы шайбы или тайком не растирали голеностопный сустав после игры в футбол?.. Ведь это тоже несчастные случаи, травмы, которые приносят с собой не только боль, неприятные воспоминания, но и делают вас тверже и крепче духом.

Молодой боксер, не покинувший ринга после первого неудачного боя, очень часто становится настоящим боксером. А если удар молотка по пальцам напугал вас и заставил осторожно поглядывать на шляпку зубила, вместо того чтобы смотреть на деталь, разве получится из вас скоро настоящий слесарь?.. Конечно, нет.

Но подождите. Мы только что обнаружили, что и у волков, и у собак существуют пути к отступлению, существуют позы примирения, которыми собаки, волки пользуются порой во время схваток… А ведь совсем недавно мы слышали о том, как овчарка растерзала своего собрата, помельче, послабей, не обратив внимания ни на незащищенную шею, ни на поднятые вверх лапы…

Нередко и среди собак бывают неприятные исключения. Когда пес воспитывается на цепи, не знает игр со сверстниками, не встречается с детства с другими собаками, когда воспитатель нарочно стремится выработать у собаки особую злобность, вот тогда и встречаются испорченные животные, отвергающие правила благородства, свойственные их виду. Наверное, и среди волков могут появиться подобные «преступники», которые не остановятся ни перед какими запретами. Вероятно, именно такие «преступники» и создали волкам дурную славу и помогли родить те самые рассказы о необыкновенной жестокости хищных животных.

Законы благородства были известны и другим бойцам — эти законы строго соблюдались и на тетеревином току.

Тетеревиные тока открывались рано, еще с первыми настами. Большую поляну, окруженную частым березняком, первым начинал посещать старый тетерев-токовик. Другие бойцы еще только-только подумывали о будущих сраженьях, но токовик уже важно выхаживал по утрам в морозном тумане и оповещал лес о скором спортивном празднике воркованием и чуфыканьем.

У токовика пока не было соперников, но он уже воевал: высоко подпрыгивал, топал ногами, раскидывал крылья и распускал белой лирой красивый хвост. Красными яркими полосами горели подведенные брови лесного красавца. Ну как не заглядеться на него тихоне-тетерке. Скоро, очень скоро тетерки пожалуют сюда вслед за бойцами и будут подбадривать петухов негромким одобрительным квохтаньем.

И вот день открытия турнира. Тетерева появились на березах, закачались черными мячиками на тонких ветвях, один за другим заворковали и зачуфыкали. Старый токовик первым опустился на середину поля и заходил-заходил мелкими шажками, приглашая соперников за собой.

Вот еще один тетерев последний раз чуфыкнул на березе, подбодрив себя, и опустился на краю поляны. Он раздул шею, опустил голову, расправил упругой дугой крылья и небольшими кругами заходил, затопал, понемногу приближаясь к токовику.

Прошло пять, десять, пятнадцать минут, а два тетерева все танцевали и танцевали поодаль друг от друга.

Я любовался замысловатым танцем двух черных птиц на белом искрящемся снегу, и мне хотелось выделить среди двух партнеров одного, старого токовика, и отметить его первым призом. А может быть, и тетеркам, что сидели в кустах рядом с моим шалашом, тоже нравился именно этот танцор.

А танцоров все прибывало. По одному, по двое они опускались с берез на снег и начинали кружиться на месте. Иногда тетерева сходились близко, тогда чаще и громче чуфыкали они, ниже пригибали к земле шеи, а то и быстро-быстро наступали на партнера.

Партнер, слишком близко подошедший к чужому танцевальному кругу, отступал бочком-бочком, не дожидаясь наказания. И только тогда, когда такой петух оказывался слишком настырным, его сопернику приходилось подальше провожать нахала недовольным чуфыканьем и грозно растопыренными крыльями.

Нахал мешал танцу, он заслуживал наказания. Но если даже приходилось применять силу, потасовка длилась совсем недолго. Тетерева, как домашние петухи, подскакивали над снегом, стараясь ударить один другого клювом. Но подпрыгивать долго надоедало даже драчливым домашним петухам. Обычно один из драчунов уставал раньше и, получив напоследок хороший тумак, убирался восвояси.

После такого тумака на земле могло остаться и перо, оброненное наказанным, могла остаться даже капля-другая крови. Такие выбитые в схватке перья я всегда находил на месте тетеревиного тока и, не зная до конца законы турнирных встреч лесных петухов, строил предположения о горячих боях.

Теперь я каждый день отмечал замечательные танцы кавалеров, отмечал редкие рукопашные и задавал себе один и тот же вопрос: неужели ради пяти — семи коротких стычек и собирались сюда со всего леса тетерева и тетерки?.. Зачем тогда долгие, утомительные танцы петухов?.. А может быть, только танцы и привлекали внимание галантных дам, может, тетерки-ценительницы отдавали свое сердце все-таки лучшему танцору, а не задиристому драчуну?..

Задиристый драчун, как правило, быстро изгонялся с тока. Сначала его прогоняли с центра поля и не допускали туда. А если дебошир все-таки продолжал попытки установить в благородном собрании свои собственные правила, то его быстро оттесняли в самый дальний угол лесной танцплощадки, где не было зрительниц-тетерок.

Мысль о том, что именно танцы, а не поединки, не кровь привлекали внимание «дам», подтверждали и рябчики, которые обычно устраивали только сольные выступления.

Рябчики принадлежали к тем заботливым птицам, у которых о воспитании детей печется не только курочка-мать. Отец семейства на равных с супругой выхаживает крошечных цыплят и остается верным своей подруге всю жизнь. Зачем же такому занятому семьей «мужчине» устраивать еще какие-то танцы, когда и так ясно, что именно ему придется водить вместе с курочкой и этим летом выводок цыплят-малышей.

Но рябчик-петушок весной все-таки танцует. На небольших лесных полянках, возле стены густого ельника еще в самом начале весны встретишь красивые ленточки ровненьких аккуратных следов. Ленточки пересекаются, делают петли, кольца и кружат-кружат по полянам и редколесью. Рябчик-петушок один танцует возле своей подруги, развлекая ее и напоминая, что пришла пора подумать о потомстве.

Отвергая драки и ограничиваясь пантомимой, справляют свой весенний праздник и селезни кряковых уток. В одиночестве, без соперников, селезень красиво выгибает шею, привстает над водой, топорщит хвост, стремясь очень понравиться своей будущей подруге. А если уж случится заглянуть в укромный уголок, выбранный для утиного танца, другому ухажеру, то уверенный в себе соперник, как правило, лишь попугает незваного гостя, и тот удалится.

Если селезни и рябчики-петушки целиком полагаются на свои балетные способности, то глухари, как и тетерева, не забывают и о своих вокальных данных. Скрипучий, кажущийся нам негромким голос таежного петуха-глухаря, видимо, хорошо понятен и далеко слышен дамам-глухаркам.

Заметное со всех сторон дерево вместо высокой эстрады и упругий сук, заменяющий авансцену, — главное условие глухариного тока. Черный, в седине петух, поскрипывая и шипя, расхаживает по своей сцене, совершая своеобразный танец грации. Высоко поднятая бородатая голова, распущенный веером хвост и отливающие синевой вороненые крылья.

Я мог подолгу стоять и, затаив дыхание, любоваться мудрыми, медлительными движениями, скорее похожими на танцы Востока, чем на ритуальные па, родившиеся в дикой северной тайге. Оканчивался короткий танец — и снова песня. Так продолжалось до солнца. Потом глухари опускались на землю в общество глухарок и, наверное, как-то по-своему представлялись им.

У людей такое представление зрителю называется выходом за занавес — актер, удачно сыгравший роль, появляется у края сцены и сердечно раскланивается перед сидящими в зале.

Когда выходу глухаря мешал соперник, когда соперник торопился первым представиться глухаркам, искусный певец и танцор не на шутку сердился и изгонял другого петуха и только в редком случае отступал сам.

Но чаще отступал именно опоздавший. Он, так же, как драчливый тетерев, мог получить тумак, так же мог потерять во время отступления перо. Короткое недоразумение порой сопровождалось громким хлопаньем крыльев, и издали мне всегда казалось, что там, на краю болота, кипит настоящий бой. Но тут же я вспоминал шумные стычки тетеревов, схватки деревенских петухов, вспоминал, что тетерев и домашний петух много меньше глухаря, и тогда представление о жестоких драках глухарей отступало — в конце концов, большая птица должна была хлопать крыльями немного погромче.

Тетерева и глухари опровергали мое прежнее представление о жестоких нравах лесных петухов и поведали мне об особой позе покорности, которую принимают пернатые бойцы, отказавшиеся от поединка.

Эта поза очень напоминала позу гагар, просивших у своих соседей укрыть их на время от опасности… Вы помните — с этими гагарами мы познакомились еще в начале повести.

Тетерев, просящий мира, тоже припадает к земле и, собрав узкой полоской хвост, отступает, подставив противнику незащищенные спину и шею. И победитель редко когда стремится догнать и ударить соперника, принесшего таким образом свои извинения и запросившего мира… Спор, возникший во время танцев, разрешен — выступление продолжается.

Почти так же поступает и глухарь, проигравший поединок.

Извинительная поза глухарей и тетеревов, подставленная противнику шея и поднятые кверху лапы у собак и волков рассказывали о том, что у большинства животных существуют такие правила проведения турниров, которые останавливают грозное оружие соперников, заставляют убрать это оружие в «ножны», а если уж оружие и обнажается во время турнирной встречи, то только для того, чтобы проверить его готовность на случай встречи с настоящим врагом.

Собаки и волки выдержали экзамен на благородство, за ними подтвердили свою природную порядочность и лесные петухи. И теперь мне оставалось поискать подобные правила турнирных встреч у лосей и медведей.

Страшное оружие лосей — острые копыта передних ног — всегда было при себе. К осени у лесных быков появлялись еще в арсенале и тяжелые ветвистые рога…

Каким грозным оружием нападения могли быть рога у домашних быков и коров, мне приходилось видеть не раз… Разъяренный бык сносил рогами заборы, выворачивал ворота, подхватывал на рога подвернувшихся ему людей, нанося им серьезные ранения. Могла и кроткая буренка обернуться вдруг настоящим дьяволом с острыми рогами… Что же тогда может сделать своими рогами-лопатами рассвирепевший лесной бык?..

Ярость и силу лосей знали не только настырные собаки, которые слишком нагло наседали на опасное животное. Один на один лось легко выигрывал поединок с волком, мог удачным ударом передней ноги свалить медведя и оставить его навсегда под елкой…

А что будет, если сойдутся вместе два быка на свой бой-турнир?.. Огромная масса соперников, молниеносная реакция и нежелание отступать…

С берез уже начал падать осенний лист. Он густо застилал таежные тропы и скрадывал шаги человека. Опавшие листья ложились на воду у берега озера и по утрам светились через холодный туман далекими желтыми огоньками.

С появлением осенних листьев на березах лоси вдруг исчезли. Их следы попадались теперь совсем редко, животные не выходили, как летом, к берегам озер, не бродили по окрайкам болот. Казалось, лоси притихли, чтобы вот-вот ринуться в бой.

Первый сигнал к открытию лесных осенних турниров подали лосихи. Они выбирались из крепких, глухих мест и принялись бегать по таежным тропам, оповещая тайгу своими игривыми следами о начале грозных схваток. Следом за лосихами на тропы вышли и быки.

Я находил первые следы быков и чутко прислушивался по утрам, чтобы не пропустить сигнал о начале боя.

Трубный сигнал всегда подает лось-самец, хозяин турнира. Этим сигналом он вызывает соперника и приглашает зрителей-лосих полюбоваться лесными рыцарями. Трубный сигнал-клич вот-вот должен был прозвучать, но раньше призывного крика быка я услышал на берегу озера грозный хрип.

Моя лодка осторожно подкралась к берегу и застыла в кустах. Сквозь ветки ольхи мне было хорошо видно все происходящее на берегу — у самой воды неистовствовал лось.

Его копыта далеко разбрасывали землю, бык отступал, готовился к прыжку и тут же всей тяжестью тела обрушивался на соперника. Соперник не сдавался, и широкие рога-лопаты снова и снова опрокидывали его на землю.

После каждой удачной попытки лось высоко и гордо поднимал свои рога, и мне представлялся случай определить по этим рогам возраст отважного бойца.

На каждом роге у лося было по семи отростков — бойцу было около семи лет. Когда бык немного отступал и отводил в сторону от соперника голову, будто приглашая его первым броситься в атаку, мне удавалось как следует разглядеть лесного рыцаря. Сомнений больше не было — это был мой давнишний знакомый.

Я часто видел этого лося, когда плавал на лодке по глубокому лесному ручью. Он никогда слишком поспешно не скрывался от меня и вполне добродушно относился к человеку. Я назвал его Подвигом.

Сейчас Подвиг уже завершал схватку. Соперник валялся на земле, затоптанный, смешанный с торфом и мхом. Но победитель все еще не мог успокоиться и продолжал скручивать и ломать побежденного своими рогами.

Наконец победитель устал, отошел в сторону, и я внимательно разглядел того, кто был соперником моего Подвига…

Соперником таежного бойца оказался измочаленный теперь ствол не очень большой рябины. Рядом валялись еще и еще поверженные таким же образом деревца. И над ними высоко поднимал тяжелую голову мой боец. Он ждал настоящей схватки. Но перед схваткой следовало поразмяться и провести небольшую репетицию боя.

С места будущего поединка Подвиг не ушел даже на ночь. Утром, еще в сумерках, он огласил тайгу своей трубной песней. Лось протрубил раз, другой и медленно направился вдоль озера.

На открытых местах Подвиг останавливался и снова громко трубил. Наконец ему ответили. Соперник принял вызов, соперник приближался, приближался настоящий бой…

Бой лосей начался несколько необычно. Противники как будто и не собирались бросаться друг на друга. Они остановились на почтительном расстоянии и принялись проверять свои силы на беззащитных деревцах. Казалось, они объясняли друг другу, что каждый из них очень силен и что противник может не рассчитывать на легкую победу, — пусть он лучше все взвесит и прикинет: а не лучше ли ему вовремя отступить и, не дожидаясь боя, признать себя побежденным.

Но лесные быки пока не думали отступать. Вот низко опущены рога, вот первый удар копытом о землю, о корни дерева — и грозный свирепый рык сменил недавнее благородное пофыркивание-предупреждение. И тут же последовал удар рогами.

Лоси сошлись, низко опустив рога и собрав для удара все свои силы. Первым в атаку бросился пришелец. Подвиг встретил его удар своими рогами. Рев, хрип, треск сваленного в схватке дерева, удары и еще удары.

Подвиг пока стоял на одном месте, встречая каждую атаку соперника лоб в лоб. Казалось, вот-вот рога не выдержат, сломаются, и их обломки далеко разлетятся в стороны.

Я закрывал глаза, слышал шум боя, и мне верилось тогда, что это не лоси и даже не другие очень большие животные сошлись сейчас в поединке, а какие-то ископаемые исполины устроили в пятидесяти метрах от меня жестокое побоище.

А соперники все продолжали нападать и защищаться. Чувствовалось, что они теряют силы. Порой один боец вдруг не выдерживал, оседал на бок, и тогда другому представлялся случай нанести свой последний удар в незащищенный бок. Но победивший было бык тут же отступал и начинал готовиться к новой честной атаке, отвергая запрещенный прием.

Схватка продолжалась пока по благородным правилам. Здесь не было места коварству, здесь одна сила встречалась с другой, и одна из них должна была отступить.

И пришелец отступил. Он чаще останавливался, дольше отдыхал, его удары выглядели уже не так грозно, как в начале боя. После очередной атаки он отступил и упал на колено.

И снова Подвигу представлялся случай быстрым ударом в бок закончить поединок. У Подвига еще были силы, он мог продолжать бой, и он продолжил его, но только тогда, когда соперник пришел в себя.

Теперь соперник Подвига только отступал, еле-еле успевая вовремя подставить под удар свои рога…

Еще долго рев и грохот сопровождали отступление пришельца. Потом Подвиг вернулся обратно, снова грозно захрипел и бросился на осиновый ствол. Удар рогами, еще, еще… Наконец разгорячившийся бык остановился и медленно спустился к воде.

Позже я обследовал весь путь отступления пришельца, но нигде не нашел даже следов крови. Подвиг честно выиграл поединок и теперь мог представиться своей даме, сердце которой, он, безусловно, завоевал.

Бой был жарок? Да. И пусть соперники сражались только на рогах, не пуская в ход копыта, пусть, одни рога встречали другие, как встречали клыки одного пса клыки другого во время драки собак, но ведь несчастный случай мог быть? Да. Жизнь лосей — не беззаботное существование комнатных собачек. Вокруг враги: волки, медведи. Впереди зима. Нужны силы. А есть ли эти силы?

Достаточно ли их, чтобы противостоять врагу, чтобы мужественно защитить при случае лосих и лосят?.. Так кому же из двух животных можно доверить на зиму жизнь целого стада? Конечно, ему, Подвигу, который сильней и выносливей.

Именно он, Подвиг, станет отцом новых лосят, чтобы эти лесные телята выросли крепкими и сильными. Такова жизнь лосей в тайге, таковы законы природы этих могучих быков — вот и приходится мериться силами, пугая грохотом падающих деревьев и грозным ревом случайного наблюдателя. Да и как не быть грохоту, когда два огромных животных вытанцовывают друг напротив друга на небольшой полянке, — глядишь, ненароком и заденешь какую-нибудь сухую елку.

Турниры лосей продолжались. Иногда поединки затягивались до вечера, иногда снова вспыхивали на следующий день, но мне не приходилось даже в таких случаях видеть поверженных животных. Приходилось наблюдать другое…

На вызов быка соперник так и не приходил. Рядом паслась лосиха, она ждала начала и окончания турнира, бык ждал соперника, но не дожидался и принимался отводить душу на рябинах, черемухах, березах и осинах.

Наверное, даже такого абсолютно бескровного сражения лосю было вполне достаточно, чтобы утвердиться в своей собственной силе и вырасти на голову в глазах присутствующей дамы.

Турниры заканчивались. Рога, выросшие и как следует окрепшие только к концу лета, честно послужили лесным рыцарям, и теперь лоси-быки собирались расставаться с ними. Да, да, расставаться до следующей осени, до следующего осеннего турнира, как расстается спортсмен с оружием после соревнования.

Рога лосей были настоящим турнирным оружием, которое помогало сдерживать соперника, принимать его удары. Зимой эти огромные рога-лопаты могли только мешать пробираться среди таежных дебрей, и быки спокойно сбрасывали ненужные уже доспехи на первый рыхлый сугроб.

А чем защищаться лосю от врагов, когда волчья стая окружит безрогое животное плотным кольцом?.. Конечно, копытами, острыми копытами передних ног, которые предназначались только для врагов и которые никогда не пускались в ход во время турнира.

Лоси тоже выдержали экзамен на благородство. Грозные лесные быки, наделенные чудовищной силой, по самым честным правилам выявляли среди себя сильнейших. И наверное, потому, что сила иногда может достаться и нечестному существу, и нашла природа еще одно средство избежать ненужного кровопролития, — она наделила лосей специальным турнирным оружием — рогами.

У медведей не было специального турнирного оружия. Но в конце весны — в начале лета они тоже встречались друг с другом, чтобы после серьезного разговора между собой двух, а то и трех героев медведица могла выбрать одного, наиболее достойного.

Мне так и не пришлось ни разу увидеть «рукопашную» хозяев тайги. Только издали я слышал сердитое ворчание бурых соперников и никогда не находил на месте предполагаемого боя павших бойцов и мог честно засвидетельствовать, что большинство медвежьих турниров походило на встречу лося со стволом дерева. Только медведь, как гиревик или штангист, предпочитал доказывать свою силу и ловкость на поваленных деревьях.

С ворчанием он подводил лапу под упавшее дерево, далеко откидывал его в сторону или мимоходом разносил в щепки полусгнивший пень, объясняя таким образом явному или воображаемому сопернику, как он силен.

Большего к боям медведей я не могу добавить, как не могу ничего добавить к той встрече лесных котов, с описания которой я и начал свой рассказ. Но я очень верю, что и у медведей, и у рысей тоже существуют правила, по которым честно ведутся любые встречи на ринге.

Не знаю, посчастливится ли каждому из вас наблюдать встречу на весеннем турнире медведей, рысей, волков, но весенние драки домашних кошек увидит каждый. И хоть покажется вам, что эти драки разъяренных котов очень жестоки, не торопитесь делать категорических выводов, а присмотритесь к встрече двух таких соперников, и, я уверен, вы обязательно отметите, что и этим животным знакомы пути к бескровному разрешению их весенних споров.

МАТРИАРХАТ

Откройте словарь русского языка и найдите значение этого слова — матриархат… Матриархат — это форма родового первобытного общества, в котором группы создавались на основе родства по женской линии. Причем господствующее положение в такой группе занимала женщина-мать.

Мать отвечала за очаг, за пищу, за выбор стоянки. Женщина-мать строго присматривала за порядком, она была верховным вождем, правителем рода и судьей. А мужчинам оставалось только охотиться, нести сторожевую службу и беспрекословно подчиняться хозяйке дома.

Так было на заре становления человека. Позже, когда военные походы и жестокие бои стали основным занятием людей, вождя-женщину сменил диктатор-мужчина. Так появилась новая форма родового первобытного общества — патриархат, но роль женщины-матери в становлении первобытного человека не забылась, и первые страницы книги по древней истории встречают вас теперь этим таинственным, торжественным, но очень понятным вместе с тем словом — матриархат — мать и власть.

Нет, мы с вами не будем вспоминать дальше историю, мы снова вернемся в лес, в небольшую лесную деревушку на севере европейской части нашей страны и внимательно разберем следы волчьей семьи, которая в эту ночь совершила отважный поход и спасла волчат…

Помните подкоп под рубленой стеной амбара и следы стаи, уходящей с победой из деревни… По отпечаткам лап я без труда разобрал, что выручать щенков приходили ночью мать-волчица и волк-отец. В поступке волка и волчицы не было ничего странного. Но вместе с матерью и отцом явились в деревню и два прошлогодних волчонка, два волка-переярка. Маленькие волчата попали в беду, и на помощь им пришли все родственники.

Я выбрал тропу, по которой шли волк и волчица, и пошел следом за ними и спасенными малышами. Там, где следы можно было хорошо разобрать, я без особого труда различал отпечатки маленьких лапок щенков и больших лап взрослых животных.

Лапки малышей часто попадали в след одного из родителей, а следы другого взрослого волка оставались «чистыми», как скажут охотники, то есть не закрытыми другими следами. Выходило, что один из взрослых волков шел впереди, а другой замыкал шествие. След животного, прикрывавшего тыл, был крупнее и шире: сзади шел самец — отец семейства. А впереди отряда, выполняя роль разведчика и отыскивая, а может быть уже и зная заранее подходящее место для нового логова, шла мать-волчица.

Именно ей, ее опыту и знаниям, доверила природа в этом трудном для семьи походе обязанности руководителя. А сила, мощь, живущие в самце, были оставлены пока в резерве — они приберегались на случай жестокой схватки с врагом.

Поход волков завершился удачно. До осени ни волка, ни волчицу никто в лесу не встречал, никто не видел их следов, но в конце августа я первый раз услышал далекий вой — стая начинала свой осенний поход, волки собирались вместе.

Утром после первого волчьего воя я отыскал следы животных: следы молодых, прибылых волчат, родившихся в этом году, следы волков-переярков и следы волка и волчицы.

Отряд шел стройной цепочкой по мокрой лесной дороге, лапы последующего животного точно попадали в следы животного, идущего впереди, — и порой по таким, след, в след, следам волчьей стаи почти невозможно было определить, кто из волков шел первым, вторым, третьим…

Но вот отряд остановился, идущий впереди, видимо, узнал о какой-то опасности и первым резко свернул с тропы. Следом за ним широкими прыжками покинули дорогу и остальные животные — каждый из них уходил в спасительную чащу с того места, где только что стоял, и мне наконец представился случай разобраться, кто же возглавлял поход стаи…

Впереди снова была она, волчица. И как во время летнего рейда в деревню, последним шествовал волк-отец.

И снова мать была впереди. Впереди опыт, беспокойство за семью, умение искать пищу не только для себя, умение, заложенное природой в животное-мать, которая еще совсем недавно приносила добычу своим детям и, голодная, стыдливо отворачивалась от косточки, оброненной щенками.

И вот наступила зима. Глубокий снег лег по тайге, но волки еще оставались в лесу, еще вспахивали, взрывали глубокими, широкими бросками снежную целину в погоне за зайцем. Иногда волков удавалось увидеть — или очень далеко, или совсем рядом при свете луны под окнами моей избушки. Но чаще и тут о жизни этих животных рассказывали только следы. И я опять убеждался, что впереди стаи по-прежнему оставалась волчица. Она первой поднималась с лежки, первой осторожно шагала по наезженной дороге, уводя за собой всю стаю.

Как-то я возвращался домой вдоль низкорослого березняка. Здесь утром мне удалось отыскать следы волчьей охоты за спящими под снегом тетеревами. Свой поход волки начали еще в сумерках и без того хмурого зимнего рассвета и застали тетеревов врасплох. Сейчас, к полудню, волки должны были вернуться в тайгу, отыскать глухую поляну и, уткнувшись носами в пушистые хвосты, заснуть на снегу до новой ночи.

Я тихо катил на лыжах по рыхлому снегу и совсем не думал, что за поворотом, на краю березняка встречусь с волчьим отрядом. Отряд завершал свой поход, волки прежней дорогой возвращались в тайгу, увидели меня, остановились и бросились в сторону. Я успел заметить лишь метнувшихся животных и густые взрывы снега под быстрыми лапами.

Волки бежали недолго. Вскоре они вышли на лесную дорогу, опять выстроились в цепочку, и я снова мог определить, кто возглавляет неутомимый отряд серых охотников… После тяжелой зимней охоты, после долгого полуголодного перехода, когда идущему впереди труднее всех — ведь именно он пробивает в снегу тропу для остальных животных, — первым шел волк-самец, отец семейства. Наконец потребовались его сила, выносливость, которыми природа наделила матерого самца…

Вот тут-то мне и вспомнился термин из учебника истории. Истории нашего общества: матриархат. Значит, что-то похожее есть и у волков — ведь именно волчице принадлежит руководящая роль в отряде.

А стадо лосей, зимнее стадо лесных коров и быков?.. У лесного быка неукротимая ярость бойца, которую он совсем недавно демонстрировал во время осеннего турнира. На зиму несколько лосей собираются вместе. Они вместе защищаются от врагов, вместе совершают короткие и длинные переходы в поисках корма, и всегда во главе такого стада была лосиха, самка-мать.

Что же тогда остается лосю-быку?.. Участвовать в турнирах и прикрывать тылы походной колонны… А что остается глухарям и тетеревам, когда тетерки и глухарки сами, без помощи петухов высиживают и выращивают детей?.. Наверное, этим задиристым петухам остаются только весенние пляски и редкие потасовки. Да, пожалуй, только турниры и считаются у глухарей и тетеревов чисто мужским занятием.

Во время белых весенних ночей природа Севера, казалось, начинала бунтовать против той доли, которую скупо выделила ей короткое лето верхних широт — природа торопилась жить. Жить и днем в мягком тумане последнего умирающего снега, жить и в прозрачном сумраке того периода суток, который в средней полосе нашей страны принято называть ночью.

Я вырос в средней полосе и давно привык к тому, что только за полночь, уже к утру, можно услышать первый голос токующего глухаря-петуха. Но здесь, в северной тайге, в мае месяце чуть ли не у себя над головой я слушал песню глухаря, который начал токовать еще с вечера. Ток шел всю ночь, он продолжался и утром, долгим тихим утром северной тайги, когда весеннее солнце еще не получило права подниматься над лесом так высоко, как в летнее время.

Глухарей было много. Их можно было сосчитать по песням и по тяжелому шуму редких стычек. У меня было время послушать токующих птиц, а попутно и подумать о законах жизни этих чуть ли не самых древних животных нашей страны.

Я много раз слышал, читал, убеждался и сам, что каждую новую весну находит и открывает ток старый, опытный глухарь. Это он первым начинает «чертить» крыльями мартовский снег. Он начинает ту самую игру, которую мы называем глухариной песней и на которую слетаются еще и еще глухари. И конечно, глухарки.

Глухарки были и сейчас на току, неподалеку от меня, за кустами, за порослью сосенок. Певцам надо было отличиться перед ними, показать себя, продемонстрировать ловкость, грацию, а то и силу. Глухарок много. Я слышу их подбадривающее квохтанье, но хорошо знаю: стоит прозвучать в тайге чужому, опасному звуку — и довольное квохтанье глухарок тут же сменится тревожным сигналом. Самцы увлечены, им теперь не до осторожности, и роль сторожей на току берут на себя самки-глухарки… Тревога, крик самки — и глухари прекращают ток, замирают, настораживаются, а то и срываются с места и летят прочь.

Выходило, что и здесь, на турнире, ей, глухарке, отводилась не такая уж второстепенная роль, если от ее внимания зависела жизнь самцов.

Но главный на турнире все-таки самец, петух — это его стихия, это он выбирает место для весенних игрищ…

А если заглянуть сейчас немного дальше… Ток скоро закончится. Самцы удалятся в крепкие, глухие места сменить перо, отдохнуть. А самки? Самки примут на себя заботу, ответственность за потомство. Самка скоро станет матерью, скоро устроит гнездо и выведет глухарят. Но куда улетит она устраивать гнездо?..

Она никуда далеко не улетит — она останется здесь, на краю мохового болота. Здесь, среди сухого кочкарника, бурелома, старых пней и упавших стволов так удобно прятаться глухарятам, здесь, около подгнивших стволов и старых пней, достаточно пищи для птенцов. А когда птенцы подрастут и смогут питаться ягодами, где еще отыщется так много черники, брусники, клюквы?

Это можно проверять каждый год: где был ток, там ищи осенью выводки глухарей, там сразу же после окончания тока будущие матери поделят между собой болото и прилегающие к нему участки леса, и каждая глухарка займет свой собственный «дом». И сюда весной снова прилетит старый глухарь-токовик, чтобы объявить об открытии весеннего праздника.

Нет, все-таки не он, токовик, выберет место, подходящее для песен и ритуальных танцев, — он прилетит туда, где лучше всего устроить гнездо, где удобно остаться с птенцами ей, глухарке. А не она ли, эта глухарка, и диктует по-своему место проведения турнира?..

Лед отошел от берегов, сжался на середине озера и открыл по заливам прошлогодние кочки. С открытой водой на озере появились кряковые утки. И теперь каждое утро в тишине далеко слышится голос селезня: «Жвяк-жвяк, жвяк-жвяк…» Селезень идет низко, красиво, облетает озеро с той стороны, где нахожусь сейчас я, уходит в дальний конец, возвращается обратно и снова зовет утку: «Жвяк-жвяк, жвяк-жвяк…»

И вот первый ответ на призывный крик самца, громкий, нетерпеливый сигнал-приглашение утки. По этому кряканью я и подсчитываю уток на озере: одна, вторая, третья и совсем далеко — четвертая.

Утки находятся друг от друга на почтительном расстоянии. Это расстояние между ними будет выдержано и в период гнездовья, и в период нелетных птенцов. Я подсчитываю голоса уток и уже сейчас, весной, знаю, что в этом году на озере появится три кряковых выводка, что утки уже поделили озеро на личные территории, возможно, уже присмотрели и кочки для гнезд и теперь готовы ответить влюбленному селезню.

Селезень резко сваливается на крыло и падает как раз туда, где только что отозвалась крякуша. Красиво отливает на солнце подвижная шейка самца, поблескивают перья — ухажер старается выполнить свой танец как можно лучше, чтобы понравиться самке.

Неутомимый танцор присмотрел для своего выступления сцену именно там, где уже была утка, где будет ее гнездо, где появятся на свет ее утята. Хозяйка турнира деликатно отвечает самцу, покачиваясь на воде с боку на бок, и даже позволяет увлечь себя в брачный полет. Утке сейчас можно и полетать и поиграть крыльями, но потом она вернется обратно, сюда, к облюбованному ей месту.

Летом селезня почти не увидишь на открытой воде озера, он, как и глухари после тока, забирается в густые заросли, отдыхает от весенних танцев и меняет свой праздничный наряд на будничную одежду. Все лето на озере хозяйкой остается только утка. И селезень уважает ее территорию, «дом» матери и утят, робко обходит стороной владения утиного семейства, от которого он отстранен до осени, до той поры, когда у утят вырастут крепкие крылья. А пока птенцы не летают, селезень отправляется на кормежку куда-нибудь подальше, чтобы не лишать утят пищи.

Волчица, утки, глухарки убедительно доказали, что они пока не собираются отказываться от ведущей роли, что должности матери-воспитателя, самки — разведчика и сторожа, руководителя отряда и хозяйки турнира их вполне устраивают.

Медведица тоже никогда не обращается за помощью к отцу медвежат, а если и встречается с ним, чтобы решить вопросы будущей семьи, то предпочитает принимать его в своем личном хозяйстве…

Весной, в период любви, рядом с ней еще вертятся ее прошлогодние медвежата, они будут считаться малышами все лето и осень. Возможно, кто-то из медвежат останется с медведицей и на вторую зиму и даже пойдет в няньки-пестуны к своим младшим братишкам и сестренкам. Но это будет только на будущий год, через зиму, а сейчас медвежата сами требуют внимания родительницы, и мать не может бросить их, оставить без присмотра хотя бы на некоторое время, чтобы отправиться в гости к ухажеру… А не проще ли ухажеру прийти самому? И в период гона, в конце весны — в начале лета, медведь-самец приходит туда, где проживает медведица.

Гон этих животных, как правило, происходит в границах летнего «дома» медведицы. Она, медведица, определяет место турнира, и она выберет лучшего, если перед ней предстанут сразу два влюбленных кавалера.

А как у лосей? Неужели и у этих мощных, неудержимых быков, которые под трубный клич сходятся на свои осенние турниры, место схватки тоже выбирает самка, лосиха?.. Ведь она должна прийти уже потом на призыв самца, на грохот боя и треск ломаемых быками деревьев. И пусть этот бой из-за лосихи, но уж во всяком случае не она определяет место турнира. Нет, не должно быть так, чтобы заговорило во мне мужское самолюбие…

Я ждал осень, чтобы еще раз увидеть схватки лосей и поддержать престиж представителей мужского пола. Еще по прошлому году я знал, где и когда появлялись разгневанные друг на друга быки, где они рыли копытами глубокие ямы, как бы обнося ими место будущего ринга, где скручивали рогами деревья, пробуя силы, перед тем как подать первый трубный клич — вызов соперника и приглашение лосихе полюбоваться рыцарями.

Гон открыла самка. Самка шало пролетела по лесной дороге, затем свернула на тропу, проскочила опушку и заглянула на открытое место у озера, где, по моему мнению, было бы очень неплохо организовать встречу двух лесных быков. Но здесь в прошлом году турнира не было — он состоялся тогда в другом конце озера.

Лосиха носилась по лесу еще долго, а потом скрылась в мокрой густо заросшей низине. Я обошел низину и не нашел выходного следа — самка, видимо, остановилась здесь передохнуть.

Чуть позже на след самки вышел лось-бык. Запах гона был понятен ему, запах свежего следа лосихи звал за собой. Бык добежал до озера и остановился. Я не рискнул подойти ближе и мог только со стороны слышать частые и тупые удары копыт по земле — лось рыл свои ямы, размечая ими место скорого турнира.

К вечеру бык ушел в тайгу, и я убедился, что ямы были вырыты как раз там, где совсем недавно лосиха сделала короткую остановку. Здесь она потопталась на месте, покрутилась, оставив после себя густой призывный запах.

На следующий день бык явился опять, наломал деревьев, нарыл новых ям и на этот раз уже никуда не ушел на ночь. Потом в утреннем тумане я услышал его глухой низкий рев — не то ворчание, не то хрип. А через день оттуда, где лось приготовил место для схватки, раздался призывный трубный сигнал.

За схваткой двух быков я снова наблюдал с воды, из лодки. Я видел встречу соперников, видел и лосиху, явившуюся на то самое место, которое выбрала она несколько дней назад. И пусть самка явилась только после сигнала быка, но этот сигнал, пожалуй, никак не был приказом — он звучал лишь галантным приглашением даме на бой ради нее.

Приглашение было принято, дама явилась, но только после того, как был вызван соперник. Лосиха медленно и будто безразлично ко всему, что происходило рядом, бродила по воде, изредка дотрагиваясь губами до какой-нибудь веточки, и только иногда посматривала на рыцарей — один из них должен был почетно отступить.

Правда, лосиха не всегда удачно выбирает место для боя. Однажды мне попались по дороге следы турнира, который состоялся около узенькой лесной тропки. Рядом не было никакой поляны, не было открытого места, удобного для встречи рыцарей, — вокруг стоял лес, худой частый ельник. Самцы размесили почву, снесли деревья, но турнир провели все-таки здесь — именно здесь прошла самка, здесь она останавливалась, наследила, оставила запах мочи, и здесь появилась затем первая яма, вырытая самцом.

Я хочу прервать описание и вспомнить о рябчике-петушке, о наших певчих птицах, о гагаре-отце и о волке. Им тоже достаются летние хлопоты, им приходится воспитывать и кормить детей, есть и такие семьи, где только отец отвечает за воспитание потомства. Но все же основную нагрузку воспитателя, кормильца, педагога и в мире птиц, и в мире зверей все-таки несет мать, в то время как большинству самцов летом предоставляется право или линять, или бродить в поисках пищи только для самих себя. И не потому ли именно мать и становится подчас вожаком стаи?..

Лось-бык силен и быстр. Летом ему почти не опасны никакие хищники. Что надо знать ему для сохранения собственной жизни? Он должен уметь предвидеть опасность и вовремя от нее уйти. И он легко уйдет от врагов по крепкой летней тропе… А лосиха с лосенком?.. Разве убежать новорожденному лосенку от волка или медведя… Вот почему мать-лосиха должна быть внимательней, осмотрительней лося-быка — она должна куда раньше, чем лось-бык, предугадать опасность и заранее увести своего лосенка… Ну, а если отступить все-таки не удастся?.. Тогда лосенок затаивается, остается под кустом можжевельника, под елкой, а мать проводит маневр отхода, уводя врага за собой.

Эти знания, этот опыт матери не гаснут и зимой, когда лоси собираются в небольшое стадо. Эти знания, этот опыт и дают право лосихе занять место вожака в таком стаде — ведь вожак всегда более опытное животное.

Но мать умеет не только вовремя отступить от врага, укрыть потомство. Яростно и беззаветно она защищает своих детей. Наверное, не случайно считают, что в летнем лесу самый опасный медведь — это медведица-мать.

Ярость медведицы известна не только людям, но и медведям-самцам… Как-то, возвращаясь с дальнего таежного озера, я увидел след медведя-самца. Медведь отправился в осенний поход к овсяным полям. Ему предстояла долгая дорога, он шел спокойно и уверенно и, кажется, совсем не испугался, когда на его пути встретилось хозяйство другого медведя.

В период осенних походов на овсяные поля медведи на время как бы забывают договорные обязательства друг перед другом, подчас не обращают внимания на границы чужих «домов» и не слишком считаются с территорией соседа. Этот путешественник тоже не остановился перед чужой границей, он миновал хозяйство соседа и двинулся дальше по тропе.

Тропа была кратчайшим путем. Она выводила на небольшую лесную дорогу, по которой и следовало пробираться к овсяному полю. Но медведь неожиданно свернул с тропы и вышел на дорогу по широкой, невыгодной дуге, будто предусмотрительно обогнул опасное место.

Причина замешательства путешественника открылась тут же — на его пути лежали следы медведицы и ее малышей. Медведица не рискнула отправиться в дальнюю дорогу к овсам с крошечными медвежатами, она оставалась дома, и медведь-самец, который только что не обратил внимания на границы владений другого медведя-самца, покорно отступил перед владениями медведицы-матери.

Мне не раз вспоминались ярость и мужество матери, когда приходилось наблюдать жизнь деревенских собак… Не так уж редко между собаками мужского пола возникали громкие споры. Предметами недоразумения могли быть полуобглоданная кость, кусок старой шкуры, а то и просто личная неприязнь или дурной характер одного из соперников…

Сегодня утром два кобеля чуть не перегрызлись из-за куска полусгнившей лосиной шкуры. Шкуру откуда-то стянул Моряк, большой вислоухий пес. Но добыча понравилась и Шарику. Шарик впился зубами в смрадный кусок и потянул его к себе. Моряк деликатно предупредил наглого собрата хриплым рыком. Но Шарик то ли не понял предупреждения, то ли просто решил не обращать внимания на него.

Сверкнули клыки, и завязалась драка. Но драке не суждено было продолжиться. От избы поднялась небольшая ласковая собачонка Копейка и бросилась к дерущимся. Копейка была ниже ростом, и ей пришлось подняться на задние лапы, чтобы каждому из склочников адресовать свой неодобрительный рык.

Зарычала Копейка негромко, ее голос не мог, конечно, заглушить вопли дерущихся, но свалка почти тут же прекратилась, и Шарик покорно отступил от чужой добычи.

Шарик и Копейка принадлежали одному и тому же хозяину, они вместе вернулись к порогу своего дома, шкура осталась на земле, и к ней через короткое время потянулся ее настоящий владелец — Моряк.

Моряк не состоял с Копейкой в родстве ни по крови, ни по принадлежности к одному и тому же двору. По логике он должен был проиграть. Копейка должна была решить этот спор в пользу своего Шарика, но этого не случилось. Справедливость восторжествовала после вмешательства собаки-самки. И я очень верил тогда, что у животных должно быть и, вероятно, есть глубокое уважение к собрату женского пола.

Может быть, это уважение держится только благодаря памяти о той ярости, с которой мать умеет постоять за своих детей, а может, истоки такого уважения идут и дальше — к опыту и уму самки.

Видимо, в животном мире именно на долю самки и выпадает роль хранителя морали. Она умеет разогнать сцепившихся самцов, умеет спасти семью или стаю от голода, перенеся свою материнскую мораль, законы матери на всех доверившихся ей животных.

Да, все-таки матриархат. Не всегда ясно, порой скрытно, но существует тот механизм, который отводит самке не так уж редко определяющую роль.

А как же гуси? Ведь у гусей должность вожака вроде бы занята гусаком, а не гусыней… Гуси все время живут стадом, на гусыню ложится забота о потомстве. А что делать тогда гусаку, зачем он, если у него не будет никаких обязанностей в стае? Вот и выделен на должность сторожа у этих птиц гусак, не занятый высиживанием.

Но есть и еще одно обстоятельство в пользу гусака-вожака: самец обычно сильнее. Вспомните волка-самца, пробивающего дорогу для всей стаи в глубоком снегу… Перелеты гусей трудные, утомительные, в пути может быть все, могут выбиться из сил неокрепшие птенцы, могут отстать и другие птицы. Как быть в этом случае?

В каждой стае существует закон подражания вожаку. И он, самый сильный гусь, еще не падает вниз, еще может тянуть и тянуть за собой всю стаю к желанному месту отдыха. Крылья вожака работают четко, уверенно, и другие птицы, хотя и из последних сил, летят за ним.

Если вам посчастливится, понаблюдайте внимательно за стаей журавлей, поднявшихся с болота в свой первый тренировочный полет, и обратите внимание, как ведут себя птицы в воздухе. Обычно в это время и утверждается роль вожака, если старый уже не может вести за собой стаю. Но не только выборы вожака — задача тренировочных полетов. Посмотрите, как стая ходит кругами над тайгой. Круг, еще круг, высоко-высоко у вас над головой. Впереди вожак. Круги ровные, не ниже и не выше. Но вот вожак чуть приспускает крыло, чуть скользит вниз, в сторону — и по очереди все птицы выполняют спуск. Вот спуск окончен, резкий взмах крыльями — и вся стая снова круг за кругом учится подражать вожаку.

Как бы я хотел знать, глядя на стаю журавлей, пробующих силы перед дальним перелетом на юг, кто из птиц все-таки поведет стаю, кто из них лучше знает дорогу, кто запомнит эту дорогу обратно?.. Возможно, он — журавль. Но не удивлюсь, если и она, самка, окажется впереди стаи, а тем более тогда, когда журавли возвращаются домой, — ведь кому, как не ей, лучше всех помнить то место, где снова можно устроить гнездо и вывести маленьких журавлят…

А как у других стадных и семейных животных?.. Наверное, также. Тогда, когда требуется сила, когда совершаются длительные перелеты, переходы, многомесячные миграции в поисках корма, когда у животных много врагов и с ними приходится часто вступать в бой, когда основная задача стада или стаи — организовать оборону, тогда во главе должен стоять, наверное, самец, свободный от семейных дел, более сильный, всегда готовый к борьбе…

Мы еще очень мало знаем о поведении животных. Впереди много интересных и неожиданных открытий. И может быть, одно из них расскажет нам, что в стае, где вожаком выбран самец, существует своеобразный консультант, в роли которого выступает самка-мать. Но если даже такое открытие не будет никогда сделано, все равно мы можем говорить о своеобразном матриархате у животных, ибо вся жизнь наших четвероногих и пернатых соседей — от брачных игр, через трудные периоды воспитания потомства и зимней бескормицы, до новых танцев и турниров — строится вокруг нее, вокруг самки-матери…

ЯЗЫК — КАКОЙ ОН?

Моего нового друга звали Черепком… Черепок был медведем, не слишком маленьким, чтобы сразу испугаться меня, и не очень большим, чтобы наотрез отказаться от знакомства с человеком. Он жил около лесной поляны, которую называли Череповым. По названию поляны я дал имя и этому медведю. С тех пор в лесу и появился мой Черепок.

Наше знакомство состоялось по моей инициативе. Было тихое раннее утро, когда по росе можно было легко узнать, кто из лесных жителей уже выходил на поляну. О визите медведя рассказала мне неширокая борозда следов. Трава, смятая лапами животного, уже успела подняться, но была суха — медведь отряхнул росу с листьев и стеблей, и теперь через поляну лежал хорошо заметный след большого зверя.

Там, где тропа обошла почерневший от времени пень, я выложил медведю свои дары. На пеньке остались рыба и сухари.

К вечеру я обнаружил, что медведь подарки принял. Наступил новый день, и новые подношения украсили медвежий стол.

Пенек и время завтрака медведь запомнил скоро. И теперь наступила очередь сделать новый шаг к сближению…

В тот день я появился на поляне с небольшим опозданием и совсем близко увидел своего Черепка. Медведь посмотрел на меня не слишком любезно и, недовольный, поплелся в лес, не забыв все-таки по пути еще раз заглянуть к своему пеньку. Пенек был пуст. Черепок исчез в кустах, а я подсел к медвежьему столу и положил на него угощения.

Теперь мне оставалось только надеяться, что медведь не очень испугался человека и вскоре вернется обратно. Я отошел от пенька, прислонился к стволу черемухи, и почти тут же на поляну выкатил Черепок. Он осмотрелся и напрямую зашагал к пеньку, будто еще раз решил проверить, приготовили ему сегодня завтрак или нет?..

Чем меньше оставалось до пенька, тем шаги Черепка становились нетерпеливее и тем чаще потягивал он носом воздух. Вкусный запах, наверное, радовал медведя, и эту радость Черепок выражал уморительным движением.

Обычно нос медведя умеет выделывать такие сложные движения, что медвежьи гримасы оставляют далеко позади умение наших собак строить собачьи рожицы.

Но медвежьи лапы занимали меня еще больше, чем медвежьи ужимки.

Медведи нередко передвигаются только на задних лапах, оставляя передние для какого-нибудь занятия. Передними лапами они загребают сочные метелки овса, нагибают стволы рябин, чтобы добраться до красных ягод, устраивают себе постели из еловых веточек, ворошат муравейники и старые пни. Медведи не всегда подбирают найденную на земле пищу языком — частенько подхватывают с земли передней лапой. И сейчас около пенька Черепок совсем не собирался по-собачьи, языком, подбирать вареную рыбу. Он медленно приподнялся над своим столом, правой лапой слегка поворошил мои дары, а потом по частям отправил их себе в рот.

Рыба исчезла в медвежьей пасти мгновенно. Для плотного завтрака моих гостинцев Черепку явно не хватало. Он вопросительно посмотрел на меня, ничего не дождался и вразвалочку отправился на поиски еще какой-нибудь пищи.

На следующий день я снова умышленно опоздал. Черепок так же ждал меня на поляне, но уже не собирался, как вчера, уходить при встрече. И тогда я решил выложить угощение прямо на его глазах.

Медведь внимательно следил за каждым моим движением, тут же направился к пеньку, быстро съел рыбу и уставился на меня.

Мы стояли друг напротив друга на глухой лесной поляне, медведь и человек. Черепок стоял на задних лапах и не особенно доверчиво посматривал на меня. Потом выражение его морды изменилось, стало спокойней, нос вытянулся в мою сторону, а голова наклонилась набок, и Черепок как бы заговорил со мной всем своим видом: «Ну, посмотри на меня, пожалуйста. Ну, неужели тебе жалко для своего друга еще немного сухарей или, на худой случай, две-три вареные рыбешки?»

Рыбы у меня больше не было, оставалось лишь совсем немного сухарей, которые я припас для своего собственного обеда. Но что не сделаешь ради настоящей дружбы — и я протянул Черепку сухари.

Лакомство из рук медведь, конечно, не взял, терпеливо дождался, когда я отойду от пенька, умял сухари, уселся на задние лапы и снова скорчил просящую рожицу. Голова медведя наклонялась из стороны в сторону, покачивалась сверху вниз, нос то опускался, то поднимался, глаза то поглядывали на меня исподлобья, то смотрели просяще и трогательно.

В движениях и гримасах Черепка было столько комичного, что я не мог удержаться и заговорил с медведем на его собственном языке… В ответ я тоже покачивал головой, заводил глаза, будто вместе с ним сожалел о том, что лакомства больше нет. Поймет ли он?.. И Черепок все понял, он прекратил выпрашивание, как мне показалось, грустно посмотрел на меня и, еле передвигая ноги, поплелся восвояси.

Во время следующей встречи я решил не угощать медведя до тех пор, пока он сам не попросит меня об этом.

Черепок так же оказался на месте в назначенное время. Я подошел ближе к пеньку и уселся на землю. Медведь тут же обследовал свой стол, ничего, конечно, не нашел, нетерпеливо направился ко мне и, как в прошлый раз, принялся выпрашивать лакомство. Я не отвечал. Черепок повторил свою просьбу, и тогда получил от меня в ответ «холодный отказ».

«Холодный отказ» на медвежьем языке звучал примерно так же, как и у людей, когда в ответ на чью-либо просьбу мы молчим и только отрицательно покачиваем головой, как бы говоря про себя: «Нет, нет».

Черепок, видимо, понял мои жесты, отошел от пенька, сердито уставился на меня и негромко заворчал. Я еще раз повторил «холодный отказ», Черепок заворчал еще рассерженней и принялся нетерпеливо переступать с ноги на ногу.

Я не хотел портить наши добрые отношения и не стал дальше расстраивать своего покладистого друга — я ответил Черепку тем самым жестом согласия, которым не слишком занятая медведица отвечает своим детям на их предложение устроить веселую игру. Когда медведица соглашается с просьбой медвежат, она немного приподнимает голову, опускает ее, снова приподнимает, будто говорит им, покачивая головой: «Сейчас, сейчас, хорошо, хорошо…»

«Хорошо, хорошо, Черепок, я не буду больше злить тебя… Сейчас, сейчас я достану рыбу и сухари… Сейчас, сейчас…»

В тот день Черепок впервые провожал меня обратно с поляны. Нет, он не плелся сзади, а уверенно шел сбоку и довольно раскачивал головой. В конце поляны я остановился и по привычке именно так прощаться с людьми приветливо махнул медведю рукой. Медведь, видимо, не понял этого жеста людей, растерянно остановился, и мне пришлось попрощаться с ним еще раз, но уже на его собственном языке.

Я чуть-чуть нагнулся вперед, опустил руку, и, слегка покачиваясь из стороны в сторону, сделал несколько шагов назад. Так всегда расходятся медвежата и взрослые медведи, чтобы и дальше остаться хорошими знакомыми. Черепок, конечно, должен был знать эту фразу медвежьего языка, он внимательно посмотрел на меня, но вместо ответа вдруг состроил такую жалобную рожицу, что я не мог не рассмеяться.

Голос человека озадачил и даже напугал животное. Медведь насторожился, высоко поднял голову, сложил на животе передние лапы и готов был вот-вот перевернуться на задних и быстро умчаться. Положение надо было спасать, и я решил спасти его несколько необычно…

Я вспомнил, что многие животные прекрасно разбираются в интонации человеческого голоса, и решил продолжить начатый было разговор на своем собственном языке тихо и ласково.

Черепок тут же уставился доверчивыми глазами и состроил добродушную рожицу. Мы тепло попрощались до завтрашнего утра и разошлись каждый по своим делам.

Вот и весь короткий рассказ о дружбе человека и медвежонка-юноши. В этой дружбе два совершенно разных представителя животного мира нашли общий язык. Значение моих слов Черепок, конечно, не понимал — они были для медведя только сигналом: сигналом — приглашением к завтраку, сигналом-прощанием. Иногда я очень строго разговаривал с Черепком, и тогда мои слова были для него сигналом-предупреждением.

Пожалуй, этих сигналов никак не хватило бы нам для взаимных объяснений. И вот тут мне на помощь пришел другой молчаливый язык животных — язык жестов. Я старался запомнить каждое движение своего друга, отмечал про себя, чем это движение было вызвано, какое действие следовало за тем или иным жестом. А потом перед зеркалом дома подолгу разучивал медвежий язык.

Медвежий язык действительно существовал. На этом языке разговаривали животные-собратья, им пользовалась медведица для объяснений с медвежатами, и отдельные фразы-жесты этого языка оказались вполне доступными и человеку.

Представьте себе, что вы встретились с незнакомцем, который не знает вашего родного языка. Потом, если потребуется, вы отыщете соответствующий разговорник, обратитесь к помощи переводчика. Но сейчас, когда встреча только состоялась, как понять, как разобраться, с добром или злом подошел к вам незнакомый человек?

Еще в детстве мы с вами учились по лицу матери сразу угадывать, сердится она или нет и можно ли именно сейчас начать трудный разговор о неудовлетворительной оценке в дневнике. А может быть, подождать, перенести этот разговор до вечера, когда мамины глаза станут добрей?.. Конечно, лучше подождать.

Вот мы и приняли с вами очень важное для нас решение, не задав матери ни одного вопроса и не услышав от нее ни одного слова. Но беда в том, что мать тоже умеет по нашим глазам, по выражению наших глаз сразу определять, что сын или дочь сегодня вернулись из школы в плохом настроении. Нам с вами не удалось перехитрить родителей. Мать требует расстегнуть портфель и показать дневник.

Нас подвело наше лицо, подвело выражение глаз, чуть-чуть приспущенные плечи, еле заметное беспокойное переступание с ноги на ногу или слишком долгое молчание. Точно так же подводят порой человека, задумавшего плохое, сердитое или хитрое выражение глаз, нахмуренные брови, чуть приподнятые плечи, напряженная фигура — и вы без труда разбираетесь, что незнакомец пожаловал к вам с дурными намерениями. И не надо переводчика, не надо соответствующего разговорника, чтобы понять, разобраться, добрый или злой человек перед вами.

А сколько раз, играя, прячась от кого-то, вы коротким взмахом руки приглашали товарища следовать за собой или приказывали ему подобным жестом мгновенно остановиться. Это тоже фраза языка жестов, дошедшая к нам с тех времен, когда человек только-только учился говорить.

Звуковой язык медведей беден, ему никак не сравниться с языком человека, вот и приходится животным прибегать к помощи жестов и внимательно следить за каждым движением собрата — ведь подчас совсем незаметное для человека движение медведя может говорить другому медведю, что его собеседник, например, не в духе, что он не потерпит сейчас никакой фамильярности.

Незаметный поворот головы, приподнятое плечо, присогнутая лапа, чуть опущенный к земле нос могут очень подробно рассказать о настроении и желании животного. И тогда вам откроется интереснейшая дорога в таинственный мир животных, дорога, в которой вы будете на равных беседовать с лисами и волками, воронами и журавлями. А представьте себе, как много вопросов можно будет задать тогда животным и как просто будет тогда ответить на те вопросы, которые все еще остаются для нас глубокой тайной…

А может быть, все это фантазия?.. Нет… Я долго учился разговаривать с медведями на их языке, они учились понимать мои слова-сигналы, первые уроки были успешными, но медведи все же оставались медведями, животными осторожными и скрытными. Они не всегда любезно соглашались поведать мне свои тайны, и часто мне приходилось подолгу ждать, когда мой угрюмый собеседник явится для очередного разговора.

Часто после длительных поисков таких сговорчивых медведей я, возвращаясь обратно к себе домой, в небольшую лесную деревушку, с интересом наблюдал за другими разговорами, разговорами между собой наших деревенских собак… Правда, язык жестов собак был менее доступен человеку для воспроизведения, чем язык медведей. Собаки передвигались только на четырех лапах и очень редко в своих беседах прибегали к помощи лап, их физиономии были не такими подвижными, как у медведей, а главное, в своих разговорах собаки чаще всего пользовались хвостами — вот почему мне чаще оставалось быть лишь свидетелем и переводчиком бесед псов друг с другом…

Угол моего дома почему-то нравился большому, медлительному псу Дозору — здесь он оканчивал свой день и здесь встречал каждое новое утро. Кем он был для меня, этот облезлый, поджарый пес сивой масти — всего лишь покладистой, послушной собакой-стариком, который покорно доживал свой не очень долгий, но трудный собачий век. Но для Орешки, для мохнатого щенка-увальня, Дозор был чем-то большим…

Каждое утро нескладный кудлатый щенок появлялся около Дозора, добивался у старика внимания, а то и получал разрешение потрепать грозную матерую холку своего старшего друга.

Последнее у собак, видимо, называлось игрой. Орешка по причине щенячьего положения всякий раз долго собирался, прежде чем обрушивался передними лапками на широкую шею Дозора, но дальше страсти разгорались, щенок, захлебываясь, рычал в мохнатой шерсти взрослой собаки, отскакивал в сторону, снова с грозным визгом бросался на старика, а то ненароком и впивался крошечными зубками в громадное ухо старого охотника.

Зубки были острые. Дозор чувствовал боль, легонько отпихивал малыша носом, отворачивал голову, иногда даже показывал клыки, но игра все-таки продолжалась…

Такая игра могла повторяться каждый день, если у Дозора было подходящее настроение… Но сегодня Дозор играть не собирался. Орешка не знал этого и, как всегда, остановившись на почтительном расстоянии, принялся выпрашивать у своего старшего друга разрешение подойти поближе.

По неписаному закону уважения силы и опыта почтительное расстояние сохранялось всегда между щенками и взрослыми собаками. Но это расстояние могло быть сокращено, если главный партнер по переговорам давал свое согласие.

Орешке шел всего третий месяц, но законы четвероногого общества были ему уже известны. И сейчас, достигнув запретного рубежа, щенок принялся демонстрировать свою персону… Он обошел по кругу спящего пса и остановился. Дозор не отзывался. Орешка обиженно посмотрел на молчавшего старика и отправился по кругу в обратную сторону. Окончен второй круг, третий, и только в конце четвертой попытки щенка заявить о своем присутствии Дозор соизволил открыть глаза.

Орешка преобразился. Крошечный хвостик взметнулся вверх и улегся на спину веселым калачиком. Казалось, вот-вот последуют радостное повизгивание и дружеские объятия. Намерение одного партнера начать игру было выражено, но второй еще не заявил о своем согласии, и Орешке предстояло ждать и ждать.

Щенок улегся на землю, высоко поднял голову, вытянул впереди себя лапки, уставился на Дозора и ждал, заняв ту позу, которая на нашем языке называется «позой ожидания».

Ждать пришлось долго. Дозор проснулся, увидел щенка, но разрешения приблизиться к себе еще не давал. Ждать непоседливому щенку, конечно, не хотелось, и Орешка предпринял следующий шаг к сближению — он занял позу «привлечение внимания»…

Голова опустилась на лапки, а хвостик быстро-быстро завилял, будто говоря Дозору, как не терпится щенку, как хочется ему повозиться… От Дозора требовалось совсем немного — если бы он тоже вытянул впереди себя лапы, опустил на эти лапы голову, внимательно посмотрел на щенка и тоже чуть-чуть вильнул в ответ хвостом. Но старик продолжал молчать. Даже больше — он отвернулся в сторону.

Орешка снова переместился по кругу, снова отыскал глазами Дозора, снова опустил голову на лапки, завертел хвостом, но, не получив разрешения и на этот раз, приступил к следующему этапу переговоров.

Следующий этап переговоров Орешка начал с жеста «приглашение к игре»…

Этот жест, пожалуй, знаком многим, кто умеет внимательно отнестись к желаниям своей собаки… Собака припадает перед вами на передние лапы, отскакивает назад, будто приглашает за собой, снова припадает к земле, кокетливо виляет хвостом — причем хвост не раскачивается из стороны в сторону, а мелко-мелко дрожит, выдавая то нетерпение, с которым пес ожидает вашего положительного ответа.

Но вместо «положительного ответа» Орешку ждал сегодня «холодный отказ»… Смысл холодного отказа был одним и тем же, как у собак, так и у медведей. «Нет, и только нет», — заявлял медведь, отрицательно покачивая головой и сердито отворачивая нос в сторону. Я никогда не видел, чтобы собаки в ответ на предложение собрата по-медвежьи покачивали головой, но отворачиваться в сторону они умели.

Дозор хорошо знал этот жест «холодного отказа». Но разве мог Орешка, щенок, который не чаял души в лохматом добром Дозоре, покорно мириться с крушением всех его сегодняшних надежд. Нет, уж лучше попробовать навязать другу свои условия.

Впереди был запретный круг, запретная территория, ее надо было преодолеть, и преодолеть без разрешения.

Как быть, как посетить недозволенную территорию, не опасаясь наказания за наглый поступок?.. А если рассказать, что в твоем поступке нет ничего, кроме желания подойти поближе, что ты вовсе не имеешь к хозяину дома никаких территориальных претензий, что ты только честный турист, на время посетивший чужую страну?.. И Орешка поджал хвост, низко опустил к земле голову, уложил глубоко на затылок уши и на полусогнутых лапках, почти ползком направился к Дозору…

Иногда, наказав пса, хозяин пугается: «А вдруг собака обидится и перестанет подчиняться?» И тут же после ремня или палки такой неудачный воспитатель заставляет собаку выполнить команду: «ко мне», чтобы убедиться в ее полном послушании.

И пусть потом вы огладите животное, пусть даже сунете ему кусок сахара, но перед этим вы всегда унизите только что наказанную собаку. У собаки еще не прошел страх, она еще чувствует боль, но человек зовет ее к себе… Как поступить? Не послушаться и снова получить наказание? И пес опускает голову, трусливо поджимает хвост и опасливо, с оглядкой приближается на зов…

Поза, которую принял Орешка, решив без спроса приблизиться к Дозору, никак не была позой «унижения». Позу «унижения» выработал у собаки человек, взявший в руки палку. У собак есть другие извинительные позы… Поза «покорности» или «белый флаг», когда менее сильный пес опрокидывается на спину перед более грозным соперником…

Есть у собак и другая поза, заявляющая о мирных намерениях — поза «полного доверия или примирения». В этом случае пес подставляет сопернику свою незащищенную шею, и спор почти тут же прекращается.

Орешка же занял позу, которую собаки, видимо, понимают как жест «полного расположения и глубокого уважения к партнеру». Да, этот жест очень похож на позу только что избитой и униженной собаки, но он никогда не сопровождается мелкой трусливой дрожью глубоко поджатого хвоста. У настоящих собак не положено дрожать друг перед другом, и поэтому Орешка, еще не знакомый ни с ремнем, ни с хворостиной, хотя и осторожно, но уверенно приближался к Дозору…

Дозор рядом, рядом его большой влажный нос, до которого вот-вот можно будет дотронуться. Сейчас он, Орешка, остановится, свернет калачиком хвостик и снова пригласит Дозора к игре. Запретный рубеж пройден… Но несговорчивый пес снова отвернул голову и приподнял над клыком губу.

Нет, взрослый пес не зарычал, не встретил щенка грозным оскалом — «жест предупреждения» не был завершен и вместо «убирайся вон» Дозор на своем языке произнес лишь: «Оставь меня в покое». Но Орешка все понял и послушно отступил.

Ну что поделаешь, если его старый друг отказался сегодня немного поиграть. Придется ждать следующего утра, а пока надо извиниться перед Дозором, попятиться назад, выйти из чужого дома, а там снова поднять хвостик, насторожить уши и, оглядевшись по сторонам, поискать себе другое занятие…

За таким разговором двух собак: нетерпеливого Орешки и флегматичного Дозора — я мог наблюдать почти каждое утро.

«Выпрашивать» разрешение подойти поближе, «холодный отказ», «привлечение внимания», «глубокое уважение», «серьезное предупреждение» — это и есть перевод отдельных немых фраз языка жестов, того самого языка, которым с успехом пользуются наши четвероногие друзья.

Язык жестов хорошо был знаком и волкам. Мне очень редко приходилось наблюдать разговор этих быстрых и осторожных животных, но все, что удалось подметить, склоняло меня к мысли: язык собак и язык волков очень похожи друг на друга…

«Жест полного доверия или примирения», когда сопернику подставляется самое уязвимое место — шея, «серьезное предупреждение» — оскал зубов и даже жест «приглашение следовать за собой» у волков и собак были одни и те же.

Жест «приглашение следовать за собой» я наблюдал у волков только однажды… Это было в начале зимы. Стояли тихие лунные ночи. В это время я подолгу не засыпал и, лежа в постели, чуть прикрутив фитиль в лампе, с интересом следил за мышами, которые по ночам забирались ко мне в дом и носились взад и вперед по полу, таская у меня сухари и пряча их в свои хранилища.

В ту ночь тоже было тихо, лишь шорох суетливых зверьков да редкое потрескивание фитиля в керосиновой лампе говорили, что хозяева дома еще не уснули. Но вдруг какое-то беспокойное чувство осторожно подняло меня с постели. Я заглянул в окно и увидел волков.

Волки сидели у меня под окнами, рядом с крыльцом, как собаки, которые только что вернулись домой. Зачем они пожаловали сюда — я не думал об этом. Я просто видел при свете луны больших и удивительно спокойных для такого визита животных, видел их чуть-чуть голубоватые тени на горящем снегу, небольшие настороженные уши, расстеленные сзади хвосты и широко расставленные передние лапы.

Потом один из ночных гостей приподнялся, медленно направился за угол дома, вернулся немного погодя, подошел к своему собрату и, почти уткнувшись носом в его плечо, выписал крутую дугу в сторону зарослей ольшаника и, не сбавляя шага, отправился прочь от моего дома…

Сколько раз я наблюдал точно такое же поведение собак… В той деревушке, где я наблюдал разговоры Орешки и Дозора, жил неугомонный и смелый кобелек Налетка. Рыцарь без страха и сомнения, Налетка мог бы претендовать на должность вожака, если бы эта должность не была уже занята другим псом. У наших собак вожак уже был, и талантливый пес частенько отправлялся в дальние походы, видимо надеясь найти такое государство, где можно стать настоящим королем.

Из бегов Налетка всегда возвращался усталым и голодным. Иногда его ухо или нос украшал свежий шрам. В таком случае Налетка молча укладывался под забором и отдыхал от ратных подвигов. Но бывало, пес возвращался в деревню возбужденным и по очереди обходил всех собак, предлагая им следовать за собой.

Так же, как волк под моим окном, Налетка направлялся к собрату, выписывал около его носа небольшую дугу и делал несколько шагов в ту сторону, куда следовало, по его мнению, идти воевать. Объяснив таким образом соплеменнику в общих чертах цели и направление похода, Налетка поворачивал к нему голову как бы проверяя, понял или не понял его собрат. Обычно такой прием достигал цели и приглашенный следовал за Налеткой.

Жест «приглашение следовать за собой» был знаком и волкам. Волк, к которому обратился его собрат, пожелавший покинуть мое хозяйство и пойти куда-то дальше, тут же поднялся и поплелся следом. За ним поднялись все участники ночного похода, и скоро стая исчезла за бугром.

Молча, без единого звука, волки приняли решение двигаться дальше, как принимаем мы решение двигаться за товарищем, махнувшим нам рукой. Да и сам жест чем-то очень напоминал взмах руки человека. Рука, так же как нос собаки, начинает выписывать дугу из глубины в ту сторону, куда мы зовем за собой человека.

Это небольшое сравнение подсказало мне путь к первому разговору с собаками на языке жестов… Если вам когда-нибудь приходилось воспитывать щенка или хотя бы читать книги о дрессировке собак, вы должны знать, что в общении с собакой человек пользуется часто рукой для подачи сигнала на расстоянии.

Вытянутая вперед рука означает для собаки команду «сидеть», поднятая вверх приказывает собаке лечь. Эти приказы и команды приходят к собаке в результате дрессировки. Порой для успешного обучения подобным командам требуется время. Но вспомните, как легко принимает пес другой ваш сигнал, поданный рукой. Достаточно иногда просто похлопать рукой по колену, и пес, который еще никогда не слышал команду «ко мне», направится к вам.

В походах по лесным тропам меня всегда сопровождали собаки. Я никогда не стремился добиться от своих четвероногих друзей беспрекословного выполнения стандартных команд, предписанных руководствами по дрессировке, — я, как мог, всегда пытался объяснить своим собакам цель того действия, которое требовалось совершить. Одни из моих четвероногих друзей понимали меня с полуслова, с другими приходилось возиться очень долго, но все мои спутники-собаки почти сразу же принимали мое приглашение «следовать за мной», когда я поднимал руку и медленно вел ее в ту сторону, куда звал их.

Эта наука приходила еще к малолетним щенкам без всяких поощрений и наказаний с моей стороны. Взмах руки, приглашающий следовать за собой, видимо, и был той первой фразой языка жестов собак, которую мы без труда научились произносить. А дальше? А как дальше пойти в ту сторону, где состоятся настоящие переговоры с собаками на их языке?

Я не буду строить догадки о будущих увлекательных переговорах, я просто подскажу тем, кто захочет по-настоящему заглянуть в мир животных, как начать такие переговоры…

Вам не приходилось замечать, как ведут себя не очень солидные собаки рядом с более внушительным собратом… Собаки одинакового роста и одинаковой силы могут затеять игру почти сразу же после взаимных приветствий хвостами. Но предложить запросто шутливую возню солидному псу собака помельче не всегда осмелится.

Но вот солидный собрат опустился на землю, прилег, и пес поменьше тут же направляется к нему. Дальше может последовать отказ от игры, но право совершить первый шаг менее представительная собака уже получила.

А теперь вы попробуйте подойти к незнакомой собаке или подозвать ее к себе. Если собака необщительна, труслива, то добиться встречи бывает не так-то просто. А теперь присядьте перед такой собакой и повторите приглашение — вероятность встречи сразу увеличивается: вы перестали быть недоступным, присев, опустившись на один уровень глаз с собакой, вы повторили действие того солидного пса, который опустился на землю перед своим собратом. Итак, встреча состоялась — начало переговорам положено… Теперь дело только за вами.

Как мне хотелось порой осторожно подойти к лисе, посетившей мусорную кучу, что была рядом с моим крыльцом, присесть, стать сразу доступным для животного и на его языке задать вопросы. Тогда не надо было бы долго разбирать следы, прятаться, подкарауливать, ждать редких встреч на морозе и под дождем. Тогда все, что достается натуралисту с таким трудом, стало бы легче и проще. И наверное, люди успели бы еще до тех пор, как будут уничтожены все хищники, узнать о них настоящую правду.

Но преследователи с ружьями пока опережают тех, кто изучает язык волков, медведей, лис, и, наверное, поэтому нам чаще приходится встречать со стороны животных не откровение, а «серьезное предупреждение» или позу «угрозы». Но даже эти, не всегда приятные, встречи и то подсказывают человеку путь к загадкам природы.

Лиса на мусорной куче под моим окном. Ночью сошлись к одному обеденному столу два ли́са. Лис, хозяин мусорной кучи, высоко поднял голову, трубой вытянул хвост… А если приглядеться повнимательней, то у хозяина обеденного стола можно отметить и чуть приподнятую шерсть на холке и оскаленную пасть. Напряженное молчание, лиса, застывшая в позе «угрозы», — и недоразумение устранено без единого звука.

Приподнятая голова, напряженный хвост, оскаленные клыки — ведь такова же поза угрозы и у собаки. И у волка, и даже у домашней кошки… Если бы собака не поняла такую позу — такую фразу языка жестов со стороны домашнего кота, то схватки вряд ли можно было избежать. Но пес останавливается перед взъерошенным котом, как останавливаемся мы перед собакой, вздыбившей холку и обнажившей клыки.

В данном случае одна и та же фраза языка жестов становится общей для нескольких животных, принадлежащих к разным видам. А не здесь ли положено начало тому межвидовому языку, о котором мы с вами вспоминали в рассказе о голоде, клыках и преградах?..

Хорошо, что есть загадки, которые ждут решения… Есть загадочные танцы журавлей на весеннем болоте, есть таинственные игры аистов в период устройства гнезда, есть пляски тетеревов на току. И наверное, пока еще никто даже не попробовал перевести на наш язык, язык людей, разговор крыльев в стае ворон, молчаливую беседу домашних коров и коз и веселую болтовню хвостами серебристых уклеек…

Загадки остаются. Их так много, как много еще не пройденных нами лесных тропок…

ГРОЗА. БУРЕЛОМЫ. МОРОЗЫ

Весна приходила в этом году очень медленно… В марте по полянам лежал крепкий искристый наст, обещая и дальше ясную погоду. Потом солнце побороло ночной мороз, наст исчез совсем, и на пригорках открылись первые пятна проталин. Вот-вот на эти проталины должны были опуститься первые стаи грачей, вот-вот на березу около скворечника должны были прилететь скворцы, но ни скворцов, ни грачей пока еще не было видно.

Обычные сроки прилета первых гонцов весны прошли, а их все не было. Каждый день я слушал по радио сводку погоды по стране, наносил на карту границу морозов, следил за отступлением холода на север и мог довольно точно объяснить, почему грачи, а следом за ними и скворцы не показались пока здесь, у нас…

Грачи и скворцы двигались вслед за отступающей зимой, иногда чуть-чуть опережая весну. Такое небольшое опережение волны тепла было не страшно птицам, которые с успехом находили себе пищу у скотных дворов и на мусорных кучах. А когда зима вдруг останавливалась, оборачивалась напоследок хлесткой метелью или жестоким морозом, грачи и скворцы без боя сдавали занятые позиции и немного и ненадолго отодвигались-отступали к югу.

Но забежать слишком далеко вперед, не посчитавшись с возможными поздними морозами, напрямую отправиться к местам гнездовья, не отваживались даже эти птицы, которые прилетали к нам по весне раньше других пернатых путешественников.

Еще осторожней в своем весеннем продвижении на север были чибисы. Правда, они тоже могли прокормиться около куч навоза, вывезенного на поля, но отправиться на скотные дворы и в случае вернувшихся холодов кормиться там вместе с грачами и скворцами эти осторожные птицы не решались. Поэтому запасы корма в случае контрнаступления зимы для чибисов были ограничены, и это обстоятельство как бы заставляло хохлатых куликов серьезнее относиться к срокам перелета и не допускать опрометчивой торопливости совсем.

У нас уже стоял апрель, но за окнами все так же лежали сугробы снега. С вечера по дороге пробежал быстрый язычок поземки, а когда солнце зашло за лес, поземка окрепла и стала настоящей метелью. Я несколько раз выходил ночью на улицу и через плотные сухие заряды снега с трудом разбирал свет в окне соседнего дома.

Но к утру что-то изменилось. Языки метели не так хлестко теперь били по стеклам, будто стали помягче, будто метель начала утихать. Я снова поднялся с постели и вышел на улицу. Нет, метель не окончилась и даже не стихла — снег все так же мело, и мело сильным ветром, но теперь ветер вдруг поменял направление, свернул с севера на юг, с юга неожиданно пришло тепло, и снег стал мягким и липким и теперь просто не так жестко хлестал по окнам домов.

Когда утреннее солнце поднялось над деревней, оно уже не застало ночной бури. Вокруг лежал чистый и мягкий снег. Он немного подтаял, осел и почему-то казался мне даже теплым. И тут же на распадистых ветвях нашей седой ветлы увидел я первых грачей.

Грачи, наверное, только что прилетели. Они были очень черными среди белого-белого снега и казались большими и тяжелыми на голых ветвях дерева.

Через несколько дней появились и скворцы. Они так же молча посидели на березах и крышах домов, а потом отправились к скотному двору. Там скворцы и грачи теперь проводили все дни и только к вечеру собирались на деревьях. Прошлогодние гнезда и скворечники наших гостей пока не интересовали. Может быть, они очень устали с дороги и сейчас им было совсем не до гнезд? А может быть, эти птицы еще не верили теплу, может быть, как-то по-своему знали, что скоро зима вернется назад и им придется непременно отступить.

И зима действительно вернулась обратно. В ночь ударил крепкий мороз, а наутро я не отыскал нигде ни скворцов, ни грачей. Весна снова отступила, мороз простоял недели полторы, и я снова все это время слушал сводки погоды, снова отмечал на карте границу морозов и снова ждал грачей и скворцов.

Во второй раз грачи и скворцы появились одновременно, но, хорошо зная, как эти птицы умеют быстро отступать от вернувшихся холодов, я не очень поверил сейчас, что весна наконец пришла совсем, и стал с нетерпением ждать других вестников тепла и полой воды — чибисов.

Чибисы сразу заявили о себе громкими беспокойными криками. «Чьи-ви, чьи-ви», — раздавалось над еще заснеженными полями, там и тут мелькали над вытаявшими из снега кустами и над потемневшими зимними дорогами черные спинки и белые подкрылья беспокойных куликов, и теперь я мог спокойно записать в своем дневнике: «Весна пришла».

Но какой будет эта весна: дружной или затяжной?.. Скоро ли уйдет снег с полей, скоро ли откроются ручьи и реки?.. На этот вопрос мне не могли точно ответить даже чибисы. И я опять принялся ждать очередных гонцов весны…

Очень давно люди подметили, что гуси и лебеди могут подсказывать, какой будет весна. Если гуси и лебеди летят на север неторопливо, если их стаи редко показываются на небе, то не жди дружной весны.

Но если всюду, куда ни посмотришь, как ленты, колышутся вереницы гусиных отрядов и одна за другой идут высоко в небе белоснежные стаи лебедей, знайте: никакой зиме уже не остановить большое теплое дыхание юга.

Гуси и лебеди не могут ошибиться, они не имеют права, как грачи и скворцы, опережать весну, они могут отправиться к своим северным озерам лишь тогда, когда будут уверены, что там далеко, на их родине, озера уже начали открываться из-подо льда и что вольная весенняя вода уже ждет их.

Представьте себе, что лебеди ошиблись и двинулись в путь несколько раньше обычного… Нет, им не найти тогда в тундре или на таежном озере, еще укрытом льдом, ни пищи, ни отдыха — птиц ждет гибель… А если отступить, вернуться на тот водоем, где стая отдыхала последний раз?.. Но близко ли то озеро или та река, которая принимала этих птиц вчера вечером, а затем попрощалась с ними, пожелав им доброго пути?..

Если грачи и скворцы, устремившиеся на север весной, могут в любой момент прервать свой путь, могут в любое время остановиться, опуститься на деревья или расположиться возле скотного двора, то лебеди могут остановиться на отдых и на кормежку лишь возле воды. Но попадается ли в пути так много речных разливов, так много весенних разводий по озерам, когда твой путь идет над таежными лесами, где все еще прячется ледовитая зима? Вот почему каждый перелет лебяжьей стаи и бывает так велик и требует так много сил.

Представьте себе, что на этот раз лебеди почему-то ошиблись. Нерасчетливый перелет уже отнял силы, собранные для последнего броска к родному озеру, но родное озеро встретило неприветливо, отказало в пище и отдыхе — на озере еще лежал сплошной лед… И теперь голодная, уставшая стая должна повторить точно такую же трудную дорогу, но только обратно… А не лучше ли обойтись без подобных ошибок, не лучше ли вовремя начать весеннее путешествие, чтобы благополучно завершить перелет и не потерять по дороге друзей по стае?..

И лебеди почти никогда не ошибаются. Я вижу сейчас этих больших белых птиц, вереницу за вереницей, вижу чуть ниже этих белоснежных верениц колышущиеся ленты гусиных стай — и очень хорошо знаю, что впереди ждет и меня дружная, спорая весна.

Пришедшая весна принесла с собой новые дороги в лес, первый весенний дождик и первые песни недавно вернувшихся домой птиц. Такой первый весенний дождик совсем не страшный для путешествия — он веселый и ласковый, как свет майского солнца. Но скоро солнце станет поярче, пожарче, и тогда недавний озорной весенний дождик обернется тем густым дождем, что вдруг остановит в пути, задержит в дороге, вымочит одежду и погасит костер. Как предсказать, как заранее узнать о возможном дожде, о возможной неприятности?

Конечно, можно всегда носить с собой барометр, всегда слушать последние сводки погоды. Но вот беда — барометр тяжел, а сводки погоды не всегда точны. Правда, можно научиться предсказывать ненастье или ясный день по облакам и направлению ветра, но даже такой простой прогноз погоды бывает порой обманчив.

Каждое июньское утро начинается в сосновом бору с песни зяблика. Зяблик присаживается на ветку и тут же рассыпается звонкой, веселой трелью.

Вот птичка перепорхнула с ветки на ветку, замерла, и тут же на весь лес зазвенела ее песенка: «Фить-фить-фить-фить-фють-фють-фють-фють-фюю-фюю-фюю — иии-ить». Зяблик перевернулся на ветке, посмотрел по сторонам, прислушался, и новое «фить… фють… фюю-ииии-ить» раздалось в лесу.

Песенка замерла, потерялась в сосновых ветвях, остановилась, но вот снова ожила где-то там, в стороне, и будто эхо вернуло нашему певцу точно такую же трель. Потом справа донеслась еще одна, точно такая же песня… И только тогда наш певец снова повернулся на ветке, снова поднял головку и повторил свою звонкую трель.

Можно долго сидеть, откинувшись спиной к теплому сосновому стволу, поглаживать рукой теплые листья брусники и слушать, слушать переговоры птиц.

У зябликов давно уже устроены гнезда, маленькие уютные домики, сотканные из мха и сухих стеблей прошлогодней травы. Снаружи они облицованы седым мхом, который заботливые родители собрали с того самого дерева, на котором разместилось гнездо. Гнездо теперь слилось со стволом, и разглядеть его бывает не так-то просто.

Петь зяблику приходится очень часто. Совсем близко от гнезда разместились соседи, у них тоже птенцы, им тоже нужен корм, и соседей приходится все время предупреждать, чтобы они не заглядывали в чужие владения.

К полудню песни зябликов обычно стихают, все меньше и меньше звонких хрустальных шариков рассыпается по ветвям сосен, и тогда можно услышать негромкий, спокойный голос птицы, присевшей передохнуть около гнезда.

«Пинь-пинь, пинь-пинь», — приговаривает птичка, приговаривает так, на всякий случай, если кто-нибудь из соседей подлетит уж слишком близко к гнезду. Но вряд ли кому-нибудь захочется сейчас далеко отлетать от своего гнезда — птенцы уже накормлены, родители устали разыскивать пищу для малышей и распевать звонкие песни-предупреждения.

Мир и тишина приходят в сосновый бор. Усталое солнце медленно скатывается вниз по вершинам деревьев. Еще немного, и оно скроется совсем, и тогда зяблик усядется на самую высокую сосну и, будто прощаясь с ушедшим днем, заведет свою чуть грустную вечернюю песенку: «Рю-рю-ррюю».

Услышав такую песню, обычно говорят, что зяблик начал «рюмить». «Рю-рю», — начинает одна птица. Потом тишина, вечерняя усталая тишина леса. Снова — «рю-рю». И снова тишина. И где-то далеко уже перед самыми сумерками раздается последнее «до свидания»… «Рю-рю-ррюю», — до завтрашнего утра, до новых песен…

Но однажды утром в лесу привычной трели зяблика вы вдруг не услышали и вместо звонкой песни, так похожей на россыпь хрустальных шариков по сосновым ветвям, редко и как будто испуганно раздалось то самое «рю-рю-ррюю», которое обычно привыкли мы слышать лишь к вечеру… Зяблик неожиданно начал «рюмить» с утра. В чем дело?.. Подождите до полудня, внимательно последите за небом, и тогда вы, пожалуй, убедитесь, что лучше зяблика нет в нашем лесу предсказателя дурной погоды.

Свои звонкие утренние песни зяблик поет лишь в ясные, хорошие дни. Но если небо собирается затянуться тучами, если откуда-то натягивает дождь, веселой трели зяблика вы не ждите.

И в этот раз зяблик не подвел нас — небо закрылось рваными мокрыми тучами, тучи загустели и опрокинулись на лес холодным частым дождем.

Верно подскажут вам о приближении дождя и домашние цыплята. Еще задолго до первых капель дождя они заберутся под свою мать-курицу и будут осторожно выглядывать из теплого убежища, будто проверяя, пошел дождь или пока не пошел?..

Порой вы можете обратиться за советом и к ласточкам. Обычно перед дождем ласточки летают низко над землей. Так же ведут себя и стрижи.

Если внимательно понаблюдать за поведением собак, кошек, коров, овец и коз, то и эти домашние животные также помогут вам заранее составить довольно-таки точный прогноз погоды — и ласточки, и утки, и домашние кошки по-своему реагируют на приближение ненастья, на изменение влажности воздуха и атмосферного давления.

Ласточкам не приходится беспокоиться, как пережить дождь, — они могут стремительно носиться и среди мутных густых струй дождя, и высоко в небе, и над самой землей. Но их пища, насекомые, перед дождем низко опускается к земле, и вот уже проворные, быстрые птицы носятся чуть ли не у вас под ногами. А вы, глядя на таких ласточек и стрижей, опустившихся вдруг к земле, делаете вывод: «Дождя, видимо, не миновать».

Чем-то эти неугомонные птицы походят на отважного рыболова, который хорошо знает, что перед самым дождем рыба обычно отчаянно хватает насадку. Такой рыболов, не боящийся ни ветра, ни дождя, на всякий случай натягивает на себя плащ, садится в лодку и едет навстречу непогоде к своему заветному месту.

Утки, куры, гуси никак не походят на рыболова-фанатика. Приближение дождя не обещает им ни богатого улова, ни обильного стола — дождь для этих птиц, прежде всего, неприятность, а к неприятности надо как следует подготовиться. И вот крякуша, переваливаясь с ноги на ногу, выбирается на берег и начинает смазывать перья собственным жиром. Так же поступают и гуси, и куры. Клювом они захватывают немного жира из сальной железы около хвоста и перебирают по очереди все перышки. Водоотталкивающий плащ готов — теперь дождь не страшен. А вы, заметив из своего окна, как ощипываются утки, куры, гуси, теперь точно знаете, что непогода совсем близко.

Когда-то и мы, люди, вынуждены были без помощи Гидрометеоцентра предугадывать дождь, грозы, холода, засухи. Но тонкая и точная наука предков теперь нами забылась — когда-то она просто оказалась ненужной человеку, который возвел над головой прочную крышу, создал теплую печь, покорил огонь, заставил его гореть в своем жилище и поставил рядом со своей постелью рабочий стол. Большую часть своей жизни человек стал проводить в помещении, и, только тогда, когда его работа переносилась в лес, в поле, на озеро, в море, он снова вспоминал о науке предков.

Но в те далекие времена, когда пещерный человек умел безошибочно предсказывать дождь, ветер, снег, к сожалению, не существовало письменности, и наш предок не сохранил для нас свои тайны. Тайны предчувствия явлений природы оказались недоступными для нас — вот тогда и появились термометры и барометры, шары-зонды и спутники земли. В разных концах нашей планеты моряки и полеводы, рыбаки и лесорубы заранее оповещаются о близком шторме, о возможном граде, о раннем льде на озере и о сроках весеннего паводка на сплавной реке.

Иногда такие сводки могут опережать события, как торопливые грачи. Иногда эти сводки запаздывают, как беспечный человек, ушедший в дождь без плаща. Порой сами моряки, полеводы, рыбаки и лесорубы уточняют эти сводки по крикам чаек, по вереницам гусей, по песням птиц. И вот тогда-то и доходят до нас, людей, далеких от моря, леса и бескрайних степей, удивительные рассказы о животных…

Грозный в прошлом вулкан молчал уже много-много лет. И о его прежней силе почти забыли. Приборы сейсмографов каждый день приносили успокаивающие данные, но однажды жители городка, что расположился у подножья потухшего вулкана, заметили массу змей, и все змеи куда-то спешили…

Если бы хоть кто-то догадался внимательно проследить дорогу змей, то от беды можно было бы уйти. Но, глядя на гадких животных, вызывающих лишь ужас, никто не задумался, почему это вдруг отправились они путешествовать и откуда и куда лежит их путь… И совсем скоро людей разбудили гул и грохот. Вулкан проснулся, поднялся и погубил город. О скором извержении вулкана заранее узнали пресмыкающиеся. Чуть заметные толчки, вздрагивание почвы, которые не отметил ни один прибор, побудили змей покинуть опасное место. А люди поплатились за свое невнимание к поведению животных…

До землетрясения оставались сутки, еще можно было принять важные решения и спасти людей, но люди оставались в опасном неведении. И никто из них тоже не обратил внимания, как дворовые собаки одна за другой стали осторожно покидать свои дома и куда-то уходить. Никто не обратил внимания даже на то, как тревожно стали вести себя вдруг собаки, привязанные к будкам.

Ни одна из этих собак вообще не встречалась с землетрясением, но что-то тревожное было в неясных звуках и необычных шорохах, приходящих из-под земли. Это заставило животных насторожиться, а затем и убраться подальше от опасности…

Третьи сутки мы шли по тайге. Я шел впереди с рюкзаком за плечами, а сзади меня брел пожилой рыбак, указывая и подправляя мою дорогу. До дома было еще долго, и мы решили заночевать в лесу. Я выбрал для ночлега сухое, высокое место, но мой спутник, всю жизнь проживший в лесной деревушке, отказался от удобной стоянки и увел меня в глубь сырого мохового болота…

Под сапогами урчала ржавая жижа, мы рубили болотные сосенки и, как мне казалось, бесцельно гатили корявыми стволиками ненасытную болотную грязь. Про себя я ворчал на старика, но продолжал работу, зная, что опытный человек вряд ли просто так расстался бы с хорошим местом… А ночью над тайгой пронесся тяжелый бешеный ветер, по тайге прошел бурелом, оставив после себя горы вырванных с корнями деревьев.

Таежное светопреставление-бурелом трудно описать. Скажу только, что порой бывает очень страшно… Но вот грохот, вой, треск, взрывы и стоны падающих деревьев обошли нас. К утру появилось доброе солнце, и мы побрели кипятить чай туда, где я предложил заночевать.

Выбранное мной вчера место оказалось заваленным тяжелыми стволами. Мы отправились искать другое место, где можно было расположиться на завтрак, и по дороге увидели медвежьи следы. Следы были вчерашними. Задолго до бурелома медведь ушел из тайги на болото, где ураганный ветер не так опасен. На болоте зверь отыскал бугорок посуше и переждал здесь жуткую ночь. Лежка медведя была мокрой. Других следов к этой постели, устроенной на болоте, не оказалось. По всему выходило, что медведь ушел сюда, узнав о близкой опасности.

Как догадался медведь о возможной беде: может, направление и сила ветра, может, какой-то особый скрип деревьев подсказали хозяину тайги дорогу на болото?.. Предчувствие не подвело животное. Но как мой спутник, старый таежный старатель, догадался о возможной опасности?

За чаем старик разговорился и сознался, что с вечера заметил тот самый след медведя, который я обнаружил только сегодня, и закончил свой короткий рассказ такими словами: «Медведь все знает, слушайся в лесу медведя. Погляди, как он время идти на овсы угадывает…»

Тот момент, когда созревает на полях овес, медведь обычно угадывает очень точно. Только небольшие, еще неопытные медвежата вынуждены были заглядывать к овсяным полям раз, другой, третий, чтоб убедиться, не пора ли отправиться надолго туда, где скоро им будет приготовлен щедрый стол. А старики, серьезные большие медведи и медведицы, выходили к овсяным полям как раз в самое время, когда метелки успевали вызреть. Эти звери не могли позволить себе взад и вперед разгуливать по тайге — такие прогулки могут оказаться опасными. Не могли медведи и опоздать с походом — ведь овес скосят, увезут с полей, а только с овса и нагуляешь последний осенний жирок перед долгим сном в берлоге.

Каждый год я встречал в тайге в конце лета — в начале осени долгие медвежьи тропы. Эти тропы начинались в глухом лесу, начинались почти в одно и то же время и всегда вели к овсяным полям.

Ночью медведи выходили на овес, сосали сладкие метелки, загребая передними лапами податливые стебли, а к утру покидали свой обеденный стол и отправлялись немного передохнуть — причем такой отдых между ночными пирами на овсах обычно проходил неподалеку от места пиршества. Затем овсы скашивали, пир заканчивался, и медведи один за другим возвращались обратно в тайгу.

Что подсказывало животным о начале осенних походов на овсы, чем руководствовались они, принимая важное решение?.. Этого я не знал, как не знал, что именно подсказывало моему коту о приближении грозы…

Грозу я никогда не любил. Перед грозой обычно плохо ловилась рыба. Рыба как-то угадывала приближение грома и молний, уходила на глубокие места и пережидала там извержение небес. Не нравилось мне находиться во время грозы и в лесу.

Громкие таежные грозы всегда оставляли после себя неприятное чувство — ты подолгу пережидал ливень и грохот где-нибудь под елкой и осторожно считал, как далеко обрушилась на тайгу очередная молния.

Порой молнии вонзались в лес совсем рядом, и тогда из-под края плаща я видел возле себя длинную белую щепку, только что упавшую на землю с разбитого ствола. Я приподнимал плащ, в ушах еще звенело от близкого удара, я еще не верил, что и на этот раз все окончилось благополучно, но уже видел, как на месте недавней высоченной ели вдруг появился короткий белый обрубок и с этого обрубка свисают до самой земли ленты разорванной коры, — это еще одна молния только что обрушилась на тайгу…

Однажды в такую страшную грозу и попал мой кот… Кот был тогда совсем крошечным котенком. Его мать выросла в теплой деревенской избе, ей совсем не надо было бояться снега, дождя, холодного ветра, а тем более какой-то там грозы. Пожалуй, и мой кот так же хладнокровно относился бы к перечисленным явлениям природы. Но вот беда — одна из молний слишком напугала маленького зверька, которого всего с час тому назад отняли от матери и понесли жить в лесную избушку…

Гром ударил у меня над головой, котенок, сидевший до этого у меня за пазухой, тут же вырвался, и я отыскал его только после ливня в осином гнезде.

Нередко осы устраивают свои гнезда под корнями деревьев. Небольшое черное отверстие, кажущееся чей-то старой и давно покинутой норой, не всегда подскажет вам, что именно здесь и обитают грозные насекомые. Но вот вы опрометчиво заглянули в нору да еще поворошили там прутиком — и глухой беспокойный гул тут же раздался под землей. И тут надо сразу уходить, уходить быстро и подальше…

Мне самому никогда не приходилось сталкиваться с рассерженными осами, но зато не раз выпадало спасать своих неосторожных собак от целого полчища таких неукротимых воинов. Воины тут же бросались в контратаку на нахального пса, заглянувшего в их дом, пес визжал, катался по земле, засовывал нос в косматый мох, но и тут маленькие проворные защитники своего подземного замка находили неприятеля.

Еще издали заслышав шум такого необычного боя, спешил я к месту схватки и всегда благодарил случай, что моя собака попала в беду неподалеку от берега озера.

Только вода и спасала беднягу. Пес фыркал, захлебывался, но выбираться на берег, откуда я только что столкнул его в воду, не решался — там, на берегу, все еще гудело, кружилось над кустами желтое облачко растревоженных ос…

Пожалуй, только гром и ливень и спасли моего котенка… После сильного удара грома напуганное животное метнулось в сторону и попало в предательскую нору. Дождь и грохот, наверное, испугали и ос, и они почему-то вполне мирно отнеслись к незваному гостю. Но вот дождь окончился, и из-под елки услышал я жалобный молящий о помощи писк своего нового приятеля.

Шапкой я тут же прикрыл нору, отрезав насекомым путь для массовой атаки, но с пяток взбесившихся хозяев подземелья все-таки успело выскочить из норы вслед за котенком… С этими вояками мы справились быстро, но шапку пришлось оставить в лесу, а потом долго успокаивать бедного малыша, натерпевшегося такого страху.

В избушке котенок понемногу пришел в себя. Мне было от души жалко его, но я не мог не улыбаться, когда видел распухшее ухо, раздувшийся нос и узенькие щелочки заплывших глаз, которыми искусанный бедняжка осторожно посматривал по сторонам.

Возможно, осы, как следует попутав котенка, и помогли ему в будущем стать послушным, примерным котом, но вот беда — память о грозе, о неудачном убежище у животного осталась, и теперь задолго до первого удара грома мой кот забивался под печь и не соглашался выйти оттуда до конца грозы ни на каких условиях.

Еще с утра, когда вроде бы ни барометр, ни цвет облаков не подсказывали о приближении грозы, кот становился раздражительным, нервно шипел на собак и на меня и не разрешал себя даже погладить. Я долго не мог понять причину такого поведения, относил все это к дурному характеру животного, доставшемуся ему, мол, от таких же дурных родителей, но когда во всем разобрался, то с помощью своего кота стал предсказывать приближение грозы точнее любого прибора.

Что помогало моему коту нести службу отменного метеоролога?.. То ли раньше барометра отмечал он для себя изменение атмосферного давления, то ли как-то предчувствовал возможное увеличение влажности до опасного предела, то ли отмечал скорое изменение температуры, то ли улавливал как-то далекие электрические разряды — но, так или иначе, я стал обладателем прекрасного живого прибора.

Но, увы, даже этот прибор-советчик не мог предсказать близкий ветер, скорое ненастье, если они не сопутствовали грозе. И тогда я вынужден был обращаться за помощью к другим животным… Как ни старался я проверить примету, которая утверждала, что перед морозами, мол, коты дерут когтями половики и забираются спать в самые теплые места, и тут у меня ничего не получалось, а потому кот не стал для меня советчиком и в случае приближения холодов.

О близких холодах первыми обычно рассказывали стаи плотвы. Все лето эти небольшие серебристые рыбки беспечно прогуливались вдоль зарослей подводной травы, посещали широкие отмели, заглядывали к тростнику и куге и никогда не собирались среди лета в большие плотные стаи.

Но вот рыбы что-то узнавали, что-то заставляло их выйти из травы, подняться из глубин к самой поверхности — и первая осенняя стая плотвы уже чертила плавниками заливы озера. Я отмечал в дневнике день, когда на озере появились стаи рыб, когда они первый раз подолгу разгуливали около каменистых островов, как стая журавлей перед отлетом на юг, и очень хорошо знал, что совсем скоро, может быть через день-два, и тростник у песчаного мыска, и трава по берегу залива, и крыша моего дома, и даже ступеньки крыльца оденутся первым утренним инеем.

Иногда первый утренний иней заставал возле моего дома и ласточек-касаток. Казалось, зима совсем рядом: рядом снег и морозы, но ласточки пока почему-то не торопились на юг. Они так же проворно, как летом, носились над землей, так же, как и в теплые дни, поднимались чуть ли не под самые облака или весело щебетали, рассевшись по бельевой веревке, натянутой около моего окна.

Нет, по поведению этих птиц я не мог угадать, скоро ли выпадет первый снег. Я почти не знал их языка, не умел в щебетанье разобрать тревожные нотки, посвященные скорому отлету, и тогда просто ждал, когда мои пернатые друзья вдруг исчезнут.

И ласточки действительно исчезали всегда как бы вдруг. Еще только вчера они были здесь, еще вечером я видел, как они забирались на ночь под крышу дома, но утром уже не находил нигде этих птиц — они улетели в теплые края, улетели неожиданно для людей, будто только ночью получили тревожное известие о близком похолодании. И люди, узнав, что их верные спутники и друзья покинули свою родину, осторожно поглядывали в сторону севера и ждали первых морозов.

Первые морозы прогоняли на юг уток. Следом за утками начинали показываться гуси, но почти никогда не приходилось мне видеть рядом с осенними гусиными стаями улетающих на юг лебедей.

Утки были для меня плохими советчиками-метеорологами. С первыми сильными холодами они неслись к теплой воде, и попробуй узнай, что испугало этих беспокойных птиц: утренний мороз, первая пленочка льда у берега озера или упрямая лавина холода, уже идущая с севера…

Но вот гусиные стаи, поднявшиеся на крыло где-то там далеко, в тундре, уже говорили о многом. И люди, заслышав далекий гогот птиц, выходили на крыльцо дома и тревожно посматривали вокруг…

Одна или несколько гумных стай потянули на юг?.. Друг за другом идут эти стаи или показываются изредка, через день, через два?.. Словом, дружно ли уходят от холода эти птицы, упал ли холод на северную землю сразу и до самой весны или только чуть попугал гусей и совсем не собирается двинуться дальше?.. Обо всем этом и рассказывает гогот птиц, показавшихся над лесом.

Если гогот гусей раздается и там, и тут, если стаи идут друг за другом, если эти стаи показались еще в начале сентября, то холода могут заглянуть к нам со дня на день.

Да, после дружного пролета гусиных стай холода обязательно заглядывали в наши места, обязательно мороз схватывал по ночам речные заливы и озерные губы. Но потом нередко снова возвращалось тепло, и лед по заливам начинал расползаться и исчезать.

Вот почему после пролета гусиных стай так нетерпеливо ожидал я появления лебедей… Уж кто-кто, как не эти большие, сильные птицы, которые самыми последними покидали замерзающие озера, расскажут правду о грядущей зиме.

Скоро ли придет зима: через неделю или через месяц? Как явится она: сразу и насовсем или будет то отступать, то возвращаться, силен ли мороз, шагающий к нам с севера?.. На все эти вопросы точно отвечали лебеди.

Если лебяжьи стаи сменяли на небе одна другую, если эти стаи появились слишком рано в этом году и, не присаживаясь на наших озерах, быстро уходили на юг, то зима рядом, крепкая, основательная, с морозом и ветрами, — с такой зимой не сладить даже лебедям, даже их крылья недолго удержат лед, наступающий со всех сторон на полынью, и лебеди разом поднимаются на крыло и тянут-тянут стая за стаей на юг, к теплой, приветливой воде.

Лебеди не обманули меня и на этот раз — зима пришла скоро и крепко. Мороз затрещал по еловым вершинам, укрыл воду ледяным панцирем, а по ночам забирался в дом, и с ним справлялись с трудом даже жаркая печь и хорошие березовые дрова. С морозом притихли оставшиеся у нас на зиму птицы, и другой день, бывало, и не услышишь ни сорочьей трескотни, ни вороньего карканья.

Ледовитая тишина стояла с месяц, казалось, ей не будет конца. Но что это: на крыше моего дома появилось сразу несколько ворон. Птицы уверенно крутили головами, будто что-то высматривали за лесом, а потом поднялись над деревушкой и широкими кругами заходили, закричали над полями и огородами. А к вечеру с юга пришел вдруг теплый, настойчивый ветер.

Ветер принес тепло, принес передышку после долгих морозов, и об этой передышке-оттепели первыми узнали наши вороны и известили всех о своем открытии громкими хриплыми криками и высокими кругами над деревней.

Я не всегда верил воронам, когда оставлял на дворе что-либо съестное, зная, как умеют эти пронырливые птицы заранее пронюхивать о возможной поживе. Но с воронами-метеорологами я считался так же, как со своим котом, предсказывающим точно грозу.

И медведи, и вороны, и лебеди, и даже мой кот, ночующий в помещении, жили, как говорят теперь на страницах газет и журналов, лицом к лицу с природой. Природа подчас диктовала животным свои суровые условия, и чтобы избежать неприятности, чтобы не замерзнуть, не остаться без пищи, не потерять птенцов, не погибнуть под лесным завалом, и медведю, и зяблику, и чибисам приходилось считаться и заранее готовиться и к возможным холодам, и к неуемному ветру, и к обложным дождям, и к грозе.

Очень может быть, что и человек, надолго попавший в такие же условия, вспомнит как-то науку своих предков и тоже будет предчувствовать близкий мороз, тяжелые тучи и скорый гром.

Но человек давно создал свою систему предсказания погоды, и, только когда его прогноз бывает не совсем точным, он вдруг вспоминает, что неподалеку живут и птицы, и звери. Вот тогда мы и обращаемся к стае гусей, прислушиваемся к крикам ворон и к песне зяблика, обращаем внимание на поведение наших соседей-животных, чтобы получить совсем точный ответ на вопрос: «Какая же все-таки завтра будет погода?»

И наши соседи почти никогда не подводят. Они подтверждают правильные сводки погоды, подправляют не совсем точные, а порой и помогают узнать больше, чем самые чувствительные приборы, автоматические метеостанции и даже спутники Земли.

ОБИДА. ОСТОРОЖНОСТЬ. МЕСТЬ

Пожалуй, мне все-таки повезло на лесных тропах… Я встречался с лосями и медведями, совсем близко, за окном избушки, я мог подолгу наблюдать за лисами и волками, а к моей лодке, оставленной на берегу, нередко подплывали лебеди.

Подолгу я жил около таких озер, куда очень давно не заглядывали люди, но чаще мне приходилось долго идти, плыть по рекам, миновать в вагончиках узкоколейки вырубленные леса, искать и искать Край Непуганых Птиц и с горечью вспоминать слова из книги Михаила Михайловича Пришвина:

«— Да нет же, нет — это только в сказках, может быть, и было, только давно…

— Ну, вот, поди ты говори с ним, — жалуется мне огромный Мануйло. — У нас этой птицы нет счету, видимо-невидимо, а он толкует, что нету…»

Мне очень редко приходилось встречать в своих дорогах таких людей, которые убеждали бы меня, что совсем рядом, где-то там, за первым или вторым ручьем от деревни, и начинается желанный Край Непуганых Птиц и Зверей.

Чаще мне встречался другой «Мануйло», тихий, давно порвавший с лесной жизнью человек… Такой «Мануйло» обычно был стар, но хорошо помнил, как здесь, рядом с деревней, присаживались отдохнуть на воду красавцы лебеди, как с крыльца дома можно было видеть лосей, которые выходили к озеру на водопой… Другого чего, а рябчиков-то или глухарей здесь никогда не считали…

И все это было, когда-то было… Где же зверь? Где же птица? Мой «Мануйло» разводит руками, грустно молчит и не очень охотно отвечает…

Лебеди?.. Эти осторожные птицы ушли от ружей, что были почти у каждого пацана… В лебедей стреляли только один раз. Птицы поднялись, долго ходили стонущими кругами над озером, над погибшим товарищем, наконец улетели и больше никогда не заглядывали туда, где их обидели люди… Правда, весной лебедей иногда видно, видно и осенью, но летят они очень высоко…

Лоси?.. Лоси отступили в глубь тайги после жестоких обид со стороны бродячих собак и необдуманных выстрелов жадных людей. И не столько их перебили, сколько напугали…

Рябчики, глухари?.. Этих перевели по всей округе. Легко перевести — дура птица. Не промахнись только — не уйдет сама. Долго обид не помнит…

Что осталось?.. Показывается белка. Но белка здесь теперь только проходная, иногда появляется сразу много зверьков, но ненадолго — уходят они дальше в поисках корма. Мало у нас осталось хорошей сосны и ели…

Волки бывают, но редко. Это осторожный зверь — пугни разок, и будет далеко обходить деревню…

Медведь есть неподалеку — правда, всего один. Бродит по округе, но шалый, не тот медведь. Людей уже многих попугал. И никуда не уходит. А где завтра объявится, не знаем. Скотину стал трогать то там, то тут. А раньше скотиной не баловал — тише был медведь…

Вороны есть. Этих много. Эти никуда не уйдут, но птица хитрая — с ружьем к ней не подходи. За ворон как-то в этих местах премию давали. Хищниками они считались. Но убьешь одну, и больше ихнего брата не увидишь, не подойдешь к ним — хорошо будут ружье помнить…

Что это — грусть человека, знавшего когда-то Край Непуганых Птиц, или отповедь старика, адресованная молодежи: мол, и время теперь не то, и вы другие, и природа чахнет?..

Я очень верю, что были когда-то здесь, неподалеку, птицы, что к озеру выходили на водопой лоси, что медведь был тише и добродушней, верю, что навсегда улетели лебеди, когда слышу тут же, за домами, беспардонную стрельбу пацанов по стайке доверчиво налетевших куликов-чибисов.

Но верю и в другое: край, принадлежащий животным, еще есть — лебеди, лоси, медведи не уничтожены совсем, они отошли, отступили, подыскали себе более спокойное, хотя, может быть, и худшее теперь место, и живут сейчас более осторожно в новом для себя, Осторожном Краю Птиц и Зверей.

А почему этот заповедный Край именно Осторожный?.. Почему животным время от времени не возвращаться сюда, обратно, чтобы проверить: не ушла ли опасность из их прежнего дома?.. Ведь возвращались же гагары на свое озеро, когда мой плот отступал, а я скрывался в избушке… А утки, которые отступали от меня и моей собаки, — уже на следующий день они снова смело разгуливали по своему заливу, где совсем недавно их побеспокоила собака и напугал человек.

В чем же причина?.. Может быть, шум большого рабочего поселка, рев тракторов, визг мотопил, грохот машин на проселочных дорогах — может быть, это естественное отступление животных от шума, от людей?.. Ну а как же тогда Москва, где шум погромче, где людей побольше, — ведь в парках Москвы нет-нет да и появятся настоящие, дикие лоси?.. В чем же разница?.. А не в том ли, что в Москве в лосей не стреляют?..

В ворон стреляли в лесных деревушках не только из-за премии. Стреляли в пронырливых птиц и тогда, когда они нагло вели себя около курятника. Но и там выстрел гремел только один раз — после этого вороны далеко облетали ружья. Сторож курятника порой может утверждать, что вороны чуют порох… Не знаю. Но ружье после выстрела эти птицы помнят очень хорошо…

В Москве, за бывшей Кутузовской слободой, я частенько встречался с многочисленными отрядами ворон. Птицы подпускали меня к себе совсем близко, возмущенно орали мне чуть ли не в лицо и никогда не собирались поспешно покидать свои кучи мусора, которые были для них щедрым обеденным столом.

На следующий день в моих руках появлялась палка. Я держал палку, как держат настоящее охотничье ружье, но наглые самоуверенные птицы вели себя точно так же, как день назад. Тогда я прицеливался в ворон ружьем-палкой, останавливался, замирал, как перед выстрелом, и затем громко кричал: «Пиф-паф!»

Разве можно было удивить московских ворон, знакомых с праздничными салютами, жалким подобием несостоявшегося выстрела… Конечно, нет… иногда вороны только передергивались и недоуменно отступали от меня, как отступали мы перед невменяемым человеком.

И наконец, в нарушение всех и всяких городских постановлений, в руках человека появлялось ружье, но хорошо вычищенное и давно не стрелявшее (на всякий случай я помнил утверждение сторожа, будто вороны чуют порох; там, около курятника, старик действительно подсыпал себе в карман немного черного пороха и убеждал меня, что после такой меры предосторожности набеги грабителей тут же прекращались). Я с ружьем, но птицы реагируют на него точно так же, как на вчерашнюю палку.

Приходилось и стрелять на территории города, с опаской забыв последующие неприятности… Все. Теперь вороны облетали ружье чуть ли не за версту, но не помнили человека, который стрелял, — я приходил снова без ружья, и птицы, хотя и вели себя теперь более осторожно, все-таки подпускали меня…

Возможно, сразу же после нанесения обиды, вороны и шарахались от каждого, встречи с невооруженными людьми не подтверждали опасность — и птицы больше не боялись случайных прохожих.

Но снова ружье появлялось возле ворон — с моим ружьем шел другой человек, он отличался ростом, одеждой — и птицы, познакомившиеся с выстрелами, кидались в сторону.

Мне не хотелось бы утверждать, что вороны запомнили именно металлический предмет — для стреляных птиц и ружье, и палка становились одинаковым сигналом к бегству. Пожалуй, осторожные птицы скорей запоминали позу человека, его движения, которые и в наших глазах отличают поведение безоружных и вооруженных людей.

Выяснить, чуют ли вороны порох, насыпанный в карман, мне так и не удалось… Но только что, говоря об осторожности этих птиц, употребил понятие — «обида» — «сразу же после нанесения обиды»… Так, наверное, в этом и была разница между поведением гагар, которые почти тут же возвращались в родное озеро, и поведением других животных, в которых стреляли неподалеку от рабочих поселков, больших сел и шумных деревень.

На таежном озере не было выстрелов и гагары не теряли собрата, опасность не переходила в обиду, не причиняла боль и не оставляла поэтому у птиц неприятной памяти…

Лебедям же, медведям, лосям была нанесена обида, причинена боль — заряды достигали цели, наносили ранения или отнимали у стаи, стада, небольшой группы животных их собратьев. И лебеди, и лоси, и волки, и медведи, и вороны по-своему отнеслись к обиде со стороны человека.

Воронам была причинена боль. Но боль узнала только одна птица — она последний раз рванулась вверх и судорожно забилась на земле…

За шумом взметнувшейся стаи трудно было разобрать, издала ли умирающая ворона предсмертный крик, который ее сородичи и могли принять как приказ запомнить опасное место и опасное существо… А может быть, другие птицы получали предупреждение, отметив не совсем обычное поведение собрата, который навсегда расстался с ними… Но так или иначе, вороны хорошо запомнили опасность… «Пуганая ворона и куста боится» — не здесь ли собрал наш народ в немудреную строчку весь опыт общения с осторожными птицами…

Но вороны умели запомнить не только опасное место — они оставляли в своей памяти и непосредственный источник угрозы. Если бы эти птицы походили на лебедей и далеко облетали место трагедии, то так благополучно существовать они бы не смогли… В Москве не так много свалок уличного мусора, а в тайге не на каждом шагу деревни. Нет, место кормежки бросить нельзя — и вороны остаются за прежним обеденным столом, но теперь зорко следят за своим врагом.

После выстрела отряды этих находчивых птиц не прекращали и набеги на курятник. Они так же успешно подкарауливали зазевавшихся цыплят — просто подслеповатый сторож, не видя больше орущей и беснующейся стаи ворон, поторопился сделать опрометчивый вывод… Через небольшое окошечко курятника я видел этих ворон. Но теперь они орудовали молча и поспешно скрывались в кустах в случае тревоги. И стоило мне чуть скрипнуть дверью или позвать старика к окну, как грабители тут же исчезали.

Не покидала опасного места и лиса… Там, у курятника, где орудовали вороны, обязанности сторожа иногда выполнял и я. Мне, еще малолетнему охотнику, была оказана высокая честь — избавить цыплят не только от ворон, но и от прожорливой лисы.

К тому времени, когда я заступил на свой пост, лиса обнаглела настолько, что давила кур прямо на глазах у беспомощного старика сторожа. Старик воинственно размахивал палкой, осыпал грабителя замысловатыми ругательствами, но разбойник продолжал не обращать внимание на все словесные предупреждения, и дело дошло до ружейного выстрела.

Животное не было убито — я обнаружил лишь легкое пятнышко крови рядом со следом лисицы, сама лисица скрылась.

Не появлялась она несколько дней, я оставил свой боевой пост, но в конце недели за мной пришли снова с той же просьбой: угомонить вредителя. Председатель колхоза, человек интеллигентный, видимо, решил пощадить мое охотничье самолюбие и объяснил новое стихийное бедствие появлением еще одной лисы.

Но лиса была прежней. Она уходила в тот же овраг, пробиралась к той же норе, куда человеку не подступиться без помощи саперного взвода. Говорить об одном и том же животном позволяли и совершенно одинаковые следы. И наконец, шкура — шкуру добыли позже более опытные охотники, она оказалась облезлой, но после этого лиса, воровавшая колхозных кур, исчезла навсегда.

Итак, лиса была одна и та же. После моего выстрела она вскоре пришла в себя — ранение, видимо, было совсем пустяковым, и, как вороны, она отказалась покидать выгодное место охоты. Только теперь эта охота проводилась на другой манер.

Теперь лиса не лежала в овсе и не ждала часами утреннюю прогулку суматошных птиц — она являлась к курятнику вдруг, незаметно обходила его стороной, приглядывалась, принюхивалась, ничем пока не выдавая себя, а потом неожиданно и дерзко бросалась к курам именно с той стороны, куда не выходили ни окна, ни двери курятника, которыми я мог воспользоваться как бойницей.

Вороны и лиса приводили меня к очень интересной догадке… А не это ли умение хорошо знать именно источник опасности, долго помнить его, иметь в запасе целый арсенал охотничьих маневров, не эта ли гибкость поведения и умение дифференцировать происходящее и позволили и воронам, и лисе без особых потерь оставаться около опасного человеческого жилья и прекрасно пользоваться «услугами» людей…

Я не хочу обвинять рябчиков, глухарей и прочих представителей отряда куриных в тугодумии, но далеко не в их пользу вспоминались мне грустные слова бывшего таежного охотника: «Рябчики, глухари?.. Этих перевели по всей округе. Легко перевести — дура птица. Не промахнись только…»

Когда-то и мое ружье редко промахивалось на охоте за рябчиками, тетеревами, глухарями… Нет, я никогда не горел особым желанием убить — просто никто не подсказал мне в свое время иных троп по лесу. Я выбирал свои тропы сам по книжкам об охоте, по рассказам бывалых стрелков и, наверное, поэтому считал ружье тем главным путеводным посохом, который и приведет меня в мир животных.

К сожалению, такой «громкий посох» подводил редко. Даже сейчас, когда поезда, самолеты, автобусы, а то и такси могут доставить вас в глухие уголки леса, многие все еще предпочитают начать свое путешествие по лесу именно с ружьем в руках.

Зачем, чтобы убить?.. А вы знаете, подчас человек приобретает оружие совсем не для этого — просто еще никто по-настоящему не объяснил ему, что кроме охотничьих троп есть и другие, более интересные и менее разорительные для природы тропы-дорожки.

А правда, что интересней и увлекательней: преследовать напуганную стайку уток, чтобы еще раз выстрелом вслед напомнить этим птицам о грозном враге-человеке, или из тихой, тайной засады наблюдать за занятием в школе утят, чтобы познакомиться с законами обучения будущих пернатых странников?.. Что принесете вы с охотничьей тропы? Чем отблагодарите вы лес, поле, озеро за стрельбу по выводкам рябчиков, тетеревов?

Пожалуй, только в нашей стране и встретишь сегодня настоящий Край Непуганых Птиц и Зверей, о котором писал еще в начале века Михаил Михайлович Пришвин. И пусть этот Край обучился уже некоторой осторожности, но он есть, и поэтому я позволил себе ненадолго прервать повествование и вспомнить свои собственные выстрелы, вспомнить, как неудачный опыт своих первых лесных дорог, чтобы предостеречь идущих следом и оградить чудный край, где птицы и звери могут встретить вас откровенным доверием, от нашествия людей, которые редко задумываются перед выстрелом из ружья…

Да, при охоте за рябчиками, тетеревами, глухарями я действительно промахивался очень редко. Выводок лесных кур и петухов слышал выстрел, мог бы вроде и запомнить его, мог бы вроде запомнить, как у всех на глазах падал на брусничный лист и последний раз бил крылом их собрат. И действительно, выводок несколько перемещался в сторону, но не улетал далеко, не менял места жительства. Правда, и рябчики, и тетерева, и глухари после встречи с охотником и ружьем становились несколько осторожнее, но продолжать избиение можно было с прежним успехом.

Что держало на месте этих птиц, что позволяло человеку снова и снова разыскивать их пореженные выводки и совершать удачные нападения?.. Закон территории?.. Неужели для представителей отряда куриных закон территории был той догмой, которая и обрекала на гибель?..

За рябчиками, тетеревами и глухарями охотился не только человек. Лиса и куница тоже совершали опустошительные набеги. Выводки редели, к осени куница могла уничтожить почти всех птиц, но даже жалкие остатки семейства продолжали все-таки крутиться около прежнего ягодного болота.

Но ведь рябчики, тетерева и глухари умели и кочевать, менять места кормежки, когда прежнее болото или прежние вырубки почему-либо их не устраивали. Эти птицы хорошо знали, где отыскать чернику, бруснику, клюкву, сережки ольхи и березы. Почему же выводок не ушел от опасности, почему не перебрался на другое место, в другой «дом», как, например, гагары, выселенные мной с озера?.. Или, может быть, рябчики, тетерева и глухари стоят на самой низкой ступеньке той лестницы, имя которой Мастерство Осторожности?

Наверное, у этих куриных опасный опыт мог запомниться лишь теми птицами, которые сами получили ранение… Пожалуй, это так — ведь одним и тем же методом охоты можно истребить по очереди весь выводок беспечных и беззащитных обитателей брусничных полян и клюквенных болот.

Неосторожность лесных и домашних кур, видимо, хорошо была известна и той лисе, которая долгое время посещала упомянутый мною курятник. Эта лиса появлялась возле кормушек с зерном почти в одно и то же время, отлавливала себе петушка или курочку почти на одном и том же месте, птицы видели и разбойника, видели и облачко пуха, взметнувшегося после броска рыжего охотника к добыче, слышали и тревожный крик напуганных собратьев, но уже через пятнадцать минут снова топтались там, где только что заплатили дань своей беспечности жизнью одной из птиц.

Но если куры занимают самую последнюю ступеньку в Мастерстве Осторожности, то кто стоит выше, кто менее беспечен и более осторожен?

И снова мне приходится вспоминать свои охотничьи тропы, на этот раз ведущие к небольшому заливу красивого озера в пойме Оки… Каждый вечер залив посещали кряковые и чирковые утки. Их просто было подстеречь, я прятался в кустах и ждал. Чирки обычно появлялись шумно, круто пикировали вниз и, раскинув над самой водой крылья, разом опускались на воду среди листьев кувшинок. Крякуши же опускались в стороне от чирков и берегом-берегом пробирались через тростник к моей засаде.

Наверное, сидеть в шалаше, снимать на кинопленку встречи птиц, их разговоры, а потом расшифровывать эти разговоры и составлять азбуку утиного языка жестов было бы куда интересней, Но о языке жестов животных тогда почти никто ничего еще не знал, а кинокамера была много дороже охотничьего ружья… И вот выстрел предательски нарушал мирную тишину залива, ближняя ко мне утка оставалась на воде, а остальные с тревожным криком улетали.

Залив пустел. В этот вечер уже можно было не оставаться в шалаше. Следующий день тоже не приносил охотнику так называемой удачи. Порой еще и еще вечер птицы не показывались около моей засады, и только спустя трое-четверо суток утиная стайка отваживалась заглянуть в предательский залив.

Но теперь, после моего выстрела, в заливе появлялись только кряковые утки. Прошлый раз я убил чирка, и теперь стайка, потерявшая собрата, не желала посещать опасное место. Крякуши пока не понесли личных потерь, и их опыт оказался менее прочным. Сейчас кряковые утки снова крутятся около моего шалаша на расстоянии ружейного выстрела. Выстрел гремит, утка остается на воде, и теперь залив опустеет уже надолго.

Каждый вечер я, гонимый неукротимой охотничьей страстью, снова забираюсь в свой шалаш и снова жду и жду, когда птицы появятся поблизости. Но уток все нет и нет, и стрелок, чтобы хоть как-то удовлетвориться, разряжает ружье в сторону ворон…

Раненая ворона упала на воду залива, другие птицы тревожно закричали и бросились в разные стороны, но уже на следующий день я снова видел этих птиц около своего шалаша. Только в этот раз вороны издали заметили меня и тут же скрылись.

Я уходил обратно, прятался, пытался подобраться к воронам, но не тут-то было. Казалось, вороны знали обо мне все заранее, сразу же угадывали мои тайные засады и хорошо помнили своего врага всю осень.

Этот залив, кроме меня, никто не посещал, и местным воронам было вполне достаточно запомнить одно: человек около залива — это опасно. Я приходил сюда и с ружьем, и без ружья, но в любом случае вороны в панике кидались прочь. Нет, этим птицам, не знакомым с толпами людей, было еще очень далеко до их дошлых подруг, прописанных в Москве, — московские вороны вряд ли бы так поспешно отступили от безоружного человека.

Но все-таки даже самые несообразительные вороны и то освоили Мастерство Осторожности, Мастерство Жить Рядом с опасностью, много лучше, чем утки… Правда, утки поднялись на ступеньку выше рябчиков, тетеревов и глухарей, которые наотрез отказывались покидать опасное место. Утки уже умели запомнить обиду, нанесенную их собрату, запомнить опасное место. И только. А потому всякий раз после выстрела и расставались с обеденным столом. Но даже этот опыт сравнительно быстро забывался утиной стайкой.

Наверное, перестрелять на озере всех уток было бы трудным, а то и невозможным делом, если бы эти птицы не так быстро забывали свои потери… Вот и сейчас за окном своего дома вижу я большую стайку кряковых уток. Птицы беспечно разгуливают среди бурых осенних листьев кувшинок, а всего шесть дней тому назад в этом заливе гремели выстрелы, падали подбитые крякуши и чирки. Шесть дней тому назад, в прошлое воскресенье, к заливу явились охотники. Они приехали только на один день и очень торопились убить побольше. Обратно машины и мотоциклы увозили много дичи. И вот не прошла еще и неделя, а утки, забыв учиненный разгром, безмятежно дожидаются новой беды.

Пожалуй, у гагар опыт опасности мог храниться куда дольше… К глухому таежному озеру шумно вырвалась какая-то безответственная экспедиция и тут же разрядила свои ружья по выводку чернозобых гагар… Убита одна взрослая птица. Другие успели глубоко нырнуть, уйти в дальний конец озера. И до осени, до отлета на юг, гагары ни разу не заглядывали в опасный залив, хотя его берега больше никто из людей не посещал.

Запомнят ли гагары опасность и на будущий год, вернутся ли на то озеро, где прошлым летом потеряли свою мать?.. Весной на озере снова появились гагары. Две большие сторожкие птицы вывели здесь птенцов, спокойно пережили лето и осень и с холодами также улетели на юг. Я провожал небольшую стайку в дальнюю дорогу, желал им удачного пути, но так и не знал, были ли мои путешественники связаны кровным родством с прошлогодними птицами, жил ли кто из родителей этих гагар и раньше на моем озере?..

Я вспоминал некогда тихие озера, покинутые теперь этими строгими птицами, и мог утверждать только одно: гагары никогда не оставляли тихий водоем. Но стоило появиться на озере моторным лодкам, ружьям, как птицы-беспокойно отступали, опасливо дожидались конца лета, когда птенцы наконец поднимутся на крыло, и тут же расставались с шумным водоемом, чтобы уже никогда не заглядывать сюда.

Вроде бы навсегда забывали опасное место и лебеди. Выстрел, убита или только ранена одна белоснежная птица, и уже никогда-никогда предательская вода не увидит больше лебяжью стаю… Так говорится в песнях, в рассказах, в сказках и легендах, которые сложил народ о замечательной верности и глубоком горе, что доступны только лебедям.

Верность лебедей, пожалуй, достояние не только сказок и легенд… А память места обиды, память из года в год, — наверное, тоже правда, ибо народное творчество упоминает о такой памяти так же часто, как и о пуганой вороне…

Передо мной лежит фотография, страшный документ трагической гибели человека… Человек был геологом… На фотографии растерзанное тело. Вместе со снимком ко мне пришло и подробное описание всего происшедшего. В письме рассказывалось, как человек взял малокалиберную винтовку и после работы отправился в тайгу пострелять рябчиков.

Но по дороге попался медведь. И медведь не пожелал уйти… Наверное, нужно было не стрелять, нужно было попытаться как-то отступить, бросить оружие и хотя бы бежать… Но оружие выстрелило… Маленькая свинцовая пулька лишь снесла кожу на голове зверя и рикошетом отлетела в сторону.

Медведя потом настигли и убили. Описание несчастного случая, происшедшего в тайге, заканчивается словами:

«В шкуре медведя нашли несколько старых пробоин, а в теле заплывшие жиром пули. Значит, зверя когда-то обидели люди, за что и носил он обиду в своем медвежьем сердце…»

Конечно, можно сделать скидку на эмоциональный характер автора этого письма, но факты все-таки остаются фактами… «Раненого медведя оставить в лесу нельзя», — это закон настоящих охотников. «Не ходи в ту сторону — там стреляный медведь»… И еще, и еще много условий и деловых советов, которые обеспечивают человеку безопасную дорогу по тайге.

Я могу добавить и от себя. Два года я собирал рассказы и факты о жизни медведей, два года бродил следом и рядом с бурыми хозяевами тайги, много раз встречался с ними, но за все это время я не услышал ни об одном беспричинном нападении медведей на человека. Во всех известных мне случаях нападения медведей на человека животное либо только что встретило агрессию со стороны людей, либо успело до этого познакомиться с выстрелами.

Я вспомнил фотографию убитого человека и медведя, совершившего это убийство, не только для того, чтобы привести пример длительной памяти или продемонстрировать попытку борьбы с источником обиды — встречный бой, контратака, месть. Медведи появились сейчас в моем рассказе еще и потому, что Лестница Мастерства Осторожности не оканчивается на памяти опасного места и потенциального врага…

Вы никогда не наблюдали встречу собаки с волчьим следом?.. Причем собака до этого не слышала даже воя серых охотников. Но вот на дороге свежие отпечатки тяжелых волчьих лап, и пес тут же останавливается, испуганно поджимает хвост и на всякий случай отступает к вашим ногам…

Паническое отступление собаки даже перед следом волка хорошо знают некоторые деревенские шутники. Стоит им раздобыть свежую волчью шкуру, а потом подманить к себе чужого пса и вымазать его волчьим жиром, как в деревне начинается всеобщее смятение.

Пес, вымазанный волчьим жиром, пытается убежать сам от себя, со всех ног он летит спасаться к своим собратьям. А те вместо сочувствия и помощи скалят зубы, пятятся назад и с воем и визгом несутся по улице, сбивая с ног людей и наскакивая на заборы.

Один только запах свежего волчьего следа может вывести из себя взрослого коня… Конь может шарахнуться в сторону, вывалить вас из саней в снег или будет долго тащить за собой по земле человека, не успевшего вынуть ногу из стремени. И поступить подобным образом может даже такой конь, который до этого никогда не был напуган хищниками…

А ведь для собаки и для лошади, незнакомых с хищниками, встреча с волчьим следом, казалось бы, всего-навсего знакомство с неизвестным запахом. Так почему же вместо любопытства у этих животных появляется порой безумный страх?.. И почему все новое вызывает у медведя только интерес, если медведь до этого не знал обид?.. Может, потому, что медведь, живущий в тайге, обычно не знает врагов, а у собаки и у лошади враги есть?..

Враг еще не объявился, не бросился в атаку — перед собакой пока лишь незнакомый, неизвестный запах — и отважный охотничий пес, никогда не встречавший волков, поджимает хвост и несется спасаться к человеку, будто получив предостерегающую информацию о заклятом враге.

Собака струсила?.. Конечно. Но это та самая трусость, которая очень нужна, чтобы избежать настоящей опасности… А не является ли подобная трусость собаки, лошади, волка следующей ступенькой той лестницы, которую мы называли Лестницей Мастерства Осторожности, Мастерства Жить?..

Да, волки подчас не ждут, как вороны, гагары, лебеди, встречи с выстрелом, чтобы только потом запомнить опасное место или непосредственный источник опасности, — волчонок, еще не знакомый ни с людьми, ни с выстрелами, встречаясь со следом человека, частенько предусмотрительно обходит его без подсказки родителей.

Медведь оказался трусом. Он был еще невелик — первый, от силы, второй год владел собственным «домом». Я встретил следы вдалеке от поселений людей, а потому не мог предположить, что медвежонок был обучен осторожности на горьком опыте брата, сестры или не так давно сам познал горечь встречи с человеком.

Все сведения, собранные мной перед походом в лес, тоже говорили за то, что это животное не было знакомо с выстрелами… Всех охотников в округе я хорошо знал, они сами советовали мне идти именно в эту сторону, чтобы встретиться с непуганым медведем, и тут же чистосердечно признавались, что охота ими давно заброшена.

Но почему же тогда этот небольшой медведь так боялся моего следа, почему, встретив в нескольких местах отпечатки моих сапог, тут же убрался с дороги?.. Что это — трусость, как у собак, лошадей, волков?.. А если обходить след человека научила медвежонка мать-медведица?.. Вы помните, как, встретив след человека, медведица остановилась на тропе, как осторожно потянула носом воздух и стороной-стороной обошла опасное место.

Маленькие медвежата навсегда запомнили запах, который напугал мать, — ведь обучение опасности было главным предметом в каждой лесной школе. Ну а если мать-медведица сама ни разу не встречалась с человеком, если и ее мать тоже не знала обид со стороны людей, то не появятся ли тогда в тайге такие медведи, которые станут с безразличием относиться ко всему на свете?..

Чем дальше я уходил в лес, чем реже встречались на дорогах следы людей, тем чаще медвежата и солидные медведи относились к отпечаткам моих сапог с полным безразличием.

Видимо, чувство страха, которое вызывает у других животных незнакомый запах, предмет, было незнакомо настоящим хозяевам тайги… Медведь силен. Он не знал никого сильнее себя до появления в тайге людей — трусость не требовалась ему для сохранения жизни. Но вот пришел человек, пришел с обидой, и медведю пришлось учиться опасности и учить этой науке своих медвежат…

Красный, непривычный для зимней тайги, цвет флажков окружает место отдыха волчьей стаи. Потом животных шумом и криком поднимают загонщики. Волки бросаются в сторону от крика и шума — сзади явная опасность, но впереди неизвестное, незнакомое, а потому и страшное — впереди флажки, красный, необычный для зимней тайги цвет. В другую сторону… Но и там флажки.

Но вот флажков нет. Выход найден. Впереди спасение. Сюда можно идти. Волки тихо направляются вдоль флажков к выходу из оклада, но в узком проходе уже гремят ружейные выстрелы. Трусость подвела серых охотников…

Умение медведей воспитывать у детей осторожное отношение к конкретному предмету оказалось выше механизма трусости волков — медведь не задумываясь перешагивает через любые флажки.

Вы помните того волка, который пришел в деревню, бросился на собаку и был убит во дворе дома… Этот волк не испугался флажков, он покинул оклад, перемахнув через условную границу, но увести за собой стаю не смог.

Наверное, первый раз этот волк перепрыгнул через красные флажки только со страху… Впереди падали под выстрелами его собратья — вперед нельзя, и животное метнулось в сторону. Флажки оказались сзади. Волк ушел и навсегда запомнил, что бояться ярких пахучих кусочков материи нечего.

Если бы волки могли легко объяснить своим детям, чего именно надо и не надо бояться, то вряд ли мы с вами вспоминали бы сейчас красные флажки. Но флажки и огородные пугала существуют. И чем чудней, чем необычней наряд такого безобидного сторожа огурцов, проса, вишни, тем больше страха нагоняет это чучело на пернатых воришек. И пусть два-три пронырливых воробья наконец разберутся, что драный пиджак на перекладине всего лишь никому не нужная тряпка, пусть эти догадливые смельчаки, сидя верхом на рваной фуражке, станут громко призывать своих собратьев последовать их примеру и посетить все-таки огород, им все равно не удастся объяснить всей стае, что опасности никакой нет. Страх порой оказывается сильней нравоучений, и, наверное, поэтому ни в одной лесной школе и нет такого урока, который мы бы назвали уроком «избавления от страха».

Осторожность, осторожность и еще раз осторожность во имя жизни… В лесу, куда изредка заглядывали лишь рыбаки да охотники за белкой и куницей, вдруг появились чужие люди. След человека был хорошо знаком волчице, она всегда почтительно обходила его, но никогда не кидалась при такой встрече испуганно в кусты. Но сегодня следов было много, и все они прошли неподалеку от ее логова. Волчица тщательно обнюхала отпечатки больших сапог, тут же отметила незнакомый запах — сапоги были пропитаны не дегтем, как обычно, а специальной сапожной мазью — и на всякий случай прекратила свои охотничьи походы в ту сторону, где могла таиться опасность.

Но люди продолжали посещать владения волков, они появлялись уже в разных местах леса… Что делать? Оставить беспокойное место, как оставляли родной залив утки, или поступить, как вороны, которые при малейшей опасности становились осторожней, но обеденный стол не забывали?.. Волчица не могла сейчас бросить свое летнее хозяйство — волчата еще не подросли, и теперь она внимательно прислушивалась и принюхивалась на каждом шагу.

Однажды неподалеку от тропы животное уловило запах мяса… В кустах, посреди небольшой полянки лежала овца. Волчица обошла вокруг полянку, чтобы убедиться, что в кустах никто не притаился и не ждет ее, и только потом подошла поближе к овце. Овцы хватило бы надолго и ей и ее щенкам. Но вместе с запахом мяса волчица почувствовала другой, чуть приметный, неизвестный, а потому и настораживающий запах.

Нет, никогда раньше она не встречалась с ядом, никогда не видела, как умирают другие волки возле отравленной привады. Казалось, ничего не мешало животному подойти и впиться зубами в добычу. Но волчица попятилась назад и обошла опасное место — трусость выручила и мать, и волчат.

И вот новые охотничьи тропы волчицы, и новые следы людей на пути, и вдруг впереди себя на тропе животное улавливает еще один необычный для леса запах. И снова волчица опасливо поджимает хвост и пятится, пятится назад от предательского капкана.

Лето подходило к концу, беды удалось избежать, и в начале осени волчья семья, боясь преследования, покинула опасное место… Здесь были богатые угодья, здесь было в достатке пищи, но волки все-таки ушли, и только иногда, когда голод подбирался к стае совсем близко, заглядывали они в свои прежние владения, проводя неожиданный, мобильный рейд…

Лес около поселка опустел. Погибли рябчики и глухари, покинули озеро гагары и лебеди, отошли в глубь леса лоси и волки, и только один медведь продолжал вертеться около шумных дорог.

Это был уже стреляный медведь. Кой-кто из новых жителей поселка хвастливо утверждал, что и его пуля уже сидит в звере… Вы помните рассказ старика об этом медведе: «Бродит по округе, но шалый, не тот медведь. Людей уже многих попугал… Скотину стал трогать то тут, то там…»

Почему же не покинуло родных мест это большое, заметное животное?.. Наверное, в этом виноват прежде всего медвежий характер — не сразу хозяин тайги становится таким трусливым, как волки и лоси. Может быть, уже потом, когда опасность станет ходить за животными по пятам днем и ночью, и подведут медвежьи нервы, и станет медведь шарахаться в сторону и от чужого следа, и от незнакомых запахов и звуков, но пока сильный таежный зверь не собирался сдаваться.

«Не ходи в ту сторону — там стреляный зверь», — говорили мудрые жители лесных поселений, хорошо зная, что медведь обладает еще одним средством избежать опасность, исходящую со стороны человека.

Нет, он сначала не станет обходить опасные места, не побежит из родного леса — это может быть уже потом, а пока обиженный медведь поднимается на задние лапы и идет навстречу врагу, чтобы смять, растерзать непосредственный источник опасности… Месть. Открытая месть за нанесенные обиды.

Можно спокойно уйти в летнем лесу от медведицы с медвежатами — уходят от сердитой мамаши, готовой мужественно защищать своих малышей, даже не потеряв в лесу шапки. Но редко без тяжелых последствий оканчивается встреча с медведем, который узнал боль, причиненную ему человеком.

Такой медведь не уйдет с дороги, редко уступит тропу — он дождется тебя, поднимется на задние лапы и пойдет навстречу. Стреляный медведь может залечь в кустах, выждать и броситься сзади. Еще яростней, еще суровей бывает месть матери-медведицы, месть за обиженных медвежат. Такая медведица может и не ждать удобного случая — порой она сама отправляется искать обидчиков, чтобы свершить таежный суд…

Перед сном у палатки горел костер. Его не гасили, оставили на ночь. Костер должен был отпугивать хищных зверей, но не отпугнул. Медведица все-таки отыскала палатку, распорола парусину и убила людей, которые утром расстреляли в упор ее медвежат.

Кровь за кровь, смерть за смерть — закон мести. Этот закон жив в тайге как жестокая расплата за выбитых рябчиков, за обиженных лебедей, за убитую гагару-мать, за лосей, за расстрелянных медвежат. Этот закон существует как напоминание тем пацанам, которые только что за поселком разрядили ружья по стайке куликов-чибисов, доверчиво налетевших на людей. И эту месть, это право постоять за себя, может быть и в неравной борьбе, природа предоставила тому животному, которое, заняв в Мастерстве Осторожности самую высокую ступень, могло бы преспокойно удалиться в лес, спасая собственную шкуру…

ЧЕЛОВЕК, ТЫ САМЫЙ СИЛЬНЫЙ, БУДЬ ДОБРЫМ

Охотник увидел след серебристой лисицы… Шкура животного стоила дорого. Стрелять нужно было наверняка, но лиса близко не подпускала. Охотник оказался рассудительным человеком: он закинул за плечо ружье и, смирившись с долгой и трудной дорогой по зимнему лесу, отправился следом за животным. Он не торопился приблизиться к лисе, чтобы не пугать ее, но все время показывался осторожному животному — лиса должна была постепенно привыкнуть к человеку… Так продолжалось несколько дней. И наконец лиса поверила, что существо, идущее сзади, совсем не опасно, и позволила подойти к себе на расстояние верного выстрела…

Эта история произошла в канадском лесу. О рассудительном траппере и дорогой шкурке рассказал в одной из своих книг польский писатель Аркадий Фидлер. Лису удалось обмануть.

Да, канадский траппер оказался рассудительным человеком… День, день, еще день — и животное обязательно поверит тебе, останется рядом и перестанет быть слишком пугливым.

Так и завоевывал я доверие жителей леса, завоевал мирным, добрым путем. Без доверия, без этого, нового в тайге, качества нельзя было и думать о том многом, что интересовало меня, что искал я на лесных тропах. Теперь животные действительно жили рядом со мной, и я мог более подробно расспрашивать их, задавать им вопросы и искать нужные ответы.

Но вместе с доверием жителей леса пришли ко мне и тревоги, и такие вопросы, ответы на которые я должен был искать у себя самого…

Осенью в тайге появились белки. Их не было весной, летом, а в конце августа эти зверьки посетили наши места. Они искали корм, искали те места, где лес приготовил для них сосновые или еловые шишки.

В нашем лесу было очень мало сосны, да и ель в этом году почти не уродила шишку. Пищи не было, и белкам предстоял еще долгий тяжелый переход… Вот тут я и предложил нескольким зверькам, объявившимся около моей избушки, немного сухарей. Белки быстро научились посещать столовую, которую устроил человек, и, как я отметил, вроде бы не собирались пока следовать за своими собратьями. Другие белки продолжили путь, а мои подопечные целыми днями нетерпеливо цокали за стеной избушки, шныряли у порога и ждали угощений.

Утром я раскрывал дверь избушки, и первым на улицу вырывался мой пес. Этот пес происходил от хороших охотничьих собак и обязан был отлично работать по белке. Он должен был разыскивать этих зверьков, затаившихся в ветвях деревьев, долго облаивать их, приглашая меня завершить охоту. И сейчас собака видела белок, поднимала лай, требуя выстрела, но выстрела около нашей избушки никогда не звучало.

Вы вспоминаете рассказ о коллективных охотах животных?.. Тогда я поведал вам, сколько труда потребовалось человеку, чтобы завоевать право участвовать вместе с собакой в охотничьем дуэте. Позже я объяснял свои неудачи тем, что не мог, мол, как следует, объяснить собаке, что требовалось от нее. А для создания нашего охотничьего дуэта требовался прежде всего выстрел по дичи, которую отыскала собака. Собака находила каждый день белок, но я не стрелял. Так рождалось недоверие пса, которым приходилось расплачиваться за доверие животных.

Белки, собака, ружье — это был первый моральный бой, который дали мне животные и который я, кажется, не проиграл.

Белки, медведи, лоси, птицы жили рядом. Одни из них просто вернулись в свои дома, как гагары и утки, другие расширили или покинули свои личные владения и переселились поближе к человеку в надежде чем-нибудь поживиться. Так появился около моей избушки и медвежонок, который помог мне ответить на многие вопросы о территории, добродушии животных, об их осторожности и уважении друг к другу. Но были у меня и такие соседи и даже жильцы, для которых присутствие человека стало необходимостью.

В нашем домике жил зайчонок с неправильно сросшейся лапкой. Пока ему жилось безбедно. Но все ближе и ближе была пора моего возвращения к людям, эта пора для меня скорее надвигалась, чем приближалась, как надвигается ожидаемая неприятность…

Что делать с зайчонком, которого человек вернул к жизни, — без меня это животное погибнет от зубов хищника?.. Как поступить с белками, которые задержались около моей избушки до зимы? А не лучше было бы не прикармливать их — тогда зверьки давно бы могли уйти и отыскать себе пищу на всю зиму в другом, урожайном на шишку лесу… А сейчас зима, шишек поблизости нигде нет — и белки обрекались после моего ухода из леса на полуголодное существование.

Легче было с медведем — он ушел сначала к овсяным полям, а затем на берлогу — ушел сам. Но около избушки преступно долго задержались дрозды-рябинники. В других местах этих птиц уже не было — они давно откочевали к югу. Но я собрал много рябины и, не подумав о последствиях, подкармливал своих друзей, попутно получая от них кое-какие интересующие меня сведения.

Пожалуй, у этих птиц, так же как и у грачей, приспособившихся зимовать на свалках в обществе ворон и галок, сигналом к началу осеннего перелета служило не изменение погоды в худшую сторону, а оскудение запасов пищи. Но пища у избушки была, каждое утро я выносил дроздам много рябины, и птицы задержались, по-своему поверив, что рябина здесь никогда не переведется — ведь пока обеденный стол, который накрывал я, не подавал признаков надвигающегося голода.

Но скоро я должен был уйти из леса, и теперь на мне лежала тяжелая ответственность за стайку дроздов, которая в один прекрасный день вдруг останется без пищи и не найдет ее даже за многие сотни километров отсюда. Гибель! Гибель только потому, что в жизнь птиц вмешался человек, вмешался вроде бы и приветливо, но, увы, не на всю зиму.

Закон равновесия в природе, который понемногу открывается для человека, и которым мы, люди, пока не научились порядочно пользоваться, подвел птиц… Игру начал я. Я замкнул на себя живую систему, состоящую из дроздов, погоды и пищи, и добился ее равновесия в новом качестве. Система могла существовать и дальше, но только вместе со мной. Я избавил птиц от поиска пищи — и теперь я не имел права взять и уйти, как не имел права замыкать систему на себя, зная, что в начале зимы игра будет окончена…

Но человек все-таки выходит из игры, разрывает систему, приводит ее в неустойчивое состояние и обрекает дроздов на гибель. Я воспользовался доверием животных и не оправдал его…

Доверие грозило обернуться для животных и еще более тяжкими последствиями, если после меня в тайге появятся люди с иными целями… Доверие грозило подвести не только того медвежонка, который пожаловал к моей избушке. Правда, здесь я чувствовал меньшую вину — в конце концов, животное пришло само. Но я мог прогнать медведя, испугать его и научить обходить людей. Я же не сделал этого.

А лоси?.. Лоси здесь никогда раньше не видели человека, вдруг встретили его, сразу не убежали, не узнали с моей стороны ничего дурного и дальше и остались рядом со мной… Рядом со мной обитало небольшое стадо лосей, которое каждый вечер выходило к ручью на ночную кормежку. Лоси доверились мне и не желали отступать даже от моей лодки… В моей лодке не было оружия. А если другая, точно такая же лодка, приплывет в этот ручей и в этой лодке будет ружье?..

Здесь, около стада лосей, я, наверное, и выполнил ту самую неблаговидную роль, которая отводилась на скотобойне штатному козлу-провокатору. Своим беспечным видом провокатор усыплял бдительность доверившихся ему животных и вел их за собой на скотобойню, где для них уже были приготовлены консервные банки.

Иногда я шел и дальше, сравнивая себя с вороной-оборотнем. Такая ворона заявлялась в гнездящуюся колонию каких-нибудь птиц и поднимала отчаянный вопль, объявляя всеобщую тревогу. Птицы считались с умением вороны знать почти все наперед, поспешно срывались с гнезд и бросались навстречу врагу, совсем забывая, что заботливый «друг», только что принесший известие о приближении врага, в любой момент может обернуться опасным грабителем… Врага птицы нигде не обнаруживали, тревога затихала, птицы возвращались к гнездам, не находили здесь и вороны, но около гнезд встречали их пустые скорлупки от яиц.

Возможно, что эти сравнения и были недостаточно точными, но примеры провокаторов и оборотней в животном мире не могли не всплыть в моей памяти. А если уже завтра по этой дороге пойдут люди, которые не уяснят себе, что нельзя стрелять в доверчиво смотрящих на тебя животных?.. Не поступят ли эти люди так, как поступил канадский траппер, который видел перед собой только дорогую шкуру?

Канадский охотник вспоминался мне еще и тогда, когда я только-только собирался на поиски Края Непуганых Птиц и Зверей. Еще тогда я задавал себе не совсем спокойный вопрос: «Животное и человек. Но вместо ружья и выстрела — доброе отношение человека к лесным жителям… Чем отплатят они, поняв мою видимую беззащитность? Если бы канадский траппер не стрелял, если бы он остался жить и дальше рядом с лисой, не ответило бы животное человеку оскалом клыков? А если бы рядом с человеком оказалась не лиса, а медведь?..»

Агрессия — это слово пришло к нам из латыни и теперь употребляется в значении «нападения» или «вызывающего, захватнического образа действия».

Вспомните рассказ «Голод. Клыки. Преграды»… Медведь на добыче, грозный рык зверя и мое отступление. Медведь вроде бы и мог предпринять нападение, мог по крайней мере вести себя вызывающе, но он только предупредил.

Да, это был знакомый медведь — он мог знать о том, что у меня не было с собой оружия и что я не опасен, но даже это не помешало грозному животному остаться миролюбивым существом…

А медведь около моей избушки?.. Наверное, подобрав «ключи» к двери и попав внутрь моего лесного домика, этот настырный зверь сумел бы натворить беды. Но я был уверен, что даже тогда животное, ворвавшееся в избушку, ограничилось бы разгромом лишь моей кладовой, где хранились продукты…

Вспомните добрую хрестоматийную сказку о двух «товарищах» и о медведе, который шепнул одному из ребятишек о трусости другого… Медведь подошел к лежащему на земле мальчишке, понюхал, полизал его и пошел дальше… Это сказка?.. Нет.

Точно с такой же «сказкой» я познакомился из официального документа. В документе поступок человека, бросившего товарища, назывался преступлением. А ситуация сложилась почти точно такая же… Один из «друзей», увидев медведя, успел забраться на дерево. Другой, обвешанный приборами, не смог последовать его примеру и приготовился принять смерть, на всякий случай закрывшись от нее руками. Медведь подошел вплотную, тронул чуть живого человека лапой и ушел, оставив людям право назвать другого человека, бросившего в беде товарища, преступником…

Я снова вспомнил о возможной агрессии со стороны животных, когда неподалеку от моего жилья прошли волки. Волки могли напасть на собаку, могли напасть на моих лесных друзей. Я вроде бы получал право стрелять в волков, как получает право стрелять в волков пастух, отвечающий за стадо. Но я вспомнил тех пастухов, которые предпочитали не убивать, а предупреждать хищников, и разрядил свое ружье в ночное небо.

После грохота выстрелов волки исчезли и долго не решались посещать территорию, занятую в тайге мной. Так был решен еще один вопрос об агрессии со стороны животных.

Пожалуй, животные по своей природе все-таки не агрессивны по отношению к мирному человеку… Те времена, когда наши еще не слишком сильные предки были предметом внимания саблезубых тигров, давно прошли. Человек стал теперь самым сильным, он вышел из пещер, покорил огонь и перестал быть добычей животных. И теперь вид, запах человека уже не вызывает ни у одного из хищников обильного выделения слюны. И только редкие хищники с патологически измененным поведением, хищники-людоеды, которые по тем или иным причинам не способны добывать себе пищу среди дикой природы, могут обратить свое плотоядное внимание в сторону людей.

Есть, видимо, и другая преграда на пути агрессии животных. Человек силен, сильнее всех, хотя бы своим оружием. И мы часто видим, что даже главный хозяин тайги, медведь, относится к нам с таким же почтением, с каким волк и лиса в свою очередь обходят медведя… Может быть, здесь действует еще один умный механизм поведения, который заранее ограждает одно животное от другого, заставляет более слабого отступить, не дожидаясь неравной встречи…

Я хочу закончить этот рассказ символическим примером того доверия, которое оказывают подчас животные своему самому сильному соседу — человеку… Таким символом стала для меня небольшая рыбешка-плотвичка…

Я искал доверия и у жителей озера. Пугливые, беспокойные плотвички научились брать корм из моих рук и даже смело пощипывали мои пальцы, опущенные в воду. Иногда эти рыбешки узнавали, что к моей лодке подкралась щука, и поспешно бросались в разные стороны.

Порой какая-нибудь из этих рыбок подплывала к моей руке, опущенной в воду, заплывала в мою ладонь и мирно шевелила плавничками рядом с моими пальцами. Такая рыбешка, укрывшаяся в руке человека, ничего не знала о щуке, подобравшейся к лодке, и оставалась спокойно стоять на месте даже тогда, когда ее сородичи спасались бегством от хищника…

Пальцы можно было сжать в кулак, можно было выбросить плотвичку из воды в лодку. Но рыбешка оставалась в моей руке свободно и смело, она могла уйти оттуда и вернуться обратно. И эта плотвичка, крошечная, слабенькая рыбка, жертва любого хищника, по-своему доверилась мне. Она не знала, что я тоже могу быть хищником, она не умела говорить, она просто шевелила плавничками рядом с моими пальцами, оставив человеку право сказать самому себе: «Человек, ты самый сильный — будь добрым».

СОБЫТИЯ, РАССКАЗЫ О КОТОРЫХ ЕЩЕ НЕ НАПИСАНЫ

Вот и окончились наши лесные тропы. И как всегда, становится немного грустно расставаться с пройденными дорогами… А вдруг не будет новых путей, вдруг новые лесные дорожки не принесут прежних встреч, не порадуют интересными открытиями…

Ну что еще может рассказать нам бурый медведь, о чем знаменательном может поведать волчий отряд или лебяжья стая, когда они и так рассказали все, что могли, о своей жизни. Тогда зачем снова идти в лес, если там не осталось ни одной увлекательной тропы?..

Я хочу успокоить и даже обрадовать вас… Еще давно, когда лес был для меня совсем недоступным, когда лесные тропы были для меня только далекой мечтой, я тяжело страдал оттого, что на мою долю не осталось нехоженых троп. И вправду, все острова, проливы, все реки и озера уже имели свои имена, последние вершины покорились отважным альпинистам, и в нашей стране не осталось ни одного неизвестного науке животного… А как же открытия, как же мои дороги, где искать их, куда отправиться путешествовать и зачем?

И вот тут-то мне и встретился один человек. Он не был ничем примечателен, он не совершал кругосветных плаваний, никогда не открывал новых земель. Этот человек незаметно жил на тихом лесном кордоне. Он был лесником и очень внимательно относился ко всему живому. Каждое дерево, каждый куст были ему хорошо знакомы. Добрый человек знал о них все и мог часами увлекательно рассказывать о жизни леса.

Во время летних каникул я потихоньку убегал на глухой кордон и старался запомнить все-все, что слышал от своего старшего друга… На столе горела керосиновая лампа, в углу на лавке мурлыкал во сне кот, у моих глаз лежала большая красивая собака, я осторожно прихлебывал из стакана горячий чай и вслед за рассказчиком уходил все дальше и дальше в лесные дебри. И вчерашняя знакомая дорожка к озеру, и приметный дуб около пасеки, и даже вот этот кот, что урчит на лавке, вдруг становились совсем необычными. Оказывалось, дорожка к озеру хорошо помнила старую волчицу, которая из года в год жила около самого кордона и никогда не приносила людям беды… На дуб около пасеки почему-то любили собираться скворцы. Ни весной, ни летом этих птиц не видели никогда здесь, в лесу, — они жили в селе. Но вот наступала осень, и однажды огромная стая говорливых черных птиц опускалась на ветки большого дерева. Стая оставалась здесь целый день, о чем-то беспокойно переговаривались птицы. Голоса птиц были слышны и ночью, а утром скворцы исчезали до следующей весны.

Зачем собирались сюда птицы за день до отлета на юг, о чем говорили, почему именно это дерево было для скворцов местом последнего ночлега на родине?.. Этого никто не знал… Никто, даже сам хозяин лесного кордона, не знал, как умудряется обыкновенный кот успешно охотиться за гадюками. Стоило появиться поблизости ядовитой змее, как кот исчезал из дома, а к вечеру возвращался с гадюкой в зубах. Нет, он не ел змей — он только добывал их и приносил домой, чтобы бросить затем около крыльца…

Что интересного находил мирный домашний кот, которого почему-то не интересовали даже мыши, в опасной охоте за змеями?.. Откуда пришла к нему такая наука?.. Этого тоже никто не знал…

Но и кот-охотник, и дуб, место последнего сбора скворцов перед отлетом на юг, были настоящей правдой. Я видел сам и гадюк, убитых котом Васькой, видел и стаю птиц на дереве и не мог проверить лишь один-единственный из рассказов лесника — рассказ о волчице…

Волчица, которая жила у самого кордона, долгое время не приносила волчат. Но однажды лесник заметил на тропе, ведущей к озеру, следы маленьких лапок. Малышей было четверо. Вместе с матерью они теперь приходили на водопой. К осени волчата подросли и сбились в настоящую волчью стаю. Зимой стая куда-то ушла, но к весне явилась обратно к кордону, и снова волчица рядом с лесным кордоном принесла маленьких волчат…

Волки жили рядом с домом лесника, рядом с пасекой, где были и собака, и коровы, но ни лесник, ни пасечник, ни жители соседних деревень не жаловались на грабежи. И только однажды до лесника дошел слух о том, что его волки нередко появляются в дальнем поселке около склада, где хранили мясо. Там волки однажды устроили подкоп и через этот подкоп совершили кражу.

Грабителей решили уничтожить. В лес прибыли охотники, привезли с собой тушу павшего теленка, вместе с мясом выложили яд и стали ждать, когда волки отравятся. Но волки не притронулись к предательскому угощению.

Разложившуюся тушу пришлось закопать и заменить новой. Вот тогда старый лесник и попросил для проверки выложить несколько кусков мяса: часть кусков отравить, а другие нет.

Наутро неотравленные куски мяса исчезли. Охотники ломали голову: как же так — столько волков расстались с жизнью, попробовав предательскую приваду. Почему же эта семья не поддается на ухищрения людей и не подходит к отравленной приманке?..

Осенью и зимой за волками усердно охотились, обтягивали места отдыха животных красными флажками, стерегли их около привад, ставили волчьи капканы, но победить хитрую и осторожную волчицу так и не смогли…

Этот рассказ надолго остался у меня в памяти. И наверное, он и помог мне задуматься о новых лесных тропах, которые очень хотелось пройти… Да, волки были хорошо изучены — так считали многие. Ученые знали средний вес этих животных, средние размеры шкуры, знали, что волки бывают матерыми, переярками и прибылыми, знали, через сколько дней волчица приносит в логове волчат… Но старый мудрый лесник рассказывал мне о другом — он по-своему верил, что хитрее волка нет животного…

Знал этот наблюдательный человек, что самый добродушный зверь в лесу — медведь, что самая пронырливая птица — ворона, что кошки бывают добрыми и злыми, а среди щук встречаются глупые и умные рыбины…

Наверное, над этим рассказчиком можно было и посмеяться, можно было сказать, что животных нельзя делить на добрых и злых, что ум рыб совсем не похож на ум человека, а пронырливость и добродушие — эти черты свойственны только людям… Но я никогда не делал этого, я только слушал, запоминал и учился у своего старшего друга видеть в животных большее, чем видели другие. И пожалуй, именно поэтому и в своих рассказах мне очень не хотелось заменять добродушие и злость, месть и обиды, верность, хитрость и благородство у животных строгими научными терминами.

Пусть я тоже немного отвлекся от требований строгой науки, пусть чуть-чуть, как скажут, очеловечил кое-где симпатичных мне животных, но ведь без такого условного очеловечивания зверей и птиц наши пернатые и четвероногие соседи никогда не станут нам ближе, мы никогда не полюбим их, не подойдем вплотную к их тайнам, никогда не установим тот замечательный контакт с нашими младшими братьями, который и приведет к настоящим открытиям.

Ведь привел же к открытию Мастерства Осторожности рассказ старого лесника о «хитрой» волчице. «Пронырливые» вороны оказались замечательными охотниками. «Расторопная» лиса неплохо уживалась рядом с людьми. «Любознательные» медвежата на «отлично» сдавали экзамены в лесных школах. А «глупые» утки в панике оставляли замечательные кормовые места при первой же опасности.

А детские игры животных, а походный строй стаи птиц… Обязанности вожака, всеобщая тревога и пограничные конфликты, военные действия и мирные договоры, испорченные вкусы и дурные наклонности… Разве нельзя отправиться в дорогу-поиск именно от этих, необычных пока для животных, понятий и прийти к законам, которые управляют стаей лебедей, открыть сигналы тревоги, общие для лосей и соек, чибисов и дроздов… Разве не интересно узнать, как определяется вожак в стае журавлей, как может возникнуть среди животных совсем неожиданное качество — дружба…

…Дружба между Шариком и Рыжиком возникла на моих глазах. До этого собаки как-то обходились друг без друга. Но однажды Шарик вернулся из лесного похода, волоча переднюю лапу, свернулся около забора трясущимся калачиком, и почти тут же около него оказался Рыжик.

Рыжик суетился, скулил, заглядывал в глаза раненому собрату, потом поднял кверху мордочку и горько и тоскливо завыл…

До вечера Рыжик не отходил от пострадавшего. Оба пса рядом провели всю ночь. На следующее утро Рыжик, как обычно, посетил меня. Я предложил ему суп, но от супа он почему-то отказался. Я протянул кусок сахара. Сахар Рыжик принял, но тут же положил его на пол. Происходило невероятное — собака отказывалась даже от лакомства, но продолжала просяще смотреть на меня. Мне оставалось последнее — протянуть кусок хлеба. И Рыжик схватил хлеб и бросился на улицу. Я пожал плечами и выглянул в окно… Рыжик семенил к раненому Шарику, неся в зубах только что полученный от меня кусок хлеба.

Подношение Шарик принял не сразу. Рыжик улегся рядом и прижал голову к земле. Хлеб лежал тут же, но самоотверженный друг даже не смотрел на него.

Шарик поправился. Правда, Рыжик больше не выпрашивал у меня угощения для своего друга, но глаз с этой пары я не спускал.

Пара оказалась неразлучной. Все условности, связанные с личными территориями, ритуалами встреч и объяснений, между этими двумя собаками были забыты. Они ели и спали вместе. Рыжик, беспокойный и внимательный, всегда предупреждал Шарика об опасности, грозившей шкодливому псу то со стороны людей, то со стороны разгорячившихся собратьев. А Шарик за искренность и участие платил Рыжику заботой старшего и сильного брата о младшем…

…На берегу озера рыбаки решили построить избушку. Бревна были давно заготовлены, и люди, пришедшие в лес, за несколько дней сложили сруб домика. Оставалось лишь покрыть крышу и сложить печку. Но строители пока отложили эту работу и отправились домой передохнуть. Вернулись они через два дня, но избушки не нашли. Сруб был разобран, а бревна далеко раскиданы в стороны… На месте разгрома остались свежие следы медведя…

Работу пришлось начинать с самого начала, пришлось снова складывать сруб, и снова медведь, дождавшись, когда люди уйдут домой, раскидал бревна.

От строительства избушки на этом месте люди отказались. Медведь победил.

Почему животное так непримиримо отнеслось к появлению человека?.. Зачем потребовалось медведю раскидывать бревна?.. Рыбаки объяснили поведение медведя так: «Не желает хозяин, чтобы мы приходили, — видать, попали случаем в самое его хозяйство, вот он и рассердился…»

…Закончив охоту, волчья семья разошлась в разные стороны. Волк и волчица ушли к волчатам, к логову, а волки-подростки, волки-переярки, отправились к небольшому таежному ручью, который я называл Волчьим.

Волчий ручей протекал недалеко от логова. Волк и волчица переходили этот ручей туда и обратно, но волки-переярки не осмеливались форсировать его. Я снова и снова бродил по берегу ручья и видел одно и то же: волки-подростки совершали свои путешествия только по одной стороне водного рубежа, тогда как волчица и взрослый волк могли перейти эту условную границу в любом месте.

После того как волк и волчица переходили ручей, вся стая собиралась вместе и устраивала коллективную охоту. И каждый раз на месте сбора стаи я находил неглубокие ямы-покопы, сделанные волчьими лапами.

Кто рыл эти ямы: волки-подростки или их родители?.. А что, если покопы на лесных тропах были своеобразной почтой волков?.. А если мать или отец, собравшись на охоту и желая предупредить об этом своих старших детей, переходили через ручей и рыли лапами условные ямы, которые должны были сообщать волкам-подросткам о месте и времени сбора отряда?..

Все лето я не слышал волчьего воя, которым эти животные обычно извещают друг друга о сборе, о начале похода. Волки молчали все лето, но в то же время частенько собирались вместе.

Но вот осень и первый вой волчицы за озером. Почти тут же ей ответил взрослый волк-самец. Но голоса волков-подростков в этот раз не прозвучали.

Утром я разыскал следы волков, и на том месте, где выла волчица, увидел нарытую землю.

Неглубокая яма была вырыта волчьими лапами. Зачем животные рыли землю? Может быть, хотели выкопать крота?.. Я осторожно вскрыл ножом землю, убрал грунт, но норы крота не обнаружил.

Точно такую же яму я увидел немного дальше. Скорей всего, это была даже не яма, а просто покоп — разбросанная в стороны земля. И снова рядом с этим покопом не удалось обнаружить признаков крота… А может быть, эти ямы-покопы и были настоящей лесной почтой?..

Еще один сбор волчьей стаи, еще раз за озером завыла волчица. Волчица выла на новом месте, но и там я обнаружил несколько глубоких ям. Около этих ям я снова не отыскал ни кротовой, ни мышиной норы и снова узнал, что рядом с волчицей и волком и волчатами, родившимися только в этом году, все еще не было волков-переярков.

Кого все-таки звала волчица в первый и во второй раз, для кого оставляла свои покопы? Может, все-таки для своих прошлогодних детей?..

Прошел еще один день, и я неожиданно встретил следы волков-переярков. Они прошли быстрой рысью в ту сторону, где выла последний раз волчица, отыскали нарытые родителями ямы и рядом с одной из них оставили свой покоп…

Сомнений, кажется, не оставалось — покопы на тропах были визитными карточками животных, приглашением к сбору… Выходило, что лесная почта все-таки существует…

…Охотник установил капкан на куниц. Рядом повесил приманку. Дальше — еще и еще капканы. И теперь каждое утро человек обходил по тропе ловушки, вынимал из них добытых зверьков, снова настораживал капканы и вывешивал новую приманку… Но однажды охотник обнаружил, что капкан захлопнулся и приманка исчезла.

Следов куницы нигде не было. Правда, вчера весь день шел снег, который мог скрыть след зверька. Но вот еще один капкан, и он тоже оказался закрытым, и еще одна приманка бесследно исчезла.

Охотник шел дальше и дальше, от одной ловушки к другой, и видел одно и то же — кто-то воровал приманку и очень осторожно захлопывал капканы.

В капканах не оставалось ни шерстинки, ни волоска — выходило, вредитель ни разу не ошибался, ни разу не попадал в хитроумную ловушку. Свежий снег мешал установить, кто наведывался сюда, но вот под елкой, куда метель не смогла добраться, охотник обнаружил след росомахи.

Неожиданный визит проворного, дошлого зверя не сулил ничего хорошего охотнику. На следующий день росомаха снова обошла все капканы, захлопнула их и стащила все приманки.

Как умудрялся этот зверь так ловко расправляться с опасными ловушками, как не попадал лапой в тугие стальные скобы капкана, как захлопывал их, прежде чем стащить мясо?.. Все это было загадкой.

…Озеро замерзало, затягивалось прочным звонким льдом, и, когда лед немного окреп, я отправился половить окуней.

Окуни бросались к блесне, жадно хватали кусочек белого металла. Я оставлял пойманных рыб возле проруби и шел дальше по замерзшему озеру. Когда короткий зимний день подходил к концу, я возвращался обратно, собирал оставленную на льду рыбу и торопился домой варить уху.

Но однажды я не нашел возле лунок пойманных окуней. Кто-то, видимо, шел за мной следом и подбирал рыбу. Снега еще не было, и я не мог по следам установить личность воришки.

На следующий день все повторилось точь-в-точь. Я так же оставил на льду рыбу и так же не нашел ее на обратном пути…

Кто же был грабителем, кто осторожно и незаметно следил за моей добычей и ловко ее таскал?.. И вот выпал снег. Я, как и раньше, оставил пойманных окуней у лунки и пошел дальше, а когда вернулся обратно, то удивленно обнаружил, что мою рыбу на этот раз никто не стащил.

И вдруг в кустах на берегу я увидел большую пушистую лису. Лиса сидела открыто, нисколько не таясь, я с любопытством поглядывала на меня. Она могла так же, как вчера и позавчера, преспокойно подобраться к окуням и унести их, но почему-то не сделала этого сегодня.

Почему? Может быть, она как-то знала, что снег выдаст теперь ее разбойный поход?.. А могла ли лиса знать об этом?..

…Человек выстрелил в медведя. Пуля прошла стороной, но медведь поднялся и кинулся на охотника. Незадачливый охотник хотел выстрелить еще раз, но не успел. Хозяин тайги смял человека, сбил его с ног, но, прежде чем обрушиться на врага, подхватил лапой ружье, вырвал его и швырнул далеко в сторону…

К счастью, охотник отделался только синяками — медведь несколько раз ударил его тяжелой лапой и, осторожно поглядывая на ружье, валявшееся в стороне, ушел в тайгу…

Я хорошо знаю этого человека, знаю его правдивость, а потому не мог не записать в своем дневнике этот рассказ… Прежде чем приняться за человека, медведь старается отобрать ружье — об этом говорят почти все настоящие охотники, говорят люди, которые не раз встречались с хозяином тайги…

Что это: сказка, домысел, случайное совпадение?.. Или же начало новой лесной тропки к новым тайнам медведя?..

И пусть рассказ о ружье, которое вроде бы «отобрал» медведь, никогда не подтвердится, но, может быть, именно этот рассказ и приведет нас к таким открытиям, к таким законам и обычаям животных, которые мы пока не знаем…

А что, если пойти следом за лисой, которая испугалась снега и неожиданно отказалась от воровства… А если попытаться установить, как росомаха захлопывает капканы, как не попадается в них, — ведь для этого ей надо очень хорошо знать, что эти ловушки коварны, надо знать, как обойтись с ними, чтобы не попасться самой.

И пусть у волков не окажется визитных карточек, пусть вам не удастся открыть тайны лесной почты, пусть тайна дружбы собак останется пока тайной, а поступок медведя, разобравшего избушку на берегу озера, не приведет вас к выводу об особых умственных способностях этого животного. Но даже тогда вы принесете из леса много-много новых рассказов — ведь за хорошими рассказами всегда надо идти.

Вот почему я и поделился с вами некоторыми записями, оставшимися пока только в моем дневнике. И лиса около озера, и дружба Рыжика и Шарика, и медведь, который не пожелал видеть в своем хозяйстве людей, и росомаха, что захлопывала капканы, и почта волков, и, конечно, ружье, отобранное у охотника рассерженным животным, — это всего лишь события, которые пока не нашли своих объяснений, события, рассказы о которых еще не написаны.

Так что новые тропы всегда есть — и вам осталось только сделать свой первый шаг, чтобы отправиться навстречу удивительным открытиям…

1965—1985 гг.

Архангельская область —

Вологодская область —

Карельская АССР —

Алтай — Москва

Content

Они живут рядом со мной

ДОМ. ХОЗЯИН. ГРАНИЦЫ. ДОРОГИ

БЕДА. ПОМОЩЬ. ВЕРНОСТЬ

ОХОТА

ГОЛОД. КЛЫКИ. ПРЕГРАДЫ

ХИЩНИКИ

ВЫСТРЕЛЫ В НОЧНОЕ НЕБО

ШКОЛА

ТУРНИРЫ. ОРУЖИЕ. СПОРТ

МАТРИАРХАТ

ЯЗЫК — КАКОЙ ОН?

ГРОЗА. БУРЕЛОМЫ. МОРОЗЫ

ОБИДА. ОСТОРОЖНОСТЬ. МЕСТЬ

ЧЕЛОВЕК, ТЫ САМЫЙ СИЛЬНЫЙ, БУДЬ ДОБРЫМ

СОБЫТИЯ, РАССКАЗЫ О КОТОРЫХ ЕЩЕ НЕ НАПИСАНЫ