Андрей Константинов

Гоблины: Жребий брошен. Сизифов труд. Пиррова победа (сборник)

© А. Константинов, 2010,2011

© ООО «АстрельСПб», 2011

* * *

Авторское предисловие

До настоящего времени мои взаимоотношения с кинопроизводителями развивались по одному привычному пути: сначала писалась книга, а затем, при наличии к ней интереса, покупались права на её экранизацию. Правда, несколько раз мне доводилось выступать в качестве соавтора сценария. Я с огромным уважением отношусь к отдельным представителям этой нелегкой профессии, однако никогда не считал себя специалистом в этой области и не горел желанием самостоятельно написать сценарий. Что называется, «под ключ».

Но случилось так, что мой хороший знакомый, режиссер Влад Фурманов и его коллеги из кинокомпании «Фаворит-фильм» обратились ко мне с настоятельным предложением сделать для них оригинальный сценарий для 12-серийного фильма. Если честно, поначалу я отнесся к этому предложению крайне скептически. Так как задача ставилась предельно конкретная: не просто рассказать какую-то, в первую очередь лично мне интересную, историю, а «освоить» выбранную киношниками (по каким-то своим, мне неведомым, причинам) тему. А тема эта посвящалась милицейской службе защиты свидетелей. А поскольку на наших телеэкранах подобного рода историй уже выходило великое множество, писать очередную телесагу о героических буднях ментов мне показалось занятием скучным.

Однако люди были настойчивы и в какой-то момент я пересмотрел свои взгляды. В первую очередь после того как увидел, насколько тщательно и, я бы даже сказал неординарно, творческий коллектив подходит и готовится к этой работе. Мне показалось, что авторы и в самом деле хотят, а главное способны попробовать снять «не-халтуру». Так что предложение я все-таки принял и стал размышлять о том, как сделать эту человеческую историю. То, что она будет в первую очередь именно человеческой, а не милицейской, сомнений у меня не вызывало. Но вот что дальше? Самый простой и самый модный по нынешним временам путь заключался в том, чтобы внести свои пять копеек и свой черпак дегтя в кампанейщину по травле правоохранительных структур. Сегодня этого не поспешил сделать только ленивый. И хотя к нашей доблестной и краснознаменной персонально у меня также накопилось немало вопросов и претензий, присоединяться к общему гомону обличителей не хотелось.

И в какой-то момент я понял, что не следует изобретать велосипед и попробовать, как это уже было в случае с нашей книжной трилогией «Наружное наблюдение», написать «историю надежды». Историю, акценты в которой в большей степени смещены от «как есть» в сторону «как должно быть». Однако это ни в коей мере не фэнтези и не сказка. Потому что я считаю, что в нашей стране, в нашей милиции еще остались люди, которым под силу сдюжить это самое «как должно».

При работе над сценарием основная загвоздка заключалась в том, что задача ставилась рассказать историю вроде как и цельную, но при этом разбитую, в соответствии с нынешними телевизионными пристрастиями, на двенадцать самостоятельных кусочков. Практика показывает, что в таком формате, за 52 минуты экранного времени можно совершить разве что очень глупое преступление и успеть раскрыть его не менее дебильными методами. Словом, такой подход серьезно усложнял задачу, но тем интереснее было её решать и из неё выпутываться.

Сценарий ушел в работу чуть ли не в черновом варианте и шлифовался уже в процессе съемок. (К слову, в фильме задействованы весьма неплохие, на мой взгляд, актеры. А о своем уважительном отношении к режиссерам – Владу Фурманову и не менее замечательному Алексею Лебедеву – я уже высказывался неоднократно). И вот когда о начавшихся съемках прознали издатели, они немедленно захотели заполучить то же самое, но уже в формате книги. Так что в этой истории впервые на моей практике всё получилось с точностью до наоборот: сначала сценарий, а теперь вот – роман.

Нам, с моим добрым другом Игорем Шушариным, не хотелось делать эту книгу в жанре «киноподстрочника», а потому она во многом отличается от исходного сценария. А в лучшую или же, напротив, в худшую сторону – решать вам, уважаемые читатели и телезрители.

Андрей Константинов

Сентябрь, 2010

Жребий брошен

Пролог

Невзирая на проклюнувшееся весеннее солнышко и вселяющую оптимизм капель, четверг у Жоры не задался с самого утра. Сначала подруга Люся выкатила ультиматум и ответственно заявила: либо до следующего вторника он находит деньги на микроаборт, либо она всё расскажет папе. К слову – папой у нас был экс-чемпион Петербурга по пауэрлифтингу. Затем вдруг позвонил Сопелка и принялся гнусно сопеть за старинный карточный долг. Долг этот висел на Жоре еще со времён нашумевших гастролей одесского шулера Ваньки-Копчика, а потому он резонно числил его по разряду амнистированных капиталов. А теперь вот Сопелка неприятно убедил в обратном. И, наконец, час назад очередной телефонный шутник сообщил об очередном заминировании. Самое паскудное, что в качестве объекта атаки тЫРРорист выбрал универсам «Смольнинский», в котором Жора небезуспешно трудился вторую неделю. Покупателей, как водится, сразу повыгоняли, а универсам, в ожидании собаки с милицией, закрыли. Так Жора остался без работы. А профессия у него была вполне себе творческая – «тырщик», он же карманник. Между тем ни денег, ни тем более финансов в карманах у карманника в данный момент не было: ни на аборт, ни даже на американский бутерброд. И тогда, пораскинув мозгой, Жора решил вспомнить молодость и покататься в троллейбусах. Благо на близлежащем Суворовском их водилось в избытке, а наиболее благоприятный час «Х», который «Пик», уже наступил…

…Пропустив переполненный № 7 – «семёрка» для Жоры никогда не была фартовым числом, – он втиснулся на заднюю площадку подъехавшего следом пятого номера и вдумчивым буравчиком стал врезаться в плотный пассажиропоток, двигаясь в направлении «головы состава». Поток реагировал нервно огрызаясь, но Жора в ответ источал лишь смиренное покорство судьбе.

Отвергнув одну за другой несколько кандидатур, он сделал нелегкий выбор в пользу сумочки, висевшей на плече у брюнетки. Возраст которой, на глазок, Жора определил как «к тридцатнику, но ещё не». Объект преступного посягательства был выбран по двум причинам: во-первых – длина ремешка. Она была столь велика, что сумочка болталась примерно на уровне начала бедра. Во-вторых – компания. Барышня ехала не одна, а с подругой, и в данный момент они увлеченно болтали. Жора сделал еще полшажочка вперед и, невольно прислушиваясь к разговору, потянулся к язычку молнии.

– …Нет, Ольга, всё равно, – настойчиво убеждала брюнетка подругу, – по сравнению с моей литературой, твоя биология – это тихая заводь. Пестики-тычинки, кошечки-собачки… Благодать!.. А у меня?! Рассказываю им сегодня про то, что Анна Каренина погибает, осознав греховность своей «незаконной» любви к Вронскому. А с первой парты Саранская – отличница, к слову, – на голубом глазу мне заявляет, что суицид Карениной был спровоцирован климактерическим синдромом! Каково?

– Если бы ты только знала, Галка, какие ассоциации возникают у моих, когда я рассказываю им о пестиках и тычинках! – улыбаясь, парировала подруга.

«Ё-моё! Обратно не прёт – на училок нарвался», – тоскливо подумал Жора, выуживая двумя пальцами широкоформатный дамский кошелек. Впрочем, «шмель» оказался довольно увесист, и специалист по карманной тяге немного повеселел. В конце концов, у нищей училки вполне мог оказаться состоятельный супруг. Он же – хахаль, поскольку обручального кольца у брюнетки не наблюдалось. Ловко пихнув кошель под мышку, Жора, теперь уже без былых сантиментов, стал протискиваться на выход, заслужив от пассажиров очередную порцию негодующего пофыркивания. И только училки перенесли его пропихивание стоически – ну да, на то они и интеллигенция. Жора благополучно добрался до ступеньки передней площадки и принялся, что называется, заблаговременно готовится к выходу…

– …Девушка, я из милиции, – прошептали на ухо Галине. Та испуганно обернулась. – Только тихо! – попросил не то самозванец, не то и взаправду милиционер. На вид, так самый заурядный дядька, с не по возрасту морщинистым лицом и с обильной сединой в волосах. Вместо ожидаемого форменного кителя – потертая, не первой свежести холщовая куртка. Вместо фуражки с красным околышем – потрюханная пролетарская кепочка. Его можно было представить кем угодно, но лишь в меньшей степени милиционером. – У вас сумка расстегнута, – тихо пояснил дядька. – Проверьте, всё ли на месте?

Тихонечко ойкнув, Галина скосила глаза и почувствовала, как внутри у нее всё ухнуло вниз: сумочка действительно была открыта. Она лихорадочно принялась за раскопки, хотя умом уже всё понимала – случилось худшее.

– Кошелек! Кошелек пропал! Там же вся зарплата! – заблажила было Галина, но дядька зыркнул на нее строго и по-прежнему шепотом приказал:

– Тихо, девушка… Сейчас будет остановка… Выходите и, чуть погодя, ступайте за мной. Главное – не шуметь и не привлекать внимания. Вам всё понятно?

– Да.

Дядька начал активно протискиваться к выходу, и Галина, крепко схватив за руку подругу, пристроилась за ним. Народ вокруг, как водится, негодующе заворчал…

…С лихим посвистом «пятерка» долетела до 2-й Советской и, основательно тряхнув внутренностями, встала как вкопанная. Двери нехотя открылись, и Жора первым выскочил на волю. Осмотрелся и, не заметив ничего подозрительного, вслед за уходящим троллейбусом взял курс на светофор. Ему страсть как хотелось узнать: на какую сумму он только что поднялся? Но, будучи человеком благоразумным и, не побоимся этого слова – профессионалом, он понимал, что нюансы еще могут иметь место быть. А потому он продолжал нести кошель под мышкой, слегка неестественно прижимая при этом правую руку к телу.

Удачно перебежав дорогу под мигающий зеленый, Жора контрольно обернулся, признаков погони не обнаружил и почти окончательно успокоился. Здесь «почти» подразумевало, что и теперь он не стал потрошить трофей, а двинулся дальше, на 1-ю Советскую. В этой части проспекта количество офисных помещений на единицу арендуемой площади превышало все разумные пределы, потому фасады зданий были густо обсажены камерами слежения. Светить потыренный кошель под случайную видеозапись, наученный горьким опытом Жора не собирался. В этом плане он был уже довольно тёртый – если не калач, то бублик как минимум…

– …Просто каким-то чудом под машину не попали! – сердито проворчала Ольга, безумно страшащаяся всего, что связано с дорожно-транспортными происшествиями. Ведь при ДТП куда ни кинь – всё клин: либо тебя задавят и кого-нибудь за это посадят, либо ты кого-нибудь задавишь, и за это посадят тебя. – Неужели трудно было пройти двадцать метров до перехода?!

– Милиционер велел за ним идти! – заговорщицким тоном пояснила Галина. – Раз он там перешел дорогу, значит, и нам надо было.

– А ты у него документы видела? У милиционера?! – В голосе подруги сквозило явное недоверие. – А вдруг он наоборот, заодно с этими?..

Галка неприятно задумалась. В самом деле: может, зря она вот так, опрометчиво и безоговорочно, поверила незнакомому мужчине? Сама подорвалась, да еще и Ольгу за собой потянула… Вон он, этот странный тип. Сразу с остановки шустро перескочил на противоположную сторону Суворовского, а теперь идет быстрым, размашистым шагом – попробуй догони! – а в их сторону даже ни разу не обернулся. Зачем, спрашивается, тогда позвал?..

Между тем идущий метрах в десяти от них незнакомец чуть склонил голову к левому плечу и начала что-то бормотать.

«Телефонная гарнитура… Дядька крут!» – решила Галина.

«Радиостанция!.. Дядька все-таки мент!» – подумала Ольга…

…Из них двоих ближе к истине оказалась Ольга. В данный момент «дядька» действительно общался со своим подчиненным по скрытоносимой радиостанции. Вернее, пытался общаться, поскольку станция, будучи старой и списанной, работала плохо. Несколько комплектов этих станций Золотов – а именно такую, высокопробную, фамилию носил «дядька» – получил в подарок от коллег из ОПУ, которым пару лет назад полностью обновили модельный ряд средств радиосвязи. А дарёному коню, как известно, в зубы не смотрят. Разве что… в хвост и в гриву.

– …Стёпа, ответь папе! – в очередной раз настойчиво попросил Золотов.

– На связи, Василь Саныч! – пробился-таки сквозь радиопомехи подчиненный.

– Ваши координаты?

– Рыщем в районе площади Восстания.

– Как это кстати… Я тут иду по Суворовскому в вашем направлении и тащу Жору-спринтера. «Тяжелого».

– Понял. Где встренуть?

– Подтягивайся потихонечку к гостинице и оставайся на связи.

– Есть подтягиваться и оставаться!..

Золотов просканировал цепким взглядом спину идущего по противоположной стороне карманника, пытаясь определить: двинется ли он, дойдя до ближайшего угла, прямо или свернет на 1-ю Советскую? Второй вариант представлялся более логичным.

В принципе, в силу своего возраста, звания и должности, Василий Александрович вовсе не обязан был забивать свою начальственную голову подобного рода пустяками. На то у него в подчинении имелся целый отдел со специально обученными сотрудниками. Однако пару-тройку раз в месяц Золотов любил самолично выходить на линию и дозором обходить свою вотчину, прихватывая по пути «потерявших чуйку» или же просто вконец оборзевших щипачей, трясунов, мойщиков и прочих им подобных деятелей криминальной культуры. Сегодня как раз был один из таких дней. Вот только не успела инспекция, она же личный сыск, начаться, как Золотова дернули в Главк. Причем срочно, так что он подорвался на ковры, даже не успев рассупониться – снять с тела спрятанную под одеждой радиостанцию. А возвращаясь из ГУВД обратно, в целях экономии времени Василий Александрович решил проскочить пару остановок на троллейбусе. И вот тут-то как раз и развернулось классическое «Про ловца и зверя».

– …Стёпа, мы уходим с Суворовского направо. 1-я Советская. Зафиксировал?

– Понял вас, Василь Саныч. Иду на сближение.

– Иди. Только аккуратнее, не вспугни…

Дождавшись, когда Жора свернет за угол, Золотов стал переходить Суворовский снова. И снова, к неудовольствию Ольги, вне зоны пешеходного перехода…

…Жора вышел на 1-ю Советскую, и его захлестнула теплая волна воспоминаний. Еще год назад в этом тупичке за гостиницей «Октябрьская» кипела-бурлила настоящая жизнь, а здешняя ларёчно-торговая зона была одним из самых любимых мест работы Жоры. Но, когда ее павильоны с киосками пошли под снос, он лишился дополнительного источника доходов, и остались лишь воспоминания.

Прохожих в эту пору было на удивление немного. Так что Жоре не составило труда углядеть в мимике и телодвижениях молодого парня, якобы изучающего ассортимент ларечной шавермы, излишнюю, ничем не оправданную, нервозность. Да и что там вообще можно было с таким интересом изучать? Шаверма, она и в Африке шаверма – бывает на тарелке, а бывает – без… Тем временем нервный парень, сделав вид, что предлагаемый ассортимент его категорически не устроил, тронулся с места, начав сокращать дистанцию. Жора пристально всмотрелся и по тому, как парень поспешно отвел глаза, сделал для себя окончательный вывод – вот они, нюансы и проявились! Специалисту по карманной тяге сделалось кисло. По-прежнему намертво зафиксированный кошель жёг подмышку и требовал экстренного принятия решения: сбрасывать или все-таки погоди́ть? И пока решение в панике металось между «хочется» и «колется», расстояние между Жорой и застенчивым парнем из ментуры неминуемо сокращалось.

– Извинит-тэ, ви не подскажэт-тэ как идти близко мэтро?

Окликнувший Жору лохматый интурист, сам того не осознавая, своим неожиданным появлением дарил карманнику пусть невеликий, но шанс. Жора любезно остановился. Он даже сделал пару шагов назад, и теперь гость Северной столицы оказался на одной линии между ним и оперативником.

– Близко мэтро? – не удержавшись, передразнил Жора. – Щас, я тебе на пальцах нарисую!

Оперативник был уже в двух шагах от них. «Пора!» – благословил сам себя карманник и двумя руками изо всех сил толкнул интуриста в противоход. А когда тот, не успев удивиться, начал поступательное движение, Жоря придал ему дополнительное ускорение, пнув ногой в область паха. Иностранец, хрюкнув, воткнулся в оперативника, и оба, не удержавшись, рухнули на мокрую тротуарную плитку. Кажется, они еще даже не успели коснуться земли, когда Жора – СТАРТАНУЛ!..

…Золотов бежал, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, с изнуряющей одышкой заядлого курильщика и с вычурным майорским матерком. Бежал по инерции и сугубо для галочки, поскольку понимал – Жору ему ни за что не догнать! Прозвище «Спринтер», оно ведь не на пустом месте родилось: до того как ступить на скользкую дорожку воровского промысла, Жора на протяжении семи лет осваивал гравиевые дорожки. И преуспел в этом деле настолько, что к двадцати четырем годам имел второй взрослый разряд по легкой атлетике. То бишь на пике своей спортивной карьеры на стометровке выбегал из двенадцати секунд.

В общей сложности Золотова хватило метров на пятьдесят. В боку закололо, а воздуху – так просто перестало хватать. Майор остановился и, натужно работая прокуренными легкими как жабрами, с грустью принялся наблюдать за тем, как заметно прихрамываюший Стёпка безуспешно пытается отыграть у Жоры Спринтера образовавшуюся фору. Но уже в следующую секунду Золотова вдруг обдало ветерком и забрызгало слякотной кашей так, словно бы мимо внезапно пронесся небольшой торнадо. Майор недовольно всмотрелся в источник беспокойства, и его обветренное лицо тут же расплылось в восхищенно-удивленной улыбке: «Ни хрена себе! Девка – натуральная Гриффит-Джойнер!..»

…Ольга мчалась… Нет, она почти летела вдогонку за карманником Жорой! Злость и раздражение переполняли ее, но при этом та частичка мозга, что отвечала за отработанный годами тренировок автоматизм в движениях, продолжала расчетливо управлять тактикой бега. Отчаянному на последнем издыхании улепётыванию Жоры Ольга противопоставила монотонно-изнуряющее преследование на крейсерской скорости. И вскоре такая тактика начала приносить плоды – карманник явно стал выдыхаться. Это сделалось очевидным, когда он, неуловимым жестом, на бегу взмахнул доселе прижатой к телу правой рукой и все-таки выпустил свою добычу – украденный кошелек шлепнулся оземь. Казалось, здесь бы ей и остановиться, но к тому времени Ольгой окончательно овладел охотничий азарт. Ей уже мало было одного только возвращенного имущества – она жаждала мести! И Ольга, собравшись с последними силами, включила форсаж…

…Безумная училка налетела на Жору со спины и буквально сшибла его с ног. Падая, он успел выставить руки вперед и тем самым уберег свою физиономию от жестокого столкновения с жёсткой асфальтовой действительностью.

И всё равно получилось больно. Тем более что девка сама потеряла равновесие и рухнула на него, повторно впечатав его в грязь. Впрочем, училка была вполне себе… мягкая. Особенно – в области груди. Вот только ситуация сейчас складывалась немного не та, при которой можно позволить себе легкое доминирование со стороны партнерши. Поэтому Жора, не без усилия, стряхнул с себя училку и, перекатившись на спину, попытался вскочить на ноги.

Увы, не получилось! Не вовремя подоспевший застенчивый опер на этот раз безо всякого стеснения заехал Жоре ногой в грудь, тем самым окончательно примирив его с окружающей действительностью. Мгновение – и браслеты защелкнулись на волосатых Жориных руках одновременно со смачным плевком Фортуны. Последняя, возможно, и целилась в душу, однако попала – аккурат в лицо. С-стерва! А навстречу уже накатывалась перепуганная потерпевшая, ведомая майором – век-бы-его-не-видеть – Золотовым. В свободной руке кончиками пальцев майор держал кошелек и добродушно улыбался во все свои двадцать семь акульих зубов.

– Ну что, Жора, набегался? А ведь я тебя в прошлый раз предупреждал – слишком много куришь. Дыхалка уже не та.

– А я смотрю, Золотов, ты тоже сдавать начал? Раньше по чесноку работал, а теперь на живца ловишь? – Жора с неподдельным интересом посмотрел на Ольгу. – И где вы в ментовке только берёте таких? И смазливая, и шустрая.

– Так я тебе и сказал! – усмехнулся довольно майор. – Мы рыбные места не выдаем… Ну, вставай, хватит валяться… Кстати, шмеля вот своего забери. – Золотов «дружески» протянул Жоре кошелёк. – Это ведь ты обронил?

– Да ты че, Золотов?! Это ж дамский! У меня таких отродясь не водилось. Я ведь натурал, ты же знаешь.

Боязливо прячущаяся за майорской спиной Галина после этих слов возмущенно вышла на авансцену:

– Да как вам не стыдно! Я своими глазами видела как вы его сбросили в тот момент, когда Виола стала вас догонять!

Жора посмотрел на свою преследовательницу с ещё большим интересом:

– Так это ты, что ли, Виола?

Судя по тому, как густо залилась краской до сих пор сидящая на земле девка, с именем ей и в самом деле по жизни не повезло.

– Прикольно! – хмыкнул Жора. – Виолу я завсегда уважаю. Вот так бы взял сейчас, да и размазал… по хлебушку.

Наблюдая за тем, как потерпевшая буквально захлёбывается от негодования и возмущенно раздувает ноздри, Жора загоготал как ненормальный. Похоже, у карманника начался пост-стрессовый синдром и его, как говорят в народе, «пробило на хи-хи». Жора вдруг поймал себя на мысли, что всё что ни делается, действительно – к лучшему. Вот, например, теперь ему более не нужно заморачиваться с Люськиным абортом – будь у неё папа хоть трижды чемпион по поднятию тяжестей…

– Степан! – недовольно поморщился майор. – Давай-ка ты, бери нашего веселого клиента, потерпевшую и ридикюль. Езжайте в контору. С этого – протокол. С барышни – показания. Со «шмеля» – пальчики.

– Золотов! – встрепенулся Жора. – Достижения научно-технического прогресса достаются нашему государству с неимоверными усилиями. И вовсе не для того, чтобы бездумно тратить их на потрюханный дамский аксессуар… Короче, начальник, может, договоримся, а?

– Обязательно договоримся. Но – чуть позжее. Всё, езжайте с богом.

– А? Как же?.. – бросила растерянный взгляд на подругу Галина.

– А мы с вашей подругой скоро подъедем, – успокоил её Золотов. – Вот только маненько в порядок себя приведем…

…Ольга, опершись на руку майора, поднялась, кое-как отряхнулась и досадливо осмотрела свои ноги. К слову, ноги у нее были очень даже смотрибельные. Итоги осмотра оказались неутешительны: правая коленка разбита в кровь. Ну да бог-то с ней, с коленкой – порванные колготки было жалко до слёз! Не удержавшись, Ольга жалобно всхлипнула.

– Больно? – неправильно оценил её реакцию Золотов.

– Терпимо.

– Сейчас вылечим. Пойдёмте.

– Куда?

– Здесь рядом. Кстати, а вас действительно зовут Виола?

– Много хуже. По паспорту я – Иоланта.

– Как? Та самая? – улыбнулся Золотов и с ходу затянул: – При-и-му хвалу рабы смире-е-енной…

На удивление, майор оказался обладателем весьма сочного и звучного баритона.

– Надо же, – усмехнулась Ольга. – Впервые встречаю человека, который способен процитировать хотя бы строчку из этой оперы. Тем более…

Здесь она невольно запнулась.

– Ну, что же вы перестали? Вы, наверное, хотели сказать: «тем более мента поганого»?.. Да ладно, не смущайтесь. Ход мыслей – вполне правильный… Ну, двинули!

Идти оказалось и правда недалеко. Золотов сопроводил Ольгу до близлежащего кафе с романтическим названием «Музыка крыш» и предупредительно распахнул перед ней двери. Вообще, для милиционера этот майор был необычайно любезен и галантен. Своим поведением он напрочь разрушал стереотипное восприятие «ментов поганых», почерпнутое Ольгой из детективов, сериалов и рассказов мужа. Последнему, по роду своего бизнеса, с этой братией приходилось пересекаться довольно часто.

Посетителей внутри практически не было. «Межсезонье» – время бизнес-ланчей уже прошло, а для вечерних загулов еще не наступило. Заведение Ольге сразу понравилось: и своими неброскими интерьерными изысками, и ненавязчивым музыкальным фоном, в данный момент представленным ее любимой группой The Real Tuesday Weld.

– Костя! – взмахнул рукой милиционер. – Два кофе и сто пятьдесят водки.

– Будет исполнено, господин майор! – шутливо козырнул бармен, исходя из чего Ольга заключила, что в этой кафешке майор был, минимум, завсегдатаем, а максимум – «крышей».

Между тем Золотов усадил ее за столик у окна, словно бы оценивающе скользнул взглядом по ее фигуре, удовлетворенно кивнул и не терпящим возражений тоном приказал:

– Сидите здесь и никуда не уходите. Я сейчас! – С этими словами майор ретировался, оставив Ольгу в растерянном недоумении.

Не прошло и минуты, как шустрый бармен принес немудрёный заказ. Периодически покуривающая Ольга попросила сигарету, и Костя, позволив себе ироничное: «Гарсон! Огня и дыму – на все?!» – услужливо угостил своими. Поблагодарив, Ольга затянулась непривычно-крепким мужским «Петром» и, уставившись в окно, принялась размышлять о том, что маленькое приключение, которым сегодня обернулась повседневно-рутинная поездка в троллейбусе, похоже, еще не закончилось. Что само по себе и забавляло, и настораживало одновременно.

Сигарета сгорела примерно наполовину, когда Ольга увидела, как из магазина напротив вышел Золотов с небольшим пакетиком в руках и заторопился обратно в кафе. Отчего-то смутившись, она скоренько затушила сигарету – словно школьница, опасающаяся, что за пагубным занятием ее случайно застукают строгие взрослые…

…Золотов вторично вошел в «Музыку крыш», с порога всмотрелся и, оставшись доволен оперативностью принесенного заказа, благосклонно кивнул бармену. Дескать: «Молодец, продолжай в том же духе!» Костя шутливо закатил глаза, что в близком к оригиналу переводе означало: «О-о! Господин назначил меня любимой женой!» Василий Александрович прошел к столику, отложил пакет и, промокнув салфетку водкой из графинчика, скомандовал:

– Давайте сюда свою коленку!

Ольга подчинилась и с любопытством принялась наблюдать за тем, как Золотов делово, без тени смущения, взялся за ее правую ногу и продезинфицировал ссадину, попутно оттерев запекшуюся кровь. Полюбовавшись проделанной работой, он протянул ей принесенный пакет:

– Держите. Туалет там.

Ольга сунула руку и вытащила из пакета упаковку не самых дешёвых колготок:

– Ну к чему это? Зачем? – растерянно пробормотала она. – Я бы прекрасно добралась и с голыми ногами.

– Во-первых, еще не та погода, чтобы разгуливать по городу без колготок, – чуть менторским тоном начал Золотов. – Во-вторых, вовсе не обязательно демонстрировать окружающим свои боевые ранения. Я специально купил черные. Надеюсь, с размером не пролетел?

– Напротив, вы очень проницательны. Я действительно ношу «двоечку».

– Профессионализм не пропьешь, – довольный, хохотнул Золотов, наливая себе водочки. – Ваше здоровье!

– Сколько я вам должна?

– Бросьте! Нисколько, – отмахнулся майор. – Считайте, что это вам подарок от ГУВД. За содействие охране окружающего порядка. Вместо командирских часов с гравировкой… Пейте кофе, остывает… Да, и примите мои искренние восхищения: догнать Жору на спринтерской дистанции – это, я вам скажу, дорогого стоит. У него первый взрослый по бегу.

Ольга послушно отхлебнула кофе и, как бы между прочим, заметила:

– Я, вообще-то, КМС.

– А ведь я сразу понял, что вы – не простая штучка! – восхищенно среагировал на уточнение Золотов. – Чем на хлеб зарабатываете? Если не секрет, конечно?

– Не секрет. Я – учительница в школе. Так что с хлебом это вы в самую точку.

– Надо же – никогда бы не подумал!.. Но ведёте, я так понимаю, физкультуру?

– Корочки, действительно, физкультурника. Но, поскольку вакансии не было, пришлось переквалифицироваться в биологичку.

– С шила на мыло? – понимающе уточнил Василий Александрович.

– В общем-то, да, – согласилась с ним Ольга.

Золотов лихо маханул еще полрюмочки и посмотрел на нее с неподдельным интересом:

– Послушайте, Иоланта…

– Лучше зовите меня Ольга, – поморщившись, перебила та. – Просто и без изысков.

– Как скажете. Так вот, Ольга, у меня только что родилась гениальная идея. Вернее, её мне подсказал Жора, когда невпопад шлёпнул про живца… А почему бы вам снова?

– «Снова» что?

– Снова не переквалифицироваться?! На полном серьезе предлагаю вам… Нет, не руку и сердце, но… увлекательную, романтичную и выше-учительско-оплачиваемую работу, – заметив насмешливую улыбку в краешках Ольгиных губ, Золотов эмоционально схватил ее за руку. – Стоп! Только не говорите сразу «нет»! Это предложение из тех, которые следует всесторонне обкашлять…

* * *

В своё время небезызвестный автор с портфелем разродился гениальной фразой за «одно неосторожное движение – и вы отец». Так вот применительно к нашей ситуации можно сказать, что одно неосторожное постельное движение мазурика средней руки Жоры повлекло за собой целую цепь событий, в результате которых школьная учительница биологии Ольга Прилепина стала-таки сотрудником «карманного» отдела Милиции общественной безопасности питерского ГУВД. Где честно впряглась и за неполные пять лет дотянула служебную лямку опера вплоть до того момента, с которого, собственно, и началась вся эта история.

История, за которую не жалко угостить постороннего рассказчика хорошим двойным виски.

Глава первая

Развод со службой и девичья фамилия

Санкт-Петербург,

1 июня 2009 года

В кои-то веки лето установилось строго по календарю – первого числа. А ведь буквально накануне ничто не предвещало такого расклада – всё было сыро, серо и блёкло. Короче, как всегда. И вот, на тебе – лето выскочило как «Бог из машины», подняв столбы пыли и притащив за собой полновесные +18. Которые, вкупе с извечной питерской влажностью, по ощущениям тянули на все 25.

Окно и дверь были распахнуты настежь. Закрытые жалюзи лениво шевелились, свидетельствуя о том, что какая-никакая тяга присутствует, а так как кондишена в кабинете не водилось, даже сей легкомысленный ветерок можно было смело относить к предметам роскоши. Мешок сидел в своем замначальственном кресле, закинув ноги на подоконник, и лениво листал страницы подготовленного к сдаче в архив дела. Содержимое страниц было не менее душным, чем поступающий с улицы воздух, так что Мешок с трудом подавлял зевоту. О том, чтобы серьезно вникать в содержимое, речи не шло.

На столе требовательно запищал сигнал стационарного переговорного устройства. Не меняя позы, Мешок попытался было дотянуться до тумблера, однако даже с его ростом сделать этого не удалось. Пришлось подниматься.

– Андрей Иванович! – Вслед за щелчком ворвался в кабинет возбужденный голос стажёра Коли Лоскуткова. – Извицкая на связи! Утверждает, что Монах в Питере и что в данный момент он идет за ней по Невскому.

– А, чёрт! Этим оэрбэшникам надо головы поотрывать! Контролируют они ситуацию… мать их!

Сонливость как рукой сняло. Мешок подорвался к стоящей в углу кабинета стойке-вешалке, на ходу схватил висящие здесь кобуру и пиджак и кинулся в соседнюю комнату, в которой располагалась общая оперская…

…Нечастых гостей и частых проверяющих в оперской подразделения «гоблинов» всегда неизменно поражали две вещи: размеры самой комнаты и занимающая полстены электронная карта города. И то сказать: для домов старого фонда с их коммунальными клетушками и норками, большею частью выходящими окнами на загаженные внутренние дворики, тридцатипятиметровая комната с панорамным видом на Фонтанку смотрелась слишком вызывающе. Так что всё это великолепие немедля хотелось взять – да и приватизировать. После чего либо устроить здесь достойный евроремонт, либо быстренько скинуть по цене неплохого пентхауса где-нибудь в Центральной Европе.

К слову, ремонт помещениям, обжитым «гоблинами», действительно не помешал бы. Вот только денег на него категорически не осталось – большая часть выделенного на год бюджета была вбухана в покупку компьютерной и оргтехники, а также ушла на разработку вышеупомянутой электронной карты. Впрочем, последняя того стоила и затраченные на себя деньги потихонечку отбивала.

Коля Лоскутков сидел за диспетчерским пультом и безуспешно пытался разбудить электронное чудо – маячок Извицкой на карте города признаков жизни не подавал. Между тем, судя по прижатой левым плечом к уху трубке радиотелефона, клиентка в данный момент по-прежнему находилась на связи.

– Где конкретно на Невском?! – с порога уточнил Мешок.

– Не знаю, – по-детски грустно пояснил стажер. – Сигнал почему-то не проходит.

Мешок, укоризненно взглянув на Тараса, тщетно пытавшегося свернуть страничку «Вконтакте», подскочил к Лоскуткову и, выхватив у него трубку одной рукой, другой принялся нахлобучивать на себя подмышечную кобуру.

– Алла Валерьевна… Да-да, извините, Валерьяновна… Во-первых, успокойтесь. Да. Во-вторых, нажмите кнопочку на вашем брелочке. Вернее: сначала нажмите, а уже потом…

Через пару секунд на электронной карте города вспыхнула-таки и медленно поползла вбок красная точка. Стажер Лоскутков победно вскинул руки:

– Есть контакт! Невский, 19, в сторону Казанского!

– Прекрасно, Алла Валерьяновна, вы у нас просто молодчина, – в голосе Мешка преобладали успокаивающие интонации. – А теперь идите себе спокойненько дальше, словно бы ничего не заметили. Только, ради бога, никуда с Невского не сворачивайте. А мы заберем вас оттуда буквально через десять – пятнадцать минут…

Прикрыв трубку ладонью, Мешок принялся отдавать распоряжения:

– Коля, скомандуй Сергеичу, чтобы срочно выводил на исходную пепелац. Тарас, возьми стволы, браслеты и мухой в машину. А где остальные?

– Не знаю, – в очередной раз расписался в некомпетентности стажер. – Они все… на заданиях… наверное.

– Что значит «не знаю»?! Ты – ответственный дежурный по подразделению или хвост собачий?

– Андрюх, да ты это… ты не шебутись, – вступился за молодого Тарас. – Народ весь как один… Короче, все в полях…

– Что, и Северова тоже? «В полях»? – закипел Мешок, и Тарас поспешил ретироваться в сторону оружейки.

– Андрей Иванович, Наташа, она…

Это в оперскую вошла Анечка – молоденькая миниатюрная девушка с огромным, тянущим на все девять месяцев, животом. В руках она держала стратегически важные для предстоящего материнства предметы – пакет с бифидоком и надкушенную ватрушку.

– А ты вообще что здесь делаешь? – «закипел в квадрате» Мешок. – Сейчас ты должна быть дома и готовиться стать матерью. Когда срок?

– Еще целых две недели!.. Просто муж опять уехал на гастроли. А одной дома – скуШно.

– Ску-у-шно, – передразнил начальник. – Так что Северова?

– Наташа с утра документы в Главк понесла. По делам зашифровки.

– Я в курсе, что с утра понесла! Одна – на сносях, другая – понесла… На часах, между прочим, половина третьего! Ну, я вам устрою… поля… усеянные костями!

Спохватившись, он вслушался в трубку:

– Что?! Аллочка Валерь… яновна! Нет, это я не вам… Да… Не бойтесь, на Невском он вас не тронет… Идите не спеша, спокойно, уверенно. Купите мороженое. Вы какое больше любите?.. Трубочку? Вот и замечательно, купите себе большую-пребольшую трубочку. Всё, через десять минут мы будем рядом, и я сразу отзвонюсь.

Мешок отключил трубку и перебросил ее Лоскуткову. Тот, как водится, не поймал, и японский аппарат получил очередной скол пластмассового корпуса.

– Всё, Коля, мы уехали. Настроечки давать чётко, ежеминутно. А не как обычно – тыр-пыр, плюс-минус два квартала… В паузах постарайся дозвониться до оэрбэшников и поведай, как они обосрались с Монахом. В выражениях можешь не стесняться.

Мешок выскочил из кабинета, на ходу надевая пиджак, а маленькая красная точка на электронной карте города продолжала медленно двигаться на юго-восток…

…Во внутреннем дворике дома, в котором размещалась конспиративная квартира, под разведёнными парами стояла с виду самая обыкновенная маршрутка. Сиречь базовый микроавтобус ГАЗ-3221. Обыкновенная маршрутка, да не совсем: большая часть окон в салоне была не только густо тонирована, но еще и занавешена глухими шторками; табличка с маршрутом на традиционном месте отсутствовала. Это и был он – пепелац. Сиречь служебная машина «гоблинов».

Мешок заскочил в салон, громыхнул тяжелой дверью и дал команду выдвигаться. Водитель Сергеич невозмутимо повернул ключ зажигания, но тут Тарас отчаянно замахал руками:

– Подождите! Вон, Анька чего-то к нам бежит.

Мешок недовольно рванул дверь навстречу нелепо семенящей, на ходу поддерживающей двумя руками гигантский живот Анечке:

– Ну, что там еще стряслось?!

– Я с вами!

– Сдурела?! Куда тебе, с твоим-то пузом?!

Игнорируя возражения начальства, Анечка отважно забралась в салон.

– Это вы сами сдурели, – обиженно фыркнула она. – Пустая маршрутка в час пик на Невском! Да уж, вершина конспирации, ничего не скажешь!

– Ладно, воспитывать она меня еще будет, – проворчал Мешок. – Лучше кефир на моське вытри… Всё, Сергеич, погнали наши городских. Только постарайся без необязательных жертв.

– Вот еще. Без жертв, как говорит наша Анечка, – скуШно, – усмехнулся водитель, выруливая на набережную…

…До Садовой долетели без проблем, а вот дальше сплошняком пошли мини-пробочки. Воспользовавшись одной из вынужденных пауз, Сергеич на пару секунд обернулся в салон и обвел критическим взглядом ведомый экипаж:

– М-да, с таким куцым оперсоставом лучше бы я вас на своей «ласточке» довез. Всяко быстрее, чем на этой колымаге.

– А задержанного куда девать будем? – поинтересовался Мешок. – Снова в багажник?

– Мы что, опять кого-то рубить собрались?

– Нет, блин, отпустим на все четыре стороны. И пускай его оэрбэшники еще полгода майками ловят.

– Тарас! – попросил Сергеич. – Ты только это… Давай как-то поаккуратнее, что ли. Чтобы не как в прошлый раз.

– А как в прошлый было? – запамятовал Тарас.

– Да так, что мне потом три чехла пришлось в химчистку нести, кровищу замывать. За свои кровные, между прочим.

– У тебя, Сергеич, прям каламбур получился.

– Угу, ты бы видел, какими глазами на меня приемщица смотрела, когда я ей этот каламбур сдавал. Однако ж в ментовку так и не застучала… Э-эх, и откуда в нынешних людях столько равнодушия?

– Андрей Иванович!

Мешок обернулся на голос – Анечка, распластавшаяся на заднем сиденье, была невероятно бледна. С немалым трудом, из последних сил она удерживалась в кресле всякий раз, когда маршрутка подпрыгивала на ухабах и выбоинах. А подпрыгивала она почти всё время, потому как дороги в центре Питера – они как девушки. В смысле, оставляют желать лучших.

– Что, Анюта, совсем худо?.. Сергеич, ты бы в самом деле того… полегче на виражах. Дети в салоне!

– Ничего, терпимо, – благодарно улыбнулась Анечка и показала глазами: – Табличку…

– Что?.. А, черт! Слышь, ты, поэт-песенник! Где табличка с маршрутом?

– Так я же не знаю какую ставить, – развел руками Тарас.

– Русским языком было сказано – едем на Невский. У-у, понарожает земля хохляцкая…

Тарас с мрачным видом полез под сиденье и извлёк оттуда грязную дорожную сумку, доверху набитую стандартными табличками всевозможных маршрутов. Покопавшись, он выудил на свет подходящую и, согнувшись в пояснице, не без труда укрепил табличку на боковое стекло. Теперь маршрутка окончательно стала похожа на… маршрутку.

– Невский так Невский, – сварливо проворчал Тарас, усаживаясь обратно. – И нечего великорусский шовинизм разводить. Тем более когда у самого фамилия на «-ко» заканчивается.

– Сумку не убирай, кинь к Сергеичу на сиденье. Толерантный ты наш.

– На фига?

– О господи, держите меня семеро! Делай, что тебе говорят! – страдальчески поморщился Мешок и тут же, вскинувшись, изобразил предупредительный жест, означающий полную тишину. После чего напряженно вслушался в гарнитуру передатчика, прикрепленную к уху.

– Да, Коля, на приеме!.. Где?.. Принято: Публичка. На подходе – Катькин садик… Сергеич, всё понял?

– Понять-то понял, – не отрывая взгляда от дороги, кивнул водитель. – Вот только… Нам бы сейчас направо уйти, а здесь поворот запрещен.

– Старый, ты меня пугаешь. Разве не ты всегда учил, что тормоза придумали трусы, а дорожные знаки – коррумпированные гаишники?

– Вот они там и стоят. Под знаком.

Мешок всмотрелся: действительно, впереди, у перекрестка Садовой с Невским отчетливо маячила парочка ДПС-ников.

– Да-а, похоже, это я накаркал. Ладно, чего уж теперь: нарушать – так с музыкой. Давай, трави помалу.

Приказы начальства, как известно, обсуждению не подлежат. Поэтому прямо на глазах у изумленных сотрудников ДПС служебная маршрутка нахально ушла под запрещающий знак и спокойно вырулила на Невский.

– Судя по охреневшим лицам, гайцы слегка удивлены, – прокомментировал манёвр Сергеич.

– Как бы они за нами не подорвались. Испортят, черти, всю малину.

– Не бери в голову. У нас сегодня алиби железобетонное. Ежели чего, скажем: беременную экстренно в роддом везем.

Мешок снова тревожно посмотрел в сторону Анечки – похоже, той было совсем худо.

– Типун тебе на язык! – пробормотал Мешок, отводя виноватый взгляд. «Идиот! Надо было настоять и в приказном порядке отстегнуть девчонку от поездки», – мысленно укорил он себя, но уже в следующую секунду с лирического лада переключился на рабочий: – Так, народ, собрались! На горизонте – госпожа Извицкая.

– Где? – подавшись вперед, напрягся Тарас.

– Вон, справа по борту, видишь: баба – зеленый верх, белый низ? С мороженым?.. Ага, а вот и наш красавец… Загорел, похоже, даже поправился… Так, Сергеич, давай аккуратненько перестраивайся. И постарайся попасть под красный.

Мешок достал из кармана мобильник и принялся тыкать в кнопки телефона, приговаривая при этом:

– Потерпи еще немножечко, Анюта, ладно? Теперь уже совсем скоро приедем.

И трудно было понять, кого он сейчас в большей степени успокаивал – беременную девушку или самого себя?..

…Алла Извицкая медленно шла по запруженному Невскому в близком к истерике состоянии. Послушно купленное по совету Мешка мороженое обильно капало с рук на сумочку и асфальт, но Алла этого не замечала. Ей было страшно. Не рискуя оборачиваться, она, тем не менее, чувствовала, что Монах продолжает неотступно следовать за ней – его невидимый ненавидящий взгляд холодил ей лопатки, отчего тело покрывалось липкой гусиной кожей.

В недрах сумочки заверещал мобильный телефон. Подрагивающими пальцами Извицкая достала трубку и испуганно ответила:

– Слушаю.

– Алла Валерь…Валерьяновна! Все в порядке, мы на месте. Теперь внимательно: сейчас, немного не доходя до Аничкова моста, вы остановитесь и проголосуете маршрутке номер… секундочку… номер 283-К. Когда она притормозит, сразу садитесь. Но! Обязательно на сиденье рядом с водителем! Далее расплачиваемся, не оборачиваемся и спокойненько едем. Вам всё понятно?

– Да, – прошептала Алла, нервно сглотнув подступивший к горлу ком, и отключила трубку.

Она тут же подошла к краю тротуара и принялась растерянно крутить головой в поисках спасительной маршрутки, стараясь не встречаться глазами со своим преследователем. Выхватив, наконец, в потоке машин заветный номер, Извицкая отчаянно замахала рукой. Всё это время держащийся метрах в тридцати от нее Монах невольно ускорил шаг.

Маршрутка притормозила, и Алла рванула на себя дверцу с такой силой, что сломала ноготь на указательном пальце. Но тут уже было не до маникюра! Усевшись рядом с водителем, так и не выпуская из рук окончательное потёкшее мороженое, она попыталась закрыть дверь, но словно бы наткнулась на невидимую преграду. Извицкая скосила глаза, и – сердце со свистом ухнуло в пятки: глумливо ухмылясь, возле «Газели» стоял Монах с явным намерением устроиться рядом. Аллу откровенно затрясло, она беспомощно обернулась к водителю, и умница Сергеич с ходу сообразил, как разрулить эту непростую ситуацию:

– Слышь, браток, – беспечно обратился он к Монаху. – У меня тут сумка с инструментами. Лезь в салон – местов полно.

Монах недовольно отступил. Толкнув в сторону массивную дверь, ведущую в салон, он цепким взглядом обвёл сидящих внутри «пассажиров». И если индифферентные морды двух мужиков ему решительно не понравились, то вот наличие беременной Анечки немного успокоило. Так что, секундно поколебавшись, Монах все-таки залез в салон и уселся на диванчик сиденья – затылком к Извицкой, а к «гоблинам», соответственно, лицом. Нехорошо сел. Для оперов – крайне неудобно.

– …Вы ведь до Ладожского вокзала едете? – сунулась в салон запыхавшаяся тётка с огромным букетом цветов. Вот только её здесь сейчас и не хватало!

– Нет-нет, – поспешно замотал головой Тарас.

– Как это нет? – возмутилась тётка. – Это же 283-я?

В воздухе подвисла «качаловская пауза».

Монах насторожился.

– Едем-едем, дверь закрывайте, – в очередной раз выкрутился Сергеич, понимая, что вслед за тёткой в маршрутку могут набиться и другие случайные товарищи. – Поживее, тут стоянка запрещена.

– У меня у дочки поезд через двадцать минут. Как думаете, успеем? – уточнила тётка, усаживаясь.

– Успеем. Повсюду успеем, – буркнул Сергеич и дал по газам…

…Теперь исходная позиция сделалась совсем уж дрянной – усевшаяся впереди тётка со своим букетом не просто перекрыла обзор, но и максимально ограничила доступ к телу Монаха. Глянув в зеркало салона, Сергеич увидел, как Мешок незаметно переглянулся с Тарасом, давая понять, что при такой партитуре первым вступать будет он. Выждав несколько секунд, водитель снова подыграл своим:

– Оплата при входе. За проезд передаем!

Извицкая вздрогнула и принялась суетливо рыться в сумочке в поисках денег – с тающим мороженым в руках сделать это было совсем не просто. Тем временем Монах достал из внутреннего кармана смятый полтинник, привстал, согнувшись, и протянул Сергеичу купюру.

– Держи, шеф. За двоих – меня и даму, – усмехнулся он, адресуя насмешку мгновенно съежившейся при звуках его голоса Алле.

– Если за двоих, тогда еще два рубля. Проезд – 26,– прокомментировал Сергеич, не поворачивая головы.

Монах, не меняя согнутой позы, свободной рукой сунулся в задний карман джинсов за мелочью и в этот момент Мешок прыгнул ему на спину, пытаясь с ходу заломить кисть руки на болевой.

Получилось. Почти. Если бы маршрутку в очередной раз не тряхнуло и оба, сцепившись, не рухнули в проход между кресел, сопровождаемые истошным бельканто обалдевшей тётки с букетом. Свободной рукой с так и зажатой в кулаке пятидесятирублевкой Монаху удалось перевалить через себя Мешка, но закрепить этот временный успех он не смог – мощным ударом с ноги в лицо Тарас отправил его в глубокий нокаут. После чего шустро вынул браслеты и отлаженным движением приковал Монаха к ножке кресла.

– Ну, как там у вас? Всё? – поинтересовался Сергеич.

– Ага, – бодро отрапортовал Тарас. – Клиент упакован.

– Очень вовремя.

– В каком смысле? – буркнул Мешок, поднимаясь с пола и отряхивая брюки.

– Гайцы все-таки обиделись. Беспощадно требуют остановиться.

– Ну, раз беспощадно, тогда тормози.

Маршрутка прижалась к тротуару. Мешок вылез из салона и двинулся в сторону машины ДПС, провожаемый взглядом беззвучно рыдающей Извицкой. Мороженое у неё окончательно растаяло большой лужицей на белых брючках, а его вафельная оболочка рассыпалась мелкой крошкой…

…Гайцов было двое. Тот, что постарше, явно страдал от ожирения, а потому, по причине жары, беспрерывно прикладывался к бутылке с минералкой. Другой – совсем еще салабон – смотрел на Мешка строго, почти испепеляюще. Было видно, что игры в крутых гаишников ему всё ещё доставляют истинное наслаждение.

– Парни, тысяча извинений! Вот честное слово: по-другому не вытанцовывалось, – с ходу начал извиняться Мешок и помахал перед носом молодого удостоверением. – Старший оперуполномоченный по особо важным делам майор Мешечко.

Старшо́й отреагировал на это объявление хмурым кивком головы – скорее всего, чего-то подобного от столь борзых маршруточников он и ожидал. А вот молодой всмотрелся в ксиву с неподдельным интересом:

– Ну, ГУВД это понятно… А вот Г-О-Б-Л-П-Г-С… Это что ж за зверь такой?

– Группа по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите, – пояснил Мешок. – Сокращенно, «гоблины».

– Оно и видно, что гоблины, – недовольно буркнул старшо́й. – Что, думаете, если ксива на руках, можно просто так по городу без правил ездить?

– Просто так нельзя, – покладисто согласился Мешок. – Но так мы и не в кино торопились… У меня там, в салоне, хрюн, объявленный в федеральный розыск. За двойное убийство, к слову сказать.

– Ну, тады извиняй, майор. Сам понимаешь, не часто встретишь ментов, рассекающих по Питеру на маршрутке. Что ж вам, на задержание, нормальной машины не выделили?

– Мы и этот-то пепелац с боем выбили… Слушай, дружище, водичкой не угостишь? А то упрел на ухабах, от вас убегаючи.

– Не вопрос. Приобщись, – старшо́й протянул Мешку бутылку, и опер сделал парочку жадных глотков.

– Уф-ф, ляпота!

– Андрей! Сюда! Скорее! – взволнованно прокричал высунувшийся из маршрутки Тарас.

– Блин, что там у них еще стряслось? Извиняйте, парни, пойду поинтересуюсь.

Мешок торопливо направился к своим, забыв вернуть старшо́му его бутылку…

…Анечка лежала на диванчике переднего сиденья и тихонечко постанывала. Вокруг нее, причитая, хлопотали Извицкая, тётка с букетом и Сергеич. Последний в данный момент сосредоточенно рвал на части какие-то тряпки, которые тётка заботливо подкладывала под девушку. Рядом, всем мешая, беспомощно суетился Тарас. И лишь Монах не принимал участия во всей этой кутерьме – свободной рукой он размазывал кровь на лице и сквозь зубы матерился.

– Анюта, укачало, да? Может, водички? – Мешок встревоженно протянул девушке бутылку экспроприированной у гайцов воды.

– Не надо, – отводя его руку, сурово приказала тётка. – Водички у нас здесь и так достаточно.

– Это вы о чём?

– Воды у нее отходят, вот о чем! И надо же было додуматься: девку в таком состоянии по жаре, да еще в этой консервной банке, за преступником таскать!

– А вы… вы уверены? Вы что, врач?

– Я – мать, – сказала как отрезала тётка и недовольно обернулась к остолбеневшему от происходящего Тарасу: – Ну что стоишь пялишься?! «Скорую» вызывай быстрее!

– Погодите! – только сейчас дошло до Мешка. – Какая на фиг «скорая»?! Да пока она доедет… Здесь же Снигиревка рядом… А ну-ка, пропустите…

Мешок осторожно поднял обоих (Анечку и её рвущегося на свободу первенца) на руки и понёс к машине ДПС, крича на ходу:

– Парни, разворачивайтесь. Нам на Маяковского нужно! Срочно! И мигалку, мигалку включите!

Обалдевший молодой гаишник кинулся к служебной машине и, распугивая прохожих, развернулся, зарулив на тротуар. Его старшо́й распахнул дверь и помог разместить Анечку на заднем сиденье. Туда же забрался и Мешок: устроив голову девушки у себя на коленях, он судорожно принялся опускать стекло, чтобы хоть немного проветрить насквозь прокуренную гайцами машину.

– Ну, с Богом, девонька! – сунулась в окошко тётка и пихнула в салон свой роскошный букет. – Езжай, рожай своего богатыря!

Анечка, с заметным усилием, благодарно улыбнулась. Старшо́й включил мигалку, и гаишная машина, остановив встречный поток, подорвалась в направлении Снигирёвки.

– А откуда вы знаете, что у нее мальчик будет? – поинтересовался у тётки подошедший Тарас.

– От верблюда, – огрызнулась та. – Ох, до чего же вы все, мужики, тупые! Ладно, пошла я на метро. Всё равно на вокзал опоздала.

– Может, вас подвезти?

– Нет уж, спасибо. С вашей помощью я теперь еще долго ни в одну маршрутку не сяду.

Махнув рукой, «пассажирка поневоле» двинулась в сторону площади Восстания, а Тарас возвратился к нервно курящему рядом с пепелацем Сергеичу.

– Ну чего, рулим в контору?

– Погоди, сейчас оэрбэшники подскочат. Я им, на всякий случай, наши координаты продублировал. А то, боюсь, молодой опять не сообразил… Вот заберут смежники своего красавца – тогда и поедем… Ты мне лучше скажи: за фига ты 283-й маршрут нацепил? Невский от Заневского отличить не можешь?

– Да там, как назло, перенос был, – взялся оправдываться Тарас. – «За», потом «черточка», а уже потом «Невский», на следующей строчке. Не заметил.

– Не заметил! Хорошо тетка с крепкими нервами попалась. А то бы еще одну клиентку пришлось в больничку везти…

Помолчали.

– …Ну что, Тарасик, осиротела наша контора по женской части, а? Теперь Анютка к нам только годика через два вернется. Да и то, если вернется еще.

– Думаешь, возможен летальный исход?

– Тьфу на тебя, идиот, – досадливо сплюнул Сергеич. – Ты чего городишь-то?! Я имел в виду, что, пока в декрете сидит, сто раз подумает, возвращаться ли обратно. В наше… шоу долгоносиков.

– А-а… Так у нас ведь еще Наташка есть.

– Ну, с этой-то немного проку. Себе на уме девка.

– Зато красивая.

– Разве что. Вот только на нее, на красивую, где сядешь, там и слезешь… Э-эх, нам бы такую как наша Анечка найти. Вот только, где ж ее найдешь такую?

– Это точно, – вздохнув, согласился Тарас.

Метрах в десяти от маршрутки с особым шиком остановилась навороченная «ауди». Сергеич внимательно всмотрелся:

– О, кажись, смежники подъехали… Точно, они… Ну всё, иди, выгружай дрова. Ты его там как, не слишком уделал?

Вопрос сей был задан далеко не праздно – малороссийская природа наградила Тараса косой саженью в плечах и здоровенными кулачищами. По этой причине его мощная фигура «семь на восемь» неизменно внушала уважение и опаску у субтильных мужчин, равно как восторг и желание у легкомысленных женщин.

– Да нет. В самый раз, – мотнул головой Тарас и полез в пепелац за трофеем…

Санкт-Петербург,

3 июня 2009 года,

среда, 08:32

На сковороде зычно шкворчала яичница, призывно сияя в пять маленьких жёлтых лун. Супруга подполковника Золотова мелко рубила острым ножом пряную зелень, готовя нехитрый завтрак для мужа.

– Лидк, – донёсся из трехкомнатных кулуаров командирский басок благоверного. – Ты не помнишь, куда я вчера засунул ключи от машины?

– Прихожая. Зеркало. Верхний ящик, – не поворачивая головы, проложила азимут супруга.

– Там я уже смотрел.

– Значит, плохо смотрел.

Через пару секунд из прихожей донеслись звуки археологических раскопок, и вскоре на пороге кухни возник счастливый обладатель потерянных и вновь обретенных ключей. Безупречно выбритый, с благородной сединой на висках, в идеально отглаженных брюках и в безукоризненно белой рубашке, подполковник Золотов сейчас походил на собирательный образ киношного голливудского полисмена. В ранге не ниже начальника полиции округа, а то и штата. Многочисленные давние шрамы от порезов бритв и скальпелей карманников на кистях обеих рук лишь добавляли этому образу должной брутальности.

– Странно, и как это я их сразу там не нашел? – задумчиво проговорил Золотов и пихнул ключи в карман брюк.

– Ничего странного, – пожала плечами супруга. – Типичный случай похмельной заторможенности реакций организма.

– Да ладно тебе. Я был как стеклышко.

– Ага, как стеклышко в нашей спальне. Которое ты уже два месяца как обещаешься помыть.

– Лидк, веришь-нет, вот буквально завтра и займусь. Слово офицера!

– Ты хотел сказать: «слово пенсионера»?

– Спокойствие, только спокойствие! До перехода в новый социальный статус у меня еще осталось, – Василий Александрович посмотрел на часы, – …осталось 8 часов и 46 минут… Ну всё, я полетел.

– Сто-о-ять! – моментально встала в позу «руки в боки» супруга. – Кру-у-гом! Марш за стол!

– Лидк, да не хочу я есть! – взмолился Золотов. – Вчера с нашими бонзами на неделю вперед брюхо набил. Китайским, будь он неладен, фастфудом… Представь, ресторан – четыре звезды – обыкновенного соленого огурца принести не могут! А деньжищ угрохал – у-у!

– Сам виноват. Нет чтобы уйти на пенсию как все, по-человечески…

– А по-человечески – это как? С общим собранием, с зачитыванием дарственного адреса, торжественным приемом в совет ветеранов и вручением ценного подарка «лыжи беговые»?! Нет уж, увольте. Я вчера последнюю повинность перед «генералами» отбыл, проставился. А сегодня хочу спокойно посидеть со своими… В своем, пока еще, отделе.

– И с соленым огурцом, – ехидно докончила Лида.

– В том числе. Скажешь, не имею права?

– Имеешь. Но только после того, как съешь хотя бы яичницу!

– Лидк, но ведь я действительно горю! А у меня привычка, она же – одиннадцатая заповедь: не опаздывай.

– Ничего страшного. Это как раз та привычка, от которой можно начинать потихонечку избавляться.

– А знаешь, что говорили по поводу привычек арабские мудрецы? «Тот, кто меняет свои привычки, уменьшает свое счастье». Вот ты думаешь, почему я двадцать… двадцать с гаком лет не меняю спутницу жизни? Да потому что привык. И не хочу уменьшать своего счастья. Философия!

– Золотов, я тебя сейчас прибью! А ну-ка быстро сел и приступил к приему пищи!

– Яволь, мон женераль! – вздохнув, уселся за стол Золотов. В следующий миг перед ним была выставлена сковородка с дымящейся яичницей, щедро приправленной салом, сыром и зеленью. Василий Александрович покорно взялся за вилку и нож.

– Вот так-то лучше. Тоже мне, философ огуречный… Ольга-то будет сегодня?

– А як же! – с набитым ртом подтвердил Золотов.

– Привет ей передавай, что-то давненько она к нам не заглядывала. Как там у неё дела?

– На днях Дениску в лагерь пионерский… или как они сейчас называются?.. отправляет. Сегодня с утра должны были на медосмотр поехать.

– А на личном фронте?

– Да, похоже, всё по-старому. Как на Западном, без перемен. Другое худо: настроение у нее в последнее время какое-то…

– Какое?

– Такое, знаешь… – задумался Золотов, – …словно бы чемоданное.

– Вот и слава богу! Наконец и до нее дошло!

– Чего дошло?

– А то, что негоже молодой, здоровой, образованной, симпатичной девке, да еще и с ребенком на руках, с твоими архаровцами хороводиться. Ладно сам, черт старый, всю жизнь по чердакам, подвалам, подворотням. Ширмачи, щипачи, форточники… Блатные, цветные… Тьфу, пакость… Но ей-то сколько можно голову дурить этой вашей «романтикой улиц»?!

– Ну, началось! – недовольно поморщился Василий Александрович. – Старые песни о главном… Я тебе сто раз говорил: Ольга – она настоящий опер. У нее – прирожденный талант к сыскному делу, способна ты это понять или нет?!

– Нет, не способна. У женщины есть только один прирожденный талант – быть женой, быть матерью. А целыми днями по рынкам, по трамваям да по помойкам за карманниками рыскать – это не талант. Это… это… самая натуральная дурь и блажь. И, кстати сказать, ее бывший муж… Володя, кажется?.. такие вещи очень хорошо понимал.

– Потому и сбежал от них. Так, что ли?

– Не сбежал, а ушел! – уточнила Лида. – А ушёл, потому что ему нужна была женщина! А не баба с яйцами, в которую твоя Ольга обязательно превратится, если задержится в вашем богоносном заведении еще хотя бы на пару лет… И, к слову, это еще большой вопрос: кто от кого ушел. Лично у меня по этому поводу имеется несколько иная версия событий.

– Всё сказала? – слегка повысив голос, резковато поинтересовался Золотов. – Тогда теперь я скажу. Во-первых, мне неважно: кто в данном случае был инициатором развода. Но я твердо знаю, что этот ее Володя в первую очередь всегда думал о себе любимом, затем – о своем бизнесе, о своей маме, о Дениске и только где-то ближе к концу списка – о жене. Во-вторых, этой молодой, как ты говоришь, девке месяц назад стукнуло тридцать два. Думается, в этом возрасте человек вправе сам за себя решать – за кем в этой жизни таскаться и с кем хороводиться. И, наконец, последнее: в нашей стране, где сплошь и рядом бал правят исключительно пидоры, баба с яйцами – это далеко не худший вариант. Равно как и образ жизни… У меня всё…

С этим словами подполковник отодвинул от себя пустую сковороду и, уже расслабленно, сменив интонацию на примирительную, попросил:

– Лидк, будь человеком – кваску плесни, пожалуйста…

* * *

…На Юго-Западе Петербурга, кварталы которого ортодоксальные старожилы и за Питер-то не считают, троллейбус – весьма востребованный вид транспорта. После маршруток, конечно. Все дороги отсюда, так или иначе, ведут лишь в одну сторону – к метро. Вот именно туда сейчас и направлялись оперуполномоченный «карманного» отдела Ольга Прилепина и ее восьмилетний сын Денис.

В переполненном, утрамбованном под самое не могу телами троллейбусе места им, как водится, никто не уступил. Восемь лет – это вам не грудничок какой, своими ножками вполне постоит. Вот сплющенный со всех сторон Денис стоически и стоял. Устав смотреть в окно, пейзажи за которым были давно изучены вдоль и поперёк, он сосредоточился на сидящей перед ним дородной матроне и в какой-то момент, довольно громко, выдал:

– Тётя, у вас сумочка открыта. А карманники не дремлют.

Смутившись, Ольга недовольно шикнула на сына: мол, прекрати немедленно, стой спокойно. Однако матрона, спохватившись, закрыла сумку и с приторным умилением посмотрела на Дениса. Порывшись в стоящей на коленях сетке, она выудила пакет с сушками и приветливо протянула со словами:

– Спасибо, мальчик. На вот, возьми сушечек, угощайся.

Дениска смело цапнул пару сушек и деловито убрал их в карман.

– Вот и умница. Дома, с чаем попьешь. Любишь чай пить? – просюсюкала матрона.

– Чай не водка, много не выпьешь, – авторитетно прокомментировал восьмилетка.

Окружающие посмотрели на них с явным интересом, и Ольга, смутившись еще больше, назидательно прошипела:

– Денис, прекрати говорить всякую ерунду.

– Ма, а мы скоро приедем? Я писать хочу, – не убавляя громкости, заявил дитёныш.

– Скоро. Терпи!

– А я не хочу терпеть.

– Что значит «не хочу»? Почему?

– Потому что терпила – хуже мента.

Окружающий народ уже откровенно похохатывал и теперь с любопытством смотрел не столько на ребенка, сколько на непутёвую мамашу, продукт воспитания которой отмачивает такие занятные корки. Злая раскрасневшаяся Ольга молча потянула сынишку-болтунишку на выход. Благо до метро они уже почти дотряслись.

* * *

Золотов приткнул свою «шкоду» на милицейской парковочке на Захарьевской и, козырнув знакомому гаишнику, прошел к подъезду, рядом с которым красовалась внушительных размеров табличка «Милиция общественной безопасности ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области».

На входе, у вертушки постового, в ожидании разовых пропусков, как всегда, толпилось несколько человек. Заступившая на сутки прапорщица Татьяна, завидев Золотова, быстро разогнала страждущих и, приветливо улыбнувшись, вытянулась во фрунт.

– Здравия желаю, господин подполковник!

– Вольно! – подыграв, скомандовал Золотов. – Вот только господа, Танечка, они в Париже. А лично меня отныне устраивает обращение «дядя Вася» – скромно, категорично и со вкусом.

– С дембелем вас, Василий Александрович. Если честно, завидую завистью лютой.

– Брось, чему тут завидовать?

– Как чему? Я, когда подумаю, что мне до двадцати календарей еще тринадцать лет и семь месяцев, так просто дурно делается.

– Знаешь, Танюш, лучше тринадцать и семь до пенсии, чем столько же – до собственных похорон.

– Да ладно вам прибедняться-кокетничать. Вы у нас еще мужчина в самом соку.

– Тогда, скорее уж в собственном соку, – усмехнулся Золотов. – Ты сегодня во сколько меняешься? Заглянешь к нам, часиков в шесть?

– Посидим, поохаем?

– Вроде того.

– Обязательно загляну, – пообещала Татьяна. – В шесть не смогу, но вот часиков в девять… Чур, за мной – белый танец.

– В таком случае за мной – белое вино.

– Ну у вас и память, Василий Александрович, – искренне изумилась прапорщица.

– Да пока, слава богу, не жалуюсь…

Золотов миновал вертушку и направился к лестнице. Дождавшись, когда он минует первый пролет и скроется за поворотом, дежурная сняла трубку внутреннего телефона и набрала три цифры:

– Это постовая. Золотов приехал. Поднимается к вам. Встречайте…

…Василий Александрович привычно толкнул дверь кабинета и… от неожиданности застыл на пороге. Нет, конечно, в этот день он ожидал от своих подопечных какого-то сюрприза с подвохом. Но чтобы такого!

Народу в кабинете набилось человек пятнадцать. Выстроившиеся полукругом сотрудники на открытие двери отреагировали дружным гулом, восторженным свистом и аплодисментами. Посредине комнаты, на охапке накачанных гелием воздушных шариков, в подвешенном состоянии парил новенький кожаный рюкзак, стилизованный под «старорежимный кошелек» с застежкой сверху крест-накрест. На спинке рюкзака золотой ниткой была вышита надпись: «Не все те Золотов, что блестят».

Степан дал отмашку, и народ – а-капельно и нестройно – затянул куплет самопальной песни на популярный мотив глубоко почитаемого Золотовым покойного Юрия Визбора:

Товарищ Золотов к Захарьевской шагает

И предвкушает, и предвкушает.

Немного пива ему щас не помешает.

У генерала пива вряд ли подадут…

Василий Александрович растроганно слушал песню, чуть привалившись к дверному косяку. Сердце предательски сжималось, а к горлу подступал ком. «Не хватало еще расплакаться при всех!» – поймал себя на мысли Золотов и стиснул волю в кулак. А народ продолжал выводить душевно:

То –  в хвост, а то –  в гриву,

То –  в цвет, то –  не в масть.

Шмели и терпилы,

Дежурная часть.

Прощается с ксивой

Наш мент золотой…

Уходишь –  счастливо!

Кондуктор –  постой!..

Степан взмахнул рукой, делая знак собравшимся затихнуть, и, выдвинувшись вперед, начал «толкать речугу». Он вообще был большой мастак на такие штуки. Не зря сотрудники «карманного» за глаза называли его «наш Цицерон»:

– Господин-товарищ-барин! Позвольте мне, по поручению коллектива работников депо по эксплуатации и ремонту карманной тяги, вручить вам этот скромный, но очень полезный подарок. В него можно класть – всё что хочешь. Но особенно сей предмет станет незаменим при поездках на дачный участок, от которых вам отныне уже не отвертеться, прикрывшись срочным вызовом в Главк, а также при походах в собес за пенсией. Которая, смеем надеяться, будет столь же велика, как и любовь к вам всех собравшихся в этой зале… Подполковнику Золотову, виват!

По этой команде несколько сотрудников оглушительно выстрелили заранее приготовленным шампанским, и далее начались характерные подобным моментам суета и сумбур. Народ полез обниматься-целоваться с «именинником», у наиболее сентиментальных барышень на глазах выступили слезинки. Впрочем, Золотов и сам еле сдерживался. С трудом перекрикивая гомон и гул, слово взял заместитель по личному составу Игорь:

– Ша, народ!.. Да дайте же сказать!.. Я хочу поднять этот хрупкий пластиковый бокал за Василь Саныча. Человека…

– …и парохода! – насмешливо подсказали из народа.

– Попрошу не перебивать! – огрызнулся Игорь. – И, к вашему сведению, подполковник Золотов – это не пароход. Это – линкор, эсминец…

– …ракетонесущий крейсер!

– Во! Крейсер – самое правильное слово. Ведь что такое есть, к примеру, крейсер «Аврора»? Это – часть истории. Здесь – истории с большой буквы «И»… Кто-то из великих сказал: «В истории остается не человек, а легенды о нем». Так вот, в нашем славном подразделении о подполковнике Золотове сложено столько легенд, что место в истории с большой буквы «И» ему давно и прочно забронировано. Вот за это я и предлагаю выпить. Ура!

Народ одобрительно загудел и кинулся чокаться.

– И еще!

Игорь взял со стола свою рабочую папку из кожзама и вытащил из нее нечто, свободно уместившееся в кулаке. Сжав локтем папку под мышкой, он подошел к Золотову и, таинственно улыбаясь, произнес:

– А это, Василь Саныч, тебе мой персональный подарок.

С этими словами он разжал кулак, демонстрируя Золотову и окружающим девственно-новую, запечатанную пачку старых советских бритвенных лезвий.

– Мать моя женщина! «Спутник»?! – ахнул Василий Александрович, аккуратно вскрывая пачку и извлекая на свет раритетное стальное лезвие. – Откуда?! Я думал, таких уже и на свете нет.

– Вещь действительно антикварная, – подтвердил Игорь, улыбаясь. – В общем, Василь Саныч, если ментовской пенсии тебе все-таки будет не хватать – ты знаешь, что надо делать.

Под одобрительные аплодисменты Золотов сжал замполича в крепких объятиях, которые, как успели отметить многие, затянулись чуть дольше положенного в таких случаях церемониала. Наконец, Василий Александрович выпустил Игоря и, обращаясь к народу, жульмански прищурившись, объявил:

– Помнят, руки-то! Помнят, родимые! Эх, какая сталь была! Разве с нынешними «жилетами» сравнишь?!

Эта золотовская реплика осталась не вполне понятой, так что народ недоуменно воззрился на своего начальника. И тогда Золотов, продолжая держать в правой руке лезвие, левой вынул из кармана брюк записную книжку, торжествующе протянул ее Игорю и молча показал глазами на папку, которую тот по-прежнему продолжал сжимать под мышкой. Только теперь осознав произошедшее, народ дружно зашелся в припадочном смехе: одна из стенок папки была классически взрезана по всей длине. «Спутник» действительно оказался хорош. Но и Золотов-то каков!

– Вы что же это, господин без четверти минут пенсионер, творите, а? – слегка обидевшись, досадливо протянул Игорь. – Бли-ин, такую вещь испортил! На кошках надо тренироваться, на кошках! А не на добропорядочных коллегах!

– Не переживай, Игореха, я тебе свою отдам, – похлопал его по плечу Василий Александрович. – Мне теперь всё едино без надобности. Вон, с рюкзачком буду ходить. Как тинейджер… Всё, народ. Сейчас ничего говорить не буду: благодарности, слезы-сопли оставляю на вечер. Напоминаю: в 18:00 – чтоб как штыки. А сейчас, все в сад – по коням и по карманам. Разбежались.

Народ, на ходу допивая шампанское, шумно потянулся к выходу. А делегированный личным составом Степан подошел к Золотову с мучающим всех вопросом:

– Василий Александрович! Из ставки Гитлера доходят слухи, что вчера вы имели возможность лицезреть своего таинственного преемника на капитанском мостике нашего непотопляемого «Титаника». Мимолетными впечатлениями не поделитесь?

– Преемник есть лицо, принявшее что-либо от кого-либо. Поскольку ни в какие бартерные отношения с вашим новым начальником я не вступал, термин «преемник» в данном случае не вполне уместен.

– И все-таки, что он за фрукт, этот Маклаков? – Отвязаться от Степана было не так-то просто. – А то в народе разное гутарят. Но тональность всё больше – минорная.

– Стёпа, без комментариев, – поморщился Золотов. – О начальстве – либо хорошо, либо ничего. Тем более, сегодня есть отличная возможность составить собственное впечатление – Антон Николаевич собирался наведаться на нашу скромную пьянку.

– А зачем нам кузнец?

– «Кузнец», позиционируя себя как либерал, желает начать знакомство со вверенным ему коллективом в неформальной дружеской обстановке. Без галстуков.

Догадавшись по выражению лица Золотова, что с новым начальником не всё так просто, Степан пробурчал досадливое: «Ну-ну, поглядим», – и потянулся вслед за остальными.

– Олька! – выцепив взглядом, притормозил свою крестницу Василий Александрович. – Слушай, тут на днях моя старуха на Кондратьевский рынок моталась. Говорит, на 14-м маршруте вроде как Эсмеральду видела.

– Исключено! Эсмеральде, минимум, три года должны были присудить. У нее ведь на момент задержания еще прежнее условное не было снято.

– То, что должны были, – это факт. Но ты же знаешь, как у нас любят либеральничать с многодетными мамашами. Словом, посмотри при случае. Если все-таки встретишь, передай, что, если она снова возьмется последние десятки у стариков по авоськам шакалить, я ей лично коробок с героином подброшу. Невзирая на статус матери-героини.

– Хорошо, Василий Александрович, – улыбнулась Ольга. – Если увижу – обязательно передам.

– Да, и еще одно, – чуть замялся Золотов.

– Что?

– Ладно, иди, работай. Потом, вечером поговорим…

* * *

– …сказать по совести, там – в чистом виде обоюдка. Рыночным ведь тоже наваляли будь здоров. У одного челюсть сломана, а рёбер – так вообще никто не считал. Но у Лелюка черепно-мозговая с обширным кровоизлиянием в мозг. Вторую неделю в коме, и, чем всё это закончится, никто из врачей пока сказать не берется.

– Что, так мощно заслали? – поинтересовался Мешок. Для служебных, не требующих массовости разъездов, он предпочитал пользоваться своей машиной и в данный момент вёз следователя прокуратуры Олега Викула в адрес клиентки, которую им было предписано взять под контроль и опеку. На заднем сиденье вольготно развалился оперативник «гоблинов» Ильдар Джамалов. Не принимая участия в разговоре начальства, он лениво гонял шарики на дисплейчике мобильного телефона. Вот уже несколько месяцев кряду то было любимое его времяпровождение.

– Да нет, просто упал неудачно, – пояснил Викул. – Шарахнулся затылком о поребрик, и – всё: приплыли тапочки к обрыву. Я думаю, чебуреки сами такого не ожидали…

– Слышь, земляк! – неожиданно среагировал на обидное Джамалов. – Я тебе не как коллега, а чисто как чебурек, очень советую: в компании с малознакомыми людьми – следи за базаром. Иначе – хлопоты лишние могут быть. А они тебе надо?

– Извини, машинально вырвалось, – спохватился виновато Викул.

– Это плохо, что машинально. Машинальность в мыслях и действиях… э-э… притупляет остроту и свежесть восприятия жизни.

Пережевав услышанное, следователь потрясенно обернулся сначала на Джамалова, а затем перевел удивленный взгляд на Мешка:

– Ни фига себе у тебя кадры служат!

– А ты как думал?! У Ильдара отец – кандидат исторических наук, в Этнографическом музее работает. А у него самого, между прочим, четыре курса востфака. Тюркские народы изучал.

– Обалдеть!.. А чего доучиваться не стал? Всего-то один год дотянуть оставалось?

– Э-э… скучно стало, – отмахнулся Ильдар. – А ты, наверное, думал, что чебуреки только на рынке торговать могут, да?

– Слушай, я ведь уже принес свои извинения!

– Парни, кончайте свои пикировки, – вклинился Мешок. – Ты мне, Олег, лучше вот что скажи: ну, драка; ну, допустим, некий националистический окрас присутствует; ну, тяжкие телесные. Только… мы-то здесь с какого боку?

– Я ж тебе говорил: дело – на контроле МВД.

– Ну, таких потасовок по городу, как правило, на день по десятку эпизодов. Устанешь контролировать.

– А «как правило» и не нужно контролировать. Контролируют исключения.

– Хочешь сказать, что не за каждого избитого мальчика «велосипеды дают»?

– Во-во. В самый корень.

– И кто у нас в таком разе потерпевший?

– Племянник депутата городского парламента Свистунова… Так, Андрей, сейчас давай налево и во второй двор, до конца.

Мешок послушно завернул под арку.

– Всё, капец чебурекам, – подводя итог услышанному, мрачно констатировал Джамалов. – Теперь точно политику, экстремизм пришьют. Разжигание розни к социальной группе «родственники членов».

Машина въехала в нужный двор и, потыкавшись туда-сюда, зачалилась на единственном свободном асфальтовом пятнышке.

– Ильдар, ты как, с нами поднимешься? – спросил Мешок.

– Не, я вас лучше тут подожду, шарики погоняю. Вам же только подписать, туда-сюда-обратно?

– А с объектом охраны лично познакомиться не желаешь?

– Сколько лет? – уточнил Джамалов.

– Тридцать девятого года рождения, – объявил следователь.

– Не, не мой контингент. С дамочками а-ля матюр – это к Тарасу.

Мешечко демонстративно развел руками (дескать, «видишь, Олег, с каким борзым коллективом приходится работать?»), и они с Викулом вылезли из машины. А Ильдар, не испытывая ни малейших угрызений совести, устроился поудобнее и запустил на мобильнике новую игру…

* * *

…Звонить пришлось трижды. Наконец, из-за едва ли не картонной, держащейся на честном слове двери послышалось приглушенное старческое: «Кто?» – и Олег, поднеся раскрытое удостоверение к дверному глазку, доложился:

– Александра Яковлевна, это следователь прокуратуры Викул. – После чего уточнил, успокаивая: – Я был у вас на прошлой неделе, помните?.. Откройте, пожалуйста. Нам с коллегой необходимо с вами поговорить.

Замок скрипуче щелкнул, дверь приоткрылась, и показавшаяся на пороге старуха Демичева, смерив подозрительным взглядом Мешка, нехотя пригласила:

– Ну заходите, раз пришли. Только обувь снимайте – полы за вами мыть некому…

Из следов былой роскоши в двухкомнатной квартире Демичевой сохранились разве что высокие потолки. Да и те со временем, казалось, немного просели под тяжестью копоти прожитых и много чего повидавших лет. А то и столетий. Вокруг и во всём царили запустение и обветшалость, свойственные жилищам, в которых доживают свой век одинокие старики с мизерной пенсией. Шаркая ревматическими ногами, старуха провела гостей на кухню, где сиплым свистком вовсю надрывался засаленный чайник. Демичева дежурно предложила присоединиться к чайной церемонии и, когда Викул и Мешечко единогласно отказались, взялась заваривать не первой свежести пакетик для себя.

Олег опасливо присел на покосившуюся табуретку, достал из портфеля казенные бумаги и чуть брезгливо принялся раскладывать их на столе, по-хозяйски перед этим расчистив сантиметры места от нехитрой старухиной снеди. Мешок маячил в дверном проеме, не зная куда себя приткнуть, поскольку табуретов на кухне было всего два, а садиться на погрызенный грибком подоконник было явно небезопасно.

– Александра Яковлевна, – официальным тоном затянул Викул, – мною выписано определение о применении мер безопасности в отношении вас, как свидетеля, проходящего по уголовному делу № 26785 о нанесении тяжких телесных повреждений гражданину Лелюку. В соответствии с этим документом, специальное подразделение при ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области, которое представляет Андрей Иванович… прошу любить и жаловать… должно разработать и обеспечить меры вашей безопасности, предусмотренные Федеральным законом о защите свидетелей, – Викул протянул старухе бумаги. – Вот, внимательно прочитайте и распишитесь. Там, где галочка.

Демичева достала из кармана халата – свидетеля хрущевской оттепели – покоцанные очки, взяла в руки бумагу и попыталась вчитаться. Но уже через пару-тройку секунд недовольно отвела взгляд от текста и сварливо пробурчала:

– А что, чистописанию в нынешних школах больше не учат? Почерк – как кура лапой. Рецепты, и те разборчивей выписывают… Нормальным, человеческим языком можешь сказать, чего тут накарябано?

– Я ведь только что объяснил, – терпеливо пояснил Викул и запустил пластинку сначала: – В целях вашей безопасности…

– Это я поняла, что в целях, – перебила старуха. – Слава богу, еще не совсем из ума выжила. Так это что, охрану ко мне приставят или как?

– Андрей Иванович, будьте любезны, поясните гражданке.

– Нет, – выдохнул Мешок. – Охрану к вам приставлять не будут. Пока – не будут.

– Это почему так?

– Физическая охрана свидетеля предусмотрена лишь в тех случаях, когда органам следствия становится доподлинно известно о подготавливаемом в отношении защищаемого лица противоправном деянии, – скучно-казенным тоном принялся объяснять Мешок. – В вашем случае подобного рода информацией мы не располагаем. Поэтому, в отсутствие реальных угроз, мы пока ограничимся стандартными в таких случаях превентивными мерами. Как то…

– А то, что мне его дружки-чучмеки на рынке теперь прохода не дают, – это по-вашему не угроза?!

Мешок посмотрел на Викула, удивленно вскинув брови. В ответ на лице у следователя прочиталось: «Я ж тебе говорил – вздорная старуха. Ну, держись, щас начнется…»

– …Давеча на рынке, у Алика этого, честь по чести спрашиваю…

– На каком рынке? Кто такой Алик?

– Алекпер Магерранов, – пояснил Олег. – Торгует фруктами на Кузнечном рынке. Тоже участвовал в той драке. В настоящее время – на подписке.

– Безопасность, ты меня слушаешь или как? – напомнила о себе старуха.

– Я буквально весь обратился в слух, – изобразил неподдельный интерес Мешок.

– Вот я, значит, его спрашиваю: «Почём черешня?» А он: «Вали отсюда, бабка. Какая тебе черешня? Да я теперь тебе помидора гнилого не продам. Ты моего брата посадить хочешь, так вот пусть менты паршивые тебя черешней и угощают…» Это, по-вашему, не деяние? Или деяние, это если бы он мне гирькой своей подпиленной в лоб засандалил?

– Ну, на самом деле вы не далеки от истины, – вполголоса пробормотал следователь.

– Хорошо, мы проверим эту информацию, – примирительно сказал Мешок. – В случае подтверждения проведем профилактическую работу.

– Ага, а пока вы будете проверять, меня эти чучмеки прирежут. А что? Им это на раз-два! Вон, телевизор включите – каждый день в Дагестане кого-нить взрывают, насилуют…

– Александра Яковлевна, ну что вы такое говорите?! – взвился, не выдержав, Викул. – Во-первых, мы с вами все-таки не в Дагестане живем. Во-вторых, подозреваемыми по делу проходят азербайджанцы. Причем не какие-нибудь залетные, а официально зарегистрированные в нашем городе…

– Это еще надо проверить, кто их тут официально регистрирует. А то понаехали, понимаешь. Не европейский город, а кишлак какой-то. Впору снова переименовывать – в Путинобад, – продолжала гнуть свою линию Демичева.

Викул демонстративно проигнорировал явную крамолу и попытался продолжить отсчёт:

– И, наконец, в-третьих….

– А ты мне тут пальцы не загибай. Первых-вторых-третьих! Раз по закону положено меня охранять – так охраняйте.

– Ну так мы за этим к вам и пришли!!!

Похоже, следователь был уже близок к тому, чтобы взорваться, и Мешок поспешил перевести огонь на себя:

– Александра Яковлевна, поймите…

– Я уже 70 лет Александра Яковлевна!.. Безопасность! Вы бы лучше на улицах безопасность обеспечили! Тогда бы и охранять никого не пришлось.

– Александра Яковлевна, у вас есть мобильный телефон?

– Сроду не было. У меня, думаешь, что, пенсия сто тысяч? Мне и за обыкновенный-то, городской, такие деньжищи выкладывать приходится… Чтоб их там всех черти к себе прибрали, чубайсов этих!

– Понял, мобильного не имеется. В таком случае мы поступим следующим образом, – Мешок достал из кармана визитку и брелок с КТС. – Вот здесь телефон нашего дежурного. В случае необходимости… Ну, скажем, при возникновении экстренной либо просто какой-то нестандартной, скажем так, ситуации, сразу звоните – в любое время дня и ночи ваш звонок будет принят. А вот это… брелок тревожной сигнализации. С этой минуты всякий раз, когда будете куда-то выходить из дома, обязательно берите его с собой. Достаточно нажать красненькую кнопочку… вот здесь… и мои сотрудники примут сигнал и оперативно прибудут туда, где вы находитесь.

Старуха недоверчиво повертела брелок в руках и замотала головой:

– Не, не возьму.

– Почему?

– А вдруг где оброню-потеряю? Мне ж потом до конца жизни не рассчитаться.

– Александра Яковлевна! Ну что вы в самом деле?! – страдальчески запричитал Мешок. – Потеряете – и черт с ним! Выпишем вам новый, такой же.

– Что, тоже бесплатно?

– Абсолютно.

– Ну-ну, – скептически глянула на него старуха. – У нас вон медицина для блокадников тоже, говорят, бесплатная. А как пойдешь в поликлинику: за то – плати, за сё – обратно плати… Да ладно, ты особо-то брови не гни. Я ж не дура, понимаю каково тебе, молодому, красивому, стоять тут и со вздорной старухой разговоры разговаривать.

– Ну зачем вы так? Напротив, вы мне весьма…

– Не юли. Не люблю… Ладно, давай сюда свою штуковину. Какую, говоришь, тут кнопку нажимать?..

– ….Ай спасибо тебе, Олежек! Вот удружил, так удружил! – саркастически усмехнулся Мешок, выходя вместе со следователем из провонявшего кошками подъезда.

– А что я? Я ж не сам эту хреновину замутил, – виновато пожал плечами Викул. – Во избежание ненужных эксцессов приказали обеспечить, привлечь вас.

– Опять же, дабы задницу свою в случае чего прикрыть…

– Ну и это само собой. Понимаешь, Андрюх, Демичева, она ведь, по сути, единственный свидетель. Все остальные в полный отказ пошли: либо – типа, вообще ничего не видели, либо – что-то такое видели, но, кто конкретно ударил Лелюка, опознать не берутся. Дескать, все горцы на одно лицо, как тут запомнишь. Ясен пень – кому нынче охота заморачиваться?.. В общем, если вдруг и старуха в отказ пойдет – глухо дело. Ибрагимов вполне соскочить может…

Они подошли к машине, и Мешок требовательно побарабанил пальцами по стеклу. Задняя дверь приоткрылась, и из нее высунулась голова Джамалова:

– Чего-то вы долго. Всё? Едем?

– Кто едет, а кто и пешочком, на своих двоих.

– Не понял? Это вы, часом, не на меня намекаете?

– В чем в чем, а в интуиции тебе не откажешь, – усмехнулся Мешок. – Двинешься сейчас на Кузнечный… Да ладно, не криви морду, тут рядом… Пойдешь на фруктовый ряд, отыщешь там Алекпера Магерранова.

– На фига?

– Проведешь профилактическую беседу на предмет нашей героической старушки. Чтоб больше не обижали. А заодно поводи жалом: что там, к чему и как… Всё, Ильдар, давай, сворачивай свои игрушечки. А то уже в глазах шарики бегают…

* * *

Отдельческий банкет по случаю проводов на пенсию начальника «карманного» отдела подполковника Золотова клонился к закату. Была та стадия вечеринки, когда народ неминуемо распадается на кружки по интересам: кто-то продолжает звероподобно напиваться, кто-то ударился в пьяные дискуссии «за державу и профессию обидно». Немногочисленные, в основном пришлые, женщины (канцелярия, секретариат, бухгалтерия) все до единой были мобилизованы под медленный танец. Под грустнейшую балладу Тома Уэйтса именинник танцевал с Ольгой. И за весь вечер то был едва ли не единственный шанс поговорить по душам.

– …Олька, до меня доходят крайне странные сигналы. Вроде как ты рывок совершить задумала, а?

– Что, Ирка нашептала? – недовольно оглянулась Ольга на танцующую в паре с Игорем секретчицу отдела.

– Ты же знаешь – я своих источников не сдаю… И тем не менее: что ты имеешь мне сказать? По вышеозначенному поводу?

– Есть такие мысли, Василь Саныч. Пока лишь в форме протокола о намерениях. Но есть.

– А с кем протокол?

– С самой собой.

– Это хужее. Поделишься?

– Не сегодня. Обстановка – немножечко не та.

– Э-эх, вечно у нас так, – вздохнул Золотов. – За жизнь поговорить – времени нет, обстановка не та. А вот как выпить за нее, окаянную, – это всегда пожалуйста. В любой обстановке. Не считаясь со временем.

Золотов обвёл взглядом гуляющий народ: помимо замполича и Ирины рядышком топтались еще две танцующие пары. У этих, судя по интимной тесноте объятий, сегодня ночью явно намечалось «романтическое продолжение». Не рассчитав свои силы, на диванчике кемарили оперуполномоченные Андреев и Якивчук. Остальная публика продолжала кочегарить: либо шумно и просто так, либо – тоже шумно, но с «философским подтекстом». Среди последних заметно выделялись Степан и новый начальник «карманников» Антон Николаевич Маклаков. В данный момент оба были заметно выпивши. Но если Маклаков вполне себе держался (что даже странно, при его-то субтильности), то вот Степана заметно штормило. Василий Александрович невольно прислушался к их диалогу…

– …Ещё принц Фроли… Флериз… короче, какой-то там «…зель» говорил: беря на себя миссию правосудия, где-нить да нарушишь закон! – рубанул ладонью воздух Степан.

– Вот! Это-то меня в вас… здесь я в общем, так сказать, плане… в вас, в оперативных работниках, и пугает. Никогда не надо брать на себя чужих миссий. Ты опер?

– Я? – чуть оскорбившись уставился на Маклакова Степан. – Я – да!

– Вот и оперируй! И никаких лишних миссий на себя не бери. Тем более миссий чужих. Иначе – недолго и надорваться.

– То есть ты по жизни не надрываешься?

– Руководству, Стёпа, надо говорить «вы», – назидательно произнес новый босс. – Сегодня можно, но если услышу подобное завтра – накажу.

– Премного благодарен за предупреждение. Надо будет перед сном «Кодекс профессиональной этики сотрудника милиции» перелистать. Освежить ключевые моменты…

– Не передергивай! – поморщился Маклаков. – А что касается «миссии правосудия», она, так же как и миссия Тома Круза, в принципе невыполнима. Улавливаешь почему?

– Не-а, – честно признался Степан.

– Вот поэтому ты – простой опер, а я – твой начальник… Диалектика! Это тебе не наркотов с трамваев ссаживать…

– А ты сам-то хоть одного ссадил?

– А я, брат, не для того Академию МВД заканчивал, чтобы на трамваях кататься. Кесарю – кесарево. Такая вот, опять-таки, диалектика!

Степан обновил стакан и недовольно парировал:

– Мы диалектику учили не по Гегелю!

– Глубоко! Но все равно – мелко плаваешь, Стёпа.

– И почему же это мелко?

Маклаков отставил рюмку, с некоторым усилием поднялся и покровительственно-снисходительно потрепал опера по плечу:

– Думай! Тебе же голова дана не только для того, чтобы в свисток свистеть. Я вот сейчас пойду, отолью. А ты – думай. Вернусь – доложишь свои соображения…

Чуть покачиваясь, новая метла вышла из кабинета, а рассерженный Степан рывком маханул стакан и вполголоса выругался…

…Оказалось, что не один только Золотов исподволь наблюдал за этим теологическим спором. Василий Александрович невольно заглянул Ольге в глаза и прочитал в них примерно следующее: «Вот с такими животными мне придется работать дальше. Причем один из них – мой новый начальник. Так какие еще у вас могут быть вопросы относительно моего рывка?»

– Можешь ничего не объяснять, – нахмурился Золотов, – я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

– Я думаю о том, что с Антоном Николаевичем мы, похоже, не сработаемся.

– Здесь ты, пожалуй, права. Человек явно страдает воинствующей неадекватностью… Но, знаешь, Олька, как раз именно такие вот люди Системой самые востребованные. Так что он у вас долго не задержится – попрёт наверх. Главное, чтобы после его ухода от отдела не осталось дымящихся руин.

Том Уэйтс распелся не на шутку – его хриплая баллада длилась уже больше пяти минут, так что Ольга и Золотов все еще продолжали танцевать. Боковым зрением Золотов увидел, как Степан, опрокинув еще один стакан, с трудом поднялся и, бубня себе что-то под нос, вышел из кабинета.

– Что-то дядя Стёпа сегодня совсем не в форме. Давненько я его таким не видел, – обеспокоился Василий Александрович.

– Ему ребята задание дали – Маклакова напоить, – пояснила Ольга.

– Зачем?

– Чтоб в подпитии прокачать нового шефа на предмет внутренней вшивости.

– Прокачать и накачать – все ж таки вещи немного разные. Тем более что это еще вопрос – кто кого прокачал… Слушай, Олька, я что хотел тебе сказать: мне тут на днях Мешок звонил.

– Кто звонил?

– Андрей Мешечко. Хороший парень, в прошлой жизни у меня в стажерах ходил. Большая умница, к слову. Его недавно зампоопером в новое подразделение поставили. По защите свидетелей. Так вот он интересовался: нет ли у меня на примете барышни какой толковой? У них там вакансия образовалась… Не хочешь присмотреться? Мне кажется, у тебя могло бы получиться. Опять же – смена обстановки. Да и оклады у них повыше.

– Даже не знаю, – пожала плечами Ольга. – Я, конечно, ныне девушка безмужняя, любой лишней копеечке рада.

– А что, Вовка твой совсем не помогает?

– На сына выделяет. Причем – немало и регулярно. Ну а нам с мамой приходится самим крутиться. Это для меня, скажем так, вопрос принципиальный.

– Тогда тем более подумай, принципиальная ты наша.

– Вообще, я про эту службу лишь краем уха что-то такое слышала. Только всё равно не очень понимаю: как устроен этот зверь и зачем он нужен? До сих пор мне казалось, что у нас защита свидетелей – дело рук самих свидетелей.

– Примерно так и было. Но в последнее время тема сделалась безумно модной. Мы ж всё пыжимся Европам соответствовать. Правда, пока все больше по Чехову получается: «Самолюбие и самомнение у нас европейские, а развитие и поступки – азиатские…»

В этот момент дверь в кабинет распахнулась. В дверном проеме возникла давешняя дежурная прапорщица Татьяна и прогромыхала:

– Господа карманные! Уймите своих охламонов! Пока дело не дошло ни до греха, ни до руководства!

Весь находящийся в кабинете народ недоуменно повернул головы на сей странный призыв.

– Что стряслось?! – вопросил Золотов, выпуская из объятий Ольгу.

– На втором этаже, около мужского туалета дядя Стёпа трясет за грудки вашего нового начальника. Чую, с секунды на секунду начнется кровопролитие.

– Вот, о чем и толкую – азиатские! Скифы, бля!!!!

Всё мужское население кабинета с шумом-грохотом-ругательствами вслед за Золотовым выскочило из кабинета. Один лишь заморский Том Уэйтс, как ни в чем не бывало, продолжал спокойно хрипеть.

– Что и требовалось доказать, – обреченно прошептала Ольга. – Паноптикум негуманоидов!.. Ой, мамочки, и что я тут делаю?!

Она взяла со стола первый подвернувшийся под руку недопитый стакан и залпом выпила содержимое. «Ф-фу, водка с пивом! Га-адость!!!»

Санкт-Петербург,

4 июня 2009 года,

четверг, 10:04

В утренний час пик в салоне трамвая 14-го маршрута было не то чтоб под завязку, но многолюдно. Ольга работала: в данный момент, морщась от перегарного амбре повисшего на ручке-петле слева по борту мужика, она внимательно наблюдала за телодвижениями женщины южной национальности. Та ехала в вагоне с дочкой, которой сердобольная старушка с тяжелой сумкой уступила свое место. Девочка была совсем маленькая, а потому, не дотягиваясь до пола, смешно болтала в воздухе спичками-ножками в полосатых гольфиках. Заботливая «южанка» периодически наклонялась к девочке: то спросит о чем-то, то поправит сползающие гольфики, то проверит плотность застежки на туфельках в пол-Золушкиного размера. Входящие-выходящие пассажиры поглядывали на эту парочку с умилением. Все – кроме Ольги. Ибо «южанка» эта проходила по отдельческим картотекам как знаменитая воровка Эсмеральда. А один из ее фирменных воровских приемов заключался в использовании собственных детей для отвода глаз. Поймать Эсмеральду всегда было делом архисложным, но сегодня у Ольги, похоже, клевало вовсю. Сейчас она отчетливо видела, как с каждым наклоном «южанка» все теснее прижималась к стоящей рядом той самой старушке. («Вот и делай людям после этого добро!») Очередной наклон – и Эсмеральда расстегнула замок сумки. Ольга начала пододвигаться ближе, но в этот момент у нее предательски запиликала мелодия мобильного. «Вот ведь нерпа глупая! Забыла выключить!» – пронеслось в мозгу раздраженно-досадливое. Она попыталась сделать вид, что не слышит звонка, в надежде на то, что неведомый абонент окажется не столь назойливым и догадается включить сброс. Но мобильник, будто специально, звучал всё настойчивее. На Ольгу вовсю косились пассажиры, вот уже обернулась и сама Эсмеральда. Охотница и потенциальная жертва встретились глазами, и – естественно, та обо всем догадалась. «Сорвалось! Загрызла!» – досадливо констатировала Ольга.

Трамвай тем временем остановился, и Эсмеральда, шустро схватив девочку, выскочила из вагона. Ольга ринулась вдогонку, сметая и расталкивая уже входящих в трамвай новых пассажиров, и, получив в лицо и в спину изрядную долю хамства, выкатилась на улицу. Вслед за ней, запоздало прочухавшись, на выход подорвался и перегарный мужик.

Ольга осмотрелась: трамвайные пути тянулись посередине проезжей части, и поток машин, затормозивший перед высадкой-посадкой «безлошадной» публики, нетерпеливо переминаясь с колеса на колесо, готовился стартовать. Рискуя не успеть, Эсмеральда подхватила девочку на руки, но Ольга решительно кинулась к ним и цепко схватила воровку за плечо.

Далее события развивались стремительно и словно в детском калейдоскопе.

Р-раз! Оборот первый: откуда-то из-за спины вдруг возник перегарный мужик и… Ольга, вскрикнув от боли, выпустила Эсмеральду. Та пустилась наутек.

Оборот второй: Ольга удивленно скосила глаза на свою правую кисть и увидела неглубокий порез на рукаве летнего пиджака. Через него по льняной ткани цвета кофе с молоком безжалостно расползалось бурое кровавое пятно. Рядом что-то звякнуло, ударившись об асфальт. Это перегарный мужик отбросил скальпель, с помощью которого секундой раньше он даровал Эсмеральде возможность соскочить.

Оборот третий: разъяренная Ольга, только теперь сообразив, что мужик работал в связке с воровкой, обеспечивая ей «силовое прикрытие», набросилась на злодея. Обида и гнев переполняли её. Обида на то, что не сумела распознать в мужике подельника Эсмеральды, и гнев за испорченный, привезенный из Чухни пиджак.

Оборот четвертый: поток машин, взревел моторами, трогаясь с места.

Оборот пятый: мужик, в которого вцепилась было Ольга, легко и бесцеремонно отшвырнул ее в сторону. Оперуполномоченный Прилепина впечаталась в стоявшую на остановке женщину, и та, не удержавшись, вылетела на проезжую часть.

Оборот шестой: душераздирающий визг тормозов, сопровождаемый дружным выдохом зевак, – это в последнюю долю секунды успел вильнуть в сторону водила «жигулей», в результате чего удар по женщине – слава богу! – пришелся по касательной.

Оборот седьмой: мужик, демонстрируя удивительную для постпохмельного состояния сноровку, перебежал дорогу, петляя между пришедшими в движение машинами…

Всё, аттракцион завершился. С наихудшим для Ольги результатом…

Вокруг пострадавшей женщины вовсю хлопотали сострадательные прохожие и белее белого водитель. Кто-то пытался дозваниваться до «скорой», а мобильник Ольги меж тем продолжал, как ни в чем не бывало, надрываться. Ругнувшись, левой рукой (правая по-прежнему обильно кровоточила) она достала аппарат из сумочки и, всмотревшись в номер абонента, раздраженно ответила:

– Димка, какого черта?! Неужели трудно сообразить, что, если я не ответила сразу, значит, я работаю?! По твоей милости, меня только что загрызла Эсмеральда!

– Ну, извини!

– Слушай, ты часом не в конторе?

– В ней. Я тебе чего звоню-то…

– Димка, будь другом, спустись в дежурку, – не дала договорить коллеге Ольга. – Вызовите «скорую» на Кондратьевский. А то, боюсь, по обычному телефону до них фиг дозвонишься… Пусть срочно выдвигаются к «Конти». Здесь по моей вине женщина под машину попала.

– Какая «скорая»?!! Какая еще женщина?!! – Изумлению Димы не было предела. – Давай, сама бери ноги в руки и срочно приезжай. В конторе объявлен общий сбор – первый за последний «-дцать» лет! Поэтому – бегом! Пока тебя не загрызли снова, но уже не по-детски.

– А что случилось?

– Господин Маклаков явился на Захарьевскую к 9:30 и был несказанно удивлен полным отсутствием личного состава в умытых кровью стенах. И если с утра он жаждал исключительно крови дяди Стёпы, то теперь намерен выпить ее у всех… Звероподобно объявлено, что тех, кто уложится в норматив и прибудет в контору в течение часа, ждет устный выговор. Соответственно, тех, кто опоздает хотя бы на минуту – выговор в приказе.

– Да пошел он! Пусть объявляет. Что я ему, девочка по вызову?

– Ну, как знаешь. А вот я для себя решил, что уж лучше буду мальчиком по вызову, чем мальчиком без квартальной премии. Бедность, конечно, не позор. Но и не большая честь. Меня и так после каждой получки Нинка грозится из дома выставить.

– Поступай как знаешь. Ты мне, главное, «скорую» вызови. Слышишь?

Получив утвердительный ответ, Ольга отключила трубку и обреченно двинулась к народу, продолжавшему хлопотать вокруг безвинно пострадавшей женщины…

* * *

Для экстренного разбора полетов новый начальник «карманного» отдела Антон Николаевич Маклаков арендовал малый актовый зал на пятьдесят посадочных мест. По древней как мир традиции большая часть рядового состава обосновалась на галёрке. В первом ряду вынужденно сидели трое: заместитель по личному составу Игорь, зам по оперативной работе Петр Ильич (по прозвищу, естественно, «Чайковский») и секретчица отдела Ирина. Последняя была единственной из всех, собравшихся в этом зале, кто чувствовал себя сейчас вполне уверенно. Дело в том, что на службу Ирина всегда приходила в одно и то же время, а потому в этот день невольно оказалась единственной «отличившейся». Закинув ногу на ногу, Ирина вела протокол, и ее, притягивающие взор, сверкающие загорелые коленки мешали сосредоточиться в одиночестве восседающему на подиуме Маклакову.

– …Согласно действующих должностных инструкций, – казенно вещал Антон Николаевич, – рабочий день у сотрудников отдела, за исключением дежурной части, должен начинаться в 9:30.

– О как! – негромко прокомментировал из зала голос № 1.

– …Однако сегодня в вышеозначенное время в отделе находилась одна лишь Ирина Борисовна.

– К ордену, однозначно! – предложил голос № 1, и его немедленно поддержал голос № 2:

– Ага, с закруткой на груди.

– Не на груди, а на грудях, – поправил № 1.

– Соответственно, лишь в 10:20 в отделе появился оперуполномоченный Чистов, – продолжил Маклаков, стоически игнорируя реплики с мест.

– Не велите казнить, братцы! Просто за гарнитурой заезжал! – немедленно попытался оправдаться Чистов.

– На орден всё одно не тянет, – рассудил голос № 1.– Максимум – на красные революционные шаровары.

– …наконец, без четверти одиннадцать соизволил появиться Игорь Анатольевич, – сидящий в первом ряду замполич изобразил на лице страдание, – которому я приказал объявить общий сбор личного состава. Так как доводы, которые он попытался привести, показались мне абсолютно несостоятельными. Тем страннее их было слышать от своего заместителя по работе с личным составом.

– Антон Николаевич, позвольте я…

– Игорь Анатольевич, я уже принял к сведению вашу позицию. А теперь хочу услышать объяснения от заместителя по оперативной работе. Петр Ильич, прошу. Только не с места, пожалуйста.

«Чайковский», кряхтя, поднялся, встав вполоборота к новому начальнику и к собравшимся.

– Видите ли, Антон Николаевич, специфика работы нашего подразделения заключается в том, что…

– Я, представьте себе, немного в курсе того, в чем заключается специфика работы НАШЕГО подразделения! – болезненно отреагировала на сей зачин «новая метла».

– Ключевое слово – «немного»! – отметил голос № 2.

– Поэтому давайте обойдемся без этих ваших словесных вывертов. Коротко – и по существу! Время идет. Между прочим, рабочее время.

– Ну, если коротко и по существу, тогда так, – «Чайковский» прокашлялся. – «Карманному оперу» в кабинете делать нечего! И если бы я сам в 10:20 застал оперуполномоченного Чистова в кабинете, а еще и, упаси господь, за компу́тером, я бы задался единственным вопросом: какого хрена?! Мы – коты помойные. А в кабинетах пущай Старовойтову раскрывают. У меня всё. Доклад окончен, – и Петр Ильич уселся на место под аплодисменты галёрки.

– Прекратите балаган! – скривился Маклаков и укоризненно посмотрел на своего зама. – Уж от кого от кого, но от вас, Петр Ильич, я столь дешевого фрондёрства не ожидал. – «Чайковский» как бы виновато пожал плечами. – Итак! Мною подготовлен проект приказа по отделу. Первое: с завтрашнего дня рабочий день в подразделении будет начинаться в 9:30 с обязательной поверки личного состава и проведения инструктажа перед выходом на линии. Неявка на поверку будет означать прогул. Второе…

– Вопросик можно? – поинтересовался голос № 2.

– Можно. Только встаньте и представьтесь как положено.

– Само собой, – ответил голос № 2 и, вытянувшись, материализовался в образе оперуполномоченного Димы Якивчука. – Оперуполномоченный Якивчук. Антон Николаевич, скажите: а вот лично вы сколько минут за троллейбусом удержитесь?

– Я не понял вопроса. Поясните.

– Спасибо. Я понял ответ! – подчеркнуто вежливо произнес Якивчук.

– …Второе! – раздраженно продолжил начальник.

В этот момент дверь тихонечко приоткрылась и в зал проскользнула Ольга. Рукава ее пиджака были закатаны до локтей, что, вкупе с перебинтованной правой рукой, придавало ей лихой, пацанский вид.

– Извините, Антон Николаевич. Можно?

– Проходите. Вы как раз вовремя, – саркастически улыбнулся Маклаков, и Ольга быстренько уселась на свободное место. – Объявляется устный выговор оперуполномоченным Андрееву, Якивчуку, Семененко, Чистову, старшим оперуполномоченным Захарову, Грицалюку, Джанаеву, Сахно – за несоблюдение должностных инструкций, выразившемся в несвоевременном приходе на службу. Оперуполномоченным Штанько, Гербееву, Силину и Прилепиной…

Антон Николаевич подчеркнуто-выразительно посмотрел на Ольгу, но та в ответ изобразила полнейшее равнодушие.

– …и Прилепиной – выговор с занесением в личное дело…

– Трындец! Накрылась премия в квартал! – горько констатировал голос № 1, принадлежащий, как теперь стало понятно, пострадавшему от репрессий оперуполномоченному Гербееву.

– Ирина Борисовна! – обратился Маклаков к коленкам секретчицы. – Прошу вас проследить, чтобы завтра, после инструктажа каждый сотрудник расписался в книге приказов. Я потом лично проверю.

– Хорошо, Антон Николаевич.

– Смотри, Ирка, пойдешь по статье за пособничество оккупационном режиму, – предупредил отделавшийся малой кровью Якивчук.

– Дядя Степа, кажись, тебе амнистия вышла, – искренне удивился Гербеев.

– На этом – пока всё. Идите, работайте, – подвел черту Маклаков, и народ, шумно вставая, двинулся к выходу. – Я попрошу Петра Ильича, Игоря Сергеевича и оперуполномоченного Савкина пройти в мой кабинет.

– Амнистия отменяется! Дядя Степа, какой гроб заказывать будем? С глазетом или с кистями?

– Мне все равно, – мрачно отмахнулся Степан. – Главное, чтоб не цинковый.

– Иоланта Николаевна, задержитесь на минутку, – окликнул Ольгу с высоты подиума начальник. Та недоуменно притормозила и под сочувственные взгляды коллег направилась к Маклакову…

– …Что у вас с рукой? Вчера ведь этого не было? – вкрадчиво поинтересовался новый начальник, дождавшись, когда последний из сотрудников покинет актовый зал.

– Вы очень наблюдательны, Антон Николаевич. Это я сегодня утром порезалась. Неудачно консервы открывала.

– Да? Странно. А вот мне доложили несколько иную интерпретацию.

– Ну, докладчиков у нас здесь хватает.

– Иоланта Николаевна, вам известно, что согласно должностной инструкции сотрудникам подразделения строго запрещается производить задержания в одиночку? – сменил вкрадчивость на металл в голосе начальник.

– Правда? Не может быть! – Оперуполномоченный Прилепина сделала удивленные глаза. – А номерочек не подскажете?

– Какой номерочек? – не понял Маклаков.

– Соответствующей инструкции.

– Вы что, глумитесь?!

– Ни в коем разе. А вам известно, Антон Николаевич, что карманный опер не признает инструкций?

– Это еще что за бред? Почему?

– Да хотя бы потому, что сами инструкции никогда не признают его за своего.

– Вы мне эту софистику, она же словоблудие, бросьте! – поморщился Маклаков. – Мало того что вы грубейшим образом нарушили правила безопасности, предусмотренные соответствующими служебными документами. Мало того что вы упустили опасных преступников и по собственной безалаберности пострадали сами. Так еще и по вашей милости пострадал случайный человек. Ну, что вы молчите? Нечем крыть?

– Это пусть бык кроет, – дерзко парировала Ольга. – А я просто внимательно слушаю. Ваше… словоблудие.

– Через час подробный рапорт мне на стол! – взвился шеф. – Со всеми обстоятельствами утреннего инцидента. И чтоб не врать мне! У прибывших на место происшествия сотрудников ДПС имеются свидетели!

– Хорошо. Будет вам рапорт. Только не через час, а вечером.

– А это еще почему?!

– Мне сейчас работать нужно, – устало вздохнула Ольга и, развернувшись, двинулась на выход. Давая понять, что разговор окончен. У Маклакова глаза на лоб полезли. Когда к нему вернулся дар речи, всё, что он сумел выдавить из себя, – это хриплое и негодующее:

– Сто-ять! А ну немедленно вернитесь! Между прочим, я вас еще не отпускал!

Ольга обернулась:

– А не пошли бы вы, Антон Николаевич… в анальное отверстие.

– ЧТО?!!!!

– Экий вы непонятливый. Я говорю – в жопу идите.

Быстрыми шагами она вышла из опустевшего актового зала. Тем самым лишив себя удовольствия пронаблюдать за тем, как Маклаков, задыхаясь от негодования, безумно вращал своими красными навыкате начальственными глазками…

…Злая, раздраженная Ольга вышла из здания Управления и двинулась в сторону Литейного. Внутри всё клокотало, душа бунтовала и требовала принятия немедленного решения. Пускай даже и абсолютно неверного, но – немедленного! Из разряда – окончательно и бесповоротно. «Ноги моей здесь!.. Ни единого лишнего дня!.. К чёрту! Хоть чучелом, хоть тушкой!.. Куда угодно, с кем угодно!.. Хотя бы даже обратно в школу! А что такого? Уж лучше малолетние, нежели половозрелые дебилы!!!»

Ольга достала мобильник и набрала номер Золотова:

– Василий Александрович! Это Ольга. Не отвлекаю?

– Не отвлекаются любя. Категорически тебя приветствую!

– У меня к вам просьба – огромная-преогромная. Вернее, к вашим многочисленным связям.

– К каким именно: к служебным, дружеским, коррумпированным?

– Ко всем сразу. В частности, по поводу нашего с вами вчерашнего разговора. Я морально готова. Готова встретиться и поговорить с этим вашим Мешком касательно перевода.

– Я так понимаю, что новое помело с места в карьер взялось за дело?

– Вроде того.

– Больно слышать. В общем, так: сегодня вечером Андрюха как раз должен заехать к нам – чутка отметить мой пенсион, и всё такое. Дабы не откладывать в долгий ящик, давай-ка ты тоже подруливай, часикам к семи. Я вас познакомлю, и вы там уже сами всё обсудите. Устраивает такой вариант?

– Вполне. Вот только: ничего, если я с Дениской приеду? Я его последние дни практически не вижу. А у него совсем скоро в лагерь заезд.

– О чем разговор! Конечно, привози. Моя старуха только рада будет.

– Спасибо вам…

Сворачивая на Литейный, Ольга заметила остановившийся на светофоре троллейбус. Засим, свернув разговор и скоренько распрощавшись с Золотовым, она торопливо направилась к остановке – на работу.

* * *

– …По официальной статистике ежегодно до десяти миллионов россиян выступают свидетелями на уголовных процессах, – горячечно вещал Мешок. – Примерно половина из них получает угрозы в свой адрес. От этих десяти миллионов на Питер приходится… ну, допустим, тысяч пятьдесят. Ну, пускай даже сорок. Соответственно, двадцать тысяч теоретически могут стать нашими потенциальными клиентами. И это – только свидетели! Добавьте сюда еще тринадцать категорий слуг государевых. У-у!.. А у нас в отделе по штатному расписанию, помимо начальника, предусмотрено всего двенадцать рыл. Двое из которых – замы. Вот вам и вся арифметика.

На уже знакомой нам кухне Золотовых, за накрытым столом в данный момент сидели трое – сам хозяин, Андрей и Ольга. Беседа, она же застолье, была в полном разгаре. Маленький, установленный на холодильнике телевизор фоном вещал новости. Но к нему давно никто не прислушивался. Настоящие, жизненно важные для этой троицы новости создавались здесь и сейчас. В режиме онлайн.

– Что, неужто и правда двенадцать? – удивился Золотов. – Даже в нашей карманной тяге – штыков в два раза больше.

– Да если бы просто «штыки» – это еще полбеды. А так – не отдел, а сборище каких-то моральных обормотов. Фильм «Грязная дюжина» помните? Вот, и у нас что-то похожее. Когда восемь месяцев назад начали лепить структуру, разослали по всем подразделениям бумагу с требованием отобрать кандидатуры самых достойных. Ну, и что в итоге нам откомандировали – пояснять нужно? Либо – трудных, либо – залётных, либо – никаких. Но и первые, и вторые, и третьи – со… скажем так… нюансами.

– Как говорит мой Денисыч: «Самурай-самурай, кого хочешь выбирай»? – улыбнулась Ольга.

– Во-во. Что ни кадр, так прямо хоть сейчас бери – и харакири себе делай. Один – запойный; другой – малолетний дебил; третий, по причине своей абрековской внешности, постоянно влетает в истории с пэпээсниками; у четвертого – вечно стоит на все, что движется… прошу пардона… Ну и так далее, по списку, – Андрей хрустнул кусочком яблока и, чуть успокоившись, докончил: – Нет, так-то ничего плохого сказать не могу – народ большей частью лихой. Но у каждого второго амбиции, гонор. Не побоюсь этого слова – апломб!.. Короче, «гоблины», они и в Африке гоблины.

– Сдается мне, Олька, что Андрей взялся тебя запугать, – усмехнулся Василий Александрович.

– Запугать? Меня? Это после нашего-то лепрозория? Не дождется!

– То есть я могу расценивать ваши слова как принципиальное согласие? – немедленно уточнил Мешок.

– Можете! – подтвердила Ольга. – Будем считать, что меня подкупила ваша честность. А главное – ваши оклады.

– В таком разе предлагаю немедленно выпить. За согласие. За этот продукт непротивления сторон.

– Решительно поддерживаю, – согласился Золотов, обновляя рюмки.

Чокнулись, выпили, закусили.

– Ма! А я у бабушки Лиды сорок рублей в «пьяницу» выиграл! – ворвался на кухню сияющий от удовольствия Прилепин-младший.

– Денис, сколько раз я тебе говорила, что играть на деньги это… В общем, это плохо.

– Почему? Я ведь не жульничал. Всё по-честному было.

– Золотые слова! – делано умилился Василий Александрович. – Настоящие джентльмены зарабатывают исключительно честным, интеллектуальным трудом.

– Денис, вынь палец изо рта. Тоже мне, джентльмен. До кончиков обгрызанных ногтей.

– Деда Вася, а у тебя есть двадцать рублей? – хитровански поинтересовался малолетний шулер, пропустив замечание мимо ушей.

– В принципе, могу наскрести.

– Пойдем, я с тобой тоже сыграю. Мне как раз двадцати рублей не хватает, чтобы ножик купить. Для лагеря.

– Слушай, как тебе не стыдно? – возмутилась Ольга. – Люди подумают, словно бы тебе мать с бабушкой никогда карманных денег не дают. И вообще – зачем тебе в лагере ножик?

– Ольга, ну что ты в самом деле? – вступился за ребенка Золотов. – В лагерь – и вдруг без ножа?! Нет, это совсем не дело, – он поднялся из-за стола. – Ну, пошли. Только уговор: по-честному так по-честному. Если проиграешь, чур, не реветь. Замётано?

– Замётано! – радостно согласился Денис, и старый и малый заговорщицки удалились в комнату. К ломберному, надо полагать, столику.

– Шантрапа растет! – вздохнула Ольга.

– А, по-моему, славный парень. Общительный, незакомплексованный, – не согласился с ней Мешок.

– Это-то меня и пугает… Андрей, а может, пойдем покурим? Пока все при делах? Чтобы потом лишний раз Саныча не смущать.

– С удовольствием. Кстати, забыл поинтересоваться: как давно он бросил. Это после инфаркта, наверное?

– Нет. Всего лишь нынешним утром. После начала новой жизни.

Начальник и его будущая подчиненная вышли на балкон, плотно прикрыв за собой дверь…

…Ольга и Андрей стояли на балкончике и молча курили. В какой-то момент Мешок, не выдержав, снова, на этот раз куда более внимательно, чем некоторое время назад за столом, всмотрелся в лицо новой знакомой. Что ж – лицо как лицо, вполне миловидное, приятное. Пожалуй что и доброе. Но вот глаза! Вернее, обрамленные маленькими лучистыми морщинками глазища. Уж такую вселенскую усталость и печаль они излучали, что поневоле начинало казаться, будто бы их обладательница напрочь, самой природой лишена способности улыбаться и радоваться жизни.

Затяжной, бесцеремонно-изучающий взгляд Прилепина стоически выдержала. Впрочем, это еще большой вопрос – кто кого в данную минуту изучал? По крайней мере сейчас Ольгу переполняли примерно схожие мысли и эмоции. Итак, Андрей Иванович Мешечко. Он же – Мешок. Чуть за 175. Крепко сбитый, в просторной рубашке навыпуск, которая могла скрывать либо пивной животик, либо отсутствие такового. Возраст в районе от 34 до 38. Определить точнее было сложно. Мешали: в волосах – седина, а в глазах – лукавые чертики. Женат (кольцо). Помимо прочего у Мешечко также наличествовали длинный нос и аккуратные руки – то, что в восприятии Ольги всегда считалось принадлежностью мужчины почти идеального…

Как ни странно, но в игре в «гляделки», первым отведя взгляд, проиграл Мешок:

– Ольга, если не секрет, конечно: почему вы с такой легкостью согласились на перевод? Все-таки без малого пять лет в карманной тяге? В отделе на хорошем счету, Саныч о вас исключительно с придыхательной интонацией рассказывает?

– Много причин. И все вроде как друг дружки стоят… Вот хотя бы эта, – Ольга вытянула руки, демонстрируя Андрею внешние стороны ладоней.

– Не понял? Руки как руки. Вроде бы не дрожат.

– У вас, у мужиков, вечно одна пьянка на уме… Посмотрите на ногти! Это же просто кошмар! Я забыла, когда в этой жизни последний раз делала маникюр!

– Почему?

– Да потому что яркий, красивый маникюр бросается в глаза. Он запоминается, понимаете? Так же как запоминаются стильная кофточка, короткая юбка, прическа из недешевого салона! Когда я работаю – я должна выглядеть серой мышью. А работаю я всегда. Понимаете?.. Но это так, сугубо наши, бабские штучки. Конечно, не в этом дело. Вернее, далеко не только в этом. Вы до перехода в «гоблины» где служили?

– Сначала в РУВД, затем – в уголовном розыске, в «убойном».

– О, белая кость! Но нашу работу в общих чертах представляете?

– Именно что в общих. В основном, по байкам и хохмочкам Саныча.

– Да уж, работенка – обхохочешься. А знаете, что такое карманный опер? Это значит поздно ложиться и поздно вставать. Это больные, стертые в кровь, с отвратительными подушками мозолей ноги. Это прогрессирующая интеллектуальная деградация. Это каждодневный стресс от того, что в любую минуту ты можешь в лучшем случае получить по физиономии кулаком, а в худшем – в печень шилом. Это субкультура а-ля «Русский шансон», только в вывернутом наизнанку, в зазеркальном его отображении… В общем, это такое дерьмовое дело, которым может заниматься только тот, кто любит запах и вкус дерьма.

– Зачем же вы в таком случае пошли в милицию? Мне показалось, что в отсутствии вкуса вам не откажешь.

– Мерси за комплимент, – грустно улыбнулась Ольга. – Вообще-то, я по образованию педагог. Училась на физрука, но, поскольку вакансий не было, пришлось стать биологичкой. И знаете, за исключением шила, в современной школе практически всё то же самое. Поэтому, когда подвернулся шанс стать опером, решила рискнуть и попробовать… Думала, что именно в милиции узнаю и пойму жизнь, как она есть.

– Ну и как, узнали?

– Узнала. И ужаснулась еще больше.

– Я слышал, вас чуть ли не сам Саныч лично в карманные вербанул?

– Да, было дело.

– Расскажете эту леденящую кровь историю?

– Как-нибудь в другой раз. Поздно уже. Пока еще мы к себе, на Юго-Запад доберемся.

– Так давайте я вас отвезу.

– А как же? – Ольга изобразила характерный жест, щелкнув пальцами по горлу. – Гаишников не боитесь?

– Не боюсь. У меня «непроверяйка».

– Шикарно живете!

– Не «живёте», а «живём»! – поправил ее Мешок. – Надеюсь, за пару недель я смогу уладить все формальности, и вы станете полноправным членом нашего героического экипажа.

Скрипнула балконная дверь, и в дверном проеме показалась взлохмаченная голова Дениски. Судя по страдальчески-несчастному выражению лица, ребенок сдерживался из последних сил, чтобы не зарыдать.

– Ма, поехали домой, а?!

– Сейчас едем… А ты чего такой кислый? Опять живот болит?

– У меня деда Вася все деньги, все сорок рублей выиграл! Жу-улик! – трагически поведал Денис.

– Черт старый! Ты зачем ребенка обижаешь? – донесся с кухни возмущенной голос супруги Золотова. – А ну, немедленно верни ему денежки!

– Ничего не знаю! Уговор дороже денег! У нас, пенсионеров, теперь каждый рублик на счету!

Ольга и Андрей переглянулись и…расхохотались в голос. И этим абсолютно непедагогическим поступком окончательно испортили настроение в одночасье ставшему нищим ребенку…

* * *

Машина Андрея остановилась у крайнего подъезда казавшегося бескрайним дома-корабля на улице Маршала Захарова. Денис первым выбрался из машины и тут же заканючил, указывая в сторону детской площадки:

– Ма, можно я немного покачаюсь?

– Денис, поздно уже.

– Ма, я буквально десять качков и всё. Можно?

– Хорошо, если «буквально десять качков», то можно.

Денис радостно ускакал на качели. А Ольга и Андрей вышли из машины и с удовольствием вдохнули бодрящего невского воздуха. Здесь, в юго-западной глухомани, упирающейся непосредственно в Финский залив, ветродуй был, пожалуй, единственной фишкой-достопримечательностью.

Постояли. Помолчали.

– А правда, что вас по паспорту Иолантой зовут? – неожиданно спросил Мешок.

– Правда. Ненавижу это имя. Я из-за него в школе столько натерпелась: и когда сама училась, и когда после уже сама учить стала. Папочка мой был без ума от Чайковского, вот и… сподобил. Хорошо еще так. А то вполне могла быть, к примеру, Ундиной. Или Одеттой.

– А мне нравится. На слух весьма непривычно, но по мне так очень красиво.

– Да ладно вам врать-то… Денис, десять качков уже было. Давай домой… Ну, рада была знакомству, Андрей! – Ольга протянула ладошку. – Спасибо, что подвезли. И вообще: за сегодняшнее предложение, за будущие хлопоты…

Мешок чуть задержал ее руку в своей ладони:

– Ольга, пока могу обещать одно: стильная кофточка, короткая юбка и наманикюренные ногти приказом по подразделению будут утверждены к обязательному ношению в служебное время. Всё остальное – увы, сугубо по обстоятельствам. К сожалению, дерьма в нашей работе тоже хватает.

– Не терзайтесь так, Андрей. Я – девочка взрослая и прекрасно понимаю, что, выбирая из двух зол меньшее, тем не менее, ты всё равно выбираешь зло.

Возвратившийся Денис решительно разбил рукопожатие матери и малознакомого дяденьки и потащил Ольгу к подъезду. Они уже почти дошли до дверей, когда вдруг Мешок, неожиданно вспомнив, окликнул:

– Денис! На секундочку!

Проигравшийся в пух и прах ребенок безо всякого энтузиазма вернулся и с молчаливым недоумением стал наблюдать за тем, как Андрей расстегивает висящую на поясе маленькую кожаную сумочку и извлекает из нее… шикарный складной нож! «О-ох!»

– Держи! – потрепал Дениса по вихрам Мешок и протянул самое сокровищное из всех сокровищ на земле. – Деда Вася был прав: в лагере без ножа никуда!..

Санкт-Петербург,

10 июня 2009 года,

среда, 13:20

В нескольких кварталах от вечно гомонящего выхлопного Невского, в тихом уютном дворике Кузнечного переулка неспешно текла разительно-отличная, почти патриархальная, жизнь. На миниатюрной детской площадке с чахлыми кустиками зелени, раздолбанной песочницей и условно-целой горкой, под присмотром бдительных мамаш, копошилась ребятня. Единственная не сломанная скамейка была плотно оккупирована старушками – сейчас их законное время. Оно продлится вплоть до самых сумерек, с наступлением которых сюда потянутся гопники, алкаши, наркоманы и прочая маргинальная публика. Ибо место это, с одной стороны, глухое, а с другой – находящееся в непосредственной близости от самых обжитых и модных питерских караванных путей.

В данный момент на лавочке разместился сразу целый квартет старушек. Если двигаться слева направо, здесь присутствовали: Александра Яковлевна Демичева, ее соседка по подъезду – Эвелина Иосифовна Штамм плюс – ещё две их почти ровесницы, установочные данные которых история для нас, к сожалению, не сохранила. Для удобства восприятия присвоим этим имярекам порядковые номера и будем называть беззатейливо – «старушка № 1» и «старушка № 2».

– Яковлевна, видала я, как вчера к тебе снова молодой захаживал. Новый, не тот что в прошлый раз, – язвительно подкинула дровишек в костер светской беседы «старушка № 1».

– Во-во! – немедля включилась в интонацию «старушка № 2». – Нам-то всё скрипит-жалится: здесь болит, там печёт. А сама, на старости лет, ухажеров меняет как перчатки.

– Мелите-мелите! Языки как помело! – сердито отозвался объект насмешек. – А если что случится, первые прибежите: Яковлевна, помоги, Яковлевна, выручай. Вон, третьего дня, когда в семнадцатой квартире Витька опять за женой с топором гонялся, участкового вызвали, и что? Так и не явился! А стоило мне только кнопочку нажать – Виталик через десять минут примчался.

– Это который Виталик? Который вчера приходил?

– Да нет. Вчера был Тарас. А Виталик – это который Витьку тогда скрутил и уму-разуму поучил. И поделом!

– И все равно – ох и смелая ты у нас, Шура! – подобострастно протянула старуха Штамм. – Я бы ни за какие коврижки в свидетели не записалась. Очень уж я всех этих бандитов опасаюсь. Жуть!

– Вот потому у нас и преступность такая большая – никто в свидетели идти не хочет, – безапелляционно заявила Демичева. – Опасается она… А чего опасаться, если теперь, по закону, милиция всех свидетелей защищает? Я вон вчера эту самую кнопочку нажала. Безо всякой надобности, просто случайно. Ну, думаю, сейчас будет мне – дуре старой – на орехи. А Тарас приехал, расспросил, выслушал… Ничего страшного, говорит, со всеми случиться может…

– Смотри, Ёосифовна, – прищурилась «старушка № 1», – опять к тебе социальная помощница.

– Где? – встрепенулась Штамм. – Ой, и правда, Людочка моя идет! – Вынырнув из-под арки, к группе старушек через двор направлялась симпатичная молодая девушка с увесистыми пакетами в обеих руках. – Господи, и есть же еще на свете добрые люди! А всё у нас молодежь ругают.

– А хорошенькая какая! Чисто фотомодель! – вынесла свой вердикт Демичева.

Что есть, то есть: Людмила – высокая, стройная, с широко расставленными зелеными глазами и длинными, пышными темными волосами, была самой настоящей красавицей. Такой не пакеты с продуктами – её бы саму на руках носить.

– Здравствуйте! – приветливо поздоровалась девушка. – Эвелина Иосифовна, извините, что без предупреждения. У меня с утра два вызова и как раз в ваших краях. Вот я и решила заодно к вам заскочить-проведать.

– Вот и умница, что заскочила, – разулыбалась старуха Штамм. – Пойдем, я как раз щец из свежего щавеля наварила. Уж я тебя теперь не отпущу, пока не попробуешь.

– Ух ты, здорово! Сто лет щавелевого не ела!

– Вот и хорошо. А то знаю я, как вы, молодые, питаетесь – всё на бегу, всё всухомятку, – старуха Штамм, кряхтя, поднялась со скамейки. – Давай, помогу. Небось за день все руки пообрывала: одному то подай, другому – то принеси?

– Нечего, я девушка сильная. Справлюсь, – улыбнулась Людмила и вслед за подопечной пенсионеркой вошла в знакомый подъезд.

– Э-эх, живут же люди! – проводив их взглядом, завистливо вздохнула «старушка № 2». – Кажную неделю – по полной сумке продуктов приносят. В аптеку, укольчик там – всегда пожалуйста. А ведь я, не в пример этой эвакуированной, всю блокаду в Ленинграде прожила! Но мне почему-то никаких социальных работников не полагается.

– Не завидуй, балаболка! – строго посмотрела на нее Демичева. – У тебя вон и дети, и внуки есть. Заботятся о тебе, живешь как сыр в масле. А мы, с Иосифовной, одни как перст – почитай, всю старость в одиночку, сами свой крест волокём. Не сегодня завтра помрем, так и не заплачет никто. Панихидки, самой плохонькой, не закажет.

– Это да-а! – согласилась «старушка № 1». – Хуже нет – на старости лет одной остаться…

…Одними только щавелевыми щами дело не обошлось. На кухне у запасливой Эвелины Иосифовны отыскались и домашние биточки на второе, и прянички на третье. В данный момент Людмила из последних сил допивала чай, тяжело отдуваясь, словно после непосильной физической работы. Старуха Штамм сидела напротив, смотрела на девушку преданными собачьими глазами и радостно щебетала:

– Ох, Людмилочка, дай бог тебе счастья, здоровья и жениха – богатого-пребогатого! Уж так мне полегчало, так полегчало. Ты бы мне записала на бумажечке, как лекарство называется. А я с пенсии схожу, прикуплю, а то ведь порой так прихватит – просто мочи нет терпеть.

– Этого лекарства в наших аптеках не достать. Будет возможность, я вам сама его куплю, а вы мне потом деньги отдадите, – спохватившись, девушка отставила чашку и вытащила из своей сумочки «казенные» бумаги. – Ой, чуть не забыла! Эвелина Иосифовна, распишитесь, пожалуйста… Это мне для отчета в собесе, за деньги на продукты.

– Да-да, конечно, – засуетилась пенсионерка в поисках очков. – Ох, что-то совсем перед глазами все расплывается… Ты покажи мне, где подписать-то?

– Вот здесь, – показала Людмила. – И здесь… Всё верно. Спасибо.

– Это вам спасибо. Тебе и начальству твоему. Спасибо, что не забываете меня, старую. И покушать-то принесут, и лекарства какие – пожалуйста.

– Только, Эвелина Иосифовна! – Девушка покосилась на лежащие на столе использованные лекарственные ампулы и обертку от одноразового шприца. – Про наш с вами уговор не забыли? О том, что я на дому уколы делаю, – никому ни слова! А то меня в два счета с работы погонят. Нам, социальным работникам, это строго-настрого запрещается. Уколы – только через поликлинику… А вот я так не могу: когда вижу, как люди мучаются, – буквально сердце кровью обливается.

– Что ты, что ты, Людочка, как можно! Я никому, ни-ни! Могила!.. Сами бы, ироды, попробовали в очередях в поликлинику потолкаться, уж я бы тогда на них поглядела… Ты не переживай так, девонька, мы тебя в обиду не дадим. Если тебя кто по работе или еще где обижать станет, ты мне только шепни. У моей подруги, у Шуры из 23-й квартиры, теперь уж такие знакомства завелись!.. Как же это сейчас молодые говорят?.. Крупные? Нет…

– Крутые? – улыбнувшись, подсказала Людмила.

– Во-во! Крутые! Самые главные в милиции люди! Стоит ей теперь только полсловечка сказать, тут же приезжают: что случилось? Кого приструнить?

– Надо же! – печально усмехнулась социальный работник. – А вот у меня, как ни стараюсь, такие волшебные знакомства отчего-то не заводятся. А ведь тоже нередко бывает именно что… «приструнить».

– А это всё потому, что Шурка у нас теперь очень важный свидетель. Ее милиция охраняет, что твоего Путина.

– Свидетель чего? – удивилась Людмила.

– Ой, да ведь ты же ничего про наши дела не знаешь! – всплеснула руками старуха Штамм. – Тут назад недели три… или две… ну, неважно… у нас во дворе такую драку, такой мордобой учудили – прямо как в кино американском… И руками друг дружку, и ногами, и палками… Наши, значит, молодые охламоны с азербайджанцами… с рынка которые… уж не знаю, чего они там не поделили… Тебе еще чайку плеснуть?

– Нет, спасибо, больше не могу. Закормили вы меня совсем, Эвелина Иосифовна, прямо не вздохнуть… Да, и что же драка?..

…А пока в квартире Эвелины Иосифовны завершалось таинство бизнес-ланча, временно превратившийся в трио квартет старушек продолжал вести неспешные разговоры. Сначала они вяло пообсуждали события последних серий «Кармелиты», однако киношные рефлексии представителей цыганской диаспоры были настолько блёклы в сравнении с окружающей действительностью, что разговоры снова переместились в более привычную плоскость «за жизнь»:

– …Я вот думаю, может, и мне тоже походить, справочки пособирать, да и выхлопотать себе социального работника? – вслух задумалась Демичева, на душу которой недавние слова «старушки № 2» о несправедливости этого мира пали благодатным зерном.

– Тут и думать нечего! С твоим-то трудовым стажем! Плюс блокадница. Конечно, займись… А еще лучше дождись, когда деваха от Ёосифовны выйдет, и сама с ней переговори.

– Вот это правильно, – соглашаясь, закивала головой «старушка № 1», – эта Людмила, она, по всему – с понятием девка. Обязательно должна помочь…

Во двор, распугивая вальяжно прогуливающихся жирных голубей, неожиданно зарулила маршрутка и, обогнув полукруг, притормозила у самой лавочки. Старухи с молчаливым интересом проследили за тем, как ушла в сторону тяжелая массивная дверь и из салона выпрыгнул относительно молодой парень с сердитым лицом.

– Что опять стряслось? – безо всяких «здрасте» хмуро обратился он к Демичевой. – Снова требуется соседа побить? Какого именно? Показывайте!

– Ой, Виталик! Здравствуй, мой хороший, – всплеснув руками, радостно запричитала Александра Яковлевна. – А я, сослепу, сразу и не признала.

– Я, кажется, задал вопрос: что у вас на этот раз случилось?

– Ничего не случилось.

– Брелок где?

– В сумке.

– В этой? – уточнил Виталик, указывая на стоящую у ног Демичевой сумку с продуктами.

– Да, – недоуменно подтвердила старуха.

Парень присел на корточки и бесцеремонно принялся рыться в сумке, выкладывая из нее хлеб, помидоры, сметану, пакет молока…

– Александра Яковлевна! Ну ёкарный бабай! Ну зачем вы его на самое дно кладете? – раздраженно спросил Виталик, извлекая искомое.

– А чтоб не потерялся, – пояснила Демичева. – А что?

– Вы на него молоко поставили. Вот под его тяжестью кнопка сама и включилась!

– Ой, Виталичек, ты уж прости меня, дуру старую.

Парень, совершив какую-то манипуляцию с брелком, возвратил его временной владелице со словами:

– Держите. И больше так не делайте. До свидания.

Крайне раздосадованный, он развернулся и пошел к маршрутке, бормоча под нос ругательства.

– Виталик, а может, поднимешься? Чайку попьем? А? – чуя за собой вину, крикнула ему вдогонку Демичева. Но тот лишь отмахнулся…

* * *

– Что, опять ложный вызов?

– Я эту старуху когда-нибудь своими руками придушу!

– Брось, тут уж ничего не поделаешь: старость не радость. Ну, куда теперь? Обратно в контору?

– В контору, – вздохнул Виталий. – Но! Только через гастроном.

– Понял. Сделаем…

Глава вторая

Социальная помощница

Санкт-Петербург,

22 июня 2009 года,

понедельник, 10:16 мск

Ольга неторопливо прохаживалась возле памятника Фёдору Михайловичу. «Задумчивому Достоевскому», как она его сама для себя окрестила. С некоторых пор небольшая площадка вокруг этого напрочь лишенного помпезности монумента сделалась традиционным местом паломничества питерских бомжей и бездомных псин. К слову, последние были еще и «набожными». По крайней мере Ольга неоднократно была свидетельницей того, как местные дворняги начинали истово завывать при первых звуках колоколов церкви Владимирской иконы Божьей Матери. Словом, Федор Михайлович, даже в бронзовом своем облачении, продолжал, словно магнитом, притягивать к себе униженных и оскорбленных.

Нынешний понедельник в определенном смысле являлся судьбоносно-поворотным, будучи первым днем ее работы в подразделении «гоблинов». Андрей сдержал слово и на официальный перевод из «карманного» ушло ровно две недели. Для столь неповоротливой конторы, коей являлся питерский Главк, то было поистине сверхзвуковой скоростью. Правда, мстительный Антон Николаевич успел-таки приказом наложить на Прилепину обещанное взыскание. Так что теперь с этим волчьим не билетом, но талоном предложенной должности старшего оперуполномоченного придётся ждать, минимум, полгода. Эта, в принципе, сущая ерунда в терминологии составляла однако весьма солидную разницу в должностных окладах. Но падать в ноги к Маклакову и, унижаясь, молить о прощении Ольга, естественно, не стала. Оно, конечно: «Дух мудрит, а деньга велит». И все-таки то был немного не тот случа́й, когда из-за денег можно наступить на горло собственной песне.

Мешок запаздывал. Нелучшая для рядового мужчины черта, но для руководящего состава простительная. Опять же, в милиции всё равно как в армии: опер стоит (сидит, курит, пьет) – служба идет. Памятуя о запальчиво вброшенном Андреем обещании «гардеробной вольницы», в наряде Ольги ныне угадывались элементы небрежной раскованности. Не то чтобы он смотрелся откровенно-вызывающе, но был решён в строгом соответствии с установившейся жаркой погодой. Проходящие мимо неё мужчины невольно сдерживали шаг, заглядываясь, и подобная реакция льстила Ольге необычайно. Работая в карманной тяге, на такой неподдельный интерес к своей особе рассчитывать не приходилось.

– …Тысяча извинений! – невесть откуда возник Андрей и клятвенно приложил руку к груди. – Никак не мог найти место, где приткнуться.

– Ничего страшного, – великодушно простила Ольга. – Тем более что погода сегодня – загляденье!

– Есть такое дело. Ну что, поехали?

– А разве у нас есть альтернатива?

– Увы, нет, – вздыхая, подтвердил начальник. И, исподволь глянув, добавил: – Но, если честно, жаль.

Они свернули в Щербаков переулок и, пройдя метров пятьдесят, загрузились в машину.

– М-да, боюсь, сегодня работа нашего трудового коллектива будет парализована, – усмехнулся Андрей, выруливая на Загородный. – Или деморализована. Что почти одно и то же.

– Это почему?

– Все будут перетирать и обсуждать вас.

– Вот уж не думала, что работу элитного спецподразделения столь легко парализовать, – улыбнулась Ольга.

– А как вы хотите? Мои штрафники истосковались по женскому обществу.

– Но, помнится, вы говорили, что в отделе служит еще какая-то дама-аналитик?

– О, Натаха – это особый случай! Если сказать по-армейски грубо и кратко: эта маркитантка – пассажир не из нашего обоза.

– Ах, так вот какую должность вы собираетесь на меня примерить? Прелестно, всю жизнь мечтала о карьере маркитантки. А какая разновидность будет предложена мне – кантиньерка или вивандьерка?

– Извините, я не вполне правильно выразился.

– Извиняться перед подчиненным есть признак слабости и малодушия. Кстати, а почему мне до сих пор не завязали глаза?

– Зачем?

– А вдруг я не выдержу испытательного срока? Но при этом буду знать месторасположение конспиративной квартиры. Что на этот счет говорит приказ с двумя нулями?

– А приказ с двумя нулями гласит, – подыграл ей Андрей, – что в таком случае сотрудник подлежит обязательной ликвидации.

– Ну, тогда считайте, что у меня появился дополнительный стимул к работе, – рассмеялась Ольга, и в этот момент мобильник Мешка разродился Корнелюком из «Бандитского Петербурга».

– Слушаю тебя, Гриша… Уже закончили? Что-то они быстро сегодня… Вы служебным ушли? Без эксцессов?.. Молодца! Всё, дуйте с ним в аэропорт и обязательно дождитесь, пока клиент пройдет регистрацию… После сразу отзвонитесь Тарасу, сегодня он дежурный…

Андрей отключил трубку и весело глянул на Ольгу:

– Гипс, слава богу, снимают. А клиент, соответственно, улетает.

– А что за клиент?

– Сложный…

* * *

…В это же самое время сложный клиент Виктор Самвелович Айрапетян, трясясь в салоне маршрутки «гоблинов», раздраженно причитал, взывая к совести конвоиров – Ильдара Джамалова и Григория Холина:

– Нет, я решительно не понимаю, как такое возможно? Хотя бы накануне меня можно было поставить в известность?! Что значит: «срочно отправляем вас в Нижний Новгород»? Я вам что, посылка? Бандероль? А если у меня на сегодня планы? В конце концов, я просто не желаю!

Однако совесть у оперативников категорически не взывалась. Ильдар, делегировав Холину, как старшему, все полномочия по ведению переговоров с клиентом, продолжал сосредоточенно «гонять шарики». А Гриша, стойко игнорируя стенания подопечного, продолжал отфыркиваться:

– Виктор Самвелович, это делается исключительно в целях вашей безопасности. Уголовным розыском получена информация, что на вас готовится покушение. Пока вы сейчас давали показания, камеры наружного наблюдения зафиксировали неких подозрительных субъектов. Не исключено, что они поджидали вас на выходе из Управления. Именно поэтому нам пришлось покинуть здание через служебный вход.

– А что, просто задержать их было нельзя?

– А на каком основании? В данный момент проводятся мероприятия по установлению их личностей. Но, даже если это пустышка, всегда лучше перестраховаться… В Нижнем вас встретят, разместят в гостинице. Отель «Волна», четыре звезды, все удобства… Думаю, что дней через пять – семь будет получена санкция на арест Литвина, и после этого вы спокойно сможете вернуться обратно.

– Но не могу же я лететь к черту на рога совершенно без ничего! Гол как сокол! Мне нужно собрать хотя бы элементарный минимум: пасту, щетку, бритву… Смену белья в конце концов!

– Подумаешь, трагедия. Купите в аэропорту, – не отрываясь от игрушки, прокомментировал Ильдар.

– А что, в «Пулково» теперь стали носками и трусами торговать?! – взвился Айрапетян. – В общем, так: или мы сейчас заезжаем ко мне домой, или я никуда не лечу! Не будете же вы меня силой запихивать в самолет? Я в этом уголовном деле фигурирую исключительно как свидетель. И ограничивать меня в моих действиях вы не имеете права!

Холин, скривившись, обернулся к водителю:

– Сергеич, если мы по дороге минут на десять в адрес заскочим, успеем к посадке?

– А где клиент обитает?

– На Тамбасова.

– В принципе, если оттуда с Дачного уйти на кольцевую… Должны успеть.

– Ладно, давай тогда в адрес. Только по-быстрому.

– Даю. В адрес. По-быстрому, – не отрывая взгляда от дороги, продублировал приказ Сергеич и втопил по газам…

* * *

…Два с половиной века назад на территории нынешней улицы Тамбасова размещалась слобода немецких колонистов, коих указом Екатерины II пригласили в Россию для подъема расейского сельского хозяйства. Местные старожилы уверяют, что в неглубоком овраге, по которому и тогда, и сейчас протекает речка-невеличка Ивановка, до сих пор сохранились остатки свай мельниц, на которых немецкие пейзане мололи муку для окрестных жителей. Так что нельзя исключать, что небольшой торчащий из земли пенёк, который Бугаец только что пометил, облегчаясь, теоретически мог представлять собой некую археологическую ценность.

Застегнув ширинку, Бугаец вскарабкался по щедро усеянному мусором и собачьими приветами склону оврага. Здесь, возле припаркованной машины, покуривая, его дожидался Зеча. В неизменном накинутом на плечи «зенитовском» шарфике.

– Простата хуже воровства! – прокомментировал восхождение Зеча.

– Чего-чего?

– Медики предупреждают, что мочиться на улице вредно для мужчин. Особенно в твоем возрасте.

– Ни фига подобного! – возразил Бугаец. – Акт писанья на улице позволяет мужчине вспомнить о тех приснопамятных временах, когда не было ни туалетов, ни писсуаров и он жил дикой, настоящей жизнью, сливаясь в полной гармонии с природой.

– Помню-помню, как ты ночью под Бачи-Юртом пошел сливаться с природой. И навалил кучу аккурат на поставленную «чехами» растяжку. Народ тогда был в полном ахуе.

– Большая нужда и нужда малая – это две большие разницы.

– Крыть нечем! Слушай, только что звонил человечек от Литвы. Они настоятельно просят ускориться.

– Знаешь, дружище, порой так хочется, чтобы нежно любили твою душу, а между тем тебя ежедневно грубо имеют в мозг.

– Ты в последнее время как-то слишком философски настроен. Я усматриваю в этом последствия оседлой семейной жизни, – усмехнулся Зеча.

– Семейной – да, согласен. А вот для оседлой еще придется малость покочевать. Вот когда окончательно переберемся за речку…

– Ты решил вербануться в талибы?

– Я не за ту речку гутарю. Здесь я имею в виду Дунай.

– Ах вот как? Что ж, вынужден признать: у вас с Катериной отменный вкус.

– А ты тоже женись. Может, тогда и у тебя, наконец, вкус появится.

– Издеваешься? Хотя… если ты мне свою Катюху уступишь, могу подумать. Только, чур, ваши спиногрызы останутся с тобой.

– Ни хрена подобного – уступлю только в полной комплектации.

– Тогда на фиг! Буду и дальше обходиться юными блядями. Тем более что жёны имеют привычку стареть, а вот юные бляди, они вечно юны… Ладно, чегой-то мы с тобой куда-то не в те горы полезли… Пойду я, пожалуй. Пора, – с этими словами Зеча нацепил солнечные очки и, сунувшись в салон, извлек на свет тяжелую сумку с инструментами.

– Может, все-таки пособить?

– Обижаешь! По-твоему, я уже не в состоянии в одиночку справиться с домашним сейфом? В конце концов, на крайняк у меня есть граната.

– Ну, тады я за тебя спокоен. Я так понимаю, что при таких раскладах в Нижний мы вылетаем завтра?

– Точно так… Ты это… дислокацию поменяй. Давай-ка, встань во-он там, у общаги.

– Будет исполнено, мессир…

Зеча двинулся в сторону панельной девятиэтажки, а Бугаец сел за руль, лихо развернулся и, проехав метров двести, зачалился в указанном месте…

* * *

…Ольга и Андрей поднялись на маленькое крылечко и остановились перед неприметной покрытой ражавчиной, словно патиной, дверью. На уровне высоты человеческого роста на ней виднелись следы краски, которой явно замазали и явно недавно какую-то надпись.

– Вот он, заветный вход в нашу каморку. Нарисованного очага, правда, нет, зато ещё неделю назад здесь было написано «Менты-козлы».

– И это конспиративная квартира? – усмехнулась Ольга. – Забавно. Выяснили и кто же это вас расшиб?

– Бывшая клиентка. Она почему-то была уверена, что в целях обеспечения безопасности мы оплатим ей пластические операции. Будто если увеличит бюст и придаст носу классическую греческую форму, маньяк её ни за что не опознает. – Мешок открыл дверь своим ключом. Сразу за ней оказалась другая, на этот раз с двумя магнитными замками. – Запоминайте, Ольга: верхний код – 1410. Год, в который состоялась битва при Грюнвальде. Помните такую?

– Что-то припоминаю. Это когда поляки намяли бока рыцарям Тевтонского ордена?

– Именно так всё и было. Ну а нижний – это совсем просто: 1975.

– А какая битва случилась тогда?

– Вроде бы никакой. Просто в 1975-м родился я.

– Да, от скромности вы не умрете, – усмехнулась Ольга.

– Да я вроде пока и не собираюсь. Умирать. – Мешок набрал оба кода и распахнул дверь, пропуская Ольгу вперед: – Милости прошу к нашему шалашу!

Подъезд, в который они вошли, оказался частной вотчиной «гоблинов». Огромная расселенная коммуналка, переделанная в конспиративную квартиру, располагалась на последнем, четвертом этаже. Соответственно, двери былых квартир, выходившие на лестничные площадки второго и третьего этажей, оказались заложены кирпичами. Судя по всему, для их обитателей прорубили новые входы-выходы…

…Конспиративная квартира представляла собой гигантский, даже по старорежимным меркам, коридор, по правой стороне которого шла глухая стена, а по левой выстроились шесть дверей подряд. Все они были без опознавательных табличек-знаков. И все в данный момент были закрыты.

– Идем по порядку, – начал мини-экскурсию Андрей, ведя Ольгу в конец коридора. – Здесь кабинет начальника. Это серверная. Далее оружейка и «секретка». Кабинет, который я делю с Олегом Семеновичем. Кладовка, она же гардеробная. Общая оперская.

Сразу за оперской коридор делал правый поворот на девяносто градусов.

– Соответственно, там, в конце коридора, комната отдыха, – пояснил Андрей. – Она же кухня, она же курилка. Там же отхожие места и душ.

– Ого! Даже душ имеется?

– Имеется. Правда, с горячей водой у нас вечная напряженка: она как бы и есть, но ее почему-то постоянно нет… Итак, Ольга, вы готовы начать знакомство с личным составом?

– Вроде да.

– Тогда вперёд! – скомандовал Андрей и, толкнув ногой дверь, зычно скомандовал: – Господа офицеры!..

…В уже знакомой нам комнате в этот час находились четверо сотрудников. Двое из них – Наташа Северова и Тарас – сидели за компьютерами, но при этом занимались вещами перпендикулярными. Если Наташа, ожесточенно колотя по клавиатуре, явно фиксировала нечто служебное, то вот Тарас, пользуясь отсутствием начальства, беззастенчиво вёл переписку с многочисленными подругами из социальных сетей. Вучетич в своём углу колдовал над разобранной радиостанцией. Женя Крутов сосредоточенно «работал иглой», сшивая материалы архивного дела.

На возглас Андрея все четверо дружно повернули головы и уже в следующую секунду Вучетич и Тарас подскочили с мест, шутливо вытягиваясь во фрунт. При этом Тарас, реагируя на появление Ольги, произнес растянуто-восхищенное «Вау!», рефлекторно пытаясь свернуть страничку на экране монитора. Крутов нехотя поднялся вслед за ними, но при этом смотрел на Ольгу также с интересом. Одна лишь Наташа осталась сидеть, с места буравя новенькую оценивающим взглядом.

– Прошу знакомиться: капитан милиции Ольга Николаевна Прилепина. Будет стажироваться на должность старшего оперуполномоченного… Тарас, будь любезен, верни нижнюю челюсть в исходное положение, а то у тебя сейчас слишком идиотский вид. И перестань насиловать «мышку», я и так знаю, что у тебя там открыто.

– Здравствуйте! – коротко поздоровалась Ольга, бегло оглядывая народ и окружающие декорации.

– Здрасте-здрасте, – фыркнула с места Северова.

Новенькая не понравилась ей сразу – уже одним лишь тем, как преувеличенно-заинтригованно вперились в неё все, без исключения, «гоблины-самцы». Хотя смотреть там, по мнению Натальи, особо было и не на что: не лишённая приятности («но не более того!») мордашка, абсолютно неуместное каре («обычная коротая стрижка – с её-то глазищами! – смотрелась бы куда более эффектно»), не самая выдающаяся грудь («у меня побольше будет!»). Плюс – самоуверенный («чересчур самоуверенный для первого появления на новом месте!»), даже где-то дерзкий взгляд. «А ногти! Это же просто кошмар! – с презрением профессионала заключила Северова. – Ей что, вообще неизвестно о существовании педикюра?»

Между тем Вучетич, приветливо улыбаясь, подошел к Ольге и протянул ей руку:

– Виталий Алексеевич. Можно просто Виталий. Э… э… язычок. Вы позволите?

– Что?

– У вас на сумочке язычок от молнии отломался, – показал глазами Вучетич. – Давайте починю. У меня, кажется, было что-то похожее.

– Ой, и правда! А с утра еще на месте был, – подрастерялась Ольга. – Это, наверное, в метро…

– Виталя у нас в отделе навроде Левши, – пояснил ей Мешок. – Ремонтирует, рационализирует, выводит из строя и вводит обратно. Починяет примуса и подержанные иномарки. Паяет всё, что паяется, лудит всё, что лудится…

Очухавшись, к новенькой подскочил Тарас и, среагировав на автоматически протянутую руку, не пожал оную, а неожиданно чмокнул в запястье.

– Тарас! Шевченко! Чертовски приятно!

– Мудит всё, что мудится. Тупит всё, что тупится, – пояснил Вучетич с предыдущей интонацией начальника.

Шевченко бросил на него недовольный взгляд:

– А вы, молодой человек, попридержали бы язык! И в самом деле, займитесь-ка лучше язычком.

Виталий, усмехнувшись, возвратился на свое место, положил Ольгину сумку на стол и принялся рыться в ящиках в поисках «чего-то похожего».

– Безумно рад! – снова обратился Шевченко к Ольге. – По первости, пока не обзаведетесь полноценным рабочим местом, готов разделить с вами служебный стол. Будем, так сказать, работать в тандеме.

– А «Шевченко» – это что, прозвище такое?

– Обижаете, я на самом деле Тарас Шевченко. Поэт-песенник. Хотите, могу служебное удостоверение показать?

– Ты мне лучше сопроводиловку по Айрапетяну покажи, – вмешался Андрей. – Шеф лютует. Говорит, ему в «убойном» всю плешь проели…

– Ну, начинается! – скривился досадливо Тарас и, усевшись за компьютер, принялся нарочито громко стучать по клавиатуре.

– А это – ум, честь и совесть нашего подразделения, преподобный Евгений Александрович Крутов. Некоторым он представляется излишне угрюмым, но здесь, скорее, аскетичность философа, нежели безнадежность пессимиста, – Крутов, чуть поморщившись от озвученной Мешком характеристики, молча пожал Ольге руке. – Ну и наконец, из присутствующих, представляю нашего аналитика. Она же – секретчик. Она же – делопроизводитель. Она же – очаровательная, хотя и не без вредности, женщина…

– А, так вы уже здесь! Прибыли?! – Это в оперскую шумно ввалился начальник подразделения «гоблинов», полковник милиции Павел Андреевич Жмых.

– Так точно, Павел Андреевич. Вот, представляю коллективу нового сотрудника.

– А непосредственному руководителю, по нынешним временам, что, представляться необязательно? – с ноткой ревности в голосе поинтересовался шеф, и Мешок, якобы виновато, пожал плечами. – Ольга Николаевна, прошу вас в мой кабинет. Андрей, ты тоже зайди… Да, а что у нас с сопроводиловкой по Айрапетяну? – После этих слов Тарас смешно втянул голову в плечи. – А то мне в «убойном»…

– …всю плешь проели, – вполголоса докончил фразу Вучетич.

Жмых, тем не менее, услышал и, обернувшись, многозначительно зыркнул на подчиненного:

– Вот именно!

– Почти закончена, Пал Андреич, – обреченно подал голос Тарас. – Через двадцать минут отправим.

– Вот-вот, сделайте одолжение. Пойдемте, Ольга Николаевна…

Троица вышла из кабинета, и Шевченко облегченно выдохнул:

– Ффу-у, кажись, пронесло… Натах, скинь мне, плиз, файл сопроводиловки. А то я, похоже, потер его у себя нечаянно.

– Не нечаянно, а нарочно.

– Почему это нарочно?

– А потому что фотки с бабами уже на жесткий диск не помещаются!

– Ты чего такая злая-то?

– Кто злая? Я злая? – фальшиво возмутилась Северова. – Да я сама доброта!

Она подхватила со стола сигареты и, сердито стуча каблучками, вышла из оперской…

* * *

…В дребезжащем, разрисованном наскальной графикой лифте Ильдар и Айрапетян доползли до шестого этажа. Какое-то время створки мучительно размышляли – выпускать пассажиров или погодить? – но вот, наконец, они нехотя раскрылись, и Ильдар, выйдя первым, быстро осмотрелся: на лестничной площадке было пусто. На ходу доставая ключи, Айрапетян направился к двери и, заметив, что его конвоир идет следом, бросил досадливо-раздражительное:

– Может, вы все-таки позволите мне собраться без помощи правоохранительных органов? Терпеть не могу, когда за спиной постоянно кто-то маячит. Или вы полагаете, что я собираюсь дать от вас дёру? С шестого-то этажа?

Провозившись с замками, хозяин распахнул дверь. Игнорируя возражения, Ильдар первым вошел в прихожую и огляделся – внешне всё выглядело тихо и пусто.

– Десять минут, не больше. Я вас… короче, здесь подожду, – Джамалов опустился на стоящую в прихожей табуретку.

Айрапетян обжёг его укоряющим за бестактность взглядом, но оперативник лишь вальяжно закинул ногу на ногу и, выудив мобильник, запустил игрушку. Засим клиенту ничего не оставалось, кроме как, чертыхнувшись, достать с антресолей дорожную сумку и приняться за сборы. Для начала Виктор Самвелович выгреб из ванной щетку, бритву и прочие скобляще-чистящие гигиенические принадлежности. Затем он прошел на кухню и закинул в сумку банку кофе, складной нож, несколько баночек икры и бутылку коньяка. Всё это были предметы, безусловно, важные, но все-таки вторичные. Самое главное хранилось у Айрапетяна в дальней комнате. И сейчас ему очень не хотелось, чтобы это главное случайно попалось менту на глаза.

Придав лицу оттенок полнейшего равнодушия и предпоходной деловитости, Виктор Самвелович прошествовал коридором в спальню и, как бы ненароком, прикрыл за собой дверь. Увлеченный «шариками» Ильдар на такую его вольность никак не отреагировал, и Айрапетян облегченно выдохнул. Для пущей осторожности на цыпочках он подошел к тумбочке, на которой громоздился гигантский 32-дюймовый телевизор, и тихонечко потянул дверцу, за которой оказался спрятан небольшой домашний сейф. Виктор Самвелович набрал код. Через несколько секунд, показавшихся вечностью, электронный замок переварил введенные данные и допустил хозяина к содержимому, коим оказались папки с документами (их Айрапетян оставил без внимания) и пачки денежных купюр, несомненно поразившие бы своим количеством воображение человека неискушенного. Виктор Самвелович, продолжая пугливо озираться на неплотно прикрытую дверь, распихал три пачки банкнот по карманам. Поразмышляв, присовокупил к ним четвертую, и в этот момент зеркальная дверь шкафа-купе, простирающегося до самого потолка, медленно поехала в сторону. Айрапетян вздрогнул и изумленно воззрился на такое вот чудо, несомненно вызванное либо сквозняком, либо, на худой конец, полтергейстом. Но всё оказалось много «худее»: из-под заполненных строгими «двойками» и «тройками» вешалок послышалось шевеление, и из шкафа появился… нет, не скелет, человек. Весь в черном, включая темные очки, но при этом с диссонирующим демоническому облику «зенитовским» шарфом вокруг шеи.

Виктор Самвелович попытался закричать, но, к ужасу своему, осознал, что не в состоянии даже открыть рта от страха. А в следующую секунду человек в черном окончательно нагнал жути: сначала приложив палец к губам – «т-с-с!» – а затем изобразив характерный жест, проведя рукой по горлу. Иначе, мол, прирежу.

– Никак собрался куда? А, Виктор Самвелович? – Зеча бросил беглый взгляд на раскрытый сейф, на дорожную сумку.

– Я… мне… Да… На дачу. В Репино.

– Странно, а мне говорили, что в Нижний Новгород. Есть там такая славная гостиница, «Волна» называется. Не доводилось бывать?

– Н-нет, – отчаянно замотал головой Айрапетян.

– Вот и мне, похоже, не доведется.

– Я… я клянусь вам! Я никому ничего…

– «Ни головою твоею не клянись, ибо не можешь ни одного волоса сделать белым или черным…» Это от Матфея. Не читал? Я тоже.

Дверь распахнулась, и на пороге возник изумленный Ильдар, подорвавшийся на внезапно донёсшиеся голоса.

– Не понял? – недоуменно воззрился на незнакомца оперативник. – Бухгалтер, это что тут у тебя за чертила? Родственник?

Молниеносно выхватив пистолет, Зеча, почти не целясь, нажал на спуск. Раздался негромкий хлопок-выстрел, и Джамалов, схватившись за правое предплечье, медленно сполз на пол. Побелевший от ужаса Айрапетян инстинктивно вжался в стену. На его брюках в области ширинки, стремительно разрастаясь, образовалось темное пятно.

В комнате сделалось невыносимо тихо. Правда, всего на пару секунд, так как в секунду следующую у Зечи, неуместно весело и задорно, запиликал мобильник:

– Бугай, я сейчас немножечко занят, – огрызнулся он, отвечая. – Что?.. Блин, а раньше нельзя было позвонить?.. Хорошо… Понял… Через шесть минут буду… Нет, не понадобилась – само открылось… Ты пока тачку за дом перегони… Да…

Зеча убрал телефон, бросил брезгливый взгляд на Айрапетяна и подошел к сейфу. Присев вполоборота, так, чтобы держать в поле зрения Ильдара, он принялся делово опустошать сейф, выгребая содержимое в свою сумку: сначала документы, а затем деньги. Все это время Виктор Самвелович продолжал находиться в позе «Чжан-Чжуан», что в переводе на общедоступный означает «стоять столбом».

Завершив процедуру экспроприации, Зеча выпрямился и, подхватив сумку, вроде как направился на выход. Айрапетян с легким присвистом выдохнул. Однако шанса на хотя бы такое завершение дневного кошмара ему, увы, было не дано – почти не глядя, человек в черном, безо всяких словесных прелюдий, как-то очень буднично выстрелил Виктору Самвеловичу в голову. После чего перешагнул через распластавшегося у порога Ильдара и, опустившись на корточки, вполголоса пояснил:

– Повезло тебе сегодня. За тебя очень вовремя похлопотала одна добрая милицейская фея… Бывай. И больше не подставляйся.

Через пару секунд в прихожей громко хлопнула входная дверь. Только теперь Джамалов до конца осознал, что приходивший к нему ангел смерти Азраил лишь в самый последний момент подкорректировал списки нынешних визитов. И от осознания сего оперативнику сделалось невыносимо жутко…

* * *

…Тарас достучал на клавиатуре последние несколько слов, поставил финальную точку, заслал «сопроводиловку» на общий принтер и с облегчением откинулся в кресле. Сидящий в створе напротив Вучетич уже починил сумочку Ольги и теперь снова колдовал над радиостанцией.

– Нет, но какая женщина, эта Ольга Николаевна! – предался воспоминаниям Тарас. – Как только она вошла, я сразу почувствовал, что мое сердце забилось в два раза чаще.

– Где оно у тебя забилось? В области паха?

– Виталя, юмор – это совсем не твой конёк. Рожденный паять, острить не может… Во, хотя б ты подтверди, Женька! – переключился любвеобильный опер на вернувшегося вместе с Наташей из курилки Крутова. – Правда ведь, новенькая – баба на пять баллов?

– Я бы не спешил с выводами. Первое впечатление часто бывает обманчивым, – пожал плечами Евгений.

– Да ну вас, блин. Вечно норовят весь кайф обломать… Натах, а тебе она как показалась?

Та в ответ чуть скривилась и, капризно надув губки, удосужила-таки коллегу ответом:

– На мой взгляд, чересчур простовата. Хотя… Трудно было ожидать чего-то иного. Школа, она как казарма, ею тоже за версту разит.

– А при чем тут школа?

– Так она в ментовку прямиком из школы подалась, – пояснила Северова, возвращаясь за свой стол и принимаясь за маникюрно-косметические манипуляции. – У этой Прилепиной высокоинтеллектуальный диплом учителя физкультуры. Допускаю, что для «карманного» отдела это самое то. Но вот чего в нее так вцепился наш Мешок – решительно не понимаю.

– Я завсегда поражаюсь на тебя, Наталья. И откуда ты всегда всё про всех знаешь?

– Здрасте-приехали!. Через меня ее личное дело проходило. И вообще: у меня работа такая. Всё про вас знать.

– Она замужем? – продолжил зондировать почву Тарас.

– Кто о чем, а вшивый – о бане! – презрительно поморщилась Северова. – Формально – да, замужем. Но на самом деле последние полгода они с мужем живут порознь.

– Нет, я просто фигею! А это-то ты откуда?!

– От верблюда. Но ты ноздри особо не раздувай – там дитёныш восьми лет на руках.

– И что такого? Я люблю детей.

– Он у нас еще и педофил, – хмыкнул из своего угла Вучетич.

– Виталя, лудить твою мать! Ты меня уже достал своими подколочками!

– Мужчины, а вы в курсе, что на самом деле ее вовсе и не Ольгой зовут? – в очередной раз проявила свою глубочайшую осведомленность Наташа.

– Не понял? Это как? – удивился Крутов.

– А так, что по паспорту она – Иоланта Николаевна Прилепина. Ну да, в данном случае я ее очень хорошо понимаю: если бы у меня было такое имя, я бы просто удавилась. Или ушла в монастырь.

– В мужской? – хохотнул Вучетич.

– Очень смешно.

– А по-моему, Наташ, ты просто ревнуешь, – рассудительно заметил Виталий.

– Чего? – возмущённо округлила глаза Северова. Крайне раздосадованная тем, что Вучетич с ходу оценил ее состояние и угодил аккурат в самую болевую точку.

Действительно, до сегодняшнего появления новенькой Наташа царствовала в подразделении единолично и безраздельно. Здесь милая и славная девочка Анечка, разумеется, не в счёт. Так как при всей своей очаровательности, в «гоблины» она перешла, уже имея за плечами девять полновесных недель беременности.

– Я говорю: опасаешься появления соперницы на доселе полностью монополизированной тобой территории.

– Дурак ты, Виталя. И не лечишься!

– Есть такое дело. Так ведь мне платное – не по карману, а в госпитале ГУВД – опасаюсь. Но ты не переживай, Наташ! Всё равно ты для нас была и будешь единственной и неповторимой.

– Ну знаешь ли! – не выдержав, сорвалась Северова.

Что именно должен был знать Вучетич, так и осталось загадкой для остальных. Поскольку в следующую секунду загудела-завибрировала тревожная кнопка диспетчерского пульта и на электронной карте города вспыхнула красная точка. Шевченко, будучи сегодня «дежурным по аэродрому», кинулся к пульту и, сверившись с записями, в отчаянии схватился за голову:

– Мать моя женщина! Нет, только не это!

– Что там?

– Опять она! – простонал Тарас. – Старуха! – Он рывком пододвинул к себе телефонный аппарат, с остервенением потыкался в кнопки и вслушался. – Ни фига! Не отвечает, старая грымза. То ли у нее телефон не работает, то ли…

– Лучше без «то ли», – заметил Вучетич. – Просто не работает телефон. Может, забыла оплатить и временно отключили?

– Вот съездил бы и проверил. Заодно и телефон починишь.

– А вот хренушки вам! Я в прошлый раз ездил, теперь – Жекина очередь.

– Мужики, я никак не могу! Мне дело по Тюменеву в архив отправлять. Все сроки вышли. И вообще – я по этой старухе не в теме. Это ваша с Тарасом креатура.

– Уж скорее тогда «ебатура», – пробурчал Шевченко.

– А мне надо срочно станцию починить, – ушёл в несознанку Виталий. – Между прочим, для замполича. А за тему ты, Жека, не опасайся – с полтычка врубишься. Похоже, там сосед из нижней квартиры опять учит жену щи варить. Так ты ему пару раз ткни в ухо, он и успокоится.

– И все-таки странно. Сигнал явно из дома, а телефон почему-то молчит. Может, там действительно какая запутка приключилась?

– Да какая на фиг запутка? Бабка, по ходу, развлекается. У меня такое ощущение, что там уже весь двор знает о том, что мы ее обороняем. Вот она и пользует нас в качестве бесплатной юридической консультации и грубой физической силы.

– Она подписку о неразглашении давала? – возмутилась Северова. – Давала! А раз так, привлечь ее к ответственности, и все дела. Вмиг перестанет названивать.

– Наташа, какая ответственность, побойся бога! Старухе глубоко за семьдесят.

– Да хоть за сто! Заманали меня уже эти потерпевшие!.. Вам-то что, вы съездили и забыли. А мне по каждому вызову отписываться. Отдельную карточку заводить.

– Блии-н, и ведь именно в мое дежурство! – заныл Тарас. – Слушайте, вы давайте как-то определяйтесь! Если там, в натуре, что случилось, меня первого взгреют.

– А где у нас молодой? – лениво поинтересовалась Северова. – Самая его работа. Практически пионерская.

– С утра звонил, попросил отгул. Говорит, отравился чем-то. Юный дристун…

Дверь распахнулась так, словно бы её вышибли, и в оперскую ворвался Мешок, с близким к очумевшему выражением лица:

– Виталя, давай в машину к шефу. Живо! Едем!

– А что за движуха такая? – подскочил Вучетич.

– Офоршмачились мы, вот что! Айрапетян убит, Ильдар ранен!!!

Последовавшие на это сообщение реакции присутствующих в кабинете были следующими: Северова: «О господи!»; Шевченко: «Ни хрена себе, сходили за хлебушком. И ведь именно в мое дежурство!»; Крутов (решительно поднимаясь): «Андрей, я с вами!»

– Нет, у нас больше нет свободных мест, надо ещё замполича по дороге подхватить… Всё, мы уехали, подробности письмом. Жека, Тарас, новенькую, Ольгу, займите чем-нибудь.

Андрей и Виталий выскочили из кабинета.

– Ужас какой! – Голос Наташи звучал потрясенно и больше чем просто испуганно. – Ильдара ранили! А Гриша? Почему он ничего не сказал про Гришу?

В оперскую тихонечко возвратилась растерянная и потерянная Ольга. Оно и понятно: столь трагических событий в первый день своей службы на новом месте она ну никак не ожидала.

– Извините. Андрей Иванович сказал, что я поступаю в распоряжение ответственного дежурного по отделу.

Шевченко задумчиво посмотрел на продолжающую мигать красным статичную точку на карте города:

– Жека, – скомандовал он глухо, – давайте прокатитесь-ка вы с Ольгой Николаевной к нашей чертовой бабушке. Все равно, кроме вас, за Клинским бежать некому…

* * *

…Просторная, поражающая высотой потолков приемная начальника криминальной милиции питерского ГУВД была обставлена с нарочито дорогой простотой. Прикидочно оценивая, счёт здесь шёл явно не на один десяток… спонсоров. На кожаном диване для посетителей, где при желании можно было рассадить целый взвод, этим вечером томились трое – Гриша Холин, Мешок и заместитель начальника «гоблинов» по личному составу Олег Семенович Кульчицкий. Выражения лиц у всех троих были напряженно застывшими. А в глазах Холина, помимо общего напряжения, читалось еще и отчаяние.

Рядом с дверью, ведущей в кабинет Самого, располагалось рабочее место секретарши Илоны. Миловидная девушка в лейтенантской форме со скоростью Анки-пулеметчицы стрекотала на клавиатуре, с искренним сочувствием бросая короткие взгляды на троицу потерпевших. В очередной раз поймав на себе такой вот взгляд, Григорий не выдержал:

– Барышня, а может, вы еще раз наберете?

– В приемном покое сказали: через час. А пока прошло всего, – она сверилась с записью на перекидном календаре, – всего двадцать пять минут. Да вы не переживайте так: я с мамой переговорила, она у меня хирург…

– И что сказала мама? – перебивая, поинтересовался Мешок.

– Вот, у меня тут записано: «огнестрельное ранение нижней трети левого предплечья с дефектом ткани, многооскольчатыми переломами лучевой кости и частичным размозжением мышц».

– М-да…Звучит оптимистично.

– Да нет же, напротив, ничего страшного! – разулыбалась Илона. – Такие операции в ВМА влёт делаются. Вот если бы пуля прошла чуть ниже, тогда…

Что бы такого страшного случилось тогда, секретарша пояснить не успела, поскольку в следующую секунду из начальственного кабинета вышел раскрасневшийся, мокрый, как после бани, полковник Жмых. Он плотно прикрыл за собой дверь и обвел тяжелым, усталым взглядом своих подчиненных. Три пары глаз смотрели на него не мигая и вопрошая одно и то же: «Ну как там?»

– Пошли… Элитное, блин, спецподразделение… Счастливо, Илоночка.

– Всего доброго, Павел Андреевич. Не волнуйтесь, все будет хорошо, – прощебетала секретарша и слегка панибратски подмигнула Мешку. Дескать, мол: не бойтесь, раз криков-воплей из кабинета не доносилось, то, может, оно и обойдется.

Жмых вышел, и вслед за ним, понурив головы, потянулась гуськом троица «гоблинов»…

…Покинув здание ГУВД, «залётчики» двинулись по Суворовскому в сторону служебной автостоянки.

– Андрей, будь другом, угости папиросочкой.

Мешок молча достал сигареты, зажигалку и вслед за начальником закурил сам. Дурному примеру руководства незамедлительно последовал Холин, а вот следящий за своим здоровьем замполич довольствовался подушечкой «Дирола».

Остановились, дабы не на ходу.

– Сейчас все на взводе и на эмоциях, поэтому разбор полетов отложим, – после нескольких молчаливых затяжек подал голос Жмых. – Значит, так, Григорий: на завтра ставлю тебе отсыпной-отходной. Но чтоб в среду, к 9:00, был как штык. И не вздумай забухать! – Григорий виновато втянул голову в плечи. – Выпить – да, можно. Даже нужно. Но не уходить в запой! Улавливаешь разницу? Всё. Свободен.

Холин молча пожал командирам руки и, понурившись, двинул в сторону Кирочной. К ближайшей в этих краях станции метро.

– Андрей, учти! – строго предупредил Жмых. – Гришка – твой протеже. Если он снова уйдет в запой, на этот раз первым виноватить буду не его – тебя… Ты сейчас куда, кстати?

– Да надо бы еще в контору заскочить.

– Хорошо, я тебя закину. А вы, Олег Семенович?

– Ну, если я вам сегодня больше не нужен, – замялся Кульчицкий. – Вообще-то у меня через полчаса тренинг начинается…

– Олег, я безмерно уважаю право человека на самосовершенствование, – начал слегка раздражаться Жмых. – Однако в последнее время у меня начинает складываться впечатление, что реализация твоего права начинает идти в ущерб службе.

– Павел Андреевич! Вот честное слово! Всего четыре занятия осталось. После получу сертификат психолога и постараюсь применить полученные знания при организации работы с личным составом. Вы же знаете, какое внимание этому вопросу сейчас уделяют в Министерстве. После всех этих Евсюковых.

– Знаешь, еще парочка косяков, подобных сегодняшнему, и лично мне понадобятся услуги не психолога, а психиатра. Ладно, ступай с богом… Идем, Андрей.

Жмых и Мешок продолжили движение в сторону стоянки, однако через пару секунд их снова нагнал ушедший было Кульчицкий.

– Павел Андреевич, прошу прощения! За этой суматохой совсем из головы вылетело!

– Ну, что там еще?

– Нам на отдел разнарядка из управления кадров пришла. В среду – второй этап Спартакиады ГУВД.

– Я в восхищении!

– Королева в восхищении! – спародировал кота Бегемота Мешок.

– Мы должны выставить трех человек.

Жмых посмотрел на своего зама бесконечно усталым взглядом. По всему было видно, что сейчас он прилагает немалые усилия к тому, чтобы не взорваться:

– Бери молодого. И новенькую. Она как раз с физкультурного, – с нарастающим раздражением распорядился шеф.

– А третий кто?

– Ну и Северову. Пусть немного задницу растрясет. Ей на пользу.

– Северова может не согласиться.

– Значит, сам побежишь! Всё, Олег, уйди от греха!

Кульчицкий все-таки не зря учился на психолога – если верить «Мистеру Языку Телодвижений», в выражении лица начальства сейчас читалась явная угроза. А потому Олег Семенович скоренько сообразил, что самое лучшее для него – это испариться. Что он и сделал.

А Павел Андреевич и Мешок, не поспешая, добрели до служебной машины Жмыха. Водитель главковского автохозяйства Дима Голубович, заметив их, убрал в бардачок книжицу с кроссвордами и предупредительно распахнул дверцу:

– Погнали, Дима, – усаживаясь, скомандовал Жмых. – Сначала Андрея Ивановича в контору закинем, а потом меня домой отвезешь. – Он обернулся к Мешку: – Приеду, махану, как Холин, стакан водки и спать завалюсь. Хотя… Разве тут уснешь?

– Как там прошло, Пал Андреич? – выруливая, поинтересовался Голубович.

– Лучше не спрашивай. А то я точно взорвусь. Как триста грамм тротила. А оно тебе надо?..

* * *

…По причине позднего времени в данный момент в «логове гоблинов» находились всего два человека – заступивший на сутки Шевченко и Ольга. Тарас привычно «вконтачил», а Ольга, без аппетита, но из вежливости пила чай с тортом. На ввалившегося в оперскую Мешка оба посмотрели тревожно-вопросительно.

– О, Андрюха! Ну, как там?

– Только что мне звонили из ВМА – операция прошла нормально. Обещают, что дней через десять выпишут.

– Нормалёк! А на Суворовском?

– Тарас, пока без комментариев, – отмахнулся Андрей и перевел взгляд на Ольгу: – Ух ты, тортик! Откель у нас такое богатство?

– Днем Веник забегал – вот, принес, – пояснил за новенькую Шевченко. – Они сегодня с Анечкой своего пацана в загсе зарегистрировали, официальный тугамент получили. А по нашим временам это гораздо важнее биологического рождения: пособия там всякие, выплаты – без бумажки никуды.

– Ах чёрт! Совсем из головы вылетело! Надо ж было чего-то от нас подарить.

– Да там Натаха подсуетилась. Купила упакову памперсов. Полпуда, не меньше.

– Молодчина!

– В принципе – да. Если не учитывать, что в итоге она выгребла всю «девятку» оперативных расходов за этот месяц, – наябедничал Тарас.

– Ольга, а вы почему домой не идете? Времени десятый час?

– Я хотела вас дождаться. Чтобы доложиться по Демичевой.

– Не понял? А что у нас с Демичевой?

– Днем снова был вызов, – пояснил Шевченко. – И снова из квартиры. А телефон почему-то не работает. Вот я их и отправил, с Жекой проверить чего там.

– А Крутову что, одному западло было метнуться?

– Андрей, ты же сам сказал, что Ольгу Николаевну надо чем-то занять.

– Ладно. Отправил и отправил. Хотя на такие вызовы двоих высылать – роскошь неоправданная. Особенно по нынешним временам. Ну, и что там старуха? Снова чудит?

– Знаете, Андрей Иванович: и да и нет, – отчего-то погрустнела Ольга.

– Это как? Поясни… Только погоди секундочку… Поэт-песенник, у тебя сигареты есть? А то у меня Холин все расстрелял.

– Лови, – метнул пачку Тарас.

– Я парочку возьму.

– Да хоть все забирай. У меня еще есть.

– Премного… Слушайте, Ольга, а пойдемте-ка покурим? И вы мне заодно всё и расскажете…

…Комната отдыха, она же курилка, представляла собой небольшое, но весьма уютное помещение. Здесь наличествовали: диван, стол, пара старых продавленных кресел, холодильник с микроволновкой, маленький телевизор и навесной шкафчик с кухонными причиндалами. По стенам, помимо традиционных офисных картинок-приколов, были развешаны ручной работы шаржи на коллег и парочка весьма и весьма сносных пейзажных акварелек. Художества эти принадлежали кисти оперативного водителя Сергеича, коего Бог наградил не только ремеслом возничего, но и талантом живописца.

Войдя, Мешок сразу включил вытяжку, поскольку окна в комнате отсутствовали, и, с наслаждением задымив, уселся в одно из кресел.

– Шикарно живете! – оценила великолепие Ольга. – Мы у себя в «карманном» о подобной роскоши и мечтать не могли.

– Виталя называет эту комнату «привратницкая-развратницкая». Действительно, уютное местечко. Идеальное лежбище для медитаций и случаев, когда тебя выставляют из дома.

– А что, бывало?

– Пока нет. А далее – как знать.

Мешок произнес последнюю фразу таким тоном и посмотрел на Ольгу так, что та даже немного смутилась. Сообразив, что перебарщивает, замначальника поспешил возвратиться к казенно-деловой интонации:

– Так что Демичева?

– Приехали мы с Евгением Владимировичем, поднялись, – начала рассказывать Ольга. – Поначалу долго пускать не хотела: удостоверения рассматривала через цепочку, чуть ли не под микроскопом. Но потом всё нормально прошло. Славная такая старушка оказалась.

– Угу. Славная – не то слово.

– А телефон действительно не работает. Говорит, с сегодняшнего утра. А почему – непонятно. Я проверила квитанции: все счета оплачены.

– Так старуха вас что, из-за телефона дёрнула?

– Не только. Александра Яковлевна рассказала, что сегодня утром, когда она возвращалась из магазина, за нею увязались трое кавказцев. Сопроводили вплоть до самого подъезда. А после еще и сидели на детской площадке около часа. Уверяет, что следили за ее окнами. Представляете, как она перепугалась?

– А как вам показалось: у нее вообще с головой как, все нормально?

Ольга задумалась.

– Мне кажется, да. На самом деле, она очень интересный человек и собеседник. Евгений Александрович, он ведь почти сразу уехал, а я еще часа полтора с ней просидела-проболтала. По-моему, ей просто не хватает общения. Очень несчастный, очень одинокий такой старый человечек.

– Это, конечно, всё безумно трогательно, – поморщился Андрей. – Вот только к нашему делу не имеет ни малейшего отношения.

– Ну, не знаю. Раз уж она, пусть и временно, оказалась под нашей опекой…

– Не опекой, а защитой. Опекой занимаются специальные социальные службы.

– Всё равно! Уж насколько я в «карманном» горя и слез насмотрелась. Когда у стариков последние копейки, пенсии, даже сумки с продуктами уводили. А здесь… Смотрю на неё и, кажется, сама разреветься готова… Ненужность, одиночество – это все очень страшные вещи, Андрей Иванович. Хотя, – отрешенно докончила Ольга, – может, это от того, что и у меня самой почти то же самое…

– Здрасте приехали! Молодая, красивая. Сын уже такой самостоятельный.

– Да, сын. И мама. Но… Не знаю как объяснить… А, ладно, проехали… Кстати, в эту среду у Александры Яковлевны день рождения. Она всех приглашает. И Виталия, и Тараса, и вас.

– Вы, естественно, пообещали?

– А что тут такого? Лично я – пойду.

– Ваше право. В таком случае попрошу подарить ей от моего имени сборник детских рассказов Льва Николаевича. Помните, там есть про мальчика, который все время кричал: «Волки! Волки!» А когда волки действительно появились, ему никто не поверил.

– Думаете, она все это придумала? С кавказцами?

– Исходя из составленного вами психологического портрета – конечно. Более того, сегодня в вашем лице Демичева нашла благодарного слушателя, а потому боюсь, что теперь вызовы от нее пойдут еще чаще.

– Тогда надо попросить Виталия, чтобы он завтра подъехал и посмотрел, что там у нее с телефоном.

– Ольга, вы же видите какая у нас ситуация! Народа в конторе с гулькин, извините, хрен… В конце концов, пусть она сама обратится на телефонную станцию.

– Но ведь это в наших же интересах!

– Ладно, придумаем что-нибудь, – проворчал Андрей, туша окурок и поднимаясь. – Всё, давайте по домам. Хотите, я вас до метро подброшу?

– Нет, спасибо. Погода сегодня отличная, прогуляюсь. Все равно мне спешить некуда, Дениска в лагере.

– Как он там? Еще никого не зарезал? – улыбнулся Мешок.

– Типун вам на язык! – негодующе вспыхнула Ольга…

Санкт-Петербург,

23 июня 2009 года,

вторник, 11:27

…Питерская Военно-медицинская академия всегда считалась одним из наиболее престижных медицинских учреждений в стране. Так было и при царях-императорах, так было и при советской власти, так стало и в нынешние времена смутной демократии. Для не обладающего должными привилегиями либо неформальными связями homo vulgaris попасть сюда на починку-заштопку представлялось невероятной удачей. Посему ничего удивительного, что «героически подстреленного» преступником оперативника Джамалова поместили именно сюда.

В просторной, полувиповской палате на троих Ильдар возлежал на самом козырном месте у окна. Правая рука, загипсованная от плеча до локтя безучастно болталась на бинтовой перевязке через шею. По этой причине гонять свои любимые шарики приходилось левой. С непривычки получалось плохо, и Джамалов, раздражаясь, периодически бормотал под нос ругательства на русско-азербайджанском суржике.

Скрипнула дверь, и в палату, в наброшенных на плечи синих госпитальных халатах, неожиданно вошли «верховные гоблины» – начальник и зам-по-опер.

– Здравия желаю, товарищ полковник! – вытягиваясь на койке, просиял польщенный таким вниманием Ильдар. – Привет, Андрей!

– Да нет, это мы тебе желаем. Здравия! – уточнил Павел Андреевич, подхватывая единственный свободный стул. – Ну, как ты тут? – поинтересовался он, усаживаясь напротив.

– Почти курорт. Вот только на курорте шашлык подают, а здесь овсянку.

– Раз шарики гоняет, значит – всё путем, – усмехнулся Мешок.

– Андрей, а ты мне зарядку от «Нокии» принес?

– Не суетитесь, больной, вам вредно волноваться! – Мешок осторожно поставил на прикроватную тумбочку увесистый пакет. – Всё здесь. Включая кое-какие продукты, фрукты, минералку. Извини, шашлыка не подогнали. Зато фляжечка «Наири» имеется. Только припрячь получше.

Ильдар отмахнулся: дескать, это-то как раз пустяки, не стоило и заморачиваться. После чего тревожно всмотрелся в начальство:

– Что там Гришка? Пал Андреич, вы его того… не сильно ругайте. Клянусь, чисто мой косяк. Он здесь не при делах.

– Гляди, Андрей Иванович, еще один благородный выискался. Холин вчера тоже весь вечер на мозги капал: «Я был старший! Я отвечаю за всё!» Как тот мужик, из анекдота, помнишь? Который, уходя, поступил благородно: грех взял на себя, а ей достался только ребенок…

– Ну, все мы виновны в смерти Лоры Палмер, – пожал плечами Мешок.

– Ты, Ильдар, давай сначала поправляйся. Вот когда выпишут, тогда и будем по-серьезному разбираться: кто был ху и чьи в лесу шишки. Завтра к тебе парни из УРа подскачут, покажут свою фототеку. Ты этого черта как, хорошо запомнил?

Джамалов резко изменился в лице. Очень нехороший, зловещий огонек вспыхнул в его с восточным разрезом глазах:

– Я этого шакала очень хорошо запомнил. Он теперь – мой кровник. Я его сам лично возьму, без всякого УРа-шмура! Без этих… оборотней в погонах.

– Ну, началось! – недовольно выдохнул Жмых. – Выезд с джигитовкой. И откуда, спрашивается, у парня бакинская грусть?

– Я что-то не догнал за оборотней? – удивился Мешок.

– Тут такое дело, – оглянувшись на соседей по палате, понизил голос до полушепота Ильдар. – Я ведь поначалу вроде как сознание потерял, а когда Гришка стал названивать, очухался немного. Ну, я дал ему раскладочку, а сам до клиента дополз. Смотрю – живой еще. Видно, что не жилец, кончается, но все равно. Дышит. Я ему: «Потерпи, браток, сейчас вместе в больничку поедем». А он мне, дословно: «Волна… Он всё знал… Волна… Четыре звезды…» И всё – спекся.

– Что за чертовщина? Какая волна? При чем здесь волна?

– «Волна» – это название гостиницы, – мрачно пояснил Мешок. – В которую должен был заселиться Айрапетян по прилете в Нижний Новгород.

– И ещё одно, – продолжил Ильдар. – Когда этот урод уходил, он возле меня притормозил. Мне еще подумалось тогда: «Всё, сейчас контрольным кончит». А он мне вместо этого, с издёвочкой: живи, мол, за тебя добрая милицейская фея похлопотала.

– Как-как? Кто похлопотал? Дословно?

– Дословно: добрая милицейская фея.

– Твою дивизию! Это что же, получается в уголовке крот завелся?! – распалился Жмых. – Черт! До этого была ситуация – дерьмо. А теперь – дерьмо в квадрате!.. Ты вот что, Ильдар, об этом пока – ни гугу! Ни нашим, ни уровским!

– Вы уж меня совсем за идиота не считайте: я ведь не на голову, а всего лишь в плечо контуженный.

– Ладно, всё, давай лежи поправляйся. А мы с Андреем Ивановичем пойдем, пожалуй. После дров, которые вы с Холиным наломали, сам понимаешь, проблем – выше крыши.

Начальник «гоблинов» поднялся и, пожав Джамалову рабочую левую, двинулся к двери. Вслед за ним, козырнув двумя пальцами, потянулся Андрей.

– За «дачку» спасибо, – спохватился напоследок Ильдар. – Только скажите ребятам, чтобы больше не суетились. Это ж я просто так, смеха ради, про шашлык шлепнул. На самом деле мне родня столько всего натащила – всей палатой не сожрать. Короче, пусть не тратятся. А то неудобно, честно слово.

– Брось, – отмахнулся Мешок. – Не бери в голову, а бери в рот…

…«Верховные гоблины» шли на выход длинными запутанно-переплетёнными коридорами и пролётами ВМА. С непривычки заблудиться внутри этого памятника архитектуры, построенного более двух столетий назад, было проще простого. И, как уверяют, прецеденты случались. Даже с работающим здесь медицинским персоналом.

– …Ну и каковы будут твои соображения?

– А какие тут могут быть соображения? Жизнь – дерьмо, но мы с лопатой. Будем разбираться. Вот только… Почему это вы, Павел Андреевич, сразу на угро грешить взялись?

– Что ты этим хочешь сказать?

– А если это не у них, а у нас течёт? – осторожно предположил Мешок.

Реакция Жмыха на это предположение оказалась вполне себе предсказуемой:

– Ты что, офонарел?!

– Просто мне кажется, такой вариант тоже нельзя сбрасывать со счетов.

– Ну спасибо, утешил. Может, ты уже и подозреваешь кого?

– Я никого не подозреваю. Но сугубо гипотетически…

«Гоблины» наконец нашли спасительную дверь, сразу за которой на них обрушились извечные грохот и выхлопы Выборгской стороны. Хоть питерские риелторы и уверяют, что по престижности Выборгский район почти сравнялся со всегда элитным Московским, здесь, в районе Финбана, выживать могли только сильнейшие, то бишь коренные питерские старожилы, коих в этих каменных мешках хоть дустом посыпай – всё нипочём. Одни засушились, другие – проспиртовались.

– Господи, да дайте же вы мне спокойно дожить до пенсии! – страдальчески отмахнулся от Андрея начальник, нервно высматривая на проспекте свою служебную машину. – Всё! Не хочу больше ничего слушать! Я – в Главк. А ты дуй в контору и начинай сочинять подробную объяснительную по вчерашнему эпизоду. И не гипотетически, а сугубо практически… И детективу, непременно детективу добавь. В духе Дарьи Донцовой. Начальник КМ её просто обожает…

Санкт-Петербург,

24 июня 2009 года,

среда, 13:32

…Теперь уже мало кто вспомнит, что изначально спартакиадами именовались массовые спортивные соревнования, проводившиеся рабочими организациями (здесь, естественно, организациями коммунистическими и прокоммунистическими) в СССР, Германии и Чехии. Где теперь те коммунисты и их спартакиады, наверное, объяснять не нужно. И лишь в структуре МВД России дело предводителя восстания римских рабов, именем которого названо сие зрелищное мероприятие, по-прежнему живёт и по-прежнему почитаемо. С той лишь разницей, что если в войска Спартака угнетенный народ вливался сам, то вот на одноименные состязания, проводимые под эгидой милицейского Главка, сотрудников, как правило, набирают в добровольно-принудительном порядке.

Впрочем, имелись у подобного мероприятия и несомненные плюсы. К примеру, сегодняшний этап спартакиады, в ходе которого милиционеры соревновались в искусстве беговой выносливости и турниковой подтягиваемости, прошел на удивление скоротечно. Уже в половине второго всех участников согнали на футбольное поле на церемонию торжественного награждения победителей. Это означало, что через каких-то десять – максимум двадцать минут – исполнивший свой долг служивый народ сможет спокойно приступить к водочным процедурам в близлежащих садах, скверах и забегаловках. Дабы поскорее забыть весь этот ужас.

– …Второе место занял старший лейтенант Анисимов, Хозяйственное управление штаба ГУВД, – зычным голосом объявил выдвинувшийся в центр милицейского полукаре представитель Управления кадров, курирующий физкультурный сектор. – Он награждается почетной грамотой и ценным подарком «наручные часы».

Под жидкие аплодисменты и глумливые комментарии из общего строя вышел поджарый, как борзая, старлей Анисимов и с виноватой улыбкой забрал причитающееся ему богатство.

– И, наконец, первое место в дисциплине «пятикилометровый кросс» занял… А вернее, заняла… Что особенно приятно… Капитан Прилепина! ГОБП… ЛБ… ГП, – физкультурник запнулся, будучи не в состоянии с первого раза озвучить громоздкую аббревиатуру относительно нового подразделения. – …Короче, отдел по защите свидетелей. Капитан Прилепина также награждается грамотой и ценным подарком – электрокофеваркой.

Ольга, заметно смущаясь, направилась в сторону благодетелей. Аплодисменты на сей раз прозвучали на порядок громче и слаженней. Правда, посвящены они были, как нетрудно догадаться, ладной фигурке капитанши. В коротких шортиках, выгодно подчеркивающих гладкие длинные ноги со спортивными икрами, и в легкомысленной маечке без рукавов Прилепина, что и говорить, была хороша. Как следствие, физкультурник неприлично долго тряс, а затем еще и поцеловал ее руку под всеобщие свист и улюлюканье. Ольга поспешила ретироваться, после чего физкультурник, попросив полной тишины, торжественно погасил виртуальный олимпийский огонь словами:

– На этом всё, товарищи! Всем спасибо, все свободны! Прошу всех вернуться к исполнению своих служебных обязанностей!

«Ага, щас! Наивный человечек!» Более идиотское напутствие в данной ситуации, казалось, придумать сложно. Впрочем, это хорошо понимал и сам физкультурник, однако озвучить данную положняковую фразу он был просто обязан. Дабы, в случае чего, снять с себя ответственность за последующее недостойное поведение своих «спартаковцев».

Народ с шумом выдвинулся в двух направлениях: спортсмены – в раздевалки, а их болелы – в ларьки и в гастрономы. В следующий момент из отдельно тусующейся кучки функционеров среднего и высшего звена отделился Олег Семенович Кульчицкий. С распростертыми объятиями он бросился к Ольге:

– Ну, Иоланта Николаевна! Супер, просто супер! Вы… Мы… Мы всех сделали! Это просто феноменально!

Постепенно объятия становились какими-то уже совсем не дружескими, а, скорее, эротическими. Посему Ольга предприняла активную попытку высвободиться, и нехотя Кульчицкий все-таки её отпустил.

– Вот как надо кроссы бегать! Учись, студент! – назидательно изрёк он, обращаясь к пасущемуся рядышком стажеру Лоскуткову.

– Я, между прочим, во второй десятке пришел, – насупился Николай.

– Во-во. Что называется, почувствуй разницу! Послушайте, Иоланта Николаевна, а как у вас обстоят дела со стрельбой? Через пару недель намечаются соревнования.

– Боюсь, здесь я не смогу быть вам полезна. Выбиваю 0,5 из пятидесяти, – соврала Ольга, опасаясь, что в противном случае замполич с неё так просто не слезет и все грядущие спартакиады будут принадлежать ей.

– Жаль, очень жаль, – искренне расстроился Кульчицкий. – Ну что ж: Павел Андреевич разрешил вам после соревнований на работу не приезжать, поэтому всех отпускаю. Еще раз спасибо, Ольга Николаевна, за победу. А тебе, Николай, пока только лишь за участие. Надо поработать над собой.

В ответ Лоскутков недовольно пробурчал себе что-то под нос: то ли недобро позавидовал чемпионке, то ли это в нём огрызнулось мужское самолюбие. Уязвленное тем, что «баба всех сделала».

– Олег Семенович, вы не могли бы отвезти эти ценные подарки в отдел? – попросила Ольга, и Кульчицкий с удовольствием взвалил на себя столь приятную миссию. После чего с немалым эстетическим наслаждением проводил взглядом направившуюся в раздевалку новую подчиненную. А точнее – ее шортики, которые при движении откровенно обтягивали весьма и весьма недурную попку.

Господи, укрепи без пяти минут обладателя сертификата психолога! Инженера душ человеческих!..

* * *

…Александра Яковлевна Демичева ненароком посмотрела на кухонные часы и, запричитав, всплеснула руками. За хлопотами, связанными с приготовлениями немудрёного праздничного ужина, она совсем перестала следить за временем и теперь уже опаздывала на целых десять минут. А ведь надо было еще и собраться!

Повыключав конфорки в надежде, что на горячей плите солянка самостоятельно дойдет до нужной кондиции, она сняла передник, вымыла руки и, на всякий случай задернув занавеску, раздвинула столешницу. Здесь у Демичевой была припрятана небольшая заначка – по чуть-чуть от грошёвых пенсий за последние пять месяцев. Отсчитав несколько сотен, старуха тщательно спрятала их на дно латаной-перелатаной сумки, прошуршала в прихожую, где переобулась из шлепанцев в туфли и, продолжая костерить самое себя за рассеянность, торопливо вышла из квартиры.

В этот час во дворе, слава богу, никого из подруг-соседок не оказалось. Иначе, как пить дать, вцепились бы как клещи: Яковлевна, куда? Яковлевна, зачем? Яковлевна, почём? Еще, чего доброго, примутся напрашиваться в попутчицы. Знаем мы эти штучки: дай только на воз лапку положить, а вся-то я и сама влезу.

Демичева прошмыгнула под арку и, выйдя из сумрака подворотни, болезненно сощурилась на солнце. Когда глаза более-менее привыкли к ослепляющему свету, она принялась близоруко осматриваться по сторонам. «Неужто опоздала? Уехала, не дождалась?» Но нет: из припаркованного на тротуаре серебристого «пежо», улыбаясь, выбиралась Людмила, приветливо помахивая Демичевой рукой:

– Александра Яковлевна, мы здесь!

Старуха, благодарно кивая, засеменила к машине:

– Ох, Людочка, а я уж думала, ты меня не дождалась. Совсем завертелась у плиты, а про время-то и забыла. Обернулась: четвертый час! С этими праздниками-готовками вот всегда так.

– Ничего страшного. Сейчас быстренько всё необходимое докупим и такой день рождения закатим! Вот, знакомьтесь, это Сережа, – социальная работница представила Демичевой сидящего за рулем крепко сбитого парня приятной наружности. – Он взялся отвезти нас в какой-то новый, а потому пока еще безумно дешевый гипермаркет. Да, а вы паспорт не забыли? Сережа уверяет, там у них есть дополнительные скидки для именинников.

Подтвердив, что паспорт на месте, Александра Яковлевна внимательно всмотрелась в благодетеля Сережу и заговорщицким шёпотом поинтересовалась у Людмилы:

– Жених твой?

– Вроде того, – смущенно улыбнулась та. – Ну садитесь, поехали. Время дорого.

Демичева проворно забралась на заднее сиденье. Рядом с нею, предпочтя компанию пенсионерки соседству с видным кавалером, разместилась сердобольная Людмила. Чихнув мотором, серебристый «пежо» с народом внутри отправился на шопинг…

* * *

…Нагруженная цветами и праздничным тортом Ольга появилась в адресе Демичевой в начале пятого. Долго и настойчиво звонилась в квартиру, но дверь ей так и не открыли. Попробовала набрать номер на мобильнике – тишина, телефон в квартире старухи по-прежнему не работал. Всё это было очень и очень странно.

«А вдруг ей там, в квартире, стало плохо? Или… того хуже?» – тревожно думала Ольга, спускаясь вниз по лестнице. На площадке между вторым и третьим этажами было невообразимо грязно – гора окурков, смятые жестяные банки и пластиковые стаканчики. Даже не вполне сочетающаяся с трапезой выпивох банановая кожура. Ольга брезгливо ступала по заплеванному бетонному полу и лишний раз благодарила судьбу за то, что в подъезде ее родительского дома с некоторых пор завелся пост консьержа. Засим подобное свинство у них отныне окончательно и, хочется верить, бесповоротно изжилось.

Ольга вышла во двор и, заприметив лавочку, двинулась туда, где в одиночестве, подставив лицо солнышку, грелась какая-то старушка. Присоседившись, она высвободила руки от подарочного джентльменского набора и, сделав по домашним шлёпанцам старушки вывод о её аборигенистости, вежливо спросила:

– Извините, а вы случайно не из этого подъезда?

– Из этого. А что? – с интересом отозвалась явно скучающая старушка.

– Вы сегодня случайно Александру Яковлевну из 22-й квартиры не видели?

– Э-э, милая, да я сама сижу – ее жду. Ума не приложу: куда она могла подеваться? А ведь вчера просила: приходи, подруга, часикам к четырем, поможешь мне стол накрыть… Ты ведь, я так понимаю, тоже на день рождения пришла?

– Да.

– Во-во. «Приходите в гости к нам, когда нас дома нет». Точно и я так: ровно в четыре стучусь – никого. А главное – и не позвонишь. У нее ить телефон третий день как не работает… Сколько сейчас времени?

– Двадцать минут пятого.

– Вот я, почитай, уже минут двадцать на лавочке сижу – именинницу караулю. Даже задремала маленько. У нас ведь в доме по ночам людям спать не дают.

– Кто не дает?

– А кажную ночь разные: то наркоманы какие-нить собираются, то пьянчуги. Этой вот азербайджанцы в подъезде гудели-шумели…

– Какие азербайджанцы? – насторожилась Ольга.

– Рыночные, какие еще? Здесь ведь у нас рынок рядом. У меня глазок на двери как раз на площадку выходит – так уж я насмотрелась ни них, на паразитов. Мало того что полночи галдели как черти, так еще и всю лестницу загадили. Сама небось видела, когда поднималась.

– Видела, – растерянно кивнула Ольга.

Она поднялась со скамейки, отошла в сторону и, напряженно вспоминая, набрала на мобильном свой, пока еще непривычно-новый, рабочий номер:

– Алло! Наташа? Здравствуйте, это Ольга Прилепина… Сегодня вы дежурите?.. Понятно. А скажите, за последние несколько часов никаких вызовов не поступало?.. А кроме вас в конторе есть кто-нибудь?.. Ой, а позовите, пожалуйста… Виталий, здравствуйте. Это Ольга… Тут такое дело: не могли бы вы прямо сейчас подъехать в адрес к Демичевой? Может быть, я напрасно поднимаю панику, но у меня такое чувство, что она пропала… Да… Я вам на месте всё объясню… Да… Спасибо огромное… Буду ждать вас во дворе…

Выборгское шоссе

в районе пос. Агалатово,

24 июня 2009 года,

среда, 16:25

….Напрочь разбитый шестикилометровый участок Выборгского шоссе серебристый «пежо» с грехом пополам преодолела минут за пятнадцать. Подвеска у этой модели была настолько жёсткой, что даже маленький бугорок на дороге чувствовался весьма ощутимо, не говоря уже о ямах и колдобинах. Дальше покрытие пошло довольно приличное, но Сергей, будучи постоянным клиентом этой трассы, не спешил втопить – засады ненасытных гайцов здесь были делом привычным. По причине неважнецкой шумоизоляции салона магнитола работала на полную мощность, медленно, но верно сводя с ума старуху Демичеву. Она уже не один десяток раз мысленно отругала себя за то, что согласилась на эту поездку. Неприятно оказавшуюся столь долгой и некомфортной.

– Ох, Людмилочка, что-то мы всё едем и едем. Уже и город-то закончился.

– А как вы хотели, Александра Яковлевна? Все приличные гипермаркеты по окраинам разбросаны. Плюс, сами видите, какие пробки кругом. Приходится объезжать.

– Я думаю, может, ну его к лешему, этот магазин? Времени-то сколько, жуть! А ведь я Иосифовну к четырем звала. Совсем из дурной головы вылетело!

– Но ведь вы ей ничего не говорили? – отчего-то напряглась Людмила. – О… о наших с вами договоренностях?

– Нет. Вы же просили, чтобы я пока молчала. Что сегодня вечером мы вместе сделаем ей какой-то сюрприз.

– Да-да, – облегченно выдохнула девушка и улыбнулась. – Именно так. Сюр-пра-айз!

Что-то в её интонации Демичеву насторожило. Старуха еще какое-то время поозиралась по сторонам и выдала решительное:

– Всё, Люда, скажите своему жениху, чтобы поворачивал обратно. Бог с ним, с магазином этим. Как говорится, чем богаты, тем и…

– Люська! Уйми ты её, наконец! – не отрывая взгляда от дороги, зло ругнулся Сергей. – Меня уже задрало это скрипение! – С этими словами он пошарил в бардачке и перебросил на колени Людмилы странного вида флакончик-спрей.

– Сережа, остановите, пожалуйста, машину! – окончательно заподозрив неладное, попросила Демичева. – Что-то меня, старую, совсем укачало. Воздуху совсем не…

Докончить фразу Александра Яковлевна не успела, поскольку социальная благодетельница внезапно прыснула ей из флакончика прямо в лицо. Перед глазами стремительно потемнело, голова закружилась, и через пару секунд, потеряв сознание, она обмякла и отключилась.

– Вот и ладушки, – деловито проверила реакцию старухиных зрачков Людмила. – Поспи, бабуля. Дорога еще долгая…

– Ну, слава Аллаху! Заткнулась! – удовлетворенно ухмыльнулся Сергей и бросил взгляд на часы. – Минут через сорок, думаю, будем на месте. Ты там со пшикалкой не переборщила? Смотри, чтобы старуха раньше времени кони не двинула.

– Нормалёк! Бабка на самом деле еще вполне себе крепкая, оклемается. А ты азеров ночью в подъезд нагнал? Банку с пальцами оставил?

– И нагнал, и оставил. Правда, не азеров, а гастарбайтеров из Ингушетии. Ну да не думаю, что там кто-то способен их различать. Уверяли, что честно гудели два с половиной часа.

– Сколько заплатил?

– Да кинул им по пять сотен на рыло, и их счастью не было предела. В общем, удачно получилось. Уверен, менты однозначно поведутся. И в отчетах своих чурбанов и назначат виноватыми злодеями. А мы с тобой, как и положено – в белом.

– Сплюнь!

– Тьфу-тьфу-тьфу… Люська! Смени меня, please. Глаза слипаются, сил нет. Я ведь сегодня часа три всего спал, не больше.

– Давай.

Сергей прижал машину к обочине, и они с Людмилой поменялись местами. Брезгливо взглянув на распластавшуюся рядом Демичеву, парень взял в руки ее сумку и с интересом принялся изучать содержимое:

– Ну-ка, что тут у нас?.. Паспорт. Очень кстати… Валидольчик. Ну, с этим мы пока погодим… О, денюжки! Целых четыреста двадцать рублей. Да, Люська, мы реально ехали в ну очень дешевый магазин. А это что за хрень? – Сергей извлёк на свет брелок с КТС, выданный «гоблинами». – У нашей бабки что, в реале есть личный автотранспорт? – Развлекаясь, он нажал на кнопку, имитируя отключение автосигнализации.

– Нет у нее никакой машины, – нервно огрызнулась Людмила, внимательно следя за дорогой. – И вообще… Паспорт оставь, а всё остальное – выброси на фиг.

– Как скажешь, милая.

Сергей убрал в задний карман джинсов деньги и паспорт Демичевой. После чего положил брелок обратно, опустил стекло и на ходу выбросил сумку в придорожную канаву…

Санкт-Петербург,

24 июня 2009 года,

среда, 17:02

– …Говоришь, телефон не работает? Ну, давай, поглядим. У тебя случайно пилочки для ногтей нет?

Виталий и Ольга стояли на лестничной площадке возле двери подопечной старухи Демичевой. Ольга, порывшись в сумочке, достала маникюрную пилку, и Вучетич, поковырявшись ею в маленьком замочке, профессионально открыл телефонную коробку-распределитель. Всмотрелся.

– Знаешь, а ведь он и не должен работать: провода-то обрезаны. И вот это мне уже решительно не нравится, – оставив в покое коробку, Виталий вернулся к двери и внимательно изучил входной замок. – А замок-то еще говеннее, чем на щитке… Ну что, Ольга Николаевна, нарушим закон о неприкосновенности жилища?

– Нарушим! – решительно тряхнула головой Ольга.

Оглядевшись по сторонам, Виталий всё той же пилочкой лихо вскрыл хлипкий дверной замок.

– Ныряем. Только тихо!..

Войдя в квартиру, они прямиком направились в комнаты – там было пусто, и Ольга с некоторым облегчением выдохнула. Больше всего сейчас она боялась увидеть в квартире труп: неважно какой – криминальный или человека, скоропостижно скончавшегося естественной смертью. Затем они прошли на кухню, и Ольга по-хозяйски принялась сдвигать крышки стоящих на плите кастрюль.

– Солянка еще теплая. Значит, часа три назад ушла. Не больше.

– Знаешь, если бы не перерезанный телефонный провод, я бы решил, что особого повода для беспокойства нет. Ну, загуляла где-то бабуля в свой день рождения. Имеет право. Мало ли что этим старикам может в голову взбрести? Но…

У Вучетича заголосил мобильник:

– Слушаю тебя… Да… Что?!.. Где?.. Понял. Вернее, ни хрена не понял. Да, мы с Ольгой Николаевной как раз в ее квартире… Она уверяет, что часа три назад… Всё, я тебя услышал. Отбой.

– Что случилось? – забеспокоилась Ольга.

– Боюсь, повод для беспокойства действительно появился, – сухо пояснил Виталий, убирая телефон. – КТС Демичевой голос подала.

– Где?!

– Примерно в районе Агалатово. Приозерское направление. Сигнал устойчивый, но статичный.

– И что это означает?

– Это означает, что объект, в лучшем случае, стоит на месте.

– А в худшем? – ужаснулась Ольга, догадываясь каким будет ответ.

– А в худшем – тоже на месте, – мрачно подтвердил ее догадку Вучетич. – Но лежит… Ладно, при любом раскладе нам здесь больше делать нечего…

Стараясь не привлекать лишнего внимания, они тихонечко покинули квартиру, плотно прикрыли за собой дверь и, спустившись по лестнице, вышли во двор.

– Пепелац туда уже подорвался. Выехали Гришка и Тарас, – доложил услышанную оперативную обстановку Виталий. – Ты, Оль, погоди паниковать! Пока ничего не ясно, надо быть оптимистами. Знаешь, чем отличается оптимист от пессимиста? Пессимисты на кладбище видят кресты, оптимисты – плюсы.

– Смешно, – грустно улыбнулась Ольга.

– Вот и я говорю: служба у нас в последние дни – обхохочешься.

Выйдя подворотней на Кузнечный переулок, Виталий вдруг резко остановился и вгляделся в фасад дома напротив, на первом этаже которого располагались офисные помещения банка со сложно произносимой аббревиатурой.

– Ольга Николаевна, ты это… Езжай-ка в контору одна… А мне надо срочно в одно местечко заглянуть.

– В какое местечко?

– Да так, появилась тут одна мысля, – уклонился от прямого ответа Вучетич. – Надо бы проверить.

Прилепина поняла, что от лишних вопросов сейчас лучше всего воздержаться, а потому, не говоря более ни слова, направилась в сторону метро. Пройдя метров тридцать, она все-таки не выдержала и, оглянувшись, увидела, как Виталий заходит в банковский офис. «Ему, наверное, в обменник нужно, – сердито подумала Ольга. – Нашёл, блин, время!..»

* * *

…Вот уже третий час в оперской продолжался напряженный мозговой штурм. Как известно, структурно этот метод решения проблемы достаточно прост: на первом этапе выдвигаются идеи, после чего на этапе втором они конкретизируются и развиваются. Только сегодня «гоблины» явно буксовали: идей было до хрена, а вот с конкретикой дела обстояли худо. Не то чтобы совсем критично, но – худо. По причине экстраординарности ситуации на перекуры в комнату отдыха не выходили – смолили прямо здесь. Засим табачный дым повис столь плотным туманом, что уже скрывал в полумраке и обстановку, и людей. Немудрено, что никто из присутствующих даже и не заметил, как в оперскую вошел раздосадованный до крайности, взвинченный Жмых.

– Ну что, стратеги-теоретики?!! Еще одного клиента просрали?!! – рявкнул он прямо с порога. – Так какого хрена по кабинетам ошиваетесь? Не можете работать головой – работайте ногами! Всем кагалом выдвигайтесь в это чертово Агалатово и прочесывайте местность… А то сумочку они нашли! Зашибись! Вы мне тело найдите! И желательно, живое. Иначе нашу богадельню разгонят к такой-то бабушке. И правильно сделают, между прочим! Два висяка за три дня! Охрененные показатели!

– Павел Андреевич, ты… ты не кипятись так, – попытался погасить страсти Мешок. – Ты абсолютно прав. Вот только…

– Верные слова не изящны, изящные слова не верны. Это из Лао-цзы, – вполголоса процитировал Крутов.

– Женя, лао-цыц! – раздражённо прикрикнул на него Мешок. – Павел Андреевич, мы делаем все возможное. В частности, и прочесыванием местности, которой в данный момент продолжают активно заниматься Сергеич с Тарасом.

– Не понял? А Холин где?

– На попутках добрался до города.

– Та-ак, оч-чень интересно! Это с каких таких щей? – недобро сдвинул брови Жмых.

– Это я приказал ему вернуться. Возникла необходимость срочно отработать одну версию.

– Что за версия? Короче, давай, выкладывай, что удалось нарыть, – начальник «гоблинов» подсел к столу Тараса, временно превращенному во флагманский. Сейчас здесь россыпью были разложены какие-то снимки-раскадровки, распечатки и прочие, испещренные записями и схемами листы бумаги.

– Ну не вполне нам. Это в первую очередь Виталькина заслуга.

– А я тут при чем? – запротестовал Вучетич. – Это Ольга Николаевна очень своевременно в колокола забила.

– А можно обойтись без взаимных комплиментов?

– Можно. Вот, смотрите: это распечатки с записей камеры наружного слежения банка «Кредит-Доверие». Одно из его подразделений располагается почти напротив подворотни, ведущей к адресу Демичевой. Виталий обратил внимание, что одна из камер как раз должна захватывать интересующий нас сектор обзора. Он уломал СБ, и те разрешили ему просмотреть записи за последние несколько часов.

– Так, и что же?

– Вот она, наша старуха, – Мешок стал поочередно протягивать шефу снимки. – Выходит из подворотни и останавливается. Время 15:12… Вот она идет налево… Далее: 15:13, из припаркованного «пежо» выходит какая-то девушка. Наша старуха с ней общается… И теперь внимание: 15:15, старуха садится с ней в машину и уезжает.

– Номера удалось распознать?

– Да. Наташа прокинула тачку по базе ГИБДД. «Пежо» числится за неким Суворовым Сергеем Геннадьевичем, 1978-го года рождения. Зарегистрирован на Гражданском. Именно в этот адрес я Холина и направил.

– Очень интересно. И что там?

– Гришка отзвонился минут пятнадцать назад. В адресе живут совершенно посторонние люди. Квартиру Суворов им сдает. Сделка официальная, совершалась через агентство недвижимости. Так что самого Суворова они видели лишь несколько раз. С их слов, сам Сергей Геннадьевич постоянно проживает в загородном доме.

– А где именно, они, конечно, не знают?

– Не знают. Но! Важный момент! Уверяют, что в разговоре с хозяином всплывало слово «Сосново». А это – всё та же Приозерская трасса. Расстояние от Агалатово до Сосново – порядка сорока километров.

– Согласен, это уже кое-что. И что вы намерены предпринять дальше?

– Завтра с самого утра Лоскутков поедет в агентство недвижимости – попробует отыскать реальные координаты Суворова у них. А еще… Вот у Ольги Николаевны есть неплохая идея.

– Так давай, делись. Чего с краешку жмешься, как не родная? – поворотился начальник к Прилепиной.

– Мы отсканировали и увеличили кадр, на котором видно лицо девушки из «Пежо». В принципе, картинка получилась вполне опознаваемая. Позавчера я общалась с Демичевой. Как мне кажется, она не из тех людей, которые садятся в машину к случайному встречному. Очень одинокая женщина: родных в Петербурге нет, знакомых – совсем немного. В их числе соседка по подъезду Эвелина Иосифовна из 25 квартиры. Я вам о ней уже докладывала по телефону.

– Да-да, я знаю кто это.

– Мне кажется, есть смысл показать эту фотографию соседке. Причем можно успеть это сделать еще сегодня. Время позднее, но она меня хорошо запомнила и наверняка дверь откроет.

– Все правильно, молодца! – одобрительно крякнул Жмых. – Значит, так, Андрей, бери Ольгу Николаевну, и давайте в адрес. Вряд ли эта соседка сейчас спит, поскольку еще час назад у нее гостили оэрбэшники, во главе с Викулом.

– А зачем они туда приезжали? – удивилась Ольга.

– Викул зацепился за твои слова о том, что накануне ночью в подъезде тусовались азербайджанцы. Насколько я понимаю, теперь Олежек активно кусает версию о том, что исчезновение Демичевой есть не что иное, как попытка устранения ключевого свидетеля в уголовном деле о тяжких телесных. По последним сведениям, он уже обратился в суд за санкцией на изменение меры пресечения этому… как его черта?.. Магелланову?

– Магерранову, – поправил Крутов. – Если мне не изменяет память, Магеллан был не азербайджанцем, а португальцем.

– Не умничай! – огрызнулся Жмых.

– Что ж, может, оно и к лучшему, – задумался Мешок. – Пусть Викул со своими разрабатывает азербайджанский след, а мы займемся «пежо». Ну что, Ольга Николаевна, погнали?

– Погнали…

* * *

…Когда Ольга добралась наконец до дому, стрелка старинных кухонных часов с боем вплотную подошла к направлению «строго на север». Часы эти, по сложно-запутанной цепочке перешедшие их семейству чуть ли не от прадеда, являли собой упрощенную модель вечного двигателя. Казалось, они будут ходить всегда, пережив еще не одно поколение Прилепиных, – главное, не забывать подтягивать гирьку. Ответственным за эту процедуру был назначен Дениска, но сейчас, пока он отдыхал в лагере, Ольгу временно определили в и. о. Вот она и исполнила сей церемониал, а затем, прислушавшись к себе, решила, что спать ей хочется все-таки больше, чем есть, и устало поплелась в душ.

Но даже и здесь, стоя под теплыми ласкающими струями, Ольга не получила традиционного релакса от воды. Расслабиться не удавалось, так как мысли всё время возвращались к таинственному исчезновению Александры Яковлевны. Всего за один визит Прилепина отчего-то всем сердцем привязалась к этой одинокой старушке, так напоминающей своей трогательностью и беспомощностью её покойную бабушку-блокадницу. «Господи! Хоть бы с ней всё было хорошо! Пусть она найдется! Обязательно живая и здоровая! Сделай так, чтобы ее никто не обидел. Прошу тебя, Господи, ну пожалуйста!» Был ли у нее шанс быть сейчас услышанной Им? Сама Ольга считала, что едва ли. И тем не менее все равно несколько раз подряд прошептала на ходу сочиненную просьбу-молитву.

В отличие от своей матери Ольга была человеком неверующим. Она никогда не понимала, зачем та, несмотря на плохое самочувствие, регулярно отправлялась на другой конец города и выстаивала долгие службы. Порой они даже скандалили по этому поводу. Сама Прилепина была в церкви лишь однажды, когда по настоянию матери они крестили Дениску. Это происходило зимой, в недавно восстановленном храме, который еще хранил в себе следы былого запустения. Внутри было неуютно и прохладно, и Ольга, помнится, более всего опасалась того, что двухмесячный сын простудится и заболеет. Однако Дениска мужественно перенес обряд, только захлопал глазами, когда после трехкратного погружения в купель священник надел на него крестик. Наблюдая за тем, как сына с головой опускают в купель, Ольга тихонько ойкнула и крепко вцепилась в руку Володи. Давно это было. Тогда еще у нее был муж. (Впрочем, сугубо теоретически, он имеется и сейчас…) Привыкшая доверять одному только разуму, Прилепина чуралась всего, что относилось к области мистики. Но потом, когда всё в её жизни медленно, но верно пошло наперекосяк, Ольга, заметавшись в поисках выхода, к удивлению своему, начала задумываться о вопросах веры. Была она женщиной образованной, начитанной, а потому из лучших образчиков классическом литературы помнила, что вера вроде как должна давать силы и спасать от жизненных невзгод. Но духовность – это в первую очередь ответственность, к которой Ольга, в силу своего чумового характера и чумового же образа жизни, была абсолютно не готова. Да и служба в милиции по самой природе своей, мягко говоря, не оставляла места для духовной жизни.

И тем не менее, укладываясь, Ольга на всякий случай снова повторила вполголоса свою немудреную молитву. «Лишний раз не помешает», – подумала она, засыпая. Хотя на самом деле в данный момент она в гораздо большей степени рассчитывала на профессионализм своих новых коллег и на ту версию-ниточку, которую несколько часов назад им с Андреем вручила соседка Демичевой…

Санкт-Петербург,

25 июня 2009 года,

четверг, 8:48

…Еще не было и девяти утра, а в узких коридорах собеса Центрального района уже и не протолкнуться. Похоже, очередь сюда народ занимал едва ли не с ночи. Странное дело: вроде как общеизвестно, что посещать подобного рода учреждения в большинстве случаев бесполезно, поскольку за бесплатно получить что-либо, кроме слез и унижения, в нашей стране всегда было довольно проблематично. Особенно теперь, когда она (страна) взяла курс на построение социального государства. Вот уже даже и сам Президент в своем программной статье «Россия, вперед!» недвусмысленно заявил, что «государство – это не собес, раздающий деньги по потребности». Так, казалось бы, и чего сюда ходить, пороги обивать? Ан нет – и ходят, как на работу, и пороги обивают. При этом еще и злятся, скандалят, хамят, толкаются.

Вот и Мешка с Ольгой, по ходу, обматерили за милую душу, распознав в них по горячке и запаре неких блатных, норовящих проскользнуть в кабинет к мифологически-всесильной Инне Павловне без очереди. Э-эх, не случайно все-таки имеет хождение версия о том, что слова «собес» и «собака» являются однокоренными. Собачатся в этих сводах – любо-дорого!

Начальница собесовского отдела кадров Инна Павловна Гольдаева оказалась прекрасно сохранившейся дамой с высокой прической и в строгом деловом костюме. Эдакая дама треф неопределенных лет. Визиту представителей правоохранительных органов она ничуть не удивилась, из чего Ольга сделала вывод, что милиция в этих стенах – нередкий гость. Что само по себе вполне понятно – там, где крутятся бюджетные деньги, всегда найдется место подвигу. Здесь – подвигу криминальному.

– …Конечно, помню. Это действительно Люда Скворцова, – качнула своим «вавилоном» Гольдаева, возвращая Андрею снимки. – Она работала у нас вплоть до первых чисел марта. А потом вдруг неожиданно собралась, написала заявление по собственному. Каких-то особых причин не называла. Просто решила уволиться – и всё.

– Раз работала, значит, паспортные данные, адресочек имеются? – ухватился Мешок.

– Естественно. Паспортные данные я вам сейчас выведу, – Инна Павловна принялась щелкать «мышкой», роясь в раскиданных по рабочему столу монитора кадровых папках. – Но вот адрес вас вряд ли устроит. Дело в том, что мы сами ее разыскивали, но выяснилось, что в этом адресе она давно не живет.

– А в связи с чем ее разыскивали?

– Видите ли, при увольнении Скворцова не сдала своё удостоверение социального работника. По нашим меркам, это достаточно серьезное нарушение. Но… – На столе заурчал принтер, выплевывая листок с персональными данными Скворцовой, который кадровичка протянула Андрею. – Вот, здесь всё, что у нас на неё было… Да, так о чем я сейчас говорила?

– Про серьезное нарушение, – напомнила Ольга.

– Ах да! Действительно. Но не обращаться же было с этим в милицию?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Мешок, внимательно изучая распечатку. – То есть с тех самых пор вы Скворцову больше не видели?

– Нет. Она как-то резко исчезла из поля зрения. Порвала все контакты с нашими девочками, даже с близкой подругой. Помнится, краем уха я слышала, что у нее завелся какой-то роман…

Тут дверь в кабинет приоткрылась, и в него заглянула миловидная девушка с внушительной папкой документов в руках.

– Инна Павловна, вы просили подготовить отчет по… Ой, извините, у вас посетители. Я попозже зайду.

– Нет-нет, Леночка, подожди, – притормозила подчиненную Гольдаева. – Ты как раз очень кстати появилась. Тут вот товарищи из милиции пришли. Твоей подругой интересуются. Скворцовой.

Лена прошла в кабинет, сгрузила свой нелегкий груз на ближайший стол и недоуменно посмотрела на «гоблинов». Поскольку свободных стульев в кабинете больше не было, Андрей галантно уступил ей свой, а сам бесцеремонно уселся на подоконник. Заняв таким образом позицию, позволяющую одновременно держать взглядом всех присутствующих.

– Лена, скажите, когда вы последний раз видели Людмилу? – безо всяких прелюдий начал Мешок.

– Да вот с тех пор, как она уволилась, мы больше и не общались. Правда, я их с Сережкой как-то по весне случайно встретила в «Пассаже». Но она сделала вид будто мы не знакомы. Ну я и прошла мимо – не в моих привычках навязываться.

– Стоп! Сережка – это кто?

– Парень её. Они в конце прошлого года познакомились. Поначалу нормально всё было, а вскоре после Нового года Люську словно подменили. Раньше была свойская, компанейская, прикольная такая. А потом… Не знаю как сказать… Короче, скурвилась совсем.

– А у вас сохранился номер ее мобильного?

– Только старый, но он давно не обслуживается, – покачала головой девушка. – А другого я не знаю.

– Жаль. Тогда можно чуть подробнее про Сережу? Кто он? Что он?

– Он что-то навроде риелтора. Занимается элитной коммерческой недвижимостью. Весь из себя такой крутой, на джипе рассекает.

– Почему на джипе? – удивилась Ольга. – А разве у него не «пежо»?

– Так «пежо» свой он Люське отдал. Типа, подарок на Новый год.

– Я эту Северову просто придушу. Владельца пробила, а по нарушениям тачку прокинуть – ума не хватило, – вырвалось невольно-сердитое у Мешка. Впрочем, уже в следующую секунду он взял себя в руки и как ни в чем не бывало продолжил расспрос: – Да-да, Лена, извините, продолжайте.

– Ну что вам еще рассказать? Дом у него шикарный. За городом, в Сосново. Два этажа, с камином…

– Про дом это вам Людмила рассказывала?

– Так мы ж с девчонками были там! Люська нас Рождество отмечать возила. Сергей тогда в отъезде был, вот она и вытащила нас, типа на девичник. Хотя, на самом деле, просто пыль в глаза пустить: дескать, смотрите-завидуйте в каком я шоколаде…

После этих слов Мешка словно бы сдуло с подоконника:

– Ольга! Она святая! Леночка, адрес?! Адрес вы запомнили?!!

– Нет, – испуганно отреагировала на его реакцию девушка. – Я его и не знала. Но как ехать и где это находится – помню.

– Леночка! Солнышко! А вы не могли бы оказать нам услугу?

– Какую услугу?

– Вы должны проехать с нами в Сосново и показать дом, в котором живет Сережа.

– Когда поехать?

– Прямо сейчас!

– Как сейчас? Я же не могу так взять и всё бросить. У меня работа, и вообще, – она часто-часто заморгала и растерянно посмотрела на начальницу, словно бы ища защиты. Одновременно на Гольдаеву умоляюще уставился и Мешок. И та, помедлив, сделала свой выбор в пользу симпатичного мужчины из органов:

– Ну, если это так важно…

– Архиважно!

– Ну хорошо. Лена, что уж тут делать, поезжай.

– Инночка Павловна! Вы самый чуткий работник собеса из тех, с которыми мне до сих пор доводилось общаться! – рассыпался в комплиментах Мешок и, подскочив к Елене, галантно, но цепко, словно бы опасаясь, что та убежит, взял ее под локоток. – Идёмте, машина у входа.

– Но мне… Мне надо хотя бы переобуться, – девушка растерянно опустила глаза, и только сейчас все заметили, что она в обута в легкомысленные домашние тапочки без задников.

– Хорошо, – великодушно разрешил Мешок. – Ольга, помогите Леночке собраться. А я подожду вас внизу… Инночка Павловна, благодарим за понимание, всех благ…

Ленинградская обл.,

Приозерский р-он,

пос. Сосново,

25 июня 2009 года,

четверг, 13:12

…До Сосново долетели за два с половиной часа. В принципе, могли бы и быстрее, но для начала пришлось заехать в контору, чтобы взять на борт Крутова с оружием и спецсредствами. Последние были представлены двумя парами наручников.

Сам поселок, к удивлению Андрея, оказался очень даже немаленьким. Никакой карты-схемы под рукой, естественно, не было, поэтому им пришлось изрядно поколесить по пыльным, разбитым дорогам-улочкам, ориентируясь исключительно на воспоминания Лены. Та периодически путалась в показаниях и, соответственно, в поворотах. Так что несколько раз приходилось разворачиваться и возвращаться обратно, к исходным ориентирам. Андрей относился к этим маневрам стоически, поскольку прекрасно понимал, что зимой, когда всё вокруг завалено снегом, окружающая картинка выглядела совершенно иначе. При этом всё равно он заметно нервничал, равно как и Ольга. И только Женя Крутов внешне выглядел абсолютно спокойным и даже беспечным.

– Вот, по-моему, эта улица, – не вполне уверенно показала пальцем Лена. – Здесь направо и до самого конца.

– Улица Счастливая. Звучит весьма оптимистично, – всмотрелся Крутов в табличку на близстоящем доме, и в этот момент у Мешка заверещал мобильник:

– Слушаю тебя, Коля, внимательно, – отозвался Андрей. – Ну, что там в агентстве?.. Как? А вот это ты молоток! Да… Какая? Счастливая, 18?.. Абсолютно в масть. Нет. Передай Тарасу, что мы практически на месте. Всё, дуй в контору и ждите новостей. – Мешок отключил трубу и удовлетворенно констатировал: – Леночка, у вас прекрасная зрительная память. Всё правильно: улица Счастливая. Теперь спокойненько ищем дом 18.

– А это вон там, где зеленый забор. Видите?

Андрей сбросил скорость до черепашьей, медленно проехал вдоль сплошного забора, за которым высился двухэтажно-уродливый кирпичный монстр а-ля новорусское счастье, и остановился метрах в тридцати от основательной железной калитки, оснащенной звонком и глазком.

– Заборчик нехилый, – прокомментировал увиденное Крутов. – Надо было из подсобки нашу складную стремянку прихватить. Или, на крайняк, абордажные крючья.

– За неимением оных, придется идти через центральный вход.

– Хочется надеяться, что хозяин не держит в доме ротвейлеров. А то я, как назло, надел сегодня новые штаны.

Андрей расстегнул подмышечную кобуру, достал из бардачка пару листиков старых компьютерных распечаток и скомандовал:

– Значит, так, барышни: вы остаетесь в машине и без команды никуда не выходите. На всякий случай заблокируйте двери. Жека, готов?

– Всегда готов!

– Тогда двинули.

«Гоблины» вышли из машины и, слегка пригнувшись, направились прямиком к парадному, он же единственный, не считая крепостных гаражных ворот, входу. Расположившись по обе стороны калитки, Мешок сделал шаг в сектор видимости дверного глазка и решительно втопил кнопку. Через некоторое время с той стороны послышался хриплый прокуренный голос:

– Кто?

– Это из муниципального образования беспокоят. Получите бланки на согласование размежевания земельного участка, – для убедительности Андрей помахал перед глазком прихваченными листками бумаги.

Калитка нехотя приоткрылась, и в проеме показался мужик лет пятидесяти в потертой камуфляжной куртке. Судя по остаткам былой выправки – отставной армейский пенсионер.

– Давайте, я передам.

Крутов, схватившись за ручку, резко дернул калитку сначала на себя, а потом, со всего размаху, с оттяжечкой, запустил её обратно, припечатав мужика аккурат в переносицу. Тот, охнув, скорчился от боли, и Мешок, взяв его на болевой и развернув на сто восемьдесят, впечатал мужика снова. На сей раз в забор.

– Вы чего творите?!! – заверещал «отставник», из расквашенного носа которого мгновенно потекла красная юшка.

– Тихо, дядя! Ты кто? – спросил Андрей, незанятой рукой обыскивая мужика на предмет оружия.

– Сторож.

– А хозяин дома?

– Дома. И он, и баба его.

– А еще кто?

– Не знаю. Нотариус какой-то. Из города. Час как приехал… Отпусти, больно!

– А старуха где?

– Какая старуха? Нет тут никакой старухи!

– И как давно ты здесь сторожишь?

– С девяти утра. Напарника сменил. Мы с ним сутки через сутки меняемся. Больно-то как, мать вашу!

– Ладно, пока поверим тебе на слово. Жека, пристегни на всякий случай товарища. Дабы под ногами не путался.

Крутов втащил мужика во двор, прикрыл калитку и прищелкнул его правую кисть к ручке двери. Тот мучительно осел на траву: судя по страдальческому выражению лица сторожа, «путаться под ногами» в его планы и так не входило. Тем временем «гоблины», на ходу доставая оружие, легкими перебежками преодолели небольшую лужайку (ротвейлеров, слава богу, не наблюдалась) и поднялись на крыльцо. Мешок осторожно толкнул входную дверь – она оказалась незапертой…

…Неплохо всё-таки живет их брат, расейский риелтор! Даже невзирая на относительно недавний пресловутый финансовый кризис.

Практически весь первый этаж загородного дома занимала огромная тройная гостиная, поражавшая нарочито-вызывающей роскошью: большие окна с эркером, псевдогреческие колонны, напольные фарфоровые вазы, стоящие на коврах цвета охры и шалфея. Центральное место занимал впечатляющих размеров камин, выполненный из элегантного розового мрамора. Рядом с ним – классический круглый стол на шесть персон, накрытый в полном соответствии с обеденным меню завхоза 2-го дома Старсобеса (домашние грибки, икра, фрукты, селедка, курица). Вот только вместо литературно-классической «Зубровки», сегодня Бог послал хозяевам дома бутылку виски и изысканное красное сухое вино «Шато Латур» 1993 года.

В гостиной в данный момент находились трое. У краешка стола, сдвинув приборы и закуски чуть в сторону, сидел нотариус с разбуженным ноутбуком и совмещал приятное (выпивку) с полезным (составление типового договора). Чуть поодаль, в кресле-качалке развалился сам хозяин, покуривающий трубку. Рядышком примостилась социальная работница Людмила. В одной руке она держала бокал вина, а другой легонько покачивала кресло с помещающимся в нем любимым. Покачивание производилось с частотой и амплитудой «легкого морского бриза», а посему Сергей блаженно млел, щуря глаза, как накушавшийся сметаны кошара. Словом, в гостиной царила совершенно идиллическая, близкая к нирване атмосфера.

Тихонько скрипнула входная дверь, и хозяин, не открывая глаз, лениво поинтересовался:

– Васильич, кого там еще черти приносили?

– Во-первых, это не Васильич, – пояснил без приглашения входящий в святая святых Мешок. На плечах за ним в гостиную вперся Крутов. – Во-вторых, черти принесли нас. Добрый всем денечек!

Людмила вздрогнула от неожиданной непрошености (равно как от непрошеной неожиданности) и пролила вино на белоснежные шорты Сергея. В другое время за такую вот нерасторопность она огребла бы по первое число, но сейчас обладателю хлопковых «вранглеров» было явно не до чистоты штанов.

– Кто вы такие? Какого хрена вы делаете в моем доме? – рявкнул хозяин. Впрочем, рявкнул, надо признать, довольно неубедительно, пустив в конце гневливого вопроса петуха.

– Майор Мешечко. – Заученным жестом Андрей развернул служебное удостоверение. – Группа по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите. Соблаговолите пояснить: где в данный момент находится гражданка Демичева Александра Яковлевна.

– Какая Демичева? Что вы городите? – набряк хозяин. – Эта территория – частная собственность. На каком основании вы сюда врываетесь?

– Ты, сука, что, вопроса не слышал?! – ощетинился Крутов, которому в подобных ситуациях всегда импонировала роль «плохого парня». – Хорошо. Мы люди не гордые, можем и повторить.

Женя выцепил взглядом стоящую в дальнем углу большую напольную вазу и неожиданным выстрелом разнес ее в клочья-осколочки. В замкнутом пространстве звук выстрела звучит особо громко. Нотариус в ужасе обхватил голову руками и рухнул на пол как подкошенный:

– Не стреляйте, ради бога! Я… я здесь вообще ни при чем! – заверещал адепт юридического крючкотворства. – Я нотариус. Меня просто попросили подъехать и зафиксировать. Вот и всё!

– Слизняк! – презрительно сплюнула в его сторону Людмила и гордо вскинула подбородок. Всем своим видом демонстрируя, что лично от неё «менты позорные» подобных унизительно-поспешных признаний не дождутся. Впрочем, сейчас этого от неё и не требовалось: Женя, выбрав нотариуса как наиболее слабое в этой компашке звено, присел рядом с ним и угрожающе-ласково поинтересовался:

– Слышь, нотариус, бабушка где?

– Она… она…

– Ну, рожай быстрей! – Крутов болезненно ткнул юриста в бок стволом пистолета, ставшего сейчас одновременно и аргументом, и фактом.

– Она во дворе, в гараже.

– Жива?

– Да-да. Они… Они ее связали… Заставили подписать… Если бы я знал, что они… они ее силой… я бы… я бы… никогда, честное слово…

– Андрей, бабка в гараже!

– Я слышал, – буркнул Мешок. – Давай-ка, Жека, обручи ты эту сладкую парочку. Чтобы они всегда были вместе, пока смерть не разлучит их. Либо пока автозаки не развезут их по разным зонам.

Крутов подошел к Людмиле и достал из кармана «браслеты»:

– Вот ведь как оно бывает на улице Счастливой. Позвольте вашу ручку, мадам.

– Сволочи! – огрызнулась та.

Женя, недобро усмехнувшись, защелкнул наручник на ее левой руке, после чего сцепил его с правым запястьем впавшего в ступор Сергея. Сделав шаг назад, он полюбовался созданной композицией и невинно поинтересовался:

– Людмила, а как вы относитесь к творчеству группы «Наутилус-Помпилиус»? Извините, глупость сморозил. Вы, наверное, всё больше шансон слушаете? Однако была у них в свое время замечательная песня. «Скованные одной цепью, связанные одной целью». Не слыхали? Могу подогнать. В камеру.

– Насчет «одной целью» – это ты в самую точку, – тяжело вздохнул Мешок и, поспешая, направился в гараж…

…Ольга сидела в салоне как на иголках, не отводя глаз от калитки, за которой скрылись Андрей и Женя, и рассеянно слушала трескотню окончательно освоившейся в милицейской компании работницы собеса Леночки. Время тянулось долго и мучительно. Никаких известий от ребят не было, и накручивающей саму себя Ольге с каждой минутой становилось всё тревожнее. Хорошо еще, что она не слышала звука выстрела, иначе бы наверняка подорвалась в дом, «на выручку», наплевав на категорический запрет Мешка покидать машину.

Наконец, калитка распахнулась, и из нее вышли Андрей и… Александра Яковлевна! Было хорошо видно, что Демичева едва передвигает ноги от слабости, так что бережно поддерживающий её Мешок чуть ли не волочил старушку на себе. Коротко вскрикнув, Прилепина вцепилась в дверцу и принялась трясти её как грушу – та отчего-то не поддавалась. От волнения Ольга всё никак не могла сообразить, что сперва требуется отжать кнопку блокиратора. Но вот ей на помощь пришла Леночка, и Ольга, вырвавшись на свободу, со всех ног бросилась к своей подопечной. Та, слабо улыбнувшись, буквально упала ей на грудь, и обе женщины – молодая и пожилая – зашлись в рыданиях.

Мешок, убедившись, что ценный груз сдан в надежные руки, отошел в сторонку и достал мобильник:

– …Товарищ Викул?! Товарищ Мешечко вас приветствует… Что? Не можете говорить? Ведете допрос гражданина Магерранова? А, так это его сдавленные стоны сейчас пробиваются в эфир?.. Если не секрет, а в связи с чем допрашивается Алекпер Алиевич?… Я глумлюсь? Отнюдь. Просто, если по делу об исчезновении гражданки Демичевой – так она нашлась!.. Да-да, не вполне здоровая, но вполне себе живая. В связи с этим, не могли бы вы быть столь любезны, выслать машину по адресу… Записывайте: поселок Сосново, улица Счастливая, 18… Нет-нет, одну Александру Яковлевну мы бы и так отвезли. Но вот её похитители в мою коробчонку уже никак не помещаются. А перевозить их в багажнике запрещено Женевской конвенцией…

Андрей продолжал засыпать бедолагу-следователя своими ехидными подколочками, а Ольга и старуха Демичева всё так и стояли обнявшись. И всё так же рыдали, рыдали, рыдали…

Санкт-Петербург,

26 июня 2009 года,

пятница, 19:16

– …А после Нового года у Суворова начались очень серьезные проблемы, – пояснил Андрей, закуривая. В данный момент они с Ольгой сидели в маленькой уютной кафешке на Рубинштейна, в которую зарулили по окончании рабочего дня, очень кстати совпавшего с окончанием рабочей недели. Вообще-то Гриша Холин недвусмысленно намекал Прилепиной на необходимость проставы по случаю: а) вливания в коллектив и б) «феерически проведенной» акции по спасению старушки, но Ольга выклянчила для себя небольшой тайм-аут. До первой получки.

– Рынок элитной жилой недвижимости из-за кризиса рухнул, а у него одних только кредитов к тому времени было набрано под полмиллиона долларов.

– Ни фига себе! – сверхэмоционально отреагировала на сумму Ольга.

– А как вы думали? Да один только домик в Сосново тянет на два ляма, минимум. А деньги ему давали очень серьезные ребята. Таких в нашем мире кидать не принято. В общем, срочно требовалось приискать дополнительный источник доходов. А тут – Людмила со своей клиентской базой по старичкам. Грех было не воспользоваться.

– Но ведь любая проверка… Грубо говоря, один-единственный звонок в собес…

– Я понимаю, что вы имеете в виду. Но в том-то и фишка, что они ориентировались на стариков, которым по каким-то причинам в социальной помощи отказывали: либо справки не те, либо еще что-то. Естественно, их интересовали сугубо одинокие с квартирами.

– Тут-то и пригодилась несданное удостоверение?

– Именно так. Людмила, прикрываясь заныканной ксивой, начинала наносить им частные визиты: таскала продукты, помогала с лекарствами. Старики были абсолютно уверены, что всё это делается исключительно по инициативе собеса.

– А как они заставляли их подписывать документы на квартиру? Тоже похищали и угрожали?

– Нет, там все было гораздо проще. Оказывается, у Людмилы медицинское образование. Вот она, вспомнив молодость, и взялась колоть старикам витамины, напополам с какой-то дрянью, от которой наступает временное помутнение сознания. Ну, знаете, это когда в глазах рябит, голова кружится? Такой недолгий побочный эффект. Вот в этот момент она им и подсовывала на подпись договора на патронаж: квартира в обмен на пожизненное содержание. Старики подслеповато расписывались, будучи уверенными, что таким образом та всего лишь списывает использованные ампулы. Типа, для отчетности в собесе. А эти договора между тем оформлялись на кредиторов Суворова. Которые, в свою очередь, списывали ему части долгов… Точно по такой схеме они работали с соседкой Демичевой.

– С Эвелиной Иосифовной?

– С ней. И тут уж Демичева оказалась сама виновата: растрепала всему дому о том, что является ценным свидетелем в деле о драке с азербайджанцами. Людмила узнала об этом, и Сергей решил слегка видоизменить схему, ускорив процесс. Они вошли в доверие к Демичевой, а потом банально ее похитили. Думаю, после того как они, в присутствии нотариуса, вынудили бы старуху подписать купчую на квартиру, жить ей оставалось совсем недолго.

– Но зачем надо было так рисковать, если прежняя схема работала безотказно?

– Патронажные квартиры уходили в счет погашения долгов, но ведь и им самим требовалось на что-то жить. Вот Суворов и решил поправить собственное материальное положение, списав пропажу старухи на коварных абреков. Помните тех кавказцев, которые сначала следили за Демичевой, а потом тусовались ночью в её подъезде? Так вот, это были всего лишь нанятые Суворовым статисты. Некие случайно подвернувшиеся гастарбайтеры.

– Теперь мне все ясно. Единственное, чего я до сих пор не понимаю, как на основании лишь косвенных улик Викул решился на арест Магерранова?

– А наша «сладкая парочка» подбросила следствию дополнительную улику.

– В смысле?

– На баночке из-под джин-тоника, которую изъяли в подъезде с места ночного пиршества абреков, нашли отпечатки пальцев Магерранова.

– Не поняла. А откуда они там взялись?

– Всё хитрое, как и гениальное, – просто. Суворов с Людмилой пришли на рынок. Накупили у Алика кучу разных фруктов. Людмила расплатилась. Суворов в этот момент стоял рядом и цедил джин из баночки. Причем он был в перчатках. Затем Людмила взяла пакет и, как бы случайно, выронила его из рук. Фрукты рассыпались. Суворов попросил Магерранова подержать недопитую банку, собрал фрукты и после этого аккуратненько унес банку с оставленными на ней пальцами… короче, кин насмотрелись. Ну а Викулу, который зубами ухватился за версию о мести, этих отпечатков было достаточно, чтобы выстроить в голове цельный пазл. Который, в конечном итоге, обошелся Магерранову в парочку выбитых зубов. Но, насколько я знаю, он вроде как не в претензии. Уж лучше без зубов, но на свободе, чем с зубами, но за решеткой. Кстати, Ольга, я вынужден признать, что повел себя как полный идиот, не прислушавшись к вашей просьбе.

– Какой просьбе?

– Просьбе выяснить, почему у Демичевой неожиданно сломался телефон. Если бы мы обнаружили перекушенные провода днем раньше, кто знает, как бы оно все повернулось… Но тогда я был абсолютно уверен, что это не имеет никакого отношения к нашим баранам.

– Запомните, Андрей, – польщенно улыбнулась Прилепина, – женская догадка всегда обладает гораздо большей точностью, чем мужская уверенность…

– А знаете, Ольга, у меня есть такое ощущение, что мы с вами споемся.

– Ну что ж, тогда начинайте.

– В смысле?

– Затягивайте.

Мешок сообразил, что его банально проверяют «на слабо», и быстро огляделся по сторонам: народу в зале за последние полчаса существенно поприбавилось. Ну да делать нечего: назвался груздем – полезай! И замначальника «гоблинов», в общем-то солидный по своему статусу человек, вполголоса затянул первое, что пришло на ум:

И над степью зловеще ворон пусть не кружит,

Мы ведь целую вечность собираемся жить.

– Если снова над миром грянет гром, // небо вспыхнет огнем, – подхватила Ольга, дабы не оставлять командира в одиночестве.

Вы нам только шепните, мы на помощь придем…

Посетители заведения откровенно косились в их сторону, перешептывались, хихикали. Кто-то даже недоуменно покрутил пальцем у виска.

Но Ольга с Андреем не обращали на них ни малейшего внимания…

* * *

– …Душевно выводят! – усмехнулся Бугаец.

Ленинград – город маленький. Посему ничего особо удивительного не было в том, что этим прохладным вечером они с Зечей умудрились заглянуть в ту часть пространства, которую минутами ранее оккупировали Андрей с Ольгой. Да ведь и что такое, собственно, есть пространство, как не единство места, времени и действия? Опять же разные полюса, как известно, имеют способность притягиваться.

– Пожалуй, соглашусь с тобой. Менты и вправду забавные.

– А почему ты вот так вот, с ходу, взял людей, да и приопустил? Может, они того… минетжеры какие.

– Не, у меня на ментов глаз намётанный, – покачал головой Зеча, с интересом разглядывая откровенно дурачащуюся парочку. – Но я, между прочим, наоборот, восхищаюсь. Коли отдельные менты до сих пор способны подняться до самоиронии и готовы распевать такие вот песни, значит, не все потеряно. Много хужее, если бы они сейчас с серьезными лицами пели про офицеров. Сердца которых, как тебе известно, под оптическим прицелом.

– Да ладно тебе! А то наши мало такого говна пели? Про какого-нить комбата-батяню?

– Вот именно поэтому мы с тобой сейчас не в штабах, а здесь, в кабаках, заседаем.

– Слышь, Зеча, а может, подсядем? Познакомимся? Гляди, как заливаются. Не, я как тот волк из мультика: «Щас точно спою!» – Бугаец сделал даже попытку приподняться, но Зеча осадил его:

– Сядь, промокашка, не мельтеши и не порть людя́м праздника. А ты у меня сейчас не просто споешь, а взвоешь.

– Не понял?

– Заказчик вычел из общего гонорара ранее выданные нам командировочные на Волгу. Дескать, раз не полетели, а на месте всё решили, ранее выданная сумма автоматически сгорает.

– Вот ведь сука!!! Всё! Петь резко расхотелось. Резко захотелось выпить.

– Тогда придется переместиться в другое заведение – здесь, насколько я помню, не наливают.

– Не боись, всё своё ношу с собой, – хитро подмигнул приятелю Бугаец и достал из холщовой сумки пузатую армейскую основательно покоцанную флягу.

– И когда ты уже нормальную посуду заведешь? – проворчал Зеча. – С такими сейчас разве что «чёрные копатели» ходят.

– Ни фига! Сапог в бою надежней… Ты это, давай, кофий допивай. Пустая тара нужна…

Глава третья

Восьмёрка на боку

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

27 июня 2009 года,

суббота, 23:46 мск

Единственная дорога, связующая базу с внешним миром, начиналась от покосившихся ржавых ворот и далее причудливо петляла по лесу, повторяя изгибы лежащей по левую руку реки. Реку звали Оредеж. На первый взгляд она казалась невеличкой, и требовалось немалое воображение, дабы представить, что на самом деле эта малышка в два с половиной раза длиннее той же Невы.

Славная то была речка. Тихая, щемяще-красивая. А уж в этих краях её обрывистые берега выглядели особенно живописно за счет многочисленных обнажений красных девонских песков, придававших окрестным пейзажам легкий налёт марсианскости. Неудивительно, что когда-то именно здесь Петрова-Водкина пробило на написание «Купания красного коня». Уж не знаем как там в залах Русского музея, но вот в местных декорациях красно-шкурная животина смотрелась бы вполне себе органично.

Белые ночи, немного посопротивлявшись для вида, потихонечку шли на убыль. С каждым днём сумерки становились всё концентрированнее и гуще, а потому спать в эти последние фантастические ночи выглядело полнейшим безумием. Тем более, когда ты молод, счастлив, влюблен, а размеры твоей персональной свободы стеснены разве что тисочками финансовых возможностей. Но ведь еще Боб Марли говорил, что «деньги не могут купить мир». А здесь и сейчас, в белую ночь в зачарованном лесу на берегах тишайшего Оредежа, деньги и подавно на фиг не сдались двум юным влюбленным. Ибо у них и так всё с собой было. Включая всепоглощающее юношеское либидо…

…Дорога кончилась как-то вдруг, упершись в асфальтовую чужеродность шоссе. Мишка и Ксения перешли сиротливо-пустынную в эту пору трассу, направляясь к конечной цели своего путешествия – кусочку дикого, буреломного леса. Для здешних основательно загаженных цивилизацией и застроенных дачниками мест такой лес теперь был почти в диковинку.

Мишка первым перескочил через придорожную канаву, галантно протянул руку девушке и, когда та прыгнула следом, поймал её, крепко притянув к себе. Молодые люди страстно поцеловались, после чего, взявшись за руки, углубились в лесные дебри, где их встретила звенящая невообразимая тишина. Разве что ветер слегка шуршал ветвями. Да похрустывали под ногами сухие прошлогодние ветки.

– Да нет тут никакой малины! – осматриваясь по сторонам, весело констатировала девушка.

– Конечно, нет. Я всё наврал.

– Ах ты, Мишка-врунишка! – Ксения шутливо стукнула молодого человека по лбу. В ответ он успел ловко перехватить её руку и снова притянул девушку к себе. Теперь уже с явным намерением перейти к более решительным, нежели поцелуи взасос, действиям. Подрагивающими пальцами он расстегнул несколько верхних пуговиц её просторной фланелевой рубашки и решительно просунул в образовавшуюся брешь свои, мгновенно сделавшиеся влажными, ладони. Легкого, почти неощутимого прикосновения к упругой девичьей груди оказалось достаточно, чтобы Ксения тихонько охнула и рефлекторно прижалась к Мишке всем телом. Глаза её мгновенно покрылись поволокой нестерпимого желания. Почувствовав это, Мишка вытащил ладони обратно и, скоренько расправившись с остальными пуговицами, попытался повалить девушку на траву.

– Мишка… Мишенька… Милый… Подожди… Сейчас… Пойдем, пойдем вот туда… Пойдем…

Продолжая тискаться-целоваться, Ксения подвела Мишку к запримеченной неглубокой воронке, коих в окрестных лесах, где когда-то шли жесточайшие бои, имелось великое множество. Воронка была доверху засыпана прелой листвой, придавая ей сходство с ложем, покрытым изысканнейшей периной. Мягко высвободившись, Ксения сняла с себя рубашку и, дрожа от возбуждения, постелила её поверх листьев. «Иди сюда», – хрипло позвала она, укладываясь. Мишка, судорожно взглотнув, завозился с брючным ремнем не сводя глаз с загорелой, правильной формы девичьей груди с крепкими сосками, которые манили, слегка содрогаясь при каждом движении. Расстегнув джинсы, он опустился на импровизированную лесную постель рядом с Ксенией, поцеловал в губы и принялся гладить девичьи плечи, переходя к груди и животу.

– Мишка… Милый… Милый мой, наконец-то мы одни – я хочу тебя прямо сейчас, прямо здесь, хочу, чтобы ты обнял меня покрепче, слышишь? – простонала девушка, и Мишка, перевалившись, лег на неё, упершись руками в края воронки. Два разгоряченных тела всё глубже погружались в листву, как в воду, как вдруг Ксения недовольно поморщилась и отчаянно замотала головой.

– Ты чего? – опешил Мишка, испугавшись, что и на этот раз у них снова всё сорвётся.

– Чем это здесь так воняет? Ф-фу, меня сейчас просто стошнит!

Мишка принюхался:

– Действительно. А может, мы с тобой угодили прямиком в медвежью выгребную яму?

Он засмеялся, сунул руку по локоть в жухлую листву, пошебуршил и, наткнувшись на какой-то причудливый корень, потащил его наружу.

– Дамы и господа! Вашему вниманию предлагается окаменевшая медвежья какашка! Она же, выражаясь научным языком, фека…

Но то была не медвежья фекалия. То, что обалдевший Мишка извлёк на свет божий, оказалось тонкой женской рукой багрово-синюшного цвета, густо обсаженной жирными омерзительными червями…

Как есть, с расстегнутыми штанами, полуголые парень и девушка мчались через бурелом, не разбирая дороги, не видя ничего перед собой, еле живые от страха.

И остановились в изнеможении, лишь когда снова пересекли шоссе.

Вот здесь их обоих и вырвало…

Санкт-Петербург,

30 июня 2009 года,

вторник, 20:16

Из огромного, во всю стену окна открывался великолепный панорамный вид на вечерний город. Доминанта Исаакиевского собора, этого тяжелого, неизменного, подавляющего вблизи шедевра архитектурной мысли, отсюда казалась неожиданно легкой, почти воздушной. Далеко на западе, примерно в районе Кронштадта, садилось солнце, и последние лучи его, закатным пожаром, пылали на куполе Исаакия, с оптимизмом предвещая на завтра столь же дивную, что и нынче, погоду. Словом, это зрелище стоило мессы. И в данный момент она (месса) в денежном своём эквиваленте была цинично заложена в меню престижного ресторана «Небо», увеличивая тем самым среднюю стоимость блюд и напитков примерно на пятнадцать – двадцать процентов. Ничего не попишешь – красота требует жертв. В первую очередь, финансовых.

Начальник «гоблинов» Павел Андреевич Жмых по своей воле никогда бы не потащился в подобное пафосное заведение. Не то чтобы ему было жалко денег, просто он искренне не понимал, к чему весь этот шик, когда «за углом» продается точно такая же водка, только в три раза дешевле. Как это там было в безумной рекламе? «Если нет никакой разницы, то зачем платить больше?» Да, город с высоты птичьего полёта был невообразимо красив. Вот только: рожденному ползать лучше не привыкать тщетно махать крылышками, подпрыгивая в прыжке.

В «Небо» Павла Андреевича настоятельно затащил старинный приятель Димка (он же – Дмитрий Александрович Синюгин), с которым они начинали служить ещё в только-только создаваемом ОРБ – предтече будущих РУОПов. Со временем их торные пути и карьерные лестницы разошлись. Причем кардинальнейшим образом. И нынче Димка, в отличие от Жмыха, проходил в Главке по разряду человека с большой буквы «Б», занимая должность заместителя начальника Хозяйственного управления ГУВД.

– …Ну, Паша, давай! – скомандовал Синюгин, разливая. – Как говорила одна лошадь: выпьем и закусим удила.

– Выпить выпьем, – охотно согласился Павел Андреевич. – Но вот удила, это пусть молодые закусывают. А нам с тобой давно пора о тёплом стойле задуматься.

Чокнулись. Выпили. Закусили солидно.

– Ты эти упаднические настроения брось! Мы с тобой, брат, еще – о-го-го!

– Нет уж, хрен! Пять месяцев до двадцати пяти календарей, и – баста! Если, конечно, раньше мои архаровцы не сведут меня: либо в могилу, либо под трибунал.

– М-да, наслышан я про ваши подвиги.

– Ну, если уж и до обозных слухи дошли, тогда всё. Пиши пропало.

Синюгин поморщился и посмотрел на приятеля с плохо скрываемой укоризной:

– Паша, ты же в курсе моей истории! Или ты думаешь, мне на самом деле по кайфу этим горюче-смазочным и мясо-молочным хозяйством заведывать?! Я ведь, если ты еще помнишь, опером был! И не самым плохим, надеюсь! – Дмитрий Александрович в раздражении плеснул водки и залпом опрокинул в себя. – А кем в конечном итоге стал?! Завхоз! Плюшкин в погонах! Начальник над ворьем и жульем! Тьфу, мерзость!

– Ты чего разошелся-то?

– А того! «Обозный»!.. К слову, если накосячат твои, Паша, то тебя всего лишь попрут из органов досрочно. Ну не получишь ты в итоге максимальный пенсион. Обидно, конечно, но не смертельно… А вот если на косяках возьмут моих, то я запросто могу сесть. Причем надолго. Потому что в моей епархии воруют все: от прапорщика до подполкана. Причем помногу и почти в открытую. И накласть им с прибором на антикоррупционную политику нашего президента.

– А полковники, получается, уже не воруют? – усмехнулся Жмых.

– Это что, тонкий намек на толстое обстоятельство? А знаешь, Паша, такую поговорку: «Мельник не ворует – люди сами носят»?

– Слыхал.

– Так вот, точнее не скажешь. А как ты хотел? Чтобы я, посреди всего этого дерьма, да весь в белом остался? Достаточно того, что и так каждый день – словно на минном поле. А тут еще это на мою голову… А, ладно, давай ещё накатим.

Они снова выпили. Закусили.

– Ты сейчас упомянул некое «это», – напомнил Жмых. – Я так понимаю, именно ради него ты и организовал сей экстренный слет ветеранов?

– Грубый ты, Паша, очень грубый. На самом деле я действительно давно хотел с тобой встретиться: посидеть, выпить, повспоминать былые деньки… Но ты прав: у меня к тебе просьба. Очень большая, очень личная просьба. Поверь, я бы тебя ни за что не побеспокоил, если бы у меня было к кому обратиться, кроме тебя.

– Дим, давай без любовных прелюдий? Ближе к делу.

– Хорошо, к делу, – вздохнул Дмитрий Александрович. – Тревожно мне, Паша. Не побоюсь этого слова, страшно. Здесь не за себя, конечно, я за своё уже давно отбоялся. За дочку страшно!

– Гопники? Ночные клубы? Наркотики? – навскидку очертил круг возможных молодежных проблем Жмых.

– Нет, в этом плане пока Бог миловал. Тьфу-тьфу… Короче: в прошлую субботу моя единственная, ненаглядная и стервозная дочь Ксения, студентка второго… нет, теперь уже почти третьего курса, убыла на учебную базу Гидромета, в Даймище (это на Оредеже, в районе Сиверской) на практику по экологии. Вместе с двумя десятками таких же половозрелых стерв и оболтусов.

– А я был уверен, что ты Ксюху в Университет МВД пристроишь.

– Паша, я тебя умоляю! Это туда, где папины дочки и мамины сыночки?! Мальчики-мажоры, девочки-минеты?.. Нет уж, захотела в Гидромет поступать, я – только рад. Тем более что мент, что эколог: всё одно – с дерьмом работа… Так вот. В субботу они там, естественно, ни черта не делали: заселялись, обустраивались. Вечером, как водится, банкет и танцы.

– Э-эх, и где мои семнадцать лет?! – мечтательно закатил глаза Жмых.

– Танцы закончились в начале двенадцатого, и моя, вместе с одногруппником, неким Мишей, направилась в близлежащий лесочек. По ее словам, на рекогносцировку на предмет малины.

– Как романтично!

– Давай без подколочек, а? Без тебя догадываюсь, что за другой ягодой они туда пошли… Малина, клубничка… Знаешь, в двадцать лет учить-пороть малость поздновато. Особенно нынешних. Предохраняются – и на том спасибо… Короче, там, примерно в полукилометре от учебной базы, идет трасса на Сиверскую. А сразу за ней – лес. Настоящий такой, дикий. Вот они туда и двинули…

…По мере того как Синюгин сухо пересказывал приятелю недавние события, приключившиеся с двумя юными влюбленными в ночном лесу близ Оредежа, Павел Андреевич всё больше мрачнел лицом. Понимая, что просьба, с которой Димка собирается к нему обратиться, будет связана с моментами, которые сухим юридическим языком обозначены как «злоупотребление служебным положением». Не то чтобы Павла Андреевича это сильно шокировало (белым и пушистым он по службе никогда не был), но сейчас, когда до выстраданной пенсии оставалось всего ничего, вписываться в откровенный блудняк очень не хотелось. Тем более, в чужой блудняк.

– …Вот такая, Паша, малина.

– Да уж, знатно погуляли. И что потом?

– Ксюха позвонила мне с базы, сам понимаешь в каком состоянии. Я, естественно, сразу подорвался и где-то во втором часу приехал в Даймище. Высвистал ребят на трассу, они мне показали ту самую яму. Попросил их уйти, а сам аккуратно пошебуршил…

– «Подснежник»?

– Не вполне. Труп недельной давности: Светлана Ларионова, 19 лет, местная, из Сиверской. Работала продавщицей в поселковом универмаге. В ночь с пятницы на субботу гостила в Даймище, на даче у знакомых. В субботу рано утром собралась в Питер, ушла из поселка на трассу, на остановку рейсового автобуса. С тех пор ее никто не видел.

– Я так понимаю: изнасилована и убита?

– Ты правильно понимаешь. Изнасилована. Очень сильно, по-садистски, избита, многочисленные порезы конечностей. Сама смерть наступила в результате удушения… И еще – на правой груди скальпелем вырезано что-то вроде символа бесконечности. Или – просто восьмерка на боку. Вот…

Синюгин, наклонившись, достал из портфеля прозрачную файловую папку и протянул Павлу Андреевичу несколько цветных, а оттого производящих еще более жуткое впечатление, снимков.

– Жуть какая! – всмотрелся Жмых. – Хочешь сказать, у нас в эфире радиостанция «Маньяк»?

– Похоже на то. В ноябре прошлого года в парке Авиаторов найден труп студентки четвертого курса Амелиной с точно такой же отметиной на груди. Дело не подняли, «глухарь». А теперь смотри, – Дмитрий Александрович выудил из папки еще две фотографии. – Такой Света Ларионова была за несколько дней до убийства. А это – студентка Амелина.

Полковник Жмых разложил снимки перед собой, прищурился вглядываясь:

– Слушай, а ты не находишь, что они чем-то похожи? Ей-богу! Не близняшки, конечно, но…

– Нахожу, – мрачно кивнул Синюгин. – Слава богу, той ночью было достаточно темно, да и лицо у трупа было изрядно порезано. Иначе меня бы на месте кондратий хватил.

– Не понял?

И тогда Дмитрий Александрович вытащил из своей папочки последнюю фотографию…

Санкт-Петербург,

1 июля 2009 года,

среда, 10:15

– …Чертовщина какая-то! Я что-то совсем запутался: так которая из них дочка Дмитрия Александровича?

– Посередине, – хмуро пояснил Жмых.

В кабинете начальника «гоблинов» проходило экстренное рабочее совещание «большой тройки». В данный момент на столе перед замами в линейку были разложены фотографии девушек, накануне полученные Павлом Андреевичем от Синюгина.

– Прямо шоу двойников! Вернее, тройников, – с удивлением констатировал Кульчицкий, откладывая снимок. – Интересно, а сколько вообще в Питере может проживать девушек такого типажа?

– Боюсь, если брать в расчет отдаленное сходство, то можно уйти в бесконечность, – предположил Мешок. – И всё-таки: что может означать сия странная метка? Кстати, у древних кельтов символ бесконечности означал вечную жизнь. Может, убийца – какой-нибудь деятель, свихнувшийся на религиозной почве?

– Странный тип. Одно убийство в Питере, второе – за шестьдесят километров от города. Никакой логики. Между тем, когда мы на курсах изучали психологию поведения маньяков…

– Логика здесь ни при чем. В данном случае может быть все что угодно. Во-первых, лето. Район Сиверской – это сплошь дачи, место вполне себе элитное, у питерцев весьма популярное. Во-вторых, он мог просто возвращаться по трассе в город и увидеть девчонку на остановке. В-третьих…

– Что толку гадать? – досадливо отмахнулся Жмых. – К тому же поимка маньяка вне пределов нашей компетенции. Синюгин в первую очередь озабочен безопасностью дочери. И, как вы понимаете, сугубо умозрительно угроза существует. Понятно, что в одну и ту же воронку… и так далее… Но, как известно, лучше перебздеть.

– А когда у них заканчивается практика? Я имею в виду: сколько придется бздеть? – уточнил Мешок.

Павел Андреевич полистал странички календаря:

– Сегодня у нас что? Среда? Получается, осталось 16 дней. Минус выходные. На субботу-воскресенье большинство студентов уезжает в город.

– А почему бы Синюгину не нанять на этот срок телохранителя? – поинтересовался Кульчицкий.

– Он поначалу так и хотел поступить. Но дочка категорически встала на дыбы.

– Лично я ее где-то понимаю, – усмехнулся Мешок. – Представьте: лето, природа, студенческая вольница, романы, любовь. Все однокурсники отрываются по полной. И только за тобой по пятам неотступно таскается некий мрачный тип.

– Значит, так, голуби мои! Ставлю вам задачу предельно простую: в течение суток оперативно разработать внятную легенду прикрытия, после чего максимально быстро командировать человека к студентам.

– Представляется мне, что это называется злоупотребление служебным положением, – многозначительно «шлёпнул» Олег Семёнович. И, как оказалось, не в кассу.

– А свои представления ты можешь засунуть себе знаешь куда?! – среагировал на невинное в общем-то замечание зама Жмых, мгновенно закипая. – Когда ты в ясельной группе мокрые штанишки менял, мы с Димкой банду Коли Каратэ винтили! А если уж Синюгин в данном случае в чём-то и злоупотребил, так только в том, что нашу заявку на оборудование пепелаца GPS-навигатором, в обход всех прочих заявок, сегодня утром подписал!

Причины закипеть у Павла Андреевича были самые что ни на есть весомые. Вчера вечером, выслушав просьбу Синюгина, он пришел к абсолютно схожему выводу в части законности планируемого мероприятия. А услышать подтверждение твоим невеселым мыслям из уст твоего же подчиненного – это всегда неприятно. Впрочем, Кульчицкий тут же испуганно пошел на попятную: «Всё, вопросов больше не имею», – открестился он от крамольного.

– Дабы прикрыть задницу от служебных проверок, завтра придет формальное задание на обеспечение безопасности студента Михаила Супонина. Дескать, ценный свидетель, нашел труп и прочая бла-бла.

– А почему задание на кавалера, а не на саму Ксению? – делово уточнил Мешок.

– А потому что негоже упоминать имя дочери замначальника ХОЗУ всуе. К слову, Ксения в этом деле вообще не фигурирует. Синюгин переговорил со студентом, и тот, пойдя навстречу, дал показания, что той ночью в лесу он был один… Кстати, обязательно учтите этот момент. А то пойдут по Главку слухи-сплетни-разговоры.

– А уж если пронюхают всякие репортеры-папарацци… – понимающе поддакнул Кульчицкий.

– Не пронюхают. В прессу подробности по Ларионовой не уходили. Родных, в интересах следствия, тоже просили молчать… Короче, какие есть предложения по кандидатурам?

– Может быть, Вучетич? – пытаясь загладить свой дипломатический просчёт, Олег Семёнович с ходу выдал решение.

– А легенда?

– Ну, скажем, временно оформить его плотником. Или монтером. Есть же на этой базе какое-то хозяйство, техника…

– Плотник должен сидеть в сарае и плотничать. Его контакты со студентами сведены до минимума, – усомнился Мешок.

– Согласен, обслуга не годится. Э-эх, как не вовремя Анечка родила! Вот уж из кого отличная иногородняя студентка-заочница получилась бы.

– Тогда, может, наш молодой? Он вполне сойдет за студента, – не сдавался замполич.

– Издеваешься? Да за ним самим ещё следить и следить.

– Я предлагаю Прилепину, – ухнул Мешок.

– А не старовата она для заочницы?

– В своё время в школе Прилепина преподавала биологию. Экология, биология – это всё примерно одна хрень. По крайней мере, в отличие от всех нас, пестик от тычинки Ольга единственная отличить сможет. Так что слово «иногородняя» оставляем, а вместо заочницы делаем документы на стажера-преподавателя.

– А что, это идея! – воодушевился Жмых и нажал кнопку селектора. – Ольга Николаевна, зайдите в мой кабинет. – И, немного поразмышляв, добавил: – Наталья, ты тоже загляни…

Санкт-Петербург,

3 июля 2009 года,

пятница, 16:40

…Дом № 98 по Малоохтинскому проспекту большинству горожан известен исключительно как «дом с шариком». Здесь «шарик» – это установленный на крыше здания Гидрометеорологического университета радиолокатор МЛП-5, тарелка которого укрыта издалека узнаваемой красно-белой сферой. Именно в этом заведении проходила обучение, постигая азы гидрологической инженерии, дочь большого милицейского начальника Ксения Синюгина. И, соответственно, из дверей именно этого вуза во второй половине дня пятницы вышли сотрудницы подразделения «гоблинов» Наташа Северова и Ольга Прилепина. С утра начальство в лице полковника Жмыха поставило перед ними задачу утрясти с вузовской службой безопасности вопросы, связанные с командировкой на базу практики Гидромета. И барышни с этой задачей отлично справились: в первую очередь за счет безотказно срабатывающего, хотя и весьма нахрапистого обаяния Наташи.

– Всё в порядке? Получилось? – поинтересовался у Северовой оперативный водитель, когда та забралась на переднее сиденье «маршрутки». Ольга, которой по статусу новичка сидеть на первой парте пока еще не полагалось, комфортно разместилась в пустом салоне.

– А разве такое было, чтобы у меня, да не получилось? – усмехнулась Наташа, рассматривая себя в зеркало заднего вида. – Прикинь, Сергеич, я там, по ходу, еще и начальника службы безопасности Гидромета на кофе с коньяком и шоколадкой раскрутила.

– Кучеряво живете. А у меня с утра маковой росинки во рту не было. С вами по инстанциям мотаючись.

Северова, порывшись в сумочке, вытащила разрекламированный дарственный шоколад и великодушно протянула Афанасьеву:

– На, держи, не плачь. Делю всё по-честному. Наша Иоланта Николаевна барышня скромная, а потому пила исключительно кофе. Я – коньяк. А тебе, соответственно…

– Премного благодарен! – немедленно зашуршал фольгой водитель. – Теперь куда?

– Ты фотографии четыре на шесть сделала? – поворотилась Наташа к Ольге.

– Сделала.

– Тогда, Сергеич, давай в типографию. К эфэсбэшникам.

Афанасьев понимающе кивнул, но для начала разломил плитку на три части:

– Твоя доля, – поделился он с благодетельницей, после чего обернулся к Прилепиной. – Подкрепитесь, Ольга!

– Спасибо, не хочется, – виновато улыбнулась та. – Борис Сергеевич, мы ведь по Невскому поедем?

– Да. А что?

– Около Дома книги не тормознёте? Мне там буквально на пять минут.

– Сделаем, не вопрос.

– Видишь, Сергеич, какие мы с тобой недалекие? – чуть скривилась Наташа. – Мы-то всего-навсего шоколадом питаемся. А иные исключительно духовной пищей живут…

В ответ Афанасьев лишь усмехнулся в усы и, запустив мотор, направил «маршрутку» в сторону моста Александра Невского…

…В родную контору Ольга и Наташа возвратились лишь в начале седьмого. Северова первой толкнула дверь в оперскую и удивленным взглядом обвела непривычно безлюдное (вечный дежурный по аэродрому Лоскутков – не в счёт) помещение оперской.

– Не поняла юмора? Колька, а где все?

– Где-где? Бухают! – с плохо скрываемой обидой в голосе пояснил молодой.

– Обратно не поняла? А по какому поводу?

Наташа решительным шагом двинулась в сторону курилки, из которой отчётливо доносились возбужденно-весёлые голоса. Составлять ей компанию Ольга не стала – постеснялась.

В комнате отдыха дым стоял коромыслом, а общаковый стол был накрыт по местным меркам неестественно и даже неприлично богато: фрукты, красная рыба, бастурма, коньяк. На диванчике, развалившись, восседал Ильдар – в тренировочном костюме и с перебинтованной рукой на лангете. Помимо него, в курилке тусовались Тарас, Гриша Холин, Вучетич и Крутов. Завидев вошедшую Наталью, мужчины, преувеличенно-радостно гомоня, потянулись к ней. Впрочем, уже в следующую секунуду всех растолкал Джамалов, подскочивший с диванчика с громкогласным воплем:

– А ну пропустите меня к нему! Я хочу видеть этого женщину!

– Ильдар! – взвизгнула Северова, бросаясь на шею к раненому бойцу. – Чучмек ты мой ненаглядный!

Джамалов прижал боевую подругу, стиснув её здоровой рукой:

– Спокойно, джан, к чему эти дикие прыжки? Женщину украшает скромность!

– Тебя что, уже выписали?

– Не дождётесь! Ещё целых три дня. Просто уговорил сестричку, и она меня на пару часов попастись отпустила… Вот, пожрать вам привез. Небось без меня тут с голоду пухнете? – усмехнулся он, выпуская Наташу. Та по-свойски плюхнулась на диванчик и первым делом отщипнула увесистую веточку от кисти винограда.

– Натах, коньячку? – предложил Крутов.

– Я не сказала «да», милорд.

– Но вы и не сказали «нет»! – подхватил фразу Женя, наливая на два пальца.

– Жека, и мне плесни, будь ласка! – подлез со своим стаканчиком Шевченко и, отоварив пайку, поинтересовался: – А что, Ильдар, хороши в ВМА сестрички?

– Вай ме! Зачем спрашиваешь, дарагой! Персик! Инжир! Рахат-лукум! Баунти!..

– Бли-ин! Везёт же людям! Как говорится: лучше бы на твоем месте был я!

– Лоханешься – будешь, – резко посерьёзнев, буркнул Джамалов.

– Вы бы хоть вытяжку включили, что ли? – Это в курилку сунулся явно чем-то недовольный Мешок.

– Ну наконец-то! Гражданин начальник, хоть сейчас уважьте!

– Парни, я ведь уже говорил, что не буду пить. Мне сегодня еще в Главк ехать… О, Наталья, а вы что, вернулись? А Прилепина где?

– А я почём знаю? Где-то здесь. В недрах, – пожала плечами Наташа. После чего насмешливо добавила: – Она у нас барышня интеллектуальная, всё больше книжками интересуется. Ей с нами, с тёмными, говорить не о чем.

Мешок буркнул под нос неопределённое «ну-ну» и, растворившись в дымном тумане, исчез так же бесшумно, как и появился. Дабы через пару секунд снова материализоваться, но уже в оперской. Где и обнаружил Прилепину. Та сидела за столом Виталия и внимательно рассматривала свежие, подготовленные буквально час назад документы прикрытия.

– Ну как, Ольга, всё успели? – подсел к ней Андрей.

– Вроде бы да.

– Позвольте? Так: «…Прилепина Иоланта Николаевна. Ассистент кафедры природопользования Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого…» Что, на самом деле имени Мудрого?

– Ага. Мы специально уточняли.

– М-да, Рюриковичи мы. «…Командируется для прохождения стажировки на должность преподавателя учебной дисциплины „Экология и природопользование“ в рамках профильного межвузовского партнерского сотрудничества. Печать. Подпись»… Ну что ж, ксива вроде грамотная, должна прокатить. Тем более что с вузовской СБ, как я понял, согласовали и понимание нашли?

– Согласовали и нашли, – подтвердила Прилепина.

– Отлично. Тогда так, Ольга: на сегодня можете быть свободны. Завтра отдыхайте-собирайтесь. А в воскресенье, с утреца пораньше, я за вами заеду и отвезу в Даймище. Студенты возвратятся на базу ближе к вечеру, так что у вас будет время осмотреться: что там и как. Лады?

– Андрей Иванович, – замялась Ольга, – у меня к вам большая просьба. Мне бы по пути буквально на полчасика заскочить в лагерь, к Дениске. А то, мало того что упаковала сына на две смены подряд, так еще и не навещаю… Это совсем недалеко, километрах в десяти от студенческой базы.

– Вообще не вопрос. Сделаем с удовольствием. Но! За удовольствие – дороже.

Оба дружно расхохотались.

– Не помешал? – просунул голову в дверь оперской Ильдар. – Андрей Иванович, может, ты меня представишь новому сотруднику? А то: слышать слышал, а вот лично увидеться…

– Ольга Николаевна, знакомьтесь. Это еще один представитель нашего гвардейского лепрозория – Ильдар Джамалов. Получивший, как вы уже, наверное, слышали, боевое ранение в схватке с вооруженным бандитом. За этот свой подвиг командованием части представлен к ордену «Красного раздолбая» второй степени.

– Э-э! А почему второй? – изобразил удивление Джамалов, направляясь к Ольге.

– А потому что первой степени, судя по всему, получим я и Холин.

– А-а! Понятно… Ильдар! – протянул руку Джамалов.

– Ольга.

– Не желаете составить нам компанию? Мы там с народом в кои-то веки собрались: немного выпиваем, немного закусываем. Лето, пятница. И вообще… Как говорят в рекламе: надо чаще встречаться.

– Спасибо, в другой раз. В воскресенье я уезжаю в командировку, а дома ещё куча всяких дел не переделана, – Ольга встала из-за стола, подхватила лежащие рядом сумочку и увесистый пакет с фирменной надписью «Дом книги». – Всего доброго, Ильдар. Рада знакомству. Андрей Иванович, до воскресенья! – С этими словами она вышла из оперской.

– Про «другой раз», это я хорошо запомнил! – крикнул ей вслед Джамалов. – И свидетели есть!

– Не облизывайся, – вполголоса, ибо в кабинете помимо них находился еще и молодой, осадил Ильдара Мешок. – Занято.

– Тарас, что ли, мосты наводит? Ну так он больше трепаться мастак. А как до дела…

– Мною занято.

Джамалов посмотрел на Андрея понимающе-уважительно, одобрительно цокнул языком и клятвенно сложил руки на груди:

– Всё понял, гражданин начальник. Базара нет!..

* * *

– …И всё-таки я не понимаю: какие могут быть длительные командировки, если ты работаешь без году неделя?

Ирина Владимировна попыталась принять грозную позу «руки-в-боки», но получилось скорее комично, нежели устрашающе. Матери Ольги месяц назад стукнуло пятьдесят семь, но именно эта её постоянная стремительность, вечно чуть приподнятый подбородок и не всегда уловимый насмешливый взгляд удивительным образом нивелировали возраст. К тому же черты лица – лица не красавицы, но в котором, тем не менее, присутствовало «нечто», цепляющее взгляд, – выдавали в ней женщину, которая в юности если и не ходила по штабелям мужиков, то наверняка имела успех у не самых плохоньких представителей противоположного пола. А если вдобавок случались дни, когда Ирина Владимировна и сама не замечала подлого наступления «осени», то о её подлинном возрасте несведущие окружающие нипочем не догадывались.

– Ну, мамочка, я ведь тебе уже говорила! – в очередной раз запустила заезженную пластинку Ольга, отодвигая пустую тарелку. По причине временного отсутствия в доме единственного мужика Дениски, с ужином две холостячки в эти дни особо не заморачивались. – Просто формальная служебная поездка в область. Для галочки. Считай, просто две недели ничегонеделания. Все равно что в дом отдыха съездить. К тому же Денисыч рядом, буду чаще навещать. Солнце, воздух и вода – да я уже забыла, когда так отдыхала!

– Всё равно мне это не нравится, – досадливо отмахнулась от дочери Ирина Владимировна. – Мне кажется, ты явно что-то недоговариваешь. Впрочем, с тех пор как ты ушла работать в эту свою милицию, подобное чувство не покидает меня всегда.

– Ма, перестань! Твоя дочь – сама открытость и искренность. А мать у нее – сама женственность и добросердечие.

– Ну и лиса! Ох и лиса! Не подлизывайся, я на такие удочки давно не ловлюсь.

– И все-таки можно я еще капелечку подлижусь и попрошу тебя вне очереди помыть посуду? А то у меня уроки не сделаны.

– Ладно, иди уж. А что за уроки?

– Да так, задали немного на дом. В качестве самоподготовки.

Довольная тем, что ей так легко удалось сегодня закосить от кухонных дел, Ольга прошла в прихожую, прихватила стоящий там «дом-книжный» пакет и направилась к себе. Вернее, в комнату, которую они с Дениской делили на двоих с тех самых пор, когда переехали на ПМЖ из квартиры «папы Володи» в родительский дом, к «бабушке Ире».

Здесь Ольга первым делом включила музыкальный центр и, порывшись в стопке дисков, остановила свой выбор на альбоме Vangelis. «Под него усвояемость обязательно должна повыситься», – решила она, выкладывая на стол одну за одной: «Экологию», «Руководство к лабораторным занятиям по биологии и экологии», «Современные проблемы гидрологии»… Из колонок приглушенно полилась заглавная тема саундтрека к фильму «1492. Завоевание рая», а Ольга, вздохнув, уселась за стол.

Открыла первую лежащую сверху методичку и, собравшись с мыслями, начала сеанс теоретического перевоплощения из оперуполномоченного криминальной милиции в ассистента кафедры природопользования Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого:

«…Рекой называется естественный водный поток, текущий по одному и тому же месту (руслу) постоянно или с перерывами на сухой сезон (пересыхающие реки). Место, с которого появляется постоянное течение воды в русле, – исток, в большинстве случаев можно определить только условно. Истоком реки часто являются родник, болото, озеро или ледник, если река образуется путем слияния двух меньших рек, то место их слияния является началом этой реки, однако за исток следует принимать исток более длинной из слившихся рек… Уф-ф! Тоска зелёная! Вернее, голубая и мокрая».

Ленинградская обл.,

пос. Сиверская,

4 июля 2009 года,

суббота, 13:35

Этот выходной для подавляющего большинства населения день глава МО «Сиверское городское поселение» Александр Александрович Чугайнов проводил на своём рабочем месте. Так сказать, бдил не покладая рук. И сей трудовой порыв можно было только приветствовать, если бы в данный момент шаловливые ручонки Сан Саныча не водили компьютерной «мышкой» по страничкам весьма фривольного сайта для взрослых. Этим занятием он занимался уже третий час и теперь явственно ощущал, что на смену голоду сексуальному постепенно приходит голод классический.

«А что, если при таких раскладах взять, да и завалиться к Анжелке? – посетила Чугайнова не лишенная оригинальности мысль. – Который день названивает, зазывает. Конечно, с утра опять вся спина будет исцарапана… И что за манеры такие – всякий раз во время оргазма вонзать свой маникюр в мужское мясо?.. Но зато холодильник у нее всегда под завязку. Администратор ресторана „Карэ“, расположенного не где-нибудь, а в здании Гатчинского дворца-музея – это вам не кот начихал!.. Блин, и чего это я сегодня такой сексуально озабоченный? Работать надо, а тут одни бабы на ум лезут… Еще и Гронского черти где-то носят. Предупреждал ведь, чтобы без опозданий! Вот вышибу под зад коленом из газеты! Ей-богу, вышибу!»

В дверь деликатно поскреблись, и Чугайнов заученным движением свернул окошко на мониторе – теперь экран радостно светился обоями рабочего стола, на котором желтели березы. Условно символизирующие родную муниципальную сторонку.

– Кто? – пробасил глава, и в кабинет просунулся тот самый, носимый чертями редактор газеты «Оредежские зори» Константин Павлович Гронский.

– Сан Саныч, можно?

– Нужно! Я тебе на сколько назначал?

– Извините, у меня машина сломалась.

– А мне насрать, что там у тебя сломалось. Ясно?

– Ясно, – покорно согласился редактор.

– Присаживайся. Читал? – Чугайнов ткнул пальцем в лежащую на столе газету. Гронский вгляделся и профессиональным взглядом распознал вёрстку «Тайного советника».

– Нет. Я бульварную прессу не читаю.

– Между прочим, зря. Иногда занимательные сюжетцы попадаются. Но хотя бы про то, что в наших краях маньяк завёлся, слыхал?

– Какой еще маньяк? – чуть напрягся газетчик.

Пухлые губы Александра Александровича скривились в досадливой ухмылке:

– Акула, блин, пера. Теперь я понимаю, чего тебя из Питера к нам занесло. В столицах такие тормоза исторически не приживаются… На, прочти. На третьей полосе.

Гронский послушно взял газету и принялся по диагонали изучать разрекламированный главой текст. Пока газетчик вникал, Чугайнов исподволь наблюдал за тем, как тот сосредоточенно шевелит своими тонкими, почти девичьими губами, и в какой-то момент поймал себя на мысли, что в облике журналиста есть нечто неприятно-педерастическое. Притом что именно такие вот красавчики отчего-то пользуются неизменным успехом у дамочек бальзаковского возраста. К числу последних принадлежала и его Анжела. Из ресторана «Карэ».

– Любопытно, – прокомментировал Гронский, откладывая газету. – Надо будет подумать: как это можно использовать?

– А хрена ли тут думать? Тут трясти надо!

– В каком смысле?

– Ну не в кривом же! Ты сам жаловался, что фактуры по студентам маловато. Так вот тебе фактура! Чуть ли не на территории базы местную девку – «спортсменку, комсомолку, просто красавицу» – изнасиловали и убили!

– Вообще-то от места, где ее нашли, до их базы километра полтора, если не больше, – скептически заметил газетчик.

– Блин, Гронский, я тебя сейчас сам лично изнасилую! – свирепея от журналистской непонятливости глава выбрался из-за стола и принялся нервно вышагивать по кабинету. – Какая на хрен разница?! «Полтора километра от базы!» А тебе, Гронский, такой термин литературный, как «гипербола» известен? Если нет, возьми в библиотеке словарь циклопедический, почитай на досуге! Тебе, как редактору муниципальной газеты, пользительно будет!

Выслушивая сию тираду, Константин Павлович сидел нахохлившись, в позе загнанного в угол. И такая поза вполне себе Чугайнова удовлетворила. Потому он немного успокоился, вернулся за свой стол и, вырвав из блокнота листок, черканул на нем размашистым начальственным почерком несколько цифр:

– Вот, это телефон свояка моего, – Сан Саныч протянул бумажку Гронскому. – Корякина Игоря Степановича. Знаешь такого?

– Из милиции, кажется?

– Когда кажется – креститься надо! «Из милиции»! Он, между прочим, замначальника нашего райотдела!.. Короче, позвонишь ему, скажешь: от меня. Он даст кое-какие подробности по этому делу. Ну и вообще, поговори с ним о росте преступности в летний период, профилактике правонарушений со стороны городской молодежи и так далее. Уразумел?

– Уразумел.

– Что ты уразумел? Давай записывай, если не в состоянии запомнить, – Гронский послушно достал блокнот. – В материале надо донести до читателя мэсседж о том, что некогда действительно учебная площадка превратилась в заурядную базу отдыха. С пьянками и дебошами. Что, дескать, никто не удивится, если выяснится, что и изнасилование местной девушки – дело рук подгулявшей питерской молодежи.

– Вы это серьезно? Да нас закроют в два счёта за такие ничем не обоснованные предположения!

– Тюфяк ты, Гронский! – досадливо поморщился глава. – Тебе не в журналистике, тебе бы счетоводом, в нарукавничках. В тихом месте, да с бабами предпенсионного возраста – вот это было бы для тебя самое то.

Здесь их взгляды неожиданно встретились, и Чугайнов невольно вздрогнул, отшатнувшись, – столько ненависти и чистой злобы читалось сейчас в карих глазах тюфяка-редактора.

– Ладно, иди и работай, – проворчал глава и уткнулся в монитор, сделав вид, что ему надо срочно поработать. – Когда у вас следующий выход?

– Седьмого числа.

– Вот и давай. Чтоб во вторник материал был! И чтоб на первой полосе!.. И учти, Гронский, на дворе времена стоят суровые, смутные: вашего брата, безработных редакторов-журналистов, ныне как грязи. Улавливаешь, на что намекаю? Вот и ладушки. Всё, свободен.

Константин Павлович, ссутулившись, молча удалился, и Чугайнов, тяжело выдохнув, полез в карман за платком. Чтобы убрать со своего ленинского лба мелкие капельки испарины. «Нет, но как посмотрел, подлец! У меня ажно мурашки по телу побежали!» – недовольно подумал глава и, подтянув к себе телефонный аппарат, принялся набирать домашний номер Анжелы….

Ленинградская обл.,

Киевское шоссе,

5 июля 2009 года,

воскресенье, 11:20

– …Теперь совсем близко. Километра два осталось, не больше, – пояснила Ольга. – Вон, за той синей остановкой надо свернуть налево.

– Раз надо, значит, повернем, – кивнул Мешок.

Через пару секунд они ушли с как всегда запруженного Киевского шоссе, свернув на вспомогательную грунтовку, уводящую в сосновый лес.

– Красотища-то какая! Сосны!

– Мне тоже нравится, когда в лесу одни сосны. Тихо, спокойно. Ходишь среди голых стволов, а ветра совсем нет – он где-то там, высоко, за зелёными шапками. А если приложить ухо к стволу сосны, то можно услышать, как она разговаривает. А ещё я очень люблю весной жевать сосновые свечечки.

– Зачем?

– Они такие ароматные! К тому же сосна – одно из древнейших на земле лекарственных растений.

– Из неё что? Типа таблетки делают?

– В Древнем Египте смола сосны входила в бальзамирующие составы. В Древних Греции и Риме её использовали при лечении простудных заболеваний. А на Руси было принято жевать смолу сосны для укрепления зубов и десен.

– Ну не знаю, – пожал плечами Мешок. – Я пока как-то не готов переходить на питание сосновыми свечками. И на самом деле, мне гораздо интереснее, как в этих местах с малиной? Знаете, Ольга, я с младых лет – фанатичный малиноман. Если не брать в расчет курево и алкоголь, конечно.

– А как насчет клубнички?

– На провокационные вопросы не отвечаю!

– Боюсь, по нынешнему жаркому лету для малины уже поздновато. Скоро черника должна поспеть.

– А мне всё едино. Главное, чтоб сладко. Слушайте, а может, плюнем на всё, да и завалимся в лес, а? Помните, в нашем детстве была такая песня: «Сладку ягоду рвали вместе»?

– «Горьку ягоду я одна», – подхватила Прилепина. – Помню. Вот только уже поздно. Заваливаться.

– Почему?

– Потому что лес кончился и мы приехали. Вот он, лагерь «Солнышко»…

Оставив Андрея загорать возле машины, Ольга направилась в сторону ворот, к домику вахты-проходной. Здесь она протянула старичку-охраннику паспорт и произнесла заветный пароль:

– Денис Прилепин, седьмой отряд.

– Прилепин… Прилепин… – бормотал старичок, водя желтым мозолистым пальцем по растрепанным спискам временных жильцов. – Так ведь уже приехали сегодня к Прилепину.

– Кто приехал? – недоуменно воззрилась на него Ольга.

– Вот: 10:20, Прилепин Владимир Ильич. Надо же, почти как Ленин. Что, родственник ваш?

– Почти как, – мрачно буркнула Прилепина, забирая паспорт. После чего сердито толкнула вертушку и прошла на территорию лагеря…

* * *

…Ольга сидела на перекошенно-подгнившей деревянной трибуне лагерного стадиончика и наблюдала за тем, как её бывший муж Володя носится по гравиевой дорожке, сопровождаемый ватагой ребятни, и тщетно пытается запустить под облака гигантских размеров воздушного змея. Последний отчаянно сопротивлялся и если в отдельные моменты и поднимался над землей, то не более чем на два-три метра. Однако стихийно подобравшаяся команда летчиков-испытателей не теряла оптимизма и продолжала наматывать круги за окончательно расшалившимся «папкой Дениса». Причем, судя по выражениям лиц, оба – и Прилепин-старший, и Прилепин-младший – были сейчас безумно счастливы. И от осознания сего факта Ольгу неприятно коробило. Хотя, казалось бы…

С Володей они разошлись семь месяцев назад. Разошлись сугубо физически, не через штампик в паспорте. Но когда и на что он влиял, этот самый штампик? Помнится, недавно Ольге попался на глаза старый номер журнала «Esquire» за какой-то лохматый год. И в нем она наткнулась на дивное откровение глубоко почитаемого ею актера Джона Малковича: «Мне не нужна специальная бумажка – я и без бумажки знаю, что должен быть рядом со своей любимой и своими детьми. И я не думаю, что моя любимая нуждается в бумажке, которая удостоверяет, что в трудный час я не сбегу. Потому что, если трудный час наступит, никакая бумажка ни на что не повлияет». Вот, что называется, «умри, Джон, но лучше не скажешь».

«Трудный час» в их с Володей отношениях наступил на девятый год совместной жизни. По современным меркам – не так уж и мало. За этот срок Володя Прилепин смог воочию пронаблюдать за всеми реинкарнациями своей избранницы: женился он на студентке Герцовника, недолгий «золотой век» прожил с учительницей, а бремя испытаний и разрыв отношений пришлись на супружнино милицейское настоящее.

То был классический брак по любви, не выдержавший классического испытания на противоположность мировоззрений. Так уж складывалось, что в жизни Ольги постоянно что-то прибывало, а что-то убывало. Кипело, бурлило и видоизменялось, швыряя из стороны в сторону: то вознося – то низвергая, то в жар – то в холод. Но, собственно, именно такой экстрим, сводящийся к нехитрой формулировке «надо всё успеть попробовать», она и считала настоящей жизнью. Супруг же на этот счёт придерживался мнения перпендикулярного и более всего в этой жизни ценил комфорт – как материальный, так и душевный. Первый он обеспечивал себе сам, будучи топ-менеджером одной из крупнейших на Северо-Западе лизинговых компаний. А вот за второе, согласно устоявшейся традиции, вроде как должна была отвечать Ольга. Но ей было исключительно некогда заниматься подобными глупостями. Поскольку с того момента, как Прилепина попала в милицию, практически всё без остатка время сделалось для неё исключительно временем служебным.

Ну да, если говорить начистоту, то, что они с Володей всё-таки не споются, Ольга начала понимать где-то на третий год «семейных распевок». Когда никакой любовью в отношениях более не пахло. Не принимать же за таковую прогорклый запашок подгоревшей корочки-привычки?.. Столь неутешительное открытие в тот раз оказалось снивелировано скорым погружением в новый, доселе неведомый ей ментовской мир. В нём на самоедство и самокопание свободных минуток просто не находилось: чтобы не оказаться в аутсайдерах, следовало тупо грести вперед, не задумываясь и не осматриваясь по сторонам.

Вот она и гребла. И к искреннему удивлению новых коллег, в непривычной для себя среде-субстанции не утонула. Более того, начала с завидным постоянством делать такие показатели, что даже видавшие виды старожилы карманной тяги ахнули: «Ни фига себе! Вот те и училка!» Но годы шли, и в какой-то момент продолжать барахтаться далее Ольге вдруг резко расхотелось. И не потому, что устала, а просто сделалось ей скучно и не вполне понятно: «А для чего, собственно?» Вот только этим новым своим неприятным открытием с мужем Володей она отныне не поделилась бы ни при каких обстоятельствах. Потому как то было равносильно поражению и признанию мужней правоты, учитывая с каким скепсисом и плохо скрываемым цинизмом отзывался супруг о её переходе из «училок в опера». А уязвленное самолюбие – страшная штука. Тем паче – у женщины. Тем паче – у относительно молодой и изо всех сил стремящейся к личной независимости. Невзирая на штампик в паспорте и ребенка в детском саду.

А потом случилось то, что когда-нибудь и должно было случиться. Крышу, что называется, сорвало. Но если в подавляющем большинстве семейных скандалов и ссор подобное стихийное бедствие является прерогативой мужчины, то вот в их частном случае застрельщиком выступила Ольга. Соответственно, и дверью в качестве водевильного финального аккорда хлопнула тоже она. Здесь – на радость воинствующим феминисткам…

…В тот вечер Прилепина вернулась домой в препротивнейшем настроении: на служебные неурядицы наложились сломанный каблук и выпавшая, поставленная буквально неделю назад, зубная пломба. Барышни романтично-кисейного склада при таких раскладах неизменно заканчивают день слезами, а вот такие железные леди, как Ольга, напротив, доводят до слез других. И кто виноват, что под горячую руку ей тогда подвернулся не случайный «другой», а законный супруг? Да, собственно, никто. Рок. Фатум.

В прихожей Ольга повертела в руках пострадавшую туфлю, досадливо отшвырнула её в сторону и двинулась на кухню. Из ванной доносился шум льющейся воды, означавший, что сегодня муж явился с работы ненамного раньше её. А следовательно, ребенок до сих пор не ужинал.

Ольга сердито набрала воды, поставила чайник и позвала Дениса. Но вместо сына через пару секунд на пороге возник обернувшийся в полотенце супруг с мокрыми взъерошенными волосами.

– О, ты уже вернулась? А ведь еще нет и девяти. Где бы записать такое!

– Где Денис? – вместо «здрасте» буркнула пока ещё благоверная.

– Так его же теща забрала! Вы с ней вчера весь вечер это обсуждали.

– Блин, точно. Совсем из головы вылетело, – вспомнила Ольга и полезла в холодильник.

– А что ты пытаешься там отыскать? – откомментировал это её телодвижение Володя. – Со вчерашнего дня, окромя льда, внутри ничего не было… Я, собственно, потому столь безропотно и отдал Дениса твоей матери. По крайней мере там его покормят.

– Вот взял бы в таком случае и сходил в магазин! Или вам, боярам, это плебейское занятие не по чину?

– Ах вот даже как? – нехорошо прищурился супруг.

– Да. Именно так. Думаешь, только ты один у нас устаешь на работе? – раздраженно парировала Ольга. После чего резко захлопнула дверцу, самолично убедившись в наличии отсутствия продуктов.

– Ольга, ты, вообще, сама себя сейчас слышишь?

– Слышу. А что?

– Чёрт подери! Всё это у нас с тобой сотню раз говорено-переговорено, но тебе, похоже, всё как об стену горох… Хорошо, постараюсь объяснить еще раз.

В воздухе подвисло многозначительное молчание-пауза.

– Ну-ну, что же мы замолчали? Продолжайте.

– Ольга! – собравшись с мыслями, начал «объевшийся груш». – Я не считаю, что женщина должна обязательно сидеть дома и варить борщи. Прежде всего потому, что такая женщина очень быстро сходит с ума. После чего начинает сводить с ума окружающих.

– Тогда в чем претензии? Борща, как видишь, нет.

Володя с серьезным, даже слишком серьезным видом проигнорировал издёвку и мрачно продолжил:

– Но! При этом я совершенно чётко знаю, что в словах «работа» и «заработок» корень один. И в этом смысле… Ты ведь знаешь, за все эти годы я даже никогда не спрашивал: сколько ты получаешь? Так как то, что начисляют тебе в твоём золотопогонном ведомстве, – это настолько ничтожно в отношении нашего общего семейного бюджета, что я… Словом, я никак не могу относиться к твоей работе как к работе! Исключительно как к хобби. Которым ты, конечно, можешь заниматься и далее. Дабы не сойти с ума.

– Премного вам благодарна, барин. Спасибо, что разрешили.

– Не юродствуй! Так вот: если рассматривать с этой точки зрения – работа есть только у меня. Она приносит нам средства. Не побоюсь этого слова – финансы! На которые мы живем, одеваемся и воспитываем нашего сына. И я свои обязанности, как мне кажется, выполняю полностью. По крайней мере никто из нас ни в чем не нуждается.

– А почему у тебя воспитание сына только на третьем месте? – насмешливо поинтересовалась Ольга, заваривая себе чай в кружке. – После одеваемся?

Супруг юмора не оценил и начал понемногу закипать:

– Да хотя бы на третьем! Потому что у тебя оно – на тридцать третьем! Потому что твоё хобби, если ты сама этого не чувствуешь, уже давно только мешает! И если от моей работы конкретная польза не мне одному, а всей нашей семье, то вот от твоего хобби интерес и польза исключительно тебе одной!

– С чего вдруг такие выводы?

– А с того, что от твоего ежедневного бесконечного зависания в краснознамённой хуже становится мне. Сыну хуже. Получается, вся эта история с самоудовлетворением твоих амбиций идёт за наш с Денисом счет. И от того, что тебе интересно и хорошо, персонально нам – плохо! И меня это в последнее время очень тревожит, даже пугает. И мне бы хотелось, чтобы ты всерьез подумала об этих вещах и наконец сделала не менее серьезные выводы.

– Я правильно тебя поняла? – резковато спросила Ольга, отставляя кружку. – Всё, что тебе нужно в жизни, – это моя подпёртая ладонью щечка и вовремя подставленная тарелка?

– А что в этом плохого?! Или ты считаешь, что помимо прочего я должен ещё стирать, готовить, ходить по магазинам? Как тот придурок из сериала «Каменская»: и деньги зарабатывать, и сок тебе выжимать?! А тебе не кажется, милая, что вообще-то это называется «сундучить в одну харю»?

– Всё сказал?

– Всё!

– А теперь сходи и посмотри на себя в зеркало.

– Зачем?

– Да ты просто раздулся от самолюбования. Полезный ты наш! А может быть, это не я, а именно ты пытаешься удовлетворить себя любимого за счет использования всех и вся: меня, Дениски, мамы, Эллочки своей… Тебе самому очень даже комфортно в своем бизнесе. Но почему ты думаешь, что только потому, что ты делаешь деньги, все остальные должны тебя облизывать и по первому зову выполнять любой твой каприз?

– Ольга, ты… Ты сейчас неправа…

– Конечно. Ведь в нашей семье всегда прав только один человек – ты… Бедненький, как же ты с нами измучился!.. А что, Вовка, а может – ну её на фиг, а?.. В смысле, семейную жизнь? Сколько можно мучиться, не пора ли ссучиться?

Володя страдальчески закатил глаза и схватился за голову:

– Ты только послушай себя, учительница первая моя! Ты не только говоришь – ты уже думаешь на жаргоне! Неудивительно, что Денис от тебя такого понахватался… Ольга, милая, пойми: если ты еще хотя бы пару лет похороводишься со своими ментами, ты не просто потеряешь нашу семью. Ты себя потеряешь! Потому что сама того не заметишь, как превратишься в самую натуральную мужланистую бабищу!

И вот после этих не самых, если честно признать, обидных слов, в Ольгиной голове словно бы щелкнул невидимый защитный тумблер. Навроде: «при аварии выдавить стекло». Она подорвалась с места, выскочила в прихожую и, запоздало вспомнив о преждевременной гибели туфли, принялась с остервенением рыться в комоде в поисках альтернативы.

– Куда собралась? – выглянув из кухни, уже вполне мирно поинтересовался Володя.

Ольга, не отвечая, вывалила на пол всё имеющееся в наличии семейное обувное содержимое и, схватив пару старых поношенных кроссовок, принялась за шнуровку.

– Да ладно тебе… Перестань, слышишь?.. Давай мириться.

– А я с тобой и не ссорилась, – огрызнулась Ольга. Справившись наконец с обувью, она выпрямилась и подхватила лежащую в прихожей сумочку: – В общем, так! «Хоботов, я оценила!» И осознала! Посему мы с Денисом даем тебе возможность передохнуть от нас. Чтобы ты мог спокойно зарабатывать и тратить свои деньги. Кстати, советую воспользоваться случаем и провести кастинг среди немужланистых баб. Тех, которые умеют обращаться с тарелками. И подпирать щёки…

Прилепина вышла из квартиры и что есть силы шарахнула железной дверью так, что сверху на нее посыпались песчинки недавней лестничной побелки. Обалдевший супруг бросился было за ней со словами…

– …Ну, как у тебя дела? Как дышится на вольных хлебах?

Погрузившись в невеселые воспоминания, Ольга пропустила момент, когда Володя передал бразды управления воздушным змеем в руки сына и поднялся к ней.

– На вольных – вольготно. А дела «отлично, как обычно», – заученно-дежурно отшутилась она.

– «А с личным?» – подхватил Володя.

– «Ну, вот только с личным…» Да нет, нормально всё.

– Я так понимаю, у тебя кто-то появился? Или… он возник сначала? Ещё до твоего демонстративного эскапизма?

– Извини, но, по-моему, это не твое дело.

– Просто мне безумно интересно: кто такой дядя Андрей?

– Какой еще дядя Андрей?

– Тот, что подарил Денису ножик?

– А-а. Это коллега по работе.

– Понятно, – саркастически усмехнулся Володя. – Могу себе представить.

Ольга посмотрела на него неприязненно:

– Что ты можешь представить? Что ты вообще можешь знать и представлять о моей работе?! Когда это тебя вообще интересовало?

– Зато я вполне могу себе представить некий собирательный образ сотрудника милиции. Мне, знаешь ли, по роду бизнеса частенько приходится сталкиваться с вашей братией.

– И каков же он? Этот собирательный образ?

– Краснорожий, туповатый, ленивый хам. Вечно экономящий на закуске, но не на выпивке. Жадный, завистливый к чужому успеху. За деньги способен на всё. Причем, в большинстве случаев, за деньги невеликие. Такие, как у Достоевского Ганечка Иволгин, помнишь? Ползком до Васильевского за три целковых?

– Ну, спасибо за откровенность. Теперь я хотя бы буду знать, с кем ты ассоциируешь меня в своих воспоминаниях.

– Брось, не передергивай. Я говорил о среднестатистическом менте. А ты у меня…

– Я у тебя?

– Хорошо, у нас. Ты У НАС всегда была белой вороной. Что в ментовке, что в школе. Что, прошу прощения, в постели.

– Мне трудно представить, как ведут себя в постели вороны классические. Серые. Наверное, именно так, как твоя секретарша Эллочка?

– У тебя устаревшая информация. Эллочку я давно уволил.

– Понятно, то была любовница от первого брака. Бедняжка! Здесь я её имею в виду. Ну ничего – двуспальное место пусто не бывает. Ты ведь у нас жених завидный…

– Ты тоже невеста хоть куда. Если только перестанешь играть в эти идиотские игрушки. Вообще, Ольга, я никак не могу понять, кому и что ты продолжаешь доказывать?

Ответить на сей отчасти риторический вопрос Прилепина не успела, так как в этот момент к родителям подбежал запыхавшийся, безумно довольный Дениска:

– Видели, на какую верхотуру мы его запустили?

– Видели, – подтвердила Ольга. – Классно у вас получается.

– Ма, а пошлите на озеро? Только надо у вожатой отпроситься.

– Денисыч, я никак не могу. Меня машина ждет, на работу надо ехать.

Перепачканные руки сынишки сжались в кулачки, а глаза мгновенно сделались на мокром месте:

– Ну вот, так всегда. Всего полчасика побыла, и…

– Денисыч, я к тебе в следующий раз совсем скоро, в среду или в четверг, обязательно приеду. Обещаю.

– Да-а, а я хочу сегодня! – плаксиво затянул сын.

– А сегодня с тобой папа еще погуляет. Правда? – Ольга вопросительно-утвердительно глянула на экс-супруга.

– Правда, – великодушно (или обречённо?) согласился тот.

– Вот видишь? Пойдемте, мужчины. Проводите меня до ворот.

Ольга, улыбнувшись, поднялась и, потрепав сына по вихрам, взяла его за руку. Денис тяжело вздохнул, зашмыгал носом и поплёлся за мамой, волоча по земле порядком измочаленную тушку воздушного змея…

Ленинградская обл.,

Киевское шоссе,

5 июля 2009 года,

воскресенье, 12:40

– …Сергеич, ты их только поторопи там, ладно? А то мне здесь до ночи загорать совсем не климатит…

До базы студентов Ольга и Мешок не доехали каких-то пяти километров. Сломались, что называется, на самом интересном месте. Мобильная связь в этих краях работала отвратительно, так что в данный момент Андрею приходилось орать во всю глотку, чтобы достучаться со своей бедой до знаменитого своей безотказностью оперативного водителя Афанасьева.

– …Да я понимаю, Сергеич, что воскресенье… Ну да… «Я эмир, и ты эмир. Кто же тогда погонит ослов?..» Я говорю: ослов кто погонит… Ладно, проехали. Что? Ольга? Сейчас будем что-то придумывать… Какое там – ни одна сволочь не остановилась!.. Хотя, погоди…

Андрей увидел как обогнавший место кораблекрушения попутный «опелёк» вдруг прижался к обочине и включил аварийку. Из машины выбрался водила – высокий парень лет тридцати с небольшим и направился в их сторону с лёгкой, понимающей улыбкой на лице.

– …Всё, Сергеич, я тебя попозже наберу. Кажись, некий добрый самаритянин все-таки отыскался.

– Добрый всем денёк! В чём проблема? – подойдя, полюбопытствовал парень. Да нет, теперь уже было видно, что не парень, а, скажем так, молодой мужчина. – «Проколы, поломки, энтузиазм населения?» Бездорожье, разгильдяйство?

– Пожалуй, второе. В смысле – разгильдяйство. Лямбда-зонд накрылся, – развел руками Мешок.

– Часом не на тридцать втором километре заправлялись?

– На нём самом. А что?

– Категорически не приветствуется. Эту заправку не только местные, но даже иногородние дальнобойщики за версту объезжают.

– Увы. Мы, к сожалению, не местные. Равно как не дальнобойщики. За здешние нравы не в курсе.

– А куда направлялись?

– Да тут рядом совсем. В Даймище, – пояснила подошедшая к мужчинам Ольга.

– Действительно рядом. Что ж – могу дотянуть.

– Ну, такие жертвы не требуются. Я вызвал аварийку из Питера. Но если не сочтете за труд девушку подбросить – будем вам чрезвычайно признательны. Она… э-э-э… очень опаздывает.

– Не вопрос. Прошу.

– Ольга Николаевна, вы поезжайте, а я тут сам как-нибудь справлюсь. Буду уповать на то, что Сергеич правильно зафиксировал координаты.

– Хорошо, – кивнула Прилепина. И, вздохнув, добавила: – Вы извините меня, Андрей Иванович.

– За что?

– Если бы мы не сделали крюк, заезжая в лагерь, то…

– …То я бы всё равно сломался. Но уже на обратном пути. Коллега-автолюбитель абсолютно прав – всё дело в дерьмовом бензине. Так что, кончайте терзаться, Ольга Николаевна, и в путь.

Мешок по-отечески приобнял Ольгу, словно бы благословляя, и та, не удержавшись, инстинктивно чмокнула его в лоб, нежно и мягко. Андрей, будучи человеком, мягко говоря не обделенным женским вниманием, отчего-то вдруг смутился и, спрятав глаза, суетливо кинулся к багажнику – за вещами Ольги.

Менее чем через минуту «опелёк» тронулся, увозя оперуполномоченную Прилепину к месту выполнения особо важного задания. Сквозь клубы поднятой дорожной пыли Мешок внимательно всмотрелся в «контейнера» и на автопилоте загнал номер спасителя в записную книжку мобильника. Так, на всякий случай…

– …А в Даймище где конкретно? – уточнил благородный спаситель перед тем, как уйти с грунтовки на лесную дорогу.

– База практики студентов Гидромета.

– А, понятно… Знаете: а вы не очень-то похожи на студентку.

– Что, слишком старая? – усмехнулась Прилепина.

– Слишком эффектная. Для студентки.

– Бросьте! Сейчас в вузах такие девочки учатся – профессиональным фотомоделям сто очков форы дадут.

– Нелучший пример, – покачал головой водитель. – Фотомодели у нас неизменно рифмуются, извините, с борделями. А вот в вас угадывается редкое по нашим временам сочетание ума и красоты.

– Вы что, физиономист?

– Отчасти. В силу профессии.

– И кто же вы по профессии? Если не тайна, конечно?

– Не тайна. Я журналист… Кстати, – он порылся в бардачке и протянул Ольге визитку, – вот, держите. Вдруг когда и сгожусь? В иной своей ипостаси. Не как извозчик.

– «Гронский Константин Павлович. Главый редактор газеты „Оредежские зори“», – прочитала Прилепина. – Странно, никогда про такую газету не слышала.

– Ну, не вы одна такая, – горько, как показалось Ольге, улыбнулся Гронский.

– Извините, ответное алаверды предложить не могу. Не обзавелась пока визитками.

– Ничего страшного. Я вас и так, без визитки запомню…

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

учебная база Гидромета,

5 июля 2009 года,

воскресенье, 13:17

Через покосившиеся, давно утратившие свою оборонительную функцию железные ворота Ольга вошла на территорию учебной базы. Огромная, размером в несколько футбольных полей поляна с трех сторон была окружена лесом. Естественной четвертой границей выступал Оредеж, делавший в этом месте причудливый изгиб-петлю. Последняя, как теперь уже знала слегка поднаторевшая в гидрологии Прилепина, на научном языке обзывалась «меандрой». План-схему базы Ольга предусмотрительно позаимствовала в Гидромете, так что сейчас ей не составило особого труда с ходу сориентироваться на местности и распознать метеоплощадку, бараки для студентов, домики для камеральных работ, здание столовой, а также пришедшие в унылое запустение постройки для хознужд.

По причине воскресенья народа на территории практически не было. Разве что небольшая движуха имела место на спортивной площадке. Здесь двое молодых людей лениво забрасывали оранжевый мяч в корзину с погрызанной временем сеткой, а наблюдавший за ними третий, развалившись на скамеечке, потягивал пивко из бутылки. Ольга поправила на плече тяжеленную сумку (не раз пожалела о том, что набрала с собой столько учебников) и направилась к молодёжи. Парни перестали швырять мяч и теперь глазели на редкую для этих мест незнакомку с неподдельным интересом.

– Лёха, это не к тебе мама приехала? Наверное, пирожков, молочка привезла! – крикнул своим тот, который с пивом.

«Спортсмены» дружно загоготали. Ольга, игнорируя нахальный намёк на возраст, подошла к скамейке и с облегчением поставила сумку. Перевела дух.

– Тетенька, а вы, наверное, ошиблись! – продолжил глумиться любитель пива. – Родительский день у нас вчера был.

– А я, дяденька, на родительскую неделю приехала. Точнее, на две… Где тут у вас штаб партизанского командования?

– А вон, за метеоплощадкой, зелёный домик видите? Вот там наши генералы и обитают. Идите, тетенька, прямо, никуда не сворачивайте. Если заблудитесь – кричите.

– Проводили бы, дяденька.

Парень переглянулся со своими. После чего отставил бутылку и нарочито медленно поднялся со скамейки:

– С удовольствием. Меня, кстати, Кириллом зовут.

– Очень приятно, Кирилл.

– А уж мне-то как приятно. Позвольте ручку?

– Позволю… Ручку… От сумки, – кивнула Ольга и пошла в сторону указанного зелёного домика, демонстративно оставив сумку. Кирилл удивленно посмотрел ей вслед, почесал в затылке и – делать нечего! – подхватив поклажу, отправился за странной тёткой. Под восторженные смех и улюлюканье «спортсменов», естественно.

– А ничего себе тетенька. Малость старовата, правда, – констатировал тот, которого звали Лёхой.

– Сойдет. Для сельской местности, – согласился приятель…

…Начальник учебной базы старичок-профессор Петр Петрович Спицын произвёл на Ольгу самое благоприятное впечатление. Невысокий, густобровый, с обильной сединой в бороде и усах, более всего он походил на Деда Мороза, неведомым образом переместившегося из привычной зимы в неуместное своему статусу лето. А добродушный басок, вкупе со «старорежимной» речью, придавали Спицыну дополнительный шарм. Сродни «депутату Балтики» в исполнении артиста Черкасова.

– …В советские времена Новгородский университет котировался довольно высоко. Сейчас, конечно, былая слава слегка потускнела.

– Ох, Петр Петрович, а вы назовите хоть один вуз, где она не потускнела, – встряла Анна Бернгардовна. В миру она была доцентом кафедры экологии, а вот на период летней студенческой практики ходила в заместителях Спицына по учебной работе.

В данный момент все трое чаёвничали, причем с малиновым вареньем, отчего Ольге невольно вспомнился утренний разговор с Мешком о его пристрастии именно к этой ягоде.

– Финансирования-то небось только на зарплаты и хватает? – Сей вопрос адресовался уже Прилепиной, и та, смущенно улыбаясь, кивнула:

– Есть такое дело.

– Так были бы зарплаты! – с полоборота завёлся Пётр Петрович. – А то у одних финансовые паводки, а у других – вечный меженный сток!

– Зато у вас учебная база шикарная. Нам, в Новгороде, о такой только мечтать, – осторожно окунулась в роль Прилепина.

– Э-э, деточка, вы бы посмотрели, как мы тут жили лет пятнадцать назад! У нас собственная передвижная метеостанция на базе ЗИЛа была, катер свой на водохранилище имелся. А тепличное хозяйство!.. Э-эх, да что там говорить… Кому сейчас наша гидрометеорология нужна? Разве что Лужкову – облака над Москвой разгонять.

– Так ещё и эти остатки слизнуть норовят! – вставила свои пять копеек Анна Бернгардовна, обладавшая, как выяснилось впоследствии, характерной немецкой фамилией Вульф.

– А кто норовит?

– Да администрация местная. Им наша база – как кость в горле.

– Почему?

– Места здесь, сами видите, какие, – взялся объяснять профессор. – Всё вокруг дачами элитными застроено. А тут – такой лакомый кусочек, по их мнению, пропадает. Словом, идеальная площадка для какого-нибудь гольф-клуба. Или банно-прачечного, как в наши времена говорили, комплекса. С мудями и блядями.

– Пётр Петрович! – укоризненно покачала головой Вульф.

– Виноват, зарапортовался… Да, Анна Бернгардовна, так куда мы с вами определим нашу новгородскую гостью?

– Ну, если Иоланта Николаевна не будет возражать, я бы поселила ее в бараке у девушек. Там последняя комната абсолютно свободна. Опять же какой-никакой пригляд. С юношами-то чуть проще: там и Алик… аспирант наш… и Евгений Борисович… это физкультурник… расположились. А вот с девками – проблема. Уж такие бедовые на этом курсе попались. Одна Ксюша Синюгина чего стоит.

– Как, Иоланта Николаевна, взвалите на себя ставку воспитателя на общественных началах? Вот только, извините, но доплату за «классное руководство» обещать не могу.

– Взвалю. Без доплаты, – подтвердила Ольга, отставляя гигантских размеров чашку, с которой она еле-еле справилась.

– Э-эх, за что я люблю новгородочек, так это за покладистость характера. Нашим ленинградским фифам не чета! – прищурился профессор. После чего бросил на Прилепину ТАКОЙ оценивающе-хитрющий взгляд, что та даже слегка зарделась. Похоже, по женской части старичок-профессор был ещё вполне себе в форме. – Ну, засим, кажется, всё… Ах да! Надо подумать, за какой бригадой вас прикрепить.

Прилепина придала лицу невинно-равнодушное выражение и осторожно спросила:

– А вот эта… как вы сказали… Ксения Синюгина, кажется? Она в какой бригаде?

– Во второй.

– Тогда, если можно, во вторую?

– Учтите, Синюгина и в самом деле не подарок, – напомнила Вульф.

– А вы её не запугивайте раньше времени, Анна Бернгардовна! – торопливо вмешался Спицын и покровительственно погладил Ольгу по голове. – Всё правильно, уважаемая наша новгородочка. Молодые не должны избегать трудностей. Напротив, они должны к ним стремиться. Дабы преодолевать и самосовершенствоваться… Ну, господа научные сотрудники и деятели научных искусств, – за работу! Анна Бернгардовна, не сочтите за труд, проводите Иоланту Николаевну к месту расквартирования…

…Отведённая Ольге комната в бараке девушек оказалась на удивление ухоженной и вполне себе пригодной для проживания. В ней имелась даже электрическая розетка, так что ноутбук был прихвачен весьма и весьма кстати. Из предметов мебели в комнате наличествовали: железная двухъярусная кровать с панцирными сетками, стол, два стула, тумбочка и треснувшее (дурной знак!) зеркало. На единственном окошке – далеко не первой свежести, но зато весёленькая, в крупный горох занавеска. Ольга раздвинула её, потревожив вздремнувшего между рам пухлого шмеля, и комната мгновенно наполнилась ярким солнечным светом. Расцветив в том числе многочисленные настенные граффити, навроде «ЭКО-2007!», «Гидромет рулит!» и загадочного «Разрыв шаблона гарантирован!». Непристойностей и похабщины среди сих посланий потомкам и рукописных фресок, слава богу, не обнаружилось.

Ольга щелкнула шпингалетом и аккуратно толкнула раму, выпуская полосатого толстобрюхого бедолагу на волю. Шмель, прогудев слова благодарности, удалился на бреющем в сторону поля со скошенной травой, в углу которого примостилась спортивная площадка. Давешних весельчаков-студентов там уже не было.

Прилепина зажмурилась, подставляя щёку солнцу, и едва не замурлыкала от удовольствия: командировка на природу ей решительно начинала нравиться. Тем более что шансы на появление в этих дивных местах кровожадного маньяка были если и не совсем нулевыми, то очень и очень к тому близкими.

В дверь тихонечко постучали.

– Входите! Не заперто! – пригласила Ольга.

В комнату вошла девушка. Явно студентка – невысокая, тщедушно-подросткового телосложения, с очочками на носу, толщина линз которых выдавала, минимум, вторую степень близорукости. На девушке были надеты застиранная неопределенного цвета маечка, невыгодно подчёркивающая плоскогрудие, и голубенькие джинсики до колен.

– Здравствуйте! Вы – наша новая преподавательница! – выпалила с порога студентка. – Вас зовут Иоланта Николаевна. Вы приехали на стажировку из Великого Новгорода. А я – Рая.

– Здравствуйте, Рая. У вас потрясающая осведомленность.

– Так мы же в деревне.

– Понятно. «От людей на деревне не спрятаться». А вы, Рая, почему вместе с остальными в город не уехали?

– А чего я там забыла, в общаге-то? Я ведь, как и вы, иногородняя. К тому же я – староста группы. Надо ведь кому-то и здесь оставаться, за порядком присматривать. Верно?

– Верно, – согласилась Ольга. – Ну, тогда расскажите мне, на правах старосты, что у вас здесь за контингент подобрался?

Рая прошла в комнату, уселась на стул и делово уточнила:

– Вас преподавательский состав интересует или студенты?

– Ну, пожалуй, для начала студенты.

– Нас здесь ровно двадцать один человек. Для удобства народ разбили на три бригады. Соответственно, лично я – во второй. Но всё это – чистая формальность. Только на время учёбы.

– А вне учёбы чем вы тут занимаетесь?

– У парней три занятия: выпивка, футбол и типа любовь. У девчонок: типа любовь, интриги и сплетни.

– М-да. Не слишком оригинально.

– Согласна. Поэтому лично у меня – иные приоритеты.

– И какие, если не секрет?

– Не секрет: учеба, книги и любовь настоящая.

– А чем отличается «настоящая» от «типа»?

– Настоящая – во-первых, потому что безответная. А во-вторых, потому что не за что-то, а вопреки.

– Серьезная у вас теория, – Ольга постаралась сдержать усмешку, но всё равно уголки губ выгнулись в предательский смайлик.

– А вы не смейтесь, – нахмурилась Рая. – Знаете, у нас в группе есть один парень, Миша. В него все девчонки влюбляются. Будь вы помоложе, вы бы тоже в него влюбились… Но, к несчастью, его охмурила Синюгина, у которой вот здесь… – Рая постучала себя по голове, – и здесь… – ткнула в область сердца, – пусто. У неё вообще ничего нет. Кроме третьего номера бюста, смазливого личика и длинных волос.

– Увы, Рая, мой жизненный опыт показывает, что чаще всего даже двух из перечисленных вами компонентов оказывается вполне достаточно, чтобы весьма сносно существовать в этом мире.

Студентка печально задумалась, а после согласно закивала головой:

– Как я вас понимаю… Ну ладно, не буду мешать. А то скоро народ возвращаться начнёт. Большинство, как правило, пятичасовым автобусом приезжает. За исключением тех, конечно, – в её голосе проскользнули язвительные нотки, – которые на своих тачках рассекают.

Рая поднялась, подошла к двери и, скосив глаза на щеколду, назидательно докончила:

– Кстати, Иоланта Николаевна, рекомендую запираться. Понятное дело: эта хилая щеколдочка против маньяка не бог весть какая защита. Но всё равно лучше, чем ничего.

– Какого маньяка? – насторожилась Ольга.

– Так вы ещё не в курсе? Представьте! В этих краях завелся самый натуральный маньяк. Я вам сейчас газету принесу. «Тайный советник», знаете такую?

– Знаю.

– Ну вот. Сами прочтёте и убедитесь…

* * *

За всей этой кутерьмой с лямбда-будь-он-неладен-зондом, Андрей оказался дома лишь в начале девятого вечера. Открыл дверь своим ключом (звонок перегорел два месяца назад, а починить всё времени не находилось), вошел в прихожую и прислушался – в квартире стояла непривычная тишина.

Он прошёл на кухню – никого, заглянул в детскую – пусто.

– Эй, есть кто живой?!! – преувеличенно-бодро прокричал Андрей, чувствуя за собой лёгкую вину.

Единственный живой в лице Валерии обнаружился в спальне. Жена возлежала на роскошном супружеском сексодроме (свадебный подарок от прежних коллег по уголовному розыску) и молчаливо-равнодушно листала телеканалы.

– О, привет! Я вас обыскался. А Алиска где?

– Родители на дачу забрали.

Судя по интонации, с которой была произнесена эта фраза, у Валерии имелось особое мнение касательно степени вины супруга.

– Понятно, – кивнул Андрей и стал переодеваться в домашнее. – А ты чего с ними не поехала?

– Плохо себя чувствую.

– А что случилось?

– Ничего. Всю неделю отчет для налоговой готовили. Устала как собака.

Эти три короткие предложения были озвучены ровным, ничего не выражающим голосом, что само по себе являлось очевидным предвестником бури. Засим Андрей предпринял последнюю попытку раскрутить жену на более нейтральную эмоцию:

– Ну и как отчёт?

– Вот только не надо делать вид, что тебя это действительно интересует.

– Хорошо, не буду.

– Между прочим, ты обещал дочери, что вернешься к обеду. Она тебя ждала. На дачу уехала со слезами.

– Виноват, немного не срослось. На обратном пути машина сломалась. Пришлось аварийку из гаража вызывать: пока то, пока сё. Потом в контору заскочил. Прикинь, у Тараса сегодня…

– Мне наплевать, что случилось у твоего Тараса, – недовольно перебила Валерия. – Ты обещал.

– Хорошо, сейчас позвоню Алиске – покаюсь.

– У неё нет денег на телефоне.

– Почему?

– Знаешь, в нашей семье у денег есть одно очень странное свойство – они быстро заканчиваются.

– У тебя же на днях была получка?

– Задержали.

– А почему мне ничего не сказала?

– А у тебя что, есть?

– Ну, я бы прехватил у кого-нибудь…

– Картина маслом: «Начальник перехватывает деньги у подчиненных». Мешечко, а почему все менты по службе берут взятки, а ты нет?

– Во-первых, не все. А во-вторых… А вообще, чего ты завелась? Мы что, голодаем?

– Как говорится, и на том спасибо, – горько усмехнулась супруга.

– Пожалуйста.

Андрей перестал рассупониваться, а напротив, скоренько вернулся к первоначальному уличному варианту одежды.

– Ну, и куда мы опять собрались? – желчно поинтересовалась Валерия, прибавляя громкость посредством «лентяйки». Обнаружила-таки резонансную с собой волну.

– Пойду положу деньги Алиске на телефон, – буркнул Андрей и вышел из спальни, сопровождаемый мерзостным обещанием грудастой теледивы послать его «на-а-лево за звёздочкой».

На душе у него было сейчас гадко и…

Пусто?

Нет.

Скорее – просто «никак».

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

учебная база Гидромета,

6 июля 2009 года,

понедельник, 10:28

Понедельник – он и так, по определению, день тяжёлый, а тут ещё и погода резко испортилась. Всю ночь дождь лил как из цистерны, и, хотя к утру прекратился, небо над базой основательно затянуло серыми низкими облаками, готовыми в любую минуту возобновить водные процедуры. Короткой перебежки на завтрак оказалось вполне достаточно, чтобы оценить, сколь неуютно стало на улице. Так что Ольге и Анне Бернгардовне пришлось приложить немало педагогических усилий, дабы вытащить из бараков и собрать на берегу Оредежа бригаду студентов за номером два.

Здесь выяснилось, что большую часть своих временных подопечных Прилепина уже знала. Кроме деловитой старосты Раи, в составе бригады 2 прописались три смешливых парня, которых она вчера встретила на спортивной площадке. Соответственно, Кирилл, Лёха и Василий. Помимо них была здесь ещё симпатичная девочка Настя, к коей, судя по бесконечным подколочкам, весьма неравнодушен Кирилл. И, собственно, сама «сладкая парочка» – Миша и Ксения. С ними Ольга была, скажем так, заочно знакома.

Дочка полковника Синюгина оказалась барышней видной. И в переносном, и в прямом – со своим под сто восемьдесят ростом, смыслах. Правда, она немного сутулилась, но в данном случае понятно – почему. На самом деле, после рассказов полковника Жмыха, Ольга ожидала увидеть либо противную жеманницу, либо развязную девицу. Эдакую уже вовсю разбирающуюся в протекциях и ведущую себя соответствующе: чуть небрежно, чуть высокомерно. В общем, так, как Ольга не любила. Нет, конечно, было в Ксении нечто потаенное от представителей «золотой молодежи» (стильная ухоженность, дорогущий, а потому почти не видимый мэйк-ап), но вела она себя вовсе не как «папина дочка». Зачёт!

Очевидной красавицей назвать Ксению было нельзя. Но при этом… Эти ее густые черные волосы! Эти чуть раскосые, редкого – зеленого – цвета глаза… «Бог ты мой! Самая натуральная кельтская ведьма!» И правда, было в её взгляде что-то завораживающее. Глаза как-то по-особому притягивали и не отпускали. «Ой, девочка, – невольно подумалось Ольге, – сама-то ты хоть понимаешь, что для умного, тонкого мужика ты – просто женщина-мечта! Вот только где они, эти умные и тонкие?.. Ну да ладно, то уже песня иная». В общем, потаённая грусть старосты Раечки стало абсолютно понятна: на фоне Ксюши ловить ей было нечего. Другое дело, что Миша Супонин – парень, из-за которого в студенческой группе вроде как сломано немало женских копий, не впечатлил Ольгу совершенно. Ну да разве их, нынешних молодых, поймешь? Им вон, порою и транссексуалы нравятся…

Сегодняшнее учебное занятие, согласно загодя утвержденным планам, посвящалось методикам экспресс-анализа проб речной воды. В данный момент Настя и Рая, под руководством Вульф и приглядом Ольги, с помощью переносной мини-лаборатории пытались определить химический состав пробы, взятой непосредственно у берега. Тем временем Лёша с Василием провешивали трос через Оредеж, дабы затем на лодке сделать заборы воды с глубин в строго определенных точках. Справиться с тросом было непросто, поскольку Оредеж – речка хоть и не великая, но довольно быстрая.

За рабочей суетливостью коллег с близлежащего пригорочка наблюдали сидящие в обнимочку (так теплее) Миша и Ксения. Рядом в мокрой траве, рискуя застудить жизненно важные мужские места, возлежал Кирилл, покуривая и ехидно комментируя происходящее.

– …При отборе пробы воды из реки следует избегать пузырения, – воодушевленно вещала Анна Бернгардовна. – Для этого следует наливать воду под самую пробку, чтобы не оставлять место для воздушной прослойки. Иначе кислород воздуха будет растворяться в воде.

Послушно внимая и согласно кивая, первая ученица Раечка неожиданно оступилась и грохнулась оземь, выпустив из рук пробирку с реактивом. Тонкое лабораторное стекло, жалобно хрустнув, прекратило своё существование.

– Пузырения избегнуть не удалось, – рассмеялась Синюгина.

– Древние говорили: нет Рая на земле, – мгновенно поддержал её снарядами Кирилл. – Но, похоже, они ошибались. Вот она – Рая. И вот она – на земле.

– А всё потому, что, кто не ходит, тот и не падает, – довершил вербальный артобстрел Супонин.

Последний выстрел оказался для Раи самым обидным, так как прозвучал из уст объекта её обожания. Поднявшись, староста группы злобно посмотрела на скалящуюся троицу одногруппников, еле сдерживаясь, чтоб не разреветься.

– Раечка, не переживайте, посуда бьется к счастью! – как могла утешила девушку Вульф. – Настя, а что там у нас по фосфору получается?

– А фосфор почему-то не определяется, – грустно доложила та, невольно подбросив «дровишек» Кириллу:

– Ясень пень почему – весь фосфор рыбы поели! – точечно бомбометнул он.

– Летягин, а вам не кажется, что ваш перекур несколько затянулся? – Вульф сурово свела на переносице свои кустистые брови.

– Анна Бернгардовна, никотин следует перемалывать гораздо тщательнее, нежели пищу.

– А ну-ка, давайте немедленно спускайтесь! Сейчас вы у меня будете тщательно перемалывать супесь.

– Ну, началось! – картинно вздохнул Кирилл, отщелкнул окурок и нехотя спустился к воде. Здесь Вульф вручила ему ступку и пестик, и студент-раздолбай Летягин без особого энтузиазма принялся ковыряться в речном песке.

Тем временем Алексею с Василием удалось наконец протянуть трос и причалить к берегу.

– Супонин, Синюгина! – зычно прокричала Вульф. – А вам что, особое приглашение нужно?! Кончайте уже тискаться. Живо в лодку. Отберите пробу на стремнине. Глубина 50 сантиметров.

Михаил с сожалением убрал руку с плеча Синюгиной и проворчал вполголоса:

– Нудила-нудила и всё-таки вынудила. Ладно, пошли, Ксюх. Я тебя на лодочке покатаю.

Загрузив в лодку тарировочную стеклянную посуду, Супонин помог Ксении устроиться на корме. После чего надел рукавицы, оттолкнул лодку от берега, запрыгнул сам и, перехватывая трос руками, принялся рулить.

– Эй, на «Беде»! – продолжая скрести песок, крикнул Кирилл. – Почему без спасательных жилетов в море вышли?

– А нам, матросам, хватит троса.

– Смотри, Ксюха, поматросит он тебя и бросит. В надлежащую волну.

Добравшись до условной середины, Супонин притормозил лодку, а Ксения, закатав рукав, перевесилась за борт и смело сунула руку с банкой в речную воду.

– Ой, мамочки, холодная! – в следующую секунду завизжала она и… утопила гидрологическую посудину.

– Синюгина, ты что творишь! – донеслось с берега рассерженное.

– Вода холодная. Руку свело! – по-детски всхлипнула Ксения и виновато посмотрела на Михаила. Тот молча принялся подтягивать лодку назад, и через полминуты сладкая парочка была уже на берегу.

– Команда яхты «Беда» вернулась в гавань, потерпев полную «Фетяску»! – прокомментировал их возвращение Кирилл.

– Ну, Супонин, что стоите-смотрите?! Раздевайтесь, лезьте в воду и доставайте.

– Анна Бернгардовна, вы же сами говорили – посуда тонет к счастью.

– В лаборатории всего три банки осталось! А нам еще две недели работать!.. Давайте-давайте, ваша подруга проворонила, вам и ответ держать.

– Помилосердствуйте! – явно паясничая, запричитал Супонин. – У меня гланды и хроническая водобоязнь! Видите ли, однажды в детстве я заплыл за буйки, и увиденное там поразило меня настолько, что с тех пор я…

– Супонин, вы меня утомили! У меня от вас уже голова пухнет.

– Анна Бернгардовна, – это на помощь другу пришел Кирилл, – обещаю: сегодня вечером мы купим в местном сельпо две, нет – три банки сока. И внутреннее содержимое, и внешняя оболочка – ваши. Слово джентльмена!

– Вау! – раздалось сзади восхищённо-мужское.

Участники словесной перепалки одновременно повернули головы на источник звука и обомлели: это раздевшаяся до купальника Ольга смело вошла в реку.

– Иоланта Николаевна! Голубушка! Перестаньте! Бог с ней, с этой банкой!

Но лже-стажёрку из лже-Новгорода было не остановить: сделав пару больших шагов, Прилепина нырнула в воду, и через несколько секунд её голова показалась из воды на весьма приличном от берега расстоянии. Десяток мощных гребков, и она уже была на стремнине. Здесь – снова нырок, затем еще один… Народ на берегу завороженно наблюдал, гадая: «Достанет или нет?»

Достала. С шестой попытки. После чего столь же стремительно поплыла обратно, сопровождаемая аплодисментами и восторженным улюлюканьем зрителей.

– И не стыдно тебе? – укоризненно зыркнула на Супонина староста.

– Раиса Максимовна, отвали, а?

Судя по слегка растерянному выражению Мишкиного лица, тот и сам не ожидал такого поворота событий. Скорее всего, он намеревался ещё немного покуражиться-покривляться перед Анной Бернгардовной, после чего всё-таки полез бы в воду. Дабы лишний раз продемонстрировать перед окружающими (в первую очередь перед Ксюшей, естественно) свою рельефную мускулатуру, которой он втайне очень гордился. Однако странная новогородская тётка его опередила.

Тем временем Ольга выбралась из воды и, стуча зубами, стала натягивать футболку прямо на мокрый купальник. Губы ее покрылись синевой, а тело – весьма и весьма, надо сказать, достойное – гусиными пупырышками. Заметив это, Супонин снял с себя рубашку и, не спрашивая на то дозволения, укутал в неё Ольгу.

– Спасибо, Миша. Даже не подозревала, что вода такая холоднющая.

– Закон термодинамики: горячая вода выглядит точно так же, как и холодная… А вообще – напрасно вы так. Я бы сплавал… Это ж я так, просто дурачился.

– Понты перед Ксюшей? – догадалась Прилепина.

– Вроде того, – согласился Михаил.

К ним подскочила встревоженная Вульф:

– Иоланта Николаевна! Право слово, ну что за ребячество?!! Не хватает ещё заболеть! Бегом в барак! Греться, сушиться!

– Сейчас все пойдем, – вклинился в разговор Кирилл.

– Это с какой стати?

– Дождь начинается. А согласно правилам техники безопасности работы в дождь запрещены.

С неба действительно стало накрапывать, и Анна Бернгардовна, оценив «кучёвку» облаков, досадливо поморщилась и дала команду сворачиваться.

– Ну вот, только зря с тросом промудохались, – недовольно проворчал Василий…

…Бригада № 2, растянувшись гуськом и парочками, возвращалась на базу, волоча на себе нехитрый, но тяжелый гидрологический скарб. Первыми шли Ксения и Михаил, как водится в обнимочку. Пристроившаяся за ними Прилепина, памятуя о своей разведывательной миссии, держалась неподалеку, прислушиваясь к их разговору. Оперативного интереса, впрочем, не представлявшему.

– Иоланта Николаевна! – нагнал Ольгу Алексей. – А правда, что вы из Новгорода?

– Да. А что?

– Класс! Оказывается, мы с вами земляки!

– Надо же! Очень приятно!

Ольга изобразила радость на лице. Получилось – не очень.

– А вы на какой улице живете?

(«Господи! Вот привязался-то!»)

– Я?.. Я… э-э… около Кремля.

– Случайно, не на Людогоще?

– Что? А, да. На ней.

– Обалдеть! – Алексей расплылся в довольной улыбке. – У меня сестра родная на Людогоще живет. А вы в какой школе учились?

– Так там же и училась. Рядом. С Кремлем.

– Во второй гимназии?

– Точно. Ой, извините, Леша, совсем из головы вылетело…

Сбегая от дальнейших расспросов, Ольга окликнула идущую позади Вульф и направилась к ней с на ходу сочиненным предлогом: «Анна Бернгардовна, не подскажете: где у нас можно найти сменные фильтры для выпаривания осадка?..»

* * *

Дождь зарядил основательно, так что сегодня бригады в поля больше не выходили. Лишенные романтических прогулок студенты изнывали от безделья и, согласно агентурным данным, поступающим из барака мальчиков, большинство из них глушило зелёную тоску зелёным же змием.

Внезапно выкроившееся свободное время Ольга посвятила самообразованию. В частности, попыталась разобраться в устройстве теодолита. Однако потраченные на сей прибор несколько часов ушли впустую – так и не поняв принципа работы, Ольга убрала оптику обратно в увесистый металлический футляр и забросила на верхний ярус кровати, служивший ей складом для личных вещей и всякого барахла. Ближе к полуночи, когда студентки постепенно угомонились, Прилепина разбудила ноутбук и составила отчёт для Мешка. Причём в конце электронного письма честно призналась в нецелесообразности своего пребывания на студенческой базе, поскольку шансы на появление в этих краях кровавого маньяка, по ее мнению, были равны нулю. Следовательно, никакая реальная опасность дочери большого милицейского человека здесь не грозит.

Закончив с отчётом, Ольга залезла в поисковик и занялась изучением топографии временно родного города Новгорода. Включая описание интерьеров второй гимназии. В которой, как выяснилось сегодня, она вроде как должна была учиться.

В дверь постучали, и в комнату вошла Рая. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять – девушка явно и крайне чем-то взволнована. А возможно, даже напугана.

– Опять не запираетесь?

– Виновата, забыла. А почему шёпотом?

– У вас есть что-нибудь тяжелое?

Ольга недоуменно оглядела комнату:

– Молоток подойдет?

– Да. Годится. Берите и пошли, – всё так же шёпотом приказала староста.

– Куда?

– Тсс! – Рая приложила указательный палец к пухленьким губам и, развернувшись, вышла из комнаты чуть ли не на цыпочках. Ольга убрала с колен ноутбук, поднялась и послушно направилась следом.

Дождь недавно прекратился, но небо по-прежнему было затянуто тучами, так что на улице стояла непривычная темень. Медленно ступая, Рая брела про тропинке, ведущей от барака девушек к умывальникам. И далее, к конечной цели путешествия – туалету. Последний являл собой классическое деревянное строение в стиле «дыра над бездной». Дождавшись, когда подойдет Ольга, девушка включила фонарик и направила тщедушный лучик на усеянную грибком и плесенью деревянную стену:

– Вон, видите?!! Как в той газете, которую я давала вам читать! Мне страшно!..

На стене женского туалета чем-то красным (не то кровью, не то краской) был изображён огромный знак бесконечности с искусно прорисованными подтёками…

* * *

«М-да. И что я там, полчаса назад, писала Андрею за шансы не встретить маньяка?..

Нет, не может быть! Бред! Просто бред какой-то!..

А если всё-таки не бред?»

Глава четвёртая

Знак бесконечности

Санкт-Петербург,

7 июля 2009 года,

вторник, 11:52 мск

Этим утром в курилке конспиративной квартиры «гоблинов» вкупе с табачным дымом витали почти материализовавшиеся клубы дурных предчувствий. С минуты на минуты из Главка должны были вернуться Жмых с Мешком и озвучить результаты служебной проверки, проводившейся по эпизоду с убийством Виктора Айрапетяна – ключевого свидетеля по делу ОПГ Литвина. И результаты эти ничего хорошего «гоблинам» предсказуемо не сулили.

– …Да по логике вещей, к нам вообще не может быть никаких претензий. Уголовка не дала ни грамма полезной информации! Кроме «якобы» да «кабы». Да если бы мы знали, что киллер реально существует, мы для транспортировки этого чертова бухгалтера роту ОМОНа выписали бы… А так у нас при себе даже стволов не было! Скажи, Гришка?

– Так-то оно так, – согласился Холин. Согласился без особого, впрочем, энтузиазма. – Вот только результаты служебной проверки редко соотносятся с логикой.

– Знаете, когда Аристотель придумал логику, он на радостях устроил пир и велел заколоть 40 баранов. – многозначительно изрёк Крутов. – С тех пор бараны не любят логику.

– Ну и к чему ты это рассказал? – фыркнула Наташа.

– Не знаю. Просто вспомнилось.

– Это кто здесь баран? Я баран? Гришка баран?! – вскинулся Джамалов, по-своему интерпретировав смысл произнесенного Женей и узрев в нём намёк на оскорбление.

– Ильдар, успокойся. Это притча такая, – поспешила погасить намечающийся конфликт Северова.

– Такие притчи у нас причитаниями кончаются! Ясно, да? – грозно сверкнул очами Ильдар, и тут в курилку очень вовремя заглянул дежуривший сегодня Вучетич:

– Парни, на выход. Мешок с шефом вернулись. Вас требуют.

– Ну, раз требуют, значит, сейчас будем, – гася хабарик, тяжело вздохнул Холин. – Пошли, вспыльчивый ты наш…

…Ильдар и Григорий стояли посреди начальственного кабинета, переминаясь с ноги на ноги. С видом учеников начальной школы, уличённых в поджоге классного журнала.

– Ты только посмотри на них, Андрей Иванович! – ухмыльнулся Жмых, разглядывая подчиненных. – Ангелы. Херувимы, да и только.

– Не томите, Пал Андреевич. Что там насчет нас решили? Поутряни, за амбар, босиком по росе?

– Не дождетесь. Наверху решили, что лучше будет вам пока помучиться. Засим Андрею Ивановичу за плохую организацию планирования мероприятий по защите гражданина Айрапетяна объявляется строгий выговор с лишением квартальной премии.

– Во-во. Они – херувимы. А хер, увы, мне, – буркнул Мешок.

– А вам, голуби мои, просто выговоры, – невозмутимо продолжил «раздавать серьги» Жмых. – С условием, что части своих квартальных вы отпишете Андрею Ивановичу в качестве компенсации за моральный ущерб… Помимо этого, оперуполномоченному Джамалову полагается путёвка на санаторно-курортное лечение в пансионат «Дюны». От которой он отказался в пользу Совета ветеранов уголовного розыска. Ведь отказался?

Джамалов изумленно-расстерянно воззрился на руководство:

– Кто? Я?.. А! Э-э-э-э… Да. Конечно. Старикам везде у нас почет.

– На этом всё. Дело по Айрапетяну – в архив. Исполнитель – Холин. Идите работайте… И не забудьте сказать спасибо поэту-песеннику.

Обалдевшие «ученики начальной школы» молча покинули кабинет директора.

– От Прилепиной известия какие есть? – поинтересовался Павел Андреевич у Мешка, после того как за «двоечниками» закрылась дверь.

– Вчера вечером прислала мне подробный отчет по «электронке». С утра созванивались. Всё нормально, вроде как прижилась.

– Ну и ладушки. Уверен, что ничего военно-морского за эти две недели там не случится, но ты все ж таки держи руку на пульсе.

– Само собой, – подтвердил Андрей.

– Что у нас ещё? Нового? Хренового? Есть что сказать, по текучке?

– Есть. И новое, и хреновое. Вернее – старое хреновое.

– Ну, начинается! Ей-богу, лучше бы и не спрашивал, – поморщился Жмых, утирая пот со лба. – Давай, вываливай.

– Сегодня утром судья Зимин получил очередное письмо с угрозами.

– Твою дивизию! Это уже какое по счёту?

– Если суммировать с пришедшим на имейл, то третье.

– А мы о скольких наверх докладывали?

– Пока об одном.

– Хреново. Слушай, Андрей, а ты сам как считаешь: за этими угрозами судье реально есть что-то? Или, может, так, просто озорует кто?

– Ох, не знаю, Пал Андреич, – покачал головой Мешок. – И хочется в озорника поверить, да уж больно стрёмно.

– М-да, паскудное дельце.

– А нам в последнее время почему-то только такие и подворачиваются.

– Во-во, – неприятно задумался начальник «гоблинов». – И эта тенденция мне категорически не нравится…

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

учебная база Гидромета,

7 июля 2009 года,

вторник, 13:15

К обеду бригада № 2 возвратилась на базу с полевых работ. По причине хорошей погоды, учебные планы немного скорректировали и на сегодня вне очереди поставили занятия по мензульной съёмке. Так как в дождь не очень-то потопографируешь. Сегодняшнее занятие превратилось для Ольги в самое настоящее мучение. А всё потому, что мензульная съемка ведется с использованием теодолита, в устройстве и принципе работы которого Прилепина так и не смогла разобраться. В результате на все вопросы и непонятки студентов ей, словно Кисе Воробьянинову, пришлось важно надувать щеки и переводить преподавательские консультации в плоскость общефилософских рассуждений. А под конец и вовсе отмахнуться от таковых, сославшись на скверное самочувствие. Дескать, простудилась вчера, ныряючи.

Свалив инструменты и прочий скарб у крыльца, оголодавшие студенты, не заходя в бараки, шумно ввалились в столовую, а Ольга с Анной Бернгардовной, соблюдая достоинство, прошествовали в «штаб». Дабы сначала умыться и привести себя в более-менее божеский вид.

В кабинете начальника базы Спицына царило непривычное, редко случаемое возбуждение. Помимо профессора, в данный момент здесь находилось ещё несколько преподавателей. Учёный народ гудел как разбуженный улей, а сам профессор, заложив руки за спину, прохаживался взад-вперед. По тихо сделанному замечанию Вульф, подобная поза свидетельствовала о том, что Пётр Петрович находится в состоянии высшей степени нервной возбудимости. Словом, атмосфера интриговала.

– О чем витийствуем, господа? – с порога поинтересовалась Вульф.

– Вот, Анна Бернгардовна, полюбуйтесь! – Спицын сгрёб со стола газету и раздражённо сунул её в руки преподавательнице. – Свободная пресса, как выражаются наши студенты, опять зажигает не по-детски!

Ольга заглянула через наставническое плечо: на первой полосе газеты с романтическим названием «Оредежские зори» красовалась передовица-кирпич, озаглавленная незамысловато: «Зачем нам такие студенты?» В качестве оформления к материалу были использованы две фотографии: на одной – обзорное фото учебной базы Гидромета, на второй – какие-то пьяные молодые люди с дебильными лицами и с бутылками в руках.

Выхватывая куски из статьи, Вульф взялась вполголоса цитировать:

«…Дорвавшаяся до свободы городская гопота (просто язык не поворачивается назвать их благородным словом „студенты“) пускается в наших тишайших заповедных краях во все тяжкие: пьянствуют, бранятся, дебоширят. Некогда действительно учебная вузовская площадка превратилась в банальную зону отдыха, где лишенные всякого контроля со стороны преподавателей юные отпрыски отравляют жизнь местному населению и загрязняют нашу с вами уникальную природу…» Вот, подлец, а!.. И кто это у нас такой велеречивый? – Анна Бернгардовна заглянула в подвал, – «Пётр Сидоров». Оригинальный псевдоним, ничего не скажешь.

– Нет, а как вам это понравится! Вот, послушайте! – нервно выхватил у неё газету Спицын. – «Не исключено, что и недавнее зверское изнасилование и убийство Светланы Ларионовой, истерзанное тело которой было найдено в начале прошлой недели, могли стать делом рук так называемых „городских интеллигентиков“. Тем более что труп девушки, якобы случайно, нашел студент, который, опять же якобы, собирал поблизости грибочки. А какие, уважаемый читатель, скажите на милость, могут быть в июне грибы? Разве что те поганки, которые городская молодежь употребляет в качестве галлюциногенов?..» Тьфу, пакость какая! – Профессор отшвырнул газету и продолжил нервно расхаживать по комнате, на этот раз уже страдальчески потирая рукой в области груди. – Я, конечно, понимаю, бумага – она всё стерпит. Бизнес во главе всего, превыше даже здравого смысла – это я тоже очень хорошо понимаю… Но совесть! Хотя бы крупинка! Хотя бы столь почитаемые нашим Президентом наночастицы совести должны же оставаться! Или как?

– Пётр Петрович! Успокойтесь, вам нельзя волноваться! Давайте я вам чаю с мятой заварю? – подскочила к профессору молоденькая аспирантка с кафедры природопользования.

– Да-да, сделайте одолжение, голубушка.

Народ захлопотал по поводу чайной церемонии, а Вульф отвела Ольгу в сторонку и вполголоса пояснила:

– Видите, Иоланта Николаевна, какие у нас тут страсти бушуют? Контрпропаганда лупит из всех калибров. Чую, скоро всех нас до кучи обвинят в отравлении окрестных колодцев, распылении спор моровой язвы и в пожирании христианских младенцев.

– Да уж, дело поставлено на широкую ногу, – поддакнула Ольга, силясь вспомнить, откуда ей известно это словосочетание: «Оредежские зори?» («Ах да, ну конечно!»)

– Анна Бернгардовна, у нас по плану после обеда, кажется, камеральные работы намечены?

– Именно. Так что, пока студенты будут обрабатывать результаты исследований и вычерчивать планшет, вы вполне можете заняться своими делами.

– А нельзя ли в таком разе отпустить Ксению Синюгину с занятий на часик пораньше? Хочу попросить её отвезти меня в Сиверский… По личному делу…

Ленинградская обл.,

пос. Сиверская,

7 июля 2009 года,

вторник, 18:25

Редакция газеты «Оредежские зори» располагалась по соседству со зданием администрации муниципального образования, наглядно демонстрируя тем самым тезис об интимной близости органа исполнительного с органом печатным.

– Ксюша, где-нибудь здесь остановись… Ага… Спасибо. Ну, думаю, что за полчасика управлюсь.

– А мы с Мишкой пока по магазинам прошвырнемся. Вот только, боюсь, полчаса для местного шопинга – это запредельно много. Ладно, сейчас у нас 18:25. Короче, в 19:00 встречаемся здесь, возле машины.

– Иоланта Николаевна, вам там случайно помощь не требуется? Или грубая мужская сила? – галантно предложил свои услуги Супонин.

– Да нет, Миша. Думаю, сама справлюсь.

– Если что, свистите. Мы тут по близости будем.

– Договорились, – улыбнулась Ольга. – Вот только я свистеть не умею…

Все трое вылезли из серебристого «пыжика», подаренного Ксении папой на двадцатилетие, и разошлись в разные стороны: ребята двинули в поселковый универмаг, а Прилепина поднялась на крылечко двухэтажного, чуть скособоченного домика и, толкнув скрипучую дверь, вошла в помещение редакции.

Темный, абсолютно пустынный коридор. Сырые, грубо отштукатуренные стены. Шибающий в нос устойчивый запах плесени… Во внутренних редакционных интерьерах довлел стиль «провинциальное убожество», красноречиво свидетельствующий о том, что о коммерческой успешности газеты «Оредежские зори» говорить не приходится. Ольга постучалась в последнюю по коридору дверь, на которой кривенько красовалась табличка «Гл. редактор», и, не дожидаясь приглашения, зашла.

Константин Павлович Гронский, в затрапезном растянутом-перетянутом свитере и выцветших джинсах, сидел за своим рабочим захламленным бумагой столом и задумчиво пускал колечки в потолок. В минималистически обставленном кабинете привлекали внимание лишь две вещи – огромное, во всю стену окно, выходящее на площадь, и примитивистская картина неизвестного художника, изображающая глухарей на токовище. Притом что в уважающих себя солидных редакциях на этом месте неизменно помещается портрет Президента. На крайний случай – Премьера. В идеале – обоих.

– Добрый вечер, Константин Павлович.

– Это вы?! – Редактор уставился на Прилепину с искренним изумлением. – Какой неожиданный сюрприз! Но, признаюсь, приятный… Здравствуйте, Ольга Николаевна. А я… верите, нет?.. Я вспоминал вас. Да, но как вы меня разыскали?

– Ваша визитка.

– Точно! Что-то я последние дни стал совсем тупить… Проходите, располагайтесь. Чай, кофе, сок? Колодезная вода?

– Кофе, если можно. На колодезной воде.

– Растворимый устроит?

– Без проблем! – подтвердила Ольга, не без опаски усаживаясь в старенькое продавленное кресло.

– Минуточку! – Гронский принялся суетливо хлопотать вокруг электрочайника. – Позвольте узнать, какими судьбами?

– Я к вам по делу. Исключительно на правах нашего с вами случайного знакомства.

– Да я понимаю, что не просто так, в гости. Слушаю вас внимательно.

– Константин Павлович! Вы не могли бы меня представить вашему корреспонденту?

– Какому из двух? Штат у нас здесь, мягко говоря, невелик.

– Его зовут Петр Сидоров. Вернее, я так понимаю, этим незамысловатым псевдонимом он подписывает свои столь же незамысловатые материалы.

– Вы удивительно прозорливы, – выдержав паузу, сказал Гронский, заметно напрягшись, и поставил перед Ольгой чашку. – Петр Сидоров – это… Короче, это был мой материал.

– Ваш?!

– Да, – кивнув, сухо подтвердил редактор. – Готов выслушать ваши претензии…

…Монолог Прилепиной, в котором она попыталась коротенько изложить суть претензий, в общей сложности занял минут пятнадцать. Всё это время Гронский несколько раз пытался было вступить в полемику, но своими доводами еще больше распалял яростную защитницу студенческих прав и свобод.

– …Да перестаньте вы, Константин Павлович! Факты!.. Если здесь и есть факты, то разве что факт публикации недостоверных сведений, порочащих репутацию вуза! Равно как факт публичной клеветы в адрес одного из студентов этого вуза. Я, конечно, догадываюсь, что ваш орган целиком заточен под желания вашей администрации…

– Кто у меня заточен? – недоуменно переспросил редактор.

– Орган. Печатный. А вы какой имели в виду? – огрызнулась Ольга. – Однако вам ли как главному редактору не знать, что ответчиками в суде будете выступать именно вы. А не муниципальная и районная администрации, под дудки которых вы устраиваете эти чёрнопиаровские танцульки! – Здесь взгляд Прилепиной невольно упал на стол, на коем высилась кипа свежеотпечатанных газет. Она демонстративно брезгливо взяла в руки верхнюю и скривила губы в презрительной улыбке: – «Петр Сидоров»… Странно, что вы не додумались изложить этот материал в стилистике коллективного письма. «Мы, нижеподлизавшиеся». Вам самому-то не противно работать по принципу: «Цель оправдывает средства массовой информации»?.. Еще и девушку несчастную приплели…

– Что значит приплёл? – решил все-таки попытаться перехватить инициативу Гронский. – Начнём с того, что это печальное событие действительно имело место быть. Молодая девушка, между прочим девственница, изнасилована, истерзана и убита. В течение недели ее ищут родные, близкие, друзья, милиция. В том числе прочесывают лес. Но никто ничего не находит. Заметьте – это удаётся только вашему студенту. Который, оказывается, имеет привычку гулять в лесу по ночам. Вам самой это не кажется подозрительным?

– Нет, не кажется.

– Это потому, что вы заведомо встали на сторону своих подопечных. Качество, безусловно, похвальное. Вот только, поверьте, жизнь порой подбрасывает нам такие сюжеты… Что же касается вашего вопроса… Скорее, здесь я с вами соглашусь. Мне действительно противно. Противно всем этим, – он горько кивнул в сторону газетной кипы, – заниматься… Вы абсолютно правы, Ольга Николавна: мы полностью зависим от местных властей. Шаг влево, шаг вправо считается побегом. Нет, нас не расстреляют – нас всего лишь выставят на улицу.

Ольга посмотрела на редактора с насмешливым сочувствием:

– Вы так дорожите этим местом?

– Лично я – нет. Но у меня в штате, помимо двух корреспондентов, еще есть корректор, фотограф, бильд-редактор, верстальщик и бухгалтер. Итого семь человек. Местной администрации ничего не стоит одним распоряжением сменить всю нашу команду. Учитывая, что других печатных изданий здесь нет, это гарантированно означает безработицу. А у них у всех семьи. Это я могу в любой момент подорваться и вернуться в Питер. Устроиться хоть копирайтером. Они – не могут.

– Так вы что, не местный? Питерский?

– А что, непохоже?.. Впрочем, пожалуй, да. К сожалению, ассимилироваться в окружающем убожестве особого труда не составляет… До недавнего времени я работал в нескольких крупных питерских газетах. Причём весьма серьезные люди признавали за мной, минимум, небесталанность. Однако в конечном итоге это не спасло.

– А что случилось? Не спасло от чего?

– Меня вышибли, – нехотя признался Гронский. – Под зад коленом. Невзирая на прежния заслуги.

– За что вышибли?

– А вот за то самое. За неправильное понимание линии партии. За собственное мнение. За ершистость. За неуживчивость. И это притом, что беспристрастных журналистов не существует в природе. Беспристрастность в СМИ – это или неспособность, или нечестность. К сожалению, это не я первый сказал. Но подписываюсь здесь под каждой буквой.

– И тогда вы решили перебраться в провинцию?

– Ага. Решил поменять столичную нечестность на областную неспособность.

С улицы раздался резкий протяжный сигнал клаксона. Гронский, вздрогнув от неожиданности, подошёл к окну и внимательно всмотрелся: на площади, строго напротив редакции, возле новенького «пежо» стояли двое молодых людей – парень и девушка.

– Это не за вами? – не отводя взгляда, почему-то подсевшим голосом спросил у Ольги редактор.

– За мной, – подтвердила Прилепина и посмотрела на часы: – В самом деле, заболтались мы с вами.

– Это что, ваша студентка?

– Да. А что вас смущает?

– Ничего.

– Константин Павлович, а вы не находите, что она очень похожа?

– На кого? Похожа?

– На убитую девушку? Её фотография на днях была опубликована в «Тайном советнике».

– Не знаю. Я… я не видел этой публикации…

– Ну, мне пора! – поднялась из-за стола Ольга. – Я поняла вашу мотивацию, Константин Павлович, и приняла к сведению вашу точку зрения. Мне на самом деле искренне жаль и вас, и ваших людей. Вот только хочу предупредить сразу – мы всё равно не намерены спускать это дело на тормозах.

– Я понимаю, – Гронский медленно отошёл от окна. – Более того, у меня есть кое-какие соображения на этот счет.

– Какие соображения?

– Мне потребуется некоторое время, чтобы грамотно их сформулировать. Вы не станете возражать, если завтра я, возможно, нагряну к вам с ответным визитом?

– Да ради бога, приезжайте. По крайней мере сможете своими глазами убедиться, что не так страшен черт – как его малютка… Всего доброго, Константин Павлович… Да, вы позволите? Экземплярчик? А то у нас на базе этот номер мгновенно сделался раритетом.

– Да хоть всю пачку, – рассеянно предложил Гронский.

Ольга взяла со стола несколько газет и вышла из кабинета. А редактор торопливо вернулся к окну и сосредоточенно принялся наблюдать за тем, как она выходит из подъезда, перебрасывается парой фраз с молодежью, после чего все трое садятся в машину.

Серебристый «пыжик» уже давно скрылся из виду, а Гронский так и продолжал стоять, прижавшись лбом к оконному стеклу.

И о чём-то напряжено думал-думал-думал…

Санкт-Петербург,

7 июля 2009 года,

вторник, 20:35

– …Моя б воля, я бы таких просто стрелял! Таких, которые без цели, без какой-то видимой надобности людей гасят направо и налево. Америкосы, к слову, именно так и поступают при задержании.

– Да успокойся ты, Женька! Дадут ему пожизненное, стопудово дадут. При таком общественном резонансе никто Евсюкова отмазывать не станет. Они же там, наверху, не идиоты. Вот только откуда в тебе, Евгений, столько кровожадности? Вроде бы книжки умные читаешь – философов, гуманистов разных. А сам при этом за смертную казнь агитируешь.

– Да, я за смертную казнь на нынешнем этапе исторического развития России! – запальчиво взялся объяснять Крутов. – Но это не от кровожадности и не от того, что её возвращение серьезно изменит криминогенную обстановку. Опыт показывает, что это не так. Просто пожизненное заключение, его условия в нашей стране таковы, что оно напоминает древнюю китайскую пытку каплей воды, которая ежеминутно падает человеку на темечко. Человек постепенно сходит с ума и медленно умирает. По большому счету, мы никогда и не отказывались от высшей меры, только сейчас приводим ее в исполнение абсолютно садистским способом – содержим преступника в таких условиях, что он живет в аду на земле!

Этим вечером в релакс-комнатушке «гоблинов» проходила небольшая стихийная вечеринка, посвященная счастливому избежанию Григорием и Ильдаром серьёзного наказания за июньский косяк со свидетелем. Как водится, с каждой опустошаемой бутылкой градус пьяных базаров, вкупе с пьяным же пафосом, нарастал. И в какой-то момент наличествующий в курилке народ уже не столько пил, сколько до хрипотцы, с легким матерком, перебивая друг друга, спорил: «за жизнь», «за службу» и за глобальное «что же будет с родиной и с нами?».

– А по мне так здесь не всё столь однозначно, – заявила порядком захмелевшая Наташа Северова. К слову, в подобных дискуссиях она традиционно участвовала наравне с мужчинами. И отнюдь не в качестве «блондинки». – К примеру, если человек пьяным за рулем влетает на остановку, давит четверых ни в чем не повинных прохожих, то получает за это шесть лет. А здесь, в случае с Евсюковым, за два трупа – и сразу пожизненно?

– Наталья, не забывай! Евсюков был сотрудником милиции, – напомнил Вучетич. – В данном случае это должно рассматриваться как отягчающее обстоятельство.

– Да брось ты! В момент стрельбы, судя по всему, он вообще был… марсианином. По крайней мере лично я никогда не поверю, что человек, находясь в здравом уме и в твердой памяти, может совершать такие вещи.

– То есть ты его как бы оправдываешь, что ли? – поразился Григорий.

– Я не оправдываю. Я всего лишь пытаюсь понять: зачем ему было это нужно? Это же фактическое самоубийство! Всё равно как на самолете в небоскреб вдолбаться… Он что, рассчитывал оттуда уйти незамеченным? Он какую-то выгоду материальную с этого поимел? Я не говорю, что Евсюков хороший и что его надо в жопу целовать…

– Ф-фи, Натали! Здесь же джентльмены! – изобразил негодование Джамалов. – Жопа! Неужели трудно подобрать синоним? Ты ведь всё-таки аналитик.

– Да запросто! Седалище. Задница. Пятая точка. Тухес. Гузно. Нижний бюст. Очко… Так вот, насчет вменяемости. Да не может вменяемый человек такие вещи сделать! Просто потому, что ему это незачем. Я бы поняла, если бы Евсюков убил каких-то свидетелей. Видевших, допустим, как он получает взятки. Тогда – да. Ужас, конечно, но – верю. Отчасти понимаю. А просто так зайти в магазин, начать шмалять и считать это нормальным… Почему одних в аналогичных ситуациях сажают в дурку, а других закатывают на пожизненное? Только из-за пресловутого общественного резонанса, что ли? Что за двойные стандарты?

– Знаешь, Наташ, мне кажется, здесь не в двойных стандартах дело, – нахмурился Холин. – Общественный резонанс, он ведь тоже не на пустом месте возник. И не один только Евсюков тому виной. Просто у любого механизма существует определенный предел прочности. И в нашей с тобой краснознамённой он давно превзойден. Именно поэтому она в народе не любима и не уважаема. Оно бы и ладно – мы бы как-то ужились и без взаимной любви, ограничившись фиктивным браком, – но ведь милицию еще и боятся! Вот это, на мой взгляд, самое страшное.

– Эт-точно! – поддержал Григория Вучетич. – Причём боятся всех её представителей поголовно. Без оглядки на иерархию должностей и званий, которая столь много значит в системе координат МВД.

– А всё потому, что обывателю и в самом деле всё равно, кто завтра заедет ему в рыло: холёный, краснорожий сержант ППС или, к примеру, степенный, породистый офицер РУБОП. Тем более что между первым и вторым принципиальной разницы нет никакой. Просто первый мечтает о том, чтобы когда-то стать вторым. А второй им уже стал и теперь мечтает о чем-то более возвышенном.

– Например, о пенсии по выслуге лет.

Народ дружно повернул головы: оказывается, Мешок, в свойственной ему манере, незаметно проскользнул в курилку и молча наблюдал за пьяными дебатами подчинённых.

– Ф-фу, Андрюха, так ведь и заикой можно сделаться! – облегченно выдохнул Виталий. – Мы ж были уверены, что всё начальство после совещания домой свинтило.

– А я, вишь, вернулся.

– Надеюсь, без Олега Семеновича?

– Без. Так что можете продолжать. Да, а что за повод?

– Гришка с Ильдаром амнистию празднуют.

– Во-во! Объясни ты нам, двум идиотам, по какому, собственно, поводу амнистия? – набросился на Андрея с расспросами Холин.

– А это и не амнистия вовсе, – улыбнулся тот в ответ и пояснил: – Это всего лишь замена ожидаемого расстрела бессрочными каторжными работами.

– Всё едино. На дворе ведь вроде как не красный день календаря?

– А красный в Главке вчера был.

– А что там у них стряслось?

– Вчера были произведены массовые задержания членов ОПГ Литвина. В том числе повязали его самого.

– Ни фига себе! – изумился Джамалов. – Это ж как они на такое сподобились? Самого Литву!

– Литвина удалось приземлить на основании показаний, которые успел дать Айрапетян. А киллер, которого ты, Ильдар, условно опознал по фото, есть не кто иной, как бригадир Литвы по кличке Зеча. Это от «Зенит, чемпион!». Говорят, большой поклонник футбола. Вечно ходит в «зенитовском» шарфе.

– Его тоже взяли?

– Пока нет, ищут. Но, если возьмут, будут раскручивать его на Литву как на заказчика убийства. По сравнению с вменяемым тому рейдерством, этот вариант для следствия гораздо перспективней, а потому предпочтительней. Словом, по иронии судьбы, убийство Айрапетяна пришлось очень кстати: мавр сделал свое дело – мавра можно завалить.

– Чудны дела твои, Господи! – покачал головой Григорий. – Слушай, а чего нам шеф с утра по поводу Тараса говорил? Поэту-то за что спасибо?

– За раздолбайство, как ни странно. Да, кстати, а где сам-то?

– Как обычно. На очередные блядки ускакал.

– И, как обычно, наврал, – усмехнувшись, поправила Наташа. – По-моему, донжуанский список Шевченко существует исключительно в его патологически больном воображении.

– Да бог с ними, с бабами его, – нетерпеливо встрял меж ними Джамалов. – Так что там за история? С каким раздолбайством?

– Шевченко сопроводиловку по Айрапетяну ещё накануне должен был в УРе согласовать. Но, как обычно, проваландался. В итоге вышло, что в день убийства бухгалтер официально не был передан нам и формально его отправка в Нижний лежала в зоне ответственности уголовного розыска, – объяснил Мешок. – В общем, всё получилось случайно. Хотя обычно у нас так и планируется… Ладно, народ, вы тут допивайте, конечно. Только без фанатизма! А я поехал. Подустал сегодня, от всех этих совещанок идиотских.

– Андрей, ты меня до метро не подбросишь? – попросила Северова.

– Зачем до метро? Я могу тебя прямо до дома подвезти.

Наташа посмотрела на Мешка с пьяной прищуринкой:

– Даже так? Ну, смотрите, господин майор. Я вас за язык не тянула.

– Вах! Зачем сейчас едешь, джан! Так хорошо сидим, да?! – придуриваясь, запричитал Ильдар и притянул Северову к себе. – Слющай, никуда не отпущу! Ночью поедем, такси возьмём, да?!

– Ночью? В такси? С лицом кавказской национальности? Ни-за-что! Я девушка порядочная! – хохотнула Наташа, высвобождаясь. – Андрей, буквально две минуты подождёшь, ладно? Я только… Носик, короче, припудрю…

* * *

Давно это было, года три назад, а может, даже и чуть раньше, не суть. Случилось тогда между Мешечко и Натальей то, что в народе принято называть служебным романом. В ту пору Андрей был начальником отделения в знаменитом «убойном» отделе уголовного розыска, где под его руководством, в частности, тянул лямку опера и Гриша Холин. У последнего, к слову, имелось гораздо больше прав на наноруководящую должность, но все его ментовские достоинства (опыт, профессионализм, выслуга, звание) перевешивались одним-единственным недостатком – повышенной склонностью к злоупотреблению алкогольными напитками. Нет, конечно, в этой части Мешок также не был ангелом и, что называется, прикладывался регулярно. Однако согласитесь, что между «регулярностью» и «запойностью» дистанция всё-таки огромного размера? А вот Наташа Северова на тот момент подвизалась в одной из самых блатных служб питерского Главка. А именно – в пресс-службе, куда она попала исключительно стараниями… Впрочем, об этом чуть позже.

Однажды команде Мешка крупно подфартило: по горячим следам им удалость поднять громкое убийство крупного питерского бизнесмена. Причём оперативники вычислили и задержали как непосредственно самого убийцу, так и заказчика преступления, что по нынешним временам большая редкость. Тема получила большой резонанс и была подхвачена большинством городских СМИ. Так что неудивительно, что вскоре Андрею позвонили из пресс-службы Главка и, ссылаясь на указание верховного главнокомандования, приказали прибыть лично и под запись рассказать об очередной героической страничке в нелёгкой жизни сотрудников уголовного розыска. Вот Мешок и прибыл. А по прибытии на место встретился и познакомился с Наташей. И уж так познакомился, что тем же вечером (благо накануне жена с дочерью укатили на юга) они с Северовой до полуночи кутили в ресторане, а после оказались в одной постели в богато обставленной трехкомнатной квартире на проспекте Металлистов.

Здесь надо сказать, что Наташа до сих пор с теплотой вспоминала то доселе неведомое ей ощущение, с которым она проснулась тогда рядом с Андреем. И удивилась вовсе не отсутствию лихорадочного «погуляли» и не исчезновению синдрома «убирать глаза в сторону». Она удивилась абсолютному спокойствию и желанию обнять. И хотя тем утром буквально через каких-то пару часов с дежурства должен был вернуться ее благодетель, она не ринулась с ходу зачищать и выпроваживать Андрея со словами «созвонимся».

В тот раз, уходя от Северовой, на первом этаже Мешок интуитивно вскрыл нужный почтовый ящик и, помимо всего прочего скомканного, в его руках очутился конверт на показавшееся подозрительно знакомым имя. Андрей разорвал и прочитал. Опера, они ведь такие… Как гинекологи. Не важно содержание – важно обращение. Мешок пробежался по строчкам и повторил «Ой-йо!», но уже в иной интерпретации. «Нам поперло… Или наоборот…» – пошкрябал затылок опер и по приезде в контору осторожно навёл справки. Так он узнал, что Наташа Северова в недавней прошлой жизни работала парикмахером в элитном салоне на улице Чайковского, куда, по-соседски, так любили наведываться милицейские бонзы. И что переквалифицироваться в аттестованные сотрудники милицейской пресс-службы ей помог не кто иной, как заместитель начальника УБЭП ГУВД полковник милиции Турвиненко. С которым Наташа, выражаясь скучным юридическим языком, сожительствовала на протяжении последних полутора лет.

От осознания сего факта Андрею сделалось немного неприятно. В большей степени, наверное, потому, что ему был персонально неприятен сам полковник Турвиненко, о котором Мешок знал и слышал много разного всякого. Но на развитие их с Наташей отношений это неприятие практически не повлияло: до конца месяца они встречались ещё, минимум, раз пять-шесть, и все эти встречи неизменно заканчивались альковной близостью. По ведомству, естественно, пошли разговоры. Да и тьфу на них! А потом часть мужиков-сослуживцев, тех которые здоровы и в прямом, и душевном смысле (здесь, в первую очередь, Гришка Холин), как гаркнули всем неугомонившимся! «Камыши» тут же и успокоились.

Но потом из отпуска вернулись Лера с Алиской, и на смену «бабьему лету» постепенно пришла тётка-осень, а за ней и старуха-зима. Встречи сделались нечастыми, а потом постепенно и вовсе сошли на нет. Инициатива, а вернее безынициативность, в данном случае исходила исключительно со стороны Андрея. Которого и служба затянула, и быт заел. Но самое главное – в какой-то момент Мешок почувствовал, что Наташа всё больше и больше привязывается к нему. А почувствовав – испугался, так как на тот момент ещё не был морально готов радикально менять что-то в своей более-менее устоявшейся жизни. Словом, его пока ещё вполне устраивало то, что категорически не устраивало Северову. На том они и разошлись. И каждый остался при своих. Правда, такой вод парад приоритетов продолжался относительно недолго.

Примерно полгода спустя в Северной столице разразился большущий скандал: в отношении загодя списанного из органов полковника Турвиненко возбудили уголовное дело сразу по нескольким «злоупотребительским» статьям. До тюрьмы, как водится, дело не дошло – что-то замяли, что-то простили «за давностию лет», – однако крови у полковника бывшие коллеги попили немало. А посему, после того как решением суда дурная карма Турвиненко оказалась полностью очищенной, тот не стал восстанавливаться в должности, а решил посвятить себя большому бизнесу. В чем, благодаря полезным связям и знакомствам, очень быстро преуспел. А преуспев – сначала сменил модельный ряд своих авто и квартир, а в скорости – модельных ряд своих женщин. Так Наташа сперва лишилась жилья на Металлистов, а затем перед ней замаячила угроза увольнения – слишком уж много претенденток имелось на её козырное место в пресс-службе. Самостоятельные попытки Северовой уйти переводом в другое подразделение успехом не увенчались: видимо, брать на службу женщину скандально офоршмачившегося замначальника УБЭП считалось плохой приметой.

И вот тут-то ей по старой дружбе-памяти помог Мешок, которого только-только назначили на должность заместителя начальника будущих «гоблинов». Определённые сомнения у него, безусловно, имелись: как известно, хуже нет устраивать к себе на работу родственников или друзей. Экс-любовниц – тем паче. И всё-таки в какой-то момент Андрей решился, а решившись, сумел убедить Жмыха взять Северову на должность аналитика. И, как показало время, не прогадал. При всех своих закидонах и наличии за душой всего-навсего средне-технического (парикмахерского) образования, Наташа зарекомендовала себя как человек и легкообучаемый, и на лету схватывающий. Более того, с приходом Северовой былые отношения если не возобновились, то получили, скажем так, новое наполнение. Теперь их общение большей частью сводилось к взаимным словесным пикировкам, но при этом периодически Наташа позволяла Мешку совершать «доступ к телу». И тогда у Андрея внезапно нарисовывались экстренные служебные командировки и внеплановые суточные дежурства. Неизменно проходившие в тесной, но уютной «однушке» на Ленинском, на съём которой у Северовой ежемесячно уходила треть её милицейской зарплаты.

Ну да не зарплатой единой жив человек. В том смысле, что в окружении Наташи появилось немалое количество мужиков, готовых по первому зову оказать содействие и выказать сочувствие молодой, одинокой красивой женщине с квартирой. Словом, на жизнь хватало. А вот с настоящей любовью, с дружбой настоящей, дела у Северовой обстояли много хужее…

– …Так, может быть, я поднимусь? – поинтересовался Андрей и по-свойски интимно положил ладонь на голую Наташину коленку. До Ленинского они удачно долетели за двадцать минут – толком даже наговориться не успели. И теперь вроде как наступил момент расставания. Притом что расставаться Мешку совсем не хотелось. Тем более что сегодня для того имелись все необходимые предпосылки.

– А что, послушный супруг этим вечером домой не торопится?

– Абсолютно не торопится.

– Вы снова выписали себе служебную командировку?

– Этого даже не потребовалось. Мои нынче на даче.

– Ах вот оно что! А я-то, дура, сижу-гадаю: и чего это мы сегодня столь неприлично любезны? – насмешливо протянула Северова и возвратила ладонь Андрея на прежнее место. – Извини, но сегодня не получится.

– Почему?

– По чекану! Не хочу.

– А вот я очень даже хочу! – ухмыльнулся Мешок и попытался притянуть Наташу к себе.

– Руки! – требовательно приказала Северова, уворачиваясь. – Держите себя в руках, господин заместитель начальника.

– Натах, ты чего?!

– А ничего! Ежели у вас либидо из штанов наружу просится и терпеть совсем невмоготу, поезжайте на Невский и снимите там себе девочку. А если с деньгами туго, на девочку не хватает, вон: два километра до площади Победы, а оттуда по прямой – по Киевскому шоссе. За час с небольшим вполне себе до Сиверской доберетесь. До разлюбезной Иоланты Николаевны. Цветочки там пособираете, птичек послушаете. Ну и, глядишь, чего другое сообразите.

– Блин, Натаха! Ну Прилепина-то здесь при чём?

– А я при чём?!!

– Просто я думал…

– Что ты думал?!!! – окончательно завелась Северова. Не без алкогольного, к слову, подсоса. – Ты думал, что, устроив мне перевод в «гоблины», совершил тем самым величайшее благодеяние? Расплачиваясь за которое, я отныне должна трахаться с тобой всякий раз, когда твоя благоверная будет уезжать на дачу? Так?! А тебе не кажется, что ты малость задрал ценник? И что пришла пора чётко определиться: сколько ещё соитий я осталась тебе должна? Пять? Десять?

– Ну, знаешь!.. – возмущенно вспыхнул Андрей.

– Не знаю! И знать не хочу!!!

Наташа выскочила из машины, хлопнула дверью так, что на первом этаже, проснувшись, испуганно залаяла собака, и уже через пару секунд, грохоча каблучками, скрылась в своём подъезде.

Обалдевший от такого вот внезапного и ничем, по его мнению, не мотивированного приступа ярости («разве что водка у них была палёная?»), Мешок, нервно закурив, какое-то время посидел в машине, размышляя: стоит ли подниматься и пробовать исправить ситуацию? В конечном итоге решив, что не стоит, он сплюнул досадливо и уехал. Не за девочками на Невский, не в Сиверскую к Ольге, а всего-навсего домой. Спать. В гордом, хотя и не шибко приятном одиночестве.

Самое забавное, что по дороге до него дозвонилась… Прилепина. После разговора с которой Андрей вдруг поймал себя на мысли, что пьяное теоретическое предложение Наташи навестить этой ночью Ольгу в сущности имело под собой определенный практический смысл. Вот только разворачивать машину и пускаться в обратный путь было бы слишком: и тяжко, и лениво.

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

учебная база Гидромета,

7 июля 2009 года,

вторник, 22:54

Около одиннадцати вечера Прилепина, уже переодевшаяся в гигантского размера футболку с логотипом фирмы экс-супруга (идеальная ночнушка в условиях, приближенных к полевым), позвонила Мешку. Не желая откладывать свежеиспеченную проблему на неопределённое потом, она попыталась убедить начальство в необходимости организовать достойный отпор коварным интригам господина Чугайнова. Вот только выходило это у неё предсказуемо «не очень». У Мешка своих проблем – как служебных, так и личных – имелось выше крыши. А тут ещё какие-то местечковые бодания и заморочки.

– …Да я всё понимаю, Андрей Иванович!.. Да!.. Я понимаю, что не наш профиль. Просто хочется хорошим людям помочь!.. Я не знаю. Может, компромат какой на этого Чугайнова есть. Или что-то подобное… Ничего и не шантаж! Просто надо поставить зарвавшегося чинушу на место!.. Кто?.. Нет, редактор здесь не при делах. Уверена… Я так понимаю: ему приказали – он написал… Да… Кстати, помните того молодого мужчину, на «опеле», который любезно остановился и подбросил меня до базы? Так вот он и есть тот самый редактор… Да… Константин Павлович Гронский… Что? А! Глава муниципального образования – Александр Александрович Чугайнов. Да, Сан Саныч. Может, попросить Наташу, когда у нее будет время, покидать его по базам?.. Спасибо, Андрей Иванович… Ах да, всё забываю спросить: вы в курсе, что информация по убийству Светланы Ларионовой уже просочилась в СМИ?.. Да, «Тайный советник». А Жмых утверждал, что никто ничего… Понятно… В роль преподавательницы? Да вроде бы вошла. Сегодня, правда, была на грани провала. С этим чёртовым теодолитом… Долго объяснять, потом. Ой…

Это в комнате Прилепиной внезапно мигнул свет, и свешивающаяся с потолка на проводе лампочка погасла.

– …Ой, Андрей Иванович, извините. У меня тут что-то свет барахлит… Да… Всё, спокойной ночи. Завтра созвонимся.

Ольга отключила телефон и на ощупь сдвинула занавеску на окне. Стало чуть светлее, но ненамного. Она прислушалась: за дверью, откуда начинался длиннющий барачный коридор, вроде как скрипнули доски пола. Включив слабенькую подсветку на мобильнике, Ольга подошла к двери – так и есть: в коридоре явно кто-то шоркался.

– Кто здесь?

Ответом ей было молчание и звук удаляющихся шагов. Еще через пару секунд тихонечко хлопнула входная дверь. Ольга взяла в руку уже использовавшийся в качестве средства самозащиты молоток и, сдвинув щеколду, осторожно выглянула в тёмный коридор – никого. Крепко сжимая рукоятку, она крадучись добралась до двери, вышла на крыльцо и, осмотревшись по сторонам, углядела в ночи силуэт фигуры, поспешно удаляющейся в сторону спортивной площадки и бараков, в которых квартировали парни.

– А ну стой! – придав голосу максимум свирепости, крикнула Прилепина и воинственно потрясла в воздухе молотком. Поняв, что её (фигуру) обнаружили, та резко припустила в сторону и скрылась в близлежащих кустах. Организовывать преследование в одиночку Ольга благоразумно не стала, а посему просто вернулась в барак и основательно «забаррикадировала» входную дверь. Размышляя об этом странном происшествии, она направилась было к себе и… встала как вкопанная: сначала застыв в изумлении, а секундою позже – заколотившись в неслабом мандраже.

На стене, рядом с комнатой Раи, красовался давешний, выведенный кроваво-алым знак бесконечности. В подслеповатом мерцании корпускул света, испускаемых разряжающимся мобильником, картинка сия смотрелась особенно жутко.

Хичкок, что называется, отдыхает!

Санкт-Петербург,

8 июля 2009 года,

среда, 10:18

Этим утром в оперской «гоблинов» было непривычно пустынно. Так что в противоположных углах огромной комнаты сейчас наблюдались лишь два «оазиса»: заступивший дежурным на сутки Шевченко и оперуполномоченный Северова. Совмещая должности аналитика и делопроизводителя, Наташа по сути была единственным в конторе аттестованным сотрудником, к коему можно применить столь распространенный ныне социальный статус «офисный работник».

Северова со злобным выражением каменного лица клацала по клавиатуре, видимо, сочиняя очередной ответ на очередной запрос. Словом, занималась делом. А вот на откровенно скучающего Тараса накатил редкий приступ «енотизма». В данный момент он наводил порядок в ящиках стола, богатых разнообразным полезным и не вполне хламом. Таковым, в частности, являлись: куски шоколада, журналы знакомств, ненужные бумаги, пустые пачки от сигарет, гильзы от «ПМ», презервативы, фотографии девушек с дарственными надписями и прочая-прочая-прочая. Порядок наводился путем незатейливого вываливания содержимого ящиков на стол с последующей обстоятельной сортировкой.

– Привет честной компании! – В оперскую, утирая пот со лба, завалился Мешок. – Уф-ф, ну и жара на улице! Градусов двадцать пять, не меньше. Ого! А это что тут у нас? Переучёт вечных ценностей или уничтожение улик?

– Да флешку, блин, где-то посеял, – объяснил Тарас. – Никак найти не могу.

– Понятно. «Три солдата срочной службы ищут девушку для дружбы». Дай-ка мне служебный журнал.

– Да его еще не заполнял – сам видишь, и без того зашиваюсь. Да там и заполнять особо нечего: Кульчицкий повез молодого и Виталю на стрельбы.

– А почему Виталю, а не нашего Тиля Уленшпигеля?

– Жека у шефа на день отпросился – в Москву уехал.

– На фига?

– Да там у него с роднёй чего-то. Не то крестины, не то поминки.

– Ясно. А Холин где?

– Гришка в суде. Сегодня Извицкая показания дает. На Монаха.

– Точно, совсем из башки вылетело. А Ильдар?

– Ильдара «убойники» дернули. Опять чего-то по киллеру хотят. Иоланта, свет Николаевна – в деревне. Мы с Натахой – бдим. Кнопки – молчат. Смежники-заказчики, слава богу, тоже. Вот, собственно, и всё.

– М-да, как-то всё не задорно… Наташ, удалось что-нибудь накопать по муниципальному главе из Сиверской?

– Работаю, сейчас закончу! – раздраженно, не отрывая взгляда от монитора, отозвалась Северова. – У меня, между прочим, с утра объезд был. Плюс штабу срочно статистика за июнь понадобилась.

– А я, между прочим, тебя ни в чем и не упрекаю, – миролюбиво сказал Мешок, пытаясь погасить страсти.

Но не получилось – Северову понесло:

– Вслух – не упрекнул. А подумать – подумал.

– Ты чего сегодня такая, словно с цепи сорвалась?

– А ничего! Одному – то, другому – это. Натаха напечатай, Натаха накопай, Натаха сгоняй туда, Натаха съезди сюда. И всем – бегом! Всем – срочно! Вон, новенькую, только появилась, так сразу на природу, на парное молочко. А я целыми днями – как лошадь свадебная: рожа в цветах, а жопа – в мыле… Да и какие там в жопу цветы!

Северова финальным нервным аккордом остервенело клацнула «мышкой». В ответ рядом с ней утробно заурчал принтер, выводя справку.

– На, забирай своих провинциалов!

– А почему ты говоришь о Чугайнове во множественном числе?

– Ты вчера позвонил (Я уже спала, между прочим!)… И назвал две фамилии – Чугайнов и Гронский.

– Да я этого редактора просто обозначил. Чтобы ты газету быстрее нашла и на состав учредителей пробила. Сам по себе он мне на хрен не сдался.

– Знаете что, товарищ начальник?! – зарычала Наташа. – Надо грамотно и четко ставить служебную задачу. Я тут, как дура, валандаюсь с этими! Специально на работу пораньше приехала! А он, оказывается, «просто обозначил»! Тьфу!

Наташа сгребла со стола сигареты и, рассерженная, выбежала в курилку.

– Не удивляйся, Андрюх, она сегодня с самого утра такая, – пояснил Тарас. – Словно с цепи сорвалась. Может, критические дни? – Шевченко поворотился к висящему на стене календарю. – Надо бы начать отмечать, что ли? Чтобы в следующий раз подготовиться, – он обвел красным фломастером текущее число. – Андрюх, не знаешь, менструальный цикл обычно через сколько повторяется?

– У всех по-разному. В среднем около месяца, – с видом знатока ответил Мешок, на самом деле будучи прекрасно осведомлен в причинах нынешнего настроения Северовой. Он забрал с принтера справки, улёгся с ними на диван и погрузился в свежеотпечатанное чтиво…

…С муниципальным главой Мешечко разобрался минут за десять. Судя по информации, которую собрала Наталья, был Сан Саныч Чугайнов самым натуральным жучарой. «Выжига и плут», по ёмкому выражению мессира Воланда. Взять хотя бы эпизод с его попаданием в муниципальные депутаты: оказывается, все остальные претенденты на сей мандат требовали отмены результатов голосования по кандидату Чугайнову А. А., в связи с нарушениями областного и федерального законов о выборах, выразившимися в попытках подкупа и физического воздействия на электорат. По данным кандидатов, в день выборов в общественные приемные с самого утра стали поступать многочисленные жалобы как письменные, так и устные от избирателей на то, что им предлагают деньги от 50 до 100 рублей, водку, чтобы они проголосовали за кандидата Чугайнова. Порой предложения сопровождались угрозами физической расправы с непокорными избирателями и членами их семей в случае отказа голосовать. Прокуратурой Гатчины даже возбуждалось уголовное дело по статье 141 УК РФ (воспрепятствование осуществлению избирательных прав или работе избирательных комиссий). Вот только дело окончилось ничем, и окружная избирательная комиссия признала выборы состоявшимися.

– …Вот так у нас братва и заходит в депутатство, – подытожил краткий пересказ этой выборной истории Андрей и лениво выругался. – Прикинь, Тарас: фактически Чугайнов, имея тогда рейтинг всего 6,6 %, по итогам выборов получил 33,8 % голосов.

– Ну и молодца! – одобрительно крякнул продолжающий шмон Шевченко. – Значит, варит котелок у человека. Да и грех не воспользоваться ситуацией, ежели избиратели сплошь лохи и кретины. И вообще, жизнь надо прожить так…

– …Чтобы еще раз не захотелось, – докончил за него Мешок. – Ладно, с вами, товарищ, давно всё ясно. Равно как с вашей политической платформой и зиждущейся на ней гражданской позицией.

– Да! Я в душе – либерал. И не вижу в этом ничего зазорного!

– «Человек он был новой породы: / Исключительно честь понимал / И безгрешные даже доходы / Называл воровством, либерал!» Вот каким должен быть, по мнению поэта Некрасова, истинный либерал… Мотайте на ус, поэт-песенник. А для начала, хотя бы отпустите усы. Такие же, как у вашего знаменитого тёзки.

Андрей отбросил на пол справку на Чугайнова и, закинув ногу на ногу, занялся изучением биографии журналиста Гронского. Раз уж Наталья так перестаралась.

– …Гронский Константин Павлович… 1976 года… в девятилетнем возрасте остался без родителей… школа-интернат… не служил… журфак СПбГУ… так… начинал в «Вечернем Петербурге»… далее… ого! «Золотое перо» в номинации «Дебют года»… потом «Коммерсантъ», «Невский вестник»… вплоть до… вплоть до сентября 2008 года… Интересно… а в марте 2009-го «Оредежские зори».. М-да, карьера из серии «то взлет, то посадка»… Странно, почти четыре года заведующий отделом политики в «Невском вестнике». Чегой-то его вдруг к земле потянуло? Прямо толстовец какой-то…

– «Невский вестник»? – прислушался к его бормотанию Тарас. – У меня там девка знакомая работает. Или работала. Мы с ней больше года не виделись. Прикинь, Евой зовут?

– Журналистка?

– Да нет, какое там. Что-то типа секретарши на ресепшене. Короче, перхоть офисная.

– Э-э, не скажи. Секретарша суть есть идеальный источник информации. У тебя ее координаты сохранились?

– Визитка есть. Я почему и вспомнил за «Невский вестник» – она мне буквально только что на глаза попадалась.

– Тарас, не в службу – поищи, а?!

– Вот, блин, шлёпнул на свою голову, – сварливо пробурчал Шевченко. Тяжело вздохнув, он вынул из пазов уже перебранный ящик, снова высыпал его содержимое на стол и взялся в нём рыться.

– И все-таки, какого хрена он ушел из «Невского вестника» в провинциальный боевой листок? – продолжил вслух размышлять Мешок. – И где до этого тусовался в течение почти шести месяцев?

– Во, нашел.

Шевченко переправил Андрею картонный прямоугольник визитки.

– Мерси. Так, что тут у нас? Неизбежная… хм… Во фамилия, а? Неизбежная Ева Владимировна. Слушай, ничего если я ей позвоню?

– А мне-то что? Звони, если хочешь.

– На тебя ссылаться?

Тарас задумался, вспоминая былое, после чего решительно замотал головой:

– Не, лучше не надо. Мы с ней… того… Короче, Андрюх, если что – ты меня не знаешь!..

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

учебная база Гидромета,

8 июля 2009 года,

среда, 15:40

После обеда, когда студенческая бригада за № 2 продолжила на Оредеже занятия по измерению расходов воды, к Ольге подошёл Кирилл, которого гоняли в барак за исправным секундомером, так как имеющийся в наличии категорически отказывался заводиться.

– Иоланта Николаевна, вас там, у ворот, какой-то мужик спрашивает.

– Что за мужик?

– Не знаю. На синем «опеле» приехал. Говорит, вы с ним договаривались.

Вспомнив, что синий «опелёк» имеется у Гронского и что они действительно накануне вроде как договаривались, Ольга направилась к капитанскому мостику Вульф.

– Анна Бернгардовна, вы не будете возражать, если я вас ненадолго покину?

– Да ради бога. Ступайте, голубушка. Всё равно, думается мне, что через полчасика мы закончим. Если, конечно, Синюгина не утопит вертушку… Кстати, вы, помнится, сегодня к сыну собирались? Так и поезжайте себе. Мы тут и без вас сдюжим.

– Спасибо, – поблагодарила Прилепина, никак не ожидавшая такого щедрого подарка, и торопливо направилась к воротам. Крайне заинтригованная тем, какие такие соображения намеревается ей озвучить главный редактор муниципального листка. Вчера вечером Ольге показалось, что пресловутые «соображения» Константин Павлович выдумал с ходу. Исключительно для проформы, дабы не выходить из неприятного разговора уж совсем конченым продажным писакой. А вот – подишь ты! Сдержал слово, в самом деле приехал…

– …Вот. Здесь собранные мною за последние полгода материалы по деятельности местных властей в целом и господина Чугайнова в частности, – безо всяких предисловий начал Гронский и протянул Ольге увесистую папку. На долю секунды рукав его джинсовой рубашки задрался, и Прилепина увидела на левом запястье розовый, внушительных размеров шрам. – Долгое время собирал исключительно для себя. В научно-популярных целях. Думал, когда-нибудь написать на их основе книгу. Что-нибудь навроде «История города Глупова–2»… Возьмите, это значительно облегчит вам жизнь, если вы всерьез возьметесь бодаться с Чугайновым и его командой.

– А не опасаетесь, что Сан Саныч как-нибудь да и прознает о вашем… научно-популярном хобби? – спросила Ольга, с благодарностью принимая папку. Сейчас она была искренне рада, что журналист всё-таки оказался порядочным человеком.

– Ничего, мне не привыкать быть битым. Знаете, как говорят в нашем медиасообществе? «За одного битого журналиста редактор двух небитых дает». И вообще – будем считать, что вчера вы меня убедили и во мне проснулись остатки совести.

– Спасибо вам, Константин Павлович.

– Можно просто – Костя.

– В таком разе – можно просто Ольга! Спасибо за материалы, Костя. Обещаю, сделаю всё возможное, чтобы о вашей причастности к сбору этих материалов никто не узнал.

– Верю вам безоговорочно.

– Вы сейчас куда?

– Обратно. В Сиверскую… Если, конечно, вы не пригласите меня на ответную чашку кофе.

– Я бы с удовольствием, Костя. Но мне сейчас нужно ехать в детский лагерь, к сыну. Времени совсем нет – не хочется затемно назад возвращаться.

– А что за лагерь?

– «Солнышко». Знаете такой?

– Конечно. Так, давайте, я вас отвезу?

– Правда? Ой, я была бы вам безумно признательна… Я… я могу заплатить.

Гронский поморщился:

– Перестаньте. Как вам не совестно? Мне самому будет чертовски приятно оказать вам такую незначительную услугу.

– Тогда буквально десять минут, ладно? Я только отнесу вашу папку и заберу сумки.

– А можно… э-э… я вас провожу? Интересно было бы взглянуть на быт современных деятелей науки. Вы с преподавателями живете или?..

– Или. Я живу в бараке студенток. Ну хорошо, пойдемте. Проведу вам маленькую экскурсию по нашей базе…

Санкт-Петербург,

8 июля 2009 года,

среда, 16:12

Относительно небольшой, но зато очень зелёный и уютный скверик вокруг памятника Екатерине Великой, что на площади Островского, питерцы иначе как «Катькин садик» не называют. Скверик этот является объектом традиционного паломничества туристов, подавляющее большинство из которых даже не догадывается, что место это пользуется дурной славой у горожан традиционной ориентации. Поскольку уже не одно десятилетие как садик этот облюбовали городские геи. Именно по этой причине Мешок и не любил назначать встречи здесь, испытывая стойкую брезгливую неприязнь к подобного рода публике. Ну да сегодня не он выбирал диспозицию, так что пришлось смириться с предложением барышни с интригующей фамилией Неизбежная и притащиться на рандеву именно сюда.

Ева Владимировна оказалась миниатюрной брюнеткой неопределенного возраста – ей могло быть как 18, так и 28. Раскованная, очень смешливая и непосредственная, пестрящая обилием татушек и пирсинга, щедро рассыпанных по загорелому телу, госпожа Неизбежная являлась весьма благоприятным материалом для лёгкого флирта с интересным продолжением. Так что было непонятно, какая такая чёрная кошка в свое время пробежала между нею и Тарасом. Охмурить такую девушку, как показалось Мешку, было легче лёгкого. А уж «за обидеть» – и язык не повернётся, и рука не поднимется.

Все скамейки в эту прайм-таймовую пору были плотно оккупированы праздно шатающейся публикой, так что Андрею с Евой ничего не оставалось, как вежливо потеснить двух благообразного вида старичков, азартно сражающихся за шахматной доской. Наводящих, равно как вопросов со скрытым подтекстом, изобретать не потребовалось: барышня охотно делилась воспоминаниями и тараторила без умолку, одну за одной попыхивая ментоловый «Вог».

– …Костик Гронский, он вообще странный был товарищ. Такой, знаете, малёхо на голову пришибленный.

– Как же ему, такому пришибленному, доверяли отдел политики в одной из ведущих городских газет?

– Да нет, в профессиональном плане у него всегда всё было «по пять». Но вот что касается остального… Особенно в вопросах общения с женщинами. По большому счету, пока к нам не устроилась Дашка, мы вообще были уверены, что Гронский – педик. Ни разу, ни с кем, ни с одной. Ни взглядом, ни полунамеком. У нас выпускающая редактор на спор как-то попробовала его напоить и соблазнить.

– Получилось?

– Не-а. Ни фига не вышло.

– А у Даши, выходит, вышло?

– Не то слово! – соглашаясь, кивнула Ева. – Гронский как только ее увидел: всё, человека словно подменили! Уж так он за Дашкой ухаживал, уж так вился – как кошак вокруг сметаны круги нарезал. А какие подарки дарил! Хошь – золото, хошь – поездки за границу. Про всякие там лютики-цветочки – просто молчу.

– И что Даша?

– А чего Даша? Покобенилась с полгодика, повыпендривалась, а потом решила, что от добра добра не ищут. Как говорит наша выпускающий: «Не бывает женщин, которые не любят драгоценности, – есть женщины, которые просто не привыкли их носить». Ну, вот Дашка и сдалась. В смысле, дала ему. Когда же это было? Где-то в июле прошлого года… В общем, неважно. Короче, переехала она к нему. А уже в августе сбежала.

– Во как!

– Ага. Гронского тогда как раз в командировку отправили, в Москву. А Дашка пришла в редакцию, написала заявление по собственному, настояла, чтоб без двухнедельной отработки, собрала пожитки и в тот же вечер рванула к матери, в Вологду. Только ее и видели.

– Что же у них там такое стряслось? Почему вдруг так?

– Знаете, Андрей Иванович, Гронский оказался, – Ева инстинктивно понизила голос до полушепота, – оказался самым натуральным извращенцем!.. Ой! Только вы никому про это, ладно?.. Короче, Дашка мне под огроменным секретом рассказала, что он ее та-а-акие вещи заставлял делать! Уж сколько я на своем веку порнухи повидала, но чтобы такое!!.. Прикиньте: он ей…

Ева покосилась на сидящих рядом дедков и, доверительно склонившись к Андрею, так что ее упругая немаленькая грудь плотно упёрлась ему в плечо, нашёптывая, принялась посвящать его в интимные подробности интимных отношений Гронского и Даши.

Закончив свой рассказ, она чуть отодвинулась и, заглядывая Андрею в лицо, не без доли лукавства, поинтересовалась:

– Можете себе представить что-то подобное?

– Если честно – не могу, – признался Мешок.

– Вот и я не могу! А Дашке приходилось это делать. Потому как, если она отказывалась, Гронский её избивал и унижал всячески… Вот такой у нас пай-мальчик работал. Всё-таки правду люди про тихий омут говорят. Только здесь уже даже не черти – тут бесы водятся.

– И как Гронский отреагировал на бегство Даши?

– Первые несколько недель ходил по конторе просто бешеный. Взгляд безумный, глаза кровью налитые. Отдел кадров так совсем затерроризировал: всё пытался адрес Дашкиной матери в Вологде заполучить. Его в редакции эти дни за версту обходить старались. А тут вернулся из отпуска начальник отдела культуры, Петька Сизов. Он про эту историю не знал ничего, ну и с дури поинтересовался: как жизнь, как Даша – обычный, ничего не значащий трёп в курилке. А Гронский на него с кулаками набросился – видимо, решил, что Сизов прикалывается. В результате у Петьки сотрясение мозга и нос переломанный. Менты собирались уголовное дело возбуждать, да Петька пожалел дурака – не стал заяву писать. В итоге Гронского просто уволили.

– И с тех пор…

– Нет. Где он сейчас и чем занимается, лично я не знаю. Да и знать не хочу.

– М-да… Прямо страсти из индийской фильмы! Роковая любовь!

– Роковая – не то слово. Когда у них с Дашкой всё еще только раскручивалось, Костик, в порыве страсти даже татушку себе наколол. На левую руку.

– И что там было изображено? Неужто любовь и голуби?

– Да нет. Там дурь какая-то. Восьмерка на боку.

– Восьмёрка? – напрягся Андрей. – А может, знак бесконечности?

– Не знаю. Может, и знак.

– А Гронский случайно не говорил, почему он наколол себе именно этот символ?

– Нет. А спрашивать, сами понимаете, вроде как неудобно.

– Понимаю… Ева, а у вас случайно нет фотографии Даши?

– Надо дома в компе порыться. В принципе, с какого-нибудь корпоратива должна была остаться.

– А вы не могли бы…

– Если найду, сегодня же скину вам по электронной почте. Если, конечно, – девушка игриво скосила глаза на Андрея, – если адресочек оставите.

– Обязательно. Адрес самый простой: meshok@yandex.ru. Запомните?

– Запросто. А почему «Мешок»?

– Это мой жутко секретный оперативный позывной, – серьезно ответил Андрей. – Так что, надеюсь…

– Я никому! Вот честное слово! – купилась на бесхитростное доверчивая Ева.

– Верю. Ну что ж, Ева, огромное вам спасибо! За то, что сразу откликнулись, за то, что помогли. Очень приятно было пообщаться.

Девушка кокетливо опустила глазки и довольно промурлыкала:

– Мне тоже очень приятно. Если честно, я и не думала, что в милиции ещё остались столь обходительные и интеллигентные сотрудники. А то был тут у меня, в свое время, один знакомый опер. Шевченко фамилия.

– И что же? – не смог сдержать улыбки Мешок.

– Оказался конченым кретином и прохвостом! – вздохнула Ева. – Знаете, если он снова когда-нибудь появится на моем горизонте, точно прибью. Не задумываясь! Вы ведь меня, Андрей Иванович, отмажете?

– С превеликим удовольствием!..

…Едва дождавшись ухода Евы, которой явно не хотелось возвращаться на работу, а тайно мечталось о романтическом продолжении нового знакомства, Мешок в нетерпении достал мобильник и набрал Прилепину:

– …Ольга! Это Андрей… Да… Есть минуточка?.. Где? А, понятно. Ну привет ему от меня передавайте… У меня к вам, собственно, только один вопрос. По этому вашему редактору… Да, Гронскому. Вы не обратили внимание: у него случайно не имеется татуировки на левой руке?.. Что?.. Не татуировка, а шрам?.. Большой?.. Понятно!.. Нет-нет, ничего… Я говорю: спасибо за информацию… Чугайнов? Нет, ещё толком не занимались… Ну, извините – тут у нас, похоже, ситуация чутка изменилась… Да так, надо бы кое-что проверить… Всё, постараюсь вечерком отзвониться… Счастливо…

Мешок убрал телефон и торопливо направился в сторону Невского…

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

8 июля 2009 года,

среда, 21:07

Стараниями Гронского сегодня Ольга попала в лагерь к Дениске непривычно рано – аккурат к окончанию полдника. Радости сына не было предела, тем более что они, наконец, вместе сходили на озеро. И не просто на живописную прогулку, а, преступно нарушив данное вожатой обещание, ещё и искупались. После чего долго и тщательно сушились на солнышке, заметая мокроволосые следы преступления. Напоследок они выклянчили у кошеваривших на берегу случайно встреченных рыбаков лодку и немного покатались. К тому времени солнце уже начинало потихонечку садиться и красотища вокруг стояла неописуемая. Ольга с сыном, дурачась, щурили глаза, смотрели на заходящее солнце и на берега, которые самым причудливым образом сами по себе исчезали. И по мере их исчезновения озеро начинало выглядеть почти так же, как море…

С возвращением на студенческую базу обратно повезло: подвернувшийся попутный дедок на раздолбанном «москвичонке» согласился подкинуть до развилки за символическую сотню. Так что уже в начале десятого Ольга вышла на лесную дорогу, по которой до ворот базы оставалось пройти не более двух километров. Для настоящих гидрологов, к братству коих Прилепина себя уже почти причисляла, то было и не расстояние вовсе – так, всё равно что в магазин за хлебушком сходить.

Ольга шла вдоль берега реки, послушно повторяя вместе с нею загибающиеся петельки-повороты, и думала… об Андрее. Мысли эти стихийно зародились в голове несколько минут назад, сразу после непрошеного звонка закадычной подруги Галки Петровой. К слову, это именно её украденный в троллейбусе кошелёк когда-то самым невероятнейшим образом изменил неспешное, как у Оредежа, течение жизни Прилепиной, окунув в водоворот милицейских страстей. А ведь не будь Галка такой раззявой, кто знает: кем, где и какой была бы Ольга сейчас.

Впрочем, сколько Прилепина помнила, основополагающим для Галки всегда был вопрос не «кем?», а «с кем?». Ну а последние полгода Петрова с маниакальным упорством пыталась расцветить не только свою, но и Ольгину личную жизнь, регулярно поставляя варианты всё новых «интересных знакомств». В первую очередь, знакомств с состоятельными бизнесменами из своего окружения, в которое подруга погрузилась уйдя из рядовой школы в элитную гимназию: преподавать литературу состоятельным детям состоявшихся родителей. Вот и сейчас, с места в карьер, Галка назначила Прилепиной встречу в ночном клубе, куда, по её словам, придут два «охренеть каких мужика!». И была до крайности раздосадована, выяснив, что Ольга находится не в Питере, а где-то у чёрта на рогах. Причём умотала туда, не поставив в известность лучшую подругу! В итоге беседа предсказуемо закончилась лёгкой перебранкой, так как Галка дико не любила признавать себя неправой…

…Замуж Петрова умудрилась выскочить в семнадцать лет, и уже через полгода у неё родился Димка. Брак оказался недолгим, но бывший муж оказался человеком порядочным и по сей день принимал деятельное участие в воспитании сына. В дальнейшем Галка ещё дважды сбегала замуж, пока окончательно не убедилась в том, что «все мужики на один лад». В итоге она сделалась сторонницей той теории, что муж необходим только слабым и неуверенным в себе женщинам. В то время как сильные и самодостаточные вполне могут быть счастливы и без мужа, ежели, конечно, по примеру Прилепиной не ведут монашеский образ жизни. По этому поводу подруги частенько спорили и даже ругались, но переубедить друг друга так и не сумели. В отличие от Галки, которую всегда окружали поклонники и «постельники», Ольга, после ухода от мужа, любовников так и не заимела. Нет, она не была ханжой, но ложиться в постель с чужим мужчиной просто так, «для здоровья», считала пошлым. А влюбляться столь же безоглядно и часто, как делала это Галка, у Прилепиной отчего-то не получалось.

И вот теперь, в очередной раз разбередив в телефонном разговоре с подругой душевные раны, Ольга поймала себя на крамольной мысли, что в постель ей: а) нестерпимо хочется и б) хочется не с кем-нибудь, а с Андреем. Некстати вспомнилось, что ёще тогда, в их первую встречу на квартире Золотовых, она прониклась к будущему начальнику минимум симпатией. Более того, когда они вместе курили на балконе, в какой-то момент встретившись с Андреем глазами, Ольга испытала нечто похожее на желание. То самое, которое «внизу живота».

Дальше – больше! Всё больше́е и больше́е. Своего апогея это самое «больше́е» достигло несколько дней назад, когда на шоссе Ольге инстинктивно захотелось поцеловать Андрея. Хотя бы целомудренно – по-дружески, в лоб. Что она, не сдержавшись, и сделала. Но в ответ тот лишь торопливо отвёл взгляд и неловко бросился доставать из багажника сумки. Чем это было с его стороны? Робостью? Вряд ли. Судя по обрывочным разговорам новых коллег в курилке, в отношениях с женщинами Андрей был отнюдь не робкого десятка.

«А что, если это его давешнее смущение было вызвано… ответным желанием?.. Ага! Щас! Размечталась! Нужна ты ему, как пятая нога собаке Павлова!» Но даже если и допустить самое невероятное… «Нет! И ещё раз нет! Было бы просто верхом подлости, – отгоняя любовный морок, категорично решила для себя Ольга, – разбив семью собственную, покуситься на чужое семейное счастье». К тому же, по сведениям словоохотливого Тараса («да что там – просто болтуна и сплетника!»), по Мешку давно сохла Наташа Северова. И, как уверял поэт-песенник, «что-то такое между ними если и не было, то намечалось». «В общем, мать, опять ты опоздала! Что ж это за жизнь такая сволочная? Если и решишься в какой омут с головой сунуться, так там вечно уже занято!»…

…Впереди, метрах в тридцати дорога снова делала резкий изгиб, и именно оттуда, из-за поворота, вдруг послышался полный отчаяния девичий крик о помощи. Ни секунды не раздумывая, Ольга, бросилась на зов и в мгновение ока преодолела плёвое легкоатлетическое расстояние. А как преодолела, так и застыла в оцепенении. Потому как картина перед её глазами открылась довольно-таки жуткая: двое здоровенных местных амбалов, явно вмазанных, измывались над «нашими». Один из пейзан в данный момент, методично нанося удары ногами, избивал Кирилла, который лежал почти не уворачиваясь и беспомощно прикрывал голову руками. Второй же заламывал руки Насте, пытаясь завалить её на землю со вполне угадываемыми намерениями.

– Господа, что за дела?!!! Вы чего творите, а?!!

Занимавшийся Настей амбал удивленно посмотрел на Прилепину и восторженно присвистнул:

– Гля, Федька! Вот и для тебя тёлочка сыскалась. Сама пришла.

Его приятель, прекратив избиение Кирилла, бросил на Ольгу заинтересованно-оценивающий взгляд, и в его узеньких щелочках-глазах мгновенно засветились огоньки похоти:

– Ничего себе бабец. Сисястая!

– Отпустите девушку, молодой человек! – Определив объект первой атаки, Ольга сосредоточилась на Федьке. – Вы же видите: она вас не хочет!

Продолжая одной рукой держать Настю за ворот (чтобы не убежала), амбал глумливо хохотнул:

– Ничё, захочет! Стерпится – слюбится.

Ольга натужно улыбнулась в ответ, приблизилась к «пейзанину» почти вплотную и вполне себе миролюбиво попросила:

– Отпустите. Что вам от неё проку? Вы же видите: она ещё ссыкуха совсем, ничего толком не умеет. А вам, молодые люди, нужна женщина опытная…

В лучших традициях героинь эротических фильмов, Ольга призывно приоткрыла рот, высунула кончик языка и начала медленно облизывать губы. Одновременно она смело вытянула правую руку и, провоцируя, взялась поглаживать амбала в области полураспахнутой ширинки. Обалдев от такого напора, тот ослабил хватку, и Настя, высвободившись, смело бросилась на помощь к постанывающему на земле Кириллу. Впрочем, Федьке, сейчас было не до избиения студента. Он во все глаза следил за телодвижениями Ольги и хриплым баском возбуждённо взялся подбадривать приятеля:

– Колян, засади этой сучке! Смотри, как она тебя хочет!

Вот только Колян, ошалев от такого напора женской страсти, всё никак не мог выйти из ступора. Собственно, именно на такую реакцию Ольга и рассчитывала. Доведя амбала до полуобморочного состояния, она вдруг неожиданно сжала кулак, сдавив Коляну мужское достоинство. Амбал громко и как-то очень по-бабьи взвизгнул, и тогда Прилепина сперва ударила его головой в переносицу, а когда тот отшатнулся, нанесла левой рукой хлёсткий удар в челюсть. Затем резко сделала шаг назад, потянув клиента за причинное место, и тот, по инерции, бухнулся на колени. Следом последовал финальный удар с носка в лицо, и Колян со стоном выпал в пыльный осадок.

Пришедший в себя Федька, зарычав, бросился на Ольгу. Та, в полуприседе лихо ушла с линии атаки («помнят, ноженьки! помнят, родимые!»), умудрившись ещё и провести подсечку, – амбал нелепо рухнул, громко клацнувшись о землю своей выдвинутой далеко вперёд челюстью. (Последняя, согласно теории Ламброзо, является характерным признаком классического дегенерата.) Пока секундами Федька приходил в себя, Прилепина успела не только зачерпнуть в ладонь горсть песку, но ещё и изобразить подобие боевой стойки томящейся мартовской кошки.

Истошно завопила Настя. Это Федька, распрямившись, быстро сунул руку в задний карман и возвратил её с уже «готовым к работе» ножом-выкидухой. С безумным взглядом, отчаянно матерясь, он медленно двинулся к Прилепиной. И явно не с намерением просто попугать. Кирилл, пошатываясь, сделал было попытку прийти на помощь, но Ольга, огрызнувшись («Кира! Уйди! Не лезь!»), пресекла сей благородный порыв, продолжая чего-то выжидать.

Через пару секунд стало понятно – чего: Прилепина вдруг метко швырнула в лицо амбалу песок. Федька буквально на мгновение потерял ориентацию, и этого времени оказалась вполне достаточно: прыгнув с места, Ольга заученным движением выкрутила руку с ножом, взяв на болевой. Раздался неприятный характерный хруст кости, и амбал, завопив от боли, выронил нож.

Всё! Как говорится, «Партия, Валерий Михайлович!». Напоследок ассистент кафедры природопользования Новгородского государственного университета имени Ярослава Мудрого Иоланта Николаевна Прилепина придала Федьке должное ускорение чуть пониже спины, и тот, подбитым «юнкерсом», снова взрыхлил почву своей мощной челюстью.

– А-а! Ты мне руку сломала, тварь! – донеслось из сбитого самолета. – А-а, падлы, замочу, всех порешу!..

Ольга, бесконечно устало, подошла к продолжающему пребывать в прострации и охренении Коляну и, присев рядом на корточках, вкратце обрисовала ему сложившуюся дорожно-транспортную обстановку:

– Значит, так: медпункт в Сиверской работает круглосуточно. Вот, – она порылась в карманах и кинула потерпевшему смятый полтинник, – на попутку должно хватить. Пробухаете – ваши проблемы… Да, и передай своему товарищу, что нож с его пальцами мы забираем. Если кто-то из вас еще раз призрачно замаячит у нас на горизонте, нож сразу уйдет в милицию. А выкидуха эта – явно палёная. Всё ясно?

– Да-а-а, – просипел Колян, явив собой человека с понятиями.

– Вот и отлично! – Прилепина поднялась, отряхнулась и повернулась к студентам, которые всё это время наблюдали за ней с нескрываемым восхищением: – Кирилл, Настя! Пошли отсюда…

…Не дойдя до базы метров сто, они свернули к реке – показываться на публике в таком виде было бы весьма неразумно. Подвернув джинсы, Кирилл зашел по щиколотку в воду и принялся замывать следы крови на лице и на одежде, а Прилепина с Настей без сил опустились в траву. Девушку колотило мелкой дрожью, в глазах стояли слёзы.

– Ну перестань, Настя. Не надо. Всё кончилось. Теперь-то уж чего реветь? Слышишь?

– Сл-слыш-шу. Не будд-ду.

– Вот и умница. Расскажи-ка мне лучше: как всё случилось?

Продолжая вздрагивать-всхлипывать, Настя начала рассказывать:

– Мы с Киркой просто пошли прогуляться. Перед сном. А тут – эти двое!.. Это всё придурочная наша накаркала…

– Какая придурочная?

– Да Райка. Мы еще до ворот не дошли, а она уже несётся на перехват. Орёт: «Куда пошли? Нельзя в лес ходить! Там маньяки водятся!» Идиотка!.. В общем, идём мы с Киркой, никого не трогаем, а там, на поляне, эти двое сидят, водку пьют. Мы хотели их молча обойти – они за нами. Тот, который Колян, говорит: «Во, на ловца и зверь бежит. Раз студенты наших баб портят, то и нам негоже отставать. Око за око… – Настя покраснела, доканчивая: – Член за член».

– Понятно, грамотные попались. Газеты читают.

– Иоланта Николаевна, так вы думаете, это всё из-за вчерашней статьи?

– Естественно. Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается. Только, Настя, чур, уговор: про наше приключение – никому! Ни полсловечка! Не стоит лишний раз панику наводить. И так все на взводе, с этими знаками дурацкими на стенах. Блин, узнать бы чьих рук дело! Самолично бы эти самые руки поотрывала!

Настя как-то странно отреагировала на последние Ольгины слова и смущённо отвела взгляд в сторону. Но потом, не выдержав, спросила, заинтригованная:

– Иоланта Николаевна, а где вы научились так классно драться?

– В институте два года на секцию дзюдо ходила, – на автопилоте сочинила легенду Прилепина. – С тех пор, видимо, что-то в памяти осталось. По глупости своей мечтала стать сильной и независимой.

– А почему по глупости?

Ольга посмотрела на девушку с лёгкой грустью:

– Потому что на самом деле сила женщины – в слабости. Да и в независимости, Настя, если честно, тоже ничего интересного нет…

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

учебная база Гидромета,

10 июля 2009 года,

пятница, 17:20

В среду вечером Мешок Ольге так и не отзвонился. («А ведь обещал!») Не объявился он и на следующий день: ни по телефону, ни по электронной почте. И это притом, что Ольга («как дура!») полночи перенабивала принесенные Гронским убойные материалы по должностным злоупотреблениям местных муниципальных князьков. С утра отправила Андрею тяжеленный файл и – как в пустоту. («Хоть бы спасибо сказал!») После обеда, не выдержав, взялась набирать его сама, но абонент в течение нескольких часов был устойчиво недоступен. Встревожившись, Ольга в конечном итоге дозвонилась до конторы. Дежуривший по отделу Крутов пояснил-успокоил, что Мешок весь день в отделе не объявлялся, ибо, по слухам, они вместе со Жмыхом участвуют в реализации некоей секретной разработки по линии уголовного розыска. («Но хотя бы просто позвонить и в двух словах объяснить – что, сложно было?!») В общем, под занавес дня вчерашнего настроение у Ольги совсем испортилось. И то сказать: одни занимаются интересной, опасной, а главное – полезной работой. Реальным делом. А другие в это самое время пасут бестолковых студентов, выпаривают осадок и рассчитывают относительную невязку теодолитного («будь он неладен!») хода. Одна лишь интрига-загадка с рисунками этими настенными и существовала. Да и та сегодня, похоже, разрешилась. Причём самым банальнейшим образом.

Мешок объявился ближе к вечеру пятницы, когда бригада № 2 практически отмучилась с нивелирной съемкой. Мобильник пропел пронзительным голосом Саши Васильева[1] – именно эту грустную песню Прилепина поставила на вызовы Андрея, – и Ольга быстренько отошла на безопасное от студенческого народа расстояние: «Будь на чеку, в такие дни подслушивают стены!»

– …Ну, Ольга! – возбуждённо ворвался в эфир голос Мешка. – У меня просто нет слов! Одни буквы и междометия!

– Между прочим, я вам вчера весь день звонила, – обиженно проворчала Прилепина. – И сегодня целое утро тоже!

– Извините меня. Я был занят. Очень крепко занят, честное слово.

– Не извиняю! Полтора дня, как Штирлиц, без связи. Уже не знала что и подумать… Да, а что вы там сказали про «буквы»?

– Я говорю: если вы и далее такими же темпами и с такой же лёгкостью будете «гонять глухарей», то к ноябрьским с преступностью управимся точно!

– Вы хотите сказать, что по Чугайнову что-то вытанцовывается? Кстати, вы получили материалы от Гронского?

– Какие материалы?

– Здрасте! Я вам ещё вчера утром отправила! Костя… Вернее, Константин Павлович принес мне убийственный компромат на Чугайнова и других муниципальных бонз.

– Гронский принёс? Однако! Как это мило с его стороны.

В голосе Андрея читалась явная насмешка.

– То есть вы даже не соизволили посмотреть? – всерьез обиделась Ольга.

– Ольга Николаевна, милая! Да оставьте вы в покое этого вашего Сан Саныча Сиверского. Обещаю, разберемся мы и с ним, и с базой вашей студенческой. Раз уж она вам так полюбилась. Но – чуть позже.

– А почему позже?

– Да потому что здесь другое, как вы это называете, вытанцовывается. Да что там – практически стопроцентно в масть!

– Что в масть? Андрей Иванович, перестаньте говорить загадками!

– Ольга, давайте подробности отложим до личной встречи. Это не совсем телефонный разговор.

– А вы что, собираетесь приехать?

– Есть такое дело. Ежели ничего военно-морского не случится, надеюсь завтра, ближе к вечеру, быть у вас. Так что готовьте легенду.

– Какую легенду?

– Легенду о том, под каким соусом вы будете представлять меня своим студентам. Дескать: ах, какой неожиданный сюрприз! Приехал мой родной дядя, двоюродный брат, троюродный сват… Короче, нужное подчеркнуть.

– Хорошо, я подумаю, – улыбнулась Ольга и ехидно поинтересовалась. – А… э-э-э… бойфрендом можно? Представить?

– Всё в ваших руках! – хохотнул Мешок. – Да, и присматривайте там за Синюгиной. Особенно с учетом этих ваших таинственных настенных знаков.

– Со знаками, похоже, я уже почти разобралась.

– Даже так? Ну, тогда мне ничего не остается, как последовать примеру мистера Фикса и сожрать свой котелок. Ладно, приеду, и вы мне подробно все расскажете. Главное – продержитесь!

– Будет сделано! – уже почти весело отрапортовала Ольга.

– Ни разу не сомневаюсь. Ну всё, до встречи. Да, чуть не забыл! – Тон Мешка сделался резко серьезен. – Если у вас на базе снова вдруг появится Гронский – сразу дайте мне знать и задержите его под любым предлогом! Вы слышите меня?

– А при чём здесь Гронский?

– Ольга, вы пока не анализируйте, а просто исполняйте! Хорошо?..

…После ужина Прилепина почувствовала непреодолимое желание покурить. Заядлой курильщицей она никогда не была, но вот «баловалась» регулярно. (Пристрастилась в «карманном», где бесцельно покуривающая дамочка – суть универсальная легенда прикрытия). Посему, стрельнув у физрука пару сигарет, Ольга отправилась на своё любимое место на берегу Оредежа. То был надежно спрятанный от посторонних глаз кусочек песчаного обрывистого склона, покрытого редкими, корявыми, но всё равно столь любимыми ею соснами, корни которых, причудливо извиваясь, спускались почти к самой воде. «Монплезир» – так сама для себя окрестила Ольга это тишайшее место. Место, где ей делалось хорошо и спокойно. Где так легко и думалось, и мечталось, и… курилось.

Сладострастно, словно пробуя на вкус молодое вино, Ольга раскурила непрезентабельную «Яву». Но не успела она сделать и парочки затяжек, как вдруг за спиной послышался хруст ломающихся под ногами сухих веток. Прилепина досадливо поморщилась: «Ну вот, рассекретили! Да что же это такое?! Да дайте же человеку раз в жизни спокойно!»

– Не помешаю? – вежливо окликнула Ксюша Синюгина.

Редкий, почти небывалый случай: девушка была одна, без кавалера.

– Нет. Присаживайся, – пригласила Прилепина.

Ксения опустилась в траву и опытным взглядом посмотрела на дымящуюся меж преподавательских пальцев сигарету.

– Иоланта Николаевна, ну что вы всякую дрянь в рот тащите-то?! Давайте я вас нормальной, человеческой сигаретой угощу!

– Спасибо. Я как-то к этим привыкла.

– Ну, как знаете. – Синюгина распечатала новенькую пачку «Гламура», делово затянулась.

Какое-то время они молчали, наблюдая за отблесками хрустально-чистой воды и беззаботно бегущими по ней весёлыми пузырьками. Глядя на которые, Ольге вспомнилась столь же беззаботная жизнь обаятельнейших речных зверьков из «Ветра в ивах» – любимой Денискиной книжки. Да, так оно и есть! Абсолютно прав был главный её герой – кротик: «Чем сосредоточенней возня вокруг, тем приятней, что ты не имеешь к ней никакого отношения».

– Иоланта Николаевна, скажите, вас сюда мой папа прислал?

Ольга вздрогнула от неожиданности: «Ай да Ксюша!» Но, секундно растерявшись, она тут же постаралась взять себя в руки и ответила ровным бесцветным голосом:

– Не совсем. Но ход мыслей у тебя правильный. Как догадалась?

– Дочь мента, – усмехнулась Синюгина.

– И всё-таки? Мне интересно знать, на чём я прокололась?

Ксюша принялась загибать пальцы:

– Первое. Вы приехали на практику с опозданием на неделю. Ладно бы вам пришлось добираться издалека, но от Новгорода до Питера всего три часа езды. Второе. О Новгороде. Когда Лёшка стал расспрашивать вас про родной город, вы были заметно растеряны и очень быстро ушли от этой темы. Наконец, третье. Вы совершенно не умеете обращаться с теодолитом, но зато в совершенстве владеете приемами самозащиты.

– Не выдержала-таки Настя. Проболталась.

– Очень распространенное заблуждение, что женщина патологически не умеет хранить секреты. Но в данном случае информация ушла от Кирилла.

– А ты в курсе, что это именно он по ночам занимается наскальной живописью?

– Настала моя очередь спрашивать: а как вы догадались?

– Знаки рисуются точно такой же краской, которой недавно был обновлён пожарный щит. Вчера я случайно узнала, что эту работу выполняли два «штрафника» – Кирилл и Миша. Сегодня утром на манжете рубашки Кирилла я заметила след от краски. Раньше его там не было… Вот только я не очень понимаю, зачем он это делает.

– Чтобы до смерти напугать Райку, зачем же еще? – рассмеялась Ксения. – У них давний антагонизм. Оба борются за души одногруппников: одна – административно-командными, другой – анархо-радикальными методами.

– И кто побеждает?

– Пока ничья. Как и у нас с вами. А вы здесь просто за мной приглядываете или еще и маньяка пытаетесь вычислить?

– Всего понемножку.

– Расскажете, когда все закончится?

– Обязательно! – клятвенно заверила Ольга, искренне недоумевая, с чего вдруг весь преподавательский состав, не сговариваясь, считает Синюгину «трудной девочкой»?

А весёлые пузырьки всё так же мчались вниз по течению, обгоняя и расталкивая друг дружку…

* * *

– …Сколько раз я тебе говорила, что красть у своих одноклассников, у своих друзей – это мерзко и гадко?! Десять? Двадцать?.. Ну, что опять молчишь-сопишь?

Никак не тянущий на свои полновесные тринадцать, маленького роста, худенький и щуплый подросток буравил глазами испещрёнными царапинами пол. Паркет в общем интернатовском коридоре был старорежимный, дубовый, а потому пацаны, те что постарше, регулярно использовали его для проведения турниров по игре в «ножички».

– Ты хоть понимаешь, что пройдет чуть меньше года и тебя, за такие вещи, уже можно будет запросто посадить в тюрьму? В самую настоящую! С настоящими решётками! Понимаешь или нет?

«Как будто здесь у нас не тюрьма», – тоскливо подумал подросток, но вслух этого не произнёс. И не потому, что побоялся, а просто знал: ответь он так, нравоучительная прелюдия Веры Васильевны затянулась бы ещё минут на «-дцать». А сейчас ему больше всего хотелось, чтобы, покончив со словесной теорией, они проследовали в кабинет завуча и занялись практической частью наказания.

Вера Васильевна, убедившись, что слов раскаяния от мальчиша-плохиша в очередной раз не добьётся, тяжело вздохнула и толкнула дверь своего кабинета:

– Ну что ж, ты сам понимаешь, что я не могу оставить твой проступок без наказания?

Подросток, не поднимая головы, молча кивнул и для пущей убедительности жалобно шмыгнул носом. Молоденькая завуч, попавшая на интернатовскую каторгу прямиком из института по распределению, не заметила, как в его в хитрых глазёнках вспыхнули и заплясали радостные огоньки: «Вот оно! Сейчас начнётся!»

– Входи. Ты знаешь, что надо делать.

В педагогическом вузе Веру Васильевну, конечно же, не учили антигуманным методикам перевоспитания учеников посредством применения телесных наказаний. Но директриса интерната, пятидесятишестилетняя Амалия Антоновна Глухих, сразу по прибытии нового завуча к месту службы доступно разъяснила, что на здешнем контингенте теории Сухомлинского, Ушинского и доктора Спока исторически не приживаются и не работают: «Эти мерзавцы признают только силу! А потому – пороть и ещё раз пороть! Нормальные дети впитывают этические нормы и правила поведения через голову, через мозг! А вот наши – исключительно через жопу! Посредством ремня! Так что не тушуйтесь, милочка. К вашему сведению, постановление об отмене телесных наказаний в школах министерство образования Великобритании приняло только в 1999 году. Причём сию сомнительно гуманную инициативу палата общин одобрила с перевесом всего лишь в три голоса! „Пожалеешь палку – испортишь ребенка!“ Не доводилось слышать? Сказано, между прочим, в Библии!»

Между тем подросток уже спустил казённые брюки с казёнными же трусами и привычно взгромоздился на кушетку, явив взору завуча свой тощий костлявый задик. Вера Васильевна снова вздохнула, закрыла дверь и сняла с вешалки ремень, предназначавшийся специально для экзекуций.

– Может быть, на этот раз ты всё-таки возьмёшься за ум и публично извинишься перед своими товарищами? – предложила она последний спасительный шанс.

Со стороны кушетки не раздалось ни единого звука.

– Ну, тогда извини. Я со своей стороны сделала всё что могла.

Щёлкнул с неприятным свистом ремень, и последовавший за ним удар лёг аккурат поперёк мальчишеских ягодиц. Нестерпимая боль волной накрыла подростка, но, вместо ожидаемого крика, он лишь сильнее стиснул зубы. Успев перед этим прошептать блаженно: «Я люблю вас, Вера Васильевна!..»

Затем последовал второй удар, третий…

Ленинградская обл.,

лес в районе дер. Ляды,

11 июля 2009 года,

суббота, 04:15

…Гронский застонал во сне, дёрнулся и упал на руль, неслабо шарахнувшись об него лицом. Нелучший, надо сказать, способ пробуждения. Потирая ушибленную переносицу, он распрямился и, чертыхаясь, вылез из машины. Затёкшие ноги требовали разминки, и Константин Павлович, кряхтя, сделал несколько приседаний. Только теперь ощутив дискомфорт в области паха, он обнаружил, что регулярно повторяющийся, давно ставший привычным сон вызвал у него поллюцию. Впрочем, ничего удивительного: женщины у Гронского не было уже целый месяц. Если быть совсем точным – 29 дней.

Часы показывали начало пятого, а значит, до восхода солнца оставалось всего ничего. Так что проснулся Гронский очень вовремя, поскольку место для новой стояночки правильнее было приискать ещё до того, как окончательно рассветёт. Тем более что наступала суббота, выходной день, а следовательно, сюда, на широкую просеку, пробитую для опор ЛЭП, неминуемо попрутся местные и дачники – малина в окрестных кустах уродилась на загляденье. Конечно, с учетом известной неповоротливости областных ментов, едва ли его физиономия уже была растиражирована и расклеена на каждом столбе и на каждой сосне, но всегда лучше перестраховаться. В его ситуации на одно только везение рассчитывать было нельзя, хотя пока Гронскому везло. Достаточно того, что вчера оперативники подъехали буквально за несколько минут до его возвращения из редакции. Эти дебилы не придумали ничего лучшего, как прибыть на задержание на фирменно-оперативной машине. Да ещё и поставить её прямо у подъезда! Так что, подъезжая к дому, Гронскому не составило особого труда сообразить, по чью душу заявились незваные гости. Засим он совершил небольшой круг почета, объезжая двор, и незамеченным убрался восвояси. Похоже, на тот момент менты даже не располагали информацией о наличии у него машины. А когда узнали, наверняка решили, что искать пустившегося в бега убийцу следует на основных трассах, а он меж тем зарулил в лес, где и отсиделся вплоть до сегодняшнего утра. И будет отсиживаться еще почти сутки. Чтобы, дождавшись вечера, покончить с самым главным на данный момент делом. И только потом, со спокойной («хотя, какое тут к чёрту спокойствие?») душой начать пробовать прорываться: сначала – в братскую Белоруссию, а уже оттуда…

«Ладно, не стоит наперёд загадывать: куда именно оттуда! Сейчас самое важное – это максимально аккуратно и осторожно перебазироваться поглубже в лес, подальше от случайных глаз… Э-эх, жаль что у меня „опель“, а не какой-нибудь, пусть даже самый паршивенький, „УАЗ-Патриот“!»

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

учебная база Гидромета,

11 июля 2009 года,

суббота, 13:50

После обеда студенты и большая часть преподавателей – в одиночку, парочками и группками – гуськом потянулись через территорию базы в сторону покосившихся ворот. Наступала полуторадневная выходная сиеста, и народ торопился успеть на идущий в Сиверскую трехчасовой автобус.

А вот Ольга, как обычно прокопавшись, на этот автобус, похоже, уже не успевала. Правда, в отличие от остальных, собиралась она не в Питер. Нет, конечно, безумно хотелось добраться до дома, а главное – до ванной комнаты и блаженно покайфовать в горячей воде: с пенками, маслами и шампунями. Ибо местный ежедневный холодный душ, хотя и пользителен для здоровья, но совершенно не годится для обретения телесного, равно как душевного, отдохновения. Но, «давши слово – крепись». А уезжая в среду вечером от Дениски, она обещала, что обязательно приедет к нему в субботу.

Кто-то деликатно побарабанил пальцами по стеклу. Прилепина отодвинула занавеску: за окном стоял Миша Супонин.

– Иоланта Николаевна! Ксюха просила узнать: вас до Сиверской подкинуть? – спросил он через открытую форточку.

– Ой, спасибо! – обрадовалась Ольга, прикинув, что при таких раскладах она сумеет добраться до лагеря гораздо быстрее, нежели трехчасовым автобусом. – Это было бы просто здорово!

– Тогда мы ждем вас. Подходите к машине.

– Спасибо, Миша. Через пару минут буду.

Ольга скоренько собрала продукты-пожитки, судорожно оглядела комнату на предмет «ничего не забыла?», мысленно укорила себя за оставленный повсюду бардак, после чего закрыла форточку и с двумя набитыми пакетами вышла из комнаты.

Серебристый «пыжик» Синюгиной, уже под разведенными парами, стоял возле спортивной площадки. Ольга направилась было к нему, но тут из барака выскочила Раечка и отчаянно заголосила:

– Иоланта Николаевна! Подождите!

Пришлось притормозить. («Ну, что там еще стряслось?»)

– Иоланта Николаевна! – жалобно затянула запыхавшаяся староста. – А вы что? Вы тоже уезжаете?

– Да. Мне надо в лагерь съездить, сына навестить. Вечером вернусь.

Рая облегченно выдохнула:

– Уф-ф! Слава богу! А то мне так страшно здесь одной оставаться… Иоланта Николаевна, а можно я сегодня у вас в комнате заночую?

– Можно, – улыбнулась Ольга, подумав, что настенная живопись Кирилла все-таки сумела впечатлить отдельных зрителей.

– Спасибо. Я тогда нам на ужин чего-нибудь вкусненькое приготовлю. Кстати, мальчишки вчера плотвы на Оредеже наловили. Вы рыбу любите?

– Люблю.

– Вот и отлично. Тогда сегодня у нас с вами на ужин будет средиземноморская кухня.

Довольная Раечка, заметно повеселев, пошла в барак, а Ольга, подхватив пакеты, заторопилась к машине. Подгоняемая нетерпеливым ржанием клаксона застоявшегося в стойле «пыжика»…

Санкт-Петербург,

11 июля 2009 года,

суббота, 16:42

– …Да что там говорить – дебилы конченые! Выехали в Сиверскую на служебной машине с надписью по борту. Они бы еще сирены с мигалками включили! Понятно, что при таком параде Гронский быстро сориентировался и вовремя соскочил. Ищи теперь – ветра в поле, а Костю – на воле!

В то время, когда весь трудовой люд прожигал свой законный выходной либо на шашлыках, либо на грядках, в душном начальственном кабине конспиративной квартиры Мешечко и Жмых, давясь никотином, обсуждали текущие стратегию и тактику. Хотя какая тут на фиг стратегия, когда от щедрот душевных они сдали областникам подозреваемого в серии зверских убийств (бери его тёпленьким!), а те в ответ, выражаясь новорусским, «просрали все полимеры»[2]?

– Ориентировки на него самого, на тачку его разослали? – скорее для проформы уточнил Жмых.

– Разослали. А что толку? Он за это время мог до канадской границы доехать! Кстати, Пал Андреич, ты ж мне так и не рассказал, что там коллегам удалось в Вологде нарыть?

– Эта твоя вологодская Даша…

– А почему моя?

– Так ведь это ты на неё вышел? Короче, Даша эта – девка, что и говорить, безмозглая. Примерно через неделю после прошлогоднего убийства студентки в парке Авиаторов она получила по электронной почте фотографии трупа. Что называется: во всех ракурсах. Естественно, сразу смекнула, от кого пришла сия поздравительная открытка, но вот в милицию не пошла.

– Чем объясняет?

– Поскольку убитая была на неё похожа, решила, что этот гусь Гронский просто взял ее старую фотографию и на компьютере отфотожопил.

– Отфотошопил.

– Я так и сказал. Словом, Даша предположила, что снимки – это заурядный фотомонтаж, присланный в качестве своеобразной психологической атаки. Но вот, когда на днях ей пришла вторая порция снимков, она уже серьезно призадумалась. Но тут как раз по нашей наводке вологодские опера сами на неё вышли.

– А по поводу знака бесконечности есть какие-то версии?

– У Даши на правой груди, над соском, две крупные родинки. Если смотреть издалека, вроде как действительно напоминает перевернутую восьмерку…

– Проверяли? – хмыкнул Мешечко.

– Поверили на слово. Так вот, с её слов, когда Гронский это дело увидел, то окончательно умом тронулся. Дескать, это ему знак свыше. И что теперь они будут жить вечно: вместе умирать и вместе перерождаться. И буквально на следующий день сделал себе такую же наколку. Только я не понял, почему именно на руку. Колол бы уж тогда себе тоже над сиськой.

– «Сумасшедший, что возьмешь?» – спародировал Высоцкого Андрей.

– А чёрт его разберёт, сумасшедший он или так, прикидывающийся. Со слов коллег-журналистов, в последние годы Гронский серьезно увлекался эзотерикой, ведами и прочими подобными вещами. И это есть факт, потому как свои проповеди за вечную жизнь он не одной только Даше втюхивал.

– Ага. А когда та свинтила, решил с вечной жизнью малость обождать и наколку, как особую примету, после первого убийства свёл. Эзотерик хренов! Я к тому, что один мой знакомый психолог утверждал, что в тот день и час, когда ты сможешь представить бесконечность, тебе пора собираться в тёплую компашку к Наполеонам, Казановам, Лениным, Гагариным и им подобным. В дурдом, короче… Интересно, на почве чего у журналюги сей сдвиг образовался? Может, какие шизики-параноики в роду были? Опять же, с учетом его весьма извращенных пристрастий в сексе.

– Да там вроде какие-то детдомовские комплексы. Растудыть их! У Гронского родители в ДТП погибли, вот он с девяти лет по приютам и околачивался.

Жмых поднялся и, смешно отфыркиваясь, передвинул работающий на полную вентилятор как можно ближе к столу. По причине немаленькой комплекции он весь вспотел, полковничьи спина и подмышки взмокли и потемнели.

– За эту печальную историю я знаю. А что за комплексы?

– По словам Даши, после одной их постельной близости Гронский как-то разоткровенничался, что случалось с ним крайне редко, и рассказал, что в тринадцать лет влюбился в молоденькую воспитательницу. В Веру Васильевну. Один раз его одноклассник украл у соседа шоколадку и свалил это преступление века на Гронского. Воспиталка не нашла ничего умнее, как выпороть лжепохитителя. А Гронский от этой порки – возьми да кончи. И после этого он уже намеренно взялся воровать-хулиганить. Дабы регулярно огребать и получать от этого сексуальное удовольствие.

– То есть воспиталка стала его сексуальной музой?!

– Типа того.

– Однако! Я, в принципе, слышал про подобного рода извращения и патологии, но вот на практике встречать как-то не приходилось. Бог миловал… М-да… В этой ситуации наш без четверти минут психолог Кульчицкий многозначительно сдвинул бы брови и изрёк что-нибудь типа: «Сложное психологически взаимодействие между учеником и учителем может нести и сексуальный подтекст».

– Не произноси при мне этого имени! – умоляюще попросил Жмых. – Дай хотя бы в субботу от него отдохнуть. Кстати, про воспиталку – это ещё не конец истории.

– Даже так? Любопытно. И чем же завершилась эта романтическая любовная связь?

– Ни хрена она не романтическая. В общем, после интерната Гронский поступил в Университет, на журфак. А когда ему стукнуло восемнадцать, заявился к Вере Васильевне с предложением руки и сердца. Ну, та его, естественно, послала куда подальше. Гронский огорчился и решил, что будет искать себе другую, хотя бы внешне похожую на свой подростковый идеал. Вот и искал. Вплоть до того момента, пока в их редакции не появилась Даша.

– И что же тут «не-романтичного»? По мне, так напротив…

– Даше он про такие вещи, естественно, не рассказывал. Но вот ребята из УРа вчера вечером подняли архивы, чтобы заполучить адресок этой воспиталки. И выяснилось, что Веру Васильевну в 1996 году нашли изнасилованной и убитой. Но дело так и осталось «глухарём». Смекаешь, о чём речь?

– Ни фига себе темка! – искренне изумился Мешечко. – Ну, с воспиталкой, допустим, более-менее понятно: та ему отказала, а он, соответственно, обиделся. Вот только, почуяв запах крови и, пардон, спермы, в маньяка почему-то не превратился, а напротив – сделался востребованным, небесталанным журналистом. И следующий срыв у него случился лишь десять лет спустя. Когда Гронский снова обиделся, но теперь уже на Дашу. Только на этот раз убийства поставил на поток… Это что, влияние умных эзотерических книжек? Или еще какая мозговая загогулина? Да тут сам старик Фрейд клешню сломит!

Павел Андреевич шлёпнул ладонью по столу и рыкнул с нарастающим раздражением:

– Вот и я тоже, как Фрейд, ни хрена не понимаю! Да и понимать, если честно, не хочу! Комплексы, блин! Да у нас в стране каждый второй с комплексами. Да что там – каждый полуторный! И что, теперь им всем тоже насиловать-убивать? Тьфу ты, пакость какая!

Выпустив пар, Жмых подошел к сейфу и предложил уже вполне миролюбиво:

– Ладно, давай-ка, Андрюх, коньячку дернем, что ли? За то, чтобы всё это поскорее закончилось?

– Если только чисто символически. Слишком жарко сегодня для коньяку. К тому же мне вечером ещё к Ольге ехать.

– Так я тебе много и сам бы не предложил. Знаешь, какой у меня коньяк? Французский «Арди». Бутылка почти две тысячи стоит.

– Ого! А откель такое богатство?

– Взятка, естественно. – Павел Андреевич достал из сейфа бутылку и стопки, жестом профессионала разлил: себе – побольше, Мешку – чуть-чуть. – Ну, давай! Да, а Ольге скажи, что она – большая молодец. И вообще, похоже, нам с этой девкой здорово подфартило. Когда этого нашего садиста-извращенца отловят (в чём я, к слову, отчего-то ничуть не сомневаюсь), надо будет премию ей выписать.

– Согласен. Но уж тогда и Северовой, за компанию.

– А ей-то за что?

– Да кабы Натаха не перестаралась с полученным заданием, я бы этим Гронским ни в жисть бы заниматься не стал.

– Чтобы Северова, да перестаралась! А впрочем, – Жмых посмотрел на Андрея с лукавством, – это, конечно, смотря для кого стараться.

– Что за странные усмешечки, товарищ полковник?

– А разве не вас, товарищ майор, в разгар вечеринки, посвященной Дню, не побоюсь этого слова, Защитника Отечества, я застал в темном коридоре в объятиях товарища старшего лейтенанта?

– «Приношу свои извинения. Я был нетрезв»[3].

– Ладно, проехали. Ну, prozit!

– Prozit!..

Ленинградская обл.,

дер. Даймище,

учебная база Гидромета,

11 июля 2009 года,

суббота, 22:45

На этот раз с обратной дорогой Ольге не подфартило. Не встретились ей по пути ни главные редактора на «опелях», ни бомбилы-старички на «москвичонках». Пришлось добираться на общественно-транспортных перекладных, так что на базе в конечном итоге она оказалась лишь в начале одиннадцатого. «Райка там небось вся извелась, меня дожидаючись», – подумала Прилепина, поднимаясь в барак, но сразу заглядывать к студентке не стала. Сейчас первым делом ей хотелось переодеться, а главное – снять наконец пыльные, полные песка туфли и сунуть ноги в удобные шлепки-вьетнамки.

Ольга вошла в свою комнату, автоматически закрылась на щеколду («вот она, Райкина дрессировка») и практически рухнула на стул. Накопившаяся за день усталость подкосила сразу и вдруг. Скинув туфли, она с удовольствием вытянула пальцы ног и с наслаждением пошевелила всеми одновременно. Затем, памятуя о преподававшихся им методикам упражнений для кровообращения стоп, Прилепина прошлась по комнате сначала на пальцах, затем на пятках. Ощутив, что действительно стало легче, Ольга стянула с себя блузку, сняла бюстгальтер и облачилась во фланелевую рубашку – к вечеру заметно похолодало.

В оставленном с утра бардаке никак не желали находиться шорты. Ольга сердито обвела взглядом комнату и неожиданно затормозилась на окне: странно, она прекрасно помнила, что, уезжая, оставляла занавеску отодвинутой. И ещё – одеяло. Свёрнутое по причине невостребованности, все эти дни оно лежало на подоконнике, а сейчас… Ольга осмотрелась: сейчас одеяло было расправлено на втором ярусе кровати. И ещё одно: под одеялом явно кто-то был!

«Это что? Очередные шуточки Кирилла? Самодельное укрытие для подглядывания за переодевающейся преподавательницей?»

Прилепина свирепо дернула край одеяла и от неожиданности на миг утратила дыхание: на панцирной сетке верхнего яруса лежал… редактор газеты «Оредежские зори» Константин Павлович Гронский. И, судя по мерзопакостной ухмылочке, был весьма доволен произведенным на Ольгу эффектом.

– Привет! А я уже думал, что ты не придёшь.

Он легко спрыгнул вниз, и удар его кроссовок об пол словно бы вывел Прилепину из состояния ступора.

– Костя?! А что ты здесь…

Гронский грубо перехватил её, развернул к себе спиной, вывернул руку за спину, неприятно заломив большой палец, и приставил к горлу скальпель. Кажется, именно этим самым скальпелем она затачивала цветные карандаши для планшетных работ.

– Тихо! Давай без глупостей. Договорились?

– Договорились. – сдавленно прохрипела Ольга. – Но я не понимаю, что здесь…

– Сейчас будет немножечко больно. Потерпи, ладно? – С этим словами Гронский ослабил хватку и, слегка подтолкнув Ольгу вперёд, нанёс ей удар в затылок. Обрушившаяся боль была столь резкой и невыносимой, что она тут же потеряла сознание…

…Ольга очнулась от неприятного ощущения затекавшей в нос тёплой и почему-то вонючей воды. Она с трудом разлепила веки и мутным взглядом посмотрела перед собой. Костя, Константин Павлович стоял, склонившись над нею, и тонкой струйкой лил на лицо воду из бутылки. На полу россыпью белели выброшенные ромашки, подаренные Настей в знак благодарности за помощь в героической битве на Оредеже. «Так вот почему вода вонючая», – догадалась Ольга и, брезгливо поморщившись, попыталась поскорее утереть лицо. Не получилось: оказывается, руки её были заведены за спину и крепко перехвачены скотчем.

– Ну как, нормалёк? Оклемалась?

– Спасибо, Константин Павлович. Вы – сама любезность. – Голос Ольги звучал хрипло, но при этом отрешённо-бесстрастно. – Но, может быть, вы хотя бы теперь объясните…

– Нет, это ты мне сначала объясни! Ты ментов навела?

– Каких ментов?!

Гронский хлёстко ударил её по лицу:

– Не переигрывай, с-сучка. Ты ведь нарочно подвела под меня эту девку? Статья в газете была всего лишь повод, так? Ты просто хотела раздразнить меня этой своей студенточкой, чтобы проследить за моей реакцией, так?

Страшная догадка потрясла Ольгу:

– Подожди…. Так, значит, это ты?.. Убитая в лесу девушка – это ты?!! – Её губы предательски задрожали. Но пока не от страха, а скорее от досадливого осознания своей непроходимой тупости. – Господи, как же я сразу не догадалась?!.. Эта твоя реакция на в общем-то невинный вопрос: «Она похожа?» И ещё… в твоей публикации, в материале Петра Сидорова, в той части, где говорится про убитую девушку… Это… Это же была всего лишь компиляция из «Тайного советника». Который ты якобы не читал! Но при этом в нашем с тобой разговоре ты упомянул, что убитая была девственницей. А ведь такой подробности в газетах просто не было!.. Теперь понятно, откуда ты узнал. – Лицо Прилепиной исказилось отчаянием и болью. – Господи, какая же я дура!.. И какой же ты мерзавец! – Ольга прожгла Гронского ненавидящим взглядом. – И что теперь? Что дальше?

– А дальше для начала ты расскажешь, кто ты на самом деле и что тебе известно обо мне. Если будешь умницей и не станешь крутить – умрёшь быстро и легко. Я даже предварительно тебя не трахну. Тем более что ты не в моём вкусе.

– Что, только на молоденьких девственниц встает? – огрызнулась Прилепина.

– Нет, не только. К примеру, давешнюю твою студенточку я бы попользовал. Адресок, кстати, не подскажешь?

– Суворовский, 52. Там на вахте спросишь.

– Грамотная, – недобро усмехнулся Гронский. – Небось детективчики смотреть любишь?

– Ага! «Молчание ягнят» сто раз пересматривала.

– Смешно. Вообще, мне нравится, как ты держишься. Не надо было тебе в редакцию приходить. Ох, не надо!

– За что ты их… убил?

Повисла напряженная пауза. Гронский холодно посмотрел на Ольгу, отвернулся и вздохнул:

– Это не я убил. Это бесы. Те, которые во мне… Питер вообще идеальное место для бесов. Ни фига не культурная у нас столица – бесовская!

– Удобная позиция.

– Тебе бы такую! – оскалился журналист, ему явно не понравилась кривая усмешка, спрятавшаяся в углах Ольгиных губ. Однако уже в следующую секунду он весь как-то пообмяк и ссутулился. Гронский нервно достал сигарету, дрожащими руками и не с первой попытки прикурил и заговорил чужим, срывающимся голосом. Заговорил о своём, словно бы что-то объясняя и доказывая в первую очередь самому себе, оправдываясь перед самим собой:

– Знаешь, когда я эту девку, в парке Авиаторов… короче… завалил… то решил для себя: всё, уезжать надо отсюда. Валить к чертовой матери!.. И, веришь-нет, здесь, в этой глухоматери, за полгода душой почти совсем успокоился.

– Чем успокоился? Душой? – не сдержала насмешки Прилепина.

– Не перебивай, тварь!

За очередной вспышкой гнева последовал очередной удар в лицо. Голова Ольги откинулась назад, больно ударившись о железную стойку кровати: из глаз полетели искры, а во рту мгновенно почувствовался солоноватый привкус крови. Гронский же как ни в чем не бывало снова затянулся сигаретой и вернулся к прежней интонации:

– А тут… еду ранним утром по трассе. Гляжу: на остановке – ОНА стоит! Дашка! Или Вера Васильевна. Или та девка из парка… Теперь уже и не разберешь, всё так перепуталось! Ну, тут на меня и накатило…

– А кто такие Дашка и Вера Васильевна? – осторожно поинтересовалась Ольга, облизывая закушенную губу.

– Так… Знакомые, – неопределенно ответил Гронский.

И в этот момент в комнату постучались.

– Иоланта Николаевна! Я видела, как вы возвращались! Открывайте! Ужин готов! – донеслось из-за двери беспечное Раечкино.

Втянув в лёгкие побольше воздуха, Ольга попыталась было крикнуть отчаянно-предупредительное, но журналист посмотрел на неё ТАК, что она, осёкшись, тут же сдулась словно проколотый воздушный шарик.

– Будешь вести себя прилично, девка, возможно, останется жить! – прошипел Гронский. После чего тихонько отодвинул щеколду и осторожно приоткрыл дверь:

– За-хо-ди-те! Милости просим!

– Ой! – застыв на пороге, смущённо среагировала на незнакомого мужчину Рая. В правой руке она держала миску, из которой тянуло щекочущим ноздри дымком. – А где Иоланта Николаевна?

– Заходи-заходи, не стесняйся! – бесцеремонно втащил девушку Гронский и всмотрелся в глубь коридора. – Ты одна?

– Да. А что здесь… – Рая удивленно завертела головой и только теперь увидела Ольгу, сидящую на кровати со связанными за спиной руками. Из разбитого рта преподавательницы сочилась тоненькая струйка крови. – Ой! Мамочки!

Тем временем Гронский, убедившись, что в барачном коридоре иных форм жизни действительно не наблюдается, запер дверь и, грубо вытолкнув девушку на середину комнаты, с плохо скрываемой злорадцей в голосе констатировал:

– Ну что ж, вечер продолжает оставаться томным. Барышня, а что это у вас в мисочке так замечательно пахнет? О, жареная рыбка?! Как это мило с вашей стороны! Признаюсь, с утра маковой росинки во рту не было. Вернее, только она и была.

Бывший теперь уже главный редактор совершенно по-звериному вцепился в ещё горячую рыбину и принялся рвать её зубами, проглатывая куски практически не разжёвывая. Рая, в близком к шоковому состоянии, переводила взгляд с незнакомца на Иоланту Николаевну, и животный страх окатывал её липкими удушливыми волнами.

– Знаете, барышня, а вы как никогда кстати, – с набитым ртом продолжал разглагольствовать Гронский. – Этой ночью мне предстоит длительная командировка, а я меж тем всё терзался: как коротать все последующие долгие вечера? И тут появляетесь вы! В этом, несомненно, есть некий дьявольский промысел. Вы не находите? – Оценив состояние готовой в любую секунду рухнуть в обморок Раи, Гронский деликатно передвинул стул и помог студентке опуститься на него. – Присядьте, Рая! По старинному русскому обычаю перед дальней дорогой следует немножечко посидеть… Я только закончу дела с Ольгой – она же, как выяснилось, Иоланта – Николаевной, и мы с вами сразу отправимся в романтическое автомобильное путешествие. – Гронский снова взял в руку скальпель и подошёл к Ольге. – Итак! Я перед вами вроде как исповедался. Теперь ваш черёд.

– Девочку отпусти. Тогда и поговорим, – мрачно отозвалась Прилепина. Конечно, она и не думала «исповедываться» перед этой мразью, но из прошлого оперативного опыта знала, что, если не начать торговаться, преступник способен заподозрить что-то неладное. А сейчас требовалось банально тянуть время: с минуты на минуту в лагере должен был появиться Мешок. Если, конечно, у него снова не случится какой-либо неприятности с очередным «лямбда-зондом». Но о таком варианте развития событий даже думать не хотелось. Потому как – тогда всё. Край.

– Как же я теперь её отпущу? – развёл руками журналист. – Она ведь сразу побежит звать на помощь. Шуметь станет, причитать. А оно нам надо?

– Тогда никакого разговора не будет.

– В Зою Космодемьянскую поиграть решила? Хорошо, давай поиграем.

Гронский оттянул верхнюю пуговицу рубашки Прилепиной и резанул скальпелем по ткани: нитки жалобно лопались, и пуговицы, обретая свободу, одна за одной разбегались по полу в разные стороны. Отчаянно завизжала Рая, и Гронский, досадливо отложив скальпель, вынужден был прерваться, дабы утихомирить студентку несильным ударом под грудь. От которого та закашлялась и принялась судорожно глотать воздух.

Наблюдая за её реакцией, Гронский вдруг усмехнулся. В глазах блеснуло злое веселье:

– Впрочем, я передумал. Давайте поиграем в другую игру. Иоланта Николаевна, про «Молчание ягнят» я всё понял. А как вы относитесь к порнухе?

– Извините, Константин Павлович, как-то не доводилось, – напряженно парировала Ольга, со страхом начиная догадываться к чему тот клонит.

– Сейчас поправим, ибо в этой жизни человек должен повидать всё. А поскольку у вас этой самой жизни почти не осталось, я просто обязан пойти навстречу. Вот только ротик зачехлим, – в нетерпеливом возбуждении он оторвал кусок скотча и залепил им Ольгины губы. – Смотреть можно, а вот комментировать – увы, нельзя… Знаете, когда мы на журфаке изучали историю отечественной журналистики XIX века, мне отчего-то врезалась в память фраза нашего незабвенного классика. Неистового Виссариона Белинского. Он сказал: «Всякий рано или поздно попадает на свою полочку». Так вот ныне ваша, Иоланта Николаевна, полочка будет верхняя. Уж извините за доставленное неудобство.

С этими словами он легко поднял на руки мычащую, извивающуюся как угорь Ольгу и забросил её на второй ярус кровати. Словно чемодан в поездном купе. После чего обернулся к обезумевшей от страха Рае и демонстративным жестом указал на койку:

– Раечка, прошу! – Та, в ужасе таращась на Гронского, отчаянно замотала головой. – Ах да! Пардон! Здесь ведь не прибрано. Простите, Иоланта Николаевна, но придётся немного потесниться.

Журналист сгреб в охапку разбросанные по кровати вещи и переложил их на верхний ярус. Следом туда же направились временно служившая полкой для косметических безделушек геодезическая рейка и теодолит в тяжёлом металлическом футляре.

Закончив «приборку», Гронский схватил Раю за руку и грубо швырнул её на кровать. Сжавшись в комочек, студентка упёрлась спиной в стену и, слабо сопротивляясь, судорожно обхватила руками свои ножки-спички.

– Мама, мамочки! Не надо, ну пожалуйста… Мамочки…

Гронский, присев на корточки, без особого усилия разорвал слабенький замочек рук, развел в стороны девичьи ноги и рывком потянул на себя летние брючки.

– Не надо, ну пожалуйста! – захлёбываясь слезами, отчаянно умоляла его Рая.

Но беспомощность жертвы, похоже, заводила Гронского ещё больше, а показавшаяся из-под брючек узенькая полоска стрингов и вовсе заставила утробно зарычать.

И вот этот его звериный рык окончательно свёл с ума Ольгу. Перекатившись с живота на спину, она упёрлась коленями в стену, сгруппировалась, насколько это было возможно в её незавидном положении, и, распрямившись пружиной, обрушилась со второго яруса кровати вниз. На что она рассчитывала, совершая сей полёт-прыжок, Прилепина и сама толком не понимала. Но времени анализировать и принимать иное, лучшее, решение не было. А просто лежать беспомощным кулем и слушать, как под тобой маньяк и убийца насилует молоденькую девочку, Ольга больше не могла…

…Впоследствии, прокручивая в голове события того вечера, Ольга вынуждена была признать: по сути, этот её жест отчаяния был однозначно равносилен самоубийству.

От которого Прилепину спас пресловутый черный ящик. Нет, не тот, что устанавливают на самолетах. А всего лишь металлический ящичек с теодолитом, который Гронский минутою раньше опрометчиво забросил на второй ярус вместе с остальным барахлом.

«Эм-жэ квадрат» теодолита, весом брутто около четырех килограммов, ударил продолжающего сидеть на корточках меж раздвинутых девичьих бёдер Гронского и угодил аккурат в височную часть черепа. Так что, когда полсекунды спустя до журналиста долетела и обрушилась на него с грохотом Ольга, тот уже был не жилец на этом свете. А вот за другой (здесь – за свет, который ТОТ) ничего определённого сказать не можем. По причине недостаточного знания предмета.

* * *

Мешок толкнул тяжелую барачную дверь и оказался в длинном слабоосвещенном коридоре. Согласно полученным от Ольги телефонным наставлениям, её комната была последней в левой части крыла. Направляясь туда, он обратил внимание, что именно там располагалась единственная дверь, из-под которой просачивалась полоска света. Похоже, остальные обитатели студенческой коммуны предпочли провести выходные на исторической родине.

Андрей весело побарабанил пальцами по закрытой двери, но ему никто не ответил. Между тем в комнате явно кто-то был. И этот кто-то – Мешок прислушался, – этот кто-то плакал. Да какое там – просто рыдал навзрыд!

Андрей заколотил сильнее – та же реакция. Меж тем раздававшийся из-за двери плач вроде бы даже усилился. Почуяв недоброе, Мешок со всей силы навалился плечом на дверь: хилую щеколду вырвало из косяка и он буквально влетел в комнату.

Ольга и незнакомая ему полуголая девушка сидели на полу обнявшись и ревели белугами. Неподалеку от них, лицом вниз, неподвижно лежал человек, вокруг головы которого растеклась маленькая лужица крови. Человек был: а) трупом, б) судя по внешним признакам и внутреннему, Андрея, убеждению, объявленным в розыск Константином Павловичем Гронским.

– Ни фига себе!

Вот и всё, что смог выдавить из себя обалдевший Мешок.

– Андрей Иванович! А мы тут… тут мы… – Ольгу трясло в истерике. – В общем, всё… Всё… кончилось… Кина… не будет… кинщик… – она перевела взгляд на неподвижно распластавшегося на полу Гронского, – кинщик заболел…

– Чем это вы его? – Глупее вопроса в данной ситуации трудно представить.

– Рая, ты… ты ведь теперь заступишься за меня, – продолжая истерично всхлипывать, размазывая слезы по щекам, Ольга еще крепче обняла девушку за плечи, – если… если Ксюша Синюгина снова… снова будет говорить, что я совершенно не умею обращаться с теодолитом?

Глава пятая

УВы для замглавы

Сестрорецк,

20 июля 2009 года,

понедельник, 10:22 мск

Когда пять месяцев назад Виктор Петрович Быков официально вступил в должность заместителя главы администрации Курортного района Санкт-Петербурга, он первым делом распорядился полностью заменить обстановку как в своём кабинете, так и в приемной для посетителей. В сжатые сроки роскошный интерьерный ампир, годами создаваемый усилиями предшественника, был беспощадно уничтожен в угоду лишенному даже намёка на оригинальность деловому евростандарту. Одни посчитали подобный шаг не более чем ловким популистским трюком, направленным на демонстрацию мнимого аскетизма новой метлы. Другие намекали на элементарное отсутствие у хозяина художественного вкуса. И лишь немногие третьи осторожно допускали, что программное заявление Быкова о беспощадной борьбе со злоупотреблениями в среде чиновников районной администрации могло статься не просто привычным сотрясением воздуха. Что серьезные перемены действительно грядут, а в качестве наглядной демонстрации их неизбежности Виктор Петрович начал реформы с себя.

Так или иначе, но из прошлой жизни в приёмной ныне сохранились лишь два предмета былой роскоши. Первый являл собой двухсотлитровый, отделанный ламинатом под дерево ценных пород морской аквариум. Предшественник Быкова был большим поклонником учения фэн-шуй, согласно которому аквариум, установленный в служебном помещении, привлекает благодатную энергию ци, а рассекающие в водной среде рыбки высвобождают столь необходимую в наши трудные дни энергию финансового успеха. К слову, определённая сермяжная правда в этом, возможно, и была, поскольку с финансами у предшественника, если верить слухам, каких-либо трудностей действительно не возникало.

Вторым наследием прошлого являлась секретарша Светлана – длинноногая, модельного типа брюнетка, некогда пленившая предшественника своим четвертым номером бюста. Что, вкупе со знанием ПК на уровне пользователя, позволило ей оставить далеко позади прочих претенденток на это непыльное, но весьма ответственное местечко. Иными достоинствами Светлана не обладала, однако реформатор Быков так и не решился сменить её вместе с прочей кабинетной утварью. Хоть и был Виктор Петрович примерным, облико-морале, семьянином, но и ему ничто человеческое не было чуждо, а потому, пускай даже и сугубо визуальное, обладание Светланой доставляло немалое удовольствие. Ну вот нравились пятидесятилетнему Быкову женщины между двадцатью и тридцатью и с пышной грудью в придачу! Кстати, а почему у нас постоянно о пышной? Но ведь на «фэшион», в принципе, смотреть приятно, но а если вдруг они оголятся? Это же будет кинохроника лагерей смерти с Нюрнбергского процесса.

Утренний доступ к замглавы начался двадцать минут назад. В настоящее время стремящиеся к телу просители, общим число в девять душ, оккупировав диван и стулья приёмной, терпеливо дожидались своей очереди. Трое из них, опрометчиво уверенных в себе и в деле, которое их привело, лениво изучали свежий номер «Ъ». Остальные либо были погружены в принесённые к докладу-показу бумаги, либо, игнорируя студенческую мудрость о том, что «перед смертью не надышишься», снова и снова повторяли про себя тщательно подготовленную, до последней запятушки выверенную речь.

Подвисшее в воздухе относительно невеликого помещения амбре из смеси мужского пота с разношёрстным дорогим (и так себе) парфюмом очень быстро сделалось невыносимо устойчивым и густым. Светлана брезгливо поморщилась, свернула на экране монитора неразложенный пасьянс «Паук» и прошествовала к окну – распахнуть форточку пошире. Парочка посетителей, оторвавшись от газет и бумаг, завистливыми взглядами плотоядно проводила её в меру полненькие, соблазнительные икры, обтянутые мелкой сеточкой чулок.

– Господа, может быть, кто-то желает кофе? – дежурно поинтересовалась секретарша, притормозив у тумбочки, на которой громоздилась кофемашина.

Практически все присутствующие в ответ отрицательно покачали головами: одни – по причине врожденной робости к посещению присутственных мест, другие – опасаясь негласного обвинения в пристрастии к халяве. И лишь один только Пущин оказался в этой компании человеком без самоедских комплексов:

– Не откажусь. Тем более из ваших рук, Светлана Аркадьевна.

Секретарша, молча кивнув, принялась возиться с чудо-техникой. А Геннадий Иванович Пущин поднялся с диванчика, слегка потянулся, разминая затекшие от томительного ожидания конечности, подошёл к аквариуму и стал наблюдать за рыбками. Через пару минут у него за спиной нарисовалась Светлана с чашечкой ароматного эспрессо:

– Прошу.

– Благодарю, – обернулся Пущин и, приняв чашку из натруженных клавиатурой пальчиков, придал лицу восторженное выражение: – Какие славные у вас рыбёшки. Особенно те, которые с пятнышками. Это ведь хромисы, я правильно понимаю?

– Которые? – преувеличенно заинтересованно уточнила хозяйка приёмной. Вслед за Пущиным, она чуть склонилась к толстому аквариумному стеклу, отчего её попка, ещё туже обтянутая юбкой, приковала взоры теперь уже всех без исключения посетителей. Даже «самоуверенных» читателей «Ъ». – Нижний левый ящик стола! – снизив голос до полушепота, отрывисто произнесла она нечто, ведомое только им двоим. После чего принялась нарочито громко объяснять: – Ну что вы, Геннадий Иванович! Это ведь жемчужные гурами! Кстати, этим рыбкам необходимо дышать атмосферным воздухом. Видите, крышка на аквариуме специально сдвинута? Если лишить их доступа к воздуху, рыбки могут задохнуться и погибнуть.

– Надо же! Прямо как отечественные предприниматели! Если перекрыть им кредитный кислород, – прокомментировал Пущин, вызвав здоровый смешок как у части посетителей, так и у секретарши. Её вообще не трудно было рассмешить, хотя именно сегодня по ряду причин Светлане было совсем не до смеха.

Прихлёбывая кофе, Геннадий Иванович продолжал являть собой человека, интересующегося вопросами ихтиологии, но тут из кабинета замглавы вышел взмыленный посетитель, и Светлана, вспорхнув, бросилась к шефу. Дабы уже через несколько секунд снова появиться на пороге и почти торжественно объявить:

– Пущин. Семь минут.

Геннадий Иванович неторопливо, с достоинством отставил чашку с недопитым кофе, подмахнул с дивана кожаную с золотым тиснением папку и, деликатно постучавшись, исчез в недрах кабинета. Светлана плотно прикрыла за ним дверь, вернулась за компьютер и развернула нежелающего раскладываться «Паука». Вот только, судя по озабоченно-напряженному выражению лица и нервному постукиванию наманикюренных пальчиков по столешнице, в данный момент её мысли занимали отнюдь не текущие карточные успехи.

Пущин провел в кабинете пять с половиной (недобор!) минут. Выйдя от Быкова, он бросил на ходу короткое: «Всего доброго, Светлана Аркадьевна!» – и, не прощаясь с остальными, быстрым шагом покинул приёмную. Проводив его взглядом, секретарша отчего-то резко побледнела, а напудренный лобик её прорезала страдальческая складка. Светлана тяжело поднялась, в очередной раз одёрнула юбку и, потупив глазки, прошла к хозяину осведомиться об отпущенном для очередного просителя хронометраже. А уже в следующую секунду дверь приёмной, сотрясаясь, распахнулась и в помещение хлынули люди, о принадлежности коих к небезызвестным органам красноречиво свидетельствовали поголовное крупногабаритное телосложение и агрессивная развязность манер. У одного из ворвавшихся на плече громоздилась тяжеленная бетакамовская видеокамера, немигающий красный глаз которой беспристрастно фиксировал статистов немой сцены, стихийно установившейся в приемной. Как бы ни тужились ведущие театральные режиссеры, но такого драматизма и подлинности чувств от профессиональных актеров они едва ли смогли бы добиться.

Оставив одного человека перекрывать выход, остальные менты с топотом десантировались в кабинет Быкова. Вскоре из него выскочила всклокоченная испуганная Светлана, а следом за ней в приёмную степенно прошествовал, видимо, старшо́й по званию. Обведя взглядом притихшую публику, старшо́й с каким-то почти сладострастием развернул свои красные корочки и коротко пояснил:

– Работает районный БЭП. – Народ как один застыл в благоговейном ужасе. – Господа, прошу освободить помещение. Сегодня Виктор Петрович, скорее всего, больше никого принять не сможет. – Посетители, мысленно крестясь, гуськом повалили на выход. – Стоп! Значит, так: вы и… э-э… вот вы. Останьтесь! Будете понятыми.

– Да, но…

– Никаких но! Лучше быть понятыми сегодня, чем подозреваемыми завтра! – скаламбурил старшо́й, упиваясь ролью вершителя судеб, после чего вернулся в кабинет. Понятые – те, которые от слова «всё понятно», – понуро поплелись за ним.

* * *

До недавнего времени начальник летучего «карманного» отдела, бравый подполковник милиции, а ныне всего лишь заурядный (имя коим – легион) пенсионер Василий Александрович Золотов, сидючи в одиночестве на кухне, пил чай и вполглаза просматривал вечерний блок местных новостей. Что греха таить, сейчас ему желаемо было пригубить куда более крепкого напитка. Но супруга Золотова недаром четверть века прожила бок о бок с матёрым опером, а потому научилась делать закладки не хуже профессионального террориста. И уж если задастся целью – спрячет так, что не всякая служебная собака разыскать сможет.

– А теперь криминальная хроника! – В голосе телеведущего послышались заученные, скорбно-трагические нотки. – Сегодня утром, у себя в кабинете в здании администрации Курортного района, по подозрению в получении взятки в размере десяти тысяч долларов США, задержан заместитель главы районной администрации Виктор Петрович Быков. По версии правоохранителей, чиновник вымогал и получил деньги за разрешение строительства в курортной зоне…

На экране неряшливо смонтированным видеорядом запестрило милицейское «хоум-видео», поочередно выхватывая: то растерянное лицо Быкова, то разложенные по столу в строгом порядке импортные купюры, то волевой мужественный кадык старшего оперативной группы.

– Лидк! Беги сюда! Живо! – завопил Золотов, одновременно прибавляя пультом звук. Через пару секунд на кухне показалась жена, крайне недовольная тем, что ее оторвали от важных хозяйственных дел.

– Ну, что стряслось? Сам подойти не можешь?

– Смотри, твоего бывшего хахаля повязали.

Лида недоуменно уставилась в экран.

– …напоминаем, что на эту должность Виктор Быков заступил всего пять месяцев назад, сменив на этом посту Игоря Годлевского, уход которого сопровождался многочисленными коррупционными скандалами. Сам Быков тогда неоднократно заявлял о намерении расчистить «авгиевы конюшни», оставленные предшественником. Однако время показало, что устоять перед соблазном не смог и он, – здесь телеведущий позволил себе едва заметную ехидную ухмылочку. – Что само по себе уже никого не удивляет: по оценкам экспертов стоимость одной сотки земли в этом районе варьируется от пяти до двадцати тысяч долларов США… А теперь новости экономики. Сегодня доллар снова замедлил…

Сюжет закончился. Золотов приглушил звук и с легкой насмешкой посмотрел на подругу жизни:

– Вот такая, понимаешь, фигня! Прикинь, Лидк: кабы не я – молодой, наглый да красивый, выскочила бы замуж за своего Витюшу. И была бы сейчас женой каторжанина.

– Золотов! Ну что ты городишь?! – как солома, вспыхнула Лида. – Неужели ты в самом деле веришь, что Витька мог брать какие-то там взятки? Да я более порядочного человека в жизни не встречала!

Василий Александрович шутливо насупил брови:

– Не понял? А я?

– Тебе бы всё шуточки шутить! А тут такая беда! – Нет, супруга сейчас явно не разделяла беспечного мужниного настроения. – Пойти, может, Катерине позвонить? Разузнать, что там да как?.. Как думаешь, сейчас набрать? Или подождать немного, пока она хоть немного в себя придет?

– Погоди-ка, погоди! – Золотов снова прибавил громкость.

– «Зенит» на своем поле принимал московский «Спартак», – засветился от радости телеведущий. – Матч завершился уверенной победой хозяев со счетом 3: 1…

– Ай, молодца! Вот ведь как чувствовал: надо было сегодня на «Петровский» пойти. Тем более, ребята из Петроградского РУВД обещали на халяву вписать.

Лида посмотрела на супруга с плохо скрываемым раздражением:

– Совсем уже чокнулся со своим футболом! Тут у людей горе, а этот… Тьфу!..

* * *

Этим вечером на Московском вокзале было не протолкнуться от молодежи с красно-белой символикой: разочарованные болельщики «Спартака» – кто на «собаках», кто в фирменных поездах – покидали негостеприимный город на Неве с его ненавистными «зенитчиками». Впрочем, безнадёжно унылых, раздавленных печалью лиц встречалось относительно немного. Потому как безнадежно-унылый человек – он, как правило, человек трезвый. А само словосочетание «трезвый фанат», согласитесь, уже звучит почти как оскорбление.

Через вокзальный двор, запруженный ларьками и торговыми павильонами, в направлении перронов не спеша двигалась небольшая группка заметно вмазанных «спартачей». Молодые люди явно принадлежали к категории «болел-мажоров», потому как уезжали в столицу дорогущей «Авророй», а в данный момент, на ходу, поочередно прикладывались к еще более дорогущему виски «Коннемара». В очередной, бессчётный за этот вечер раз «спартачи», в напрочь лишённых оригинальности выражениях, обсуждали купленное «Газпромом» судейство в чемпионате в целом и нетрадционную сексуальную ориентацию рефери в частности.

Возле киоска с надписью «Товары в дорогу», предлагавшего отъезжающим широчайший ассортимент алкогольных напитков разной степени крепости, дышали условно-свежим вечерним воздухом двое бомжей. Одного из них – Ивана Демидовича, на Московском вокзале знали давно. То был совершенно безобидный и безвредный сухопарый мужичонка, на вид лет шестидесяти (впрочем, угадать истинный возраст бомжа дело нелегкое, требующее немалого воображения), седовласый, с интеллигентным умным лицом, выдававшим в нём человека, прожившего долгую и непростую жизнь. У вокзальной обслуги и отирающейся здесь привокзальной шантрапы Иван Демидович проходил и под кличкой соответствующей – Интеллигент. Но не от того, что местная публика так уж сильна в физиогномике. Просто имел тот странную привычку: прежде чем садиться или ложиться, всегда аккуратно расстилал под собой газетку, а когда уходил – обязательно выбрасывал её в урну. А ещё Иван Демидович всегда здоровался, когда ему попадались знакомые лица. И не пахло от него так же противно, как от остальной его братии по несчастью. Почему? Да вот потому что «интеллигент», наверное.

Напарника Ивана Демидовича знали по имени Сенька. На вокзал он перебрался относительно недавно, после того как на Апрашке началась глобальная реконструкция, и с жилищным вопросом у тамошних бомжей возникли серьезные напряги. Главным богатством Сеньки была вязаная, давно выгоревшая на солнце «зенитовская» шапочка, которую тот не снимал ни зимой, ни летом. Сам Сенька ласково называл её «домиком для вошек». Вот именно эта шапочка и привлекла внимание проходящих мимо «спартачей»: пьяно загоготав, парни полезли в карманы за мобильниками, дабы запечатлеть идеальный образ настоящего «зенитовского» фаната. Не зря ведь в околофутбольной тусовке «зенитчиков» до сих пор презрительно кличут «бомжами»[4]. И тут Сенька совершил роковую, даже фатальную ошибку. Уже получив по местному сарафанному радио известие о разгроме москвичей на стадионе «Петровский», глумливо усмехаясь, он продемонстрировал «спартачам» понятный во всём мире характерный жест с задействованием среднего пальца правой руки. Напрасно он это сделал…

…Били Сеньку недолго, но по-звериному жестоко, вымещая на беспомощном бомжике всю накопившуюся к тому моменту злость за обидную футбольную оплеуху. Били исключительно ногами, брезгуя запачкать руки о давно немытое тщедушное тело. С явным удовольствием били: остервенело, с оттяжкой, так, что каждый удар отзывался по телу. Били по лицу, по спине, по почкам. Иван Демидович, каким-то чудом успевший юркнуть в узенький простенок между задником киоска и вокзальной стеной, в страхе и отчаянии наблюдал за тем, как лицо его сотоварища неумолимо превращается в кровавое месиво. Один из «спартачей», войдя в раж, попытался было выкурить Ивана Демидовича из этого ненадежного укрытия, но, по счастью, оказался слишком упитан, чтобы дотянуться до сжавшегося в комок бомжа. После чего, досадливо сплюнув, снова присоединился к приятелям.

– Всё, парни! Хватит с него! Валим, пока менты не запалили! – скомандовал самый крепкий московит. Устало выдохнув, будто после тяжелой физической работы, он приложился к бутылке, а потом, глянув на часы, присвистнул удивленно. – Мать вашу! Три минуты до отправления! Парни, ходу!

Удостоверившись, что опасность миновала, Иван Демидович осторожно выбрался из своего убежища и, озираясь по сторонам, подошёл и склонился над Сенькой. С первого взгляда было понятно – «не жилец». Опустившись на асфальт, Иван Демидович осторожно и бережно положил окровавленную Сенькину голову себе на колени (тот не издал ни единого звука) и, набрав побольше воздуху в недолеченные туберкулезные лёгкие, истошно завопил:

– «Скорую», вызовите кто-нибудь «скорую»! Пожалуйста! «Скорую»! Человека! Здесь человека убили!

В ответ, выражаясь словами классика, «была тишина». Случайные прохожие, испуганно и брезгливо косясь на неприятную парочку, ретировались от греха подальше, а продавцы близлежащих ларьков поспешно позакрывали окошки киосков – ещё, чего доброго, в свидетели запишут, по милициям затаскают. Естественно, никто никуда звонить не собирался. Но Иван Демидович всё равно продолжал завывать, прижимая к груди бедовую Сенькину голову.

«Интеллигент» на грязном, заплеванном асфальте. Без традиционной газетки-подстилки. Здесь невиданное ранее зрелище…

Санкт-Петербург,

21 июля 2009 года,

вторник, 11:15

«Остап макал перо без разбору, куда попадет рука, ездил по стулу и шаркал под столом ногами. У него было изнуренное лицо карточного игрока, который всю ночь проигрывал и только на рассвете поймал, наконец, талию»[5].

Мешок колотил по клавиатуре, как заправский телеграфист, слегка покручиваясь в кресле и не поспевая за мыслью. Сейчас у него было изнуренное лицо сочинителя, который несколько дней мучился творческой импотенцией и только теперь ощутил мощный прилив крови к клеткам мозга, отвечающим за мыслительный процесс.

Всякий раз, когда Андрею требовалось отписать очередную «сурьезную казённую бумагу», главной проблемой становилось изобретение первого абзаца. Именно абзаца, потому что запредельно абсурдную вводку к основному тексту он был способен наваять за пару минут в любом состоянии и любой из четырех конечностей на выбор. И вот этот самый первый абзац Мешок мог сочинять по нескольку дней, прокручивая в голове и бесконечно переставляя местами отдельные слова и фразы. Зато, когда тот, наконец, рождался, досочинять всё остальное становилось исключительно делом не техники, но ремесла. И вот сегодня «муза в погонах» благосклонно спустилась к нему, и всё пошло как по маслу. Вернее, как по виски – именно к этому благородному напитку Мешок тайком прикладывался, ваяя для министерских отчёт о плюсах и минусах эксперимента «по созданию в структуре органов внутренних дел в городах с численностью населения более пятисот тысяч жителей обособленных подразделений по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите».

Мешок опрокинул в себя очередной глоток вдохновения, и сидящий напротив Кульчицкий недовольно поморщился – с пьянством в служебных помещениях конспиративной конторы он боролся беспощадно. Хотя и безуспешно. Демонстративно вздохнув, Олег Семенович взял в руки фломастер и снова всмотрелся в штудируемый первоисточник. Последний представлял собой дээспэшную брошюру «Профессионально-психологический тренинг сотрудников ОВД», из которой замполич в данный момент старательно перечерчивал схему для «наглядного пособия» в формате А-3.

– Андрей! Я планирую завтра провести с личным составом учебное занятие, – важно сообщил Кульчицкий, любуясь параллельностью разноцветных прямых. – На тему «Виды ролевого поведения оперативного сотрудника». Часика на полтора-два. Ты не возражаешь?

– Какого-какого поведения? – рассеянно отозвался Мешок, опасаясь спугнуть ветреную девку-музу.

– Ролевого.

– А на хрена?

– Да ты что?! Это ведь очень важная тема! Пойми, в разных оперативных ситуациях поведение может быть конспиративно-ролевым или личностно-ролевым. А вот ещё бывает целеролевое.

– Ага. А еще – примерное и неудовлетворительное. И что дальше?

– Послушай! Но у меня в плане стоит…

– Вечно у тебя стоит не то, что нужно. В плане.

– А вот я, между прочим, в твою епархию не лезу, – обиделся Кульчицкий.

– А вот за это большое тебе, Олег, человеческое спасибо… Эй, кто там скребётся в дверь моя? Заруливай!

В кабинет замов неслышно просочилась Северова.

– Андрей Иванович, я тут мониторила телодвижения наших клиентов, – с порога затароторила она, но Кульчицкий бесцеремонно прервал подчинённую, придав своей гладковыбритой физиономии оттенок лёгкой скорби:

– А что, вас в детстве вежливости не учили? Я в том смысле, что здороваться надо.

– А вас, Олег Семёнович, тоже не учили? В детстве? – нахально осведомилась Северова, которая за словом за пазуху никогда не лезла. И, к слову, жаль, что не лезла. Потому как «пазуха» у неё была что надо. – Я в том смысле, что, когда в комнату заходит женщина, воспитанные мужчины встают.

– Во-первых, вы зашли не в комнату, а в кабинет руководства. Во-вторых, сейчас вы в первую очередь сотрудник милиции, а уже потом женщина.

– А в-третьих…

– Ша, народ! Хватит! – влез в словесную перепалку Мешок. Влез с видимым раздражением, осознав, что потревоженная муза его всё-таки покинула. – Натах, давай сначала: ты мониторила телодвижения клиентов. И?

– Игнашевич приобрел билет до Питера. Сегодня приезжает.

– А кто такой Игнашевич? – уточнил замполич.

Северова посмотрела на замполича с изумлением:

– Ну вы даете, Олег Семенович! Это ж тот уникум, которого нам удалось за казенный счет переселить в Тверь! Свидетель по банде Тяглова!

– Ах да, что-то такое припоминаю, – часто-часто замотал головой Кульчицкий.

Соврал, конечно. Ничего он в данную минуту не припоминал.

– Ты местным операм в Тверь звонила?

– Да. Он никого в известность не ставил.

– Вот скотина! – рассвирепел Мешок. – И когда приходит поезд?

– В 13:26.

– Твою дивизию! Хорошо, я тебя услышал. Спасибо, Наташа.

– Надо же, в кои-то веки доброе слово в свой адрес! – картинно округлила глаза Северова. – Пойду, где-нить запишу…

Наташа вышла из кабинета, а Мешок нажал кнопку селектора:

– Женя, срочно разыщи мне Холина. Пусть зайдет. Да, а чем у нас там молодой занимается.

– Как всегда.

– А поконкретнее?

– Фигнёй страдает.

– Тогда его ко мне вместе с Гришкой. И побыстрее, время поджимает…

* * *

252-й поезд «Москва – Санкт-Петербург» подползал к платформе неприлично вовремя, минута в минуту. Так что Холину пришлось не смаковать с наслаждением только что купленное, приятнейшей холодцы пиво, а заглатывать его почти залпом. Протискиваясь сквозь сутолоку встречающих, носильщиков, таксистов и прочей вокзальной публики, Григорий с Лоскутковым прокладывали путь к вагону номер два. Который, по закону подлости, конечно же оказался в конце состава.

– …Григорий Степанович, а я вот одного не понимаю. Это, конечно, здорово, что свидетеля переселили в другой город, дали жилье, все дела… – Стажёр хвостиком волочился за наставником и, пользуясь случаем, повышал общеобразовательный милицейский уровень. – Но получается, этому Игнашевичу теперь вообще нельзя в Питере показываться? Всю оставшуюся жизнь? А если ему, к примеру, захочется сходить в Эрмитаж?

– Да за ради бога. Вот только минимум за три дня до поездки он должен поставить в известность об этом своем желании тверских ментов. А те, в свою очередь, проинформировать нас, чтобы мы успели подготовиться к его визиту. Сам посуди: чего будет стоит вся эта чехарда с переездом и сменой документов, если, гуляя по Эрмитажу, Игнашевич случайно наткнется на братков из банды Тяглова?

– Братки в Эрмитаж не ходят, – усмехнулся Коля.

– Игнашевич тоже. А с Эрмитажем ты сам предложил… Так, внимание, кажись, наш клиент.

Григорий с явным сожалением выцедил из бутылки последние капли, отправил стекло в урну и двинулся к стоящему на краю платформы мужику с небольшой дорожной сумкой на плече. Мужик блаженно щурился на солнце, намереваясь выкурить первую на питерской земле сигарету, однако не успел: Холин подошел к нему сзади и увесисто хлопнул по плечу. Игнашевич, вздрогнув, выпустил из пальцев сигарету и испуганно обернулся.

– С приездом вас, Дмитрий Тихонович. Как добрались? Не укачало? – Взгляд Холина излучал неземное радушие, и Игнашевич облегченно выдохнул:

– Ф-фу, напугали. Здрасте, Григорий… э-э…

– Степанович.

– Точно так. Григорий Степанович. А я вот тут на родину решил прокатиться.

– Да уж мы с моим юным коллегой видим.

– Я всего на один день! – взялся растерянно оправдываться Игнашевич. – На встречу с одноклассниками. Двадцать лет выпуска. А завтра утром сразу назад. У меня и обратный билет куплен.

– Весьма предусмотрительно. Позвольте взглянуть?

– Да-да, пожалуйста.

Дмитрий Тихонович суетливо полез в нагрудный карман и с готовностью продемонстрировал вложенный в паспорт железнодорожный квиток.

– Во-во, и паспорт заодно, будьте любезны.

Игнашевич недоуменно протянул Григорию и то и другое, и оперативник, не глядя, убрал их к себе.

– А-а-а… Э-э-э… Но я не понимаю…

– А это и необязательно. Пойдемте.

– Куда?

– Пошли-пошли. Сейчас сами все узнаете.

Холин взял тверского гостя под локоток и, ничтоже сумняшеся, повел в сторону здания вокзала. Лоскутков, поразмышляв немного, с суровым видом пристроился к приезжему с другого бока: ведь именно так сопровождают преступников крутые копы из крутых боевиков.

Сопровождение, впрочем, оказалось недолгим. В конце платформы вся троица спустилась в подземный переход и остановилась перед дверью, на которой красовалась вызывающая не самые веселые ассоциации табличка: «ЛОВДТ на ст. Санкт-Петербург-Главный». Сфотографировав глазами вывеску, Игнашевич занервничал:

– Нет, но я всё-таки не понимаю…

– «Терпение, мой друг, терпение. И ваша щетина превратится в золото», – не вполне ясно приободрил его Холин.

– Какая щетина? Какое золото?

– А потому что правильное кино надо смотреть. А не фильмы категории «Г». Так, народец, загружаемся! – Григорий толкнул ногой дверь, деликатно пропуская Игнашевича вперед: – Прошу.

Дмитрию Тихоновичу ничего не оставалось, как, покорно переступив порог, войти в эту юдоль печали и скорби…

* * *

…А в это время в кабинете старшего следователя Следственного управления при ГУВД Санкт-Петербурга и Ленинградской области Олега Викула третий час кряду продолжался допрос подозреваемого во взяточничестве заместителя «курортного главы». Олег Викентьевич упрямо и звероподобно гнул свою линию. Вот только та гнуться категорически не желала, всякий раз упираясь в вербальный бастион, выстроенный адвокатом замглавы – модным, а потому всегда востребованным Иосифом Самуиловичем Клявером. Сам Быков, раскачиваясь на стуле как покойный тренер киевского «Динамо» Лобановский во время ответственного матча, взирал на происходящее страдальчески-потеряно и в схватку двух зубров от юриспруденции практически не встревал.

– …Тем не менее мой подзащитный настаивает на очной ставке с господином Пущиным, – взмахнул рукой Клявер, словно бы отметая от себя только что озвученные следователем доводы.

– Ну, это уже мне самому решать, – устало, а потому не слишком убедительно парировал Викул. Нынешний допрос у него явно не клеился.

– Безусловно. И все-таки, как нам кажется, целесообразность проведения этого следственного действия диктуется целым рядом нестыковок в показаниях как господина Пущина, так и свидетельницы Ковелиной.

– Вот заключение экспертизы о том, что при визуализации следы метящего порошка были обнаружены как на пальцах рук взяткодателя, сиречь Пущина, так и на пальцах вашего подзащитного. Аналогичные следы на руках свидетельницы Ковелиной отсутствуют.

– Да у нее и не могло быть этих следов! – не выдержав, взорвался смиренный доселе Быков.

– Виктор Петрович! – укоризненно посмотрел на него адвокат, и замглавы мгновенно сник. А Викул, прокашлявшись, продолжил нудно-монотонным:

– С учетом зафиксированных показаний Пущина, равно как при наличии соответствующих аудиоматериалов, я пока не вижу целесообразности в проведении очной ставки.

– К трактовке аудиозаписи разговора свидетеля с моим подзащитным у нас также имеется ряд вопросов.

– Верю. Тем более что вся наша жизнь, уважаемый Иосиф Самуилович, вообще состоит исключительно из одних вопросов.

– Гражданин следователь, а вы читали книжку про Маугли? – снова не сдержавшись, угрюмо поинтересовался Быков.

– Читал, – напрягшись, подтвердил следователь, ожидая от столь странного вопроса какого-то подвоха. – Давно, ещё в детстве. А что?

– «В джунглях очень много слов, звук которых расходится со смыслом». Так говорила пантера Багира.

– Это вы к чему?

– Это я к вопросу об аудиозаписи… – тяжело вздохнул замглавы и, предупреждая возражения адвоката, поднялся. – Меня банально подставили, Олег Викентьевич. А вас, соответственно, развели. И хорошо, если вы этого пока не можете понять. Гораздо хуже – если вы этого понять не хотите… Извините, Иосиф Самуилович, но я бы хотел попросить на сегодня закончить допрос. Паршиво себя чувствую, гипертония, чтоб её…

* * *

…День, который обещал стать лучшим за последние полгода однообразной, вынужденно-провинциальной жизни Игнашевича, в итоге обернулся днём несбывшихся мечт. А ведь всё складывалось как нельзя лучше: жена с детьми уехала к тёще, у Оксанки муж свалил в командировку. Плюс вечер встречи одноклассников в Питере как формальный повод увидеться, не вызывая ничьих подозрений. Сначала увидеться, а уже после этого…

Шесть бесконечно долгих месяцев, проведенных на положении чуть ли не профессионального подпольщика в ненавистной Твери, Дмитрий Тихонович только и грезил о предстоящей встрече, согревая душу фантазиями на тему интимно-романтических кувырканий в постели с первой школьной любовью. Которая, как известно, не ржавеет, а напротив – с годами покрывается патиной ностальгических воспоминаний с тонким, едва ощутимым ароматом мускуса. Даже сейчас, в «обезьяннике» ЛОВДТ, одного только воспоминания о мягком, податливом Оксанкином теле оказалось достаточно, чтобы Дмитрий Тихонович ощутил прилив известного возбуждения в паху.

«Обломали весь кайф, с-суки! – вполголоса выругался Игнашевич и брезгливо покосился на сидящего в противоположном углу старика-бомжа, рубашка которого была сплошь в бурых пятнах: не то краски, не кто крови. – В бомжатник засунули, твари! Еще не хватало здесь туберкулезную палочку подцепить. Или того хужее, СПИД. Кто знает, откуда и что за кровушка на этом убогом?»

Забряцали ключи, открылась с мерзким скрипом дверь, и в «обезьянник» вошли Холин и дежурный экскурсовод по заведению транспортный опер Сергей Лисицын. Бомжик на их появление никак не отреагировал, видимо, давно смирившись со своей участью. А вот Игнашевич, напротив, поспешил придать лицу участливо-покорное выражение.

«Может, все-таки явят милосердие и отпустят? Попастись с Оксанкой?»

– Игнашевич, каким образом вы узнали о сегодняшней встрече выпускников? – хмуро поинтересовался Холин.

– В Интернете прочитал. «ВКонтакте».

– Вы там что, под своим именем зарегистрированы?

– Конечно, нет. Меня ведь предупреждали.

– Прекрасно. Где назначена встреча?

– Кафе «Вечер», на Таллинской. Общий сбор – в семь вечера.

– Дважды прекрасно. В общем, так, Дмитрий Тихонович: билет мои транспортные коллеги вам обменяли. Поезд уходит сегодня в 20:15, вас проводят и посадят. А до этого времени, для вашего же спокойствия, побудете здесь.

«Вот тебе, бля, и милосердие!»

– Вы что, с ума сошли?! Я не намерен сидеть в этом вонючем бомжатнике! Вы… вы не имеете права! Я… я буду жаловаться!

– Да ты, братан, настоящего бомжатника не видел! – искренне обиделся за своё заведение Лисицын. – У нас здесь, к твоему сведению, стерильная уборка каждые двенадцать часов. С дезодорантом…

– Что, неужто правда с дезодорантом? – не поверил Холин.

– Вот те крест! Мы два месяца назад контейнер с контрафактным парфюмом тормознули. Большую часть утилизировали, но пару ящиков оставили. Для внутренних нужд.

– Толково придумано!

– А как ты хотел! У нас учреждение солидное! – расцвёл Лисицын и доброжелательно успокоил Игнашевича: – А напарника ты не опасайся. Иван Демидыч у нас человек тихий, можно даже сказать божий. Правда, Демидыч?

Насупившийся бомжик в ответ буркнул что-то неопределенное и закрыл глаза, давая понять, что к разговорам не расположен.

– И ещё! По поводу «не имеете права»! – рыкнул Холин, явно не разделявший благодушного настроения принимающей стороны. – Делал бы всё по уму, как велено, мы бы тебя чин-чинарем встретили: к месту доставили, из места забрали. Еще бы и одноклассницу под тебя положили. – После этих слов Игнашевичу сделалось совсем неуютно, словно бы мент читал его потаённые мысли и видел его насквозь. – А ты решил быть хитрее папы римского. Вот теперь посиди и подумай. В другой раз соображать будешь. Всё, адьё. Пишите электронные письма.

– Твари! Менты! Ненавижу!

Холин равнодушно пожал плечами и вышел. Вслед за ним, позвякивая ключами, направился Лисицын. Запирая дверь, он полюбопытствовал:

– Слышь, дружище. А че за служба у вас? Никогда про такую раньше не слышал.

– Ну, не ты один такой серый.

– Поделился бы, рассказал какой вы масти?

– То история долгая, – уклончиво ответил Холин. – Не одну кружечку можно успеть выпить.

– А ты что, торопишься? – понял намёк Лисицын. У которого, к слову, у самого с утра трубы горели.

– Да вроде не особо. А ты что, приглашаешь?

– Ну, вагон-ресторан не обещаю, но привокзальный буфет могу устроить. Как говорится, за содружество родов войск. Пять минут подождешь?

– Не вопрос.

– Тогда через пять минут встречаемся у турникетов. И молодого своего бери. Чтобы число ровным было.

– В каком смысле ровным?

– В смысле: на троих…

* * *

…В седьмом часу Наташа и Тарас потихонечку засобирались на свиданки. На разные, естественно. Нет, конечно, в своё время Шевченко пытался подкатиться к Наталье с предложениями «крепкой дружбы», но был столь же крепко послан. Тарас, впрочем, не обиделся, потому как у него всегда находилось с кем подружить, когда в том возникала острая половая необходимость. Правда, по мнению Ильдара, слухи о бесчисленных любовных победах поэта-песенника были сильно преувеличены, но тут дело тёмное. Потому как со свечкой, что называется, никто из «гоблинов», понятное дело, не стоял.

Вот и сейчас Шевченко вольготно возлежал в оперской на казённом диване и убалтывал по казённому же радиотелефону очередную подругу:

– …Илоночка, да перестаньте вы трепетать. Подумаешь, будут иностранцы! Между прочим, я в совершенстве владею двумя иностранными акцентами – украинским и английским… Что? Что вам надеть?.. Самый минимум любой одежды. Это вам чертовски к лицу. – В оперскую вошёл Андрей, и Шевченко тут же натянул на лицо маску служебной деловитости. – …Ну всё, будем считать, что договорились. В 19:30 у главного входа гостиницы «Москва». Неявка будет расценена как предательство!

Мешок обвёл взглядом комнату и поинтересовался у заступившего на сутки Джамалова:

– Что, старый да малый так больше и не появлялись?

– Гришка звонил примерно с час назад. Сказал, что обстоятельства изменились. Они вынуждены задержаться на вокзале и самостоятельно посадить Игнашевича на поезд.

– Знаю я его обстоятельства. Бухой небось звонил?

– Не знаю. Я, как ты, по телефону, определять не умею.

Многоопытный Мешок, уловив в таком ответе явную уклончивость, недобро нахмурился:

– Понятно. Ну, я ему завтра устрою! Измененные обстоятельства… Кстати, Тарас, ты, я слышал, в район гостиницы «Москва» выдвигаешься?

– У меня там в половине восьмого встреча. С источником. А что? – насторожился Тарас.

– С хорошо декольтированным источником? – уточнил Андрей.

– Ну, типа того.

– Тогда давай, выдвигайся прямо сейчас. Сначала заскочишь в кафе «Вечер», это рядом, буквально сразу за речкой. Выясни, действительно ли сегодня проводится там вечеринка одноклассников нашего клиента?

– На фига?

– Так, на всякий случай. А вдруг то была всего лишь умело смоделированная попытка вытащить Игнашевича в Питер?

– Блин, а кроме меня, естественно, больше некому?

– Тебе ж всё равно по пути. Да, а где у нас Вучетич?

– А Виталя у нас откомандирован к свидетельнице Демичевой, – насмешливо пояснила Наташа, продолжая маникюрить и без того идеально блестящие ногти.

– Что, опять кнопка сработала? Ильдар, почему мне не сообщили?

– Да ничего там не сработало, – отчего-то сник Джамалов. – Всё тихо.

– Не понял? А на кой ляд он тогда? Да и, собственно, кем откомандирован?

Ильдар секундно замялся, чем не преминула воспользоваться Северова:

– Иолантой Николаевной откомандирован. У старушки на кухне кран потёк, вот госпожа старший оперуполномоченный Виталю в адрес и отправила – устранить неисправность.

– Черт знает что такое! – рассердился Андрей. – Не оперативное подразделение, а бюро добрых услуг «Невские зори»! Им что, больше заняться нечем? Всё? С гидрой преступности в отдельно взятом кабинете покончено?!

– А чего вы, Андрей Иванович, перед нами-то распаляетесь? – как бы между прочим заметила Наташа. – Вот самой Прилепиной и выговаривали бы.

– И скажу!

– Ну-ну, поглядим.

– А я не понимаю: с чего вдруг такой сарказм?

– Что вы что вы? Как можно, Андрей Иванович?

– Ильдар, если будут спрашивать, я – у себя, – рявкнул Мешок и вышел из оперской, хлопнув дверью.

– Ах-ах! Алло, мы ищем Иоланту! – прокомментировала вспышку начальственного гнева Северова. Однако Ильдар её веселья не разделил, а напротив, неодобрительно покачал головой:

– Зря ты Ольгу вломила. Она ведь не для себя старалась.

– Уж так старалась, так старалась – даже юбка не помялась… У меня, между прочим, по дороге на работу свечи залило. Вучетич клятвенно обещал посмотреть, а сам сдристнул к старухе. Как же, сама Прилепина попросила! Восходящая звезда отечественного сыска!.. А мне что теперь прикажешь делать? Пешком ехать?

– А куда тебе?

– На Петроградку. «Шаровню» знаешь?

– Никак в боулинг собралась?

– Допустим, собралась. А что такого?

– Да ничего. Просто зачем столько времени маникюр наводить, чтобы грязные шары кидать?

Наташа грациозно вытянула свои длинные пальцы, с удовольствием посмотрела на результат шлифовки и снисходительно промурлыкала:

– Дикий ты человек, Ильдар. Сразу видно – внебрачное дитё гор.

После чего подтянула к себе телефон и взялась дозваниваться до службы такси…

Элитный коттеджный

поселок под Сестрорецком,

21 июля 2009 года,

вторник, 20:05

В начале девятого прозвучали первые аккорды припева битловской «Желтой подводной лодки», и Пущин, спустившись со второго этажа по изящной, красного дерева винтовой лестнице, внимательно вгляделся в монитор внутренней панели домофона. Невзирая на идиотскую бейсболку и скрытые за солнцезащитными очками глаза, распознать квадратную, шесть на шесть, будку Ардова было несложно.

– «Сова, открой! Медведь пришёл!» – хохотнул в панель вызова неприятный, хотя и ожидаемый гость.

– Погоди, я сейчас. Электрозамок что-то заедает, – соврал Геннадий Иванович, переключая камеры. Теперь на мониторе возникло изображение в полный рост, и Пущин разглядел в руках у Ардова внушительных размеров кейс. Всё правильно, так и должно быть. Ещё щелчок: камера переключилась на припаркованную у соседского забора замызганную «копейку». Полчаса назад её здесь не было. «Странно, неужели Ардов приехал на таком „говне“?» – удивился Геннадий Иванович и, сунув в карман роскошного барского халата лежащий в прихожей травматический пистолет, нажал кнопку дистанционного открытия замка на калитке.

Гостя он встречал на открытой летней веранде: зная биографию Ардова образца начала лихих девяностых, приглашать в дом дважды судимого уркагана совсем не хотелось. Да и не того полёта птица – так, мелкая сошка, вечная «шестёрка» на побегушках, к которой Геннадий Иванович всегда испытывал устойчивое чувство брезгливости. Вот только, хоть и стыдно в том сознаваться, к чувству этому примешивалось еще и неприятное, липкое ощущение страха. Так что «травматику» в карман Пущин пихнул сугубо автоматически, впрочем, прекрасно отдавая себе отчет в том, что, «ежели, не дай бог чего», применить все равно не успеет.

Мужчины обменялись коротким рукопожатием, и гость протянул хозяину дома увесистый кейс:

– Вот, просили передать. Мои поздравления: если честно, не думал, что они согласятся с твоими условиями… Аппетиты у тебя, Иваныч, мегаатомные.

– Да куда бы они делись? – натужно улыбнулся Пущин, принимая выстраданный гонорар в оригинальной эргономичной упаковке. Мода на которую пришла к нам из гангстерских боевиков категории «B». – Я им нужен гораздо больше, чем они мне. А шифр?

– Ах да! – спохватился Ардов и достал из кармана джинсовой жилетки запечатанный конверт. – Цифири внутри. Не доверяют!

Геннадий Иванович забрал конверт и тоном, не содержащим ни намёка на радушие, исключительно формальности ради предложил:

– Может, отметим это дело?

– В другой раз. Мне ещё в город возвращаться, а гаишники на трассе совсем оборзели. Раньше за выхлоп трёхой обходился, теперь все пять требуют.

– Ну, с твоей-то тачкой кто ж на тебя позарится? – не смог сдержать зубоскальства Пущин. – Где такое ведёрко отхватил? Похоже, раритет?

Этот явно оскорбительный вопрос Ардова, похоже, ничуть не задел:

– Это я на прошлой неделе в буру у Живчика выиграл. Прикольная тачка, у моего дядьки в деревне такая была… Да, а тебе когда к следователю?

– Завтра, к двенадцати.

– Они просили передать, чтобы ты… того… Короче, не переигрывал.

– Не учи учёного! Чай, не впервой лжесвидетельствовать.

– И не стыдно тебе, Иваныч, души невинные топить? – с грубоватым добродушием поинтересовался Ардов.

– А где ты их видел, невинных-то? – сердито спросил Геннадий Иванович: ему очень не понравилась кривая усмешка, спрятавшаяся в углах обветренных ардовских губ. – Особенно там, наверху? И вообще, если слепой, споткнувшись о камень, падает, он почему-то всегда ругает камень. Хотя виною его собственная слепота.

– Мудро́ сказал! – усмехнулся гость и отсалютовал: – Ну ладно, Иваныч, прощевай…

…Больше всего в данную минуту Ардов опасался, что чудо отечественного автопрома не заведётся. Он и сюда-то доехал с проблемами: двигатель работал практически на подсосе – прежний владелец, похоже, основательно загадил карбюратор.

Естественно, ни у какого Живчика и ни в какую буру тачку эту он не выигрывал. Ключи от «копейки» Ардову вручили сегодня днём вместе с описанием места, в котором её следовало забрать. Машина была одноразовой и предназначалась исключительно для театрально-постановочного приезда к Пущину. Теперь, если некие случайные свидетели и зафиксировали пятиминутный вечерний визит к хозяину дома человека на красной «копейке», искать эту самую «копейку» начнут в лучшем случае только завтра. И поиски эти будут много утопичнее, нежели розыск пресловутой иголки в стоге сена. Так как в ремонтных боксах неприметной автомастерской в Сестрорецке в данную минуту уже собралась бригада специально обученных умельцев, с нетерпением ожидающая его, Ардова, возвращения. А практика показывает, что при умелом, «с душой» подходе полностью разложить машину на атомы можно за каких-то четыре-пять часов. При правильном стимулировании «нанотехнологов» – ещё быстрее.

Уроженец Тольятти, слава богу, завёлся и минут через семь, опасливо повихляв меж ям и колдобин местной грунтовки («Элитный, блин, коттеджный посёлок! На приличное покрытие сброситься не могут!»), Ардов вырулил на заботливо ухоженную губернаторскую трассу. Взяв курс на Сестрорецк, он скинул скорость до режима «поспешаем медленно», так как документов на «копейку», за исключением увесистой пачки зеленых денег, у него не было. Ещё через пару минут навстречу пронеслись сразу три пожарные машины с мигалками, оглушая окрестности брачными криками марала. Ардов включил аварийные огни, прижался к обочине и выбрался из машины. Обильно оросив близлежащие кусты, он непринужденно обернулся – со стороны посёлка в небо поднимались клубы черного дыма, красноречиво свидетельствующие о том, что Пущин открыл кейс и «пересчитал деньги».

С визгом в направлении посёлка пронеслась припозднившаяся «скорая». На самом деле она могла особо не спешить – полукилограммовая в тротиловом эквиваленте начинка кейса не оставляла пациенту ни единого шанса на медицинскую реабилитацию. В этой пьесе Геннадий Иванович отыграл свою очень важную, но всё-таки второстепенную роль.

Низкий последний поклон. Жидкие аплодисменты покойному. Занавес…

Санкт-Петербург,

22 июля 2009 года,

среда, 10:36

Закосить от очередной психологической лекции замполича Кульчицкого удалось лишь двоим счастливчикам – Ильдару и Жене Крутову. На эти утренние часы у них нашлась предусмотрительно отложенная железобетонная служебная оказия. Прочие, загодя не запасшиеся спасительным алиби, «гоблины» вынуждены были штыками прибыть к 9:30 в оперскую, временно превращенную в лекторий, и занять места согласно насильно всученным билетам.

Вот уже второй академический час Олег Семёнович вдохновенно вещал о видах ролевого поведения оперативных сотрудников. На данный момент диспозиция ему внимающих была следующей:

• Ольга. Пунктуально явившись одной из первых, успела занять козырное место на удобном диванчике. Сидит не просто с формальным блокнотиком в руках, но еще и честно пытается делать какие-то заметки на полях. Поскольку писать на коленке не слишком удобно, переодически меняет позу, то и дело перекладывая свои загоревшие ноги.

• Тарас. Удачно разместился рядом с Прилепиной и развлекается тем, что разглядывает Ольгины коленки. Благодаря разнице в росте, ненароком поглядывает в довольно откровенный разрез блузки соседки, откуда ему открываются прекрасные виды.

• Виталий. На правах ответственного дежурного демонстрирует повышенную работоспособность, а потому сидит спиной к докладчику. Якобы занят чем-то необычайно важным, а на самом деле, убивая время, химичит с цифровым диктофоном, испытывая на нём новую самопальную примочку.

• Наташа. Укрывшись за монитором, одной рукой тихонечко раскладывает пасьянс. Всякий раз, когда Кульчицкий внимательным взглядом обводит аудиторию на предмет вдумчивости, успевает сделать заинтересованно-слушающий вид.

• Холин. Страдает похмельем после вчерашего общения с сотрудником ЛОВДТ. Мрачно сидит за своим столом, уставившись в одну точку на потолке. Беспрерывно прикладывается к бутылке с минералкой.

• Лоскутков. Сидит, чуть покачиваясь, за рабочим столом Ильдара. После вчерашнего ему заметно хужее, чем Холину. Сказалось отсутствие навыков пития, да и минералочкой он не запасся.

• Сергеич. На этот раз и самый старый (здесь – по возрасту) сотрудник подразделения вляпался в учебно-воспитательный замес, от коего обычно бывал освобожден по причне заслуг к сединам. Уютно устроившись на стульчике в самом дальнем от лектора углу, продолжает самосовершенствоваться в технике рисунка, делая карандашные наброски в своём походном альбомчике. Сегодня объект его художественного вдохновения – сидящая строго напротив Ольга…

– …И, наконец, третий обязательный элемент. Записываем… «Перцептивная сторона общения».

Олег Семёнович поворотился к рукописной схеме, которую он вчера старательно передрал из служебной методички, и указал на очередной изучаемый объект. За неимением указки классической в качестве таковой использовалось спецсредство ПР-70[6].

– Какая-какая сторона? – рассеянно встрепенулась Наташа Северова. – Контрацептивная?

Народ дружно загоготал. И только вечно идущий против течения масс Кульчицкий досадливо поморщился:

– Пер-цеп-тив-на-я. То бишь реализуемая в процессе восприятия друг друга партнерами по общению.

– А ведь Натаха права! Без контрацептивов что это за общение между партнерами? – ухнул с дивана Тарас.

– Шевченко, прекратите балаган!

– Молчу-молчу!

– Итак… Полнота развития этих трех элементов, – Олег Семёнович, закрепляя материал, продемонстрировал на схеме тщательно прорисованный причинно-следственный узел, – существенно влияет на состояние человека в ходе общения. Потому что возможность полностью передать в общении всю желаемую информацию, равно как наличие сигнала о получении, понимании её, вызывает состояние удовлетворения и, соответственно, еще более активизирует последующий процесс общения.

– Понятное дело! Ежели удовлетворение достигнуто, почему бы потом еще раз не пообщаться? – снова не смог удержаться от комментариев Тарас.

Кульчицкий поглядел на него уничижительно и мстительно напомнил:

– Я напоминаю, что по этой теме, так же как и по остальным пройденным в августе, будут сдаваться зачеты. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

«Яяя-уу-на-ууа-упаа-ммин-на-уую-что-тооо-поо-ээ-этооой-теееем-меее…»

В воздух оперской ворвалось заунывно-медленное, жутковатое скрежетание, заставившее всех без исключения здесь присутствующих вздрогнуть от неожиданности.

«…Тааа-ккжжж-еээу-каа-кпоооа-осталаальныээм-уэм…»

Это у Виталия, продолжающего колдовать над модернизацией диктофона, предательски запала какая-то кнопка, в результате чего включилась трансляция записи лекции Кульчицкого на экономичной, супернизкой скорости.

– Вучетич? Вы что, издеваетесь? – первым вычислил источник шумов замполич. – Это что такое?!!

– По ходу это они и есть. Последствия. Начали вытекать, – мрачно изрёк Холин. Вся аудитория, за исключением молодого, буквально содрогнулась от хохота. Между тем Григорий, оценив опытным взглядом опытного алкоголика страдальческое выражение лица Лоскуткова, всё так же мрачно походатайствовал: – Ваше благородие, отпустите мальчонку. Ему, похоже, до ветру надо. А сам попросить – стесняется.

– Лоскутков, можете выйти, – распорядился Кульчицкий, до ноздрей которого уже давно долетало выхлопное амбре стажёра. И когда Николай с благодарностью выскочил из кабинета, сурово свёл брови домиком: – А с вами, Григорий Степанович, мы ещё поговорим. По поводу вчерашнего. Только не здесь, а в кабинете Павла Андреевича… Вы бы чему дельному стажёра взялись научить! А не тому, как водку со смежниками лакать!

В оперскую вошёл Мешок и на мгновение застыл, пораженный наблюдаемым кворумом. Умел все-таки Олег Семенович организовать массы.

– Совершенствуетесь? Любо-дорого посмотреть… О, Сергеич, никак и тебя за парту посадили?!

– А как же! – отозвался из своего угла Афанасьев. – Мы, русские люди, своих на войне не бросаем. На учебе – тем более. Чем бы ни заниматься, лишь бы не работать.

Кульчицкий одарил водителя взглядом обиженного ребёнка, намереваясь в ответ произнести что-нибудь не менее колкое. Но Мешок, заглянувший на огонёк исключительно по делу, перехватил инициативу:

– Олег Семёнович! Дико извиняюсь, но я вынужден выдернуть с ваших занятий Прилепину. Срочная служебная необходимость. А конспект она потом восстановит.

Не скрывая радостного облегчения, Ольга торопливо убрала блокнотик в сумку и подскочила с дивана, готовая подорваться куда угодно, только бы прочь из душного помещения и от душного преподавателя.

– Да я, собственно, на сегодня вроде как и закончил, – развёл руками Кульчицкий.

Он аккуратно снял с доски наглядное пособие и бережно скрутил его в рулон, после чего с достоинством покинул оперскую, сопровождаемый чуть слышным шепотком Тараса: «Э-эх, везет же людям! Еще только первый час, а человек уже того – кончил».

– Виталий, если что – мы в следственном, – предупредил Мешок, направляясь к выходу.

– Это у Викула, что ли? – уточнил Вучетич.

– У него, будь он неладен. Всё, Ольга Николаевна, поехали.

Северова проводила ушедшую парочку не то недобрым, не то ревнивым взглядом, вытянула из пачки сигарету и, направляясь в курилку, бросила Холину сердитое:

– Если ваш молодой снова заблюет весь туалет, то я не знаю что с ним сделаю!

– Да ладно тебе, Натаха. С кем не бывает, – миролюбиво отозвался Григорий. Однако призадумался и вскоре вышел вслед за Северовой, бормоча под нос: «В самом деле, надо бы проверить как он там, бедолага».

Шевченко, шумно зевая, поднялся с диванчика, с удовольствием, до хруста потянулся и подгрёб к собирающемуся отчалить в гараж Афанасьеву:

– Сергеич, погоди, не убирай мольберту! Дай заценить, что новенького намалевал.

Афанасьев протянул ему альбомчик, и Тарас, бегло пролистав предыдущие, преимущественно пейзажные наброски-заготовочки, с интересом стал разглядывать свежеиспеченный карандашный рисунок с изображением Ольги.

– О, класс! Подаришь?

– Да забирай, – великодушно разрешил оперативный водитель.

– А ты только так рисовать можешь? Типа, что вижу, то и пишу. Или?.. – поинтересовался Шевченко, осторожно вырывая и сворачивая листок.

– Или что?

– Можешь ты, к примеру, подключить свое пространственное… не знаю какое там… короче, воображение и изобразить, как выглядит этот же самый человек, но только без одежды? По пропорциям, по выпуклостям всяким…

– Хочешь, я тебя по выпуклостям нарисую? – улыбнулся Афанасьев.

– Не, меня не надо. Ты мне Ольгу нарисуй. Вот в этой же самой позе. Только без всего.

– Да иди ты!

– Понятно. Значит, слабо?

– Ничего и не слабо. Просто не хочу.

– Да ладно тебе, Сергеич! Ну чего ты кобенишься? – Похоже, скороспелая идея о возможности созерцания новой сотрудницы в стилистике «ню» захватила Тараса целиком. – Я ведь чисто из эстетического интереса!.. А я тебе за это кисти на беличьем меху подарю. Те, которые от сеструхи остались.

– Ты же мне их, помнится, просто так обещал отдать?

– Ишь, какой шустрый! Они денег стоят. Ну так что, сделаешь?

Последний аргумент оказался достаточно весомым. Дело в том, что жена Афанасьева, в целом снисходительно относясь к увлечению супруга, спонсировать его (увлечение) из скудного семейного бюджета категорически не желала. Так что приобретение холстов, красок, кистей и прочих сопутствующих творчеству причиндалов для Бориса Сергеевича всякий раз выливалось в целую проблему. А потому:

– Ладно, попробую. Как-нибудь. На досуге. Но! За результат не отвечаю, – сдался он.

– Не ссы, Сергеич! Глаза боятся, руки рисуют. – Тарас панибратски похлопал коллегу по плечу, притом что последний годился ему едва ли не в отцы. – Вот выйдем на пенсию, и я твоим импресарио заделаюсь. Раскручу не хуже какого-нить Никаса Сафонова! Деньжищи лопатами грести будем.

– Ох, не приведи господь дожить! – тяжело вздохнул Афанасьев…

* * *

Мешок и Ольга черепашьим, но отнюдь не «ниндзевским» шагом ползли в общем автомобильном потоке погрязшего в заторах Вознесенского проспекта. Открытые в салоне окошки от жары не спасали. Равно как звучащая в машине хорошая блюзовая музыка не отвлекала Андрея от нарастающего всеми и вся раздражения. Вернее так: раздражение, оно не то чтобы нарастало, а скорее продолжало поддерживаться в привычном для последних месяцев состоянии зашкаливания.

Когда же всё это началось? С какого момента внешний разлад с Леркой спровоцировал в нём разлад внутренний? Ну, то что за примерно последние года полтора их отношения с женой не просто ухудшились, а ухудшились катастрофически – здесь всё понятно, вопросов и базара нет. Вот только до определённого периода это никак не влияло на его отношение к прочему окружающему миру. Миру, в первую очередь вращающемуся вокруг службы и всего с нею связанного. Другое худо! С некоторых пор Андрей с неприятным удивлением стал ощущать, что всё то, что прежде вызывало у него интерес, азарт, а то и восторг вкупе со здоровым трепетом, вдруг перестало и волновать, и захватывать. На смену бодрящему кровь адреналину пришли апатия и уныние, переключившие организм в режим ежедневного рутинно-нудного автопилота. И было совершенно непонятно: за счёт какой такой эмоциональной встряски в обозримом будущем он сможет вернуться хотя бы к отдаленному подобию себя прежнего.

Будь Андрей лет эдак на десять – пятнадцать моложе, его вполне мог спасти универсальный рецепт от хандры и опустошенности – влюблённость. Но сейчас, в нынешнем его семейно-отцовском положении, «кака така любовь?». Да ну, к чёрту! Просто смешно. Мешку некстати припомнился тупой тюремный анекдот, рассказанный как-то знакомым уфсиновцем[7]: «Открывается кормушка в камеру, и рожа вертухая, появившаяся в ней, орет: „Иванов!“ Иванов радостно спрашивает: „Что, дачка?!“ Ответ вертухая: „Хуячка! На этап с вещами!“» И тут же Андрей переделал его на свой манер: «Открывается кормушка в камеру, и рожа вертухая, появившаяся в ней, орет: „Мешечко!“ Он удивленно спрашивает: „Кто это?“ Ответ цирика с кавказским акцентом: „Это – Лубов!“»

Жаль, что этот анекдот из всей его компании можно было рассказать одному только Гришке Холину. Остальные просто не поймут, к чему это он. Мешок вдруг поймал себя на мысли, что в последнее время ему всё меньше нравятся его знакомые и всё больше порно: «Холину, кстати сказать, на самом деле тоже не помешало бы заменить каждодневное бухло на порно»…

…В очередной раз капитально застряв в неслабой, но, исходя из проложенного маршрута, всяко последней пробочке, Мешок раскурил сигарету, чуть приглушил гитарные стенания Эрика Клэптона и как бы безразлично поинтересовался у Прилепиной:

– Как там поживает наша божья старушка Демичева? Азербайджанцы более не досаждают?

Ольга не уловила подвоха в его вопросе, а потому доложилась откровенно и бесхитростно:

– Всё хорошо. Через две недели слушания. Представляете, Александра Яковлевна, готовясь к выступлению в суде, даже записалась к парикмахеру? Хочет выглядеть настоящей примой.

– Как мило! – лукаво прищурился Мешок. – А кран у неё больше не течет?

– Нет, Виталий вчера всё починил, – подтвердила Прилепина и осеклась, лишь теперь сообразив, куда, собственно, клонит начальство.

– Ай молодца! И сколько же Вучетич за это со старухи поимел?

– Нисколько.

– Напрасно. По мне так сантехническая деятельность вполне может быть приравнена к творческой. Запрет на которую сотрудникам милиции законом не возбраняется.

– Глумитесь?

– Как можно?! Напротив, я всегда радуюсь проявлениям инициативы со стороны подчиненных. В самом деле: к чему заниматься крючкотворством? Коли возникла необходимость отправить оперативника в служебное время чинить кран – надо срочно отправлять. И «пусть весь мир подождет»!

Ольга, насупившись, попыталась оправдаться:

– Андрей Иванович, я не…

– А я – да! – резко перебил её Мешок. – Я безмерно уважаю ваши оперские таланты, Ольга Николаевна. Особенно в связи с недавними событиями. Но хотел бы напомнить, что в этом подразделении пока ещё я – начальник. Поэтому извольте в следующий раз вопросы расстановки вверенных мне сил и средств согласовывать именно со мной. Минимум – ставить меня в известность!

– Простите. Я действительно….

– Прощаю! – Мешок снова не дал ей договорить. Он уже пожалел о том, что взялся выместить на Прилепиной своё скверное настроение, и в эту минуту чувствовал себя некомфортно. – Вы действительно… – Он обернулся к Ольге и, сглаживая неловкую ситуацию, улыбнувшись, докончил: –…Вы действительно выглядите сегодня потрясающе!

Испытав лёгкое смущение от весьма и весьма неравнодушного начальственного взгляда, Прилепина поспешила сменить тему, невзирая на всю её (темы) приятность:

– А мне сегодня с утра Василий Александрович звонил. Ворчал-обижался, что его окончательно все позабыли-позабросили. Настойчиво зазывал в гости.

– Я даже догадываюсь, почему именно «настойчиво зазывал».

– И почему же?

– Согласно поступившим агентурным данным, Лидия Станиславовна активнейшим образом взялась за здоровье супруга и отныне строго-настрого запрещает ему выпивать без наличия весомого повода, – усмехнулся Андрей. – Но согласен, надо бы уважить старика. Сегодня вряд ли получится. Да и завтра, пожалуй, тоже. Но вот в пятницу… А что? Может, не станем откладывать в долгий ящик, а прямо в эту пятницу вместе и махнём? Вы как?

– Давайте попробуем.

– Отлично! Тогда сразу после работы и подорвёмся… Уф-ф, ну слава богу, прибыли! – Мешок вывернул машину в ближайший «карман» и притормозил у здания Следственного управления. – Не доводилось бывать? Нет? Тогда прошу: следственная гавань, она же бухта с романтическим названием «Барахта». Вперед, Ольга Николаевна, нас ждут великие дела. Ибо иных в производстве господина Викула не бывает…

* * *

…Трудно сказать, насколько действительно великим было дело, возбужденное в отношении замглавы администрации Курортного района, но Олег Викентьевич вызвал в свой кабинет представителей «гоблинов» именно в связи с этой историей. Точнее – с теми драматическими событиями, которые случились непосредственно после ареста господина Быкова.

– …Все улики, вся доказуха были у нас практически на руках, – с нарастающим раздражением объяснял Викул. – Оставались буквально самые мелочи. А тут такое! Про взрыв в коттеджном поселке «Полоса прибоя», надеюсь, слышали?

– Читали. В утренней сводке, – подтвердил за двоих Мешок.

– Вот, это как раз Пущина, взяткодателя нашего, на атомы разложили. Я ему на сегодня повестку выписал и: «Вот тебе, Олежек, совочек и веничек, соскребай клиента!..» Э-эх, оперативно работают, с-суки!

– Зацепки, свидетели есть?

– Есть записи камеры из дома напротив: за пятнадцать минут до взрыва к убиенному приезжал какой-то мужик. Похоже, привез тот самый кейс, в который было вмонтировано взрывное устройство.

– Уже кое-что.

– Дохлый номер! «Копейка», номера не читаются. Да и те, скорее всего, левые. А мужик из серии: многие парни плечисты и крепки, многие носят очочки и кепки. Показали запись соседям: клянутся, что раньше никогда его здесь не видели. Хотя опознаваемость там… Ну да что я тебе объясняю!

– Раз Пущин впустил его в дом, значит, были знакомы, – не сдавался Мешок. – Обратно какой никакой хлеб.

– Ну, то что нахлебаемся, – это точно!

– А почему вы сразу решили, что ликвидация произведена именно в интересах арестованного чиновника? – неожиданно спросила доселе молчавшая Прилепина.

Этот, на первый взгляд, банальнейший вопрос, тем не менее застал Викула врасплох. Он посмотрел на Ольгу с лёгким удивлением и ответил не сразу:

– Есть избитый, но до сей поры актуальный юридический принцип: «Ищи, кому выгодно». Так вот здесь – примерно тот самый случай.

– «Cui prodest?» – принцип любопытный. Вот только не всегда работающий.

– Даже так? – еще больше удивился Олег Викентьевич.

– Именно так, – тряхнув чёлкой, невозмутимо подтвердила Прилепина. – Этим принципом бывает затруднительно объяснить многое плохое и почти невозможно всё хорошее.

– Ну, начнем с того, что «всё хорошее» – это не по нашему ведомству.

– Допустим. Тогда давайте сосредоточимся только на плохом. Мне кажется, Олег Викентьевич, что ваш вопрос сугубо из области формальной логики. Исходя из которой вы невольно смешиваете две импликации: 1. Если некто А организовал событие В, то оно ему выгодно. 2. Если некоему А выгодно событие В, следовательно, он его и организовал. Так вот второе – совершенно алогично. Если подозреваемому Быкову выгодно, по вашим словам, убийство Пущина, это еще не означает, что он его и организовал.

– Как она тебя срезала, а, Олежек? – оживился Мешок, искренне радуясь Ольгиным успехам. – Ну, что же вы замолчали, господин следователь? Парируйте!

Викул поморщился и ответил уклончиво:

– Коллеги, я предлагаю отложить нашу с вами дискуссию о добре и зле на лучшие времена.

– «Лучшие времена скоро наступят», – хохотнув, процитировал Бендера Андрей.

Раздосадованный, а потому не расположенный к шуточкам следователь пропустил цитату мимо ушей и продолжил вещать о своём…

– …Таким образом, на данный момент в наборе живых козырей у нас осталась лишь секретарша Быкова – некая Светлана Ковелина. Согласитесь, что в свете вчерашних событий есть основания обеспокоиться ее судьбой.

– Она что, дала показания на своего шефа? Вообще-то, для секретарш такие вещи во все времена считались моветоном, – в который раз высказала сомнения абсолютно не тушующаяся Прилепина.

Олег Викентьевич пожал плечами:

– Ну, кто знает: возможно, он ее чем-то не удовлетворял?

– Скорее, тогда это она его. Не удовлетворяла. Чем терзалась!

М-да, похоже, в пасть Мешку явно залетела смешинка.

– В любом случае, моё определение о применении мер безопасности в отношении гражданки Ковелиной начальством завизировано, – натянуто-невозмутимо докончил вводную Викул. – Посему давайте перейдём к делу. – Он подвинул к себе телефонный аппарат и набрал местный номер дежурного. – Пичугин? Это Викул говорит. Распорядитесь, чтобы гражданку Ковелину проводили ко мне в кабинет… Да… – Следователь положил трубку и почти просительно посмотрел на Мешка. – Андрей, личная просьба: давайте попробуем в этом деле обойтись без неприятных неожиданностей. Очередная детективная история в духе «старуха Демичева» не нужна ни нам, ни вам…

Санкт-Петербург,

23 июля 2009 года,

четверг, 15:39

Вальяжно закинув ногу на ногу, хозяин компании «Джедай-Холдинг» Леонид Кириллович Батынков, в стильном кремовом костюме, коий заметно диссонировал с легкомысленно-летними одеждами прочих прогуливающихся, сидел на скамеечке возле первой в России конной статуи[8]. Коротая время, он с профессиональным интересом рассматривал бронзовый барельеф постамента. Не секрет, что в большинстве случаев сами питерцы мало обращают внимания на такие вещи: ну да, ну памятник, ну Петру. А вот спроси: «какие именно исторические эпизоды изображены на барельефах этого самого памятника?» – едва ли кто с ходу возьмется ответить. Но вот память Леонида Кирилловича еще со студенческой скамьи странным образом хранила в общем-то бесполезную при его нынешнем статусе информацию о том, что «по правому борту» скульптором исполнена сценка из Полтавской битвы. Та самая, где царь Петр, поворотившись к своему верному Меншикову, шпагой указывает на отступающих шведов и презрительно цедит сквозь зубы. Дескать: бегут ухари, «хребет свой показали».

Выудив из подкорки крылатую царскую фразу, Батынков не смог сдержать легкой усмешки: в принципе, слова эти вполне могли стать и его родовым девизом. Сродни тем, что в Средневековье принято было малевать на рыцарских щитах. Потому как за двадцать лет коммерческо-трудовой деятельности Леонида Кирилловича не одна сотня конкурентов и недоброжелателей была повержена. И, соответственно, «хребет показала». Ну а немногим упёртым, которые «показывать» упорно не желали, этот самый хребет приходилось и переламывать.

Ну да то дела давно минувших, кооперативно-ларёчных дней. Казавшихся ныне столь же далёкими, как и пресловутая Полтавская баталия…

…Майор Шанин опоздал на двенадцать минут. Учитывая, что в бизнесе Леонид Кириллович не прощал даже секундного опоздания, за это время ожидающий Батынкова чёрный лимузин, зачаленный у Инженерного замка под знаком «Стоянка запрещена», вполне мог долететь, скажем, до Парголово. Но дело в том, что опаздывающий мент был очень нужен Леониду Кирилловичу. Пока ещё нужен. Так что невольно приходилось гасить в себе проявления первого из семи смертных грехов и смирять гордыню.

Судя по гневливо-собранному выражению лица, майор намеревался с ходу обрушить на Батынкова целый ушат проклятий и негодований. Немногие из очевидцев сейчас без труда опознали бы в нём бравого старшо́го, который несколько дней назад активно руководил мероприятием по задержанию попавшегося на взятке чиновника из Курортного района. Нынешнее настроение майора вполне просчитывалось и отчасти извинялось. Поэтому Леонид Кириллович предпочёл за лучшее покинуть скамейку и выдвинуться навстречу Шанину. Дабы буря разразилась подальше от случайных любопытствующих ушей.

– Пройдемся? – вместо приветствия предложил он.

Шанин хмуро кивнул, и мужчины не спеша направились в сторону Манежной площади. Чёрный лимузин тронулся следом за ними.

– Я слушаю тебя, Дмитрий Ильич, – выдержав паузу, дал отмашку Батынков, и майор немедля взорвался:

– Вы там что, в натуре, совсем охренели?! Ничего умнее террористического акта придумать не могли?

– Спокойно, давай-ка поменьше эмоций. И на пару тонов ниже.

– А идите-ка вы все знаете куда?! Эмоций! Да твои весь Главк на уши поставили! Да что Главк – Министерство зешебуршилось! К расследованию старших братьев[9] подтянули! Чеченский, бля, след отрабатывать!

Батынков спокойно выслушал гневную тираду Шанина и пожал плечами:

– Так и пускай себе чеченцев отрабатывают. Нам это только на руку. А то, что громко получилось… Зато быстро, эффектно. И эффективно.

– Мои люди на такие эффекты не подписывались! Одно дело прикрывать ваши невинные шалости с земельными участками, и совсем другое – убийство с целью сокрытия другого преступления!

– А я тебе еще раз говорю – уймись! – ледяным тоном процедил Батынков. – Вон, на тебя уже народ косится… А своим людям передай, что их моральные страдания будут компенсированы по повышенному тарифу. А персонально твой, господин майор, – по двойному. Кстати, вот, держи. Это пока только первый транш. – Леонид Кириллович достал из портмоне пластиковую кредитку, сунул её Шанину, и тот, воровато озираясь, торопливо убрал её в карман. – Пин-код 1221. Сразу всю сумму не снимай, только частями.

– Жену поучи. Борщи варить, – сварливо проворчал майор. Впрочем, было видно, что полученный от Батынкова кусочек пластика чутка примирил его с окружающей хреновой действительностью. – И все-таки, неужели с Пущиным нельзя было полюбовно договориться?

– Нельзя! – сказал как отрезал Батынков. – Помнишь, у классика? У Александра Сеергеевича? «Его пример другим наука»? Так вот: Геночка слишком много возомнил о себе. Знаешь, какой бонус он затребовал себе после дачи показаний на Быкова? Десять процентов от всех сделок с земельными участками, заключенных по линии нашего холдинга!

– Однако! – искренне поразился Шанин. Лично он в схожих ситуациях рассчитывал от силы на полтора, максимум – два процента.

– Вот я тебе о чём и толкую. Вырастили на свою голову эффективного, блин, минетжера. Да и секретутка наша тоже нахваталась: уж и не знаю, от Гены либо ещё от кого… Представь, звонит мне в прошлое воскресенье и на полном серьёзе, делово так, интересуется: какова будет ее доля.

– Даже так?

– Именно так! Нет, этот мир решительно сошел с ума! Я ведь эту Свету, эту «Мисс Усть-Жопинск–2003», из такого дерьма вытащил! У нее тогда все губы, и верхние, и нижние, вот в та-акенных, – Батынков показал руками в каких именно, – мозолях были! Квартиру ей сняли, переодели, переобули, на работу престижную устроили. А теперь эта тварь, вместо благодарности, имеет наглость справляться о своей доле. Да я её на такие доли порву!

Как-то незаметно собеседники поменялись ролями. Теперь уже разошедшемуся Батынкову требовалось притормозить рвущиеся наружу эмоции, в чём ему и незамедлил помочь майор Шанин:

– А вот это ваше «порву», Леонид Кириллович, отныне категорически нежелательно! – слегка заискивающе попросил майор. Вроде и не хотелось «заискивать», да как-то само собой получилось. – Вы, я так понимаю, еще не в курсе, но вчера Викул вынес официальное определение. О принятии мер по обеспечению безопасности свидетельницы Ковелиной.

– Кто вынес?

– Викул. Старший следователь из Следственного управления. Очень душный, к слову, следак.

– Я чего-то не понял: каких таких мер? Зачем?

– Охранять Ковелину теперь будут, – пояснил майор. – А зачем? Да затем, чтобы на воздух не взлетела. Как давеча Пущин. Короче, сами себе спасибо скажите.

– И кто её будет охранять? СОБР? ОМОН?

– Охранять будут специально обученные люди из специального милицейского подразделения. Сразу предупреждаю: выходов на них у меня нет. Как именно они работают – я тоже не знаю. Исходя из чего настоятельно рекомендую: любые контакты с этой особой временно заморозьте. В противном случае можно очень неприятно нарваться.

– Твою мать! Не нравится мне всё это!

– А уж как мне-то не нравится! Втравили вы меня в блудняк с этим Быковым! Казалось, чего проще: сунули бы, как в свое время Годлевскому, денег. Так нет, понадобилось целый спектакль разыгрывать. Лжевзяткодатель, лжевзяткосвидетель, лжевзятка… Тьфу! Шекспир и сыновья!

– Я тебе сто раз говорил: Быков взяток не берет! Начитанный ты наш!

– А я на это сто раз отвечал: давать не умеете! – не сдержавшись, снова дал волю гневу майор. – Все берут! Деньгами ли, бабами ли, повышением по должности, любовницами, борзыми щенками – не суть важно. В детстве кино про Электроника видели? Главное – выяснить «где у него кнопка».

– Ладно, чего теперь воздух сотрясать, – взяв себя в руки, отмахнулся Батынков. Отмахнулся сугубо формально, потому как на душе у него сейчас кошки не просто скреблись – они зарывали. Вернее, пытались зарывать то дерьмо, которое люди из близкого круга Леонида Кирилловича общими усилиями к настоящему времени воспроизвели.

– Воздух не воздух, но я вас предупредил, – напоследок снова напомнил майор. – Отныне с Ковелиной работать предельно корректно. И если есть возможность лишний раз не светиться, то лучше не светиться. Ну всё, мне пора. Будем на связи…

* * *

…Вернувшись с работы, Лера с немалым удивлением обнаружила в прихожей стоптанные почти до дыр мужние кроссовки. Зрелище было, что и говорить, из ряда вон, поскольку часы на стене показывали только начало девятого. Госпожа Мешечко уже и забыла, когда Андрей в последний раз приходил домой столь неприлично рано. Что ж, тем лучше: возможно, хотя бы сегодня им удастся наконец решить вопрос с отпуском. Неделю назад лето, перевалив за середину, пошло на убыль, а никакой ясности с семейным отдыхом как не было, так и нет.

Супруга Лера обнаружила в детской. Андрей с Алиской, оба – в огромных, вполголовы наушниках (самопальный подарок Вучетича), уткнувшись в монитор и вцепившись в джойстики, гоняли наперегонки свои спортивные болиды по узким улочкам вирутального городка. Гоняли азартно – с визгами, криками и взаимными упрёками в подрезании и жульничестве. Лера какое-то время понаблюдала за ними, после чего со спины подошла к мужу и тронула его за плечо:

– Андрей!

– Что?!! – не оборачиваясь, громко, как это всегда случается при нахлобученных на голову наушниках, поинтересовался тот, не отрывая взгляда от своего вырвавшегося на полкорпуса вперед болида.

– Черт! Ты можешь хотя бы на минуту оторваться от своих машинок!

– Могу! – с видимым сожалением кивнул Андрей, выпуская джойстик и снимая наушники. На экране его машина тут же пошла юзом и влетела в ближайший столб. Под радостные победоносные вопли семилетней дочери. – Слушаю тебя внимательно.

– Ты говорил со Жмыхом по поводу отпуска? Ты обещал, что сегодня – крайний срок.

Андрей замялся:

– Слушай, Лерка, здесь такое дело… Нам вчера нового клиента отписали. Очень непростого. А тут еще…

– Всё понятно! Отпуск тебе простили.

– Да нет же, обязательно поедем! Я вот только немного разгребусь с текучкой и сразу напишу рапорт.

– Когда? Когда лето закончится и Алиске надо будет идти в первый класс? Спасибо – это мы уже проходили: ты по полдня будешь сидеть дома, а вторую половину – мотаться в свою ненаглядную контору. Поскольку ты у нас – единственный, неповторимый и незаменимый.

– А разве я у тебя не такой? – неуклюже попытался перевести непростой разговор в шутку Андрей.

– Иди ты к черту! На календаре – середина лета, а ребенок всё это время торчит в городе.

– А я тебе сколько раз говорил: давай отправим Алиску в лагерь. У нас многие детей отправляют, даже на две смены подряд. И ничего.

– А у нас многие отправляют детей в Египет, – с легким презрением парировала Лера. – Или, на худой конец, в Турцию. И не просто отправляют, а едут туда всей семьей. И, знаешь, тоже получается «ничего».

– Мать, ты чего разошлась-то?

– Потому что мать! Потому и разошлась!

– Па! Я уже этот уровень прошла, а ты проиграл, – поворотилась к родителям Алиска. – Давай дальше. Поехали там, где по бездорожью гоняют.

Андрей развел руками:

– Не могу, дщерь. Видишь, меня тут мама воспитывает.

Алиска строго посмотрела на мать и безапелляционно заявила:

– Мам, перестань! Или ты думаешь, что папа у нас до сих пор не самостоятельное существо?

– Че-е-го? – в один голос вопросили и удивленно уставились на дитя прибалдевшие родители.

– «Воспитание имеет целью сделать человека самостоятельным существом, то есть существом со свободной волей», – без единой запинки выпалила Алиса из классика. И уточнила: – Гэ Фэ Гегель.

– Жена, срочно тащи градусник. Похоже, дитёныш заболел, – первым отошел от культурного шока Андрей.

– Ничего и не заболел, – обиделась Алиска. – У нас такой плакат в садике, в кабинете у заведующей, у Анны Сергеевны висит.

– Ф-фу, слава Аллаху! Оказывается, нормальный ребенок. А то я уж испугался, что ты на прогулке вундеркиндовский вирус подцепила, – облегченно выдохнул Андрей. – Ну, чего тут у тебя? – поинтересовался он, берясь за наушники и поворачиваясь к компьютеру. – Куда дальше движемся?

И уже через несколько секунд «старый да малый» с воплями стартовали на разбитом большаке деревни Гадюкино, распугивая попадающихся навстречу пейзан и безжалостно давя зазевавшихся кур.

– Вот и поговорили, – раздражённо процедила сквозь зубы Валерия и вышла из детской. Впрочем, на другой результат «переговоров на высшем супружеском уровне» она особо и не рассчитывала…

Сестрорецк,

23 июля 2009 года,

четверг, 23:07

…Вот наконец и завершился этот ужасный день – первый её день, проведенный под неусыпным оком сотрудников милиции. С самого утра и вплоть до шести вечера за Ковелиной всюду, исключая дамскую комнату, хвостиком таскался угрюмый и неразговорчивый Евгений, которого затем сменил придурочный Тарас. У этого увальня пасть, напротив, не захлопывалась ни на секунду, а вдобавок ко всему мент только и делал, что беспардонно раздевал её взглядом. И хотя подобного рода мужское внимание Светлане обычно льстило, ловить на себе восхищенно-похотливый взгляд навязанного милицейского надсмотрщика было крайне неприятно. Самое ужасное, что такая вот жизнь под колпаком, начавшись нынешним утром, чётких перспектив по срокам прекращения не имела. На резонный вопрос Ковелиной: «Как долго будет продолжаться это измывательство?» – следователь Викул лишь пожал неопределенно плечами и ответил коротко и отнюдь не в юридической терминологии: «Как фишка ляжет».

При воспоминании о неприятном разговоре в кабинете следователя, во время которого милицейский начальник с дурацкой фамилией Мешечко смотрел на неё так, словно бы не верил ни единому её слову, Светлану невольно передёрнуло. «А что, если это всего лишь игра? Хорошо срежессированный милицейский спектакль?

А на самом деле ментам всё уже давно известно?!.. Нет, такой вариант настолько ужасен, что… Что просто не может быть правдой!» Светлана тряхнула головой, словно отгоняя от себя мрачные мысли, и, тяжело вздохнув, принялась раздеваться. Горячая ванна и последующий контрастный душ должны были хоть в какой-то мере компенсировать разочарования и страхи этого четверга.

Она включила воду и, прежде чем забраться в ванну, бросила оценивающий взгляд на собственное отражение в огромном, во всю стену, зеркале. Для своих двадцати шести тело по-прежнему выглядело почти безупречно, и от осознания сего факта настроение у его владелицы несколько улучшилось. Светлана никогда не была ханжой и старалась придерживаться принципа: «Любите свое тело, и оно ответит вам взаимностью». Взбив густую шапку ароматной пены, Ковелина опустилась на фаянсовое дно и чуть ли не с эротическим наслаждением ощутила, как живительная влага, сантиметр за сантиметром, окутывает тело приятным теплом. Она почти застонала от накатившего удовольствия, но тут сквозь шум льющейся воды услышала доносящуюся из комнаты музычку мобильника.

Грязно, слишком грязно для личного секретаря статусной ВИП-персоны, Светлана выругалась и в сомнении задумалась – отвечать или нет? Мобильник продолжал разрываться. Помедлив еще немного, Ковелина все-таки поднялась, потянулась за полотенцем и, завернувшись в него, выбралась из ванны. Оставляя мокрые лужицы на полу, босыми ногами Светлана прошлепала в комнату, включила ночник и в раздражении схватила раскалившуюся вопящую трубку:

– Слушаю.

– Ты что там, трахаешься с кем-то, что ли? – послышался скрипящий, насмешливый голос Батынкова.

– Не твоё дело! – огрызнулась Светлана. «Блин, стоило вылезать ради этого старого козла! Очень опасного, впрочем, старого козла».

– Ошибаешься, золотце. Теперь все твои дела – наши дела… У следователя была?

– Была.

– Что сказала?

– О чем договаривались, то и сказала.

– А больше ничего мне поведать не хочешь?

– А что ещё?

– Вот, к примеру, слышал: охрану к тебе приставили. А ты молчишь, скромничаешь.

– А откуда ты?

– Только что по телевизору сообщили, – хохотнул Кирилл Леонидович. – Смотришь телевизор-то?

– Представь себе, смотрю. Пущин – ваша работа?

– Совсем охренела?! По телефону такие вещи!

– За что вы его? Он ведь всё сделал как надо?

– Светлячок, у меня такое ощущение, что ты перетрудилась. Может, тебе на курорт куда съездить?

– Вот когда деньги, мою долю заплатите, может, и съезжу.

– Ах ты, светлячок-маячок! «Невинный робкий взгляд, святая простота и угловатость девичьего стана, / Куда всё это подевалось, о, Светлана?» – фальшиво-приторно скаламбурил Батынков. К слову, по молодости Кирилл Леонидович баловался стихами.

– Сказать куда? Подевалось?! – довольно грубо перебила его Светлана.

– Не надо… Сегодня у нас что, четверг? Туда-сюда… Ну, допустим, через неделю… Словом, давай-ка мы с тобой забьемся… э-э… скажем, на следующий четверг. Договорились? В восемь вечера в нашем заведении на Старо-Невском… Да, и постарайся явиться без сопровождающих, нам кузнецы не нужны. Тем более кузнецы из ментовки. Всё поняла?

– Поняла.

– Вот и славно. А теперь – баиньки. И смотри там, без глупостей. Не соверши роковой ошибки – лучше учись на чужих.

Короткие гудки… Светлана зло отшвырнула телефон, погасила ночник и подошла к окну: во дворе, у соседнего подъезда стояла милицейская «Газель», на которой её, как быдло последнее, сегодня катали по Питеру: сначала отвезли в ГУВД на Суворовский, потом – ещё в какое-то странное ментовское учреждение. Ключи от собственной новенького «шевроле» у Ковелиной отобрал тот самый майор с дурацкой фамилией. Конечно, никакого права на это он не имел, вот только ссориться с ментами в нынешней ситуации Светлане очень не хотелось.

Внутри «Газели» сейчас должен был находиться её похотливый пастух Тарас – как объяснили Светлане, персональные охранники будут нести вахту круглосуточно, меняясь каждые двенадцать часов. Борясь с искушением сбросить на крышу ненавистной машины что-нибудь тяжёлое, Ковелина сердито задернула штору, рухнула на кровать и… расплакалась. Батынков сказал: «в следующий четверг». Значит, остается ещё целых семь дней. И тогда у неё наконец появятся деньги, достаточные для того, чтобы свалить из этого города. И из этой страны. Подальше от этих сволочных мужиков. Подальше от этой сволочной жизни…

Семь дней. Вроде бы и невелик срок, вот только как именно свалить, если с тебя мало того что затребовали подписку о невыезде, так еще и приставили к тебе милицейских соглядатаев? Сегодня отобрали ключи от машины, а завтра, глядишь, отберут и заграничный паспорт. И что тогда?

«Господи! Во что же я вляпалась, идиотка!»

Санкт-Петербург,

24 июля 2009 года,

пятница, 16:35

– …Как там у вас с этой секретаршей? План мероприятий со Следственным управлением согласовали?

Полковник Жмых и Мешечко, уединившись в начальственном кабинете, подводили неофициальные итоги завершающейся рабочей недели. Подобного рода пятничные посиделки с некоторых пор сделались у них традиционными. Столь же традиционно душно-занудного заместителя по личному составу Кульчицкого на них не приглашали, хоть тот и обижался на демонстративное его персоны игнорирование.

– Согласовать-то согласовали, – подтвердил Андрей. – Вот только клиентка на этот раз попалась непростая. Чую, намаемся мы с ней.

– А в чём сложность?

– Налицо все признаки стервозности, густо замешанной на амбициозности.

– Эк сказанул! Поясни?

– Идти на сотрудничество барышня категорически не желает. Причем из соображений принципиальных. Типа, западло с ментами разговоры разговаривать, хороводы хороводить.

– Скажи, пожалуйста, какая цаца! – недовольно крякнул Жмых. – Бабе ещё тридцати не стукнуло, а, подишь ты, гонору как у пожившей и повидавшей. Как же! В самой районной администрации бумажки перекладывает.

Андрей, усмехнувшись, покачал головой:

– Думаю, одними бумажками там дело не ограничивалось. С таким-то бюстом. Крутов рассказывал, что вчера Тарас, как только эту Свету увидел, сразу на слюну изошелся.

– Кстати, о Шевченко, – вспомнил о чём хотел спросить полковник. – Он ее что, потерял с утра?

– Уже настучали?

– Не настучали, а доложили, – поправил Жмых.

– Было дело под Варшавой. – вынужденно признался Андрей. – Тарас божится, что всего на каких-то полчаса прикорнул, а эта зараза как раз возьми, да из дому и выскочи.

– И где она была? Как нашли?

– Долгое время не брала трубку, но потом все-таки отозвалась. Говорит, с утра подорвалась в Питер, на фитнес. О чём забыла предупредить.

– А что, у них там, в Сестрорецке, своего зала нет? И вообще, сегодня, между прочим, рабочий день. Так какого лешего она не на службе?

– Официально Ковелина в данный момент на больничном. Нервное расстройство, вызванное внезапным арестом своего босса.

– Ага, сначала дала на него показания, а после нервно расстроилась. Вот что, Андрей, дай-ка ты Северовой задание собрать досье на эту особу. Что-то мне во всей этой истории не нравится, а вот что именно?..

– Мне тоже. Не нравится. Поэтому уже дал. Уже работает.

– Прекрасно! Тогда, когда закончит, пусть и для меня экземпляр распечатает. И, давайте-ка, народ, по этой теме повнимательней. Дело, сам понимаешь, резонанснейшее. По убийству Пущина все газеты отписались, а уж арест Быкова так вообще на контроле МВД. В Главке негласный месячник по борьбе с коррупцией объявили – Президент требует показательных посадок. Посему, если вдруг что-то пойдет не так, с нас первых стружку снимут.

– «Случись беда – всё на немого свалят?» – усмехнулся Мешечко.

– Во-во! А если Ковелина и дальше будет ерепениться, напомни, что злостное несоблюдение защищаемым лицом требований, связанных с применением мер безопасности в отношении него, может повлечь за собой ответственность. Вплоть до уголовной.

– Боюсь, сей казуистической задницей эту ежиху не напугаешь.

– И все-таки постарайся. Донести… Да, Андрей, а что у нас молодой? А то я как ни загляну, он всё в оперской штаны протирает. Ты бы его к какому серьезному делу пристроил, что ли? Нам очередной канцелярский работник не нужен. И Северовой с Кульчицким за глаза и прочие, включая причинные, места хватает.

– А вот от этого, Пал Андреич, извини-уволь! Молодого к Гришке прикрепили, вот пущай он с ним и нянчиться. Персонально у меня на сие юное дарование сил и нервов уже не хватает.

– Чего вдруг?

– Да потому что дебил конченый!

– О как?! И на чем зиждется столь исчерпывающая характеристика?

– На ежедневных наблюдениях и умозаключениях.

– А подробнее?

– Пожалуйста. Навскидку хотя бы по прошлой неделе. Эпизод номер один. Посылаю в Гатчину, это по теме Бурмасова. Отправляется своим ходом. Проходит два часа, звонит: «Андрей Иванович, разрешите доложить: я на Балтийском вокзале, попал в „окно“, ближайшая электричка через четыре часа. Жду дальнейших указаний». Хорош сыскарь, а? Мало того что заранее расписание не выяснил, так даже в голову не пришло, что до Гатчины маршрутки через каждые пятнадцать минут ходят… Дальше, эпизод номер два. Посылаю в конкретный магазин. Даю из оперативных средств двести рублей. Велю купить любой товар на эту сумму, получить чек кассового аппарата и по пропечатанному на нем ИНН пробить владельцев лабаза.

– И что? Здесь-то в чем затруднение?

– Проходит полдня, звонит шепотом: «Андрей Иванович, спасите! Я был в магазине, долго рассматривал товары, выяснил у продавцов, что самый дешевый стоит 205 рублей. Решил стянуть от кассы готовые чеки, которые покупатели оставляют в коробочке. Но на меня почему-то обратила внимание служба безопасности…» Короче, этого идиота заперли в подсобке до выяснения личности… Ну как? Список доблестных поступков продолжить?

– Не надо. Хватит мне тут жути нагонять.

– Это еще не жуть. Жуть, чую, впереди будет.

– Ладно, помозгуем чего нам с этим орлёнком делать, – помрачнел лицом Жмых и раздосадованно поспешил свернуть тему.

– Воля ваша, конечно. Но по мне, если через месяц-полтора выше солнца орленок так и не взлетит, придется списать его на берег.

– Может, и так. Хотя жаль, если честно. В целом, Колька вроде бы парень неплохой.

– Ага. Вот только нет у нас такой должности в штатном расписании: каюсь, маху дали, не предусмотрели.

– Всё, хорош! Кончай эти свои подколочки… Короче, я в Главк, на очередные, будь они неладны, посиделки. Вернусь часика через три. Дождёшься?

Андрей посмотрел на часы:

– Вряд ли. У меня сегодня на вечер запланировано не массовое, но культурное мероприятие.

– Ну-ну. Только трубку не выключай. Мало ли что.

– Вот уж дудки! Сегодня у нас Джамалов главный по тарелочкам – вот его в случае чего и напрягайте. В конце концов, можно человеку раз в жизни спокойно нажраться?

– Чего? Какой-какой по счету?..

* * *

…Не массовое, но культурное мероприятие проводилось на знакомой до каждой трещинки на выгоревших обоях кухоньке семейства Золотых. Сидели камерно, вчетвером, а потому в высшей степени душевно. На радостях нещадно «гнавший лошадей» хозяин довольно быстро захмелел и теперь, в промежутках между тостами, грузил гостей байками, коих в загашниках его памяти хранилось бессчетное множество.

– …А ещё мне знакомый пенс из штаба ЛенВО такую историйку рассказывал: как-то раз один армейский полкан написал министру обороны маршалу Устинову обстоятельное письмо, содержащее эксклюзивное рационализаторское предложение. Предложение касалось усовершенствования формы головных уборов для командного состава нашей несокрушимой и легендарной.

– А прежний фасон ему чем не угодил? – заинтересовалась Ольга.

– Аргументуха серьезная. Дескать, зимой старших командиров можно сразу, ещё издали отличить от младших, а вот летом, по причине поголовного ношения фуражек, делается проблемно.

– Крыть нечем, – улыбнулся Мешок. – И что же Устинов?

– А Устинов, за что ему особая уважуха, не будь дураком, в ответ эту цидулю распорядился завизировать и официальное распоряжение новатору отписать.

– И что же они ответили?

– Звучала сия резолюция так: «Обязать этого идиота носить папаху и зимой, и летом».

Ольга и Андрей захохотали как ненормальные, а Лидия Станиславовна посмотрела на мужа с легкой укоризной:

– Золотов, этот свой анекдот с бородой ты на моей памяти уже раз сто рассказывал.

– Молчи, старуха! Твои дни Восьмое марта и Первое октября!

– Ой! Лидия Станиславовна, а мне казалось у вас день рождения в сентябре, – удивилась Ольга.

– А при чем здесь рождение? – с хитрецой прищурился Василий Александрович. – Первого октября у неё Всемирный день пожилого человека.

– Золотов, сейчас по шее получишь! – пригрозила супруга.

Но того уже было не остановить:

– Лидк, будешь драться – заведу любовницу и уйду к ней. С вещами и медалями. Я таперича пенсионер, времени и сил девать некуда.

– Ну, в таком разе самое время огласить любимый тост «убойного» отдела, – отсмеявшись, предложил Андрей. – Помнишь, Саныч!

– А как же!.. Давай, банкуй.

Мешок споро разлил водку по рюмкам, поднялся и с интонацией заправского тамады продекламировал:

– Выпьем за жен и любовниц! За то, чтобы они никогда не встретились!

Однако выпить за сей сугубо мужской шовинистический текст они не успели, так как в дверь неожиданно позвонили.

– Кого там еще нелегкая? – недовольно буркнул Золотов. – У нас некомплекта вроде как не наблюдается. Самим мало.

– Ой, это, наверное, Катерина пришла! – суетливо спохватилась Лидия Станиславовна и бросилась в прихожую. – Ольга, Андрей, вы уж меня извините, но я вас на какое-то время покину.

– Ступай-ступай, утешай будущую декабристку. Кстати, узнай заодно, может, нужно чего?.. Так, господа, о чём бишь мы? Ах да… – Василий Александрович залихватски опустошил рюмку, смачно хрустнул огурчиком и пояснил: – Катька Быкова пришла. Горе у нее: мужика на днях арестовали, за взятку.

– Это какого Быкова? Случайно, не замглавы администрации Курортного района? – насторожилась Ольга.

– Ну да. А что?

Мешок и Прилепина многозначительно переглянулись.

– А вы… э-э… что, знакомы?

– Моя Лидка с Катькой и с Быковым этим на одном курсе в ЛИТМО училась. Быков-то поначалу всё к ней клинья подбивал. Ну а после того, как я на танцах, в ДК Ленсовета, будущую благоверную охмурил и увел, он с горя на Катьку перекинулся. Так с тех пор и живут вместе…

– То есть с тех самых пор вы дружите семьями? – уточнил Мешок.

– Ну, сам-то я с Быковыми отношений не поддерживаю. А вот Лидка, та да, периодически созванивается. А вы, извиняюсь, с какой целью интересуетесь?

– Да так, имеется кое-какой профессиональный интерес. Слушай, Василь Саныч, а ты нас с Ольгой ей не представишь?

– Без проблем. Давай сейчас ещё по одной накатим и сходим, побратаемся.

Андрей снова обновил посуду и, продолжая исполнять привычную для себя роль, чуть подумав, выкатил новый тост:

– Ну, тогда давайте выпьем за тесноту этого мира!

– Принимается, – согласился Золотов. – Давай за тесноту. Главное, чтоб не в обиде…

Санкт-Петербург,

25 июля 2009 года,

суббота, 00:27

…В оперативно-розыскной деятельности с незапамятных времен существует одна весьма работоспособная и эффективная опция – прослушивание телефонных переговоров. Не будет большим преувеличением сказать, что возникла она практически сразу после того, как в мире появилась первая телефонная линия. Характерный пример: уже в том же 1876 году[10] владелец похоронного бюро, некто Алмон Строугер, в интересах своего невесёлого бизнеса ввел в эксплуатацию предтечу будущих АТС. В числе прочих «телефонных барышень» на ней трудилась супруга прямого конкурента Строугера. Которая, не мудрствуя лукаво, периодически перебрасывала звонки потенциальных клиентов новатора-похоронщика на телефон, установленный в конторе своего мужа.

В СССР «прослушкой» занимался исключительно Комитет. Так что, если оперативным подразделениям милиции требовалось послушать чьи-то разговоры, то оперативники МВД долго и муторно готовили необходимые бумаги, после чего их ещё дольше согласовывали и утверждали. В новейшее время всё изменилось. Теперь ФСБ, в отличие от прочих субъектов оперативно-розыскной деятельности, может лишь знать, какие телефоны и по чьей инициативе стоят на прослушивании. Но при этом само МВД утверждает прослушивание, равно как и остальные (общим числом семь) ведомства, исключительно в суде.

К слову, мифы о том, что милиция или ФСБ прослушивает всех и вся, мягко говоря, сильно преувеличены. Правда, не столько благодаря Конституции, сколько из-за ограниченности технических возможностей. Ведь каждый разговор необходимо записывать, распечатывать, оформлять в соответствующую форму, а для одновременного прослушивания тысяч телефонов необходимо было бы выстроить отдельное здание, сопоставимое, к примеру, с Литейным, 4. Посему на сегодняшний день питерское ГУВД может слушать лишь около сотни телефонов сразу. Не более. На пятимиллионный город это все равно как пара милицейских уазиков на ту же территорию. Занимается этой работой Управление специальных технических мероприятий (УСТМ), которое всегда очень нервно относится к любому упоминанию своей аббревиатуры. Работа сотрудников Управления строго регламентирована и засекречена. Равно как и сами сотрудники. Равно как и здание, в котором они квартируют.

Нынешней, уже совсем не белой ночью во всем жутко секретном здании питерского УСТМ приглушенный плотными шторами свет горел лишь в одном окне – в кабинете помощника ответственного дежурного по Управлению. Таковым на сутки заступил старший оперуполномоченный, капитан милиции Геннадий Певзнер. Он же – «Очкарито», он же – «Познер», он же… Ну да обо всём по порядку. Так сказать, по мере поступления…

…В детстве Гена Певзнер сумел избежать музыкальной школы по классу скрипки только лишь потому, что усиленно продемонстрировал родне свои способности в точных науках. В результате Гена закончил физико-математическую школу с золотой медалью и вполне мог бы учиться в Университете. Но увы! Времена в стране стояли уже не те, и наличие цацки желтого металла стопроцентного попадания в престижный вуз абитуриенту не гарантировало. Так что на семейном совете было принято решение действовать наверняка, и в результате Гена попал в ЛЭТИ, поступив на факультет радиоэлектроники и полупроводников.

Еврей-очкарик Певзнер, который начинал свою карьеру с паяльником в руке в октябрятском кружке «юный радиолюбитель», вполне мог бы стать очень недурным ученым, однако закончить вуз ему было не суждено. На третьем курсе института произошла история, которая повлекла за собой цепь событий, навсегда изменивших его жизнь. Все произошло во время сдачи сессии после того, как открылись обстоятельства сдачи Певзнером двух экзаменов с чужой зачеткой. «За себя и за того парня», – мудро пошутил тогда замдекана и, улыбаясь, подписал приказ об отчислении. Эта драма одновременно стала для Гены и первым серьезным жизненным уроком: одногруппник, за которого Певзнер сдавал зачет, отнюдь не «вышел из строя» вместе с нашим героем, ограничившись чем-то в духе «старик… ну, ты понимаешь… такое дело…». Впрочем, впоследствии декан за Гену немного отомстил, объявил о приказе в отношении «товарища» Певзнера примерно так же, как Николай Первый однажды поблагодарил перед строем дворянина за то, что тот предупредил царя о дуэли и тем самым в глазах друзей опозорил его навечно.

Геннадий уже готовился было отдать свой долг Родине двумя годами жизни, но мама, у которой сын был только один и любимый, сумела всколыхнуть какие-то связи, и Певзнер получил рекомендацию на прохождение военной службы в Череповецкое училище, в котором проявил больше интереса и способностей к прикладным дисциплинам. В то время Певзнер частенько отшучивался, что при определенных условиях он может стать и генералом, а мать в ответ шутила: «Геночка, еврей-генерал – это все равно что еврей-оленевод!»

С отличием окончив училище (с единственной четверкой по «физподготовке», которую ему явно натянули), Гена тут же уволился из рядов вооруженных сил и вернулся обратно в Питер. Здесь после года мытарств в поисках работы и случайных заработков, молодой специалист (опять-таки благодаря всепробивающей матушкиной энергии) попал в техническую службу ГУВД. Ну а дальше пошло-поехало…

Гена плохо видел и с самого детства, не снимая, носил очки. С годами стало казаться, что его лицо даже каким-то образом трансформировалось под них. Однажды он предпринял попытку использовать контактные линзы, но вынужден был отказаться от этой идеи из-за того, что буквально испугался собственного «безочочного» отражения в зеркале. «Чего-то неуютно как-то», – сказал Гена аптекарю, забрал свои старые окуляры и вышел. Кто первым в отделе назвал его «Очкарито», неизвестно, но сейчас так его называли все. Когда Гена в очередной раз пускался в свойственные ему философские рассуждения, его начальник Виктор Васильевич Смолов частенько смеялся, вспоминая известного журналиста с ОРТ: «Ты, брат Гена, – Певзнер, а не Познер». Виктор Васильевич уже давно вышел на пенсию, но прозвище «Познер» так никуда и не делось, продолжая служить напоминанием о «золотом веке» его, смоловского, руководства[11].

Несмотря на постоянное столкновение по службе с объективной и не очень реальностью, Гена в последние несколько лет под влиянием свой матери стал глубоко «религиозен»: по праздникам посещал синагогу и, как мог, соблюдал Шаббат и Кашрут, из-за чего постоянно попадал во всякие смешные ситуации. К своим тридцати трем годам женат Певзнер не был, что, по мнению мамы, являлось крупным недостатком, с которым она по мере сил пыталась бороться. Проще говоря – постоянно устраивала Гене якобы случайные знакомства с женщинами, которые, по её мнению, могли составить счастье мальчика, после чего самоотверженно поддерживала их отношения: покупала билеты в филармонию и тому подобное. Последнюю пассию Гены «по материнской линии» звали Бета, и при одном только взгляде на неё невольно вспоминались мотивы Ветхого Завета. Так что Певзнер смотрел на очередную кандидатку лишь в крайнем случае, когда деваться было уже просто некуда.

Но случались в его служебной деятельности и благостные дни, когда «деваться было куда». Таких дней на месяц выпадало два-три, и приходились они на случаи совместного служебного ночного бдения с контролёром ПТП прапорщицей Зоенькой Шарковой. Не секрет, что должность контролера, мягко говоря, не престижна – в газетах об их подвигах не пишут, в очередь, соответственно, туда не стоят, а работы больше чем положено. Причем результаты работы этой по определению скучны, ибо должны соответствовать многоступенчатой формалистике, выраженной в нескончаемых письменных заданиях, муторных бланках и так далее. Словом, если бы не регулярные ночные дежурства с бравыми господами офицерами, в этом богоносном учреждении Шаркова не задержалась бы ни единого лишнего дня. Но разведёнка со стажем Зоенька, разочаровавшись в институте брака как в таковом, тем не менее любила мужчин. Любила всем сердцем и остальными частями тела. И они, мужчины, с готовностью и искренней благодарностью отвечали ей тем же. Благо, взамен прапорщица ничего и ни у кого не требовала. Являя собой редчайший образчик подлинного плотского бескорыстия…

…Вот и в данный момент в кабинете, заставленном реле-шкафами и серверами, среди причудливыми лианами свисающих по стенам и потолку «соплей» кабелей и проводов помощник ответственного дежурного по Управлению занимался тем, что активно «склонял к сожительству» прапорщицу Шаркову. Та сдалась практически без боя (бутылочка красного полусухого в качестве лёгкой арт-подготовки – не в счёт!). На потёртый, грязный линолеум полетели форменная юбка, китель, галстук-бантик, рубашка с орлиными пуговицами и прочие «предметы туалета». Прерывисто дыша, Певзнер повалил Зоеньку на старый продавленный диван, рывком стянул с неё невесомые, целиком уместившиеся в кулаке трусики и с врождённой национальной деликатностью развёл в стороны загорелые, слегка колючие после недавней эпиляции прапорщицкие бёдра. Жадно требуя поцелуя, Шаркова закатила глаза, готовясь погрузиться в привычный мир блаженства, и призывно прошептала: «Гена! Геночка! Ну давай же! Давай, мальчик мой, обрезанный!» Однако вместо заранее известной по прошлым соитиям ответной сценарной реплики вдруг раздался хриплый виолончельный запил «Апокалиптики» и сдавленный шёпот раздосадованного Певзнера:

– А-ааа, чтоб вас всех разорвало! Кумен золсту цу дайн эйбикер ру![12]

– Геночка, миленький, не отвечай! Не надо! – взмолилась Шаркова.

– Не буду, Зоенька. Не буду. Наверное, опять у матери бессонница. Потом, после перезвоню, – покорно согласился взмокший помощник ответственного дежурного, в кармане форменных брюк которого продолжал надрываться мобильник. Проиграв едва ли не половину трека, обломщик фирмы «Нокиа» наконец-то смолк. Но пару секунд спустя на столе заверещал теперь уже городской аппарат.

Тяжело вздохнув, Певзнер все-таки вынужден был выбраться из жарких объятий прапорщицы и, путаясь в спущенных штанах, добрёл до телефона:

– Помощник ответственного дежурного слушает, – хрипло представился он.

– Кому не спится в ночь глухую? Товарищу Певзнеру, чую! – раздался в трубке нахальный, неприлично бодрый для этого времени суток голос Мешка.

– Андрей, ты даже представить себе не можешь, как ты сейчас некстати!

– Неужели разбудил? Ни за что не поверю! В эту пору дежурный по Управлению должен усиленно бдеть!

Гена бросил вожделенный взгляд на распластавшуюся в похоти Зоеньку, возвратился, благо шнур позволял, обратно на диван и продолжил общение с коллегой, одновременно свободной рукой поглаживая Шаркову по обнаженному, мокрому животу.

– А я и бдю! Ох, если бы ты только знал, Андрей, как я сейчас бдю!

– Дружище, срочно требуется ваша помощь! Мне нужна распечатка активности одного мобильного номера за последние месяц-полтора. С детализацией абонентов по входящим-исходящим.

– А до утра ты, конечно, подождать не мог?

– Я ж говорю, брателло, – срочно!

– У вас у всех срочно, – проворчал Певзнер. – «Разве мало я видел таких молодцов, которых повесили сушиться на солнышке? А почему? А все потому, что спешили, спешили, спешили…»[13] Ладно, давай, диктуй номер… Погоди, я только писалку возьму. – Гена подобрал валяющийся на полу маркер, повертел головой по сторонам в поисках клочка бумаги и, не найдя такового, взгромоздил себе на колени тяжелое, горячее бедро Шарковой. – Диктуй.

– 9-2-1… 9-0-9…

Объект импровизированного боди-арта Зоенька, прыснув, захихикала от щекотки и шутливо боднула Гену коленкой в грудь.

– 4–3… 5–4… Абонента зовут Ковелина Светлана Аркадьевна. Слушай, что там у тебя за помехи в эфире?

– Да так, Love-радио играет, – выкрутился Гена.

– Настоящий офицер милиции всегда должен быть настроен только на одну станцию – радио «Шансон»…

* * *

– …Всё, Андрюх, извини, у меня срочный вызов, – судорожно сглотнул Певзнер, ибо в этот момент окончательно распалившаяся прапорщица, не в силах дождаться окончания разговора, перешла в контрнаступление. – За биллингом заезжай после обеда, я оставлю распечатки у Коляныча.

– Спасибо, дружище. С меня магарыч.

– Это само собой.

Певзнер с облегчением бросил трубку и отставил на пол телефонный аппарат:

– Извини, Заенька, отвлекся. На чём мы с тобой остановились?

– Может быть, для начала ты всё-таки снимешь очки?

– Только очки?

– Ах ты, шалунишка мой, обрезанный. Кто это звонил?

– Мешок. Знакомый опер из «гоблинов».

– Гоблины? Это такие брутальные, грязные и небритые мужики? Ммм, обожаю…

Единственный огонёк во всем жутко секретном здании УСТМ погас. Со всей своей врождённой национальной деликатностью, Гена Певзнер не любил заниматься ЭТИМ при свете.

Глава шестая

Взятки не гладки

Сестрорецк,

29 июля 2009 года,

среда, 10:36 мск

После того как в 1991 году советская милиция в безвластье сначала растерялась, уступив бандитам дорогу, а потом, уже будучи российской, опомнилась и стала самым многочисленным ОПС при вертикали власти, единственным сохранившимся брендом в системе МВД остался уголовный розыск. Название которого по-прежнему продолжает вызывать уважение. Нет, конечно, БЭП, тот, который продолжатель дела БХСС, тоже своего рода бренд. Вот только уважение к этому бренду зиждется, в первую очередь, на признании статуса, реже – признании силы. И лишь в самых выдающихся случаях – на авторитете личностей брендоносителей.

А как вы хотели? Не сейчас и не нами заведено, что бэхи сыто пьют и мягко спят. Ранее защищали социалистическую законность, а сейчас капиталистическую. В чем принципиальная разница? В первую очередь – в принципах. Еще в восемнадцатом веке французский мыслитель Люк де Клопье Вовенарг сформулировал: «Как трудно заниматься выгодным делом, не преследуя при этом собственной выгоды!» Сейчас на дворе век двадцать первый, а легче так и не стало. Вот потому-то внешний вид рядовых сотрудников БЭПа и соответствует средней руки коммерсанту. В отличие от уголовного розыска они не гоняются за шантрапой по помойкам, а пьют хороший кофе и спокойно перетирают темы, ибо давно и поголовно перешли на заказную систему работы. Одни им платят, чтобы не замечали лишнего. Другие – чтобы те порылись у конкурентов, как следует. А уж теперь, когда на дворе кризис за посткризисом, только и успевай вертеться: кругом долговая порука, все друг другу должны. Появляются не только нехорошие люди, но и нехорошие мысли, имеющие способность материализовываться. И вот уже кто-то кого-то грабит с какими-то миллионами рублей за пазухой. Один другого кидает – обратно миллионы делят. И что теперь? Впахивать как папы Карло, дабы один жулик у другого откусил? Ну, впахать-то, пожалуй что и можно. Но только в строгом соответствии с классическим: «Случилась со мной беда – ты мне помог. Случись с тобой беда – я тебе помогу. А вместе – делаем общее дело: ты по-своему, а я по-своему».

«И куда только смотрит милицейское руководство?!» – нет-нет, да и раздаётся негодующая филиппика от человека, который не в теме. Успокойтесь, господин хороший, руководство смотрит куда надо. И с отеческой нежностью относится и к тем, и к другим. И к тем, которые по помойкам шарятся, и к тем, что элитный кофий пьют. Первые для него, руководства, палки делают, вторые – для него же бабло таскают. Вот это и называется «общее дело». С той лишь невеликой разницей, что первые пашут как проклятые, а вторые – вечно в белом шоколаде. К слову, именно этот цвет был самым любимым у заместителя начальника ОБЭП Курортного РУВД майора милиции Шанина…

…Этим утром, вплоть до 10:36, Дмитрий Ильич пребывал в прекраснейшем расположении духа. Во-первых, до вылета в Анталью – к месту проведения очередного отпуска – оставалось два неполных рабочих дня. А учитывая, что на сей раз Шанин летел отдыхать без семьи, имелись все шансы на романтическое приключение с продолжением. Во-вторых, буквально пять минут назад из его служебного кабинета вышел подчиненный, оставив на столе шефа пухленький конвертик с его, Шанина, долей за удачную реализацию очередной порции «писем счастья». Что в связи с грядущим отпуском было весьма и весьма кстати.

Схема регулярного появления на столе заместителя начальник отдела сих замечательных конвертиков была немудрена. Фишка заключалась в том, что руководство Главка в соответствии с «Законом о милиции» периодически подписывает и направляет десятки постановлений о проверке юридических лиц, которые в свою очередь «спускаются» в подразделения БЭП для исполнения. Собственно, подобные постановления здесь и называют «письмами счастья», так как, когда сверху приходят указания проверок, они дают возможность отдельным сотрудникам неплохо «подняться». В соответствии с пожеланием руководства сотрудники БЭП прибывают к коммерсанту и проводят изъятие документации, бесхитростно парализуя работу. Некоторое время спустя стороны расходятся с миром: только при этом у одной стороны денег становится больше, а у другой – меньше. Затем канцелярия БЭП уничтожает по акту постановление – как неиспользованное. При этом основания уничтожения можно даже и не указывать, ибо само постановление, пусть даже и подписанное, к примеру, начальником криминальной милиции, всё равно не является руководством к действию по изъятию чего-либо. И в случае проведения проверок все, что было изъято, не может считаться доказательством в ходе следствия. Таким образом, вовсю работает механизм, о котором с такой болью говорил Президент России, призывая создать правила игры, облегчающие жизнь среднему бизнесу.

В 10:36 в дверь кабинета постучались. Шанин заученным жестом смахнул конверт в верхний ящик стола, придал лицу равнодушно-деловое выражение и крикнул, приглашая. Вошли двое – мужчина и женщина. Глянув на них, майор внутренне напрягся, с ходу учуяв в незваных гостях не клиентов, но коллег.

– Капитан Крутов, группа по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите, – представился мужчина и развернул свои красные корочки.

– Ну зачем же сразу так пугать? – ухмыльнулся Шанин, поднимаясь из-за стола и делая шаг навстречу. Внутри немного отлегло, потому как в худшем варианте эти двое могли представлять куда как более нехорошую контору. Прокуратуру, например. Или («тьфу-тьфу, чтоб не сглазить») УСБ. – Дмитрий, – протянул руку гостям майор.

– Евгений.

– Ольга, – коротко кивнула его спутница. Симпатичная, к слову, барышня.

– Присаживайтесь, коллеги.

Крутов осмотрелся: в небольшом кабинете имелось два стула, но в данный момент на каждом громоздились кипы бумаг и скоросшивателей.

– А макулатуру смело можете прямо на пол, – перехватил его взгляд Шанин и улыбнулся: – «Вот она, моя бумажная могила!» – Гости цитату оценили и, последовав совету хозяина, расселись. – Чем могу, коллеги?

– Дмитрий, это ведь ваши люди ведут разработку по делу Быкова? – с места в карьер рванул Крутов.

– Вели. В настоящее время дело находится у следователя. А что вас конкретно интересует?

– Нас интересуют показания секретарши Быкова.

– Показания свидетельницы Ковелиной, – уточнила Ольга. – Вы не могли бы позволить с ними ознакомиться? Эти сведения нужны нам для более эффективной подготовки мероприятий по организации её защиты.

– Извините, не могу. Позволить. Если у вас есть на то основания, обращайтесь с официальным запросом к следователю. А мы на данном этапе занимаемся исключительно сопровождением.

– Хорошо, мы так и сделаем. Тогда сейчас просто поясните: почему в материалы дела не попали показания Быкова о том, что найденные у него во время обыска деньги, были переданы ему Ковелиной в счет погашения былого долга?

Дмитрий Ильич задумался: хоть эти ребята и явились не из контролирующей инстанции, визит их, выражаясь высокопарно, сделался ему в тягость. И ещё в какую тягость!

– Вообще-то я не обязан перед вами отчитываться. Но! Исключительно ради ваших красивых глаз… – Шанин снисходительно посмотрел на Ольгу, – поясню: в свете прямых улик и обличающих показаний свидетелей, разъяснения Быкова по этому моменту оценены как неубедительные, а потому несущественные. Сторона защиты вправе огласить их на предстоящем судебном процессе, однако не думаю, что суд примет их во внимание. К сожалению, все факты говорят об обратном. А факты, как известно, звери упрямые.

– Спасибо за комплимент, Дмитрий, – дежурно обменялась любезностью Ольга, выслушав шанинскую тираду. – Вот только мы – тоже звери упрямые. Потому еще один вопрос: в 2008 году вашим подразделением было возбуждено уголовное дело в отношении фирмы «Ирбис», возглавляемой господином Пущиным. Однако полгода спустя дело было прекращено. Не помните, на каком основании?

– Естественно, не помню. Знаете, сколько у меня в производстве было таких вот «ирбисов»? Но посмотреть могу.

Шанин клацнул «мышкой» и принялся имитировать напряженный компьютерный поиск. Хотя на самом деле всё, что было связано с этой конторой, Дмитрий Ильич знал и прекрасно помнил «от и до». Вот только сейчас ему требовалось время, чтобы привести мысли в порядок и выработать стратегию дальнейшего ведения беседы. Которая нравилась ему всё меньше и меньше.

– А!.. Вот, нашел. «Ирбис». Дело действительно было прекращено за отсутствием в деянии состава преступления. Статья 24-я УПК.

– Но ведь, если я не ошибаюсь, именно неформальное, скажем так, сотрудничество бывшего заместителя главы районной администрации Годлевского с представителями фирмы «Ирбис» в конечном итоге и привело к его громкой отставке? Которая, если верить газетам, едва не обернулась уголовным делом, – лобово и, как показалось Шанину, в высшей степени нахально осведомилась Ольга.

– А не надо верить газетам. В наше время никому верить нельзя, а газетам – особенно.

– То есть, по-вашему, в деяниях Годлевского состав преступления также отсутствовал?

– В этом городе ежедневно выходит несколько десятков изданий, – раздражённо парировал Дмитрий Ильич. – В каждом из них печатается по нескольку десятков статей, содержащих несколько десятков дутых сенсаций. Проверять и заниматься разоблачением этой груды писанины моё ведомство просто физически не в состоянии.

– Но вы в курсе, что Быков, заступив на должность Годлевского, пытался реанимировать дело в отношении «Ирбиса»?

– Понятия не имею, чего и как он пытался. Разве что догадываюсь, что сейчас Виктор Петрович пытается спасти свою задницу от тюремных нар. И в этом стремлении я его вполне понимаю. Отчасти даже сочувствую.

– А вам что-нибудь говорит название ООО «Джедай-Холдинг»? – попытался зайти с другого бока Крутов. Тем самым ещё больше распалив майора.

– Послушайте! На налоговом учете в нашем районе состоят тысячи юридических лиц. Я не обязан каждое из них знать в юридическое лицо или воспринимать название на слух! И вообще: я не понимаю предмета нашего с вами разговора. Вам предписано защищать свидетеля Ковелину – вот и защищайте! На каком основании вы суетесь на чужие грядки?!

– Ну, допустим, грядки у нас с вами общие, – равнодушно заметил Евгений. – Тем более что законом нам разрешено заниматься оперативно-розыскной деятельностью.

– Да за ради бога! Занимайтесь. Только не в моем кабинете!

– Я правильно понимаю, что в столь деликатной форме вы указываете нам на дверь?

– Вы правильно понимаете, – ухнул Шанин и стиснул зубы в плохо скрываемой ярости.

– Ну что ж, в таком случае извините за беспокойство. Но на самом деле интересно было пообщаться. Пойдёмте, Ольга…

Гости покинули кабинет, а его хозяин, выудив из пачки сигарету, в состоянии углубленной задумчивости долго разминал ее между пальцев, пока не сломал. Раздражённо стряхнув со стола табачные крошки, Шанин подвинул к себе телефонный аппарат, снял трубку и, поразмышляв немного, вернул её на базу. «Нет, такой звонок правильнее будет сделать с мобильника», – подумал Дмитрий Ильич и по памяти взялся тыкать в сенсорные кнопки дисплея:

– Леонид Кириллович, Шанин беспокоит… Короче, как я вас и предупреждал: в связи с охраной Ковелиной, у нас, похоже, возникли проблемы. Надо бы увидеться… Нет, это не телефонный разговор… Нет, лучше сегодня… Хорошо, тогда в девять в «Золотой стране»… Да, один… Всё, до встречи…

* * *

– …Не помню кто, но, кажется, кто-то из британских классиков… неважно… был абсолютно прав, когда написал: «Наружность и манеры всегда более выразительны, нежели слова», – нарушив молчание, проворчал Крутов, после того когда они с Ольгой вышли из здания Курортного РУВД и направились к стоянке служебных машин. – С этим бэхом, по-моему, всё ясно.

– Скорее, всё пасмурно, – поправила Прилепина. – Пренеприятнейший тип. Знаешь, у меня такое ощущение, что под конец мы его чем-то здорово напугали.

– Боюсь, такого носорога в этой жизни трудно чем-либо напугать. Но согласен, наши вопросы ему были крайне неприятны. Хотя, возможно, и не стоило вываливать на него сразу столько информации.

– Андрею Ивановичу отзвонишься?

– Давай лучше ты. Мне всё равно, а Мешку будет чертовски приятно.

– Женя, что за намёки такие? – возмутилась Ольга.

– Никаких намёков, – хмыкнул Крутов. – Исключительно жизненный опыт…

Санкт-Петербург,

29 июля 2009 года,

среда, 11:02

…Андрей сидел в сетевой кафешке на Загородном, цедил давно остывший, мерзко приготовленный кофе и снова и снова прокручивал в голове разговор со знакомым оперативником из УБЭП, имевший место час назад. Анализ материалов, полученных сначала от супруги, а затем от адвоката высокопоставленного чиновника Быкова, вкупе с переданными Певзнером биллингами новой клиентки «гоблинов», свидетельствовал о том, что у взятой под охрану свидетельницы Ковелиной есть все шансы переквалифицироваться либо в охраняемую подозреваемую, либо (что хуже!) в очередную потерпевшую. Связь Ковелиной с взлетевшим на воздух вместе с собственным домишком гражданином Пущиным прослеживалась однозначно. А с учетом нестандартного хобби покойного, о котором Андрею только что доверительно поведал коллега, тема со скандальным задержанием замглавы заиграла совсем другими красками.

Оказывается, последние несколько лет Пущин, помимо основного занятия бизнесом, осуществлял функции профессионального милицейского провокатора. Был эдаким Азефом наших дней. Впервые подобные подозрения у Андрея закрались еще накануне, после того как Наташа Северова, пробив покойного по внутренним информационным массивам Главка, положила на стол Мешка три оперативные сводки. Согласно им, в разное время Пущин проходил по трем уголовным делам, связанным с вымогательством взятки. Складывалось впечатление, что, где бы ни появлялся сей фигурант, от него сразу же начинали требовать деньги самые разные ответственные товарищи. На чем впоследствии и горели. Самое примечательное, что в сводках фигурировали одни и те же оперуполномоченные. А именно сотрудники отдела БЭП Курортного РУВД. Почему именно Курортного, сегодня Андрею популярно объяснил коллега из Главка.

С его слов, именно в этом славном ведомстве, формально возглавляемом подполковником Струковым, а на деле – ведомым его замом, всеми и вся разруливающим майором Шаниным, с каким-то невероятным азартом было поставлено на поток оперативно-розыскное мероприятие «оперативный эксперимент». Выражаясь проще – провокация. Естественно, организовывалось оно, в первую очередь, по так называемым заказным делам. Одна беда – ныне у нас ноги чуть ли не всех экономических уголовных дел растут от экономических заказов конкурентов. Да и о какой провокации в широком смысле этого слова может идти речь, если в нашей стране нарушают все и всё? Опять же, чем кропотливо и муторно собирать по крупицам доказательства, гораздо проще смоделировать преступление, подведя к назначенной жертве своего ловкача-взяткодателя. Последние руководствуются самыми разными мотивами. Отдельные персонажи на самом деле именно так и воспринимают свою роль в борьбе с коррупцией, а посему даже тайно гордятся возложенной на них миссией. Но подавляющее большинство все-таки находится в зависимости от правоохранительных органов и пополняет ряды лже-взяткодателей, будучи жертвами неких милицейских манипуляций. В случае с Пущиным, похоже, имел место как раз тот самый наиболее распространенный вариант.

В кармане у Андрея заверещал мобильник. Судя по высветившемуся номеру, это был именно тот звонок, которого он сейчас ожидал. Ибо дальнейшие действия следовало предпринимать только исходя из результатов встречи Ольги и Евгения с майором Шаниным. На которой, исходя из данных Андреем установок, ребята должны были легонько жвахнуть по районному бэху из его же любимого оружия – «провокации»:

– Да, Ольга. Вы закончили?.. Отлично, я весь обратился в слух… Что?.. Так, а в отношении «Ирбиса» и «Джедая»?.. Понятно… Как вы сказали? «Воинственно неадекватен»?.. Замечательно, надо будет взять на вооружение… Где вы сейчас?.. Хорошо. Тогда поступим следующим образом: Жека пускай возвращается в Питер, а вы дожидайтесь меня. Зайдите для начала куда-нибудь перекусить, а потом выдвигайтесь к адресу Ковелиной – там сейчас должен дежурить Ильдар. За часик с небольшим постараюсь до вас добраться… Да… Я думаю, пришла пора серьезно пообщаться со Светланой Аркадьевной… Нет, не просто «стыкуется», а появилась дополнительная, крайне любопытная информация. Да…

Сестрорецк,

29 июля 2009 года,

среда, 13:35

Насчёт «часа с небольшим», это Мешок, конечно, погорячился. В общей сложности из центра Питера до Сестрорецка ему пришлось добираться почти два с половиной часа. И это еще при условии, что за время езды пришлось дважды светить «непроверяйку», забираясь на встречку: в противном случае стояние в пробках могло затянуться и вовсе на неопределенный период. Между тем охраняемую свидетельницу Ковелину следовало «ковать, пока горячо». Пока этим процессом, забросив прочие служебные дела, не занялся её временный работодатель из ОБЭП Курортного РУВД.

Скверно ориентирующийся в этих краях Мешок не без труда отыскал улицу Полевую, но зато вот временно выставленный пост наблюдения за гражданкой Ковелиной обнаружил практически сразу: Ильдар и Ольга сидели на лавочке, накрытой слабой тенью от чахлого тополя и, разомлев от жары, по-стариковски лузгали семечки.

– Чудесно смотритесь! – разулыбался Андрей, подходя к своим. – Прямо шерочка с машерочкой. Не служба, а выезд на пикник.

– Издеваешься?! – лениво упрекнул отца-командира Джамалов. – Сам бы попробовал четыре часа на такой жаре поторчать.

– Здрасте! Ты у нас горец или как? Да ты должен на одном только генетическом уровне переносить жару на раз-два.

– Если уж говорить за генетический уровень, то я действительно ощущаю, как во мне начинают просыпаться праотцы.

– Кто-кто просыпается?

– Мой прадед был пастухом в горах. И вот теперь, сотню с лишним лет спустя, его правнук занимается тем же ремеслом: тупо сидит и тупо пасёт одну овцу.

– И что сегодня наша овца? – поинтересовался Мешок. – Много скакала?

– Только до гастронома и обратно. Купила упаковку замороженных креветок и бутылку дорогущего вина. По ходу дважды обозвала меня чучмеком.

– Ну а ты что?

– А я засунул ей в щель замка металлическую скрепку. Теперь, если её не вынуть, самостоятельно открыть дверь клиентка не сможет. Посадил под домашний арест, короче.

– Жестоко. Ну что, Ольга, пойдёмте вытаскивать скрепку?

– Пойдемте. А то ещё немного, и я превращусь в плавленный сырок.

– Ильдар, ты как, с нами?

– Да ну её к Аллаху, бабу эту! Я лучше посижу – шарики погоняю.

– Ну, как знаешь.

Ольга и Андрей неспеша направились к подъезду клиентки.

– Если будет предлагать вино – не советую, – крикнул им вслед Джамалов, доставая мобильник с любимой игрушкой. – Хоть и дорогое, а дрянь редкостная…

* * *

…Светлана принимала гостей полулёжа, на впопыхах застланной тахте, небрежно опираясь на гору разномастных подушечек. Раскованная поза, минимум одежды, подернутые алкогольной поволокой глаза – всем своим видом Ковелина демонстрировала полнейшее пренебрежение и равнодушие к визитёрам из «охранки». Именно так сама для себя она презрительно окрестила подразделение полковника Жмыха. К слову, давешний совет Джамалова «гоблинам» не пригодился: в процессе беседы Светлана периодически подливала себе в бокал «дорогую, но редкостную дрянь», однако гостям не предложила хотя бы стакана холодной воды. Потому как: «много чести!»

– …Светлана Аркадьевна, я предлагаю сейчас прервать наши словесные пикировки. Диспозиция понятна: вы испытываете по отношению к нам очевидную неприязнь. В свою очередь, и у нас вы никаких симпатий, извините, не вызываете. Но раз уж нам поручена ваша безопасность, давайте будем как-то терпеть друг друга.

– Хорошо, давайте попробуем. Терпеть.

– Отлично. Вы, конечно, в курсе того, что на прошлой неделе случилось с господином Пущиным?

– Допустим, – чуть подсобралась Ковелина. Доселе показушная апатия вмиг перешла в собранность и настороженность.

– Так вот: по нашим данным, вы – следующая.

Эту фразу Андрей постарался произнести придав лицу выражение полнейшего безразличия. Кажется, удалось.

– В каком смысле следующая?

– В прямом. Так же, как и Пущин, вы отыграли свою роль. Соглашусь, отыграли блестяще. Вот только последующие бенефисы вам не грозят. Корпорации «Джедай-Холдинг» вы больше не нужны: ни в нынешнем, ни в любых иных качествах.

– А при чём здесь… При чём здесь «Джедай-Холдинг»? – глухо спросила Ковелина, стараясь не смотреть Андрею в глаза. Ибо теперь её взгляд – тяжелый, настороженный – выдавал тайное беспокойство, свойственное людям, чувствующим за собой некую вину.

– А разве вы не имели чести трудиться в этой организации?

– Да, я когда-то работала у них. Референтом. Но всего несколько месяцев.

– Пять месяцев, – уточнил для порядка Андрей. – После чего по протекции вице-президента холдинга Леонида Кирилловича Батынкова устроились секретаршей в администрацию Курортного района. По сути, Батынков передал вас тогдашнему заму главы Годлевскому, как переходящее Трудовое Красное Знамя. Вот только, помимо функции украшения кабинета, в ваши обязанности входило еще и получение инсайдерской информации о предстоящих земельных аукционах. Равно как посредничество при получении Годлевским взяток.

– Какое еще посредничество? Я не понимаю, о чем вы говорите! – наигранно негодуя вскинулась Ковелина, расплескав вино из бокала.

– Годлевский получал на руки от представителей «Джедай-Холдинга» лишь копии чеков-ордеров в качестве подтверждения платежей. После чего вы ходили в банк и обналичивали эти деньги. Когда газетчики раздули скандал, Годлевский вынужден был уйти на пенсию. Ваш новый шеф, подняв соответствующие документы, вскрыл эту схему, и тогда Леонид Кириллович, с вашей помощью и при поддержке прикормленных сотрудников местного ОБЭП, разыграл спектакль с получением Быковым взятки… Кстати, как здоровье вашей двоюродной сестры из Вятки?

– Какой сестры?

– Реакция правильная. Ибо у вас нет никакой двоюродной сестры: ни в этом, ни в каком-то другом городе… Да и славному городу Кирову прежнее историческое название до сих пор так и не вернули. Притом что вятские – они действительно люди хватские… А знаете, Светлана Аркадьевна, где в вашем сценарии произошел сбой?.. Нет?.. Быков, будучи человеком педантичным, одолжив вам десять тысяч долларов на срочную операцию виртуальной сестры, не выбросил обертку упаковки от банковской пачки. Она так и осталась лежать в кармане его плаща. На этой обертке проставлены номера банковской серии купюр. Уверен, они совпадут с номерами лжевзяточных банкнот… А вообще, я считаю это просто сказочное свинство, – криво усмехнулся Андрей, вколачивая последний гвоздь. – Новый начальник искренне пошел вам навстречу в трудную минуту. А вы в ответ столь цинично его подставили…

Последние несколько минут Светлана слушала Мешка еле сдерживаясь. Злость, обида, отчаяние – всё это, перебурлив и перекипев внутри, выплеснулось наконец наружу. Ковелина закрыла лицо руками и разрыдалась в голос: по-бабьи размазывая по щекам тушь и неприятно подвывая. Не выдержав, Ольга бросилась к ней, приобняла за плечи и просительно посмотрела на Мешка:

– Андрей, покурите, пожалуйста. А?

Пожав плечами, тот достал из барсетки сигареты, вышел на балкон и плотно прикрыл за собой дверь…

…Мешок задумчиво курил, стараясь прицельно стряхивать пепел на продолжающего сидеть на лавочке в позе скрюченного игромана Джамалова, и размышлял, не перегнул ли он сейчас палку с Ковелиной. Может, и не следовало с ходу превращать беседу, во многом построенную на откровенном блефе, в откровенный же наезд на окончательно запутавшуюся не дюже умную девицу? Тем паче что сейчас Ковелина нужна им, в первую очередь, как временный союзник. Но сотрудничество, построенное на запугивании, редко приносит нужный результат. В конце концов, их основная задача защитить Светлану, а не вытаскивать из СИЗО попавшего в хитроумную ловушку чиновника. Хотя бы чиновник этот и был другом семьи его, Андрея, наставника.

Опять же, если всё-таки попытаться предпринять попытку обелить Быкова, то начинать следовало именно с признательных показаний Ковелиной. Хотя далеко не факт, что их окажется достаточно. «Оперативный эксперимент» – штука непростая: можно и так развернуть, а можно и эдак. Пойди проверь-докажи теперь, что в случае с замглавы имела место не изящная оперативная комбинация, а обыкновенная провокация с использованием агента. Притом что последняя очень даже тянет на 304-ю статью УК РФ с потолком, между прочим, до пяти лет лишения свободы. Вот только практика показывает, что липовые мотивы и документы, с помощью которых ответственным лицам подсовывают деньги, крайне редко влияют на приговор суда. Если человек взял деньги, и следствие доказало это, то суд, как правило, не замечает происходившего до момента передачи купюр – например, явно надуманного предлога для взятки или обстоятельств её получения. И, с учетом этой практики, нынешнее положение дел арестованного заместителя главы администрации Курортного района было весьма незавидным. Особенно в свете развернувшейся в обществе пиар-кампании «Посади крысу-чиновника!».

Погруженный в такие вот невесёлые мысли Андрей не сразу услышал, как на балкон тихонько вышла Ольга и положила ему руку на плечо:

– Андрей, вы не могли бы спуститься к машине Ильдара?

– Зачем?

– У меня там сумка осталась. В сумке лежит диктофон. Светлана… В общем, она готова дать показания. Под запись…

Санкт-Петербург,

29 июля 2009 года,

среда, 18:50

Вечером того же дня Мешечко докладывал Павлу Андреевичу о тектонических подвижках в деле свидетельницы Ковелиной.

– …Сама барышня – пскопская, два года назад приехала в Питер, «поступать на актрису». Естественно, обломалась. Ну а дальше по стандартной схеме: сняла угол, устроилась на работу в кафе – сначала официанткой, потом, видимо реализуя актерскую мечту, стриптизершей. В этом качестве она однажды приглянулась Батынкову, который взял её в содержанки и формально оформил в «Джедай-Холдинг» референтом.

– А как Ковелина очутилась в администрации?

– По прошествии времени Батынков, пресытившись молодой псковитянкой, решил использовать ее в интересах бизнеса и подложил деваху под славившегося непомерным сладколюбием прежнего замглавы Годлевского. Светлана настолько очаровала чиновника, что тот прогнал взашей сорокалетнюю секретаршу и водрузил на её место нашу провинциалку.

– Ага. И с этого момента, как я понимаю, у «джедаев» больше не было проблем с оперативным доступом как к внутрислужебной информации, так и к телу Годлевского? – В голосе Жмыха послышался интерес.

– Именно так. Вот только с приходом в администрацию Быкова выстроенная система полетела ко всем чертям. Случился очень редкий по нашим временам форс-мажор.

– Это какой же?

– А такой, что Быков оказался неприлично порядочным человеком. Более того, он рьяно принялся разгребать завалы, оставленные его предшественником. В итоге получилось как в известной поговорке про дерьмо, которое не стоит трогать, – сразу завоняло.

– И тогда они решили слить ассенизатора Быкова и для этого втёмную использовать районный БЭП?

– Самое печальное, что бэхи в данном случае работали очень даже всветлую. У меня имеется информация о том, что ряд сотрудников местного БЭПа, предводимый доблестным майором Шаниным, на протяжении последних лет плотно кормится от «Джедай-Холдинга». К слову, мне показывали фотографии дачи Шанина в Разливе – впечатляет, что и говорить. Уверяют, что все стройматериалы поставлялись «джедаями». Разумеется, бескорыстно.

– А как происходил сам процесс лжевзяточничества?

– Всё было придумано достаточно оригинально. Примерно месяц назад Ковелина явилась на работу в подавленном состоянии: вид несчастный и потерянный, глаза на мокром месте. Короче, какие-то задатки актрисы у неё действительно есть.

– Знаешь, Андрей, я в своей жизни еще ни разу не встречал женщину, у которой бы не было этих самых задатков. Хотя бы в зачаточном виде.

– Очень может быть… Так вот, Быков, естественно, заметил это ее состояние и взялся расспрашивать. Та поначалу отнекивалась, но потом «созналась», что двоюродной сестре, проживающей в Вятке, срочно требуется операция на сердце. Дескать, вопрос жизни и смерти. Она сказала, что подала бумаги на получение кредита, но на оформление уйдет несколько недель, а деньги нужны немедленно. Быков поверил, пообещал помочь и действительно на следующий день выдал Ковелиной десять тысяч баксов из личных средств.

– Расписка есть?

– Расписку брать постеснялся. Потому как дело богоугодное и вообще… Я ж говорю: мужик слишком порядочен для этой должности. В конце прошлой недели ныне покойный Пущин, по предварительной договоренности с Батынковым и Шаниным, накатал стандартную заяву в БЭП о том, что замглавы требует с его фирмы «Ирбис» десять штук американских денег за разрешение на строительство автозаправки в Курортном районе. Утром прошлого понедельника ту самую быковскую благотворительную десятку пометили раствором. Деньги дали подержать в руках Пущину, после чего в конверте передали Ковелиной. Перед началом рабочего приема Светлана, рассыпаясь в благодарностях, вернула шефу конверт с деньгами, не преминув поделиться радостью, что сестра пошла на поправку. Быков достал деньги из конверта, пересчитал и убрал их в ящик стола. Ну а после визита Пущина, к нему в кабинет нагрянули шанинские орлы с понятыми. Оправдания перед камерой про возвращенный долг не проканали – ведь на руках у Ковелиной следов раствора не обнаружили.

– Да, но, насколько я помню, в деле имеется еще и аудиозапись беседы Пущина с Быковым?

– Слушал я эту запись. Набор общих фраз, которые можно трактовать и так и эдак. «Теперь я могу надеяться?» – к примеру, спрашивает там Пущин. «Надежду не стоит терять никогда», – отвечает ему Быков. Ну и где здесь, скажите на милость, уликово-изобличающий момент?..

В кабинет, деликатно постучавшись, заглянул дежуривший сегодня Тарас:

– Я прошу прощения. Андрей Иванович, там транспортная милиция на проводе. Вас спрашивают.

– Я им сегодня днем уже всё популярно объяснил, – недовольно отозвался Мешок. – Так что пусть идут в жопу.

– Прямо так и передать?

– Прямо так и передай. Женька ещё на месте?

– Ага. Сидит, мается. Вроде как вас ждет.

– Передай ему, что минут через десять поедем.

– Хорошо, – кивнул Шевченко и удалился.

– Чего там транспортникам от нас нужно? – удивился Жмых. – Они вроде как всегда по другому ведомству числились.

– Да ну их, к лешему! Слёзно просят взять под охрану какого-то бомжа, якобы свидетеля убийства. И чего мы с ним будем делать? Они хотя бы его в обезьяннике держат, а нам куды этот ужас нечеловеческий девать? Интересно, как они вообще узнали о нашем существовании?.. Ладно, хрен-то с ними, проехали.

– И то верно. Вот только собственного бомжа нам с тобой до кучи и не хватало… В общем, так, Андрей: всё, что ты мне сейчас поведал, звучит достаточно складно и убедительно. Единственное, чего я при таких раскладах не понимаю: кто и зачем ликвидировал Пущина. Кстати, он-то каким боком вписался в эту историю?

– Кто его ликвидировал, сказать не берусь. Но вот то, что заказчиков убийства надо искать в «Джедай-Холдинге», почти уверен. Что же касается его карьеры в качестве агента-провокатора… Со слов Ковелиной, в своё время местный БЭП возбуждал уголовное дело в отношении фирмы Пущина. Зная о тесной дружбе «шанинских» с «джедаями», Пущин кинулся к Батынкову за помощью. Тогда тот действительно отмазал «Ирбис», но с этого момента Пущин плотно сел на крючок у «джедаев». И когда у их покровителя Шанина возникала необходимость замутить комбинацию с очередным задействием взяткодателя, отказать Батынкову не мог. К тому же, не ислючаю, что за каждое такое выступление Пущину платили гонорар. По высшей актерской ставке.

– Паскудная история. Я, блин, как чувствовал… Ну и что будем делать? Твои соображения?

– Многое будет зависеть от завтрашней встречи.

– Что за встреча? – насторожился Жмых.

– За участие в постановочном спектакле Батынков обещал Светлане пять штук баксов. Завтра, в восемь вечера, они встречаются в ресторане на Старо-Невском.

– Ты Викула об этом в известность поставил?

– Не успел ещё. Вернее так, ещё не решил, насколько это целесообразно.

– Андрей, а тебе не кажется, что с этой девкой вы снова наступаете на те же грабли и вписываетесь в очередной блудняк? Знаешь, у меня порой складывается такое ощущение, что тебе никак не даёт покоя сыскарское прошлое. Так вот, запомни: здесь ключевое слово «прошлое»! Отныне ты – телохранитель, охранник, надсмотрщик, сторож. Обзывайся как угодно, короче. Но не сыскарь!

– Хорошо, допустим, теперича я не сыскарь. – согласился Мешок, посуровев. – Но при этом я – опер.

– Да, ты опер. Опер при ментовской камере хранения. Пойми, Андрей, наша задача предельна ясна, понятна и исключительно банальна: нам на время передают на хранение ценный груз и наша задача сохранить его в целости и сохранности вплоть до того момента, пока не поступит команда возвратить груз обратно. Или переместить его в другую камеру. На этом всё, не более. Так вот, в данный момент в нашей камере содержится гражданка Ковелина, а отнюдь не гражданин Быков. Отсюда делай соответствующие выводы. – Павел Андреевич умолк, собираясь с мыслями, после чего досадливо махнул рукой и докончил: – И давай уж тогда, что называется, по гамбургскому счёту… Ты, конечно, можешь после этого считать меня старым козлом, занудой и перестраховщиком. Но лично мне, как начальнику подразделения, которое, не знаю с чьей подачи, уже и в Главке называют «гоблинами», глубоко по херу – виновен Быков или нет. Хотя бы он даже друг твоего друга и якобы порядочный человек. Ты меня услышал, Андрей?

В служебном кабинете повисла напряженная пауза. Мешок холодно посмотрел на шефа, отвернулся и выдохнул:

– Да, Павел Андреич, я тебя услышал.

– Следовательно, ты согласен со мной в том, что вопрос финансовых взаимоотношений Ковелиной и Батынкова лежит сугубо в компетенции следственных органов? В частности, господина Викула?

– Нет, не согласен.

– Обоснуй?

– Пять тысяч – сумма, по меркам Батынкова, конечно, невеликая. Да что там – просто крохи. Для него гораздо больше риск, что Ковелина проболтается. Он ведь ещё не в курсе, что Светлана уже надиктовала нам информацию. Не уверен, что он осмелится убрать её, будучи осведомлён, что та находится под программой защиты свидетелей. Но до конца исключать такую возможность нельзя.

– Типун тебе на язык! Вот нам только очередного клиента-жмурика не хватало! – Начальник «гоблинов» крепко задумался. – Хорошо, Андрей, будем считать, что ты меня хотя и не убедил, но сомнения посеял. Так что ты в таком разе предлагаешь?

– Я считаю, что если бы в пятницу Батынков действительно передал Светлане эти деньги, а мы бы умудрились сей момент зафиксировать, то с этим уже вполне можно выкатываться на руководство Главка.

– Ты имеешь в виду скрытую запись?

– Точно так. Техническую сторону вопроса готов взять на себя Вучетич.

– М-да… Звучит, безусловно, красиво. Но именно что звучит… А кроме признаний Ковелиной, к тому же закрепленных не должным образом, у нас ничего столь же существенного нет? С банковской оберткой с номерами купюр, я ведь так понимаю, ты блефовал?

– Правильно понимаете.

Жмых задумчиво побарабанил пальцами по столу.

– В общем, так, Андрей, к завтрашнему утру представишь мне подробный план мероприятия по ресторанной встрече. Если придем к пониманию, что обеспечить полную безопасность Ковелиной в кабаке нам не по силам, будем либо срочно подключать следствие, либо просто откажемся от этой встречи. Ибо такой хоккей нам не нужен! Уяснил?

– Уяснил. Всё как обычно: суетились-суетились, а как до дела – открестились.

– Скорей тогда уж перекрестились… Да, Андрей, и ещё одно: у меня никак из головы не выходит наш с тобой былой разговор в ВМА. За «крота». Я тут давеча к убойникам заезжал, нарочно интересовался. Зеча, киллер этот, как в воду канул.

– Я в курсе, сам на днях смежникам звонил. К слову, там уже и сами не рады, что Литву приземлили. С доказухой у них совсем напряжно.

– Даже так?

– Ага. Сначала Айрапетяна завалили…

– Не без нашего, заметь, скорбного присутствия.

– Пал Андреич! – взмолился Мешок. – Ну не сыпь ты мне бакалею на раны!

– Буду. Сыпать. Дабы в тонусе держать: и тебя, и твою грязную, как ты её называешь, дюжину… Так что там, говоришь, за новые напасти?

– В конце прошлой недели ещё один ключевой свидетель преставился. Типа застрелился. Из охотничьего, заметьте, ружья.

– А почему типа? Есть какие-то сомнения в самостоятельности?

– У официального следствия сомнений, как всегда, нет. Но парни, выезжавшие на место, потом поделились, что длина ружья, найденного рядом с трупом, больше метра. Чтобы выстрелить из него самому себе в лоб, надо взять его руками за ствол и спустить курок большим пальцем ноги. Покойный был не обут, но в носках.

– Хочешь сказать, что без носков нажать пальцем ноги на курок было бы проще?

– А развет нет? Кроме того, вызывает вопросы и положение ружья. Оно лежало на полу вдоль тела, причем ствол был направлен в сторону ног, а не головы. Почему не наоборот? И еще, на шее спереди у покойного имелся кровоподтек, форма которого позволяла предположить, что перед смертью он сильно ударился шеей о срез ствола.

– М-да, дела… Слава богу, что этого ключевого, как ты говоришь, свидетеля не успели к нам на довольствие определить. Иначе бы всё… Наше экспериментальное подразделение стало бы печальной жертвой эксперимента. Погоди, Андрей! Но коли так, может, ты всё-таки погорячился? Уж к этому самоубийце никто из наших касательства точно не имел. Так, может, это всё-таки не у нас, в Главке течет?

– Может, и не наши, – задумчиво покачал головой Мешок. – Извини, Пал Андреич, за всей этой суетой-запарой все как-то не было времени сесть да потумкать.

– Ты вот что: ежели чего дотумкаешь – сразу ко мне.

– Само собой.

– Но, знаешь, Андрей… Лучше бы ты того… Не натумкал, короче…

* * *

…Однообразные и большей частью депрессивные пейзажи, равно как лица аборигенов малой родины нашего нового Президента, всегда нагоняли на Андрея тоску. Ну не любил он Купчино, вот просто-таки не переваривал! И дело не только в шокирующем количестве гопников и наркоманов на гектар местной площади – этот показатель давно снивелирован по всей территории Питера. Что говорить, если даже в их некогда элитном «академическом» доме в Финляндском переулке на лестничных площадках использованные шприцы порой хрустят под ногами как мартовская снежная корочка. Скорее это были пресловутые комплексы, свойственные петербуржцам, коим посчастливилось осесть в историческом центре города. Эдакий, знаете ли, пан-питерский эстетствующий снобизм. Когда вполне законные претензии к сгнившим коммуникациям, захламленным дворам-колодцам, в которые никогда не захаживает солнце, к отсутствию зелени, извечной пыли и автомобильным выхлопам вокруг и вся, традиционно отбиваются одним-единственным снисходительным: «Э-эх, старичок! Зато мне всего три минуты пешком до Невы и еще пять – до „Авроры“!» И все – вроде как крыть и нечем. Лишь потом, поразмышляв, начинаешь понимать, что аргумент в пользу ежедневной пешеходной доступности крейсера революции можно признать убедительным лишь с о-очень большой натяжкой. К примеру, сам Мешечко в первый и в последний раз побывал на «Авроре» еще в 3-м классе, на церемонии торжественного приема в пионеры себя любимого.

«А вот ножки Алиски, очень может быть, и вообще никогда не ступят на палубу героической посудины», – с легкой грустью подумалось вдруг Андрею. И дело здесь было не только в ликвидации института пионэ́рства как такового. Просто после приснопамятной гламурной вечеринки, проводившейся на «Авроре» полтора месяца назад, сам для себя Мешок решил, что больше никогда в жизни не поднимется (и, соответственно, не поведет своего ребенка) на борт корабля, запятнавшего себя столь позорным действом, после которого любой приличный корабль давно бы уже сделал харакири путем открытия кингстонов[14].

Сегодня по агрессивно-назойливому настоянию супруги Мешок вынужден был потащиться после работы на дачу тестя, где последние полторы недели зависала Алиска. Два дня назад к супруге прикатила погостить двоюродная сестра с племянницей, и Андрею была поставлена задача: срочно вернуть дщерь в отчий дом, дабы обеспечить свалившееся как снег на голову чужое дитё партнершей для игр.

Путь на дачу лежал через Купчино, и, прознав о том, Крутов попросил подкинуть его в адрес на улице Димитрова, поскольку в данный момент крутовская кобылка немецкого происхождения чалилась на станции техобслуживания по причине нарисовавшихся проблем с карбюратором.

Женя Крутов слыл человеком начитанным, а потому частенько оказывался весьма интересным собеседником – спорить с ним одно удовольствие, всё равно как решать сложнейшие шахматные партии. Вот только сейчас, после тяжелейшего рабочего дня, да ещё по такой жаре, втягиваться в словесные баталии и ломать копья, обсуждая в принципе не решаемые вопросы космического масштаба, Андрею совершенно не климатило. Тем не менее в какой-то момент вербальный вызов был брошен. Так что теперь приходилось соответствовать и невольно реагировать…

– …Не знаю, Женка. Вот честное слово – не знаю! Вот сейчас вроде как наши настаивают-оправдываются, что всё дело в нищенской зарплате. Но помилуйте! И что теперь? Помнишь, в своё время в ходу была шуточка про «пистолет выдали – крутись как хочешь»? Всё, чего-то как-то она меня больше не веселит.

– А я тебе о чём и толкую! Раз пошла такая пьянка, считаю, все должны быть поставлены в исходно равные условия: и наши, и ваши. Пускай вносят соответствующие дополнения в УК, в статью 61-ю, где говорится про смягчающие обстоятельства, и всё будет по-честному. Все дружно станут крутиться – и менты, и штатские. И вот тогда живые позавидуют мертвым. Оно, конечно – поначалу будет страшно. Но зато интересно.

– Думаешь, именно так и произойдёт?

– Забьёмся?

– Ага, «нашёл фраера с тобой играть! У тебя ж в колоде девять тузов!» – улыбнулся Мешок.

– Что, приссал? А вот мы не ссым с Трезором на границе. Пойми, Андрюх, штатские – они ведь такие же, как мы. Просто у них «доку́мента» – ксивы с табельным оружием – нет. А так, и мы, и они находимся равно в той же степени деградации, что и все эти «Грибковы-Евсюковы»[15]. Причём очень может быть, что в случае со штатскими ситуация ныне гораздо более запущенная.

– Чего вдруг?

– Штатских по-прежнему «имут», вот только они более уже не «крепчают». Разве ты сам не замечаешь, что времена люто изменились? То, что раньше наблюдалось исключительно в отдельно взятой Чечне… – ладно, возьмем шире, на отдельно взятом Северном Кавказе, – медленно, но верно расползается по всей стране. Народ практически дозрел до того, чтобы взяться за топор.

– Глупости! Никто ни за какой топор не возьмётся. Ментальность у нас не та.

– А при чём здесь ментальность? Если это произойдет, то произойдет исключительно на уровне животных инстинктов. Ибо, если население поголовно не в состоянии защитить себя, кто же тогда защитит детей? Чтоб они были здоровы и, не дай бог, не пошли в милиционеры!.. Так, Андрей, здесь налево.

– Хорошо, делаем налево, – Мешок перестроился и вывернул с Димитрова во двор. – И всё равно, Жека. Всё что ты говоришь, оно, в принципе, правильно. Вот только принципы твои, они как-то не слишком согласуются с твоими же поступками.

– А у меня вообще нет никаких принципов, у меня только нервы.

– Как сказал!

– Это не я, это Акутагава сказал… Андрей, вон там, у следующей парадной… Всё – стоп, это здесь. Ну, спасибо, что подбросил.

– А кто тут у тебя, если не секрет? Подруга жизни? Знойная женщина французского лейтенанта?

– Наши жёны – пушки заряжены, – невесело усмехнулся Крутов и пояснил неопределённо: – Так, знакомый один живёт. Приболел малость. Надо бы проведать.

– Ну, больного проведать – это святое… Ладно, Жека, тады до завтра. Постараюсь вернуться обратно по утряни и по холодку, но на всякий случай предупреди Холина: ежели подзастряну, пусть начинает проводить инструктаж по Ковелиной без меня.

Дождавшись, когда Андрей развернется и уедет, Крутов направился к подъезду. Грозно смотревшийся издали навороченный домофон на деле являл собой всего лишь выгоревшую панель с кнопками. Сама начинка отсутствовала и, похоже, с незапамятных времен. Женя вошел в густо пахнущий кошками и ночными неприятностями подъезд и, глянув на наскально-лифтовую живопись, в очередной раз предпочёл преодолеть четыре лестничных пролета на своих двоих. Береженого бог бережет. В смысле, подвисать между небом и землей в этом не внушающем доверия потенциальном объекте атак охотников на цветмет, совсем не хотелось.

– Эй, хозяева! Пиццу на дом заказывали?!! – преувеличенно бодро крикнул Крутов, открывая своим ключом обитую облезлым дерматином дверь и вслушиваясь. Столь же бодрого ответа не последовало. Впрочем, на самом деле Женя на него и не рассчитывал: бодростью в этой квартире не пахло последние месяцев пятнадцать…

Санкт-Петербург,

30 июля 2009 года,

четверг, 19:46

…Скрепя сердце, в самый последний момент полковник Жмых всё-таки дал добро на проведение общевойсковой операции «Засланная казачка», и сейчас маршрутка «гоблинов» везла заметно нервничающую Светлану на встречу с господином Батынковым. К этой минуте изображающие влюбленную парочку Наташа и Тарас уже находились в ресторане, он же – место встречи, которое изменить нельзя, на Старо-Невском. Где Шевченко опрометчиво, но по-гусарски сделал солидный заказ, существенно облегчив тем самым отдельческую «девятку»[16] июля месяца.

– Всё, есть контакт, можно снаряжаться, – с удовлетворением констатировал Вучетич, закончив колдовать с ноутбуком, и протянул Ольге миниатюрный радиомикрофон.

– Мужчины, а ну-ка дружно смотрим в окошки!

Мешок и Виталий послушно отвернули головы. При этом хитрющий Вучетич повернулся так, чтобы иметь возможность следить за происходящим через водительское зеркало. Ольга жестом показала девушке: дескать, давай, раздевайся. Та расстегнула блузку, и Прилепина принялась прикреплять радиомикрофон к чашечке бюстгальтера, ревниво отметив при этом, что такое шикарное белье лично она с некоторых пор позволить себе не может.

– Готово. По-моему, получилось абсолютно незаметно.

– Но всё равно, по возможности, с клиентом лучше не обниматься, – напомнил Виталий и, снова уткнувшись в ноутбук, попросил: – Светлана Аркадьевна, скажите что-нибудь.

– Что сказать? – не поняла чего от неё хотят Ковелина.

Впрочем, этого от неё сейчас и не требовалось.

– Всё в порядке, Андрей. Акустопуск работает.

– Кто работает?

– Функция автоматического включения записи на голос.

– Так бы сразу и сказал. Вечно корчишь из себя задембелевавшего ботаника, – проворчал Мешок. – Светлана, ну как вы? В порядке?

– Вроде бы да.

– Вроде – у бабки в огороде. А нам с вами нужно в самый аккурат. – Андрей глянул в окно, ориентируясь на местности, приказал Афанасьеву: – «Всё, Сергеич, тормози. Ближе не нужно», – и взялся за мобильник: – Тарас, вы на месте?.. Понял тебя. Батынков появился?.. Что? Вдвоем?.. Хорошо, глаз с них не спускайте. Если его связь будет уходить раньше, обязательно дай знать. Всё, наша клиентка уже направляется к вам.

Мешок убрал телефон и, постаравшись придать голосу максимум спокойствия, обратился к Ковелиной:

– Ваш выход, Светлана. Спокойно, уверенно, без мандража. Наши люди и внутри, и снаружи, так что бояться вам нечего. Если Батынков будет предлагать отвезти вас домой, мягко, но настойчиво отказывайтесь. Выходите из кабака, переходите Невский и начинайте ловить машину. Рядом с вами тормознет серый «фольксваген», номер… Сергеич, какие номера у Крутова?

– А717АЕ.

– «Фольксваген», А717АЕ. Запомнили? – Девушка обречённо кивнула. – Ну, тогда с Богом…

* * *

Заведение, в котором Батынков назначил встречу Светлане, по статусу своему если и не дотягивало до премиум-класса, то совсем чуть-чуть. То был просторный двухуровневый ресторан итальянской кухни, стилизованный под роскошное итальянское палаццо XIX века: мягкие пастельные тона, изысканные аксессуары, тяжелое столовое серебро от Калегаро и тонкий лиможский фарфор. Словом, идеальное место для деловой встречи или романтического ужина. В части второго необходимую атмосферу поддерживала живая музыка, представленная арфой и виолончелью.

VIP-кабинеты располагались на втором этаже, и простым смертным, тем, которые не озаботились предварительным бронированием мест, проход туда был недоступен. Так что Тарасу с Натальей пришлось довольствоваться скромным столиком у окна, откуда им гораздо лучше было видно маршрутку «гоблинов», зачаленную на противоположной стороне Старо-Невского, нежели сам объект наблюдения. Ну а объект тем временем, трясясь от страха засветить перед принимающей стороной спрятанный радиомикрофон, делала вид, что тщательно изучает меню. Спутник Батынкова – доселе неизвестный Светлане мрачный и угрюмый тип по фамилии Ардов, в светской беседе участия практически не принимал, предпочитая налегать на еду, которая, к слову сказать, была в этом заведении просто восхитительна. Другое дело, что от зашкаливающего нервного напряжения у Ковелиной, что называется, кусок в горло не лез.

– …Чудесно выглядишь, Светланушка, – Леонид Кириллович манерно прикурил от горящей свечи и коротко кивнул Ардову, чтобы тот обновил бокалы. – Едва ты вошла, на меня сразу нахлынула волна приятнейших воспоминаний. Какого цвета на тебе сейчас белье?

– Розового, – натужно улыбнулась Светлана, всерьез опасаясь, что бывший любовник захочет удостовериться в этом лично. «С него станется!»

– Мой любимый цвет! – слегка переигрывая, восхитился Батынков. – А уж про размер так просто молчу… Ну, господа и дамы, за встречу! Помните, в девяностые крутили такую дебильную рекламу? «За наш союз! За наш контракт!»

Чокнулись, выпили. Леонид Кириллович пил смакуя, с видом знатока. Светлана напротив – торопливо, почти давясь, дабы мужчины не заметили, как от волнения у неё трясутся руки. А вот Ардов пил скривившись. Всем своим видом выдавая в себе человека, предпочитающего в повседневной жизни иные, более крепкие напитки.

– Ну, как тебе букет?

– Неплохо.

– Светланушка! Ей-богу, я сейчас обижусь. «Неплохо»! Между прочим, это «Солайя Тоскана». Его производит почтенное семейство Антинори, которое занимается виноделием на протяжении шести веков. А ты знаешь, почему я заказал именно это вино?

– Понятия не имею.

Нет, Светлана Аркадьевна сегодня явно была не расположена к пустопорожним разговорам. Впрочем, это ничуть не мешало Батынкову продолжать разливаться соловьем:

– Да потому что Solaia в переводе означает «солнечный», «согретый лучами солнца». Солнце! Свет! Это вино, появившееся в эпоху итальянского винного Возрождения, поистине создано в честь всех Светлан на земле. Понимаешь, детка?

– Ни хрена себе! – ухнул Ардов, наткнувшись на соответствующую строчку в винной карте. – Пятнадцать тысяч рублей бутылка! Да за такие деньги можно бочонок вискаря купить!

– Молчи, дилетант! – хохотнул довольный Леонид Кириллович. – Твое сравнение абсолютно неуместно. Это все равно как если бы сказать, к примеру, что наша Светланушка стоит целого взвода привокзальных шлюх… О! Гляди! Гляди, как она на меня посмотрела! Тигрица, багира! Обожаю, когда она так смотрит!.. Всё, успокойся, детка, остынь. Папочка пошутил. Папочка вообще сегодня очень добрый. Именно поэтому он не только перевёл на счёт нашей Светланушки некую сумму денюжек, но еще и приготовил для неё сюрпрайз. Держи, это тебе, лапочка…

Батынков наклонился к стоящему под столом кейсу, выудил из него желтый файловый кармашек с бумагами и протянул Ковелиной.

– Что это?

– Билет с открытой датой. На Мальдивы.

– Ни хрена себе! Шоб я так жил! – притворно восхитился за Светлану Ардов, поскольку на лице у той по-прежнему не выражалось никаких эмоций.

– Ах, как хорошо сейчас на Мальдивах! Пальмы, лагуны, коралловые рифы! – Леонид Кириллович мечтательно закатил глаза. – Правда, бывает немного дождливо в эту пору. Но нам ли, питерцам, бояться дождей, не правда ли?..

…Самое паршивое заключалось в том, что разделить радость Ковелиной, ставшей счастливой обладательницей халявного тура на Мальдивы, «гоблины» не могли. Вообще, к этому моменту атмосфера в салоне маршрутки раскалилась до предела: Мешок в бешенстве сверлил глазами Вучетича, Ольга, не вмешиваясь в мужские дела, молча забилась в уголок, а Сергеич, рискуя оборачиваться в салон, дабы не попасть под раздачу, безучастно курил, сложив руки на руле. Ну а главный виновник образовавшейся на ровном месте паники тем временем отчаянно пытался реанимировать свой ноутбук: кривая сигнала на мониторе отображалась, следовательно, запись велась. Вот только на выходе вместо голосов транслировалась сплошь какафония шумов. Сквозь которую отдельные слова Светланы если и прорывались, то в искаженном, не поддающемся расшифровке виде.

– Виталя, твою мать! Делай же что-нибудь!! Чини свою шарманку!!!

– Блин, а я что по-твоему делаю?!

– Я не знаю, что ты делаешь! Где звук?!!

– Ничего не получается. Мешает какой-то мощный фоновый источник. Какая-то серьезная постоянная помеха.

– Но ты же здесь, при нас проверял! Ведь всё работало?!

– Здесь – работало! – огрызнулся Вучетич. – А там, видишь, почему-то не хочет…

– Твою мать!

– Да оставь ты в покое мою мать! Вызвони лучше поэта-песенника.

Мешок суетливо-послушно набрал номер Шевченко:

– Тарас, ну что там у вас?.. Общаются? Все трое? Понял тебя. Передаю трубку Витальке. – Андрей торопливо сунул трубку Вучетичу, и тот, прижав телефон щекой к плечу, стал общаться, продолжая одновременно вводить какие-то команды на клавиатуре ноутбука:

– Дружище, ты хорошо смотрел? В этом кабаке точно нет услуги WI-FI?.. Я правильно тебя понял, что никто из посетителей в данный момент с ноутбуками не работает?.. Что?.. Чего Наташа говорит?.. Бли-и-ин… Всё, понял тебя. Отбой. – Виталий мрачно отключил телефон и возвратил его Андрею. – Капец, братцы! По словам Северовой, на втором этаже, прямо над рестораном, работает Интернет-кафе.

– И что сие значит?

– Сие значит, что там развернута Wi-Fi-сеть, которая является мощным источником радиопомех. Короче, считай, со звуком мы сегодня пролетели.

– Ну всё, приплыли тапочки к обрыву, накрылась премия в квартал. – Смотреть на Андрея в эту секунду было и больно, и страшно. – И что, совсем ничего нельзя сделать?

– Можно. Сделать, – продолжая тыкаться в клавиатуру, зло отозвался Вучетич.

– Например? – с надежой вперился в него Мешок.

– Например, обесточить здание. Займёшься?..

…За каких-то полчаса Светлана заметно опьянела, притом что обычно на сей процесс у неё, можно сказать профессионалки, уходило гораздо больше времени. Вроде и не водку пили, и не коньяк – дорогое, элитное вино. А вот подишь ты, уже и осоловелость в глазах, и язык непослушно заплетается. Зато вот спутники её («Хотя какие они на фиг спутники? Таких бы спутников, за одно место – да в космос!») по-прежнему выглядели свежо и бодро.

В какой-то момент Ковелина почувствовала, что ей стало совсем худо: пудовой гирей навалилась такая слабость, что она с трудом могла пошевелить пальцами рук и ног. Перед глазами всё плыло, в ушах звенело. Заметив это её состояние, Ардов слегка побарабанил по циферблату своих дорогущих наручных часов и выразительно посмотрел на Леонида Кирилловича. Тот, прочитав его мимику, понимающе кивнул, тщательно вытер рот накрахмаленной салфеткой и поднялся из-за стола со словами:

– Господа и дамы, прошу извинить за такую пикантную подробность, но я в уборную. Не скучайте тут без меня. Но и не шалите! – Батынков шутливо погрозил Светлане пальчиком, но в следущую секунду отчего-то вздохнул чуть слышно и, не удержавшись, погладил девушку по волосам. После такого, внезапно накатившего, приступа нежности Леонид Кириллович спустился в нижний зал и прошествовал в закуток, ведущий к туалету. Однако заходить в оный не стал. Игнорируя предупредительную надпись, он по-хозяйски толкнул дверь соседнего служебного помещения и, через чад и угар кухни, чёрным ходом вышел во внутренний дворик. Здесь Батынкова поджидал представительский «СААБ» с водителем внутри, о существовании коих «гоблины», как выяснилось позднее, и не догадывались. А всё потому, что часом ранее Тарас своими собственными глазами видел, как объекта высаживал у ресторана серебристый «порш», зарегистрированный, как успел пробить дежуривший по кухне Лоскутков, на фирму «Джедай-Холдинг». Словом, на выруливающий на Старо-Невский «сааб» никто из стоящих на стрёме оперов не обратил ни малейшего внимания, и тот, взревев всеми своими четырьмя цилиндрами, беспрепятственно ушёл в сторону моста Александра Невского…

…Минут через двадцать на трубку Мешка поступил звонок из ресторанной засады. К слову, Шевченко к этому моменту времени даром не терял и, старательно отрабатывая легенду «изголодавшийся кавалер», успел приопустить отдельческую казну тысячи на четыре, не меньше:

– Тарас, слушаю тебя внимательно… Что?.. С кем выходит?.. А где Батынков?.. Ч-черт! Обязательно разыщите его и постарайтесь сесть на хвост! При необходимости к вам подключится Ольга… Да!.. – Андрей убрал телефон и отрывисто скомандовал: – Виталя, бросай свой ящик, все равно от него никакого толку! Ковелина выходит из кабака с человеком Батынкова. По словам Тараса – пьяная в сосиску, умудрилась даже посуду побить.

Вучетич подорвался на выход, а Мешок, увидев, что Ольга намеревается последовать за ним, резко осадил её:

– Стоп! Ольга, вы остаётесь!

– Это ещё почему? – оскорбилась Прилепина.

– Потому что светить всех пока преждевременно. Если понадобится, подключитесь к сопровождению Батынкова.

Оперативники выскочили из маршрутки, с грохотом захлопнув за собой дверь, а Прилепина переместилась в голову салона и с невесть откуда нахлынувшей тревогой стала наблюдать за телодвижениями коллег. Доселе увлеченный дешевым детективчиком Сергеич отработанным движением закинул в бардачок потрепанный покет, приготовившись в любую секунду «втопить по газам». Согласно складывающейся оперативной обстановке…

…Выводя Светлану из ресторана, Ардов наткнулся на маячившего «в воротах» заведения охранника-питекантропа. Классическая черная бабочка, врезавшаяся в его мощный выпирающий кадык, смотрелась в высшей степени комично, вызывая устойчивые ассоциации с приснопамятными седлом и коровой.

– Извини, мы там чутка насорили. Дама малость перебрала, – Ардов сунул в нагрудный карман охранника заранее приготовленную тысячную купюру.

– Ничего страшного. Бывает, – понимающе кивнул питекантроп с благодарностью принимая подношение. – Кстати, у нас на прошлой неделе открылись приват-румы. Может, дама желает отдохнуть?

– Не стоит. Свежий воздух – лучшее лекарство.

– Понял. А… э-э… Леонид Кириллович ещё побудет?

– А Леонида Кирилловича сегодня здесь и не было, – понизив голос, тихо напомнил Ардов. После чего прошипел сердито: – Тебя же предупреждали, идиота!

– А… Э-э… – Охранник с трудом изобразил работу мысли на квадратном лице. – Да-да, конечно. Понял. Конечно не было. Да. Всего доброго.

– И тебе не хворать.

Ардов покрепче перехватил близкую к состоянию фантома Светлану и потащил её к стоянке. Сделать это было весьма непросто, поскольку полусогнутые, вдобавок ещё и на «шпильках» девичьи ноги постоянно спотыкались и заплетались. Преодолев, наконец, двадцать метров асфальта, временно превратившегося в полосу препятствий, он довел Ковелину до своей машины и бесцеремонно пихнул её на заднее сиденье. Выпрямившись и захлопнув дверцу, Ардов обернулся и с неприятным удивлением обнаружил за спиной двух незнакомых мужчин. С весьма нехорошими, надо сказать, выражениями лиц.

– Майор милиции Мешечко, – представился тот, что повыше и постарше. И светанул краснокожей ксивой. – Ваши документы, пожалуйста.

– А в чём, собственно, дело? – напрягся Ардов, демонстрируя водительские права.

– Эта девушка ваша знакомая? Куда вы собирались её везти?

– Да, это моя знакомая. Она немного не рассчитала свои силы, и теперь я собираюсь отвезти ее домой.

– По какому адресу?

– Она живет… э-э… в Сестрорецке.

– Где конкретно?

Ардов нахмурился и закусил губу:

– Точного адреса я не знаю. Надеюсь, что, пока мы доберемся до Сестрорецка, она очухается и сама покажет, куда ее доставить. А если…

– Эта девушка поедет с нами, – ледяным голосом оборвал его майор. – Виталий, займись.

Тот, которого назвали Виталием, плечом отпихнул Ардова в сторону и сунулся в салон.

– С какой, собственно, стати?!

– С такой, что в данный момент девушка находится под программой о защите свидетелей. Конкретно – под нашей защитой. У вас имеются ещё вопросы, господин Ардов? Кстати, оставьте нам свой контактный номер телефона.

– А это ещё зачем? У меня нет ни малейшего желания общаться с ментами, – исключительно для проформы набычился Ардов, отдавая себе отчёт в том, что идеально разработанный план сбойнул по сути на ровном месте. А ведь не требовалось большого ума, дабы сообразить, что девушку следовало уводить из кабака тем же ходом, которым ранее свалил Батынков.

– В данном случае вполне достаточно нашего желания, – рыкнул майор. – Итак?!

Ответить Ардов не успел, так как в этот самый момент идеальный план не просто сбойнул – полетел ко всем чертям. Причём черти эти явились, как ни прискорбно, по его, Ардова, душу. Весьма чёрную, здесь надо заметить, душонку…

…Полку ментов густо прибыло: мигая синим проблесковым маячком, метрах в десяти от места неожиданного рандеву Ардова с «защитниками свидетелей» лихо тормознула милицейская «буханка» с надписью по борту «Курортное РУВД». Из чрева чуда ульяновского автопрома выкатились четверо бравых ребят (двое – с автоматами наперевес, «прям как фашисты в 41-м!») и с воплями «Всем стоять! Не двигаться! Руки на капот!», бросились к «и нашим, и вашим».

Ардов, привычный к подобным превратностям судьбы, не раздумывая, развернулся лицом к машине и послушно положил руки на капот. Секундой позже, получив болезненный тычок прикладом в спину, его примеру нехотя последовал ошарашенный Виталий. Будучи прекрасно осведомлён о методах и возможностях коллег в подобных ситуациях. А вот Мешок на истерические команды прореагирировал в высшей степени неадекватно. За что и поплатился.

– Парни! Что происходит?! Мы – сотрудники милиции! – попытался он было вступить в конструктивный диалог.

– Мы тоже! – коротко отреагировали «парни», засылая ему в башню.

Разъяренный Мешок набросился на обидчика, но подскочивший сбоку «автоматчик», перехватил его руку на залом, резко крутанул и со всей силы шарахнул Андрея лицом о стойку ардовской машины. Только сейчас нарисовавшийся командир группы захвата (она же – налёта) курортный бэх майор Шанин, оценив происходящее, коротко скомандовал: «На этого, который дерзкий, браслеты наденьте», и Андрею тут же свели руки за спиной, щёлкнув наручниками.

– Вы что творите, уроды? Вам же говорят – свои! – завопил раскорячившийся у машины Вучетич. И – во второй раз удостоился почётного милицейского пинка.

Так уж сложилось, что всё внимание залётных правоохранителей в эти секунды было переключено на «брыкающихся гоблинов». А потому доселе стоявший покорно Ардов решил для себя: «Вот он, шанс! Либо сейчас, либо никогда!» Резко присев, он ловко увернулся от второго «автоматчика», выпрямляясь, точечно пробил того с носка аккурат в пах и бросился наутёк, взяв курс на уводящую со Старо-Невского подворотню, за которой начиналась сложная система причудливо соединяющихся проходных двориков.

– Стоять, падла! Буду стрелять! – бешено заорал задетый в прямом смысле за живое «автоматчик» и на полусогнутых кинулся вдогонку.

– Серёжа! Стрелять только по конечностям! – крикнул Шанин, увидев, что подчиненный на ходу перезаряжает и вскидывает оружие.

– Отпустите их немедленно! Гады, подонки!

В спину майору заколотили молоточки кулаков. Шанин удивлённо обернулся и столкнулся лицом к лицу с разъяренной девкой, в которой без труда признал давешнюю визитершу. Из подразделения с интригующим названием «гоблины».

– Здрасте, и вы здесь? Так это что, правда, ваши ребята?

Угадав фальшивость интонации, Ольга прожгла его ненавидящим взглядом. Понимая, что перебарщивает, Шанин сделал пару шагов назад, уходя из зоны досягаемости весьма не слабых для женских ручек ударов, и примирительно скомандовал:

– Есипов, рассупонь этого. Оказывается, действительно свои… Извиняйте, мужики, по такой запаре тяжело было углядеть.

Молоденький сержантик расстегнул наручники и на всякий случай опасливо отскочил в сторону, не без оснований ожидая ответной неадекватной реакции со стороны Мешка, из носа которого сочилась тоненькая струйка крови, а нижняя губа была рассечена и тоже кровоточила. Но тот лишь потёр, поморщившись, непривычные к столь грубому обращению запястья, и сердито шагнул в сторону Шанина:

– Что за шапито ты здесь устроил?!

– Здесь, извиняюсь, не шапито, а задержание человека, подозреваемого в причастности к убийству господина Пущина.

Взгляд бэховского майора излучал полнейшее добродушие.

– Что, и ордерок имеется? – зло уточнил Андрей.

– А как же! Само собой. Мы ж не беспредельщики какие, а…

Кто они такие на самом деле, ухмыляющийся Шанин пояснить не успел – из подворотни, в которую вслед за Ардовым заскочил «автоматчик» раздался гулкий хлопок выстрела, многократно усиленный эхом арочного свода. Вслед за ним немедленно последовал второй, третий… Все участники развернувшегося на главной улице города и на глазах у многочисленных случайных зрителей интерактивного шоу, вздрогнув, поворотили головы на звук и каменно застыли: кто в удивлении, а кто в потрясении. Немая сцена продолжалась секунд десять – пятнадцать. Финалом её стал сольный выход из подворотни «автоматчика» с отчужденно-потерянным лицом. Орудие труда он нес в левой руке, направляя ствол в тротуарную плитку, и всем своим видом походил на шаблонного усталого рейнджера, вернувшегося с охоты на вьетконговцев.

– Серый, ну что там? Этот, который шустрый, где?

– Извините, Дмитрий Ильич, фигня получилась, – «автоматчик» виновато сглотнул и облизал пересохшие губы. – Спёкся клиент.

– Твою мать, Серёжа, ну как же так?!! – взорвался в приступе ярости Шанин. – Я ж тебе кричал: стрелять только по конечностям!

«Автоматчик» стоял распекаемым школьником, опустив очи долу, и неубедительно мямлил, оправдываясь:

– Так я и старался… чтобы по конечностям… Не получилось.

– «Не получилось»! Идиот!.. Ты у меня затрахаешься отписываться! Ты у меня в отпуск в феврале пойдешь! И целиком проведешь его на стрельбище! Ворошиловский, бля, стрелок!

Шанин распалялся всё пуще и пуще. Всё это время Андрей, не вмешиваясь, молча и внимательно наблюдал за бэхом и в какой-то момент почувствовал, что всё происходящее отчего-то вызывает у него ощущение талантливо срежиссированного, постановочного фарса. Жутковатого в своём воплощении, но, тем не менее, – фарса.

– Всё получилось случайно, хотя именно так и планировалось? – глядя в глаза Шанину, спросил Мешок.

– Ты это о чем, братан? – не отводя взгляда, дерзко поинтересовался тот.

– Твой братан за Амуром жёлуди роет!

Они стояли друг напротив друга словно бы копируя финальную сцену из гениального фильма Серджио Леоне, полные решимости вцепиться в глотки друг к другу. Двое – «плохой» и «злой», ибо «хороших» в мире, который они сами для себя когда-то избрали, по определению не существует и не существовало никогда. Возможно, дело действительно дошло бы до классического салунного поединка, но тут из машины уже покойного Ардова выскочила Ольга и отчаянно закричала:

– Андрей! Срочно! Срочно нужна «скорая»! Светлане совсем плохо!

Пелена ненависти мгновенно спала с глаз Мешка, уступив дорогу профессиональному и человеческому рацио.

– Виталя, вызывай Крутова! Бегом! – бросил он Вучетичу и услышал в ответ сердитое:

– Не надо никого вызывать, я здесь.

Оказывается, всё это время Крутов стоял за спиной Мешка, готовый прийти на помощь своему командиру в случае запуска межкланового побоища.

– Берите Ковелину и пулей в больницу. Какая здесь ближайшая?

– Епархиальная, на Обводном. – первой сориентировалась Ольга.

Крутов и Вучетич максимально осторожно вытащили из салона бледную как полотно, практически не подающую признаков жизни Светлану. Женя взял девушку на руки, и голова её, качнувшись, безвольно откинулась. Так что все те пятьдесят метров, что пришлось нести её до Женькиного «фольксвагена», Ольга вынуждена была семенить рядом и поддерживать утопающий в копне сбившихся роскошных волос затылок Ковелиной. На лицо девушки Ольга старалась не смотреть – слишком уж оно походило на маску мертвеца.

– Андрей, у тебя кровь, – тихо сказала подошедшая сзади Северова.

– А вы что здесь делаете? Где Батынков?!!

Наташа опустила глаза и принялась суетливо рыться в сумочке в поисках платка:

– У тебя кровь из носа. И из губы тоже, – угрюмо повторила она. – Давай вытру.

– Где Батынков?!!!

– Как сквозь землю провалился, – вынужден был выступить на передний план Шевченко. – Представляешь: пошёл вроде как в сортир и пропал. Мы с Натахой все закутки проверили. Вот честное слово! Нигде нет!

– Благодарю за службу. Отличная работа, – невидяще посмотрел на своих Мешок и сплюнул в злобном бессилии. После чего недружелюбно оттолкнул в сторону Тараса, быстрым шагом вернулся к Шанину и схватил того за ворот рубашки с такой силой, что дорогой шёлк, не выдержав, лопнул. В глазах у Андрея сейчас читалось натуральное безумие, так что бэх счел за лучшее попытаться погасить конфликт.

– Брось, командир, – натужно улыбнулся Шанин, продемонстрировав лучезарную металлокерамику. – Еще не хватало между собой кусалово устраивать.

– Я тебя посажу, майор! Обещаю!

– А не надорвешься, майор?

– Постараюсь. Не надорваться.

– Ну, флаг тебе в зубы!.. Слышь, рубашку отпусти. Дорогая вещь, замучаешься бабки копить.

Майоры ещё какое-то время побуравили друг друга ненавидящими взглядами, после чего, так и не сказав более друг другу ни слова, разошлись: Шанин направился осматривать труп, а Мешок, не оборачиваясь, понуро побрёл по Старо-Невскому, словно ледокол разрезая своим телом толпу слетевшихся на кровавую фотосессию зевак. Один из них попытался запечатлеть на свой мобильник удаляющуюся фигуру странного мужика, который едва не устроил драку с «главным милиционером». Но вовремя подскочивший Тарас доходчиво объяснил доморощенному папарацци, насколько глубоко тот не прав.

Вучетич хотел было броситься вдогонку за Андреем, но Северова придержала его, крепко схватив за рукав:

– Не надо, Виталик. Не стоит. Только лишний раз нарвёшься. Не видишь, что ли? Ему сейчас надо побыть одному…

* * *

…Мешок потерянно брёл по Синопской набережной, не ощущая ни мягкого вечернего тепла, ни приятной невской прохлады, ни снующих туда-сюда прохожих, облюбовавших по причине жары даже эту далеко не самую привлекательную в городе набережную. Брёл, погруженный в свои размышления, снова и снова переживая и оценивая события последних нескольких часов. Впрочем, как ни оценивай и с какого боку ни заходи, вывод напрашивался один и сам собой: с его, Андрея, попустительства и практически на его же глазах состоялось покушение на жизнь женщины, которую он, важняк грёбаный, должен был любой ценой уберечь и защитить. Которую он лично уверял в том, что её жизни ничего не угрожает, потому что у них, у него, якобы всё под контролем.

«Кретин! Мудила грешный!.. И ведь прав был Жмых, тысячу раз прав, старый лис! Нельзя, невозможно усидеть одной задницей на двух стульях! „Коль положено мяукать – не чирикайте“. А ты что?.. Не удержался? Мяукнул? Душа запросила романтики, а жопа приключений?.. Захотел и девку прикрыть, и громкое дело в одиночку размотать? Вот и размотал. Вернее – намотал. Красные сопли на кулак… И что теперь? Дай бог, чтобы Светлана оказалась жива… А вот дальше что? Ковелина больше не станет верить ни единому твоему слову, да и от своих прежних откажется. И будет абсолютно права. Ардов мёртв. Стоп!.. Ардов… „Сережа, стрелять только по конечностям… В отпуск в феврале пойдешь…“»

Андрей встал как вкопанный: страшная догадка поразила его, почти ослепив своей очевидностью. Взгляд Шанина, в уголках глаз которого сквозило плохо скрываемое удовлетворение. Его голос. Интонация, с которой он вроде как и распекал своего подчиненного, но при этом…

«Ну конечно! Этот курортный бэх заранее знал всё. Знал, что Батынков руками Ардова намеревается убрать Светлану. Знал место и время, с точностью до минуты, когда это произойдет. Потому и появился со своими архаровцами точь-в точь: ни секундой раньше, ни секундой позже. И самое главное! Не было после этого у Ардова ни единого шанса остаться в живых – разве что за счет выдающихся спринтерских способностей, на которые редко способен человек, плотно отведавший итальянской кухни… Так что милиционер Серёжа – этот держиморда с лицом школьника-дебила – всё равно бы промахнулся „по конечностям“: не сейчас, так при этапировании задержанного в Курортное РУВД. Потому что на покойника можно смело списать и Пущина, и Ковелину, и чёрта в ступе. И тогда майор Шанин спокойно, с чувством исполненного долга, улетит отдыхать на юга. А Леонид Кириллович Батынков заведет себе новую любовницу и нового замглавы районной администрации. А старый замглавы по-прежнему будет сидеть в „Крестах“. И все будут довольны. И все будут жить долго и счастливо. Все. Кроме него, Мешка, которому, тут Жмых допустил небольшую неточность, действительно лучше всего податься в сторожа. Вот только не людей, а гнилую капусту на овощебазе охранять. Сутки через трое».

Справа по борту обнаружился полуподвальный магазинчик «24 часа», и Андрей на автопилоте спустился туда. Звякнул дверной колокольчик. Полусонная, разомлевшая в духоте маленького помещения продавщица посмотрела на Мешка чуть настороженно. Он скосил глаза в зеркало витрины и сразу понял, чем вызваны опасения работника торговли: видок у него сейчас был – тот ещё.

– Бутылку водки, – глухо попросил Андрей.

Продавщица сочувственно посмотрела на запекшуюся кровавую «юшку» у него под носом и сердобольно поинтересовалась:

– А может, на сегодня уже пора завязать?

– А я ещё и не развязывался.

– Смотри, твое дело, конечно. Вот только: как загребут в ментовку…

– Уже. Загребали.

– Когда?

– Только что.

– То-то я и гляжу: на тебе лица нет. Эх, бедолага! Какую тебе водку-то?

– Большую.

Продавщица, хмыкнув, выставила литровый ливизовский пузырь, и Андрей протянул ей смятую пятисотку.

– Куда прятал-то?

– Кого?

– Да деньги. Сам же говоришь, что в ментовку загребали. Так неужели деньги не отобрали?

– Нет.

– Надо же, какие совестливые попались.

– Угу. Совестливые, не то слово.

Андрей забрал водку, развернулся и пошел на выход.

– Эй, погоди, а сдачу-то? Слышь, парень?!!..

Парголово,

31 июля 2009 года,

пятница, 11:22

– …Отец Михаил! Подождите, пожалуйста!

Запыхавшаяся Анечка бежала к алтарю, на ходу подвязывая минутою ранее снятый и уже убранный было в сумку платок.

– Забыли ещё о чем-то спросить? – обернулся к ней худощавый седовласый священник с тёплыми карими глазами и добродушной улыбкой.

– Да. Извините, совсем из головы вылетело.

– Ничего страшного. Слушаю вас.

– Скажите, батюшка, а может быть крёстным нашего малыша дядя моего мужа? Дело в том, что сам он холостой и у него нет своих детей. А я слышала, что…

– Это совершенно неважно: холостой ли, бездетный ли. Самое главное, чтобы дядя вашего мужа был крещёным. И, желательно, не просто крещёным, а по-настоящему верующим человеком.

– Ну, как раз с этим у него всё в порядке. Просто я тут в Интернете, на форумах разных читала, что…

– Вы, когда что-то будет снова непонятно, лучше приходите в храм. Я ничего не имею против новых технологий – прогресс на месте не стоит, да и не должен стоять. Вот только духовное окормление посредством Интернета всё же не совершается.

– Конечно, отец Михаил. Мы обязательно будем приходить… Ну, вот теперь точно – всё. До следующей пятницы. И – спасибо вам.

– Ступайте. И да благословит вас Господь!

Сотрудница «гоблинов» Анечка, ныне пребывающая в заслуженном отпуске по уходу за ребёнком, вышла из полумрака храма и зажмурилась: сперва блаженно – от слепящего июльского солнышка, а затем раздраженно – от внезапно раздавшегося, противно визжащего звука циркулярной пилы. В церкви продолжались ремонтные работы, и в данный момент по вознёсшимся почти до самой маковки лесам непарадной фасадной стены как муравьи сновали туда-сюда гастарбайтеры – что-то скоблили, долбили, таскали, резали. «Когда же они, наконец, закончат?! Все сроки прошли!» – сердито подумала Анечка, направляясь к своим. К слову, если верить информационному щиту, прибитому к стоящему неподалёку строительному вагончику, со сроками действительно наблюдалась полная засада. «Реставрационно-строительные работы. Подрядчик 15-й трест, руководитель – Галактионов А. А. Начало работ – март 2008, окончание – март 2009», – гласила выгоревшая на солнце запись.

– Ну, как он? Не плакал? – Анечка заглянула в коляску и умильно посмотрела на мирно посапывающего чудо-крохотку.

– Спит как убитый, – успокоил Веня.

– Тьфу на тебя! Сам ты «убитый»! – строго зыркнула на мужа Анечка и, поправляя одеяльце, засюсюкала: – Это потому, что мы сегодня ночью не выспались, а утром хорошо-хорошо покушали. Да, маленький?.. Ладно, поехали потихонечку.

Веня одной рукой толкнул коляску, а другой взялся за маленькую, влажную ладошку жены.

– Как и хотела? На будущую пятницу записалась?

– Ага.

– А чего так долго? Заплатила да ушла. Всех делов-то?

– Ничего и не долго. Я ведь сначала ещё исповедывалась… Слушай, а как тебе отец Михаил? Хороший, правда?

– Поп как поп, – равнодушно пожал плечами Веня.

– Не поп, а батюшка.

– Ну батюшка. Обыкновенный. Как в телевизоре.

– Знаешь, Веник, у него такой очень добрый и вместе с тем неимоверно пронзительный взгляд. Я, когда первый раз в глаза ему посмотрела, мне даже страшновато стало.

– Ты, мать, все-таки определись, какой взгляд: добрый или страшноватый?

– Понимаешь, словно бы он только глянул – и ему уже всё про меня известно. И тогда я поняла, что, если на исповеди хоть на «полстолечка» навру, он сразу догадается.

– А врать вовсе и необязательно. В таких случае можно ведь просто отвечать: «Извините, без комментариев».

– Господи, какой же ты у меня балда! – Анечка легонько шлёпнула супруга по лбу. – Я вообще не понимаю, как можно исполнять музыку, в том числе духовную, и при этом столь цинично относиться к церкви?!

– Аньча, можно верить в Бога или не верить в Бога, но, тем не менее, совершенно определенно в мире существует божественная музыка. Которую я играю. Вот и всё.

Молодая супруга остановилась и посмотрела грозно:

– Так, может, ты и Сашеньку крестить не хочешь?!!

– Хочу-хочу, успокойся, – примирительно приобнял её супруг.

– Вот то-то же! Веньк, а ты, часом, на репетицию не опаздываешь?

– Если честно – горю капитально.

– Ладно, тогда беги уже. Мы и сами доберемся.

– Ну, тогда я того. Полетел, – Веня чмокнул жену в щёчку и изготовился к низкому старту.

– В два часа придет мама, – напомнила Анечка. – Она посидит с Санечкой, а я быстренько съезжу в контору, к своим.

– А это ещё зачем?

– Как это зачем? Сто лет не виделись. И вообще, надо же их пригласить на крестины.

– О, боги! – картинно закатил глаза супруг. – Ну всё! С гонораром за пражское выступление можешь попрощаться!

– Почему?

– Да потому что он весь уйдёт на водку.

– Так уж и весь? – нахмурилась Анечка.

– Конечно. Да на одного только вашего Холина придётся выставлять целое ведро, никак не меньше…

Санкт-Петербург,

31 июля 2009 года,

пятница, 12:15

…Преодолев несколько затяжных старорежимных пролётов, Ольга и Сергеич поднялись на четвертый этаж и остановились перед металлической дверью, обитой деревом.

– Растёт благосостояние российских бухгалтерских работников, – одобрительно крякнул Афанасьев.

– В каком смысле?

– Я Андрюхе сто раз говорил, чтобы поменял своё фанерное дерьмо, которое с одного удара вышибить можно, на нормальную, человеческую дверь. Это в раньшие времена у профессиональных домушников наличествовало уважительное отношение к жилищам ментов. А сейчас столько наркотов и прочей дилетантской нечисти развелось – никакого почтения к красным корочкам.

– А при чем здесь бухгалтерские работники?

– Так у него Лерка главбухом в какой-то солидной конторе трудится. Совместное предприятие, не то с финами, не то со шведами. С наших-то зарплат на такую дверь надо полгода копить.

– А, понятно, – кивнула Прилепина. В голове кольнула мысль о том, что дверь им сейчас вполне может открыть супруга Андрея. И от осознания этого Ольге почему-то заранее сделалось неприятно.

Однако «обошлось»: в ответ на звонок из-за двери вскоре донесся тоненький детский голос:

– Кто там?

– Скажи, пожалуйста, а папа дома?

– Папа дома. А вы кто?

– Мы его коллеги, с работы.

Дверь приоткрылась на цепочку и через образовавшуюся щель всё тот же голосок требовательно заявил:

– Покажите ваши удостоверения.

Ольга и Афанасьев, улыбнувшись, достали удостоверения и в раскрытом виде продемонстрировали их сквозь щелку.

– Хорошо, заходите, – удовлетворившись увиденным, согласился ребенок и впустил-таки незваных гостей.

Ребенок являл собой миловидную кудрявую девчушку лет шести-семи, с огромными глазищами и вздёрнутым веснушчатым носиком. Ничего общего во внешности с отцом с первого взгляда Прилепина не обнаружила, но при этом ревниво подумала, что жена у Андрея, похоже, писаная красавица.

– Привет! Будем знакомиться? – предложила Ольга, присаживаясь перед Мешечко-младшей (перед Мешочком) на корточки. – Я – Ольга. А это – Борис Сергеевич.

– Очень приятно, – вежливо ответил ребёнок. – А я – Алиса.

– Алиса, а где папа? – поинтересовался Сергеич.

– Там, в комнате, – она показала в какой именно. – Пришел утром пьяный и теперь спит. Я его недавно будила. Но он только храпит и не будится.

– А можно я попробую?

– Да, пожалуйста, – великодушно разрешила Алиса.

Ольга осталась с девочкой в прихожей, а Афанасьев, сняв обувь, прошел в комнату, в которой никак не желал будиться пьяный папа…

…Мешечко, дабы не осквернять супружеского ложа, спал на диване в тёмной и душной, по причине зашторенных окон, гостиной. Из предметов одежды на старшем оперуполномоченном по особо важным делам в данный момент наличествовали трусы-семейники и почему-то один носок. Остальное обмундирование было хаотично раскидано по полу.

– Андрей! Андрюха! Вставай! Солнце уже высоко! – подсел с краю Афанасьев и взялся настойчиво теребить его за плечо.

Не сразу и с заметным усилием Мешечко открыл один глаз, долго фокусировал его на подчиненном и, когда наконец распознал, с немалым удивлением хрипло поинтересовался:

– Сергеич? Ты как здесь? Что у нас ещё случилось?

– Да ничего особенного не случилось. За исключением того, что Жмых лютует и категорически требует представить тебя пред его светлые очи. Вот, нас с Ольгой специально за тобой отправил.

– Караул! Погоди, ты сказал с Ольгой? – испуганно уточнил Мешок. – А где она?

– В прихожей. С твоей Алиской общается.

– А сколько сейчас времени?

– Первый час.

– Тогда и правда караул! Неужели точно первый?

– Точнее не бывает.

– Я щас, Сергеич. Буквально десять минут. – Андрей, кряхтя, осторожно перевёл тело в полусидячее положение, прислушиваясь к внутренним ощущениям. Ощущения были самые что ни на есть паршивые. – Щас. Только быстренько приму душ – и сразу спущусь. Подождёте меня в машине, ладно?

– Без вопросов.

Афанасьев вышел из комнаты, а Мешечко, по-лошадиному помотав головой, пошатываясь, поднялся и принялся собирать в охапку разбросанные по комнате вещи. Затем он подошел к двери и, вслушиваясь, стал ждать ухода коллег. Показаться в таком виде перед Прилепиной было бы невыносимо стыдно…

* * *

…Маршрутка «гоблинов» неслась по удивительно свободному для этого времени суток Литейному мосту и всякий раз, когда её слегка подбрасывало на ухабах и выбоинах («Сволочи! Ведь буквально в том году новый асфальт укладывали!» – не переставал бухтеть Сергеич), Мешечко болезненно морщился, поскольку голова начинала гудеть ещё сильнее. («Хотя, казалось бы: куда уж ещё-то?») Ольга какое-то время смотрела на него с искренней жалостью, а потом вдруг всплеснула руками («Господи! Вот ведь нерпа глупая!»), схватила свою сумку и достала из неё… заботливо заготовленную банку пива. Восхищенный женской прозорливостью Андрей молитвенно сложил руки в знак благодарности, эффектным жестом вскрыл банку, сделал несколько больших глотков и с наслаждением откинулся на сиденье.

– Уф, хорошо! – зажмурился он и тотчас сменил расслабленную интонацию на деловую: – Есть какие-нибудь новости?

– Есть, – мрачно подтвердила Ольга. – Плохие и очень плохие. С каких начать?

– С любых, – с каменным лицом приказал Мешок.

Прилепина собралась с духом и выдавила из себя главное:

– Светлана умерла.

– ЧТО?!!!

– Её даже не успели довезти до операционной. Врачи говорят, по всем признакам – отравление сильнодействующим ядом. Но результатов вскрытия мы пока ещё не знаем.

Ольга испуганно наблюдала за реакцией Андрея. Тот отрешённо молчал, глаза его вмиг сделались прозрачными – как у мертвеца. Словно бы смотрели в пустоту, ничего и никого вокруг себя не замечая.

– Что ещё? – глухо спросил Андрей некоторое время спустя.

– Фужер, из которого пила Ковелина, разбился. Тарас с Наташей это подтверждают: говорят, когда она вставала из-за стола, не удержалась и, споткнувшись, смахнула его на пол. Однако найти осколки для экспертизы не удалось. Равно как и бутылку. Что само по себе неудивительно.

– Почему «неудивительно»?

– Оказывается, этот ресторан принадлежит Батынкову. Вернее, формально зарегистрирован на его невестку. На записях камер службы безопасности изображений Батынкова почему-то не оказалось. Персонал в массовом порядке заболел провалами в памяти и не может вспомнить, ужинал ли тот у них вчера вечером или нет… По антеннам мобильной связи его трубка весь вечер подавала признаки жизни в районе Сестрорецка. Словом, пока нет ни одного свидетельства, за исключением показаний Наташи и Тараса, о том, что глава «Джедай-Холдинга» вчера вечером встречался с Ковелиной и Ардовым.

– Да, а что там с этим Ардовым? Установили личность?

– Установили. Трижды судимый и вообще, по словам Северовой, «очень мутная личность». Кстати, по поручению Викула оперативники уже смотались в коттеджный посёлок и показали фотографию Ардова соседям Пущина. Те опознали в нём человека, который приезжал к нему незадолго до взрыва.

– Твари! Господи, какие же твари! – в бессилии застонал Мешок, обхватил голову руками.

– Но есть и одна хорошая новость, – сочувственно посмотрела на него Ольга. – Буквально полчаса назад мне на трубку позвонил всё тот же Викул… Вы меня извините, Андрей Иванович, но я, не дожидаясь вас, на свой страх и риск переслала ему копию цифровой записи показаний Светланы.

– Всё правильно, Ольга. Вы, в отличие от меня, большой молодец. И что же Викул?

– Сказал, что теперь у него есть все основания прекратить уголовное дело в отношении Быкова.

– Три трупа!! – уставившись в окно, тихо произнёс Мешок. – Три трупа для того, чтобы возбудить, а через несколько дней прекратить уголовное дело!.. Ольга, вам не страшно жить? Лично мне – очень…

* * *

…Едва только Прилепина и Мешечко переступили порог конспиративной квартиры, к ним навстречу выкатился Тарас. Зафиксировавший момент их появления через камеру наружного слежения.

– О, Андрюха! Ну как ты?

– Лучше не спрашивай, – скривился Мешок и, обречённо выдохнув, постучался в кабинет Павла Андреевича.

– А шеф тебя так и не дождался. Его срочно в Главк высвистали, минут двадцать как уехал.

– Что ж, может, оно и к лучшему…

Андрей рассеянно похлопал себя по карманам, отыскал сигареты и понуро направился в курилку.

– Ты ему ещё не говорила? – шёпотом поинтересовался у Ольги Шевченко.

– Нет. Не успела.

– Тогда сейчас начнется самый натуральный бой быков. Рекомендую зашхериться.

В курилке по непонятной причине было темно. Андрей нашарил рукой выключатель, зажег свет и… от потрясения едва не проглотил сигарету. На релакс-диванчике, тихонько посапывая во сне, свернувшись уютным калачиком, лежал бомж. Самый натуральный бомжара! В самом, можно сказать, сокровенном уголке самой конспиративной из квартир!

– Эй, кто-нибудь?!! – бешено вращая глазами, завопил Мешок. – Какого хрена?!! Это что за чудовище в нашей камере? Дежурный!!! Лоскутков!!!!!

– Будьте любезны, свет погасите, пожалуйста. Мешает, – проснувшись от крика, вежливо попросил Андрея бомж. После чего снова закрыл глаза и перевернулся на другой бок.

Ошалевший от такого хамства Мешок послушно щёлкнул выключателем, вышел из курилки, прикрыл за собой дверь и загрохотал на всю контору:

– Лос-кут-ков! Твою бога душу мать!

Из оперской выскочил испуганный Коля Лоскутков и принялся тараторить-объяснять:

– Андрей Иванович, я здесь ни при чем! С утра приезжали из транспортной милиции. Привезли бомжару и какие-то сопроводительные бумаги на него. Вас не было, поэтому с ними Олег Семенович общался. Он посмотрел бумаги и приказал временно засунуть бомжа в курилку, чтобы по кабинетам не вонял. А сам сказал: «вот Мешечко приедет и будем решать, что с этим бомжом дальше делать».

В поисках точки опоры Андрей прислонился к стене и простонал:

– Кретин! Боже ты мой, какой кретин!

В этот момент вслед за Лоскутковым в коридор выглянула взволнованная Ольга:

– Андрей, идите сюда, скорее! В новостях про Шанина говорят!..

…В оперской на полную катушку беспристрастно вещал подвешенный в целях экономии пространства почти к самому потолку, телевизор:

– …Сегодня рано утром на Пулковском шоссе по дороге в аэропорт в дорожно-транспортном происшествии погиб заместитель начальника отдела по борьбе с экономическими преступлениями Курортного РУВД, майор милиции Дмитрий Шанин, – дикторша попыталась придать своему миловидному личику лёгкий оттенок скорби. Получалось не очень. – По словам сотрудников ГИБДД, вследствие технической неисправности «БМВ», которой управлял милиционер, вынесло на встречную полосу, где произошло столкновение с автомашиной КамАЗ. Смерть наступила мгновенно. У майора Шанина осталось двое детей… И о погоде…

– В этом мире никогда не прощают ошибок только женщины, тетрис и джедаи, – играя желваками и сжав кулаки, растягивая слова, произнёс Андрей. – Ошиблись мы с вами, Ольга Николаевна. Не три трупа – четыре… Четыре трупа за одно несуществующее дело. Неслабые у них ставочки… А главное, за что бьются-то? Ладно бы за место под солнцем, так ведь всего лишь за место в Солнечном. За шесть соток земли. За крышу под шифером… Ох, мама-мамочка, роди меня обратно…

Всем своим видом давая понять, что в данный момент вступать в полемику не расположен и не собирается, Андрей покинул оперскую. Сейчас ему остро требовалось собраться с мыслями. Хотя – какие тут, на фиг, мысли? – просто хотелось запереться в своём кабинете и побыть одному. Может быть, даже выпить. Так, совсем чуть-чуть. За упокой грешной души рабы Божьей Светланы. И поправки здоровья ради. Поскольку по возвращении из Главка полковника Жмыха это самое здоровье (здесь, в первую очередь душевное) ему ох как понадобится!..

…Однако не удалось: ни побыть, ни собраться. Оказывается, за эти пару минут Кульчицкий умудрился не просто молчком пробраться в контору, но даже уже солидно разложился за своим рабочим столом и приступил к вычерчиванию чем-то чего-то. Очевидно, очередной порции наглядных пособий.

Андрей с мрачным видом уселся напротив, какое-то время молча понаблюдал за телодвижениями коллеги-квартиранта, после чего хмуро поинтересовался:

– Олег Семёнович, у нас случайно выпить ничего нет?

– Вода.

– А покрепче?

– Лёд.

Кульчицкий крайне редко бывал замечен в искромётном остроумии, но порою и его пробивало на короткие вспышки юмора. Преимущественно чёрного.

– Спасибо, дружище, я тоже тебя люблю. Слушай, а чего ты там чертишь?

– Я не черчу. Я линую.

– Понял. Вопросов больше не имею.

Дверь в кабинет замов распахнулась, и на пороге возникла рассерженная Северова. С дымящейся сигаретой меж длинных ухоженных пальцев.

– Господа заместители! Вы думаете что-то делать с этим животным?

– Дико извиняюсь, о каком животном идет речь? – помрачнел лицом Мешок, болезненно реагируя на вопящие Наташины интонации.

– О том, которое спит в нашей курилке! А если он какой-нибудь припадочный? А если у него туберкулез? Или, того хуже, вши?

– А, чёрт! Андрей, забыл тебе сказать! – суетливо вскинулся Кульчицкий. – Нам же надо с этим бомжом, с Филипповым, что-то решать.

– Угу, порешаем. И с бомжом порешаем. И с тобой… – Андрей испепеляюще зыркнул на Олега Семёновича, и тот мгновенно спрятал глаза виновато, – …тоже порешаем. – Мешечко принялся рыться в ящике стола в поисках «цитрамона». Таковой не отыскался. Всё это время Наталья продолжала молча нависать в дверях, словно бы служа немым укором и напоминанием о том, что решение должно приниматься немедля. – Слушай, Натах, а разве вши в натуре хуже туберкулеза? Или, к примеру, головной боли?.. Ладноладно, не смотри на меня так. Шучу я… Всё! Сдаюсь! Я тебя услышал! Давай, тащи сюда этого потерпевшего.

– Вот ещё! – оскорбилась подчиненная и удалилась, бросив напоследок уничижительное: – Вам надо – сами и тащите.

– Ну и дисциплинка у вас в подразделении, товарищ заместитель по личному составу, – язвительно заметил Мешок.

– А это всё плоды вашего панибратства с подчиненными, товарищ заместитель по оперативной работе, – в тон ему парировал Кульчицкий.

– Блин, что за день сегодня такой? А ведь еще только утро… – вздохнул Андрей и надавил кнопку селектора: – Николай, бомжа из курилки откомандируй.

– Куда откомандировать?

– К нам в кабинет! Неужели не понятно?..

Через некоторое время, вежливо постучавшись, к замам вошёл давешний бомж. В коем час назад Гриша Холин, не без определенных усилий, но все-таки опознал того самого «сокамерника», к которому они с Лоскутковым на Московском вокзале на время «подселили» взалкавшего свободы тверского свидетеля Игнашевича. Вот только делиться этим своим открытием с коллегами Григорий не стал, чуя за собой легкое ощущение вины. Похоже, именно пьяный базар с транспортным опером Лисицыным, в котором Холин невольно («да что там! – не невольно, а именно что по-пьяни!») сделал рекламу подразделению «гоблинов», в конечном итоге и привел к смене временной прописки бомжа Ивана Демидовича, известного в узких привокзальных кругах под кличкой «Интеллигент».

– День добрый… э-э… – Мешечко нервно защёлкал пальцами, делая вид, что силится вспомнить, и Кульчицкий, среагировав на этот его жест, протянул Андрею сопроводительную бумагу от транспортников. – Да-да, спасибо, Олег Семёнович, я уже и сам вспомнил…. День добрый, Иван Демидович. Ну, что вы там в дверях жметесь? Проходите, берите стул, садитесь.

Бомж покорно взял свободный стул, уселся и молча глянул на новых «начальников» из-под своих кустистых бровей. Мешок раскурил сигарету и вполголоса бегло пробежался по «сопроводиловке»:

– Филиппов Иван Демидович, 1954 года рождения… Ленинград… Выписан в 2005 году, в настоящее время проживает без регистрации… Проходит свидетелем по уголовному делу номер 24–54… Нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смертельный исход… Так, резолюция: «Полковнику милиции Жмыху П. А. Приказываю разработать комплекс мер по обеспечению безопасности свидетеля Филиппова И. Д. в рамках, предусмотренных федеральным законодательством и внутриведомственной инструкцией за номером…» Всё ясно, – Андрей брезгливо отложил бумагу. – чистой воды подстава и разводилово. Однако транспортникам – респект за смекалку… Ну что, Иван Демидыч, раз уж жизнь нас свела, будем как-то приноравливаться? – Филиппов молча пожал плечами, дескать: «А куды деваться-то?» – Получается, четвёртый год бомжуете?

– Пятый.

– А раньше где жили?

– Угол Мошкова переулка и Миллионной.

– Ого! – восхитился Кульчицкий. – И как же вы такую шикарную квартиру профукали?

– Долго рассказывать. Да и едва ли вам это будет интересно.

– Отчего же? С удовольствием послушаем.

– Потом послушаем! – недовольно перебил замполича Мешок, который на сегодня уже был сыт военно-морскими историями с трагическим концом. – Иван Демидович, скажите, с вами транспортные оперативники какие-нибудь следственные действия проводили? К примеру, возили составлять фоторобот? Может, рожи какие для опознания, в смысле, фотографии показывали?

– Нет, – лаконично ответил Филиппов.

– М-да! Похоже, на уголовное дело за номером 24–54 забит здоровенный стыковой болт 18 × 88. Такой, знаешь, Олег Семёнович, каким рельсы к шпалам прикручивают. Из чего следует, что свидетель сей задержится у нас надолго.

– А ты что, Андрей, строил на этот счет какие-то иллюзии? – рассудительно заметил Кульчицкий. – Неустановленные фанаты-отморозки забили вокзального бомжа. Думаешь, кому-то есть до этого дело? Насколько я помню, по телику даже сюжета не было.

– Хотел бы вам заметить, что забили, как вы выражаетесь, не бомжа, а человека. До смерти забили, – осадил замполича Филиппов, и Андрей впервые посмотрел на бомжа с интересом.

– Ладно, с транспортниками будем разбираться особо… Ну, как вам у нас сегодня ночевалось, Иван Демидыч?

– Благодарю, прекрасно, – безэмоционально отозвался тот. – По сравнению с «обезьянником» на Московском вокзале, просто пятизвездный отель. А если сравнивать с предыдущими местами моих ночевок… Наверное, примерно так и должен выглядеть рай.

– Хорошо, – усмехнулся Мешок. – Тогда возвращайтесь обратно в рай. Я сейчас подошлю сотрудника, он вами займется.

– Спасибо.

Филиппов поднялся, поставил стул на прежнее место и чуть ли не с достоинством удалился. Этот момент окончательно поразил Андрея:

– А мужик-то, похоже, нормальный! – потирая виски, в которых раскатисто гремели колокола и били молоточки, констатировал он. – Знаешь, Олег, я далеко не первый раз таких встречаю: вроде хорошие люди, неординарные, некоторые даже талантливые. А в целом жизнь не складывается. И почему так?

– Может, именно потому? Потому что хорошие и талантливые? – возвращаясь к своему рисованию, изрёк Кульчицкий.

– Глубоко! – пережевал столь философский ответ Мешок.

После чего затушил сигарету и направился в оперскую…

– …Андрей Ива-а-анович!!!!! – радостно завизжала и бросилась на шею Мешку нежданно-негаданная гостья, секундно оглушив и заставив колокола в голове застучать ещё сильнее. «О боги! Сжальтесь!»

– Ба! Никак наша молодая мать?! – Осторожно отцепляя от себя восторженную подчиненную, Андрей постарался быть предельно галантным. – Где наследник? Ну, не томи, демонстрируй!

– А Санечка дома остался, с бабушкой. Я не решилась его в метро везти. Еще, не дай бог, какую инфекцию подхватит.

– И правильно сделала. Потому как с сегодняшнего дня инфекцию запросто можно подхватить и у нас, – ехидно заметила Северова.

– Жаль, любопытственно было бы глянуть на «крестника». Рожденного чуть ли не в оперативной машине. – Мешок демонстративно пропустил Наташину крамолу мимо ушей. – На кого хоть больше похож-то? На тебя или на Веника?

– А вот в следующую пятницу приедете и сами увидите, – разулыбалась Анечка. – Я ведь не просто так пришла, а с приглашением.

– С приглашением на смотрины?

– Почти. У нас через неделю крестины. Зовём всех.

– Всё-таки продавила Веника?

– Не продавила, а убедила.

– А банкет? – уточняя, поинтересовался о главном Григорий.

– Обязательно. Крещение будет днем, в нашей церкви, в Парголово.

– Это при кладбище которая?

– Да. А на вечер мы кафешку сняли. – Анечка метнулась к своей сумке, достала из неё увесистый конверт и протянула Мешку. – Вот, здесь приглашения. Персональные, на каждую из двенадцати персон. Там всё расписано: что, где, когда, во сколько? Так что, все кто сможет…

– Супротив моей фамилии смело можете ставить птичку, – расцвёл Холин. – Андрей, выдай-ка мне официально-именной тугамент!

– Губу подверни, а то уже слюна на пол закапала! – осадил его Мешок. – Кстати, если не ошибаюсь, ты у нас со следующего понедельника в отпуске? И вроде как со всем семейством собрался в самостийную и незалежную?

– Точно так. Отбываем в следующую субботу. Так что на банкет по-любому успеваю.

– Прекрасно. Тогда в качестве дембельского аккорда пойди и займись напоследок нашим бомжом.

– В каком плане «займись»? – насторожился Холин.

– Перво-наперво своди его в баню.

– Нормальный ход! А может, мне ему еще и спинку потереть?

– Это на твое усмотрение. Потом сходите в магазин. Купишь ему зубную пасту, щетку, станки для бритья, полотенце, смену белья. Что еще? Обязательно носки. Хотя бы две пары… Кстати, народ, – обратился Андрей ко всем присутствующим, – если у кого дома есть какие ненужные мужские шмотки, тащите. Я тоже у себя пороюсь…

– Костюм-тройка подойдет? – хохотнул Виталий. – У меня от тестя-покойника остался.

А вот у Северовой такое предложение вызвало отнюдь не юморную реакцию:

– Я не поняла?! Он что теперь, постоянно здесь жить будет?

– А ты можешь предложить какие-то другие варианты? Готов выслушать. Или что, есть желающие поселить его, к примеру, у себя на даче? Или еще где?

– Носки-трусы, это, конечно, все очень трогательно. Я бы даже сказал: щемяще-интимно, – заворчал Холин. – Но я что, за свой счет должен организовывать шопинг и сауну с девочками?

– Деньги возьмешь у Северовой. Из «девятки». – распорядился Андрей.

– Отлично! Только потом не надо подкатываться ко мне с претензиями, что у нас снова закончились чай-кофе-сахар! – вознегодовала та. И тут же, с вызовом, заявила: – А впрочем, делайте что хотите. Все равно лично я там пить чай больше не собираюсь. И курить отныне тоже буду здесь. Мне моё здоровье дороже!

Осознав, что рабочая атмосфера в оперской начинается накаляться, Анечка принялась собираться. От греха подальше.

– Ну всё, я побежала, а то мне через час Санечку кормить. Значит, договорились: через неделю, по возможности, ждем всех. – Молодая мать чмокнула в щечку Наташу, успев при этом прошептать: «Держись, все будет хорошо», – а всем остальным сделала ручкой. – Ой! Снова чуть не забыла! – спохватилась она уже в дверях. – Андрей Иванович, а можно попросить, чтобы Виталий с нашей видеокамерой приехал? Поснимал бы там немножко, а?

– Анюта, о чем разговор! Если нужно, мы вам и пепелац с Сергеичем внутри арендуем.

– Спасибо! – с благодарностью улыбнулась та. – Господи, как же я вас всех люблю!

Всё! На этот раз Анечка упорхнула окончательно.

– Э-эх! Хоть кто-то меня в этой конторе любит! – выдохнул ошалевший от такого натиска и напора Мешок. Голова у него сейчас просто разламывалась. Даже не так: не «просто разламывалась», а разломалась окончательно. Поди теперь собери. – Николай, если меня будут спрашивать: уехал в прокуратуру. Вернусь через час. Нет, через полтора часа.

И Андрей ушёл. Собирать голову.

«Дурак ты! Самый настоящий кретин! – отчаянно прошептала Наташа Северова и склонилась над клавиатурой. Склонилась так, чтобы никто ненароком не заметил слезинки, предательски выступившие в уголках красиво подведенных („для него, паразита!“) глаз. – Чтоб тебя и в самом деле никто никогда не любил! А те, которые любят, – разлюбили раз и навсегда! Мешок… Никакой ты не мешок! Тюфяк ты бесчувственный!»

– Натах! Ты это чего? Плачешь, что ли? – углядел-таки её состояние Виталий.

– Нет… Просто… соринка в глаз попала.

– Во-во, я тоже обратил внимание – пылища тут у нас, прости господи! Лоскутков!

– Я! – мгновенно отозвался молодой.

– Головка от кия! Когда последний раз проводил влажную уборку в помещении?

– В прошлый четверг.

– Оно и видно. Давай, швабру-тряпку в зубы и – вперед! Заодно и курилку помой. На предмет дезинфекции.

– Так я же ответственный дежурный сегодня! А пульт на кого оставлю?

– А ничего, что я говорю, когда вы перебиваете?

– Чего?

– Я говорю: бегом! Ответственный ты наш…

* * *

…Никакой лютой необходимости ехать в прокуратуру у Андрея, конечно же, не было. Необходимость, она же потребность сейчас у него была только одна – «немедленно выпить». Шагая по набережной Фонтанки в сторону моста с цепями, Мешечко, долго не обгоняя, шёл позади девахи, которая чересчур сильно виляла бедрами. Поначалу опер посчитал, что это, по ходу, относится к нему. Однако, поймав свое помятое отражение в стекле витрин здания «Лениздата», осознал ошибку – нет, эти бёдра были не для него. Ибо такие, как он нынешний, типажи могут быть востребованы разве что на суровой сибирской женской пересылке.

А вообще, наверное, есть в этом какая-то дичайшая патология. В том, что сейчас, после обрушившейся на них, на его плечи очередной порции ужаса и горя, он мало того что в служебное время беззаботно гуляет по набережной, так ещё и находит в себе наглость и душевные силы обращать внимание на хорошеньких девушек. Или это всего лишь своеобразная защитная реакция организма? Типичный пример классического «всюду жизнь»? Она ведь, если задуматься, и в самом деле «всюду». Это только в персонально его, Андрея, измерении – боль, слёзы, трупы. А совсем рядом, по соседству – рождаются дети, рассылаются приглашения на крестины, и самое страшное, что там может произойти, – это возможность подхватить инфекцию в метро.

«Чёрт побери! А может, нам тоже высвистать в контору какого-нибудь батюшку? Дабы окропил и освятил сии стены, кровью умытые? Слишком уж много смертей случилось за эти два летних месяца! Оно, конечно, вряд ли поможет. Но и вреда особого не принесет», – подумал Андрей, провожая взглядом деваху, садящуюся в любезно подмигнувший ей ярко-красный мешок денег на колёсах. «Всё правильно. Такие бёдра созданы исключительно для „мазератти“», – горько усмехнулся он, а уже в следующий момент в кармане призывно заголосил мобильник, возвращая его хозяина в обыденную реальность.

– Слушаю.

– Андрей Иванович?! День добрый, это вас судья Зимин беспокоит. Вам удобно сейчас разговаривать?

– Здравствуйте, Леонид Сергеевич. Слушаю вас внимательно.

– Вот, звоню как договаривались.

– Опять письмо? – насторожился Мешок.

– Да. Вынул из почтового ящика пять минут назад. Интонация примерно та же, что и в прошлый раз. Прямо сейчас отсканирую и скину вам по электронной почте.

– Всё правильно. И конверт обязательно сохраните. И вот ещё что. Леонид Сергеевич, сделайте одолжение, для оперативности сначала просто зачтите мне текст вслух. По возможности дословно.

– Да-да, конечно. Вы меня сейчас хорошо слышите?

– Прекрасно.

– В общем, текст следующий: «Господин Зимин! У вас остаётся совсем немного времени для того, чтобы придумать внятную причину отказа от председательствования на процессе Панова. В противном случае первый день этих слушаний может стать персонально для вас последним днём». Это всё.

– М-да… Вот ведь твари… Леонид Сергеевич, напомните, пожалуйста, о каком дне идете речь? Вторая декада августа, если не ошибаюсь?

– Именно так. Начало слушаний запланировано на понедельник, 10 августа.

– Тогда мы с вами поступим следующим образом: сегодня, к сожалению, я не смогу, а вот завтра, с утречка заеду к вам домой, и мы подробно всё обсудим. Идёт?

– Договорились. Буду ждать. Правда, я собирался съездить на дачу, но…

– Никаких но! Тогда я просто сам отвезу вас. По дороге и поговорим.

– Да, но удобно ли?

– Ради бога, вот только этим не заморачивайтесь. Всё, до завтра.

– До завтра…

* * *

Возвращение в обыденную реальность состоялось.

Мешок, так и не опохмелившись, скоренько возвратился в контору.

И более так и не вспомнил о своём намерении освятить конспиративную квартиру «гоблинов».

Возможно, от этого и в самом деле не было бы никакого практического толка. Но кто сие может знать наверняка?

Тем паче что грядущий август не холодного, а напротив – очень жаркого лета 2009 года очень скоро принесёт «гоблинам» и новые смерти, и новое горе.

И Жизнь, и Слёзы проявят себя в полной мере.

Вот только Любовь, как водится, малость подкачает.

Конец первой книги

Сизифов труд

Глава первая

Крёстные отцы

Ленинградская обл.,

Приозерский район,

Суходольское озеро,

1 августа 2009 года,

суббота, 20:15 мск

Вековые сосны, словно бы на одном только честном слове державшиеся на голых камнях, отражались в мелкой ряби Суходольского озера. Возле основательно отстроенного причала плескался на волнах навороченный рыбацкий катер и глухо терся кранцами о бетонную стенку. На фоне окружающего природного великолепия и катер этот, и само бетонное тело причала смотрелись чужеродно. В отличие от спрятавшегося в соснах роскошного бунгало, почти незаметного с воды: в данный момент о его существовании свидетельствовал разве что растворяющийся в воздухе легкий кашеварный дымок, знаменуя собой достойное завершение удачной рыбалки.

Пока обслуга занималась приготовлением истинно мужской еды – ушицы по-царски, два городских ВИПа, ради которых все и суетились, спустились к берегу и направились к причалу: от чужих ушей подальше, а к воде и закату – поближе…

– …Влад! Мы с тобой знакомы бог знает сколько лет. Поэтому, когда ты в очередной раз пытаешься банально-вербально разводить, меня это, мягко говоря, удручает.

– Илья, вот честное слово и красная звезда! – волновался Суконцев. – Я тебя не развожу, а просто пытаюсь объяснить. Объяснить, что в данный момент обстоятельства таковы…

– Знаешь, когда в моем кабинете подчиненные начинают лепетать за «обстоятельства», я, как тот Геббельс, хватаюсь за табельное оружие, – раздраженно перебил собеседника Ипатов. – Ровно семь месяцев назад ты явился ко мне, возбу́жденный, как уголовное дело, и клятвенно заверил, что материал на Панова собран убийственный. Если помнишь, я еще переспросил тогда: «Влад, а ты уверен, что с твоими данными клиент будет упакован по полной?» На что ты, с жегловской интонацией, рубанув рукой воздух, заявил: «Будет сидеть, я сказал!» И вот теперь ты грызешь мне мозг сообщением о том, что опасаешься поддерживать обвинение в суде, поскольку дело попало к Зимину, на которого у тебя нет выходов и который принципиален настолько, что может назначить Панову условное. Невзирая на «убийственность» собранного тобой материала.

Лицо Суконцева приняло страдальческое, почти плаксивое выражение:

– Илья, ты как всегда прав. Но в тех условиях и с тем цейтнотом, который был заложен изначально, просчитать абсолютно всё было просто нереально. Согласись, мы все-таки проделали огромную работу? Но именно с этим судьей…

– Мы не должны находиться в зависимости от сумасбродства или самодурства одного человека! – ледяным тоном сказал Ипатов. – Бизнеса у Панова уже нет, понимаешь? Вернее так: для окончательной констатации этого факта требуется одна только формальность. А именно получение Пановым реальной… это ключевое слово!.. реальной, а не условной судимости. Человек, к которому переходит его бизнес, уже заплатил нам немаленький аванс. Это очень серьезный человек, и если мы с тобой его подведем, то он подведет нас. Подведет под такой монастырь!.. Короче, ты меня услышал?

– Я тебя услышал, – печально вздохнул Суконцев.

– Вот и отлично. – Ипатов положил руку ему на плечо, изобразив на суровом лице одобряющую улыбку: – Не бзди, Влад! В конце концов, любой судья может заболеть, поиметь, залететь, умереть. Все мето́ды хороши, выбирай на вкус.

– Мы уже работаем в этом направлении. Вот только Зимин теперь находится под программой государственной защиты. Что несколько осложняет дело. Особенно в части «умереть».

– Ну, не стоит воспринимать мои слова столь буквально, – усмехнулся Ипатов. – Хотя катастрофы, как тебе известно, они ведь разные бывают. Бывают стихийные, а бывают и хорошо организованные.

– Я тоже считаю, что с «умереть» – это явный перебор. Но вот напугать… Кстати, Илья, извини, что ставлю тебя в известность задним числом, но я подключил к этой теме твоего человека. Из нашего СКП.

– Ты имеешь в виду Тимати?

– Его. У парня богатый опыт в подобных делах.

– Что есть, то есть. Но ведь ты только что уверял, что Зимин не из пугливых?

– А мы намереваемся напугать скорее не его, а общественность.

– И?

– И тогда вполне закономерно будет поставить вопрос о переносе процесса, исключительно в целях безопасности его участников, в другой регион, – пояснил Суконцев. – Лично мне в этом смысле импонирует Первопрестольная. С ее басмачами.

– С кем?

– Работниками Басманного суда.

Ипатов расхохотался:

– Ну вот, дружище, совсем другое дело. Рад, что к тебе возвращается чувство юмора. Это означает, мы на верном пути… О! А вот и наш Пафнутий пожаловал!

Колченогий старик в вылинявшей тельняшке, прихрамывая, взобрался на причал и остановился на почтительном расстоянии от собеседников. К его запущенным, а некогда почти чапаевским усам прилипли рыбьи чешуйки, так что сейчас рыбак походил на потрёпанного, многое на своем веку повидавшего котяру.

– Ну, что там у вас, старина Пафнутий?

– Всё готово, Илья Семенович. Можно пробу снимать.

– Отлично. А то мы с Владиславом Дмитриевичем уже порядком проголодались. Да и водочки выпить не грех, похолодало что-то.

– Оно так, – подтвердил местный старожил. – Ночью дождь будет.

– Так вроде не обещали, дождя-то? – удивился Суконцев. – Я с утра нарочно в Интернет лазал, смотрел.

– В Интернете, может, и не будет, – пожал плечами Пафнутий. – А вот у нас – обязательно пойдет. Вон, вишь, какая вечерняя заря бледная? Опять же, эхо замерло. Верная примета.

– Ладно, опосля проверим: какой из тебя синоптик, – усмехнулся Ипатов. – Ну, пошли, мужики. Как там это у тебя, Влад? «Щось у горлi деренчiть, деренчить. Треба горло промочить, промочить». А дальше как?

– А у горлi тарарам, тарарам, – подхватил Суконцев, по-детски радуясь завершению столь непростого для него разговора. – Треба випить по сто грамм, по сто грамм…

Санкт-Петербург,

3 августа 2009 года,

понедельник, 16:20 мск

…В этот понедельник Иоланта Прилепина решила, что имеет полное моральное право уйти, наконец, с работы пораньше и устроить самой себе подарок в виде легкого (на тяжелый не было денег) шопинга. Все выходные «гоблины» пахали как проклятые, пытаясь решить обострившуюся донельзя «проблему судьи Зимина». Вот только ни аналитические раскопки, ни совместный многочасовой мозговой штурм к однозначному толковому решению так и не привели. В итоге пока ограничились плотной физической круглосуточной охраной судьи и его жилища. Благо его домочадцы в настоящее время проводили отпуск за границей. И ко дню «Х», которым неизвестные злоумышленники назначили день начала судебных слушаний по уголовному делу бизнесмена Панова, возвратиться не успевали. В непростом положении «гоблинов» – и то хлеб.

Иоланта, в миру – Ольга, шла по тихой улочке Рубинштейна, с некоторых пор превратившейся в одну из самых ресторанных улиц города. Лето стояло жаркое, а тут еще из Европ докатилась мода на летние кабацкие террасы – вот они и повысыпали тут и там, как грибы после дождя. Так что несчастному пешеходу только и оставалось, что, чертыхаясь, лавировать между громоздящимися на узеньких тротуарах сараеподобными сооружениями и припаркованными здесь же машинами. Сама Ольга никогда не понимала удовольствия от приема пищи на глазах у пялящейся на тебя прохожей публики. Да и вечно загазованный центр города – нелучшее место для посиделок на открытом воздухе…

…Обогнув очередную террассу, Прилепина продолжила путь в сторону Невского.

– Ио! Подожди!

Ольга вздрогнула от неожиданности и обернулась: с террасы итальянского ресторана «Сардина» призывно махал рукой экс-супруг Володя. Что-то сказав своим спутникам – забавному толстячку в летней панаме и миловидной девице в весьма откровенном платьице, – он торопливо поднялся и направился к ней.

– Привет!

– Привет! – Ольга подставила щеку дежурному приветственному поцелую, а сама ограничилась простым кивком головы. – Что за новая фишка? Звать меня как осла из мультика?

– Ослик Иа здесь ни при чем. Просто с некоторых пор для меня ты действительно Ио. Во-первых, Иоланта. Во-вторых – всего лишь исполняющая обязанности жены.

– Мне казалось, что как раз с этим у тебя проблем не будет. В смысле, найдется кому исполнить. Обязанности.

– Ты ошиблась, – очень серьезно сказал Володя.

Помолчали.

– На самом деле я безумно рад тебя видеть. С работы?

– Ага.

– Голодная? Может, подсядешь к нам?

– Нет, спасибо. Жарко, есть совсем не хочется.

– Как знаешь… Слушай, а ведь у нас с тобой ситуация из разряда «на ловца и зверь». Я как раз собирался тебе звонить.

– Неужели соскучился? – насмешливо поинтересовалась Ольга.

– И это тоже. Ты-то как, не нагулялась еще?

– Еще нет.

Володя нахмурился и закусил губу.

– Короче, мне нужна бумага на Дениса, что ты не возражаешь против его выезда. Ты ведь не возражаешь, если мы с ним на пару недель сгоняем за кордон?

– Главное, чтобы он не возражал.

– А мы с ним уже всё обговорили: Денисыч мечтает о китайском заповеднике, в котором живут панды.

– Даже так? – В голосе Прилепиной послышались нотки ревности. – И когда это вы успели?

– Я был у него вчера в лагере. Кстати, Денис очень расстроился: ты ему наобещала, но так и не приехала.

– Я знаю. Но в эти выходные у меня образовалась срочная работа.

– У меня каждый день срочная работа. Даже сейчас, – Володя скосил глаза в сторону наблюдающих за ними толстяка с девицей, – у меня идут очень важные переговоры. Но, тем не менее, я как-то умудряюсь держать в голове сына и выкраивать время для него. И если бы не твои капризы, мог выкраивать больше.

– Ну, о том, что я – плохая мать, а ты – заботливый отец, я давно в курсе. Можешь не повторяться. Или ты именно за этим меня и притормозил?

– Не заводись. Я просто хочу сказать, что парню перед школой нужно нормально, по-человечески отдохнуть. А не проводить две смены подряд в помещении камерного типа. Ты видела, чем их там кормят? Меня чуть не стошнило от одного только вида.

– А я тебе, Володенька, всегда говорила: если бы ты был столь же брезглив при выборе деловых партнеров, как при выборе пищи, место в рейтинге «Форбс» тебе было бы гарантировано.

Володя посмотрел на де-юре-супругу с укоризной:

– Знаешь, Ио, я до сих пор не устаю поражаться: откуда в тебе, априори интеллигентной и хрупкой на вид женщине, столько яда и желчи?

– Извини. За те деньги, которые мне платят, быть милой и интеллигентной чрезвычайно трудно.

– Не извиняю, – начал понемногу заводиться де-юре-супруг. – Ты сама категорически отказалась от финансовой помощи с моей стороны.

– У меня такое ощущение, что любое упоминание денег в любом контексте действует на тебя как красная тряпка на быка.

– Просто я всякий раз не понимаю, когда ты иронизируешь, а когда говоришь абсолютно серьезно. Эта твоя манера просто бесит.

– Успокойся, я и сама этого не всегда понимаю, – грустно улыбнулась Ольга. И осеклась, увидев как по противоположной стороне улицы, мирно беседуя, бредут Холин и незнакомый ей мужик. Одного беглого, но зато профессионального взгляда было достаточно, чтобы понять: мужик сиделый. И, похоже, не единожды.

«Однако странную для себя компанию выбрал Гришка в первый день своего отпуска», – подумала Прилепина. В следующий момент они с Холиным встретились глазами, и Ольга явственно прочитала в них: «Привет! Ты меня не знаешь, и я тебя не знаю».

«Странно. Очень странно», – задумалась было она, но Володя нетерпеливо напомнил:

– Короче, ты подпишешь бумагу?

– А куда я денусь, раз вы обо всем договорились?

– Тогда я на днях подгоню своего нотариуса.

– Наверное, это очень удобно иметь и подгонять собственного нотариуса? – прищурилась Ольга.

– Опять начинаешь?

– Молчу-молчу… Ладно, Володя, побегу я. Пока твоя работа окончательно тебя не приревновала.

– В каком смысле?

– В прямом. Посмотри, как сердито косится на нас твоя девушка.

– Это не моя девушка, а мой переводчик. А сердится она по делу: немцы – народ пунктуальный и не любят, когда запланированные мероприятия выбиваются из графика.

– Ай-ай-ай… Какие мы неженки! – зацокала языком Ольга и снова не удержалась от язвительного: – А разве подчиненные переводчики никогда не спят со своими руководителями?

– Нет. Такая практика, насколько мне известно, широко распространена в милицейских коллективах, – зло и недвусмысленно парировал Володя.

Теперь уже настал черед завестись и Ольге:

– Ты это на что намекаешь?

– Я? Ни на что, – сделал невинные глаза де-юре-супруг. – Всё, извини, мне действительно нужно возвращаться. Нотариус позвонит тебе завтра. Пока… И привет дяде Андрею. Кстати, передай ему, что ножик, который он презентовал Денису, – редкостное говно. Китайская подделка под швейцарский Wenger.

Ольга возмущенно засопела, намереваясь ответить и позлее, и позаковыристее, но Володя уже развернулся и торопливо зашагал к своим компаньонам.

От греха и от грешной супруги подальше…

* * *

…Гриша Холин и Буза – действительно неоднократно, как это минутами раньше срисовала Ольга, судимый – зарулили в заведение «Вуду-бар» и всмотрелись сквозь густую сигаретно-дымовую завесу. Народу внутри – сухофрукту негде упасть, ни единого свободного столика. Холин уже решил двинуть на выход и попытать счастья в другом месте, однако Буза потянул его за рукав в сторону двух сосущих пиво парней, лет по семнадцать-восемнадцать. Рядом с ними стояли два стула, на которые те сложили свои сумки.

– Добрый всем вечерочек! – вежливо козырнул Буза. – Парни, потеснимся, будь ласка.

– Занято, – коротко бросил парень № 1, не поворачивая головы.

Навроде много чести.

– Алё, перхоть! Я говорю: чумоданы убери! – приказал Буза, секундно изменившись в лице и в голосе.

– Мужики, отвалите, а? – досадливо попросил парень № 2.– Вам же русским языком сказали: занято. Если не понятно, могу по-английски: this seat is taken.

В отличие от Ольги, угрозы в этом невысоком коренастом мужике юные прожигатели жизни не разглядели. И напрасно.

– Слышь, ты, умник, – недобро прищурился Буза. – Я у тебя щас мозг выдавлю.

– А что, своего не хватает? – сострил парень № 1.

– Просто жопу помазать нечем, – объяснил Буза. После чего резким движением схватил за волосы парня № 2 и несильно ударил его лицом о стол.

Парень № 1 вскинулся, но под тяжелым, очень неуютным взглядом Бузы молча подхватил сумки и, бочком-бочком, ретировался к выходу. Следом за ним подорвался пришибленный номер второй. Буза брезгливо зыркнул на оставленные парнями бокалы, пепельницу, тарелку с гренками и повертел головой в поисках «человека».

– Нет, и что за молодежь нынче пошла, а, гражданин начальник? Я бы таким самолично головы поотрывал, да и дал бы в руки, поиграться. Но, увы! Сейчас не могу: ратифицировал персональный мораторий на смертную казнь.

– На какой срок? – уточнил Холин, продолжая с легкой укоризной наблюдать за своим знакомцем. По правде сказать, Гриша малость подотвык от подобных манэ́р. На дворе, слава богу, стояли далеко не девяностые.

– Там поглядим.

Робко подошла официантка и принялась суетливо убирать со стола. Инцидент с парнями ее явно напугал.

– Красавица! – обратился к ней Буза, вольготно усаживаясь. – Нам, пожалуйста, графинчик беленькой, два стакана помидорного сока и, персонально для гражданина начальника… Чем эти двое до нас тут хрустели?

– Гренки с чесноком.

– Отлично. И гренки с чесноком. Два раза.

– Всё?

– Почти.

– А что еще?

– И – быстро!

Последнюю фразу можно было и не произносить. Официантка и так сообразила, что с этими клиентами лучше всё делать быстро. Дабы они и убрались быстрее.

Так что через три минуты Холин и Буза уже откупоривали запотевший графинчик, а еще через двадцать заказали второй такой же. И лишь когда принесли добавку, ведущийся доселе треп «ни о чем» перешел в плоскость «дело в следующем»…

– …Не знаю как сейчас, гражданин начальник, но тогда, восемь лет назад, ты правильным ментом был, – издалека начал заходить Буза, затягиваясь «Примой». – И мужиком… В хорошем смысле этого слова, не в нашем, – настоящим мужиком. Я тебе сейчас одну историю поведаю. Ни одному менту не рассказал бы, даже под пытками… А единственное в чем твои коллеги действительно профессионалы, так это в пытках…

– Благодарю за доверие, – серьезно ответил Холин. Иронизировать, а тем более насмехаться над таким собутыльником могло выйти боком.

– На прошлой неделе, в рыбный день одни хорошие люди, зная, что я откинулся и что с лавэ у меня сейчас напряжно, свели с одним кентом. С заказчиком, если по-вашему.

– Что за люди?

– Я ж сказал – хорошие, проверенные. А как их звать, тебя не касается.

– Извини, погорячился.

– Извинения приняты. Так вот, заказчик предложил работу. Разовую.

– Здесь под словом «работа», я так понимаю, имеется в виду ликвидация?

Буза кивнул оперативнику в знак подтверждения и, немного помолчав, продолжил:

– Я отказался. Но не по идейным соображениям, а по вполне прозаическим: сумма меня не устроила.

– Слишком мало?

– Слишком много.

– Сколько, если не секрет?

– Двадцать штук – до, двадцать – после. Само собой, не в фантиках с медведём.

– Неплохо, – присвистнул Холин.

– Я тоже так считаю. Вот только с моей автобиографией это однозначно пожизненное. А еще жизнь учит, что в таких случаях от аванса до получки редко дотягивают. Чаще ноги протягивают… В общем, считай это просто информацией к размышлению. Похоже, в нашем городке собираются завалить кого-то серьезного. И очень скоро. Этот, который заказчик, сказал, что времени на подготовку – меньше недели. Мол, потому и сумма такая. Типа, надбавка за срочность.

– Ну спасибо тебе, дружище. Как говорила вдова Сусанина: «Да, умел Ваня завести!» Слушай, а заказчик не оставил контактов? На случай если вдруг передумаешь?

– В наших кругах это не принято. Это как в детском саду, помнишь? Первое слово дороже второго?

– А вот эти твои хорошие люди, они…

– Их просто попросили о консультации. Заказчика они не знают. Да если б и знали…

– А сам как мыслишь, есть сейчас в Питере люди, которые могли бы подрядиться?

– Не готов сказать. Молодежь я вообще не знаю, а из старой гвардии… Потап в завязке, ему сейчас не до того – рак у него нашли. Крепкому еще сидеть, и сидеть крепко. Дёмочка в бизнесмены подался… Кто там у нас остается?.. Зеча? Вот разве что Зеча. Он ведь под Литвой ходил, а теперь вроде как без работы остался. Когда того чуть ли не со всей братвой повязали. Ну да ты и сам наверняка в курсе.

– Как-как ты сейчас сказал? – обалдело уставился на Бузу Холин…

Парголово,

3 августа 2009 года,

понедельник, 19:50 мск

Отца Михаила – настоятеля небольшой, но очень уютной и тихой церквушки, стоящей в самом центре старого кладбища, в Парголово, любили и уважали все, включая местных ортодоксальных атеистов. Он ревностно служил и Богу, и людям, практически не оставляя времени на себя, а в наши дни такого рода подвижничество встретишь нечасто. Даже в среде священнослужителей. Потому как Рынок, он же Гидра Капитализма, что тот змей-искуситель – в знаках отличия не разбирается.

Пять лет минуло с тех пор, как отец Михаил был переведен сюда настоятелем, и некогда полуразрушенный храм восстановили, и теперь он смотрелся нарядно и даже празднично. А совсем скоро, когда реставрационные фасадные работы южной церковной стены завершатся и давно мозолящие глаза прихожанам леса будут разобраны, церквушка станет просто как с картинки…

…Вечерняя служба закончилась, но люди не спешили расходиться. Несмотря на позднее время среди них присутствовало довольно много детей. Худощавый седовласый отец Михаил, волосы которого были стянуты в хвост обычной резинкой, стоял в окружении плотного людского кольца, где каждый норовил обратиться к нему с каким-то вопросом. Те, кто пришел на исповедь, чинно выстраивались в очереди. Очевидно, среди исповедовавшихся имели место какие-то особые предпочтения, потому что к одним священникам очереди были длинные, а к другим – короткие. Если обратиться к земной жизни, аналогия с известным следственным действием напрашивалась сама собой: ведь на допросе подследственные также интуитивно выбирают для себя доброго, как им кажется, следователя.

Самая большая очередь выстроилась к диакону Алексию. Прежде чем подойти к столику, за которым стоял этот строгий человек в монашеском облачении, каждый оборачивался и кланялся ожидающим. Для одних исповедь кончалась быстро. Другие, напротив, шептались очень долго, прежде чем диакон накрывал их головы епитрахилью и, сотворив крестное знамение, произносил молитву.

Наконец, все страждущие были выслушаны и вознаграждены, и храм потихонечку опустел. Диакон Алексий, в обязанности которого, помимо прочего, входила ответственность за противопожарную безопасность, отправился совершить последний на сегодня обход, а отец Михаил устало поднялся в свою маленькую – шесть шагов в длину и четыре в ширину – комнатушку, дабы утолить жажду, переоблачиться в мирское и хоть немного отдохнуть.

Но не удалось. Побыть. Уже через несколько минут в дверь комнаты настойчиво постучали.

– Минуточку! – крикнул настоятель, ускоряясь и довершая перевоплощение в «штатского». – Алексей Андреевич, это вы? Входите, прошу вас! – В комнатушку вошел диакон Алексий с белым как мел лицом. – Присаживайтесь… Э-э, да на вас лица нет. Что-то случилось?

– Случилось, отец Михаил, – отчаянно пролепетал тот, покорно присаживаясь на краешек кресла. – Опять они!

– Кто они?

– Сатанисты, прости Господи! – Диакон мелко перекрестился и протянул «старшему по званию» какую-то бумажку. – Вот, обнаружили среди записок на молебен.

Отец Михаил надел очки, развернул бумажку и вполголоса зачитал:

«…Цитадели моей веры и любви к Дьяволу над людским морем владычиствуют. Скалы чести моей и гордости раздерают покровы небес. Природа моя живет, чтобы возвеличивать Сатану. Всегда и везде мои черные корни прорываются. Меж языков пламени я ветер Хаоса бессмертный, который веет».

– М-да, целых две орфографические ошибки в столь малом тексте. Многовато… А знаете, Алексей Андреевич, что за текст здесь процитирован?

– Не знаю. И знать не хочу! – страдальчески отмахнулся диакон.

– Авторство его принадлежит некоему Валентину Скавру. Из современных отечественных идеологов сатанизма он, пожалуй, самый популярный. Эдакий, знаете ли, инфернальный постмодернист. Примитивный, а посему весьма привлекательный для людей недалеких.

– Позвольте, я немедленно сожгу эту пакость!

– Не стоит. Прибережем это послание, вместе с другими прочими, для сотрудников милиции. Кстати сказать, судя по количеству ошибок, эти записки пишет один и тот же человек. Впрочем, слабая грамотность в наши дни, к сожалению, явление весьма распространенное.

Настоятель расстегнул молнию на боковом кармашке своей сумки и убрал послание двоечника-статаниста. Затем подошел к висящему в углу рукомойнику и стал тщательно мыть руки.

– Ой, да что эта милиция может?! – развил между тем правоохранительную тему диакон. – Вон, когда в прошлом месяце на кладбище животину несчастную убили да на могильном кресте распяли, вызывали мы их. И что? Приехали, пофотографировали и уехали. Даже протокола составлять не стали. С административными нарушениями, говорят, это к участковому обращайтесь.

– Так и сказали, «административное правонарушение»?

– Слово в слово. Дескать, налицо жестокое обращение с животным, повлекшее его гибель. А про осквернение могилы православной никто и не заикнулся… Зато журналистам раздолье – в Интернете больше десятка публикаций.

– Неужто больше десятка? – отчего-то заинтересовался отец Михаил. – Алексей Андреевич, будьте любезны, распечатайте мне, при случае. Хочу самолично ознакомиться.

– И нужда вам эдакие скверности читать? – вздохнул диакон. – О-хо-хо, и за что ж такие беды именно нашему храму? В других приходах давненько ничего подобного не наблюдалось. А у нас просто напасть какая-то. Истинно говорю вам: неспроста записки эти. И животное замученное неспроста. Сатанисты покусились на нашу обитель!

– Знаете, Алексей Андреевич, я бы все-таки пока не спешил с выводами. Среди людей, не относящихся к сатанистам, но порой путаемых с ними, встречаются откровенно страдающие психическими расстройствами несчастные. Либо попросту без глубокой причины совершающие противоправные действия заблудшие души. Все они к сатанизму как к мировоззрению отношения не имеют…

Последние слова настоятеля потонули в оглушительно-неприятном визге и грохоте – на лесах за стеной кто-то из рабочих снова запустил циркулярку.

– Отец Михаил, вы еще задержитесь, поработаете? – стараясь перекричать шум, поинтересовался диакон.

– Нет уж, увольте! У меня от этих звуков голова на части разрывается. Кстати, вы не в курсе, когда они все-таки планируют завершить работы? Если я не ошибаюсь, все сроки прошли.

– Обещали, что в конце месяца начнут разбирать леса.

– Ну, дай-то Бог!

– Отец Михаил, вы уж извините меня за такую назойливость, – замялся диакон. – Мне, право, неловко…

– Да бросьте вы, право, церемонии! Что такое?

– Вы меня до метро не подбросите?

– О чем разговор? Конечно. Спускайтесь вниз, к машине. Через пару минут поедем.

Диакон, благодарно кивнув, покинул комнату, а настоятель подошел к маленькому окошку-бойнице и задумчиво всмотрелся в заходящее солнце. Отчего-то как раз именно сегодня оно, словно бы по-сатанински, отливало ярко-красным.

Санкт-Петербург,

4 августа 2009 года,

вторник, 11:07 мск

…Временный постоялец «гоблинов», некогда завкафедрой геофизики, а ныне бомж с четырехлетним стажем Иван Демидович Филиппов, мыл длиннющий общий коридор конспиративной квартиры. Мыл классическим «матросским способом», путем разливания ведра воды и ее последующего собирания тряпкой. В новенькой тельняшке, в выцветших, пузырящихся на коленках тренировочных штанах и тапочках на босу ногу, в данный момент он и в самом деле отдаленно напоминал проштрафившегося моряка.

Щелкнув кодовыми замками, в контору ввалился основательно помятый после вчерашних возлияний с Бузой отпускник Холин и с удивлением уставился на ползающего по линолеуму Филиппова.

– Полундра! Свистать всех наверх! Демидыч, у нас что, канализацию прорвало?

– Да нет, просто пол мою.

– Тебя замполич, что ли, припахал? Или сам додумался?

– Сам. Надо же мне как-то отрабатывать ваше гостеприимство.

– Ну-ну. Ты только смотри, того… не переусердствуй. С твоей-то тахикардией. Опять валидолить будешь, как в прошлую субботу.

– Ничего, мне вчера Ольга Николаевна каких-то фирменных таблеток принесла. Так я после них чувствую себя… Словно заново родился.

Снова открылась входная дверь, и в помещение вошли Наталья с Вучетичем.

– Во, сразу узнаю старого моремана, – разулыбался Виталий. – Иван Демидыч, ты на каком флоте служил?

– Я срочную артиллеристом тянул. А это, – Филиппов указал на ведро, – меня моряки атомного ледокола «Арктика» научили.

– Ни фига себе! А на «Арктику» тебя каким ветром занесло? Ты ж у нас вроде как землетрясениями в своем институте занимался?

– Так вот мы как раз к подводному хребту «Альфа» на атомоходе и ходили. Сейсмический профиль изучать.

– А хребет «Альфа» – это где? – проявил интерес Холин.

– В Центральной Арктике, восточнее хребта Ломоносова.

– Понятно, примерно два моря Лаптевых по карте.

Сердитая, явно не одобрившая подобного способа ведения домашнего хозяйства Северова начала осторожно, по стеночке пробираться к оперской, брезгливо переставляя ноги.

– Здесь не полы мыть, тут впору комплексную санитарную обработку помещения заказывать. Устроили из конторы ночлежку. Дом, блин, страстотерпимости! – проворчала она, едва не поскользнувшись на мокром полу.

– Ф-фу, Наталья! В то время как в нашем городе проходит очередной месячник толерантности, ты позволяешь себе такие черносотенные высказывания. Окружающих надо любить и жалеть.

– Ага, щас! Меня бы здесь кто полюбил и пожалел!

Северова добралась до оперской и в сердцах громко хлопнула дверью.

– «Любовь ушла, но она еще об этом пожалеет», – проводил ее насмешливым взглядом Вучетич. – Кстати, я чего-то недопонял? Гришка, ты же у нас вроде как в отпуске? Дня не прошло, как уже потянуло к новым служебным свершениям? И это вместо того, чтобы под стук вагонных колес и визги сопливых детей выдвигаться к месту проведения незаслуженного, но отпуска?

– Поезд завтра. Просто до отъезда понадобилось одну темку с Мешком перетереть, – объяснил Холин. – Демидыч, он на месте?

– Кто? Андрей Иванович? Уже час как приехал. У себя.

– А Кульчицкий?

– Нет, Олег Семенович звонил дежурному и сказал, что задерживается, – проявил полнейшую осведомленность в текущих служебных делах Филиппов.

– Прекрасно. Благодарю за службу! – шутливо козырнул Григорий. – Ладно, Виталь, я к Мешку. Однако, надеюсь, еще повидаемся сегодня. И не просто повидаемся. Да, кстати, вы откуда такие красивые нарисовались?

– От судьи, – скривился Вучетич. – С полуночи и до десяти утра во дворе чалились. Мирный, бляха, сон охраняли.

– Что, уже и Натаху к наблюдению припахали?

– А куды деваться? Как народ ни тасуй, всё одно нашим куцым составом сутки через сутки не перекроешь. А Жмыху, вишь, взъелось: обеспечить Зимину круглосуточную охрану. В общем, недельку в таком режиме, может, и сдюжим, но вот дальше… Боюсь, начнутся акции гражданского неповиновения.

– Держитесь, други мои! Мысленно я с вами!

– Иди ты знаешь куда?!

– Знаю!

Григорий просочился в кабинет замов, а Вучетич сочувственно посмотрел на снова взявшегося за тряпку бомжа:

– Ну что, Демидыч, третирует тебя Натаха? Ну да ты на нее не обижайся. Северова, в принципе, баба неплохая. Малость вздорная, а так…

– Да я и не обижаюсь. В моем положении, сами понимаете, обижаться было бы верхом неприличия, – рассудил Филиппов. – Тем более что я и сам вижу – женщина она хорошая. А что вздорная, так это… Мужика ей надо. Надежного, настоящего. Такого… Да вон, хоть бы как наш Андрей Иванович. Вот только…

– Что «только»?

– Да так, ничего.

– Не-не, раз уж сказал «а», то говори и «бе».

– Думается мне, что он по Ольге Николаевне сохнет, – смущенно докончил Филиппов.

– Ну, Демидыч, ты даешь! Прям психолог, инженер человеческих душ!

– Был когда-то… инженер… да весь вышел, – вздохнул бомж и, опустившись на колени, принялся усиленно драить пол.

Давая тем самым понять, что разговор окончен…

…Вальяжно развалившись в кресле и закинув по-шерифски ноги на стол, Мешечко слушал эмоциональный рассказ Гриши Холина о встрече, случайно нарисовавшейся у того накануне. Воспользовавшись отсутствием замполича, Холин удобно разместился прямо на его рабочем столе и, покуривая, вещал с необычайным жаром:

– …Короче, иду себе по Рубинштейна, никого не трогаю. Причем трезвый, все равно как не в отпуске. Тут меня кто-то – хлоп по плечу! Оборачиваюсь: Петька Буза, собственной персоной.

– Who is Петька?

В ответ на сей невинный вопрос Холин удивленно выпучил глаза:

– Ну ты даешь! Бузинов Петр! Он же Буза, он же Ворошиловский от слова «стрелок»! Дело снайперов, помнишь?.. Две тысячи… дай бог памяти… две тысячи второй год! Точно, две тысячи второй! Мы их как раз в ходе массовых зачисток перед трехсотлетием повязали.

– Не-а, не помню. Я ж тогда еще в РУВД трудился. Какие там, к фигам, снайперы? Мы как-то всё поближе к трудовому народу.

– На их команду стрелков-киллеров тогда в общей сложности под пяток убийств повесили, – с профессиональным азартом стал объяснять Холин. – Старшему пожизненное дали, остальным – от восьмерика до двадцаточки. Бузе – а стрелок он, я тебя умоляю! – полновесную десятку. Что называется, попал в самое яблочко. И вот, пожалуйста, встречаю его в центре Питера. Месяца три как на УДО вышел. Э-эх, летит времечко!

– Последний тезис сомнений не вызывает, – согласился Мешок. – Только я не очень понимаю, в чем цимес-то? Ты ж мне по телефону про какие-то страсти поведать обещался. Ну и где они? Ужасы нашего городка?

– Погодь, сейчас будут тебе ужасы. Так вот: мы с ним туда-сюда, как делишки? Как детишки? В общем, решили немного отметить это дело. Ну и завернули в «Вуду-бар». Выпили, то-сё. И вот тут-то Буза мне и вываливает…

…Андрей слушал рассказ Холина вполуха, так как с самого начала отнесся к истории с вербовкой киллера с некоторым предубеждением. Как-то неправдоподобно всё это выглядело. Особенно с учетом якобы абсолютной случайности встречи Гришки с Бузой. Ну не бывает такого в жизни! Разве что в кино. Да и то в очень дешевом кино. Однако последняя фраза Холина заставила Андрея насторожиться. Хотя какое там насторожиться – его буквально подбросило в кресле от упоминания имени. Вернее – погоняла.

– …Стоп, Гриша! Он что, так и сказал? Зеча?

– Во-во, у меня вчера точно такая реакция была! – подтвердил Холин. Завоевав, наконец, внимание Андрея, он приободрился: – Именно так он и сказал. Я, собственно, только потому и решил тебя оповестить, не откладывая в долгий деревянный ящик. Кстати, что там от розыскников по Зече слышно? Или, как водится, всё как в бронетранспортере?

– Ага. В нем самом. Более того, у меня складывается ощущение, что в УРе постепенно теряют интерес к персоне господина Зечи.

– С чего вдруг?

– Потому что с кавалерийского наскока найти не получилось. А потом объявились умники, которые выкатили оригинальную версию. Дескать, поскольку Джамалов был ранен и толком рассмотреть киллера не смог, в опознание могла вкрасться ошибка.

– Какая еще ошибка?

– Мол, рост, темные очки и «зенитовский» шарфик – это слишком расплывчатые приметы. Вроде того, что Зечу могли элементарно подставить. Подогнав под его стереотипный образ совершенно другого человека.

– Идиоты! Могли бы в оправдание своего ничегонеделания придумать что-нить более оригинальное.

– На самом деле, версия ничуть не хуже прочих остальных. Кто может знать наверняка? – пожал плечами Мешок. – Разве что сам Зеча. Дело за малым: встретиться и спросить у него самого.

– Значит, встретимся! И спросим! – загорячился Григорий. – Да, Андрей, тут еще такое дело: Буза, заранее предупредив, чтобы я не считал его сумасшедшим, поделился информацией о том, что заказчик, который вел с ним переговоры, – негр.

– Кто?

– То самое. Негр. «Наш негр, советский» – так его Буза описал.

Мешок эмоционально хлопнул себя по коленке:

– Зашибись! Картина маслом: советский негр заказывает Зече убийство ценою в сорок штук баксов. Ты Ильдару про это ничего не говорил?

– Нет, только тебе.

– И не говори пока. А то наш джигит при каждом упоминании Зечи начинает нервно шарить рукой за пазухой в поисках фамильного кинжала… Ладно, Гриш, спасибо тебе. Информация, что и говорить, хотя и паскудная, но крайне любопытная. Так что, давай, с чистой совестью езжай-отдыхай, а мы тут станем рядить-мерковать: что нам с ней делать. Особливо в свете наших последних событий.

– Ты имеешь в виду судью Зимина?

– И судью. И еще кое-что.

– А что у нас еще?

– Потом. Сейчас не хочу грузить твою отпускную голову, – отмахнувшись, свернул тему Мешок. – Мобильник там, на всякий случай, не отключай. Будет у тебя в Хохляндии трубка работать?

– Должна. Мне Виталя, как Даниле Багрову, какой-то левый роуминг сделал.

– Вы смотрите, парни, доиграетесь когда-нибудь! – посуровел Андрей. – Учти, за такие вещи я вас прикрывать-вытаскивать принципиально не собираюсь.

– Ничего, мы с Виталей нигде не пропадем, – ухмыльнулся Холин.

– Угу, не пропадем, но горя хватим. Ты сейчас куда?

– Домой. Помыться, поскоблиться, переодеться.

– Подкинешь на Суворовский?

– Запросто, поехали.

– Айн момент, только давай сначала до оперской добредем…

…В оперской перед глазами старинных приятелей открылось зрелище весьма неожиданное: в центре комнаты, на табурете, заботливо поставленном на расстеленную газетку, сидел оперативный водитель Борис Сергеевич в наброшенном поверх рубашки медицинском халате. Вокруг него, вооружившись ножницами и какими-то парикмахерскими прибамбасами, хлопотала Наташа, врезаясь в не по годам пышную седую водительскую шевелюру.

– Ни фига се! – удивленно присвистнул Мешок. – «Это чего в моей камере делается?»[17] Наталья, да ты никак занялась индивидуальной предпринимательской деятельностью? В таком случае где доля руководства за аренду парикмахерского зала?

– Можно начинать смеяться? – не оборачиваясь, буркнула Северова. – Ха-ха-ха.

– Андрей, извини, это я Наталью упросил, – виновато вступился за мастера наполовину обкорнанный клиент. – Понимаешь, оброс как дикобраз. А сегодня, как ни крути, праздник великий. Короче, сунулся в салон у нас по соседству, интересуюсь: сколько возьмете? А девка, парикмахерша, смотрит на меня брезгливо так и говорит: тысяча. У меня ажно глаза на лоб полезли. Скока-скока? Это откуда ж такие цены? А она мне: у вас голова сложная.

– Дык, Сергеич, это ж комплимент! Я всегда говорил, что у тебя не голова, а Дом Советов! Там ведь тоже… всё очень сложно было! – расхохотался Холин.

– У нас в Сумской, помню, такую частушку девки, вернее гарны дивчины, пели, – предался детским воспоминаниям Тарас и, напрягшись, выдал: – «Подстригала я милого – / Оханьки – запарилась, / Отмахнула ему ухо, / Девки чтоб не зарились».

– Дураки, не говорите под руку! А то ведь и правда ухо задену! – рассердилась Наташа. – Ножницы – полное говно! Мужиков в конторе полно, а заточить некому.

– Так это ж самое то! – возликовал неугомонный Шевченко. – И тогда наш Сергеич наконец-то сравняется в своей художественной славе с Ван Гогом!

– Тьфу на вас!

– Коля, будут спрашивать, я на пару часов отскочил в уголовный розыск. Ежели чего, за старшего Олег Семёнович. Он только что звонил, через пять минут будет в конторе, – распорядился Мешок.

– Хорошо, понял, – без энтузиазма откликнулся «вечный дежурный по аэродрому», молодой стажер Лоскутков, которому эти самые вечные дежурства осточертели по самое не могу. Коля искренне мечтал сделаться настоящим опером, эдаким крутым копом со стволом под мышкой. А еще лучше – с двумя и под двумя мышками. Но в подразделении «гоблинов», куда он попал, дабы срочно заткнуть дырку в штатном расписании, его души прекрасные порывы не оценили. Более того – здесь их именно что душили.

– Андрей, а как же крестины? Ты не забыл? Они перенесли на сегодня, – напомнила Северова.

– Во сколько там начало?

– Церковь в три. Банкет в шесть.

Мешечко посмотрел на часы:

– Ну, к трем я всяко не успею. Засим поступим так: вас с Виталием и с видеокамерой делегируем официальными представителями в церкву. Кто у нас сегодня в ночное выходит, судью сторожить?

– Джамалов и Крутов. Женька с утра там пасется, а Ильдар вечером подтянется.

– Добре! Тогда остальные, за исключение этой парочки, нехай к шести выдвигаются в кабак. Тарас, ты мне адрес точный на мобилу сбрось.

– Во! Настоящий командир! Пришел, увидел, разрулил! – расцвел Шевченко.

– Между прочим, за тобой числятся материалы по Ожигину. Сегодня – крайний срок! – бесцеремонно погасил рассвет Мешечко. – Не успеешь отослать справку в УБЭП, банкет пройдет мимо тебя!.. Кстати, Наталья, раз такое дело, может, ты и меня как-нибудь пострижешь? Я, конечно, еще не дикобраз. Но близко к тому.

– Перетопчетесь! – фыркнула Северова. – Народ, к общему сведению: сегодня я сделала исключение единственно для Бориса Сергеевича! Из уважения к его сединам. И как самому галантному мужчине в нашем болоте.

– Натаха! А как же я? – возмутился категорически несогласный с такой оценкой Тарас. – Всмотрись повнимательнее! Разве я не галантен? Я тоже требую ухода и соответствующей стрижки.

– Отстаньте от меня, а?! Я вам не добрая милицейская фея!

– Как-как ты сказала? – словно громом пораженный, Андрей застыл на пороге оперской.

– «Добрая милицейская фея», – повторил за Наталью Шевченко и словоохотливо пояснил: – Это у нее поговорка такая. Ты разве не слышал раньше? Это тот идеал, к которому наша Натаха стремится, но пока никак не может достичь.

В ответ Северова угрожающе щелкнула в воздухе ножницами:

– А я вот сейчас возьму, да и кому-то отстригу. Кое-что.

– Молчу-молчу.

– Поговорка, говорите? – в задумчивости пробормотал себе под нос Андрей. – Ну да, ну да… Надо же, забавная какая поговорка… Всё, Гриш, поехали.

Мешечко и Холин вышли, а Тарас, скорчив недовольную физиономию, нехотя поднялся с дивана, потянулся и проворчал, копируя интонацию шефа:

– «Материалы по Ожигину. Иначе банкет пройдет мимо тебя». Напугал, понимаешь, дикобраза голой титькой… Тьфу! – Он похлопал по карманам в поисках сигарет. – Виталя, пойдем к Демидычу, покурим.

– А и то. И пойдем, – оживился Вучетич. – С самого утра во рту никотиновой росинки не было.

– Не забудьте после руки помыть, – сварливо напомнила Северова, продолжая орудовать ножницами.

– Не боись, Натаха, старик таперича стерильный. Они с Холиным в прошлую пятницу три часа в Ямских банях отмокали. И вообще, чего ты, в самом деле, взъелась на человека? Демидыч – нормальный мужик. Между прочим, бывший профессор.

– Ага. Специалист в области разведения нательных насекомых.

– Ни фига! Он этот, как его? Гетерофизик.

– Геофизик, – хохотнув, поправил коллегу Виталий. – Это ты у нас гетеро. Надеюсь. Но, увы, не физик.

– Да. Я – гетеро! И, представь себе, горжусь этим! – вскинув голову, торжественно объявил Тарас и с важным видом прошествовал в курилку.

Дойти до которой, впрочем, ему было не суждено. По причине неожиданного и малоприятного столкновения с выходящим из туалета замначальника по личному составу Олегом Семёновичем Кульчицким.

– О, Шевченко! Очень кстати. Давай-ка зайди к нам в кабинет.

– А можно я сначала того? Покурю?

– Потом покуришь. И вообще – курить вредно.

– Так ведь оно и жить вредно, – пробурчал Тарас. – От этого, говорят, умирают.

Ну да делать было нечего, и Шевченко покорно поплелся за замполичем, гадая, за каким таким он вдруг понадобился? Практика показывала, что ничего хорошего общение с Олегом Семёновичем не сулило. Напротив, сулило сплошь бубновые хлопоты и совсем не пиковый интерес…

– …Бери стул, присаживайся, – предложил замполич, и Тарас послушно сел. – Я как раз к вопросу о курилке. – Шевченко напрягся, припомнив, что минимум один косяк, связанный с курилкой, у него был. Точнее: не с курилкой, а со стоящим в ней диванчиком. На который в свое прошлое суточное дежурство по конторе Тарас уложил приглашенную «для согласования мероприятий по зашифровке» сотрудницу УСБ Инночку Хрусталёву. Результатом укладывания стали так называемые «пятна любви», столь прочно въевшиеся в дешевый кожзам, что они так и не смогли до конца оттереть их ни «Пемолюксом», ни пемзой. – Вчера вечером в комнате отдыха мною было обнаружено вот это, – Олег Семёнович продемонстрировал Тарасу смятый листок. – Узнаешь? Мне сказали – твоя работа.

Шевченко узнал. А узнав, вздохнул с облегчением. Так как, по сравнению с приводом в конспиративную контору постороннего человека без согласования с руководством подразделения, листок сей представлялся невинной детской шалостью.

– Ну, это я так… Просто прикололся. На днях как раз «Двенадцать стульев» по телику показывали, вот я и… Навеяло, короче.

– Понятно. Бывает, – понимающе кивнул замполич и продекламировал по бумажке:

Гаврила был слугой народа.

Гаврила «гоблином» служил.

Народ, он ведь не без урода.

Гаврила им как раз и был.

Текст, безусловно, идиотский, но при этом рифма, ритм присутствуют. Словом, не зря тебя наши ребята поэтом-песенником прозывают. В связи с этим у меня к тебе ответственнейшее поручение.

– Если «ответственнейшее», могу не сдюжить, – предупредил Тарас.

– Надо сдюжить. Короче, в следующем месяце будет отмечаться юбилей Управления кадров при нашем ГУВД. Дата весомая, круглая, так что от нас требуется оригинальный, нестандартный подарок. Так вот, у меня возникла идея напечатать в «Милицейском вестнике» стихи.

– Какие? Эти, что ли?

– Нет, конечно. Никаких приколов – дело очень серьезное. Нужен достойный, красивый, отчасти комплиментарный стих о работе кадровых служб.

– Не, это я точно не смогу. На «кадры» и рифмы-то приличной не подобрать.

– Ну почему же? – Кульчицкий задумался на секунду и принялся рассеянно бормотать, «пробуя на вкус»: – Падре, чадры, мантры… М-да, действительно что-то…

– Надрыв? – не удержавшись, подсказал Шевченко.

Подсказал, что называется себе, на беду.

– Вот видишь! А говоришь – не могу! – восхитился Олег Семёнович. – «Кадры – надрыв»! Красиво, свежо, смело… Всё, будем считать, мы с тобой договорились. Жду от тебя первый, рабочий, вариант… – замполич полистал перекидной календарь, – скажем, к следующей среде. И учти, Шевченко, если стихотворение будет опубликовано, есть шанс получить небольшой гонорар.

– Мне бы лучше парочку отгулов. В качестве творческого отпуска, а? – немедля ввязался в торг Тарас.

– Вот как принесешь черновой вариант, тогда и подумаем, – неопределенно отреагировал на это предложение замполич. – Да-да, входите! – В кабинет замов заглянул возбужденный (или возбу́жденный?) Коля Лоскутков. – Что у тебя, Николай?

– Прошу прощения. Олег Семёнович, только что звонила Анкудинова.

– Напомни, это кто такая?

– Вера Павловна. Свидетельница по делу маньяка Ерина, помните?

– Да-да, что-то такое припоминаю. И что Анкудинова?

– Плачет. Говорит, у нее только что в «Гостинке» сумку порезали и кошелек украли.

– Это, конечно, очень печальная история, – равнодушно констатировал замполич. – Только мы-то здесь с какого боку?

– У нее в кошельке брелок с КТС хранился, – пояснил Лоскутков.

– Что, опять?! Это ж у нас какой по счету ноги сделал? Третий?

– Четвертый. Но не в этом дело. Понимаете, он работает!

– Кто работает?

– Сигнал от него идет. Вполне себе устойчивый. И именно из района «Гостинки».

– Ничего не понимаю. А ну-ка, пошли!

Замполич поднялся и с самым решительным видом двинул в оперскую. Коля и Тарас, переглянувшись, обреченно последовали за ним. Обреченно, поскольку в своем стремлении «порулить» Кульчицкий был непредсказуем и страшен…

– …Вот, Олег Семёнович, видите? – Лоскутков взглядом показал на электронную карту города, в центре которой статически мигала красная точка. – По-прежнему в районе «Гостинки».

– Интересно-интересно! – пробормотал Кульчицкий и, добавив металла голосу, зычно приказал: – Значит, так, слушай мою команду: Вучетич, Джамалов – на выезд!

– Я, конечно, дико извиняюсь, – весьма нахально отозвался на сей призыв Вучетич, – но вообще-то я сегодня с ночи. И в данный момент у меня законный отсыпной.

– В таком случае что ты делаешь в конторе? Езжай, отсыпайся.

– И рад бы, да не могу. Приказ.

– Какой еще приказ? – Выражение лица Олега Семёновича в данный момент свидетельствовало о крайней степени недовольства.

– Приказ Андрея Ивановича. Через час мы с Натальей и с видеокамерой должны выдвигаться в Парголово. А за неисполнение приказа, сами знаете, что бывает.

– Хорошо, допустим. Тогда…

Замполич обвел глазами комнату.

– Не-не, я тоже не могу! – отчаянно замахал руками Тарас. – У меня тоже приказ. И тоже от Андрея Ивановича. К шести часам подготовить материалы по Ожигину. Для передачи в УБЭП.

– Ну знаете ли!!! – взвился Кульчицкий, охреневший от столь наглого проявления открытого саботажа.

– Олег Семёнович, давайте я вместо Тараса поеду? – гася страсти, неожиданно для всех предложила Прилепина. – У меня сейчас все равно никакой особой работы нет.

Страдальческое лицо замполича смягчилось:

– Лично я не возражаю. В общем, так: Ольга Николаевна, Ильдар, – срочно выезжайте на «Гостинку» и разберитесь на месте, что там за чудеса происходят. И учтите, брелок хорошо бы отыскать. На этих потерпевших не напасешься. А он, ко всему прочему, денег стоит. Николай, что с сигналом?

– По-прежнему устойчив. Если и перемещается, то лишь в пределах универмага.

– Отлично! – Кульчицкий покровительственно потрепал стажера по плечу. – Приказ: никуда от пульта не отлучаться, будешь ориентировать коллег. Всё, с Богом! Ильдар, ты – старший.

– Благодарю за доверие, – мрачно откликнулся Джамалов.

– Да, как приедете, определитесь на местности и сразу мне отзвонитесь. Ясно?

– Яснее некуда.

– Да, может, вам на всякий случай оружие взять?

– Обойдемся. На кого охотиться-то? Поехали, Ольга.

Джамалов и Прилепина ушли. Олег Семёнович еще какое-то время понаблюдал за огоньком на карте, но тут его снова осенило, и с криком: «При возникновении любой нештатной ситуации докладывать мне лично!» – он бросился догонять наноопергруппу «гоблинов».

– Старик дорвался до помидоров, – усмехнулся Тарас, возвращаясь за компьютер и разворачивая страничку «Вконтакте».

– Чего? – не догнал Лоскутков.

– Я говорю, любит Олег Семёнович постоять у штурвала. Сразу такая стать, такая породистость в осанке. А голос-то, голос! Наполеон! Маршал Жуков! Жириновский!.. А что, Мыкола, согласись, классно я их развел?

– В каком смысле развел?

– Да в таком, что бумагу для ОБЭП я с утра сделал. И даже отправил. Просто мне дико неохота было на «Гостинку» подрываться.

– Ну ты и жучара! – неодобрительно покачал головой Вучетич.

– Просто не люблю я эту Анкудинову, дура она редкостная, – взялся оправдываться Тарас. – И вообще, не хочу на банкет опаздывать. – Шевченко блаженно зажмурился. – Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган.

– А чего тебя Кульчицкий к себе тягал? Неужто в сексоты вербовал?

– Ой, блин! Лучше не спрашивай. Совсем Семёныч умом тронулся. После курсов своих, психологических, – скривился Шевченко и, неприятно вспомнив про «ответственнейшее» поручение, вполголоса бормоча, попробовал покатать под языком рифмы для торжественной оды: – «Работа их сплошной надрыв – скромнее нету кадровы́х… Не… Лажа… На службе они постоянно бодры – дел личных на страже стоят здесь кадры́… Бобры?.. Добры?.. Во!.. Гаврилу бросили на кадры. Гаврила кадрами рулил… Но большей частию дебил… Тьфу! Идиотство какое-то!..»

* * *

В цикле «Петербургских повестей» классик русской литературы Николай Васильевич Гоголь подметил, что к двум часам дня на Невском проспекте «уменьшается число гувернеров, педагогов и детей: они наконец вытесняются нежными их родителями, идущими под руку со своими пестрыми, разноцветными, слабонервными подругами». После чего «мало-помалу присоединяются к их обществу все, окончившие довольно важные домашние занятия». Здесь следует заметить, что в наши дни расклад дефилирующих «по главной улице с оркестром» приблизительно такой же. С той лишь разницей, что к вышеназванной категории гуляющих ныне присоединяются многочисленные туристы и чуть менее многочисленные, но зато куда как более организованные воры-карманники. К слову, ошибочно мнение, что в роли «щипачей», «ширмачей» и прочей узкопрофессиональной нечисти выступают преимущественно гости культурной столицы из ближнего зарубежья. Ничего подобного! Разрабатывать эту неиссякаемую золотую жилу залетным чужакам местные мазурики не позволяли, не позволяют и не будут позволять впредь. Ибо, как устами своего героя сказал еще один классик, на этот раз уже литературы российской: «Это наша корова, и мы ее будем доить!»

– …Вот ты постоянно таскаешь бумажник в заднем кармане. Что крайне опрометчиво с твоей стороны.

Ильдар и Ольга подходили к «Гостиному Двору»: на дорогах в эту пору было не протолкнуться, так что они решили прогуляться пешком. Благо от конспиративной квартиры до Невского каких-то пятнадцать минут неспешного хода. По пути Прилепина, по просьбе коллеги, посвящала его в тонкости и нюансы непростого «карманного» ремесла.

– Бумажник следует носить только в переднем кармане. На воровском жаргоне задний так и называется: «чужой карман». – В интонации Ольги слышались назидательно-учительские нотки. – Хотя… – Прилепина бросила взгляд на литую, накачанную фигуру Ильдара. – Как раз таки в твой карман лично я бы на их месте лезть не рискнула. Иначе может статься накладно.

Джамалов довольно хмыкнул, явно польщенный комплиментом.

– Получается, в этом плане «Гостинка» наиболее опасное место?

– Опасное, – подтвердила Ольга. – Но не самое. К примеру, шансы лишиться наличности на выходе из метро «Канал Грибоедова» на порядок выше.

– Почему именно там?

– Это очень популярная, достаточно большая станция с очень узким выходом. Соответственно, людей много, потоки сжимаются. Так что с точки зрения карманников – это оптимальное место. К слову, там «банкует» твой земляк, некто Мирза. Не слыхал про такого?

– Нет. А кто это?

– Карманник минимум с двадцатилетним стажем. Сейчас ему уже под пятьдесят, и на «Грибанале» его знают все: от милиционера до потерпевшего. По разным подсчетам в подчинении у Мирзы находится 20–30 человек.

– Что значит в подчинении?

– Сам он больше не ворует, лишь организовывает и контролирует процесс.

– Типа менеджера? – сыронизировал Джамалов.

– Вроде того.

– То есть сидит на голом окладе?

– Ну, не таком уж и голом, – возразила Прилепина. – Суди сам: в метро карманные воры собираются в группы по 5–6 человек. Ежедневно на «линию» выходят и работают сразу несколько таких групп. Причем орудуют по-стахановски и, если требуется, могут остаться сверхурочно. Скажем так: никто из них не уйдет, пока не добудет минимум сотню долларов. А теперь помножим воров на доллары, а все вместе на 365 дней и в итоге получим цифру, мягко говоря, бешеную.

– Однако! – присвистнул Ильдар.

– Вот именно. А когда на кону такой куш, отбить желание воровать вряд ли удастся… Вон, смотри, Ильдар! Это не она?

– Она самая и есть, – подтвердил Джамалов, вглядываясь в сгорбленную фигуру женщины, сидящей на каменной скамеечке рядом с остановкой общественного транспорта. – А как ты догадалась? Ты же ее ни разу не видела?

– Все потерпевшие выглядят одинаково, – грустно усмехнулась Ольга…

…Вера Павловна Анкудинова оказалась не старой еще женщиной приятной глазу полноты. Даже затрапезного вида ширпотребное китайское платье с расползшимися по некогда алому шелку облезлыми драконами отнюдь не портило общего впечатления, а напротив, выгодно подчеркивало все жизненно важные выпуклости и впадины. И только красные от недавних слез глаза, вкупе со взглядом – тяжелым, настороженным, – выдавали в ней человека, которого окончательно достала и эта жизнь в целом, и все ее составляющие в частности.

Около года назад Анкудинова выступила свидетелем обвинения по делу маньяка Ерина, на счету которого числилась серия из четырех изнасилований, совершенных на территории лесопарка Сосновка. Ерину светил полновесный десятерик, но самый гуманный в мире суд приговорил его лишь к принудительному содержанию в психиатрическом стационаре. Откуда тот благополучно сбежал восемь месяцев спустя. А еще через две недели Веру Павловну разбудил ночной телефонный звонок от шизанутого «крестника», в котором Ерин доверительно сообщил о том, что, будучи плененным пышными формами Веры Павловны, кои имел счастье созерцать на судебных слушаниях, он приложит все усилия, дабы со временем встретиться с их (форм) обладательницей в интимно-романтичной обстановке. Хотя бы в том же самом парке Сосновка, в котором Анкудинова так любит прогуливаться со своим королевским пудельком. По кличке Беня.

Звонок этот стоил Вере Павловне сердечного приступа и месячного лечения в кардиологической клинике. После чего, в связи с поступающими в адрес свидетеля телефонными звонками с угрозами физической расправы, в отношении Анкудиновой было вынесено постановление о применении мер безопасности. Точнее, мера на данном этапе предусматривалась пока только одна. Проходящая в служебной инструкции по 5-му подпункту 2-го параграфа и поименованная как «Выдача индивидуальных средств связи и оповещения об опасности».

– …Здравствуйте, Вера Павловна, вот и мы.

– Здравствуйте, молодые люди, – печально приветствовала «гоблинов» Анкудинова и молча продемонстрировала разрезанную по днищу сумку. – Видите, что творится? Среди бела дня. В самом центре города. Кошмар, правда?

– Да, это он, – сухо подтвердил Джамалов. – Что ж вы, Вера Павловна, казенное имущество в кошельке таскаете?

Та в ответ принялась жалобно оправдываться:

– Я… я… наоборот, думала, что самое надежное место. Я ведь в своей жизни, верите, нет, еще ни разу, ни одного кошелечка не потеряла. Правду люди говорят: и на старуху бывает проруха. Бог-то с ними, с деньгами, там рублей восемьсот было, не больше. А вот с брелочком с вашим… Подвела я вас, ох, подвела.

– Ильдар, вы тут с Верой Павловной посидите минуточку. А я сейчас попробую дозвониться до одного человека.

Ольга отошла в сторону и, порывшись в мобильной записной книжке, набрала искомый номер. Который в своей еще такой совсем недавней другой жизни порою набирала по службе по нескольку раз на дню…

– …Степан? Привет! Узнал?

– Олька, ты? Какими судьбами, красавица? – ворвался в эфир радостно-возбужденный голос бывшего коллеги Прилепиной по службе в «карманном» отделе.

– Да вот, возникла необходимость.

– А просто так, без необходимости, что, старым друзьям уже не позвонить?

– Да ладно тебе, Стёпка, ты же знаешь как я тебя люблю. Ну что, как там у вас дела? Как служба?

– Это не служба – это наказание божие за грехи наши. Так что, ты очень правильно сделала, что перевелась.

– Всё так плохо?

– Помнишь присказку Золотова? «Подъем! – сказал котенок, когда его понесли топить». Так вот, у нас теперь команда «Подъем» звучит по нескольку раз на дню. Ладно, подробности при личной встрече. Что там у тебя за необходимость?

– Ты не в курсе, кто из наших тихарей сегодня на Невском трудился?

– Так я и трудился. Час назад как вернулся.

– О, это я удачно набрала! Слушай, ты в «Гостинку» заглядывал?

– Заскакивал. Но сегодня так, больше для порядку.

– Из «мойщиков» кого видел?

– Бабу Дусю видел. Эсмеральду. Ну и Шмага со своими там терся. Куды без него?

– Шмага? Его что, до сих пор не посадили?

– Как же, посадишь его. Практически живой памятник. Карманной тяге.

– Спасибо, Стёпа, поняла.

– А у тебя там что, обули кого?

– Ага.

– Ну, тогда точно нужно Шмагу трясти. Хочешь, могу подскочить-помочь?

– Не стоит, сама справлюсь. Всё, целую тебя. Всем нашим большой привет.

Ольга убрала телефон и, вернувшись к своим, уточнила у Анкудиновой:

– Вера Павловна, вы сейчас не очень спешите?

– Отспешилась уже, – тяжело вздохнула та. – У меня ведь даже на проезд денег не осталось. Всё до копеечки утащили, паразиты. Вот сижу жду, когда дочка за мной приедет.

– Тогда никуда с этой скамеечки не уходите и обязательно дождитесь нас. Хорошо?

– Хорошо.

Прилепина кивнула Ильдару: дескать, пошли, есть идея.

И они направились в некогда самый крупный и известный петербургско-петроградско-ленинградско-петербургский магазин. Который в наши дни ощутимо потерял в статусе и теперь является всего лишь одним из. Из многочисленных и простому смертному ценонедоступных городских мегабутиков…

…Шмагу отыскали в открытой летней кафешке, стихийно развернутой в том месте, где знаменитая «галера»[18] под углом в девяносто градусов резко сворачивает с Садовой на Невскую линию. В гордом одиночестве он сидел за самым козырным столиком с видом на здание Думы и, покуривая, потягивал кофеек. Не такой как у прочих, не-ВИП посетителей (растворимый, из банки), а натуральный, заварной.

То был мрачный, шкафоподобный тип в дорогом стильном костюме с большим количеством перстней на пальцах обеих рук. Но не на цацки, а именно на сами пальцы в первую очередь обратил внимание Джамалов. Были они длинные, ухоженные как у женщины и резко диссонировали с остальными, словно бы грубо вытесанными, частями тела.

«Наверное, все профессиональные карманники столь трепетно относятся к своим рукам. Всё равно как хирурги к своему инструменту», – подумал Ильдар. Но тут же вспомнил слова Прилепиной о том, что в подавляющем большинстве случаев «щипачи» берут отнюдь не ловкостью, а исключительной наглостью и совершеннейшим знанием психологии обывателя.

– Ба, какие люди! – расплылся в приторной улыбке Шмага. – Иоланта Николаевна! Вот уж сюрприз так сюрприз! А слухи ходили, что вы нас покинули. Чуть ли не в ФСБ перевелись.

– Ну что вы, Владимир! Разве я могу вас покинуть? – изобразила на лице неменьшую радость от встречи Ольга.

– Присаживайтесь. Кофейку? Зиночка, еще кофе принеси!

– Два кофе, – поправила Прилепина, садясь напротив. – Знакомьтесь, это мой коллега. Его зовут Ильдар.

Шмага настороженно покосился на незнакомца и с легкой неприятцей в голосе буркнул:

– Очень приятно. Зина, ту кофе!

– Я вас покину ненадолго. Отойду, позвоню Кольке. Узнаю, что там у нас с сигналом, – шепнул на ухо Ольге Джамалов.

– Да-да, конечно, – одними губами показала та. После чего обернулась к Шмаге, снова наградив карманника искусственно-лучезарной улыбкой. Потому как кашу маслом не испортишь.

– Как жизнь, Володя?

– Э-эх, Иоланта Николаевна! Да разве это жизнь? Так, жалкое подобие.

– Ну, не знаю, не знаю. Выглядите очень неплохо.

– Вы мне льстите. На самом деле я – полная развалина. Как в том анекдоте, знаете? – Барменша Зиночка оперативно поставила перед ними две чашки дымящегося эспрессо и молча удалилась. – Так вот, объявление на заборе: «Пропала собака. Особые приметы: один глаз, хромает на одну лапу, одно ухо надкушено, другого нет, на морде шрамы. Отзывается на кличку Счастливчик».

– Смешно, – вежливо улыбнулась Ольга, скосив глаза в сторону говорящего по телефону Джамалова. Тот в ответ показал ей взглядом: дескать, сигнал с КТС по-прежнему устойчив и по-прежнему где-то рядом. – Володя! – попросила она, поднимаясь. – Можно вас на минуточку?

– Всегда пожалуйста, – кивнул Шмага, вставая следом.

Они подошли к тому месту, где, нетерпеливо переминаясь, ждал Ильдар, и Прилепина указала рукой на фигурку сидящей на гранитной скамеечке потерпевшей гражданки Анкудиновой.

– Володя, видите вон ту женщину?

– Допустим.

– Полтора часа назад здесь, в универмаге, у нее порезали сумку и вытащили кошелек.

– Неужели? Ай-ай-ай, какое горе! – закатил глаза Шмага. – И много денег?

– Восемьсот рублей.

– Серьезная сумма. Как же она решилась такие деньжищи при себе носить?

– Помимо денег в кошельке лежала одна вещь. Человек, который подмахнул кошелек, судя по всему, не разобрался в ее предназначении. Однако вещь эту не скинул и в данный момент держит при себе.

– А вещь эта, часом, не блестящая? – вроде бы серьезно уточнил Шмага.

– Металлическая, серебристого цвета, – подтвердила Прилепина.

– Так это, наверное, сорока!

– Кто такой «Сорока»? – удивилась Ольга. – Что-то я не припомню такого погоняла?

Шмага расхохотался:

– Фу-у, Иоланта Николаевна! Ну что за жаргон? Сорока – это птичка такая. Она вечно хватает всё блестящее и тащит к себе в гнездо. Разве вам мама в детстве «Юный натуралист» не выписывала?

Не вынесший столь откровенного глумления «вспыльчивый горец» Джамалов молниеносно закипел и схватил Шмагу за лацкан хьюго-боссовского пиджака:

– Слушай, ты! С тобой по-хорошему говорят. А ты, похоже, только по-плохому привык?

– Руки убери! Я сказал, руки убери! – прорычал Шмага, недобро напрягшись.

– Иначе что? – с вызовом поинтересовался Ильдар.

– Ты, чурка, никак конфликта ищешь?

Мужчины, набычившись, в упор глядели друг на друга, обмениваясь враждебными взглядами. Не желающий уступать Джамалов продолжал сминать в своем кулаке твидовую ткань одеяния соперника. В следующий момент из-за колонн неслышно выпрыгнули двое бесцветных крепких парней. В мгновение ока они очутились за спиной Ильдара, и вспыхнувшая буквально на ровном месте конфликтная ситуация приняла совсем уже скверный оборот.

– Так, спокойно, мальчики! Брек! – вклинилась меж ними Ольга. – Ильдар, отпусти человека!

– Нет, ты кого чуркой назвал, а?! – не унимался оперативник.

– Ильдар! – настойчиво повторила Ольга. – Пойди, сядь, пожалуйста. Там твой кофе остывает. – Джамалов, наступая на горло собственной гордости, опустил руку и нехотя поплелся к столику. – Извините, Владимир. Просто мой коллега немного вспыльчив.

– Я это заметил, – с ленцой в голосе сказал Шмага. Сделав вид, что потерял интерес к конфликту, он кивнул своим, дабы те исчезли. – Ладно, вернемся к нашему разговору. Как я понимаю, пропавшая вещица серебристого цвета лично вам, Иоланта Николаевна, дорога как память?

– Вы правильно поняли, Володя. Этот брелок мне очень нужен.

– Ну хорошо. Только ради ваших красивых глаз, – помедлив, ответил тот. – Попробую что-то узнать. – Шмага, подорвавшись, нагнал уходящих парней, о чем-то пошептался и, получив в ответ утвердительный кивок, вернулся к Ольге. – Придется немного подождать. Минут пять, не больше.

– Не вопрос.

– Вот и славно. Ну, про мою жизнь вы спросили. А у вас как дела, разлюбезная Иоланта Николаевна?

– Да как вам сказать, Володя? Живу хуже, чем все, но лучше, чем некоторые.

– Так вы действительно ушли из «карманного»? Ладно, не хотите отвечать, не надо. Тогда, может быть, еще один анекдот? И тоже за жизнь? Короче… Идет мужик по лесу. Видит – в дереве дупло, здоровое такое. Подошел он к дереву, пихнул руку в дупло. Высовывает – нет руки! Он, естественно, охренел. Сунул другую руку, вытаскивает – тоже нет! Тогда он башку в дупло сует и кричит: «Эй! Вам там что, блядь, делать всем не хуй!» К слову, Иоланта Николаевна, искренне советую рассказать этот анекдот вашему джигиту. Дабы он норов свой, чуркестанский, в узде держал. И не сувался в каждое встреченное малознакомое дупло.

– Помнится, Володя, ранее вы не были замечены в шовинизме, – заметила Прилепина. – И команду единомышленников ранее подбирали, как это принято было говорить, по интернациональному признаку.

– Всё течет, всё меняется, – неопределенно объяснил Шмага. – Старею. Надеюсь, становлюсь мудрее.

– А может, таким образом вы всего лишь неосознанно экстраполируете свою нелюбовь к одному конкретному человеку на всех прочих его соплеменников?

– К какому такому человеку? – насторожился собеседник.

– К Мирзе.

– А при чем здесь Мирза?!! Нам с ним делить нечего. И раньше, и уж тем более теперь!

Шмага произнес эти слова с такой поспешностью и со столь наигранным недоумением, что Прилепиной сразу сделалось ясно: своим, абсолютно случайно, вброшенным предположением она, сама того не желая, наступила Владимиру на больную мозоль. Тут, на счастье, на «галеру» невесть откуда выкатился пацаненок лет четырнадцати, в надвинутом по самые глаза капюшоне «кенгурухи», и выжидательно уставился на них.

– О, а вот и Шурик! – обрадовался переводу темы Шмага. – Демонстрируй! – Пацаненок молча разжал кулак, и Ольга облегченно выдохнула: на чумазой ладошке лежал брелок с КТС. – Эта вещица?

– Да!

– Отдай тете, – приказал Шмага, и малолетний карманник безропотно протянул Прилепиной брелок. – А теперь брысь отсюда!

Пацаненок мгновенно ретировался. Словно бы его и не было вовсе.

– Иоланта Николаевна, вы удовлетворены?

– Почти.

– Не понял? – удивленно выпучился на нее Шмага.

– Раз уж вы проявили такое благородство, будьте последовательны.

– Это вы о чем?

– Я о восьмистах рублях.

– Однако! – зашелся в хохоте Владимир. – Вот за что я ментов уважаю, так это за их наглость. Потому как сам такой. – Он вынул из кармана бумажник и протянул Прилепиной тысячную бумажку. – Вот, забирайте и уходите. Хватит дискредитировать меня в глазах мировой общественности.

– Спасибо, Володя! – а вот на этот раз абсолютно искренне улыбнулась Ольга. – Я всегда знала, что в душе вы – рыцарь! Всего доброго… Пойдем, Ильдар.

Прилепина и оскорбленный до глубины души и кончиков пальцев «джигит» двинулись было к лестнице. Но тут Ольга, что-то вспомнив, притормозила и судорожно принялась рыться в сумочке.

– Сдача! – пояснила она, возвращаясь и выкладывая на столик две сотни.

– Ну что вы, право! Какие могут быть счеты между своими! – ухмыльнулся Шмага, но деньги принял.

С удовольствием провожая взглядом удаляющуюся фигурку Прилепиной, он вздохнул невольно и произнес восторженно:

– Ах, какая женщина! Вот кого бы я с удовольствием поимел…

– …Этот Владимир, он, вообще, кто? Главный вор? – мрачно спросил Ильдар, придерживая дверь и пропуская Ольгу на выход.

– Главный, но с некоторых пор не вор. Вернее, вор по статусу, но по карманам сам больше не лазает.

– То бишь еще один менеджер?

– Именно так. У карманных воров, как у детей лейтенанта Шмидта, тоже что-то вроде своей конвенции. Так вот, Шмага последние годы курирует «Гостинку». Следит за порядком, чтоб залетные воры не наглели. Улаживает конфликты. Решает вопросы с милицией.

– Понятно. «Я по этому берегу хожу – никого не трогаю, а мой брат по тому – там никого не трогает». М-да, и ворью без начальства не обойтись. А чего? Сытая должность: одни рискуют, другие – с них получают.

– Шмага до этой должности честно дослужился, – взялась разъяснить Ольга. – Если это слово в данном случае вообще уместно. Он раньше в общественном транспорте шерстил. И как шерстил! В первую очередь вежливостью брал: наступит, к примеру, на ногу или толкнет кого-то, тут же извинится, но при этом по всем карманам успеет пошарить. Даму деликатно вперед пропустит, еще и ручку подаст, поможет на подножку подняться, а сам в это время…

– Ты с таким трепетом о них рассказываешь! Словно бы не о ворах речь, а, минимум, о деятелях культуры.

Прилепина слегка смутилась:

– Да нет, никакой это не трепет. Просто… Понимаешь, Ильдар, карманники – они все-таки не убийцы, не отморозки полные. В чем, кстати, ты только что сам смог убедиться… Конечно, неприятно лишиться кошелька. Но деньги – они всего лишь деньги. Не здоровье, не жизнь. Кража – все-таки не агрессия, она не влечет за собой какие-то необратимые последствия. Да, неприятно, да, обидно. Но в конечном итоге – поправимо.

– Я, блин, сейчас просто расплачусь от умиления по отношению к этим милым ребятам, – пробурчал Джамалов. – Всё равно, зря ты меня остановила. Там, наверху. Надо было этому уроду лицо набить.

– Да ты что?!! – притормозила в изумлении Ольга. – Даже не думай! Видел какая у Шмаги охрана?!! Ткнули бы в бочину шилом или бритвой по лицу, и потом ищи-свищи их. Карманники, они только с виду такие тихони. А если их задеть или припереть к стенке… У моего бывшего шефа все руки в шрамах от бритв. Мы ведь на задержания всегда сами, без ОМОНа ходим. Вернее, ходили.

Ильдар уважительно посмотрел на Прилепину и покачал головой:

– А ты отчаянная, Ольга Николаевна!

– Брось. На самом деле я – трусиха страшная. Просто Шмагу хорошо знаю: он на женщину ни руку, ни бритву не поднимет. Джентльмен!..

Парголово,

4 августа 2009 года,

вторник, 21:20 мск

Праздничная вечеринка по случаю крестин сына лейб-гвардии «гоблинского» не полка, но взвода перешла, наконец, в долгожданную стадию подлинного разгуляева. Около девяти вечера Анечка в последний раз покормила раскапризничавшегося дитятю, после чего свекровь, получив целых ворох инструкций и указаний, понесла ребенка домой – укладывать. Вслед за ними из кабака потихонечку потянулись прочие приглашенные «возрастные» родственники. В результате в зале постепенно осталась лишь самая стойкая молодежь из числа консерваторских друзей супруга и еще более стойкие представители милицейской службы супруги. Атмосферу тут же затянуло густой пеленой табачного дыма (при имениннике приходилось бегать на улицу), голоса загремели на несколько тонов громче и звонче. Одна часть народа пустилась в пляс, а другая – с удвоенной энергией налегла на спиртное. Тем более что Анечкин муж Веня, поначалу решивший было затихарить последний ящик водки для последующих семейных праздников, позволил себе немного расслабиться. А расслабившись, опрометчиво сдал местоположение схрона с НЗ Грише Холину. И тот, как водится, подобного шанса не упустил.

Пребывая в статусе кормящей матери, Анечка к спиртному, равно как к всевозможным разносолам и вкусностям, не прикладывалась. Ей и без того было и тепло, и радостно. Да что там! Она просто-таки светилась от счастья. Обычно так происходит, когда у женщины есть не просто любимый, но еще и любящий мужчина. Так вот у Анечки, что огромная редкость по нашим временам, они были. И – что еще бо́льшая редкость! – были они едины в одном лице. В лице обожаемого ею мужа Вени…

…Анечка с детства была болезненно честолюбива. Редкая четверка, появлявшаяся в ее дневнике, а позднее и в зачетке, воспринималась как вселенская катастрофа. Мать, поначалу гордившаяся ее успехами, со временем стала смотреть на дочь с каким-то насмешливым сожалением. Она вполне справедливо полагала, что для женщины учеба и карьера – не самое главное в жизни. Сама она после гибели Анечкиного отца, водителя-дальнобойщика, долго не горевала. Друзья и сожители мелькали в ее жизни как стеклышки в калейдоскопе. Мать легко сходилась с мужчинами и еще легче расходилась, но при этом каким-то образом умудрялась оставаться со всеми в теплых, дружеских отношениях. И если в доме случалась авария, всегда находился какой-нибудь Петя, Вася или Коля, готовый по первому зову бывшей пассии прибить полочку, починить сливной бачок или законопатить окна на зиму.

В отличие от матери настоящих друзей у Анечки не было. Нет, конечно, полным изгоем она не была: ее, как старосту и бесперебойного поставщика сделанных домашних заданий, постоянно приглашали на дни рождения, на вечеринки, в походы. Но там Анечка, как правило, чувствовала себя неуютно, возможно, потому, что представители противоположного пола не проявляли к ней особого «мужского» интереса. И вовсе не потому, что она выглядела безнадежной дурнушкой. Напротив, была Анечка очень даже миловидной девушкой, с густой шапкой шелковистых вьющихся волос и с не по годам развитой девичьей грудью. Да и с нарядами, что в наши дни немаловажно, проблем у нее никогда не возникало: мать, служившая на Балтийской таможне, мешками таскала с работы конфискат, так что Анечка всегда щеголяла в модных фирменных вещах. Скорее всего, причина мужского равнодушия крылась в другом: Анечка была девушкой чересчур правильной и оттого немного пресной. А народная мудрость: «Как много девушек хороших, но тянет всё же на плохих» – она ведь не на пустом месте появилась.

После школы Анечка без особого, как ей показалось, напряга поступила на юридический факультет СПбГУ. Вот только ларчик в данном случае открывался хотя и просто, но все-таки несколько иначе. Но, зная трепетную и ранимую натуру дочери, мать не стала посвящать ее в подобные нюансы. Последние заключались в известной лишь посвященным разнице между обучением на бюджетной и на платной основе. Так вот, если во втором случае оплата за вузовские корочки равными долями выплачивается в течение всех пяти лет обучения, то в первом – вся сумма целиком и негласно заносится «куда надо». Анечкина мама, получившая к тому времени за пятнадцать лет беспорочной службы звание «Заслуженный таможенник Российской Федерации», о географических координатах заветного «куда надо» была осведомлена неплохо, а потому вовремя подсуетилась. В итоге ребенок получил престижное «президентское» образование и, снова по протекции матери, устроился на должность аттестованного сотрудника в секретариат штаба ГУВД. К слову, предел мечтаний выпускниц учебных заведений системы МВД.

Вот только служба в штабе на деле оказалась невыносимо скучной. Стоило тратить пять лет юной, а потому самой распрекрасной, по мнению очевидцев, жизни, чтобы потом, ежеденно по восемь часов, сидеть за столом, перекладывая и подшивая бесконечные бумажки. И это с красным-то дипломом! Мать Анечкиных претензий не понимала и не принимала, искренне считая штаб ГУВД идеальным местом для поиска идеального супруга. Но, увы! В этой тихой бюрократической заводи «чертей» априори не водилось. А «не-черти», то бишь окружающие штабные мужики, Анечку отчего-то раздражали. В первую очередь, раздражали чисто визуально: все с пузиками, здоровые такие, мордоватые и одинаковые, с барсетками. И, тем не менее, при всех своих габаритах, апломбах и парфюмах – рыхлые. И телом, и нутром. О последнем Анечка в силу своего гомеопатического жизненного опыта доподлинно знать не могла, но догадывалась. Догадывалась исключительно по-женски, сугубо интуитивно. Между тем, разочаровавшись и в юриспруденции в целом, и в милиции в частности, Анечка отныне остро мечтала сугубо о двух вещах – о крепкой семье и о ребенке. Словом, сама того не осознавая, она подспудно пришла к тем самым нехитрым житейским истинам, которые когда-то безуспешно пыталась ей привить менее образованная, но зато более мудрая мать. Другое дело, что как риторически говорила обезьяна бородатого анекдота: «Да разве тут замуж выйдешь, когда кругом одни крокодилы?» А потом произошло событие, на первый взгляд незначительное, но, как оказалось позднее, круто изменившее: сначала Анечкино мироощущение, а затем и всю ее дальнейшую жизнь. Впрочем, в столь юном возрасте было бы верхом опрометчивости судить категориями вечности.

Как-то раз, в хаотичных поисках невесть куда запропастившегося купальника, Анечка перерывала содержимое шкафа и случайно наткнулась на картонную коробку, о существовании которой почти забыла. А ведь после смерти бабушки, помнится, она самолично сложила сюда иконы, религиозные книги, фарфоровые фигурки ангелов и прочую утварь – нехитрое бабушкино наследство. Выкинуть то, что мать всегда называла «филиалом церковной лавки», рука не поднялась, вот Анечка тогда и убрала ее с глаз подальше. А теперь с любопытством взялась разглядывать содержимое коробки. Среди множества картонных и новодельных икон здесь была одна достаточно старая. Анечка взяла эту изъеденную по краям жучком доску и вздрогнула, узнав образ, перед которым бабушка чаще всего стояла в церкви. Был в их давнишней семейной жизни такой вот недолгий и безуспешный период, когда бабушка пыталась приобщить к церковным таинствам хотя бы единственную внучку, так как мать, со своими многочисленными служебными и бабьими грехами, в этом плане проходила по разряду абсолютно безнадежных. Ну да не удалось приобщить. А через два года бабушка умерла…

Анечку болезненно кольнуло в груди: ей припомнилось, как на отпевании в маленькой больничной часовенке она с совершенно дикой неприязнью косилась на чужие гробы. Происходящее казалось ей нелепым фарсом: неопрятного вида священник, размахивая кадилом, скороговоркой произносил слова, смысла которых она не понимала. «Зачем, зачем это всё?» – раздраженно бормотала она, глядя на нелепый бумажный венчик, из-за которого восковое лицо бабушки казалось совсем маленьким.

Икона, которую взяла в руки Анечка, была украшена окладом и невелика по размеру, но с нее смотрели те же глаза Христа. «Молитесь, Господь управит», – вспомнила она и, отыскав среди книг молитвослов, открыла на первой подвернувшейся странице. И – вот открыла так открыла! – стала читать «молитву о семье»: «Владычице Преблагословенная, возьми под Свой покров семью мою. Всели в сердца супруга моего и чад наших мир, любовь и непрекословие всему доброму…» Путаясь в незнакомых словах, которые скорее пугали, чем доходили до сердца, Анечка вдруг поймала себя на мысли, что во всем этом присутствует какая-то фальшь. Словно она пытается заключить сделку с Богом, в существование которого не верит. Ощутив это, она впервые пожалела о том, что так яростно сопротивлялась попыткам бабушки приохотить ее к храму. Она отложила икону и стала перебирать книги. Из одной из них, на обложке которой значилось: «Митрополит Антоний Сурожский „О встрече“», торчала засохшая веточка вербы с чудом уцелевшими «котиками». Наверное, Анечка сама сунула ее сюда, когда упаковывала коробку, но сейчас ей хотелось думать, что эту закладку специально для нее оставила бабушка. Раскрыв книгу, она прочитала: «…я много раз после этого обнаруживал, до чего Бог хитер бывает, когда он располагает Свои сети, чтобы поймать рыбу». Фраза показалась ей до такой степени странной, что Анечка полезла в начало книги и с удивлением узнала, что Антоний Сурожский вовсе не ветхозаветный пророк, а человек, родившийся в 1914 году в семье сотрудника русской дипломатической службы. Из любопытства она начала читать первую автобиографическую главу и увлеклась настолько, что за ночь прочитала всю книгу. Многое здесь показалось ей необычным и странным, но слова Антония Сурожского были так убедительны и просты, что им хотелось верить. Так что уже на следующий день, возвращаясь с работы в родное Парголово, Анечка специально сделала крюк и, не без трепета, переступила порог храма. Так состоялось ее первое знакомство с отцом Михаилом. А потом…

Кто-то назовет это мистикой, кто-то посчитает мракобесием. Пусть их. Тем более что факт остается фактом: после такого вот новообращения из атеистов в православие жизнь Анечки постепенно приняла подобие осмысленности, а потом стала и вовсе, что называется, «налаживаться». Впрочем, на самом деле, ничего особо мистического здесь нет. Как сказал один мудрый человек: «Сущность молитвы не в словах, а в желании». Желание предполагает возможность. Возможность придает надежду. «А надежда приумножает силы».

Спустя ровно сто семьдесят пять дней после первого своего прихода в храм (эту цифру она отчего-то высчитала и крепко-накрепко запомнила), Анечка, по служебным делам своим капитально опаздывая в суд, стояла на тротуаре Измайловского проспекта и безуспешно пыталась поймать попутку. Навороченные иномарки со свистом пролетали мимо, а их владельцы не удостаивали даже мимолетным взглядом худенькую русоволосую девушку. Наконец, какая-то ржавая «шестерка» сжалилась над ней и со скрежетом притормозила. Молодой симпатичный водитель распахнул дверцу и молча кивнул на переднее сиденье, сплошь покрытое кошачьей шерстью.

– Куда едем, барышня?

– Мне в суд, на Фонтанку, минут за двадцать успеем? – с мольбой в голосе спросила Анечка.

– Сделаем, – обнадежил водитель. – Садитесь.

Девушка секунду помедлила, потому как подсаживаться в машины к незнакомым молодым людям было не в ее правилах. Однако, заприметив на заднем сиденье машины скрипичный футляр, она и удивилась, и почему-то успокоилась одновременно. После чего смело забралась в салон. (А вы сами когда в последний раз общались с молодым человеком, перевозящим в машине скрипку? Сотрудник «наружки», использующий скрипичный футляр в качестве средства индивидуальной маскировки, естественно, не в счет!)

– Вы как к музыке относитесь?

– Смотря к какой, – пожала плечами Анечка. – В целом положительно.

– Отлично, – кивнул парень, доставая из бардачка аудиодиск. – Тогда поедем не только с ветерком, но и с Бартоком.

В следующую секунду в салоне грянули первые фортепианные раскаты, а водитель «шестерки», нарушая все мыслимые правила дорожного движения, лихо развернулся и полетел к набережной.

Это только теперь, по прошествии многомесячных курсов музыкального ликбеза, Анечка запросто могла перечислить все ключевые произведения из творческого наследия Белы Бартока. А тогда неведомое ей «Варварское аллегро» образца 1911 года поразило ее настолько, что всю недолгую дорогу до суда она потрясенно и отрешенно так и просидела с широко раскрытым ртом. ТАКОЙ! – специфической и вместе с тем потрясающей воображение – музыки ей до сих пор слышать не доводилось.

– Эй, барышня? О чем задумались? – вывел Анечку из состояния ступора веселый и приветливый голос водителя. – Или, может, раздумали судиться-разводиться?

– Ой! – очнулась та и резко покраснела, увидев, что машина, оказывается, уже стоит у подъезда суда. – Спасибо вам большое, вы меня так выручили! Сколько я должна? – Она начала торопливо рыться в кошельке и зачем-то взялась оправдываться: – А в суд я не разводиться приехала. Я сюда по работе. И вообще… я не замужем.

– Да вы не суетитесь так, – улыбнулся парень. – Денег не надо. Вы мне лучше телефончик оставьте.

– В каком смысле?

– В прямом. Мобильный. Или рабочий, если мобильный опасаетесь.

– Нет. Не опасаюсь, – растерянно улыбнулась в ответ Анечка и, еще гуще покраснев, сбивчиво продиктовала номер. Постороннему человеку. Впервые в жизни.

Да что там номер! Уже на следующий день от этого самого постороннего она приняла предложение встретиться и прогуляться. Затем поужинать. Затем сходить на концерт…

Веня буквально очаровал Анечку. В отличие от периодически подкатывающихся на службе штабных кобельков, был он к ней всегда внимателен, искренне интересовался ее успехами, а самое главное – никогда не произносил пошлых, лживых комплиментов. К тому же Веня был талантливым музыкантом, и такое знакомство льстило Анечке в целом и порядком угасшему былому честолюбию ее – в частности. Нет, конечно, она подозревала, что у Веника (так шутливо звали его друзья, с которыми она вскоре познакомилась) была весьма бурная личная жизнь. Несколько раз она случайно оказывалась свидетельницей его телефонных разговоров, носивших, мягко говоря, совсем не деловой характер. Но в общем-то Анечка ни на что глЫбокое с его стороны особо и не рассчитывала, хотя в глубине души все-таки надеялась: а вдруг?.. И вот четыре месяца спустя (а если быть точной – ровно сто двадцать девять дней) это самое «вдруг» действительно случилось. Желание предполагает возможность.

Через два месяца они сыграли свадьбу. А еще через три – купленный в аптеке экспресс-тест на беременность выдал на гора́ две заветные, столь желаемые Анечкой полоски. Третьим, после законного супруга и мамы, человеком, узнавшим о наметившемся «интересном положении», стала начальница секретариата штаба Римма Львовна. (А как вы хотели? На то он и штаб, чтобы дурные вести узнавать первым!) А узнав – предприняла все необходимые меры. А именно, проведав о создании в структуре ГУВД нового подразделения, проявив недюжинную расторопность, добилась перевода Анечки под крыло полковника Жмыха. Естественно, умолчав при этом о грядущей временной нетрудоспособности «очень перспективной сотрудницы». Впрочем, Римму Львовну тоже можно понять: слишком уж «свято» было занимаемое Анечкой место при канцелярии, чтобы держать его незанятым столь долгое количество декретного времени.

Так Анечка влилась в ряды «гоблинов». Странное дело, но на новом месте службы ей понравилось гораздо больше: и люди оказались посимпатичнее, и работа куда как интереснее. Так что вплоть до первых родовых схваток она с немалым энтузиазмом работала «на подхвате», одинаково ответственно выполняя поручения, как связанные с рутиной, так и с разумной долей экстрима. А уж за бесконечные попытки переведения в практическую плоскость некогда полученных ею в университете теоретических знаний среди «гоблинов» и вовсе сложились легенды. Поскольку в теологических спорах, посвященных методикам проведения оперативно-розыскных мероприятий, краснодипломница Анечка порой позволяла себе назидательно-менторские интонации в адрес не только априори снисходительного к беременной сотруднице Мешка, но и самого Павла Андреевич Жмыха. Который, при всей своей отеческой любви к Анечке, до сих пор корил и проклинал себя за то, что столь опрометчиво и непродуманно позволил Римме Львовне себя одурачить. Приняв и в без того невеликий штат девицу. Да еще и, как выяснилось, ограниченно годную…

…Народ в кабаке лихо отплясывал под свежеиспеченный евровидениевский хит белорусского норвежца (или норвежского белоруса?), а любитель исключительно обжимательных «медляков» Тарас Шевченко, медленно прохаживаясь, пытливым оценивающим взглядом осматривал внушительную кучу принесенных гостями даров и подарков. На фоне традиционно-предсказуемых игрушек, безделушек и упаковок с памперсами сиротливым эстетическим особняком отстояла картина маслом, являющая собой портрет Анечки в профиль.

Оценив полотно, в первую очередь на предмет схожести с оригиналом, Тарас поискал глазами в зале Афанасьева и поманил призывно:

– Сергеич, подь сюды!

– Ну чего тебе? – недовольно поинтересовался выдернутый из-за стола оперативный водитель. Вынужденный мораторий на спиртное в данный момент он старательно компенсировал чревоугодием. Что с его застарелой язвенной болезнью было весьма и весьма опрометчиво. Но куда деваться, если всё вокруг так вкусно! «Господи, укрепи!» – Сам подойти уже не в состоянии?

– Твоя работа? Молодец, я твою руку сразу узнал! – льстиво похвалил Шевченко. – Слушай, а ты когда мне Ольгу нарисуешь? Помнишь, ты обещал? Голую нарисовать?

Афанасьев поморщился:

– Голые – бабы в бане. А наша Ольга – женщина.

– Да ладно тебе! Какая, на хрен, разница?

– Большая! – не согласился Борис Сергеевич. – Одна, к примеру, разденется. Смотришь – голая. Значит, баба. А другая разденется. Глядишь – обнаженная! Значит, женщина. Разницу чуешь?.. Опять же, ничего конкретного я тебе не обещал. Я сказал – попробую.

– Ну и чего? Попробовал?

– Кое-какие наброски сделал. Но чувствую – пока не то.

– Знаю я за твое «не то»! Вечно прибедняешься: то красок нужных нет, то вдохновения, то еще че-нить не слава богу.

– Именно так, – согласился Афанасьев. – Краски, правда, недавно появились. А вот вдохновения, настроя нужного, в самом деле пока не было.

– Так иди, жвахни водочки, вот настроение и появится! – не мудрствуя лукаво, предложил Тарас. – В конце концов, все великие художники под этим делом творили. Ван Гог там, Гоген. Правда, они всё больше на абсент налегали.

– Ага, жвахни! Мне еще всю нашу гоп-компанию по домам развозить. Вон, Гришка уже совсем никакой. Да и Наталья, похоже, порядком набралась.

– А ведь точно, – внимательно всмотрелся Шевченко в подругу по оружию. – Никогда Северову раньше такой не видел. Чегой-то она?

– Чего-чего! – пробурчал Афанасьев. – По Мешку сохнет. А он весь вечер вокруг Ольги ошивается. Вон, смотри, опять…

Бравурное, хотя и раздражающее пиликание Рыбака закончилось, эклектично сменившись интимной хрипотцой Леонарда Коэна, и народ мгновенно засуетился в поисках свободных партнерш. Продираясь сквозь танцующие парочки, Андрей медленно, но верно двигался в сторону откровенно скучающей за столом Наташи. Заметив Мешка, та уже воспряла было пьяным духом, но в последний момент замначальника заложил крутой галс и в который раз за сегодняшний вечер пришвартовался возле Прилепиной. Через несколько секунд они воссоединились аккурат на знаковой рефреновой коде «dance me to the end of love».

Северова проводила Ольгу ненавидящим взглядом, ухнула в стоящий рядом чужой пустой фужер лошадиную дозу водки и залпом опрокинула в себя. Этот ее гусарский жест не остался без внимания Тараса. Пробормотав вполголоса: «Она любит выпить! Этим надо воспользоваться!» – он перестал терзать Афанасьева своими искусствоведческими изысками и торопливо подсел к изрядно окосевшей Наталье.

– Пить в одиночку – верный путь к алкоголизму. А женский алкоголизм – штука опасная. Что-то вроде ракетного комплекса «Булава»: никогда не знаешь, на чью голову приземлится.

– Тарас, отвали, а?! – пыхнула перегаром Наташа. – Иди вон, с мужским алкоголизмом выпей. С Холиным. Пока он окончательно не вышел в астрал.

– Не, с Гришкой не хочу. С тем, кому нечего скрывать, пить неинтересно. – Шевченко отыскал свободную рюмку и плеснул себе: не символически, но и не перебарщивая. – Красивая пара, правда?

– Чего?

– Я говорю, Мешок с Виолой хорошо вместе смотрятся.

– А зачем ты мне это говоришь? – почти ненавидяще вперилась в него Северова.

– Просто так. Думал, тебе любопытно знать мое частное мнение.

– Мне по фигу твое частное мнение! Равно: как и на каком фоне хорошо смотрится замначальника отдела. Ясно?

– Ясно, – делано равнодушно пожал плечами Шевченко и выпил в одиночестве. – Натах, а хочешь, я щас выключу эту шарманку?

– Мне всё равно.

– Спокойствие, только спокойствие. Сейчас всё будет.

Тарас поднялся, чутка покачиваясь, прошествовал к магнитофону и, красноречиво взглянув на Наталью, втопил кнопку «Стоп». Танцующий народ, выражая лютое свое недовольство, загудел растревоженным ульем. Шевченко выждал паузу, изобразил подобие некоего, якобы призывающего к тишине, жеста и громогласно объявил:

– Граждане, минуточку внимания! Мне кажется, пришла пора прервать эти грязные танцы-обжиманцы и обратиться к великому. Веник, ты свою скрыпочку захватил? Мы ведь тебя предупреждали!

– Может, не сто́ит? А, братцы?! – смутился хмельной Веня и виновато посмотрел на сидящую по правую руку супругу, явно ища поддержки. Однако Анечка, напротив, зарделась от удовольствия. Ей было приятно, что коллеги столь высоко ценят таланты мужа.

– Сто́ит, еще как сто́ит! – с жаром затараторил Шевченко. – Давай, композитор, изобрази. Только Баха, Шульберта и прочую подобную тягомотину не надо. Сыграй лучше нашу… Ну же, Веня! – Тарас перешел на блатную интонацию Розенбаума: «Не ломайся, не рассказывай нам майсы, помнишь, Веня, как в Херсоне мы давали изумительный гастроль?»

Делать нечего. Веня неохотно оставил свою Анечку, подхватил лежащий на подоконнике скрипичный футляр и аккуратно достал из него инструмент. Сразу успокоившийся народ, готовясь внимать высокому, поспешил занять свои места. Владельцы фотоаппаратов расчехлили оные, а все это время практически не расстававшийся с видеокамерой Вучетич, растолкав всех, переместился на самую козырную позицию, бесцеремонно согнав с нее полковника Жмыха. В кабаке – оно как в бане: все равны. Но те, кто с камерами, – равнее прочих.

– Ну как? Я молодец? – гордо вопросил Шевченко, возвращаясь и занимая место рядом с Натальей. – Согласись, хитро я всё устроил?

– Угу, хитрожопо.

– Фи, Наташа! Это же моветон! И вообще: с тебя за смекалку – поцелуй.

– Я тебя поцелую, – мрачно пообещала Северова. – Потом. Если…

В этот момент взгляд Наташи невольно зафиксировал приветливо воркующих напротив Ольгу и Мешка. Изменившись в лице, она быстро обернулась к Тарасу и, притянув его голову обеими руками, с какой-то вампирской страстью впилась ему в губы. Поцелуй получился весьма и весьма. Так что народ потихонечку начал удивленно переглядываться и шушукаться по углам. Но тут Веня очень вовремя взял первые скрипичные аккорды, и лишь тогда Северова позволила себе отпустить на волю прибалдевшего Тараса. Ну никак не ожидавшего столь скоропалительного эффекта от претворения в жизнь расчетливых планов на окончание вечера относительно Наташи.

За весьма недолгий период вынужденного знакомства с коллективом «гоблинов» Веня, тем не менее, успел прекрасно изучить музыкальные пристрастия «крестных отцов». Поэтому он действительно не стал терзать присутствующих на вечеринке милицейских ВИПов классическим репертуаром, а заиграл собственно-изобретенное попурри на темы Френкеля – Мокроусова к кинотрилогии про «Неуловимых мстителей». Здесь было всё одновременно и знакомо, и незнакомо: вышибающие пьяную слезу интонации «Русского поля» перемежались бесшабашным чардашем а-ля Буба Касторский, последний в совершенно немыслимом перескоке перетекал в пронзительную «Вербу-Вербочку», а та в свою очередь, лихо подскочив в самом щемящем месте, оборачивалась залихватской песней Яшки-цыгана.

– Обалдеть! – доверительно склонившись, зашептала Прилепина на ухо Мешку. – Он играет просто потрясающе!

– Что ты! Венька, он ведь настоящий профессионал! Служит в концертном камерном оркестре Санкт-Петербургской консерватории.

– Надо же, а я и не знала!

В помещении кафе висела та самая, которая звенящая, тишина. В какой-то момент внимающий музыке народ был уже на волосок близок к эстетическому экстазу, но затем случился досаднейший облом – на заднем плане, за спинами у слушателей что-то грохотнуло так, что большинство из присутствующих нервно вздрогнули. Источник радиопомех обнаружился быстро: это окончательно набравшийся Гриша Холин, задремав, уронил голову на стол. И тем самым на некоторое время завладел вниманием аудитории, невольно сделавшись центровой фигурой стихийно сложившегося анекдотно-классического перформанса «морда в салате».

– …Виталя, сюда! Сюда смотри! Снимай-снимай! Уликовый момент! – возбужденно зашипел Тарас, азартно потирая руки. – Всё, теперь Гришка точно не отвертится!

Вучетич, усмехаясь, развернул камеру на сто восемьдесят градусов, захватывая видоискателем крупный план с безмятежно спящим, уморительно посапывающим Холиным. Который в очередной раз «не дожил до торта»…

– …Ну, скоро они там? Как бы нам под мостами не зависнуть! – поинтересовался Афанасьев у забирающейся в маршрутку Ольги.

– Сейчас, Борис Сергеевич, уже идут. Вернее, уже несут.

И действительно, через несколько секунд из дверей кабака, матерясь, выкатились Мешечко и Вучетич, поддерживая под руки не вяжущего лыка, контуженного «фугасами» бойца Холина. Они не без труда втянули потерпевшего в салон и, облегченно выдохнув, швырнули тело на диван-сиденье.

От такой встряски Григорий временно пришел в себя, приоткрыл один глаз и, постанывая, спросил:

– Виталя, а ты в курсе, что тот, кто способен разбудить спящего, способен на любую подлость?

– А ты в курсе, что у тебя завтра утром поезд, животное?

– Спокуха! – отозвался Холин и пьяно икнул. – Кондуктор, он не спешит. Потому что кондуктор, он всё понимает!

После того как было произнесено сие с немалым трудом давшееся философское изречение, силы оставили его автора окончательно: Григорий закатил глаз и мгновенно захрапел.

Вучетич брезгливо накрыл пьяное тело курткой и перехватил у сидящего рядом Тараса початую бутылку водки: снять стресс и физическое напряжение. Впрочем, Шевченко особо не возражал, ведь в данный момент на его плече мирно покоилась еще одна спящая голова – голова Наташи Северовой…

* * *

Мешок сел на первую парту, хлопнул дверцей и устало скомандовал Афанасьеву:

– Всё, концерт окончен – скрипки в печку! Давай, Сергеич: сначала отпускное тело домой доставим, а потом уже всех остальных.

– Если с Гришки начинать, большого кругаля получится.

– Нехай будут кругаля. Я хочу как можно скорее избавиться от трупа.

– Типун тебе на язык!

– Ну хорошо. Пусть будет по-толстовски. От «живого трупа». Поехали!

Глава вторая

Лучшее – враг привычного?

Санкт-Петербург,

5 августа 2009 года,

среда, 6:35 мск

«Я сегодня до зари встану…»

По примеру лирического героя советской патриотической песни Мешечко заставил себя подняться неприлично рано. После бурно проведенного вечера, плавно перетекшего в такой же кусочек ночи, подвиг сей дался ему нелегко. Но то был единственный проверенный способ привести себя если не в форму, то хотя бы в подобие оной…

…Примерно с часик Андрей отмокал в ванне, умудрившись даже немного соснуть. Затем поскоблился, выдул пинту растворимого кофе и засобирался по служебным делам, коих на сегодня было запланировано великое множество. Перед уходом он осторожно заглянул в спальню: жена Лера спала в позе «зародыша», что, по версии психоаналитиков, свидетельствует о внутреннем страхе перед жизнью и стремлении укрыться от ее, жизни, трудностей и невзгод. Зная авантюрный и шебутной характер супруги, можно было с уверенностью утверждать, что психоаналитики – такие же шарлатаны от науки, как, к примеру, журналисты от творчества. Последних Андрей отчего-то не переваривал как класс. Из всей отечественной периодики своим вниманием Мешечко удостаивал лишь новостной контент Интернета, журналы «Максим» и «Эсквайр», а также еженедельную газету «Явка с повинной», специализирующуюся на городских криминальных новостях. Из постоянных авторов последней с некоторых пор он особо выделял материалы Льва Цыганова, публикации которого чаще других оказывались яркими и глубокими, вызывая неизменный резонанс. Резонанс, естественно, не общественный (газеты давно перестали быть рупором), а скорее колебательно-раздражающий. Точечно затрагивающий определенные круги. Те круги, которые в теме и к которым, в частности, принадлежал сам Мешечко. Правда, порою в своих статьях Цыганов позволял себе уж слишком неприличное ерничанье, но эта его слабость с лихвою компенсировалась отличным пером и умением четко схватывать суть. Андрей давно хотел познакомиться с этим журналистом, да всё как-то подходящего случая не было. И вот буквально на днях и случай, и повод появились. Чем он, не откладывая в долгий ящик, и собирался нынче воспользоваться.

На пути к парковке, расположенной у соседнего с их домом универсама, Мешка застиг звонок начальства.

– Слушаю, Павел Андреевич.

– Голос бодрый, похвально. А вот у меня, если честно, после вчерашнего головка немного того, побаливает. Долго там еще без меня сидели?

– Не очень, – из деликатности не стал уточнять Мешок.

– Холин небось снова нажрался как свинья?

– Нажрался. Но всё было в рамках приличия. Почти, – соврал Андрей.

– Ну-ну, дай-то бог… Ты во сколько планируешь быть в конторе?

– Скорее всего, только во второй половине дня. Мне сейчас нужно в Управление «Р» заехать, к Генке Певзнеру. Они нам направленный радиомикрофон обещали по дружбе уступить. А потом планировал на Зодчего Росси, в редакцию газеты проскочить. Надо бы там с одним журом познакомиться-пошептаться. Это всё по теме судьи Зимина.

– Во-во. Как раз по поводу судьи я и хотел с тобой поговорить.

– А что такое?

– Да всё никак из головы история эта не выходит. Гришкой поведанная.

– Про Бузу и заказчика, который негр?

– Она самая, – громко и тяжло вздохнул Жмых. – У меня сегодня в одиннадцать часов заслушивание в Главке. Вот я и гадаю: то ли слить тему, от греха, то ли повременить. Сам-то как мыслишь?

– Даже не знаю, что и сказать, Пал Андреич, – честно признался Андрей. – Уж больно инфа стремная. И не то беда, что при неподтверждении застебут. А то, что в другой раз – не прислушаются.

– То-то и оно. Ладно, я эту тему докладывать пока не буду. А то прокукарекаем, на уши всех поставим, а потом выяснится, что Буза просто поиздеваться над нами решил. С негром с этим. Или того хуже: собрался с кем-то счеты свести, а нас втемную попользовать… Но судью охранять продолжайте. И охранять вживую, а не с вашими чертовыми брелочками-кнопочками!

– Больно накладно получается, – проворчал в ответ Мешок. – Люди по двенадцать часов попеременно Зимина караулят. Практически день через день. Скоро выть начнут.

– Им только на пользу. А то совсем обленились со всеми этими GPS-ами, КТС-ами, SMS-ами. В нашем мире ничего лучше старого доброго наружного наблюдения еще никто не придумал… Напомни, когда начинаются судебные слушания?

– В следующий понедельник.

– Еще раз, как там в последнем письме было сказано?

– «У вас остается совсем немного времени для того, чтобы придумать внятную причину отказа от председательствования на процессе Панова. В противном случае первый день этих слушаний может стать персонально для вас последним днем», – по памяти процитировал Андрей.

– Ч-черт! Очень хреново. И сам текст, и то, что у нас фактически считаные дни остались. В общем, так: давай езжай, решай свои дела, а когда у меня уборочная страда закончится, я тебе отзвонюсь. Ближе к вечеру засядем да померкуем, как до вторника дотянуть. Так чтобы и судью сохранить, и собственные жопы уберечь.

– Договорились. Я только не понял: чего должно закончиться? Какая страда?

– Уборочная, – хмыкнул в трубку начальник. – Генерал Пиотровский, как всегда, станет сеять идеи. А мы их, соответственно, пожинать…

Забегая вперед, скажем, что сегодня Павел Андреевич так и не сможет добраться до конторы и обсудить с Андреем план подготовительных мероприятий в связи с предстоящим вывозом в свет судьи Зимина. Сперва Жмых в течение полутора часов будет отплевываться на заслушиваниях в Главке. Затем его срочно высвистают в прокуратуру, где Павел Андреевич с большим трудом отобьется от втюхивания «гоблинам» очередного клиента. Ну а потом придет пора выдвигаться в ДК милиции, на банкет по случаю проводов на пенсию очередного заслуженного деятеля милицейских искусств. Деятеля сего персонально Павел Андреевич никогда не уважал. Более того, сугубо по-человечески был он Жмыху неприятен. Вот только корпоративный этикет таких оценок не понимал и не предусматривал. Так что придется начальнику «гоблинов» поехать и поторговать физиономией. Кроме того, не мешало освежить в памяти процедуру сего церемониала, потому как не за горами маячило и его, полковника Жмыха, выстраданное «с вещами на выход».

* * *

Этим неласковым для некоторых представителей «гоблинов» утром проторчавших у адреса судьи Ильдара и Женю сменили на боевом посту Коля Лоскутков и Ольга. То было мудрое, оптимальнейшее решение. Молодой во вчерашнем пьяном безобразии вовсе не участвовал, а Прилепина, хоть и прикладывалась к спиртному, но, в отличие от той же Натальи, чисто символически.

Джамалов поехал домой отсыпаться, а вот Крутову пришлось зарулить в контору – сдать табельное оружие. Сегодня ответственным приемщиком на сутки заступил страдающий похмельем Шевченко. Женя застал его в оперской в момент, когда тот взад-вперед расхаживал по комнате, прижимая к затылку холодную банку пива, и взахлеб делился с Вучетичем подробностями проведенной ночи:

– …Короче, прикинь: утром просыпаюсь абсолютно голый и поначалу даже не понимаю, где я. Она, соответственно, здесь же, рядышком, в постели. Калачиком свернулась.

– Ну-ну, мели, Емеля, твоя неделя, – насмешливо фыркнул Виталий. Пользуясь затишьем, вызванным поголовным отсутствием начальства и «молчанием ягнят», сейчас он занимался монтажом вчерашних съемок.

– Да я тебе чем угодно могу поклясться! – загорячился Шевченко. – Ты же сам! Своими глазами видел!

– Что я видел?

– Как мы с ней на Ленинском выгрузились! И в ее подъезд вместе зашли.

– Ну, допустим, зашли. А потом, как зашел, так и вышел. Проводил до дверей и…

– Да никуда я не выходил! – заклокотал Тарас, раздосадованный проявлением упертого недоверия со стороны коллеги. Оно и понятно: персональная победа считается достигнутой лишь тогда, когда о ней узнают окружающие. И не просто узнают, в нее поверят. – Я именно что вошел! Причем два раза! Сначала в квартиру, а потом и… – Не удержавшись, он скабрезно хмыкнул и докончил: – Короче, ты понял куда.

– Чего он тут распаляется? О чем речь? – поинтересовался у Виталия Крутов, присутствие которого в оперской в пылу жаркого спора даже не заметили.

– Да вот. Наш неукротимый кролик уверяет, что этой ночью ему дала сама Северова.

– Что?! М-да, правы ученые-биологи, утверждая, что пик наивысшей активности «малороссийского мудозвона обыкновенного» приходится на состояние абстинентного синдрома.

– Сам ты мудозвон! – обиделся Тарас. – Просто вы оба мне завидуете. Особенно ты, Жека. Думаешь, никто не видит, как ты сам на Северову облизываешься.

– Че-е-во?!

– Того! Сам знаешь.

– Да пошел ты…

Крутов гневно сжал кулаки и о-очень недобро посмотрел на коллегу. А всё потому, что в данном случае Шевченко попал в самое «яблочко», в самый его огрызок. Жене действительно очень нравилась Наташа. Но до сей поры он пребывал в убеждении, что ловить ему в этом направлении нечего. Только ленивый в конторе был не в курсе, что та неравнодушно дышит к Мешку. И одним только неравнодушием про меж них, похоже, не обходилось. Такое вот до сей поры крутилось в этих стенах немудреное мексиканское телемыло. И на тебе! Приплыли тапочки к обрыву. «Натаха и этот придурок? Бред! Полный бред, – растерянно размышлял Крутов. – А если нет, не бред? Как это говорится? „Femina in vino non kurator vagina“[19]? Так, кажется?»

Тем временем Тарас, уже знававший норов Крутова в периоды когда у того сносило башню, малость струхнул и поспешил подрихтовать углы:

– Жека, да не переживай ты так! Всего лишь стечение обстоятельств. Думаешь, если бы Натаха не напилась в стельку, она бы мне дала? Хрен! Просто она той ночью уже была в том состоянии, когда женщину легче довести до оргазма, чем до дома.

– Заткнись, пошляк!

– От моралиста слышу! – огрызнулся Шевченко. Он демонстративно отвернулся от Крутова и как ни в чем не бывало продолжил посвящать Виталия в пикантные подробности: – В общем, бужу я ее и говорю, ласково так: лапушка, сделай-ка мне кофе. Наташка тут же халатик накинула, шмыг – на кухню…

Вучетич вдруг сделал дикие круглые глаза и посмотрел куда-то в пространство за спиной Шевченко.

– Ты чего? – не понял его мимики Тарас.

– А вот чего!!!!

Стоявшая в дверях оперской Наташа в долю секунды пересекла комнату и, остановившись в нескольких сантиметрах от Тараса, с размаху влепила ему звонкую пощечину.

– Натали! За что?!

– Еще одно слово, и я тебя просто придушу! – прошипела Северова. После чего прошла к своему столу, с остервенением швырнула сумочку, включила компьютер и невидяще уставилась в экран монитора.

В воздухе повисла неприятная тишина. Через некоторое время, чтобы хоть немного разрядить обстановку, Виталий нарочито беззаботно крикнул из своего угла:

– Народ, хотите хохму покажу? Идите сюда.

Крутов и Шевченко нехотя подтянулись к компьютеру Вучетича, стараясь не смотреть в глаза друг другу. Виталий клацнул мышкой и запустил тот самый, уликовый кусочек хоум-видео, где Холин блаженно спит лицом в салате.

– Венькина скрипка на заднем плане очень в тему звучит, – улыбнувшись лишь краешками губ, прокомментировал увиденное Крутов. – Остальное на «Оскара» всё одно не тянет.

– С музыкой – да, классно получилось, – подтвердил Тарас, продолжая потирать щеку. Судя по оставленной красной полосе, Северова заехала ему весьма чувствительно. – Практически готовый видеоклип.

– Ага, чистый Маяковский. Трактир, скрипка и немножко нервно.

– Во-во. Именно что нервно. – Шевченко опасливо покосился в сторону Наташи. – Ладно, пойду-ка я Демидыча проведаю, что ли? – Разминая в пальцах сигарету, он торопливо вышел из оперской, спиной ощущая прожигающий ненавистью тяжелый женский взгляд.

Северова меж тем продолжала потерянно сидеть за своим рабочим столом, укрывшись от коллег за монитором: спазмы сжимали ее горло, и она едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос. А всё потому, что доля правды в хвастливых словах Тараса, россказни которого о собственных любовных похождениях обычно следовало делить, минимум, на десять, в данном случае была. И доля, ох, немалая! Короче: «Было, девки, было».

Этой ночью, когда вынужденно подрабатывающая служебной развозкой маршрутка «гоблинов» подъезжала к ее дому, Северова, высвободившись из-под опеки Тараса, подсела к Мешку. Старательно изображая в доску пьяное чудовище, что, по известным причинам, было совсем нетрудно, Наталья всем своим видом давала понять, что самостоятельно до квартиры не доберется. Рассчитывая, естественно, что на роль провожатого вызовется Андрей. Но тот («скотина такая!») предпочел продолжить развозку в компании Прилепиной и Вучетича. Этим обстоятельством не преминул воспользоваться Шевченко и – делать нечего! – пришлось согласиться на такой вариант. В противном случае ее намерения относительно Андрея стали бы для ребят уж слишком очевидны.

Конечно, изначально Наташа не собиралась отвечать на недвусмысленные, хотя и крайне робкие, домогания со стороны подвыпившего сослуживца. Но на грех завалявшаяся в квартире бутылка шампанского окончательно взорвала мозг. Злость, обида и ревность, густо замешанные на разномастном алкоголе, – вот рецепт адского коктейля, воздействие коего на женщину много эффективнее самых известных афродизиаков. О чем она думала в тот момент, когда в буквальном смысле накинулась на Тараса и затащила его, пребывающего в близком к ступору состоянии, в койку? О своем желании отомстить столь незатейливым способом Мешку? М-да, отомстила, нечего сказать! Вот только кому? Похоже, в первую очередь самой себе.

«Боже мой! – ужаснулась Наташа. – А ведь этому, практически изнасилованию с моей стороны, кажется, предшествовал еще и некий похабный приват-танец? – неприятно вынырнули в ее голове обрывочные точечные воспоминания. От которых Северову всю аж передернуло. – О-о-о, нет! Только не это! Кошка драная, коза пьяная!.. У-у-у-у!»

Нет, конечно, до высшей степени цинизма дело не дошло. Например, в части утреннего кофия в постель, то была уже сугубо Тарасова фантазия. Мягко говоря, выдавшего желаемое за действительное. А действительность была такова, что, когда Наташа, проснувшись с тяжелой похмельной головой, с трудом разлепила веки и увидела рядом с собой храпящее волосатое чудовище дезабилье, в выражениях она не стеснялась. Равно как в решительных действиях по изгнанию бесов из собственной квартиры. Так что брюки и рубашку Тарасу пришлось натягивать уже на лестничной площадке, под с треском захлопнувшейся за ним дверью. Но разве так начавшееся утро компенсировало ТАКУЮ прошедшую ночь? Стоп! А они вообще как? Хотя бы предохранялись?

«Ничегошеньки не помню!» – тихонечко застонала Наташа. Очень хотелось верить, что охреневший от привалившего счастья Шевченко не забыл о презервативах. «Еще не хватало залететь от этого придурка!» Впрочем, кажется, именно сейчас у нее начинались самые безопасные в этом плане дни. И то было, пожалуй, единственным утешением. Хотя… Какое тут, к черту, утешение!

Почувствовав, что не в силах более сдерживаться, Северова выскочила из кабинета, добежала до конца коридора, заперлась в душевой и, пустив струю воды, навзрыд заревела полярным дельфином. Сиречь белугой.

Душ. Душа. На душе – душно. А слезы – душат, душат, душат…

…Дверь с шумом, похоже ударом ноги, распахнулась, и в курилку вошел Крутов. Нарочито-тщательно он раскурил сигарету, после чего отрывисто скомандовал Ивану Демидовичу:

– А ну-ка, выйди в коридор! Нам поговорить нужно.

Филиппов покорно поднялся с дивана, снял очки, аккуратно положил в книгу закладку и удалился, плотно прикрыв за собой дверь.

– Послушай! – напряженно начал Крутов и запнулся, подбирая слова. – Так у вас с Наташей действительно… э-э… что-то было?

В ответ Шевченко, уже оправившийся от случившейся в оперской неприятной сцены, не удержавшись, прыснул. А затем и вовсе принялся ржать в полный голос: очень уж напыщенно-суровым предстал сейчас перед ним коллега.

– Я, кажется, задал тебе вопрос?

– Всё, Жека, хорош, расслабься, – отсмеявшись, примирительно сказал Тарас. – Не было ничего. Пошутил я. Выдал желаемое за действительное.

– Виталя подтвердил, что ночью возле Наташкиного адреса они действительно выгрузили вас обоих.

Крутов по-прежнему был напряжен и необычайно серьезен.

– Ну да, выгрузили. Северова сама попросила, чтобы я с ней поднялся… Глупая баба. Думала, что таким образом заставит Мешка ревновать, а ему, на самом деле, это всё по барабану. Он сейчас вокруг Виолы круги наматывает. Ты разве не заметил?

– Допустим… Поднялся ты к ней в квартиру, а дальше что?

– Блин, Жека, ты меня достал! Чего-чего?! Выпили немного шампанского и спать пошли – она мне на кухне постелила… А куда было деваться? Ребята уехали. Мосты к тому времени того. Да у меня, собственно, и денег не было ни копья.

– То есть ты всего лишь спал на кухне?

– Нет, ну я, конечно, попробовал к ней подкатиться. На предмет любви и ласки, – уклончиво пояснил Тарас. Прекрасно зная, что для пущего правдоподобия каждую ложь следует обязательно сдобрить крупинками правды. Для ее же, лжи, правдоподобия.

– И что?

Шевченко вздохнул натужно:

– И ничего. Закатала в бубен. Ох и тяжелая, я те скажу, у Натахи рука. А с виду и не скажешь, правда?

– И правильно сделала. Что закатала. И тогда, и сейчас, – слегка подуспокоился Крутов, гася сигарету. – Между прочим, я бы на твоем месте извинился.

– Не понял? За что?! По-моему, в данном случае потерпевшая сторона – это как раз я.

– А за то, что распускать паскудные сплетни о женщине, это… Это…

– Что такое? – ехидно ухмыльнулся Тарас. – Никак нужную цитатку подзабыл? Давай-давай, вверни че-нить из блаженного Августина.

– Тарас, ты бы за базаром следил! А то…

– А то что?

– Можешь нарваться!

– А как же толстовство, непротивление злу? А как же «подставь щеку и утрись»? – Шевченко осекся, в очередной раз поймав себя на мысли, что опасно переигрывает. – Ладно, всё. Шучу я, шучу. Не видишь, что ли?.. Бли-ин, Жека, никак не перестаю удивляться: каким ветром тебя в милицию надуло? Тебе бы, с твоими принципами, настоятелем в монастыре служить. А уж если и в ментовке, то, как минимум, в учебно-воспитательном отделе Управления кадров. Вон, брошюрки для Кульчицкого составлять. О совершенствовании морально-этического облика сотрудника ГУВД… Ты, кстати, подумай. Это ведь на самом деле твое!

– Да иди ты! – злобно рявкнул Крутов и, резко развернувшись, вышел, хлопнув дверью.

Через пару секунд в курилку тихонечко возвратился Иван Демидович и, подхватив книгу, привычно занял свое насиженное место на диванчике.

– О, Демидыч, вот ты умный человек, практически профессор. Скажи, почему все умные люди такие дураки? – поинтересовался у него Шевченко. – Ладно, можешь не отвечать. Сам знаю, что вопрос этот сугубо риторический. – Тарас подошел к зеркалу, расстегнул рубашку и внимательно всмотрелся в бороздку свежих царапин, явно оставленных ногтями. – «На дурака не нужен нож, / Ему с три короба наврешь – / И делай с ним что хош», – довольно промурлыкал он, оставшись вполне себе довольным увиденным. – Э-эх, Натаха-Натаха! Знойная женщина, мечта поэта! Еще бы поменьше всех этих мазохических штучек…

* * *

…Вжик! Вжи-и-ик!

Отвратительное металлическое сверло вошло в правый висок и закрутилось там в нескончаемом фуэте. Шеф-редактор еженедельной городской газеты «Явка с повинной», он же – глава петербургского отделения Союза журналистов, Андрей Викторович Обнорский инстинктивно прижал пальцы к пульсирующей вене на лбу. Боль не отпускала.

– Да-ша!

Дверь распахнулась почти одновременно с окончанием его вопля. Дарья, как всегда легко, даром что на высоченной шпильке, впорхнула в кабинет с блокнотиком в руках и с вопросительным взглядом во взоре:

– Андрей Викторович, я же газеты вам на стол положила!

Вжи-и-и-и-и-и-и-и-и-ик!..

– Что это? – Словно бы металлические тиски намертво стянули лоб Обнорского. Вообще-то к головной боли он всегда был терпелив, но именно сейчас казалось, что еще чуть-чуть – и голову просто разнесет на части.

«Вжик! Вжик! Вжик! – Уноси готовенького».

Даша внимательно осмотрела редакторский стол и не нашла на нем предмета утреннего раздражения начальства.

– «Это» – это что?..

– Что за звуки идиотские у нас в редакции?

Вообще-то Даша была хорошим и преданным секретарем, но иногда Обнорского страшно бесило, насколько та умела быть непонятливой.

– Так ведь… Дрель… Строители пришли. Они с сегодняшнего дня туалеты ремонтируют. Вы же сами в пятницу смету подписывали.

«Ах, да, туалеты…»

Действительно, Андрей Викторович давно мечтал о том, чтобы в редакции «Явки с повинной» наконец-то появились цивильные ватерклозеты – с плиткой на полу, зеркалами, с красивыми бра на стенках. А то ведь срамотища просто: люди приличные в гости приходят, менее приличные – тоже. Да и просто посетители захаживают. И прям – хоть на улицу води по нужде. Так что, когда газете по случаю предложили дурно пахнущую, но при этом щедро оплачиваемую заказуху, терзался Обнорский недолго: две полосы позора в обмен на финскую сантехнику – расклад приемлемый.

«В конце концов, где же еще отмывать грязные деньги, как не в туалете?»

– А они что? Не могут жужжать в нерабочее время? – зажимая голову одной рукой, второй Обнорский пытался нащупать в ящике стола упаковку с пенталгином.

– Так у них такой же рабочий день, как и у нас, – пояснила Даша и неожиданно хихикнула.

– Ну и что здесь смешного?

«Вот, действительно, чему она все время радуется?»

– Да это я «Служебный роман» вспомнила, – уже в открытую веселилась секретарь редакции. – Фильм рязановский. Помните, там тоже средь бела дня в кабинете рабочие инвентаризацией занимались? Мымра еще тогда возмущалась?

– Нет, не помню, – огрызнулся Андрей Викторович. – Так и что теперь? У нас отныне и в сортир не сходить?

– Почему? Все по очереди будем ходить. Сначала – в мужской. Я уже и объявление повесила. А через неделю – в женский.

– Неделю?!! А что, быстрее они не могут работать?

– Не-а. Там сложный монтаж оборудования… Ой, Андрей Викторович, там та-а-ки-е унитазы привезли! С та-а-кими сливами! Смотреть будете?

Вжи-и-и-ик!

– Нет-нет! – поспешно открестился от подобной перспективы Обнорский. – Давайте хотя бы это без меня! Мне над номером думать надо: ни одной статьи в запасе нет, а в «консервах», подготовленных службой расследований, сплошь одни консерванты. Выкатываться с такими текстами – себя не уважать.

– А, ерунда! – беззаботно махнула с порога Дарья. – Машка в последний момент все равно какую-нибудь сенсацию в клюве приволокет. Сколько раз так бывало: в среду пусто, а к пятнице – раз и густо. И в следующий понедельник – хоп, газета нарасхват. Цыганкова, кстати, в приемной сидит, к вам просится. Впускать?

Напоминание о Цыганковой неприятно царапнуло шеф-редактора. Ибо всё, что сейчас должно было произойти в этом кабинете, просчитывалось и предсказывалось с точностью до мельчайших интонационных нюансов.

Обнорский тяжело вздохнул, морально настраиваясь на неприятный разговор. Сейчас Цыганкова заявится и устроит очередную «цыганочку с выходом»: сначала будет требовать от него ответа за слетевший из номера материал, потом демонстративно сядет писать заявление об уходе. Он, в свою очередь, начнет орать и рвать эти заявления. Потом станет просить войти в его, редакторское, положение. Затем предложит ей занять его кресло, раз она такая умная и честная, а он – ступор на пути демократии. От всей этой дешевой мелодрамы, неизменно переходящей в еще более дешевый фарс, в правом виске Обнорского снова что-то перемкнуло и зарокотало.

– Ладно, зови! – сморщившись как от лимона, распорядился Андрей Викторович. И через пару секунд в его кабинет ворвалась примадонна и звезда местечковой расследовательской журналистики, обладательница «Золотого пера» в номинации «Дебют года» Мария свет батьковна Цыганкова…

– …Очень хотелось бы понять, уважаемый господин Обнорский, что же это происходит в нашем царстве-государстве? За спиной его самых преданнейших и честнейших слуг?!

Та-ак! Она назвала его «господином». И это означало, что ничего хорошего от разговора, как и предсказывалось, ждать не приходится. Андрей Викторович прекрасно изучил это тихое Машкино бешенство, этот ее вулканический гнев, который она всякий раз прикрывала нарочитой вежливостью и снисходительностью. Другое дело, что когда-то и сам Обнорский был не менее (если не более!) нахальным и дерзким журналюгой! Правда, давно это было. Что называется, на заре туманной юности.

– На каком основании из макета нового номера слетело окончание моего материала про судью Зимина?

– Вообще-то я могу и не отвечать на этот вопрос. Напоминаю для особо забывчивых: формирование номера входит в служебные обязанности редактора. И именно он вправе отбирать лучшие материалы и отметать худшие.

– То есть мой – худший? – взорвалась Цыганкова.

– Материал «Пан пропал – 2» не прошел юридическую экспертизу – это раз. В данном случае с нашими юристами я абсолютно солидарен – это два! И мы еще будем разбираться: каким таким образом, без их согласования, без их визы, в понедельник у нас был опубликован «Пан пропал – 1», – сурово зыркнул на Цыганкову Андрей Викторович. Та слегка смутилась, подтвердив худшие опасения Обнорского относительно «кошки, знающей куда девалось мясо». – К слову, вчера я попросил архивно-аналитический отдел подготовить мне справку-мониторинг городских СМИ по этой истории…

– Могу себе представить, чего они там наваяли! – презрительно фыркнула Цыганкова. – Этих бездельников давно пора разогнать по причине абсолютной профнепригодности. Развели, понимаешь, в редакции богадельню для заслуженных деятелей культуры и ветеранов спецслужб!

– Уважаемая, может быть, вы все-таки позволите мне самому решать кадровые и стратегические задачи в нашей газете?

– Ну-ну. Всякий мнит себя стратегом, видя бой со стороны.

Обнорский, нехорошо прищурившись, медленно развернул свою могучую задубелую шею в сторону дерзкой журналистки. Примерно так, наверное, нацеливался танк «Панцер-Пантера», наводя свой калибр в 1943 году на героев-чернофлотцев под Одессой.

– Мария, а вам не кажется, что вы зарываетесь?

– Извините, Андрей Викторович.

– Уже лучше, – ледяным тоном процедил он. После чего добавил с грубоватым добродушием: – Мария, ну какого хрена? В смысле на кой ляд так ерепениться? Во всей этой истории с Пановым нет ничего примечательного. Всё очевидно: есть факт преступления, есть подозреваемый, есть сильные улики против него. Так?

– Вам, очевидно, виднее, – не удержавшись, огрызнулась Цыганкова.

– Вот именно. МНЕ виднее! Объясни, на каком основании ты утверждаешь, что в этом деле налицо не просто прорехи, а целые дыры в работе следствия? Это же натуральный наезд! И как раз накануне первых судебных слушаний! Значит, прямое давление! Нам еще только суда с судом не хватало! И, между прочим, вы, госпожа Цыганкова, когда появилась первичная информация по этому делу, не были столь категоричны. Во всяком случае, столь открыто не лезли защищать обвиняемого.

«Что, съела?!! Получи, фашист, гранату!»

– А если вы, Андрей Викторович, слегка напряжете свою начальственную память, то сможете припомнить, что в том месяце, когда арестовали Панова, я находилась в служебной командировке. Выполняя ваше, ну о-очень особое и секретное, поручение! Обещанную премию за которое так и не получила. Но то детали… Словом, я физически не могла заниматься этим делом по горячим следам. Но теперь, когда мне стали известны новые и эксклюзивные подробности…

– А позвольте поинтересоваться: от кого стали известны?

– От моего источника информации.

– И кто он?

Обнорского до белого каления доводила нарочито-подчеркнутая дозированность в разговоре с ним.

– Вы, Андрей Викторович, сами учите сотрудников и своих студентов не раскрывать источников, – парировала Цыганкова.

– Да, учу! Но я учу их, в том числе, и тому, что в расследовательском материале должна быть супердоказательная база. Супер! Чтобы комар носа не подточил! Чтобы редакция судебных исков не опасалась. Но если вдруг и случится – тьфу-тьфу-тьфу – таковой, чтобы в загашнике всегда имелись дополнительные, убийственные для истцов факты!

– Да что вы меня все время этими судами пугаете! Я написала эту статью исключительно потому, что не желаю видеть, как наши коллеги из других изданий – по своей глупости ли, ангажированности ли – топят невинного человека.

– Невинного?

– Панов, по крайней мере, не убийца. Он – бизнесмен. А я – не душегуб.

– То есть, по-твоему, выходит, душегуб – это я? – не на шутку разозлился Обнорский. – Если редакция по твоей милости проиграет суд с прокуратурой, то почти наверняка газета окажется разорена. Тем паче что прокуратура вполне способна устроить нам кучу серьезных неприятностей, и не доводя дело до суда. И в этом случае твои коллеги окажутся на улице. А у коллег, между прочим, есть маленькие дети и старики-родители. И всех их, включая самих себя, надо кормить. Так кто же из нас больший душегуб? Ты, которая спасает душу местечкового наноолигарха, или я, не сумевший защитить от твоей идиотской статьи десятки куда как более невинных людей?

Цыганкова понурила голову и буркнула недовольно:

– Если хотите, я вообще могу ничего не расследовать! Хотите, буду… Вон, хоть кроссворды на последнюю полосу составлять. Про победы «Зенита» писать. Про башню, будь она неладна, охтенную.

– Как же, заставишь тебя низким промыслом заниматься! Ты ведь у нас крутой инвестигейтор. Золотое перышко из… редакционной задницы. Вот только ты забываешь, что в газете двадцать четыре полосы! И делают их, в лучшем случае, Сальери. А вот Моцарты лишь иногда нисходят…

– То есть я иногда нисхожу? То есть моя заслуга в наметившемся ренессансе (это ваши собственные слова на планерке!) «Явки с повинной» ничтожна?!

«Господи, как я от нее устал! – страдальчески подумал Обнорский. – Но ведь умная же девка! Неужели действительно не понимает, что с такими материалами газету закрыть, это всё равно что два пальца… На нас вон с некоторых пор прокуратура не просто косится – волком смотрит… У-у, волки позорные!.. А Смольный?! Да после этого чертова Марша несогласных наша „Явка с повинной“ для них как красная тряпка для быка».

Пару месяцев назад Андрей Викторович в своей обременительной ипостаси главы петербургского отделения Союза журналистов был приглашен на губернаторское совещание, посвященное «разбору полетов»: омоновцы тогда побили несколько городских журналистов, а после извиняться, естественно, никто и не подумал. Было на том совещании, как водится, много криков, воплей и вони. А что в сухом остатке? Ну сварганил Обнорский с редакторами других изданий заявление от имени Союза: гневно обличали, призывали к ответу, предупреждали о «недопустимости впредь». И чего? Да, собственно, ничего. Кроме того, что в Смольном их заявление посчитали ультиматумом властям. А в первых рядах подписавшихся кто? «Ах, Андрей Викторович! Ну что ж, Андрей Викторович, в таком разе ступайте, сушите бивни…»

Вот только не будет же Обнорский всё это теперь пересказывать Цыганковой. Еще по молодости своей решит, что начальник перед ней, соплюхой, оправдывается.

«Вот уж хрен!»

Дверь кабинета приоткрылась, и в образовавшуюся щелочку опасливо просунулась Даша:

– Прошу прощения, Андрей Викторович. Позвонили с вахты. Пришел какой-то мент и просит представить ему журналиста Льва Цыганова.

– Так, началось! – Обнорский наградил Марию взглядом, в котором немым укором читалось: «Что и требовалось доказать». – А что за мент? Из какого подразделения?

– Ой! – смутилась Даша. – Мне вахтер, Виктор Васильевич, продиктовал, но я не смогла запомнить. Там какая-то очень сложная аббревиатура.

Андрей Викторович нервно побарабанил пальцами по столешнице:

– Ну что ж, Мария, придется нам с вами вернуться к этому разговору позднее. Ступайте, негоже заставлять слугу государева ждать. Да, и очень надеюсь, что по итогам нашего общения мои худшие опасения в части судебных исков не подтвердятся.

– Спокойствие, Андрей Викторович, только спокойствие! – кивнула журналистка, поднимаясь. – Не переживайте, у меня с этими господами разговор короткий.

– Вот это-то меня и пугает, – проворчал Обнорский.

С одной стороны, он был рад, что их сегодняшняя перебранка свернулась, недотянув до финальной трагической коды. А с другой – визит в редакцию представителя правоохранительных органов ничего хорошего не сулил. По крайней мере с благодарностями и комплиментами в эти коридоры уже давно никто не заходил. А вот со всякого рода дерьмом – по-свойски и регулярно.

Мегазвезда петербургской расследовательской журналистики, криминальный репортер, в свое время не побоявшийся вступить в смертельную схватку с самим Антибиотиком, создатель почившего в бозе некогда знаменитого агентства «Золотая пуля», Андрей Викторович Обнорский в последнее время более всего напоминал ту самую сивку. Которую вусмерть укатали крутые горки. Три года назад, реанимировав с новой командой свой былой проект «Явка с повинной», Андрей Викторович предпринял попытку шагнуть в одну реку дважды. И хотя в коммерческом плане возрожденная газета потихонечку стала приносить какие-никакие дивиденды, однако радости от возвращения в большую журналистику Обнорский не испытал. В информационном мире городка по-прежнему «всё текло», вот только «ничего не менялось». Так что с какого-то момента Андрей Викторович окончательно потерял интерес к медиабизнесу как к таковому и теперь продолжал заниматься некогда любимым делом исключительно по инерции. Ощущая ответственность за людей, которые с ним работали и которые, по молодости лет своих, еще искренне верили в полезность и значимость журналистского труда.

Вжи-и-и-ик!

Разъяренный Обнорский произнес длинное витиеватое ругательство на фарси, выломал из блистера сразу две таблетки пенталгина и сунулся в холодильник за минералкой.

Вжи-и-и-ик!

Андрей Викторович в ярости зашвырнул таблетки под диван и, отставив минералку, потянулся за початой бутылкой подарочной текилы…

– …Здравствуйте, это вы меня спрашивали?

Мешок едва сумел сдержать улыбку. Подошедшая к нему девушка произнесла эту невинную фразу, практически стопроцентно скопировав настороженность и интонацию бандерши Ани. С которой та обратилась к Шарапову, прогуливающемуся в пальтишке сереньком, в кепчонке и с журнальчиком «Огонечком» в руках.

– Вообще-то мне нужен журналист Лев Цыганов.

– У вас что, имеются какие-то претензии? – строго уточнила девушка.

Симпатичная, к слову сказать, девушка. Навскидку лет эдак двадцати пяти.

– Ни малейших. Мне просто хотелось бы переговорить с этим автором.

– Слушаю. Я автор и есть.

– Да, но… По-моему, вы… э-э… не совсем Лев.

– Машка у нас львица, – хмыкнул наблюдавший за их разговором вахтер.

– Мария. Творческий псевдоним – Лев Цыганов, – улыбнулась девушка, протягивая Андрею руку.

– Андрей. Творческий псевдоним… э-э… Мешок, – отвечая на приветствие, в тон ответил Мешечко.

– А почему «Мешок»? По мне, так у вас вполне себе спортивная фигура.

«У вас тоже. Фигурка. Вполне себе», – едва не сорвалось с языка у Андрея. Он развернул перед глазами девушки ксиву:

– А вот поэтому.

Журналистка всмотрелась и, улыбнувшись, кивнула понимающе:

– Теперь понятно… Что ж, очень интересно. Я, знаете ли, впервые встречаюсь с представителем вашей конторы.

– А я – с представителем вашей. Как-то так исторически сложилось, что у меня нет ни знакомых, ни малознакомых среди вашей братии. Извините, я хотел сказать профессии.

– Да бросьте, какая ерунда, – великодушно отмахнулась Цыганкова. – И почему же вы решили начать знакомство именно с меня?

– Я читал некоторые ваши публикации. Про рейдерские захваты, про недавнее убийство на Ладожском озере, что-то еще… Знаете, в целом мне нравится ваш стиль. Вполне профессиональный, смелый, предельно жесткий, со здоровым чувством юмора. Правда, иногда вам изменяют выдержка и чувство такта.

– Вы так считаете? – нахмурился «Лев Цыганов».

– Я так считаю, – подтвердил Мешок. – По моему скромному мнению, для того чтобы быть столь категорически безапелляционным, помимо внутренней убежденности, необходимо более глубокое знание предмета и деталей. Иначе взгляд порой получается немного поверхностным.

Цыганкова посмотрела на него с плохо скрываемой иронией.

– Вот если бы ваша… братия оперативно и регулярно снабжала меня интересной фактурой, то мое знание о предмете, несомненно, ушло бы на недосягаемую глубину. Но от вашего брата мента снега зимой не допросишься. Поэтому в основном приходится рыбачить на мелководье. Тем более что… пипл, он же читатель, всё равно хавает.

– Полностью с вами согласен, Мария. Во всем. Кроме одного… – интригуя, выдержал паузу Мешок.

И журналистка купилась:

– И в чем же заключается это одно?

– У меня нет брата мента. Я один у мамы такой.

Оба от души рассмеялись.

– Скажите, Мария, в вашем учреждении найдется место, где мы могли бы спокойно поговорить?

– В нашем дурдоме такого места отродясь не существовало. Тем паче что сегодня уже начинает ощущаться жгучее и зловонное дыхание дедлайна… А знаете что, давайте сходим на улицу? Я хотя бы кусочек свежего воздуха проглочу.

– Принимается, – немедленно согласился Мешок. Потому как сам всегда предпочитал вести беседы с малознакомыми людьми на нейтральной территории. – Однако я готов угостить вас и чем-то более существенным. Нежели «кусочек воздуха».

– Подкупаете прессу? Не разоритесь? – кокетливо зыркнула на него журналистка.

– Постараюсь. Подкупить и не разориться.

– Ну смотрите, я вас за язык не тянула. – Цыганкова обернулась к вахтеру: – Виктор Васильевич, если меня будут искать, скажите, что я ушла. Примерно на полчасика.

– А куда ушла-то? – уточнил охранник, раскрывая свой вахтенный талмуд.

Цыганкова оценивающе посмотрела на Андрея и озорно подмигнула:

– На встречу с источником…

Парголово,

5 августа 2009 года,

среда, 13:12 мск

…То была аутентичная рабоче-крестьянская забегаловка с незатейливым названием «Шаверма. 24 часа». Галактионов уже и забыл, когда последний раз посещал подобного рода заведения. В гордом одиночестве он сидел за самым дальним, хромоногим пластиковым столиком, поверхность которого была усеяна оспинами от притушенных сигарет, и с отвращением вливал в себя напиток, гордо именуемый в меню «кофе-експреса». На фоне остального, преимущественно маргинального контингента, представленного работягами, нищебродами и пропойцами, Галактионов, в своих белых летних брюках и белой же рубашке, смотрелся именно что «белой вороной». Впрочем, народ, увлеченный поглощением шавермы, бутербродов и полированной пивасиком водяры, не проявлял к нему ни малейшего интереса. Эти стены, что называется, и не таких придурков видали.

В павильон вошел запыхавшийся Лотяну и, выцепив глазами Галактионова, с виноватым видом направился к нему, осторожно огибая хаотично расставленные столики и кое-где прикорнувшие за ними тела. Вот как раз его внешний вид статусу заведения вполне себе соответствовал.

– Ты кого в себе узрел? Шибко делового? Не рановато ли? – сердито приветствовал его Галактионов.

– Чего?

– Ждать себя заставляешь, вот чего. Садись, не отсвечивай.

– Раньше бригадир не отпускал, – пожаловался Лотяну, присаживаясь напротив.

– Ладно. Жрать будешь?

– Шаурму бы съел.

– Ты что, недавно из Москвы?

– Месяц назад приехал. Мы там фундамент под супермаркет заливали, – удивленно подтвердил Лотяну. – А как вы догадались?

– «Шаурма» – это по-московски. У нас, в Питере, говорят «шаверма». – Галактионов поискал глазами обслугу. – Девушка, шаверму на тарелке принесите!

– И пиво, – подсказал Лотяну.

– Тебе же еще сегодня работать?

– Говно-вопрос.

– Хорошо, – поморщился Галактионов. – Девушка! И пиво. И сразу посчитайте… Ну как, сделал? – обратился он к Лотяну после того, как барышня удалилась исполнять заказ.

– В принципе, закончил. Вчера днем как раз удобный случай подвернулся. Но нужен еще мобильник. Помните, я вам говорил?

– Держи.

Галактионов достал из барсетки новенький копеечный «Самсунг» и протянул его молдаванину.

– А симка?

– Внутри. Только не вздумай по нему трепаться!

– Обижаете! – успокоил Лотяну, пряча трубку.

– Как там слуги Сатаны? Продолжают действовать на нервы служителям культа?

– Очередная записка появилась на прошлой неделе.

– Вот ведь нехристи.

– Смеетесь? – хмуро глянул на собеседника Лотяну. – А вот мне, если честно, не до смеха.

– Что так?

– У меня и отец, и мать – православные. И дед с бабкой. Да и сам я вроде как крещеный.

– Так крещеный или «вроде как»?

– Крещеный. Вот. – Молдаванин расстегнул верхние пуговицы не первой свежести строительного комбинезона и продемонстрировал Галактионову золотой нательный крестик.

– Ну, это еще ничего не значит. Такое добро сейчас на каждой второй немытой шее сыскать можно. Вон, даже на этих, – Галактионов презрительно кивнул в сторону сидящих по соседству забулдыг. – У меня, к слову, тоже дед был. Войну, между прочим, в Берлине закончил. Так вот он любил говорить: «Мы с фашистами бились, Богу не молились». И еще: «Только у труса надежда на Исуса».

– Это вы к чему?

– Да к тому, что у Бога и без нас с тобой проблем много. Так что пусть каждый занимается своим делом.

Перед столиком возникла официантка и вопросительно посмотрела на странную, плохо сочетающуюся друг с другом «черно-белую» парочку.

– Еда ему, а счет мне, – пояснил Галактионов. – И как ты можешь это есть, не понимаю?

– А че, вкусно! – с ходу накинулся на шаверму Лотяну.

– Не забудь, результат мне нужен не позднее субботы.

– Я помню. А деньги?

– Сначала результат, потом деньги, – назидательно изрек Галактионов, выкладывая на стол тысячную купюру. – Надеюсь, у тебя нет оснований мне не доверять?

– Пока нет. Но у нас в Молдавии говорят: «Фрате ку фрате, дакэ брынза ку бань».

– И что сие значит?

– «Брат братом, а брынза за деньги».

– Не боись, на брынзу тебе хватит до скончания дней…

Галактионов с немалым удовольствием наконец покинул чадящее прогорклым маслом и дешевым табаком заведение, заранее предвкушая, как сейчас доберется до города и отобедает в какой-нибудь «Маме Роме» или в «Палаццо». Лотяну же продолжил поглощать шаверму, с наслаждением прикладываясь к разливному, отдающему хлоркой пиву. Подспудно прикидывая в уме, что сдача с оставленной Галактионовым штуки составит не менее семисот халявных денежных единиц. А значит, нынешний день уже прожит не зря. Ну да не будем осуждать его за подобное сквалыжничество. Ибо такова она, «судьба солдата в Америке». Вернее – судьба гастарбайтера в России.

…У кого –  одно гнилье,

У кого –  ухожено.

Значит, каждому свое

На земле положено.[20]

Санкт-Петербург,

5 августа 2009 года,

среда, 14:07 мск

– …То, что у Панова элементарно отжимают бизнес, с самого начала было ясно самому распоследнему ежу. Всё это уголовное дело – одна сплошная фикция, и при желании таких дел можно ежедневно возбуждать пачками. Но желания работать – нет, а вот желание забрать готовое и прибыльное – есть! – с жаром продолжала вещать Цыганкова. – Словом, история с Пановым – это типичный пример натурального государственного рэкета.

В данный момент они с Андреем сидели на летней террасе с некоторых пор очень модной в городе ресторации «Фиолет» и, дружески беседуя, любовались открывающимся на Фонтанку видом. Стесненный в финансах Андрей дул исключительно кофе. Финансы ощутимо стеснились после того, как он гусарским жестом заказал для журналистки некий изысканнейший десерт. Который та с видимым удовольствием поглощала. К слову, в своем добросовестном заблуждении в том, что все без исключения менты живут на «левые» доходы и будучи не понаслышке осведомлена о среднем чеке в «Фиолете», Цыганкова автоматически причислила к оным и Мешка. Хотя на самом деле Андрей выбрал этот ресторан всего лишь по причине географической близости к редакции.

– А почему подобный тип рэкета вы именуете «государственным»?

– Я, конечно, понимаю, что у милиционеров служебного времени хватает только на кофе с журналистами, а никак не на чтение газет, – язвительно заметила Цыганкова.

– Неправда ваша! – возразил Мешок. – К примеру, перед тем как сегодня встретиться, лично я внимательнейшим образом ознакомился с вашей статьей «Пан пропал. Без всяких „или“». Смешной заголовок. Сами придумали?

– Сама, – улыбнулась польщенная похвалой журналистка.

– Да, там, помнится, стояла цифра «1». Я правильно понимаю, что в следующем номере следует ждать продолжения?

– Понимаете вы правильно, – вздохнула Цыганкова. – Но вот появится или нет – это большой вопрос.

– Чего так?

– Похоже, из всех представителей наших доблестных органов этот заголовок рассмешил только вас. Вот мое руководство и заартачилось.

– Руководство или хозяева газеты? – уточнил Андрей.

– В принципе, у нас нет владельца как такового. Так что редакционная политика в целом строится вполне себе либерально.

– Бросьте, Мария, в нашей стране уже давно не осталось ничего бесхозного. Тем более когда речь идет о СМИ.

– Я имею в виду, что над нами не нависает постоянно тень какого-нибудь крестного папы Тофика Гамлетовича, – пояснила Цыганкова, – диктующего, о чем писать можно, а о чем категорически «нэ надо, дарагой; очэн тэбэ не саветую».

– А тень крестной мамы? – усмехнулся Мешечко.

– Ну, Смольный – это святое! Но заурядный криминал городскую администрацию мало интересует. Так что здесь все проще. Заартачились наши юристы: опасаются очередного судебного иска и требуют исчерпывающей доказухи… Ладно, не будем о больном и грустном. Так вот, Андрей, я вам очень советую: поройтесь на досуге в Интернете, и, уверяю вас, вы очень быстро поймете, к кому перейдет империя «ПАН» в случае посадки Панова. А в том, что его посадят, я ничуть не сомневаюсь.

– Но вы же сами в своей статье написали, что предъявленные Панову обвинения ничтожны и практически не имеют под собой никаких оснований. А раз так, дело запросто может рассыпаться в суде.

– Писала, не отрицаю. Но разве отсутствие оснований у нас является серьезным препятствием, когда на кону стоят такие деньги? Да, я давно пишу на криминальную тематику и, в частности, знаю судью Зимина как исключительно порядочного человека. Но отчего-то почти уверена, что ему в конечном итоге не дадут провести этот процесс.

– Каким же образом?

Цыганкова задумалась:

– Ну, к примеру, перенесут слушания в другой регион. Туда, где судьи попонятливей и посговорчивей.

– А разве это технически осуществимо?

– А что, разве у нас не было подобных прецедентов? Вспомните хотя бы дело Кумарина – Барсукова. Там имелся целых ворох претензий, связанных с территориальной подсудностью. Равно как с принятием решения о переводе слушаний в Москву без учета мнения подсудимого. И ничего – перевели, провели, осудили… По мне так, по совокупности его былых деяний, оно, может, и справедливо. Но! Здесь уже просто откровенно по Некрасову! «Цинизм, доходящий до грации»!

– Да, но, насколько я помню, в деле Барсукова перенос слушаний мотивировался безопасностью участников процесса?

– Замечательно! – упорно продолжала гнуть свою линию журналистка. – Значит, схема отлажена и работает. Между прочим, судья Зимин уже получал по почте письма с угрозами в свой адрес.

Мешок уставился на нее удивленно-потрясенно:

– Однако! Маша, а вы откуда знаете про письма?

– Работа у меня такая, – с плохо скрываемой гордостью за профессионализм, заявила та. – Вот только не смотрите на меня такими преданными глазами: я своих источников не сдаю!

– А я и не собирался их у вас приобретать.

– Да ладно, «знаем мы вас, как вы плохо играете», – не поверила Мешку журналистка. – Кстати, Андрей, долг платежом красен: вы выкачали из меня массу информации, поэтому взамен просто обязаны дать мне эксклюзивное интервью. Официальная пресс-служба ГУВД относительно деятельности вашего подразделения хранит полнейшее молчание. Но население должно знать своих героев. А потенциальные свидетели – своих потенциальных защитников.

– А я не могу оплатить свой долг… э-э… к примеру, пирожными?

Цыганкова возмущенно отодвинула тарелку:

– Да-а, не ожидала от вас подобной меркантильности. Не беспокойтесь, я в состоянии сама за себя заплатить.

– Перестаньте, Маша, я просто пошутил, – пошел на попятный Андрей. – Что же касается интервью, здесь надо подумать. – Он достал из бумажника визитку и протянул ее журналистке. – Вот, позвоните мне, скажем, в начале следующей недели.

– Вот это другой разговор! – расцвела Цыганкова, возвращая тарелку в исходное положение. – Я сразу, еще на вахте, поняла, что с вами можно иметь дело. За это обещаю прислать вам на «мыло» ссылки на материалы по Панову. Чтобы вы лишний раз не рылись в Инете.

– Огромное вам спасибо, товарищ Лев Цыганов.

– Огромное вам пожалуйста, товарищ Мешок…

Андрей и Мария продолжали общаться, не обращая внимания на снующих за стеклом прохожих. Многие из которых, проходя мимо, исподлобья, а то и откровенно зло поглядывали на эту парочку, испытывая чувство праведной классовой ненависти к жирующим хозяевам жизни. Ибо заведение сие, как уже говорилось, среди местного населения устойчиво проходило по разряду «буржуйских». Одна из таких вот «люмпенш» – переходящая площадь Ломоносова пожилая женщина, волочившая за собой жалобно поскрипывающую сумку на колесиках, случайно заприметив Андрея, и вовсе замедлила шаг. Подслеповато вглядевшись, она забормотала под нос явно нечто ругательное, после чего, ускорившись, шустро проскочила мимо террасы, свернула на набережную и здесь притормозила. Тяжело дыша, женщина с тележкой выудила из складок юбки простецкий мобильный телефон и принялась торопливо давить на кнопки…

Санкт-Петербург,

6 августа 2009 года,

четверг, 00:15 мск

В накинутом на голое тело роскошном шелковом халате Валерия полулежала на разобранной супружеской постели, облокотившись на подушку, и смотрела телевизор. Крутили какую-то западную мелодраму «за любовь». Наскоро приняв душ, Андрей, запредельно измотанный сегодняшним днем, на который выпало с десяток рабочих встреч, прошел в спальню и молча погасил свет. После чего забрался под одеяло, нашарил рукой пульт и, убрав звук на несколько делений, повернулся на левый бок.

Через пару секунд громкость вернулась к исходному своему состоянию.

«Хрен тебе, Егорка! Собирай бычки!» – досадливо проворчал Андрей и, не поворачиваясь, раздраженно поинтересовался:

– А ничего, что я собираюсь спать?

– А ничего, что я смотрю кино? – прозвучало в ответ.

– Да за ради бога. Но звук-то можно сделать потише?

– Нельзя.

Мешечко обреченно вздохнул и придал голосу просительную интонацию:

– Лер, у меня был очень тяжелый день. А завтра, вернее уже сегодня, будет еще тяжелее.

– Понятное дело: с молодыми девками в рабочее время по кабакам рассиживать. Тут поневоле устанешь.

– Какие кабаки? Что ты городишь?

– Мама, возвращаясь с «Апрашки», сегодня видела вас на площади Ломоносова. В «Фиолете». Между прочим, меня ты по таким элитным заведениям ни разу не водил.

Мешечко секундно смутился. Но уже в следующее мгновение из-за такого вот срабатывания на уровне мужского инстинкта чувства вины разозлился на жену, а еще пуще – сам на себя.

«Да какого, собственно?! Что это еще за предъявы?!»

– А что она вообще делала на «Апрашке»?! Я твоей матери сто раз говорил: там дешево не потому что дешево, а потому что дерьмом торгуют.

– Лобовой уход от темы, – саркастически усмехнулась Валерия. – Мог бы изобрести что-то поизящнее.

Андрей рывком перекатился лицом к супруге:

– Да никакой это не уход! Ну да, я действительно сегодня днем встречался с журналисткой. Исключительно по работе. Мы с ней выпили по чашке кофе. По-моему, ненаказуемо. Или здесь что-то не так?

Лера посмотрела на него в упор, словно бы силясь прожечь глазищами насквозь. Именно эти ее глазища, а уже потом все прочие части тела, когда-то заворожили Андрея настолько, что всего пару месяцев спустя привели прямиком во Дворец бракосочетаний. «Ох и давно это было!»

– А тебе не кажется, Андрей, что у нас ЗДЕСЬ, – Валерия подчеркнуто сделала акцент на «здесь», – и в самом деле уже давно что-то не так?

– Лер, ну что за манера такая: выяснять отношения исключительно по ночам?

Лучше бы он этого не говорил. Именно сей в общем-то невинный вопрос вызвал извержение вулкана. И – отнюдь не на семяизвержение.

– Да потому что в другое время суток я тебя не вижу! У тебя ведь постоянно работы, засады, совещания, тревоги, командировки. Журналистки! Дома ты появляешься только для того, чтобы поесть и поспать. Причем в данном случае «поспать» – именно что завалиться кулем в постель и уже через минуту захрапеть… Все-таки очень правильное прозвище дали тебе твои коллеги! Мешок, он и есть мешок!

В этот момент на экране телевизора главный герой в порыве страсти прихватил героиню за выпуклости и заблажил, причитая: «Ну же, иди ко мне, дорогая! О, как я тебя хочу!»

– Да выключи ты эту шарманку! – не выдержав, завопил Андрей.

– И не подумаю! – уперлась супруга и демонстративно прибавила звук на пару делений. – Может, только благодаря телевизору я еще и помню, что в этом мире есть мужчины. Которые не просто спят, но периодически спят с женщинами.

– Лер, ты это что? Серьезно, что ли? – искренне удивился Андрей и сделал попытку притянуть жену к себе. – Ну, хочешь, давай прямо сейчас…

– Не хочу! – грубо пресекла его поползновения Валерия. – Я уже давно от тебя ничего не жду и ничего не хочу! Всё, отвали… Отодвинься на комсомольское расстояние.

– Ну, как знаешь.

С плохо скрываемым облегчением, потому как действительно чертовски устал, протянул Андрей и вернулся в исходное положение, с головой накрывшись одеялом. Давая понять, что раз такое дело, то тема может считаться закрытой.

«О! Да-да, милый! Возьми, возьми же меня!» – слегка поломавшись для приличия, сдалась, в отличие от Леры, киногероиня…

…Валерия беззвучно плакала и невидяще смотрела на телеэкран, где продолжали кипеть любовные страсти. Самое обидное, что она в очередной раз оказалась права – Андрей вырубился практически мгновенно, о чем вскоре засвидетельствовал донесшийся из-под одеяла тихий храп. Эти отвратительные звуки добили супругу окончательно: она подскочила с постели, рефлекторно схватила лежащий на трюмо мобильник и выбежала из спальни на кухню. И уже здесь, плотно прикрыв за собой дверь, дабы ненароком не разбудить… естественно, не Андрея, а дочку… принялась реветь в полный голос, размазывая по лицу дорогущий ночной крем.

Минут через пять, вволю нарыдавшись, Лера открыла окно, достала из пачки тонкий ментоловый «Вог», закурила и набрала номер закадычной подруги Ксении:

– …Ксюха, это я… Да… Что? Голос? Да опять со своим разосралась… Да… Сил моих больше, Ксюха, нет!.. Всё то же самое: денег приносит – пшик! По дому помочь, с ребенком позаниматься – не допросишься. Разве что в игрушки их эти идиотские, компьютерные. А так – только работа, работа и работа! Ничего, кроме работы! Веришь – нет, я уже забыла, когда у нас последний раз секс был!.. Понятное дело, значит, кто-то на стороне есть!.. Ой, да и бог-то бы с ними, с бабами его, Ксюша! Перегорело у меня давно всё! Вот просто ничегошеньки не осталось! Кабы не Алиска, ей-богу, выставила бы из квартиры к чертовой матери! Пусть дальше со своими операми хороводится… Что? Конечно, моя. В смысле, родительская квартира… Вот о чем и говорю – гол как сокол! Ладно, проехали… Что ты говоришь? Кто пригласил?.. Вау! А Людвиг Ромуальдович будет?.. Да ладно тебе прикалываться… А когда?.. Класс! Пойду, конечно. Но только при условии, что ты дашь мне на вечер свою юбку. Ту, светленькую, помнишь?.. Отлично, тогда завтра, после работы я сразу к тебе… Договорились… Хай…

Закончив разговор с подругой, Валерия затушила сигарету и, вздохнув, направилась обратно в спальню. Задержавшись в прихожей перед зеркалом, она включила свет, распахнула халатик и по-женски критически осмотрела бюст. Впрочем, по итогам осмотра, она осталась вполне довольна увиденным – грудь, хотя и слегка отвисшая, тем не менее, по-прежнему была достаточно упругой, с по-прежнему вздернутыми виноградинами бледно-розовых сосков.

Успокоившись, Лера погасила свет. В предвкушении внезапно нарисовавшейся завтрашней вечеринки, ее настроение немного улучшилось.

* * *

– …То есть брови делаем чутка покустистей и сдвигаем их поближе к переносице? – уточнил оперативный водитель Афанасьев, откладывая карандаш и берясь за ластик.

– Да-да. Вы это очень правильно сформулировали, – виновато подтвердил Иван Демидович. Нынешнее утро неожиданно началось с проявления неподдельного интереса к его скромной персоне. И сейчас Филиппов очень смущался от осознания того, что столь серьезные люди, все сплошь офицеры, у которых своих дел по горло, тем не менее, тратят время и силы, занимаясь его проблемами.

Удерживая левой рукой поставленный на колени планшет, Борис Сергеевич стер предыдущий вариант бровей и профессионально-небрежно набросал новые, добавив густоты.

– Примерно такие? – Он продемонстрировал новый вариант.

– Вот сейчас стало очень похоже. Вот только нос…

– А что у нас с носом?

Филиппов на мгновение зажмурился, силясь вспомнить.

– Можно, наверное, оставить и так. Но сейчас мне почему-то кажется, что нос у него был все-таки подлиннее и… потоньше, что ли.

– Не вопрос. Щас поправим, – Афанасьев снова взялся за ластик.

– А вот скажи мне, разлюбезный Иван Демидыч, как сейсмограф поэту! – обратился к Филиппову присутствующий здесь же, развалившийся на диванчике с чашечкой кофе Тарас. – В Питере существует вероятность серьезного землетрясения? Помнится, в школе на географии нас учили, что здесь такого в принципе быть не может.

– Боюсь, плохо нас в школе учили, – охотно взялся разъяснить Иван Демидович. – Землетрясения, они ведь всегда «привязаны» к зонам разломов. А Петербург стоит на стыке сразу трех тектонических плит, то есть над зоной гигантского разлома. Кстати сказать, моя диссертация была посвящена исследованиям катастрофических невских наводнений 1824 и 1924 годов. Я считал и продолжаю считать, что эти наводнения были вызваны не просто некоей «нагонной волной», а сейсмическими сотрясениями дна Финского залива.

– Ты хочешь сказать, это было что-то типа цунами? – невольно прислушался к их научному разговору Борис Сергеевич, одновременно продолжая эксперимент по утончению носа.

– Ну, если рассуждать на обывательском уровне, то да.

– Ни фига себе!.. Так, ну с носом будем считать, что закончили. А вот с прической, я так понимаю, пролетаем?

– У него была надета такая, знаете ли, круглая вязаная шапочка. Красно-белая.

– Сергеич, рисуй классическую «пидорку» спартачей – не ошибешься, – авторитетно подсказал Тарас.

Афанасьев схематично прорисовал на портрете фанатский головной убор. После чего поднялся, приставил планшет к стене рядом со вторым, сделанным накануне, наброском и всмотрелся в полученный результат:

– В общем, где-то так. Тапер, что называется, играет как умеет. Просьба не стрелять. Ну чего, Иван Демидыч, хоть какое-то сходство имеется?

– Сходство? Да это фактически готовые фотографии! – восхитился Филиппов. – Нет, я просто не устану повторять, Борис Сергеевич: ваше место не в милиции, а в художественной мастерской. У вас талант! У вас больше чем талант – дар Божий!

– Вот и я ему то же самое говорю, – встрял промеж них Шевченко. – После работы: взял стульчик, бумагу, карандашик, и – айда на Невский. За пару часов пару сотен баксов на портретиках, худо ли? Тем более ментовская «крыша» обеспечена. Прочие уличные художники банально не выдержат конкуренции.

– Кончай ты, балабол! – вознегодовал Афанасьев. – Хоть раз попробуй голову включить! Ну какие на Невском могут быть художники? Разве что художники от слова «дерьмо».

– Зато рисуют похоже.

– «Похоже» – не критерий. Для «похоже» в этом мире изобретен ксерокс. А для настоящего художника самое важное – умение видеть… Великий мастер Никола Пуссен сказал: «Существует два способа смотреть на предметы: просто видеть и рассматривать со вниманием».

– Во-во! Хотелось бы надеяться, что наши фотороботы «транспортники» не засунут куда подальше. А именно что рассмотрят со вниманием.

– Не понял?!! Тарас, Борис Сергеевич, вы что, совсем страх потеряли? – Это в курилку просунулась до крайности сердитая физиономия Мешка. – Было же объявлено: ровно в десять всем находиться в оперской. А вам что, особое приглашение требуется?

– Всё, Андрюх! Мы с Сергеичем уже бежим! Вот только… Подь сюды, буквально на одну секундочку!

– Ну, что там еще у вас! – недовольно просочился в курилку Мешок.

– Тут Сергеич с Демидычем на пару поработали немного. – Тарас развернул Андрея в сторону портретов. – Гляди! Это та самая парочка наиболее агрессивных московских фанатов. Тех, которые били бомжика ногами по голове. Вроде как получились похожи и опознаваемы. Скажи, Демидыч?

– Именно так. Очень похожи, – подтвердил Филиппов.

– Неплохая идея. Кто автор?

– Я ж тебе говорю: Сергеич по воспоминания Демидыча нарисовал. Что-то вроде фоторобота. Только карандашом.

– Ты что, увидел во мне человека, которому дважды разжевывать нужно? Я спросил про автора идеи.

– А-а… Вообще-то идея Холина. Это Гришке на пьянке, в смысле на крестинах у Анечки, в голову пришло. Когда он Анечкин портрет подаренный увидел, – пояснил Тарас. – Между прочим, я всегда говорил, что в процессе застолья разгоряченные спиртным умы способны генерировать гениальные идеи.

– Ага. Вот только в дальнейшем, по трезвяни, эти гениальные идеи мало кто берется претворить в жизнь.

– Ан нет! Мы, как видишь, взялись! – хвастливо заявил Шевченко.

– Вижу. Особливо ты пуще всех перестарался, – усмехнулся Мешок.

– Я же не виноват, что я не художник, а шрифтовик.

– Вот тогда тебе и бубен в лапы. После совещания свяжись с «транспортниками»: пусть засылают картинки в столицу, чтобы москвичи оперативно проверили эти рожи по фанатским картотекам. Самое главное: надлежащим образом оформи! Иначе всё это дело тихо скончается в ближайшей мусорной привокзальной корзине. Осознал, шрифтовик?

– Если с оформлением, так, может, Натахе поручить? – с надеждой в голосе спросил Шевченко. Мгновенно ощутив на своих плечах всю тяжесть наказания за инициативу.

– Я же сказал: ключевое слово здесь «оперативно». Сиречь быстро. А Натаха и быстро – вещи не сочетаемые. У нее эти рисунки месяц будут в сейфе пылиться. Всё, народ. Айда в оперскую, только вас ждем.

Андрей, а вслед за ним Афанасьев вышли. Тарас же не спеша допил свой кофе и лишь тогда поднялся, ворча под нос:

– Ну вот, чуть что: сразу косой… Э-эх! А хорошо, наверное, быть художником! На службу ходить не надо. Хотя, с другой стороны… Вон, Ван Гог себе ухо отрезал, Гоген от сифилиса помер. А всё почему? А, Демидыч? От безделья! Потому что на службу не ходили…

И в этом был Шевченко весь: немудреная его философия извечно базировалась на единстве и борьбе противоположностей.

Украина, Киев,

международный аэропорт «Борисполь»,

6 августа 2009 года,

четверг, 9:12 укр.

Народу в зале ожидания международного терминала «В» (тот, который «А», был отведен для народа попроще) скопилось – не протолкнуться. Из-за густого тумана, окутавшего окрестности столицы «незалежной», с самого раннего утра задержали около двух десятков рейсов. Включая и их, франкфуртский, борт. Стоило, психуя, гнать из Питера машину двадцать часов кряду, практически без остановок, чтобы теперь протирать неудобные пластиковые кресла, силясь хоть немного подремать в гомонящем на разные голоса, невыносимо душном здании аэровокзала.

У оставленной сторожить детей и вещи Катерины Бугаец затекло всё тело. Ноги кололо нестерпимо, но, боясь пошевельнуться, она терпеливо сносила эту пытку, дабы не разбудить четырехлетнюю Леночку. Она, в отличие от своего старшего братика Максимки, с неимоверным трудом уснула каких-то двадцать минут назад, положив головку на колени матери. Катя тихонько гладила ее длинные светлые волосы, стараясь не думать о том, что если диагноз подтвердится, то к зиме Леночка будет выглядеть точно так, как те дети в больнице, куда они приезжали на консультацию: лысый череп, зеленоватый цвет кожи и выражение муки в глазах. Иногда Кате казалось, что всё это – всего лишь кошмарный сон. Но действительность возвращалась, и снова не было ничего, кроме бессильных слез, которых не должен был видеть никто – ни дети, ни муж…

…Всё началось чуть больше месяца назад. Воспитательница в садике сказала, что Ленка весь день была вялая и отказывалась играть. Вечером у нее поднялась высокая температура. Дочка родилась слабенькой, простужалась и болела довольно часто, поэтому тогда Катерина не придала этому особого значения и, напоив Леночку чаем с малиной, уложила спать. Участковый врач привычного ОРЗ не нашла, однако велела недельку посидеть дома, а перед выпиской на всякий случай сдать кровь. Кто тогда мог предположить, что столь привычная процедура обернется катастрофой.

Результаты анализа врачиху явно озадачили: она долго изучала бланк, на котором отдельные цифры отчего-то были подчеркнуты красным, расспрашивала, с аппетитом ли Ленка ест и не устает ли она на прогулках, а потом выписала направление в отделение детской гематологии онкологического института. «Пока пугаться не надо, – „успокоила“ она Катерину. – Возможно, это ложная тревога. Специалисты разберутся». Выйдя из кабинета, Катя бессильно рухнула на дерматиновый диванчик. Она пыталась прочесть то, что было написано в направлении, но буквы прыгали перед глазами, и она видела одно лишь вселяющее страх название – «НИИ онкологии им. Н. Н. Петрова».

– Мама, ну пойдем, – теребила ее Ленка.

– Куда? – очнувшись, испуганно спросила Катя.

– За феечкой, ты же обещала.

– Да-да, сейчас, сейчас. А может, сходим лучше в «Макдоналдс»?

Обычно Катерина не приветствовала походы в подобные заведения, но сейчас с ужасом думала о том, что в последнее время дочка действительно потеряла аппетит.

– Давай! – радостно запрыгала Ленка. – А ты купишь мне хеппи-мил со Шреком?

Катерина готова была купить всё что угодно, лишь бы никогда не знать и не слышать про НИИ онкологии. При одном только воспоминании о посещении этого учреждения и профессионально-сочувственном взгляде молоденькой докторши у нее до сих пор мороз пробегал по коже.

Докторша долго мяла Ленку, как тряпичную куклу; говорила, что не нужно отчаиваться; что детская онкология достигла значительных успехов и что в 80 % случаев удается добиться не только длительной ремиссии, но и полного излечения. Катерина слушала и послушно кивала, а перед глазами стояла одна и та же картина: мрачный больничный коридор и женщина, держащая на коленях лысого мальчика. Она очищала для него фисташки, а мальчик мотал головой и закрывал рукой рот. Катя смотрела на них и искренне недоумевала: почему мать этого мальчика не плачет, а методично продолжает разламывать скорлупки орехов?.. А врачиха все говорила и говорила. О необходимости сделать пункцию костного мозга, об обязательной разработке особой диеты, о… А в голове Катерины билась одна-единственная мысль: «За что? Почему всё это случилось с нашей Леночкой?? А что, если… Если это проклятие? Самое натуральное проклятие на их семью?»

Неделю спустя, возвращаясь на машине с дачи подруги, она проезжала мимо кладбища в Парголово и, случайно приметив небольшую церквушку, инстинктивно остановилась. Припарковала машину, надела забытую Леночкой на заднем сиденье детскую косынку и не без робости переступила порог храма. Хотя до конца так и не понимала: зачем она пришла сюда и что хотела здесь найти.

У свечного ящика толпились люди, подавая записки и получая просфоры. «Булочки!» – мелькнуло в сознании Катерины, и, повинуясь внезапному импульсу, она встала в очередь. Но, очевидно, просфоры полагались не всем, потому что раздающий их служитель вопросительно посмотрел на нее и спросил:

– Сколько записок подавали?

Катя смутилась и, делая над собой усилие, чтобы не расплакаться, сказала:

– У меня дочка болеет.

Служитель поинтересовался, крещен ли ребенок, и, выслушав положительный ответ, посоветовал заказать сорокоуст о здравии. Катерина не знала, что такое «сорокоуст», но послушно кивнула головой.

– Как зовут дочку? – спросил он, открывая блокнот и приготовившись писать имя.

– Лена…

– Елена, – поправил служитель и, строго взглянув на Катерину, достал из корзины просфору.

Спрятав «булочку» в сумку, Катя купила самую дорогую свечку, руководствуясь обывательским принципом «чем дороже, тем лучше», вошла внутрь, присела на деревянную лавку возле стены и… расплакалась.

– У вас что-то случилось? – некоторое время спустя услышала она рядом с собой тихий голос.

Подняв голову, Катя увидела худощавого седовласого священника. Слезы еще сильнее полились из ее глаз, и, не отдавая себе отчета в том, что происходит, она принялась рассказывать батюшке всё. Всё то, что камнем лежало на сердце и буквально рвалось наружу.

Священник слушал молча, не перебивая и не задавая вопросов. И лишь после того, как Катерина замолчала, покачал головой и тихо сказал:

– Мне сложно давать вам советы, потому что я не знаю вас, но не нужно связывать болезнь дочери с проклятием. Проклятия имеют обыкновение оборачиваться против тех, кто их посылает. Мне кажется, в вашем случае это скорее призыв к покаянию и необходимость задуматься над собственной жизнью. Спросите себя, в чем вы, ваш муж согрешили перед Богом? Если каким-то образом вы открыли свою душу дьяволу, то и безо всяких проклятий можно иметь множество проблем, справиться с которыми будет очень нелегко.

– Но, даже если мы с мужем в чем-то виноваты, почему должна страдать Лена? Она никому не причинила зла!

– Вы задаете очень сложный вопрос. Я мог бы долго рассказывать вам об ответственности детей за грехи родителей, но боюсь, что эти слова сейчас лишь запутают вас. В храм нужно ходить постоянно, а не захаживать сюда от случая к случаю. Впрочем, хорошо уже то, что вы пошли не к колдуну, а в церковь, – улыбнулся он.

Катя хотела спросить у него, что же ей теперь делать, но побоялась показаться смешной. К тому же слова о Боге и дьяволе, о которых священник говорил так, словно они действительно существуют, определенно смущали Катерину. И, словно прочитав в ее глазах этот невысказанный вопрос, он легонько дотронулся до ее плеча и со словами: «Молитесь, Господь управит» – ушел.

Молиться Катя не умела. Сжимая в руках остроконечную свечу, она подошла к иконе, с которой на нее смотрел лик Христа. Она не знала, как и какими словами следует просить Бога, чтобы зло, нависшее над Леночкой, остановилось. Свеча перед иконой горела узким ровным пламенем. «Господи! Милостив буде мя грешной» – вдруг вспомнились Катерине слова из какого-то старого кинофильма, и неожиданно она почувствовала как сжимающий ее сердце обруч… слабеет.

О своем стихийном походе в церковь Катя никому не рассказала. Даже мужу, хотя тот, в отличие от нее, считал себя человеком убежденно православным. Но, рассказав Борису об этом, следовало бы тогда и признаться в той страшной догадке, которая посетила Катерину после разговора со священником. А догадка эта зиждилась на оброненной батюшкой фразе об ответственности детей за грехи родителей.

Катерина доподлинно не знала, чем именно зарабатывает на жизнь ее муж: между ними на эту тему всегда существовало жесточайшее табу. Однако, будучи женщиной далеко не глупой, она отдавала себе отчет в том, что финансовое благополучие их семьи основано на мужних трудах, кои праведными отнюдь не были. А следовательно, и те бешеные, по ее меркам, деньги на двухнедельный курс лечения во франкфуртской клинике, которые Борис умудрился собрать за каких-то три недели, были…

«Нет! – Катерина решительно тряхнула головой. – Лучше даже не думать об этом». Но не думать об этом было невыносимо. Равно как и о том, что раньше, в своей прежней, еще до нее, жизни муж был на войне. И не на одной. И там он занимался тем, что убивал людей. Катерина знала об этом почти наверняка, хотя и эта тема в их семье относилась к разряду запретных.

С некоторых пор она всё чаще вспоминала постер, увиденный из окна маршрутки, на которой Катя с Леночкой возвращались из института онкологии, – портрет писателя Грина и огромные буквы: «Будьте добры друг к другу. От зла происходит зло». В иной день Катерина лишь снисходительно улыбнулась бы незатейливости создателей этой социальной рекламы, но только не теперь. Теперь, после встречи со священником, она почти не сомневалась, что эта реклама появилась перед ее глазами специально. Для того чтобы отныне постоянно напоминать ей о том, что грехи родителей ложатся на хрупкие, беззащитные плечи детей…

– Мама, а ты мне купишь шоколадное яйцо с феечкой? – в полудреме, не открывая глаз, пробормотала вдруг Леночка.

– Обязательно. Но сначала поспи еще немного. А потом мы с тобой, с Максимкой и папой сходим в кафе и съедим что-нибудь горяченькое. И там же поищем твоих «феечек».

– А где папа?

– Они с дядей Сережей пошли в бар. Скоро придут. Спи.

– Хорошо, – покорно согласилась дочь. – Спать я буду, а горяченькое нет.

– Леночка, ты же мне обещала! Чтобы поправиться, обязательно нужно хорошо кушать.

– А когда я поправлюсь?

Сердце в груди Катерины рухнуло куда-то вниз, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Она перевела дыхание и постаралась, чтобы голос предательски не дрогнул:

– Скоро. Сейчас мы поедем в Германию, к одному очень хорошему доктору. Побудем там две недельки, подлечимся хорошенько и сразу поедем на море. Оно такое синее-синее и очень большое.

– А злые акулы там есть?

– Нет, там только дельфины, и они добрые. А еще там много ракушек и красивых камешков. Среди них попадаются волшебные – с маленькой дырочкой, которую проделала вода. Они называются «куриным Богом» и приносят удачу. Так вот мы с тобой обязательно найдем такой камень, и всё будет хорошо.

Убаюканная этой песней о море, Ленка снова заснула…

…Усталые, измученные двадцатичасовым нон-стоп-автопробегом, Зеча и Бугаец сидели в баре аэровокзала и в ожидании отложенного рейса на Франкфурт тянули местную «Оболонь». Оно, конечно, может, и не стоило городить огород с вылетом в Германию через Киев, вот только «небереженого конвой стережет». Наученному чужим горьким опытом Бугайцу крайне не хотелось оставлять свои транзитные следы в электронных банках данных питерских силовиков. Опять же и добрая милицейская фея настоятельно рекомендовала, по возможности, совершать глобальные переезды с территорий сопредельных государств.

– …А этот, который негр, он тебе как показался?

– Сказать по совести, довольно мутный тип. Хоть и негр, но есть в нем что-то такое северное.

– В каком смысле северное?

– Да в таком, что на хер моржовый похож, – гоготнул Зеча. – Но аванс отсчитал без лишних разговоров. Равно как без бюрократических формальностей. Так что в этой части никаких претензий.

– Ой, не нравится мне вся эта история.

– Чем же именно?

– Не знаю. Не нравится, и всё, – пробурчал Бугаец. – Слушай, а может, ну его в жопу? Негра этого? Лучше маленькая рыбка, чем большой таракан. Аванс забрали, и ладно. В конце концов, что он тебе предъявить сможет? Если вообще найдет?

Зеча изобразил на лице изумление:

– Дружище, но ведь это же моветон! Кидать заказчика! Фффи, как низко вы пали в своих мыслях. Или уже не только в мыслях?

– Настоящий моветон случится, если выяснится, что всё это – красивая ментовская подстава. Контролируемый заказ или как это у них называется?

– Был бы контролируемый, меня бы приняли уже на стадии передачи аванса, – рассудил Зеча. – Так что не ссы, браток, прорвемся. Если, конечно, твой Сидор чего-нить не откаблучит. Кстати, где ты его откопал, прыткого такого?

– Он у меня во взводе несколько недель служил. Когда мы Панкисское ущелье стерегли, помнишь?

– Ущелье помню. Сидора – нет.

– Вы с ним буквально на сутки разминулись, – объяснил Бугаец. – Это когда тебе осколками задницу посекло и тебя в госпиталь на вертушке отправили.

– Столь пикантные подробности мог бы и опустить.

– Ну вот, а на следующий день у нас Сидор появился. А потом всё с точностью до наоборот случилось: его, с правой голенью, туда, а тебя – как раз обратно.

– Понятно. Вопросов больше не имею, – кивнул Зеча. И немедленно задал следующий вопрос: – А катер у него откуда?

– Ему два года назад один перец задолжал сильно, а вернуть долг не смог. Вот и предложил на выбор: либо 500-й забрать, либо катер.

– И Сидор, значит, катер выбрал? – усмехнулся Зеча. – Романтик, блин!

Бугаец потупил глаза и сказал смущенно:

– Оно, конечно, лучше бы я с тобой на это дело пошел. Но сам видишь, какая беда с Ленкой приключилась.

– Всё, хорош! А то мы с тобой сейчас до такого договоримся! – осадил приятеля Зеча. – Дети – это святое! Ленку надо спасать, пока есть такая возможность! Да и Катюху тоже! Ты ее там, в Германии, кстати, тоже к каким-нибудь психоаналитикам поводи, что ли. А то на нее без слез смотреть невозможно. Если еще деньги понадобятся – сразу звони. Ты меня услышал, дружище?

– Я тебя услышал. Спасибо. Но деньги у меня есть.

– Лишних никогда не бывает… И давай, брат, без этих своих комплексов! Не надо мне этого твоего «через две недели как штык!». Понадобится задержаться – на неделю, на месяц, на год – значит, задерживайтесь и оставайтесь. Главное, вылечить ребенка. А деньги я достану. Осознал?

– Ты же знаешь, я халявщиком никогда не был, – буркнул Бугаец.

– «Ты не халявщик, ты – партнер». К слову, рассчитывай, что, когда работу сделаем и остаток от негра получим, одна треть там твоя, законная.

– Это с каких таких щей? За что?

– С таких! Во-первых, за катер. Во-вторых, за креативную идею.

– Чего?

– Того самого! Лично я до расстановки со стрельбой с воды никогда бы не дотумкал. Так что он и есть, креатив.

– Да пошел ты!

– Я-то пойду. Потому как лично у меня пиво закончилось. Тебе как, обновить?

– Давай, – сдался Бугаец, понимая, что приятеля всё равно не переспоришь и не переубедишь.

И Зеча пошел за очередной порцией «Оболони»…

Санкт-Петербург,

6 августа 2009 года,

четверг, 10:46 мск

Оперативное совещание «гоблинов», на повестку дня которого был вынесен всего один пункт «Планирование мероприятий по защите судьи Зимина в день начала судебных слушаний», продолжалось. Основным докладчиком выступал Мешок. В качестве трибуны избравший широкой подоконник оперской, на коем он вольготно расположился с ногами. Всем своим видом Андрей напоминал сейчас Акелу, вещающего своей стае со Скалы советов.

Доклад подходил к концу. И поскольку прочих служебных дел у собравшихся было невпроворот, должен был, без перерыва на перекур и «оправиться», сразу перетечь в прения. И, желательно, конструктивные.

– …Подытоживая шершавым языком армейского плаката, вынужден признать: с учетом вышеозвученной оперативной информации, угроза разного рода провокаций, в том числе включая пальбу, в предстоящий понедельник представляется вполне реальной. Исходя из этого готов выслушать соображения относительно того, как нам с вами пережить сей «черный день календаря».

– Я так и не понял: че за оперативная информация такая? И откуда ее к нам надуло? – простодушно поинтересовался Тарас.

Мешечко, не желая пока распространяться среди коллектива о странной истории с заказчиком-негром, ответил уклончиво:

– Да так, из разряда «одна бабка сказала».

– Понятно. Людя́м знать не положено, – достаточно точно интерпретировал Шевченко пространное объяснение Мешка.

Между тем Андрей обвел внимательным взглядом сидящий в оперской народ, приглашая высказываться. И когда тот скользнул по Крутову, Женя, как обычно, изрек глубокомысленное:

– Любое неприятное событие все равно будет неожиданным. Даже если к нему тщательно готовиться.

– Опять из блаженного Августина? – поднабряк Андрей.

– Нет, всего лишь из жизненного и служебного опыта.

– Будем считать, философскую базу подвели. А по конкретике есть что?

Крутов вздохнул, поднялся и с некоторой ленцой в голосе ответил:

– Поскольку мы толком не знаем, откуда именно исходит угроза, я бы предложил не изобретать велосипед, а продолжать работать по ранее выстроенной системе охраны. По крайней мере за эту неделю она опробована и более-менее отработана. Лучшее – враг хорошего. Доклад окончен.

– Возможно, Жека, ты и прав, – из своего угла прокомментировал краткое, но содержательное выступление Вучетич. – За исключением одного важного момента.

– Какого?

– Наши действия на случай начала пальбы? Если вспомнить печальный опыт с киллером Зечей, к такому повороту событий мы явно не готовы.

– Виталя, кончай самобичеваться! Нацепим на судью броник, сами в латы закуемся и вперед – на мины! – предсказуемо прямолинейно парировал Тарас.

– Ага, с шашками наголо.

– Андрей Иванович, а может, имеет смысл привлечь ОМОН? – выдавил из себя креативу в кои-то веки присутствовавший на оперативном совещании Кульчицкий.

– Замучаешься привлекать, Олег Семенович. Им заявку едва ли не за месяц подавать нужно. Да и то не факт, что пойдут навстречу. Скажут: вам прокуратура отписала поручение на защиту, вот и защищайте. Дескать, не фиг перекладывать ответственность на других.

Неожиданно запиликал чей-то мобильник, разряжая суровость обсуждаемой темы писклявым голосы Клары Румяновой. Оптимистично утверждающей, что потерянных детей на свете не бывает. «Пусть мама услышит, пусть мама придет…» Мама услышала и принялась лихорадочно рыться в сумочке.

– Андрей Иванович, вы позволите? На минуточку? Сын звонит, – попросила Прилепина, лихорадочно гадая, что могло случиться. Ведь они созванивались с Денисом буквально час назад.

– О чем разговор? Конечно!

Ольга схватила мобильник и торопливо выбежала из оперской…

…У страха, как известно, глаза по пять копеек: естественно, ничего военно-морского с родным чадом не приключилось. Просто последняя неделя в лагере Денису давалась совсем тяжко: он жил, буквально отсчитывая часы, оставшиеся… нет, не до свидания с родным домом, а до предстоящей заграничной поездки с отцом. В которую они должны были отправиться уже в эту субботу. То бишь послезавтра. И от осознания сего факта Прилепиной было до крайности тошно и неуютно: очень уж она соскучилась по сыну. В ее конкретном случае циничная формулировка о том, что «летние лагеря для детей есть лучший отдых для матери», не работала. Этим летом Ольга не отдохнула без сына – она без него устала.

– …Всё с тобой понятно, – грустно констатировала Ольга, терпеливо выслушав преимущественно надуманные детские проблемы и проблемки. – Голова забита исключительно предстоящей встречей с пандами. А мы с бабушкой тебя интересуем постольку-поскольку.

– Вот и нет. Вы меня очень интересуете, – успокоил сын. – Но и панды тоже. Они ведь такие классные, правда?

– Правда.

– Ма, а может быть, ты все-таки тоже с нами полетишь?

– Нет, Денисыч, не могу. У меня работа. Да и удовольствие, сам понимаешь, не из дешевых.

– Хочешь, я попрошу папу, он и на тебя билеты купит? Он сказал, что это не очень дорого. Потому что путевки сгоревшие.

– Горящие, – улыбнувшись, поправила Ольга. – Спасибо, не стоит.

– Ма, а может, вам уже пора обратно завестись?

Денис озвучил это наивное предложение таким серьезным, таким взволнованным голосом, что у Ольги даже дыхание перехватило. Она попыталась сделать вид, что не понимает вопроса:

– В каком смысле? Куда завестись?

– Ну, если есть развод, то, значит, бывает и обратный завод? – рассудил сын.

– Денисыч, ты у меня совсем взрослый мужичок. Ты же всё понимаешь…

– Я понимаю, – вздохнул в ответ тот. – Это я так, на всякий случай, спросил.

– Разве тебе с нами плохо? Со мной и с бабушкой?

– Мне хорошо. Но если бы еще и с папой, то было бы совсем-совсем хорошо…

…Завершив разговор, который и без того тоскливое настроение сделал еще более тоскливым, Ольга вернулась в оперскую. Судя по накалившейся атмосфере, продолжающиеся здесь прения почти достигли той невидимой черты, за которой неминуемо превращаются в обыкновенную перебранку. Либо того хуже.

– Да с чего вы вообще решили, что кто-то на полном серьезе решится на стрельбу? – раздраженно оппонировал Андрею Крутов. – В центре города, среди бела дня, в государева человека?! Да для этого надо быть отмороженным на всю голову.

– Именно этот «отмороженный» вариант мы сейчас и пытаемся просчитать. Все остальные, как вы с Виталей правильно заметили, у нас худо-бедно отработаны… Кстати, а где наша так называемая аналитик? Я ведь предупреждал, чтобы на месте были все. Тарас, где Северова?

Шевченко посмотрел на часы:

– Сейчас должна быть. Прикинь! Еще девяти не было, как уже позвонили из Следственного комитета и срочно затребовали копию поручения прокуратуры на охрану Зимина.

– На хрена?

– Так ведь изначально это их разработка, с Пановым. Прокуратура будет лишь поддерживать обвинение в суде.

Мешечко задумался. В мозгу у него замельтешили обрывочки-пазлы, никак не желающие выстраиваться в единое целое. «Следственный комитет… прокуратура всего лишь поддерживает… Отжимают бизнес… Пан пропал. Без всяких или». Из состояния погружения в судорожные раздумья его вывел голос Ольги, которая, набравшись духу, решилась перевести вектор споров в иную, доселе не обсуждаемую плоскость.

– Андрей Иванович, а если попробовать вариант с двойником судьи? Сначала отправить из адреса в суд дублера, а затем, другим маршрутом, самого Зимина?

– Слов нет, красиво, – признал Мешок, пробуя эту неожиданную идею «на вкус». – Вот только технически трудновыполнимо.

– Почему?

– Потому что у нас в запасе меньше четырех дней, причем два из них выпадают на выходные. Найти в ГУВД за такой срок внешне похожего сотрудника, согласовать его использование: сначала с его руководством, затем с руководством Главка – сверхгеморройно. Да и не всякий согласится класть голову на алтарь Отечества. Не те времена… Разве что «искать бабу-ягу в своем коллективе»?.. О! Сергеич! Ты ведь видел судью Зимина?

– Пару раз, – кивнул Афанасьев.

– Как, на твой профессионально-художественный взгляд, в нашей банде есть кто-нибудь, кто, хотя бы внешне-условно, тянет на судейский типаж?

Борис Сергеевич задумался, вспоминая.

– Ну, если совсем-совсем условно, исключительно по росту, фигуре, общему восприятию, то… Разве что… Женька.

– Всё, Жека, ты попал! – хохотнул Шевченко. – Будем лепить из тебя подсадную утку.

Крутов скривился, однако вслух ничего не сказал.

– Но, естественно, если всерьез говорить о двойнике, понадобится колоссальная работа: по подбору правильного грима, парика, одежды, – счел должным уточнить Афанасьев, и в этот момент в оперскую вошла Наташа. С портфельчиком «секретчика» в руках.

– И я даже знаю, кому эту работу следует поручить, – весело глядя на нее, увлеченно подхватил и развил идею Тарас. – Натаха, не желаешь в очередной раз тряхнуть парикмахерским прошлым?

– А что, тут кого-то надо налысо постричь? Так я с удовольствием.

– Не-а, надо Жеку под судью Зимина загримировать.

– Вы это серьезно? – недоверчиво покосилась на Андрея Северова.

– Абсолютно, – ответил за начальника Виталий.

– Да, в принципе, без проблем. Денег на грим и парик дадите – сделаю. Могу судью из него сделать. Могу еще кого. Да хоть негра!

– Преклонных годов? – заржал Тарас.

Вот только Андрей отчего-то насторожился:

– А почему именно негра?

– Да сейчас в Следственном комитете – такой прикол, – начала рассказывать Наташа, проходя к своему столу и переобувая туфли. – Сижу в канцелярии, вдруг заходит самый натуральный негр. Ну, может, не совсем негр. Может, там, мулат какой, но не суть. Главное – реально в форме! Я у Алки, у секретарши, потом спрашиваю: «Он что, в натуре у вас работает?» Она мне: «Да». Мол, этот опер у них местная знаменитость. Они его, по приколу, Тимати зовут… Кстати, и правда чем-то похож.

«Следственный комитет… прокуратура поддерживает… Негр… Добрая милицейская фея…» – снова закрутились-завертелись пазлы. Какая-то важная мысль крутилась в голове у Мешечко, всякий раз ускользая. Очень важная деталь, присутствие которой он ощущал, но никак не мог уловить ее смысл. «Твою дивизию! Да что же это такое?!! Пан или пропал. Думай, куме, ой думай!..»

Тем временем, не вынеся более хохмочек и смехуечков со стороны коллег, взорвался Крутов. С сердитым видом он поднялся с места и подошел к электронной карте города.

– Вы, конечно, можете делать из меня что хотите. Хоть пугало огородное. Решите лепить из меня двойника – хорошо, давайте будем лепить. Но я искренне не понимаю, зачем городить весь этот сыр-бор? – Женя повертел головой в поисках указки и в качестве таковой подмахнул из лежащей на пульте початой упаковки соленую хлебную палочку. – Вот адрес судьи. Принимаем клиента из квартиры, спускаемся. Маршрутку вплотную к подъезду, грузимся. Судья в салоне, прикрыт людьми со всех сторон. При такой диспозиции попасть в него в движении практически нереально. Разве что из гранатомета, но тогда придется гасить всех. Согласитесь, накладно? Теперь… – Крутов прочертил воображаемую линию маршрута. – Долетаем до горсуда, опять-таки до самых дверей. Выгружаемся прямо в подъезд. Всё, далее чужая епархия. Физзащита судебных приставов и прочая бла-бла. Соответственно, после слушаний действуем в обратном порядке. У меня всё. Доклад окончен.

Захрустев импровизированной указкой, Женя возвратился на свое место.

– А что, определенное рациональное зерно имеется, – оживился доселе молчавший в тряпочку Кульчицкий. – Как считаешь, Андрей Иванович?

– Вот и я говорю: Жека складно звонит, – поддержал замполича Шевченко.

Мешок, сверяясь с картой, мысленно прокрутил в голове маршрут и, после некоторых сомнений, дал-таки отмашку:

– Хорошо, согласен. Сценарий Крутова принимаем за основу.

– О це дило!

– Тем не менее всё равно параллельно будем держать в уме вариант с двойником. – Андрей спрыгнул с подоконника и подошел к столу Северовой. – Поэтому, Наташа, возьмешь из «девятки» деньги и ближе к вечеру смотайся в театральный магазин. Фотографию судьи не забудь. Купишь парик и прочую лабуду для перевоплощения… Ну а мы со Жмыхом займемся проработкой деталей. Народ, сразу предупреждаю! При необходимости будет назначен общий контрольный сбор в воскресенье, так что всем быть на связи. На этом – все свободны, все за работу.

Мешечко первым покинул оперскую, и, проводив его взглядом, Тарас протянул недовольно:

– Ну, елы-палы! Опять шашлычки накрылись!

– А я тебе, Тарасик, сколько раз говорил: между ртом и куском многое произойти может, – усмехнулся Крутов.

– Да заколебал ты уже, Жека, со своими философами! Жаль, что судья не лысый. А то бы я самолично взялся из тебя двойника побрить. А еще…

Но Тарас не успел докончить свою мысль о том, какую еще кару он заготовил бы своему коллеге, так как в следующую секунду кара свалилась на него самого. В лице Олега Семеновича.

– Шевченко! – сурово окликнул его замполич. – Какой сегодня день недели?

– Четверг, – вздрогнул от неожиданности вопроса Тарас.

– А мы с тобой о чем на прошлой неделе договаривались?

– О чем?

– Вот только не надо строить невинные глаза и пытаться включать дурака! – рассердился Кульчицкий. – Ты стихотворение для юбилея Управления кадров написал?

– А… Да… Оно у меня… В общем, здесь. В компьютере.

– Выводи на принтер и неси ко мне в кабинет, – распорядился замполич, выходя из оперской.

– Олег Семеныч! Буквально пять минут, ладно? Я просто уже не помню как файл называется! – крикнул ему вдогонку Тарас и, под ржание коллег, кинулся к клавиатуре. Выдавать экспромт.

«Кадры – мантры – чакры…»

* * *

Сразу после совещания Мешечко поехал в Следственное управление, надеясь застать там своего давнего знакомца, а по совместительству – регулярного поставщика работы и головняка для «гоблинов», старшего следователя Олега Викула. Андрей очень надеялся, что Викул, будучи в курсе новостей и сплетен, циркулирующих в околоследственных кругах, сгрузит ему недостающую часть информации. И тогда, возможно, не дающие ему покоя пазлы выстроятся по примеру льдинок из «Снежной королевы», и всё слово можно будет наконец прочесть целиком. Главное, чтобы этим словом не оказалась пресловутая «Вечность»…

…Однако не удалось. Выстроить. По приезде на место выяснилось, что именно сегодня в Следственное нагрянули проверяющие из столицы, а посему весь личный состав Управления был скопом введен в состояние, именуемое в народе как «в жопу раненный олень». Так что всё, что смог сделать для поджидающего на улице Андрея Викул, так это выскочить из здания, сославшись на внезапный приступ диареи. Вместо приветствия с ходу предупредив коллегу, что времени у него – лишь на «пару затяжек».

– Андрей, очень быстро! Я действительно капитально пригораю. У нас там сейчас такое творится!

– Какое?

– Представь себе пожар на фабрике по разведению песцов. Вот примерно в таком духе. Короче, что у тебя?

– Олег, ты в курсе, что в штате ваших прямых конкурентов, то бишь в Следственном комитете, имеется чернокожий сотрудник?

– Ну да, есть у там них опер-мулат, – подтвердил Викул. – Внебрачное дитя интернациональной дружбы. Как зовут, не знаю. Тем более что его всё больше по прозвищу кличут – Тимати.

– Имеешь что о нем сказать?

– Лично я с ним по работе не сталкивался, а люди… разное говорят.

– А что именно говорят?

– Общий вектор, скорее, негативный. Но ты же знаешь, я не любитель собирать слухи. Тем более когда они непосредственно не касаются моего ведомства.

– Олежек! – умоляюще сложил руки Мешок. – Мне край как нужны все эти слухи! Пускай даже самые фантастические!

– Ну, в принципе, я могу переговорить с парой-тройкой ребят, которые немного в теме, – неопределенно пожал плечами Викул. – Но только, извини, не сегодня. У меня сейчас действительно – полный песец.

– Когда?

– В понедельник, во второй половине дня устроит?

– Лучше бы, конечно, пораньше, – вздохнул Мешок. – Ну да куда деваться… Хорошо, тогда в понедельник я тебя наберу. Погоди-ка! – спохватился Андрей. – Телефон! Слушай, а хотя бы номер его мобильного можешь мне эсэмэской скинуть? В течение дня? А?

– Хорошо, постараюсь узнать и отправить.

– Спасибо, дружище! Ты – человек!

– А вот в этом не уверен, – горько усмехнулся Викул.

– В каком смысле?

– Я говорю, что на этот счет у наших московских друзей, похоже, несколько иная точка зрения. Ладно, всё, Андрей, я полетел…

Викул на бреющем полетел обратно в Управление, а Андрей, в состоянии глубочайшей задумчивости, поплелся к машине. Чертовы пазлы складываться категорически не желали. В размышлениях о них Мешечко провел весь остаток дня сегодняшнего. А затем – и наступившего завтрашнего. Но «вечность» так и не проявилась…

…А потом незаметно подкралась суббота. И размышлять Андрею сделалось некогда, потому как былые оперативные планы все-таки пришлось подвергнуть существенной корректировке. И начинать спешно готовиться играть новую партию. Практически с колес и на чистой импровизации…

Парголово,

8 августа 2009 года,

суббота, 14:28 мск

Крепко заснув во время дневной прогулки, детеныш никак не желал пробуждаться. Между тем час кормления давно миновал, и Анечка, придерживавшаяся в этом вопросе неукоснительного соблюдения расписания, сидела возле кроватки и терпеливо ждала, когда малыш начнет ворочаться или хотя бы вздрагивать ресничками. Именно в этот момент она собиралась попытаться дать ему грудь: если голодный, то и во сне пососет.

Дверь в комнату молодых приоткрылась с неприятным скрипом («Венька, зараза такая! Сколько раз просила смазать петли!»), и Анечка недовольно повернула голову, приложив палец к губам:

– Тсссс! Он всё еще спит!

– Телевизор не смотришь? – взволнованным шепотом спросила мама.

– Нет. А что?

– Включи четвертый канал. «Вести». Церковь наша сгорела!.

Анечка испуганно схватилась за «лентяйку» и судорожно принялась листать каналы. Агрессивный звук рекламы на одном из них мгновенно разбудил малыша – он сердито запищал, однако молодая мама даже не обернулась в его сторону.

«…немногочисленные очевидцы рассказывают, что пожар начался примерно в половине первого ночи, – бесстрастно вещала репортерша питерских „Вестей“ Жанна Скворцова. – И хотя пожарные прибыли на место происшествия уже через девять минут, церковный купол к тому времени выгорел дотла. Работавшие на месте дознаватели не исключают версию поджога. Тем более что, как стало известно нашему корреспонденту, с некоторых пор храм подвергался нападкам так называемых сатанистов… Напомним, что церковь является памятником архитектуры начала ХХ века. С марта прошлого года здесь велись обширные реставрационно-строительные работы… Теперь к другим новостям…»

Анечка убрала звук, схватила со стула джинсы и принялась суетливо переодеваться.

– Ма, я его после прогулки так и не покормила. Попробуй укачать, но, если станет капризничать, покорми, ладно?

– Чем я его покормлю? Грудью, что ли?

– В холодильнике есть готовые смеси. Только не забудь подогреть… Всё, я убежала. Скоро буду.

– Куда ты, сумасшедшая?!

– В храм, к отцу Михаилу. Узнаю: что там и как? Может, помощь какая требуется.

– С ума спятила, девка! Ну какая от тебя сейчас может быть помощь? Вон, смотри, и Санечка совсем проснулся.

– Я быстро, ма. Честное слово!

Анечка чмокнула ошарашенную мать в щеку и пулей выскочила из комнаты. «Сказала! На свою голову!» – сварливо проворчала недавно испеченная бабушка и, сопровождаемая ревом оголодавшего внука, обреченно поплелась на кухню. За готовыми смесями…

… До храма Анечка добралась минут за пятнадцать, и открывшаяся перед ее глазами картина привела девушку в состояние почти шока. Купол церкви, вместе с венчавшим его крестом, выгорев полностью, рухнул вниз, сильно разрушив алтарь. Закопченные стены, обгорелые балки да черные скелеты металлических конструкций былых строительных лесов – вот что собою являл сейчас некогда нарядный красавец храм. Раздражающим, неуместным напоминанием о том, каким он был и каким мог стать в самое ближайшее время, служила картинка на информационном щите строительного вагончика, пережившего, в отличие от своего объекта, стихийное бедствие без каких-либо потерь. Даже стоявшие в непосредственной близости деревянные козлы маляров – и те не пострадали.

Сглотнув подступивший к горлу ком, Анечка поискала в толпе людей, преимущественно состоящих из праздношатающихся, охочих до подобного зрелища зевак, отца Михаила. Он стоял, окруженный небольшой стайкой навзрыд причитающих старушек, и, казалось, сам едва сдерживает слезы. Девушка бросилась туда.

– Отец Михаил!

Не узнавший Анечку диакон Алексий решительно выдвинулся наперерез, пытаясь перекрыть «доступ к телу» батюшки.

– Девушка, никаких интервью! – заблажил он. – Неужели вы не понимаете, что у нас страшная беда?! Имейте же хоть каплю сострадания! Отец Михаил не будет отвечать на ваши дурацкие вопросы!

Судя по реакции диакона, нынешним утром здесь пришлось пережить целое паломничество представителей пишущей и снимающей братии.

Анечка притормозила и произнесла растерянно:

– Извините, но я вовсе не журналистка. Я напротив, я хотела… Отец Михаил, вы меня помните?

Батюшка обернулся на зов, с печальной улыбкой кивнул и, благословив прихожанок, подошел к по-прежнему ревностно сдерживаемой диаконом девушке:

– Здравствуйте, Анна… Видите, как оно всё вышло? Разве могли мы помыслить, что во вторник у нас с вами пройдет последний обряд крещения в этих стенах?

– Не надо так говорить! – отчаянно замотала головой Анечка. – Конечно, то что случилось – это ужасно. Но я уверена, что всё можно восстановить. И всё будет восстановлено. Вот увидите! Самое главное, что никто из служителей храма не пострадал.

– Вы правы, Анна, – чуть помедлив, потухшим голосом сказал батюшка. – Это действительно самое главное. Равно как то, что сейчас и в самом деле нельзя предаваться унынию. С Божьей помощью справимся и с этой бедой. Хотя, если честно, глядя на всё это, – отец Михаил с болью обвел взглядом то, что осталось от храма, – просто руки опускаются. Сколько труда вложено.

– С Божьей помощью! А люди помогут, – убежденно заявил диакон. – Люди приходят в храм, чтобы попросить Всевышнего о заступничестве и поддержке. А теперь сама церковь просит помощи. Думаю, что неравнодушных окажется достаточно.

– Дай-то Бог.

– По телевизору сообщили, что к пожару якобы причастны сатанисты. Скажите, это может быть правдой? – осторожно поинтересовалась Анечка.

– Истинно так, – мрачно отозвался диакон. – Эти богомерзкие твари сначала терроризировали нас богохульственными писаниями, а теперь вот от слов перешли к делу.

На эти его слова отец Михаил лишь тихонько покачал головой:

– Не торопитесь обличать, Алексей Андреевич. «Всякий человек да будет скор на слышание, медлен на слова, медлен на гнев, ибо гнев человека не творит правды Божией».

– Да они это, отец Михаил! Сатанисты! Больше некому. И время выбрано не случайно: ночь на субботу.

– А что, в этом есть какой-то символ? – насторожилась Анечка.

– Видите ли, Анна, – помедлив немного, взялся разъяснить священник. – В некоторых верованиях древности суббота была посвящена именно Черному богу. К примеру, в Вавилоне день sabattu считался особенно несчастливым. В глазах же христиан языческие празднования субботы и почитание Черного бога есть не что иное, как сборище нечистой силы. Собственно, отсюда и пошло средневековое представление о «шабаше ведьм».

– Вот и я о чем толкую! – продолжил гнуть свою линию диакон. – Не случайно это, ох не случайно! Вот и милиция обмолвилась, что, судя по всему, имел место умышленный поджог.

– А что они еще говорили? Есть какие-то улики?

– Да разве нам что-то скажут? Приехали, пофотографировали, опросили каких-то свидетелей… А какие свидетели ночью?.. Забрали у отца Михаила последнюю сатанинскую записку, что на прошлой неделе подкинули, и укатили себе. Даже собаку служебную не привозили.

Недавнее оперское прошлое Анечки немедленно дало о себе знать:

– Вы сказали, что записок было несколько?

Диакон, не понимая столь неуместного, по его мнению, интереса, посмотрел на девушку сурово.

– Вы уж извините меня за назойливость. Просто я сама некоторым образом имею отношение к милиции, – разгадав причину его тревоги, поспешно объяснила Анечка.

– Всего к алтарю было подброшено три записки с сатанинскими текстами, – сказал отец Михаил. – Последнюю, поскольку она хранилась у меня в сумке, я отдал милиции. Две других лежат у меня дома.

– А вы не могли бы сделать для меня копии? Я попробую показать их экспертам. Чем черт не… ой, извините! Вдруг какой след обнаружится?

– Хорошо, приходите сюда завтра, в это же время… А сейчас, простите великодушно, Анна, но я вынужден закончить нашу беседу. У нас с Алексеем Андреевичем слишком много дел. И не самых приятных.

– Я понимаю, – тихо сказала девушка и, склонив голову, попросила: – Благословите, батюшка…

После того как отец Михаил перекрестил Анечку и в сопровождении диакона направился в сторону осторожно разбирающих завалы добровольцев, девушка жестом подозвала к себе ранее запримеченную старушку, бродящую между зеваками с кружкой для пожертвований, достала из сумочки кошелек и, не глядя, выложила из него всю имеющуюся наличность…

Санкт-Петербург,

8 августа 2009 года,

суббота, 19:06 мск

Эту субботу, чувствуя за собой легкую вину за недавний конфликтный разговор, Андрей, в кои-то веки, целиком посвятил семье. И подвиг сей дался ему непросто, на поверку оказавшись весьма хлопотным и утомительным.

С самого утра Мешок был припахан к пылесосу и под конец уборки, с непривычки, вполне искренне счел ползание по полам с резиновым шлангом сродни труду рабов на галерах. Затем он отбыл обеденную повинность у тещи, с которой у них уже давно установилась прочная взаимная неприязнь. Потом был культпоход в кино на очередного «Шрека». То могла быть наиболее комфортная из сегодняшних повинностей, если бы не витающее в зале вонючее амбре попкорна, запах которого Андрей на дух не переносил. Так что и просмотр детского мультика превратился для него в самую настоящую пытку…

…После кинотеатра, к вящей радости родителя, они взяли было курс в сторону дома, но тут со стороны Алиски последовали недвусмысленные намеки на продолжение банкета:

– Пап, а мы сейчас в «Макдоналдс» едем? – невинно поинтересовалась дщерь, продолжая похрустывать («Господи, спаси!») всё тем же попкорном.

– А ты не лопнешь, деточка? – осторожно уточнил Андрей.

– А вот давай заедем и проверим. И вообще – ты обещал!

– Подруга, ты ведь сама прекрасно знаешь: обещанного сколько ждут?

– Если я не ошибаюсь, – проворчала с заднего сиденья Валерия, – последний раз в «Макдоналдсе» всей семьей мы были как раз три года назад.

– Ну, начинается! – досадливо скривился Андрей, и в этот момент у него запиликал мобильный.

– Не вздумай отвечать! – менторским тоном заявила дочь.

– Это почему?

– Потому что в выходные тебе звонят только с работы, – объяснила Алиса. – И после этих звонков ты все время едешь на работу.

– Устами младенца… – язвительно заметила супруга.

– Слушайте, кончайте вы уже на отца наезжать! – рассердился Андрей и ответил на звонок:

– У аппарата!

– Андрей Иванович! Это Ольга. Вы сейчас в городе?

– Точно так. А что стряслось?

– Я только что вернулась из аэропорта.

– А что вы там делали? Если не секрет, конечно?

– Дениску отправляла.

– Вот тебе раз! – искренне удивился Мешок. – Вы же, насколько я понимаю, только вчера его из лагеря забрали?

– Забрала, – тяжело, с болью вздохнула Ольга. – А сегодня снова отправила. На этот раз с его отцом. На целых пятнадцать дней.

– М-да, печальная история. Да, и что же аэропорт?

– Дело не в нем. А в том, что обратно я добиралась на такси и как раз проезжала по Фонтанке… В общем, боюсь, что наш первоначальный план – с подачей непосредственно встык к подъезду горсуда – не сработает.

– Почему?

– Вам лучше бы самому на месте посмотреть.

– Хорошо, понял. Подскочу и перезвоню. Я как раз сейчас недалеко.

Мешечко отключил трубку и буквально спиной почувствовал на себе насмешливо-презрительный взгляд супруги.

– Ну что, дочь была права? «Макдоналдс» тю-тю? – ядовито поинтересовалась Лера.

– Ничего не «тю-тю», – сердито буркнул Андрей, перестраиваясь в другой ряд. – Просто поедем другой дорогой…

…Мешечко стоял на набережной Фонтанки, строго напротив здания городского суда, и нервно разминал в пальцах сигарету. Крыть нечем – в данном случае имел место персонально его ничем не оправдываемый косяк. Оно конечно – гладко было в четверг на бумаге (то бишь на карте), но Андрей обязан был лично выехать на местность и провести подобие рекогносцировки. А он, увлекшись решением целиком захватившей его головоломки, этого не сделал. И если бы не случайный проезд Ольги по набережной…

Как это с некоторых пор в Питере повелось, стихийно и без предупреждения, из-за начавшегося ремонта тротуарного покрытия движение по Фонтанке между Пантелеймоновским мостом и мостом Белинского сузилось до одной полосы. Лениво ковырялись ремонтники, пыхтела-гудела дорожная техника, отчего образовалась немалая, особенно по субботним меркам, пробка. Нетрудно было представить, что здесь начнется в будни: не только подъехать вплотную к центральному подъезду, но даже и просто припарковаться где-то поблизости может статься весьма и весьма проблематично. Так что лучшее, оно же иное, далеко не всегда враг хорошего. Оно же привычное…

* * *

– Ильдар? Сегодня ты на посту?.. Тогда труби общий сбор. Через два часа, то бишь, – Андрей посмотрел на часы, – в 21:45 все, включая больных, калечных и убогих, должны быть в конторе… Нет, еще не катастрофа, но уже близко к тому. Присутствие Северовой и Крутова – обязательно. Всё понял?.. Тогда конец связи.

Глава третья

Креативная стрельба

Лахта – Ольгино,

10 августа 2009 года,

понедельник, 7:20 мск

Еще вчера вовсю светило, поджаривая, солнце, но ближе к полуночи заявились синюшного вида тучи, задули холодные ветра, и к утру зарядил моросящий противный дождик. Постепенно он затянул небо тяжелой мышино-серой завесой, не оставляя солнцу ни единого шанса на ангажемент. Складывалось ощущение, что привычного рассвета не наступит вовсе. Это можно было счесть за мистику, но нынешняя погода странным образом оказалась под стать мероприятию, которое затевали Зеча и его новоиспеченный, вышедший в качестве вынужденной замены, подельник.

В Маркизовой луже не штормило, но покачивало. Наступая друг дружке на пятки, суетясь и толкаясь, волны спешили куда-то к югу, и, сколько хватало глазу, водная гладь была пустынной как никогда: ни парусов, ни букашек-кораблей. Даже чайки все куда-то подевались-попрятались. И лишь в районе дамбы угадывались очертания натужно ползущей в сторону Финляндии баржи: непогода сырьевому транзиту не помеха. Втянув голову в плечи, Зеча брел по влажному холодному песку, держа курс на каменный мол, за которым располагалась небольшая бухточка, известная среди местных как «гавань гидромеханизации». Там, у причальной стенки стоянки катеров и яхт, его должен был поджидать хозяин катера.

В правой руке Зеча нес полипропиленовую клетчатую сумку на молнии – модельный ряд «хлеб челнока», – внутри которой хранилось всё необходимое для того, чтобы быстро и четко отработать полученный на прошлой неделе аванс. Присовокупив к нему дополнительные двадцать тысяч долларов. Сумка весомо отягощала руку, несмотря на то что единственное находившееся в ней железо заблаговременно адаптировали под усеченный вариант «скрытого ношения». То был старый китайский автоматический карабин «Type» со складным прикладом и укороченным магазином для патронов. К данной комплектации полагался еще и самопальный глушитель, но сегодня он был оставлен за ненадобностью. Потому как в боевую задачу Зече ставилось именно что пошуметь. И, желательно, как можно громче. Так, чтобы в самой Москве услышали.

«Побольше шуму, мсье Овечкин! Побольше шуму»[21].

Санкт-Петербург,

10 августа 2009 года,

понедельник, 7:48

Мешечко запер кабинет, набросил на левое плечо лямку рюкзака, в котором с трудом поместились два бронежилета «Дефендер», и быстрым шагом направился к выходу. Проходя мимо оперской, он автоматически сунул нос в приоткрытую дверь. Сугубо для порядку, так как личный состав давно ожидал его на улице, загрузившись в пепелац. Но, как оказалось, заглянул не зря: помимо традиционно оставленного на хозяйстве Лоскуткова, в оперской находилась еще и Прилепина. С отчаянно-злым выражением лица она совершала резкие и нервные манипуляции с ремнями наплечной кобуры. Она же «оперативка».

– Ольга Ивановна! Вы чего копаетесь?! Цигель-цигель! И так пригораем капитально.

– Да кобура, чтоб ее! – пожаловалась Прилепина. – Такая конструкция идиотская! Ремни, пряжки, кнопки какие-то. А пистолет всё равно вываливается!

– А я вам говорил: возьмите обычную поясную, – назидательно заявил Лоскутков. Тем самым как бы снимая с себя как с дежурного ответственность за происходящее.

– И куда я ее? Поверх юбки нацеплю?! – огрызнулась Ольга.

– Бросайте это дело, – распорядился Мешок. – Ствол в сумочку, и пошли.

– Согласно инструкции категорически запрещается носить табельное оружие в барсетках и сумках, а также…

Прилепина не докончила казенной фразы, увидев как Андрей сердито заиграл желваками скул. Впрочем, материться не стал, а напротив, вполне себе миролюбиво разъяснил:

– Ольга Ивановна! Инструкция есть не более чем форма. Но, если безоглядно бороться за форму, можно победить само содержание. Помните народную мудрость про воду и выплеснутого ребенка? Кстати, извлечение оружия из сумочки безусловно дает потерю в несколько секунд по сравнению с кобурой. Но зато несет в себе элемент неожиданности. А это бывает много важнее… Всё! Коля, остаешься за единственного, а потому за старшего. Мы погнали…

…Ольга и Андрей, преодолев несколько шлюзов дверей, вышли из конспиративной квартиры и направились к маршрутке. Набитой сейчас не совсем чтоб под завязку, но непривычно плотно. А всё потому, что на операцию по обеспечению безопасности судьи Зимина командование «гоблинов» бросило практически все штатные единицы. Опять-таки вопреки требованиям другой, но обратно инструкции.

Они уже подходили к оперативному транспорту, когда из-под арки вынырнула знакомая фигурка и, стремясь успеть до погрузки, резко ускорилась:

– Андрей Иванович!

Мешечко притормозил, немало удивленный неожиданным появлением молодой мамаши:

– О, Анюта! Какими судьбами?

– Я к вам! По очень, очень важному делу! – тяжело дыша, натужно улыбнулась подбежавшая Анечка. – Ой, а вы что, уезжаете?

– Да нарисовалась тут, на нашу голову, неприятная работенка. А что за дело? Что-то срочное?

– Вы про пожар слышали?

– Какой пожар?

– В ночь с пятницы на субботу. В церкви. В той самой, где мы Санечку крестили.

– Ах да, что-то такое припоминаю. И чего?

Анечка перевела дух, собираясь с мыслями, и затараторила со скорострельностью пулемета:

– Есть все основания считать, что это был преднамеренный поджог. Понимаете?.. А незадолго до того сатанисты подбрасывали к алтарю записки с угрозами. Копии двух таких записок у меня есть. Понимаете?

– Нет, не понимаю. Ты это к чему ведешь?

– А к тому, что мы должны заняться этим делом!

– На каком основании? – нетерпеливо спросил Мешок.

– Как это на каком? – Глаза у девушки округлились – А что, если на поджоге они не остановятся? Настоятель, отец Михаил, он… он очень хороший человек. А вдруг теперь они захотят его убить?

– Анюта, ну и фантазии у тебя! Ты бы поменьше телевизор смотрела, что ли. Всяких там «Оменов» и «Экзорцистов». Ты ведь кормящая мать, в конце концов.

– Андрей Иванович! Ну зачем вы так? – Сбитая менторским тоном начальника, казалось, девушка вот-вот разрыдается от досады и непонимания. – Хорошо, допустим, про убийство это всего лишь фантазии. Но поджог-то был! Поджог-то реален!

– Аня, милая! Я всё понимаю. – Мешок из последних сил старался быть деликатным. – Ты у нас девочка добрая, впечатлительная… Вот только нет у нас ни возможности, ни сил, ни средств вести дознание по делу о поджоге. Этим должны заниматься специально обученные люди. Ну зачем мы будем самодеятельность разводить в делах, в которых ничего не смыслим? Логично?

– Логично, – кивнула Анечка. Но тут же уперто продолжила гнуть свою линию: – Логично, но неправильно. Нечестно!

– Что нечестно?

– Мы ведь занимаемся защитой, так?

– Допустим.

– Тогда почему мы порой защищаем разных упырей, а когда защита понадобилась действительно хорошему человеку, сразу в кусты?!

– Да потому что мы с тобой не Чип и Дейл! – на раздраженно-повышенных ответил Мешок, начиная терять терпение. – Разницу чуешь?! Или объяснить?!

– Не надо. Объяснять.

Последнюю фразу Анечка произнесла столь потерянным голосом, что Андрей сразу смягчился:

– Всё, Анюта. Извини, но нам с ребятами сейчас действительно некогда. Давай в другой раз, ладно? В другой раз и – по существу. А о волхвах, самаритянах и христианских мучениках можешь в любое время заехать и подискутировать с Крутовым. Он у нас человек образованный, высокими материями увлекается.

– Спасибо за совет, – метнула сердитый взгляд Анечка. – Можно я хотя бы попрошу Наташу посмотреть по базам ГУВД: что там вообще имеется по теме сатанистов?

– Можно! – Мешечко рванул в сторону дверцу маршрутки. – Если больше нечем заняться, то можно. Но – не сегодня! Потому что Северовой нет в конторе, и вообще, она сейчас очень занята… Ольга, грузитесь. Едем.

– Андрей Иванович, буквально одну минуточку! – попросила Прилепина, невольно ставшая свидетелем непростого разговора. Не дожидаясь руководящего дозволения, она взяла девушку за руку, отвела в сторонку и доверительно зашептала: – Давно, когда я еще работала в школе, у меня был ученик. Валера Бусыгин. Он тогда увлекался всякими оккультными вещами и, насколько мне известно, был вхож в компанию сатанистов. Хочется верить, что с тех пор Валера повзрослел и поумнел, но, возможно, у него остались какие-то контакты, связи… Вечером приеду домой и постараюсь найти Валеркин телефон. Может, что-то и подскажет.

– Спасибо, Ольга Николаевна.

– Просто Ольга. Мы ведь в прошлый вторник, помнится, брудершафт пили? – улыбнулась Прилепина. – Вот только говорить за спасибо пока еще рановато.

В следующую секунду Афанасьев, по настоянию Мешка, нажал кнопку клаксона. Ольга торопливо чмокнула девушку в щечку, заговорщицки подмигнула и кинулась к оперативной машине…

…Пепелац сорвался с места еще раньше, чем Прилепина успела захлопнуть дверь. «Гоблины» унеслись исполнять свою «неприятную работенку», а Анечка, понурив голову, несолоно хлебавши поплелась назад, к метро. Будучи по натуре своей максималисткой, она частенько впадала в крайности. А потому сейчас в душе ее от былого зашкаливающего обожания и восхищения Андреем Ивановичем – и как руководителем, и как мужчиной – не осталось и следа. Им на смену мгновенно явилось полнейшее разочарование. Впрочем, ничего удивительного здесь нет. Как говорил заокеанский мультгерой, преданный анафеме российскими парламентариями Гомер Симпсон: «Чтобы тебя любили – приходится быть со всеми хорошим каждый день. Чтобы ненавидели – напрягаться не приходится вообще…»

– …Андрей, какой маршрут? – уточнил Борис Сергеевич, выворачивая на Садовую.

– Сейчас всё время прямо. Рулим до Инженерного замка, там выгружаем Виталю, Тараса и Ольгу.

– А я? – напомнил о героическом присутствии в боевом расчете Кульчицкий.

– Миль пардон! И Олега Семеновича, конечно же, – скрывая усмешку, поправился Андрей. – Кстати, он назначается за старшего. Олег, у тебя план расстановки с собой?

Кульчицкий тревожно похлопал себя по внутреннему карману и облегченно выдохнул:

– Естественно.

– Прекрасно! Тогда работаем по следующей схеме: по приезде аккуратненько выгружаетесь и присматриваетесь: что да как, подходы-отходы… Только рожи особо не светите… Сразу после моего контрольного звонка распределяетесь на местности согласно плану расстановки. Который, естественно, находится у Олега Семеновича. Вопросы? Вопросов нет.

– Не волнуйся, Андрей. Я лично всё проконтролирую, – успокоил замполич.

– Ну-ну, – кивнул Мешок.

В данный момент если он и волновался, то именно что за контролирующие потуги Кульчицкого. В идеале в роли старшего этой группы Мешечко сейчас хотелось бы видеть Гришку Холина. Но тот, к глубочайшему сожалению, находился за тысячу километров от Питера. «И в чью только недальновидную руководящую голову пришло давать сотрудникам милиции отпуска? На хрена они им? Вот отслужил „календарные“ – и отдыхай себе, пока харя не треснет. А водку можно и на работе пить», – некстати подумалось Андрею. Но он тут же отмахнулся от мыслей «не-в-ту-степь» и поспешил возвратиться к актуально-насущному:

– Соответственно Сергеич!

– Я весь превратился в слух! – отозвался Афанасьев.

– От Инженерного нас с Ильдаром в адрес судьи.

– Будет сделано, мон женераль, – позволил себе вольность старейшина.

– Кстати, народ, стволы все получили?.. Предупреждаю: без крайней на то необходимости пальбу не открывать. Как-никак центр города. Кругом туристы, мать их. Уяснили? Тарас, это в первую очередь тебя касается.

– Это еще почему?

– Потому что из тебя стрелок как из дерьма пуля.

– Ну знаешь ли! – обиженно вскинулся Шевченко, стрельба которого, к слову, и в самом деле не отличалась меткостью.

– Знаю! – осадил его Андрей. – Потому и говорю…

Финский залив,

где-то на подходе к устью

Малой Невы,

10 августа 2009 года,

понедельник, 8:32 мск

Едва вышли в залив, как не доставлявший особого дискомфорта на берегу ветер сделался и холоден, и лют. Катер мотало на волнах как кусок поролона. И хотя благодаря относительно высоким бортам воду внутрь не захлестывало, дождь вкупе с долетающими брызгами в течение нескольких минут вымочил концессионеров если не до нитки, то до исподнего точно.

– Закон моря! – рассмеялся Сидор, оглянувшись на вполголоса матерящегося Зечу. – Если надо будет куда-то пойти в плохую погоду – то куда бы вы ни шли и откуда бы ни дул ветер, он всё равно будет в лицо.

Слева по борту узнаваемым ориентиром нарастал, приближаясь, рукотворный холм Крестовского острова с остатками разрушенного в угоду амбициям «Зенита» стадиона имени Кирова. И хотя Зеча был яростным фанатом этой команды, гибели стадиона, на который еще в нежном детсадовском возрасте ходил с дедом за ручку, своим любимцам он так и не простил. Впрочем, «зенитовцам» с того было ни холодно ни жарко.

Через пару-тройку минут катер должен был войти в Малую Неву, пришла пора готовиться к работе. Вот только с непривычки, да еще и при такой приличной скорости устоять на ногах Зече оказалось весьма непросто. Выждав момент, он сделал было несколько осторожных шажков, силясь дотянуться до сумки, но тут катер снова тряхнуло, и Зеча со всей дури рухнул, больно припечатав задницу. Выругавшись, он дополз до сумки, достал из нее брезентовый мешочек с патронами и, продолжая находиться в ракообразном положении, стал снаряжать магазин.

– Ничего получше не нашлось? – поинтересовался Сидор, краешком глаза наблюдая за телодвижениями товарища.

– Ты о чем?

– Я говорю: ненадежная машинка, – Сидор кивнул в сторону сумки, из которой выглядывал самый кончик ствола карабина.

– Доводилось работать?

– Эпизодически.

– Не легло?

– Китайский, он и есть китайский. От слова «говно».

– До пятисот метров бросает. А это нам за глаза и за уши, – пожал плечами Зеча.

– Так ведь нам не просто добросить – нам попасть нужно. Причем в движении. Да еще и с воды, – профессионально рассудил Сидор. – При таких исходных данных даже сам Джеймс Бонд обмишуриться может.

– Не кипешуй, дружище. Просто у тебя немного устаревшая информация.

– То есть?

– Вчера объявился человек от заказчика и существенно подкорректировал задачу.

– Чего ж ты молчишь, свинья такая?! – не на шутку осерчал Сидор. – Давай, дьявол, учи пулемету!

– Согласно новой и, надеюсь, последней концепции, – Зеча посмотрел на часы, – валить объекта не требуется. Задача только шугануть. Ну а в качестве пугача игрушка подходит идеально. Опять же – опосля и выбросить не жалко.

– Хочешь сказать, нас приопустили на финансы?

Судя по нехорошо набрякшему выражению лица Сидора, узнав про новые вводные, он всерьез забеспокоился.

– Расслабьтесь, капитан. Прежний ценник остается в силе.

– Ну, тогда я просто ни хера не понимаю! – пожал плечами Сидор. – Впрочем, следуя той логике, что душа человека потемки, душа негра – потемки вдвойне.

Судоводитель заржал, развеселившись от своего же нехитрого умозаключения, а вот Зеча, напротив, неприятно задумался: малая доля истины в словах напарника все-таки была. Да и Бугай несколько дней назад пытался давить на ту же самую педаль. Дескать, «бойся данайцев, приносящих яйцев».

А всё потому, что последний заказчик (был он, конечно, не вполне негр, но, как минимум, мулат) свалился на них как снег на голову. Вернее, как сажа. «Кто он? Что он? Откуда он?» Люди, сосватавшие его Зече и Бугайцу, толком и сами не знали, клятвенно заверяя лишь в одном: заказчик – надежный; работу оплачивает щедро и вовремя; на праздные вопросы отмалчивается, но и сам лишних не задает. Последнее особенно импонировало и подкупало. Вот только, в отличие от того же Бугайца, который любил шутить: «Я человек стеснительный, поэтому лучше всего работаю с незнакомыми людьми», – Зеча мыслил перпендикулярно. Поэтому, получив аванс, попробовал навести справки о таинственном темнокожем заказчике. Но крохотки собранных за пару дней сведений оказались столь противоречивыми, что еще больше запутали дело. Вот тогда-то приятели и решили подключить к распутке «добрую милицейскую фею». Были назначены подходящие день и час, но тут неожиданно пришел звонок из Германии – в клинике высвободилось местечко для Ленки, которого Бугайцы ждали больше месяца. Пришлось искать срочную замену, подвернувшуюся в вечно небритом лице Сидора, после чего подрываться в Киев. Ну а там случился уже персонально Зечин косячок: проводив семью друга, перед возвращением в Питер, он решил отобедать на Крещатике и, как на грех, познакомился в местном кабаке с местной же дивчиной. Столь гарной, что в результате завис с ней и у нее аж до субботы. И то лишь чудом вырвался из жарких объятий жадной до европейской валюты коханочки с Подола.

Так было упущено драгоценное время. И теперь ничего не оставалось, кроме как слепо довериться чужим рекомендациям. Хотя это и было не в его, Зечи, правилах.

Ибо: «Не знакомься с незнакомыми».

Санкт-Петербург,

10 августа 2009 года,

понедельник, 8:53 мск

На тесной кухоньке – двум судейским котам с трудом протиснуться – заканчивалось таинство парикмахерско-постижерского перевоплощения Крутова в близнеца судьи Зимина. Облаченный в непривычный для себя строгий костюм-двойку, с нахлобученным на голову аккуратно подогнанным синтетическим париком а-ля «седой бобрик», Женя производил впечатление двойственное: вполне себе благообразное для тех, кто не в курсе, и комичное – для своих. Северова порхала вокруг коллеги с кисточкой, убирая излишки грима с лица, и периодически цыкала, когда тот принимался стенать и жаловаться на невыносимую щекотку. Впрочем, в процессе работы Наташа периодически прижималась к Крутову выдающимися частями тела, и эти волнительные прикосновения примиряли Евгения с окружающей действительностью.

– Думаю, сойдет. Для сельской местности. – Северова отложила кисточку, прищурившись, внимательно всмотрелась и, похоже, осталась довольна результатом. – Готово! – крикнула она, распахивая дверь. – Можете принимать работу!

Через пару секунд на кухоньке стало совсем не продохнуть. Подтянувшиеся на зов Мешечко, Джамалов и сам судья Зимин не то что с одобрением – даже с восхищением взирали на «произведение искусства». Теперь, когда временные братья-близнецы воссоединились, стало очевидно, что внешнее сходство между ними, безусловно, присутствует:

– Черт возьми! Мне даже как-то не по себе. Словно бы нахожусь в музее восковых фигур, – первым обрел дар речи Зимин.

– Ну, до воска, бог даст, дело не дойдет, – суеверно поправил Мешок. – Но согласен с вами, Леонид Сергеевич, впечатляет. Натах, ты прирожденный стилист!

– Времени не хватило. Еще бы часик – родная мать бы не отличила, – зардевшись от похвалы, сказала Северова.

Крутов отчаянно замахал руками:

– Э-э! Ни фига, никаких часиков! Я и так с таким слоем грима на морде ощущаю себя классическим педерастом.

– Слушай, Жека, а может, мы Леонида Сергеевича вообще дома оставим? Для пущего спокойствия? Сам процесс и проведешь, – предложил совсем не к добру развеселившийся Джамалов. – А что? Ты у нас человек образованный, начитанный.

– Увы, на роль судьи не гожусь. И да сказано: «Когда придет Судный день, у нас не спросят, что мы читали, но спросят, что мы сделали».

– Всё, народ, времени почти не осталось! Жека, одевайся, – приказал Андрей, доставая из рюкзака бронежилеты. Протянув один Крутову, второй он принялся напяливать на себя. Предназначенные в том числе для скрытого ношения, броники эти выгодно отличались от своих многочисленных собратьев тем, что практически не сковывали рук во время активных действий. Мешечко выклянчил их у директора одного из крупнейших охранных предприятий города в обмен на услугу, некогда оказанную его младшему брату, по дурости своей спутавшемуся с торговцами кокаином.

– Андрей, может, ну его на фиг? – попробовал увильнуть от нежелательного отягощения Крутов. – Я и так в пиджак Леонида Сергеевича с трудом влез. Если еще и броник напялю, вообще повернуться не смогу.

– Даже не обсуждается! – прикрикнул на него Андрей.

– А как же плюрализьм?

– А на плюрализм наплюй. «Батька хочет не спать сладко, а вставать утром живым»[22],– усмехнулся Мешок. Он уже подогнал по телу бронежилет и теперь натягивал поверху легкую летнюю куртку.

Женя, ворча, снял судейские пиджак и рубашку и с помощью Джамалова подрихтовал свою экипировку. Впервые за сегодняшнее утро Ее Величество Инструкция удовлетворенно хрюкнула.

– Присядем на дорожку!

Выполняя приказ, все присутствующие суетливо расселись кто куда. Причем Ильдар, которому не хватило посадочных мест, уселся прямо на пол.

Помолчали.

– Двинули, народец! – скомандовал Андрей, поднимаясь. – Ильдар, вы с Леонидом Сергеевичем и Натальей ровно через десять минут за нами. Тем же курсом, тем же галсом. Сергеича я предупредил, он подгонит маршрутку прямо к подъезду. Когда загрузитесь в пепелац, сразу отзвонитесь.

– Да помню я, помню…

…Первым на этаж ухарски прикатил грузовой лифт. Андрей, чуть отстранив Крутова, опасливо заглянул меж раскрывающихся створок и, убедившись, что на спуск едет одна лишь старушка божий одуванчик, на замаскированного киллера определенно не канающая, дал отмашку на погружение.

Лифт засвистел книзу, а старушка, с некоторым удивлением посмотрев на Женю, не сразу и как-то неуверенно поздоровалась:

– Доброе утро, Леонид Сергеевич.

Мешок незаметно толкнул Крутова в бок, и тот, отвернувшись, буркнул глухо:

– Здрасте.

Старушка посмотрела на лжесудью уже с недоумением в квадрате. Но тут, слава богу, створки лифта распахнулись, и Мешечко с Крутовым скоренько ретировались на выход.

Андрей выкатился из подъезда и демонстративно поводил жалом по сторонам, как заправский телохранитель из дешевых сериалов. Вслед за ним, вжав голову в плечи, показался Крутов. Быстрым шагом оба добрались до припаркованного под окнами «фольксвагена» Зимина. Здесь полученными от судьи ключами Мешечко открыл переднюю правую дверцу, запустил внутрь Крутова, снова осмотрелся и, обежав машину, забрался на водительское сиденье. Зачет по теме «Вывод объекта с последующей посадкой в автомобиль» можно было считать успешно сданным.

Едва только выехали со двора, Андрей достал мобильник и сделал короткий звонок Кульчицкому:

– Олег Семенович! Мы с Женькой выехали. Пока без эксцессов. Минут через пять давай отмашку народу выдвигаться на исходные. Всё, конец связи…

…В кои-то веки наделенный реальной властью в настоящем деле замполич на своей поляне развил небывалую кипучую деятельность. Достаточно сказать, что к моменту звонка Мешечко вверенные Кульчицкому сотрудники уже минут десять как были делегированы им на исходные позиции. Согласно утвержденному накануне плану расстановки. Идя на такое вот небольшое отступление от приказа, Олег Семенович исходил из личного жизненного опыта: он всегда приходил на любые встречи с запасом в двадцать, а то и более минут. Исповедуя в этом смысле философию ящерки из мультика про крылья и хвосты: «Лучше день потерять, а потом за пять минут долететь».

Итак, в настоящую минуту сотрудники подразделения «гоблинов» расположились на подступах к зданию городского суда в следующих ключевых точках.

Ольга. Прогуливается туда-сюда по нечетной стороне набережной реки Фонтанки практически в створе центрального подъезда суда. До которого, если по прямой через речку, не более сотни метров.

Шевченко. Дежурит на Пантелеймоновском мосту и следит за местом предполагаемой высадки лжесудьи. Поскольку смотреть в ту сторону довольно скучно, с гораздо большим интересом наблюдает за тем, как парочка бомжиков с помощью самопальной конструкции пытается доставать туристические монетки, разбросанные в месте установки скульптурки Чижика-пыжика.

Вучетич. Пасется непосредственно возле центрального подъезда. Его задача – прием Крутова с улицы и дальнейшее сопровождение в помещениях суда. Параллельно Виталий пристально наблюдает за копошащимися в непосредственной близости дорожными рабочими на предмет возможного выявления киллера, конспиративно перевоплотившегося в гастарбайтера.

Сам Олег Семенович в данный момент вальяжно расхаживал по четной стороне набережной в районе двадцатого дома. С этого места сектор высадки ему был практически не виден – мешал плотный встречный поток машин. Зато вверенный личный состав – вот он, весь как на ладони. Таким образом, Кульчицкий на практике реализовывал принцип, озвученный последней штабной директивой, предписывавшей активное внедрение в милицейских подразделениях многоуровневой системы контроля. Она же – контроль за контролирующими…

…Непрекращающийся ветер методично волочил с Финского залива нагонную волну, из-за чего уровень воды в Неве пока еще не критично, но методично поднимался. По причине скверной погоды количество снующих туда-сюда прогулочных теплоходиков и катеров ощутимо сократилось, так что суденышко Сидора, легшее в дрейф в районе Петровской набережной, пребывало здесь едва ли не в гордом одиночестве. С одной стороны, концессионерам то было на руку – меньше толкучки и лишних глаз в непосредственной близости, с воды. Но с другой: пока они пребывали в бездействии, белоснежный катерок, нареченный согласно надписи по левому борту «Аристархом», был приметен со многих точек, смотрясь эдаким бельмом на бесконечно-сером невском глазу.

– …А мы не запалимся? С названием этим идиотским? – коротая время, поинтересовался у напарника Зеча. – Может, пока не поздно, надпись прикрыть чем?

– Не надо. Это я сегодня утром временно наклеил, – объяснил Сидор. – На самом деле эта посудина – девочка. Блондинка. – В голосе хозяина послышались непривычные, почти нежные нотки. – И зовут ее, ежели официально, по судовому билету, «Диана». В честь принцессы покойной назвали.

– Как трогательно! Слушай, а правда, что ты эту девочку по бартеру заполучил?

– Ага. У меня пару лет назад один бандос знакомый денег одолжил. Разменяв пятый десяток, что с его профессией встречается нечасто, решил было завязать с гангстерским настоящим и организовать собственный легальный бизнес.

– Судя по тому, что катер в конечном итоге оказался у тебя, бизнес не задался?

– Правильно судишь.

– А что за бизнес?

– Катание на водах. Прикупил два катера, взял причал в аренду, нанял пару человек команды, сам на штурвал встал, ну и… «Э-э-х, прокачу!»

– Идея ненова, но и не столь уж плоха.

– Это его племянничек надоумил, в Гарварде на экономиста обучавшийся. Составил по доброте душевной для ро́дного дяди научный бизнес-план и на цифирях доказал, что проект окупится за два сезона. А при благоприятной конъюнктуре рынка – еще быстрее.

– А конъюнктура на деле оказалась…

– Оказалась от слова «конь». Который в пальто… Апрель – май они еще как-то продержались. И вроде как даже по деньгам неплохо вытанцовывалось. Но как самый сезон начался – тут-то проблемы и нарисовались. Оказывается, у нас в Питере на всех этих прогулках по рекам-каналам целая мафия подвизается. Причем такая, что темнокожие деревенские парни из Сомали стоят в сторонке и нервно курят бамбук… В гарвардах, как ты понимаешь, такого рода риски в проект не закладываются. Потому как рассчитываются на просто джентльменов, а не на джентльменов удачи.

– А как же гангстерское прошлое? – удивился Зеча. – Как говорил наш президент, бандит бывшим не бывает?

– Ну показал он пару раз зубы. А толку? Против лому нет приему. Им же имя – легион, и все как один из молодых, авторитетов не признающих. Так что через неделю чуваку в подъезде башку проломили, а пока он в больничке лежал – один катер сожгли. Прикинь?! Э-эх, что за страна, бля?! И захочешь стать законопослушным бизнесменом, так ни хрена! Беспредел полный! Кругом – сплошь отморозки.

– Отморозки, говоришь? – улыбнулся Зеча, выслушав сию гневную тираду. – Интересно, а мы с тобой тогда кто? В свете нашей предстоящей миссии?

– Сравнил хрен с пальцем. Мы с тобой – ветераны. Опять же: традиции чтим, уважение имеем. И вообще – своим, а не чужим горбом горбатимся.

– Понятно. «Мы не бандиты. Мы благородные пираты…» О! – прислушался Зеча. – Кажись, наша птичка голос подала. – Он достал из внутреннего кармана дешевую, донельзя примитивную радиостанцию и нажал кнопку ответа. – Алл-лоша?.. Где?.. Приняли, спасибо… Так, дружище, пора выдвигаться на исходную. Готовность, в зависимости от пробок на набережной, три – шесть минут, – скомандовал Зеча, пряча станцию в сумку и взамен вытаскивая две черные вязаные шапочки с прорезями для глаз и рта. Одну из них он перебросил напарнику: – Держи спецодежду. Как войдем в Фонтанку – сразу напяливай.

– А это еще на хрена? Кинов для дебилов и про дебилов насмотрелся?

– Надо, брателло, надо. Для создания должного образа. К тому же на фасаде здания суда полно камер внешнего слежения. Или ты осознанно намерен засветить свой героический фейс в назидание потомкам?..

…Судейский «фольксваген» стоял под светофором на Пантелеймоновском мосту и, подмигивая, высказывал намерение повернуть направо: до конечной цели Мешечко и Крутову оставалось проехать менее ста метров. Стоящий на мосту Тарас, приметив в плотном потоке машин своих, тут же взялся корчить смешные рожи, напрочь позабыв о своей разведывательной миссии.

– Конспиратор хренов! – ругнулся Мешок. – Женя, приготовились! Я постараюсь притормозить прямо напротив подъезда. Выскакиваешь, переходишь дорогу и быстренько сигаешь внутрь. Постовой на входе Вучетичем предупрежден, так что ксиву показывать не нужно. Поднимаетесь на второй этаж, проходите в канцелярию и там спокойно дожидаетесь Зимина.

– Андрей, умоляю, сделай лицо попроще. Весь этот спектакль – не более чем театр одного актера. Неужели ты до сих пор не понял, что никаким злоумышленникам мы с тобой и на фиг не нужны?

– Вот только не надо учить отца детей делать! – нервно попросил Андрей, и Крутов счел за благо притихнуть.

Зеленая путеводная стрелочка зажглась, и «фольксваген» выстроился в черепашью, по причине пробки, очередь на поворот. Несколькими секундами ранее в Фонтанку со стороны Невы вошел катер со странным названием «Аристархъ», взяв курс на Пантелеймоновский мост. Шевченко не обратил на него ни малейшего внимания, поскольку за те сорок минут, что он проторчал на своем посту, этих самых катеров мимо него пронеслось не великое, но множество…

…Андрей, весьма неожиданно для остальных участников движения, затормозил и остановился строго напротив центрального подъезда. Сзади тотчас же истошно завопили-загудели недовольные. Женя проворно выскочил из машины, обежал «фольксваген» и резко отпрыгнул в сторону – «тойота» из левого ряда пронеслась всего в нескольких сантиметрах от его бедра, и рассерженный водила обматерил Крутова в открытое окошко. Левый ряд пер нахально и плотно, не давая возможности добраться до тротуара, и сейчас Женька, переминаясь с ноги на ногу, возвышался над автомобильным потоком одиноким тополем над Плющихой.

И вот тогда в сторону «тополя» с воды понеслись автоматные очереди…

…Треск выстрелов, сопровождаемый звоном разбитого стекла и чирканьем пуль о металл и камень, переполнил набережную, заглушив даже клаксонный гомон. Крутов, инстинктивно согнувшись, обхватил голову руками и, попытавшись укрыться за одной из проезжающих машин, едва не угодил под другую, чудом умудрившуюся вильнуть в сторону и уткнуться в столбик знака дорожных работ.

Маячивший у подъезда Вучетич отчаянно кинулся к приятелю, бесцеремонно сбил с ног и буквально вытолкнул его с проезжей части на раскуроченный дорожниками тротуар. Здесь оба рухнули в относительно безопасной зоне, прикрытые двумя рядами машин. Успевший к тому времени проехать метров двадцать Мешечко, создавая аварийную ситуацию, ударил по тормозам и, выскочив из «фольксвагена», бросился в эпицентр боевых действий. Узрев боковым зрением, что с Крутовым всё в порядке, Андрей, на бегу доставая «ПМ», сосредоточился на закладывающем лихой разворот на шесть часов катере: стрельба с него прекратилась, но единственный пассажир, облаченный, равно как и исполняющий маневр рулевой, в черную шапочку-маску, по-прежнему стоял на палубе на одном колене и продолжал сжимать в руках карабин. Именно в него Андрей, почти не целясь, и выпустил пять пуль, не слишком веря в успех сего предприятия – слишком уж велика была дистанция. Да и человек на руле был малый не промах, дело свое, судоводительское, знал отменно и, заслышав пальбу в свою сторону, принялся искусно лавировать…

…Пролетев по инерции до того места набережной, где располагался наблюдательный пункт Олега Семеновича Кульчицкого, «Аристархъ», подняв тучи брызг, заложил петлю, залихватски-эффектно развернулся на 180 градусов и пустился обратно – к Летнему саду и Неве. Завороженный таким зрелищем замполич обалдело наблюдал за маневром, не предпринимая решительно никаких действий. Притом что из всей команды «гоблинов» именно у него сектор для стрельбы был самым лучшим. Стоящая на противоположной стороне набережной Ольга в первые мгновения также испытала подобие шока. Но, сумев справиться с волнением, в отличие от замполича, Прилепина вспомнила-таки об оружии. Достав из сумочки табельный пистолет, она для упора положила конец ствола на гранитный парапет и, восстанавливая сбитое дыхание, прицелилась, метя в мотор стремительно удаляющегося катера. Вот только выстрелить Ольге так и не довелось – некстати вынырнувший из-под моста экскурсионный речной трамвайчик перекрыл сектор обзора, давая возможность катеру уйти, прикрывшись его широкой спиной.

Теперь шанс отличиться оставался разве что у Тараса. Но Шевченко – то ли памятуя об утреннем внушении, сделанном Андреем касательно стрельбы в людных местах, то ли и в самом деле не надеявшийся на свои снайперские способности, – предпочел пальбе альтернативный вариант. Дождавшись, когда нос катера покажется с противоположной стороны моста, он отчаянно сиганул вниз, намереваясь приземлиться аккурат на голову дерзкому киллеру. Сей маневр теоретически мог бы и удаться, однако, не рассчитав метраж, вместо головы киллера Шевченко больно ударился животом о левый борт набирающего скорость катера и, как резиновый мячик, отскочил от него в ядовито-зеленую, воняющую бензином Фонтанку…

…Всё! «Финита ла трагедия». Катер благополучно ушел в Большую Неву. Мешечко с моста отчаянно-зло смотрел на зарастающий пенный след, оставленный сбежавшими киллерами, и в бессилии матерился почем зря:

– Вот тебе и театр одного актера! Женька, сука! Накаркал, твою мать!..

В правой руке Андрей продолжал сжимать остывающий «ПМ», и немногочисленные прохожие, глядя на него, опасливо перебегали на противоположную сторону.

Заверещал мобильник, напоминая о существовании в этом мире иных проблемок и забот. Мешечко в раздражении посмотрел на высветившийся на дисплее номер, абонента не узнал, однако, помедлив, все-таки ответил:

– Слушаю!

– Андрей Иванович, это Лев Цыганов беспокоит. Из газеты, – зазвенел игриво девичий голос. – Вот, звоню как договаривались.

– Мария, извините, я сейчас не могу говорить. Перезвоните мне. Позже.

– Через часик устроит?

– Нет. Позвоните завтра. А еще лучше – послезавтра.

– Всё с вами понятно, господин майор. – Былую игривость как ветром сдуло, и ей на смену мгновенно пришли обиженные интонации. – Попользовали девушку и кинули. А я-то, дура, повелась.

– Маша, до свидания!..

Где-то вдали, со стороны Суворовского проспекта, послышался протяжный вой милицейских сирен. Дополнительные силы и средства, согласно установленной традиции, прибывали вовремя. Непосредственно к шапочному разбору…

…Уже перевоплотившаяся из «Аристарха» в прежнее девичество, «Диана», вспенивая серые волны, неслась по Большой Невке в направлении Кантемировского моста. Вслед за бутафорской надписью речная вода поглотила и зловещие киллерские шапочки, и отработавший свое карабин, и копеечную радиостанцию. Отныне об истинном роде занятий двух несущихся в катере мужчин свидетельствовал разве что залитый кровью левый рукав свитера Зечи да несколько пулевых отверстий в бортовой обшивке. Мешечко все-таки умудрился оставить «гоблинскую» метку нахально избежавшим возмездия злодеям.

– Как ты? – не отрываясь от штурвала и не оборачиваясь, спросил Сидор.

– Терпимо, – скривился Зеча, продолжая зажимать рану ладонью, чтобы хоть немного уменьшить кровотечение. – Кость вроде бы не задета.

– Щас, в залив выскочим, я спущусь, достану аптечку. Еще минут семь-восемь. Сдюжишь?

– А куда деваться?

– В целом вроде зашибись всё получилось. Сорок штук зеленых и без мокрухи – шоб я так жил! Обшивку, правда, по правому борту латать придется. Кучно стреляли, суки!

– Сука, – поправил партнера Зеча.

– Чего?

– Я говорю, стрелял только один. Самый прыткий, видимо.

– Прыткий не прыткий, главное – мы не в убытке, – оскалившись, скаламбурил Сидор.

– Не говори «гоп-стоп», пока не перепрыгнешь!

– Не боись, считай, уже ушли… Эх, хорошо, что мы не в Европах живем!

– Почему?

– А потому что наши менты на вертолетах не летают. Эвон, иди поймай нас майками.

– Что есть, то есть, – согласился с напарником Зеча. – Рожденный ползать летать не может…

А вот подраненная, требующая косметического ремонта «Диана», тем не менее, именно что летела. Летела на всех парах. Подальше от места, к которому в данный момент стягивались, распугивая мигалками и спецсигналами, облеченные властью, принимающие решения и только делающие вид, что таковые принимаются, представители силовых и административных структур.

Зеча выполнил поставленную перед ними задачу на все сто: шума с каждой минутой становилось всё больше. Вот уже и в самой Москве услыхали – новости, особенно негативные, распространяются всяко побыстрее «Сапсана»…

Москва,

Большая Дмитровка,

здание Совета Федерации,

10 августа 2009 года,

понедельник, 10:56 мск

– …Илья! Суконцев беспокоит. Ты в Питере?

– Нет, в Первопрестольной. А что?

– Тут у нас такие дела творятся! Есть минутка?

– Полминутки! Вот-вот дадут команду отключить мобильные. Миронов как обычно опаздывает. Хотя, по слухам, он уже давно здесь – просто по старой привычке обожает мариновать народ, держа в неведении и страхе. Наивный человек! До сих пор пребывает в добросовестном заблуждении, что еще остались те, кто способен воспринимать его всерьез.

– Так ты в Совфеде? А что за совещание?

– Хрен его знает! Тоже, скорее всего, за «как обычно». Что-нибудь про внедрение инновационных технологий. В борьбу с коррупцией.

– Это как?

– Нанохозяйством об косяк! Так что там у вас, вернее у нас, творится?

– Двадцать минут назад на Фонтанке, прямо у здания городского суда, неизвестные обстреляли судью Зимина!

– Он жив?!!

– Ни царапины! Из случайных прохожих никто, слава богу, также не пострадал. Но кипеж поднялся – я тебя умоляю! Весь квартал оцеплен. Менты, ФСБ, приставы, Смольный. Говорят, сама ВИМ на место происшествия прибыть ожидается.

– Неплохо. Что намереваетесь предпринять дальше?

– Сейчас основной упор будем делать на прессу. Первые материалы выйдут уже завтра. Соответственно, в «Росгазе» и в «АиФе» – в среду. Люди заряжены, работают. Да, кстати, спасибо тебе за предоставленную возможность использовать Тимати. Парень, как всегда, отлично сработал.

– Ладно, с негритенком я сам рассчитаюсь. А вообще, Влад, ты большой молодчина, что успел меня разыскать. Я со своей стороны попробую, по возможности, прямо сейчас нашего Сережу свет Михалыча на гневно-обличительно официальное заявление раскрутить. Он у нас большой охотник до таких штук… О, вот и их сиятельство пожаловали! Всё, Влад, отключаюсь. Вечером прилечу в Питер – сразу тебя наберу. Yes? Опять же: «щось у горлi деренчiть».

– Намек понял. Поляну к твоему возвращению накроем. «Terrassa» устроит?..

Санкт-Петербург,

10 августа 2009 года,

понедельник, 12:20 мск

Маршрутка «гоблинов», так и не доставившая реального судью Зимина к месту проведения первого судебного заседания по уголовному делу бизнесмена Панова, сиротливо отстаивалась в Соляном переулке. После сумасшедшей пальбы, случившейся среди бела дня в самом центре города, Леонид Сергеевич был бесцеремонно изъят из-под опеки подразделения полковника Жмыха и увезен СОБРом в неизвестном направлении. Непосредственные участники трагического события, лишь по счастливой случайности обошедшегося не только без жертв, но даже и без мало-мальских травм и ранений, по приказу Мешка собрались в оперативной машине и битый час дожидались новых вводных от руководства, которое всё это время героически отплевывалось от руководства вышестоящего.

Когда почти все на круг сигареты были практически скурены, а запасы минералки опустошены, со стороны улицы Пестеля показалась, наконец, отнюдь не сладкая парочка замов. Один шел с лицом чернее тучи. Физиономия второго переливалась куда более богатой палитрой: от розоватого искреннего непонимания («а за что, собственно?») до болотного цвета страдания («именно мне – и так больно!»). Разноцветный Олег Семёнович (а это был он) услужливо распахнул перед Андреем дверь, пропуская его вперед. Мешечко забрался в салон и мрачным взглядом обвел свою проштрафившуюся зондеркоманду, дольше других задержавшись на Тарасе, завернутом в невесть откуда вытащенный грязный плед. Мокрая одежда любителя экстремальных прыжков в воду была развешена по сиденьям, привнося в окружающую спартанскую обстановку пляжно-домашний колорит.

«Гоблины» выжидающе вперились в начальство. Оно, соответственно, молчало, и тогда первой не выдержала Ольга. Что вполне естественно для единственной находившейся в салоне женщины. («Кстати, а где Северова?» – успел тем временем подумать Мешок.)

– А где Леонид Сергеевич? – опасливо поинтересовалась Прилепина.

– Отныне судья Зимин находится под охраной… Сейчас, у меня здесь записано, – Мешечко достал из кармана бумажку и зачитал: –…Под охраной ГБРСООДОУПДС.

– Чего-чего? Какой охраной? – обалдело поинтересовался Джамалов.

– А ты думал, что оригинальнее «ГОБЛПГЗ» в этом мире аббревиатуры не существует? Объясняю по буквам: группа быстрого реагирования специализированного отдела оперативного дежурства обеспечения установленного порядка деятельности судов. В общем, это такие надежные, крепкие и проверенные парни, способные обеспечить реальную, а не мнимую – как в нашем случае – безопасность государственному служащему столь высокого ранга.

– Андрей Иванович, вы и в самом деле так считаете? – спросила Ольга.

– Достаточно того, что так считает прибывший на место происшествия начальник криминальной милиции! И, по ходу, не он один.

– Ни хрена себе! – возмутился Вучетич. – Да ведь мы фактически жизнь судье спасли! Вон, Жека своей собственной башкой рисковал!.. Да пройди очередь на каких-то несколько сантиметров ниже…

– Виталя, кончай ты, в самом деле, за советскую власть агитировать. Еще и с таким пафосом, – отчего-то болезненно среагировал на упоминание своего имени Крутов. – Во-первых, не на митинге. А во-вторых – и так тошно.

– Андрей, я думаю, не стоит воспринимать слова генерала столь буквально, – вкрадчиво сказал Кульчицкий, решивший примерить на себя роль миротворца. – Это всего лишь естественная первичная эмоциональная реакция…

– Олег Семенович, будь другом, заткнись, пожалуйста! – раздраженно рявкнул на него Мешок, давая понять, что подобную точку зрения коллеги, он, мягко говоря, не разделяет. – «Мне еще тебя на себе переть!»[23]

– Куда переть?

– В Главк. К слову, у нас с тобой осталось меньше сорока минут.

Тут мобильник Мешечко разродился сигналом прилетевшего sms-сообщения. Андрей достал телефон и прочитал пришедшее явно с международного номера послание следующего содержания: «Получил сообщение от Бузы. Сигнализирует, что Зеча подписался на халтуру. Флаг в руки и бубен в зубы. Холин».

– Эх-х, Гриша-Гриша, где ж тебя раньше черти носили?

– Опять что-то стряслось? – среагировал на досадливое начальницкое Шевченко.

– Да так, ничего, – отмахнулся Андрей и, глянув на Тараса, не смог далее сдерживать улыбки: слишком уж комично тот выглядел в своем одеяльном прикиде. – Ты-то себя как ощущаешь? Ничего себе в полете не отбил?

– Ребра-кости-яйца вроде целы. Всё остальное – фигня. Вот только обидно, блин, промахнулся чутка. Я ведь, когда прыгал, планировал аккурат на стрелка приземлиться. А в итоге…

– А в итоге приводнился. Но со стороны, я те скажу, смотрелось просто феерично. Правда, Ольга?

– Я не видела, – грустно покачала головой Прилепина. – Я в этот момент как раз прицеливалась.

– А чего ж стрелять не стала, коли прицеливалась?

– Да там как раз кораблик экскурсионный навстречу выплыл. Вот они за ним и укрылись.

– Понятно. Вот видишь, Олег Семенович, человек хотя бы попытался. А ты, блин, в таком козырном месте стоял, и чего?

Кульчицкий взялся смущенно оправдываться:

– Андрей, я… Я сначала немного растерялся, а потом, потом уже хотел…

– Ладно, чего уж теперь. «Все мы виновны в смерти Лоры Палмер». Значит, так, «гоблины», слушаем мою команду. Мы с Олегом Семеновичем двигаем в Главк. Все остальные – возвращаются в контору: мыться-сушиться-переодеваться и зализывать раны. Особо подчеркиваю – зализывать, а не запивать! Никому не расходиться, ждать меня… Да, я что-то не врубился! – Андрей обернулся к Афанасьеву. – Сергеич, а где у нас Северова? Она же с вами должна была приехать?

– Наталья еще по дороге сюда попросила высадить ее на Загородном, – пояснил оперативный водитель. – Сказала, что возле суда ей особо делать нечего, а в конторе на хозяйстве один молодой остался. Мол, надо за ним приглядеть: как бы снова чего не накосорезил.

– Нормальный ход! Она, видите ли, решила! – рассердился Мешок. – Ладно, я с ней по возвращении особо поговорю.

Замы выбрались из маршрутки, но тут Андрей, словно бы вспомнив что-то важное, торопливо вернулся к своим:

– Да, народ, совсем забыл сказать! – Он выждал паузу, и «народ» инстинктивно напрягся, ожидая заполучить в свой адрес еще какую-нибудь неприятную подлянку. Но тут, к полнейшей для всех неожиданности, Мешок вдруг расплылся в улыбке: – Всех благодарю за службу! Как ни крути, а Виталя был прав – пускай с шумом и с необязательными спецэффектами, но судью Зимина мы с вами сегодня уберегли! А вам, Ольга Николаевна, респект отдельный и особый.

– А мне-то за что? – удивилась Прилепина.

– Изначально это же была ваша идея. С двойником. Так что всё получилось случайно, хотя именно так и планировалось…

Парголово,

10 августа 2009 года,

понедельник, 14:08 мск

…В принципе, при желании место встречи изменить было можно. Вот только зачем? Так что Галактионов и Лотяну снова встретились в знакомой рабоче-крестьянской «Шаверме», где за минувшие пять дней не изменилось ровным счетом ничего. Даже пьяненькая массовка завсегдатаев, казалось, законсервировалась в этих стенах в том же составе и даже в тех же самых позах. Ну а меню тут не менялось лет десять. Равно как ценник на водку, которую заказывать здесь не решался даже видавший виды Лотяну. Поэтому в данный момент он традиционно тянул более-менее безопасное пиво, а сидящий напротив Галактионов, в прошлый раз уже имевший удовольствие отведать местный фирменный напиток «кофе-експреса», на сей раз ограничился нейтральной минералкой.

– …Ну, что там у вас происходит? Рассказывай.

– Бригадира вчера вечером по «скорой» в больницу отвезли. Инфаркт.

– Это я в курсе. Впечатлительным оказался наш Георгич.

– Станешь впечатлительным, когда тебя в ментовке больше трех часов допрашивали, – рассудил Лотяну. – Работяги, между прочим, тоже почти все в шоке.

– А этим-то чего?

– Ну как же? Столько труда, и всё коту под хвост.

Галактионов поморщился:

– Я, блин, сейчас расплачусь от умиления. Им что важнее: эстетическое наслаждение или стабильная зарплата?

– Лично мне зарплата. Кстати, вы в прошлый раз обещали: деньги сразу после результата. Результат есть, а вот денег…

Галактионов осмотрелся по сторонам, достал из внутреннего кармана пиджака завернутую в полиэтилен пачку и воровато сунул ее молдаванину. Тот по-хозяйски взялся было разворачивать презент, однако его собеседник злобно завращал глазами и тихо зашипел:

– Ты что, сдурел? Спрячь, после пересчитаешь. Не бойся: ты не в церкви – не обманут… Теперь так: ровно через неделю – раньше не стоит, могут заподозрить неладное, съездишь куда-нибудь в область и отправишь с местной почты телеграмму на свое имя. Дескать, тяжело заболела мама.

– Типун вам на язык!

– Хорошо, пусть тогда будет «тяжело заболел дядя Ионеску, срочно приезжай». Покажешь телеграмму… Кто у вас сейчас Георгича замещает?

– Кузьмин.

– Покажешь Кузьмину и отпросишься на недельку за свой счет. И всё! Чтоб я тебя больше на берегах Невы и в нашем тресте, в частности, не видел. Ясно?

– Чего ж тут неясного? – пожал плечами Лотяну.

– Вот и молодца. Да, а ты уверен, что, когда на леса залезал, тебя никто не срисовал?

– Так мы в прошлый вторник на объекте вообще не появлялись. У нас договоренность с местными попами: в дни церковных церемоний, обрядов всяких все работы на объекте прекращаются. А в тот день там как раз детей крестили.

– А я тебя не за рабочих пытаю. А как раз за прихожан и прочих случайных людей.

Лотяну задумался, вспоминая.

– Не, вроде бы никто. Я полез как раз тогда, когда весь народ внутрь ломанулся.

– Хорошо коли так… Но учти, когда всплывают факты, кто-то обязательно тонет. Так вот, запомни: если что, в данном случае утопленником будешь ты. Вкурил?

– Да не курю я! – насупился Лотяну.

– Вот это похвально, – кивнул Галактионов, поднимаясь. – Тогда счастливо. Солнечной Молдавии горячий привет!

Благодетель ушел, а облагодетельствованный им гастарбайтер отставил свое пиво и, не в силах удержаться, осторожно вскрыл под столом пакет и принялся с азартом пересчитывать зеленые купюры…

Санкт-Петербург,

10 августа 2009 года,

понедельник, 17:48 мск

Начальство как-то уж слишком сильно задерживалось, а потому личный состав «гоблинов», вконец издергавшись и проголодавшись, ближе к вечеру решил сброситься и накрыть в комнате отдыха небольшую поляну. Символизирующую поздний обед или ранний ужин. Невзирая на недвусмысленные инструкции Мешка, поляну организовали со спиртным. В конце концов, не супом же из бомж-пакетиков стресс снимать? А его, стресса, «гоблины» сегодня заполучили выше крыши.

После нескольких выпитых рюмок Джамалов, Вучетич и Шевченко очень быстро сделались преувеличенно возбуждены. А вот герой сегодняшнего дня Женя Крутов, напротив, был преувеличенно угрюм и молчалив.

Барышни пили мало, предпочитая налегать на фрукты: Ольге особо и не хотелось, а Северова, после приснопамятных пьяных событий, строго решила для себя: «Хватит! Отпилась! По крайней мере на работе – точно».

– …Да-а, Натаха, ты сегодня много потеряла. Это надо было видеть собственными глазами! – нервически хохотал Виталий, обновляя коллегам стаканы. – «Диво-остров» с его экстрим-аттракционом «Прыжок в стратосферу» просто отдыхает! Наш поэт-песенник вошел в воду не ласточкой, но птеродактилем.

– Думается мне, если бы высота моста была чуть-чуть повыше, а наш Тарасик чуть-чуть поточнее, пробоина в носовой части судна была бы обеспечена, – согласился Джамалов.

– И тогда в завтрашних сводках ГУВД мы бы прочитали примерно следующее: «Оперуполномоченный Шевченко, не щадя живота своего, торпедировал катер с особо опасными преступниками».

– Блин, кончайте зубоскалить, придурки! Заколебали, честное слово! – обиженно заклокотал Шевченко и, желая побыстрее перевести стрелки со своей персоны, льстиво напомнил: – Вы лучше герою плесните! У Жеки, между прочим, утром пули, как мгновения, у виска свистели, а он сидит – позабыт-позаброшен.

– О чем разговор! Женька, давай сюда свой стакан!

В этот разудалый момент в курилку некстати ввалился Мешечко – еще более мрачный, нежели днем. Хотя казалось бы? Куда уж более?

Народ моментально притих, а Виталий, неуклюже заслонив телом бутылку, пытался лихорадочно сунуть ее под стол.

– Да не мельтеши ты, промокашка! – разгадал неуклюжее движение Андрей. – Коньячищем еще в коридоре разит. Посудина свободная найдется?

– Сейчас, Андрей Иванович, конечно. Вот только чашечку сполосну, – на правах временного хозяина комнаты засуетился бомж Иван Демидович.

– Брось, Демидыч, и так сойдет, – отмахнулся Мешок и, приняв из рук Филиппова посуду, протянул ее Виталию. Получив обратно, залпом выпил налитое и смачно захрустел долькой яблока, заботливо подсунутого Прилепиной.

Личный состав смотрел на представителя руководства во все глаза и, как выразился классик, «безмолвствовал».

– А чего вы на меня так уставились? – поперхнулся массовым взглядом Андрей.

– Ждем официального правительственного сообщения, – объяснил за всех Вучетич.

Мешечко жестом согнал с дивана Тараса, занял его место и бесконечно усталым голосом ответил:

– Хорошо, тогда вот вам последняя сводка Совинформбюро. Согласно полученной по состоянию на семнадцать ноль-ноль оперативной информации, заказчиком сегодняшней стрельбы на Фонтанке с большою долей вероятности был не кто иной, как сотрудник Следственного управления Следственного комитета при Прокуратуре РФ по Санкт-Петербургу Артемий Жанович Домингес. Как его любовно называют коллеги – Тимати.

– Ни фига себе, ириска! – изумленно протянул Джамалов, а сидевшая рядом с ним Наташа Северова испуганно всплеснула руками:

– Кошмар какой! А ведь я с ним, буквально на днях, нос к носу…

Мешечко посмотрел на нее внимательным, каким-то, как показалось со стороны, почти недобрым сверлящим взглядом и произнес тихо, растягивая слова:

– Вот именно. На днях. Нос к носу.

Что именно он хотел сказать этой фразой, никто из присутствующих не понял, но от странной интонации всем вдруг сделалось неуютно. В воздухе повисла тягучая пауза-тишина, которую нарушил взволнованный вопрос Крутова:

– Погоди, Андрей, а это точно? Как стало известно?!

– После Главка, где нам со Жмыхом и Семёнычем отвесили за судью таких пиздюлей, что… Виталя, будь ласка, плесни еще на полпальца! Спасибо… Так вот: после Главка я прокатился в бар, что на улице Галерной, где, по агентурным данным, заказчик сегодняшней стрельбы встречался с одним из потенциальных исполнителей.

– И?!

– Местный бармен по фотке стопроцентно опознал Тимати.

– А откуда именно данные? Что за агент? – недоверчиво спросил Крутов.

– Агент как агент. Проверенный, – неопределенно высказался Мешок, не желая подсвечивать некую причастность ко всей этой истории Гриши Холина. – А буквально за пару часов до этого я получил, опять-таки оперативную, информацию о том, что Артемий Жанович в своем ведомстве как раз специализируется на разного рода неформальных, скажем так, операциях.

– Что значит «неформальных»?

– Латает где тонко и рвется. Штопает там, где трещит и расползается. Короче, зачищает периодически возникающие внутриведомственные проблемы… И еще одно сюда же, до кучи! О том, кто именно сегодня стоял за штурвалом катера, мне пока неведомо. Но вот стрелком, с вероятностью 99 процентов, судя по всему, был наш старый знакомый по кличке Зеча.

Все без исключения «гоблины» уставились на Мешка с изумлением. Причем кое у кого к этому чувству примешивалась и доля откровенного восхищения. И то сказать: получается, что, пока они тут ели-пили и вели пустопорожние разговоры, их шеф практически раскрыл преступление. За каких-то несколько часов!

– А откуда столь великая уверенность? Есть какие-то факты? – В голосе Крутова по-прежнему сквозило недоверие.

– «Какие-то» есть! – подтвердил Андрей.

– Вай ме! – обиженно заголосил Джамалов. – Андрей, ну почему поставил на набережной не меня, а замполича?! Уж я бы по этому шакалу не промахнулся!

– Успокойся, Ильдар. Похоже, ты, со своей кровной местью, можешь расслабиться. Если сегодня утром на Фонтанке стрелял действительно Зеча, шансов на то, чтобы оказаться обнаруженным, у него практически нет.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что следственно-комитетские его уже грохнули сами. Либо грохнут в ближайшее время. Как говорил киношный хулиган Витька-Буров: «Арцы – и в воду концы».

– Нет, братцы, вы как хотите, а лично я ни хрена не понимаю! – эмоционально среагировал на последнюю фразу Шевченко. – На кой черт эскапэшникам такие коленца выкидывать? А если бы он, по ходу, сегодня кого-нить из мирного населения зацепил-опрокинул? Это же просто чудо, что в результате стрельбы никто не пострадал?!

– То что чудо – это точно, – согласился с ним Мешок. И снова очень недружелюбно посмотрел на Северову.

«И чего он к ней прицепился, в самом деле? – наблюдая за Андреем, подумала Ольга. – Вместо суда, видите ли не спросясь, в контору поехала. Тоже мне, великое преступление!»

– Что же касается коленцев, я тебе, Тарас, так скажу: СКПэшники страстно желали отвода от этого процесса судьи Зимина. И теперь, судя по настроениям, витающим в Главке, можно почти со стопроцентной уверенностью гарантировать, что слушания в самом деле перенесут в другой регион. Одновременно СКПэшники скоренько «вычислят» киллера и получат раскрытие по горячим следам. Заодно других «глухарей» на него навесят – покойнику всё равно, а людям – приятно. По мне так – отличная разработка. За такую не грех и к ордену представить.

– Мерзость какая!

– Браво, Ольга Николаевна, браво! Слово подобрано абсолютно правильное и полностью соответствующее истине. – Мешечко опустошил второй стакан и поднялся с дивана. – Ладно, господа! Вы, если хотите, продолжайте, а лично я поехал домой. Сегодня ничего решать не будем, ибо поведанные мною новости из разряда тех, с которыми следует ночь переспать.

Андрей вышел, а Тарас, перехватив початую бутылку из рук с трудом переваривающего услышанную информацию Вучетича, пробормотал сердито, наливая себе с горочкой:

– Чегой-то мне такой половой партнер решительно не нравится…

Санкт-Петербург,

11 августа 2009 года,

вторник, 12:42 мск

Тот, кто хоть раз побывал ТАМ, впоследствии достаточно легко опознаваем и узнаваем. И если покрытое синевой причудливых глубоко-смысловых татуировок тело еще можно спрятать от окружающих под дорогим (или как получится) костюмом, то вот манера держаться и разговаривать, выплевывая фразы, густо сдобренные дисфемизмами[24], вкупе с чем-то особым, настороженно-необъяснимым в неулыбчивом взгляде, от человека знающего жизнь или просто по жизни пытливого ни за что не ускользнет. И вкусным парфюмом с толку не собьет. Понаблюдаешь со стороны за таким минуту-другую, и сразу становится понятно – «человек оттуда», сиделый.

ТАМ Левша побывал уже три раза. Последний раз освободился меньше недели назад, а потому обратно пока не собирался. Однако загадывать – дело неблагодарное. Тем более когда осознанно исповедуешь нехитрый принцип: «Если кто меня тронет – убью!» Об этом, к слову, предупреждала одна из его наколок. Какая именно – мудрый поймет, а дураку знать необязательно. Вообще, этих самых наколок у Левши наличествовало в избытке. И витязь-то у него по спине скакал, и голая девка в гусарской одежде с плеча грудь пятого размера и ажурные чулки показывала, и змея ногу обвивала. В общем, все как в книге «Бандитская Россия». Да и физиономия у Левши была соответствующая. Глядя на его небритое лицо, на котором из-под редких жестких волосиков высовывались опухшие обветренные щеки, на наискось перерезавший лоб уродливый шрам, невольно думалось, что если бы Джон Сильвер показал сквайру Трелони таких кандидатов в команду, то «Испаньола» никогда бы не покинула порт Бристоля. Потому как дружки одноногого пирата были гораздо миловидней.

В город-герой Левша вернулся два дня назад. Вернулся прямиком из омской «семерки» – ох и лютая, надо вам сказать, зона! Строга, хотя и мать! Уже почти афористическое «Не забуду мать родную», оно ведь не ро́дной маме, а воровской кодле адресовано. Той, которая когда-то приняла очередного смышленого мальчугана в свою стаю.

На «семерке» воры не работают – одни мужики пашут. Но если что-то хорошо делать умеешь, то и чай у тебя всегда будет, и курево, и выпить принесут. Причем сами мусора и принесут. А у Левши руки, в отличие от головы, всегда золотые были. Он там такие выкидухи делать намастрячился – очередь на месяц вперед стояла. Левша, он вообще по слесарному делу спец. Только не втулки там разные, а стволы нарезные самопальные точил. За что последний срок и огреб. Но за одни только стволы в Омский край не уехал бы, конечно. Довесочком «сопротивление сотрудникам» пошло. Ох и злостное сопротивление было! О нем в питерском Главке потом с полгода камыши шуршали.

Крупной дробью Левша палил тогда по «жигулям» противника, не подпуская приехавший его брать наряд милиции. Нет, по мышиным кителям не стрелял, но вот с балкона целился, угрожал и удерживал превосходящие силы за помойкой. На уговоры не шел, дверь не открывал. Дверь в конце концов упала, с божьей и СОБРа помощью. А он наручники надевать отказался, мягко говоря. Затем в помещении дежурной части открыл изнутри комнату для задержанных. Разве это замки для него? Да он сталинские карцеры взламывал еще на срочной службе! Вырвавшись на волю, Левша выгнал дежурную смену на улицу и удерживал помещение оперативного дежурного около получаса. На требование – «немедленно!!!..» выкинул селекторную связь и документацию во двор из окна. Когда, наконец, был взят и избит от души, орал, призывая к совести иных задержанных, которые не поддержали мятеж: «Щеглы! С настоящими каторжанами я бы до утра продержался! Не та закалка! Не тот кураж!» Следователь прокуратуры допрашивал его в больнице, отбитого в мясо. Все правильно: милиционер, он тоже человек – не надо доводить. Короче, неудивительно, что, когда милицейское управление и сокамерники вздрогнули, закрепилось за Левшой негласное второе прозвище – Потемкин. От слова «Броненосец». Так Потемкин отплыл за Иртыш. А вскоре на его левой голени появилась новая татуировка: «Наступи менту на горло»…

…Левша стоял на лестничной площадке перед старой, обшарпанной двустворчатой дверью, обитой неопределенного цвета дерматином. Вертикаль разномастных дверных звонков свидетельствовала, что квартира коммунальная. Невзирая на безумно модные ныне инновационные технологии Питер продолжал устойчиво держать первое место в стране по количеству жителей, проживающих в коммуналках. Ноги этого феномена росли с конца века девятнадцатого, когда в бывшей столице империи понастроили безумное количество доходных домов с дворами-колодцами. Квартиры в которых при новом режиме с портновской смекалкой перекроили в коммуналки. «А пять шапок сошьешь?» – «Сошью». – «А семь?» – «Могу и семь». – «А десять?..» Ну и так далее. По списку…

Он нажал кнопку наугад, и через некоторое время дверь, прохрипев, открылась. На пороге объявился человек с ярко выраженной кавказской внешностью: в трениках, майке и шлепанцах на босу ногу.

– Чего надо? – смачно зевнул жилец.

– Здороваться надо. Калугина Людмила Петровна дома?

– У нее другой звонок. Вот этот.

Кавказец показал какой именно.

– А мне, знаешь ли, монопенисуально какой у нее звонок. Я спросил: дома она или нет?

– Направо, вторая по коридору дверь, – проложил курс жилец, равнодушно запуская гостя.

Левша вошел в длинный сумеречный коридор коммунальной квартиры, добрался до нужной двери, постучался и, не дожидаясь ответа, толкнулся внутрь.

Внутри оказалась большая, метров двадцать, не меньше, квадратной формы комната, с высоким потолком и двумя большими, чисто вымытыми, что для местных обитателей само по себе подвиг, окнами. Внутреннее, более чем скромное, убранство полностью отвечало стилистике женского холостяцкого общежития с четко обозначенной претензией на конфликт поколений. За молодое отвечали компьютер, плакаты с Димой Биланом и Сережей Лазаревым. За старое – старорежимная кровать с панцирной сеткой и бесчисленным количеством подушечек поверх плюс – выцветшие семейно-архивные фотографии в дешевых пыльных рамках.

Представительница молодого поколения в данный момент отсутствовала. Ее мать – Людмила Петровна Калугина – женщина чуть за пятьдесят по паспорту и за все шестьдесят по изможденному виду и затрапезного вида халату, сейчас с удивлением и отчасти с испугом уставилась на бесцеремонно ввалившегося в комнату незнакомца.

– Не запираетесь? В принципе, логично. Потому как, если кому очень нужно будет войти, так того и закрытая дверь не остановит. Верно?

– Кто вы? И что вам нужно?

– Я-то? – Левша весело прищурился. – Почтальон Печкин. Привез маляву от вашего мальчика.

Калугина его веселья не разделила и возмущенно заклокотала:

– Какого еще мальчика? Вы что, издеваетесь?! Немедленно выйдите отсюда. А не то… я… Я соседей позову!

– Ладно, не горлопань. Я сам от соседа. От Маркелова. Не забыла еще такого?

– Так вы?.. Так вы… оттуда? О господи! – Людмила Петровна побледнела и, ощутив подступающую к горлу дурноту, бессильно опустилась на стул.

– Ага, два дня как. Оттуда, – подтвердил Левша, присаживаясь напротив. – Вот, письмо вам привез. Марчелыч просил просто в ящик в Питере кинуть, но я подумал: а ну как перебои с почтой? Уж лучше лично в руки. Так что с вас, хозяюшка, причитается. За доставочку, сколько не жалко.

Он протянул Калугиной потрепанный, смятый конверт. Та схватила письмо, разорвала надвое и брезгливо бросила на провонявший кошками зашарканный ковролин.

– Я не собираюсь читать никаких писем! Уходите!

– А как же?.. – Левша щелкнул прокуренными пальцами, изображая характерный жест.

– Уходите немедленно!

– Вот и делай после этого людя́м доброе дело. Правильно наш смотрящий говорил: «Не делай добра – не получишь зла». Ну, тады прощевай, тетка! – Левша поднялся и, напевая под нос «письмецо в конверте погоди, не рви», лениво направился на выход. Однако задержался возле одной из фотографий. – Твоя девка? Та самая? Хороша! – Одобрение прозвучало недобро, даже зловеще. – Ты, тетка, следи за ней лучше. Щас время такое – по улицам всякие ходют. Опять же соседи…

…Калугина бросилась к двери, неслушающимися пальцами щелкнула замком. Замок был из разряда тех, о котором незваный гость высказался: «Кому надо – того не остановит». Людмилу Петровну буквально колотило от страха. Вперившись потерянным взглядом в брошенный на пол конверт, она какое-то время раздумывала, колеблясь. Но затем опустилась на корточки, вынула две половинки разорванного листа, сложила вместе и близоруко вчиталась.

Изученный текст добил ее окончательно: на смену страху пришла самая настоящая паника. Не с первого раза справившись со шпингалетом рамы, Калугина дернула на себя створку окна и, перевесившись, глянула вниз. Гость «оттуда» успел добрести до детской площадки и теперь, притормозив, закуривал.

– Мужчина, подождите!

Левша повернул голову и зыркнул на женщину делано вопросительно. Так, словно бы заранее знал: не даст ему хозяйка уйти несолоно хлебавши. Обязательно захочет расспросить, узнать подробности из первых рук.

– Подождите, я сейчас спущусь!

Как была, в домашнем халате и тапочках на босу ногу, Людмила Петровна выскочила из подъезда и бросилась к затормозившему гонцу…

– …Чего сказать забыла, тетка?

– Скажите, а разве Маркелов… Он что… скоро освобождается?

– За бесплатными справками обращайтесь в Информационный центр ГУВД.

– Вот, пожалуйста, возьмите, – Калугина протянула тысячную купюру.

– Дней через десять здесь будет. Если на радостях не забухает, конечно, – кивнул Левша, пряча деньги. – Так что можете начинать готовиться к встрече.

Людмила Петровна посмотрела растерянно:

– Но ведь он… Он должен был сидеть еще минимум три года?!

– На УДО выходит. За примерное поведение и активное пассивное участие в жизни коллектива петушатника.

– Какого петушатника? – не поняла Калугина.

– Того самого! – заржал Левша. – А как ты хотела, тетка? С той статьей, которую вы ему по-соседски обеспечили, у него других вариантов не было. Уж такое он вам за эти годы спасибо готовил!.. Я потому тебе и балаболю: за девкой приглядывай. Да и сама стерегись-опасайся. Потому как, – гонец окинул женщину блудливым взглядом: стара была тетка и, на его вкус, страшна как смерть. Но для недавно откинувшегося сидельца и такая – королевна. – Потому как зуб большой у Маркелыча на твое семейство имеется. И не только зуб… Ну всё, прощевай. За бабки спасибо. Встану на ноги – верну. – Левша выплюнул сигарету и отправился восвояси.

Пройдя с десяток метров, он вдруг обернулся и, улыбнувшись желтыми зубами, хохотнул:

– А я ведь тебе говорил, тетка! Письмецо в концерте погоди, не рви…

* * *

Любой оператор сотовой связи во всем мире, а Россия с некоторых пор вполне официально является составной его частью[25], подчиняется правилам, установленным СОРМом – системой оперативно-розыскных мероприятий. Именно СОРМ предусматривает, что любая интересующая силовые ведомства информация перекачивается с компьютеров сотовой связи в компьютеры специальных технических служб этих ведомств. Как именно устроен сам процесс перекачки – нам знать нужды нет. Здоровее будем. Иное дело, что с некоторых пор даже сами сотрудники правоохранительных органов не могут, руководствуясь одним лишь своим усмотрением, явиться в свои технические подразделения и «зачерпнуть» информацию. Потому как на всё отныне есть соответствующая процедура. Со временем она менялась и усложнялась, формально всё больше и больше защищая наши с вами права и интересы. Процедура эта упирается в надлежаще оформленное постановление суда, получить которое можно лишь путем многочисленных согласований и подписаний. А это всегда, минимум, хлопотно, максимум – нереально. Однако любой иной алгоритм является незаконным, и полученные подобным способом результаты в дальнейшем не принимаются ни следствием, ни судом. Но вот в качестве «информации для размышления» вполне себе сойдет и так, без подписе́й. Главное, иметь возможность присосаться к живительному источнику, беспрекословно штампующему интересующие тебя биллинги.

В этом смысле Мешечко свезло необычайно, так как неформальный (это важно!) доступ к подобному источнику у него был. Был в лице старшего оперуполномоченного УСТМ, капитана милиции Гены Певзнера. В кабинет к которому Мешок двадцать минут назад и зарулил. И от которого он, со скорбно-виноватым выражением лица, сейчас стоически огребал по полной. Огребал за абсолютно неджентльменское, по мнению Певзнера, поведение. Типа, «правильные пацаны так не поступают».

– …Короче, свинья ты, Мешок! Сам свинья, так еще и мне свинью подложил!

Певзнер, выдохшись, оборвал гневную тираду и принял горделивую позу оскорбленной добродетели.

– Если ты полагаешь, Геночка, что последним сравнением меня обидел, то глубоко ошибаешься, – взялся в ответ рассуждать Мешечко. – Это у вас, у иудеев, свинья – нечистое, вредное животное. А вот в Древнем Египте хрюшки проходили по разряду священных животных. Они являли собой символ ума, отваги, а также достатка и благополучия, поэтому в могилы к фараонам в обязательном порядке клали фигурки свинок, украшенные драгоценными камнями. А свинопасы, так те вообще считались избранными людьми, наделенными тайными сакральными знаниями об окружающим мире.

– Я, Андрюшенька, тоже наделен одним сакральным знанием. Знанием, что если начальство прочухает, что я в частном порядке поимел биллинги соединений господина Домингеса, то меня тоже положат в какую-нибудь могилку. Вот только украшенного отнюдь не драгоценными камнями.

– Брось! Подумаешь, какой-то опер из СКП. Тоже мне, птица высокого помета.

– Во-первых, не просто опер, а сотрудник отдела по расследованию преступлений экономической и коррупционной направленности! – взорвался Певзнер. – А во-вторых, ты представляешь себе его уровень, если, к примеру, вчера на трубку этому простому, как ты выражаешься, оперу звонили с телефона, установленного в Москве, в аппарате Совфеда?!

В глазах у Мешечко блеснули искорки нездорового азарта:

– А чего ж ты молчал до сих пор? Слушай, дружище, а нельзя ли попробовать установить поконкретнее: в чьем именно кабинете аппарат сей установлен?

– Бли-и-и-ин! – в отчаянии схватился за голову Певзнер. – Я ему про Фому, а он мне за Ерему! Пойми, Мешок ты с дурнопахнущим содержимым. Меня в данной ситуации бесит даже не то, что этот перец твой в СКП подвизается. Хрен-то с ними. Действительно, невелика заслуга. Но я ненавижу, когда меня используют втемную, понимаешь?!! Ты что, не мог мне сразу сказать «ху есть ху»? Чтобы, прежде чем совать пальцы в розетку, я хотя бы в общих чертах представлял примерный уровень напряжения в сети?!!!

– Ну извини. Вот здесь ты абсолютно, стопроцентно прав, крыть нечем, – под давлением неоспоримого вынужден был признать Андрей. – Сам не знаю, как так получилось. Бес попутал. Но клятвенно заверяю: я уже встал ногами на путь исправления. Причем обеими ногами.

– Маму твою бес попутал! – огрызнулся Певзнер. – Всё! Уйди с глаз!

– Ухожу, – примирительно сказал Мешечко и в самом деле направился к двери. – Но, Геночка, солнце мое, ты ведь мне к послезавтрашнему сделаешь, правда?

– Уйди, я сказал!!!!

– Понял. Меня уже нет.

Мешечко с достоинством ретировался, будучи полностью удовлетворен состоявшейся беседой. Теперь, когда он в общих чертах ввел Генку в курс дела, Андрей был уверен, что Певзнер расшибется, но сделает. И сделает именно к «послезавтрашнему». Ну а то что «милые бранятся», так это «чтоб не вешаться»…

Парголово,

11 августа 2009 года,

вторник, 20:50 мск

В супружеской спальне горел мягкий приглушенный свет. Беззвучно работал телевизор, настроенный на канал «Анимал Планет», и немая картинка делала сюжет про вкрадчиво крадущихся по саванне львов еще более вкрадчивым. Анечка лежала на полуразобранной постели, левой рукой легонько покачивая детскую кроватку, и, в соответствии с изображением, напевала засыпающему сынишке песню про львенка и черепаху. В этой умиротворенной обстановке сигнал мобильника прозвучал по-хамски оглушающе. Анечка сердито бросилась к телефону, коря себя за то, что перед укладыванием малыша забыла переключить трубку на вибровызов:

– Да, слушаю. Кто это? – недовольным полушепотом спросила она.

– Это Ольга Прилепина. Не разбудила?

– Нет-нет, только Санечка спит. А у Вени сегодня концерт. Он поздно вернется.

– Так ты там сейчас одна с ребенком? Жаль.

– Мама дома. А что случилось?

– Да вот хотела пригласить тебя на кладбище.

Глаза у Анечки округлились:

– Ку-у-уда?

– Помнишь, я вчера рассказывала про моего бывшего ученика? Так вот, я с ним созвонилась. Оказывается, сегодня ночью на Сергиевском кладбище намечается акция сатанистов. На ней, в том числе, будет присутствовать некто брат Петр. Вроде как он там у них большая шишка. После того как я дала Валерке слово, что буду молчать о месте сборища, нас с тобой обещали представить.

– Когда ехать?

– А за сколько ты сможешь добраться из своей тьмутаракани до Автово?

– Если на такси и по кольцевой, думаю, часа за полтора. Сейчас уже совсем вечер, пробок быть, в принципе, не должно.

– Годится! Тогда в половине одиннадцатого я буду ждать тебя на остановке общественного транспорта перед путепроводом в Автово. Идет?

– Договорились!

Прилепина, чуть помедлив, уточнила:

– Анюта, а ты уверена? Если тебе вот так, с бухты-барахты, напряжно, я вполне могу и одна прокатиться.

– Нет, мы поедем вместе! – решительно тряхнула головой Анечка. – В конце концов, я сама эту кашу заварила! Всё, в половине одиннадцатого буду!

Анечка отключила трубку, склонившись над кроваткой, тихонечко поцеловала сына и после минутного раздумья над выдвинутым ящиком комода начала суетливо переодеваться.

Во всё черное.

Согласно кладбищенско-сатанинскому дресс-коду. Каким она его сама себе представляла…

Санкт-Петербург,

11 августа 2009 года,

вторник, 22:12 мск

Иван Демидович Филиппов полулежал на своем законном койко-месте в комнате отдыха «гоблинов» и читал Густава Лебона. Читал вдумчиво, изредка отвлекаясь на пометки и цитирование в копеечном блокноте. Идиллическую картину довершали стоящие на столе бутылка молока и пакет с сушками. Сторонний посетитель, наблюдай он сейчас за Иваном Демидовичем, несомненно пришел бы к выводу, что этот возлежащий на диванчике пожилой человек – человек, несомненно, счастливый. В данный конкретный день и час, похоже, так оно и было.

Скрипнула дверь, и в философское одиночество Филиппова вторгся заступивший с утра на суточное дежурство Тарас.

– Приветствую работников умственного труда! Чего изучаем?

Иван Демидович показал обложку.

– «Философия толпы». Ну и как, интересно?

– Безумно интересно. Написано сто лет назад, а у меня такое ощущение, что ничего более актуального и современного я в жизни не читал. Вот, послушай, например, – Филиппов отложил книгу и взял в руки блокнотик с записями. – «Становясь частицей организованной толпы, человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации».

– Базара нет! Взять хотя бы взвод ОМОНа…

– А вот еще, – увлекшись, Филиппов не дал возможности Тарасу «развить и углубить». – А это как тебе? «В трудных обстоятельствах народ может спасти героизм, но только совокупность маленьких повседневных добродетелей определяет его величие». Словно бы о нынешней России сказано, не правда ли?

Шевченко явно не был настроен вести философские беседы, а потому перевел разговор в деловую плоскость:

– Демидыч, ты еще не скоро на боковую?

– Нет-нет. Видишь ли, в последние годы, в силу разных обстоятельств, я раньше часа-двух ночи почти никогда не ложился. Теперь вот в привычку вошло.

– Прекрасно, – кивнул Тарас и сменил интонацию на просительно-доверительную: – Слушай, ко мне тут сейчас одна женщина заглянуть должна… э-э… Обговорить ряд служебных моментов. Ну, ты понимаешь… Днем тяжело минутку выкроить. Работа, начальство, туда-сюда… Короче, покараулишь часок-другой в оперской, пока мы тут с ней… э-э… пообщаемся?

– Хорошо, покараулю. А что, все уже разъехались?

– Минут десять как Мешок с шефом, наконец, свалили. Денек сегодня был, я тебе скажу, сумасшедший! С самого утра – отписки, рапорта, объяснительные, докладные. У-у! И я не удивлюсь, если это только начало. Как бы нам какую проверяющую комиссию не заслали. Вот тогда и наступит настоящий армагездец!

– Это из-за вчерашней стрельбы на Фонтанке?

– Из-за нее, будь она неладна! Ладно, станем надеяться на лучшее. Тем более что ничто не остывает так быстро, как энтузиазм руководства… В общем, Демидыч, мы с тобой договорились?

– Да, конечно.

– Только, Демидыч, чтоб… – Шевченко замялся. – Между нами, ладно? Никому ничего! А то, сам понимаешь, пойдут по конторе разговоры. Всякие там шу-шу-шу, хи-хи-хи!

– Я всё понимаю. Конечно.

Тарас расцвел в довольной шкодливой улыбке:

– Демидыч, ты – человек! Хочешь, я тебе завтра леща копченого подгоню? Мне брательник двоюродный на днях посылочку из Шостки с оказией передал.

– Благодарствую. Мне бы лучше, при случае, второй том достать, – Филиппов указал на книжку. – Я ведь Лебона только в ранней юности немного читал. Но совсем дурной был тогда, мало что понял.

– По части книжек заумных, это ты лучше к Жеке подкатись. Это он у нас во всяких там философах-навуходоносорах разбирается-ориентируется. Кстати, книжка, которую ты сейчас изучаешь, – это его книжка.

Иван Демидович задумался и после некоторой паузы ответил тихо:

– Положа руку на сердце, Евгений Алексеевич, он… В общем, я его почему-то боюсь… Нет, здесь скорее более уместен глагол «опасаюсь».

Шевченко посмотрел на интеллигентного бомжа с нескрываемым удивлением:

– Это с чего вдруг?

– Не могу сформулировать, – виновато пожал плечами Филиппов. – Скорее, здесь пока имеют место некие ассоциации, лежащие в плоскости индивидуального восприятия.

– Я ни хрена не понял, но могу тебе на это сказать только одно: Жека, при всей своей занудности, – свой парень в доску. – Тут где-то в глубине коридора послышался призывный перелив звонка домофона. Тарас подскочил и захлопотал суетливо: – О, кажись, пришла! Так, Демидыч, давай шустренько перебазируйся: молочко вот, книжечку свою забирай. Только ради бога – ничего там руками не трогай. Телевизор можешь включить. Если будут звонить по служебному, сразу зови меня. О’кей?

Иван Демидович покорно собрал свой немудреный скарб и направился в оперскую. Тарас, задержавшись, бегло осмотрел поляну, выудил откуда-то из-под дивана загодя заготовленную бутылку шампанского и водрузил ее на стол. Затем бросил взгляд в зеркало, пригладил волосы, проверил «хозяйство» на застегнутость и вприпрыжку помчался в коридор.

Звонок продолжал надрываться требовательной трелью.

Напоминая, что «ряд служебных моментов» отлагательства не требует…

* * *

Проезд на такси из Парголово в Автово (два лаптя по карте!) грозил влететь Анечке в очень немаленькую копеечку. А ведь потом еще надо было как-то добираться обратно. Но желание попытаться хоть чем-то помочь отцу Михаилу перевешивало любые доводы прагматического характера.

Анечка не ошиблась – в эти часы движение на КАДе было вполне себе резвое, так что такси долетело до Автовского путепровода даже с семиминутным опережением графика. Здесь они подобрали с остановки Ольгу и выдвинулись дальше: в ночь и в совершенно незнакомую для Анечки местность. Причем снова под неприлично громкую музыку «Радио шансон».

«И почему водители так любят всю эту пошлятину?» – недовольно подумала Анечка. Жизнь которой с некоторых пор протекала исключительно под классику.

– Теперь куда, барышни? – перекрикивая музыку, уточнил таксист.

– По Петергофскому шоссе всё время прямо. К бывшей школе милиции, – проложила курс Прилепина. – Вернее, сразу за ней. Сергиевское кладбище.

– Однако! Такие красивые барышни, а вот – поди ж ты! Не страшно, ночью-то?

– Мы покойников не боимся! – мужественно ответила Анечка, в данном случае кривя душой: покойников она как раз очень даже опасалась.

– А ведьмы? Вурдалаки? У меня сын сейчас в школе Гоголя проходит. Про «Вия» читает.

– Не боимся. Мы сами в каком-то смысле ведьмы! – буркнула не расположенная к общению с чужаками Ольга.

– Эт-точно! Все бабы – ведьмы! Особенно жены и тещи!

– Вы не могли бы сделать музыку потише? Мне на звонок ответить нужно, – раздраженно и даже грубовато попросила Прилепина. На дисплее ее разрывающегося мобильника высветилось: «Мешечко».

– Не вопрос.

Водила приглушил звук, и Ольга, показав Анечке глазами, мол: «Тишина! Сам чего-то хочет», – ответила:

– Слушаю вас, Андрей Иванович.

– Добрый вечер, Ольга. Не отвлекаю?

– Нет-нет, говорите. Только погромче. Я в маршрутке еду.

– Ольга, я намереваюсь завтра посетить Следственный комитет. На предмет разговора с приснопамятным Артемием Жановичем. Который Тимати.

– У вас сыскалось что предъявить?

– Увы. Твердокаменной доказухи по-прежнему никакой. А оперативная информация, на то она и оперативная, что к делу не подошьешь.

– А как же показания бармена?

– Бросьте, Ольга. Ну зашел оперативник выпить кружку пива. Ну подсел к нему случайно ранее судимый с героической автобиографией. Ненаказуемо.

– Зачем же тогда ехать? Только вспугнете.

– А я хочу этому самому Тимати в глаза посмотреть. Ну и блефануть заодно, прокачать на «понял – не понял».

– Что сделать?

– Спровоцировать и дождаться ответной реакции. Не хотите со мной за компанию прокатиться?

– Хочу. Очень хочу, – честно призналась Прилепина.

– Добре! С самого утра мне надо будет заехать в парочку мест, но к полудню, надеюсь, освобожусь. Засим договоримся так: в час дня я буду ждать вас у Исаакиевского собора.

– Принято. Буду в час.

– Вот только нашим пока ни слова. Договорились?

– Договорились.

– Тогда спокойной ночи. И – до завтра.

– До завтра.

Прилепина убрала трубку. Невесело усмехнувшись, она подумала о том, что предстоящая им с Анечкой ночь едва ли может рассчитывать на статус «спокойной».

– Ольга! – Девушка тронула ее за руку и тихонько спросила: – А вы не говорили Андрею Ивановичу о том, куда мы с вами сейчас отправляемся?

– Нет, конечно. Хочешь, чтобы начальство подняло нас с тобой на смех? Или того хуже?

– Не хочу. Но все равно – лучше бы кто-нибудь знал, куда мы едем. Так, на всякий случай. Чтобы представлять, где нас, ежели чего, искать.

– «Ежели чего» – это чего? – улыбнулась Ольга.

Анечка понизила голос до шепота:

– Всякое может случиться. На кладбище и в компании сатанистов. Таксист на самом деле прав: мне действительно страшно. Немножечко, но страшно.

– Не бойся, Анюта, всё будет хорошо. Скажу тебе по секрету: у меня в сумочке пистолет, – успокоила девушку Прилепина.

– Настоящий?

– Травматический. Но при умелом использовании – тоже мощная штука. Однако, думаю, до этого не дойдет: Валера клятвенно гарантировал нам безопасность и неприкосновенность.

– А вашему ученику можно верить?

– Вообще-то я была не самой плохой учительницей. Веришь – нет?

– Верю, – искренне ответила Анечка. – А где мы сейчас едем?

Ольга осмотрелась по сторонам:

– Проезжаем бывший парк Ленина. Теперь уже совсем близко. Минут десять езды, не больше…

* * *

Иван Демидович Филиппов сидел в оперской за рабочим столом Шевченко и вполголоса слушал телевизионные новости. Чтобы растянуть удовольствие «на подольше», он отложил в сторону томик Лебона и сейчас листал впопыхах оставленную Тарасом папку с материалами служебных проверок. Вообще-то такие вещи в обязательном порядке следовало хранить в сейфе, но у воспарившего на крыльях любви Шевченко сей пункт секретной ведомственной инструкции вышибло из головы напрочь. Как перегоревшую пробку. Таким образом, в течение получаса Иван Демидович с интересом ознакомился со справками по делам зашифровки, схемами эвакуации подразделения при чрезвычайных ситуациях, актами списания средств на оперативные расходы, объяснительными записками сотрудников и прочими чрезвычайно увлекательными, хотя и не всегда понятными служебными документами. Чуть дольше Филиппов задержался на хранящейся в отдельном файловом кармашке ксерокопии фотографии некоего Зечи. Согласно прилагавшейся пояснительной записке, именно этот человек, занимавшийся проведением силовых акций по заказам лидеров ОПГ Литвина, мог быть причастен к убийству Айрапетяна В. С., а также к огнестрельному ранению Ильдара Джамалова. Об этой истории Иван Демидович доселе не слышал, хотя в курилках имя Зечи контекстно периодически всплывало.

С фотографии на Филиппова смотрело скуластое, волевое, умное лицо. Его можно было бы даже назвать красивым, если бы не глаза – круглые, с угадываемым даже по неважнецкого качества снимку неестественным, настораживающим блеском. Покойная супруга Ивана Демидовича в бытность свою увлекалась обывательско-восточной мистикой. В частности, физиогномикой. На память Филиппов никогда не жаловался, так что ему не составило труда припомнить, что согласно китайской классификации типов глаз, построенной на символах животных, такие глаза именуются «глазами тигра». Обладателю коих свойственны импульсивность и жестокий характер. С этих позиций – да, безусловно, такой человек в самом деле мог быть причастен к убийству. Хотя с научной точки зрения, а Иван Демидович по натуре своей был академист и атеист, всё это – чушь собачья. Или кошачья. К слову, согласно той же классификации, человек с «глазами кошки» являет собой типаж ненадежный, с отвратительным характером. Меж тем кошек покойница-супруга обожала до беспамятства.

На пульте призывно зазвонил служебный телефон, и Иван Демидович, в соответствии с полученными от Тараса инструкциями, отправился в курилку. Подойдя к закрытой двери, он прислушался невольно: изнутри приглушенно доносились не допускающие двойного толкования стоны, всхлипы и «почавкивания». Филиппов крайне деликатно, тихонечко постучал – реакции не последовало. Он постучал погромче и понастойчивее – результат тот же самый, производственный процесс «согласования» за дверью продолжался с прежней интенсивностью. А телефон в оперской меж тем продолжал захлебываться. Вздохнув, Иван Демидович сугубо для галочки постучал в третий раз и заковылял обратно – разруливать непростую ситуацию самостоятельно…

– …Поэт-песенник! Ты что там, подушку плющишь, что ли?! – ворвался в трубку рассерженный голос Мешечко.

– Извините, Андрей Иванович. Но это не Тарас.

– Не понял юмора? Это ты, что ли, Иван Демидыч?

– Я.

– Зашибись! А где Шевченко?

– А он… он сейчас не может подойти.

– И чем же он в данную минуту так занят?

– Он… он… в туалете, – нашелся Филиппов. – У него это… В общем, приступ диареи.

– Очень вовремя. Ладно, есть под рукой чем записать?

– Сейчас, минутку… Да, готов.

– Оставь этому засранцу записку, чтобы на завтра, на восемь утра, выписал наряд Джамалову к адресу свидетельницы Кобзевой. Все остальные, исключая Прилепину, работают согласно индивидуальным планам. Ольгу Николаевну разыскивать не нужно: я поручил ей специальное задание. Записал?.. Теперь далее: к двенадцати ноль-ноль Олег Семенович должен прибыть в Управление кадров на совещание замполичей. Пусть Тарас обязательно внесет это дело в «разблядовку», а то он вечно про Кульчицкого забывает. Есть контакт?

– Есть, записал.

– Далее. Меня завтра в первой половине дня не будет. Если что серьезное, пусть звонят на трубку. Но лучше бы ничего серьезного не сыскалось. Есть?

– Есть!

– И тогда самое последнее, Иван Демидыч! Поройся в аптечке, она у нас в оперской, на шкафу лежит. Там должен быть активированный уголь. Заставь этого дристуна сожрать всю упаковку, ибо завтра он нужен будет живой и здоровый. Всё, спокойной вахты, дружище!..

«Уф-ф! Пронесло!» – выдохнул Филиппов, возвращая на базу раскалившуюся трубу.

Здесь: Тараса пронесло. В другом, на сей раз – в допускающем двойное толкование смысле.

Стрельна,

Сергиевское кладбище,

11 августа 2009 года,

вторник, 23:15 мск

Старое Сергиевское кладбище спиной своей примыкало к комплексу построек Свято-Троицкой приморской Сергиевой пустыни. Место это в российской истории знаменитое, намоленное. Достаточно сказать, что сам монастырь основан еще в тридцатых годах XVIII века по указу императрицы Анны Иоанновны. Подлинный же расцвет пустыни начался ровно столетие спустя, когда ее наместником назначили архимандрита Игнатия, автора знаменитых «Аскетических опытов». После революции монастырь, как водится, «раскассировали», а на его территории организовали трудовую коммуну для трудновоспитуемых подростков. Ну а после войны в стены бывшей колонии для «дефективных» вселили Ленинградскую специальную школу милиции. Которую, к слову, в свое время заканчивал бывший наставник Прилепиной, а ныне подполковник милиции в отставке Василий Александрович Золотов.

Ольга и Анечка, нервно переминаясь с ноги на ногу, ожидали в условленном месте, опасливо поглядывая в сторону пугающего тишиной погоста. Белые ночи давно сошли на нет, поэтому в двенадцатом часу было уже довольно темно. Добавляя тем самым к и без того гнетущей атмосфере дополнительной мистической жути. А тут еще и дождик принялся накрапывать.

– Жутковато здесь. Правда? – тихим шепотом сказала Анечка.

– Есть такое дело. Еще и погода, как назло, шепчет: займи да выпей. Кстати, у меня с собой есть. – Прилепина достала маленькую фляжку, ставшую неизменным аксессуаром в ее сумочке со времен службы в «карманном». – Хочешь, для храбрости?

– Нет, мне нельзя. Я же кормящая.

– Извини, забыла совсем.

Ольга отвинтила крышку и сделала небольшой глоток.

– А что там у тебя?

– Коньяк.

– Ладно, давай. Капельку.

Анечка, зажмурившись, храбро пригубила огненной воды, закашлялась с непривычки, и в этот момент в ночи, неожиданно и где-то совсем рядом, прозвучал насмешливый мужской голос:

– Уже празднуете?

Девушки, вздрогнув, обернулись испуганно:

– Ф-фу, ч-черт! – всмотрелась Прилепина. – Валера! Разве можно так пугать?! Господи, вымахал-то как! А усища отрастил! Бусыгин, ты ли это?

– Я, Иоланта Николаевна, я, – смущенно усмехнулся бывший ученик, «дневным дозором» выходя из сумрака. – Знаете, если вас и в самом деле так легко напугать, может, и ходить не стоит? Подумайте, пока не поздно.

– Вот еще, глупости. Ничего мы не боимся. Пошли, – храбро сказала Анечка. – Нам ведь туда?

– Нет-нет, у центрального входа сторожа дежурят. Да и овошники стрельнинские там периодически отстаиваются. Так что мы с вами, как Ильич, пойдем другим путем. Хотя, я так понимаю, вам менты не страшны? Иоланта Николаевна, мне тут ребята рассказывали… Неужели вы и правда из школы в ментовку работать ушли?

– Да. А что в этом такого?

– Прикольно. А знаете, я, по правде сказать, не верил, что брат Петр разрешит. Но, когда я ему вашу биографию рассказал, он засмеялся и говорит: «Пусть приходит. Лучшее, что есть в нашей жизни, – это метаморфозы. Ибо они суть обновление».

– И что это может означать? – тихонько поинтересовалась у Прилепиной Анечка.

– Понятия не имею, – прошептала та.

Вслед за Валерой они двинулись едва заметной, заросшей крапивой и забросанной битым кирпичом дорожкой вдоль кладбищенской ограды. Минут через пять Бусыгин, воровато озираясь по сторонам, согнулся и проворно юркнул в прикрытую разросшимися кустами дыру. Ольга и Анечка, переглянувшись, сунулись за ним. Оказавшись на территории кладбища, троица выстроилась гуськом и в полной темноте стала пробираться вглубь, повторяя изгибы многочисленных тропинок, петляющих между могилами и оградками.

– А по какому случаю вечеринка? – спросила Ольга.

– Не вечеринка, а черная месса, – поправил ее Валера.

– Хорошо, пусть будет месса. И все-таки?

– Завтра, вернее уже почти сегодня, у брата Петра день рождения.

– И чего?

– В сатанинской религии собственный день рождения считается великим праздником, – объяснил Валера.

– О как!

– Ну да. Сатанист исходит из той логики, что если уж Бог создан по моему образу и подобию, то почему бы этим Богом не считать себя? Лично мне кажется, что в этом и в самом деле что-то есть.

– А мне кажется, что такую точку зрения может разделять только законченный самовлюбленный эгоист! – сердито заметила Анечка.

– Ваше право, – пожал плечами Бусыгин.

Неподалеку от них захрустели ветки, донеслись приглушенные голоса.

– Это они? Сатанисты? – испуганно спросила Анечка.

– Нет, это местные.

– Какие местные? Покойники, что ли?

– Бомжи. Ночуют они здесь, – успокоил провожатый. – А нам с вами во-он туда. Видите? Где огоньки?

И действительно, впереди, в кромешной темноте, угадывались огоньки: не то от фонариков, не то от зажженных свечей. Именно туда, «на свет», и продолжила свой путь троица авантюристов…

…Главное постановочное действо разворачивалось возле разбитого, явно дореволюционного происхождения склепа, расположенного в самом глухом уголке кладбища. Судя по количеству старых заброшенных могил, посетители захаживали сюда нечасто и неохотно. На камни склепа была водружена «инородная», явно принесенная сюда только на время акции, миниатюрная статуя Кали, украшенной гирляндой черепов. К слову, похожую скульптуру Прилепина совсем недавно видела в магазине «Ганг» на улице Правды, куда забрела в поисках подарка матери. Но если богиня смерти выглядела бутафорски нестрашно, то вот три несчастные, еще живые черные кошки, распятые на воткнутых в землю крестах, являли собой до тошноты жуткое зрелище. Собравшиеся полукругом «братья и сестры Вельзевула», а именно так назвал их Валерка, молча держали в руках длинные зажженные свечи и напряженно чего-то ждали. Видимо, начальства.

Наконец откуда-то зазвучала-полилась тягучая заунывная музыка и из-за склепа в центр полукруга вышел человек в длиннющем, до пят, черном балахоне с факелом в правой руке.

– Похоже, это он и есть. Именинник, – шепнула Прилепина на ухо Анечке.

Брат Петр медленно обвел взглядом собравшихся и загрохотал хорошо поставленным тенорком:

– Сегодня все силы ада снизойдут на землю, дабы обагрить нас знамением святого Иуды Иерусалимского, сына мученика Божия, преподобного Люцифера. И да пребудет с нами Сатана отныне и во веки веков. Хвала Вельзевулу!

«Слава Вельзевулу!» – слаженным хором рявкнули собравшиеся. Откуда-то из темноты к брату Петру шагнула обнаженная, подросткового телосложения девушка в легкой прозрачной накидке с капюшоном. В одной руке она несла ветку папоротника с прикрепленной к ней белой розой, а в другой – чашу с напитком. Она протянула чашу брату Петру, и тот, слегка пригубив, пустил ее по кругу. Заметив, что с губ именинника капает алая жидкость, Анечка в ужасе прижалась к Ольге:

– Это что, кровь?

– Не знаю, – неуверенно отозвалась Прилепина. – Хочется верить, что это всего лишь спецэффекты.

Сделав круг, чаша возвратилась обратно к брату Петру. Приняв «посуду», он отложил на землю факел, вынул из-за пояса здоровенный тесак и, не произнеся ни слова, вонзил его в ближайшую из распятых кошек, провернув железо. Народ восхищенно взвыл и зашелся почти в экстазе. А вот Анечке от увиденного сделалось совсем дурно: с глухим стоном «Мамочки!» она торопливо отошла в сторону и присела на корточки.

– Чудо свершилось! – провозгласил брат Петр, собирая в чашу кровь замученного животного. Он снова отпил и во второй раз пустил чашу по кругу, начав на этот раз с противоположной стороны. После чего по-хозяйски приобнял голую, годившуюся ему в дочери девицу и вместе с нею растворился в ночи.

«Братья и сестры Вельзевула» принялись с удовольствием лакать горячую кровь – на спецэффекты списать сей напиток было уже невозможно. Ольга, с немалым усилием подавив в себе чувство брезгливости и тошноты, отвернулась и двинулась на помощь к Анечке. Та уже облегчилась и теперь с безучастным потерянным взглядом сидела прямо на земле, обхватив голову руками. В глазах у девушки стояли слезы. Порывшись в сумочке, Прилепина нашла упаковку бумажных платочков и протянула их Анечке:

– Вот, держи.

– Спасибо, – жалобно всхлипнула девушка и принялась утирать лицо, пальцы ее нервно дрожали.

– Как ты?

– Ужасно!

– А ведь я вас предупреждал! – отделившись от компании, шагнул к ним Валерий.

– Иди ты к черту! – огрызнулась Ольга.

– Иоланта Николаевна, сегодня такая ночь, когда черти приходят сами. Ладно, если готовы, пойдемте. Он ждет вас. Только сразу предупреждаю: свои морально-этические оценки и установки держите при себе. Могут неправильно понять…

…Аудиенция с именинником происходила метрах в пятидесяти от места проведения шабаша. Где народ, судя по доносившимся воплям и визгам, пустился во все тяжкие. «Приемная» брата Петра располагалась за оградкой одной из довольно богатых и ухоженных могил, так что здесь имелись и маленький столик из нержавейки, на котором сейчас стояла початая бутылка вина, и деревянная скамеечка. На скамеечке сидел именинник, держа на коленях давешнюю голую девицу.

– …Вы, я так понимаю, первый раз на подобной вечеринке? И как впечатления? – не представляясь, первым заговорил брат Петр.

– Отвратительно! – заявила как отрезала Анечка.

– Немного отдает Голливудом. Ужастиками категории «Б», – попыталась сыграть в дипломатию Ольга.

– Ну, для категории «А» и бабки нужны другие, – согласился именинник. – Ритуал черной мессы – штука во всех отношениях затратная.

– Понимаю. Рекламодателей под такое дело найти нелегко.

– Отчего же? Жертвователей хоть отбавляй. Просто мы, в отличие от официальной церкви, у всех без разбора не берем. Потому как это, если судить вашими мерками, аморально.

– Нет, вы только поглядите на него! – возмущенно заклокотала Анечка. – Человек, который в XXI веке режет на кладбище живых кошек и пьет их кровь, еще имеет наглость рассуждать о морали!

Девица, сидящая на коленях старшо́го, ожгла их испепеляющим взглядом. Однако сам старшо́й оставался абсолютно спокойным:

– А я и не рассуждаю. Я всего лишь использовал слово из вашего христианского сленга. На самом деле сатанизм отрицает всякую мораль. Но так ведь мораль отрицает и сама природа. Согласитесь, что есть эволюция как не природная аморальность, благодаря которой сильное вытесняет и живет за счет слабого?

– То есть, по-вашему, окружающая нас природа существует лишь благодаря тому, что служит злу? – уточнила Ольга.

– А я не знаю, что такое зло, – брат Петр натянул на морщинистое лицо подобие улыбки. – Добро, зло… Это всё ваши, придуманные для вас попами социальные мерила. Мы их не признаем, и нам абсолютно по фигу, служителями чего нас считают. По большому счету, сатаниста волнует лишь одно мнение – свое собственное.

– Равно как день рождения только одного человека – себя любимого! – фыркнула Анечка.

– Ну, если лично вас, барышня, в большей степени радуют дни рождения Владимира Владимировича или Дмитрия Анатольевича, не смею вам перечить… Ладно, всё это софистика, давайте ближе к делу: Валерий сказал, что у вас имеется ко мне какой-то интерес. Коли так – спрашивайте и уходите. Или вы полагаете, что ночные диспуты с двумя пользованными тетками занимают меня больше, чем хороший трах с этой аппетитной девственницей?

От последней фразы Анечка едва не захлебнулась от негодования. Довольный произведенным эпатажем, брат Петр демонстративно стиснул девушку еще крепче и попытался укусить за сосок. Но та, ловко увернувшись, соскользнула с его коленей и попросила капризно:

– Я пока к ребятам схожу, ладно? А то они там всю траву скурят. И вообще, я дико замерзла.

– Иди, я через пять минут буду.

Девушка удалилась, а брат Петр вопросительно посмотрел на визитерш:

– Ну и? Вы слышали? Пять минут. Время пошло.

– В ночь с пятницы на субботу был совершен поджог храма в Парголово! – сурово начала Анечка.

– Ах, вот вы о чем! Ясно. Что ж, возможно, я вас разочарую, но мы не имеем к этому отношения. Вы ведь об этом хотели спросить?

– У нас на этот счет иное мнение! – Насупившись, Анечка продолжала гнуть свою линию.

– Очень любопытно. Поделитесь?

– За месяц до пожара на кладбище, примыкающем к храму, была замучена кошка. Теперь мы точно знаем, кто именно это сделал.

– Кошка была. Кошку я не отрицаю, – спокойно подтвердил брат Петр. – Но то была разовая, точечная акция. Так что никакой связи я пока не вижу.

– Затем, в течение месяца, к алтарю храма были подброшены три записки с сатанинскими текстами. Содержание которых можно рассматривать как прямую угрозу.

– Что за бред? Какие записки?

– Вот эти! – Анечка достала из заднего кармана брючек смятые листы и горделиво потрясла ими в воздухе. – Можете ознакомиться, если хотите. Только сразу предупреждаю – это копии!

– А я и не собирался сожрать их у вас на глазах. – Брат Петр принял из рук девушки листки, бегло просмотрел. – Фигня полная! Одно из двух: либо это идиотская шутка, либо четко спланированная подстава.

– Почему вы так решили? – спросила Прилепина.

– Здесь надерганы куски из Валентина Скавра. Я в курсе, что на периферии сей шарлатан весьма популярен. Но у нас, в Питере, народ пообразованнее будет.

– В каком смысле «пообразованнее»?

– Продвинутый питерский сатанист никогда не станет цитировать белиберду Скавра. В концептуальных вопросах мы, знаете ли, больше придерживаемся классических учений «Верховного Жреца» Энтони Ла Вэя и «Великого Зверя 666» Алистера Кроули. А это… – Брат Петр брезгливо возвратил листки Анечке. – В принципе, я даже могу предположить, где именно человек, писавший эти записульки, поимел исходники.

– И где же? – недоверчиво покосилась на него Анечка.

– Зайдите в Интернет и наберите в «Википедии» слово «сатанизм». Вам откроется ссылочка на бездарнейший анонимный комментарий, обильно сдобренный цитатами Скавра. Кстати, цитаты эти наколочены с массой элементарных орфографических ошибок. Учитывая, что ошибок в ваших записках – предостаточно, можно предположить, что некий малообразованный человек тупо перекатал тексты из Сети.

Брат Петр говорил спокойно, уверенно. Вот только переубедить Анечку было не так просто:

– Складно у вас получается. Только учтите, я все равно вам не верю!

– А мне, знаете ли, не жарко и не холодно от того, верите вы мне или нет. Могу лишь повторить: мы к поджогу отношения не имеем.

– Ой ли?

– Ли ой! Нам нечего делить с Православной церковью. Она нам не конкурент. Мы не ловцы душ человеческих. Напротив, это сами души, грешные ли, задумавшиеся ли, ловят нас и приходят к нам.

– И чего же они хотят у вас найти? – спросила Ольга. – Аппетитных девственниц и замученных кошек?

Брат Петр поморщился:

– Вы же умная женщина! В отличие от вашей юной подруги. – Анечка, вскинувшись, угрожающе посмотрела на именинника. Но тот не обратил на девушку ни малейшего внимания, сосредоточившись на Прилепиной. – Не надо утрировать, Иоланта Николаевна. Вас ведь, кажется, так зовут? Занятное имя. Есть в нем что-то такое, сатанинское… Так вот, уверяю вас: кошки – не более чем ритуал. Шоу, если вам угодно. Но разве у официальной церкви нет собственных, куда более бессмысленных ритуалов? Да взять хотя бы одну только разводку с ежегодным появлением огня благодатного!.. Ладно, я вижу вам эта тема неприятна… Так вот: люди приходят к нам за силой. Потому Сатана – он во власти и силе. И если церковь сильна и властна, значит, за ней стоит Сатана, пускай даже она это не осознает. Но мы не будем поджигать храм, чтобы продемонстрировать свою силу, – слишком мелкая задача. Всё равно что стрелять из пушки по воробьям… Всё, извините, барышни, но время вышло. Моя невеста меня заждалась.

– Извините, самый последний вопрос, – заторопилась Ольга.

– Слушаю.

– Как вы считаете: кому в таком случае выгодно перевести стрелки на… на вашу… организацию?

– Наука криминология учит, что во все времена умышленные поджоги совершали, в первую очередь, для того, чтобы сокрыть некое другое преступление.

– Еще и криминологию приплел, – проворчала Анечка. – Много вы в этом понимаете!

Брат Петр неожиданно улыбнулся:

– Представьте, кое-что понимаю. Я ведь в свое время семь лет прослужил в нашем, в питерском ГУВД. В чине капитана на вольные хлеба ушел.

– Где? – изумленно уставились на него подруги.

– В УБЭПе, – захохотал тот, в очередной раз наслаждаясь произведенным эффектом. – Вот где, доложу я вам, истинное сатанинское гнездо! – Брат Петр посмотрел на Ольгу и заговорщицки подмигнул. – Обожаю метаморфозы бытия!..

* * *

– …Да, котик. Ты уже вернулся?.. Времени? Не знаю… Что? Второй час? Надо же!.. Я? Я была на кладбище… Ну какая разница на каком? Сейчас приеду. Нет, я с Ольгой Николаевной… По делу. По очень важному делу… Ну, котик, ну не сердись… Как там Санечка? Вот видишь, и ты ложись. Всё, целую…

Анечка отключила трубку и, сконфуженно посмотрев на Ольгу, виновато пояснила:

– Как ребенок маленький, честное слово!..

Глава четвертая

Невосполнимая утрата

Санкт-Петербург,

12 августа 2009 года,

среда, 13:14 мск

После двух мрачновато-сырых дней в Питере снова распогодилось. Так что Ольга, собираясь на рандеву с Мешком, дерзко плюнула на условности, да и облачилась в легкомысленную полупрозрачную кофточку. Декольтированную в соответствии с фасоном «Знай наших!». С трудом натянув узкие голубые джинсы-«сигареты», полностью облегающие ноги от бедра до щиколотки («Э-э, мать! Да ты никак раздалась в корме!»), она подумала, что в довершение образа следует надеть «шпильки». Но решила приберечь этот законченный секс-бомб-вариант для более подходящего, нежели визит в Следственный комитет, случая…

…Ровно в час дня Андрей подобрал ее возле Исаакия, и менее чем за десять минут они долетели до роскошного особняка на Мойке, архитектором которого, по стечению обстоятельств, также был знаменитый Огюст Монферран. В отличие от распустившей перышки Ольги, Мешок сегодня предпочел в одежде сверхофициальный стиль. «Для солидности и понту», – немного смущаясь, объяснил он. За первое отвечала новенькая, по причине редкой востребованности, форма майора милиции. За второе – медали «За доблесть в службе» и «За отличие в службе II степени». По нынешним временам такими цацками редко кого удивишь. Но в отличие от штабных, тыловых, кадровых и прочих деятелей милицейских искусств, с необычайной легкостью подмахивающих наградные листы себе подобным, свои медальки Андрей получил за конкретные раскрытия. Вот только не будешь же пояснять каждому встречному-поперечному насмешнику, что «это нога – у кого надо нога»?

Прилепина впервые получила возможность лицезреть начальство во всей его начальственной красе. Поначалу сдерживаясь, в какой-то момент она все-таки не смогла скрыть своего восхищения:

– Андрей, вам следует чаще приходить на службу в форме. Идет вам чрезвычайно!

– Перестаньте! Вот у вас сегодня форма – это действительно… гм… – Мешечко прикусил язык и торопливо отвел намагниченный взгляд от прилепинского декольте. – И вообще: всем мужчинам форма к лицу.

– Не скажите! – кокетливо прищурилась Ольга, у которой с самого утра, непонятно с чего, было легкомысленно-игривое настроение. – Козьма Прутков говорил: «Не всякому человеку даже гусарский мундир к лицу».

– А вот кто-то другой, не знаю кто именно, утверждал, что даже в картошке ценят не мундир, а внутреннее содержание.

– Так с этим у вас опять же всё хорошо!

– Вы меня окончательно засмущали, – буркнул Андрей, толкая тяжелую дверь центрального подъезда и пропуская Прилепину вперед.

Бдительный вертухай долго вчитывался в их удостоверения, что-то переписывал, куда-то звонил, уточняя и согласовывая. Наконец, словно бы нехотя, запустил их через вертушку и на словах снабдил подробнейшим маршрутом.

– А что за фамилию вы назвали постовому? – спросила Прилепина, когда они поднимались на третий этаж.

– Это фамилия непосредственного начальника Артемия Жановича.

– А зачем нам его начальник?

– В этом заведении исторически сложились весьма своеобразные порядки. Для того чтобы пообщаться, пускай даже и по рабочим моментам, с кем-то из сотрудников СКП, сначала необходимо поставить в известность и получить благословение его руководителя.

– Благословение, надеюсь, устное?

– Пока – да. Ну да лиха беда начало. Так, Ольга, похоже, нам сюда…

…Пока за закрытыми дверями кабинета начальника отдела с грозным названием «по расследованию преступлений экономической и коррупционной направленности» Мешечко впаривал сочиненную им легенду о жизненно важной необходимости встречи с Тимати, Ольга поджидала его в приемной.

Блондинистая секретарша, чем-то неуловимо напоминающая белокурую Жази из тех же «Неуловимых», методично и сосредоточенно, как на конвейере, штемпелевала пустые конверты и вкладывала в них «письма счастья». Они же повестки. Облаченная, согласно внутреннему дресс-коду, в ведомственный синий мундир, секретарша искоса бросала завистливые взгляды в сторону Ольги, которая, в отличие от нее, могла себе позволить более соответствующий погоде, а главное – обстановке, предполагающей превалирование особей мужского пола, наряд. Подготовленные конверты секретарша складывала в отдельную стопку высотой уже сантиметров в двадцать. Из чего можно было заключить, что следственно-прокурорская контора работает с размахом.

Неожиданно Ольгу, качнув, резко повело в сторону. Едва удержавшись в кресле, она обхватила голову руками и, согнувшись, тихонечко застонала. Белокурая Жази выронила фиолетовый штемпель и с испугом поинтересовалась:

– Девушка, вам плохо?

– Да, как-то резко поплохело. Душно у вас здесь! – простонала Ольга и для пущего эффекта закатила глаза.

Секретарша подбежала к окну, распахнула на полную массивный стеклопакет и тревожно-вопросительно посмотрела на посетительницу.

– Спа-си-бо, – прошептала та. – Если не затруднит, мне бы стаканчик воды.

– Да-да, конечно.

Секретарша метнулась в ведущую из приемной маленькую дверь, за которой, судя по всему, находилась комната для отдыха и чаепитий. Ольга тем временем резво, слишком резво для больной, подскочила к секретарском столу, вытащила из середины стопки один из пустых конвертов и, кляня себя за неудачный выбор одежды, с немалым усилием запихала его в задний карман плотно обхватывающих попу джинсов. Затем быстренько возвратилась на место и вернула лицу страдальческое выражение.

Белокурая Жази принесла бутылочку воды «Перье» и перелила в граненый, редкий по нынешним временам, стакан советского образца.

– Огромное вам спасибо, – принимая, болезненно улыбнулась Ольга.

– Вам лучше? Может быть, вызвать медсестру? У нас на втором этаже свой медпункт.

– Нет-нет, не нужно. Кажется, уже отпускает. У меня частенько бывает такое. Знаете, словно что-то накатывает? Особенно в критические дни…

Секретарша понимающе кивнула, забрала у Прилепиной пустой стакан, и в этот момент из кабинета вышел Андрей:

– Пойдемте, Ольга Николаевна.

Ольга, продолжая изображать невинную жертву чужого грехопадения, поднялась и поплелась на выход:

– Еще раз, огромное вам спасибо. До свидания…

– …В общем, только зря прокатились, – недовольно проворчал Андрей, ведя Прилепину в сторону парадной лестницы.

– Начальство заартачилось?

– Да начальству на самом деле глубоко по фигу. Мой визит к нему – не более чем дань традиции. Просто со вчерашнего дня оперативный сотрудник Домингес, оказывается, взял скопом причитающиеся ему отгулы и до конца недели отбыл в неизвестном направлении. В принципе, можно было предположить что-то подобное: «Мы славно поработали, мы славно отдохнем».

Ольга, оглядевшись, снова не без труда достала из заднего кармана изрядно помявшийся конверт.

– Вот, смотрите, Андрей! Это я только что у секретарши стащила. Узнаете картинку? – Мешечко, не вполне понимая ход ее мыслей, на ходу принялся вертеть в руках конверт. И тогда Ольга дала подсказку: – В конвертах именно с таким рисунком приходили послания с угрозами Зимину.

– А ведь точно! – поразился своей недогадливости Мешок. – М-да, улика, что и говорить, косвенная. Однако лишний раз доказывающая, что мы с вами на правильном пути. Молодчина, Ольга! От лица «гоблинов» объявляю вам благодарность.

– Благодарю.

– Не благодарю, а «служу России!».

Они вышли из здания Комитета, добрели до служебной стояночки. По дороге Андрей закурил и теперь, стоя возле машины, молча пускал дым колечками, исподволь поглядывая на Ольгу. Словно бы хотел что-то сказать, да всё никак не мог решиться.

Наконец, созрел:

– Ольга, а что, если нам последовать примеру оперативного сотрудника Домингеса?

– В каком смысле?

– Согласитесь, а разве мы с вами не заслужили хотя бы половинки отгула? Тем более что погода – шепчет. И шепчет, определенно, что-то очень хорошее. Так, может, забьем на службу, да и махнем куда-нибудь?

– Куда махнем?

Мешечко мечтательно закатил глаза:

– Куда-нибудь за город. Столько всего вокруг. На юге – Павловск, Пушкин, Петергоф, Рамбов. На севере – Ольгино, Разлив, Зеленогорск, Кронштадт… О! Когда вы последний раз были в Кронштадте?

– Еще когда в школе работала. С учениками, на экскурсии.

– А я так просто уже не помню когда. Так, может быть, в Кронштадт?

– Да я, в принципе, не против. Вот только… А нас в конторе не спохватятся?

– Обязательно спохватятся.

– Вот видите.

– А мы соврем что-нибудь! – В уголках глаз Андрея заплясали лукавые чертики.

– Как это соврем?

– Да очень просто! Например, «убыли на внезапно назначенную встречу с источником». Универсальная отмазка всех времен и народов. Ну, каков будет ваш положительный ответ?

– Мой положительный ответ будет… – Ольга сделала вид, что задумалась, – будет положительным.

Мешечко просиял как начищенный медный пятак:

– Тогда прошу!

Изящным, хотя и неинтеллигентным, жестом он отщелкнул окурок в реку Мойку и галантно распахнул перед Ольгой дверцу своего «опеля»…

* * *

– …На «Вести-Спорт»! 15-й канал! Переключите! – иерихонской трубой возвопил Шевченко, врываясь в оперскую.

Находившийся внутри народ, представленный оперуполномоченными Крутовым и Северовой, посмотрел на коллегу с немалым удивлением. Ко всему, так или иначе относящемуся к спорту как к массовому зрелищу, Тарас всегда относился равнодушно.

– А волшебное слово? – намекнула Наташа, берясь за пульт.

– Быстро! – Такой ответ Северову не устроил, и она принялась переключать каналы нарочито неспешно. – Натаха, блин, ты что, издеваешься?.. Во! Стоп!!!

На экране демонстрировали кадры явно любительской съемки, запечатлевшие мордобой стенка на стенку. Кровопролитие происходило в угадываемых интерьерах подступов к футбольному стадиону.

Голос диктора трагически комментировал происходящее:

«…Всего во вчерашней массовой драке фанатов приняли участие около ста пятидесяти человек. Итоги московского дерби между „Спартаком“ и ЦСКА таковы: семь человек доставлены в городские больницы в состоянии средней степени тяжести, более сорока человек задержаны. Изъято несколько кастетов, дубинки, ножи и множество пиротехники. В настоящее время решается вопрос о возбуждении уголовного дела… Результаты остальных матчей тура: „Спартак Нальчик“ – „Терек“ – 2: 1…»

– Нет, но вы поняли, да?! – заклокотал Тарас, апеллируя в первую очередь к Крутову. Ведь баба – она и есть баба: разве ж она способна оценить всю красоту оперативной комбинации? Московским ментам даже не пришлось лезть в картотеки! А всё потому, что письмо с рисунками нашего Сергеича добралось до них аккурат за сутки до того, как «спартачи» помахались с «конями». Добралось благодаря вашему покорному слуге, разумеется.

– Ну разумеется! – усмехнулся Крутов.

Шевченко предпочел усмешку не заметить и продолжил вещать о подвигах:

– В итоге четыре десятка задержанных уродов выстроили в линеечку, осмотрели, сличили с фотороботами кисти нашего Сергеича и – всё, «дело сделано, Билли!». Два урода в масть!.. Уф-фф! Теперь главное, проконтролировать, чтобы «транспортники» не забыли вписать нас в раскрытие. И можно готовить дырочки для ордена.

Женя скептически покачал головой:

– Ты, брат, того, не суетись под клиентом! Во-первых, еще ничего толком не ясно. А во-вторых, после наших последних косяков ордена в обозримом будущем нам всё одно не светят.

– А вот это ты брось! Пятно на мундире лучше всего прикрывается именно что орденом.

– Что за шум, а драки нет? – заглянул в приоткрытую дверь оперской полковник Жмых.

– Ошибочка, Павел Андреевич! Драка как раз есть. И какая драка! У-у, пальчики оближешь! – не преминул воспользоваться шансом прихвастнуть Тарас. – И благодаря этой драке, мы, своими силами, фактически раскрыли за «транспортников» фанатский «глухарек» на Московском вокзале.

– Что, есть какая-то подвижка в деле Филиппова? – заинтересовался Жмых, просачиваясь внутрь.

– Не хочу сглазить, но, по моим сведениям, появились более чем реальные зацепки.

– Вот и слава богу. А то я тут недавно поймал себя на мысли, что постепенно начинаю свыкаться с коммунальным сосуществованием с этим бомжом. Что ж, за последние дни это, пожалуй, единственная позитивная новость. Евгений, а где у нас Андрей Иванович? Я что-то никак не могу до него дозвониться.

– Он звонил где-то с час назад. Сказал, что уехал куда-то за город, на встречу с источником и сегодня, скорее всего, в конторе больше не объявится. Да, и Иоланта Николаевна вместе с ним.

– Очень интересно. – Удивлению Жмыха не было предела. – А меня, значит, поставить в известность они не сочли нужным? Очень интересно.

Оскорбленный столь откровенным игнорированием своей персоны начальник, бурча что-то себе под нос, удалился. Вслед за ним выскочил и Тарас, спеша поделиться судьбоносной новостью с Иваном Демидовичем.

– Он так и сказал: «На встречу с источником»? – уточнила у Крутова Наташа, изо всех сил стараясь говорить бодро.

– Дословно он сказал: «Убыли на внезапно назначенную встречу с источником». А что?

– Да так. Ничего…

Так, да не так. Были времена, когда именно с такой, слово в слово, немудреной формулировочкой Наташа с Андреем подрывались с работы и ехали к ней на квартиру на Ленинский. И там отрывались-зажигали по полной: розы, свечи, шампанское, трах до одури… Нет, конечно, самых разных трахарей-пахарей у Северовой и тогда, и сейчас имелось в избытке. Только намекни – сразу примчатся. Невзирая на наличие жен, детей, матерей. Наплевав на бизнес или службу. Некоторые даже всерьез предлагали ей «кошелек и руку», вот только «за сердце» разговоры как-то не складывались. Но чаще всего дело ограничивалось исключительно «кошельком». Наташа не считала для себя унизительным брать деньги от «любовников на раз-два», но и не настаивала на обязательных подарках. Перебирая одного за другим, она словно бы искала того самого, единственного, с которым ей было бы легко и комфортно – и днем и ночью. Но таковые на ее пути категорически попадаться не хотели. Что-то очень близкое к своему идеалу Наташа разглядела разве что в Андрее. Неудивительно, что о тех, пускай относительно нечастых, встречах у Северовой до сих пор оставались самые светлые воспоминания. Тем обиднее было сознавать, что Мешок, ничуть не стесняясь и фактически на ее глазах, взялся заменить былые воспоминания на новые сиюминутные ощущения.

«Кобелина! Гад такой! – отчаянно злясь, думала Наташа. – И мать-одиночка тоже хороша! На ходу колготки рвет!» Она вдруг поняла, что всё это время продолжает нервно тереть пальцами пылающие от волнения щеки. И, поспешив придать лицу оттенок полного равнодушия («Еще не хватало, чтобы Крутов что-то заподозрил!»), Северова с остервенением продолжила колотить по клавиатуре. Богу Богово, кесарю кесарево, а Мешку…

«Гад! Гад такой! Ты у меня еще попомнишь добрую милицейскую фею!!!»

Кронштадт,

Якорная площадь,

12 августа 2009 года,

среда, 17:45 мск

Давно, бесконечно давно не было Ольге так легко и радостно как сейчас. Ощущая себя школьницей, сбежавшей со скучного урока, в глубине души она снова и снова благодарила Андрея, подарившего ей давно забытое ощущение детства и беззаботного ребячества.

На удивление быстро доехав до Кронштадта (всё сегодня было за них, даже наличие отсутствия пробок на Приморском шоссе), они оставили машину неподалеку от Итальянского пруда и отправились бесцельно шататься по дивному, очень уютному и удивительно красивому городу-острову. И за пару часов обошли его практически полностью.

Постояли на Синем и Макаровском мостах. Рискуя переломать ноги, спустились с последнего в глубокий овраг и прогулялись по узеньким тропинкам. Залезали на пушку у входа в Морской кадетский корпус. Топтали траву в Петровском парке. Ходили к Провиантским складам, в потрепанных временем постройках которых отыскали сходство с питерской Новой Голландией. Замирали у собора Владимирской иконы Божией Матери. А когда с непривычки совсем выбились из сил, вернулись к сердцу города – на Якорную площадь, засев в маленьком летнем кафе с видом на величественный Морской собор.

Пока перекусывали, беззаботно болтали о всякой всячине, большей частью легкомысленной и непритязательной. Соревнуясь в остроумии, подтрунивали друг над другом, хохотали как ненормальные. Но постепенно разговор неминуемо скатывался в сторону, будь она неладна, работы. И, как водится в общении двух ментов, да еще и в общении «по-сухому», начав за здравие, кончили за упокой. К тому моменту, как они попросили повторить кофе, Андрей вдруг совсем разоткровенничался и доверительно поведал Ольге ТАКОЕ, от чего прическа на голове неминуемо встала бы дыбом. Хорошо еще, что сегодня Прилепина, поленившись делать укладку, была с распущенными волосами.

– …Так что отныне, Ольга, я окончательно укрепился во мнении, что в нашем некогда славном подразделении, как это ни прискорбно сознавать, завелся «крот», – закончил свой невеселый монолог Андрей и преувеличенно тщательно взялся собирать с лацканов кителя невидимые ниточки.

– Не может быть! – словно отгоняя морок, тряхнула челкой Прилепина. – Бред какой-то! Просто в голове не укладывается!

– У меня тоже. Долго не укладывалось. Но ничем иным ни первый, ни, самое главное, последний эпизод со стрельбой на Фонтанке объяснить нельзя. Факты бьются и женятся.

– А почему вы решили поделиться этим откровением со мной? Что, если…

– Мы, вроде как, на «ты» перешли? – перебивая, напомнил Мешок.

– Ой, и правда. Извини… А если… Если я и есть этот самый «крот»? Такого варианта ты не допускаешь?

– Нет, не допускаю.

– Почему?

– Потому что первый тревожный звоночек прозвучал в тот день, когда Зеча убил Айрапетяна и ранил Ильдара. Или, скажем так, «человек похожий на Зечу». Это был твой первый рабочий день в конторе. Так что ты физически не могла успеть слить информацию.

Ольга задумалась. Спросила осторожно:

– Андрей, а ты… ты кого-то конкретного подозреваешь?

– Да.

– Не поделишься?

– Извини, пока нет.

– Понимаю. И что мы теперь будем со всем этим делать?

– Думаю, многое будет зависеть от нашей встречи с Тимати. Надеюсь, что в ближайшее время она все-таки состоится и мы поговорим по душам с этим афророссиянином.

– И что потом?

– А потом он, несомненно, насторожится, захочет понять, какие козыри есть у нас на руках. И в какой-то момент попытается выйти на связь с «чужим среди своих». А мы станем педантично отслеживать географию его мобильных метаний.

– В теории – красиво. Но на практике завизировать задание на получение распечаток телефонных соединений сотрудника СКП крайне сложно.

– Это не просто «крайне сложно», а практически нереально, – согласился с Ольгой Мешок. – Но у меня есть очень хороший приятель в УСТМ – Генка Певзнер. Я вас как-нибудь обязательно познакомлю. Отличный парень. И бывший его начальник – Смолов, тоже золотой мужик был.

– А почему был? Он что, умер?

– Зачем сразу «умер»? Выслужил положенное и ушел на пенсию. Сейчас в службе безопасности у Ладонина трудится. Слыхала про такого?

– Про Ладонина, естественно, слышала. А вот с УСТМ контачить ни разу не доводилось. Нам, котам помойным, доступ к высоким технологиям, сам понимаешь, категорически заказан.

– Поконтачишь еще, какие твои годы? – заверил Андрей. – Короче, в части доступа к биллингам Домингеса мы сможем решить этот вопрос неформальным способом. Точнее сказать, уже решаем. Так что историю с судьей мы обязательно докрутим, – азартно докончил он.

– И все-таки то, что ты мне сейчас рассказал, это… это просто ужасно, – вздохнула Ольга. – Андрей, а что, если… – Она в смятении опустила свою ладонь на его руку. Ладонь была теплая и мягкая, Мешечко трогательно обхватил ее пальцы, и Ольга ответила ему ободряющим пожатием. – А что, если ты все-таки ошибаешься?

– Знаешь, осознание того, что это действительно всего лишь ошибка, стало бы для меня радостью не меньшей, чем… – Андрей запнулся, молча посмотрел на Ольгу.

– Радостью не меньшей, чем что? – не отводя взгляда, спросила она.

– Чем… радость встречи с тобой…

Санкт-Петербург,

Южно-Приморский парк,

12 августа 2009 года,

среда, 20:26 мск

Лет двадцать назад в районе Средней Невки близ ЦПКиО существовало глухое и малопосещаемое местечко, которое местная братва с циничным юмором окрестила «кричи-не-кричи». Свою дурную славу местечко это заслужило по причине повышенной востребованности в качестве площадки для проведения самых лютых и непредсказуемых бандитских стрелок. Но те времена давно канули в лету. Укромное местечко ныне отдано на откуп строителям элитного жилья, да и сами бандиты давно пошли не те. И если по старинке и «забивают стрелки», то всё больше в залах арбитражного суда либо в кабинетах территориальных Управлений внутренних дел. Исключения, конечно, случаются. Тем более что найти укромный уголок для приватной встречи в городе до сих пор не проблема. Особенно в окраинных его районах. Соответственно, было такое место и на Юго-Западе – бывший имени Ленина, а ныне просто Южно-Приморский парк.

Парк этот раскинулся от Петергофского шоссе до Финского залива. Причем ухоженная его часть в наши дни относительно невелика в сравнении с запущенной территорией, куда редко заглядывают приличные граждане, – слишком велик риск нарваться на гопников, наркоманов, бомжей и прочая. Вот там-то Зеча и назначил прощальную встречу со странным заказчиком-негром. Выбрав в качестве приметных ориентиров грязный, зацветший прудик со стоячей водой и одинокий раскидистый дуб, некогда располовиненный прямым попаданием шальной молнии.

В парк Зеча с Сидором прикатили загодя. Прикатили как заправские байкеры – на мотоцикле. Привязавшись к местности, метрах в ста от заветного дуба они отыскали возвышавшуюся исполинским муравейником мусорную кучу, за которой, будучи напрочь лишены чувства брезгливости, устроили временный наблюдательный пункт. В качестве средства визуального наблюдения использовался оптический прицел СВДС[26], которую Зеча прихватил исходя из тех соображений, что с незнакомым заказчиком следует держать ухо востро до тех пор, пока деньги не начнут жечь ляжку. А они до сих пор не жгли. Напротив, пока отжигал сам заказчик, в последний момент попросивший отсрочку, перенеся встречу со вчерашнего на сегодняшний вечер. Оно понятно, что не критично. Вот только незапланированная проволочка, равно как и маленькая ложь, рождает большое недоверие.

Ровно в половине девятого в условленном месте появился Тимати – один и пешком. Не заметив ничего подозрительного, Зеча выждал немного, после чего дал отмашку, и Сидор, заложив небольшой круг, дабы не засветить наблюдательный пункт, выдвинулся на исходную…

…Сидор подошел к Тимати вальяжной, расслабленной походкой, остановившись в нескольких метрах от оперативника. Рук, естественно, не подали, демонстративно держали в карманах. Какое-то время молча стояли друг напротив друга, напряженно всматриваясь, словно бы стараясь получше запомнить.

– Ты кто? – первым не выдержал Тимати.

– Меня Зеча прислал. Зарплату получить.

– Я тебя спросил – ты кто?

– Человек. Прохожий, – безразлично ответил Сидор.

– Слышь, прохожий, я тебя на работу не подряжал. А следовательно, лично я тебе ничего не должен. Зеча где?

– Приболел… Ты это, бабки, короче, гони.

Тимати покачал головой:

– Это слишком большие деньги, чтобы я отдал их прохожему. Почем я знаю, что тебя действительно Зеча прислал?

– Можешь ему позвонить, проверить.

– Я звонил. Но, похоже, наш бдительный товарищ решил поменять сим-карту. Так?

– Просто он старую трубку потерял.

– Ай-ай-ай! Какая неосторожность! Как же это он умудрился?

– Обронил. В речку, – коротко пояснил Сидор. И добавил многозначительно: – В Фонтанку.

– А новый номер ты, естественно, знал, но забыл?

– Отчего же?

Тимати достал из внутреннего кармана новенький айфон.

– Тогда диктуй номер.

– 8-926-490-30-17,– по памяти назвал цифры Сидор.

Тимати забил номер в память дорогой навороченной игрушки и убрал айфон обратно в карман.

– Э-э, ты че не звонишь-то?

– Аккумулятор сел… Ну что, прохожий, поехали?

– Это еще куда?

– Больного навестим. Заодно я ему и деньги передам. Лично в руки. Мне так спокойнее будет.

– Очень меня колышет твое спокойствие, – оскалился Сидор. – Гони бабки, или я ухожу. Сами потом с Зечей разбирайтесь. Ну?

– Не понукай, не запрягал.

– Именно что запрягал. Мы свою работу сделали, как договаривались.

– Так это ты с ним на катере был?

– Нет, блин, Зеча сам и шмалял, и рулил.

– Ладно, всё, поехали. Адрес говори.

– Да пошел ты!..

Презрительно сплюнув, Сидор развернулся, чтобы уйти. Не прочувствовав исходящей от оперативника угрозы, он опрометчиво подставил Тимати спину, и тот своего шанса не упустил. От неожиданного по-подлому удара Сидор рухнул на землю, но тут же заученным движением перекатился влево, резво вскочил на ноги.

В правой руке блеснул нож-выкидуха.

– Ах ты, падла!

– Остынь! – спокойно приказал Тимати. – Брось нож и остынь!

В следующий момент открылась причина такого совсем не показного хладнокровия: из близлежащих кустов бесшумными тенями выскользнули три человека. Воспользовавшись легким замешательством Сидора, никак не ожидавшего подобного поворота событий, они без особого труда сломали сопротивление вооруженного человека, заломав ему руки и нанеся несколько болезненных ударов. Наблюдавший за этой сценой через оптику прицела Зеча выругался в злобном бессилии. Как это ни прискорбно было сознавать, но люди заказчика сегодня явно превзошли их в умении устраивать и маскировать засады.

– Адрес! Адрес Зечи, быстро! – в промежутках между ударами снова и снова требовал Тимати.

– Чемодан! Вокзал! Африка! – сплюнул в ответ кровавую юшку Сидор.

Намек на африку заказчик оценил по достоинству, без замаха ткнув задержанного в солнечное сплетение.

– Адрес! Ну! Мы ведь все равно его узнаем! Через номер мобильного! Просто время терять жалко. Ну, адрес, живо!

Избиение продолжилось. Смирившийся с потерей двадцати тысяч, взбешенный Зеча, которого очень давно не кидали столь цинично, поймал затылок заказчика в рамку прицела, задержал дыхание и мягко надавил на спуск…

…Тимати умер практически мгновенно: пуля разнесла ему череп вдребезги. Со стороны показалось, что голова оперативника просто взяла, да и сама по себе взорвалась. Потрясенные бойцы, отшвырнув Сидора, инстинктивно присели и потянулись за оружием, тщась определить откуда идет стрельба. Воспользовавшись таким подарком, напарник Зечи, собравшись с последними силами, бросился наутек.

По-прежнему через прицел Зеча следил за тем, как Сидор пытается оторваться от своих преследователей. Возможно, если бы до этого он не получил такого количества ударов по жизненно важным органам, Сидор и смог бы уйти. Но теперь дистанция между ним и бойцами из засады неуклонно сокращалась. И это было скверно. Очень скверно.

– Прости, Сидор! – досадливо процедил сквозь зубы Зеча и, прицелившись, сделал второй выстрел. В следующую секунду некстати подумав о том, что Бугай в недавних сомнениях своих, как ни крути, в очередной раз оказался прав.

* * *

В начале десятого Андрей доставил Прилепину прямо к подъезду ее дома: недолгое путешествие в сказку завершилось предсказуемым возвращением в совсем не сказочную реальность.

– Ну, будем прощаться? – Ольга протянула Андрею руку. – Спасибо, что подвез. И вообще – просто спасибо. За сегодняшний день. За все.

– Ольга, я хотел тебе сказать… Я хотел тебя попросить…

Прилепина ласково, но настойчиво высвободила свою ладошку.

– О чем попросить?

– Может, ты пригласишь меня на чашечку кофе?

– Андрей! Мы сегодня выпили галлон кофе на двоих! – рассмеялась Ольга.

– А если я все равно умираю от жажды? А еще я страшно голоден.

– Понятно: дайте водички, а то так есть хочется, что…

– Нет-нет, переночевать есть где, – поспешил успокоить Мешечко.

– И на том спасибо, – усмехнулась Ольга, хитро прищурилась и вдруг сдалась великодушно: – Ну что ж, пойдем. Попробуем спасти страшно голодного.

Андрей, стараясь скрыть расплывающуюся на лице торжествующую улыбку, торопливо первым выбрался из машины.

Миновав пост консьержа, они на лифте поднялись на шестой этаж. Ольга достала ключи, открыла входную дверь и, с порога нашарив в темноте прихожей выключатель, зажгла миниатюрный ночник, света от которого было не больше чем от пары десятков светлячков. Разглядев, как Мешок неуклюже топчется на месте, предложила насмешливо:

– Входите, товарищ майор, что же вы застеснялись?

Андрей тщательно потоптался на придверном коврике, вытирая ноги, вошел в квартиру и по-хозяйски закрыл дверь, с ходу сориентировавшись в непростом устройстве замка. Скинув кроссовки, Ольга секундно задержалась у зеркала («О, господи! Ну и лахудра!»). Она потянулась было за щеткой, но в следующую секунду в стекле появилось отражение Андрея: отражение встало за спиной и не зазеркально, а вполне себе реально положило ей руки на плечи, слегка потянув назад. Прилепина обернулась, встретившись взглядами, укоризненно покачала головой. Дескать: «Ах вот даже как? Экий вы прыткий молодой человек!» Андрей слегка смутился, но рук не убрал. В глазах читалось, что отступать он, похоже, не намерен.

И тут в прихожей вспыхнуло солнце. Мешечко на секунду зажмурился болезненно, а когда открыл глаза, увидел, что из дальней комнаты вышла женщина в домашнем халате.

– Еще не спишь, мамочка? – подскочила к ней Ольга и клюнула в подставленную для дежурного поцелуя щеку. – Знакомься: это мой новый коллега и начальник, Андрей Иванович.

Обломившая кайф путем включения общего света в прихожей «мамочка» оценивающе посмотрела на Мешка, подошла ближе и протянула сухонькую ладошку:

– Очень приятно. Меня зовут Ирина Владимировна.

– Мне тоже… Безумно приятно, – выдавил он, осторожно пожимая руку, и нервно сглотнул.

– Видишь, какой он у нас боевой и красиво́й! Грудь его в медалях. Только ленты в якорях не хватает. – Понимая, что сейчас над ним откровенно глумятся, Мешечко ощутил себя законченным кретином. В квадрате и в мундире. – Мамочка, Андрей Иванович сегодня весь день провел в разъездах и безумно проголодался. Мы ведь не дадим хорошему человеку умереть с голоду?

– Хорошему – нипочем не дадим, – разулыбалась Ирина Владимировна. – В смысле умереть. Я как раз днем голубцов накрутила. Уж такие вкусные получились. Вы любите голубцы, Андрей Иванович?

– Я? Да. Наверное.

– Вот и чудесно.

Мать заторопилась на кухню, а Ольга, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться в голос, направилась в свою комнату – переодеться. С порога, не выдержав, она обернулась – Андрей продолжал столбом стоять в прихожей.

– Ну что же вы, Андрей Иванович? Ступайте на кухню. Если нужно руки помыть, ванная там. А тапочки – тут.

Ольга проскользнула в комнату, а Мешок, чертыхнувшись, стал покорно снимать ботинки…

Санкт-Петербург,

13 августа 2009 года,

четверг, 10:48 мск

Тринадцатое число – по определению, нелучший день для рабочего визита в кабинет начальника ГУВД. Особенно когда визит напрямую связан со служебной проверкой, проводящейся по факту беспрецедентной стрельбы в центре города. Ответственность за которую планируют переложить именно на твои погоны. Но верховное руководство в мистику не верит. Вернее, верит исключительно в одном случае – когда принимает решение о выплате/невыплате тринадцатой зарплаты. К слову, судя по разворачивающимся событиям, таковая в этом году «гоблинам», похоже, точно не грозила.

Мешечко – выбритый, вычищенный, отутюженный – курил, прохаживаясь взад-вперед неподалеку от центрального входа в здание Главка. Рядом притормозила служебная машина полковника Жмыха, и начальник «гоблинов», натужно кряхтя, выбрался из салона.

– Ну что, памперсы захватил? – вместо приветствия угрюмо спросил он.

– Сразу надел, еще дома, – в тон ответил Мешечко.

– Тогда идем.

Они вошли в подъезд, засветили постовому ксивы, толкнули вертушку и уже направились было к лестнице, но тут Андрей неожиданно потянул начальника за рукав.

– Погодь, Пал Андреич. Глянь, что там за движуха такая?

Возле стенда, где обычно вывешивают разнообразные внутриведомственные объявления и приказы, толпился народ – и в форме, и в штатском.

– В самом деле, – удивился Жмых. – Пойдем, глянем. Может, нам всем жалованье повысили?

Начальник «гоблинов» не угадал. Да и мудрено было предугадать ТАКОЕ: на стенде, строго по центру висел большой фас-портрет, с которого бесконечно устало взирало лицо чернокожего человека в форме. Правый нижний угол был недвусмысленно перетянут черной ленточкой. Мешечко и Жмых удивленно переглянулись и, оттерев плечами задние ряды, ввинтились в толпу. Под портретом обыкновенными канцелярскими кнопками был пришпилен распечатанный на принтере листок с лаконичным текстом: «Вчера в ходе операции по задержанию преступников, находящихся в розыске, трагически погиб оперативный сотрудник Следственного управления СКП РФ по Санкт-Петербургу Домингес А. Ж. Правоохранительные органы города на Неве понесли невосполнимую утрату. Вечная память!»

– Мать моя женщина! – ахнул Мешечко. – Дружище, не знаешь как всё случилось-то? – обратился он к стоящему рядом незнакомому сотруднику.

– Говорят, эскапэшники вчера вечером выехали на задержание фонтанкинских стрелков.

– Извини, каких стрелков?

– В курсе, что на днях у здания горсуда с воды судью обстреляли?

– Ну-ну, вроде было что-то такое.

– Вот они, вроде как, и поехали их винтить. Но что-то там не так, сикись-накися пошло. Пальба началась. Вот его и зацепило.

– А стрелки? – напряженно спросил Андрей.

– Одного на месте завалили. А второй ушел.

– Господи, страсти-то какие! – фальшиво вздохнул Мешок. Дождавшись, когда сотрудник отойдет, он наклонился к Жмыху и заговорил вполголоса: – Слыхал, Пал Андреич? Это ж надо, какое рвение в службе! Человек кровью и потом заработал отгулы, в кои-то веки собрался отдохнуть, а тут некстати операция по задержанию киллеров. И без него – ну никак! Пришлось всё бросать и выходить на амбразуру. Грудью. В законный выходной. Да уж, действительно невосполнимая утрата.

– Кончай глумиться! – сурово посмотрел на Андрея Жмых. – Все-таки человек погиб.

– В смысле: о покойниках либо хорошо, либо ничего? Извини, Пал Андреич, но, увы, я – не толстовец. Да и хрен-то с ним, с Тимати этим. А вот Зечу мы с вами явно недооценили.

– Думаешь, тот, который ушел, это он?

– Забьемся на сто баксов?

– Да иди ты!

– Одно не может не радовать: нам эта недооценка обошлась малой кровью. В отличие от… – Андрей кивнул в сторону некролога. – Как говорится, круг замкнулся.

Полковник Жмых с сомнением покачал головой.

– Круг не может замкнуться, он замкнут по определению. Ладно, начальство ждать не любит. Анализировать после будем.

Они выбрались из толпы зевак, поднялись на третий этаж и добрели до кабинета Пиотровского. Здесь начальник «гоблинов» немного отдышался после подъема, обреченно вздохнул, вытер пот со лба и, мысленно перекрестившись, по старшинству первым вошел в приемную.

– Сашенька, шеф у себя? – непривычно заискивающе поинтересовался он у секретарши. – Нам с Андреем Ивановичем назначено. На одиннадцать.

– Я в курсе, что назначено, – деловито подтвердила та. – Но у Владислава Юрьевича изменились планы. Он убыл двадцать минут назад.

– Так нам что, оставаться ждать? Или как?

– Нет, сегодня Владислава Юрьевича больше не будет. Через десять минут у него «горячая линия» в газете, после которой он едет в Смольный. А вечером – ужин с Интерполом.

– Понятно, – с видимым облегчением кивнул Жмых. – А что за «горячая линия»?

– Я же вам сказала! В газете! – капризно надула губки секретарша, всем видом давая понять, что своими праздными распросами они отвлекают ее от важных государственных дел. – У Обнорского в «Явке с повинной». В свете последних рекомендаций министерства обращаемся лицом к горожанам.

– А до сих пор каким местом обращались? К горожанам? – хмыкнул Мешок.

Секретарша метнула в его сторону негодующий взгляд, и Жмых почел за благо поскорее выставить зама из приемной. Пока тот не брякнул чего-нибудь еще. Невпопад и не в кассу.

Вот и верь после этого в магию чисел! Славным, исключительно славным на поверку оказалось утро тринадцатого числа. И если вчера, гуляя по Кронштадту, Ольга ощущала себя прогуливающей уроки школьницей, то сегодня пришла пора и Павлу Андреевичу вспомнить детство золотое. Те его счастливые моменты, когда в самый роковой и казалось бы неотвратимый момент вдруг раздавался радостный ребячий вопль: «УРА! Химии не будет! Химичка заболела!..»

* * *

По сравнению с последними рабочими днями, прошедшими под знаком хаоса и нервотрепки, нынешним утром в оперской было непривычно малолюдно и тихо. Сейчас здесь педантично окучивали свои «грядки» заступивший на суточное дежурство по отделу Вучетич, по должности обреченная на ежедневное «офис-менеджерство» Северова и Ольга, которую Мешок на сегодня загрузил статистической поденщиной. Вот только «грядки» Виталия были всяко поинтереснее той бумажной тягомотины, которой занимались барышни. Минут десять назад, заканчивая чистовой монтаж документального фильма с рабочим названием «Как мы гуляли на крестинах у Анечки», Вучетич опытным операторским взглядом выцепил кадр, на который он доселе не обращал внимания, изначально списав его на причудливую игру светотени. Но вот теперь в скользящем панорамном пробеге Виталий отчетливо распознал фигурку человека, взбирающегося к церковному куполу по строительным лесам. Заинтересовавшись, он принялся химичить с увеличенной картинкой, добиваясь повышения разрешения кадров с помощью всевозможных компьютерных примочек. Работа то была муторная, но, в принципе, привычная. На прежнем месте службы Вучетичу доводилось и не такие «орешки щелкать».

В «гоблины» Виталий попал в феврале этого года, переводом из УОТМ. Попал не по собственному желанию, а токмо волей пославшего его руководства Управления. Вообще-то изначально оно (руководство) собиралось послать Вучетича на три буквы и на все четыре стороны, но тут вовремя подсуетился бывший шеф Виталия, полковник в отставке Виктор Васильевич Смолов. Именно он приватно упросил Мешка забрать к себе «толкового рукастого хлопца, пострадавшего за идею». По старой дружбе Андрей пошел навстречу и за все эти месяцы еще ни разу не пожалел о таком своем решении. Да что там! Мешку просто дико было осознавать, что такого блестящего технаря-специалиста, офицера с девятью годами чистой выслуги на полном серьезе собирались попереть из органов. И за что? За искреннее желание помочь в безусловно благом деле! Вот уж воистину: «Если вас наказали ни за что – радуйтесь: вы ни в чем не виноваты».

Два года назад весь Питер содрогнулся от информации о беспрецедентном криминальном происшествии: в центре города, прямо на глазах у отца были похищены с целью получения выкупа двое его детей – 11-летняя девочка и ее 6-летний братик. Киднеппинг по-новорусски! А ведь в не столь отдаленные и для старшего поколения преимущественно благословенные времена само словосочетание «похищение ребенка» ассоциировалось всего с двумя эмоциями: безудержным смехом над гайдаевским «Вождем краснокожих» да ночными кошмарами после бабушкиных рассказов «за цыган», которые воруют непослушных детей. Про заморское слово «киднеппинг» тогда знали разве что специалисты юридического профиля, читатели англоязычных детективов в подлиннике да пытливые эрудиты, обожавшие копаться в энциклопедиях и словарях. Причем в справочных изданиях советского периода само толкование этого термина («похищение людей, преимущественно детей, с целью получения выкупа») подавалось с обязательной ремаркой-уточнением «в капиталистических странах». Но вот на страну обрушился пресловутый капитализм, и доселе неведомое слово вошло в наш обиход безо всяких словарей. Наряду с «рэкетом», «киллером» и прочими англицизмами.

На полтора месяца питерцы замерли в томительной тревоге за жизни похищенных детей. Но еще более тревожными эти сорок пять суток оказались для журналистов газеты «Явка с повинной», волею случая оказавшихся в эпицентре этих событий. Проводя журналистское расследование, они сами непосредственно занялись поиском детей, а на долю редактора газеты Андрея Обнорского выпала практически решившая исход всего дела миссия – вести переговоры с циничными преступниками. На каком-то этапе к расследованию журналистов подключилась и служба безопасности питерского олигарха Игоря Ладонина, выступившего через газету с официальным заявлением о готовности выплатить похитителям миллион долларов из собственных средств. Похитители меж тем колебались, тянули время, периодически выдвигая всё новые условия и требуя всё новых гарантий. Несколько звонков удалось запеленговать. И тогда начальник ладонинской СБ, тот самый Смолов, и обратился за помощью к Вучетичу. Который предоставил своему бывшему шефу списки с номерами антенн, ловивших сигналы мобильных телефонов злодеев. То есть внес свой посильный вклад в общее непосильное дело, завершившееся счастливым освобождением детей. Причем безо всякого выкупа.

«Спасиба» журналисты «Явки с повинной» тогда не услышали – ни от правоохранительных органов, ни от родителей спасенных детей. А Вучетича, того и вовсе прихватили за малоинтересное место и дернули на ковровое покрытие в кабинет начальника службы собственной безопасности. От мгновенного увольнения по-плохому Виталия тогда спасли лишь результаты проверки, показавшие, что за «слив секретов Родины» от людей Ладонина тот не получил ни копейки, действуя исключительно из альтруистских побуждений. Вместе с тем Вучетичу недвусмысленно намекнули, что блаженных оборотней в погонах в своих, по всей видимости доселе кристально-чистых, рядах терпеть не намерены и предложили написать заявление по собственному. Вот тут-то и выручил чувствовавший за собой вину за случившееся Смолов: прознав про созданное в Главке новое подразделение, он упросил Мешка забрать Виталия к себе под крыло. Так Вучетич остался в органах, переквалифицировавшись из оборотня в «гоблины». То был для него лучший из всех возможных вариантов исхода, если бы не одно немаленькое «но»: в УОТМ, с учетом всевозможных надбавок и накруток за секретность, Виталий получал гораздо большее жалованье. А поскольку три года назад они с супругой вписались в авантюру по ипотеке, извечная финансовая проблема одновременно с Вучетичем также переквалифицировалась. В Проблемищу…

–..Натах! Я надысь краем уха слышал, как Анюта про пожар в церкви ребятам рассказывала.

– Ребятам рассказывала, а меня так просто затрахала вчера с этим пожаром! – фыркнула Северова.

– Там что, в реале, умышленный поджог был? – уточнил Виталий, продолжая колдовать над картинкой.

Ольга невольно навострила ушки: про вчерашний визит Анечки в контору она была не в курсе.

– Утверждает, что да. Якобы какие-то сатанисты храм спалили. Так мы с ней часа три по базам шарились, информацию по сектам выуживали.

– Нашли чего-нибудь?

– Да ерунду всякую. Я ей в общей сложности страниц сто текстовок вывела, так она их сгребла в охапку и бегом домой, анализировать. А фигли там анализировать? – Северова пожала плечами. – Вот скажи, Виталь, какие у нас в Питере могут быть сатанисты? Так, клоуны ряженые. Вот на Западе… Ты фильм «Омен» смотрел? Жуть, правда?

– Очень может быть, – невпопад пробормотал Вучетич, полностью поглощенный процессом. – Ну, даже не знаю! – какое-то время спустя прокомментировал он, добившись более-менее отчетливого крупного плана. – На сатаниста этот хрюндель явно не тянет. Скорее, на гастарбайтера.

– Какой хрюндель?

– Да вон, в кадр случайный мужик залез. Это я аккурат перед вашим финальным массовым выходом из церкви снимал.

Прилепина, в отличие от Натальи, кадром заинтересовалась и подошла посмотреть.

– Ой, и правда! Интересно, что он там может делать?

– Думаю, ничего военно-морского. Явно строитель какой-то. Там на южной стороне полным ходом реставрация идет.

– Не идет, а шла. По словам Анечки, после пожара не реставрировать, а заново строить нужно, – с места внесла поправку Северова. – И кстати, в день крестин никакие строительные работы в храме не велись.

– А еще крупнее нельзя сделать? Так, чтобы лицо разглядеть? – спросила Ольга.

– Не уверен, что получится. Но щас попробую.

Северова между тем продолжала сдавать с потрохами коллегу:

– Помимо сатанистов, Анька попросила еще и досье на какого-то бывшего сотрудника БЭП для нее составить. А на кой ляд он ей сдался, так и не призналась.

– Думаешь, это он самый и есть? Выйдя на гражданку, бывший бэх увлекся скало-, вернее, храмолазанием? – улыбнулся Вучетич.

– Думаю, что досье-то я соберу, но, пока Анька не расколется за свой интерес, нипочем не отдам. Логично?

– Архилогично, Натали! Как учит нас штабная культура: контроль за молодыми сотрудниками есть «не форма недоверия, но форма борьбы за выживание»… Всё, Ольга, по картинке лучше уже не сделать. Но, в принципе, вполне опознаваемо получилось. По крайней мере видно, что не славянин.

Прилепина внимательно уставилась в монитор.

– Согласна, совсем не славянин. Таджик?

– Скорее, ближе к молдавскому типажу. Наш брат – гуцул Гугуцэ.

– Привет честной компании! Что, опять над Гришкиным хоум-видео глумитесь?

Это в оперскую сунулся Андрей. По причине счастливого избавления от вербальной экзекуции на Суворовском настроение у него было явно приподнятое.

– Андрей Иванович, идите сюда, посмотрите! – замахала руками Прилепина. – Виталий случайно такое заснял!

– Ну и что же он там такое заснял? – подходя, спросил Мешок.

– Смотрите, вот этот человек зачем-то поднимался по лесам к самому куполу. Если верить газетам, пожар начался именно там. Важный момент: человек одет в строительную робу. Но, по словам Наташи, в тот день никакие ремонтные работы в храме не велись.

– М-да, любопытно.

– Андрей, лично я особо не обольщался бы, – заметил хорошо известный своим скептицизмом Вучетич. – Допустим, в тот день работы и не велись. Но почему вы не допускаете, что кто-то из работяг мог туда залезть по каким-то своим делам? Может, у него там заначка спрятана? Или еще что.

– «Или еще что», – в задумчивости повторил Мешок, достал мобильник и набрал номер. – Олежек, привет! Категорически тебя приветствую!.. Да… Слушай, это ваши ведут дело по субботнему пожару в церкви?.. А кто конкретно?.. Еще раз, как фамилия? Я понял, не Воронин, а Хворонин. Прикольная фамилия. Слушай, а экспертиза уже была?.. И что?.. Какая бумага, селитровая?.. Понял, дальше можешь не объяснять. Инициация, соответственно, по мобильнику?.. Да нет, пока ничего, просто надо кое-что проверить. Ты мне телефон этого вашего Хворонина, на всякий случай, продиктуй… – Андрей подхватил со стола карандаш. – Да, пишу… Всё, спасибо. Я тебе еще перезвоню. Бывай! – Мешок отключил трубу и с азартом посмотрел на Виталия с Ольгой. – Ну что, братцы мои, похоже, есть контакт!

– В смысле?

– Эксперты установили, что в районе купола была установлена закладка. Там нашли обгоревшие фонарик и мобилу.

– Оп-па! – присвистнул Вучетич. – Ты хочешь сказать, что на самом деле это я удачно зашел?

– Именно так.

– Чудеса! Хотя, в самом деле, на хрена изобретать велосипед? Все гениальное – просто и ясно.

– А вот я – не гений. Поэтому мне ничего не просто и не ясно, – рассердилась Ольга. – Объясните дуре, при чем здесь фонарик?

– Объясняю. В место, в котором должно произойти возгорание, закладывается обыкновенный фонарик с разбитой лампочкой. То бишь с оголенной спиралью накаливания. К фонарику присоединяется «одноразовая» левая мобила с левой же сим-картой. Потом всё это дело заворачивается в селитровую бумагу… Я, когда пацаном был, сам такую делал. Покупал в хозмаге селитру, пропитывал ее раствором газету и поджигал.

– А зачем?

– А просто так, – улыбнулся Виталий. – Горит очень красиво, искорками. Короче, все это дело оставляется в нужном месте и в нужный момент поджигается путем обыкновенного звонка с мобильника на мобильник. Дешево и сердито.

– И в самом деле, – согласилась Ольга. – Дешево.

– К слову, можно сделать и еще проще, – большой охотник до подобных штучек, Вучетич оседлал любимого конька. – На моей практике был случай, когда преступники инсценировали пожар как результат самовозгорания с помощью обыкновенных фосфорных спичек.

– О как? – удивился Мешок. – Ну-ка, ну-ка! Я про такой способ еще не слышал.

– Элементарно, Ватсон! Фосфорные спички опускают в воду. Фосфор при этом, как известно, оседает на дне. Далее получившимся водным раствором пропитывают легковоспламеняющиеся предметы, раскладывают их, к примеру, на крыше. И те, под воздействием солнечных лучей, через некоторое время загораются.

– Гениально!

– Не то слово. Вот только по нашему переменчивому климату с погодкой можно запросто промахнуться.

Глаза Прилепиной блеснули азартом. Словно пресловутым фосфором.

– Мужчины, а что, если нам прямо сейчас взять, да совершить вылазку в Парголово? – озвучила она не лишенную оригинальности идею. – А ну как повезет, и мы прямо там, возле церкви, на этого работягу наткнемся? Вероятность, конечно, невелика, но каких чудес не бывает? Вон, одно такое чудо буквально на глазах случилось.

– А что, Андрюх? Что-то в этом есть? – поддержал Ольгу Вучетич.

– Есть-то оно есть, – признал Мешок. – Вот только очень неохота во все эти церковные разборки влезать.

– Что, сказывается пионерско-атеистическое воспитание?

– В том числе. Я, в отличие от нашей Анечки, всего этого благолепства не понимаю и не принимаю. В этом смысле мне весьма импонирует высказывание голливудской мегазвезды Энтони Хопкинса.

– Это который играл в «Молчании ягнят»?

– Он самый. В одном интервью Хопкинс рассказывал, как однажды попросил священника-иезуита прочесть самую лучшую из всех известных тому коротких молитв.

– И что же?

– В ответ иезуит поведал ему молитву, в которой было всего три слова. А слова такие: «Хер с ним». – Народ в оперской дружно расхохотался. И Андрей, ощутив небывалый прилив благодушия и веселья, сдался и махнул рукой. – Ладно, уговорили, черти. Давайте прокатимся. Тем более что Сергеич как раз во дворе отстаивается.

– Тогда надо будет по дороге за Анютой заехать, – напомнила Ольга.

– А вот это уж дудки! Оставьте в покое кормящую мать. – Мешечко лукаво глянул на Прилепину. – Хватит с нее ночного похода на кладбище.

– А откуда вы?..

– Веник звонил. Жаловался на вас, Ольга Николаевна.

– Это за что же? – удивился Вучетич.

– А за то, что госпожа Прилепина втягивает его супругу в сатанинские оргии. У меня, говорит, одна ведьма в доме и без того есть – теща. И второй ему пока не требуется.

Ольга сделала вид, что услышанное ее не касается, и делано равнодушно промолчала.

– Ладно, хватит тут изображать саму невинность, поехали, – скомандовал Андрей. – Виталя, ты с нами!

– Да я вроде как дежурю сегодня.

– А мы попросим Наталью батьковну пару часиков вместо тебя на телефоне посидеть. Она ведь нам не откажет в такой малости, правда?

Недобро прищурившись, Северова посмотрела на Андрея и, растягивая слова, процедила с вызовом:

– Конечно, Андрей Иванович. Если вы еще не забыли, то персонально ВАМ я даже и не в такой малости никогда не отказывала.

Мешок смутился и нервно забарабанил пальцами по столу.

– Хм… Короче… Всё, жду вас внизу… Виталя, не забудь распечатки кадров. И сделай дополнительный экземпляр для Афанасьева…

* * *

«Горячая линия» с начальником ГУВД, добела раскалившая редакционный телефон, потихонечку затухала. В данный момент Владислав Юрьевич, вольготно расположившись в кресле Обнорского, знакомился с кофейно-чайным ассортиментом, сервированным офис-менеджером Дашей. Сам Андрей Викторович курил в открытую форточку, ожидая окончания «рекламной паузы», взятой на период чайной церемонии. Сама идея проведения «горячей линии» его не слишком впечатлила, но для грамотного позиционирования «Явки с повинной» такой материал, безусловно, шел в зачет.

Третьим человеком в кабинете была журналистка Маша Цыганкова – ей доверили ответственную роль модератора. Сейчас модерирование заключалось в снятии с базы телефонной трубки, символизирующем занятую телефонную линию.

Дождавшись, когда начальник ГУВД, насытившись, отставит на поднос свою чашку, Андрей Викторович отщелкнул окурок в форточку и спросил:

– Ну что, Владислав Юрьевич, еще на один звоночек ответим?

– Давайте, – великодушно разрешил милиционер за № 1.

– Машенька! Давайте!

Цыганкова вернула трубку на исходную, и телефон сразу затрезвонил. Маша включила кнопку громкой связи, заученно оттарабанила:

– Добрый день. Вы дозвонились до нашей «горячей линии». Представьтесь, пожалуйста?

– Меня зовут Анна Николаевна, я пенсионерка, – разнесся по кабинету надтреснутый старческий голос.

– Очень приятно. Слушаем вас, Анна Николаевна.

– Восемь месяцев назад у меня пропал муж – Смирнов Павел Павлович. Ушел в сберкассу за пенсией и пропал. Мы обратились с заявлением в милицию.

– У вас его приняли?

– Приняли с грехом пополам. Но мужа никто не ищет. Мы обращались во все инстанции. Нам приходят всевозможные отписки, а результата, как не было, так и нет. Я хочу спросить: как долго его будут искать?

– Уважаемая Анна Николаевна. Во-первых, искреннее мое вам сочувствие, – устало-снисходительно взялся объяснять начальник ГУВД. – К сожалению, случаи, подобные вашему, достаточно распространены. Поверьте, мои подчиненные приложат все усилия. Что же касается конкретно вашего вопроса: по российским законам пропавшего человека должны искать пятнадцать лет. Так что времени у нас с вами предостаточно. Мужайтесь.

– И что, все эти пятнадцать лет я должна платить за него квартплату? – Судя по интонации, старуху такой поворот никак не устроил. – У меня очень маленькая пенсия, четыре тысячи. А квартплата на сегодняшний день составляет…

Далее пошли сложные математические выкладки, выслушивать которые начальнику ГУВД было бесконечно неинтересно. Но ему ничего не оставалось, как одними лишь жестами и мимикой выразить всю свою крайнюю степень презрения к происходящему. И тогда на правах модератора в затянувшийся монолог встряла Цыганкова:

– Владислав Юрьевич! – игриво напомнила она в прямом эфире. – Насколько мне известно, зарегистрировать человека как без вести пропавшего можно уже через год и, таким образом, перестать платить за него квартплату? Не правда ли?

– Вы абсолютно правы, Мария. А после того как человек пребудет в статусе «пропавший без вести» пять лет, по просьбе родственников и через суд его возможно признать умершим и даже выписать из квартиры.

Милиционер за № 1 отчаянным жестом попросил Цыганкову вывести назойливую бабку из эфира, и Маша, со словами «спасибо за звонок, всего вам доброго», положила трубку.

Владислав Юрьевич вздохнул с облегчением:

– Вот вам, Андрей Викторович, наглядный пример того, о чем мы с вами только что говорили. То есть мы должны бросить все остальные дела, расшибиться в лепешку и найти хладный труп старика, дабы его старуха могла меньше платить за квартиру. А теперь представьте себе: только за прошлый год в целом по стране было зарегистрировано 130 тысяч пропавших без вести!

– С ума сойти! – картинно натянул на лицо потрясение Обнорский. – Население средней руки областного центра!

– Вот именно! А теперь попробуйте расставить приоритеты: кого и где в первую очередь мы должны искать?

– Владислав Юрьевич, у нас очередной звонок! – вклинилась в мужской разговор Цыганкова.

– Давайте. Что ж теперь делать?

– Добрый день. Вы дозвонились до «горячей линии» с начальником ГУВД. Представьтесь, пожалуйста. Назовите род занятий.

– Я Людмила Петровна Калугина. Учительница начальных классов.

– Слушаем вас, Людмила Петровна.

– Три года назад я проходила свидетельницей по уголовному делу, заведенному в отношении…

– Возбужденному, – перебила звонящую Цыганкова, демонстрируя эрудицию.

– Что? – не поняла та.

– В милиции дела не заводят, а возбуждают.

– Да-да. Хорошо. Конечно… Так вот: я проходила свидетельницей по уголовному делу, возбужденному в отношении нашего соседа по коммунальной квартире Маркелова Анатолия Эдуардовича. Тогда его осудили к семи годам за развратные действия в отношении несовершеннолетних. Фактически за педофилию. Поскольку девушке, в данном случае конкретно моей дочери, на тот момент было только шестнадцать.

– К сожалению, в наши дни это очень серьезная проблема, – со знанием дела вставил в эфир свои пять копеек начальник ГУВД.

– Да. И вот теперь, мало того что соседа выпускают намного раньше срока, так он еще и прислал в наш адрес письмо с угрозами. А у меня… я… – В голосе Калугиной отчетливо послышались истерические нотки. – Мы одни с дочерью живем… Мне… нам… нам страшно…

– Людмила Петровна, главное – успокойтесь! – Владислав Юрьевич выдержал многозначительную паузу, после чего добавил любезно, но несколько отстраненно: – В этой ситуации вам следует обратиться к вашему участковому. И он обязан принять соответствующие…

– Да я уже ходила к участковому! Вчера ходила! – громко всхлипнула Калугина.

– И что же участковый?

– Он сказал, что, вот, когда от словесной угрозы Маркелов перейдет к действиям, тогда и приходите.

Калугина, не выдержав, разрыдалась в голос. И тем самым немного растопила сердце «железного Владислава».

– Хорошо, я возьму эту ситуацию под личный контроль.

Начальник ГУВД махнул Цыганковой, чтобы та записала все координаты женщины, куда подальше посланной нечутким участковым. Пока Маша общалась с клиенткой, Владислав Юрьевич поднялся с кресла, потянулся до хруста и обратился к главному редактору с нетерпящим возражений предложением:

– Вот на этой оптимистической ноте, Андрей Викторович, я и предлагаю закруглиться.

– Да, но мы анонсировали нашим читателям продолжительность линии до 13:00,– попытался возразить Обнорский. – Еще целых пятнадцать минут!

– А меня сегодня утром неожиданно анонсировала Валентина Ивановна! Так что, прошу извинить, форс-мажор, – развел руками милиционер за № 1.– Благодарю, Машенька, вы прекрасно справились. Впрочем, как всегда. Не сочтите за труд, когда материал будет подготовлен, заслать его на вычитку к нам в пресс-службу… Ну, творческих вам успехов. Спасибо за чаек. – Владислав Юрьевич степенно направился к выходу.

– Я провожу! – подорвался за ним Обнорский.

Мужчины покинули кабинет, а Маша дурашливо показала язык закрывшейся за ними двери и схватила с подноса представительскую шоколадную конфетку.

– А вот фиг вам! Без сопливых, без вашей пресс-службы обойдемся!..

Парголово,

13 августа 2009 года,

четверг, 13:45 мск

Особой активности, не говоря об энтузиазме, возле храма-погорельца не наблюдалось. Несколькими группками, по два-три человека в каждой, кое-где копошились работяги: одни нехотя разгребали строительный мусор, другие разбирали и сортировали остатки условно пригодных для дальнейшей эксплуатации лесов. Работа продвигалась медленно, по причине отсутствия на площадке какой-либо спецтехники. Со стороны казалось, что на этот объект погорельцы-реставраторы махнули рукой. То ли временно, то ли навсегда. Будучи здесь впервые, Мешечко первым делом осмотрелся и, оценив издали обстановку, провел краткий инструктаж для своих:

– М-да, терзают меня смутные сомнения, что напрасно мы казенный бензин пожгли. Ну да раз прибыли, давайте работать. Виталя! Вы с Сергеичем давайте, пошарьтесь вокруг да около, поразглядывайте строителей. Может, кого похожего и зацепите. К слову, Сергеич, здесь я целиком полагаюсь на твой наметанный глаз художника.

– Постараюсь оправдать. Виталя, дай еще раз картинку гляну.

– Держи. Могу поспорить, что парень окажется молдаванином.

Афанасьев внимательно всмотрелся в листок:

– Согласен, черты лица всяко не тюркско-таджикские. Хотя качество, конечно…

– Ну, звиняйте, хлопцы! Бананив немае! – развел руками Вучетич, смешно пародируя Тараса.

– Когда закончите променад, возвращайтесь в маршрутку и отзвонитесь, – продолжил Андрей. – А мы с Ольгой Николаевной тем временем нанесем визит в строительный вагончик.

– Слушай, Андрюха! Я вот что думаю, – замялся Виталя. – Может, не стоит огородов городить? Сразу предъявить фотку и спросить в лоб: работает у них такой чувак или нет?

– А если он нелегал? Или, того хуже, как-то с прорабом, или кто там у них за главного, связан? Нет, братцы, лучше все-таки перестраховаться…

Виталий с Афанасьевым отправились на «променад», а Ольга с Андреем прошли к вагончику и, постучавшись, сунулись внутрь. Здесь перед их глазами предстал захламленный, неухоженный интерьер бытовки, воздух в которой насквозь пропитался сигаретным дымом и устойчивой шмалью от подсыхающего на электропечке десятка пар не первой свежести носков. В данный момент в вагончике находились двое: первый, сидя за маленьким столиком, раздраженно тыкался в кнопки калькулятора, размахивая полученными результатами перед носом второго. А тот, который второй, с демонстрируемыми ему цифирями эмоционально и категорически не соглашался.

– Добрый всем денечек! – кашлянув, заявил о своем присутствии Мешок.

– Добрый! – уставился на него «счетовод». – Вам чего?

– Нам бы старшего. Прораба или какое другое начальство.

– Прораб в больнице. Я его временно замещаю. Вы по какому вопросу?

– Мы из милиции, – объяснил Андрей, козырнув удостоверением. – Поговорить бы. И желательно без посторонних.

Старший мрачно зыркнул на «корочки» и кивнул второму:

– Джафар, выйди. И, я тебя умоляю, принеси мне реальные цифры, а не эту липу! – Работяга, которого назвали Джафаром, в состоянии глубокой задумчивости покинул бытовку. По лицу его читалось, что «реальных цифр» он при всем желании раздобыть не сможет. Между тем старший скорчил возмущенно-усталую гримасу и протянул недовольно: – Блин, ну сколько можно?! И ходят, и ходят. И проверяют, и проверяют… После пожара работы – непочатый край. А мы только и делаем, что проверяющих принимаем.

– Что, неужели так много проверок? Э-э… извините, как вас?

– Кузьмин. Михаил Петрович Кузьмин. Спрашиваете, много ли? Считайте сами! – «Счетовод» принялся загибать пальцы: – МЧС – были. Госпожнадзор – были. Из РУВД – приезжали. Из Следственного управления – аж два раза! Из Комитета по строительству, из Комитета по культуре. Кто там у нас еще? Ах, да! Из Росохранкультуры. Эти еще не приезжали, но со дня на день ждем.

– А при чем здесь Росохранкультура? – спросила Ольга.

– Здрасте-приехали! Вы что, табличку не видели? Эта церковь – памятник архитектуры начала XX века. Из разряда «Охраняется государством». Отдельная строка в городском бюджете.

– Вы хотите сказать, что ремонтно-реставрационные работы велись не на средства патриархии, а на бюджетные деньги?

– Ну да. На бюджетные, – подтвердил Кузьмин. – Прошлой зимой был размещен официальный горзаказ. Наш трест выиграл тендер, мы заключили договор с Росохранкультурой и уже с марта месяца приступили к реставрационным работам. Да, из-за грянувшего кризиса финансирование не всегда шло в полном объеме, так что мы слегка затянули со сроками. И все-таки к сентябрю планировали полностью завершить второй цикл. И вот теперь… – Кузьмин тяжело вздохнул, – придется всё начинать с нуля. Даже хуже чем с нуля! Состояние фундамента вызывает самые серьезные опасения. Да что фундамент! Вон, пока бы просто завалы аккуратно разобрать. Чтобы стены не рухнули.

– К слову, особой активности на разборе завалов мы с коллегой что-то не увидели, – как бы между прочим заметил Мешок. – Там у вас, если не ошибаюсь, человек десять ковыряется, не больше?

Задетый за профессиональное живое Кузьмин взялся оправдываться:

– У нас на этом объекте в общей сложности работали сорок четыре человека. Сейчас, действительно, всего двенадцать. Остальных перекинули на другие точки. А как вы хотели? По разбору завалов нарядом закрывают сущие копейки. А людям надо деньги зарабатывать, у нас же девяносто процентов – гастарбайтеры. Вот они и меняются, по очереди.

– А молдаване среди них есть?

– Всякие есть. А вы почему интересуетесь?

Очертить свой интерес к молдаванам Андрей не успел по причине запиликавшего мобильника. Приняв информацию, он ответил коротко: «Понял тебя, Виталий. Спасибо. Возвращайтесь, ждите нас», – отключил телефон и взглядом показал Прилепиной. Мол, что и требовалось доказать, никого похожего наши на объекте не нашли.

Кузьмин между тем продолжал оправдываться:

– Я вам клятвенно, как на духу: у нас с этим делом очень строго! Абсолютно все иностранные строительные рабочие с миграционными картами, все имеют трудовую визу и разрешение на работу. Нелегалов на объектах не держим.

Выслушав его клятвенные заверения, Мешечко ответил как можно миролюбивее:

– Верим, Михаил Петрович. Вот честное слово – верим! Но исключительно для отчетности, галочки ради нам придется провести формальную проверочку. Вы уж извините, но начальство одолело. Поэтому будьте любезны предоставить полный список строителей, работающих на этом объекте. Сколько их там всего, вы сказали, сорок человек?

– Сорок четыре, – буркнул Кузьмин и принялся рыться в бумагах. – Вот, держите. Тут все.

– Премного вам. Обещаю с возвратом, – заверил Мешечко, принимая список.

– Не надо. У меня вчера такой же прокурорские затребовали. Так я с утра, на всякий случай, еще пяток копий сделал. Для таких вот… визитеров.

– Вы весьма предусмотрительны, Михаил Петрович. Прекрасное качество для руководителя среднего звена, здесь я в первую очередь по себе сужу. Ну, не смеем более отвлекать. Благодарим за помощь и понимание.

Ольга и Андрей покинули вагончик. Спускаясь по ступенькам, Мешечко обратил внимание на информационный щит с выгоревшим на солнце, размытым дождями текстом: «Реставрационно-строительные работы. Подрядчик – ООО „15-й трест“, руководитель – Галактионов А. А. Начало работ – март 2008, окончание – март 2009».

– Ольга! На всякий случай срисуй, плиз, координаты этого треста и его начальника.

– Уже срисовала. Еще по дороге сюда.

– Респект! Как сообразила?

Прилепина усмехнулась, вспомнив недавнее общение с братом Петром, и процитировала:

«Во все времена умышленные поджоги совершали в первую очередь для того, чтобы сокрыть некое другое преступление».

– Однако! – Андрей не смог сдержать восхищения столь уместно ввернутой фразой. – По возвращении в контору отдай эту инфу Северовой. Пускай по нашим базам этот трест покрутит.

– Андрей Иванович, вы лучше сами распорядитесь, – сухо попросила Прилепина.

– Вы чего, поссорились с Натахой, что ли?

– Нет. Мы всего лишь никогда и не мирились.

Избегая дальнейших расспросов, Ольга ускорила шаг. Мешечко, напротив, притормозил, обдумывая ее слова, закурил, почесал в затылке и, так ничего и не надумав, поплелся догонять…

– …Андрей, ничего похожего. Мы с Сергеичем все рожи, какие окрест светились и мелькали, просмотрели, – доложил Вучетич.

– Верю. Я и не надеялся что так вот, с ходу, всё срастется.

– И чего теперь?

Мешечко обвел взглядом свою «летучую команду» и ответил с ворчливой снисходительностью:

– По правде сказать, я до сих пор не вполне понимаю: на хрена нам всё это сдалось? Но раз уж сдуру вписались, то, исключительно Анечки ради, давайте попробуем докрутить тему до логического ее завершения. Минимум до первого логического тупика. Поэтому, Сергеич, бери Ольгу Николаевну и езжайте к нашей кормящей матери. Выясните адрес отца Михаила, после чего хватайте его за подрясник и тащите к нам в контору.

– А если он не пожелает?

– Сделайте так, чтобы пожелал. Кому это больше нужно: ему или нам? Если станет интересоваться за какой такой надобностью, скажете, что мне необходимо снять с него информацию о взаимоотношениях с пятнадцатым трестом. Если у него дома есть какие-то документы на этот счет, пусть захватит с собой. На месте снимем копии.

– Андрей Иванович, я вас правильно поняла? Доставить отца Михаила прямо на конспиративную квартиру? – на всякий случай уточнила Прилепина.

– А что, есть другие варианты? Не в кабаке же мне с ним встречаться? И не на улице. Возьмем с батюшки подписку о неразглашении, заставим поклясться на кресте, – усмехнулся Андрей. – В конце концов, чем их тайна исповеди принципиально отличается от нашей?.. Ну а мы с Виталей поедем в таксо. Вот они, обратно государству расходы.

– «Поедем в таксо. Кр-расота!» А куда? Домой?

– Нет. Я проскочу к Викулу, в следственное, попытаюсь выяснить подробности результатов экспертиз. А по дороге закину тебя в ФМС Центрального района. Просмотришь миграционные карточки согласно вот этому списку. Да не криви ты рожу раньше времени – здесь всего сорок четыре человека! На карточках должны быть фотографии, так что много времени эта работа не отнимет.

– Так это совсем другое дело, – согласился Вучетич, разворачивая список. – Цифра «сорок четыре», в отличие от «четыреста сорок четыре», мне решительно нравится. Проверяли, молдаване есть?.. Ну-ка… О! Есть такая буква в этом слове: Йорга, Суручяну, Лупеску, Лотяну… Нормалёк, чую, мы на верном пути.

– Сплюнь! Песня про «верный путь», она не за наше богоугодное заведение поется.

– Это еще почему?

– Да потому что в последнее время лично я наблюдаю весьма нехорошую тенденцию.

– И какую же?

– Наши с вами верные пути в конечном итоге упираются исключительно в распутье…

Санкт-Петербург,

13 августа 2009 года,

четверг, 17:20 мск

Если Мешечко успел уже несколько раз пожалеть о том, что позволил своим сотрудникам втянуться в авантюру с поиском виновных в поджоге храма, то вот начинающий следователь Сергей Хворонин воспринял проявление подобной инициативы с немалым оптимизмом. А прознав от своего наставника Викула о том, что «гоблинам» удалось нарыть по теме нечто конкретно-весомое, и вовсе воспрял духом. Отписанное ему дело о пожаре в парголовском храме буксовало, и в глубине души Сергей осознавал, что без сторонней помощи либо некоего счастливого стечения обстоятельств ему это дело не сдюжить. И вот, пожалуйста! Как по заказу – и помощь подоспела, и обстоятельства «счастливо стеклись».

А ведь по первости особых проблем с расследованием пожара не предполагалась вовсе. Собственно, на этом основании Викул и отдал его на откуп молодому, углядев здесь перспективы не шибко тяжелой 168-й статьи[27], предполагающей проведение минимального количества следственных действий. Опять же храм, как объект пожара, существенно упрощал задачу: сыскать нарушения правил пожарной безопасности в епархии церковников, как правило, особого труда не составляло. Ну а если бы выяснилось, что с огнетушителями и проводкой в церкви всё обстояло «по пять», оставался шанс списать сей несчастный случай на проводивших ремонтные работы строителей. У этих нарушения есть всегда. Но после того, как на месте пожара были найдены расплавленные остатки мобильного телефона, а экспертиза подтвердила факт его использования в качестве инициирующего устройства, дело приняло довольно скверный оборот. Ибо то была уже чистой воды 167-я[28]. Со всеми вытекающими отсюда геморроями, как-то: умысел, мотив, поиск подозреваемого и прочая. Как говорится, «почувствуйте разницу». А если пристегнуть сюда многочисленные публикации падкой до дутых сенсаций прессы, которая, не мудрствуя лукаво, притянула к этой истории мифических сатанистов, сделалось и вовсе кисло. Вот уже даже из Москвы звонили-интересовались. Мол: «Что там у вас за бесовщина происходит?» и «Какого хрена вы даете повод для разжигания истерии в клерикальных кругах?» При таких раскладах и Хворонин, и Викул начали было морально готовиться к тому, чтобы на себя примерить роли «христианских младенцев». Потому неудивительно, что звонок Мешечко о намерении посетить с дружеским визитом стены Следственного управления был воспринят с небывалым воодушевлением. Равно как с немедленным делегированием Хворонина в близлежащий магазин…

– …Андрей Иванович, скажите, пожалуйста, на какую аппаратуру велась запись? – заискивающе спросил Хворонин, с юношеским трепетом всматриваясь в распечатки с ценнейшими кадрами.

– Это писалось на наш служебный полупрофессиональный камкордер. Digital Betacam.

– Извините, я пока еще не слишком силен в технической терминологии.

– Если ты имеешь в виду, можно ли представить запись в суде, отвечаю – да, можно. Это пленка, не цифра.

Хворонин расплылся в довольной улыбке. Как ребенок, которого только что угостили шоколадной конфетой.

– Класс! В таком случае – это очень весомый уликовый момент. Потрясающе сработано!

– По-другому не умеем, – снисходительно заметил Мешок.

– Кстати, Андрей, нам надо будет грамотно обставиться с этой записью, чтобы твоих людей лишний раз не светить, – напомнил Викул. – Я к тому, что в суде могут усомниться, что действующий оперативный сотрудник якобы случайно оказался в нужном месте в нужное время. Да еще и случайно заснял это дело не на мобильник, а на полупрофессиональную аппаратуру. Притом что, по твоим словам, именно так всё и было.

– Именно так всё и было, – подтвердил Мешок. – Всё получилось случайно, хотя на самом деле именно так и планировалось. Да не вопрос, Олежек. Можем элементарно сделать вброс через СМИ. Знаешь, у них сейчас в ходе все эти фишки, типа «Глазами очевидца», «Народные новости». Так что легенда может быть очень простая: анонимный зритель-читатель прислал запись в любимую газету или на передачу, а те в свою очередь обратились к вам. К слову, у меня есть знакомая журналистка в «Титулярном советнике», можно через нее это дело провернуть.

– Ну, такого-то дерьма и среди наших знакомых достаточно, – заметил Викул. – Но ты молодчина, Андрюха. Отличный ход!

– Я ж говорю: по-другому не умеем. Да, так что там у вас с симкой этой, обгоревшей?

– Спецы колдуют. Обещают что завтра, на крайняк послезавтра, смогут прочитать. И в этом случае, считай, золотой ключик будет практически у нас в кармане.

В кабинете Викула затрезвонил служебный телефон, и Олег нехотя снял трубку:

– Слушаю… Да, я… Кого?.. Да, у нас. Андрей, это тебя. Вучетич.

– Не понял? – Мешечко с удивлением сунул руку в карман, выудил мобильный. – Ах, черт! У меня, оказывается, мобила разрядилась. – Он перехватил у Олега трубку:

– Да… Извини, дружище, мобильник сдох. Слушаю тебя внимательно… Что? Виталя, а ты уверен?.. Так точно или на глазок?.. Хорошо, записываю. Как-как? Первая «л»?.. Понял тебя, «Лотяну». Что?.. – Мешок поворотился к следакам: – Мужики, у вас тут в кабинете Интернет есть? Отлично!.. Да, Виталя, есть. Отправляй мне на яндекс-почту… Хорошо, ждем… – Андрей положил трубку и возбужденно потер ладони: – Похоже, есть! Мирослав Лотяну, 1978 года рождения, город Бендеры Молдавской ССР… Олег, запусти Интернет. Мне сейчас на электронную почту скан миграционной карточки отправят…

…Через пять минут в кабинете следователей натужно заурчал принтер, исторгнув из себя фотографию любителя шавермы и дешевого пива, молдавского гастарбайтера Лотяну. Молодой следователь подорвался было забрать листок, но Мешок оказался проворнее.

– Ни фига! Не позволю чужими руками на халяву жар загребать.

– В каком смысле? – растерялся молодой и неопытный следак.

– А в таком, что только через гастроном!

Викул с усмешкой посмотрел на подчиненного:

– Вот то, Сережа, о чем я тебе час назад говорил. Оригинальности в этих операх – ни на грамм.

– «Регата регатой, а морские традиции забывать нельзя», – довольный, хмыкнул Мешок.

– Отдай человеку картинку, а сам греби сюда, – Викул подвел Андрея к холодильнику, распахнул дверцу. – Выбирай! Какой напиток ты предпочитаешь в это время суток?

– Вот это по-нашему! По-суворовски! – расцвел Мешечко. – Не боись, я вас не объем. И рад бы, но меня в конторе поп для беседы дожидается. Так что пригублю сугубо символически, исключительно за успех общего дела.

– Кто-кто тебя дожидается?

– Поп. Он же настоятель погорелого храма отец Михаил. Кстати, если хотите, можем вместе прокатиться. Я думаю, у вас тоже могут найтись вопросы к батюшке. В свете, – Андрей кивнул в сторону Хворонина, жадно впившегося в добытый «гоблинами» листок, – в свете свежераспечатанных событий…

* * *

– …А вот еще мне всегда был интересен такой момент: допустим, к вам на исповедь придет некий… допустим, террорист и скажет: «Завтра я собираюсь пойти и взорвать такой-то объект». Как вы поступите в этом случае?

– Сложный вопрос. Очень сложный, – тяжело вздохнул отец Михаил. – Наверное, я постараюсь убедить этого человека отказаться от намерения совершить зло. Постараюсь употребить для этого всё свое умение.

Полчаса назад Прилепина доставила отца Михаила на конспиративную квартиру «гоблинов» и препоручила его заботам Ивана Демидовича. На правах радушного хозяина тот напоил батюшку чаем с вареньем, а когда голод телесный был утолен, слово за слово, вплотную взялись за голод духовный. Отец Михаил оказался весьма интересным собеседником, но и Филиппов, будучи человеком образованным, а на поверку еще и «воинствующим атеистом», тоже не лыком шит. Самое главное, что в этот час практически весь оперативный народец находился в служебных разъездах, а потому беседе двух антагонистов-интеллектуалов никто не мешал.

– …Но если вы поймете, что и это не срабатывает? Вроде и умение есть, а нужного результата не достигнуть? Если почувствуете, что не в состоянии достучаться до заблудшей души, что тогда? Сообщите в правоохранительные органы?

Отец Михаил задумался:

– Нет. Скорее всего, сообщать не стал бы.

– Но почему?

– Потому что на все воля Божья.

– Позицию кардинала Карди, стало быть, осуждаете? – Филиппов нахмурился и закусил губу. – По-вашему, пусть лучше новые «Оводы» плодятся? А вы будете оставаться как бы над схваткой и неизменно во всем белом?

– Я не осуждаю ничьих позиций, я всего лишь сказал, что на всё воля Божья.

– Понятно. У вас, я имею в виду у попов, на все времена и все ситуации одна универсальная отговорка. Чем же вы в таком случае лучше «умывающего руки» Понтия Пилата? Да и то… Он хотя бы пытался что-то сделать.

– Насколько я понимаю, в данном случае «попы» соотносятся с «батюшками» всё равно как «менты» с «милиционерами»? – грустно заметил отец Михаил.

– А что, по-вашему, такое сравнение некорректно?

– Лично я предпочел бы, чтобы «ментов» у нас было меньше или не было вообще. А вот нормальной милиции – больше.

– А нормальная, это какая?

– Если использовать расхожий штамп, это милиция с человеческим лицом, – коротко пояснил священник. – Мне кажется, Иван Демидович, у вас по каким-то причинам сложился превратный образ священника, который действительно нехорош. Но Бог даст – и вы еще встретите не «попа», но «батюшку». Опять же, в ваших словах налицо устойчивая подмена библейского Понтия Пилата одноименным литературным героем, выведенным Михаилом Булгаковым. Загляните как-нибудь в первоисточник, и вы убедитесь, что подлинный Пилат имеет мало общего со своим художественным тезкой.

– Ну вот, опять начинается! – горько усмехнулся Филиппов. – Если Бог даст, то… В нашем детстве была очень похожая игра. «На кого Бог пошлет» называлась. Знаете про такую? Пацаны собираются в кружок, подбрасывают вверх что-нибудь тяжелое, втягивают головы в плечи и ждут – кому на этот раз по кумполу жахнет. Тоже скажете «воля Божья»?

Отец Михаил, немного поморщившись, покачал головой:

– Что до воли Божьей, поверьте, это вовсе не, как вы изволили выразиться, универсальная отговорка. Возвращаясь к озвученному вами примеру: кто знает, может быть, после такого теракта сотни людей, через горе и печаль, придут к Богу? А что, если таким образом Всевышний хочет призвать нас к себе? Нам не дано знать наперед Божьего замысла. Лишь одно мы знаем точно: ничто в жизни не происходит случайно.

– Хорошо. Допустим. Допустим, что через теракт, через гибель родных и близких, возможно, какие-то люди и придут к Богу, – упрямо не отступал Филиппов. – Но если сузить эту же самую задачу? Вот вам слегка измененные исходные данные: к вам придет другой человек… Плохой человек…

– Извините, что перебиваю, но боюсь, по первому впечатлению я не смогу составить мнение: плохой человек пришел ко мне или хороший, – уточнил отец Михаил.

– По условиям задачи придет именно такой человек, первое впечатление о котором вас не обманет. Уверяю, есть особая категория людей, от которых достаточно услышать всего лишь несколько фраз, и тебе уже делается невыносимо мерзко и противно. К сожалению, таких людей у нас становится всё больше… Так вот, – с болью в голосе продолжил Филиппов, – этот человек придет к вам и скажет: «Завтра я собираюсь обманом, а если потребуется, и силой отобрать у пожилой семейной пары их квартиру. Я знаю, что у женщины больное сердце, которое может не выдержать. Я знаю, что мужчина после этого окажется на улице и сделается бомжом. Но мне наплевать на это, потому что квартира в центре города – это очень дорогой актив. И я хочу заполучить его». И он действительно поступит в строгом соответствии со своими словами. И кто же, по-вашему, в такой ситуации после придет к Богу? Уж всяко не тот мужчина. Который на старости лет оказался одиноким, никому не нужным стариком без крыши над головой…

Батюшка, догадавшись, что последний пример Филиппова является не абстрактно-вымышленным, а лично-прожитым, до сей поры кровоточащим, окинул Ивана Демидовича взглядом, полным живейшего сострадания. Но ответить не успел, потому что в следующий момент в курилку заглянул запыхавшийся Мешечко:

– Отец Михаил, вечер добрый. Меня зовут Андрей Иванович, это я попросил своих сотрудников по возможности безотлагательно организовать нашу с вами встречу. Извините, что заставил ждать, но задержка была связана с только что полученной информацией, напрямую касающейся пожара в вашем храме.

– Да-да, конечно. Ничего страшного. Тем более что мы с Иваном Демидовичем очень полезно, как мне кажется, провели время.

– В таком разе прошу вас в мой кабинет.

– Я очень хотел, чтобы мы с вами продолжили этот разговор, – поднимаясь, обратился к Филиппову отец Михаил. – Вы не будете возражать, если я как-нибудь снова вас навещу? С разрешения Андрея Ивановича, разумеется.

– Да за ради бога, – саркастически ответил тот.

– Вы напрасно иронизируете, Иван Демидович. Я уверен, что, при всем ужасе поведанной вами истории, в данной конкретной ситуации первопричина всё равно кроется в вашей собственной душе и в отношениях с Богом. Обычно всему виной не то, что вовне человека, а то, что внутри его. Мы копим грехи, а потом за них расплачиваемся. И если кто-то в этом виноват, то в первую очередь мы сами…

* * *

Возвращаясь с работы и вот уже которую неделю подряд не торопясь особо домой, подходя к метро, Прилепина зашла в мегаунивермаг «Владимирский Пассаж». Заглянула скорее в музейных, нежели в потребительских целях. Так как денег на шопинг для себя любимой катастрофически не было. Разве что чутка обновить колготочный модельный ряд.

Проходя галереей второго этажа мимо кофейни, Ольга притормозила, подумав было о чашечке шоколада, но потом решила, что настоящего шоколада в сетевом заведении все равно не подадут. Она двинулась дальше, и вдруг за ее спиной раздался восторженный женский окрик:

– ПРИЛЕПИНА!!

Ольга обернулась – навстречу ей, бесцеремонно расталкивая посетителей, неслась рыжеволосая девица в спортивных бриджах и легкомысленном топе, более уместном для посещения спортивного зала, нежели респектабельного магазина.

– Прилепина!

– Надька! Ты?! О, боги!

Рыжеволосая, взвизгнув, заключила Прилепину в крепкие, именно что спортивные объятия. Девушки расцеловались.

– Виолка! Сколько же мы с тобой не виделись! Очуметь!

Бывшая сокурсница по институту Лесгафта Надька Вылегжанина схватила Ольгу за руку и потащила в кофейню. К самому дальнему столику, за которым сидел молодой загорелый брюнет. Излишне перенакачанный, на вкус Прилепиной, красавец-мужчина, явно из породы «жеребцов».

– Стасик! – скомандовала Вылегжанина. – Закажи моей подруге кофе, буше и… исчезни. Мы с Виолой сто лет не виделись, и нам необходимо срочно посплетничать. – Красаве́ц покорно направился к стойке. – Ну, давай, подруга, рассказывай! Каким ветром тебя надуло? Прогулка? Вечерний шопинг?

– Ага, разгулялась беднота, аж лохмотья отлета… – усмехнулась Прилепина, присаживаясь напротив.

– Да ладно, хорош прибедняться! Хотя, знаешь, я и сама здесь ничего не покупаю. Разве что на распродажах. И это притом, что мне положен дисконт во всех местных магазинах.

– Ты что, здесь работаешь?

– Ну да, на последнем этаже, в фитнес-центре, инструктором. А ты?.. Слу-ушай, Виола, я была просто в шоке, когда кто-то из наших сообщил, что ты пошла работать училкой в школу.

– Да уж, похоже, мы действительно слишком давно не виделись, – покачала головой Ольга. – «Вспомнила баба как девкой была». Школа для меня – это дела давно минувших дней.

– И слава богу. А сейчас?

– В милиции, бумажки перекладываю, – уклончиво ответила Прилепина.

– Ты? В милиции? Прикольно! Был у меня как-то знакомый мент, так он…

Вылегжанина осеклась, потому что к их столику возвращался Стасик. Он молча поставил перед Ольгой чашку, блюдце с пирожным и, памятуя о полученном приказании «исчезнуть», направился на выход. Единственно напомнив:

– Котик, у тебя через пять минут группа.

– Ничего, подождут! – фыркнула Вылегжанина и вздохнула картинно. – Ой, Виола, ты даже представить себе не можешь, как меня заколебали эти целлюлитные ляжки и ягодицы! Кстати, как тебе мой Стасик?

– Хорош, вылитый Бандерас.

Надька гордо вскинула голову:

– Это наш массажист, я его полгода приручала. Ты бы знала, Виолка, какие у него руки! Я всякий раз кончаю от одного только прикосновения… А как у тебя на личном фронте? По-прежнему замужем за этим своим… Валера, кажется?

– Володя.

– Ой! Ну извини! – Вылегжанина сделала вид, что смутилась. Получилось неважно. – У меня всегда была плохая память на мужские имена, из-за чего в жизни периодически происходили всякие разные конфузы… Он ведь у тебя бизнесмен, кажется?

– Бизнесмен, – подтвердила Ольга. – Только уже не у меня.

– Развелись? Можно было предположить. Ты ведь у нас на курсе самая первая замуж выскочила, – отчего-то оживилась Надька. – А дети есть?

– Юридически развод не оформляли, а фактически живем порознь. Сыну Дениске восемь лет.

– Ну так сходила бы в загс да поставила штампик, если давно! Всех делов-то! Тем более сама в милиции работаешь.

– А какая разница? Со штампиком, без штампика?

– Гигантская! – наставительно ответила Вылегжанина. – Чтобы снова замуж выйти! Или ты решила поставить на себе крест и одна воспитывать ребенка?

– Денису нужен отец, а не мамин муж. А мне не нужен никто, кроме Дениса, – прошептала Ольга скорее себе самой, чем кому-либо еще. – Так что у нас сейчас все при своих.

Вылегжанина всплеснула руками:

– Господи, Виола, да спустись ты на землю! А ты уверена, что сын, когда вырастет, скажет тебе спасибо за такую жизнь? Я уж не говорю о том, что и о себе подумать не грех. Еще два-три года, и ты превратишься в милицейскую селедку, у которой на уме одни только приговоры. Или что там у вас?.. Слу-ушай! А ведь это мысль!

– Какая мысль?

– Хочешь, я тебя с классным мужиком познакомлю? Симпатичный, разведенный, богатый. Правда, далеко не молод, но во многих случаях это даже еще и лучше. А, Виолка? Вот честное слово: если бы не Стасик, давно бы его себе забрала. А знаешь, как его зовут? Людвиг Ромуальдович! Охренеть, правда?

– Правда, – усмехнулась Ольга. – Спасибо, Надюш, пока не нужно. Но я буду иметь в виду.

– Как знаешь. Только учти: пока ты имеешь в виду, другие – уведут… Ладно, Виолка, мне действительно пора бежать. А то мои целлюлитные тетки затребуют компенсацию за неполное занятие. – Вылегжанина порылась в сумочке и протянула Ольге визитку. – Вот, обязательно звони. Кстати! – Она окинула Ольгу профессионально-оценивающим взглядом. – Тебе бы, мать, самой не худо к нам походить. Если здесь, – Надежда показала в область груди, – у тебя всё пучком, то вот с бедрышками желательно немного поработать. Да и в солярии, по ходу, ты уже несколько месяцев не была. Я угадала?

– Почти. Ошиблась только в порядке. Несколько лет.

Казалось, от потрясения Вылегжанина сейчас лишится дара речи.

– Ты что, Прилепина, совсем того?! Нет, решительно следует заняться твоим воспитанием. Я понимаю, что служба в милиции и опасна, и трудна. Но! В конце концов, менты тоже люди! Хотя… если посмотришь по телику новости, уже начинаешь как-то в этом сомневаться… Ну, всё, Виола, целую. Позвони обязательно!

Надька чмокнула подругу в щеку и поскакала в сторону эскалатора. А Ольга, задетая ее последней фразой, не стала доедать пирожное, ограничившись остывшим кофе. Покидая кафешку, она невольно задержалась у зеркала, пытаясь понять: что именно не так у нее с «бедрышками»? Неприятно вспомнив, как вчера утром она с трудом влезла в джинсы, Прилепина окончательно расстроилась.

Расстроилась так, что даже не пошла в отдел колготок. Потому что нельзя выбирать такие вещи с таким настроением. Даже предметы первой необходимости…

Парголово,

14 августа 2009 года,

пятница, 9:26 мск

На задержание гастарбайтера Лотяну подорвались с самого ранья. У следаков, как всегда, нарисовались проблемы с транспортом, и Андрей великодушно предоставил в распоряжение группы захвата маршрутку. В качестве наблюдателей от «гоблинов», помимо самого Мешка, в поездку напросились Виталий и Ольга. Их просьба была уважена. «За выдающиеся боевые заслуги, – важно пояснил Андрей. После чего добавил цинично: – Вместо премии…»

…Чтобы не привлекать ненужного внимания, пепелац припарковали метрах в трехстах от храма-погорельца. Мешечко, Хворонин и два бойца из группы захвата, все одетые по граждани, выдвинулись «брать языка», а «гоблины», воспользовавшись паузой, решили устроить легкий ланч, он же перекус, на природе. Молоко, сок, булочки и бутерброды любезно предоставили женатики Вучетич и Афанасьев. Со стороны дамы в общий котел было добавлено большое зеленое яблоко нового урожая.

Пока перекусывали, как водится, травили байки. Непосредственная близость к кладбищу предсказуемо навеяло чернушную тематику. И сейчас мужчины, вспоминая детство, взахлеб и наперебой цитировали культовые четверостишия. В основном из печальной жизни «маленького мальчика». К слову сказать, четверостишия то были весьма и весьма жизнестойкие. По крайней мере Ольга с немалым удивлением обнаружила, что большинство из цитируемых стишков уже давно обосновалось в репертуаре Дениса Прилепина. И откуда что берется?

– …Ну, если из серии про маленького мальчика, я еще такой стих знаю, – утер слезу от последнего опуса Афанасьев и зачел распевно: «Маленький мальчик с поломанной ножкой / черпал супец деревянною ложкой. / Ласково мама смотрела на сына – / скоро подохнет хромая скотина…»

– О, а я еще один вспомнил! – затараторил, отсмеявшись, Вучетич. Слушайте, как раз в тему, к пожару: «Всю ночь гуляли партизаны, / Из окон ва́лит черный дым. / Полнее наливай стаканы! / Сгорел предатель Никодим!»

Мужчины ржали как умалишенные, и Ольга глянула на них с легкой укоризной:

– Просто какой-то «детский сад – штаны на лямках!». И этим людям доверяют жизни ценных свидетелей!

– О, кстати, за «доверие»! Сергеич, а ты в курсе, что, согласно последним статистическим данным, 99 % россиян не доверят нашему президенту… свои сексуальные фантазии?

И снова началась подлинная истерика. Которая была прервана резким окликом Прилепиной:

– А ну ша, народ! Смотрите!

– Кажись, наши, – всмотрелся Виталий. – За кем это они? Упустили, что ли, молдаванина?

– Похоже, не за кем-то, а без кого-то, – оценив издали обстановку, предложил свою версию Афанасьев. Он убрал с коленей пакетик с едой, отряхнул брюки от крошек. – Пойду-ка я занимать свое место в партере. Ибо терзают меня смутные сомнения…

– Знаешь, Сергеич, похоже, я начинаю испытывать схожие чувства.

Афанасьев полез в машину, а Ольга с Виталием начали скоренько сворачивать «завтрак на траве».

– Сергеич, заводи пепелац! – еще издали закричал Мешечко. – Едем! И едем очень быстро!

Через полминуты смешанная группа захвата набилась в салон, и маршрутка, развернувшись, дала газу.

– Что случилось?

– Разминулись с клиентом часа на полтора, – отдышавшись, стал объяснять Мешечко. – По словам врио прораба, с самого утра Лотяну объявился на работе и продемонстрировал телеграмму. О том, что скоропостижно скончался его дядя Ионеску из Кишинева. Попросил неделю за свой счет и сразу укатил. Поезд отходит с Витебского через тридцать пять минут. Сергеич, как мыслишь, успеем?

– Должны успеть.

– Нужно успеть, дорогой! Очень нужно! – Андрей молитвенно сложил руки на груди. – Да, народ, а знаете какой там прикол? Наташка по нашей просьбе уже пробила по базе «Экспресс» и выяснила, что билет на поезд Лотяну приобрел еще позавчера. То бишь за день до получения телеграммы.

– Тогда одно из двух, – рассудил Вучетич. – Либо Лотяну является инкарнацией Волфа Мессинга, либо…

– Мне почему-то кажется, что все-таки второе.

– Согласен.

– Это я виноват, – виновато подал голос Хворонин и по-детски шмыгнул носом. – Вчера, уходя с работы, я поручил дежурному пробить Лотяну по учетам. По всем без исключения. Но вот именно по билетной базе он почему-то не посмотрел. А ведь сотрудник с опытом!

– Не кори себя, дружище! – хохотнул Виталий. – Практика показывает, что опыт всего лишь превращает дурака… в опытного дурака…

Санкт-Петербург,

14 августа 2009 года,

пятница, 10:19 мск

На вокзал они прилетели за шесть минут до отхода поезда. Хворонин спустил с поводка бойцов, и те, взяв след, ломанулись, расшвыривая по сторонам всех встречных и поперечных. К слову, и сам молодой следак проявил недюжинную резвость: похоже, ногами он пока работал гораздо эффективнее, чем головой. Что само по себе – тоже хлеб.

Сергеич остался сторожить маршрутку, а вот троица «гоблинов», любопытствуя, прошла в здание вокзала и, поднявшись на второй этаж, притормозила у платформы.

– Андрей, может, мне тоже за ними подорваться? Подмогнуть чем? – спросил Вучетич, отчего-то более других переживавший за благополучный исход дела. – Времени совсем почти не осталось.

Мешечко равнодушно погасил его порыв:

– Брось, еще целых четыре минуты, успеют… Мы и так практически упаковали им клиента в тарелочку с голубой каемочкой. Так хотя бы задержание они способны провести без нас? Логично?

– В принципе – да.

– Тогда сгоняй-ка ты лучше за мороженым. А мы тебя здесь подождем.

Виталий направился в сторону киосков, а Мешечко с Прилепиной встали под большим электронным табло расписания. Встали так, чтобы на всякий случай держать в поле зрения перрон с раскачегаренным кишиневским поездом.

– Знаешь, Ольга, тогда, на Анюткином банкете, – без каких-либо прелюдий вдруг начал Мешок, – и после, в Кронштадте, я собирался, но так и не успел тебе сказать.

– А ты уверен, что хочешь это сказать теперь?

– Да, вполне.

– По-моему, ты выбрал для этого не самые лучшие место и время.

– Плевать! – Переполняемый чувствами Мешечко взглянул на свою спутницу и, собравшись духом, выпалил: – Когда мы подорвались на вокзал, Виталя, сам того не осознавая, озвучил очень правильную мысль. Про опыт и опытного дурака. Так вот, Ольга, как опытнейший дурак, я хочу тебе сказать, что…

– Андрей! – ласково перебила его Прилепина и приложила указательный палец к губам. – Тсс! Нас окружают!

Мешечко посмотрел на нее непонимающе:

– Кто окружает?

– С востока на нас надвигается Вучетич с мороженым. А с юга – молдавский гастарбайтер Лотяну в сопровождении сотрудников Следственного управления.

Андрей обернулся. И первое, что бросилось ему в глаза, была не страдальческая, сгорбленная фигура молдаванина, которого волокли под локотки два дюжих бойца, а торжествующая, сияющая как начищенный медный таз физиономия молодого следователя Хворонина. Только что проведшего первое в своей жизни «настоящее» задержание особо опасного, как ему хотелось верить, преступника…

* * *

Сегодня, в день своего рождения, Маша Цыганкова сперва безответственно проспала, а потом еще и часа полтора прокопалась-провозилась: сначала в душе, а затем перед зеркалом. Так что к редакции она подъехала лишь в половине двенадцатого. Но достигнутый результат того стоил. По замыслу автора, он должен был превзойти самые смелые ожидания визитеров-поздравителей. А среди таковых, в силу специфики работы Цыганковой, преобладали особи мужского пола. И им сегодня таки было на что посмотреть.

Традиционную чопорную белую блузку сменил легкомысленный топ, переливающийся всеми цветами золотого и заканчивающийся где-то в районе груди. Белую тряпку, болтавшуюся на Машиных бедрах, назвать собственно юбкой можно было лишь с большим натягом: модно разрезанная сумасшедшим дизайнером на лохмотья, она открывала длинные ноги и… еще кое-что. В довершение на ногах Цыганковой красовалось то, что, по идее, должно считаться босоножками. А именно: острые каблучки и многочисленные ниточки, за счет которых сия конструкция-обувка и держалась на ногах.

Свернув под арку, выводящую прямиком к редакционной двери, Маша буквально нос к носу столкнулась с журналистом Трефиловым. Волею случая именно на нем Цыганковой предстояло протестировать первую реакцию знакомых и малознакомых на себя, красивую и любимую. Реакция получилась что надо!

– Вау! В смысле – мать моя женщина! – ахнул коллега, часто-часто моргая своими длинными, словно девичьими, ресницами. – Мэри! Ты ли это? Выглядишь просто с-супер! С днюхой тебя! – Он дружески куснул ее за щеку. – Подарок за мной!

– Спасибо, Костик! А ты куда? Надеюсь, не с концами?

– Я с концом, но не с концами, – солдафонски юморнул Трефилов. – На прессуху, в спорткомитет. Так что вечером, – он изобразил характерный жест Умы Турман, – па-а-атанцуем!

– Па-а-асмотрим!

Цыганкова направилась к редакционной двери, с удовольствием ощущая спиной, как впавший в ступор Костик продолжает пожирать ее глазами…

…На вахтенной стойке в банках с водой стояли два роскошных букета – таких огромных, что из-за них едва угадывался сам охранник. Который, при виде Маши, расплылся в довольной улыбке:

– Привет, красавица! Опаздываешь!

– Мне сегодня можно.

– Это точно. С рождением тебя, Машута! Счастья тебе, здоровья и жениха богатого!

– Спасибо, Виктор Васильевич! Особенно за последнее!

– Цветы забери. Хризантемы из ГУВД прислали, а розы… Сейчас, у меня тут записано… От компании «ПАН». – Цыганкова сгребла цветы в охапку. – Погоди, это еще не всё. – Охранник вытащил из-под стола большую коробку в пестрой подарочной упаковке. – Держи до кучи.

– Ого! А это от кого?

– Час назад курьер притащил. Сказал, что там внутри всё написано. Может, помочь донести?

– Не надо, своя ноша не тянет, – улыбнулась Цыганкова и, нагрузившись подарками, прошла в свой кабинет.

Небольшой ньюс-рум на четверых был пуст. Оно и понятно: разгар рабочего дня, весь народ в полях. Журналиста, как волка, ноги кормят. Устроив судьбу букетов, Маша уселась за свой стол, поставила перед собой коробку и начала сдирать обертку, заинтригованная подарком. Никакой открытки-записки внутри не оказалось – только невеликих размеров бесхитростная шкатулка, отделанная под красное дерево. Цыганкова щелкнула маленьким замочком: будильник, какие-то проводки, большой кусок вонючего хозяйственного мыла. На дне шкатулке отыскалась разыскиваемая записка. Маша нетерпеливо развернула листок. Текст, распечатанный на принтере крупным жирным кеглем, гласил:

«Открыла?

Довольно легкомысленный поступок для звезды криминального жанра.

Что, Льву Цыганову не дают покоя лавры Димы Холодова?

Можем устроить…

Ладно, будем считать, что этот день рождения ты пережила.

А вот придет ли следующий? Большой вопрос…

Если хочешь жить в натуре – пиши лучше о культуре».

Под текстом от руки были пририсованы крест, череп и свеча.

Пальцы, державшие листок, слабо задрожали. Цыганкова перевернула бумагу, убедилась, что на обратной стороне ничего нет, и в бессилии опустилась в кресло. Из глаз мгновенно выкатились крупные слезинки, и она невольно тряхнула головой, чтобы смахнуть их. Она снова и снова перечитывала коротенький текст, и с каждым новым прочтением сердце ее все крепче сжимали тиски страха.

За дверью послышалось шушуканье и чьи-то приглушенные смешки. В следующую секунду она с грохотом распахнулась, и в кабинет, с гиканьем, воплями и улюлюканьем хлынула толпа сотрудников редакции. Цветы, шарики, где-то на задворках ухнула пробка от шампанского. Вот только какофония праздничных звуков, едва начавшись, резко оборвалась, сменившись напряженной непонимающей тишиной. Поскольку именинница рыдала навзрыд, опустив голову на скрещенные руки. А рядом с ней на столе лежали два более чем странных предмета из традиционного ассортимента хозяйственного магазина.

Шуточка, что и говорить, получилась идиотская.

Или все-таки не шуточка?

Тьфу-тьфу-тьфу. Постучим по дереву…

* * *

Этим вечером в кабинете начальника «гоблинов» проходила приватная дегустация элитного виски «Крейгелачи» стоимостью (Павел Андреевич нарочно заглянул в Интернет, чтобы уточнить) 180 долларов за бутылку. Бутылку подогнал Викул, клятвенно заверив, что это только аванс. Главную поляну следаки обещали накрыть позднее, после ареста господина Галактионова.

Импортное пойло взялись расписать на двоих. Непосредственных участников событий – Вучетича и Прилепину, не позвали не по причине жадности, а сугубо в воспитательных целях: маленькие еще с руководством пить. К тому же дегустация проходила в формате отчета о проделанной работе. Основным докладчиком, он же виночерпий, как не трудно догадаться, выступал Мешок.

– …И что? Неужели этот Лотяну сразу пошел в сознанку?

– А куда ему было деваться? – пожал плечами Андрей. – Во-первых, видеозапись. Внятно объяснить, что он делал во вторник, в половине четвертого на куполе храма не смог, а заранее позаботиться об алиби не удосужился. Во-вторых, деньги. При нем обнаружили пять тысяч долларов. А учитывая, что на этом объекте Лотяну отработал всего полтора месяца, на честно заработанное всяко не тянет. Наконец, записки. Я, конечно, не графолог, но почерк в записках очень похож на тот, которым заполнялась анкета для миграционной службы.

– Я, кстати, так и не понял про эти записки? Зачем они были нужны?

– Начальник треста Галактионов… Кстати, здесь «трест» – не более чем громкое название, для понтов. А на самом деле – обыкновенное ООО, средней руки строительная контора. Так вот, Галактионов распечатал из Интернета первые попавшиеся ему на глаза сатанинские катехизисы и заставил молдаванина переписать их от руки. Поскольку гастарбайтеры постоянно тусовались вокруг церкви, незаметно подбросить их к алтарю особого труда не составляло.

– А на хрена он это делал, ты мне можешь сказать? – наморщил лоб Жмых.

– Примерно месяц назад сатанисты проводили свой ритуал с умерщвлением кошаков на кладбище в Парголово. Все желтые газеты тогда на этой теме оттоптались. Вот Галактионову и пришла идея списать предстоящий пожар на происки слуг Сатаны.

– То есть записки – это преднамеренно вброшенный ложный след, попытка перевода стрелок?

– Именно так. Потому и способ поджога выбран самый элементарный. В том же Интернете можно найти кучу ссылок на то, как из фонарика изготовить самопальный взрыватель. Другое дело, Галактионов был уверен, что корпус мобильника расплавится и, залив симку, сделает ее невосстанавливаемой. Однако спецам удалось считать информацию с сим-карты. На которую предсказуемо был сделан всего один звонок – с трубы Лотяну.

– А мотив? У этого Галактионова что, комплекс Герострата?

Мешечко затянулся сигаретой:

– У Галактионова всего лишь комплекс растраты. Так что в вечность он всяко не попадет. Дело в том, что реставрационные работы финансировались из бюджета, а это, пусть не великий, но стабильный финансовый ручеек. Сосать из которого в условиях большого кризиса и кризиса отрасли, в частности, весьма приятственно. Однако за полтора года господин Галактионов насосал столько, что в ближайшее время сей реставрационный объект собиралась посетить комиссия Росохранкультуры. С комплексной проверкой по освоенным средствам. Учитывая, что львиную долю этих средств начальник треста освоил совсем на другом объекте, выводы комиссии должны были стать неутешительными.

– Теперь понятно. Господин Галактионов решил убить сразу двух зайцев: списать украденное на пожар, а заодно еще на пару лет обеспечить свою фирму бюджетным финансированием.

– В самую точку. Тем более что теперь речь должна идти не просто о реставрации, а фактически о полном восстановлении объекта.

– Вот подлец! – Павел Андреевич эмоционально шлепнул ладонью по столу. – Надо же было до такого додуматься! И как человек Бога не боится?

– А при чем здесь Бог? Не нами сказано: «Кто чего хочет, тот в то и верит». Кто в Бога, кто в Сатану, кто – в честных милиционеров.

– Кстати, о «честных милиционерах». Надеюсь, наше участие в раскрытии этого преступления будет отражено в сводке?

Мешок с искренним изумлением посмотрел на шефа и обновил стаканы.

– Пал Андреевич, вы меня удивляете! Естественно нет.

– Так какого черта ты мне тут соловьем разливаешься?! – Былое благодушие начальника мгновенно испарилось. На смену ему незамедлительно явилась еще не ярость, но уже по нарастающей клокочущие гневливые реакции. – Я вообще не понимаю, зачем вы сунулись в это дело? Откуда такая нездоровая страсть к инициативе? Причем на чужих полянах?

Мешок счел за лучшее ответить вежливо:

– Так ведь богоугодное дело! Опять же Анечка попросила.

– Охереть! – Увы, вежливость не проканала. – Их, видите ли, Анечка попросила! А убийство Улофа Пальме она вас, случайно, поднять не просила?! Вам что, заняться больше нечем?.. Попросила она! Я вас, между прочим, тоже кое о чем просил! И что? Где результат?!

– Прошу прощения, Пал Андреич! О чем речь-то?

– Я даже не просил – я приказывал! Приказывал, чтобы вы максимально быстро разобрались и решили проблему с бомжом! Мне тут Шевченко взахлеб расписывал про то, какую гениальную комбинацию он провернул. Якобы убийство на вокзале подняли! Дескать, московские нервно курят и сосут! И чего? Поднять подняли, а донести не могем? Последние силы оставили? Или в этой теме мы обратно мимо кассы? То бишь мимо сводки?

– Павел Андреевич, лично проконтролирую! Честно срубленную «палку» с футбольными фанатами мы никому не отдадим, – клятвенно заверил шефа Андрей.

– Да уж, пожалуйста. Сделайте такое одолжение, – проворчал Жмых. – И побыстрее. Потому что у нас здесь не гостиница. И не приют. У нас, между прочим, конспиративная квартира! Само ее месторасположение является государственным секретом! – Павла Андреевича снова понесло. – И что в результате? В результате они мне вчера в контору попа притащили… Ладно, то хотя бы человек Божий… Но этот-то! Скоро месяц как бомж в курилке живет! Свободно шляется по кабинетам, беспрепятственно выходит на прогулки, бегает по магазинам! Обратно скажешь «богоугодное дело»?!!! Да я позавчера в сортир, извини за столь пикантную подробность, полчаса попасть не мог. В свой собственный, заметь, сортир! Потому что этот деятель, как мне любезно объяснили, любит посещать уборную с кроссвордом.

– Что ж нам теперь Демидыча в подвале на цепи держать? – еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться, спросил Андрей. Ох и зря спросил!

– Да я вас всех на цепь, на короткий поводок посажу! Чтобы сидели и занимались своими, а не чужими служебными обязанностями! Пинкертоны хреновы! – Полковник Жмых остервенело ткнул кнопку селектора.

– Слушаю, Павел Андреевич! – раздался голос ответственного дежурного Лоскуткова.

– Свидетеля этого… как его?.. Филиппова, срочно ко мне в кабинет!

– А они еще того… – Сидевший за стенкой Николай замешкался с ответом. – Короче, не вернулись еще.

– Откуда не вернулись? И кто такие «они»?!

– Они с Ольгой Николаевной в библиотеку ушли. У самого Филиппова документов никаких на руках нет. Вот и приходится с ним ходить. Чтобы, значит, книжку на абонементе взять…

– А-а-а!!! – завопил Павел Андреевич и со всей дури шарахнул трубкой о столешницу.

Мешечко, подхватив сигареты, бочком-бочком, потихонечку выскользнул из кабинета начальника. От греха подальше!..

* * *

– …Ну что, Влад, пошел в разведку боем, а вернулся геем?!! Классную делюгу вы с Тимати замутили!

– Илья, пойми, то был в чистом виде форс-мажор! Кто мог знать, что Зеча отправит вместо себя другого человека? А сам в это время заляжет поблизости. Да еще и с оптикой.

– Это не знать, это предусмотреть нужно было! Дебилы! Ты хоть представляешь, сколько денег и усилий мне придется затратить, чтобы замять эту историю? Замять убийство сотрудника Следственного комитета?

– Догадываюсь.

– Ни хрена ты не представляешь! Короче, эти расходы – они твои расходы. Возместишь мне всё до копеечки. Понял?

– Но, Илья, как бы то ни было, но результат-то есть.

– Какой? Что все мы по уши в дерьме?

– Да нет же! Час назад мне позвонил человечек из министерства. Решение принято: слушания по делу Панова возобновятся в Москве. Завтра его этапируют в столицу.

– А судья?

– Судья будет московский. Рассматривается несколько кандидатур, но при этом на каждую у нас имеются неформальные выходы.

– Единственная приличная новость за последние несколько дней… Хорошо, Влад, с этого момента питерская часть этой темы для тебя закрыта. Никуда не суйся, решай исключительно вопросы по Москве. Что же касается Тимати… Конечно, толковый был парень, но в обозримом будущем его все равно пришлось бы списать на берег.

– Имелись какие-то основания?

– В последнее время негритенок наш как-то уж слишком много о себе возомнил. Но всё равно, крайне не вовремя эта «невосполнимая утрата» приключилась.

– Что приключилось?

– Газеты читать надо! Вот что.

– Так ведь… Влад, я каждый день! В обязательном порядке! Но ничего такого…

– А ты про свои газеты не забывай. Про корпоративные. Они же ведомственные, они же служебные… К слову, на венок не поскупись. Как-никак: такого человека потеряли!..

Глава пятая

Протокол о тайных намерениях

Санкт-Петербург,

17 августа 2009 года,

понедельник, 09:43 мск

– …Здоровеньки булы! – В комнату отдыха ввалился веселый, посвежевший после двух полноценных, что в практике «гоблинов» случалось крайне редко, выходных Тарас. – О! Чайник горячий?

– Боюсь, успел остынуть. Я сейчас, буквально пару минут! – в ответ захлопотал-засуетился добровольно взваливший на себя обязанности «кухонного работника» Иван Демидович.

Шевченко подсел к степенно перекусывающему язвеннику со стажем Афанасьеву.

– Как житуха, Сергеич? Всё на кашках сидишь?

– Ты мне кисти обещанные принес?

– Неужто нарисовал?! – заволновался Тарас. – Ну так давай, не томи, демонстрируй.

– Ага, знаю я тебя, – сварливо проворчал Афанасьев. – «Утром деньги, вечером стулья».

– Да я пока просто посмотреть. Может, ты мне кошака в мешке впарить собираешься?

– Казалось бы, при чем здесь Мешок? – голосом популярного усатого телеведущего продекламировал Афанасьев. – Возьми в сумке. Только аккуратнее, не помни.

Тарас, проявляя крайнее нетерпение, достал из сумки папку-паспарту, вытащил из нее листок формата А4.

– Класс! Ну, Сергеич, просто нет слов! Да-а, хороша-а… Да на твоем фоне Рубенс и Врубельс, в натуре, нервно курят.

– Кто хороша? – заинтересовался Иван Демидович, колдуя с заварочным чайником.

– Да это Сергеич, по моему заказу, нашу Ольгу изобразил, – пояснил Шевчнко, продолжая пожирать глазами рисунок. – В жанре ну.

– Не «ну», а «ню», – усмехнулся Афанасьев.

– Вот я и говорю: ню и ну!

– А можно мне взглянуть?

– А чего ж, за просмотр денег не берут. Ходи сюда. Как тебе?

Рисунок, который Тарас протянул бомжу Филиппову, являл собой практически точную копию наброска, некогда сделанного Сергеичем во время общего внутриконторского мозгового штурма. С той лишь разницей, что изображенная на нем сидящая вполоборота Ольга, согласно пожеланиям заказчика, была полностью обнажена. Рисунок, исполненный в графической манере и слегка стилизованный под арт-нуво, смотрелся вполне себе профессиональной работой. Что не преминул отметить Филиппов.

– Знаете, Борис Сергеевич, я не бог весть какой специалист, но, на мой взгляд, – прекрасная работа. Удивительно: за кажущейся лаконичностью чувствуется такая мощная, не выплеснутая экспрессия… По стилю чем-то напоминает манеру зрелого Дега.

– Во-во, мне тоже нога понравилась, – подтвердил знаток высоких искусств Шевченко.

Они с Иваном Демидовичем так увлеклись созерцанием шедевра, что не заметили, как в курилку вошла Прилепина. Она машинально глянула поверх голов, скользнула взглядом по рисунку и, прикрыв за собой дверь, произнесла с издевочкой:

– Красотища!!! Это кто ж такая?

Мужчины вздрогнули. Причем Филиппов от неожиданности даже выпустил рисунок из рук, и Ольга, проявив недюжинную реакцию, успела подхватить его первой и внимательно всмотрелась.

– А знаете, у меня складывается ощущение, что она чем-то похожа на меня?

Все трое «гоблинов» продолжали пребывать в близком к ступору состоянии. Начавший краснеть Тарас, чувствуя на себе ответственность за произошедшее, принялся сбивчиво и фальшиво выкручиваться:

– Вот и я им то же самое сейчас говорил. Это ж надо, как на нашу Ольгу Николаевну похожа! Правда, мужики?

«Мужики» с глупым видом кивнули, как бы подтверждая.

– Ваша работа, Борис Сергеевич? – поинтересовалась Ольга.

Оперативный водитель виновато развел руками, стараясь не встречаться с Прилепиной глазами. И тогда та решилась на маленькую месть, поставив целью окончательно вогнать в краску всех участников художественного заговора.

– Ну, что я могу вам на это сказать? – Ольга обвела насмешливым взглядом «аудиторию». – Нарисовано, безусловно, талантливо. Вот только художник должен быть правдивым, а вы, Борис Сергеевич, в данном случае мне немножечко польстили… Во-первых, бедра. Увы, но тут вы, скорее, изобразили идеал, к которому мне лишь следует стремиться. Вот, сравните…

Левой рукой Прилепина начала медленно приподнимать край юбки, оголяя бедро. На лицах у «гоблинов» немедля отразилась целая гамма самых разных чувств: от смущения до профессионально-мужского интереса. Задрав юбку до края чулок, Ольга, выждав чуть-чуть, опустила подол.

– Во-вторых, грудь. Вы, Борис Сергеевич, абсолютно правильно учли и предусмотрели, что треугольная, или грушевидная, грудь после родов, скорее всего, слегка подвиснет, – произнося этот монолог, Ольга взялась расстегивать пуговицы на блузке, окончательно загипнотизировав этими телодвижениями своих коллег. «Вы видите меня, бандерлоги?» – «Мы видим тебя, Каа!» – Но дело в том, что у меня от природы грудь круглая и достаточно плотная. Поэтому здесь пока всё более-менее в порядке. – Блузка расстегнута до конца, и теперь мужчинам была хорошо видна стиснутая бюстгальтером грудь. Даже старый конь Афанасьев, и тот искоса бросал заинтересованные взгляды. Хотя, казалось бы, что ему с той борозды? Ольга тем временем взялась за застежку между чашечками. – Желаете удостовериться?

– НЕТ! – прозвучало в ответ решительно-отчаянное.

Под этот дружный вопль в курилку вошел Андрей и обалдело уставился на Прилепину. Та, ойкнув, неуклюже запаханулась и, сгорая от стыда, выскочила в коридор. Таким образом, эффект от затеваемой маленькой мести получился обратным – больше других в краску Ольга вогнала саму себя.

– Я не понял. Вы тут чем, собственно, занимаетесь? – удивленно пробормотал Мешок. – В карты, что ли, играете? На раздевание.

– Да нет, Андрей. Это просто… просто… – принялся мямлить Тарас, пряча за спиной злосчастный рисунок. – Я тут одной своей знакомой лифчик купил. На день рождения. Побоялся, что с размером промахнулся, вот и просил Иоланту Николаевну примерить. У них эта… Короче, один размер.

– А ты уже и про размер Прилепиной успел разузнать? – недобро прищурился Мешок, понимая что его банально разводят.

– Я так, сугубо визуально, на глазок.

– Ладно, хорош мне тут вкручивать. Давайте все живо вниз и поехали. «Транспортники» там все жданки проели, нас дожидаючись. Демидыч, ты с нами, не забыл?..

* * *

Пока транспортные деятели с Московского вокзала плотно работали с Филипповым, закрепляя его показания по «фотороботам упырей кисти Сергеича», Андрей и Тарас, воспользовавшись гостеприимством оперативника Лисицына, смолили у него в кабинете.

Хозяин помещения пребывал в радостно-возбужденном состоянии, коего от коллег «с земли» не скрывал.

– …Ну, мужики, просто нет слов! Московские смежники, так те просто ссутся от восторга. У них эти фанаты во где сидят! Да и у нас здесь, как понимаете, не лучше. Как домашняя игра у «Зенита» – всё, туши свет. «Вихрь-антитеррор», по сравнению с этими мразями, вообще ни в какое сравнение не идет. А уж после «глухаря» с убийством бомжа… Короче, спасибо вам, мужики. Вот та-акенное спасибо!

– «Спасибо» не булькает, – прозрачно намекнул Шевченко.

– Всё тебе будет, дорогой. Булькнем, обязательно булькнем! – успокоил Лисицын. – Вот на днях нашего Демидыча в Москву свозим, официальное опознание проведем и ка-ак булькнем!

– «На днях», это когда? – уточнил Мешок. – Не опасаетесь, что эту сладкую парочку москвичи к тому времени запросто могут отпустить? Замучаетесь потом искать.

– Не боись, Андрей Иванович, – Лисицын покровительственно похлопал его по плечу. – Этих упырей, всех скопом, по нашей просьбе на десять дней закрыли. За мелкое хулиганство. Причем тот, который Кирсанов, десяткой всяко не ограничится. Потому как там в перспективе, минимум, уголовное дело за злостное сопротивление: Кирсанов при задержании менту нос разбил. А когда сюда до кучи приплюсуется еще и убийство бомжа… В общем, парень попал по полной. Да и хрен-то с ним, не жалко. Москвичи говорят, больно дерзкий: когда его винтили, он всех на ноль умножал, папой хлестался.

– А кто у нас папа?

– Не знаю, у меня информации пока нет. Но в данном случае всё едино: кем бы этот папашка героиЦкий ни был, но с убийства не соскочишь… Да я самолично проконтролирую, чтобы Кирсанов сел железно и надолго, – распалился Лисицын.

– Экий ты кровожадный! – усмехнулся Мешок.

– А не хрен срать на моей земле! Моих парней из-за этого убийства в прошлом месяце премии лишили!

– М-да, аргу́мент серьезный.

В кармане у Андрея заголосил мобильник. Высветившийся на дисплее номер был ему незнаком.

– Слушаю?!.. Да, я… Кто? Понятно… Так, и что же?.. Допустим, но мы здесь каким местом?.. Интересная у вас логика. Нет, просто я не понимаю какая связь между нашей службой и вашей «горячей линией»?.. Ах, Владислав Юрьевич распорядился?!.. Хорошо, и что я теперь должен делать?.. Куда «для начала подъехать»?.. Ладно, через час буду. Нет, раньше, извините, не смогу. Всё…

– Что стряслось? – навострил уши Шевченко.

– Не знаю. Пока лишь ясно, что ничего хорошего. Срочно вызывают в пресс-службу ГУВД. Дескать, на той неделе начальник Главка проводил прямую линию с населением, раздал людя́м кучу обещаний и вот теперь дал задание пресс-службе назначить конкретных исполнителей.

– Понятно, – хмыкнул Лицсицын. – Белоснежка пиарится, а семь гномов пашут. Не переживай, Андрей Иванович, в нашей епархии такая же херня.

– Спасибо, дружище. Ты даже не представляешь, насколько мне стало легче после твоих бесхитростных слов, – раздраженно хмыкнул Андрей. – Ладно, вы тут с Филипповым заканчивайте. А я поехал. К Белоснежке.

– Яблочко по дороге не забудь купить, – язвительно напомнил Шевченко.

– Какое яблочко?

– Отравленное. Знаешь, как Белоснежки их хавают?!..

* * *

Уже отзвучала вечерняя «Симфония серебряной воды», и немалая толпа туристов, специально собравшаяся поглазеть на причудливую игру музыкальных фонтанов на площади у Финляндского вокзала, разбрелась-рассосалась, а Виктора всё не было. Сидя на нагретом за день гранитном парапете, Элла Калугина в нетерпении покусывала тонкие алые губки и поминутно бросала взгляды на башенные вокзальные часы. Наконец, с опозданием почти в двадцать минут, он соизволил появиться. Элла нахмурилась было, размышляя какой кары заслуживает ее избранник, но в последний момент решила не гневаться и, подставляя щечку для поцелуя, лишь протянула капризно:

– Ну почему так долго? Я уже бог знает сколько здесь околачиваюсь.

– Напарник выходил перекусить. Нужно было обязательно его дождаться, объект ведь просто так не оставишь, – пояснил Виктор, высокий красивый парень в униформе сотрудника охранного предприятия «Северный полюс». – Элка, выглядишь сегодня просто потрясно! У меня на тебя даже часы встали.

– Ф-фу, пошляк!

– Не пошляк, а сверхчувствительный человек, – поправил Виктор. – Ну, что там у вас стряслось? Выкладывай.

– У матери совсем крыша поехала, – с плохо скрываемой злостью принялась рассказывать Элла. – Узнала, что через неделю с зоны возвращается Маркелов, и не нашла ничего лучшего, как обратиться к ментам. Типа, за помощью.

– Извини, зая, а Маркелов – это кто?

– Сосед наш по коммуналке. Я ведь тебе рассказывала эту историю!

– А, так это тот самый растлитель малолетних?

– Очень смешно! – фыркнула Калугина и сделала вид, что оскорбилась.

– Да ладно тебе, Элка! Ну не дуйся, слышь? Ну глупость сморозил!.. Погоди, зая, но ведь ты говорила, что ему тогда семерик влепили?

– Говорила. А его, вишь, выпускают, досрочно-условно. Или как это у них там называется?

– На УДО.

– А мне по барабану – удо, мудо… Я просто не представляю, как мы будем существовать в одной квартире с этим животным. Да еще и под бдительным присмотром правоохренительных органов.

– Под присмотром, это как?

– Сегодня звонили какие-то менты. Завтра с утра должны к нам припереться.

– Зачем?

– А я знаю?!!

Сотрудник охранного предприятия задумчиво покачал головой:

– М-да, действительно плохо. Менты в этой схеме – явно лишнее звено.

– В какой еще схеме?

– Ты что, забыла? Мы же собирались решать твой жилищный вопрос? Вернее, наш жилищный вопрос.

Взгляд Эллы вдруг сделался пристальным, словно бы изучающим.

– А я думала, ты это тогда так, по пьяни шлепнул. Просто куражился, – призналась она.

Виктор положил руку девушке на плечо, притянул ее к себе и произнес шутливо-назидательно:

– Заруби себе на носу, женщина: настоящий мужчина базарит очень редко. Но если уж он это делает, то сначала фильтрует, а потом отвечает! – Помолчав, добавил одобрительно: – А знаешь, Элка, может, оно и к лучшему, что этот ваш Маркелов именно сейчас возвращается.

– Почему?

– Иначе мы бы еще несколько лет сидели на жопе ровно и сопли жевали, его дожидаючись, – пояснил Виктор. – Вот только с ментами надо по-быстрому тему закрыть.

– Легко сказать! А как? Прикинь, у мамаши ума хватило до самого начальника ГУВД дозвониться!

– Старость не радость!.. М-де… Вот только, извини, зая, но проблему с мамой ты должна решить сама.

– Как ты себе это представляешь?

– Ну, допустим, придут они к вам завтра. А ты скажешь, мол, ошибочка произошла, мать в состоянии аффекта позвонила. Школьный учитель, потому нервы ни к черту. Ну и прочее бла-бла… Зая, ты же умеешь такие штуки проворачивать! А?.. Главное – отвадь ментов. Всё остальное, так и быть, я беру на себя. Договорились?

Вместо ответа Калугина подарила Виктору долгий, страстный поцелуй. Как бы скрепив тем самым только что заключенный между ними тайный протокол о намерениях. Вот только намерения эти, мягко говоря, благородством нравов не отличались…

* * *

Этим вечером Андрею удалось загнать в постель Алиску только в начале двенадцатого. Расшалившаяся, очумелая от трехчасового сидения за компьютерной «бродилкой» (хорошо, что мать не знает!), дочка теперь никак не могла заснуть. В итоге затребовала сказку, и в кои-то веки оставшийся на домашнем хозяйстве Мешечко вынужден был уступить. Порывшись в шкафу, он выудил первую попавшуюся в руки детскую книжку, уселся с ней прямо на полу и включил ночник. Алиска клятвенно пообещала уснуть минимум после третьей сказки, и Андрей, тайком подглядев содержание, запомнил странички с самыми маленькими историями.

«– …Ты когда-нибудь слушал тишину, Ёжик?

– Слушал.

– И что?

– А ничего. Тихо.

– А я люблю, когда в тишине что-нибудь шевелится.

– Приведи пример, – попросил Ёжик.

– Ну, например, гром, – сказал Медвежонок…»[29]

– …Па, а где мама? – полусонно спросила Алиска.

– Я тебе говорил – у них сегодня корпоратив.

– А корпоратив – это что? Это как у тебя на работе пьянка?

– Больно умная стала, спи давай.

– Па, а ты сам любишь, когда в тишине что-нибудь шевелится?

В глубине квартиры зазвонил телефон.

– Люблю, – подтвердил Андрей, поднимаясь.

– Приведи пример.

– Ну, например, ты.

Он поцеловал дочку в лоб, погасил ночник и в полной темноте, на ощупь направился на звук разрывающегося мобильника. Который отыскался на кухне.

– Слушаю!

– Андрей Иванович! Это Маша Цыганкова из «Явки с повинной». Вот, в очередной раз звоню по поводу интервью. Вы обещали подумать.

– Я помню, что обещал. Я думаю.

– Нам бы хотелось заполучить его в ближайший номер. Мне кажется, что интервью с вами будет очень классно биться с «горячей линией», которую мы на прошлой неделе провели у нас в редакции.

– «Горячая линия» с кем? – насторожился Мешок.

– С начальником ГУВД. Видите ли, ему там как раз задавали вопросы, в том числе, по безопасности свидетелей.

– С кем с кем? Нет уж, Мария, увольте! Вот с кем бы мне не хотелось «биться», так это с начальником ГУВД.

– Но почему?

– Как говорит один мой подчиненный: где хохол прошел, там жиду делать нечего. Тем более что горячее, чем Владислав Юрьевич, я всё равно не зажгу. Потому давайте отложим? Скажем, на пару недель?

– То есть вы мне снова отказываете? – обиженно уточнила Цыганкова.

– Я не отказываю – всего лишь прошу временно взять паузу.

– Понятно. А временно – это всего лишь на сутки меньше, чем постоянно? А я, между прочим, в своем материале о покушении на судью Зимина не стала всуе упоминать имени вашего подразделения. Хотя и могла бы.

– А я, между прочим, дал вам эксклюзивную наколку на убийство сотрудника СКП в Южно-Приморском парке. Хотя мог этого и не делать. Так что здесь мы квиты… Всё, Мария, созвонимся позднее. Только без обид. Лады? Спокойной ночи…

По-прежнему не зажигая света, Андрей нашарил на холодильнике пачку сигарет, встал у распахнутого по причине духоты окна и неожиданно заметил, как к подъезду, мягко крадучись, подруливает шикарная иномарка. Хотя их дом и относился к разряду относительно элитных, однако до сих пор Мешечко не замечал, чтобы кто-то из соседей рассекал по городу на «майбахе». К слову, на весь Питер таких машин едва ли наберется на чертову дюжину.

Машина остановилась. Из нее вылез элегантного вида господин в костюме цвета кофе с молоком и такого же цвета лысиной.

Он распахнул заднюю дверцу, забрал из салона роскошный букет, а затем предупредительно помог выбраться его обладательнице. Последняя, скользнув торопливым взглядом по верхним этажам и не разглядев в темноте окна напряженно следящего Мешка, наградила спутника благодарным поцелуем. В свою очередь лысый по-свойски сжал ее в интимно-крепких, отнюдь не дружеских объятиях.

Андрей беззвучно выругался, отщелкнул в окно сломанную сигарету и в глубокой задумчивости направился в ванную комнату. Запершись, он включил душ на полную и, присев на краешек ванны, закурил. Сейчас ему было о чем задуматься, поскольку обладательницей роскошного букета и провожатого на «майбахе» была не кто иная, как его собственная супруга…

…Валерия своими ключами осторожно открыла входную дверь, не включая света, тихонько вошла в прихожую. Сбросив туфли, она на цыпочках прокралась в детскую и убедилась, что дочка спит. Теперь предстояло самое трудное: натянув на лицо виноватое выражение, она решительно толкнула дверь спальни и… облегченно выдохнула: в комнате было пусто. Она вернулась в прихожую, прислушалась и только теперь, по шуму воды, сообразила, что благоверный принимает душ. То был оптимальный вариант, и Валерия заторопилась.

Слегка покачиваясь («Кошмар! Это ж надо было умудриться так захмелеть от шампанского!»), она прошла на кухню, раздеваясь на ходу, включила свет и, едва не выпустив из рук вазу («Кошмар! Пьяная в сосиску!»), принялась набирать воду для цветов. В этот момент оставленный Андреем мобильник подал сигнал о принятом текстовом сообщении. В любое другое время Валерия ни за что бы не сунулась в телефон мужа, но сейчас она была изрядно навеселе: голова кружилась и от шампанского, и от воспоминаний о чудесно проведенном вечере. Так что, убедившись, что вода в ванной продолжает литься, Валерия схватила мобильник и, путаясь в кнопках, отыскала опцию «Новое сообщение».

«А ведь это я очень удачно зашла!» – мстительно подумала она, поскольку прилетевший текст оказался, мягко говоря, уликовым.

«Когда вам было нужно, вы, без малейшего стеснения, мною попользовались. Теперь же, когда этого хочу я, вы избегаете встреч. Но учтите! Я девушка решительная и все равно вас достану. Маша».

Валерия торжествующе отложила мобильник. Теперь, когда у нее на руках имелся такой козырь, ей самой незачем было каяться и не в чем оправдываться. Да, возможно, она поступила не совсем хорошо, наврав мужу о якобы внезапно нарисовавшемся корпоративе. Однако же, проведя этот вечер с Людвигом Ромуальдовичем, она, в отличие от загадочной Маши, не позволила ему «без малейшего стеснения попользоваться».

«Пока не позволила!» – сама для себя игриво уточнила Валерия, вспоминая как легкая приятная дрожь прошла по ее телу и захватило дух, когда Людвиг на прощание сжал ее в своих, не по возрасту стальных, волнующих объятиях.

А из водопроводного крана, переливаясь через вазу, всё текла и текла вода…

Санкт-Петербург,

18 августа 2009 года,

вторник, 10:26 мск

«Позор на мою седую голову! Дожили! Это ж надо умудриться заплутать на Васильевском аки в трех соснах!» – не переставал ворчать Мешечко. Они с Ольгой несколько раз обошли квартал, ограниченный 15-й и 16-й линиями, а искомого дома № 76/1, в котором проживало семейство Калугиных, отыскать никак не могли. Отчаявшись, Андрей дозвонился до конторы и попросил Северову перепроверить адрес по ЦАБу[30]. После чего ларчик, как обычно, открылся с полтычка: выяснилось, что в пресс-службе ГУВД всего-навсего перепутали цифру с буквой и на самом деле искомый объект проживает в доме № 7-б.

– …Дебилы! Двух знаков правильно срисовать не могут! Связисты с общественностью, мать их! – выругался по телефону Андрей. – Что ж за служба такая идиотская: вечно в ней всё течет, но ничего не меняется?! Ладно, Наташ, огромное тебе мерси. Да, вот еще что, забыл сразу попросить: будь ласка, пробей мне контейнера одного «майбаха». – Мешечко продиктовал номер. – Нет, по нарушениям не надо. Кто ж в здравом уме такую тачку тормозить будет? Да… Нет-нет, совсем не горит. Просто когда время будет. Да…

…Через пятнадцать минут они с Прилепиной стояли на грязной, похоже не убиравшейся со времен октябрьской революции 1993 года лестничной площадке, перед вертикалью дверных звонков на косяке обшарпанной двери.

– Чего надо? – недовольно поинтересовался жилец с ярко выраженной кавказской внешностью, после того как Андрей трижды втопил кнопку звонка.

– Здороваться надо… День добрый. Калугина Людмила Петровна дома?

– У нее другой звонок. Вот этот.

Кавказец показал какой именно.

– А вы нас не проводите, раз уж мы все равно вас сдернули?

– Направо, вторая по коридору дверь, – проложил курс жилец, равнодушно запуская гостей.

Ольга и Андрей прошли длинным сумеречным коридором коммунальной квартиры, чудом разминулись со старушкой, которая осторожно, боясь расплескать, несла кастрюлю с чем-то вкусно пахнущим, добрались до нужной двери, постучались и, не дожидаясь ответа, толкнулись внутрь…

…Судя по напряженным, сосредоточенным лицам старшей и младшей Калугиных, к их визиту готовились. И готовились тщательно.

– Добрый день! Извините, мы тут у вас немножечко заплутали, а потому припозднились. Старший оперуполномоченный по особо важным делам Мешечко Андрей Иванович. Это я вам вчера звонил. А это – моя коллега, Ольга Николаевна.

– Здравствуйте. Я – Людмила Петровна. А это моя дочь Элла. Присаживайтесь. Может быть, чаю?

– Нет-нет, спасибо. У нас мало времени, поэтому давайте сразу к делу. Нам поручено разработать меры вашей безопасности в соответствии с вашей просьбой, озвученной на «горячей линии» с начальником ГУВД.

Калугина-старшая беспомощно посмотрела на дочь. И та, собравшись с мыслями, взяла бразды разговора в свои руки:

– Видите ли, Андрей… э-э-э-э.

– Иванович.

– Видите ли, Андрей Иванович. Моя мама – человек уже не очень молодой, но при этом очень эмоциональный. По жизни ей присущи как разного рода фобии, так и ничем не обоснованные порывы. Наглядный пример – эта история. Получив письмо от нашего соседа, от Маркелова, мама разволновалась и испугалась. Но если вы знакомы с нашими обстоятельствами, должны понимать, что это была вполне естественная реакция. Ну, вы меня понимаете? – Элла взяла паузу, но, так и не дождавшись подтверждения понимания, продолжила: – Я для мамы по-прежнему та самая маленькая девочка, жертва насилия. И если я сумела найти в себе силы перебороть, пережить эти жуткие воспоминания, то вот мама до сих пор носит их в себе. Звонок в газету был для нее лишь выплеском эмоций. Но теперь, успокоившись и призвав на помощь разум, мы понимаем, что никакой реальной угрозы не существует.

Мешок заинтересованно глянул на Эллу:

– Что-то я не пойму, к чему вы клоните?

Та чуть поморщилась и, вздохнув, принялась «разжевывать»:

– Согласитесь, человек, который освобождается условно-досрочно, и без того находится под контролем милиции? Случись что с нами, он будет первым подозреваемым. Осознавая это, Маркелов, конечно же, не станет делать нам ничего дурного. Напротив, проживая здесь, он вынужден будет пылинки с нас сдувать. Логично?

– Весьма. Вы, Элла, часом не на юридическом учитесь?

– Нет. Я на третьем курсе «тряпочки»[31]. А что?

– Просто у вас весьма специфическое мышление. Более свойственное юристам, нежели дизайнерам, – объяснил Андрей. – Итак, вы хотите сказать, что вызов, грубо говоря, был ложным?

– Не думаю, что здесь уместно слово «ложь». Правильнее сказать «заблуждение»… В общем, мне кажется, что никаких особых мер безопасности в отношении нашей семьи изобретать не нужно. Достаточно визитной карточки с номером телефона, по которому мы могли бы позвонить в случае чрезвычайной ситуации.

– Ну, визитка – это вообще не вопрос. – Мешечко порылся в карманах и протянул девушку карточку. – Держите. Вот только для того, чтобы отчитаться перед своим руководством, мы обязаны оформить официальный отказ. И это должна сделать Людмила Петровна, собственноручно.

Калугина-старшая с немым вопросом обратилась к дочери, и та тихонько кивнула ей в ответ.

– Хорошо, я согласна. – Порывшись в комоде, она достала тетрадку, ручку и села за обеденный стол. – Как писать? На чье имя?

– На имя начальника ГУВД. Вы же непосредственно к нему обращались за помощью? А писать можно в произвольной форме.

Пока потерпевшая, не желающая считать себя таковой, сочиняла текст, доселе молчавшая Прилепина невзначай поинтересовалась у Эллы:

– А вы не разрешите взглянуть на письмо вашего соседа? Маркелова?

– К сожалению, мы его в тот же день порвали и выбросили, – виновато развела руками Элла.

– Тогда, быть может, вы по памяти перескажете нам текст? Хотя бы приблизительно?

– Да там ничего такого особенного и не было. Дескать: «не ждали?», «скоро вернусь», «вы сломали мне жизнь». И прочее подобное бла-бла.

– Он еще требовал приготовить какие-то деньги, – напомнила вдруг Людмила Петровна, но, поймав на себе испепеляющий взгляд дочери, резко умолкла и снова склонилась над листком.

– Какие деньги? – насторожился Мешок.

– Да у Маркелова на деньгах всегда особый пунктик был. Он почему-то искренне считал, что весь мир ему должен.

Ответ Эллочки прозвучал не слишком убедительно, однако Андрей предпочел не акцентировать внимания. Напротив, кивнул понимающе:

– Что ж, это весьма распространенное явление. Признаться, порой мне и самому такие мысли приходят в голову. Ну как, Людмила Петровна, готово?

– Вот. Возьмите.

Мешечко пробежал глазами текст, удовлетворенно кивнул и убрал листок в папку.

– Прекрасно изложено. Кратко и по существу. – Он поднялся и вернул стул на прежнее место. – Ну что ж, в таком разе извините за беспокойство. И разрешите откланяться.

– Это вы извините нас. За беспокойство, – встала следом за ним и Калугина-младшая.

– Но визиточку мою, Элла, все ж таки не потеряйте. Мало ли что.

– Конечно-конечно, – закивала в ответ та и впервые за время их беседы улыбнулась. Причем очень даже очаровательно улыбнулась. Улыбкой обоятельнейшей акулы. – Обещаю, я буду носить ее под самым сердцем.

– Под сердцем детей носят, а не визитки, – направляясь к двери, тихо пробурчала Ольга.

– Что-что? – не расслышала девушка.

– Я говорю: всего хорошего…

– …Ну и как тебе показалась Элла? – поинтересовался Андрей, когда, выйдя из подъезда, они с Ольгой направились к его машине.

– Отвратительно! Классическая Эллочка-людоедочка!

– Не скажи. У той совсем не было мозгов, а у нашей с головой всё в порядке. Даже чересчур.

– Ага, с головой не без идей, с пятым номером грудей, – хмыкнула Прилепина. – Не очень-то она похожа на жертву насилия. Надеюсь, ты не поверил доводам этой странной семейки?

– Ни единого раза. Что-то эти бабы, что старая, что малая, крутят.

– Так мы займемся этой темой?

– Безусловно. Или ты действительно думаешь, что я могу пойти с этой филькиной грамотой к начальнику ГУВД и сказать: простите, Владислав Юрьевич, ваше указание не выполнено, поскольку нас там больше не хочут?

– В таком случае подожди немного в машине. Я хочу переговорить вон с той старушкой. – Ольга взглядом показала на одиноко сидящую на детской площадке бабку.

– А кто это?

– Не узнаешь? Мы натолкнулись на нее в коридоре, с кастрюлей в руках.

– Соседка по коммуналке? Идеальный источник! Молодец, Ольга! Давай, действуй.

Прилепина направилась завязывать знакомство с «идеальным источником», а Мешок сел в машину, достал мобильник и вот уже третий раз в течение часа позвонил в контору:

– Наташа? Не пугайся, это обратно я… Ага, соскучился. Слушай, ты сейчас чем занята?.. Отложи, это подождет. Срочно найди Сергеича, пусть он отвезет тебя в архив горсуда… Да, прямо сейчас. Найди там дело четырехлетней давности в отношении некоего Маркелова, осужденного к семи годам за изнасилование несовершеннолетней… Нет, копии обвинительного заключения мне недостаточно, поэтому возьми всё дело… Да… Что? Какой «майбах»?.. Ах, да, конечно просил. Сейчас, секундочку. – Андрей порылся в бардачке и достал блокнотик. – Готов, записываю… Как-как? Еще раз имя?.. Людвиг Ромуальдович? Ни хрена себе имечко!.. Президент какой корпорации?.. Ох ни хрена ж себе!! Однако!.. Всё, спасибо. Жду тебя с архивным делом… Ага, пристально жду…

Мешечко отключил трубку и с мрачным видом уставился на запись в блокнотике…

* * *

…Когда в доме нет мужика (один только мужчинка, да и тот в отъезде), заморачиваться после тяжелого рабочего дня с концептуальным ужином совсем не хочется. Так что этим вечером мать с дочерью вполне себе удовлетворились поструганным на скорую руку зеленым салатиком и обжаренными полуфабрикатными котлетами. И вот теперь на маленькой кухоньке соображали на троих. Третьим был бубнящий сводку последних новостей телевизор. Поскольку новости были сродни сводкам с фронтов, звук ему максимально приглушили, дабы не портить аппетита.

– …А что ещё Денис рассказывал?

– Сказал, что, пробыв три дня в Пекине, они переехали в Чэнду и поселились там в четырех звездах.

– Где-где?

– Это столица провинции Сычуань, – объяснила Ольга. – И уже на следующий день поехали в заповедник. Денис, конечно, в полном восторге. Говорит, что сфотографировался с рыжей пандой. Если честно, я и не знала, что такие в природе существуют. Оказывается, они намного шустрее обычных панд и питаются не бамбуком, а яблоками.

– Надо же! – всплеснула руками Ирина Владимировна.

– В общем – у них всё хорошо, – грустно подвела итог утреннего телефонного общения с сыном Ольга.

– А ты, мать, чем вздыхать, сходила бы куда-нибудь да развеялась! Вон, все прошлые выходные дома просидела, вместо того чтобы пользоваться моментом. Начнутся у Дениса школа да уроки, некогда будет собой заниматься.

– «Мать – вздыхать». Хорошая рифма…

– Рифма-то хорошая. Вот только ты у меня – совсем плохая. – Ирина Владимировна отставила тарелку, подсела к дочери, спросила тревожно: – Ольга, скажи мне, только как на духу! У тебя хоть какой-то, хотя бы завалящий, мужик есть сейчас?

– Думаешь, на меня теперь только завалящие клюют? – улыбнулась та.

– Ты давай того, не увиливай. От ответа.

– Есть. Мужик.

– Надеюсь, не мент? – учуяла интригу мать.

– И не надейся.

– О, господи! Ольга, я тебе тысячу раз говорила: заведи ты уже себе нормального любовника, раз с замужеством не получается. Но! Нор-маль-но-го!

– Спасибо за ужин, мамочка. Всё было безумно вкусно. Я пошла.

Прилепина встала из-за стола и вышла в коридор. Ирина Владимировна тревожно выглянула и увидела, что дочь переобувается из домашних шлепанцев в уличные туфли.

– Куда пошла-то?

– Любовника заводить.

Ольга подхватила сумочку и, ничего более не объясняя, хлопнула дверью.

«Чума, а не девка! И в кого только такая уродилась?» – расстроенно подумала Ирина Владимировна, принимаясь за мытьё посуды: с телевизором или без него, но аппетит всё равно пропал…

…Прилепина бесцельно брела по своему району недавних новостроек, наблюдая за тем как вдали, плавно и грациозно, садится красное солнце – аккурат в Финский залив. Разговор с матерью, неприятно саданув, задел за живое. Порывшись в сумочке, Ольга достала мобильный телефон, нашла в книге вызовов запись «Андрей» и, помедлив немного, всё-таки решилась – нажала зеленую трубочку. Но в ответ вместо голоса Мешка всего лишь прослушала информацию о том, что «абонент временно недоступен». В какой-то мере это было даже символично.

Санкт-Петербург,

19 августа 2009 года,

среда, 09:22 мск

– …Ну теперь ты согласен, Пал Андреич, что дело темное?

Изучив накануне материалы дела Маркелова, раздобытого Наташей в архивах суда, Мешечко глубокой ночью бесцеремонно поднял шефа с постели и настоял на незамедлительной приватной встрече с самого ранья. Спросонок Павел Андреевич опрометчиво согласился, хотя именно 19 числа, по причине юбилея супруги, он намеревался закосить от работы. Для начальства такие закосы – в порядке вещей. Для этого им даже не нужно бормотать мантру за «внезапную встречу с источником». Но поскольку история с дозвонившейся на «горячую линию» свидетельницей была взята под личный контроль Пиотровского, начальнику «гоблинов» все-таки пришлось сдвинуть начало семейного торжества и приехать в контору.

– А дела по изнасилованиям, они всегда темные, – выслушав аргументы Андрея, подтвердил Жмых. – Народ не зря сочинил: «Знает только рожь высокая, как поладили они».

– Если доверять показаниям Маркелова, «ладили» они с Эллой на протяжении нескольких месяцев с периодичностью раз в неделю, – уточнил Андрей. – Это, кстати, подтверждается показаниями старухи соседки, которые почему-то не были приобщены к делу.

– А откуда стало известно про показания?

– Ольга с ней разговаривала. Старуха рассказала, что неоднократно видела, как Элла, прогуливая уроки, проводила время в комнате Маркелова. Так что не исключаю, что они «ладили» бы и дальше, если бы в один непрекрасный день неожиданно с работы раньше времени не заявилась Калугина-старшая. Тут-то всё и открылось.

– Ну и как Элла объяснила матери свои визиты к соседу?

– Сначала разрыдалась до истерики, а потом покаялась, что не единожды отдавалась дяде Косте. Якобы он угрожал ей, что в случае неповиновения найдет способ отравить и ее, и мать. Здесь – не в переносном смысле, типа «отравить жизнь», а в самом прямом. Например, подсыпать отравы в пищу. Кухня-то коммунальная.

– Бред какой-то!

– Он самый и есть. Но суд, как ни странно, принял эту версию. С учетом профессии Маркелова.

– А кем он работал?

– Провизором в аптеке. В той же, где работала и его мать, которая скончалась примерно за год до этих событий. Кстати, старуха-соседка утверждает, что Костя Маркелов, несмотря на свои полновесные к тому времени двадцать три, был классическим маменькиным сынком. Мать контролировала каждый его шаг, в том числе всячески препятствовала общению с девушками. Так что Элла, скорее всего, стала его первой и покамест единственной женщиной.

– М-да, а жизнь меж тем учит, что как раз из таких вот зачморенных маменькиных сынков и вырастают классические маньяки, – философски рассудил Павел Андреевич.

– Ну, бывает и так, а бывает и эдак, – пожал плечами Мешок. – Да, и еще: в показаниях Маркелова есть один очень важный момент – он настаивал, что за каждое сношение с Эллой Калугиной платил девушке 300 долларов США.

– Я, конечно, отстал от жизни, но думается мне, что это ставка очень недешевой проститутки. Очень интересно. И что же?

– Элла, естественно, сей факт отрицала. Суд также не принял этот момент к сведению. Согласно показаниям свидетелей, семья Маркеловых всегда жила очень скромно, даже бедно. Зарплата провизора не дотягивала и до 250 баксов. Так что совершенно непонятно, откуда у Маркелова могли взяться такие деньги. Сам он на этот счет ничего пояснить не смог. Или не захотел.

В кабинет начальника осторожно просунулась голова Тараса:

– Пал Андреич, можно?

– Можно – Машку за ляжку. А в милиции – разрешите! – гаркнул Жмых.

– Виноват! Разрешите?

– Валяй, заходи. Что там у тебя? Только быстро. У меня, между прочим, сегодня законный прогул.

Шевченко просочился в кабинет весь и доложил. Кратко и быстро:

– Только что звонили «транспортники» по поводу Демидыча. Просили срочно приехать вместе с ним.

– Что, будут отправлять в Москву для опознания? – оживился Мешечко.

– Вроде нет, – обломал Тарас. – Говорят, какие-то обстоятельства у них изменились, что ли? В общем, хрен их поймешь.

– Хорошо, бери Сергеича и поезжайте, – распорядился Жмых. – Только обязательно отзвонитесь по результатам.

– Вас понял. Исчезаем…

– Так, Андрей, на чем бишь мы с тобой остановились? Ах, да! Что думаешь предпринять по поводу Калугиных?

– Предлагаю попробовать оперативное внедрение.

– Эк-кие ты умные слова знаешь, – крякнул Жмых. – Поясни!

– Мы выяснили, что последние полтора года соседи сдают комнату Маркелова азербайджанцам. Жильцы там постоянно меняются, но ведут себя тихо и платят исправно, поэтому претензий к ним нет.

– Ну и чего?

– Я предлагаю на какое-то время подселить туда Джамалова. Он бы и за бабами приглядел, а заодно разговоры Кулагиных послушал.

– Каким образом послушал?

– У комнаты азеров с Калугиными общая стенка.

– Допустим. И чего ты хочешь от них услышать?

– Да у меня никак из головы деньги не идут, о которых якобы было упомянуто в письме Маркелова, – признался Андрей. – Что за деньги? При чем здесь деньги?

Павел Андреевич задумался.

– На то, чтобы оформить прослушку, неделя уйдет, не меньше.

Заместитель посмотрел на него с легкой насмешинкой:

– Разве я произнес глагол «оформить»? У нас же собственный Вучетич имеется. Равно как направленный радиомикрофон, полученный стараниями Геши Певзнера.

– А я-то, идиот, думал, что у нас еще и кодекс есть, – проворчал Жмых. – Но тут ты прав, Андрей. Хрен с ним, с кодексом, когда в перспективе очередной глухарек на токовище вырисовывается. Вот только я не вполне понимаю: каким образом ты планируешь засунуть туда Ильдара? Тупо подселить к землякам? А как же в таком разе организовать прослушку?

– Нет, землякам придется временно освободить жилплощадь для Джамалова. Учитывая, что они там вечно тусуются-меняются, съезжают-приезжают, едва ли Калугины учуют подмену. Правда, – Мешечко слегка замялся, – потребуются кое-какие расходы. Чтобы предоставить гостям города временное жилище.

– Не «кое-какие», а именно что расходы! – сварливо уточнил Павел Андреевич. – Ладно, думаю, что смогу выбить деньги под эту тему. С упором на личный контроль со стороны господина генерала. А что, может, под таким соусом не будет большим грехом и с добавочкой попросить? – оживился начальник. – Деньги на оперрасходы лишними не бывают. А? Что по этому поводу думает товарищ заместитель?

– То же, что и товарищ начальник.

– Правильно думает товарищ заместитель! Хорошо, Андрей. Начинайте готовить это свое оперативное внедрение, – подвел черту Жмых. – У тебя всё? Больше ничего поведать не желаешь?

– Да вроде бы остальное в рабочем порядке. Разве что с новым клиентом… Третий день пошел как приняли, а народ уже вешается.

– Это ты про Гурцелая? Знаю, мне Ильдар уже жаловался. Что, и правда, такой душный тип?

– Душный – не то слово. Просто тварь конченая. С замашками хозяина жизни.

– Ничего, держитесь. Скоро Гришка Холин из отпуска выйдет, уж он-то даст ему просраться. Конченые твари – его конек.

– Согласен. С возвращением Холина полегче будет.

– Вообще-то, Андрей, я тебя за другое спросить хотел. Или ты надеешься, что я, со склерозом своим старческим, уже и позабыл про наш с тобой давний разговор?

– Какой разговор?

– За «крота» в наших стенах, – напомнил Жмых, резко посуровев. – Есть что доложить? Или опять одни домыслы?

– Домыслы, – честно признался Мешок. – Вернее так: подозрения есть, а доказательств нет.

– Андрей, а может, ты все-таки добросовестно заблуждаешься?

Мешок сделался серьезен:

– Нет, Павел Андреевич. После событий на Фонтанке ничем другим наши промахи последних месяцев внятно объяснить нельзя.

– Допустим. Но доказательств у тебя нет, и, когда они появятся, неизвестно, – Жмых наморщил лоб и побарабанил пальцами по столу. – Тогда, следуя твоей логике, количество промахов будет только множиться… М-да… Андрюш, но, раз такое дело, может, нам с тобой пришла пора взять грех на душу, да и к уэсбэшникам обратиться? Или к кураторам из старших братьев?

– Да ты что, Пал Андреич? Хочешь всех нас, оптом, под цугундер подвести?!! Да как только мы допустим козлов из УСБ в наш садик-огородик, наступит полный паралич всей конторе.

– Так уж и паралич? Так уж и полный?

– Именно так! – с жаром подтвердил Мешок. – Потому что в переводе на общедоступный это называется «ключи от сейфов на стол». Пойми, Пал Андреич! Мы для уэсбэшников всё равно что таджики и азеры для пэпсов. Этим упырям на нас и «палки» рубить надо, и бабки зарабатывать одновременно. А тут в одних только сейфах у народа столько всего нарыть можно – у-у-у!

– Подготовимся, – продолжал вяло сопротивляться аргу́ментам зама Жмых. – Предварительно проведем в конторе субботник. По очистке закромов.

– Ага, и тем самым распишемся перед «кротом» в полной своей умалишенности. К тому же, сколько ни зачищай, всё равно – что-то, да останется. Говна у всех хватает… В общем, «крота» братья наши старшие, может, и найдут, вот только и остальным мало не покажется. Тогда уж проще всех перестрелять.

– Хорошо. И что ты в таком разе предлагаешь?

– Сами воспитали бабу-ягу в своем коллективе, сами и отыщем.

– Допустим, найдем. И что потом?

– Крысу – к ногтю! – после долгой паузы зло ответил Мешечко…

* * *

В уже знакомом Шевченко кабинете-клетушке «транспортного» опера Лисицына, помимо самого хозяина, они с Иваном Демидовичем обнаружили импозантного седовласого мужчину в добротном костюме с лошадиным лицом уставшего от жизни интеллектуала.

– О, а вот и они! – преувеличенно-радостно загомонил Лисицын, вскакивая. – А мы вас уже заждались! Прошу знакомиться: Владимир Антонович Загарацкий.

– Загарацкий!.. Очень приятно, Загарацкий! – «интеллектуал» поочередно сунул вошедшим свою ухоженную влажную ладошку.

Тарас ладошку пожал, после чего вопросительно глянул на Лисицына. И тот, с какой-то подозрительной неохотой, объяснил:

– Владимир Антонович – адвокат Кирилла Кирсанова. Он специально прилетел из Москвы, чтобы поговорить с Иваном Демидовичем.

Теперь уже настала очередь Филиппова вопросительно уставиться на хозяина кабинета. Тот промычал нечто неопределенное, и тогда Шевченко плюхнулся в единственное в кабинете кресло, закинул ногу на ногу, не спрашивая дозволения у присутствующих, закурил и кивнул коротко:

– Ну что ж, можно и поговорить. Раз уж специально прилетел.

– А мы не могли бы… э-э… остаться с Иваном Демидовичем наедине? – скрипуче протянул Загарацкий, недовольно поморщившись: не то от табачного дыма, не то от манер Шевченко. – Дело в том, что разговор носит, скажем так, приватный характер.

Тарас покачал головой:

– Нет! Не могли бы! – и добавил с грубоватым простодушием: – Господин Филиппов находится под программой защиты свидетелей, и в нынешнем его статусе любая приватность ему противопоказана.

– Что ж, извольте, – в голосе адвоката прозвучало разочарование. – Присаживайтесь, Иван Демидович. – Филиппов покорно опустился на стул рядом с Шевченко, словно бы подспудно рассчитывая на его защиту. – Я не стану ходить вокруг да около, ибо это никому не нужно: не нужно вам, не нужно мне. – Загарацкий противоречил собственным словам: в данный момент, немного волнуясь, он расхаживал по комнате именно что туда-сюда-обратно. – Так вот! Отец Кирилла Кирсанова занимает ответственный пост в префектуре Центрального административного округа нашей столицы. Это очень уважаемый, очень порядочный человек. Человек с безупречной до сей поры репутацией. И тут вдруг случается такое несчастье. С его сыном беда!

– Ах, так это у его сына беда? – глумливо уточнил Тарас. – А я-то, грешным делом, решил, что это у бомжа беда. У того, которого Кирилл со своими дружками, такими же как он подонками, до смерти забил.

Загарацкий неодобрительно посмотрел на «гоблина»:

– Оставьте свой сарказм! В данном случае он абсолютно неуместен… И, кстати, о подонках: мы все почему-то, к месту и не к месту, любим цитировать «сын за отца не отвечает». А почему же в таком случае отец должен отвечать за непутевого сына?

– Потому что до сих пор это отцы у нас воспитывали сыновей, а не наоборот. Или какое новое постановление на сей счет в Госдуме приняли?

«Транспортник» Лисицын, понимая, что разговор начинает приобретать нежелательный характер, поспешил вмешаться:

– Тарас, давай все-таки дослушаем предложение Владимира Антоновича не перебивая. В конце концов, речь идет о судьбе вашего и нашего… э-э… подопечного.

– Хорошо, давай дослушаем.

Адвокат кивком головы поблагодарил Лисицына и продолжил:

– Итак, я предлагаю совместными усилиями всего лишь защитить репутацию Кирсанова-старшего. Зная его много лет, зная его несгибаемый характер, я убежден, что он и без правоохранительных органов сумеет наказать своего сына со всей строгостью.

– Ага. Заберет у него на месяц ключи от «ламборджини», – снова не утерпел Шевченко.

И тут неожиданно для всех подал голос сам Иван Демидович:

– Скажите, а каким образом вы планируете защищать… э-э… репутацию?

– Вот, наконец-то слышу голос разумного человека, – расцвел Загарацкий. – Всё теперь зависит исключительно от вас, Иван Демидович. Но при этом и требуется лишь самая малость: на опознании вы просто должны не узнать Кирилла.

– Как это не узнать? А рисунки? Этих парней, их ведь по рисункам установили?

– Согласен, рисунки получились похожи. Но визуальное восприятие человека, что называется «восприятие глаза в глаза», это совсем другое дело, – интеллектуально разъяснил «интеллектуал». – Словом, Иван Демидович, судьба Кирилла зависит именно от того, опознаете вы его на следственном мероприятии или нет.

– А Хромов? Его тоже следует не узнать? – мрачно поинтересовался Шевченко.

– А кто такой Хромов?

– Это парень со второго рисунка, приятель Кирсанова, – пояснил Лисицын.

– А-а! Нет, Хромов в данном случае меня не интересует, – успокоился адвокат. – Его можете опознавать со спокойной душой. Даже лучше будет, если вы на него покажете. В конце концов, теперь уже невозможно точно установить, кто именно нанес последний, роковой удар. А вдруг это был именно Хромов?

Иван Демидович невольно зажмурился, и перед его глазами мгновенно выплыла картинка того рокового вечера. Он снова с ужасом наблюдал за тем, как молодые парни остервенело набрасываются на Сеньку и начинают его избивать. Как сам он забивается в щель между ларьками, а здоровенный пьяный жлобина – тот самый Хромов, – пытается вытащить его оттуда. Как сын уважаемого человека из московской префектуры кричит своему приятелю: «Да хрен с ним, давай лучше этого гасить!» – и Хромов присоединяется ко всем остальным…

– Вам что, плохо? – донесся до Филиппова встревоженный голос адвоката, и тот поспешил открыть глаза.

– Нет-нет, со мной всё нормально.

– И последнее, Иван Демидович. Оно же, пожалуй, самое главное. – Загарацкий интригующе посмотрел на бомжа. – В тот роковой вечер, равно как во все последующие дни пребывания в милиции, вы, несомненно, испытывали глубокие моральные страдания. Так вот, мне поручено предложить вам небольшую компенсацию. В размере двадцати тысяч долларов США. Учитывая ваш… э-э… нынешний социальный статус, эти деньги вам будут совсем нелишними. Конечно, на них нельзя купить квартиру, даже комнату в Петербурге, но вот небольшой домик со всеми удобствами где-нибудь в области вполне возможно. Мы даже готовы помочь вам подобрать варианты. Естественно, бесплатно.

– Ах, какое благородство! – всплеснул руками Шевченко. – Я сейчас буквально расплачусь от умиления!

– Деньги вы получите сразу по завершении следственного мероприятия, – силясь не обращать внимания на оперативника, продолжил адвокат. – Но, как вы понимаете, при условии, что всё это останется между нами.

– Я понимаю, – понурил голову Филиппов.

– Так каков будет ваш ответ?

– Я должен подумать.

– Правильно! Человек всегда должен думать. Именно этим он и отличается от животного… Думайте, Иван Демидович, думайте! Только недолго, ибо времени у нас с вами мало. О своем решении вы сможете сообщить мне через Дмитрия Сергеевича, – Загарацкий кивнул в сторону Лисицына. – Ну а теперь, извините, вынужден вас покинуть, у меня через два с половиной часа самолет.

На этот раз удостоив своей ладошкой одного лишь «транспортного» опера, адвокат покинул кабинет. В котором с его уходом повисла нездоровая тишина.

– Пошли, Демидыч. Нам с тобой здесь тоже делать нечего, – рыкнул Шевченко, поднимаясь.

– Постойте, братцы! – засуетился Лисицын. – Чего вы вдруг сразу засобирались? Сейчас мы с вами чайку упромыслим. А можем чего и покрепче.

Тарас передернул плечами и с нарастающим раздражением произнес:

– Знаешь, Лисицын, ты бы не величал нас с Демидычем братцами.

– Почему?

– У меня такое чувство, что братцами обычно называют прилизанных халдеев в фильмах про дворян. Так что эта песня скорее посвящается тебе… Как ты там в прошлый раз говорил, Дима? «Сам лично проконтролирую, чтобы Кирсанов сел железно и надолго»? Ну-ну… Пошли, Демидыч, не будем мешать коллегам бороться с гидрой преступности…

Шевченко и Филиппов, не прощаясь, вышли, и Лисицын проводил их взглядом человека, которому бесконечно паскудно и тошно от осознания того, чем ему приходится заниматься…

…Пять минут спустя, трясясь и подпрыгивая на ухабах, Тарас и Иван Демидович на маршрутке возвращались в родную контору. Оперативный водитель Афанасьев искоса наблюдал за ними в зеркало заднего вида, с немалым удивлением отмечая, что после посещения ЛОВДТ оба выглядят жухло и потерянно. А Шевченко, в дополнение к этому, был еще и абсолютно молчалив, что на практике случалось с ним крайне редко.

– Что вы об этом думаете, Тарас? – первым не выдержал молчания Филиппов. – Мне любопытно услышать ваше мнение.

– В этом деле я тебе, Демидыч, не советчик. Решай сам. – В салоне маршрутки установилась прежняя непривычная тишина. Но ненадолго: теперь уже не выдержал и Шевченко. – Сергеич! – перевалился он через водительское сиденье. – Поделись мозгом! Вот если бы ты был свидетелем преднамеренного убийства и тебе предложили двадцать штук баксов за то, чтобы ты подозреваемого на очной не опознал. Ты бы как поступил? Взял деньги?

– Нет.

– Ты бы хоть подумал немного, что ли.

– А чего тут думать? Нет, не взял бы.

– Почему?

– Надеюсь, я не создаю впечатление падали? – не отвлекаясь от дороги, поинтересовался Афанасьев.

– Не создаешь.

– Вот тебе и ответ.

– Но ведь убитого все равно не воротишь? А тебе, допустим, деньги край как нужны? Получится: и ты без бабла останешься, и человека посадят. В чем тогда смысл?

– В том, что, раз заслужил – пусть сидит.

– То есть ты за то, чтобы в этом мире множилось зло?

– Даосы учат: отвечать злом на зло – дает добро. И вообще: нас послушать со стороны нормальным людям – оторопь берет.

– А когда ты их последних раз видел, нормальных-то? – проворчал Шевченко, возвращаясь в исходное положение. – Куда ни плюнь – сплошь одни упыри…

Санкт-Петербург,

21 августа 2009 года,

четверг, 13:06 мск

– …Бли-ин! Черти-черти, поиграйте и доку́менты отдайте. Вот, Андрюха, вечно у меня так: где положишь, там и потеряешь!

Гена Певзнер сидел за своим рабочим столом и с озабоченным видом перелопачивал груды по-кроличьи расплодившихся бумаг и распечаток. По-свойски возлежавший на продавленном диванчике Мешечко, в кои-то веки приехавший в УСТМ с официальным, а не «левым» запросом, наблюдал за судорожными телодвижениями приятеля с легкой насмешкой. Притом что в его персональном «гоблинском» кабинете «макулатурный срач» порою скапливался и похлеще.

– Кстати, Андрюх, ты в курсе, что УСБ закупило для своих нужд дюжину дополнительных «полиграфов»? – спросил Певзнер, продолжая вести археологические раскопки.

– А ты откуда знаешь?

– Здрасте-приехали! Нам же техподдержкой всей этой байды и придется заниматься.

– Да и хрен с ними. Закупили и закупили. Мне-то что?

– Не скажи! Вот прогонят тебя и всю твою «гоблинскую» банду на детекторе. В свете последних министерских веяний. И поедете вы скопом скорым поездом «Петербург – Нижний Тагил».

– Тады вместе поедем, – зевнув с оттяжечкой, равнодушно ответил Андрей. – Ты же знаешь: я не крыса, но молчать не буду. Но ты не переживай! Я тебе по дружбе нижнюю полочку, так и быть, уступлю.

– Вот спасибо, дорогой! И это после той груды доброго, которую я тебе за все эти годы нагромоздил? – изобразил возмущение Певзнер. – К слову, я, конечно, не ангел, но предъявить мне что-либо конкретное не смогла бы даже священная инквизиция. Шоб она горела синим пламенем, как тот Джордано Бруно!

– Ты полагаешь? – хитро прищурился Мешок. – А вот до меня дошли странные слухи, что из вашего секретного учреждения о позапрошлом месяце стационарная цифровая станция «Консолетте», на волну дежурной части ГУВД настроенная и якобы списанная, взяла ноги в руки да и ушла. И отнюдь не на списание. Случайно не знаешь куда?

– Ушла в неизвестном направлении, – напрягшись, буркнул Певзнер.

– Напомни мне фамилию неизвестного направления? Часом, не кабинет начальника службы безопасности олигарха Игоря Ладонина господина Смолова?

– Я на компрометирующие вопросы не отвечаю!

Андрей посмотрел на приятеля с добродушной снисходительностью:

– Ладно тебе, хорош бычиться! Шучу я, не заметно, что ли?

– Дюже плоские у тебя шутки.

– А это чтобы в голове больше уместилось! – хохотнул Мешок. – Кстати, дружище, ты сам-то как меркуешь за эти «полиграфы»? Есть от них толк али как? Обмануть-то его можно? А то разные люди разное гутарят.

Серьезность интонации, с которой Андрей задал последний вопрос, удивила Певзнера. Он задумался и потянулся за сигаретой.

– Знаешь, Андрюх, мне кажется, что внедрение практики прогона нашего брата-мента через детекторы лжи дело, в принципе, правильное. Вот только «Кто устережет стражей?».

– В смысле: кто проверит самих проверяющих?

– Да, корень именно в этом. Наверное, проверку должны проводить какие-то сторонние люди, тогда и результатов будет больше, и будут они более правильные. Но такие вещи довольно сложно осуществить чисто технически. Засим, зная, как у нас всё обычно делается, боюсь, такая практика приведет лишь к большей бюрократии. А через нее – к еще большей коррупции.

– Согласен, – кивнул Андрей. – У нас в стране народ смекалистый, мгновенно учится и реагирует, как обходить что-то.

– Вот ты спросил: можно ли обмануть «полиграф»? И как его обмануть? Казалось бы, вот, к примеру, начнут тебя допытывать: «Ты на службу в ГАИ идешь, потому что машины любишь и людей на дорогах спасать хочешь или потому что хочешь быстро дом загородный построить?» Вроде как не обманешь железо. А я вот думаю, что обманешь.

– Почему?

– Потому что в первую очередь здесь всё зависит от того, кто будет сидеть за аппаратом, насколько этот человек будет честен сам. А любой аппарат, в конце концов, можно и подкрутить малек… А! Во! Кажись, нашел! – Певзнер выдернул из очередной папки распечатку и бегло пробежал глазами. – Калугина Элла… Твоя?..

– Она самая.

– Та-ак… Посмотрим, что тут у нас… Андрюх, советовал бы обратить внимание на абонента 909-334-43-86. Он же – Виктор Галка, это фамилиё такое, с которым вышеупомянутая Элла в течение последней недели созванивалась по нескольку на дню раз. Держи и не забудь официально расписаться в получении. – Вслед за распечаткой Певзнер протянул Андрею здоровенный прошитый и пронумерованный гроссбух. – А то привык, понимаешь, всё «леваком» цыганить. А у меня, между прочим, отчетность. И, между прочим, столь же строгая, как и секретность.

– Ладно, хватит бухтеть. – Мешечко закинул ногу на ногу и начал заполнять графы в журнале. – Слушай, а чем это у вас диван воняет? Вы что тут трахаетесь, что ли?

– Я тебе, дураку, только что объяснил – строгая секретность! В этой комнате даже ты, со своей сверхформой допуска, теоретически находиться не можешь. А уж тем более какие-то там прапорщицы.

Певзнер оставался невозмутим, хотя в данном случае Андрей угодил в точку: это действительно был тот самый служебный диван, на котором в часы совместных ночных дежурств Геша периодически любил контролера ПТП Зоеньку Шаркову.

– А разве я произнес слово «прапорщицы»?

– Всё, хорош! Не грызи мне мозг. Заполнил? Давай сюда.

Мешечко возвратил хозяину его талмуд и, немного помявшись, попросил:

– Генка, у меня к тебе последняя огромная просьба. Деликатного, скажем так, характера.

– Шо, опять «левак»?! Андрюша, а может, ты просто живешь в наивном заблуждении, что наша служба заточена на работу исключительно с твоим подразделением?

– Геныч, это нужно лично мне. Лично, понимаешь?

– Понимаю. «Это не нужно всем, это нужно одному», – больше по привычке проворчал Певзнер. Потому как настроение Мешка уловил и понял: тема для Андрея действительно личная и важная. Иначе… Иначе бы тот и просил иначе. Наглее и циничнее. – Диктуй номер, вымогатель!

Мешечко по памяти продиктовал десять цифр.

– МТС. Что хужее. Имя?.. Э-э, ты чего там, оглох? Как абонента зовут, я тебя спрашиваю?

– Абонента зовут Валерия Леонидовна Мешечко, – стараясь не встречаться глазами с приятелем, с усилием выдавил Андрей.

Певзнер без всякого выражения посмотрел на него. После чего молча и демонстративно порвал листок, на котором записывал номер, пополам. А затем – еще раз пополам.

– Андрей! Если бы я знал тебя за мальчика, то отказал бы тебе как мальчику. Или нагрелся бы на заказе. Или обманул. Но ты – не мальчик, и я не хочу его в тебе видеть…

– Генка, я… – Мешок запнулся и посмотрел на приятеля глазами побитой собаки.

– Что я? Головка от кия!.. Андрей, давай заниматься делом. И никогда не говори никому из наших, что ты так переживаешь из-за юбки. Серьезные и приличные люди просто не поймут. Но самое страшное: кто-нибудь примет тебя за клоуна! А в клоуна, даже из копаного «вальтера», стрелять скучно… Тьфу! Позорище!

Распсиховавшись, Певзнер полез за новой сигаретой, краем глаза заметив, как напряглось, сделавшись непроницаемым, лицо Андрея.

– Спасибо тебе, дружище… Извини… И в самом деле – херню спорол! – глухо проговорил Мешок и потерянно поплелся на выход.

– Андрей!

– Что?

– Говорю тебе как человек холостой, но, тем не менее, через которого по службе много подобного дерьма прошло. Мой тебе совет: следить за женой всегда либо поздно, либо зря…

Колпино,

20 августа 2009 года,

четверг, 19:38 мск

Путь, в конечном итоге приведший Ильдара Джамалова в подразделение «гоблинов», был причудлив как узоры вышивок мастеровых города Шеки[32] – родины его предков по отцовской линии.

Кандидат исторических наук, этнический азербайджанец, но при этом ленинградец-петербуржец во втором поколении, Джамалов-старший половину своей жизни отдал Российскому этнографическому музею, где служил хранителем коллекции культуры народов Кавказа и Крыма. После трех «неудачных» попыток, когда на свет рождались девочки, в сорокадвухлетнем возрасте он предпринял последнюю, решающую, – и боги вознаградили его за усердие. Отныне именно на Ильдара отец возложил все свои надежды. Которым, увы, не суждено было сбыться. Не получилось из Ильдара ученого – продолжателя отцовского дела. Хотя все предпосылки тому изначально имелись. Достаточно сказать, что в школе тот учился легко и непринужденно, не прикладая к тому особых, звероподобных усилий. В результате с золотой медалью и безо всякого блата (ну разве что совсем чуть-чуть!) Ильдар поступил на один из самых престижных и элитарных факультетов СПбГУ – на восточный, где стал учиться на кафедре тюркской филологии.

Успехи сына воодушевляли Джамалова-старшего, ложась бальзамом на сердце музейного работника – пожилого человека, глубоко шокированного установившейся рыночно-демократической действительностью. Счастье его было огромным, а вот сыну, вступившему в почти взрослую жизнь, напротив, хотелось исключительно маленьких радостей. И, желательно, побольше. Клубы, девушки, гаджеты, шмотки – всё это требовало расходов, а в плане финансирования запросов сына-студента отец отличался изрядным аскетизмом. Да и откуда было им взяться, финансам, если зарплата кандидата наук едва дотягивала до двадцати пяти тысяч, половину из которых Джамалов-старший традиционно тратил на книги? И тогда Ильдар начал подрабатывать переводами в фирме друзей отца. И вскоре преуспел в этом деле настолько, что с некоторых пор уже он сам стал отстегивать изрядную сумму в общий семейный бюджет. А остаток от изрядного он взялся тратить на те самые клубы и девушек. Умудрившись преуспевать и в этом направлении – правда, с ущербом для образовательного процесса. Поэтому неудивительно, что впоследствии всё случилось в строгом соответствии с классической литературой: «…А вынести этого противоречия во взглядах Михаил Самуэлевич не мог, потому что имел вспыльчивый характер. И поэтому он…»[33]

Несколько лет кряду Джамалов-старший был необычайно горд тем, что «его надежа и опора» Ильдарчик успевает трудиться на двух фронтах. Горд вплоть до того черного дня, когда ему позвонил замдекана востфака и с прискорбием сообщил, что по итогам последней сессии Ильдар попал в списки подлежащих отчислению за академическую неуспеваемость. Конечно, при желании можно было нажать на определенные рычаги, задействовать старые связи, наконец, занести куда надо в конвертике, однако Джамалов-старший, с восточной горячностью и горделивой решимостью не самурая, но горца, категорически отверг такой вариант.

– Арабская пословица: «Умный поймет если подмигнуть, а дурак – если толкнуть», – с горечью произнес тогда Джамалов-старший и отвесил сыну тяжелую затрещину.

– «Странствующий глупец лучше сидящего на одном месте мудреца» – монгольская пословица, – в тон ответил Ильдар и был вознагражден повторной отеческой оплеухой.

Древние монголы, что и говорить, народ мудрый. Вот только в ближайшей перспективе перед Ильдаром реально замаячило двухгодичное странствие – в вооруженные силы РФ. Путешествовать туда молодому человеку с ярко выраженной кавказской внешностью, да еще и с замашками интеллектуала, представлялось делом хлопотным и ничего хорошего не сулящим. Выход оставался только один – устроиться на службу в милицию. Как в меньшее из двух зол.

Через два месяца, пройдя все положенные в таких случаях проверки, Джамалов уже готов был приступить к службе в батальоне ППС Колпинского РУВД. Как вдруг на глаза ему случайно попалось объявление о наборе сотрудников в оперативно-поисковое управление. И хотя Ильдар слабо представлял себе характер деятельности этой милицейской структуры, он безо всяких колебаний отнес документы туда. Причина была проста: в ОПУ вновь поступающим на службу сотрудникам автоматически присваивали офицерские звания. Даже при отсутствии высшего образования.

Так Ильдар попал в «опушку». Поначалу судьба вновь благоволила ему – Джамалова поставили не на линии («грязь месить, объект водить»), а сразу засунули в подразделение аналитики (что немудрено, с его-то интеллигентским бэком!). В таких, по милицейским меркам почти тепличных, условиях он благополучно прослужил без малого пять лет, успев за это время дорасти до старшего лейтенанта, а также до счастливого мужа и отца двух очаровательных близняшек. Избранницей Джамалова стала секретчица отдела Светлана, очарованная галантными манерами «прелесть какого симпатичного азера». Авторство последнего термина принадлежало женщинам из «опушной» канцелярии.

И тут – пришла беда откуда не ждали. После очередного московского теракта великие милицейские умы крепко задумались, да и разродились новой концептуальной идеей. А именно: в целях усиления борьбы с терроризмом в рамках оперативно-поисковых управлений они задумали создать по всей стране специализированные «кавказские группы». Откатать рабочую модель взялись на питерской площадке. Видимо исходя из тех соображений, что все революционные идеи традиционно зачинались в городе на Неве.

Сотрудников в спецгруппу набирали из числа лиц южной внешности. А поскольку таковых в штате питерского ОПУ было совсем немного, не избежал подобной участи и Джамалов, причем с учетом выслуги его сразу поставили на должность бригадира. На обучение ушел ровно месяц, после чего новообращенных «кавказцев», благословив, выпустили на улицы города с целью «отрабатывания» контингента рыночных торговцев и криминальных группировок, состоящих из выходцев с Кавказа.

Возможно, в теории идея была не так уж плоха. Вот только на практике всё сложилось, мягко говоря, не как в теории: едва начавшись, деятельность «кавказской группы» оказалась фактически парализована. Причем их же коллегами. Филеров-кавказцев принялись регулярно тормозить на улицах и в метро все прочие питерские милиционеры с целью проверки документов. Затем в органы внутренних дел стали обращаться бдительные граждане – они принимали кавказцев-шпиков, сидящих в машинах и сосредоточенно наблюдавших за чьими-то окнами, за террористов-смертников. Соответственно, группы быстрого реагирования ОВО вынуждены были срываться на вызовы. Где возникала одна и та же конфликтная ситуация: овошники подходили к машине со стандартным требованием предъявить документы, а в ответ слышали из приоткрытого окна фразу с кавказским акцентом: «Свои, брат!» После чего им предъявлялся спецталон, подписанный самим начальником Главка. Однако милиционеры отказывались верить своим глазам: «Ах ты… еще и непроверяйку купил?!» И – понеслось! Нередко дело заканчивалось банальным мордобитием. В ходе которого потери несли и та, и другая стороны. (К слову, Ильдару в одной из таких стычек сломали нос.)

Дошло до того, что один из заместителей начальника ОПУ был вынужден методично объезжать районные отделы милиции с папкой личных дел подшефных «черкесов» под мышкой, убеждая тамошних сотрудников не мешать работе его подчиненных. Официально личные дела филеров показывать никому нельзя, но, к сожалению, другого способа доказать, что члены «кавказской группы» – «не верблюды», не существовало. Однако коллеги-милиционеры «на земле» всё равно упорно отказывались верить своим глазам и предъявленным документам.

Словом, идея-гора родила воплощение-мышь. В конечном итоге эксперимент был признан не состоявшимся и «кавказскую группу» расформировали, вернув ее сотрудников в родные отделы. Вот только сладкое аналитическое место Джамалова к тому времени было уже занято, а дополнительных штатных единиц в отделе в обозримом будущем не предвиделось.

Так Ильдар оказался в подвешенном состоянии: на линии его не брали, а во вспомогательных подразделениях некомплекта не наблюдалось. Ситуация складывалась из ряда вон: оснований уволить Джамалова не было, а перевод негласного милицейского сотрудника в гласные службы запрещался ведомственными инструкциями.

В общей сложности «цветком в проруби» Ильдар проболтался около трех месяцев, после чего руководство ОПУ, прознав о формировании в Главке новой спецслужбы, с немалым облегчением поспешно делегировало его в «гоблины». При этом мнением Джамалова, естественно, никто и не думал интересоваться.

Так странствующий глупец продолжил свои странствия…

…Ильдар, мучительно размышляя, стоял перед распахнутыми дверцами гардеробной, пытаясь организовать подобие сборов. Получалось плохо, поскольку шныряющие под ногами и дурашливо визжащие дочки – дошколята-близняшки Лейла и Маша – не оставляли ему ни малейшего шанса на вдумчивость. А подумать следовало, так как в гардеробе Джамалова имелось не так много вещей, которые органично смотрелись бы на заезжем торговце хурмой и мандаринами. А именно таким родом деятельности занимались азербайджанцы, в комнату которых с завтрашнего утра он должен был временно вселиться.

– Папа, а ты в командировку едешь? – в бессчетный за вечер раз спросила маленькая Лейла.

– Да. В командировку. Я ведь тебе уже говорил.

– Значит, ты командир?

– Почти.

– А другие командиры с тобой едут?

– Обязательно.

– Папа, а я кушать хочу! – это уже подала голос Маша.

– Я тоже хочу! – немедленно поддержала сестру Лейла.

– Света! Свет! – зычно заголосил Ильдар. – Мы есть хотим!

– Очень-преочень! – завопили дети.

В комнату на зов заглянула Светлана Джамалова – миниатюрная пухленькая блондинка, от которой дочки – девочки с ярко выраженными восточными чертами лица – унаследовали исконно славянский соломенный цвет волос. Весьма необычное, надо признать, сочетание.

– Потерпите, братцы-кролики! Вот сейчас приедет тетя Люся, и будем садиться за стол.

– Мы не братцы. Мы сестрицы, – деловито уточнила Лейла, а Ильдар картинно схватился за голову:

– Что, опять тетя Люся? Вай ме! Она же была у нас два дня назад?!

– И что такого? Я что, не могу пригласить на ужин лучшую подругу?

– Хорошо. Можешь. Пригласить… Но если она снова будет трындеть про то, как Петя закодировался и стал другим человеком, а пока не кодировался – он был тоже человеком, но не другим, я спущу ее в мусоропровод! Вот честное слово!

– Ну знаешь! – возмутилась Света, и в этот момент раздался звонок в дверь.

– Тетя Люся приехала! – истошно завопили дети и наперегонки бросились в прихожую. Лейла выскочила первой, а вот немного замешкавшуюся Машку Ильдар успел шутливо перехватить. Та, как водится, принялась всячески брыкаться.

Через полминуты из прихожей донесся захлебывающийся звонкий голосок Лейлы, спешно выкладывающей последние новости:

– Тетя Люся! А папа завтра едет в командировку!

– Да ты что?! Не может быть! А куда? – послышалось в ответ всегда раздражающее Ильдара неприятное сюсюканье.

– В Москву!

– Надо же! – Люся понизила голос и, заинтригованная, поинтересовалась у Светланы. – А чегой-то твой вдруг собрался? Раньше вроде бы никогда не ездил?

– Не знаю. Говорит, какое-то срочное задание.

– Ну-ну… Свет, извини, но я к вам с ночевкой. – Услышав про такие новости, Ильдар в своей комнате бессильно выругался. – Из вашей тьмутаракани ехать обратно к себе на Ваську я сегодня просто не в состоянии.

– О чем разговор? Конечно!

– Вот и славно. Ой, забыла совсем! Держи, Лейлочка, конфетку. А где Маша?

– Я здесь!!!! – Вырвавшаяся из отцовских рук Машка пулей вылетела в прихожую: за конфету она могла сделать если не всё, то очень многое. Заполучив оную, Маша мгновенно пихнула конфету за щеку и вместо спасибо доверительно и как-то очень по-женски наябедничала: – Тетя Люся, а папа сказал: если ты опять будешь трындеть про дядю Петю, он спустит тебя в мусоропровод! – После чего добавила, теперь уже абсолютно по-мужски: – Так что ты того, тетя Люся, следи за рынком!

«За базаром!» – автоматически поправил Ильдар.

Которому после таких вот бесхитростных детских откровений сделалось и смешно, и неловко одновременно.

Бад-Хомбург,

пригород Франкфурта,

Германия,

21 августа 2009 года,

пятница, 15:12 мск

Бежавшая впереди всех Ленка затеяла свою любимую игру в павлина Мора. Кто такой был этот павлин, Катя не знала, но смысл игры заключался в том, что, смешно растопыривая руки по бокам, Ленка, а за нею и Максимка кричали: «Я – павлин Мор» и, курлыкая, прыгали по кочкам. То ли потому, что эта игра была из той «прошлой» жизни, то ли просто удивительно хорош был догорающий день, но Катерине показалось, что никакой болезни нет, и Ленка здорова. Она тоже расставила руки и побежала вдогонку за дочкой. Глядя на них, в игру включился и Борис, а перед четырьмя курлыкающими павлинами зло было явно бессильно.

Потом они катались на лодке, и сказка продолжалась.

– Куда плыть, капитаны? – весело спрашивал у детей сидящий на веслах муж.

– Вперед, к тому зеленому острову! – слаженно командовали брат с сестрой.

Зеленый остров оказался всего-навсего гигантскими зарослями, в которых они едва не запутались, но и это не могло испортить впечатления от волшебной прогулки. Когда лодка уткнулась в берег, дети выглядели веселыми и радостными, и Катерина была счастлива.

Но сказка закончилась так же внезапно, как и началась. Ленка неожиданно погрустнела. «Устала, ножки болят, не могу идти», – капризно отвечала она на расспросы встревоженной матери. Настроение у Катерины тут же упало, и она с ужасом подумала о том, что такая внезапная усталость служит симптомом лейкоза. Ни о чем другом Катя теперь и думать не могла. События последнего месяца фрагментами оживали в ее голове, не складываясь в реальную картинку. Единственной реальностью оставалась Ленка, которую муж сейчас нес на руках. И Катерине казалось, что она была готова буквально на всё, лишь бы спасти дочь…

…От ужина дочка отказалась и уснула сразу же, как только ее голова коснулась подушки. В знак солидарности с больной сестрой пораньше сегодня улегся и Максим. Расстроенная Катя погасила в их комнате свет и вернулась к мужу.

– Спит?

– Спит, – кивнула Катерина и устало потянулась за сигаретами.

– Да погоди ты психовать! Может, она устала только потому, что набегалась за день?

– Может, и так, а может, и по-другому, – голос Кати звучал отрешенно, бесстрастно. – Неужели ты не понимаешь, что…

– Стоп! – резко осадил ее Борис. – Прежде всего, я предлагаю тебе успокоиться и трезво взглянуть на ситуацию!.. Успокоилась? Отлично. А теперь скажи, что ты решила?

– Что я могу решать, когда от меня ничего не зависит? Всё идет как идет.

– Но ты же сама читала в Интернете, что детские лейкозы лучше всего лечат в Германии. Вот и доктор Шварцкопф… или как его там… говорит…

– Борис! Шестьдесят пять тысяч евро! И это только за саму операцию! А сколько времени уйдет на восстановительный курс, не берется сказать никто!

– Значит, сначала будет шестьдесят пять. И сколько потребуется – потом.

– Примерно шестьдесят пять стоит наша питерская квартира. А где мы возьмем остальное?

– Достанем. Заработаем. Вернее, я достану и заработаю.

– Как?

– Руками. Если получится, то и головой.

Смутная тревога плеснулась в глазах Катерины.

– Борис, в последнее время меня не покидает чувство страха.

– За Ленку? Ну, разумеется.

– Не только за Ленку. Но еще и за нашу семью. Персонально за тебя.

– В таком разе я предлагаю разделить ответственность, – не слишком весело усмехнулся Бугаец. – Ты будешь бояться за семью. А персонально за себя я буду бояться самостоятельно. Договорились?

– По-твоему, это смешно? – печально покачала головой Катя.

– По-моему, это разумно. Ну, так что ты решила?

Катерина молчала. О том, что пересадка костного мозга является «последней надеждой» для больных с тяжелыми формами рака крови, она знала. Но до тех пор, пока у нее оставалась пусть крохотная надежда на то, что диагноз в последний момент может подвергнуться корректировке, она и слышать не хотела о трансплантации.

– Давай не будем торопить события? – наконец выдавила она. – В конце концов, диагноз окончательно еще не поставлен.

– Мне кажется, ты просто всеми силами оттягиваешь час принятия решения, – пожал плечами Борис. – Хотя в глубине души, сама для себя, давно всё решила.

И в этот момент у Бугайца зазвонил телефон.

– Рад тебя слышать, чертяка!.. Что? Нет, не разбудил, здесь же время на минус два от вашего. Что? Ну да, от нашего… Ленка? – Бугаец покосился на жену. – Нормально Ленка… Нет-нет, даже немного получше… Вот и я говорю… Серый, погодь секундочку, я только на балкон выйду. А то здесь, в номере, прием хреновый… Во-во. А еще говорят: заграница, высокие технологии… Я сейчас!

Борис торопливо вышел на балкон и плотно прикрыл за собой дверь…

* * *

– …От этого твоего Харлама слышно чего? Работа будет?

– Вроде как. Но недельки через две-три, не раньше.

– Фигово. Бабки край как нужны.

– Извини, дружище, то мой косяк. С негром с этим. Думал, играючись, в ресторан зайти. Вот и зашел – супу выпил.

– А с Сидором что?

– Не переживай, там всё по-людски. Аванс жене его отписал, так что не под забором закопали. Опять же семья какое-то время без щей не останется. Правда, катер национализировали. С-суки!

– Теперь какой-нибудь полкан ментовский рассекать станет.

– Ну, это к гадалке не ходи.

– А пока Харлам телится, какой другой халтуры часом не предвидится?

– Да общался я тут давеча с нашей доброй милицейской феей.

– И что?

– В принципе, есть одна темка. Вот только мутная и не шибко дорогая.

– Не шибко – это как?

– Штук 15–20, думаю, стрясти можно.

– В моем положении – всё хлеб. А муть в чем?

– Человек почти Божий и полностью не при делах. Вся вина лишь в том, что другому человеку мешает. Короче, с души воротит от энтой драмы.

– И что ты ответил?

– Сказал, сначала с тобой перетру.

– Считай, что перетер. Я вписываюсь!

– А подумать?

– На досуге. Когда черта по времени?

– Дня три-четыре.

– Я вписываюсь. У нас сегодня что? Пятница? Тогда в воскресенье утром мы с Максом возвращаемся. Встретишь, если будет возможность?

– Не вопрос… А сына на хрена с собой тащишь?

– К теще отвезу. Катьке здесь с мало́й и без того забот хватает.

– Тоже верно. Слышь, Бугай, я, конечно, доброй фее всё передам, вот только… Короче, эту тему ты уж тогда самостоятельно, ладно? Опять же гонорар дербанить не придется.

– Это с твоей стороны типа благотворительность или?

– Или. Я ж тебе говорю: с души воротит. Я лучше потом, на харламовском заказе оттопчусь.

– Ну, дело твое… Никак потихонечку сентиментальным становишься?

– Ага. Становлюсь.

– И давно за собой наблюдаешь?

– Недавно. С того самого дня, как вечерком в парке прогулялся. С Сидором… Всё, дружище. Послезавтра я вас жду. Катюшу поцелуй. И Ленку, конечно…

Глава шестая

Последний день Ивана Демидовича

Санкт-Петербург,

23 августа 2009 года,

воскресенье, 12:06 мск

Костя Маркелов вот уже несколько минут стоял перед вертикалью дверных звонков. Один из них, тот который второй снизу, со щербинкой скола по окружности, он когда-то устанавливал своими руками. Давно это было. Еще в те времена, когда Костя и представить себе не мог, что станет сначала провизором, а потом и зэком с очень нехорошей статьей. Бывший провизор, бывший зэк. А теперь, похоже, имеются все шансы стать бывшим жильцом. Бывшим в квартире, в которой он родился и вырос.

«Ни хрена! – скрипнул оставшимися зубами Маркелов. – Эти твари мне за всё заплатят. Причем с процентами. По самой запредельной банковской ставке». – И с силой втопил кнопку звонка.

– Чего надо? – лениво поинтересовался открывший дверь Ильдар. С трехдневной щетиной, в застиранной и растянутой майке, в рваных трениках и в тапках на босу ногу, в интерьерах убитой коммуналки он смотрелся весьма органично.

– Здороваться надо, – не скрывая презрения, сплюнул Маркелов. Ему было неприятно сознавать, что в их квартире появились какие-то «черные». – Ты кто?

– Живу здесь.

– Я тоже. Живу. Здесь. Калугины дома?

– У них другой звонок. Вот этот.

– Я знаю, какой у них звонок. Я спросил: кто-нибудь из них дома?

– Младшая вроде.

– А мне младшая и нужна.

Бесцеремонно отодвинув Джамалова в сторону, Костя шагнул в полутемный коридор коммунальной квартиры, уверенно ориентируясь, дошел до комнаты Калугиных и, не стучась, толкнул дверь. Изображая полнейшее равнодушие, Ильдар неспеша добрел до своей конуры. Здесь, тщательно закрывшись, он пулей метнулся к давно подготовленному к работе микрофонному усилителю и запустил его одновременно с диктофоном. После чего подставил к общей с Калугиными стене табуретку, уселся на нее и надел на голову гигантские профессиональные наушники. Наконец-то началась настоящая работа. Работа, которой Джамалову пришлось ждать почти два с половиной дня…

…Элла сидела в кресле, закинув ногу на ногу. Странное дело, но она почему-то не ощущала ни малейшего страха перед неприятным визитером из прошлого. Напротив, в данный момент она с плохо скрываемой усмешкой смотрела на Маркелова, который, поставив сумку на прогибающийся под ногами паркет, переминался у порога. Костя долго готовился к их первой после нескольких лет отсидки встрече, но теперь, оказавшись с Эллой один на один, вдруг растерялся и тут же забыл загодя заученный, «нагнетающий жути» текст.

– …А вы изменились, Константин Валерьевич. Не могу сказать, что возмужали, но заматерели точно. Вот только вам не мешало бы записаться на прием к стоматологу. Хотите, я могу вам подсказать адресок? Там неплохо делают металлокерамику. И берут не очень дорого.

Маркелов побледнел от ярости и невольно сжал сбитые кулаки:

– Тварь! Ты всегда была тварью и сдохнешь тварью!

– Але, гараж! За базаром следим, да? Ты кого из себя возомнил, сосед? Еще раз хрюкнешь – и выкатишься отсюда к чертовой мамочке.

– Я не хрюкаю, а говорю. Хрюкают животные. Наподобие тебя.

Былая усмешка слетела с красивого лица Эллы, как если бы ее и не было вовсе.

– А ну, пошел вон отсюда, пидорушка. Надеюсь, тебя хорошенько отымели на зоне? А? Тебе понравилось?

– Я дал вам время собрать деньги. Денег я не вижу. Я приду завтра вечером. И если я снова не увижу денег…

– И что тогда будет? Отравишь нас всех? А, провизор? А хочешь… – Элла начала медленно приподнимать юбку, обнажая стройные загорелые ноги. – Хочешь, я снова расплачусь натурой? Как в старые добрые времена? Или у тебя на женщин больше не стоит?

Теряя контроль над собой, Маркелов в два прыжка подскочил к девушке и судорожно схватил ее за горло.

– Если завтра не будет денег, я кончу вас обеих. И тебя, и твою мамашу. Тебя – с превеликим удовольствием. Ее – только лишь за то, что она выносила и породила такую змею, как ты! Поняла меня, гнида?

– По-ня-ла! – прошипела Элла. Вот теперь ей стало по-настоящему страшно.

– И не вздумай сбежать. Спалю квартиру, подадитесь в бомжи. Ясно?

– Яс-с-сно.

Костя ослабил хватку. Некоторое время он еще понаслаждался ужасом, читаемым в глазах девушки, после чего выпустил Эллу и тщательно вытер руки о скатерть. Демонстрируя тем самым, что невольно вынужден был прикоснуться к чему-то очень брезгливо-неприятному.

– В милицию обращаться не советую. В противном случае я всё расскажу про деньги. И учти, теперь у меня отыскались свидетели! Так что на этот раз уйти в несознанку не получится. Всё. До завтра… Милая…

Маркелов поднял с пола свою сумку и вышел из комнаты, хлопнув дверью так, что с люстры посыпалась застарелая сальная «пыль веков». Элла, вскочив, бросилась закрывать дверь на замок. Ее колотило в истерике – она никак не предполагала, что со всеми затюканным соседом, с ботаником и пай-мальчиком, за эти годы произойдет столь радикальная трансформация. На ее глазах щенок переродился даже не в волчонка – в самую натуральную волчину…

…Вслед за хлопком закрывающейся двери раздался настойчивый и властный стук в комнату Ильдара. Разбирать подслушивающее устройство не было времени: сбросив наушники, Джамалов сорвал с кровати одеяло и надежно накрыл им всю достаточно громоздкую шпионскую конструкцию. Диктофон продолжал работать.

– Это моя жилплощадь. Убирайся отсюда, – рявкнул Маркелов, едва только Ильдар приоткрыл дверь.

– Э-э, брат, я здесь живу… Через агентство снимаю, всё по закону, да. Хочешь, могу бумаги показать, да?

– Мне насрать на твои бумаги. Даю три дня – чтобы комната была свободна.

– Слюшай, э-э, через агентство снимали, мамой клянусь!

– Твои проблемы. Я сказал, три дня на сборы.

Маркелов развернулся и загрохотал на выход, сшибая по пути выставленную в коридоре коммунальную утварь. «Однако! – удивленно повел своей кустистой восточной бровью Джамалов. – А говорили, что хлюпик заявится, тля аптекарская. И вот – подишь ты! Однако!»

Но в целом Ильдар был немало обрадован появлением объекта, так как ему порядком поднадоело бездеятельное существование в этом клоповнике. Да и с актерским даром имелись серьезные проблемы. Тяжелее всего было даже не изображать перед соседями рыночного торговца, всеми презираемыми «чурку нерусского» – как раз в этой роли за годы милицейской службы он выступал неоднократно. Но вот ежедневные телефонные разговоры со Светланой, в ходе которых приходилось старательно поддерживать легенду командированного и создавать эффект присутствия в столице, давались Джамалову с огромным трудом. Будучи сама милиционершей, супруга любую фальшь в интонации чуяла на раз-два. К тому же, несмотря на достаточно солидный семейный стаж и наличие двоих детей, Светка до сих пор отличалась повышенной мнительностью и ревнивостью.

Ну да, бог даст, завтра вечером всё это, наконец, закончится, и, возможно, уже следующую ночь он проведет в своей постели. А что? Возвращение из командировки последним ночным самолетом – почему бы и нет, собственно? Если только не…

«Тьфу-тьфу! Если придется… то как сложится!»

* * *

Полуденный воскресный визит Маркелова на историческую родину, естественно, скомкал домашние планы личного состава «гоблинов». Сразу после краткого телефонного отчета Ильдара Мешечко объявил общий тревожный сбор, и к трем часам дня в конспиративную квартиру на Фонтанке подтянулись все те, кого дежурившему по конторе Шевченко удалось отловить в городе.

«Мозговой штурм» проводили в оперской, традиционно сдвинув несколько столов к центру комнаты и рассевшись кружком. По причине выходного дня была допущена небольшая вольность, и сейчас на столе, помимо привезенного Джамаловым диктофона, стояла початая бутылка коньяка и высилась невысокая горка шоколадных конфет. Записи Ильдара крутили уже третий раз кряду, пытаясь уловить малейшие нюансы семантики Маркелова.

«– …Слюшай, э-э, через агентство снимали, мамой клянусь!

– Твои проблемы. Я сказал, три дня на сборы…»

– А чего это в самом конце вдруг звук такой глухой пошел? – забеспокоился за свою матчасть Виталий. – Надо бы машинку проверить.

– Слишком быстро всё случилось, времени не было разбирать, и я всё это дело с ходу одеялом замаскировал, – объяснил Джамалов. – Так что с машинкой всё в порядке. И вообще – техника на грани фантастики.

– Да если б мне чуть пораньше сказали, я бы такую машинку сделал. Любо-дорого! А это так, фигня. Уровень кружка «Умелые руки».

– Э-э, не скажи! Когда у человека золотые руки, неважно из какого места они растут.

– Мужчины! А вы обратили внимание на то, как уверенно при разговоре держалась Элла? – озабоченно спросила Прилепина. – По сути, по-настоящему она испугалась лишь однажды – когда Маркелов, судя по всему, набросился на нее.

– А уж я-то как испугался! Подумал: ну как он сейчас пришьет эту девку? Было бы о чем потом доложить начальнику Главка! Товарищ генерал, ваше приказание выполнено: свидетельница надежно упрятана. В деревянный ящик.

– Она практически не боялась соседа, из чего следует, что у нее на руках есть какой-то козырь. По крайней мере вашей визиткой, Андрей Иванович, она так и не воспользовалась. – продолжила гнуть свою линию Ольга.

– М-да. Похоже, тут не просто козырь, а целый козырный валет. И, возможно, тот самый, к которому она побежала сразу после встречи с Маркеловым. Так, Ильдар?

– За валета я ничего не знаю. После явления соседа Элла никому не звонила. Но выскочила из дому как ошпаренная лань минут через десять после его ухода.

Мешечко обернулся к сидящей за компьютером Северовой:

– Наташ, у тебя есть что сказать по Виктору Галке?

– Восемьдесят четвертого года рождения. Приезжий, из Коми. Два года назад получил лицензию охранника, – коротко ответила та, продолжая сосредоточенно листать базы.

– Раз получил лицензию, значит, не судим, – заметил Шевченко.

– Логично. А где именно работает?

– Сейчас гляну… Так… Охранное предприятие «Северный полюс».

– Лично мне это название ничего не говорит. Виталь, а тебе?

– Мне тоже.

– Сейчас этих контор в городе расплодилось как грязи, – скривился Женя. – Три человека плюс одна резиновая палка – и вот уже готовое охранное предприятие… Слушай, Наташ, вот ты сказала, что он приезжий. А разве у нас дают лицензии охранникам без местной прописки?

– А у него есть прописка. Галка прописался как раз незадолго до получения лицензии… Мать моя женщина! Народ, а знаете где он прописан? В комнате Калугиных!

– Оп-па!!

– И что сие может значить? – вслух задумался Виталий.

– Всё что угодно. Например – любовь, – с ходу предложила Наташа.

– Как-то слишком общо. Любовь, она ведь разная бывает: неземная, по расчету, для секса…

– С расчетом на секс, – подхватил Тарас.

– Товарищи, ну что такое пятьдесят граммов два раза? – объявил Джамалов, заглядывая в пустой стаканчик. – Обсуждаем тут – всё одно разжевать не можем. Давайте я сбегаю, что ли?

Мешечко посмотрел на него взглядом строгого учителя.

– А ты сейчас и так побежишь. В свою новую комнату. Не зря же мы за нее платим такие деньжищи твоим землякам.

– А потому что торговаться не умеете! С такой убитой ванной и не работающей смывалкой в сортире это они еще должны мне приплачивать.

– Тебе? – усмехнулся Вучетич.

– Ну, нам. Какая разница?

– Разница есть. Ты, брат, не путай свою шерсть с государственной!

– А ну – ша! – Мешечко решительно прервал словесную пикировку коллег, хорошо зная, что она, только дай волю, может продолжаться бесконечно. – У нас не так много времени, поэтому давайте хотя бы сегодня обойдемся без этих ваших смехуечков. Виталя, ты выдал нашему рыночному торговцу витаминами брелок КТС?

– Так точно.

– Ильдар, очень тебя прошу! Завтра – никакой самодеятельности. Как только в комнате Калугиных начнется какая-то нездоровая движуха, сразу дави на кнопку. В одиночку на рожон не лезь.

– Ага, а пока вы доедете, он ее успеет придушить, откачать и обратно придушить. И так несколько раз.

– Всё, Ильдар! Не обсуждается. Теперь по дислокации: завтра, с пяти вечера во дворе будет организован пост наблюдения, он же летучий отряд экстренной помощи. Смены по часу. Первая пара – Вучетич и Крутов. Легенда… Ну, скажем, «встреча друзей и распитие пива на лавочке».

– Э-э… Андрей, помнишь я тебе говорил? – замялся Женя.

– Извини, совсем из головы вылетело. – Мешечко умолк, собираясь с мыслями. Скривился досадливо. – Блин, не вовремя это всё, конечно. Но раз уж обещал… Хорошо еще, что на ближайшую неделю мы лишились общества господина Гурцелая. Иначе завтра пасти его было бы просто некому. Разве что шефа с Натальей на передовую выставлять.

– А что стряслось с нашим рейдером из солнечной Грузии? Неужели откопали для него новую статью?

– Увы. Гурцелая всего лишь ложится в клинику. На плановую пластическую операцию.

– По увеличению члена? – предположил Тарас.

– Понятия не имею. Но в этой частной клинике имеется своя, очень серьезная охрана. Так что одним головняком временно меньше. Ладно, не будем отвлекаться. Итак: поскольку у Жеки завтра отгул, первая пара – Вучетич и Шевченко.

– Любо! Как же я люблю такую легенду!

– Сразу предупреждаю: пиво должно быть безалкогольным.

– Ну, елы-палы!

– Вторая смена – Мешечко и… Прилепина. Легенда… «Влюбленная парочка». – Северова недовольно фыркнула и еще сильнее застучала по клавиатуре. – И, наконец, если понадобится, третья смена – Лоскутков и Олег Семенович. Далее, в случае необходимости, пары будем тасовать на месте.

– А для молодого с замполичем какая легенда? – напомнил Вучетич.

– Влюбленная парочка гомосексуалистов, – с ходу предложил Шевченко.

Народ зашелся в припадке гомерического хохота. Разулыбалась даже Наташа, хотя внутри нее до сих пор клокотала обида – до появления в конторе Прилепиной легенду «влюбленная парочка» в паре с Мешком несколько раз работала она. И только Крутов единственный из всех остался серьезен.

– Андрей, мне кажется, третья пара получилась самая слабая. Причем, как ни странно, более слабое звено в ней именно Кульчицкий.

– Это из чего вдруг такие выводы?

– Достаточно вспомнить его лихое руководство на Фонтанке.

– А ведь Жека прав, – поддержал коллегу Вучетич. – Просто Олег Семенович не слишком фартовый человек во всем, что касается оперативной работы. А без фарту в нашем деле, сам понимаешь…

– Хорошо. Согласен. Тогда в этой смене вторым пойдет Сергеич. Нехай разомнет старые косточки.

В следующую секунду Шевченко снова сорвал аплодисменты и хохот зала, предложив рабочую легенду «Дедушка выгуливает внучка».

– И последнее! – отсмеявшись, сказал Мешок. – Завтра в обед я встречаюсь с Левшой.

– Это тот бывший сиделец, который привез Калугиным письмо от соседа?

– Он самый, – Андрей поднялся. – Исходя из этого не исключаю, что по результатам нашей с ним беседы в вечерний план могут быть внесены коррективы. Поэтому связь у всех участников завтрашнего банкета должна быть устойчивой, а не как всегда. А сейчас – всем спасибо, все свободны. Я к себе. Еще немного поработаю, раз уж все равно день испорчен. – Мешечко направился к двери, но, вспомнив, притормозил у порога. – Тарас, ты больше не говорил с Демидычем? Не знаешь, он принял какое-то решение?

– Еще нет. Думает… Хотя я бы на его месте вместо «буквы» взял деньги.

– Не желал бы тебе оказаться на его месте… Хорошо, пусть думает…

* * *

Остаток выходного дня, нежданно-негаданно превратившегося в рабочий, Мешечко посвятил камеральным работам. Решение окунуться в накопившиеся бумажные закрома, что греха таить, далось непросто. И всё же, собравшись с духом, Андрей выгреб из сейфа давно отложенные неотложные дела и занялся нудной канцелярщиной. А чтобы «нудное» не переросло в еще более гнетущее «тягомотное», часок спустя распечтал свой последний НЗ – бутылку коньяка, некогда презентованную Гешей Певзнером в благодарность за «своего человека» на ТО…

…Под коньячок дела пошли веселее. Так что Мешок даже и не заметил, как за окном на город постепенно снизошли сизые сумерки и в кабинете сделалось пасмурно настолько, что пришлось зажечь лампу. Впрочем, плохая видимость отчасти объяснялась и густым сигаретным дымом, плотно окутавшим комнату. Так же как и небезызвестная киногероиня – переводчица Варвара[34], Мешечко любил, когда работал: и хлопнуть, и пыхнуть. Чтобы чутка подразогнать смог, Андрей встал из-за стола, распахнул дверь, обеспечивая подобие тяги, и в этот момент услышал в темноте коридора чьи-то неспешные шаги.

– Эй, кто там шарится в потемках? Тарас, ты? Выйди из сумрака!

– Извините, Андрей Иванович, но это не Тарас. Это я, – послышался в ответ смущенный, немного скрипучий голос, и через пару секунд на пороге кабинета возник постоялец «гоблинов».

– А, Демидыч! Не спится? Заходи, чаю хочешь? Или кофе?

Мешок радушно указал в сторону подоконника, на котором светилась новизной и бережливой заботой импортная дорогая кофеварка – настоящий луч света в темном царстве замов.

– Нет, спасибо. Мне бы просто водички. Душновато сегодня.

– Возьми в холодильнике. Там, под столом у Олега Семеныча.

Филиппов достал бутылку минералки, с любезностью принял выданный Мешком чистый стакан и с наслаждением выпил.

– Уф-ф, хорошо… А вы что ж домой-то? Одиннадцатый час! Не дело это, совсем не дело! Запомните, Андрей Иванович: организм обязательно должен отдыхать, а мозг – расслабляться.

– Нервы, соответственно, разматываться, а печень – просушиваться? – насмешливо развил тему Андрей.

Иван Демидович посмотрел на него с легкой укоризной:

– А вы напрасно иронизируете. Между прочим, это очень большая проблема – русские люди исторически не умеют нормально распределять свои силы, не умеют отдыхать. А когда со временем усталость и стрессы накапливаются, не умеют правильно их снимать. Отсюда у наших более низкий, по сравнению с другими народностями, КПД.

– Я не знаю как там в других отраслях народного хозяйства – увы, не довелось. Но вот у нас, в милиции, относительно невысокий КПД связан исключительно с тотальным непрофессионализмом.

– Вы так считаете?

– Хуже! Я так думаю. Суеты и лишних движений у нас много, а вот с движениями полезными – вечно напряг. Потому и времени, и оперсостава постоянно не хватает. Потому и засиживаемся на работе до полуночи. Вот обрати внимание, Демидыч! – сам того не замечая, увлекшись темой, разгорячился Андрей. – У нас сейчас такое количество сотрудников милиции, что просто диву даешься, каким образом наши предшественники умудрялись качественно лучше справляться с преступностью до революции? В царское время, когда количество полицейских сил было существенно ниже?

– Да, но ведь, если взять хотя вас, «гоблинов»… Ой, ради бога, извините!

– Перестань, чего тут извиняться? – отмахнулся Мешок. – «Гоблины» мы и есть. Так вот это как раз то самое исключение, лишний раз подтверждающее правило. Посуди сам: мы, своим, мягко говоря, гомеопатическим составом, умудряемся худо-бедно удерживать под контролем около трех десятков отписанных нам клиентов – потенциальных потерпевших. Получается практически по два с половиной человека на душу.

– Так я именно об этом и хотел сказать! – попытался перехватить инициативу Иван Демидович. – На мой, пускай и сугубо дилетантский, взгляд ваше подразделение, оно действительно уникально!

– Эт-точно. Уникумов у нас – хоть жопой ешь.

– Да нет же! – загорячился теперь уже и Филиппов. – Поверьте, Андрей Иванович, мне… мне… – взволнованно и сбивчиво заговорил он, – мне на самом деле безумно приятно, что на закате дней мне все-таки довелось снова повстречать такое количество хороших, по-настоящему душевных людей.

Мешечко вытянул из пачки очередную сигарету и покачал головой:

– Демидыч, а ты не рановато ли про закаты заговорил?

– Знаете, у меня в последнее время появилось какое-то очень нехорошее предчувствие…

– Да насрать на него и розами засыпать! Выше нос, старик: должна же когда-то закончиться твоя черная полоса?

Филлипов печально улыбнулся:

– Боюсь, всё белое в своей жизни я уже выбрал. И сам того не заметил, когда это случилось… Но я не о том хотел сказать. Я хочу поблагодарить лично вас, Андрей Иванович. Поскольку именно вы, как мне кажется, в этой службе, в этом помещении являетесь своего рода цементирующей основой. Да-да! Позвольте мне закончить!.. Так вот: мало того что вы – хороший человек! Вы еще и, сами того не осознавая, притягиваете к себе – себе подобных. А это большая редкость в наши дни. Тем более в такой, извините, субстанции, как милиция. Поверьте, у меня есть возможность сравнивать. За годы скитания-бомжевания на моем пути встречалось огромное количество представителей вашей профессии. И большинство из них, поверьте, не вызывали никаких иных чувств, кроме, еще раз извините, омерзения.

– Ну, Демидыч! Ты меня почти в краску вогнал, ей-богу. – Андрей в данном случае не лукавил. Он и в самом деле смутился от неожиданной, а главное – от по-настоящему искренней похвалы. – Всё, кончай свои амбы-дифирамбы! Хорош!.. А насчет омерзения я тебе так скажу: негоже всех под одну гребенку равнять: ни в хорошую, ни в плохую сторону. Все люди разные. В том числе и те, что носят погоны. Поэтому кто-то непременно приобидится и возьмется мстить всем и вся, кто-то будет пить, кто-то, наоборот, бросать пить. Все будут поступать по-разному: в силу своего интеллекта, своей совести. Вероисповедания, если угодно. Национальных каких-нибудь традиций. Но! И это очень важно! Среди них есть милиционеры, которые – представь себе! – читают книги, адекватно реагируют на критику, не чужды самоиронии. Условно назовем их «порядочные». Но есть и такие, кому всё равно. Эти не читают ничего: ни газет, ни Интернета. И вообще – Земля им представляется плоской. А почему?

– И почему?

– Объяснение тут, пусть и столь же плоское, но, на мой взгляд, асболютно исчерпывающее, – неожиданно рассмеявшись, докончил Мешок. – Как говорил мой бывший наставник Василий Александрович Золотов: «Хороший мент отличается от плохого только тем, что хороший: на работе – мент, а на пьянке – человек. А вот плохой – он и на работе, и на пьянке – мент».

Иван Демидович шутку оценил, но смеяться за компанию не стал. Напротив, сделался еще более серьезен:

– Это вы, Андрей Иванович, сейчас очень правильное прилагательное употребили. Да-да, именно «порядочные», а не «честные». Потому что в России честность и порядочность – действительно два разных понятия. К сожалению.

– На самом деле, Демидыч, всё это именно что прилагательные, не более того. И в нашей системе координат они не имеют практического применения. Ибо в этой системе даже реальная работа, в большинстве случаев, на хрен никому не нужна. Главное, грамотный доклад и столь же грамотное умасливание зажравшихся товарищей из Центра.

Филиппов с почти отеческой нежностью посмотрел на Андрея и покачал головой:

– …Езжайте-ка вы, Андрей Иванович, домой. Отдыхать… И я пойду себе. Я ведь не просто так, я вообще-то сейчас к Тарасу, в оперскую направлялся. Хотел, с его позволения, кино на Пятом канале посмотреть. Там сегодня должны Бертолуччи показывать. «Маленького Будду». Не доводилось видеть?

– Увы мне, – развел руками Мешок.

– Рекомендую, очень рекомендую.

– Спасибо, Демидыч, при случае посмотрю обязательно. Составил бы вам и сегодня компанию, но в самом деле поздновато. Так что: на посошок – и спать. Не желаешь со мной за компанию? Нет? Тогда я обратно сам. За здоровье здесь присутствующих. Чтоб мы жили долго и не несчастливо!..

Санкт-Петербург,

24 августа 2009 года,

понедельник, 09:17 мск

Потеряв изрядное количество времени в извечной утренней пробке на проспекте Славы, в начале десятого Женя Крутов добрался до улицы Димитрова, поднялся на второй этаж депрессивно-безликой «брежневки» и позвонился в квартиру № 117. Пробыв в ней не более пары минут, Крутов вышел оттуда с хозяйственной сумкой в руках, пересек лестничную площадку и своим ключом открыл дверь квартиры № 119.

– Эй, хозяева! Не бойтесь, не гости! – преувеличенно бодро прокричал он с порога напрочь убитой «однушки», чуть поморщившись от шибанувшего в нос запаха затхлости и болезни, висевшего в воздухе квартиры. Крутов сначала прошагал на кухню, где разгрузил полученную в квартире напротив сумку, выставив на стол еще горячую кастрюлю и несколько банок с какой-то едой. И только после этого, скрипя половицами, прошел в комнату.

Димка сегодня выглядел совсем плохо. С невероятным усилием он повернул голову и, вместо традиционного приветствия, просипел мучительно:

– Женя. Очень больно. Мне бы укол.

– Потерпи, Димас, сейчас все организуем. Только сначала надо хоть немного поесть. Там тебе баба Маша такой бульонище сварила – у-у-у! Еле удержался, чтобы сам не сожрать.

– А где. Она. Сама.

– Да она прямо сейчас на похороны уезжает, куда-то в область. Там у нее какая-то родственница померла. Вот она и попросила сегодня меня с тобой посидеть.

– Повезло.

– Да ладно тебе, фигня какая, – не уловив, отмахнулся Крутов.

– Родственнице повезло. Вот бы и мне. Похороны.

– Ты мне эти разговоры брось! Мы с тобой, Димас, еще и повоюем, и на блядки походим, и вообще…

Димка фальшь интонации учуял и посмотрел на приятеля с горькой усмешкой. Женя смущенно отвел глаза, заторопился на кухню и, вернувшись через минуту с тарелкой в руках, подсел к кровати.

– Давай, похлебаем. Пока горячий.

– Не хочу. Мне бы укол. Больно. Очень.

– Димас, десять ложек и – всё. А потом сразу укол, договорились.

Тот обреченно кивнул и позволил затолкать в себя десять плюс одна лишняя, ловко подсунутая Крутовым, ложек бульона.

– Вот и молодец. Сейчас будем колоться. Кстати, забыл совсем! Знаешь, что я тебе принес? – Крутов порылся в своей сумке и достал из нее DVD-коробочку. – Здесь запись флойдовской «Стены», концерт 1990 года, помнишь? На обломках Берлинской стены? Там где с ними еще «Скорпы» и Брайан Адамс выступали.

Димка слабо улыбнулся.

– О чем и толкую – классная вещь! – обрадовался реакции Женя. – Сейчас поставлю. Начинай смотреть, а я пока лекарство разбодяжу.

Крутов включил телевизор, настроил проигрыватель, запустил принесенный диск и снова вышел на кухню. Достал из холодильника ампулу, нашел на полочке одноразовые шприцы.

We don’t need no education,

We don’t need no thought control… –

донеслось из комнаты грохочущее. Женя открыл окно, закурил и принялся наблюдать за рыжим облезлым дворовым котом, который сейчас направлялся к его машине. С явным намерением пометить вновь прибывшее в его, рыжего, территорию колесо. Крутов невольно позавидовал этой подзаборной, но зато абсолютно свободной скотинке. Ему сейчас тоже нестерпимо хотелось наплевать на всё, задрать хвост на эту чертову жизнь со всеми ее проблемами, с ее бесконечным All That Jazz… Задрать и…

В общем, было сейчас Жене «и кюхельбекерно, и тошно». Он стоял у открытого окна и курил одну за другой, оттягивая время укола. Он знал: чем позднее это случится, тем большее время Димка потом проспит. И, соответственно, тем позже к нему снова вернется боль…

All in all you’re just another brick in the wall,

All in all you’re just another brick in the wall…

* * *

Совершив все необходимые покупки согласно составленному Северовой списку, Иван Демидович покинул гудящий улей Кузнечного рынка и, поудобнее перехватив пакеты, двинулся назад в контору. Старательно огибая многочисленные самостийные торговые лотки, за которыми старушки с печальными лицами бодро призывали купить то цветы «только что с огорода», то грибы «сама собирала», то колготки «всех размеров», он пересек Владимирскую площадь и проходными дворами вынырнул на улицу Рубинштейна. Филиппов любил ходить этим маршрутом, поскольку именно с этой улочкой, завершающейся знаменитыми Пятью углами, у Ивана Демидовича были связаны самые теплые воспоминания из давнего студенческого прошлого. Именно на углу Невского и Рубинштейна находилось некогда культовое ленинградское кафе-автомат, где всего за тридцать копеек подавали чудеснейшую мясную солянку и наливали лучшее в городе пиво. А походы в Малый драматический «на Додина»! А знаменитый дом «Слеза социализма», в котором некогда жила его первая любовь Зиночка Аннинская? Да разве забудешь такое!

Радуясь временной свободе и августовскому солнышку, Иван Демидович не спеша, с частыми остановочками (пакеты оказались непривычно увесисты) брел по Рубинштейна, разглядывая встречных прохожих и витрины питейных заведений, коих здесь расплодилось великое множество. У одного из таких заведений, с латиноамерканской расцветкой и соответствующим названием – «Трес Амигос», Филиппов устроил очередной минутный привал. Переводя дух, он невольно бросил взгляд сквозь стекло летней террасы, густо заполненной завсегдатаями бизнес-ланча, и, что называется, остолбенел.

За одним из дальних столиков, увлеченно беседуя, обедали трое мужчин. Один из них сидел лицом к Филиппову, и Иван Демидович, обладавший врожденной эйдетической памятью, с удивлением, к которому тут же примешался страх, опознал в нем человека, фотографию которого случайно обнаружил в служебной папке «гоблинов». В той самой, которую любвеобильный Тарас оставил на своем столе, торопясь на «обсуждение ряда служебных моментов». Ошибки быть не могло! Это был он, человек по прозвищу Зеча. Подозреваемый в причастности к убийству и ранению Ильдара! Второй мужчина из этой компании сидел к Филиппову спиной. А вот профиль сидящего вполоборота третьего за последнее время Иван Демидович успел изучить слишком хорошо. И от осознания того факта, что этот самый третий сейчас панибратски-дружески беседует с убийцей, Филиппову сделалось дурно. Испугавшись, что его могут заметить, он торопливо подхватил свои пакеты и быстрым шагом, почти бегом, поспешил прочь от этого места.

«Наверное, надо было позвонить и сообщить об увиденном Андрею Ивановичу?» – колотилось в его стариковском мозгу отчаянное. Но – увы! Мобильным телефоном «гоблины» своего постояльца не снабдили. Можно было, конечно, для одного звонка попросить трубку и у кого-нибудь из прохожих, но так ведь и номера телефона Мешечко Иван Демидович всё равно не знал.

Царское Село,

24 августа 2009 года,

понедельник, 13:35 мск

Привокзальное кафе «Медея», которое Левша назначил Андрею в качестве места встречи, правильнее было назвать забегаловкой. В зале, пол которого был застелен туалетной плиткой, владельцы установили несколько круглых столов на металлических ножках. Вокруг столов кучковались стулья – настолько разнокалиберные, что определить какие из них завелись в этом кафе первоначально, а какие «пришли» потом, не имелось ни малейшей возможности. Под стать интерьеру была и публика – студенты-прогульщики тусовались с маргиналами, а девицы с пергидрольными волосами водили компанию с парнями, словно сошедшими со страниц романов Бушкова и Кивинова. Над публикой в клубах табачного дыма серым облаком витало прогорклое кухонное амбре. Уж насколько Свешников не был по жизни воинствующим эстетом, но, тем не менее, подобного рода общепиты он не навещал очень давно…

…Андрей и Левша общались уже минут пять, но нечто навроде официантки подкатилось к ним только сейчас. Подкатилось виляющей матросской походкой и, облагодетельствовав чистой пепельницей, поинтересовалось:

– Что кушать будете, молодые люди?

– Ты как, Иваныч?

– Нет-нет, благодарю. Я – только кофе. Будьте добры, эспрессо, – Мешечко озвучил свой заказ таким тоном, словно попросил принести цикуту.

– Я бы не советовал. В смысле, в местном исполнении – дрянь редкостная, – предупредил Левша, заслужив ненавистный взгляд обслуги.

– Тогда сок. Апельсиновый есть?

– Вроде был. Надо посмотреть. А вам?

– А мне, барышня, кружечку пивасика. А еще лучше – две.

– Какого?

– Холодного.

– Это всё?

– Пока да.

Официантка – эдакая булгаковская «боцман Жорж», обиделась окончательно и завиляла обратно на кухню. Впрочем, немудреный заказ принесла довольно быстро. Левша жадно схватил первую кружку, в несколько глотков опустошил ее всю и, с наслаждением закурив, откинулся на спинку стула. Опасно откинулся: судя по хлипкости местной мебели, та могла и не выдержать.

– …Кайф! На зоне, при желании, и «Хайникены», и «Туборги» всякие разные достать не проблема. А тут пьешь – вроде бы и моча мочой, но при этом ни в какое сравнение! А всё потому, что – воля! Опять же – малая родина! – Левша ностальгическим взглядом обвел загаженные интерьеры. – Прав был старик Маркс, прав: «Бытие определяет сознание».

– Так ты, оказывается, местный? А я думал, кафешку эту исключительно в конспиративных целях выбрал?

– Обижаешь! Я коренной детскоселец! Всю жизнь на Генерала Хазова прожил.

– Так это там тебя последний раз принимали? Со стрельбой и музыкой? – поинтересовался Мешок, будучи в курсе за военно-морскую историю с задержанием Левши. После которой тот получил свое второе погоняло – Потемкин.

– Ага.

– Теперь-то можешь сказать: какого хрена ты тогда чудил? Помню, мои знакомые опера всё удивлялись: дескать, по предыдущим срока́м Левша завсегда тихо заходил. Без истерики.

– Да у меня в тот день как раз день рождения был, – охотно начал рассказывать Левша. – В кои-то веки решил по-человечески отметить. Пацанов своих звать не стал, только Ирку пригласил. Это соседка моя. Раньшая. Я ее тогда регулярно того-самого… Короче, типа любовь у нас была. Вот мы с ней пузырь водки раскатали, потом туда-сюда, это самое… По-быстрому, чтобы еще на ночь оставить… Я ж уже не в тех летах, чтобы бабу пахать от зари до зари… Вышел я, значит, после этого дела на балкончик свой, покурить. Такая, понимаешь, нега во всех членах. Особливо в главном. Только затянулся, гляжу: подъезжают гости дорогие, но незваные. На «буханочке» ментовской. Я тогда сразу понял – по мою душу.

– Знать, было что за душой? – уточнил Андрей.

– Было. Но, самое обидное, не только мое, но и чужое. Как раз накануне кореш знакомый кое-какие вещички с гоп-стопа приютить попросил. На пару дней. Вот и пришлось их, от греха, срочно перешхерить.

– В печке сжег или в унитаз спустил?

– Очумел? Там две шубы козырные, аппаратура, рыжье… Короче, пока я ментов на мушке держал, периодически постреливая, Ирка шмотье к себе на хату перетаскивала. Заодно кое-что из моих вещичек прибрала. Кабы нашли, больше дали. Правда, все равно за сопротивление навесили. Так что в итоге то на то и вышло. От судьбы не соскочишь. – Левша притушил папиросу и взялся за вторую кружку. – Э-эх! Но счастье – оно есть! А пить – еще большее счастье!

– И что же Ирка твоя, дождалась тебя?

– Пока на предвариловке сидел, два раза на свиданку приходила. Крыжовниковое варенье приносила. А потом – всё. Выбыла в неизвестном направлении. Со всем товаром, разумеется.

– Теперь искать станешь?

– Специально розыскивать не буду. Но если случайно встречу, то… Короче, лучше бы обойтись без таких случайностей. Ей – лучше.

– М-да, готовый сюжет для любовной драмы. Предложить киношникам – так с руками оторвут, – усмехнулся Мешечко. – А за другую драму ты мне что еще поведать можешь?

– Так ведь, Иваныч, я вроде бы всё уже рассказал. Или думаешь, я тебе фуфло толкаю, а сам халявное пиво пью?

– Левша, я ничуть не сомневаюсь в твоей порядочности. Тем более что, за исключением нескольких естественных неточностей, ты всё гладко поешь. Вот только я не врубился про деньги: откуда у этого аптекарского доходяги такие бабки на девочку сыскались?

– Марчелыч рассказывал, что, когда его мамаша преставилась, он то ли ремонт, то ли просто перестановочку затеял. Ну и типа наткнулся на матушкин клад. А там, в пересчете на зеленые, около тридцати штук было. Не кисло?

– Согласен, деньги хорошие. Но уж больно на сказку похоже. Тридцать тысяч и одна ночь.

– Есть такое дело. Но, извини, за что купил… Марчелыч якобы сам тогда ошизел, потому как такие суммы только в кино видал. Ну да, как говорится, дареным баксам на водяные знаки не смотрят.

– Хорошо, допустим. А чего ж он тогда, с такими деньжищами, и на положнякового адвоката подписался? Человеку реальный срок грозил, а он халявные бабки жал?

– В том-то и дело, что он собирался фартового взять. Из евреев, они самые ушлые, – согласно кивнул Левша. – А тот посмотрел материалы и сразу десятку запросил. Ну, Марчелыч согласился. У него здесь, в Питере, из родных еще какая-то тетка двоюродная доживала, вот он ее и попросил деньги из схрона достать и адвокату перекинуть. Та сходила на квартиру, сунулась в указанное место, а бабки того – тю-тю.

– А тетка сама не могла подмахнуть?

– Вряд ли, она у него… Короче, старорежимная. Вымирающий вид. Такие, скорее, свое отдадут, чем чужое возьмут. В общем, Марчелыч уверен, что это девка, соседка евоная, денежки скоммуниздила. Он как-то с нею за палку расплачивался, а та случайно углядела где схрон. Короче, ума нет – считай калека. Разве умный человек при бабе станет нычки палить?

Андрей задумался, а Левша с видимым сожалением доцедил последние капли пива.

– Слушай, я тебя еще вот о чем хотел спросить: как мыслишь, Маркелов, он способен на маленькую, но кровавую вендетту?

– Мне кажется, что… – Левша сделался серьезен. – Мне кажется, что – да.

– Маменькин сынок. По твоим же описаниям: никчемное, забитое, опущенное существо. И, тем не менее, способное на злодейство?

Левша помедлил с ответом. Собрался с мыслями:

– Знаешь, Иваныч, такие как Марчелыч, а их на зоне немало, они ведь не злодеи. Просто нескладные, несчастные люди. Которые, тем не менее, могут… натворить делов. Натворят – и на каторгу. И бредут потом по тракту задумчивые, становятся окончательно тихими. Освобождаясь, досуществовывают так же тихо, церкву любят… – Левша внимательно посмотрел на Андрея и добавил задумчиво: – И знаешь, Иваныч, как это людя́м нормальным ни покажется странным, вовсе не обязательно, что такие, в отличие от нас с тобой, попадут в ад.

– Я тебя услышал. Спасибо тебе… Потемкин.

– А коли услышал, заместо пожалуйста, будь человеком, возьми мне еще кружечку, а? Когда еще подвернется такой случай, чтобы мент меня угостил? А я поднимусь на ноги – тоже тебя как-нибудь угощу.

Мешечко полез во внутренний карман и вместе с портмоне достал внезапно запиликавший мобильник. Высветившийся номер был рабочим, поэтому Андрей скоренько достал сотку, протянул ее Левше и показал глазами: мол, «извини, брателло, пообщаться нужно без свидетелей». Левша понимающе кивнул и отправился на розыски: сначала официантки, а потом пива.

– Слушаю!

– …Андрей, тут опера из «транспортной» приехали, – ворвался в трубку голос Наташи Северовой. – Привезли бумаги на сопровождение Филиппова в Москву. И что мне прикажешь с ними делать?

– Блин! Как это всё некстати сегодня! Ладно, передай трубку. Кто там у них за старшего? Лисицын?

– Он самый. Сейчас передаю…

– …Слушаю, Андрей Иванович. Лисицын на проводе.

– Здорово, Дима! Что ж вы через жопу-то всё делаете? Хоть бы заранее предупредили!

– Да нас самих только два часа назад в известность поставили. На завтра, на десять утра в Москве назначена процедура опознания Кирсанова и Хромова. Так что сейчас будем срочно оформлять все бумаги, чтобы успеть посадить Демидыча на вечерний поезд.

– Вы его что, одного отправлять собираетесь?

– Почему одного? С ним поедет наш сотрудник. Оперуполномоченный Свирин.

– А бумаги на передачу свидетеля привезли? Проблем потом не возникнет?

– Не волнуйтесь, Андрей Иванович, всё пучком! Подпись от вашего шефа мы получили еще по дороге к вам, специально в Главк заезжали. Так что, считайте, дело в шляпе: был временно ваш клиент – стал обратно наш. Другое дело, что пока самого клиента не наблюдается.

– Не понял?! А ну-ка, верни трубочку Наташке…

Санкт-Петербург,

24 августа 2009 года,

понедельник, 14:55 мск

В свете запланированной на вечер общевойсковой «гоблинской» операции по профилактическому задержанию экс-зэка Маркелова, сегодня Наташа Северова осталась в конторе в гордом одиночестве – и за оперативного дежурного, и за аналитика, и за всё подряд. И тем не менее всё равно умудрилась попасть под горячую начальственную руку:

– Натаха! Что за дела? Где у нас Филиппов?

– Да сейчас явится ваш Филиппов! Я его на рынок отправила, со списком… Я ж тут сегодня весь день одна: ни пожрать, ни отскочить никуда.

– Ну ты, мать, совсем уже того! А если с ним что случится?

– Да кому он, на хрен, нужен?! И вообще, будто бы ты сам не в курсе, что этот бомж у вас каждый день гуляет: то в библиотеку, то в магазин, то еще куда…

– Я вам вечером такой магазин устрою!!!

Северова скосила глаза на мониторы камер наружного слежения и увидела, как у входной двери топчется их бомжик, силясь набрать код, одновременно не выпуская пакеты из рук.

– Успокойся, вернулся ваш ненаглядный! Так что можешь спокойно продолжать готовиться к легенде «влюбленная парочка».

– Наташа! – стоически проигнорировал колкость Мешок. – Прошу тебя, очень внимательно проверь все бумаги у «транспортников»! Там должны быть подписи Жмыха и начальника ЛОВДТ на Московском. И обязательно узнай у Демидыча, какое решение он принял по адвокату! Ты меня слышишь? Не забудь, это очень важно!

– Да поняла я, поняла! Нечего так орать! Всё, пошла дверь открывать.

Северова в сердцах положила трубку и пошла встречать Филиппова.

– Тебя только за смертью посылать! – завопила она, едва Иван Демидович переступил порог конспиративной квартиры. – До Кузнечного рынка отсюда ходу – пятнадцать минут. А ты полтора часа где-то шляешься!

– Извините, Наташа.

– Что извините?!! Небось опять по дороге в «Буквоед» заходил?! Ну, что стоишь столбом? Неси пакеты в курилку и давай собирайся! Живо! Носки, трусы… Что там у тебя еще?

– Зачем собираться? – недоуменно уставился на нее Филиппов.

– Приехали за тобой, вот зачем!

– Здорово, Иван Демидыч, – это из оперской на шум выкатился «транспортный» опер Лисицын. – Оно, конечно, всё довольно сумбурно получилось, ну да ничего не поделаешь – служба.

– Какая служба?

– Та самая. Которая и опасна, и трудна. В общем, давай по-быстрому собирай свое барахлишко – мы с тобой сначала к нам в отдел прокатимся, уладим последние формальности. А в девять вечера посадим тебя на поезд и – ту-ту. Короче, привет, столица! Там тебя уже заждались… Наташа, вы тут без меня сборы проконтролируйте, хорошо? А я вас на набережной, возле нашей машину подожду…

…Минут через десять Северова и Филиппов, заперев контору (грубейшее нарушение, но куда деваться – если весь народ в полях?), спустились вниз и вышли на улицу. Снедаемый нехорошими предчувствиями Иван Демидович был необычайно бледен и едва волочил ноги. До машины «транспортников» оставалось пройти метров пятьдесят. Понимая, что другой возможности у него просто может не быть, Иван Демидович, собравшись с духом, притормозил Наташу за локоток.

– Э-э, старик! Ты чего?

В ответ Филиппов зашептал – торопливо, сбивчиво, взволнованно:

– …Наталья, я хотел… Я… обязательно должен вам сообщить! Когда я возвращался с рынка и шел по улице Рубинштейна, то совершенно случайно увидел в одном кафе бандита. Кафе называется «Трес Амигос». Его очень легко найти. Там на вывеске еще такие мексиканцы в шляпах и с гитарами нарисованы.

– Меньше слов, знаю я это кафе. А что за бандит?

– Самый настоящий! Он… он из группировки какого-то Литвина.

– Ага, много ты понимаешь в бандитах и в группировках.

– Я знаю. Я знаю, потому что… – Здесь Филиппов запнулся было, но затем продолжил виновато: – Видите ли, Наташа! Недели две назад, как-то ночью, я сидел у вас в оперской, пока Тарас был… э-э… немного занят. Понимаете, у меня с детства очень хорошо развита эйдетическая память.

– Чего у тебя развито?

– Фотографическая память. Я очень хорошо запоминаю, особенно лица. А еще…

– Короче, Склифософский! – нетерпеливо перебила Наташа, заметив, как оперативник Лисицын машет им рукой и демонстративно показывает на часы. – Сидел ты в оперской, и что?

– Да. Сидел за столом Тараса. А на столе у него лежала какая-то папка. Вот я ее и полистал, просто так, безо всякого умысла. Кажется, она называлась «материалы служебных проверок».

– Так-так. А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее!

– И вот в этой самой папке была фотография бандита, которого зовут странным именем Зеча. Именно его я полчаса назад и видел в кафе.

– Понятно. Ну я этому Шевченко устрою! Будет знать, как секретные документы на столах оставлять!

– Ради бога, не нужно! – взмолился Филиппов, в чьи намерения никак не входило подставлять «гоблина»-весельчака. – Уверяю вас, это вышло совершенно случайно! И если здесь и есть чья-то вино, то сугубо моя. К тому же дело совсем не в этом.

– А совсем в чем?

– Видите ли, вместе с этим Зечей за столиком сидели еще двое. Одного я разглядеть не смог, а вот другого видел очень хорошо. Это… – Несмотря на то что сейчас рядом с ними никого не было, Иван Демидович все равно потянулся к уху Натальи и прошептал ей имя.

Северова прореагировала на интимно поведанное сообщение весьма эмоционально:

– Ты что, старик, совсем того? Умом тронулся?!

– Клянусь вам, я видел их с очень близкого расстояния! Ошибки быть не может!

– Ну, допустим, даже и видел. А в чем событие-то?

– Как же?! ОН – и бандит! В одной компании! Они ведь не просто рядом сидели! Смеялись, беседовали оживленно. Словом, вели себя как старые знакомые.

– Да наш Мешок, к примеру, знаком, минимум, с половиной авторитетов этого города. С некоторыми из них регулярно в лобби-барах кофе пьет, темы перетирает. И что теперь? В Управление собственной безопасности его сдавать? Ты, вообще, про такое понятие, как «агентурная работа», слышал?

На Ивана Демидовича было жалко смотреть. Он вдруг подумал, что, может, и в самом деле возвел напраслину на человека. Что, если его эйдетическая память, которой он всегда так гордился, на этот раз подвела? А даже если и не подвела, то кто дал ему право делать выводы о вещах, в которых он ничего не смыслит? Тем более выводы по первому впечатлению? «Как это было у Гейне, кажется? Мудрые люди обдумывают свои мысли, глупые их провозглашают?»

– Извините, Наташа. Я просто подумал… Я ведь собственными глазами видел…

– Кого ты видел, Демидыч? – Устав ждать, когда эти двое наговорятся, к Наталье и Филиппову подошел «транспортник» Лисицын.

– Никого. Иван Демидович столь взволновался предстоящей поездкой, что у него начались легкие галлюцинации.

– Ничего страшного. Это лечится. Главное, чтобы ненужных галлюцинаций… – здесь Лисицын заговорщицки подмигнул старику, – у нас не возникло завтра. В ходе опознания. Всё, идем, Демидыч. – Он приобнял Филиппова за плечи и слегка подтолкнул. – Время дорого, надо ехать… Всего доброго вам, Наташа! Как говорится, пост сдал – пост принял…

…В состоянии глубочайшей задумчивости Северова спешно возвратилась в бесхозно оставленную контору: «Не дай бог, кто из Главка за это время позвонил! От начальства потом столько вони будет!» Слова Ивана Демидовича, к которым она внешне отнеслась показно-равнодушно, на самом деле ее и взволновали, и озаботили. Возможно, всю эту историю можно было списать на старческий маразм подслеповатого бомжика. А если все-таки нет? Нет, конечно, ни о каком предательстве речи здесь идти не могло. Назови ей Филиппов какую другую фамилию, любого из остальных «гоблинов», она бы еще засомневалась. А так…

«Нет, это просто смешно! Или наоборот, очень печально. Печально, если в отделе действительно проводится какая-то тонкая оперативная игра с Зечей, а она – аналитик отдела! – совершенно не в курсе происходящего».

Болезненно ощутив свою неспособность что-либо понимать, Наташа подошла к окну, за которым открывался потрясающий вид на Фонтанку, и в гневе хлопнула ладонями по подоконнику: от нее явно что-то скрывали, а она имела полное право знать что!

* * *

Согласно поступаемым от Джамалова сообщениям, Калугина-старшая, еще в субботу укатившая к подруге в Выборг, в адресе с тех пор так и не появлялась. Соответственно младшая весь день понедельника проводила дома и из квартиры никуда не отлучалась. За это время ею были сделаны шесть исходящих телефонных звонков и получено восемь входящих. При этом оперативного интереса, по мнению Ильдара, заслуживал только один, зафиксированный в 12:24. В нем Элла, в частности, настоятельно напоминала: «Витенька, только не задерживайтесь и приезжайте пораньше». А также просила по дороге купить какой-нибудь жратвы, потому что ей «совершенно нечем такую ораву кормить. Разве что коньяком».

Фраза про «ораву» вкупе с -тесь и -те Мешечко насторожила. Поэтому после встречи с Левшой он, подстраховываясь, заехал в территориальный отдел милиции и, вкратце изложив суть дела, получил от начальника отдела клятвенные заверения в том, что в случае необходимости группа немедленного реагирования по возможности шустро (а не как обычно) прибудет к адресу на Васильевском. Нетрудно догадаться, что клятва сия сработала исключительно на магию фразы «дело находится на личном контроле Пиотровского»…

…В 17:24 ошалевший от многочасового сидения в четырех стенах Джамалов, в нарушение полученных инструкций, выскочил из квартиры, влекомый тем же желанием, что и объект, – купить себе немного жратвы и сигарет. Гастроном располагался через два дома, так что Ильдар рассчитывал затратить на всю процедуру не более десяти – пятнадцати минут. По выходе из подъезда Джамалов тотчас приметил, что на детской площадке, которую ему предстояло миновать, уже вовсю работается легенда «вот и встретились два одиночества».

– Эй, мужик, огоньку не найдется? – насмешливо поинтересовался Вучетич, когда Ильдар поравнялся со скамейкой.

– А волшебное слово?

– Перетопчешься. Ты никак дезертируешь?

– До гастронома выскочил. Жрать хочу – сил нет. Опять же, не могу я весь день в квартире сидеть. Это выглядит подозрительно.

– А ты бы к соседке заглянул! Или у тебя трехсот баксов нет? – хохотнул Шевченко.

– Да пошел ты! Я вот вечером вас, голубчиков, Мешку заложу!

– Не понял? Это что за угрозы?

– Вам какое пиво было приказано пить? Безалкогольное! А вы какое сосете?

– А мы тогда расскажем, что ты, никого не известив, покинул пост.

– Ладно, – проворчал Джамалов. – Предлагаю компромиссный вариант: я вас не видел и вы меня не видели.

– Заметано!..

…Ильдар торопливо дошагал до магазина, скоренько побросал в корзинку первые подвернувшиеся под руку продукты из ассортимента «не надо готовить – разверни и хавай», схватил сигареты и направился к кассам. Вот здесь-то, к вящему своему удивлению, его и срисовала бродившая между прилавками аборигенка – приснопамятная подруга жены «тетя Люся». Учуяв недуренную интригу в появлении Ильдара на Ваське, в то время как тот, по словам супруги, продолжал находиться в столичной командировке, она, ни секунды не медля, перешла к активным действиям. А именно: выложив обратно на полки потенциальные покупки, тихонечко, бочком-бочком, пробралась на выход и, перебежав на противоположную линию, затихарилась за киоском «Роспечати». В отличие от Ивана Демидовича, часами ранее усомнившегося в скороспелом установлении причинно-следственной связи между двумя фактами, «тетя Люся» на такие вещи особо не заморачивалась. И если Филиппов в данном случае апеллировал к Гейне, то вот подруга Светы Джамаловой подспудно руководствовалась скорее постулатом Гилберта К. Честертона, в свое время сформулировавшего: «Фактов всегда достаточно – не хватает фантазии». Факты же были таковы, что отец двоих детей, цинично обманув жену, на самом деле остался в городе и в данный момент самостоятельно совершает покупки в магазине. Чего в повседневной семейной жизни за ним отродясь не наблюдалась. И что же из этого вытекает? Да, собственно, только одно – отец двоих детей направляется к любовнице.

Через несколько минут Ильдар вышел из гастронома и, пройдя несколько десятков метров, свернул во двор. «Тетя Люся», выждав немного, в высшей степени конспиративно направилась за ним…

– …Только что прикатила вон та синяя «мазда», – вполголоса предупредил Виталий, когда Джамалов снова проходил мимо скамеечки. – Из нее вылезли трое крепких парней и прошли в твой подъезд. Ты там послушай. Если наши клиенты – сразу дай знать.

– Шайтан их раздери! – не поворачивая головы, выругался Ильдар. – Всего на десять минут выскочил и… Как назло! Тьфу! – И он почти бегом скрылся в подъезде.

Следом за Джамаловым, проявляя неменьшую прыткость, дворик пересекла «тетя Люся» и отважно нырнула в тот же подъезд. Не будучи обучена азам филерского наблюдения, она, тем не менее, умудрилась снизу срисовать этаж, на который поднялся Ильдар, а затем, определив по хлопку закрывающейся двери расположение квартиры, на цыпочках поднялась наверх, где окончательно установила ее номер.

Браво! Ай да «тетя Люся»! Ай да сукина дочь!..

…Покинув подъезд, бдительная подруга дрожащими от нервного возбуждения пальцами выудила из сумочки телефон. С первой попытки удачно дозвонившись до Светланы и не давая той опомниться, она принялась взахлеб пересказывать добытую эксклюзивную информацию…

– Гляди, поэт-песенник! Баба какая-то странная: только зашла в подъезд и тут же выскочила как ошпаренная. Теперь вот названивает куда-то.

Шевченко, сминая в кулаке пивную банку, равнодушно присмотрелся:

– Не анализируй. На переодетого Маркелова всё одно не тянет.

– Согласен. Но всё равно странно.

– Так подойди и поинтересуйся. Во… Она уже и сама обратно идет… Девушка, не желаете скрасить одиночество двум обаятельным холостякам? – глумливо спросил Шевченко.

«Тетя Люся» на ходу смерила «холостяков» презрительным взглядом:

– Ага! Как же! Только шаг за порог, так вы сразу все холостые! Кобели!

После чего с гордо поднятой головой удалилась.

Подруга жены мавра сделала свое дело – подруга может уходить.

– Что, получил?

– А я тут при чем?

– А кто из нас холостой?

– Допустим, я.

– Следовательно, песня за кобеля посвящается тебе.

– Полагаешь? Однако! С виду – городская дама, а ни стыда, ни срама. Ну, чего там Ильдар?

– Пока молчит…

До 19:00 объект Маркелов у адреса замечен не был. В две минуты восьмого Мешечко по станции отозвал друзей с детской площадки – пришла пора сменить легенду…

…А в это время Ильдар, чуть ли не вжавшись в стенку, напряженно слушал в наушниках пишущиеся на пленку разговоры. Силясь уловить не только интонационные нюансы переговаривающихся, но и хотя бы примерно представить возможную расстановку сил и средств: кто, как и где намеревается стоять в момент визита Маркелова. В общих чертах картина Джамалову теперь была предельно ясна – Виктор Галка со своими корешками по охранному предприятию заявился сюда с одной целью: избавить подругу от внезапно объявившегося соседа по коммуналке.

А за стеной, буквально в каком-то метре от Ильдара, забравшись в кресло с ногами, сидела Элла и с аппетитом поглощала бутерброд из «Макдоналдса». По́лы ее домашнего халатика неприлично задрались, а потому сидящим напротив напарникам Виктора – хохмачу Алику и угрюмому молчуну Серому, непрестанно поигрывающему резиновой дубинкой, были хорошо видны ее загорелые ножки и красный треугольник стрингов. Сам Виктор нервно расхаживал взад-вперед по комнате, с трудом скрывая свое раздражение несерьезным, как ему казалось, настроем партнеров.

– …В квартире из соседей есть кто? – запоздало сообразив, поинтересовался он у Эллы.

– Старуха, но она уже совсем глухая. И еще кто-то из жильцов, из азеров. Здесь, за стенкой. Вроде бы сегодня весь день дома просидел.

– Небось гашик по пакетам фасует, – хохотнул Алик. – Предприниматель-надомник.

– Плохо что за стенкой, – нахмурился Виктор. – Поэтому… Парни! Всё надо делать быстро и без шума: вошел, вырубили, аккуратно сложили, упаковали. Серый, у тебя кляп есть?

– Откуда?

– Идиоты! Я же просил нормально подготовиться!

– Витя, не заводись! – миролюбиво попросила Элла. – Вон, на вешалке шарфик возьми. Подойдет?

– Подойдет, – буркнул тот и, взяв в руки шарф, принялся неумело мастерить из него подобие кляпа.

– Слышь, Витька, так, может, лучше его в подъезде встретить?

– Сейчас уже ничего менять не будем! Изначально решили здесь, на квартире, – значит, здесь.

– Мальчики, может быть, кто-то хочет выпить? У меня есть немножечко коньяку.

– Ты что, совсем идиотка? Нашла время! – разозлился Виктор.

– А че, я бы соточку сейчас жахнул, – поддержал хозяйку дома Алик. – Для куражу. Да расслабься ты! Ну че мы, втроем одного хмыря не загасим?

Вместо ответа Виктор продолжил нервно расхаживать по комнате. Оно и понятно: до сей поры ему еще не доводилось убивать человека.

Ну да лиха беда начало…

…Ольга и Андрей сидели на временно превращенной в наблюдательный пункт лавочке. Сидели отнюдь не в обнимку, а потому сходство с влюбленной парой если и наблюдалось, то лишь отдаленное. Последние минут пять Мешечко пытался достучаться по скрытноносимой радиостанции до Джамалова, но тот на связь категорически не выходил, заставляя тем самым начальство нервничать всё больше.

– Тишина?

– Молчит, скотина такая!

– А когда он последний раз выходил на связь?

Мешечко покосился на часы:

– Двадцать две минуты назад.

– Не расстраивайся, – Ольга прижалась к Андрею и осторожно взяла его за руку, то ли отрабатывая легенду, то ли желая подбодрить. – Наверняка Ильдар сидит сейчас в наушниках и просто не слышит тонального сигнала станции.

– Хочется верить, что так оно и есть, – буркнул Мешечко. Прикосновение Ольги его взволновало, и он внутренне злился на себя за это.

– А что там, в квартире, вообще происходит? Ты ведь так и не успел мне ничего толком рассказать.

– Без двадцати шесть вон на той «мазде» к адресу прикатили трое крепких парней. По словам Ильдара, главного зовут Виктором, и, судя по всему, он и есть тот самый охранник Галка. Ильдар уверяет, что намерения у парней более чем серьезные.

– Серьезные, это как?

Мешечко продемонстрировал характерный жест, воткнув средний и указательный пальцы левой руки себе под подбородок.

– Понятно. А Калугина-старшая не вернулась?

– Как в субботу утром уехала в Выборг, так больше и не появлялась. Видимо, получила соответствующие инструкции.

– Инструкции?

– Думается мне, доченька намеренно сбагрила мамашу куда подальше. Чтобы та им не мешала.

Ольга покачала головой:

– Надо же, сколь причудливо перетасовалась эта колода.

– Ты это о чем?

– Изначально нас направили сюда, чтобы защитить свидетельницу преступления от преступника. А теперь, похоже, наоборот, придется спасать самого преступника. От мести свидетелей.

– А ведь действительно! Слу-ушай, а мне это даже как-то в голову не пришло.

– Потому что у тебя не голова, а именно что мешок! – улыбнулась Ольга.

– Не понял? Это что еще за оскорбление старшего по должности и званию?

– А то, что сидим тут битых полчаса и тупо отсвечиваем. Как два тополя на Плющихе.

– В каком смысле «отсвечиваем»?

Прилепина насмешливо посмотрела на Андрея и предложила задорно: – Давай хоть поцелуемся для разнообразия, что ли? А то не очень-то мы походим на влюбленную парочку.

– В смысле?

– Да что вы заладили, товарищ начальник, всё «в смысле, да в смысле». В прямом!

Ольга двумя руками обхватила голову Андрея, притянула к себе и – смачно, долго, жадно – поцеловала в губы.

Наконец, насытившись, отпустила и, любуясь произведенным эффектом, улыбчиво пояснила:

– Исключительно в целях конспирации! ОЙ! – Поскольку Прилепина сейчас сидела вполоборота к выходящей на Линии подворотне, она первой увидела, как во двор входит «человек, похожий на Маркелова». – Кажется, идет!

– Так кажется или идет? – напрягся Мешечко, не оборачиваясь.

– Подожди секундочку… Да, это он! Точно он! Сейчас будет проходить мимо нас.

Костя Маркелов приближался, и теперь уже Андрей, завладев инициативой, стиснул Ольгу в своих объятиях. Костя равнодушно скользнул по ним взглядом и, миновав детскую площадку, вошел в подъезд.

– Ильдар! Ильдар! Клиент поднимается к вам! Ты меня слышишь? – отчаянно принялся вызывать Мешок, но Джамалов по-прежнему молчал. – Ильдар! Твою мать!.. Виталий!

– На приеме! – пару секунд спустя откликнулся Вучетич.

– Вызывайте территориалов и подтягивайтесь во двор. Срочно! Клиент заходит в адрес!

– Понял. Вызываем и подтягиваемся.

В этот момент во двор въехало такси и, сделав полукруг, остановилось возле подъезда объекта. Из машины выбралась невысокая пухленькая блондинка и поспешно проследовала. Опять-таки в подъезд объекта.

Мешечко ошалело проводил блондинку глазами и… заорал по станции как полоумный:

– Твою мать!.. Ильдар! Ильдар! Ответь! Ты слышишь меня?!!

– Кто это? – спросила Ольга, удивившись столь странной реакции на незнакомку.

– Это Света.

– Какая Света?

– Джамалова. Со скамейки ни ногой! – отрывисто скомандовал Андрей и понесся в адрес…

– …Деньги приготовила? – не заходя в квартиру, с порога поинтересовался Маркелов.

– Да, – прожгла его ненавидящим взглядом Элла. – Ну, что застыл как истукан? Проходи. Или желаешь, чтобы тебя соседи увидели?

Калугина-младшая, развернувшись, направилась в свою комнату. Маркелов еще немного потоптался на месте, прислушался, осмотрелся и, не обнаружив ничего подозрительного, пошел следом, прикрыв за собой входную дверь так, чтобы замок не защелкнулся. Дальнейшие события показали, что то был единственный за сегодняшний вечер его мудрый поступок.

– Забирай и уматывайся, – процедила Элла сквозь зубы и указала на лежащий на столе увесистый сверток.

Костя шагнул в пустую, как ему показалось, комнату, и тогда стоявший за распахнутой дверью Серый рубанул его наотмашь своей дубинкой. Маркелов начал медленно оседать на пол: Серый подхватил его за подмышки, а Элла испуганно кинулась закрывать дверь. Выскочившие из-за шкафа Виктор и Алик на вбросе адреналина и нездоровом кураже нанесли Косте еще по нескольку ударов каждый. В итоге Серый, не ожидавший такого натиска со стороны коллег, не удержав, выпустил тело, и оно громыхнуло на пол.

– Я же сказал: без шума! – по-звериному прошипел Виктор.

Напарник в ответ лишь виновато пожал плечами: дескать, извини, не рассчитал. Вместе с Аликом они потащили Маркелова к дивану, а Галка осторожно выглянул в коммунальный коридор – проверить, всё ли спокойно?..

…Проверил. Оказалось, не всё. Словив мощнейший удар в челюсть, Галка галкой влетел обратно в комнату, опрокинув опрометчиво попавшую под траекторию полета подругу.

Вслед за этим на пороге комнаты возник Ильдар:

– Всем на пол, суки! Работает криминальная милиция! На пол!

В данном случае Джамалов действовал абсолютно правильно. За исключением одного момента: бросаясь в штыковую атаку на злоумышленников, он напрочь позабыл активировать выданный ему брелок с КТС.

Виктор и Алик, взрогнув от неожиданности, тем не менее, скоренько подсобрались и синхронно бросились. Но не на пол, а на Джамалова. Слаженным маневром им удалось сбить «гоблина» с ног, и теперь на трещавшем как мартовский лед коммунальном паркете образовалась целая куча-мала.

Первой из нее, как ни странно, выбралась Калугина-младшая. Прижавшись к стене, она с ужасом наблюдала за происходящим и, когда заметила, что Ильдар начинает выигрывать неравный бой с двумя спарринг-партнерами по очкам, схватила со стола вазу тяжелого хрусталя и со всех своих девичьих силенок шарахнула ею Джамалова по голове. М-да, есть еще женщины в русских… колониях-поселениях. (Здесь: в смысле, если убила – то сядет однозначно.)

«Ну надо же! Именно мне – и так больно!» Ильдар отключился одновременно с включением… Сирены? Все присутствующие в комнате, из тех кто еще был способен вертеть шеей, поворотили головы на источник шума. И с немалым удивлением разглядели стоящую в дверном проеме Свету Джамалову. Продолжая вопить на одной истошной ноте, она судорожно порылась в своей сумочке, извлекла на свет газовый баллончик и, сменив тональность на крик «Ах ты, тварь!», прыснула перцем в симпатичную Эллочкину мордашку. Обладательница последней дико заверещала и, схватившись за лицо, рухнула на диван.

Мстя за супруга, Света продолжала остервенело распылять баллончик и в небольшом замкнутом пространстве достигаемый эффект превзошел самые смелые ожидания.

Прослезившиеся Серый и Алик, сообразив, что в таких условиях продолжать войсковую операцию невозможно, запоздало прикрывая лица, на ощупь вынесли с порога Свету и бросились на выход. Соответственно, позорно бросив своего предводителя. Тот, пребывая в полуобморочном состоянии, попытался остановить их слабыми криками «Куда?!! Назад! Стоять!» – но, поняв бесперспективность этого занятия, сам пополз из комнаты на четвереньках.

И тогда порядком подзабытый за всей этой кутерьмой Маркелов, уже теряя сознание, практически вслепую выстрелил Виктору в спину.

Судя по поросячьему визжанию Калугиной-младшей – попал…

…Почти одновременно выскочившие на лестничную площадку Алик и Серый кинулись вниз по лестнице и буквально снесли поднимающегося им навстречу Андрея. Тем не менее в падении Мешку удалось зацепить ногу перепрыгивающего через него Алика. Так что на бетон ступеней они приземлились уже вместе. А вот избежавший пленения Серый благополучно добрался до самого низа и, выкатившись на улицу, бросился к машине. Тут уже было не до благородных сантиментов – ситуация явно разворачивалась в сторону «спасайся кто может»…

…Выполняя установку Андрея, всё это время Прилепина продолжала нервно расхаживать «вокруг да около» скамеечки. Как вдруг из богом и чертом проклятого подъезда вылетел всклокоченный, накачанный, но при этом навзрыд рыдающий парень. Поравнявшись с припаркованной «маздой», он притормозил, ключом открыл дверцу и нырнул на водительское сиденье.

«Один из них! Один из потенциальных убийц Маркелова!» – запоздало сообразила Ольга и отчаянно завертела головой в поисках подмоги.

Подмога тут же и сыскалась. В лице Виталия и Тараса, которые неторопливо и, как показалось Прилепиной, совершенно спокойно приближались к машине, на ходу доставая табельное оружие. Завидев эту парочку, плачущий парень отчаянно засигналил, требуя освободить дорогу. Доказывая серьезность своих намерений, «мазда» взревела мотором, и Ольга в страхе закрыла глаза, понимая, что сейчас случится нечто непоправимо-страшное…

…И открыла их, только заслышав нарастающий вой милицейской сирены. «Мазда» стояла как вкопанная. Шевченко за волосы вытаскивал из салона продолжающего обливаться слезами качка, а Вучетич, страхуя, продолжал держать парня под прицелом.

Вот теперь пришел черед разрыдаться и Ольге. Всхлипывая, она кинулась к Виталию и через пару секунд повисла у него на шее.

– О господи! Мальчики! Кошмар какой, господи!

– Ты чего, Олька? Чего ревешь-то?

– Я думала, что он сейчас задавит вас обоих.

Вучетич посмотрел на нее с добродушной улыбкой:

– Такой вариант нас самих категорически не устраивал, а потому был полностью исключен.

– Как это?

– Да мы с поэтом-песенником, пока свою смену отстаивали, этой «мазде» все колеса прокололи… О! А вот и «территориалы»! – Во двор лихо влетел милицейский «уазик» с мигалкой-сиреной. – Смотри-ка, не соврали. В норматив уложились…

Новгородская обл.,

ж/д перегон Чудово – Малая Вишера,

24 августа 2009 года,

понедельник, 21:46 мск

В служебном купе проводников, в которое загрузили Ивана Демидовича и оперативника Колю Свирина, было довольно тесно, но не без уюта. Филиппов намеревался сразу залечь на верхнюю полку и не слезать с нее до самой Москвы, однако словоохотливый Николай, для которого коротание дороги в молчаливом одиночестве было сущей пыткой, не отпустил. Принудив разделить с ним вечернюю трапезу…

– …А знаешь ли ты, Демидыч, что среднестатистический россиянин за всю свою жизнь проводит в поезде около 360 часов? Это у нас, если переводить в дни, получается… Э-э… Получается…

– Пятнадцать суток, – подсказал Филиппов.

– О как! Грубо говоря, один административный арест, – восхитился совпадением Свирин. – Но это среднестатистический россиянин. А вот среднестатистический сотрудник транспортной милиции, только за годы службы, накатывает минимум в десять раз больше. На круг получается уже 150 дней. То бишь полгода жизни – коту под хвост. Нет, оно, конечно, если в купе, да в фирменном поезде, да в хорошей компании – это еще ничего. Но чаще оно, конечно, получается как у нас с тобой сейчас. – Николай презрительным взглядом обвел клетушку купе. – Даже в «Крестах» у сидельцев метраж поболее будет.

– А по мне, так вполне себе нормальные условия.

Свирин, радуясь в душе, что ему все-таки удалось раскрутить попутчика на разговор, немедля взялся разглагольствовать. Но и не переставая при этом нарезать колбаску и помидорчики:

– Нормальные, это если упал на полку, да и продрых себе всю дорогу. А когда в течение ночи тебе полагается раз десять с нарядом пройти по всему составу – туда-обратно, ног под утро совсем не чуешь. Приляжешь на часок, а их, родимых, и вытянуть-то некуда. Заметил, что здесь полки короче, чем обычные?

– Да вроде бы такие же.

– Я тебе что, врать буду? Проверено на собственном опыте. Причем многократно… Так, ну вроде все готово, – Свирин критически осмотрел стол. – Чего-то не хватает, а, Демидыч?

– Может быть, соли?

– Да бог-то с ней… Э-эх, ненаблюдательный ты человек! Вот! – С этим словами Николай выудил из сумки фляжку и гордо водрузил ее в центр стола. – Вот теперь всё в полном ажуре!

– А разве можно? – удивился Филиппов. – Вы вроде как на службе?

– Мы ведь не напиваться с тобой собираемся, а так, чисто символически, – даже слегка приобиделся Свирин. – Опять же в ночной патруль по вагонам не пойдем. Поужинаем, в туалет сходим и – баиньки.

– А зачем вам вообще ходить по вагонам? Вот, если, к примеру, вызывали милицию, тогда другое дело. А так…

– Здрасте! А профилактика правонарушений! Знаешь, сколько в поездах всякого жулья трется! Особенно в ночных. В купейных-то сейчас потише стало, а вот в плацкартных до сих пор шалят за милую душу.

– Что, бывает, и воруют?

Свирин посмотрел на Ивана Демидовича со снисходительной жалостью:

– Х-хе, если бы «бывает». А так ведь просто воруют в полный рост. Вон, в прошлом году мы месяца четыре, если не больше, абхазскую бригаду по поездам вычисляли. Ща… Давай накатим, и я тебе расскажу. – Николай нашел в шкафчике проводника чистые стаканы и плеснул в них содержимое фляжки. Коим, судя по цвету, был коньяк. – Ну, будем! Как у нас говорят: «За нас хороших, чья жизнь на колесах!»

Чокнулись, выпили. При этом Филиппов лишь пригубил, а вот Свирин опрокинул в себя захливатски-профессионально.

– Закусывай, Демидыч. Бери всё, что на тебя смотрит. Да, о чем бишь мы с тобой говорили?

– Про абхазскую бригаду.

– Точно! Так вот. О прошлом годе резко возросло количество краж как раз в поездах московского направления. А ни для кого не секрет, что тему эту работают выходцы с Кавказа, причем большую часть воров дает Гальский район Абхазии. Часто это целые шайки, которые живут в основном в Москве. Сам механизм краж достаточно прост: ночью они проникают в поезд…

– А как проникают? Ведь проводники должны…

– Проводники конечно же должны, но не обязаны. А проникают элементарно: в поезде, как тебе известно, есть переходные площадки между вагонами. Так вот их можно запросто поднять на стоянке и войти в вагон. Опять же есть возможность зайти через резиновые «суфле». Короче, проникают, берут в разработку, как правило, не больше двух вагонов. Сначала, естественно, осматриваются, а потом быстренько отрабатывают. Ну а на следующей стоянке или если поезд притормаживает, снова через площадку или «суфле» либо скидывают краденое, либо сами выпрыгивают. Ловить таких товарищей, сам понимаешь, необычайно сложно. Для этого надо их знать в лицо и уметь поймать за руку, иначе доказать преступную деятельность практически невозможно. И вот теперь начинается самое интересное! – Свирин обновил свой стакан, выпил, выдохнул и продолжил: – Придумали мы с парнями следующую штуку: простую до безобразия, но, тем не менее, очень эффективную. Прикинь, загружаемся мы вечером в вагон. Естественно, все упакованы по граждани…

…Коля Свирин всё говорил-говорил-говорил взахлеб. Иван Демидович слушал его краем уха, втайне мечтая, чтобы у оперативника поскорее опустела фляжка, и тот, наконец, с миром отпустил его на боковую. А там – попытаться забыться и заснуть. Так, чтобы хоть ненадолго отпустили Филиппова черные мысли, которые без продыху снедали его вторые сутки кряду. Иван Демидович так и не решился рассказать «гоблинам» о том, что он принял постыдное решение. И что завтра, на процедуре опознания молодых московских подонков, не опознает их. Получив за сей подлый поступок от господина Загарацкого двадцать тысяч Иудовых долларов.

В общем, было на душе у Филиппова необычайно мерзко. И был он в эту и во все последующие минуты сам себе невыносимо противен.

Санкт-Петербург,

24 августа 2009 года,

понедельник, 23:53 мск

– …В общем: кабы не Светка, со своей ревностью, не исключено, что малой кровью сегодня не обошлось бы. Этот придурок, прости господи, ломанувшись в комнату Калугиных, естественно, забыл нажать кнопку. Кстати, баллончик перцовый Светке Гришка Холин подарил. На день рождения. Мы тогда еще прикалывались над ним, а оно вишь как всё получилось.

Мешечко на своей машине провожал Ольгу домой и по дороге отчитывался о событиях сегодняшнего, получившегося столь бурным и богатым на эмоции, вечера.

– А что там с Галкой? Ранение серьезное?

– Врачи со «скорой» сказали, что угрозы жизни нет. Вот только Маркелову от этого не легче. Сколько он в общей сложности пробыл на воле? Неделю? Десять дней? А теперь еще лет на пять сядет как миленький. М-да… Но и Левша-то каков гусь!

Андрею вспомнилось, как сегодня днем, внимая словам Левши, он поразился внезапной перемене, случившейся после заданного им вопроса о способности/неспособности Маркелова пойти на убийство. Бывалый сиделец, матерый блатарь, Левша на глазах секундно трансформировался в тончайшего психолога, в бесконечно усталого и мудрого созерцателя жизни.

– А при чем здесь Левша?

– Да он мне с ходу психологический портрет Кости Маркелова нарисовал – практически стопроцентная, фотографическая точность. М-да… Моя б воля, я бы таких вот рецидивистов в ментовку внештатниками оформлял, на должности экспертов и консультантов.

– Не дай бог дослужить до того момента, когда тебя назначат министром внутренних дел! – язвительно заметила Прилепина.

– Полагаешь, не сдюжу?

– Напротив. Не сдюжат все остальные.

– Очень может быть. А знаешь, Ольга, что самое дурацкое во всей этой истории?

– И что же?

– То, что Элла Калугина снова попользовала всех и снова вышла сухой из воды.

– Это с каких таких щей! – возмутилась Прилепина.

– Да с тех самых… Аудиозаписи, которые сделал Ильдар, – это чистой воды самодеятельность. Наши домыслы и догадки, в принципе, тоже не в счет. Приятели Галки, естественно, станут открещиваться от замысла на убийство – в лучшем случае там можно будет продавить лишь легкие телесные, нанесенные Маркелову.

– А нападение на сотрудника милиции?

– А откуда они знали, что Ильдар действительно сотрудник? Нет, Ольга, всё это дело отбивается, и отбивается элементарно. Ну да нам не впервой. Утремся, как водится, и будем жить дальше. В конце концов, мы свое дело сделали: свидетель попросил у Пиотровского защиты; Пиотровский спустил свидетеля нам; мы, в свою очередь, свидетеля – что?

– Уберегли?

– Ответ правильный. На ближайшие пять лет, минимум, Калугиным обратно ничего не угрожает. Ну а всё остальное – чистой воды лирика.

– Хорошенькая лирика!

– Уж какая есть. Кстати, местный участковый любезно разрешил мне десять минут тет-а-тета с Эллочкой. В формате без галстуков и без протоколов.

– И как тебе только не противно было с нею общаться? – скривилась Ольга. – Я бы обязательно сорвалась.

– Согласен, противно. Но зато я теперь знаю ответ на загадку: откуда взялись, а главное, куда делись бешеные деньги Маркеловых?

Андрей протянул многозначительную паузу, и Ольга, шутливо сердясь, дернула его за рукав:

– Ну же! Кончай издеваться! Рассказывай!

– Оказывается, чуть ли не все в округе, за исключением лишь невинного мальчика Кости Маркелова, знали, что его мамаша в аптеке приторговывала лекарствами, которые отпускаются исключительно по рецепту. Так что в среде местных наркоманов у нее даже имелась трогательная кличка «миссис Клювдия». Короче, деньги у мадам Маркеловой водились. И деньги приличные. Почему она их не пускала в оборот, а складывала в кубышку – мы теперь никогда не узнаем. Но факт остается фактом: мама дала дуба, так и не успев пожить по-человечески, а Костя Маркелов случайно стал обладателем состояния в размере двадцати восьми тысяч долларов США.

– Вопрос: случайно ли?

– Ну, хочется верить, что речь об убийстве собственной матушки там все-таки не шла. Хотя… Кто теперь это может знать наверняка? Кроме самого Кости, разумеется. Но, так или иначе, став тайно-богатым человеком, Маркелов взялся спешно добирать от жизни все то, чего он до сей поры был лишен. В первую очередь, по части женского пола.

– Но зачем ему понадобилось рисковать с несовершеннолетней соседкой? За такие деньги он мог приобрести неограниченное количество продажной любви?

– Он вроде как пробовал, но что-то у него с проститутками не заладилось. К тому же Элла сама, целенаправленно, спровоцировала его на секс.

– А ей-то зачем это было нужно?

– Элла к тому времени уже была давно и далеко не девочкой. У нее имелся бойфренд, который плотно сидел на наркоте. Вот от него-то она и узнала про «миссис Клювдию», после чего смекнула, что деньги у Маркелова должны водиться. Когда она полушутливо предложила Косте отдаться за триста баксов, а тот неожиданно вручил ей эти деньги, Элла поняла, что на соседе можно неплохо приподняться. Тем более что секс с ним был короток и необременителен. Словом, они начали регулярно спариваться, а заработанные таким образом деньги Элла передавала своему бойфренду. На очередную порцию наркоты.

– Кошмар какой! «Первая любовь». Автор Не-Тургенев.

– Во-во. Половодье чувств… Когда Маркелова арестовали, Элла проникла в его комнату и экспроприировала всю оставшуюся на тот момент сумму. Не все двадцать восемь штук, конечно, – кое-что к тому времени Костя успел потратить на себя: компьютер, телик, шмотки какие-то. Но в любом случае, оставалось довольно много. И все эти деньги Элла, опять-таки, отдала своему бою. И это стало роковой ошибкой.

– Передоз на радостях случился?

– Нет. Похоже, парень неосторожно засветил бабки, и через пару дней его нашли задушенным. Понятное дело, без гроша. В общем, счастья эти аптечные деньги никому не принесли.

– А что же Галка? Он-то откуда взялся?

– С Галкой Элла познакомилась в ночном клубе. Здесь снова в чистом виде любовь-морковь. Чтобы реализовать мечту всей его жизни – получение лицензии охранника, Элла уговорила мать прописать Виктора в их комнате. Когда же тот узнал про историю с соседом, быстро сообразил, что дело может пахнуть квадратными метрами.

– Комната Маркеловых не была приватизирована?

– Блин, Ольга, с тобой даже неинтересно!

– Молчу-молчу! Рассказывай дальше.

– А что там еще рассказывать? Ты догадалась абсолютно правильно: если бы сосед, освободившись с зоны, потерялся по дороге к дому (например, в каком-нибудь пруду с камнем на шее), то Калугины, по истечении положенного времени, получили бы приоритетное право на его комнату. С учетом прописавшегося «третьего лишнего» в лице охранника Галки. А там, глядишь, и бабка-соседка ласты бы склеила. В итоге Элла и Виктор становились обладателями отдельной четырехкомнатной квартиры на Ваське. Худо ли?

– Совсем не худо.

– План, на мой взгляд, гениальный. Чую, девочка далеко пойдет.

– Если вовремя не притормозят.

– Согласен. Где она, я запамятовал, учится?

– В «тряпочке».

– Значит, быть ей владелицей собственного модного дома, как минимум… Так, Олька! – Мешечко повертел головой по сторонам. – Нам сюда, кажется? Я ничего не путаю?

– Не путаешь. Вдоль дома, третий с края подъезд…

…Мешечко послушно остановился у «третьего с краю».

– Груз доставлен в целости и сохранности. Претензий и жалоб, надеюсь, нет?

– Что вы! Исключительно одни восхищения и благодарности!

– Тогда расстанемся, пока хорошие. В свете событий сегодняшнего вечера, разрешаю завтра немного проспать на службу.

– Спасибо. Ты запредельно щедр, – произнося эту фразу, Прилепина посмотрела на Андрея ТАК, что у него внутри, выражаясь словами модной певицы Земфиры, все «задохнулось от нежности». – А как же легенда «влюбленная парочка»? Она что, вот так и закончилась?

Сердце Андрея бешено заколотилось. Он ничего не ответил, а просто продолжал пристально всматриваться, невольно следя за своим отражением в зрачках карих Ольгиных глаз.

И тогда она добавила тихо:

– Может быть, ты снова хочешь кофе?

– А там снова будут мама и голубцы? – одними глазами улыбнулся Мешечко. – Нет, спасибо. Я два раза на одну шутку не смеюсь.

– Мама уехала к сестре в Лугу. Денис со своим отцом возвращается послезавтра. – Прилепина бросила взгляд на часы. – Нет. Теперь уже можно сказать, что завтра… А ещё я… я совершенно не умею готовить голубцы.

– Ольга!!! – Андрей сделал попытку притянуть ее к себе, но она покачала головой и предупреждающе приложила указательный пальчик к губам:

– Тсс!

– ?!

– Пойдем. Мы с тобой уже не в столь нежном возрасте, чтобы заниматься ЭТИМ в машине…

Новгородская обл.,

ж/д перегон Малая Вишера – Окуловка,

25 августа 2009 года,

вторник, 00:07 мск

Оперативник Свирин, слегка покачиваясь – то ли от того, что «мчится поезд, а в вагоне качка»[35], то ли вследствие опустошения фляжки, – с полотенцем на шее возвращался из туалета обратно в служебное купе. По дороге он с трудом разминулся со стоящим в узком коридоре пассажиром – молодым, спортивного телосложения мужчиной, не спешившим, судя по одежде, переоблачаться в вагонно-домашнее обмундирование. Не снимая солнцезащитных очков (это в поезде-то, и ночью!), мужчина равнодушно разглядывал мелькающие за окном малоинтересные пейзажи и на вежливую просьбу Свирина «разрешите просочиться?» позы своей не изменил. Так что Николаю пришлось самому «обтекать» пассажира, а для этого вынужденно («По-пидорски», – сердито подумал оперативник) прижаться к его откляченному заду. От этого прикосновения мужчина неожиданно вздрогнул и резко отшагнул в сторону. Тем не менее Свирин успел почувствовать, что в заднем кармане джинсов у него лежит какой-то продолговатый предмет.

– А вот мобильник вы довольно опрометчиво в заднем кармане таскаете. Для карманных воров – самое подходящее место, – автоматически вынес профессиональное замечание Николай.

Мужчина неопределенно кивнул в ответ: не то соглашаясь, не то раздражаясь.

Поняв, что дискуссии не получится, Свирин прошел в свое купе, где на нижней полке его ждал печальный Филиппов.

– Чего загрустил, Демидыч? Через пять часиков будем в столице. А пока предлагаю покемарить. Ты как? Лично я – с превеликим удовольствием.

В подтверждение «удовольствия» Свирин лихо забрался на верхнюю полку.

Филиппов покосился на оставленное им полотенце.

– Я, наверное, тоже пойду, умоюсь.

– Валяй. Там как раз никого нет. Паста, щетка есть? Или угостить?

– Спасибо. У меня свои.

Иван Демидович достал из сумки пакет с мыльно-бритвенными принадлежностями, взял полотенце и вышел из купе, плотно прикрыв за собой дверь. По пути ему также пришлось просачиваться между пластиком стены и мужчиной в темных очках. Бугаец (а это был он!) проводил Филиппова долгим, внимательным взглядом и, дождавшись, когда Иван Демидович закроется в туалете, торопливо прошагал в тамбур. Здесь, достав из заднего кармана… нет, не мобильник, интуиция Колю Свирина подвела… стандартный проводницкий ключ, он запер межвагонную дверь. После чего вернулся в предбанничек туалета и, что называется, занял очередь…

Санкт-Петербург,

25 августа 2009 года,

вторник, 00:11 мск

…Целоваться они начали уже в лифте. Не в силах более сдерживаться, Андрей прижал Ольгу к стенке и стиснул ее в своих объятиях. Та не сделала ни малейших попыток освободиться. Напротив, сразу положила руки ему на плечи, а затем свела их, обнимая за шею…

Андрей целовал мягкие горячие губы: нежно, но вместе с тем властно проникая языком все глубже и пропитываясь прерывистым Ольгиным дыханием, пахнущим причудливой смесью кофе и дорогого вина, которое «гоблинам» выставил Ильдар в ознаменование удачно завершившейся операции…

Входную дверь открывали мучительно и нестерпимо долго. Попробуйте как-нибудь сами одновременно целоваться, раздеваться и дрожащими от возбуждения пальцами пытаться попасть ключом в замочную скважину. Войдя в прихожую, каким-то чудом прямо здесь не рухнули на пол, хотя обоим, по большому счету, было уже все равно – где. Главное – быстрее. Главное – все и сразу…

С невероятным усилием отлепившись от Андрея, Ольга схватила его горячую ладонь и на полусогнутых повела в спальню. Вспомнив по предыдущему визиту месторасположение оной, подгоняемый желанием и страстью Андрей подхватил ее на руки, внес в комнату и бережно положил на кровать. Пресекая судорожные попытки самостоятельно сорвать с себя остатки одежды, он склонился над податливым, выгибающимся ему навстречу телом и принялся нарочито медленно раздевать Ольгу сам, покрывая поцелуями обнажаемое тело…

От прикосновений горячих губ к горячей коже Ольгу буквально затрясло. Вцепившись пальцами в покрывало, она застонала тихонечко, покорно откинула голову и зажмурилась в накативших волной истоме и предвкушении…

Новгородская обл.,

ж/д перегон Малая Вишера – Окуловка,

25 августа 2009 года,

вторник, 00:14 мск

Покончив с гигиеническими процедурами, Иван Демидович вышел из туалета и нос к носу столкнулся с Бугайцом.

– Вы сюда? Проходите, пожалуйста!

Филиппов прижался к двери, уступая кусочек тесного пространства.

– Благодарю.

Бугаец сделал маленький шажок вперед, и в эту секунду Иван Демидович почувствовал резкую нестерпимую боль под самым нижним ребром. Он недоуменно скосил глаза вниз и с еще большим недоумением увидел руку, выдергивающую из его правого бока стальное лезвие.

Ноги сразу сделались ватными. Филиппов зашатался, попробовал схватиться за кран умывальника, пытаясь удержать равновесие, но земля стала уходить из-под ног, и в итоге слабеющей рукой он схватил один только воздух.

– Спокойно, папаша, спокойно! – вполголоса, с едва ли не сочувственными интонациями произнес Бугаец, подхватывая заваливающееся на бок тело. Мельком осмотревшись, он вытащил Филиппова в тамбур, всё тем же ключом сноровисто открыл вагонную дверь и столкнул старика в летящую со скоростью поезда ночь-вечность.

Так закончил свои дни бывший профессор-геофизик, а с некоторых пор никому не нужный и всем мешающий бомж Иван Демидович Филиппов.

Мир праху твоему!..

…Дверь Бугаец специально оставил открытой – скоро кинуться искать потерявшегося пассажира, и, пока не найдут тело, а это случится не скоро, в качестве основной будет рассматриваться версия «самохода». За это время он спокойно доедет до Москвы, встретится там с представителями адвоката Загарацкого и получит деньги, приготовленные за «молчание бомжа». Это ведь не принципиально: по какой именно причине он замолчал, не правда ли? Главное, что без его показаний притянуть конченого ублюдка Кирилла Кирсанова к убийству на Московском вокзале будет практически нереально.

Бугаец отпер минутами ранее им же заблокированную межвагонную дверь, вагонами прошел в хвост состава, где у него имелось законное купейное койкоместо, и лег спать. Работа для него была привычной, так что мальчики кровавые в глазах стоять даже и не собирались.

Ибо не в коня корм…

Санкт-Петербург,

25 августа 2009 года,

вторник, 01:52 мск

У них больше не было сил даже на простые прикосновения, не говоря уже о ласках благодарности и очередной физической близости.

Полностью опустошенные, утомленные, но при этом абсолютно счастливые, Андрей и Ольга уснули в объятиях друг друга.

Продолжив любить друг друга в цветном сне. Каждый – в своем.

Пусть их! Пусть отдохнут. Тем более что нынешние сладостные сны окажутся совсем коротенькими. А пробуждение – внезапным и отрезвляющим похлеще ледяного душа.

…и под конец, изяществом мостов

связать два берега, чтоб их назвать судьбою.

Потом их сжечь. И разбрестись в иное.

То будет лучший из моих печальных снов.

Пусть их! Пусть отдохнут!

* * *

Около четырех утра Андрея разбудит телефонный звонок, и взволнованный голос «транспортного» опера Лисицына сообщит, что Иван Демидович пропал: «Похоже, спрыгнул с поезда».

Мешечко зачем-то подорвется в контору, проведет там несколько часов в мучительных раздумьях, пытаясь понять мотивацию поступка Филиппова.

В начале восьмого в контору «гоблинов» примчится все тот же Лисицын с тревожной вестью о том, что в трех километрах от железнодорожной станции Торбино бригадой путевых обходчиков обнаружен криминальный труп неизвестного старика без документов.

Шесть часов спустя в Центральной районной больнице г. Окуловка Новгородской области они официально опознают в убитом мужчине Ивана Демидовича Филиппова. «Транспортник» Лисицын останется оформлять очередного «глухаря», а Андрей сядет в проходящий поезд и вернется в Питер.

Вернется полный решимости избавиться от «крысы», заведшейся среди «гоблинов». И не просто избавиться – покарать. Самое главное, теперь у Андрея отпали последние сомнения относительно личности предателя. О том, что Демидыч отправится в Москву именно этим поездом, помимо самого Мешечко и полковника Жмыха, в их конторе знал только один человек – Наташа.

И это означало…

Конец второй книги

Пиррова победа

Глава первая

Антирейдерский заговор

Технический этаж многоквартирного дома в старом фонде. Здесь, у обычно закрытой на замок решетки, преграждающей лестничный пролет, ведущий на чердак, стоят двое молодых людей в камуфляжных куртках. Один из них уже в «балаклаве», второй еще только ее нахлобучивает. Судя по сумбурным телодвижениям, этот вид головного убора ему в диковинку.

– Эй, вы скоро там? – доносится от лифта приглушенно. – Давайте скорее, пока всё тихо.

– Щас! – натянув шапочку, коротко бросает замешкавшийся и достает из баула два АК-74М. Один он протягивает напарнику, а сам, вскинув ствол второго, встает в некое подобие боевой стойки. – Ну как? Впечатляет?

– Блеск! Обосраться от страха! А я?

– Супер! Ну, двинули, что ли? Времени в обрез.

– Идем…

Двое, с автоматами наперевес, начинают торопливо спускаться вниз по лестнице.

Завораживающее зрелище, отдаленно напоминающее сцену из американского боевика категории «В». Поскольку в силу внешней хлипковатости парней, до «А» они немножечко не дотягивают…

Санкт-Петербург,

26 августа 2009 года,

среда, 10:12 мск

Меньше суток прошло с того момента, как личный состав «гоблинов» узнал о трагической кончине Ивана Демидовича. До сих пор не отошедшие от потрясения Вучетич, Джамалов и Северова сидели в комнате отдыха конспиративной квартиры, совсем недавно служившей временным пристанищем ушедшего в мир иной бомжа. Минут пять назад к этой троице присоединился до черноты загоревший, посвежевший после крымских каникул Холин. Согласно графику дежурств Григорий должен был выйти на службу только завтра, но, прознав о последних событиях, не смог усидеть дома – примчался.

Глотки «отдыхающих» саднило от бессчетного количества выкуренных сигарет, а неумело сваренный Наташей кофейный напиток на фоне того кофе по-турецки, что раньше готовил для них Демидыч, горчил и бодрящего действия не оказывал. Скорее, напротив, удручал. Как и всё происходящее.

В курилку сунулся Андрей, и всеобщая апатия вмиг перешла в собранность и настороженность:

– Всем привет! О, Гришка? Уже вернулся?

– Вернулся, – мрачно кивнул Холин. – А у вас тут такие дела творятся! Я, блин, прям как чувствовал: всю обратную дорогу на душе словно кошки скреблись.

Мешок без спроса вытянул из лежащей на столе пачки сигарету. Закурил. Опасаясь не сдержаться, намеренно уселся так, чтобы не встречаться глазами с Северовой. Выглядел он сейчас неважно: землистого цвета лицо, воспаленные веки и круги под глазами – всё это вкупе являло собой классический портрет бесконечно усталого, задерганного человека.

– Андрюх, что там слыхать-то? – угрюмо поинтересовался Джамалов.

– Помимо того, о чем вы уже и так знаете, ничего. Тело нашли путевые обходчики. Рядом с насыпью. Демидыча сначала ударили ножом в печень, а затем сбросили с поезда.

– Версии, подозреваемые есть?

– Да какие тут в жопу версии?! А подозреваемые? Конечно, есть. Целый поезд. С учетом того, что никто из пассажиров ни в Бологом, ни в Твери не сходил.

– А оперативник, который Демидыча сопровождал, чего говорит?

Судя по тому как нахмурился Мешок, сейчас он не был расположен к беседе в формате интервью. Но тем не менее ответил. Хотя и с нарастающим раздражением:

– Оперативник рассказал, что перед сном Филиппов взял полотенце, зубную щетку и пошел в туалет. Долго не возвращался. Минут через пятнадцать опер отправился за ним и никого не нашел. Дверь в тамбуре при этом была открыта. Забеспокоившись, он вместе с разъездным нарядом милиции прочесал весь состав. Ничего и никого подозрительного не заметили. К слову, видимых следов борьбы, насилия в тамбуре не было. В общем, вплоть до обнаружения трупа надеялись, что Филиппов по каким-то причинам решил дать деру и соскочил сам. Поэтому сообщение об исчезновении и пришло с такой задержкой.

– Тот, кто носит медный щит, тот имеет медный лоб! – буркнул Холин. – М-да, хороший вы мне подарочек ко дню рождения устроили, нечего сказать!

– А разве у тебя сегодня? – удивилась Наташа.

– У меня разве завтра… Вот так, бляха-муха, и живем: завтра – день рождения, послезавтра – похороны.

Андрей загасил сигарету, молча подошел к хозяйственной полочке, на которой выстроился немудреный общаковый кухонный скарб, снял с нее пустую стеклянную банку и водрузил в центр стола. Народ наблюдал за телодвижениями начальника с молчаливым недоумением.

– На судмедэкспертизу уйдет пара дней. Так что похороны, скорее всего, состоятся в субботу либо в воскресенье. Демидычу светит неструганый 180-сантиметровый сосновый ящик и столбик с номерком на задворках Южного кладбища. Мне кажется, что этот человек своей жизнью все-таки заслужил нечто большее.

– Согласен, – хмуро подтвердил Холин. – Хотя бы после смерти надо старика уважить.

– К твоему сведению, этому «старику» было всего пятьдесят пять лет… Короче, – Мешок достал из заднего кармана джинсов пятитысячную купюру и пихнул ее в банку, – никого не напрягая и не заставляя. Если есть желание и возможность. На гроб, камень и отпевание…

* * *

Выклянчившая на сегодняшний день отгул Ольга нетерпеливо прохаживалась по залу международного аэропорта «Пулково–2» в ожидании рейса «Пекин – Санкт-Петербург». Боясь опоздать, она опрометчиво заказала такси, растранжирив таким образом кучу денег, а в итоге прикатила на целых сорок минут раньше. Теперь вот слонялась-маялась и от вынужденного безделья продолжала заниматься самоедством. Которое, как известно, есть непроизводительная работа совести. Этой самой работой Прилепина занималась вторые сутки кряду.

Сначала известие о смерти Ивана Демидовича потрясло Ольгу до глубины души. Вчера, разбуженная вслед за Андреем настойчивым, ранне-утренним телефонным звонком, она долго не могла осознать сам смысл фразы «Филиппов пропал», глухо вброшенной Мешком в процессе судорожных собираний. Осознание пришло позднее, когда Прилепина, поняв, что не сможет больше заснуть, поставила на кухне чайник, вернулась в комнату и принялась собирать для стирки смятое, всё еще влажное от горячего пота и любовных соков, постельное белье.

В начале восьмого ей позвонил Андрей и коротко сообщил о найденном на железнодорожном перегоне неопознанном трупе. И хоть оставалась слабая надежда, что страшная находка – другая, «чужая», у Ольги больше не оставалось сомнений в том, что Иван Демидович погиб. Не просто погиб – убит. И не просто убит, а, возможно, убит именно в те самые минуты, когда они с Мешком – здесь, на этих самых простынях – занимались любовью.

«В высшей степени политкорректная фраза, – совсем не о том тогда подумалось Прилепиной. – Автору, безусловно, зачет за смекалку. Звучит куда как возвышеннее и романтичнее, нежели казенно-медицинское „совокуплялись“. Но ведь любовь, это в первую, да и во все последующие очереди – Чувство. Заниматься можно чем угодно, но чувствами?» Другое дело: имелось ли таковое про меж них с Андреем? Врать самой себе никакого смысла не было, а потому Ольга, обойдясь без звонка другу и помощи зала, с грустью озвучила правильный ответ: «Ответ D. Нет, не было».

С этого момента все ее мысли переключились именно в эту плоскость. В Плоскость Чувства. Нет, безусловно, Прилепина не шла по жизни бессердечной эгоисткой. Конечно, ей было жаль обаятельного, нескладного, по-детски беззащитного бомжика Демидыча. Но его смерть осталась где-то там, далеко, в новгородской глубинке. Так что уход сей был сродни виртуальному: ведь не случись совсем необязательного, как думалось Ольге, телефонного звонка от «транспортника» Лисицына, «гоблины» могли продолжать считать Ивана Демидовича лишь небольшим проходным эпизодиком в своем многосерийном служебном сериале. Снаряжая Филиппова в столицу, мало кто из них помышлял о том, что их пути когда-нибудь пересекутся снова. Как любил говаривать полковник Жмых: «Мы – всего лишь камера хранения на милицейском вокзале. Приняли товар, а опосля вернули в ценности и сохранности. Жалоб и претензий нет? И слава богу!»

А вот их отношения с Мешечко на эпизодик более никак не тянули. После событий прошлой ночи – точно. Отдавая себе отчет в том, что это именно она спровоцировала Андрея и, чего греха таить, сама затащила его в постель, Ольга мучилась ужасно. Мучилась, потому что ТОГДА сделала это вполне осознанно, но вот ТЕПЕРЬ не понимала: осознанно зачем? Конечно, можно было и не ломать над этим голову и утешиться банальным: у нее так долго не было мужика, что просто не мог не наступить момент, когда взбунтовавшаяся физиология решительно пнет и пошлет ко всем чертям разум. Но «физиология бунтовала» и раньше. И за месяцы ее «незамужней» жизни не один только Мешок смотрел на Ольгу с интересом, а то и с придыханием. И, что называется, подбивал клинья. Однако довести «взгляды» до умопомрачительной постельной страсти ей захотелось только с ним.

Стоило ли вообще заморачиваться на такие вещи? Ну, было и было, подумаешь! В конце концов, все – взрослые люди. Вот только на горизонте неминуемо замаячил вопрос следующий: а что дальше? Хорошо, если и для Андрея то был стихийный «бунт физиологии». А если нет?

Поначалу, в самые первые недели ее службы в «гоблинах», Мешечко относился к Ольге предсказуемо-снисходительно и, что называется, держал дистанцию. Но потом дистанция неуклонно и быстро начала сокращаться. Причем по его, Андрея, инициативе. В последнее время предупредительно-учтивое, а подчас и с проблесками трепетного поведение Мешка стало выдавать в нем мужчину, рассчитывающего в отношениях на нечто большее, нежели заурядный служебный флирт или даже служебный роман. И вместо того чтобы вовремя притушить разгорающееся, Прилепина собственноручно, своим осознанно-неосознанным ночным вчера подбросила дровишек в этот костер.

«Подбросила, на свою голову!»

Главная проблема заключалась в том, что сама Ольга с некоторых пор старалась избегать сильных чувств и привязанностей. Люто возненавидев однажды ощущение зависимости от кого бы то ни было, она словно поставила крест на всем, что связано с любовью как со всепоглощающим собственничеством и долгоиграющей эмоцией. Некогда обжегшись, она больше не хотела ни того ни другого. Тем более что эмоций ей с лихвой хватало и на службе, а нерастраченную любовь Ольга предпочла оставить для двух по-настоящему близких людей – сына и мамы. Так что нисколько она не лукавила, когда, встретившись во «Владимирском Пассаже» с Надькой Вылегжаниной, на вопрос бывшей подруги о мужиках, отозвалась предельно кратко и четко: «Денису нужен отец, а не мамин муж. А мне не нужен никто, кроме Дениса. Так что у нас сейчас все при своих».

Вот с такими невеселыми мыслями Прилепина вчера полдня отбывала номер в конторе. Вместе с остальными, не занятыми на «полевых работах» «гоблинами», тревожно ожидая вестей из новгородского городка Окуловка, куда спешно выехал Андрей. Потом в оперскую заглянул замполич и устроил разнос Наташе Северовой за то, что та до сих пор не удосужилась заполучить от Анечки копию свидетельства о рождении ребенка. Без которой отдел кадров не мог оформить соответствующие бумаги на получение материнского капитала. Встал вопрос о срочной отправке гонца в Парголово, причем своим ходом, и Ольга с радостью взвалила на себя эту миссию. Да куда угодно, лишь бы не находиться в конторе в ожидании подтверждения неизбежного!

В гостях у Анечки Прилепина немного оттаяла. А вечером, когда молодое семейство в полном составе отправилось провожать ее на «маршрутку», за бытовыми разговорами как-то незаметно они догуляли до кладбища. А там по инерции свернули к храму-погорельцу, к делу о расследовании пожара, к которому «гоблины» стараниями всё той же Анечки имели самое непосредственное отношение.

Как ни странно, но в столь поздний час они застали отца Михаила. И в какой-то момент, ненадолго оставшись наедине, Ольга, поддавшись необъяснимому порыву, задала священнику мучивший ее вопрос. Нет, не о том, насколько большим грехом считается связь формально замужней женщины с женатым мужчиной. Здесь ответ был очевиден.

Вопрос ее был иным:

– …Отец Михаил! Я не знаю, вправе ли я испрашивать вашего совета, поскольку я – человек неверующий…

– Это ваш осознанный выбор? – мягко перебивая, уточнил священник.

– Нет… Скажем так – не вполне… Понимаете, батюшка, вот уже шестой год я работаю в милиции… Я, может быть, и хотела бы считать себя верующим человеком, но в последние годы стала замечать за собой, что… скажем так… особенности моей работы неумолимо делают меня жесткой. А порой и жестокой. Причем, как по отношению к преступникам, так и в отношениях с моими близкими. И я… Я не знаю, что мне делать в такой ситуации.

– Ольга, вас пугает, что в вас становится всё больше мужского начала, которое начинает приглушать женское?

– Да. Вы… вы это очень правильно сформулировали. Поначалу мне нравилось быть сильной, самостоятельной, умной… Впрочем, «умная» – это всяко песня не про меня. И я хочу по-прежнему оставаться такой, но при этом не теряя своего… Не знаю как это правильно сказать? Исконно женского, бабьего счастья, что ли? Ну, пускай даже не счастья, а… Как вы сейчас сказали? Женского начала? Вот именно его не потерять… Извините, я очень сумбурно всё это говорю…

– Не волнуйтесь, всё нормально. Мне кажется, я понимаю, о чем вы хотите сказать.

– Спасибо. Словом, я совсем запуталась и не знаю, что мне делать. Может быть, правильнее всего уйти из милиции? Я осознаю, что в принципе делаю нужное дело и делаю его, как мне кажется, неплохо. Но с другой стороны – я так устала от этой грязи человеческих пороков, от того, что порочной постепенно становлюсь я сама… Всякий раз, когда я думаю об этом, силы буквально оставляют меня.

– Знаете, Ольга, – помедлив, сказал священник, – если человек хочет быть верующим, то он может быть им. Безо всяких «но». Каждый на своем месте может быть истинно правильным верующим. Да, в вашей работе, в милиции строгость, дисциплина, даже порой жесткость необходимы. Но кто сказал, что ваше сердце должно ожесточаться, должно становиться грубым? Другой вопрос, что на подобной работе очень сложно этого избежать без Бога. Вот и старайтесь держаться Его.

– Но как? Я не умею. Вернее, я никогда не пробовала.

– Попробуйте начать с малого.

– С малого – это как?

– Совершил то, чего не принимает душа, – несправедливый поступок ли, злое слово ли, – покайся, очистившись от грязи в душе. И постарайся больше, – здесь отец Михаил улыбнулся и неожиданно перешел на более доходчивый сленг, – больше в это не вляпываться.

– И всё?

– Для начала – да.

– Вы считаете, что такому человеку, как я, еще можно оставаться в нашей системе?

– Я не призываю вас, Ольга, обязательно оставаться на этой работе. Только вы должны понимать, что если вам тяжело или даже невозможно оставаться в милиции верующим человеком, то скорее всего это происходит по вашей собственной вине. А не потому, что кто-то там виноват… Ищите проблему в себе. Но если сил, чтобы справиться, недостаточно, тогда лучше уходите, несмотря ни на что. Никакая милицейская зарплата, звания, выслуга… что там у вас в милиции еще?

– Для меня, в первую очередь, здесь важно самоуважение.

– Что ж, безусловно, это характеризует вас с самой лучшей стороны. Вот только и самоуважение, вкупе со всем перечисленным, не компенсируют вам изуродованность души. Но если вы обретете настоящую веру, она сохранит вас от грязи и в таком, действительно очень тяжелом месте. А там, глядишь, и поможет. Причем не только вам, но и кому-то еще.

– Спасибо вам, отец Михаил!

– И вам спасибо, Ольга. И да сохранит вас Господь от всякого зла!..

…Металлический, без малейших намеков на эмоцию голос сообщил о том, что совершил посадку рейс «Пекин – Санкт-Петербург». Встрепенувшись и стряхнув с себя мысли-воспоминания о пережитом дне, Ольга бросилась к ограждению терминала, заняв место в «козырном» первом ряду. Отсюда был отлично виден кордон пограничного контроля, так что они с Денисом встретились глазами, еще находясь по разные стороны государственной границы. Переминаясь с ноги на ногу, сын с трудом дождался завершения процедуры «перехода» и, как только вертушка дала добро, со всех ног бросился к матери.

Несколько минут они тискались-обнимались и отлепились друг от друга лишь после того, как рядом кашлянул Володя, деликатно напоминая о своем существовании.

– Привет! Рад тебя видеть, выглядишь прекрасно!

– Здравствуй, – Ольга клюнула де-юре супруга в щеку. – Уж кто в части вида и прекрасен, так это вы с Денисом. Загорели, по-моему, даже слегка поправились.

– Откуда? На китайских харчах особо не разжиреешь.

– Ма, а мы с папой сушеных тараканов ели!

– Ф-фу, гадость! Далее прошу без подробностей, а то меня стошнит. Как долетели?

– Лично я с трудом, – признался Володя. – Все-таки восемь с половиной часов в воздухе кувыркались. А вот Денису хоть бы хны. Весь полет у иллюминатора проторчал, не отрываясь. Даже перекусить, и то с трудом уговорил.

Ольга потрепала сына по всклокоченным вихрам.

– Там же не видно ничего! Сплошь одни облака.

– Ну и что? Зато знаешь какие красивые попадаются!.. Ой, ма! Мы тебе такое из Пекина привезли! Такое!

– Какое?

– Сюрприз! Вот домой приедем – сама всё увидишь! Просто оно сейчас в чемодане. Потерпишь?

– Потерплю, – улыбнулась Ольга. – В общем, я так понимаю, удачно съездили? Понравилось?

– Просто зашибись! – с жаром ответил Володя. – Честно говоря, сам не ожидал, что всё будет настолько интересно и здорово. Даже не знаю, кому в этом заповеднике понравилось больше – Денису или мне.

– Повезло.

– Ничего. В следующий раз мы обязательно возьмем тебя с собой, – авторитетно успокоил сын.

– А что, планируется еще и следующий раз?

– Конечно, – подтвердил де-юре супруг. – В этот раз мы туда ездили как неопытные путешественники. А теперь планируем как…

– Опытные? – докончила за него Ольга.

– М-да, у дураков мысли сходятся… Ты чего улыбаешься?

– Да так. Вспомнила любимую присказку своей бабушки.

– А что за присказка?

– «Поглядел дурак на дурака, да и плюнул: эка-де невидаль…»

– Смешно.

– Ма, а мы на чем поедем?

– На «маршрутке», наверное.

– Никаких «маршруток»! – решительно заявил Володя. – У меня здесь машина на стоянке. Если, конечно, за эти две недели не сперли. Денис, а ну давай наперегонки до стояночки: кто быстрее?

– Я-а-а-а! – радостно завопил сын и бросился к стеклянным дверям. Вслед за ним, дребезжа чемоданом-не-самоходом, затрусил отец.

Ольга, чуть отстав, двинулась следом. С легкой завистью наблюдая сколь гармонично и трогательно смотрится эта парочка – отец и сын…

* * *

Этим вечером в кабинете полковника Жмыха проходило рабочее совещание в формате G3 – начальник «гоблинов» плюс два его зама. На повестку дня были вынесены всего два вопроса: «Текущее рабочее» и «Разное». Попытку Андрея дополнительно включить в повестку тему, связанную с убийством Ивана Демидовича, Жмых решительно пресек: по всем формальным признакам эта головная боль проходила не по ведомству «гоблинов». Дескать, оно, конечно, жаль человека, но мы-то здесь при чем?

– …Всё, Андрей, хорош! У нас и без этого бомжа проблем выше крыши.

– Но, Пал Андреич!..

– Я с десятого класса Пал Андреич. Всё! Хорош, я сказал! И не вздумайте в очередной раз организовывать альтернативное расследование! А то знаю я вас, ретивых. Вы бы эту ретивость свою лучше бы по месту службы проявляли… Короче, если узнаю про что-то подобное, самолично разжалую в рядовые и – за амбар, босиком по росе.

– А можно сначала за амбар, а уже потом в рядовые? – буркнул Мешок.

– Нельзя! Строго в такой последовательности! И хватит уже об этом. Доложи-ка мне лучше по текучке. Сколько сейчас в работе «пассивных» клиентов?

– Пассивных двадцать четыре.

– Это вместе со старухой?

– Вы за свидетельницу Демичеву?

– За нее, – подтвердил Жмых. – У меня вчера был разговор в прокуратуре… В общем, охрану старухи можно сворачивать. Оформляйте документы на прекращение.

– Не понял? – обалдело уставился на шефа Мешок. – Там ведь еще приговора не было?

– Зато имеется установка, что обвиняемый азербайджанец отделается условным. Таким образом, претензии его земляков к Демичевой как к ключевому свидетелю обвинения предсказуемо должны сняться. Вернее, пусть Ильдар на всякий случай смотается на рынок и проведет со своими земляками последнюю профилактическую беседу. И на этом всё – дело в архив.

– А как же контроль МВД? Там ведь потерпевший – племянник депутата? – никак не мог догнать тему Андрей.

– Это какого? Свистунова, что ли? – вклинился в их диалог Олег Семенович.

– Его самого.

– А! Ну, тогда всё понятно.

– А вот мне непонятно, – рассердился Андрей. – Просветили бы серого, господа хорошие, что ли?

– Поясняю специально для неврубных: неделю назад господин Свистунов, будучи членом понятно какой партии (ибо партия у нас одна!), позволил себе ряд неосторожных высказываний. Идущих вразрез с генеральной линией. В связи с этим дело о драке, в которой пострадал его племянник, автоматически перестало быть «политическим», – доходчиво разъяснил Жмых.

– Твою дивизию! Мы, как придурки, носились с этой Демичевой больше двух месяцев. В том числе вытягивали ее из лап охреневших «черных маклеров», срубая палки для всё той же прокуратуры. А теперь оказывается…

– Во-во, ключевое слово «как придурки». Запомни, Андрей, легкая придурковатость делает нас почти неуязвимыми! Ладно, поехали дальше. Что по «активным»?

В ответ Мешечко возмущенно фыркнул:

– Активный клиент на данный момент только один. Но эта птица Говорун стоит целого зоопарка.

– Это ты про?..

– Да, я имею в виду наказание Господне. В лице якобы раскаявшегося рейдера, господина Гурцелая.

– …Знаю-знаю, мать писала! – перебил Андрея Жмых. – Мне из наших только ленивый еще не плакался. Что, с гонором бандюган?

– Тут не гонор – тут самомнение! Моя б воля, я бы этого возомнившего, с понтами его непомерными, сдал с чистой душой паханам на правиловку.

Кульчицкий посмотрел на Мешка с легким оттенком снисходительности:

– Андрей, по-моему, в тебе говорит банальная зависть. Зиждущаяся на классовой неполноценности. Что ж, если мы как тараканы запечные живем, так и другие должны страдать?

– А по-твоему, нет?!! – с полоборота завелся Мешечко. – Они наколбасили лет по десять на душу и раз шестой, так, для справки, а страдать должны мы?!.. Ты слышишь, что метешь-то?!

– Ша, брек! Дебаты разводить не будем! – вмешался Жмых, гася страсти. – С гонором он там или всего лишь с гонореей – нас это не касается. Наше дело обеспечить безопасность господина Гурцелая. А оценкой его моральных качеств пусть занимаются другие… Поехали дальше. Что у вас, Олег Семенович?

– Из управления кадров пришла депеша: срочно провести с личным составом занятие на тему суицидов.

– Чего-чего? Каких еще суицидов?

– Минуточку, – Олег Семенович с важным видом раскрыл свой рабочий блокнот и поискал нужную страницу. – Если дословно: «О профилактике чрезвычайных происшествий с личным составом». Говоря коротко: изучение личного состава на предмет признаков острых кризисных состояний и признаков высокой вероятности реализации попытки самоубийства.

– Что за бред! Какие тут могут быть признаки?

– О, их довольно много. Сейчас, у меня тут всё законспектировано… Например, «продолжительная конфликтность и раздражительность, склонность к быстрой перемене настроения»; «утрата самоконтроля, проявление эстетских реакций и панических действий…»

– Каких-каких реакций? – уточнил Мешок.

– Эстетских. Далее: «длительное подавленное состояние, сопровождающееся эмоциональными всплесками (например, жалобы на недостаток сна или повышенная сонливость)…»

– Всё, тады, похоже, мне кердык! Пора покупать веревку и мыло.

– В каком смысле?

– Лично у меня все признаки – налицо.

– Ты напрасно иронизируешь, Андрей, – обиделся Кульчицкий. – На самом деле, проблема очень серьезная.

– Так я ж про то и толкую. Кто, говоришь, тебе эту темку подкинул?

– Управление кадров.

– М-да, скажи мне, кто ты, и я тебе скажу, кто ты… Между прочим, товарищ заместитель по работе с личным составом, а вы в курсе, что завтра у одного из ваших подчиненных день рождения?

– Это у кого?

– Вот о чем в первую очередь должен заботиться руководитель! – картинно вздохнул Мешок. – Заботиться, дабы не утратить самоконтроля.

– У Гришки, что ли? – напряг память Жмых.

– Точно так.

– И по сколько скидываемся?

– Как обычно.

Павел Андреевич достал бумажник, отсчитал пять сотенных купюр и переадресовал их Мешку.

– И все-таки: что по поводу суицидов? – напомнил Олег Семенович.

– Не ссы, Олег. Будут тебе суициды, – дружески хлопнул его по плечу Мешечко. – Я уже физически ощущаю, как во мне начинают просыпаться эстетские реакции. А пока – бабки гони, да?..

Санкт-Петербург,

27 августа 2009 года,

четверг, 07:54 мск

В строгом соответствии с десятилетиями не менявшимся расписанием со стороны столицы к перрону Московского вокзала мягко накатывала «Красная стрела». Навстречу ей, распугивая обалдевших встречающих и носильщиков, в нарушение всех «правил вокзального поведения», на перрон взобрался черный «Мерседес» с синим проблесковым маячком на загривке и остановился напротив второго вагона. Из «мерса», аккуратно поддерживая внушительных размеров брюшки, вылезли два небравых, но бровастых милицейских полковника и застыли в почтительном ожидании.

Ждать пришлось недолго. Вслед за проводницей на твердую питерскую землю вступил сухопарый седовласый товарищ в форме генерал-майора в сопровождении очаровательной капитанши. Ни в звании, ни формами своими не уступавшей самой Оксане Федоровой. (Здесь тайным эротоманом предлагается сглотнуть слюну.)

– Здравия желаем, товарищ генерал-майор! С прибытием вас в Северную столицу! – молодцевато гаркнул за двоих полковник № 1, расплываясь в приторной лисьей улыбочке.

– Позвольте?! – Полковник № 2, не дожидаясь ответа, перехватил у московского гостя его чемодан, а также дорожную сумку его спутницы.

– Доброе утро, товарищи!.. Ради бога, осторожнее, там стекло!.. Прошу любить и жаловать: мой референт, Алла Борисовна. Не Пугачева, но – какие наши годы? Правда, Аллочка? – Будущая звезда шоу-бизнеса, смущенно улыбаясь, вытянула ладошку, и полковники благоговейно к ней приложились. – У нее чудесное бельканто, в караоке выбивает сто очков из ста возможных. Правда, с табельным оружием результат пока похуже, – хохотнул генерал-майор.

– В гостиницу, Леонид Степанович? – делово уточнил полковник № 1, не зная как правильно реагировать на начальственную шутку. Так как в сложившейся ситуации даже привезенная сугубо из представительских и «плотских» соображений московская капитанша – всё равно суть начальство.

– Успеется, – московский гость, резко посуровев, глянул на часы. – Мы к вам, в Питер, на недельку пожаловали. Вроде как и времени впереди много, но дел – еще больше. С вашим статусом криминальной столицы покончили, теперь будем с рейдерством разбираться. Раз уж, – генерал-майор укоризненно покачал головой, – раз уж своими силами не в состоянии справиться… Посему давайте сразу в Главк. Надеюсь, в эту пору Владислав Юрьевич уже на рабочем месте?

– Конечно, – с жаром ответил полковник № 2.

– Вот и отлично. Как говорится, первым делом самолеты. Ну а девушки, – московский гость игриво посмотрел на референтшу, – а девушки потом.

– Может, все-таки сначала заскочим позавтракать? Всё уже готово, нас ждут.

Генерал-майор задумался.

– Вы как, Алла Борисовна?

– Если честно: я голодная как собака! – с детской непосредственностью изрекла референтша. – А еще в туалет очень хочется!

Московский гость, улыбаясь, виновато развел руками: дескать, желание дамы – закон – и дал благосклонную отмашку:

– Что ж, раз ждут, тогда позавтракаем. Как говорят хорошие танцоры: «Одно другому не мешает».

Полковники почтительно захихикали и поспешили распахнуть перед гостями дверцы «Мерседеса», тем самым окончательно перегородив для простого люда проход по не самой широкой платформе.

В соответствии с лозунгом солнца проблесковый маячок всё это время продолжал «светить всегда, светить везде»…

* * *

В элитном доме на углу Московского проспекта и Благодатной улицы всё, включая лестничные пролеты с их гигантскими окнами и мраморными подоконниками, уставленными кадками с пальмами и прочей растительной живностью, соответствовало мощи той эпохи, в которую дом этот был возведен. Уютно устроившись меж пальм, Ильдар Джамалов с ногами сидел на подоконнике и предсказуемо развлекал себя игрой в «шарики» на мобильном телефоне в ожидании «цыганочки с выходом» в исполнении непростого клиента Гурцелая.

Следует сказать, что Анзори Паатович Гурцелая был человеком многих талантов. В первую очередь – предпринимательских, криминальных и глубоко порочных. Таланты свои он активно переводил в практическую плоскость и преуспел в этом деле настолько, что полгода назад был задержан сотрудниками СКП по обвинению в рейдерстве. Сиречь в незаконных захватах чужой собственности. По всем признакам Гурцелая реально светило корней-чуковское «От двух до пяти». И тогда порядком струхнувший Анзорик пошел на сделку – не с совестью, которой у него отродясь не было, но со следствием. Суть сделки сводилось к тому, что в обмен на условное Анзорик принялся давать показания на своих товарищей по общественно-криминальному движению «Рейдерский Петербург». В первую очередь, на одного из крупнейших преступных авторитетов города над вольной Невой господина Литвина. Во многом именно стараниями Гурцелая Литва и оказался за решеткой. А вскоре в это нехорошее место загремели и другие заслуженные деятели бандитской субкультуры.

При таких некрасивых раскладах Анзорику, естественно, потребовалось присвоить почетный статус свидетеля, находящегося под государственной защитой Российской Федерации. Но это только в голливудских фильмах гангстеров, согласившихся сотрудничать с ФБР, держат в армейских казармах, кормят пиццей, а потом под чужими данными переселяют в сельскую Оклахомщину. Где те до скончания дней получают небольшую дотацию от государства. В российских же реалиях особо ценные свидетели сами диктуют «где, как, на какие и с кем?» они будут жить. Так что сугубо внешне в бурной жизни господина Гурцелая почти ничего не изменилось – просто если раньше он рассекал на полубронированном джипе с охраной, оплачиваемой из своего кармана, то теперь карман Анзорика оставался в целости и сохранности. Ибо функции охраны официально вменили «гоблинам». Так что еще большой вопрос: когда Анзорик был могущественней и опасней для оппонентов – до залета в «Кресты» или после благополучного выхода из оных?

Словом, имиджево у Гурцелая все сохранилось в полном ажуре. Чего нельзя было сказать о «гоблинах». Ведь с точки зрения мафии, своими неуемными «не могу молчать!» и «опер сказал про всех написать» Анзорик окончательно и бесповоротно испортил себе эпитафию. Это все равно как если бы игрок в самый ключевой момент кинул карты на сукно и сказал: «Я – пас». Что реальные пацаны делают с такими игроками? – Правильно мыслите. А что будет с «гоблинами», если замысел реальных пацанов удастся реализовать? Обратно правильно. Отсюда – проблемы и головняк. Здесь, в первую очередь, у заместителя начальника по оперативной работе…

…В общей сложности шарики набегали до начала первого. И лишь тогда, в час, когда офисная перхоть потихонечку начинает готовиться к «бизнес-ланчам», пролетом выше защелкали замки и запоры в пулестойкой, способной защитить от ПСМ, ТТ и охотничьего ружья 12-го калибра, двери. Ильдар с досадой свернул игрушку и нехотя поднялся на лестничную площадку. Дверь бесшумно приоткрылась, из-за нее опасливо высунулся орлиный грузинский нос и шумно втянул ноздрями воздух – не пахнет ли опасностью? Однако если сейчас здесь чем-то и пахло, то разве что упревшим от почти полуторачасового сидения на солнечной стороне Джамаловым.

Завидев Ильдара, Гурцелая расплылся в приторно-сладкой улыбке и обозначился уже весь: в летнем белом плаще и белой же шляпе а-ля мафиозо. Следом за ним на порог выпорхнула очередная пассия Анзорика – в легком полупрозрачном пеньюаре и наброшенном на кругленькие плечики коротком халатике.

– О! Граница как всегда на замке, да?! Здорово, Ильдар! Как семья, как дети?

– Твоими молитвами, – пробурчал Джамалов, не в силах оторвать взгляда от пеньюара, под которым угадывались молодое стройное тело и необыкновенно высокая грудь.

– Вика, запахнись, не смущай господина милиционэра, – строго приказал Гурцелая.

Вика покорно влезла в халат вся и поинтересовалась жеманно:

– Когда вернешься, Анзорик?

– Э, откуда я знаю, да? Бизнес, лапочка, вещь непредсказуемая. Туда поехал, сюда поехал, туда – снова ехать надо. Ближе к вечеру позвоню – поедем мясо кушать, кино пойдем, да?

– Я уже скучаю, котик.

– Э, знаю, что врешь. Но все равно приятно, да. Ну, ступай! – Анзори шутливо шлепнул девушку по заду, и та, вернувшись в квартиру, принялась греметь сталью замков. Гурцелая тем временем нажал кнопку вызова лифта. – Ну что, Ильдар, поедем дело делать, да? Ты – свое, я – свое. Ты – за маленькие деньги, я – за большие.

Джамалов невероятным усилием воли удержался от грубой ответки и, склонив голову к левому плечу, вполголоса предупредил:

– Жека, мы спускаемся.

– Понял тебя: вы спускаетесь, – отозвался откуда-то Крутов.

Осмотрев кабину подъехавшего лифта, Ильдар запустил Гурцелая первым, вошел следом за ним и по-гагарински скомандовал: «Поехали!..»

…Джип Гурцелая с заведенным мотором и персональным водителем Дживаном внутри уже был подан к подъезду. Рядом с ним, вертя головой на 270 градусов, стоял Крутов.

– Здравствуй, Женя! Здравствуй, дарагой! – преувеличенно-радостно загомонил Анзорик, выходя из дверей.

– После, в машине поздороваемся, – сквозь зубы выдавил Крутов. – Давай пошевеливайся.

– Невоспитанный ты человек, Женя. Грубый. Смотри, накатаю телегу твоему руководству.

Анзорик и Крутов забрались на заднее сиденье. Спереди сел Ильдар. Хлопнули дверцы. Джип, переваливаясь через «лежачих полицейских», медленно пополз из двора на проспект, и «гоблины» приступили к отбытию очередной повинности. «Милицейские шестерки запустили шестеренки», – как некогда мрачно высказался Вучетич, возвратившись со своего первого «дежурства по телу борзого рейдера».

* * *

После того как Павел Андреевич и Олег Семенович, «поставив галочки», убыли из конторы, празднование дня рождения Гриши Холина пошло по накатанной дорожке: много водки, еще больше пьяных споров и немного танцев. В последнем пришлось отдуваться Ольге, поскольку Наташа Северова, давшая себе зарок завязать с корпоративными пьянками, удалилась еще раньше верховного руководства.

Сейчас из хриплых казенных динамиков звучал еще более хриплый голос Леонарда Коэна. Ольга танцевала с именинником, а остальные гости, разгоряченные спиртным, сидели за столом и вели извечные ментовские разговоры за ментовскую же жизнь.

– …Да, но ведь есть еще такое понятие, как честь офицера! – ухал из главного калибра Афанасьев – единственный трезвый во всей этой компашке человек.

– Сергеич, не смеши мои полуботинки! – отстреливался короткими очередями Мешок. – Какая «честь»?! О чем ты вообще говоришь?! Если чудом сохранившиеся в нашей системе зубры, навроде Жмыха, попробуют ныне заикнуться о пресловутой чести, уверяю тебя, ничего, кроме здорового ржача в ответ, они не услышат. Такая, знаешь, типичная реакция уличной шалавы на предложение платонической любви!

– Во-во, – поддержал начальника Тарас. – Нет, конечно, под экстазные завывания Газманова из-за праздничного стола подымутся, во фрунт вытянутся и скупую мужскую слезу смахнут. А через два часа, в ближайшем супермаркете, недобрым взглядом обведя аудиторию: «Чего вы там говорите? Сердца? Под прицелом? Ну-ну…»

– Ну, опять завели свою шарманку: супермаркет, евсюковщина. Нельзя персонифицировать всю систему по одной из ее деталей! Причем ничтожнейшей!

Мешечко заговорщицки подмигнул Тарасу:

– Товсь! Сейчас должно прозвучать классическое: «В семье не без урода».

– А ты, конечно, считаешь иначе?

– Я всего лишь считаю, что любая семья в ответе за взращенного ею урода.

– Но так ведь она и ответила! – поддержал Афанасьева огнем с другого фланга Вучетич. – И будет продолжать отвечать и впредь. По крайней мере хочется на это надеяться. Что же касается Евсюкова… Знаешь, исполнительный директор компании «Дженерал Электрик» Джек Уэлч в свое время утверждал, что, «когда скорость внешних изменений в системе превышает скорость внутренних, организация прекращает свое существование».

– Так ведь это он, наверное, энергетические системы имел в виду?

– А какая, на хрен, разница? К своим тридцати двум годам майор Евсюков стал начальником ОВД «Царицыно», получив все сопутствующие внешние атрибуты власти. Но при этом внутренне остался точно таким же моральным уродом, каким и был пять – десять – двадцать лет назад. Вот в какой-то момент его душевная организация и не выдержала – прекратила свое существование…

Отхрипел Коэн, и Гриша, расчистив место, галантно возвратил Ольгу за стол. После чего на правах хозяина вечеринки решительно вклинился в перепалку:

– Блин, народ, кончайте уже свои философские дискуссии! Что за манера такая: каждую пьянку превращать в ареопаг?

– Ни фига ты загнул! – поперхнулся колой Тарас. – А это шо такое?

– Не знаю. Просто слово понравилось, – отмахнулся Холин и критическим взглядом обвел стол. – Нормальные люди давно бы стаканы обновили. И вообще! Могу я хотя бы раз в году услышать в свой адрес неприкрытую лесть, а? Вот был бы здесь Джамалов… Да, никто не в курсе, где они с Жекой сейчас? И каковы их перспективы попадания за сей не шибко праздничный, но все-таки стол?

– Согласно последним данным, пятнадцать минут назад Ильдар с Жекой вывели господина Гурцелая со спутницей с премьерного показа очередной серии похождений Джеймса Бонда и в настоящее время находятся в движении, – пояснил Андрей, разливая по стаканам. – Но! Отнюдь не к адресу. Так что их перспективы весьма и весьма неперспективны.

– Я бы этого вашего Анзорика…

– Нашего! Не противопоставляй себя коллективу. Тем более что завтра твой черед его пасти.

– Хорошо! Пусть будет нашего. Так вот, я бы этого рейдера недобитого своими собственными руками придушил! Эта тварь в обмен на условный срок сдала своих таких же тварей и теперь спокойно продолжает заниматься всё теми же «тварьскими» делами. Причем под нашей бесплатной охраной!

– Ничего не поделаешь – таковы правила игры, – философски заметил Вучетич.

– Правила везде одни: человеком надо быть!

– Я прав или мне послышалось? Здесь кто-то хотел свернуть философские дискуссии? – попытался погасить страсти Мешок.

– Ага! Сначала доведут человека до белого каления, а потом «свернуть»…

– Гриша, а можно я скажу тост? – обворожительно улыбнувшись, попросила доселе молчавшая Ольга.

– Не можно, а нужно!

Прилепина поднялась из-за стола, и «курилка» мгновенно затихла, обратив свои взоры к единственной представительнице прекрасного пола.

– Гриша, я хочу пожелать, чтобы судьба, деньги, жена и дети всегда относились к тебе в строгом соответствии с твоей фамилией.

– Это как?

– Холили тебя и лелеяли.

– Как сказала, а?! – расцвел Григорий и обвел собравшийся народ торжествующим и порядком затуманенным взором.

* * *

Занимающий целых два этажа «Владимирского Пассажа» элитный и стильный фитнес-центр в этот вечерний час был скорее «наполовину пуст», нежели полон. Причина тому крылась как раз в элитарности и стильности, выражавшихся прежде всего в ценнике.

Сейчас в левом, в «дамском», его крыле на беговой дорожке старательно сдавала нормативы Вика – обтягивающий спортивный костюм которой выгодно подчеркивал ее классическую «гитарную» фигуру. Со стороны правого крыла за ней наблюдал без особого энтузиазма крутящий педали Гурцелая. С вожделением поглядывая на подругу, он призывно показывал глазами в сторону сауны, но Вика лишь игриво покачивала своей хорошенькой головкой. Мол-де: сначала спорт, а уже потом – баловство[36].

Строго на границе между женским и мужским мирами, на скамеечке, установленной рядом с аппаратом с питьевой водой, сидели, кручинясь, Женя с Ильдаром. Они пили халявную воду и, что называется, бдили.

– …А в конторе сейчас бухают по-черному, – мечтательно зажмурился Джамалов. – Гришка мне уже раз пять звонил. А мы тут гасимся как мыши.

– Вселенная полна неожиданностей. И, в основном, неприятных, – безразлично констатировал Крутов.

– Прикинь, Жека, как было бы классно, если бы сейчас в этот зал вошел киллер и завалил нашего пингвина к чертям собачьим. Прямым выстрелом в тупую голову. Мы бы сразу освободились, взяли тачку, причем его же – зачем покойнику тачка? – и!.. К столу.

Женя недобро посмотрел на тужащегося на велотренажере клиента и согласился:

– Да, неплохо.

– Как думаешь, это надолго?

– Судя по призывным взглядам самца, который не сводит глаз с двери, ведущей в сауну, впереди у них еще водные процедуры. Переходящие в синхронное совокупление.

– Думаешь? – встревожился Ильдар.

– К гадалке не ходи.

– Бли-ин, ну почему именно в нашу смену?

Джамалов со страдальческим лицом непроизвольно сжал в руке пластиковый стаканчик так, что тот, хрустнув, сломался, и остатки воды залили ему штаны. Образовав неприличное пятно в самом «неприличном месте»…

…На женской половине появилась заступившая на тренерское дежурство Надя Вылегжанина. Завидев ее, лысоватый, атлетически безупречно для своего минимум полтинника сложенный усач, тягавший штангу неподалеку от Гурцелая, отложил железо и, вытирая вспотевшие руки о футболку, поспешил ей навстречу.

– Добрый вечер, Наденька! А я всё гадал: сегодня ваша смена, или я опять всё напутал?

– Добрый вечер, Людвиг Ромуальдович! – улыбнулась Вылегжанина, подставляя щеку для дежурного поцелуя. – Отлично выглядите!

– Перестаньте, Надя, старость всегда отвратительна.

– Какой же вы старый? Вы у нас мужчина в самом соку.

– В самом соку бывают только женщины. А мужчины, они, в лучшем случае, проспиртованы… Надюш, у меня к вам просьба.

– Слушаю.

– Мне нужно оперативно оформить абонемент для одной моей знакомой.

– Без проблем. На какое время?

– На одно время со мной, разумеется.

Вылегжанина понимающе улыбнулась и шутливо погрозила пальчиком:

– А вы, Людвиг Ромуальдович, большой шалун! У вас новое увлечение?

– Увы мне. Похоже, в данном случае нечто большее. Прав был Ларошфуко: старые безумцы еще безумнее молодых.

– Неужели любовь? Браво-браво! Хорошо, на следующее занятие можете приходить со своей избранницей. Кстати, как ее зовут?

– О, у нее очаровательное имя! Валерия! Что в переводе с латинского означает «сильная, крепкая».

– Ну, тогда ей сам бог велел к нам ходить. А фамилия?

– А вот фамилия подкачала. Ну да ничего, надеюсь, это ненадолго.

– О! – изумилась Надя. – Так у вас далеко идущие планы?

– Самые что ни на есть!

– Вот тебе раз! А я так хотела познакомить вас со своей подругой. В одном городе живем, а сами сто лет не виделись. И тут вдруг случайно, буквально нос к носу, столкнулись.

– Бывает. Тогда знакомьте скорей! Иначе, боюсь, будет поздно.

– Она сказала, что подумает.

– Боюсь, что в таком случае она рискует опоздать. Признаюсь вам, Наденька, как на духу: эта женщина – Лерочка – буквально вскружила мне голову.

– Завидую.

– Кому?

– Ей, естественно. Да, так что там у нас с фамилией? На кого оформлять абонемент?

– Мешечко. Ее зовут Валерия Мешечко. Смешно звучит, правда?

– Правда. Так, сегодня у нас что, четверг? Тогда в это воскресенье смело можете приходить вместе. Абонемент для нее я оставлю у охранника.

– Наденька! Вы просто прелесть! Дайте-ка я вас еще раз поцелую. Исключительно дружески…

– Да ради бога! – кокетливо повела плечиками Вылегжанина. – Можно даже и не совсем уж. Дружески…

* * *

Ох и много в репертуаре Леонарда Коэна хрипуче-задушевных баллад! Баллад много, а Ольга – одна. Так что, когда после бодренького по музыке (но не по тексту) «The Future» из динамиков зазвучало классическое «Waiting For The Miracle», Виталий, мгновенно соориентировавшись, первым успел перехватить партнершу. Оставив с носом порядком поднабравшегося, а потому зазевавшегося именинника.

– …Э-э, а ну-ка брысь! Эта дама на сегодняшний вечер абонирована за мной.

– Абонируют ложу в театре, – назидательно изрек Вучетич, не выпуская Ольгу из объятий. – А дам – их приглашают. Короче, отвали.

– Не понял. У кого сегодня день рождения?

– Так вот иди и празднуй. А то вон третий час сидим, а бутылки практически не убывают. Словно бы не пьянка в элитном спецподразделении, а праздничный утренник в детском саду.

– В самом деле? – тревожно задумался Холин. – Погоди-ка, погоди… Как ты сейчас сказал? Детский сад? А ведь ты прав, старина! – Григорий ощутимо хлопнул Вучетича по плечу и возвратился за стол со словами: – Мужики, у меня возникла оригинальная идея.

– Да уж, оригинальности тут хоть отбавляй, – отработанным движением взялся за бутылку Шевченко.

– Да нет, дружище, я не об этом… Вернее, это-то само собой, наливай… «Нет-нет, фраерок, полную»… Короче, только что у меня в голове созрел потрясающий по своей простоте и эффективности план. Под кодовым названием «Детский сад». При помощи этого плана мы, надеюсь, восстановим справедливость.

Мешок быстро переглянулся с коллегами:

– Мне уже страшно.

– Почему? – спросил Афанасьев.

– Потому что всякий раз, когда Гришка намеревается установить справедливость, закон оказывается бессилен.

Холин посмотрел на представителя начальства с пьяной снисходительностью:

– Как говорят на родине поэта-песенника: «Спокийно!» Слушайте сюда, бандерлоги. Нет, сначала все-таки выпейте, а уже потом – слушайте.

Народ послушно опустошил стаканы, и Григорий, перейдя на полушепот, принялся с азартом озвучивать основные тезисы своего гениального плана. Не прошло и минуты, как все, ему внимающие, за исключением Бориса Сергеевича, начали похохатывать, а потом, не удержавшись, так и вовсе принялись ржать в полный голос. Из чего следовало, что в стихийно родившемся плане и в самом деле имелись зачатки гениальности.

– …Обрати внимание, Виталий! По-моему, там зреет какой-то заговор.

– Во-во. Причем без нашего участия.

– А вы, молодые люди, танцуйте-танцуйте, – среагировав на насмешки, отмахнулся от танцующей пары Холин.

– Ну уж дудки! – заявила Прилепина и, высвободившись из рук партнера, вернулась к столу. – А ну-ка быстренько колитесь: что вы тут замышляете?..

* * *

В начале двенадцатого «ночной извозчик» Афанасьев категорически заявил, что ждать более не намерен и если кто сегодня желает быть доставленным, должен незамедлительно подняться и пройти на погрузку.

Желающих оказалось трое. Двое из них прошли на посадку своим ходом. А вот третьего пришлось грузить с привлечением дополнительной рабочей силы. Как не трудно догадаться, третьим был наклюкавшийся до положения риз именинник…

…Застоявшаяся во дворе «маршрутка» резво неслась по вечерним питерским набережным. Борис Сергеевич, которому все эти корпоративные пьянки осточертели хуже горькой редьки, торопил с развозкой, мечтая добраться до дому хотя бы к часу ночи.

Приняв неудобное полугоризонтальное положение, Холин с невинным лицом младенца тихонечко посапывал, и сидящая напротив Прилепина наблюдала сейчас за ним с легкой улыбкой.

– …И пьян, и умен – два угодья в нем, – перехватил ее взгляд Мешок.

– Если здесь ты имеешь в виду ваш план по укрощению господина Гурцелая, лично я не считаю его умным. Да, а почему «Детский сад»?

– А почему бы и нет? В конце концов, дело не в названии, а в содержании.

– И где ты там умудрился узреть содержание? По-моему, весь этот ваш якобы план – глупость несусветная.

– А хотя бы и так. Если конечная цель достигнута, неважно – глупость это или нет.

– Про цель я, кстати, тоже не поняла.

– Цель очень простая – напустить побольше жути и ужаса нечеловеческого на самодовольного павлина Гурцелая. Если удастся, то, во-первых, мы сделаем его более управляемым, а во-вторых, попробуем состричь с него энное количество купонов. Например, в виде спонсорской помощи.

Прилепина посмотрела на Андрея сердито. Откровенно давая понять, что сей незатейливый планец пришелся ей не по вкусу:

– Я понимаю, Гришка – тот еще авантюрист. Да и Тарас, в принципе, такой же. Но я испытала настоящий культурный шок, когда услышала, что вы с Виталием поддержали эту бредовую идею!.. Андрей, ты же разумный человек! Неужели ты не понимаешь, что в подобные игры можно заиграться так, что потом костей не соберешь?! Не забывай: при всей своей эпатажности господин Гурцелая – самый натуральный бандит! На нем трупы! Пускай и недоказанные!

– Правильно, Ольга Николаевна! Так их растак! – поддержал Афанасьев, все это время, оказывается, прислушивавшийся к спору в салоне. – Я тоже считаю, что в этой затее самое разумное – разве что название. Так и есть: «детский сад, штаны на лямках».

– Сергеич, ты бы лучше газку прибавил, чем чужие разговоры слушать. Нам после Холина еще Ольгу на Юго-Запад забрасывать.

– Можем и прибавить, как скажете, – втопил Афанасьев. – Но план ваш всё равно полное говно.

– Именно потому, что Гурцелая – бандит и мразь, мы имеем полное моральное право устроить ему небольшие хлопоты, – игнорируя столь резкие оценки, продолжил развивать свою мысль Мешок. – Чтоб жилось не столь вольготно и беззаботно, как это ему удавалось до сих пор. Анзорик по жизни привык людей утюгами-паяльниками прижигать, вот пускай теперь и сам немного повертится. Голой жопой на раскаленной сковороде.

Подал голос мобильник, и Андрей достал из кармана трубку:

– Слушаю, Ильдар! Что там у вас?.. Как?.. Я спрашиваю: закончили на сегодня?.. Нет?.. Где?.. Вот скотина!.. Ладно, держитесь. Завтра у вас законный отсыпной, так что в конторе можете не появляться. Только обязательно оба будьте на связи, мало ли что… Да… И Женьке передай. Всё, пока.

– Они что, еще не закончили? – по интонации разговора догадалась Ольга.

– После кинотеатра Гурцелая со своей мочалкой по имени Вика поехал в фитнес-центр на Владимирском. А сейчас они, отдыхая после физических нагрузок, делают заказ в ресторации «Фортеция».

– А наши чего? – не поворачивая головы, поинтересовался Афанасьев.

– А наши, по-шараповски, глушат кофий и бдят на входе.

– Не бздим – выходим! – не открывая глаз, пьяно отреагировал на последнюю фразу Холин.

– Молчи уж, юбиляр хренов! Гришк, знаешь, что роднит тебя с прекрасным весенним садом? Вам обоим пора вставать на просушку.

– Вопрос не ко времени. Обратитесь весной и по форме, – промычал юбиляр.

– А фитнес-центр случайно не тот, который во «Владимирском Пассаже»? – неожиданно вспомнив, уточнила Ольга.

– Он самый. А что?

– У меня там бывшая однокурсница работает. Инструктором.

– Так это же чудесно! – просиял Мешок. – Слушай, Олька, а давай-ка ты к ней на днях подскочишь и под каким-нибудь залегендированным предлогом переговоришь?

– На предмет?

– На предмет частоты появления в их заведении господина Гурцелая. Описание морально-волевых качеств, равно как вредных и не вполне привычек клиента, также приветствуется.

– Это приказ?

– Нет. Всего лишь дружеская просьба.

– Тогда не поеду. Я уже сказала: мне не нравится эта затея.

Андрей нахмурился:

– Хорошо. Если тебе так проще, будем считать, что это приказ.

– А что, Андрей Иванович, с начальником подразделения эту тему вы уже согласовали?

– Ох и язва ты, Олька!

– Главное, чтоб не сибирская, – донеслось из «прекрасного весеннего сада». – Остальные лечатся!..

Санкт-Петербург,

Южное кладбище,

30 августа 2009 года,

воскресенье, 13:42 мск

«Вот так и живем: завтра – день рождения, послезавтра – похороны».

Южное кладбище – жуткое кладбище. Представьте себе триста га чистого поля, на которых уместилось под пять миллионов захоронений. Второй Петербург! При этом если у центрального входа еще живет какая-то дающая тень растительность, то метров через сто – двести начинается настоящая пустыня, где теснятся и громоздятся, налезая одна на другую, могилы-могилы-могилы… И, словно бы в насмешку, магистральные аллейки-дорожки, петляющие между ними, носят романтические названия – березовая, ореховая, вишневая…

Вот уж воистину – парк. Не культуры, но вечного отдыха…

…Временно превращенная в катафалк «маршрутка» стояла неподалеку от свежевырытой могилы в далеко не самом престижном, но и не совсем «отстойном» участке кладбища. Трое «гоблинов», на долю которых выпала миссия забрать гроб с Демидычем из морга, мрачно курили в сторонке, дожидаясь приезда остальных участников скорбной церемонии.

– Плохая примета – покойника на служебной машине перевозить, – ворчливо заметил Афанасьев.

– Преподобный Иоанн Кронштадтский говорил: «Не верьте в глупые приметы, не будьте суеверными, и приметы не будут сбываться».

– А мне, Женя, твой Кронштадтский не указ. Сейчас вон модно иконки-образа на приборную панель лепить. И что, многих это спасало от ДТП?

– А что, Сергеич, ты небось и черных кошек, и баб с пустыми ведрами по параллельным улицам объезжаешь? – усмехнулся Холин.

– Если есть такая возможность – обязательно.

– Чем бензин казенный жечь, ты бы их лучше давил.

– Кого? Баб или кошек?

– И тех и других.

– Очень остроумно, – проворчал Афанасьев. – Гришк, ты бы, чем зубоскалить, лучше бы Мешка набрал. Узнай, где их черти носят? Выходной день: Пулковское свободно, Волхонка пустая. Мы с севера за тридцать минут долетели, а они из центра больше часа добраться не могут.

– Да звонил я ему, минут десять как.

– И чего?

– На подходе. Говорит, Анечка с батюшкой долго провозились – им из Парголово никак не выбраться было. На Выборгском-то снова ремонт затеяли! Я с них просто фигею, Сергеич! Каждый год асфальт перекладывают!

– А то ты не знаешь на чью дачу та трасса ведет?!

– Знаю. Что не на мою, – буркнул Холин. – Слышь, Сергеич, я вот что подумал: раз уж всё одно к одному, может, попросить вашего отца Михаила, чтобы он заодно и «пепелац» освятил? Сам-то я не шибко верю во всю эту музыку, но с другой стороны – хуже от того всяко не станет. Или попам на ментовские машины западло святую воду тратить?

– Нет, Гриша, им, как ты выражаешься, «не западло», – со знанием дела вмешался в разговор Крутов. – К примеру, у нас в ОВО весь автопарк еще в 2006-м освятили. Дабы… – Женя напрягся и процитировал по памяти: – «Ангел небесный хранил колесницы и людей, находящихся в них, от бед и аварий, от несчастий и огорчений».

– Ладно ОВО, эти-то хотя бы гласные службы, – охотно поддержал довольно странную тему Афанасьев. – А вот лично мне водилы знакомые из «наружки» рассказывали, что у них точно такая канитель была. Со святой водой и окроплением.

– «Семерошникам»-то на хрена? – удивился Григорий. – Этих котов помойных не ангел – «непроверяйка» охраняет.

– Не скажи. Там у народа своих заморочек хватает. Мигалки им не положены, спецокраска – тоже, крутых тачек практически нет. Им же главное – не выделяться. Потому все кому не лень «опушников» подрезать норовят, дороги не уступают. Словом, демонстрируют глубочайшее презрение.

Холин с сомнением покачал головой:

– В презрение охотно верю, но вот техническую сторону мероприятия я себе слабо представляю. У «семерки» даже само месторасположение гаража – секретное. И чего ж, неужели попа запустили в святая святых?

– Ну да. Запустили, – подтвердил Афанасьев. – Один из экипажей «наружки» специально отправили в храм за батюшкой и доставили его в гараж с тщательным соблюдением режима секретности. Чуть ли не глаза завязывали священнослужителю!

– Блеск! И чего?

– И тот, соответственно, провел чин освящения служебных автомобилей, которые отныне ни в коем разе не должны попадать в неприятные истории на дороге. Кроме того, освящение должно было обеспечить машинам «наружки» защиту от поломок и угонов.

– Ну и как? Обеспечило?

– Понятия не имею.

– Кошмар какой! На дворе двадцать первый век, а тут – натуральной воды мракобесие.

– Знаешь, Гриш, я бы советовал тебе не рассуждать о вещах, в которых ты абсолютно не разбираешься и не понимаешь, – предостерегающе сказал Крутов. – К слову, мракобесие здесь ни при чем. Просто ожидание чуда есть одна из слабостей русского народа.

– Глыбко! – похвалил Афанасьев. – Сам придумал?

– Нет. Это Бердяев сказал.

– Хорошо сказал.

– Это какой Бердяев? Часом, не замначальника 5-й ОРЧ? – заинтересовался Холин.

– Нет. Это русский философ. Классик и по большому счету гений, – провел краткий ликбез Крутов.

– Понятно. Но, кстати, этот, который из ОРЧ, тоже любил это дело.

– В смысле выпить?

– Выпить само собой. А потом пофилософствовать. Помню, собрались мы как-то в «Ровеснике», был такой злачный шалман на Большом Сампсониевском. Накатили, как водится, пивка с водярой. А Бердяев возьми да и выдай, причем экспромтом: «Если бы алкоголя не было, его надо было бы придумать как средство благодарности: иной раз „спасибо“ бывает мало, а деньги – не к месту, да и обидеться могут хорошие люди»[37].

– И этот хорошо сказал, – согласился Афанасьев.

– Слушай, Жека! – Холину все никак не давало покоя таинство окропления. – А вот если, к примеру, освятить личное табельное оружие? Будет оно тогда само в «десятку» палить?

– Если не ошибаюсь, теоретически священнослужители могут освятить любую вещь, которая дорога человеку. Но! При условии, если она не противна Богу, – объяснил Крутов. – Так что на табельное оружие чин освящения наложен быть не может. Условно говоря: с божьей помощью прицел не поправить.

– А жаль, – словно бы даже расстроился Холин. – Хоть какая-то польза.

– Ну, наконец! Едут, – всмотрелся в клубы поднимающейся вдали пыли Афанасьев. По разбитой дороге, тяжело переваливаясь через ухабы, катил кортеж из двух автомобилей. Причем на фоне черного «Вольво» отца Михаила потрепанная «лохматка» Мешка смотрелась еще «истрепаннее»…

…Через минуту полку «гоблинов» ощутимо прибыло: из машины Андрея выбрались полковник Жмых, Наташа и Ольга. С отцом Михаилом приехала Анечка. Лица у вновь прибывших были сосредоточенно-серьезны и угрюмы, один только батюшка оставался спокоен и деловит. Что, собственно, и неудивительно: ему, как с пролетарской прямотой прошептал Ольге Холин, «по должности положено».

Афанасьев молча пожал руки руководству:

– Ну что, будем выносить? А то местные землекопы уже подходили-намекали, что у них скоро обеденный перерыв.

– А на переучет покойников они тут часом не закрываются?.. Ладно, давайте, потихонечку. Я смотрю: отец Михаил уже почти перевоплотился. Из автолюбителя в божьего человека, – последнюю фразу Андрей произнес с легким оттенком не то сарказма, не то обыкновенной мужской зависти по отношению к личному автотранспорту служителя культа.

Мужчины вынесли гроб из «маршрутки» и осторожно установили на заранее принесенные «копателями» козлы. После чего выжидающе уставились на степенно подходящего отца Михаила.

– Гроб открывать не будете? Прощаться с покойным?

– Нет, – ответил за всех Андрей. – Мы уже прощались. Позавчера, в морге судмедэкспертизы. Думаю, Иван Демидыч на нас не в обиде. Опять же, стоит пощадить нервы наших дам.

– Что ж, тогда будем начинать… Молодые люди, будьте любезны, затушите сигареты.

Все, доселе курившие, спешно затушили сигареты, и священник приступил к процедуре отпевания. Если само слово «процедура» в данном контексте вообще уместно. Хотя чего еще можно ожидать от бюрократизированных по самое «не могу» ментов?..

* * *

По воскресеньям в редакции «Явки с повинной» традиционно обитала всего одна живая душа – душа дежурного вахтера. Весь остальной журналистский народ отдыхал от трудов праведных, тем более что погоды этим летом стояли неправдоподобно изумительные.

Тем неожиданнее было вахтеру Виктору Васильевичу запустить сегодня в контору сразу двух сотрудников службы расследований. Судя по заплаканным глазам руководителя службы Маши Цыганковой и встревоженной мордашке ее коллеги и подруги Тани Ивановой, у девушек явно что-то стряслось. Вот только не того полета птицей был вахтер, чтобы, проявляя сочувствие, справляться о делах служебных. Тем более что обе девки были молодые, симпатичные, а потому проблемы могли и не иметь непосредственного отношения к делам редакционным. А дела амурные – материя слишком тонкая и деликатная…

– …Дура ты, Машка! – сердито отчитывала Таня подругу, с отрешенным видом уставившуюся в заставку на своем ноутбуке. – Ну почему ты Обнорскому сразу не сказала? Теперь он, бог даст, только через неделю вернется.

– А что он сделает, твой Обнорский? Охрану ко мне приставит? – холодно осведомилась Цыганкова.

– А почему бы и нет?

– Щас, размечталась! На какие шиши? Нам, вон, ставки гонорарные с прошлого месяца урезали. А ты хочешь, чтобы шеф на секьюрити для рядовой журналистки раскошелился.

– Ну, во-первых, ты у нас не рядовая журналистка, а звезда. Я бы даже сказала – мегазвезда!

– Кончай прикалываться, а? И без того тошно.

– Ничего я не прикалываюсь, – загорячилась Татьяна. – Или ты можешь назвать в этом городе хотя бы еще одного журналиста, у которого брали интервью для англоязычной версии «Форбс»? Молчишь? Вот то-то же!.. Ну, и что ты собираешься теперь делать?

– Не знаю. Домой идти боюсь. Заночую сегодня здесь, в редакции. А завтра…

– Никаких редакций! Сегодня ты ночуешь у меня! А завтра мы с тобой идем в милицию!.. Блин, Машка, у тебя же полно знакомых ментов! Тебя же сам начальник Главка знает! Позвони ему!

– Думаешь, стоит? – шмыгнула носом Маша.

– А тут и думать нечего! Сидишь тут, дрожишь как мышь. С твоими-то связями!

Цыганкова задумалась:

– Знаешь, Тань, я, наверное, сначала другому человеку позвоню. Но если он меня и на этот раз продинамит!.. – Она принялась разгребать творческий бардак рабочего места. – Ты случайно не видела мою визитницу? Нет?.. – не в силах далее сдерживаться, «мегазвезда» сорвалась на истерику: – Сколько раз я вам говорила: ничего с моего стола без спросу не брать!!!

Татьяна сочла за лучшее не отвечать, дабы не попасть под горячую руку и бесплатную раздачу, и опасливо ретировалась к выходящему во внутренний двор окну. Здесь, в месте сосредоточения офисов разношерстных государственных контор и частных лавочек, в будние дни всё было запружено машинами, так что сейчас двор показался Татьяне неестественно пустынным и словно бы чужим.

В следующую секунду, будто прочитав эти мысли, во двор въехала грузовая «Газель» и остановилась возле ступенек, уводящих в одно из подвальных помещений. В центре города, где каждый метр жилого и нежилого пространства работал на извлечение прибыли, все окрестные подвалы были давно и плотно оккупированы шустрыми арендаторами. «Газель» заявила о своем прибытии двумя короткими клаксонными гудками, и вскоре из подвала на свет божий выбралась парочка работяг среднеазиатского происхождения. Обменявшись парой фраз с водителем, они принялись сноровисто и споро выгружать из грузовичка защитного цвета деревянные ящики.

– Машк! Иди сюда, скорее! Смотри, чего это они выгружают? Ящики какие-то странные…

– Ящики как ящики. Обыкновенные, – бросив беглый взгляд, равнодушно пожала плечами Цыганкова и возвратилась к своим «раскопкам».

– Ничего и не обыкновенные. Зеленые, тяжелые, с ручками. Я когда репортаж с Лемболовского полигона делала, точно такие видела.

– Ну видела и видела. И что?

– А то! Это стандартные ящики для патронов.

– Чушь собачья!

– У тебя всегда чушь, если не ты сама тему нарыла, – рассердилась Татьяна.

Цыганкова посмотрела на подругу с плохо скрываемой усмешкой:

– А, так ты, стало быть, уже и тему нарыла? Ну-ну, флаг в руки… «Я ее слепила из того, что было. А потом, что стало, то и закопала». Бли-ин! Ну где же эта чертова визитка?!!!

* * *

Всё.

Буднично. Скоро. По-деловому.

Необязательные слова сказаны, обязательные телодвижения произведены.

Свежезасыпанная могила, стандартный прямоугольник плиты с лаконичной надписью: «Иван Демидович Филиппов, 1954–2009 гг. Трагически погиб» и отсканированная фотография в дешевой стеклянной рамке. «Это всё, что останется после меня. Это всё, что возьму я с собой…»[38]

В салоне «маршрутки» с настежь распахнутыми дверьми накрыли импровизированный поминальный столик: водка, минералка, бутерброды, фрукты. Виночерпий Григорий с бутылкой в руке взялся обносить коллег:

– Андрей, ты как?

– Плесни на донышко. Чисто символически, – попросил Мешок и невесело оглядел собравшихся. Анечка и отец Михаил уехали сразу после того, как тело Демидыча было предано земле: одного ждали прихожане, другую – изголодавшийся малыш. Остальные «гоблины» задержались помянуть. – У всех налито? Ну, тогда давайте, братцы, не чокаясь. Как говорится: упокой душу раба Божьего Ивана. И не дай бог дожить нам свой век так, как судьба уготовила этому человеку. Тем паче уйти из жизни столь же жутко и несправедливо.

– Согласен, – тяжело вздохнул полковник Жмых. – Вот ведь как оно бывает: и жил человек не грешно, а умер совсем не смешно.

Весь народ, за исключением не по доброй воле трезвенника Афанасьева, выпил и, изрядно оголодав, набросился на нехитрую закуску. А вот Андрей вместо дежурного бутерброда выудил из пачки очередную сигарету и молча отошел к могиле. Заметив его демарш, от компании «гоблинов» отделилась Наталья.

Торопливо нагнав начальника и экс-любовника, она заговорила тревожным сбивчивым полушепотом:

– Андрей, тут такое дело… Наверное, мне следовало сразу тебе рассказать, но за всей этой суматохой всё как-то не было возможности.

– Рассказать что?

Северова покосилась на закусывающих в отдалении коллег и на всякий случай понизила голос уже совсем до шепота:

– В тот день, когда Лисицын приехал за Иваном Демидовичем, покойный… Вернее, тогда еще не покойный… Тьфу, черт!.. Короче, Филиппов буквально огорошил меня одним сообщением. Я сначала не хотела тебе говорить, потому что не поверила. Но теперь вот решила, что…

Мешечко вдруг смерил ее ТАКИМ взглядом, что Наташа, вздрогнув невольно, осеклась.

– Я поначалу тоже не хотел тебе говорить, – Андрей полез в карман и достал стодолларовую бумажку. – Вот, держи.

– Это что? Зачем?

– Сдача. При содействии Анечки удалось сэкономить на священнике. Ребята сказали, твой взнос был самым большим. И я посчитал, что в данном случае для замаливания грехов и ста баксов вполне достаточно.

– Какого замаливания? – пробормотала Северова, бесконечно ошеломленная происходящим.

– Ты ведь у нас всегда относилась к покойному с особым трепетом, не так ли? – нехорошо прищурился Андрей. – Кстати, если не ошибаюсь, о том, что Демидыча повезут в Москву именно девятичасовым поездом, из наших знали только трое – Жмых, ты и я?

– И?.. И что же?..

Застигнутая врасплох, Наташа никак не могла сообразить: куда, собственно, клонит Мешок?

– Ничего. Просто информация к размышлению.

И вот теперь до нее наконец дошло.

– Знаете ЧТО, Андрей Иванович?!!

Северова сорвалась на отчаянный крик, и все без исключения «гоблины», как по команде, удивленно уставились на нее. Вернее, на них двоих.

– Что? – сохраняя ледяное спокойствие, спросил Андрей.

– Эти ваши намеки, это… Это… Это самая натуральная подлость! – Из девичьих глаз брызнули слезы. – Я… вы… Да как у вас язык…

– Наташа, не переигрывай!

– ЧТО?!! Да пошел ты!..

Северова кинулась к «маршрутке». Оттолкнув стоящего на пути Тараса, она сунулась в салон, схватила сумочку и, уже во всю рыдая, бросилась прочь. Не предпринимая попыток догнать (всем присутствующим было известно, что в гневе Наташа не просто страшна – она опасна), народ какое-то время смущенно попереглядывался и в конечном итоге вопросительно уставился на Андрея. Дескать: «Шо это было?» В ответ тот лишь невозмутимо пожал плечами и натянул на лицо маску фальшивого недоумения. Мол-де: «Я и сам не понял, чего это с ней?»

Неловкая тишина-пауза затягивалась. И тогда Григорий, почесав в затылке и пробурчав под нос «Не знаю как остальные, а лично я ни хера не понял», – взялся за бутылку, предложив виновато:

– Народ, давайте еще по одной? За Демидыча… И заодно уж… За понимание, что ли…

* * *

…После странного инцидента, случившегося между Андреем и Наташей, и без того невеселое настроение «гоблинов» ухудшилось вдвойне. Так что импровизированные поминки скомкано закруглись. Опять же – жизнь всё одно продолжается, а день, между прочим, стоял воскресный. И если для холостяков это не столь критично, то вот для людей семейных может обернуться хлопотно: домочадцы и на буднях-то поедом едят, а тут же выходной!

Как-то так стихийно образовалось, что вся компашка укатила в город на оперативной «маршрутке» и одна только Ольга комфортно очутилась в машине Андрея. То ли это он сам подсуетился, то ли всё вышло случайно, но факт остается фактом: нежданно-негаданно они остались наедине. Так что на фоне душевных терзаний последних дней сейчас Прилепина чувствовала себя не вполне в своей тарелке.

Впрочем, поначалу, как ни трудно догадаться, разговор про меж них зашел за Северову.

– …И все-таки, Андрей, что у тебя произошло с Наташей?

– Ничего особенного. Я всего лишь дал понять, что включил ее в число подозреваемых в причастности к убийству Филиппова.

– Ты с ума сошел?!

– Пока нет. Но если наша служба будет продолжаться в том же духе – возможны варианты.

– Ничего не понимаю! Объясни!

– Помнишь, мы с тобой выбирались в Кронштадт и ты меня спросила: подозреваю ли я конкретно кого-то из наших в крысятничестве?

– Очень хорошо помню, – кивнула Ольга.

– В тот раз я тебе не ответил. Но уже тогда среди наиболее вероятных кандидатур грешил именно на Северову.

– Наташа действительно относилась к Ивану Демидовичу… э-э… высокомерно и отчасти презрительно. Но! Это еще не повод для убийства! Посуди сам: какой здесь у нее может быть интерес? Тем более после того как Филиппова снова передали под опеку «транспортников»? Если уж и искать крысу, то в линейном отделе внутренних дел. Это они напрямую работали с адвокатом Кирсанова.

Выпалив свои аргументы, Прилепина вопросительно посмотрела на Андрея. Словно бы спрашивая: «Ну что? Я тебя убедила?»

Оказалось, что нет. Не убедила нисколько.

– Я вчера общался и с Димкой Лисицыным, и с его руководством. Версия московского следа, безусловно, имеет место. Но едва ли к ней причастны местные «транспортники». Для них Филиппов в качестве свидетеля был во всех отношениях беспроигрышным вариантом.

– Почему?

– Если бы Демидыч не опознал Кирсанова, они бы получили бонус от папаши юного мерзавца. Но если б наш старик пошел на принцип и дал-таки показания, то «транспортники» срубили бы палку и записали себе в актив раскрытие «глухаря». Логично?

– Отчасти, – признала Ольга и упрямо тряхнула непослушной челкой. – Вот только из непричастности одних вовсе не вытекает причастность других. Здесь я имею в виду Наташу.

– Вот далась она тебе! – досадливо поморщился Андрей. – Я и сам понимаю, что… что пока ничего не понимаю.

– И, тем не менее, спешишь обвинить человека в ужасных вещах!

– Северову я не обвинял. Я всего лишь хотел проследить за ее реакцией. Помнится, нечто похожее мы собирались провернуть в отношении негра в погонах из Следственного комитета. Вот только Зеча тогда оказался проворнее нас.

Выслушав аргументы ответные, Прилепина продолжила упрямо гнуть свою линию:

– По-моему, в данном случае реакция у Наташи была самая правильная. И я на ее месте поступила бы точно так же.

– А вот я бы на твоем месте не спешил с выводами. – Мешок затянулся сигаретой. – Натаха – великая актриса, уж поверь мне на слово!

– Верю. Кому как не тебе это знать?

– Не понял?

– Ну, у тебя же с ней что-то было?

– Это кто тебе нашептал? – ощетинился Мешечко. – Тарас? Или Джамалов?

– А чего ты так засуетился? Я же не предъявляю к тебе никаких претензий.

– И на том спасибо.

– Кушайте на здоровье. Словом, я не знаю, какая Северова актриса. Но, судя по всему… Наташа… она… Она тебя любит, Андрей. И, похоже, любит по-настоящему. А ты – либо не замечаешь, либо не хочешь этого замечать.

– А ты?

– Что я?

– Ты меня любишь?

– Люблю? – Ольга словно бы попробовала слово на вкус. После чего смущенно, не поднимая глаз, ответила. Не без доли чисто женского лукавства ответила: – Мне с тобой хорошо, Андрей. Хорошо и надежно.

– Но ведь это еще не любовь?

– Не знаю. Надо бы на досуге перечитать классиков… И вообще: «Ямщик, не гони лошадей!»

Теперь настал черед смутиться и Мешку, который только сейчас осознал, что занимается пошлейшим и банальным мужским вымогаловым.

– Извини, в самом деле что-то я того, зарапортовался… Слушай, Олька! Ты сейчас как, не очень торопишься?

– Вообще-то тороплюсь. Послезавтра Первое сентября, а у нас к школе еще ничего толком не собрано. Кстати, Андрей, ты позволишь мне во вторник приехать на работу часикам к двум? Вернее, так: мне нужно у Демичевой отказной подписать и брелок с КТС забрать. Так я сначала Дениску на линейку в школу отведу, дождусь его – у них вроде как всего один урок будет, и потом прямо из дома к Александре Яковлевне поеду.

– Хорошо, позволю. Но при одном условии!

– И каком же?

– Мы с тобой сейчас все-таки заедем куда-нибудь и пообедаем. Вернее, – он посмотрел на часы, – уже почти поужинаем.

– По-моему, это называется шантаж?

– А называй как хочешь. Ведь суть от этого всё равно не меняется?

– Хорошо, поехали, – улыбнувшись, махнула рукой Прилепина. – Только не подумай, что я испугалась и повелась на твои ультиматумы. Просто я и в самом деле безумно хочу есть.

– А я безумно хочу наконец поставить машину и по-человечески нажраться! А еще… – Андрей лукаво взглянул на Ольгу и неожиданно притянул ее к себе правой рукой. – А еще я хочу тебя. – Нечеловечески хочу!

– Товарищ водитель, следите за дорогой, – смущенно уворачиваясь, попросила Прилепина.

– Слушаюсь и повинуюсь! Итак, мадам: куда направимся? «Европа», «Невский Палас»? Отель «Атлантик»?

– А можно на 1-ю Советскую?

– Запросто. Главное, чтобы там сыскалась платная парковка. Да, а что за местечко? Почему именно туда?

– Приедем на место – расскажу….

У Андрея запиликал мобильный. Посмотрев на высветившийся номер, он скривился как от лимона, но на звонок все-таки ответил:

– Слушаю!.. Да, я… Узнал… А что случилось?.. Маша, да погодите вы рыдать! Толком объясните!.. Так… Какого числа это было?.. А сегодня?.. Ясно… Короче так, Маша. Из-за ваших рыданий я плохо усваиваю информацию, а посему: как быстро вы можете подъехать в район площади Восстания?.. Минуточку. – Мешок обернулся к Ольге: – Случайно не помнишь точный адрес заведения, в которое мы направляемся?

– 1-я Советская, 12. Заведение называется «Музыка крыш».

– Алло, Маша. Записывайте адрес: 1-я Советская, дом 12. Кафе называется «Музыка крыш». Что?.. Знаете? Вот и прекрасно. Через сколько вы там сможете быть?.. Хорошо, ждем.

– Кто это был? – заинтересованно спросила Прилепина, дождавшись окончания разговора.

– Одна моя знакомая журналистка. Уверяет, что в последние дни в ее адрес стали приходить угрозы от неизвестных.

– И в чем они выражаются?

– Не знаю, пока я услышал только сумбур и всхлипы вместо музыки. Через час она сама обещала подъехать на место и всё толком рассказать… Поэтому предлагаю ускориться. – Андрей втопил и поддал газку. – А то мы с тобой даже по рюмке спокойно выпить не успеем. Я уже не говорю за порцию сосисок. «Вы ведь будете есть сосиски, Елизавета Петровна?»

– Буду, – с ходу включилась в литературную игру Прилепина.

– Сосиски. По рупь двадцать пять. И бутылку водки.

– В графинчике будет.

– Тогда – большой графин[39].

Мешечко захохотал. Его веселье было так заразительно, что и Ольга, как ни сдерживалась, не смогла устоять, расхохотавшись следом.

Вот так и живем: днем – похороны, вечером – «кабаки и бабы». Те, которые, как известно, доводят. До цугундера…

…Через двадцать минут они сидели в «Музыке крыш» в тесном зальчике для безнадежно курящих. Еще через пять минут им принесли запотевший графинчик водки, а вот сосисок в меню категорически не оказалось – пришлось заказывать шашлык.

– Ну что, Олька, давай еще раз Демидыча помянем. Добрый был человек, мир праху его, – предложил Андрей, разливая. – Хотя всё это не более чем пустые слова. Потому как, на самом деле, праху – ему всё равно.

Выпили не чокаясь. Мешок тут же потянулся за сигаретой, а Прилепина обвела глазами зал и, живо вспомнив всё до мелочей, удивленно покачала головой:

– Надо же! Столько лет прошло, а здесь практически ничего не изменилось. Разве что музыка другая. В наши дни постоянство подобного рода – большая редкость.

– Ты мне так и не объяснила: чем тебе столь памятно это заведение?.. А, кажется, я начинаю догадываться! Вот тебе с ходу рабочая версия: в этом заведении бывший супруг сделал тебе подкупающее своей новизной предложение?

– А вот и нет! Ваша рабочая версия, господин майор, признается несостоятельной и бесперспективной.

– Тогда я просто теряюсь в догадках, – заинтригованный, быстро сдался Мешок.

– Именно здесь, в этом самом кафе, небезызвестный тебе товарищ Золотов осуществил историческую вербовку школьной учительницы Прилепиной в оперативные сотрудники.

– Охренеть! – искренне изумился Андрей. – Неужели еще каких-то шесть лет назад наш мощный старик шлялся по кафешкам и клеился к симпатичным девушкам?

– Нет. Всё было несколько иначе…

…Под красочный и эмоциональный рассказ Прилепиной об эпохальном задержании троллейбусного щипача Жоры графинчик незаметно опустел. Главный виновник «опустения», необычайно развеселившийся и в затянувшемся ожидании шашлыков изрядно захмелевший, немедленно заказал второй.

– …Да! Вот это, я понимаю, история! Хоть сейчас бери – да снимай фильму! Но и Золотов-то, хорош гусь! Он ведь мне за все эти годы ни словечком за твой героический подвиг не обмолвился! Конспиратор хренов!.. Ну, Олька! Ну просто нет слов! – Сейчас, в восхищении своем, Мешок был абсолютно искренен. – И всё равно, Олька, хоть убей – не понимаю, как ты вообще решилась броситься за этим карманником?

– Черт его знает! – задумалась Прилепина. – Скорее, здесь сработало что-то навроде рефлекса. Опять же, у Галки там ведь действительно вся, до копеечки, зарплата была.

– Но в любом случае Золотов – молоток! Хотя вот теперь я припоминаю, что у Васильича всегда был особый нюх на людей, пригодных для нашего дела. Вот бы кого на спецподразделение по очистке рядов поставить! И никаких «полиграфов» не нужно.

– Добрый вечер! – послышалось позади неуверенно-робкое, и из густого табачного дыма, окутавшего их столик, материализовалась Маша Цыганкова.

– Привет-привет! – воодушевленно отозвался Мешечко. Он со скрежетом отодвинул стул и поднялся, чуть качнувшись. – Знакомьтесь, барышни! Ольга – это Маша, очень меткий и очень едкий журналист газеты «Явка с повинной». Подвизается на криминальной тематике. Творит под псевдонимом «Лев Цыганов». Ой, прошу пардона! Маша, ничего, что я с ходу сдаю ваши профессиональные тайны?

– Ничего страшного, всё в порядке, – успокоил «Лев».

– Вот и прекрасно. Тем более что я сдаю их не абы кому, а самой Ольге Николаевне. Прошу любить и жаловать: наш ведущий специалист и профессиональный сыскарь.

– Очень приятно.

– Присаживайтесь к нам, Мария. Выпьете что-нибудь? Вы уж нас извините, что мы вынуждены встречать вас слегка подшофе. Просто у нас сегодня большое горе. У нас один… Короче, один хороший человек умер. Погиб.

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо, принимаем. Да, так как насчет выпить?

– Даже не знаю, – замялась было Цыганкова, но в следующую секунду выпалила решительно: – Да, выпью! Водки!

– Наш человек! – удовлетворенно заключил Андрей и повертел головой в поисках официанта. – Гарсон, чистый стакан в студию!..

* * *

Лера Мешечко отложила мобильник и придирчиво осмотрела себя в зеркале. Изнутри на нее глянуло лицо почти незнакомой женщины с горящими, красиво подведенными глазами. Лицо с враз обострившимися скулами и смущенной, почти девчачьей улыбкой. Лера никогда не питала иллюзий по поводу своей внешности и возраста, но про «ту», которая сейчас обитала в зеркале, она бы сказала: «А что? Оч-чень даже интересная женщина!» Мало того что влюбленность сама по себе способна творить чудеса, так еще и сегодня был поистине ее день. «Ах, Людвиг Ромуальдович!» Да ей даже в самом сладком и эротическом сне не приснилось бы, что он может сам ей позвонить!

Людвиг…

Первый раз она увидела его на вечеринке, посвященной открытию нового ресторана на Рубинштейна. Приглашения раздобыла лучшая подруга Ксюха, у которой имелось особое чутье на всякого рода светско-тусовочную халяву. Вот там-то, у барной стойки, Лера и заприметила импозантного, статного и явно породистого мужчину. Он стоял с бокалом в руке и о чем-то увлеченно рассказывал своему собеседнику, в котором Лера не без труда опознала одного из городских вице-губернаторов. Сначала Валерию позабавило, что она столь незатейливо подсматривает за незнакомым мужчиной. Потом сделалось просто любопытно: «Кто же он такой, если чиновник столь высокого ранга внимает ему, буквально раскрыв рот?»

Вечеринка катилась своим чередом. В какой-то момент они с Ксюхой снова спустились в курилку, где невольно втянулись в какую-то глупейшую дискуссию, затеянную дамой, оказавшейся директором модного бутика. Лера, вынужденно изобразив на лице «знание дела», только начала нести какой-то бред, но оборвала свой спич на полуслове – в курилку вошел Он. А ведь ей так хотелось рассмотреть его поближе. И вот, пожалуйста! «Любуйтесь, Валерия Леонидовна!» Лет пятьдесят. Высок. Широкоплеч. Горбонос. Голубоглаз. Усат. Лысоват. Стильный костюм. Дорогой парфюм. Ну что еще надо, чтобы не залюбоваться?

Он только поздоровался. В этом единственном «здравствуйте!» Мешечко уловила чуть заметную картавинку, и отчего-то ей это понравилось, хотя до сей поры она не замечала за собой особой любви к чужим дефектам речи. Между тем он молча выкурил сигарету, развернулся и… прежде чем удалиться, цепко глянул в ее сторону. Может, потому что она для него была всего лишь новенькая незнакомка? «Ч-черт! Ну почему я сегодня не в своем любимом пиджаке от „Квелле“?!» – досадливо подумала тогда Валерия.

Неделю спустя, той самой ночью, когда Лера вдрызг разругалась с Мешком, а после позвонила Ксюхе, чтобы пожаловаться на жизнь свою собачью, она с удивлением узнала, что Людвиг, оказывается, «наводил о ней справки». Более того, попросил через Ксюху пригласить ее лично на дегустацию новой линейки австралийских вин «Malbourough Sun».

Теперь уж Валерия и не помнила, о чем они тогда, во время своей первой тет-а-тет встречи, говорили. Наверное, как всегда бывает в таких случаях, ни о чем. Запомнилось лишь его прощальное: «До увидимся, Лерочка!» Тогда Людвиг доставил ее к дому на своем роскошном «Майбахе», а потом, почтительно склонившись, поцеловал ее дрожащие от волнения пальцы. Затем они встречались еще несколько раз. Встречались мельком, на чередой идущих светских тусовках, которые Лера, наверстывая ранее упущенное, взялась активно посещать. Отныне она уже абсолютно точно знала, что Людвиг на нее – СМОТРИТ. Каждая женщина знает, когда на нее СМОТРЯТ.

А две недели назад Людвиг впервые пригласил ее в ресторан, и они впервые провели весь вечер вдвоем. Тогда вообще всё у них случилось впервые. Вплоть до поцелуя – уже не церемонного лобызания пальчиков, а вполне себе страстного – до одури и взасос.

А на следующий день Людвиг улетел в командировку в Цюрих. Все это время, не получая от него никаких известий, Лера буквально не находила себе места. Она боялась, что вот так, толком не начавшись, сказка и закончилась. Но, видимо, есть на свете Бог. И сегодня наконец раздался тот самый звонок. Звонок от него…

«Кстати, о звонке!» Очнувшись от грез-воспоминаний, Валерия тревожно посмотрела на часы и сердито поджала губы: мама должна была приехать десять минут назад! «Ведь сто раз ей сказала: сегодня безо всяких опозданий! Еще не хватало, чтобы Людвиг приехал раньше и всё это время был вынужден дожидаться ее во дворе как какой-нибудь…»

Словно бы подтверждая тезис о том, что «сегодня – ее день», в дверь позвонили…

– …Мама! Ну что за дела?! Мы же договаривались без опозданий!

– Да отцу вдруг приспичило – напеки ему блинов, и всё тут, – принялась оправдываться мать. – Вот я и провозилась.

– Балуешь ты его. Вон, сейчас в магазине какие хочешь: и с мясом, и с грибами, и с джемом. И с чертом в ступе.

– Ты сравнила! Домашние блинки с полуфабрикатами!

– Ничего. Мой вон жрет через день и не морщится.

– Андрей дома? – понизила голос мать.

– Ага, щас! Размечталась! Он в последнее время раньше одиннадцати не появляется… Если вообще появляется. Вон, в конце прошлой недели снова дома не ночевал. Только к утру явился.

– Ты сама-то когда вернешься?

– Ма, я еще даже не ушла, а ты уже спрашиваешь: когда? Не знаю! – Лера мечтательно закатила глаза. – Может быть, тоже. Только к утру.

– Ох, смотри, Лерка! А ну как он всё узнает?

– А узнает – и на-пле-вать.

– Не девочка ведь уже! Поздно романы крутить, когда дочери шестой год идет. Кстати, где Алиса?

– Так я почему тебя и вызвонила! У Алиски сегодня небольшая температурка поднялась, поэтому я ее пораньше уложила. Ты примерно через часик зайди к ней, лобик пощупай… А что касается романов… – Валерия с удовольствием снова осмотрела себя в зеркале. – Любви все возрасты покорны! Влюбилась я, понимаешь, мамуля! Влю-би-лась!

– Нет, не понимаю я вас, нынешних. Как так? При живом-то муже?

– Ой, ма! Был бы муж, а то… Мешок, он и в Африке мешок… Ну всё, я полетела! Целую в носик!

Лера чмокнула мать, подхватила сумочку и, постукивая каблучками, выскочила из квартиры. Навстречу Людвигу, «Майбаху» и «своему дню»…

* * *

Вечерело. В «Музыке крыш» уже вовсю играли живую музыку, а батарея пустых графинчиков на поверхности столика, за которым сидели Андрей, Ольга и «мегазвезда» Цыганкова, возросла до четырех единиц. Между графинчиков был установлен распечатанный на цветном принтере снимок, запечатлевший на фоне входной квартирной двери за номером 74 двоих головорезов в «балаклавах» с автоматами наперевес.

– …А электронная почта у вас на глобальных поисковиках или корпоративная? – выясняла у журналистки Прилепина.

– Это редакционный адрес. Но узнать его не проблема – он есть на моих визитках. И в социальных сетях, разумеется.

– Маша, а как давно вы переехали в эту квартиру?

– В том-то и дело, что я нашла этот вариант всего месяц назад. Мой новый адрес даже в редакции пока не все знают – только друзья и водители служебной развозки. Ну и руководство, разумеется… Ума не приложу, как эти злодеи могли его вычислить.

– Ну, это-то как раз не проблема, – мрачно процедил Мешок. – За вами банально могли поставить ноги, они же хвост.

Столь пессимистичное предположение повергло Марию в шок.

– Вы думаете: всё зашло настолько далеко? – прошептала она, округлив глаза.

– Я пока ничего не думаю. Кроме того, что автоматы у этих ребят, судя по всему, настоящие. Не игрушки и не муляжи.

– Ой, мамочки! Что же мне теперь делать?!! Андрей Иванович, вы… вы же меня… защитите?

Андрей с Ольгой быстро переглянулись, что не ускользнуло от внимания Цыганковой, которая тревожно-вопросительно уставилась на Мешка как на старшего.

– Видите ли, Маша, – немного смущенно начал объяснять тот, – ваш случай… ваша история… безусловно заслуживают того, чтобы их проверкой занялись соответствующие органы. Однако это всё… – он указал на снимок, – не совсем… немного не по нашему ведомству.

– Как это не по-вашему?! – возмутилась Цыганкова. – Я специально изучала нормативные документы, касающиеся вашего подразделения. В соответствии с указом президента разработан целый перечень категорий лиц, подлежащих государственной защите. Начиная от судей и заканчивая служащими Счетной палаты.

– Маша, но, насколько я помню, журналисты в этот перечень…

– Да, этим указом защита сотрудников СМИ не предусмотрена. Но согласно недавним заявлениям премьер-министра, программа госзащиты СМИ будет включена в готовящийся национальный проект федерального закона по борьбе с коррупцией. Журналистов, ведущих антикоррупционные расследования, станут защищать как свидетелей. Я это очень хорошо знаю, поскольку лично готовила на эту тему большой материал для нашей газеты.

Андрей вздохнул:

– Маша, снимаю перед вам шляпу. Вы прекрасно ориентируетесь не только в действующем, но и в будущем законодательстве. Но, видите ли, мы – люди служивые, люди подневольные. Нам приказывают – мы исполняем. Скажут катать квадратное – будем катать. Но! Только ежели будет получено соответствующее задание, завизированное уполномоченным на то милицейским руководством. Но, боюсь, в вашем конкретном случае получить такую визу – архисложно.

– Значит, вы отказываетесь мне помочь? И пусть меня убивают, так? – уточнила Цыганкова, изо всех сил стараясь говорить бодро.

– Нет, не так. Я лично, да и Ольга Николаевна, думаю, тоже готовы оказать вам любую помощь. От консультационных услуг до физической охраны во внеслужебное время. Но всё это – исключительно на неформально-дружеской основе. По-другому – просто не получится.

– Значит, говорите, по-другому не получится? – В голосе журналистки прозвучало нечто, отдаленно напоминающее вызов.

– Увы! – развел руками Мешок.

– Что ж, посмотрим!

Цыганкова резко поднялась из-за стола и с гордо поднятой головой удалилась, даже не попрощавшись.

– Нет, ну ты видала, какая молодежь растет?! Каков апломб, а! А гонору-то, гонору! – проводил ее обалделым взглядом Андрей. После чего добавил с ворчливой снисходительностью: – А вообще, Машка – большая молодчина. Чую, далеко пойдет девочка!.. Знаешь, Олька, надо бы нам и в самом деле покрутить на досуге темку. Что-то меня во всей этой истории смущает. Но вот – что?

– Меня тоже. Смущает, – согласилась с его почином Прилепина. – Особенно первое письмо с черепом, крестом и свечой. Как говорит мой Денисыч: «Где-то я уже эту косточку видел…»

Санкт-Петербург,

31 августа 2009 года,

понедельник, 00:18 мск

Когда основательно накачавшийся Мешок видел уже второй пьяный сон, а Ольга безуспешно пыталась уложить сына, расшалившегося накануне последней «каникульской» (термин Дениса) ночи, в пространстве модных лобби-баров, где, как правило, и обсуждаются все главные неформальные новости и интриги городка, местное время только-только приблизилось к «рабочему полдню». В одном из таких баров сейчас как раз и проходила полуделовая встреча бизнес-авторитета Харлампиева и еще только стремящегося стать таковым «молодого, да раннего» Севы Гая.

Посетителей в зале было немного: не более десятка человек, преимущественно иностранцев. Все они много курили и с небрежным достоинством потягивали фишку местного заведения «Юлиус Майнл» – весьма достойный австрийский кофе. Харлампиев и Гай за Европами не тянулись и, оставаясь верны традициям, неспешно глушили шведский «Абсолют», заедая его лимончиком. Их телохранители, детсадовским рядком послушно сидящие на диванчике у входа, не курили и не пили ничего. Потому как – издержки профессии.

– …На прошлой неделе водил своего пацана на премьеру нового Джеймса Бонда, – предсказуемо издалека зашел Харлампиев.

– Ну и как? Я тоже собирался, да времени не нашлось. Бизнес, бля, все силы отнимает.

– И не ходи. Не советую – фуфло полное, даже пацану не понравилось. Прав был старик Хичкок: «Для хорошего фильма важны три вещи: сценарий, сценарий и сценарий».

– Так он же Хиддинк, – удивился Гай.

– Кто? – еще больше удивился Харлампиев.

– Тренер сборной.

– М-да… Тебе бы, Сева, не мешало малость поработать над собой. Общий культурный уровень повысить и вообще…

– На фига? Это вон пущай Владимир Абрамович книжки читает. А я из бананового в балетный бизнес переходить не собираюсь[40]. По крайней мере – пока не собираюсь.

– Ну-ну… Не приведи Господь дожить! А знаешь, кого я там, в киношке, в отдельной ложе встретил?

– Неужели Валентину Ивановну?

– Смешно… Анзори.

Явно заинтересованный, Сева инстинктивно подался вперед:

– И как он?

– Цветет и пахнет, джигит наш!.. Девка у него новая: упаковка – минимум на «Феррари» тянет. Сам – чисто генерал. Только по бокам, заместо лампасов, два мента сопровождения. Одеты по граждани, конечно, но и без Ломброзо всё понятно.

– Э-эх, мне бы его встретить! – картинно-мечтательно выдохнул Гай. – С ходу бы в бубен закатил.

– На ментов, я так понимаю, невзирая? – усмехнулся одними глазами Харлампиев.

– И этим – в рыло!

– Так за чем же дело стало, Севочка? Взял бы, да и выписал. Тем более адресочек имеется.

– И выпишу! – с вызовом выпалил Гай.

– Даешь смертельное убийство в зарослях укропа!

Сева Гай проглотил насмешку и заговорил зло, пьяно:

– Я этому ишаку горному Литву никогда не прощу! Такого человека вломил! Сергей Владимирович, он мне… он мне за отца родного был! Он меня из такого дерьма вытащил!.. Да я! Да я этого Анзори лично!.. Верите, нет? Лично под хвост оприходую!

– Правильно, – продолжал подначивать Харлампиев. – И ментов, которые с ним, я так понимаю, туда же?

– Если потребуется, и ментов тоже! Только прикажите! – Сева эмоционально рубанул кулаком по столу. Жалобно звякнула посуда, вздрогнули посетители-иностранцы, переглянулись меж собой телохранители. И только официанты отнеслись ко всему безучастно – они в этих стенах и не такое видали. Вплоть до стрельбы и поножовщины.

– А что, отомстить за отца родного теперь специальный приказ требуется?.. Ну, чего выперился? Или ты только языком молоть горазд?

Глаза Севы засверкали от еле сдерживаемого гнева.

– Да я! Я…

– Волуме прикрути! Хорош интуристов пугать!

– Сан Саныч! Вы меня… багла… благла… – В пьяном волнении Гай никак не мог правильно произнести непростой глагол из чуждого лексикона. – Вы меня благословляете? Я вас правильно понял?

– Бла-бла… Зачет по смекалке в яслях с первого раза сдал? – Харлампиев задумчиво повертел в руках пустую рюмку. – Я тебе, Сева, не поп Никодим, чтобы благословлять. Но! Если сделаешь – большое тебе за это будет «данке шён». От всего коллектива.

– Долю Анзори в порту отдадите?

Харлампиев посмотрел на Гая с плохо скрываемой брезгливостью:

– Ну вот, теперь узнаю настоящего Севу Гая. А то заладил: «отец родной», «души прекрасные порывы»… Ладно, хорош кукситься. Всё правильно, Севочка, дело надо делать. У нас ведь всё одно как в армии: Литва сидит, а служба идет. – Он достал мобильник, отыскал в трубке номер и переписал его на салфетку. – Держи. По этому номеру найдешь Зечу, обрисуешь проблему. Он поможет.

Гай горделиво расправил и без того могучие плечи.

– На хрен мне Зеча? Я и сам справлюсь.

– Заткнись и делай как велено! Зеча – профи! К тому же у него свой человек в ментовке как раз на теме Анзорика плотно сидит. Без ментов такое дело не подымешь. Ясно?

– Ясно.

– Понадобятся предварительные расходы – звони. Если… – Харлампиев усмехнулся, – если сам не сдюжишь. А сейчас – всё, Сева, ступай. Сделаешь хорошо – почет тебе и уважуха. Но если накосорезишь – извини, помогать не станем. Потому как никто тебя за язык не тянул: взялся за гуж – не говори «да уж».

– Мерси за доверие, Саныч. Всё будет в ажуре, Сева за базар отвечает!..

* * *

– …Теперь куда, Сан Саныч? В Ольгино? – почтительно осведомился подошедший телохранитель.

– Да, Костя. Сейчас поедем. Вот только жвахну еще чутка, на дорожку. – Харлампиев ослабил узел галстука, плеснул себе на два пальца шведского пойла, залпом выпил и, провожая взглядом фигуру удаляющегося молодого, да раннего, пробормотал вполголоса: – Интересное, между прочим, решение… Вот только решатель – херовый…

Глава вторая

Бип-бип! Луноход-1!

Санкт-Петербург,

31 августа 2009 года,

понедельник, 07:14 мск

На автопилоте проглоченные Мешком перед пьяным сном две таблетки цитрамона оказались весьма кстати. Так что, проснувшись довольно рано, он ощутил себя если и не бодрячком, то по крайней мере более-менее живым. Стараясь не шуметь, Андрей скоренько собрался и тайком выскочил из квартиры, опасаясь предсказуемых утренних разборок с супругой. К тому же ему еще следовало забрать брошенную на площади Восстания машину. Словом, Мешечко так и остался пребывать в неведении относительно того, что его благоверная вернулась домой только в пятом часу утра. И это еще большой вопрос – кто и кому должен был устраивать сегодня допрос с пристрастием?..

…В эту, относительно раннюю утреннюю пору в оперской тусовались уже два человека – Тарас и Вучетич. Первому сие полагалось по статусу дежурного, а второй и вовсе ночевал в конторе. Как донесла позднее агентура, по возвращении с кладбища Виталий с Холиным сначала слегка добавили в шалмане на Московском проспекте, а потом в целях экономии переместились в конспиративную квартиру. Где керосинили до глубокой ночи. А после, запоздало сообразив, что мосты безнадежно разведены, улеглись вповалку в комнате отдыха. Причем Виталий оказался в более выигрышном положении: в отличие от него, Холину пришлось подниматься в половине восьмого и своим ходом тащиться на Благодатную – заступать на охрану тела господина Гурцелая. И единственным светлым пятном во всем этом «ужасе нечеловеческом» служил тот факт, что сегодня в напарники Грише жребием графика была определена Ольга.

Когда Андрей вошел в оперскую, контачащий в «ВКонтакте» Шевченко пугливым жестом попытался свернуть свою любовную переписку. При этом он столь поспешно и резко рванул правой рукой «мышку», что локтем свалил на пол карандашницу. В которой почему-то хранились жетончики для метро. Естественно, раскатившиеся по всей комнате.

– Тарас, похоже, у тебя выработался условный рефлекс на мое появление. Что, опять? Меня девки полюбили не за лапоть между ног?

– …А за то, что на мобиле у меня виброзвонок, – с выражением докончил литературное произведение малой формы Вучетич, в данный момент развалившийся на оперском диване.

– Да я это… Я тут, короче… Отчет по Гирде…

– Само-собой, – усмехнулся Мешок. – Чем еще с самого утра может заниматься дежурный по подразделению? Исключительно отчетами. Кстати, давай, отчитайся-ка мне по вчерашним прогулкам Гурцелая. – Андрей заметил на столе стопочку газет. – Свежие?

– Ага. С пылу с жару.

Мешечко по-хозяйски сгреб пачку, согнал с дивана не по чину разлегшегося Вучетича и с ногами завалился сам.

– Докладываю по вчерашнему, – делово начал Тарас. – В 12:00 на стрему возле адреса Гурцелая вышла смена Шевченко – Лоскутков. Старший – ваш покорный слуга. Который, заметьте, после вчерашних полусуточных мытарств каким-то жи́вотным был поставлен на сегодня в график суточных дежурств по отделу. В нарушение всех мыслимых и немыслимых КЗоТов!

– Суточные дежурства на месяц вперед расписывает Олег Семенович. Рекомендую воспользоваться его персональной книгой жалоб, предложений и доносов.

– Ага! А он же сам меня потом этой книгой и попользует.

– Откуда такой оголтелый пессимизм? Помнится, одно время вы с Кульчицким такие хороводы водили. Сойдясь во взглядах на наглядную агитацию.

– Любовь прошла – завяли помидоры.

– Чего так?

Шевченко пробурчал в ответ нечто нечленораздельное с легкими вкраплениями площадно-бранного.

– Они с Олегом Семеновичем поссорились на почве несовпадения литературных вкусов, – весело наябедничал Виталий.

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовался Мешок. – Вот с этого места поподробнее! Чегой-то я упустил за эту зажигательную историю.

– Да кончайте уже! Вам только бы глумиться над человеком! – недовольно отмахнулся Тарас. – Короче, докладываю дальше по Гурцелая. В 14:30 объект вышел из дома…

– Погоди-погоди… В конце концов я обязан знать про текущее состояние морально-психологического здоровья во вверенном мне коллективе. Виталя, так чего там за литературная терка такая?

– Да просто Олег Семенович поручил нашему поэту-песеннику написать торжественную оду на грядущий юбилей Управления кадров, сиречь Управления по работе с личным составом, – охотно взялся рассказывать Вучетич. – А Тарасик в поисках вдохновения дотянул до последнего, а потом взял – да и выдал экспромтом. Да так выдал, что Кульчицкого по прочтении чуть кондратий не хватил.

– Потому что я – художник, а не шрифтовик!

По капризному выражению лица Шевченко было видно, что затронутая тема ему крайне неприятна.

– Сам текст-то для потомков сохранили?

– Увы, мон шер. Может, конечно, у Кульчицкого именной экземпляр и остался. А вот свой файл наш непризнанный гений сразу заделитил. Так же как некогда поступил его земляк, спалив в топке второй том «Мертвых душ».

– Жаль. За всей этой суетой порой так хочется прикоснуться к прекрасному.

– Правда, кое-что я все-таки успел запомнить, – окончательно сдал приятеля с потрохами Вучетич. – Но только самые первые строчки.

– Зачти, дружище! – буквально взмолился Мешок.

– Без проблем. Наслаждайся, – кивнул Виталий и распевным речитативом начал декламировать:

В религии есть падры.

А в бандах – паханы.

У нас же в Главке – Кадры.

Они решать должны:

кто нет, а кто достоин

в милиции служить.

Руководитель Борин –

мастак руководить…[41]

Андрей хохотал как ненормальный. Хохотал так, что в сменяющихся один за другим приступах смеха едва не упал с дивана. Резко заболела похмельная голова, но Мешок продолжал ржать как полоумный и никак не мог остановиться. Шевченко тем временем наградил Виталия взглядом, исполненным такой ядовитой злобы, что тот счел за лучшее замолчать и не цитировать далее остальное.

– Андрей Иванович, вы закончили свою истерику? – ледяным тоном осведомился Тарас. – Я могу продолжать доклад?

– Будь так любезен, дружок! – стиснув зубы, сотворил над собой усилие Мешок.

– Итак: в 14:30 объект вышел из дома и в нашем сопровождении проследовал в уже известный офис фирмы «Кредо», что на Большой Зелениной. Где пробыл вплоть до 16:15. Выехав из офиса, в 16:30 он подобрал у станции метро «Горьковская» Вику и вместе с нею доехал до «Шаровни». Там они в течение двух с небольшим часов развлекались игрой в боулинг. После «Шаровни» отправились в опять-таки известный нам фитнес-центр «Владимирского пассажа». Здесь около двадцати минут занимались на тренажерах, после чего клиент с телочкой уединились в сауне, где пробыли вплоть до 21:15.

– Чего-то они слишком быстро управились! – вслух прикинул Вучетич.

– После сауны выдвинулись в «Корова-бар», что на Итальянской улице. Там клиент схомячил стейк и выпил два алкогольных коктейля.

– А барышня?

– Тоже стейк, только с кровью.

– Может, она вампирша? – снова прокомментировал Виталий.

– Учитывая, что Гурцелая – тот еще упырь, не исключено, – невозмутимо согласился Андрей. Во время обстоятельного доклада Шевченко он бегло пролистывал газеты, отбрасывая их, по мере ознакомления, на пол. Дольше других он задержался на изучении свежего номере «Явки с повинной».

– Деловых контактов клиента в «Шаровне» и в «Корова-баре» не зафиксировано. В 00:15 Гурцелая возвратился домой без Вики, для которой вызвал такси, и был оставлен сменой по согласованию с заказчиком. Сигнализатор входа/выхода включен. До настоящего времени клиент из дома не выходил. Новая смена – Холин и Прилепина (старший – Холин) заступила на дежурство у адреса в 09:00. Доклад окончен.

– В 09:00 говоришь? Да опосля вчерашнего? Ой ли? – усомнился Мешечко.

– Я, конечно, нынче утром возле подъезда Гурцелая со свечкой не стоял. Но звонок от Гришки прошел в 09:03.

– Вот это школа! – уважительно протянул Вучетич. – Мне бы такую печень: я бы сначала горы свернул, а потом обратно на место поставил.

– А на хрена так перенагружаться?

– Не перенагружаться, а самоутверждаться.

– Парни, возвращаясь к нашему пьяному базару на Гришкином бёздее, – вспомнил вдруг Андрей, что хотел сказать еще накануне, и тон его сделался серьезен. – Мой вам приказ: языками за операцию «Детский сад» не молоть! Узнает Олег Семенович или, не дай бог, Жмых, всем мало не покажется.

– Нет, Виталя, ну ты слышал? За кого нас принимают в этой гостинице?!

– Похоже, дружище, именно за то самое и принимают.

– И еще одно! Поскольку Ольга Николаевна весьма скептически отнеслась к этой идее, в ее присутствии советую также воздержаться.

– Сергеич, кстати, тоже того. Не одобряет, – напомнил Шевченко.

– Ну, за старика я спокоен. Бурчать он, само собой, не перестанет, но, когда понадобится – не подкачает.

– Кстати, Андрюх, мы тут с сыном на днях Карлсона перечитывали. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что в нашем случае также следует задействовать все три изобретенных им способа лечения.

– Шо за способы? Какого Карлсона? – не врубился Тарас.

– Того самого. У которого вместо жопы – пламенный мотор… Классику надо изучать, уважаемый. А три способа лечения это – курощение, низведение и дуракаваляние.

– Способы, что и говорить, универсальные, – одобрил идею Андрей. – Вот только для начала общевойсковой операции необходима какая-то отправная точка.

– То есть?

– По законам драматургии требуется появление некоего специального сигнала, мистического знака, зеленой ракеты…

– Черной метки, – продолжил ассоциативный ряд Шевченко.

– Поэт-песенник, да ты гений! – вскинулся Мешок. – Именно так! Черная метка!

– По-моему, черная метка – это слишком банально. Даже пошло, – скептически заметил Виталий.

– Э-э, не скажи, дружище, что-то в этом есть. Да, братцы, наконец, самое последнее…

Докончить Андрей не успел, поскольку в следующую секунду загорелась кнопка селектора и ворвавшийся в оперскую голос полковника Жмыха поинтересовался наличием в конторе своего заместителя по оперативной работе, которому надлежало немедленно предстать пред светлые начальственные очи.

Мешечко нехотя поднялся с дивана. Затем подобрал с пола «Явку с повинной», пролистал, нашел нужную, ранее запримеченную страницу, аккуратно сложив, сунул ее в карман и вышел из комнаты…

– …Вызывали, Павел Андреевич?

– Заходи, присаживайся, – пригласил Жмых, отчего-то явившийся на службу при полном милицейском параде.

Мешок уселся напротив. И хотя сейчас между двумя командирами лежала нейтральная полоса внушительных размеров стола, полковник Жмых тем не менее недовольно втянул ноздрями воздух и, порывшись в ящике, переадресовал Мешечко подсушенную временем пачечку «Дирола».

– Я так понимаю, поминки вчера были продолжены в индивидуальном порядке?

Андрей в ответ виновато развел руками.

– Ладно. У меня к тебе, собственно, два момента. Во-первых, по Прилепиной. Мое мнение: ее стажировку на должность старшего оперуполномоченного можно считать состоявшейся. Девка работает на совесть.

– Абсолютно с вами согласен.

– Тогда готовьте с Кульчицким соответствующие бумаги и засылайте в кадры. Чтобы хотя бы с октября ей начала капать лишняя копеечка. С этим всё. Теперь второе. Я знаю твое отношение к подобного рода посиделкам, ну да ничего не поделаешь. Так что давай, собирайся.

– Куда?

– Сейчас мы с тобой должны…

На столе у полковника зазвонил один из трех телефонных аппаратов. Жмых одновременно и поморщился, и подсобрался, так как о своем существовании сейчас напомнил телефон прямой. Тот, который «оттуда». Из Главка.

– Слушаю… Утро доброе, Владислав Юрьевич!.. Да… Так… Секундочку… Есть, записываю… Как-как? Цыганкова?.. – Среагировав на последнюю фразу, Андрей заметно напрягся. – Есть… Что? Какой газеты?.. Есть, записал. И что от нас требуется?.. Понял… А может, разумнее подключить районное управление? У нас сейчас в работе довольно много… Понял… Есть… Есть доложить через неделю… Что?.. Да-да, конечно. Прямо сейчас и выезжаем… Да. Я и мой заместитель по оперативной работе… Хорошо, всего доброго. – Жмых сначала аккуратно возвратил трубку на исходную и только после этого дал волю эмоциям. Нехорошим эмоциям. – Твою мать!

– У нас проблемы?

– Хуже! У нас новый клиент. Вернее, клиентка. Протеже самого начальника Главка, – полковник заглянул в блокнот с записями, – Мария Цыганкова, корреспондент газеты «Явка с повинной». У-у! Ненавижу журналистов!

– Ай да Лев Цыганов! Ай да сукин сын! – одобрительно произнес Мешок, чуть улыбнувшись.

– А при чем здесь какой-то Лев Цыганов?

– «Лев Цыганов» – это творческий псевдоним Маши Цыганковой.

– Так ты что, в курсе этой темы? – возмутился Жмых.

– Скажем так, в общих чертах.

Кровь бросилась полковнику в лицо:

– Андрей! Какого черта?! Почему я всегда всё узнаю только в самый последний момент?!!..

– Пал Андреич, я…

– Дерево ту́я!!! Значит, так, мистер Всезнайка! Господин-товарищ-барин Пиотровский поручил нам в недельный срок провести проверку реальности угроз в адрес госпожи Цыганковой и о результатах этой проверки доложить ему лично. Задача ясна?

– Яснее некуда.

– Прекрасно. Значит, через пять дней доложишь персонально мне!

– Выходной день.

– Что?!

– Я говорю: через пять дней означает в субботу.

– Значит, будешь докладывать в субботу! Всё! Иди, собирайся: через пять минут выезжаем. И не забудь рабочий блокнот!

– Не понял? Куда выезжаем-то?

– Через сорок минут в Главке экстренное совещание руководящего состава всех подразделений ГУВД. Явка строго обязательна.

– Интересно: и почему я всегда всё узнаю только в самый последний момент? – не удержавшись, подпустил язвы Андрей.

– Майор Мешечко!

– Я! – молодцевато подскочил Мешок.

– А ну отставить глумление над начальством!

– Есть отставить глумление! Я извиняюсь, Пал Андреич, но в чем экстренность-то?

– В связи с единственной публичной гастролью генерал-майора Ширяева, прибывшего на прошлой неделе в Питер с инспекторской проверкой.

– Понятно. Сеанс магии с последующим разоблачением…

…Выйдя из кабинета начальника, Андрей столкнулся в коридоре с Наташей. Похоже, встреча не была случайной: она явно дожидалась его, чтобы поговорить тет-а-тет, без посторонних ушей.

– Андрей Иванович! Вот! – Северова, старательно смотря куда-то в сторону, протянула листок формата А4 с наколоченным текстом.

– Что это?

– Заявление, у меня еще две недели от отпуска остались. Помните, вы обещали: сразу после Холина? – сухо пояснила Наташа.

Мешок пробежал глазами бумагу.

– А почему именно с сегодняшнего числа? Целый день, считай, теряешь. Может, хотя бы с завтрашнего?

– Нет. Именно с сегодняшнего.

– Как скажешь, – равнодушно пожал плечами Андрей, достал ручку и, подписав в положенном месте, придал бумаге статус официальной. – Раз такое дело, вот тебе дембельский аккорд: собери в один файл и распечатай все материалы журналистки Марии Цыганковой за последние… э-э… ну, скажем, три месяца.

– Хорошо, – кивнула Наташа, по-прежнему стараясь не встречаться глазами с Андреем.

– Обрати внимание, она может подписываться именем Лев Цыганов.

– Я в курсе. Но все равно: спасибо, что напомнили.

– Когда закончишь – материалы передай Прилепиной.

– Как прикажете, Андрей Иванович.

– Ты сейчас в оперскую?

– А куда ж еще?

– Передай, пожалуйста, Вучетичу, чтобы он никуда из конторы не отлучался. Мы с шефом убываем в Главк, на совещание. По окончании коего он мне будет нужен.

– Это всё, Андрей Иванович? – без всякого выражения спросила Наташа.

Повисла напряженная пауза. Мешок холодно посмотрел на Северову, отвернулся и торопливо прошел в свой кабинет. Сказать ему было нечего. К тому же за отпущенные шефом пять минут пронумерованный, прошитый, скрепленный мастичной печатью № 13 рабочий блокнот мог и не сыскаться.

* * *

Народу в актовый зал здания ГУВД с каждой минутой прибывало. Сегодня ожидался аншлаг почище, чем на массовых сеансах выступающего в примерно схожем жанре Кашпировского.

Входили и рассаживались долго, подталкивая друг друга погонами. Назначенные распорядителями бала двое штабных майоров со знанием дела фильтровали поток, распределяя зрителей по сортам и категориям: высокие чины направлялись в первые ряды, сошки помельче, но в форме – заполняли серединку. Наконец, тоже сошки, но по каким-то причинам не успевшие переодеться в мундиры и нацепить эполеты, беспощадно ссылались на галерку. Последние, впрочем, ничуть не возражали.

В зале стояли легкий гомон, нервное покашливание и шебуршение, характерные для театральной паузы между вторым и третьим звонками. Собравшиеся листали потрепанные громадные записные книжки и блокноты, символизирующие рабочие тетради, и оживленно переговаривались с соседями. А со стороны анархистской галерки периодически и вовсе доносились внеуставные смешки, а то и откровенный гогот. Ничего не поделаешь – всюду жизнь! Опять же, «не так часто мы собираемся».

Сидящий в предпоследнем ряду важняк третьего (агентурного) отдела УУР дядя Коля Ходченков, в узких профессиональных кругах известный под прозвищем Юнга Хокинс, наугад раскрыл свою служебно-секретную папку и к немалому удивлению наткнулся в ней на записку от жены следующего содержания: «Свинья, хоть кусок колбасы притащи в дом. Люба». Быстро захлопнув папку, Ходченков с тревогой покосился на сидящего по правую руку соседа – замначальника ОБМГ[42], майора Юру Волчанского: не успел ли тот срисовать текст? Но Волчанский в данный момент был погружен в задумчивое созерцание большой глянцевой порнографической открытки, служившей закладкой на страничке плана оперативных материалов. Ходченков тут же протянул к ней руку, но майор предостерегающе выдохнул: «Вещдок! Невыносной!» – и шустро захлопнул тетрадь.

В свободное по левую руку от дядя Коли кресло с шумом опустился Мешок. У его рабочей тетради листы вообще склеились чем-то липким, и теперь он судорожно разрывал их карандашом. Вплоть до той секунды, пока та наконец с треском не лопнула в самом незапланированном месте.

– И где штабная культура? – не смог удержаться от замечания Ходченков.

– Офицер начинается с сапог! – возразил «гоблин». И тут же задал встречный вопрос: – Слышь, Хокинс! Ходят слухи, ты на днях самого Афоню захомутал?

– Вестимо так, – с достоинством кивнул важняк.

– Почто ж ты, изверг рода человеческого, вора в законе, человека авторитетного, за каких-то три грамма герыча в СИЗО прописал? Несолидно, ей-богу несолидно. Я понимаю, если бы грамм триста, а то…

– Видимо, это всё, что они смогли наскрести по отделу, – понимающе хохотнул прислушавшийся к их разговору Волчанский.

– Но-но! Ты мне контрреволюцию не шей! Мы работаем чисто, без подстав.

– Ну и как Афоня на то отреагировал?

– Как подходим, он – хлоп на жопу и верещит: «Ментовский беспредел!» Как потом доволокли – даже не помню! Он же как куль с салом! Да еще и по ходу всё продолжал вопить. Я ему: «Что ж ты, Афоня, меня не задушишь?! Честь свою спасай!» Он мне: «Время придет – задушит кто надо!»

– А ты? – заинтересованно спросил Волчанский.

– А я ему сказал, что воры мочой опускают. Так вот лично я ему на рожу насру!

– Толково! – уважительно отозвался Мешок.

Ближе всех сидящий к двери полковник МОБ с тревожной фамилией Паникин взвился со своего места и голосом мажордома провозгласил: «Господа офицеры!» Под залпы хлопающих сидений в зал величаво вплыл московский гость в сопровождении многочисленной питерской свиты и важно прошествовал вместе с оной в президиум. Те офицеры, которые уже успели получить свою порцию удовольствия от инспекторских наездов генерал-майора Ширяева, разочарованно выдохнули. Ибо генерал материализовался без своей фигуристой спутницы-референтши. А значит, в ближайшие несколько часов отдохнуть глазу будет решительно не на чем. Ведь далеко не у всех присутствующих имелись под рукой такие вещдоки, как у Волчанского.

Ширяев обвел собравшихся строгим орлиным взглядом, после чего дал отмашку садиться, и народ с грохотом возвратил свои пятые точки в исходное положение.

– Товарищи офицеры! – прокашлявшись, запустил динамо-машину начальник ГУВД. – Прошу полной тишины! Совещание начинаем без традиционного вступления. Слово предоставляется заместителю начальника организационно-инспекторского департамента МВД РФ, генерал-майору Ширяеву Леониду Степановичу.

Неприятно удивленный отсутствием аплодисментов, московский гость пододвинул к себе микрофон.

– Ну, держись, – шепнул Ходченкову Мешок. – Щас начнется бла-бла про мучительные поиски «оптимальных организационно-правовых форм противодействия».

– Часика на полтора. Больше, я думаю, не нужно, – согласился Юнга Хокинс.

– Товарищи офицеры! Как известно, Министерство внутренних дел Российской Федерации имеет славную, более чем двухсотлетнюю историю. Оно было образовано в 1802 году по инициативе императора Александра I. Значительный вклад в разработку и проведение государственных реформ был сделан такими выдающимися руководителями министерства, как Ланской, Валуев, Лорис-Меликов, Плеве, Столыпин…

– …Лоскутов, Пониделко, Ваничкин, – вполголоса продолжил список славных имен Волчанский.

– …и другие. История министерства свидетельствует о том, что ему всегда принадлежала важная роль в выполнении государственных, хозяйственных и общественных функций и обеспечении социальной и политической стабильности, защите прав, свобод и интересов граждан…

– Издаля заходит! – уважительно прокомментировал дядя Коля.

– Угу, сразу видно – циклопедист!

– …Нет необходимости скрывать, что события последнего времени, многие отклики и оценки этих событий в СМИ, на телевидении и в сети Интернет вызывают проявление недоверия к людям в милицейских погонах, неверие в возможность улучшения ситуации…

– Чистая правда – а ведь как запятнала! – изумился Волчанский.

– …Дошло до того, что в печати стали появляться голословные заявления о том, что у нас не осталось честных милиционеров. Однако я со всей ответственностью заявляю: в России честные милиционеры – есть!

– И мы друг-друга знаем! – подтвердил Мешок.

– …Именно поэтому ситуация требует прямого, непосредственного диалога между МВД России, его руководством и обществом в целом. А теперь перейдем к нашим насущным задачам, некоторым итогам и перспективам…

С трудом подавив зевок, Мешечко закинул ногу на ногу и поерзал в кресле в поисках оптимальной для релакса и медитации позы…

…Юнга Хокинс не угадал – в полтора часа не уложились: сеанс групповой терапии продолжался два часа с хвостиком. Но всё когда-нибудь, да заканчивается. Как когда-то пророчески написал классик отечественной литературы: «…несмотря на то что врачи лечили Пьера, он всё-таки выжил».

«Вылечившиеся» облегченно покидали актовый зал. Ретивее других выскакивали те, кому уже совсем невмоготу было «облегчиться». А в кулуарах, стихийно образовавшихся возле стола президиума, тем временем продолжали увлеченно решать организационные вопросы генерал-майор Ширяев и начальник ГУВД Пиотровский.

– …Столик давно заказан, так что минут через десять можно будет выдвигаться. Нам ведь еще нужно Аллу Борисовну в гостинице подхватить?

– В такой гостинице можно много чего… подхватить, – игриво скаламбурил московский гость.

Пиотровский усердно засмеялся, но уже в следующий момент, выцепив зорким глазом пробирающегося на выход полковника Жмыха, перевел праздный разговор в практическую плоскость:

– Павел Андреевич, подойдите к нам, пожалуйста, – зычно пригласил он, и начальнику «гоблинов» ничего не оставалось, как взобраться на сцену. – Вот, Леонид Степанович, хочу вам представить полковника Жмыха. Начальника специального подразделения при ГУВД по обеспечению безопасности лиц, подлежащих государственной защите. Смею напомнить – это одно из первых в системе МВД подразделений такого рода. Экспериментальная, можно сказать, модель.

– Очень приятно, – дежурно кивнул Ширяев и благосклонно протянул руку. – Ну и как ваша модель? Работает?

– Я бы сказал: с переменным успехом, – пожал руководящую длань Жмых.

– А успех и не может быть постоянным. От постоянства – два шага до стагнации. Не так ли?

– Так точно, Леонид Степанович, – натужно улыбаясь, подтвердил Пиотровский.

– А разве прежняя формулировка «стабильность – признак мастерства» уже отменена? – хмуро испортил всю малину Жмых.

Теперь московский гость посмотрел на него с интересом:

– А вы, Пал Андреич, я смотрю, колючий… Владислав Юрьевич, по плану проверка у нас завершается послезавтра. Если найдется свободное окошко, запишите, пожалуйста, что я хотел бы лично ознакомиться с хозяйством полковника Жмыха…

«Хозяйство у тебя в штанах», – тоскливо подумал начальник «гоблинов», немало огорошенный подобным поворотом событий.

– …Тем более что наш министр на последнем селекторном совещании как раз включил направление защиты свидетелей в разряд приоритетных.

– Да-да, непременно. Я, признаться, и сам хотел вам предложить, – часто-часто закивал начальник ГУВД. – При всей скудности выделенного на этот год бюджета, средств на подразделение полковника Жмыха мы не жалеем. Понимая всю важность и ответственность. Не правда ли, Павел Андреевич?

– Точно так. Премного вам, – снова не в кассу шлепнул Жмых.

– Всего доброго, товарищ полковник. Пойдемте, Владислав Юрьевич, у нас с вами сегодня еще масса дел.

Начальник ГУВД подорвался следом за московским гостем, тем не менее успев тайком одарить начальника «гоблинов» таким взглядом, от которого у младшего начальствующего состава незамедлительно начался бы приступ энуреза. Но не таков был Павел Андреевич, проходящий по категории людей, которые «везде-то уже побывали, и послать-то их уже некуда». Разве что на пенсию, но она и так была не за горами. И даже не за долами.

– Вот только московских проверяющих нам для полного счастья и не хватало, – в сердцах пробормотал Жмых и, досадливо сплюнув на красную ковровую дорожку, поплелся в «место для курения» и «облегчения»…

* * *

Вучетич опоздал на пятнадцать минут. За это время Андрей успел выучить весь репертуар Александринского театра на сентябрь месяц и сделать четыре служебных звонка. Последний адресовался Геше Певзнеру: в общих чертах обрисовав проблему, особо напирая при этом на личное распоряжение Пиотровского («Ты бы, Андрюх, какую новую легенду придумал, что ли? – не поверил Геша. – А то в последнее время, что ни запрос от вас, то всё якобы под патронажем Самого!»), Мешок добился «не терпящей отлагательств» аудиенции. В итоге всё равно сговорились только на завтра, так как сегодня Певзнер был «капитально завален халтурой», а халтура, по его собственным словам, «она, не в пример Пиотровскому, святое».

Виталя показался со стороны Катькиного садика и, заприметив Андрея, перешел на легкую рысь. По мере приближения, его активно перемалывающие жвачку челюсти дежурно перестраивались в подобие виноватой улыбки.

– Извини, Андрюха, малость со временем не рассчитал.

– А ну-ка дыхни! – приказал Мешок, обратив внимание, что подчиненный старается дышать немного в сторону.

– Обижаешь, командир!

– Ой ли?

– Ладно, сдаюсь! – признался Вучетич. – Тебе бы, Андрюх, на фабрике парфюма работать, дегустатором.

– Что, вчерашнего не хватило?

– В том-то и дело, что вчера с перебором получилось. С утра голова трещит как поленья в камине. Вот и пришлось того, чуть-чуть, для поправки здоровья.

– Ты ж мне с утра жалился, что вы с Гришкой всё до копеечки пропили?

– А это я общакового винца пригубил. Которое Холин из Крыма привез. Снял, так сказать, пробу.

– Понятно. Ну я сегодня Холину устрою дегустацию!

Виталий жалостливо сложил ладони домиком:

– Андрей, вот честное слово! Не вели казнить! Не виноватые мы!

– Ладно, пошли уже, невинное дитё с винным перегаром.

Они обогнули здание театра и вышли на улицу Зодчего Росси. Вучетич, будучи жителем культурной столицы, культурно выплюнул отработанную жвачку в попавшуюся по дороге урну (правда, промахнулся), после чего поинтересовался:

– Ты хоть объясни: что за тема-то?

– Некогда. С ходу втыкаться будешь.

Когда до подъезда редакции «Явки с повинной» оставалось метров двадцать, Виталий заморгал удивленно и замедлил шаг:

– Андрюх, погоди! Так мы с тобой сейчас – что? В газету направляемся?

– Ну да.

– Бля-я! Слушай, а давай ты туда один сходишь?

– Что за дела? Почему?

Вучетич замялся.

– Понимаешь, у меня… как ее, собаку, зовут-то?.. А, вот! У меня и-ди-о-син-кразия на эту газету в целом и на Обнорского, в частности.

– Эка ты задвинул! С чего вдруг?

– Да меня в свое время именно из-за этих инвестигейтеров хреновых, во главе с Обнорским, каким-то чудом из УОТМ не поперли! Под зад коленом и без выходного пособия! Историю с похищенными детьми помнишь?

– Да, что-то такое про ваши героические действия Золотов мне в свое время рассказывал, – секундно задумавшись, припомнил Мешок. – Однако расслабься! Мы сейчас не к Обнорскому, а всего лишь к его журналистке направляемся. К симпатичной, к слову, журналистке.

– А журналистку, часом, не Маша Цыганкова зовут? – напрягся Вучетич и, кажется, даже немного побледнел.

– Она самая. Э-э, ты чего, дружище!

– Караул! Тогда не просто «бля», а «бля в квадрате»…

…Цыганковой и ее подруге – репортерше Танечке Ивановой достало ума устроить так, чтобы в этот час в ньюс-руме службы расследований не оказалось никого из посторонних. В общих чертах вникнув в суть дела, «гоблины» поделили обязанности: Андрей принялся колдовать над посылкой с муляжом взрывного устройства, а Вучетич, холодно и бесцеремонно согнав Машу с рабочего места, уселся за ее ноутбук и стал изучать пришедшую по электронной почте фотографию головорезов с автоматами. Все это время девушки взволнованно ходили по комнате и с тревогой следили за манипуляциями «ментов».

– …Ну, что скажешь, Виталя? Есть шансы отыскать шалунов?

– Шансы есть всегда, – задумчиво отозвался Вучетич, закрывая программу фотошопа. – Но для более четкого понимания наших перспектив неплохо бы пообщаться с местным сисадмином.

– А без лишних ушей никак нельзя обойтись? Не хотелось бы расширять круг посвященных. Вы ведь, – обратился Андрей к подругам, – про письмо никому в редакции не говорили?

– Нет, – покачала головой Иванова.

– Про ящик, про посылку эту дурацкую, конечно, все знают, – уточнила Маша. – А про письмо – никто. Оно ведь только вчера утром пришло.

Вучетич на несколько секунд прикрыл рукой уставшие глаза:

– Андрей, я, конечно, могу попытаться установить IP-адрес, с которого было отправлено послание. Вот только следы моих манипуляций всё равно отразятся на редакционном серваке, и у грамотного сисадмина рано или поздно появятся вопросы к хозяину компа. В данном случае к Маше. Так, может, не стоит… городить огород в зоне рискованного земледелия?

– Будем считать, что ты меня почти убедил. Маша, этот ваш сисадмин сейчас на месте?

– Пашка-Репка? Должен быть. По крайней мере минут десять назад я видела его в редакции.

– Хорошо, Виталя, поговори с ним. Только попробуй придумать некий более нейтральный, нежели эта фотка, предлог.

– Не учите меня жить! – проворчал Вучетич, выбираясь из-за стола.

– Пойдемте, Виталий Алексеевич, я вас провожу, – предложила Цыганкова.

– Прошу прощения, но с вами, Мария, я предпочитаю прогулок совместных более не иметь.

– Ой-ой, какие мы неженки, – обидевшись, фыркнула та. – Всего-то два разочка и прогулялись.

– Во-во, – подтвердил Виталий. – И оба раза под скрытую видеозапись «наружки».

– А почему вы так уверены, что это я за собой хвост привела? Может, они изначально за вами следили?

Вучетич буквально окаменел от столь неприкрытого хамства.

– К вашему сведению, сударыня, «наружку» в тот раз выставили за вашим ненаглядным шефом Обнорским! А после ваших с ним типа конспиративных посиделок в «Филотетте» выставились за вами, Мария, как за связью.

– С чего вы решили?

– Я не решил – я знаю! Поскольку самолично читал после обобщенную справку наружного наблюдения, где черным по белому было сказано…

Здесь Виталий осекся, запоздало сообразив, что в запале начинает выбалтывать не предназначенные для чужих ушей секреты. Он взял себя в руки и, демонстративно отвернувшись, галантно обратился к красотке Ивановой:

– Танечка, вы меня не проводите?

– С удовольствием, – не без доли кокетства согласилась та, и они вдвоем направились к выходу.

– Таня, будьте любезны, на обратном пути пригласите сюда охранника с вахты, – попросил вдогонку Мешок. – Если я не ошибаюсь, это именно он в день рождения Марии принял посылку от курьера?

– Конечно-конечно, Андрей Иванович. Мне это сделать тоже… э-э… под правильным предлогом?

– Таня, вы просто прирожденный сыщик! – похвалил Андрей, и репортерша расцвела как маков цвет.

А вот Цыганкова, напротив, нахмурилась, ощутив легкий укол ревности.

– Андрей Иванович, вы… вы на меня не сердитесь? – наигранно-робко спросила она, оставшись вдвоем с Мешечко.

– Я? За что же? – наигранно-удивленно ответствовал Андрей.

– За то, что я позвонила Владиславу Юрьевичу и невольно втравила вас в эту историю.

– Ну если «невольно», то не сержусь. Хотя, как мне кажется, обдумывая этот звонок, вы все-таки рассчитывали, что конечным звеном в сей иерархической цепочке окажемся именно мы?

Потупив глаза, Маша скромно призналась:

– Да. Планировала.

– Что ж, спасибо за откровенность. Надеюсь, что… – здесь Андрей неожиданно перешел на интонацию Глеба Жеглова, – что «чистосердечным раскаянием и своим признанием и рассказом о вашем прошлом вы расчистите себе дорогу к новой жизни…»

Цыганкова сообразила, что теперь глаза уже можно и поднять, и одарила Мешка обворожительной улыбкой. Которая суть половина (если не больше!) залога успеха в непростой журналистской профессии.

– Андрей Иванович, а вы… вы правда сможете их найти?

– Конечно. Ведь я подключил к этому делу своих самых опытных сотрудников. Можно сказать, оторвал от сердца и от других объектов. Кстати, у вас здесь курить можно?

– Да-да, конечно, – засуетилась Цыганкова.

Она выставила перед Андреем пепельницу и с ногами полезла на широкий подоконник, чтобы распахнуть форточку. В принципе, это можно было сделать и с меньшими усилиями, но зато отсюда, с какой-никакой высоты, она смотрелась не менее выигрышно, нежели ее подруга Танечка, пришедшая на встречу с милиционерами в зажигательном мини. Нехитрый расчет Цыганковой сработал: нарочито долго продувая сигарету, Андрей не без удовольствия рассматривал красивые девичьи ноги, обтянутые паутинкой колготок-сеточек.

– Ах да, совсем забыл, Маша! У меня к вам есть одна маленькая просьба, – галантно помогая девушке слезть с окна, начал плести свою сеточку Мешок.

– Слушаю вас, Андрей Иванович. Всегда готова помочь.

– Как это мило с вашей стороны. Короче, сегодня в «Явке с повинной» я обратил внимание на анонс вашего интервью с находящимся под следствием криминальным авторитетом Литвиным.

Цыганкова горделиво вскинула подбородок с очаровательной ямочкой:

– Это будет хит недели, уж вы мне поверьте. Литва – это бренд!

– Ничуть не сомневаюсь. Знаете, меня весьма заинтересовала техническая сторона дела. Каким образом вам удалось…

– Ничего сверхъестественного, – перебила Маша. – Я подготовила вопросы и через адвоката Литвина передала их в камеру. Адвокат же на днях переслал мне его ответы.

– Ну да. Всё гениальное – просто… Маша, собственно, просьба моя заключается в следующем: мне крайне необходимо, чтобы в ваше интервью с Литвой были допечатаны вот этот вопрос и, соответственно, вот этот ответ. – Андрей протянул журналистке листочек, в нарушение всех инструкций безжалостно вырванный из секретного рабочего блокнота.

Цыганкова пробежала глазами текст.

– Боюсь, мы по времени не успеем согласовать это с адвокатом!

– А зачем вообще согласовывать? – безразлично удивился Андрей. – Согласитесь, что текст сей – абсолютно нейтральный. Более того, он даже привнесет в интервью легкую человечинку.

– Ну, я даже не знаю… – заколебалась Маша.

– Помните наш с вами давешний разговор за интервью? Обещаю, что после выхода номера с Литвой, я готов стать вашим интернированным подопытным кроликом.

– Интервьюированным, – улыбнувшись, поправила Цыганкова. – Хорошо, Андрей Иванович. Коли так, возьму на себя такой грех!

– Маша – вы прелесть!

– Я знаю…

Дверь в кабинет расследователей распахнулась, и на его пороге нарисовался невысокий, достаточно молодой, но уже лысеющий мужчина. В его лице, с выдающимся «ленинским» лбом и узкими беглыми глазками, как с первого взгляда показалось Андрею, было что-то неуловимо-неприятное. Впрочем, неправильно это, «встречать по одежке».

– …Маша, у вас всё в порядке? – вопросил вошедший, придав физиономии тревожно-озабоченное выражение. Не отличаясь галантностью манер, с посторонним он не поздоровался, хотя глазки его тут же заскользили по фигуре Мешка – изучая и словно бы сканируя.

– Спасибо за заботу, Геннадий Антонович, у нас всё ОК, – холодно процедила Цыганкова. Из чего Мешечко сделал вывод, что его поверхностное неприязненное впечатление на поверку оказалось не столь уж поверхностным.

– Просто мне сказали, что в редакцию заявились какие-то люди, демонстрировать вахтеру документы отказались, зашли прямиком в ваш кабинет и закрылись изнутри. Вот я и подумал: мало ли что?

– Благодарю вас, Геннадий Антонович, за бдительность и беспокойство. Не волнуйтесь, это люди – мои хорошие знакомые.

– Что ж, тогда вопросов нет. Вот только один из этих ваших «хороших знакомых» в данный момент находится в серверной. А распоряжением Обнорского доступ посторонним к редакционному серверу строго воспрещен.

– Смею заметить, что он вошел туда не один, а в сопровождении нашего сотрудника.

– И тем не менее! – никак не успокаивался бдительный товарищ. – Я вынужден буду по возвращении Андрея Викторовича доложить.

– Да ради бога! Тем более что именно в этом журналистском жанре вы преуспели как ни в одном другом.

– Только поймите меня правильно, Маша. Ничего личного! Но поскольку вы с некоторых пор возглавляете службу расследований, то должны помнить, что в нашем деле мелочей не бывает. А правила существуют для того, чтобы безукоризненно им следовать. Даже если речь идет о… – Геннадий Антонович хмуро покосился на Мешка. – …о так называемых хороших знакомых.

– Я буду помнить об этом до конца своих дней, – с серьезным видом заявила Мария.

– Прекрасно. Что ж, не смею вам больше мешать…

– Это что за мальчик с глазами предателя? – осведомился Мешечко, когда дверь за Геннадием Антоновичем закрылась. Что называется, «с другой стороны».

– Браво, Андрей Иванович! – веселясь, захлопала в ладоши Цыганкова. – Умри, Денис, но лучше не скажешь!.. Это господин Трефилов – редкостный педант, зануда и женофоб.

– Кто он по званию? Судя по манЭрам, что-то навроде журналистского замполича?

– Нет. Он редактор экономического блока нашей газеты. Отвечает за тринадцатую-четырнадцатую полосы. А также за размещение «заказухи».

– А! Это те самые тягомотные и заунывные рассуждалистые блоки-кирпичи, которые я обычно пролистываю?

– Точно так, – рассмеялась Маша. – К слову, именно этот гусь раньше возглавлял нашу службу расследований. До сих пор удивляюсь: и где только Обнорский его откопал?

– То есть вы, Мария, его банальным образом подсидели?

– Я, как вы, Андрей Иванович, выражаетесь, Трефилова не подсидела, – оскорбившись, заявила Цыганкова. – Я обошла его в честной конкурентной борьбе! Почувствуйте разницу!..

…Закончив дела в серверной, Виталий и Татьяна вышли из редакции и спустились на улицу – покурить тет-а-тет. Разговор с сисадмином получился достаточно информативен и полезен, так что сейчас Вучетич пребывал в благодушном настроении. Равно как и репортерша, которая почти в открытую флиртовала с симпатичным опером, ошибочно среагировав на отсутствие обручального кольца на безымянном пальце «гоблина».

– …Ой, Виталий Алексеевич, какая у вас работа интересная!

– Да уж, работенка та еще… Боюсь вас разочаровывать, Таня, но как раз интересного в нашей работе очень мало. Скорее, таковой ее представляет ваша сестра журналистика. И наш брат обыватель, который получает такое представление из ваших публикаций.

– А по-моему, вы просто кокетничаете.

– Нисколько. Вот посудите сами: что может быть интересного, к примеру, в трупе?

– А труп какой? – живо среагировала на условие задачки Иванова. – Обычный или криминальный?

– Ну, допустим, криминальный. Скажем, к примеру, расчлененка.

– Как это – что интересного? Да это же потрясающий информационный повод! Запомните, Виталий Алексеевич, смерть интересует людей гораздо больше, чем жизнь.

– Вот за что я люблю журналистов, так это за их неприкрытый житейский цинизм. Потому как сам – циник, – беспечно заметил Виталий. – Кстати, Татьяна, я вам уже говорил, что…

Вучетич не успел докончить комплиментарную фразу, вынужденно прервавшись на входящий звонок:

– Да?.. Слушаю вас внимательно, Олег Семенович… Мы? На улице Зодчего Росси, в редакции газеты… Что?.. Да, я помню, что обещал на прошлой неделе. Но пока ничего подходящего просто не подвернулось… Да, я понимаю, что у вас отчет, но не могу же я тупо высасывать из пальца… Когда? Боюсь, вряд ли… А при чем здесь моя квартальная премия?.. Олег Семенович, вы меня извините, конечно, но, по-моему, – это сказочное свинство… Да я не грублю, я… Алло?!. Алло!.. Тьфу, зараза!

– Что-то случилось?

– Ага. Случилось, – мрачно подтвердил Виталий. – Вот вам, Татьяна, наглядный пример подтверждения «интересности» милицейской работы.

– Да вы толком объясните!

– Объясняю: нашему полукорольку в очередной раз попала вожжа под мантию.

– Кому попала?

– Нашему замполичу. Срочно требует с меня ССХ, а в противном случае грозит невыплатой квартальной премии. У него, видите ли, показатели по отделу летят. А где я ему это ССХ возьму? Рожу?

– А что такое ССХ?

– Сообщение сигнального характера. Раз в полгода каждый сотрудник ГУВД обязан написать ССХ о ставшем ему известным в ходе личного сыска готовящемся или совершённом преступлении… Черт! – Вучетич задумчиво потер лоб. – Теперь придется снова ехать в какое-нибудь РУВД и покупать наколку у местных сыскарей.

– А преступление может быть любым? – уточнила Иванова.

– От средней тяжести и выше.

– А незаконный оборот боеприпасов сюда подходит?

– Ясен пень… – рассеянно кивнул Виталий. – Стоп! Таня! Что за боеприпасы? Где? Откуда?

– Пойдемте, я вам сейчас такое покажу! – заговорщицки понизила голос Иванова. Она по-хозяйски взяла Вучетича за руку и повела его через запруженный припаркованными автомобилями внутренний дворик к давешнему подвалу. Здесь, озираясь по сторонам, она указала на маленькое слуховое оконце, пробитое чуть ли не вровень с землей, и прошептала:

– Вот. Это тут. Загляните. Только осторожно: вдруг там кто-нибудь сторожит…

Виталий, недоумевая, присел на корточки – получилось всё равно высоковато. Татьяна подбадривающе шепнула: «Ну же! Они там, внутри!» и Вучетичу ничего не оставалось как, плюнув на условности и снующий через двор случайный народец, пачкая джинсы, распластаться на асфальте.

– Ящики армейские видите?!

Виталий недоверчиво заглянул в окошко…

Санкт-Петербург,

1 сентября 2009 года,

вторник, 08:17 мск

В начале седьмого часть «гоблинов» была бесцеремонно разбужена телефонными звонками Олега Семеновича Кульчицкого, скорбным голосом поведавшего о тревоге. Последняя подразумевала экстренный сбор в конторе с контрольным временем прибытия 08:00. О том, какого рода общественно-политические события спровоцировали подобное стихийное бедствие, Олег Семенович по телефону распространяться не стал. Равно как не стал вдаваться в сумбурные аргументы Северовой относительно того, что с сегодняшнего дня она официально находится в отпуске. Из чего следовало, что причина «выдергивания» крайне серьезная.

В отведенный норматив уложились двое: заступающий на сутки Женя Крутов и, как ни странно, отпускница Северова. Сдавшему дежурство Шевченко вместо «благодарю за службу» и благословения на отсыпные сутки было приказано задержаться. И сейчас он, чернее тучи, сердито расхаживал по оперской, костеря на чем свет стоит систему МВД в целом и ее ничтожнейший винтик – Кульчицкого, в частности…

– …Всем привет! – влетел в оперскую запыхавшийся Джамалов и осмотрелся. – О, так я даже не опоздал? Как это мило с моей стороны.

– На самом деле ты опоздал на семнадцать минут, – проворчал Тарас. – Так что не обольщайся: у Олега Семеновича все ходы записаны.

– «Запишите двенадцать – я шел против ветра», – беспечно отмахнулся Ильдар, цитируя и копируя героя Роберта Редфорда. – Кстати, народ, а по какому поводу сыр-сбор? Никто не знает, насколько «здорово, что все мы здесь сегодня собрались»? Что за тревога такая, тревожная?

– По слухам – личная инициатива господина полковника.

– Странно… А может, товарищ Жмых столь оригинальным способом решил побаловать нас премией? К празднику.

– Ага, размечтался.

– А какой сегодня праздник? – спросила Северова.

– Как это какой? День знаний, разумеется. В конце концов, мы все учились понемногу…

Дверь в оперскую распахнулась, и на пороге нарисовались Жмых с Кульчицким.

– Ну что, все в сборе? – уточнил Павел Андреевич у замполича.

– Так точно, – важно кивнул тот.

– Тогда слушай мою команду: объявляю генеральную приборку. Срочно навести порядок в сейфах, в столах, в шкафах. Тарас – на тебе, дополнительно, серверная. Соответственно, Джамалов и Крутов – оружейка. Наташа – ликвидация пыли и наведение общего уюта. Чтоб всё блестело и сияло.

– А по какому поводу коммунистический субботник? – хмуро уточнил Крутов.

– Существует вероятность, что сегодня-завтра к нам может нагрянуть генерал из Москвы. Вероятность, конечно, невеликая, но все-таки имеется. Олег Семенович – вы за старшего. Проследите, а когда уборку закончат – позвоните и лично мне доложите. А я – в Главк.

– А ничего, что, к примеру, лично я с суток? Неспамши, нежрамши, – возмутился Шевченко.

– Пара часов ничего не решает. После уборки никто тебя здесь не держит: можешь спокойненько ехать домой, – великодушно разрешил замполич.

– Вот спасибо так спасибо. Между прочим, если уж на то пошло, в субботнике должен принимать участие весь трудовой коллектив. Вместе разбрасывали камни – вместе и собирать.

– Во-во, – поддержал коллегу Джамалов. – Воодушевление трудящихся масс должно быть стопроцентным, иначе – нет того энтузиазма… А то что же это получается? Одних ни свет ни заря поднимают по зеленому свистку, а другие в это время подушки плющат.

– Олег Семенович! – поморщился Жмых. – Поясните диспозицию.

– Поясняю. Холин и Лоскутков в настоящее время заступили на пост по охране свидетеля Гурцелая.

– Не приведи Господь! Уж лучше я полы помою! – недобро хмыкнул Крутов.

– Вучетич сегодня работает по индивидуальному плану с Андреем Ивановичем. Тема на контроле начальника ГУВД, поэтому здесь без вопросов и вариантов. Наконец, Афанасьев трудится в гараже.

– А Прилепина? – возмущенно напомнила Наташа.

– Иоланта Николаевна в соответствии с предварительной договоренностью сегодня утром ведет ребенка на торжественную линейку в школу. Соответственно, с Андреем Ивановичем этот вопрос согласован.

– Вот тебе и премия ко Дню знаний! Зашибись! А что, Гришке, по-вашему, сегодня не нужно в школу на линейку? А Виталику?

– Прилепина – мать, – холодно напомнил Кульчицкий. – А они – отцы.

– Да какая разница?

– Смею заметить, большая.

– Ну не такая уж большая, – перебарщивая, зло съязвила Северова. – Если, к примеру, по прилепинским буферам судить.

– Наташа! Прекрати сейчас же! – возмутился Жмых.

– А что Наташа? Я, между прочим, вообще в отпуске! Так какого черта меня сюда высвистали?

– Не понял? – по-своему отреагировал на это сообщение Тарас. – Народ, а разве простава была? Или я опять что-то пропустил?

Жмых тем временем вопросительно посмотрел на Кульчицкого, и тот виновато развел руками:

– Честно говоря, я был не в курсе. Поэтому с утра оповестил всех согласно накануне составленного списка.

– Ну, извини, Наташа, – примирительно попросил Павел Андреевич. – Ты это… Очень тебя прошу… Помоги тут ребятам. Раз уж форс-мажор такой случился, и раз уж всё равно приехала.

– Хорошенький форс-мажорчик! Лишний день от отпуска просто так, за здорово живешь. Коту под хвост.

– Из отпуска можешь вернуться на полдня позже. Я у себя помечу.

– Ну, спасибо, благодетели!

– Всё. Дискуссию заканчиваем и начинаем генеральную приборку.

Полковник Жмых, а вслед за ним и Олег Семенович ретировались, а «гоблины», негодуя, переглянулись.

– Вот так всегда, – философски заметил Джамалов. – Как работать, так все пацаки… Ну что, Жека, пошли патроны пересчитывать?..

* * *

Мешечко, привычно развалившись на колченогом диванчике, с незапамятных времен прописавшимся в каморке Певзнера, с интересом наблюдал за тем, как две давно не встречавшиеся родственные технические души оживленно ведут меж собой научно-популярные беседы. Одновременно совершая не доступные его пониманию манипуляции с компьютерным оборудованием.

– …Геша, учти! Нам нужен реальный IP-адрес, – назидательно вещал Вучетич. – То бишь адрес хоста, который произвел соединение с редакционным сервером.

– Мерси, что объяснил, дружище. И что бы я без тебя делал? – насмешливо ответствовал Певзнер, не отрывая взгляда от монитора.

– Народ! А что, по обычной адресной базе его пробить нельзя?

Некогда бывшие сослуживцы на мгновение оторвались от своих дел и, синхронно поворотив головы, посмотрели на Мешка сочувственно. Как на больного.

– М-да. Одна голова хорошо, а с мозгами – лучше, – поставил медицинское заключение Певзнер.

– Да ладно вам глумиться! Лучше бы взяли и по-человечески объяснили!

– Слушаюсь, товарищ начальник! – козырнул Вучетич и снисходительно взялся объяснить: – Короче, IP-адрес – это такой уникальный 32-битный идентификатор компьютеров, состоящий из четырех десятичных чисел, разделенных точками. Обращение к определенному компьютеру в интернете осуществляется по его IP-адресу. Это понятно?

– Это понятно. Но, раз письмо пришло по электронной почте, значит, у него должен быть обратный адрес отправителя? Этот самый IP? Так?

– В идеале – да, но на практике это не всегда так. Зачастую нельзя отличить разных пользователей, работающих через один прокси-сервер по IP-адресам.

– Почему?

– Потому что в HTTP-заголовках передается IP-адрес прокси-сервера, а не конкретного пользователя. Вкурил?

Мешечко отчаянно замахал руками:

– Да ну вас к лешему с вашими IP! Лучше я и в самом деле покурю.

– В самом деле, Виталя, оставь в покое этого пещерного человека. Иди лучше сюда. Смотри! Кажется, есть контакт!

Виталий переместился за спину Певзнера, издал победоносное «Вау!», и они чуть ли не в четыре руки принялись азартно клацать по клавиатуре, продолжая обмениваться специфическими интернет-терминами. Через пару минут, поставив жирную enter-точку, Геша с довольным видом откатился на кресле и с торжествующим видом зыркнул на Мешка.

– Что-то я не наблюдаю обещанных пирожных.

– Ты хочешь сказать – получилось?

– А что, ты можешь припомнить случа́й, когда бы у меня да не получилось?

Андрей суетливо порылся в сумке:

– Базара нет, кушай, дорогой! Вот, как заказывал: с кремом. – Он продемонстрировал заморскую бутылку «Вана Таллин». – А это – с безе! – Следом за первой товаркой на свет была извлечена бутылка виски.

– Вот за что я ценю тебя, Мешок, так это за профессиональный подход, – удовлетворенно кивнул Певзнер. – Вот, Виталий, учись у своего шефа! Работать четко, грамотно, оперативно!

– «Аркадий, не говори красиво!» В смысле: не томи, доклада́й!

– Докладываю: электронное письмо с устрашающей картинкой отправлено из сетевого интернет-кафе «Матрица», расположенного на Невском.

– Ну всё, туши свет! – расстроенно выдохнул Мешечко, понимая, что искать человека на Невском – это всё равно, что без магнита залезать в стог сена.

– Напротив, дружище, в данном случае вам определенно повезло. Я неплохо знаю эту контору: хозяева там ребята солидные, серьезные. Дружат как с головой, так и с законом. В СБ у них – на четверть бывший наш народ.

– Это ты о национальности? – подколол приятеля Вучетич.

– А ты что, антисемит?

– Упаси бог!

– Это радует. Но в данном случае я говорю о кастовой принадлежности к силовым организациям. Посему все залы «Матрицы» оборудованы камерами видеонаблюдения. Записи хранятся ровно две недели. А поскольку письмо было отправлено несколько дней назад, у вас есть шанс попытаться отследить злоумышленника. И шанс – великий.

– Геша, ты – гений! – восхитился Мешок и азартно потер ладони. – Земной тебе поклон: от грудей и до самых мудей. Адрес?!

– IP?

– Да на хрен мне твое IP? Адрес заведения? Географический!

– Вот, я тебе тут записал и адрес, и телефон начальника их службы безопасности. Разыщете его, сошлетесь на меня, и он вам всё сделает в лучшем виде.

– Виталя, по коням! – взвился с дивана Андрей.

– Мужики, а может, взлохматим? – покосился на принесенные бутылки Певзнер. – Вам – на дорожку, мне – для творческого вдохновения? По чуть-чуть?

– Извини, Геша, в другой раз. Я сегодня за рулем.

– Да ты, блин, всегда за рулем!

– А вот я – всегда пешеходом, – как бы между прочим заметил Виталий.

– Оперуполномоченный Вучетич, а ну отставить грязные намеки!

– Есть отставить!

– Строгий у тебя нынче начальник, Виталя.

– Он не просто строгий, он до кучи еще и несправедливый. Знал бы – нипочем не стал бы учить его компьютерной грамотности, – пробурчал Вучетич. И тоном обиженного ребенка добавил: – А я, между прочим, вчера вечером ССХ в ОРБ отправил. Подняв тем самым показатели нашего отдела до недосягаемой высоты.

– Да неужто? – насмешливо посмотрел на подчиненного Андрей. – И как тебе это удалось? Опять у парней из Центрального РУВД наколку на вискарь обменял?

– Ни фига подобного! Я обзавелся собственными эксклюзивными источниками информации.

– Это где ж такие еще водятся? И много ли?

– Есть и двести, да не в одном месте, – горделиво заявил Виталий. – Так я тебе и сказал, как же…

* * *

…Оружие, как известно, любит ласку, а также чистку и смазку. Посему в данную минуту Джамалов и Крутов, исполняя ответственнейшее поручение руководства, сидели в оружейке «гоблинов» и занимались ласками.

– …Женя, давно хотел тебя спросить: почему ты не женишься? – между делом поинтересовался Джамалов, продолжая эротично орудовать шомполом.

– Встречный вопрос. Давно хотел спросить: а почему вас всех это так интересует?

– Всех, это кого?

– С подобным вопросом ко мне уже подкатывались, – пояснил Крутов. – Сперва Холин, потом – Мешок и Сергеич.

– То есть все наши женатики? Всё правильно: человеку всегда плохо, когда ближнему хорошо.

– Видишь, ты сам ответил на свой вопрос: мне пока и так хорошо. Нет, конечно, я не собираюсь всю жизнь прокуковать в одиночку. Не то чтобы меня тяготило одиночество…

– А вот я боюсь остаться один, – перебил его Джамалов. – Мне даже страшно представить, что вдруг моя Светка, девчонки мои возьмут, да и… Ну, в общем, куда-то денутся… Веришь – нет, меня сразу такой ужас охватывает?

– По мне, так не страшно, когда ты один. Страшно, когда ты ноль.

– Извини, Женя, но тогда я искренне не понимаю, что ты делаешь в ментовке? Все мы здесь, от уличного сержанта до кабинетного майора, – самые натуральные нули без палочки. Нет, выше, конечно, уже могут быть варианты, но… оттуда и падать больнее.

Крутов равнодушно пожал плечами:

– А здесь я набираюсь житейской мудрости. Накапливаю ее вкупе с опытом и выслугой лет. Жизненный капитал, он ведь не в одних только денежных знаках выражаться может.

– А когда поймешь, что всё, вроде как накопил, – тогда что?

– Тогда всё! Ни дня больше в милиции не задержусь. Устроюсь юрисконсультом. Или адвокатом. Может, заведу собственный бизнес. В общем, крепко встану на ноги, и вот тогда можно будет подумать о семье. Но не раньше. Как говорил Дон Корлеоне: «Это женщины и дети могут позволить себе жить беспечно. Мужчины – нет».

– Всегда завидовал людям, которые твердо и точно знают, чего хотят, – отчего-то закручинился Джамалов. – Лично у меня всё больше получается жить исключительно днем сегодняшним. А там, дальше и за поворотом, – будь что будет.

– Если не знаешь, чего хочешь, в конечном итоге сдохнешь в куче того, чего не хотел.

– Тоже дон Корлеоне?

– Нет. Всего лишь дон Крутов.

– Сильно. Вот только теоретически я-то знаю, чего хочу.

– И чего же?

– Хочу переехать из нашей сраной двушки в Колпино в нормальную трешку в Питере. Желательно возле метро. Девки-то растут.

– Так купи!

– На какие?

– Не знаю. Ты – мужик, и у тебя есть цель. Не можешь заработать – меняй работу. Не хочешь менять работу – изыскивай другие способы.

– Например? Назови хотя бы один, но действенный.

– Пожалуйста – укради.

– Ну знаешь!..

В оружейку сунулась довольная физиономия Тараса.

– Але, оружейники! Сгоняем партейку в доминошку?

– Ага, тебе Кульчицкий такую партейку устроит! – проворчал Джамалов.

– Олег Семенович только что отъехамши. У них внезапно объявили слет замполичей.

– Понятно, крысы разбегаются с надраенной палубы. А что, Женя, партейку-другую, думаю, и в самом деле можно, а?

– А кто четвертый? – уточнил Крутов.

– Натаха!

Женя отложил ствол в сторону, тщательно вытер руки ветошью и, поднимаясь из-за стола, скомандовал:

– Пошли…

Вся троица переместилась в комнату отдыха, где уже отдыхала от трудов праведных отпускница Северова.

– Дверь не закрывай, – скомандовал Ильдар Крутову. – А то звонков из оперской не услышим.

Достали коробочку с костяшками домино и принялись рассаживаться. Женя подхватил стул и, намереваясь сесть напротив Северовой, подмигнул ей игриво:

– Ну что, Наталья, снова оставим козлами этих двоих дилетантов?

– Сегодня я буду играть с Тарасом, – отчеканила та и одарила Женю таким взглядом, что всем присутствующим сделалось немного не по себе. Впрочем, для Наташи подобного рода перемены настроения всегда были в порядке вещей.

– Как скажешь, – буркнул Крутов, освобождая место для Шевченко. – Но учти! Поддаваться не буду. Так что потом пощады не просите.

– Это мы еще поглядим, кто из нас заскулит о пощаде, – самодовольно хмыкнул Тарас, берясь размешивать костяшки. – Ну чего, как обычно? Три партии на луноход?

– На луноход! – подтвердил Джамалов.

И началась битва…

* * *

– …Проходи-проходи, доченька! Вот молодец какая, что сама приехала! – расшаркивалась старуха Демичева. Строго-настрого запретив Ольге разуваться, она сразу потащила ее на кухню. – Сейчас мы с тобой чайку, да с пирогами. У меня как раз поспели. Любишь с капустой?

– Очень. Ой, а что это у вас пар столбом? Прямо как в бане.

– Да опять эти паразиты воду горячую отключили. И ведь без всякого предупреждения. Не жилконтора, а чисто партизаны: хоть бы объявление повесили заранее, никакого уважения к людям. А я как раз постирушку затеяла – теперь вот воду греть приходится, – продолжая причитать, Демичева загремела посудой. – Так, сейчас мы с тобой, быстренько… Вот, это сразу убери, – она протянула Ольге тяжелый теплый пакет.

– Что это?

– А это я специально немножечко сладких напекла. Сама-то я больше с капустой люблю. А эти сынку своему отнесешь. В школу-то пошли сегодня?

– Конечно. Такой букетище купили – с него ростом. Спасибо вам, Александра Яковлевна.

– Да ладно, – отмахнулась Демичева. – Что ж я, не понимаю, как тяжело одной с ребенком? Носишься со своей работой, как горелая жесть по ветру. Ребетенку небось и пирогов напечь некогда.

– Некогда. Да и не умею я, если честно.

– А вот это плохо. Для женщины пироги – это наипервейшее дело. Для щей люди женятся, для мяса замуж идут. Кстати, как у тебя с мужем-то? Не перебесились еще?

– Нет.

– А пора бы, – наставительно сказала старуха. – Сыну без отца никак нельзя.

– Вы сами-то как поживаете, Александра Яковлевна? – поспешила переменить ранимую тему Ольга.

– Да оно ведь как? Горько, горько, а еще бы столько.

– Вот это точно.

– Так, сейчас чайничек закипит, и мы с тобой… Ой! Совсем я дура старая стала: пирогами потчевать собралась, а про дело-то и забыла, – старуха достала с полки жестяную коробку из-под печенья и вытащила из нее брелок с КТС. – Вот, держи, возвращаю в целости и сохранности. Батарейка внутри новая, не так давно покупала.

– Спасибо, Александра Яковлевна.

– Что ж мне-то? Вам спасибо! Столько времени меня охраняли, от напастей защищали. Как вспомню эту социальную работницу, так всякий раз мороз по коже. Чтоб ей ни дна ни покрышки! Ей и хахалю ейному. Не знаешь, что им там присудили?

– Следствие еще не закончено. Там у них всё новые эпизоды набираются.

– Ты уж там проследи, Оленька, чтобы изверги эти как-нибудь не извернулись, да и сухими из воды не вышли. По нашим временам это запросто.

– Хорошо, Александра Яковлевна, обязательно прослежу.

Старуха благодарно закивала, но уже в следующую секунду в глазах у нее появились слезы:

– Ты уж меня, доченька, не забывай. Позванивай, забегай иногда.

– Обязательно.

– Клянешься?! – строго уточнила Демичева.

– Да чтоб мне стать толстой и некрасивой!

Обе дружно рассмеялись.

Ольга убрала в сумку брелок, достала «казенные» бланки, ручку.

– Извините, Александра Яковлевна, но с вашей стороны требуется небольшая формальность. Вот, ознакомьтесь и распишитесь. Это официальное постановление о снятии с вас статуса лица, подлежащего государственной защите. И не волнуйтесь. Наш сотрудник на днях переговорил с продавцами с рынка – никто вас более оскорблять и обижать не станет. – Демичева, рассеянно кивая, надела очки и послушно поставила свои закорючки. Ольга покачала головой: – Александра Яковлевна, вы бы хоть текст прочитали! Разве можно вот так вот подписывать официальные документы?!

Старуха сняла очки, внимательно посмотрела на Прилепину и произнесла со щемящей стариковской тоской:

– Ох, Оленька! Если уж тебе, святому человечку, не доверять, то кому тогда вообще в этом мире верить можно?!

Не в силах более сдерживать слез, Демичева разрыдалась, уткнувшись Ольге в грудь, и та смущенно принялась гладить ее по голове, успокаивая…

* * *

…Страсти в курилке «гоблинов» накалились до предела. При общем счете 1: 1 третья, решающая партия близилась к своему завершению. Теперь любое необдуманное движение костью грозило обернуться досадным проигрышем. Со всеми вытекающими из обретаемого «козлиного» статуса последствиями.

– …О чем задумался, детина? Ну давай, рожай быстрей! – заторопил Джамалов Тараса. Рука последнего с зажатой в кулаке домининой уже несколько минут, застыв, висела в воздухе. А ее хозяин беззвучно шевелил губами, напряженно подсчитывая в уме варианты дальнейшего развития событий.

– В самом деле! – поддержал напарника Женя. – Сколько можно сидеть с протянутой рукой?

– А-а! Была не была! – завопил Шевченко и с размаху отдуплился. – Р-ры-рыба!

Народ с шумом скинул оставшиеся доминишки и начал подсчитывать очки.

– Тарас, ты что, ва-аще дурак?! – взвизгнула Северова. – Я на «шестерках» весь кон ехала!

– Да ты че? Правда? А я думал, «шестые» Жека шхерит.

Бросив беглый взгляд на выложенные костяшки противника, Джамалов победно вскинул руки:

– Ва-ах! Женя, мы сделали это!

– Да погоди ты! Блищить як циганська сраця! Надо бы еще раз пересчитать…

– Годи не годи, но «партия, Валерий Михайлович!» – усмехнулся Крутов. – Думается мне, пора запускать луноходы.

– Чтоб я еще раз с тобой села играть! – Северова в сердцах запустила «шестеркой» в напарника.

– Натали! – завопил тот, чудом увернувшись. – А что я мог? В последний замес одни «дупли» пришли!

– Вай ме! Разбор полетов предлагаю оставить на после полетов. А сейчас – прошу на взлетную! Па-ал-ле-те-ли!

Тарас и Наташа сердито переглянулись и обреченно вышли из курилки. Ничего не попишешь: доминошный долг, он, как и карточный, превыше всего!..

…Со стороны Фонтанки в неприметный внутренний дворик въехала закрепленная за Павлом Андреевичем машина и зачалилась в привычном месте, аккурат под видеокамерой. Из машины выбрался сам Жмых, а также высокие официальные лица – генерал-майор Ширяев с референтшей и начальник ГУВД Пиотровский. Ведомые хозяином гости степенно направились к металлической двери подъезда, за которым от посторонних глаз тщательно скрывалась пещера – не лихтвейса, но «гоблинов»…

…А в длинном полутемном коридоре самой пещеры в данный момент проигравшие Тарас и Наташа покорно принимали «позу лунохода». Повернувшись спиной к входной двери, Шевченко встал на четвереньки, а его партнерша, согнувшись в пояснице, раскорячилась на полусогнутых руках… Да так, что короткая юбка задралась по самое «не могу», засветив победителям изящные розовые трусики.

– Три-четыре! Поехали!

– Я – луноход-1! Бип-бип! – завел мантру Тарас, начав пятиться назад.

– Я – луноход-2! Бип-бип! – вторила ему обладательница розовых трусиков, двигаясь следом.

Вот эти самые трусики и сыграли свою роковую роль. Поднимаясь с гостями по лестнице, полковник Жмых был уверен, что их визит уже давно зафиксирован камерами наружного слежения и в данный момент народ в конторе спешно расставляется по местам, изображая имитацию бурной служебной деятельности. Однако всецело захваченный разворачивающимся в коридоре феерическим действом, ответственный дежурный Джамалов всматривался сейчас отнюдь не в мониторы…

…Павел Андреевич набрал комбинацию цифр последнего кодового замка и радушно махнул рукой, вежливо пропуская гостей вперед. Те шагнули из тесноты межшлюзового накопителя в пространство конспиративной квартиры и… на мгновение обратились в соляные столпы. Так как прямо на них из темноты коридора и под завывание «Я – луноход! Бип-пип!» надвигались два рвущихся ввысь зада.

Инстинктивно сглотнув слюну, начальник ГУВД в изумлении выпучился на полковника Жмыха. Тот, напротив, принялся часто-часто моргать, пытаясь тем самым изгнать просочившийся на вверенный ему режимный объект вредительский морок. Москвичи в этой ситуации, как ни странно, оказались более стойкими: референтша откровенно веселилась, а генерал-майор Ширяев, хотя и был немало удивлен происходящим, но при этом оставался вполне себе благодушен. Потому как именно с этой точки приближающийся Наташин зад смотрелся наиболее достойно.

Первым подобного разврата не выдержал начальник ГУВД. Он громко и властно «кхекнул», и луноходы, среагировав на посторонние шумы, в изумлении обернулись и… И полку соляных столпов прибыло.

– А вот это… собственно… – запинаясь, начал церемонию официального представления Пиотровский.

– …Оперуполномоченные Северова и Шевченко! – на автопилоте докончил за него Павел Андреевич.

Луноходы, густо покраснев, вытянулись во фрунт, а отправившие их в полет Джамалов и Крутов позорно сиганули в оперскую.

– Однако! – переварил полученную информацию Ширяев. – Что ж, Владислав Юрьевич, вижу, свидетели у вас и в самом деле под надежной защитой. По крайней мере… тылы… – здесь генерал-майор акцентировал взгляд на Северовой, – внушают уважение. Что ж, Павел Андреевич, теперь посмотрим фланги?

По-рыбьи глотая воздух, начальник «гоблинов» изобразил в воздухе жест, со стороны могущий трактоваться двояко: не то «милости прошу, пройдемте», не то «ради бога, пойдемте на хрен». При этом в глазах у Павла Андреевича явственно читались тоска, печаль и «сто нарядов вне очереди»…

* * *

Визит Андрея и Виталия в интернет-кафе «Матрица» оказался в высшей степени полезным. Мало того что они получили желаемую запись, так еще и забратались с начальником службы безопасности, на поверку оказавшимся отличным, своим в доску мужиком, даром что бывший эфэсбэшник. Словом, сегодня пока всё складывалось на загляденье – одно к одному. (Тьфу-тьфу-тьфу, конечно.) Разве что за всей этой суетой как-то незаметно закончилось лето. Ну да, собственно, что им с того? Что у Мешка, что у Вучетича, в этом году всё равно складывалось как в известной песне. Вернее – НЕ складывалось. «Мы так давно, мы так давно не отдыхали. Нам было просто не до отдыха с тобой…»

– Ты сейчас куда мыслишь?

– Как это куда? – удивился самой постановке вопроса Виталий. – В контору. С пленками работать.

– Смелый человек. А вот я после озвученных по телефону событий, пожалуй, не рискну.

– Да уж. Судя по всему, то был холст маслом, – захохотал Вучетич. – Так ведь наоборот, Андрюха. Прикинь! Там сейчас весь народ сидит поголовно обосравшись, и вдруг заруливаем мы: бело-пушистые, пропахшие порохом не-залетчики. Соответственно, честь нам, хвала и Доска почета.

– Может, оно и так. А может – и иначе: доской да по почету… Не, Виталя, на фиг надо! Я свою порцию взвизгов шефа посредством мобильной связи получил. Считаю, на сегодня достаточно.

– Сильно буйствовал?

– Не то слово! За каких-то пять минут я услышал от нашего старика такое количество витиеватых прилагательных, что их вполне хватило бы на издание небольшого словарика синонимов. Словом, я лучше сейчас к Викулу, в Следственное проскочу. Хочу посмотреть, что у них есть в собственных загашниках на Гурцелая. В свете планирующейся операции «Детский сад»… Да, чуть не забыл! В связи с этим у меня к тебе, Виталя, будет еще одна просьба: сегодня-завтра доскачи до ближайшего спортивного магазина и приценись к арбалетам.

– К чему прицениться?

– К арбалетам.

– Не понял. А на хрена нам арбалет?

– Я всё объясню. Но позже.

– Так, может, лучше я сам сделаю? – В голосе Виталия послышался явный интерес. – На кой деньги тратить? Вернее, а деньги готов себе оставить.

– А сумеешь?

– Обижаешь!

– За пару дней смастеришь?

– Если найду подходящие комплектующие – сделаю, не вопрос.

– Отлично, – расцвел Мешок. – Тогда я на тебя рассчитываю. Только учти! Прицельная дальность должна быть не менее пятидесяти метров. Иначе вся эта затея просто не имеет смысла.

– Понял, помозгуем…

…Виталий пешком отправился в контору, благо отсюда и ходу-то было минут двадцать, не больше, а Андрей сел в машину, поразмышлял недолго и неожиданно набрал номер Прилепиной. Убеждая сам себя, что звонит исключительно по делам служебным, а не из-за того что банально соскучился – ведь они не виделись с вечера воскресенья. С пьяного вечера пьяного воскресенья.

– Привет, Олька! Ты сейчас где?

– Привет! Была у Демичевой, сейчас потихонечку двигаюсь от нее на базу.

– Ты там поаккуратнее. Смотри, случайно не попади под раздачу.

– А что такое?

– Да у нас там сегодня такие дела творились. Из рубрики «Нарочно не придумаешь»… А еще – мы с Виталей серьезно продвинулись по журналистке. Кстати, тебе Наташа переслала на почту ее материалы?

– Переслала. И я вчера вечером практически все изучила.

– На твой взгляд, есть там за что зацепиться?

– Трудно сказать. В принципе, можно вычленить пару-тройку версий. Но на то, чтобы их все проверить, уйдет не одна неделя.

– «Вы даете нереальные планы». В понедельник мы со Жмыхом должны докладывать по этой теме начальнику Главка. И в свете сегодняшних событий права на ошибку у нас нет.

– Ты ведь так и не объяснил, что у вас стряслось.

– То история долгая и нетелефонная… Слушай, а ты географически сейчас где?

– Подхожу к Аничкому мосту.

– Так это же совсем недалеко от меня. Давай-ка мы с тобой пересечемся, буквально минут на пятнадцать – двадцать? Обменяемся впечатлениями, выпьем по чашке кофе и разбежимся. Я после поеду к Викулу, а ты в контору.

– Хорошо, как скажешь. А где?

– Выходи на Рубинштейна и заруливай в бар «Проходимец». Помнишь, мы с тобой и с Гришкой там как-то сидели однажды?

– Помню.

– Вот и отлично. Еду. Минут через пять буду на месте…

* * *

В четверть пятого Геннадий Антонович Трефилов, вторые сутки пребывающий в состоянии высшей степени душевного волнения, подгреб на Сенную площадь. Ковальчук как обычно опаздывал, и в его ожидании Трефилов принялся нервно расхаживать взад-вперед, покусывая ногти и обильно потея.

Пожалуй, не станет излишним пафосом заявить, что Геннадий Антонович некогда нашел себя в журналистике. Вот только журналистика, обнаружив в себе очередное инородное тело, отнеслась к сему факту достаточно спокойно, даже равнодушно. Если снова прибегнуть к медицинским аналогиям, на рыхлом теле журналистики Трефилов был опухолью доброкачественной. А живая эмоциональная реакция в мире СМИ происходит исключительно на знак противоположный. Здесь за примерами далеко ходить не нужно – Соловьев, Малахов, Хинштейн, Ксюша… Кто там у нас еще в топе?

Тридцатисемилетний журналист Трефилов уже давно достиг вершины своего творческого акме, и теперь его журналистская звезда медленно, но неуклонно угасала. Конечно, теоретический шанс на перезагрузку остается всегда (порой достаточно, к примеру, достойного приглашения на работу в столицу), но Геннадий Антонович, будучи человеком здравомыслящим, свою нынешнюю рыночную стоимость представлял с точностью до последнего цента. А потому воздушных замков не строил и к текущим профессиональным обязанностям, телодвижениям и поступкам с некоторых пор относился без былого азарта и фанатизма. Так маститый хирург, с особым трепетом вспоминающий свой первый вырезанный аппендикс да пару-тройку изящно и нестандартно побежденных перитонитов, остается равнодушен к десяткам тысяч остальных откромсанных уверенной рукою человеческих отростков.

Словом, параметрам медиазвезды в обывательско-традиционном их понимании Трефилов не соответствовал. Но особо по этому поводу не переживал. Вернее так – почти не переживал, поскольку порой и на него накатывало гаденькое чувство зависти к своим более успешным, хотя и бесталанным коллегам. И вот, когда накатывало, он вполне способен был на маленькую, с его точки зрения – месть. А по сути – мерзость.

Ну да тут ничего не попишешь: все мы немощны, ибо человеце суть…

– …Здорово, Антоныч! Что за пожар? Я сегодня в девять утра из Афин вернулся. Включаю мобилу, а там хренова туча непринятых от тебя. И все за вчерашний день. – Паша Ковальчук, известный в узких медиакругах как один из наиболее отмороженных специалистов в области «черного пиара», не в пример Трефилову выглядел свежо и беззаботно. Их дружба продолжалась более пяти лет. Если, конечно, можно назвать дружбой, отношения большею частью базирующиеся на взаимовыгодной основе. – Я тебе, кстати, бутылку «Узо» привез и магнитик с Парфеноном. Только я их, по запаре, дома забыл. День сегодня – просто сумасшедший. Прикинь, звонят мне из «Невского времени»…

– Паша! – недовольно перебил приятеля Трефилов. – Может, ты позволишь мне вставить хотя бы слово?

– Молчу-молчу. Извини, брателло! Считай, я весь обратился в одно гигантское ухо.

– Вчера к нам в редакцию приходили менты.

– Какие менты?

– Такие!!!.. К Машке Цыганковой!

– Да и фиг-то с ними.

Пышущий здоровьем и молодостью Ковальчук буквально излучал граничащий с пофигизмом оптимизм, отчего на душе у Геннадия Антоновича сделалось еще гаже:

– Они заходили в серверную. А потом беседовали с вахтером, интересовались коробкой.

– Ну и что? Да они этого пацана никогда не найдут. Я уже и сам-то не помню, как он выглядит!

– А фотография? Теоретически они ведь могут вычислить компьютер, с которого она отправлялась?

Ковальчук успокаивающе потрепал Геннадия Антоновича по плечу.

– Брателло, вот именно что теоретически! Но, даже если и вычислят – дальше что? Думаешь, почему я тебя именно в это интернет-кафе потащил? Да через него за сутки по нескольку тысяч человек проходит. Поди найди! Я за последние три месяца оттуда с десяток постов экстремистского содержания на интернет-форумы отправил – и ни хрена. Никто меня там не искал.

– Зачем отправил? – недоуменно поинтересовался Трефилов.

– Работа у меня такая.

– Ты же сейчас вроде как в пиар-службе работаешь?

– Вот именно. – Ковальчук не без тени превосходства посмотрел на приятеля и пояснил: – Это сугубо мой персональный креатив. Причем всё элементарно как у Ватсона. Я засылаю на форумы наших конкурентов комментарии провокационного содержания. Сайты посещаемые, посетителей много, модераторы, естественно, уследить за всеми не успевают. А мы тем временем делаем «зеркало» с форума и через своих людей засылаем в Росохранкультуру. Те реагируют – хлоп! – и выписывают первое предупреждение. А после второго, по закону, сайт можно вообще… того.

– Чего «того»?

– Прикрыть к чертовой бабушке, вот чего!

Трефилов брезгливо поморщился:

– Но ведь это… скотство самое натуральное.

– Ну-ну. А размещать в газете «заказуху» и откусывать за это процентишко, по твоей классификации, выходит, доблесть?.. Это бизнес, брателло. Как учил нас Владимир Ильич, в борьбе за рейтинги – все средства хороши. Да ты не ссы, Антоныч! Всё будет хоккей. И вообще, в конце концов – это была твоя идея, с Цыганковой.

– Идиотская, надо признать, идея.

– Брось, у творческих людей все идеи исключительно творческие. Не бери в голову. Пошли лучше пивка выпьем.

– Не хочу.

– Не боись, я угощаю. Да, так вот, я тебе не дорассказал. Звонит мне…

«А может, и правда? Нажраться хорошенько и не брать в голову? – с тоской подумал Трефилов, обреченно плетясь за приятелем в сторону пивного павильона. – В самом деле, ну как менты смогут вычислить пользователя популярного интернет-кафе? Мент, он – существо безмозглое…»

* * *

– …И тогда этот святой квартет превращается в летне-садовские стату́и и с ужасом взирает на то, как в их сторону, на карачках, надвигаются оперуполномоченные Северова и Шевченко. Распевно голося: «Бип-бип, я луноход-1».

– Да-а, дорого бы я заплатила за контрамарку на эту пиесу, – утирая слезы и истерически всхлипывая от хохота, призналась Прилепина.

Сейчас они с Андреем пили кофе в баре «Проходимец» и обменивались последними новостями. Впрочем, новости, принесенные Мешком, были на порядок информативнее и зажигательнее.

– Жаль только, что повторить такой спектакль невозможно. И даже не знаю: хорошо это или плохо? – невесело усмехнулся Андрей. – Ладно, то всё лирика, а теперь давай к делу. Значится, так: во-первых, вчера мы составили первичный словесный портрет курьера.

– Какого курьера?

– Пацана, который в день рождения Цыганковой притащил в редакцию коробку с муляжом взрывного устройства. Правда, вахтер запомнил его не слишком хорошо, но есть надежда на помощь журналиста Трефилова. По словам вахтера, тот вошел в редакцию фактически следом за курьером, а значит, теоретически мог его запомнить. С этим Трефиловым (к слову, пренеприятный тип) мы опосля разминулись на каких-то десять минут – он уехал на пресс-конференцию. Но, надеюсь, завтра всё получится: Виталя туда прямо с утреца подорвется.

– А во-вторых?

– Во-вторых, и от него сразу к третьему: при помощи Геши Певзнера сегодня мы установили интернет-кафе «Матрица», из которого было отправлено электронное письмо с фотографией. Так что, покинув УОТМ, мы подорвались прямиком туда, и местная служба безопасности оказалась настолько любезна, что разрешила просмотреть архивные записи за день «Х».

– Неужели есть?! – не поверила в такую удачу Прилепина.

Мешечко вытащил из кармана смятый листок.

– Вот они, красавцы. Любуйся!

Ольга всмотрелась в стоп-кадр и восторгов Андрея не разделила:

– Боюсь, этот снимок трудно назвать опознаваемым. Один человек – еще куда ни шло, но вот второй.

– Согласен. В первом приближении картинка, безусловно, мутная. Но Виталий обещал над ней поколдовать. Может, чего и наколдуется. Но самое главное: вот этого чувака, которого ты окрестила «куда ни шло», охранники припомнили. Уверяют, что он к ним захаживает, причем захаживает довольно часто. Посему клятвенно обещали, что, когда появится у них в следующий раз, – обязательно отзвонятся.

– А вот это уже кое-что!

– Хорошенькое «кое-что»! – немного обиделся Мешок. – Учитывая, что мы занимаемся этой темой каких-то полтора дня.

– Ну, извини! – улыбнулась Ольга и ласково погладила его по руке. – Я хотела сказать, что здесь налицо проделанная вами титаническая работа.

– Вот это уже лучше. А теперь ты хвастайся своими успехами.

– Да у меня как раз особых успехов нет. Из числа острых публикаций Цыганковой, которые реально могли затронуть-обидеть их героев, я выбрала всего три. Сейчас, погоди… я ведь тоже подготовилась. – Порывшись в сумочке, Прилепина достала сложенный вчетверо листок и… пирожок с капустой. – Кстати, угощайся, это Александра Яковлевна сама пекла.

– А вот это «кстати» как нельзя кстати! – обрадовался Мешок, жадно вгрызаясь в выпечку.

– Итак, номер один – цикл очерков о печально известной нам компании «ПАН» и судебном процессе над ее президентом Пановым. В этих материалах прослеживаются весьма прозрачные намеки на нечистоплотность отдельных сотрудников Следственного комитета.

– Не думаю, что столь влиятельная организация способна опуститься до банальных угроз в адрес журналистки. Эти ребята работают тоньше. Хотя… после истории с негром Тимати я готов верить во что угодно.

– Вот именно! Номер два – статья Цыганковой, посвященная бизнесмену Миренко. В этой публикации довольно много места уделено его богатому криминальному прошлому, от которого Миренко ныне всячески открещивается. За эту статью он даже подал в суд на редакцию и персонально на Цыганкову, но у тех оказались неплохие юристы, и иски удалось отбить. Как мне рассказала по телефону Маша, крайне недовольный решением суда Миренко публично поклялся восстановить справедливость собственными силами.

– Публичная клятва, как правило, связывает человека по рукам и ногам, – заметил Андрей.

– В каком смысле?

– Не исполнишь – людей насмешишь. Исполнишь – сразу попадешь в число подозреваемых.

– Отчасти я с тобой соглашусь, но тем не менее… И наконец номер третий, на который я обратила внимание. Герой этой публикации Цыганковой – криминальный авторитет средней руки Агарагимов. Не знаю, что уж тогда случилась с Машей, но здесь налицо явный журналистский прокол – нарушение этических и общечеловеческих норм в отношении субъектов журналистского расследования.

– Это как?

– Очень это неправильно и непрофессионально, когда, пылая праведным гневом в публицистическом задоре, журналист начинает издеваться над своими героями: выставлять в неприглядном свете их самих, родственников, любовниц и т. д. Можно ведь так унизить человека в глазах его друзей, коллег, подчиненных, что у него не останется иного выбора, кроме как начать мстить журналисту. Дабы сохранить лицо в глазах окружающих. А в данном случае, как ты понимаешь, речь к тому же идет о так называемом «лице кавказской национальности». А они на такие штуки реагируют особенно нервно и непредсказуемо…

* * *

– Что ж, Олька, я лишний раз убедился, что ты у меня большая молодчина и умничка!

– Я у тебя?

– Ну хорошо, пусть будет «ты у нас». Хотя первый вариант мне нравится больше.

– Всё с вами понятно, господин майор. Дело к вечеру – комплимент густеет.

– Но-но, попрошу без намеков! Хотя… Блин, а ведь действительно за всей этой беготней забыл тебе сказать – выглядишь сегодня потрясающе!

– Сегодня лучше, чем вчера, а завтра лучше, чем сегодня?

– Ну, положим, вчера я тебя не видел. И, признаться, успел соскучиться.

– Товарищ заместитель начальника по оперативной работе! Давайте-ка будем посерьезнее! Делу – время, потехе – час.

– Боюсь, часа нам всяко будет недостаточно.

– Андрей, если ты сейчас же не оставишь свои скабрезные шуточки, получишь по физиономии! Я не шучу.

– Понял. Умолкаю. Становлюсь серьезнее… А если серьезно, твои аргументы и в самом деле звучат весьма убедительно. Вот только отработать все эти три направления за оставшиеся три же дня абсолютно нереально.

– А почему три? Ты ведь говорил, что ваш доклад Пиотровскому назначен на понедельник?

– Потому что до того, в субботу, мы с тобой должны будем доложиться товарищу Жмыху.

– Зачем?

– А я знаю? В качестве своего рода генерального прогона, видимо…

Глава третья

А я с баяном, а вот он я…

[43]

Санкт-Петербург,

2 сентября 2009 года,

среда, 09:18 мск

В рамках подготовки к секретной операции «Детский сад» Мешок и Вучетич с утра пораньше прибыли к адресу господина Гурцелая, чтобы произвести прикидочную рекогносцировку местности. Здесь к ним присоединился Джамалов, который часом ранее вместе с Тарасом заступил на пост охраны объекта. И хотя сам объект за всё время наблюдений раньше полудня из дома ни разу не выходил, в разведдозор Шевченко не взяли, оставив его в одиночестве караулить подъезд. «А то начнет как обычно на ушах висеть», – раздраженно объяснил коллегам такое свое решение Андрей.

Настроение у Мешка было не просто скверное, а архискверное. Накануне вечером ответственный дежурный по Главку поставил его в известность о том, что в среду вечером из Северной столицы в столицу посконную убывает генерал-майор Ширяев. В связи с этим в 15:00 на Суворовском назначено итоговое рабочее совещание для руководящего состава ГУВД. Где, как доверительно поведал Андрею весть приносящий, планируется масштабная, доселе не знавшая аналогов раздача серег для сестер. Самое паскудное, что официальное приглашение на вечеринку было адресовано не только полковнику Жмыху, но и его заместителю по оперативной работе. Короче, «форма одежды парадная, вазелин с собой».

А сегодня, еще до восхода солнца, дабы избегнуть очередей на таможне, Лера растолкала спящего мужа, бесцеремонно забрала у него ключи от машины, схватила в охапку Алиску и на день укатила в Финку – «откатать визу и просто развеяться». И только когда они отчалили, Мешечко запоздало вспомнил, что его форменная милицейская рубашка по причине редкой востребованности всё это время хранилась на дне корзины для грязного белья. Заниматься стиркой было поздновато, да и не барское это дело, так что Андрей занялся суматошными поисками теоретически существующего дублера. Получасовые раскопки бездонных недр шкафа-купе успехом не увенчались. Рубашка так и не отыскалась, зато меж аккуратно сложенных стопочек постельного белья Мешок неожиданно наткнулся на зашхеренный подарочный пакетик. В котором, к немалому своему удивлению, обнаружил новенькую фирменную коробку с изображением телефона «Sony Ericsson Aino». Таковой вместе с гарантийными талонами и книжкой-инструкцией хранился внутри, а вот ценники-чеки на покупку отсутствовали. Из чего следовало, что подарочная упаковка – она не просто так, а со смыслом. Телефон был навороченный и розовый, а потому никак не тянул на загодя заготовленный подарок от любящей жены любимому мужу. Конечно, можно было предположить, что Лерка купила его для себя, – с ее нынешними зарплатами, не идущими ни в какое сравнение с мужними, вполне могла себе позволить. Но в таком случае: отчего не пользуется? Зачем прячет?

Снова кольнуло в мозгу неприятное, за эти недели до поры до времени подзабытое воспоминание о ночном поцелуе супруги с импозантным владельцем «Майбаха», и по крупицам накапливавшееся раздражение переросло в устойчивую злость. «Твою мать! Нехерово денек начинается!»

Андрей убрал телефон на прежнее место, замел следы раскопок, при помощи утюга придал грязной рубашке символический блеск и по причине временной безлошадности вышел из дома на полчаса раньше. К метро и на своих двоих.

«Как последний лох!..»

* * *

– …В идеале лучше всего стрелять вон из тех окошек, – повертев головой по сторонам, вынес свое суждение Ильдар.

– Валяй. Иди, договаривайся с жильцами, – хмуро заценил идею Мешок.

– Я ж говорю, в идеале!

– А нам нужно в реале! Нет, парни, здесь нам ловить нечего. Пошли на улице посмотрим.

Выезд со двора был только один – на Благодатную улицу. Уже плюс, потому что выводи таковой прямиком на Московский проспект, от всей этой затеи следовало отказаться сразу: разыгрывать театральную постановку на правительственной трассе – себе дороже.

На Благодатной осмотрелись, и Виталий сразу обратил внимание на подъезд дома, расположенного практически в створе выезда.

– В принципе, вон те окна лестничных площадок смотрятся неплохо.

– Далековато. Учитывая, что стрелять придется по движущейся мишени, – на глазок прикинул Мешечко.

– Согласен, лично я не попаду. Ты, пожалуй, тоже. А вот Крутов запросто. При всей своей «блаженной августинности», Жека – стрелок именно что от Бога. И откуда что берется?

– Ну, тады пойдем глянем.

«Гоблины» перешли улицу и остановились у подъезда с кодовым замком.

– Делайте ваши ставки, господа!

Джамалов и Вучетич внимательно изучили потертости кнопок.

– 247,– предположил Ильдар.

– Не 2, а 3-4-7,– поправил Виталий.

– Ставки сделаны! – торжественно объявил Андрей. – Сработала ставка… господина Вучетича!

Они поднялись на площадку между вторым и третьим этажами и выглянули в окно. Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять – «сектор обстрела» весьма недурен.

– Ну что ж, диспозиция мне нравится: при выезде на улицу водитель всяко притормозит, так что пара-тройка секунд на прицельный выстрел у Женьки будет. Это как минимум.

– А отход? – напомнил Ильдар.

– Пока включите дурака, пока то-се… По будням здесь достаточно оживленно, так что, выйдя из подъезда, достаточно просто смешаться с толпой.

Глаза у Джамалова азартно заблестели:

– Тогда что? Кажем фильму?

– Кажем.

– А когда планируешь зачинать?

– Если успеем грамотно обставиться и если журналистка Цыганкова не подведет, начинаем в следующий понедельник.

– А при чем здесь Цыганкова? – удивился Виталий.

– Потом расскажу. Всё, народ, времени мало. Мне до дневного судилища инквизиции кучу дел переделать надо. А я, блин, как назло еще и безлошадный сегодня.

– А куда лошадь подевалась?

– Цыгане увели. Вернее, цыганская дочь. – Вспомнились события нынешнего утра, и настроение у Андрея снова подалось в сторону плинтуса. – Всё, Виталя, давай больше без лишних вопросов. Бери ноги в руки и дуй в редакцию, пока Трефилов опять куда-нибудь не свалил. Как поговоришь с ним, сразу отзвонись.

– Как прикажете, барин.

– Ну а вам с Тарасом, – Мешечко обернулся к Джамалову, – желаю очередного интересного познавательного денька, проведенного в обществе господина Гурцелая.

– Угу. И вам не хворать…

* * *

На задворках главного здания Русского музея, по дорожкам милого сердцу каждого питерца Михайловского сада (ныне – еще более востребованного по причине закрытия сада Летнего на неопределенного срока реконструкцию), неспешно прогуливались авторитетный бизнесмен Александр Александрович Харлампиев и находящийся в розыске временно безработный стрелок Зеча. Метрах в десяти от них почтительно шуршала гравием тень Харлампиева в лице телохранителя Кости. А вот тень Зечи, в последние годы неизменно представленная Бугайцом, предпочитала себя столь откровенно не афишировать. Хотя в данный момент и находилась в непосредственной близости, обеспечивая тем самым паритет сторон. У каждой из которых имелись свои причины не до конца доверять друг другу…

– …Ну и какое впечатление у тебя сложилось о Севе?

– Да как тебе сказать, Сан Саныч? Человек он вроде твердый. Вот только… жопа мягкая.

– Согласен, есть в нем что-то такое от эс-мэ-эс-ки.

– То есть? – вопросительно выгнул бровь Зеча.

– А тоже пальцем деланный, – невозмутимо объяснил Харалмпиев, и собеседники дружно расхохотались. – Ладно, шутки в сторону. Как сам считаешь, реально сделать?

– Сделать можно. Правда, в настоящее время я в розыске. Не то чтобы это сильно напрягает, но, скажем так, слегка ограничивает в части перемещения в пространстве.

Сан Саныч посмотрел на собеседника с легким упреком:

– А ведь я тебя предупреждал: не хватайся за всяк кусок, что в рот лезет. Тебя ведь, я так понимаю, по негру из Следственного комитета сфотографировать хотят?

– Нет. Там как раз всё тихо: ни зацепок, ни свидетелей. Да и не в интересах бастрыкинских эту тему баламутить: они сами столько накосорезили, что – «мама-лёлик»! Меня по Айрапетяну ищут.

– Это хужее. К слову, с тобой за него полностью рассчитались?

– А в противном случае я просто-напросто послал бы вашего Севу, – криво усмехнулся Зеча. – За Амур, желуди рыть.

– Логично. И все-таки, когда берешься сработать? Мне не нужна точная дата – хотя бы порядок чисел?

– Пока не готов сказать. В принципе, вся «аппаратура» для этого имеется. Но… Короче, не знаю. Может, завтра. А может – через месяц.

– А в чем загвоздка?

– Жду, когда Анзори соберется выехать из города. Мой человек обязался просигнализировать. А здесь валить не хочу.

– Плана «Перехват» опасаешься? – понимающе кивнул Харлампиев. – Брось, когда и кого они с этим планом поймали? Менты, они ведь как бегемоты – неповоротливые.

– Не в «Перехвате» дело. Адская машинка получилась, уж больно адская. Боюсь, как бы случайный народец под замес не попал.

– Да ты, я гляжу, гуманист.

– Невинные души на душу брать не собираюсь. Тем более, мне за них не платят.

– Тоже позиция… Зеча, я по поводу Севы вот что хотел тебе сказать. – Харлмпиев задумался, подбирая правильные слова. – У этого кренделя тоже позиция, вот только малость иная. Такая, что «мы работы не боимся, но работать не пойдем!». Поэтому давай-ка ты задействуй Севочку по полной. Не хрен ему в окопах отсиживаться. Он ведь самолично на себе рубаху рвал – никто его при этом за жало не тянул. Вот и посмотрим, какой из него Сухов. Сложил поленницу?

– Может, ты его на чем другом повоспитываешь? – нахмурился Зеча. – Тема за Анзорика – нелучшая поляна для педагогических экспериментов. И вообще, в нашем деле, чем больше эмоций, тем меньше ума.

– Это совет или мнение?

– Хоть груздём назови.

– В таком разе этот «груздь» не обсуждается, – холодно и твердо произнес Харлампиев. – Сева должен участвовать в акции! И не в окопе. А в каком качестве ты его задействуешь – здесь на твое усмотрение.

– Тогда мне понадобится как минимум еще один человек. Для подстраховки, на случай форс-мажора.

– Пытаешься накрутить смету?

– Пытаюсь снизить ненужные риски.

После некоторой паузы Сан Саныч согласно кивнул головой:

– Хорошо. Но только один! Мне уже и так эта зачистка косяков Литвы влетела. И далеко не в копеечку.

– Можем вообще отказаться, – наигранно безразлично среагировал Зеча.

– Нет. Хорошего человека надо уважить. А гунявого, соответственно, наказать. Приискать помощничка или сам найдешь?

– Не надо. У меня есть.

– Кто таков?

– Бугай.

– А-а! Это который твой протеже? Он же на полголовы контуженный?

– А я на вторую половину.

– Ладно, хрен с тобой! Главное – держите меня в курсе. Будете примерно знать, когда – сразу сигнализируйте.

– Это как получится.

– А ты постарайся. Чтобы получилось.

Не прощаясь, Харлампиев резко свернул на боковую тропку и быстрым шагом направился к воротам, выводившим на Садовую улицу. Его телохранитель, окинув недобрым взглядом Зечу, ретиво припустил следом. Костя «край как недолюбливал» этого угрюмого, неулыбчивого человека, нутром своим чувствуя исходящую от него угрозу. Причем глагол «недолюбливал» в данном случае чересчур политкорректен. На самом деле Костя банально боялся Зечу и в глубине души сознавал, что если между его шефом и этим наемным убийцей когда-нибудь пробежит черная кошка, вставать на пути последнего он нипочем не рискнет. Богатеньких бизнес-решальщиков в этом городе – как грязи, а он, Костя Шагин, один такой на этом свете…

…На дорожку Михайловского сада, не устояв, слетел первый, самый никчемный и слабенький кленовый листик, трагической гибелью своею напоминая здесь прогуливающимся, что в город на Неве пришла осень. Уже в следующую секунду он жалобно хрустнул под армейским ботинком удаляющегося Зечи, в жизни которого очень давно, теперь и не припомнишь сколько лет как, было не до романтических соплей, традиционно распускаемых бабьим летом и золотой осенью.

* * *

В дверь кабинета главного редактора «Явки с повинной» узнаваемо поскреблись коготки, и Андрей Викторович, недовольно оторвавшись от чтения новой книжки своего любимого Переса-Реверте, гаркнул:

– Дашка! Ты, что ли, скребешься? Заходи!

В дверь просунулась симпатичная головка личной секретарши Обнорского.

– Ну вот! Я тут, понимаешь, всех отваживаю, звонки сбрасываю. Думала, вы действительно заняты, а вы – книжку читаете.

– А по-твоему, чтение книжки – это не занятие?

– По-моему, вам скоро пора ехать в Смольный. А еще тут Трефилов трется, аудиенции требует.

Обнорский поморщился, ибо с некоторых пор Геннадия Антоновича он на дух не переносил, но в силу финансовой его полезности вынужденно переваривал.

– Прям-таки и требует? Ладно, зови. Только засеки время: ровно через десять минут зайдешь и скажешь, что мне пора ехать.

– На самом деле вам выезжать через двадцать.

– А ты зайдешь через десять. Всё, хорош! Зови уже. – Андрей Викторович с досадой убрал книжку в стол и натянул на лицо казенно-деловое выражение.

Реанимируя с новой командой единомышленников «Явку с повинной», кто-то из новых замов присоветовал Обнорскому присмотреться к журналисту Трефилову. На тот момент Геннадий Антонович работал в очень популярном желтом издании «Миры криминала» и был известен не только как автор с более-менее узнаваемым почерком, но и как человек, умеющий привлечь в газету сторонних рекламодателей. После долгих переговоров Трефилов все-таки заглотил наживку, клюнув скорее не на размер предполагаемого гонорарного фонда, а на предложенную громкую должность начальника службы расследований. Оно и дикобразу понятно, что тиражной и влиятельной газету делают журналистские публикации, но и реклама «Явке с повинной» была нужна позарез. И вот на активность именно в этой земной составляющей журналистской профессии с переходом Трефилова в редакции и рассчитывали. Тем более что, ознакомившись с последними публикациями Геннадия Антоновича в «Мирах криминала», Обнорский отрецензировал их кратко и образно: «Говно!»

В должности главрасследователя призванный княжить варяг Трефилов проходил немногим больше года, пока на горизонте «Явки» не воссиял сибирский самородок в лице Маши Цыганковой, публикации которой оказались не в пример мЭтру и острее, и злободневнее. Правда, и здесь не обошлось без пресловутого «говна», в первую очередь применительно к вздорному и шебутному характеру приехавшей покорять столицы провинциалки…

…Геннадий Антонович вошел в кабинет Обнорского как всегда вкрадчиво и тщательно прикрыл за собой дверь.

– Андрей Викторович! – без предисловия начал Трефилов. – Есть возможность заработать пять тысяч баксов.

– Начало многообещающее. Нашел рекламодателя?

– Как же, найдешь в вашу газету рекламу!

– В нашу газету, – автоматически поправил главный редактор. – Тогда если не реклама, то что? На чем планируешь заморских денег вымутить?

– С утра на меня… Короче, одни люди вышли. Хотят разместить в «Явке» свой текст. На полосу. Платят пять тысяч. Естественно, долларов. Естественно, наликом.

– Опять «заказуха»? – скривился Обнорский.

Не секрет, что в каждую мало-мальски читаемую газету периодически обращаются с предложениями по размещению «левых» материалов: либо это скрытая текстовая реклама, либо так называемые заказные статьи. С первыми проблема в принципе существует только одна – слишком явно торчат «рекламные уши», а посему можно запросто загреметь под нарушение закона «О рекламе», за соблюдением которого рьяно следит Антимонопольная служба. Но вот со вторыми всё гораздо сложнее: сделаны подобные тексты, как правило, ужасно, а все обвинения в адрес «противной стороны» писаны преимущественно сельскохозяйственными орудиями по воде. Соответственно, при размещении сих литературных шедевров немедленно следует вой со стороны редакционных юристов, а упертый заказчик в подобных случаях сдаваться не желает: дескать, кто платит, тот и музыку заказывает. Им ведь не этика с эстетикой – им черный пиар подавай.

Профессиональные журналисты (те, которые с остатками совести и к стану которых Обнорский, более по старинке, упорно себя относил) такого рода тексты не жалуют, поскольку те, мало того что бездарны, так еще и в некотором роде искривляют информационное пространство. Но вот профессиональные редакторы, к сожалению, порой вынуждены закрывать на них глаза и, подавив рвотный рефлекс, соглашаться на публикации, ибо реалии издательского бизнеса нынче таковы, что выпускать газету единственно за счет рекламы (которой мало) и за счет продаж газеты в киосках (которых всегда мало) практически невозможно. И хотя «Явка с повинной» имела небольшой приработок за счет так называемой коммерческой аналитики, то были доходы разовые, прогнозированию не поддающиеся. Так что бюджет газеты практически всегда оставался с дырой.

– …Оно, конечно, бросать деньги на ветер хорошо лишь тогда, когда ветер дует в твою сторону, – принялся вслух размышлять Андрей Викторович. – Вот только… Может, ну их в жопу, с их баксами?

– По-моему, сейчас не самое лучшее время для широких жестов.

– Здесь я с тобой, пожалуй, соглашусь. Время действительно не самое лучшее. У «Явки с повинной» по трем летним месяцам и так сезонный отток читателей. Нам бы сейчас самое время цепляться за старых да попытаться новых увлечь. А чем ты мне предлагаешь их увлечь? Мутными текстами про очередные бизнес-разборки?

– Дело ваше, конечно. Но… Я, понимаешь, бьюсь, заказы ищу…

Трефилов попытался сделать вид, что подобные статьи попадают к нему не самотеком, но исключительно в результате его доблестной «оперативно-розыскной» работы. (О том, что за каждую подогнанную рекламу ли, «заказуху» ли Геннадий Антонович получал свой, строго фиксированный процент, здесь скромно умолчим – не станем уподобляться людям, считающим деньги в чужом кармане).

– Опять же народ, коллектив то бишь, ропщет: давно зарплату не поднимали. При такой-то инфляции! – продолжал гнуть свою линию (или биться за свои проценты?) Трефилов.

– Кто бы мне зарплату повысил? – огрызнулся Обнорский. – Короче, Склифософский! О чем материал?

– Да там на самом деле все очень цивильно. Кстати, про такие темы мы обычно бесплатно пишем. А между прочим зря! Журналисты кучу собственных сил, времени, бумаги казенной на расследования тратят. А тут – само прямо с неба готовенькое свалилось. Да еще и денег предлагают.

– Ты так и не сказал, о чем материал.

– Рейдерский захват. Стопудово наша тема, – окончательно окрылился Геннадий Антонович. – Место действия – Калининград. Там наехали на фирму «Балтфиш», на балансе которой стоят восемь рыболовецких судов.

– Ну и с чего это вдруг в питерской газете мы станет касаться бизнес-проблем этого анклава? Положим, с заказчиками все ясно – этой статьей они хотят привлечь внимание полпреда по Северо-Западу. А нашим-то читателям вся эта маета зачем? Сразу сделается очевидным, что всё здесь за уши притянуто.

– За уши, да не совсем! Юридически контора зарегистрирована в Питере, и головной офис у них тоже здесь. А в Кёнигсберге – только суда, команда, море и рыба. Вот вам и привязка. Куда уж привязчивее?.. Ой, ради бога, извините! У меня входящий.

Трефилов торопливо вытащил из кармана мобильник и, конспиративно прикрывая трубку ладошкой, зашептал интимно. Да так ловко это у него получалось, что Обнорский, как из спортивного интереса ни старался, все равно не смог уловить ни одной произнесенной им фразы.

Переговорив пару минут, Геннадий Антонович убрал трубку и потрясенно уставился на шефа:

– Андрей Викторович, чудны дела твои, Господи!

– Не понял? Мои или Господа?

– Да тут такой, блин, дурдом. Мне сейчас звонили представители другой стороны!

– Какой еще стороны? Выражайся яснее.

– Представители захватчиков «Балтфиша».

– И чего хотят?

– Хотят минимум на месяц поставить блок на все материалы по этой теме. Обещают очень приличные деньги. Гораздо больше, чем предлагали потерпевшие. То есть мы напрочь забываем про «Балтфиш», просто ничего о них не пишем, а нам за это – кругленькая сумма! – Геннадий Антонович чуть ли не руки потирал в предвкушении потенциальных барышей. – Ну так что, Андрей Викторович? Печатаем за небольшие или не печатаем за большие?

Похоже, Трефилов уже успел забыть, что несколько минут назад ему и пять тысяч долларов казались большими деньгами.

Обнорскому сейчас очень не хотелось принимать решения по этой во всех отношениях дурнопахнущей теме. Так что в высшей степени пунктуальное явление Даши стало для него наилучшим выходом из ситуации:

– Андрей Викторович! Вам пора ехать в Смольный.

– Ах ты, черт! – театрально вскинулся Обнорский, театрально посмотрев на часы. – В самом деле, пригораю капитально!.. Всё, Гена, считай, я тебя услышал. Покручу-помозгую и позднее дам тебе знать. А сейчас действительно не могу: опаздываю к мадам.

Трефилов собирался было возмущенно возразить, но его опередила Даша, огорошив жутким сообщением:

– Геннадий Антонович, а вас на вахте какой-то мент дожидается. Из криминальной милиции.

В мозгу Трефилова тут же вспыхнуло апокалиптическое видение стальных наручников, защелкивающихся на его волосатых руках, и ему сделалось дурно. А журналистская подкорка на автопилоте уже выдавала на гора́ сенсационный заголовок к этой скандальной картинке: «Путь журналиста-неудачника: от миров криминала до явки с повинной»…

* * *

Еще долго в питерском Главке с содроганием будут вспоминать прощальные посиделки с генерал-майором Ширяевым. Серьги по итогам инспекторской проверки раздавались щедро – ажно ушные хрящи трещали. Ну а главный джекпот предсказуемо сорвали «гоблины». Павлу Андреевичу с Мешком припомнили всё: и убийство «бухгалтера мафии» Айрапетяна, и стрельбу на Фонтанке, и смерть секретарши заместителя главы Курортного района. «Я, конечно, понимаю, что подразделение полковника Жмыха находится в процессе становления, в стадии эксперимента, если угодно, – с жаром вещал с трибуны Ширяев. – Но мы не должны экспериментировать на живых людях! И не просто на людях – на лицах, находящихся под государственной защитой! Не должны. И не будем! Именно вы, – Леонид Сергеевич бесцеремонно ткнул перстом в сторону сидящего в первом ряду, покрытого холодной испариной Жмыха, – именно вы, Павел Андреевич, и ваши подчиненные как никто другой из здесь присутствующих должны соответствовать подзабытому ныне статусу „слуг государевых“. Потому что именно в вашем лице свидетели должны видеть своего рода живой щит, выставляемый государством. Щит, о который должен разбивать себе лоб каждый, дерзнувший посягнуть на лиц, подлежащих государственной защите. Вы меня хорошо слышите? Каждый! А пока вместо грозного щита лично я наблюдаю лишь имитацию такового. Имитацию, сумбур и ничем не оправданную самодеятельность! Поэтому я, пожалуй, соглашусь с мнением некоторых ваших коллег, что прижившееся в обиходе жаргонное словечко „гоблины“ применительно к вашему, Павел Андреевич, подразделению куда как больше отвечает реалиям дня сегодняшнего. Очень печальным, должен сказать, реалиям. Так что настоятельно советую срочно прекращать эти ваши „луноходы“… Так, кажется?.. Спускаться с луны на землю и работать-работать-работать! В противном случае – оргвыводы последуют незамедлительно…» Понятно, что после такой вот нахлобучки ноги сами занесли Мешка и его начальника в близлежащий полуподвальный шалман эконом-класса, что на Кирочной. А учитывая, что сегодня Андрей был без машины – так просто сам Бог велел утопить грусть в вине.

А там, глядишь, и истина сыщется…

* * *

Говорят, что в будние дни человек думает исключительно о будущем и только в отпуске – о настоящем. За всех поручиться не можем, но в случае с отпускницей Северовой дела обстояли именно так. Самое обидное, что по результатам не самых долгих раздумий собственное настоящее представилось Наташе не просто невыносимым – омерзительным. Сей пренеприятный факт сделался столь прозрачно-очевиден, что теперь она искренне недоумевала и даже негодовала: почему такого рода прозрение явилось только теперь? Так поздно?

Вчера, вернувшись из конторы после жутчайшего разноса, учиненного внезапно нагрянувшим генералитетом, Наташа как-то сразу и вдруг поняла, что смертельно устала за месяцы службы в «гоблинах». И сама эта служба ей опостылела, а один из ключевых в этой службе персонажей – так и вовсе осточертел! Самое ужасное, что осточертел, но вместе с тем одновременно оставался любим ею по-прежнему. «Нет, это просто невыносимо! Так не должно, так не может продолжаться! Почему я ежедневно должна прощать и сносить самое натуральное издевательство над собой? Почему позволяю унижать себя? Что и кто мне эти менты-„гоблины“? Сколько можно, как говорит тот же Холин, „мазать спинку повидлом“ и прикидываться доброй милицейской феей? Что, на одном только Мешке свет клином сошелся? Да я только мизинчиком поманю, как тут же целая очередь из самцов выстроится. Причем из красивых и богатых самцов».

Вот с таким черными мыслями Северова полночи прострадала да промучилась. А когда ближе к полудню проснулась в своей, не менее осточертевшей, чем служба, снимаемой клетушке на Ленинском, обнаружила, что мысли за ночь светлее не сделались. И, соответственно, мудренее ничуть не стало. Совершенно разбитая, на автопилоте Наташа приготовила себе немудреный завтрак, абсолютно без аппетита поела и, совершив над собой немалое усилие, засела за («Господи, да не прими труды праведные в отпуску выстраданном за извращение!»)… за работу.

«Всё! Хватит скулить и сопли на кулак наматывать! Теперь у меня хотя бы есть четкая и конкретная цель!»

Наташа загрузила компьютер, веером разложила по столу загодя притащенные из конторы листы распечаток, о существовании коих ее коллеги даже не догадывались, под своим служебным паролем вошла в информационную систему ГУВД, и – понеслось. С этого момента вопрос «Состоится ли по окончании отпуска ее возвращение в „гоблины“?» целиком и полностью зависел от того, каким в конечном итоге окажется результат поисков. И что с того, что даже по самым скромным прикидкам на эти поиски уйдет дней десять, не меньше? Зациклившись на стихийно принятом решении, Северова больше не могла думать ни о чем другом, а необходимость скрывать свои мысли от окружающих создавала в душе благодатную почву для сомнений. Инстинктивно Наташа чувствовала, что эта во многом авантюрная затея – лишь попытка откупиться от нависшего над ней зла, но всё равно с упорством фанатика продолжала цепляться за нее. Потому что так было и проще, и понятнее…

…Склонившись над клавиатурой и распрямляя спину только на выходы в кухню покурить, в общей сложности Северова провела за компом четыре с четвертью часа.

Могла и дольше, если бы не случился звонок в дверь.

– Хай, подруга! – На пороге, по-голливудски улыбаясь, стояла Ритка Илюшина – бывшая сменщица Северовой, с которой они когда-то делили кресло и зеркальный столик в салоне красоты на Чайковского.

– Привет, заходи, – обошлась без «голливуда» Наташа, потому как никаких гостей, даже более-менее близких подруг, душа сегодня не принимала в принципе.

– А чмоки-чмоки?

– Ты же знаешь – я не поклонница лесбийской любви.

– Ну и зря. В жизни надо всё попробовать! – беззаботно рассмеялась Ритка, скидывая туфли и проходя в комнату. – Ф-фу, как у тебя накурено! – Она по-свойски забралась с ногами на тахту.

– Кофе будешь?

– Если с ликером, буду.

Северова прошла на кухню и принялась возиться с кофемолкой.

– Натаха! А у тебя виза в Финку еще действующая?

– Кажется, да. Надо проверить.

– «Кажется»! Такие вещи надо знать. Проверь, и, если всё в порядке, завтра утром мы с Инкой за тобой заедем.

– Зачем?

– Втроем ломанемся в Иматру. На шопинг, – веселясь и предвкушая, Илюшина затянула на родной вологодский распев: – РОзвеять девичью тОску, нОставить рОжки мужАньку.

– Не, Ритка, на меня не рассчитывайте. Я не могу.

– Что значит не могу? Ты в отпуске или где?

– Во-первых, денег нет на шопинг.

– Вообще не вопрос. Мы с Инкой тебе одолжим.

– Спасибо, конечно, за заботу, но всё равно – не могу. Я… я халтуру на дом взяла, – выкрутилась Северова. – Видала, сколько у меня бумаг на столе? Теперь и сама не рада: зашиваюсь, а сроки поджимают.

– Ну ты, Натаха, ты у нас просто крейзи, в натуре! Отпуск, бабье лето, солнце! А она чахнет в своей конуре. Прям как Дюймовочка в норе у крота.

«Про „крота“, это ты сейчас в самую точку», – неприятно резануло – вспомнилось.

– За кротову нору соглашусь. А вот на Дюймовочку более никак не тяну: прикинь, за месяц поправилась сразу на два кило.

– Ужас! Слушай, а может, ты того, «тяжелая я»?

– Типун тебе на язык! – ругнулась Наташа, выходя из кухни с подносом в руках. – С такой жизнью затяжелеешь, как же! – не удержавшись, в сердцах добавила она, выгружая на журнальный столик необходимые составляющие кофейной церемонии.

– Так я о чем тебе и толкую! Забей ты на эту халтуру! Все равно всех денег не заработаешь. К тому же для зарабатывания существуют мужики. А наша, бабья, доля – эти денежки быстренько потратить. Отсюда вывод: надо начинать срочно искать спонсора. То бишь мужика с денежным мешком.

– Вот мне только нового Мешка не хватало! – на автопилоте вырвалось у Северовой. – Тут не знаешь, что бы такое со старым сотворить?

– Ты это о чем? – не поняла Ритка.

– Я говорю: где они, мужики-то?

– Северова, ты меня пугаешь! Да будь у меня такая внешность, я бы себе целую роту любовников завела! Прикинь, два десятка самцов, все как на подбор. Такие, знаешь, брутальные мачо…

– Шестьдесят.

– Что шестьдесят?

– Я говорю, что рота – это минимум шестьдесят человек.

– Н-да, мать, а мозги-то у тебя, похоже, окончательно «омилицеились», – неодобрительно покачав головой, поставила диагноз Илюшина. – Бросала бы уже свою ментуру и возвращалась обратно. У нас в салоне как раз две свободные вакансии намечаются – сразу две девки в декрет собрались. Вот! Опять же, заметь: в декрет!

– Хорошо, Ритка, я подумаю. – Голос Северовой прозвучал отрешенно и глухо. – Насчет бросить. Вот только, – она покосилась в сторону компьютера, – сначала одно важное дельце закончу. И сразу начну. Думать.

– И когда ты намереваешься кончить?

– Не знаю. Может быть, через пару недель.

– М-да, оргазм затягивается… Ладно, в конце концов, уже кое-что! Давай тогда, подруга, выпьем! – Илюшина с щедрой горочкой плеснула ликер в чашки. – За твое «подумать» и за возвращение блудной дочери Наталии! В чем лично я нисколько не сомневаюсь!

И подруги шутливо чокнулись чашками с кофе…

* * *

В начале десятого загрузившийся под ватерлинию Мешечко ввалился в конспиративную квартиру. Не обнаружив в оперской не только признаков личного состава, но даже и призрака ответственного дежурного Холина, он с грохотом протопал в «курилку» и рванул на себя дверь так, что оторвал державшуюся на одном шурупе ручку. Здесь перед его глазами открылась до тошноты знакомая, без единого намека на оригинальность картина: сидящие за столом друг напротив друга два друга – Холин и Вучетич. Между ними, выстроившись вдоль демаркационной линии, стояли початая бутылка водки, банка с солеными огурцами и дым коромыслом.

– …Вот я тогда Любке и говорю: такую мобилу перед серьезными людя́ми светить не стану, – с жаром вещал хмельной Григорий. – О! Андрюха! Ну наконец-то!

– НЕ ПОНЯЛ! Парни! Вы что, совсем оструели?!! Это че, типа розыгрыш такой?

– Ваш бродь, да ты чего? Как с цепи-то? – искренне удивился такому заходу Виталий.

– Нет, вы кого во мне увидали, а?!! Это что? Это оно, блядь, и есть?! Ваше не терпящее отлагательств срочное дело?!! Вам что, больше набухаться негде?!! Ведь только вчера на этом самом месте всех раком поставили, танцевать заставили! А сегодня по новой?!! Совсем страх потеряли?!! Разэтосамились?!!!

– Господин хороший! – взмолился Вучетич. – Андрюха! Не вели казнить – вели слово молвить!

Мешечко рывком подхватил стул, шарахнул им об пол и, тяжело опустившись, рявкнул:

– Слушаю!!!

– Переверни, будь ласка! – Виталий указал на два прямоугольника фотографий, лежащих на столешнице «мордой вниз» аккурат между двумя стаканами.

– А жопку тебе не потереть? Кухонным ершиком? – снова взорвался Андрей, поражаясь наглому интонационному спокойствию вконец отбившегося от рук подчиненного. – Ты с Трефиловым с утра встретился? Приметы курьера с него срисовал? Почему мне после не отзвонился? Или мои приказы для вас теперь что? Пустое место? Собака лает – ветер носит?

Вучетич посмотрел на беснующегося шефа с легким оттенком укоризны и картинно вздохнул:

– Отвечаю по пунктам, в порядке заданных вопросов. С Трефиловым встретился. Приметы курьера не срисовал и вообще – постарался разговоры с вышеупомянутым журналистом скоренько закруглить и удалиться. Отзвониться не мог по причине разрядившейся трубки. Ваши приказы, Андрей Иванович, для меня не пустое, а напротив, самое что ни на есть полное место. «Собака лает – ветер носит» – это устойчивое сочетание, именующееся также как «пословица»… И все-таки, Андрюх, фотки переверни, а? Сначала левую, а потом правую.

– В самом деле. Что тебе, трудно, что ли? – поддержал друга Холин.

Мешечко брезгливо перевернул фотографию.

– Ну? И что, по-вашему, я должен узреть в этих размазанных потерпевших харях?

– А ты всмотрись повнимательней. К слову, это увеличенный, а затем почищенный снимок двух зайчат из интернет-кафе «Матрица». Не узнаёшь того, который ближе?

– Твою мать!!! Это же Трефилов!

– Вот тебе и дополнительный ответ на вопросы № 1 и № 2,– наслаждаясь триумфом, нарочито небрежно бросил Виталий. Но потом, не удержавшись, подкинул подробностей: – Я сам, как только с редакционной вахты его заприметил, охренел люто. Смотрю, ползет на полусогнутых точная копия нашего агента Смита.

Хохотнув, Холин тут же затянул, довольный:

…Жаль, что не было там фотографа, –

Он хороший заснял бы портрет:

Дама в шляпочке и бюстгальтере,

А на ем и того даже нет!..

– А почему на полусогнутых? – поинтересовался Андрей.

– Я, конечно, при этой сцене лично не присутствовал. Обратно, я не фрейдист и не физиогномист, – опередив Вучетича, с важным видом взялся рассуждать Григорий. – Но думается мне, братцы, что этот ваш Трефилов в эту роковую минуту был малость обосрамшись.

– С чего вдруг?

– Для невтыковых поясняю: журналистишки – натуры творческие, а потому нервические и эмоциональные. Ему сказали, что из милиции пришли, вот он и того… Нафантазировал о наболевшем.

– Во-во. «Что это там за шаги на лестнице? А это нас арестовывать идут», – согласился Вучетич.

– Виталь, я надеюсь, ты ему ничего такого…

– Обижаешь, начальник.

– А как выкрутился?

– Я ж эту козью морду еще в прошлый визит мельком встречал, когда он в редакционную серверную заглядывал, жалом водил. Вот я Трефилову и наплел: дескать, во время прошлого визита где-то запонку с брюликом обронил. Теперь вот хожу по местам боевой славы – мало ли кто, часом, нашел-подобрал?

– Поверил?

– Вроде как. По крайней мере нечто похожее на вздох облегчения исторгнул. После чего одарил меня таким взглядом – я вас умоляю!

– Ясень пень! Коррумпированные менты сначала брюликами почем зря сорят, а потом по редакциям ходют, серьезных людей от работы отрывают, – заржал Холин. – Андрюх, пора правую фотку переворачивать.

– Если честно, я уже даже боюсь, – признался Мешок. – Если вы и второго хрюнделя умудрились сыскать…

На второй фотографии Андрей увидел изображение бесформенно-расплывшегося нечто, по поверхности которого были крупно растянуты цифры.

– А что сие значит?

– Это увеличенный фрагмент ствольной крышки автомата с выбитым на ней пятизначным серийным номером, – пояснил Вучетич. – Это тот, который на снимке держит чувак справа. Парни держат автоматы дулами друг к другу, поэтому на втором стволе номера не видно.

На физиономии Мешечко отразилось сильнейшее потрясение:

– Обалдеть! Виталя! Как тебе это удалось?

– А оно тебе надо? Ты же все равно не поймешь. Просто, вернувшись из редакции, я решил немного поразвлекаться с новой версией фотошопа. Для эксперимента взял файл, перекачанный от Цыганковой. Поколдовал с яркостью, с контрастностью, применил интерполяцию, и вот – «пожалуйте бриться».

– Ты даже не представляешь, дурачина, как это важно! – засуетился Андрей. – Надо срочно звонить и ехать… – он посмотрел на часы. – Ах ты, черт! Слишком поздно.

– Уже.

– Что «уже»?

– У Гришки есть знакомые в лицензионно-разрешительной системе. Он к ним обратился, и те скоренько прокинули номер по картотеке.

– Ствол, конечно же, «левый»?

Мешок затаил дыхание.

– Отнюдь. Самый что ни на есть правый, – буднично отозвался Холин.

– Ну!!!! Не томи!

– Я надеюсь, что отныне мы с Виталькой будем пожизненно реабилитированы в глазах руководства отдела?

– Безусловно!

– Виталя, ты свидетель!.. В общем, этот автомат стоит на балансе батальона ОВО при УВД Центрального района. Конкретно: закреплен за старшиной милиции Сергеем Канищевым.

– Блеск! Надо срочно звонить в Центральный ОВО!

– Уже. У Канищева сегодня отсыпной. Завтра утром он заступает на службу. Развод в батальоне начинается в 9:00.

– Отлично! – Мешечко азартно хлопнул себя по коленкам. – Гришка, тогда я завтра с утра за тобой заеду, и мы аккурат к девяти туда и подскочим. Виталя, тебя это тоже касается. Я, кстати, могу тебя прямо из дома забрать, мне всё одно по пути.

– Спасибо, конечно, но я сегодня снова здесь заночую. А то, боюсь, моя меня до смерти запилит. Четвертый день подряд киряю, – виновато признался Виталий и задумчиво потер лоб. – И что за полоса такая пошла?

– Полоса что надо! – не согласился Холин.

– А с вами к «овошникам» я обратно не могу. У меня завтра с утра… Короче, дельце одно намечается.

– Что за дельце?

– Да так. После расскажу, – ушел от ответа Вучетич и взялся за бутылку. – Андрюх, ты как, накатишь с нами? За творческие успехи?

– За успехи – обязательно!

– Вот это дело, голуба! – хлопнул в ладони Григорий. – А то ворвался, понимаешь, нахамил, обматерил! «Вам что, больше бухать негде?» Притом что сам заявился кривой как… передача Петросяна! Что, проводы генерал-майора Ширяева прошли успешно?

– Не то слово.

– Гришк, ты так и не дорассказал за телефон, – напомнил Вучетич, вылавливая из банки в панике разбегающиеся огурцы.

– Так а чего там еще рассказывать? Говорю Любке: забирай эту мобилу, к чертовой бабушке, пока я ее не расколотил, и неси назад в магазин. Менять.

– А чего за телефон-то? – не понял сути Мешечко.

– Да это Любка ему на день рождения новую трубку подарила, «Nokia 7280».

– И чего?

– Ну ты, Андрюха, блин, даешь! – возмутился Холин. – Элементарных вещей не знаешь! С такими трубками только педрилы конченые ходят!

– Почему?

– Да потому, дурья твоя башка, что сейчас на зонах и в изоляторах «Nokia 7280» – это хит сезона! Опять будешь спрашивать: почему?

– Буду.

– Потому что они дамские. И, соответственно, узкие и продолговатые. Проносить удобно. Сказать где, или сам догадаешься?

– Однако! – хмыкнул Мешок. – Это ж надо, до чего техника дошла!

Он взял протянутый Вучетичем стакан и, неожиданно вспомнив, вкрадчиво спросил о своем, о наболевшем:

– Виталя, а ты часом не знаешь, сколько примерно может стоить новенький телефон… Щас, погоди, у меня записано… Телефон «Sony Ericsson Aino»?

– Знаю. Двадцать пять тысяч.

– Да иди ты! Правда?

– Ну да. Это ведь совсем новая модель. Она у нас только-только в продажу поступила. Классная вещь! Там очень неплохая фотокамера на 8 миллионов пикселей. Да и вообще – достаточно навороченная игрушка. А чего?

– Да так, ничего, – помрачнел Мешок. – Ладно, давайте в самом деле выпьем, что ли?.. Кстати, Гриш, ты как ответственный дежурный не возражаешь, если я сегодня тоже. Здесь переночую?

– Да по мне хоть всю жизнь живи, коли хороший человек, – хохотнул Холин…

И они посидели. А потом посидели еще. А потом еще…

Санкт-Петербург,

3 сентября 2009 года,

четверг, 08:36 мск

Командир батальона ОВО Центрального района майор Кузоватов встретил незваных гостей достаточно радушно. Вплоть до того, что, уловив чуткими ноздрями перегарный выхлоп, понимающе-любезно предложил чаю с лимоном. «Гоблины» от чая отказались и, дабы не сдвигать годами устоявшееся время ежедневного развода овошных патрулей, сразу перешли к делу. По мере изложения Кузоватов всё больше чернел лицом, а былое его радушие постепенно сменялось вселенской тоской, явственно отразившейся в выразительных глазах командира. Эти глаза, обрамленные лучиками жестких светлых морщин, выдавали в нем служивого человека, многое на своем веку повидавшего. Однако с таким вот иррационально-бессмысленным случа́ем, за который сейчас в его кабинете держали речь «гоблины», за долгие годы службы комбат, похоже, столкнулся впервые.

Мешечко закончил свой краткий доклад, и Кузоватов, никак не комментируя услышанное, механически снял трубку и попросил дежурного срочно направить к нему в кабинет старшину Канищева. Всё то время, пока старшину разыскивали, в кабинете комбата висела напряженная звенящая тишина…

– …Разрешите?

В дверь просунулась гладковыбритая голова с шайбой в фас эдак «десять на десять», одного беглого взгляда на которую было вполне достаточно, чтобы понять: обладатель оной является человеком «амбалотлетического» телосложения.

– Заходи, – буркнул Кузоватов. Старшина просочился внутрь, и – предчувствия Мешка не обманули: Сергей Канищев оказался тем еще амбалом: «Об такой лоб поросят бить можно. А кулачищи-то, матерь божья!» – Дверь поплотнее за собой закрой. Сергей, ты помнишь серийный номер своего автомата?

– Конечно. 97-803. А что?

– Объясни нам, пожалуйста, каким образом твое служебное оружие попало на этот снимок? – Кузоватов протянул старшине фотографию.

Все трое сейчас напряженно следили за реакцией Канищева. И как только он всмотрелся в снимок, всем троим сделалось ясно – парень в теме.

Но и тот, к чести его, не сдержался. Не стал юлить и запираться:

– Твою мать! Я как чувствовал, что добром эта идиотская затея не кончится!

– Какая затея? – первым среагировал Мешок.

Канищев растерянно посмотрел на командира. Тот, досадливо скривившись, махнул рукой: дескать, валяй, рассказывай, коли попался.

– У меня брательник двоюродный в газете работает, – по-детски шмыгнув носом, стал колоться Канищев. – Вот он меня и того… Попросил…

– Что попросил?

– Да им там для газеты срочно нужно было постановочный снимок сделать, с автоматами. Вот он и попросил у меня два ствола, буквально на пять минут.

– И ты дал?

– Так я ж им пустые, без патронов! Тем более, под моим присмотром. Он попросил зафотать их в одном подъезде, на Садовой. Вот я и… того… Сфотал, короче…

– Господи, какой идиот! – страдальчески закатил глаза комбат и поворотился к «гоблинам»: – Братцы, примите мои глубочайшие извинения! Сами видите, с каким контингентом приходится работать!

Мешечко понимающе кивнул в ответ:

– Дружище, можешь ничего не объяснять. Думаешь, в моем партизанском отряде имени Фарабундо Марти лучше? Ни хрена подобного! – Андрей поднялся и подошел к старшине поближе. – Фамилия?

– Канищев, – понурив голову, угрюмо ответил тот.

– Да не твоя! Брательника, который журналист.

– Трефилов. Гена.

– А того, второго?

– Я его фамилию не знаю. Зовут Паша. Он в какой-то пиар-службе работает. Но не с Генкой. Брательник, так тот в газете…

– Мы знаем, в какой газете работает твой брательник, – перебил Андрей, и Канищев уставился на него с немалым удивлением. – А как ты хотел? Естественно, мы все это уже давно знали, – в целях профилактики взялся напустить пурги и жути Мешок. – Считай, что сейчас тебя просто прогнали через детектор лжи. По счастью, испытание ты выдержал. Так что, думаю, товарищ майор не станет наказывать тебя батогами, а на первый раз применит более щадящие средства. – Мешечко обернулся к комбату. – Мы за эту историю пока молчать будем. Единственная просьба: проследить, чтобы до конца дня старшина Канищев не имел доступа к средствам мобильной, а также проводной связи.

– Братцы, да я его собственноручно в обезьяннике закрою! Хоть на пятнадцать суток, – вскинулся Кузоватов, втайне ликуя, что в этой паскудной истории, возможно, обойдется малой кровью.

– Ваше право, – пожал плечами Мешок. – Не смею вмешиваться в чужой воспитательный процесс…

…«Гоблины» покинули здание ОВО и вышли на просыпающийся Старо-Невский. Все пазлы сложились в единое целое, и теперь оставалось лишь закрепить картинку. А далее по обстоятельствам: либо вешать ее на стену, либо, предварительно разрушив, отправить в мусорное ведро.

– Ну что, вроде как «дело сделано, Билли»? – на удивление задумчиво констатировал Холин. Тут же сыскалась и причина такой задумчивости. – Единственное, чего я во всей этой истории пока не понимаю, так это мотива. По-моему, для заурядного внутрикорпоративного розыгрыша слишком много нахлобучек. Хотя… Может, им там, в редакции, просто заняться нечем? Вот и бесятся с жиру да со скуки.

– Касательно мотива есть у меня одна рабочая версия, – сказал ему на это Мешок. – И, знаешь, если она подтвердится, боюсь, после мне тоже станет очень скуШно. Читать прессу.

Он достал телефон и ткнулся в номер репортерши Тани Ивановой:

– Таня? Доброе утро, это Андрей Иванович. Из милиции, помните?.. Я вас не разбудил? Чудесно. Скажите, Таня, в каких отношениях вы с журналистом Трефиловым?.. Да-да, с Геннадием Антоновичем… Плохо, надо срочно наладить. Скажите, когда у вас в редакции наступает время обеда? Бизнес-ланч и всё такое… По-разному?.. Танечка, у меня к вам огромная просьба, она же – задание. Вы должны пригласить Геннадия Антоновича на обед… Честно говоря, не знаю. Очаруйте, соблазните. С вашими данными это ведь совсем не трудно… Ну что вы, Танечка! Это совсем не лесть, а чистая правда… Да… Куда? Да вот хотя бы на круглую площадь по соседству с вами… Да-да, ресторан «Фиолет». Скажем, часикам к двум. Сумеете?.. Нисколько не сомневаюсь… Таня – вы чудо!.. Нет, Цыганкову мы разыщем сами, так что ничего ей пока не говорите… К чему такая таинственность? А вот в два часа мы с вами встретимся и всё объясним. Уверяю, рассказ сей вас, как профессионалов пера, заинтересует обязательно… Прошу прощения! У меня звонок по другой линии. Всё, Танюша, жду от вас вестей…

Мешечко посмотрел на высветившийся номер: столь настойчиво пробивающимся входящим оказался абонент «Прилепина».

– Привет! Слушаю тебя внимательно.

– Андрей, похоже, что вся эта затея с посылкой, а затем с письмом – всего лишь глупый розыгрыш! – возбужденно заговорила Ольга.

– С чего вдруг такие выводы?

– Понимаешь, у меня всё никак из головы тот рисунок не выходил. Который был сделан под основным текстом. Помнишь?

– Крест, череп и свеча?

– Они самые, – подтвердила Ольга. – Так вот: этой ночью мне не спалось, настроение отвратительное и вообще. Словом, решила его чутка поднять, полистав «Золотого теленка». И совершенно случайно наткнулась. Вот, слушай, слова Остапа: «…учитесь властвовать собой. Мелкая уголовная сошка, вроде Паниковского, написала бы Корейке письмо: „Положите во дворе под мусорный ящик 600 рублей. Иначе будет плохо“. И внизу пририсовала бы крест, череп и свечу…» Андрей, теперь ты понимаешь? И как нам это сразу в голову не пришло? Мы ведь тогда с тобой как раз «Двенадцать стульев» вспоминали?

– Умница. Ты зашла совершенно с противоположного боку, но пришла к тому же результату, что и мы. Олька, тебе интересен финал этой истории?

– Он еще спрашивает! Конечно, интересен.

– Тогда подъезжай к двум часам в заведение «Фиолет». Это на площади Ломоносова.

– И что там?

– А там мы познакомим тебя с еще одним ценителем творчества Ильфа и Петрова…

* * *

Стопудовый информационный повод и репортерша Иванова разминулись во времени на каких-то пять минут. До крайности заинтригованная предложением Мешка, Татьяна задействовала всё свое как профессиональное, так и сугубо женское мастерство в деле обольщения «старика и зануды» Трефилова. Оттого ли, что действовала она на кураже, или по причине именно что профессионализма, но желаемого результата Иванова достигла всего за полторы сигареты, тет-а-тет выкуренных с Геннадием Антоновичем. Так что в 13:52 они вышли из редакции и по улице Зодчего Росси выдвинулись в заведение «Фиолет». А в 13:57 на этой самой улице зачалился узкоглазый микроавтобус «Тойота» с наглухо тонированными стеклами.

В 13:59 из-под арки, ведущей во внутренние, включая редакционный, дворики, вынырнул ничем не примечательный человечек и, стараясь не привлекать к себе внимания, шустро заскочил в салон «Тойоты». Внутри которой обнаружилось шестеро экипированных под «маски-шоу» товарищей и одна белая ворона в штатском. Роль последней исполнял никто иной как Вучетич.

– Ну, что там? Есть движуха? – спросил у вновь прибывшего предводитель ряженых.

– Да. Сорок минут назад подъехали двое, спустились в подвал. До сих пор там. Ящики на месте.

– Отлично. Парни, работаем предельно внимательно: если там действительно такое количество боеприпасов, не исключено, что и оружия может оказаться немерено.

«Парни» молча и синхронно совершили телодвижение по аналогии со спортивным низким стартом. Нечто подобное, запоздав, попытался изобразить и Виталий, однако старший бесцеремонным жестом вернул его в исходное положение:

– Стоять, Зорька! А ты куда?

– Что значит куда? Я с вами.

– А то мы без тебя не справимся! – неуставно подал голос один из участников маскарада.

– Ни фига не знаю! – запротестовал Вучетич. – Это моя персональная разработка, и я должен присутствовать!

– Хотя бы броник нацепи, понтярщик, – усмехнулся старший.

– Фигня. И так сойдет, – беспечно отмахнулся «гоблин».

– Я сказал: быстро надел бронежилет! И каску. Иначе останешься здесь. – Вучетич вздохнул и покорно принял протянутые одним из бойцов вышеозвученные предметы защиты. – Напялишь всё это и будешь ждать здесь. Вплоть до особой команды.

– Но!

– Никаких но! Твой номер – шестнадцатый. Всё, парни, двинули!

Предводимый старшим народ высыпался из микроавтобуса за каких-то пару секунд. Хлопнула дверь, и Виталий остался в машине один: «наружный» сотрудник и ууровский водила, оба одинаково хмурые и неразговорчивые, – не в счет…

* * *

…По причине пафосности и дороговизны заведения даже в сей священный час бизнес-ланча публики в ресторане «Фиолет» было совсем немного. В последние годы не слишком избалованный женским вниманием Геннадий Антонович вручил Татьяне меню, благосклонно дозволив сделать заказ на ее вкус, а сам занялся созерцанием интерьеров.

Однако недолго ему довелось. Созерцать.

Ровно в 14:00 в полупустыню ресторанного зала вошли сразу две пары, завидев которые Трефилов резко поскучнел лицом. Так как первую представляли собой Маша с неизвестным кавалером, а вторую – давеча приходивший в редакцию мент с какой-то бабой под ручку. Баба была не столь юна, как Цыганкова, но не менее очаровательна. К слову, как раз в его, в трефиловском вкусе.

«Вот ведь принесла нелегкая! – раздраженно подумал Геннадий Антонович. – В кои-то веки выбрался спокойно пообедать в приличное заведение, так и здесь от своих и от ментов проходу нет!»

Раздражение усилилось, когда журналист сообразил, что вся эта четверка направляется не абы куда, а именно в их с Татьяной сторону.

«Что за хрень?!»

– Ба, какая встреча! Добрый всем денечек, – приветливо улыбнулся Мешок. – Позволите присоседиться?

– Вокруг полно свободных мест, – буркнул Трефилов, запоздало начиная догадываться, что эта «случайность», может так статься, и не случайность вовсе.

– Конечно-конечно, присаживайтесь, – засуетилась репортерша Иванова.

Вновь прибывшие с шуточками и прибауточками принялись тесниться-рассаживаться. Да так, что Трефилов и сам того не заметил, как в какой-то момент оказался зажатым на диванчике между двумя мужиками. А все барышни расположились строго напротив.

– Вы уже заказали? – поинтересовался у Геннадия Антоновича незнакомый мужик, усевшийся по правую руку. Тот, что заявился с Цыганковой.

– Нет.

– В таком случае смиренно предоставим право выбора нашим дамам. А сами пока пыхнем, с позволения. – Мужик достал из кармана пачку сигарет и любезно протянул Трефилову.

– Спасибо, я не курю, – замотав головой, зачем-то соврал тот.

– Бери-бери, – слева улыбнулся мент. – «Сам-то я не курю, но в камере – пригодится».

– В какой камере? – насторожился Геннадий Антонович.

– В тюремной. Гриша, не припомнишь, какая ответственность у нас предусмотрена по 119-й статье?

Журналистки, до сих пор пребывающие в полном неведении относительно цели экстренного сбора, потрясенно уставились на Андрея.

– Это которая «угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью»? – ковыряя деревянной палочкой в зубах, лениво уточнил меж тем Холин.

– Она самая.

– До двух лет.

– Маловато. Я бы давал больше.

Трефилов побледнел. Пытаясь изобразить гневливое негодование, он набрал побольше воздуху в легкие и… И всего лишь «пустил петуха»:

– Послу-У-уй-шайте!

– Да-да, Геннадий Антонович, мы вас очень внимательно слушаем, – с насмешливым участием отозвался мент. – Внимательно и с тем же неподдельным интересом, с коим нынешним утром внимали рассказу вашего двоюродного брата, господина Канищева…

После этой невинной фразы Трефилов сдулся как подстреленный воздушный шарик.

«Вот и всё! Пипец! Доигрались!» – обреченно подумал он, в следующую секунду инстинктивно вздрогнув от торжественно зазвучавшего: «Говорит Москва! Граждане и гражданки Советского Союза…» Это у Мешка некстати подал голос мобильный.

Впрочем, с ходу опознав номер звонившего, Андрей сделался не столь категоричен в оценке нарушителя спокойствия:

– Мешечко у аппарата!.. Как же, как же! Конечно узнал, Станислав Петрович. Есть какие-то новости?.. Отлично. Станислав Петрович, будьте любезны, повисите секундочку, я только перейду в другой кабинет…

Андрей прикрыл трубку ладошкой и торопливо поднялся:

– Господа, прошу прощения! Не терпящий отлагательств звонок! Кстати, Геннадий Антонович, хотите узнать, кто сейчас висит у меня на проводе?

– Мне абсолютно по фигу, кто там у вас висит.

Трефилов попытался натянуть на лицо маску равнодушного циника, однако получалось это у него плохо и неубедительно.

– Неправильный подход к снаряду. Человек вашей профессии должен быть пытлив и любознателен… А звонит мне начальник службы безопасности интернет-кафе «Матрица», что на Невском проспекте. Не доводилось бывать?

– Я не хожу по таким заведениям. У меня, знаете ли, нет проблем с интернетом: ни на работе, ни дома.

– То есть это место вам не знакомо?

– Нет, – слишком поспешно и неубедительно ответил Трефилов.

– Странно. А разве это не вы вот здесь, на снимке? – Мешечко достал из заднего кармана джинсов сложенную фотографию и нарочито-небрежно бросил ее в центр стола так, чтобы при желании ее могли рассмотреть все остальные. После чего удалился в сторону туалетов, чтобы докончить по всем признакам важный телефонный разговор без свидетелей…

* * *

…Боковая дверь микроавтобуса шумным рывком отъехала в сторону.

– Эй, разработчик, выгружайся! – задорно крикнул старший. – Теперь можно!

– Что? Есть? – с плохо скрываемым волнением спросил Вучетич.

– Не то слово!

Виталий суетливо выскочил из «Тойоты» и припустил следом за старшим. Миновав арку, они свернули во внутренний дворик, прошли к подвалу – к тому самому, о котором несколько дней назад Вучетичу доверительно поведала репортерша Танечка Иванова, – и, преодолев пяток покоцанных, скользких ступенек, очутились внутри сырого сумрачного помещения. Развернуться здесь было решительно негде, так как практически всё живое пространство было почти до потолка заставлено армейского образца деревянными ящиками. В узеньком проходе между двумя рядами ящиков на бетонном полу, мордами вниз и «расклячившись», лежали два человека.

– Димка! А ну, давай живо за понятыми! – скомандовал старший и дружелюбно подмигнул Вучетичу: – Гляди веселее, разработчик! Патроны есть – еда найдется!..

* * *

– …Хорошо, Андрей Иванович. Теперь я понимаю, что ваш интерес отнюдь не празден и напрямую не связан с деятельностью нашей сети, – выслушав аргументы Андрея, сказал по телефону начальник службы безопасности «Матрицы». – Дабы далее не растекаться по древу, постараюсь быть предельно краток. Итак, полчаса назад ваш клиент снова появился в «Матрице». Согласно прежней договоренности, мы уже собирались было вам позвонить, но тут внезапно появились сотрудники ФСБ и произвели задержание.

– Задержание кого? – не понял Мешечко.

– Этого самого парня. С интересующей вас видеозаписи.

– На каком основании? За что?

– Нам, как вы понимаете, никто ничего не объяснял. Однако среди прибывших сотрудников чудесным образом оказался один из бывших моих подчиненных. Вот он-то в кратком доверительном разговоре поведал, что задержанного зовут Павел Ковальчук. И что ему собираются предъявить обвинение по 282-й статье. Извините, Андрей Иванович, но это всё, чем я могу вам сейчас помочь.

– Огромное вам спасибо, Станислав Петрович, – с жаром сказал Мешок. – Вы даже не представляете КАК вы нам помогли и КАК вовремя вы отзвонились! Так что в ближайшее время с нас – магарыч. А пока – спокойной вахты…

– …Может быть, вы наконец объясните, что здесь происходит? – грозно потребовала Цыганкова, после того как Мешок возвратился и занял свое место за столиком. – А то один – молчит как сыч, другой – изъясняется сплошь загадками!

– Объясняю, – к удивлению окружающих, легко и беззаботно согласился Мешечко. – Посылку с псевдобомбой, равно как электронное письмо с забавной картинкой, организовал ваш, милые барышни, коллега. Вот этот! – Он указал на Трефилова вилкой. – Организовал вместе со своим приятелем. То бишь подельником. Имя которого, надеюсь, мы сейчас услышим. Не правда ли, Геннадий Антонович?

– Не услышите. Я один отвечу за всё, – глухо отозвался Трефилов.

– Что ж, это очень благородно с вашей стороны. Вот только благородство ваше, увы, слегка запоздалое. Ибо полчаса назад вашего приятеля Ковальчука задержали сотрудники ФСБ. В том же самом, к слову сказать, интернет-кафе. Которое вы никогда не посещали.

– Не понял? – пришла пора удивляться теперь уже и Холину. – А ФСБ тут с какого боку?

– С другого, но тоже с крайне неприятного. Товарищу шьют 282-ю.

– Разжигание розни?

– Именно так. Похоже, наши шутники потешались не только над своими коллегами по цеху.

– Это правда?!! – Взглядом, полным ярости и отчаяния, Маша уставилась на Трефилова, и тот испуганно отвел глаза. – Какой же ты мерзавец! Гад!!! – Цыганкова подхватила со стола стопку меню в кожаных переплетах и, размахнувшись, саданула ею по непутевой голове собрата по профессиональному цеху. Неловко уворачиваясь, тот смахнул на пол пустые тарелку и фужер.

В воздухе густо запахло скандалом и дебошем.

– Но зачем?!! – мегазвезда расследовательской журналистики сорвалась на истерику. – Кто-нибудь мне может объяснить?! За что?!!

Татьяна кинулась успокаивать подругу, но для начала предусмотрительно завладела лежащими перед Цыганковой колюще-режущими предметами сервировки. От греха подальше.

– Честно говоря, мы бы и сами хотели это понять, – среагировал на «за что?» Холин.

– Я при них ничего говорить не буду, – не поднимая глаз, ухнул Трефилов.

– Ольга! Будь любезна, отведи барышень в дамскую комнату. Носики попудрить.

Прилепина понимающе кивнула и с помощью репортерши Танечки увела рыдающую Цыганкову. От стола и, опять-таки, от греха подальше.

Почувствовав себя в относительной безопасности, Геннадий Антонович попросил у Холина сигарету, дрожащими руками прикурил, прокашлялся и заговорил глухо:

– Я в журналистике пятнадцатый год. Соответственно, в «Явке с повинной», у Обнорского, третий. Возглавлял службу расследований, писал на криминальные темы… Неплохо, надо сказать, получалось… У меня было имя, уважение коллег по журналистскому цеху… В наши дни это большая редкость… А потом появилась Машка, и ее отдали в мою службу, на стажировку… Знаете, как в народе говорят? «Сибирские девки как яблочки, лето короткое, а созревают рано». Так вот Цыганкова как раз из этой породы. Машка, она ведь только с виду девочка-одуванчик, а по жизни – прожженная, наглая, хваткая. Если во что вцепится, дальше прет как танк, нипочем своего не упустит. Такое, знаете ли, типичное поведение современного провинциала, задавшегося целью сделать карьеру в столицах…

– Слышь, ты, сказитель народный! – грубо перебил Григорий. – Кончай уже со своими присказками, давай ближе к делу.

– Гриша, помолчи! Не видишь, у человека возникла потребность выговориться? – одернул коллегу Мешок. – Дойди лучше до официанта, сделай заказ. А то жрать хочется – аж скулы сводит.

– А и то. И схожу, – Холин подхватил меню и направился к стойке.

– В общем, очень быстро Машка начала приносить эксклюзивные темы, – продолжил исповедь Геннадий Антонович. – У нее появились эксклюзивные источники во всех силовых ведомствах. То, что у меня нарабатывалось годами, она умудрилась создать за каких-то несколько месяцев. Но это не было с ее стороны проявлением особого журналистского дара, таланта! Вовсе нет! Просто Цыганкова очень умело пользовалась всеми этими бабскими приемчиками – тут пуговичку расстегнет, здесь юбочку невзначай задерет. Одному глазки строит, другому – губки бантиком сложит. Ходили слухи, что она даже спала с милицейским руководством в обмен на доступ к закрытой информации. – Трефилов увлеченно фантазировал, на ходу сочиняя все новые и новые подробности глубоко и безнадежно порочной, по его версии, жизни журналистки Цыганковой. Сваливая в одну кучу местечковые слухи и заведомую ложь, он уже и сам начинал верить в то, что Машка переиграла его на профессиональном поле исключительно за счет активного и целевого использования первичных половых признаков и сугубо женских подходцев, которые похитрее муровских будут. – …В итоге всего через полгода Машку поставили на руководство службой расследований, а меня отправили в почетную ссылку в отдел экономики. Представляете, меня! Обладателя «Золотого пера – 2001»! – Трефилов страдальчески закатил глаза и потянулся за очередной сигаретой. – Ну а дальше – больше…

* * *

…Насильно доставленные в застенок подвала понятые жались к сырой кирпичной стенке и наблюдали за происходящим с неподдельным ужасом. Двое задержанных всё это время продолжали лежать на бетонном полу, пугая своей неподвижностью. Так что один из понятых всерьез принял их за покойников. А настойчивое милицейское «будьте любезны, пройдемте с нами на минуточку» расценил как необходимость соблюсти формальности путем подписания акта о приведенном в исполнение приговоре.

– Граждане понятые! – зычно скомандовал старший. – А теперь смотрим и фиксируем крайне внимательно! Коля, Дима – давайте.

– А какой ящик? – шагнули из полусумрака двое, комплекцией своей много больше тянувшие на уважительное прозвище «гоблины».

– Да любой.

Два бойца аккуратно опустили на пол один из верхних ящиков ближайшего ряда и щелкнула замками. Их коллеги невольно подались вперед, заслонив тем самым представшее взорам содержимое от глаз Вучетича. В следующую секунду на подвал обрушилась странная, полным и безоговорочным триумфом никак не оправданная, гнетущая тишина.

– Не понял? – недоуменно произнес старший, которому по должности было положено первым наступить на горло воцарившемуся всеобщему молчанию – Это что за хрень?..

* * *

– …Понятно, – мрачно кивнул Андрей, после того как Трефилов, выдохшись, взял очередную паузу. – И тогда вы, Геннадий Антонович, взалкали былой славы и взревновали к чужой?

– Меня добило ее недавнее интервью в англоязычной версии журнала «Форбс». Эту пустышку, эту соску сопливую назвали восходящей мегазвездой расследовательской журналистики! Чуть ли не преемницей покойной Политковской! – с неподдельной болью произнес Трефилов. – Машка там вовсю распускала хвост и на голубом глазу заявляла, что для нее нет запретных тем. Что она ничего не боится и готова в любом расследовании идти до конца… Вот я и решил ее слегка напугать. Чтобы спесь сбить да гонору поубавить. А там, глядишь, чем черт не шутит, может, она и вправду бы решила уйти в более спокойный отдел. В идеале – в другое издание. Чтобы глаза мне более не мозолила. И вообще.

– С фотосессией на фоне входной двери квартиры Цыганковой – ваша идея?

– Это Ковальчук придумал. Он вообще мастер на такие придумки.

– Я смотрю, ты не особо удивился, когда Андрей рассказал о его аресте? – напомнил Холин.

– Я… Я догадывался о чем-то подобном.

– И давно догадывался?

– С позавчера.

Из дамской комнаты вышла Ольга и вопросительно посмотрела на Мешка. Спрашивая глазами: «Нам как, уже можно вернуться? Или еще подождать?»

– Всё, Геннадий Антонович, – подвел черту Андрей. – Можешь быть свободен. Пока.

Удивлению Трефилова не было предела:

– Как? А разве вы не будете меня… арестовывать?

– Я сказал, уйди с глаз моих! – перекосивившись от нахлынувшего на него чувства омерзения, рявкнул Мешок. – После договорим.

– Давай-давай, топай. Пока твои девки не порвали тебя на клочки, на тряпочки, – насмешливо прищурился Холин.

Ужаснувшись подобной перспективе, Трефилов принялся торопливо вылезать из-за стола.

– Только не вздумай сбегать, – предупредил Мешечко. – Этим поступком ты лишь усугубишь свою карму. А она у тебя сейчас… Хреновая, короче, у тебя карма.

Рачительный Холин обвел взглядом принесенные официантом закуски и как бы невзначай поинтересовался:

– Дружище, а ведь нехорошо это.

– Что нехорошо? – втянул голову в плечи Трефилов, ожидая очередного разоблачительного удара.

– Ты девушку в ресторан на обед пригласил. Так?

– Так.

– А сам уходишь, не расплатившись. Вот я и говорю, нехорошо.

Геннадий Андреевич пошарился в бумажнике и выложил на стол тысячную купюру:

– Теперь я могу уйти?

– Нет. Не можешь.

– Почему.

– Потому что к девушке неожиданно присоединились две подруги. За себя, так уж и быть, мы с Андреем Ивановичем расплатимся сами.

Трефилов покорно присовокупил к выложенной тысяче еще две схожие по номиналу бумажки.

– Вот это по-нашему, по-гусарски! – удовлетворенно крякнул Холин. – Всё, теперь свободен. Ступай – и не греши больше.

Бесконечно несчастный, сгорбленный и раздавленный журналист-неудачник уныло поплелся на выход. Привыкшему за годы нескончаемой конкурентной борьбы за выживание к беспринципности, а порою и жестокости по отношению к коллегам по профессии, Трефилову сейчас было невыносимо жаль. Нет-нет, жаль вовсе не по собственной глупости содеянного.

Ему было невыносимо жаль себя…

– …И что же нам теперь делать? – отчаянно спросила Цыганкова, дождавшись, наконец, момента, когда мужчины окончательно насытятся.

После того как с уходом Трефилова девушки вернулись за стол, Мешечко, предваряя неминуемые расспросы, объявил, что для начала им следует хорошенько подкрепиться. Поскольку они с Холиным за сегодняшний день «ничего, окромя кофе и сигарет, еще не ели». А когда «мы ем – мы глухи и нем». Так что последующие двадцать минут представительницы прекрасного пола, которым в свете состоявшихся драматических событий кусок в горло не лез, провели в томительном ожидании и в гнетущей тишине. Нарушаемой разве что бухтением подвешенного к потолку заведения телевизора.

– Что делать? – переспросил Андрей, вытирая рот салфеткой и расслабленно откидываясь к мягкой спинке диванчика. – «А вот это вопрос! Ты же меня, Шарапов, без ножа этим вопросом режешь!» Но если серьезно – тема фиговая. В понедельник мы с шефом должны лично докладываться по ней Владиславу Юрьевичу. И что прикажете докладывать? К вам приезжала программа «Розыгрыш»? Первое апреля затянулось? Сотрудники Обнорского развлекаются?

– Кошмар! – схватилась за голову репортерша Иванова. – Стыд-то какой!

– А если за эту историю пронюхают эфэсбэшники, они этого вашего Трефилова запросто могут до кучи. Окучить, – подлил масла в огонь Холин.

– А я, если про эту историю узнают конкуренты «Явки с повинной», уверена, что их восторг будет неописуемым, – вколотила последний гвоздь Прилепина.

– Но лично я, Ольга, считаю, что так им и надо. Пущай огребают. А то – не редакция популярной газеты, а самый натуральный детский сад. Ясельная группа.

– Андрей Иванович! Придумайте что-нибудь! Я знаю, вы можете! Пожалуйста! А я… А мы для вас за это… Любое желание!

– Три, – напомнил Холин. – Я говорю, в сказках обычно три желания исполняют.

– Хорошо. Андрей Иванович, я согласна. Пусть будет три!

Горящие Машины глаза затянулись чарующей поволокой. Она посмотрела на Мешка ТАК, что со стороны мимолетно показалось, что если Трефилов и преувеличивал, рассказывая о «методах работы» Маши Цыганковой, то не слишком. Заметив, как чары девичьего гипноза медленно, но верно начинают действовать на Андрея, Прилепина поспешила вмешаться:

– Если за оставшиеся четыре дня мы не сможем придумать удобоваримую версию, начальнику Главка придется рассказать всю правду. Какой бы дурацкой она ни была.

– Андрей Иванович! Но ведь вы придумаете такую версию? – продолжала «колдовать» Маша.

– Обязательно. Мы постараемся, – не отводя глаз от красотки-журналистки, зомбировано кивнул Мешок.

– А ну, тише все! – рыкнул Холин, неожиданно вскакивая.

Он метнулся к барной стойке, схватил пульт от телевизора и прибавил громкость продолжавшего «бухтеть» телевизора на максимум делений:

«…Я напоминаю, что 43-летний Аслан Агарагимов, известный в криминальных кругах под кличкой Багги, был застрелен сегодня ночью в подъезде собственного дома по улице Фурштадтской, – беспристрастно вещал диктор. – Неизвестный преступник произвел по нему пять выстрелов предположительно из пистолета ТТ. Возбуждено уголовное дело по статье „умышленное убийство“… А теперь – к другим новостям. Ликвидирован прорыв тепломагистрали в Центральном районе города…»

– Всё! Пипец котенку! – с плохо скрываемым злорадством потер руки Григорий. – Знавал я его, Агарагимова. Лет эдак пять назад самолично доводилось задерживать. Мерзота, я вам скажу, редкостная!

– А знаете что, ребята?! – взволнованно сказала Ольга. – Мне кажется, у нас появилась удобоваримая версия…

Докончить она не успела, так как в следующую секунду через парадный вход, игнорируя недовольные окрики охраны, в ресторацию ввалился… Вучетич. Выражаясь высокопарным штилем, лица на нем в данный момент не было. А если и было, то совершенно убитое и потерянное. Недовольство же охраны вызвал тот факт, что Виталий вошел в зал, волоча за собой тот самый деревянный армейский ящик. Всем своим видом сейчас он напоминал добровольца, вызвавшегося в одиночку слазать на передовую, отбить у противника ящик со снарядами и доставить его к своим.

Издалека заприметив в компании «своих» Таню Иванову, Вучетич наградил ее взглядом, от которого репортерше сделалось жутковато. Настолько, что она, ища защиты, невольно вцепилась в рукав Гриши Холина. Между тем Виталий допер «снаряды» и, утирая пот со лба, устало плюхнулся на диванчик. Молча схватил недопитую бутылку минералки и опустошил ее в три глотка. Всё это время обалдевший народ наблюдал за ним с удивлением, граничащим с потрясением:

– И что означает сей перформанс? – первым оправился от шока Андрей. – Ты нашел один из загадочно пропавших чемоданов с компроматом Руцкого?

– Думали, что в Париже ложки, а оказалось – вилы, – сердито сказал Вучетич. – Спасибо вам, Таня, за наколку! Низкий поклон!

– Какую наколку?

– О незаконном обороте оружия, – саркастически прозвучало в ответ.

– Ничего не понимаю. Виталий, ты объясни толком?

– Вот эта гражданка, которая типа журналистка и следопытка, давеча настучала мне, что в соседском подвале на Зодчего Росси некие упыри хранят боеприпасы в масштабах вооружения стрелковой дивизии, – мрачно пояснил Вучетич. – Вот я и того… Короче, ССХ написал.

– А-а! Так Татьяна и есть тот самый «эксклюзивный информированный источник»? – начал догадываться Мешечко.

– Типа того.

– Но ведь ящики действительно армейские? – оправдываясь, вспыхнула Иванова. – Я потом специально на военных сайтах в интернете смотрела. Один в один.

– Ящики армейские. Вот только внутри там, мягко говоря, не патроны.

– А что?

Вучетич тоскливо посмотрел на собравшихся и обреченно выдавил:

– Баяны там.

– ЧТО-О-О?!!!!

– Баяны, – Виталий пододвинул к себе графинчик с остатками водки, наполовинил рюмку, опрокинул ее в себя и хрустнул украденным с тарелки Мешка огурчиком. – Короче, два бизнесмена из Сибири приехали в Питер задолженность перед ихней фирмой выбивать. А у местных здесь уже процедура банкротства полным ходом идет. На счету, естественно, по минусам, перед кредиторами имуществом расплачиваются. Вот конкретно этим сибирским парням и досталась партия баянов-трехрядок. Сто двадцать штук. По девять с половиной тысяч рублей штука.

– А при чем здесь армейские ящики? – изумилась Ольга.

– Так они у них без футляров поставлялись, а сибирякам надо было это дело как-то на родину вывозить. А баян – вещь хрупкая, подверженная внешним воздействиям. Вот они в Сертолово, в воинской части, ящики списанные по дешевке и купили. Для упаковки и транспортировки. Оказалось, баян туда… короче, идеально встает.

Первым, не в силах более сдерживаться, начал ржать Холин. Делал он это смачно, в полный рост и голос, так что вслед за ним немедленно подключились, а подключившись – зашлись в форменной истерике, и все остальные. Включая самого рассказчика.

– А один баян, я так понимаю, ты в качестве военного трофея упер? – сквозь слезы поинтересовался Мешечко.

– Почему сразу упер? Я посмотрел: хорошие баяны и недорого. Вот я один и купил у парней. Типа, компенсировал им моральный ущерб, ну и вообще. На самом деле, давно хотел, чтобы сын чем-то полезным занимался. Вот, пусть теперь изучает. А я помогу.

– А ты разве умеешь?

– А то! – приосанился Вучетич. – Я на срочной службе в воинской самодеятельности играл. Меня сам командующий округом лично хвалил.

– Ну так нажми на клавиши – продай талант, – простонал Мешечко.

– Прямо здесь, что ли?

– А почему бы и нет?

Немного посомневавшись, Виталий все-таки открыл ящик, достал из него инструмент и, для порядку профессионально пробежавшись по ладам, грянул «По долинам и по взгорьям»…

…М-да, о подобном феерическом зрелище в элитном заведении «Фиолет» доселе и знать не знали, и слыхом не слыхивали. Ибо то было – то еще шоу! Настоящее! Из тех, которые в обязательном порядке должны продолжаться.

А в это самое время на соседней улице Ломоносова в гораздо более спокойной, почти камерной обстановке «Хемингуэй-бара» неспешно проходил другой обед – не столь феерический, но романтический. Не при свечах, но на двоих. По счастью, про это онлайн-событие Мешок был не в курсе. В противном случае одной только стопкой меню по голове дело могло и не кончиться. Тем более что сегодня Андрей был при табельном оружии…

* * *

– …Лерочка, я хочу выпить за Его Величество Случай! За то, что он на закате моей… э-э… скажем так, зрелости… подарил мне встречу с тобой.

– Принимается, Людвиг. Но! С одной оговоркой!

– Какой?

– Не на закате, а на заре твой зрелости.

– Аналогично принимается. Ты ему уже сообщила?

– Извини, нет еще.

– Как же так, Лерочка? Ты обещала на этой неделе!

– Мама немного приболела, и я не рискнула отправлять ее с Алиской на дачу в таком состоянии. Вот, как только они уедут – сразу скажу. Не хочу, чтобы ребенок присутствовал при скандале.

– Полагаешь, скандал неизбежен? А мне казалось, что состоявшиеся взрослые люди способны разумно решить свои внутренние проблемы и найти компромисс?

– О, Людвиг! Ты просто не знаешь моего мужа! Слова «разумно» и «компромисс» – это не про него.

– Понятно. Менталитет от слова «мент»?

– Именно так. Очень точная формулировка.

– Он у тебя как? Типичный «оборотень в погонах» или?..

– Или. По службе Андрей – идеалист до мозга костей.

– Мент-идеалист в наше сугубо прагматичное время – весьма редко встречающийся типаж. Таким выживать особенно трудно. С одной стороны, многочисленные коллеги-прагматики пользуют их в хвост и в гриву. А с другой – всячески их за это презирают… Представляю, как тебе с ним тяжело!

– Нет, Людвиг, не представляешь. Такое может представить только жена такого же ненормального опера… Налей мне еще вина, пожалуйста.

– Слушаю и повинуюсь, моя госпожа… А после – потанцуем?

– А разве здесь можно?

– А разве мы обязаны у кого-то спрашивать?

– Людвиг – ты прелесть!

– Так – да?

– Как скажешь, любимый, так и будет!..

Глава четвертая

Курощение начинается

Санкт-Петербург,

5 сентября 2009 года,

суббота, 12:40 мск

– …Я всё! – отрапортовала Алиса, шумно высосав через трубочку последние, как всегда самые вкусные капельки фанты.

– Я тоже всё, – поддержал почин Денис.

– Народец, может, вы пойдете чутка погуляете? Нам с тетей Олей нужно немного поговорить, по работе.

– Лично я хочу на батут, – безапелляционно заявила Алиса.

– А лично я – сладкую вату.

– Денис, будь джентльменом, уступи даме. Сходите, попрыгайте.

– Ладно уж, – проворчал Прилепин-младший, выбираясь из-за стола. – Пойдем на твой батут! – Денис попытался взять Алису за руку, но та, стремясь к абсолютной женской независимости, пресекла эту его попытку на корню: мол-де, «видали мы таких, кавалеров!».

– Деньги возьмите. Это на двоих.

Алиса зажала в кулачке купюру и направилась занимать очередь. Следом за ней, пихнув руки в карманы, нарочито медленно двинулся Денис, демонстрируя своим видом, что мужская независимость, она всяко покруче будет.

Накануне вечером Андрей позвонил Прилепиной и поинтересовался планами на субботу. Ольга поведала, что этих самых планов у нее – выше крыши: от обещанного сыну похода в зоопарк до кухонно-банно-прачечных хлопот. Заступающий на дежурство по дочке Мешок предложил пересечься ненадолго, дабы обсудить одну совершенно чумовую, по его выражению, идею, которую он, оказывается, вынашивал последние несколько недель. И не просто вынашивал – кое-что в этом направлении уже сделал. «Или такая встреча поставит тебя в неловкое положение?» – на всякий случай уточнил под конец Андрей. Крайне заинтригованная Ольга на это высказалась в том духе, что уж если кого такая встреча и может поставить в подобное положение, так это самого Мешка. Поскольку Прилепина, в отличие от него, «барышня свободная». На том и порешили. И сегодня, в двенадцать утра, встретились на «Горьковской».

Соблюдая предусмотренный для подобных встреч протокол, шумной ватагой они переместились в летнюю кафешку, где закрепили знакомство пирожными и лимонадами. И лишь когда дети, насытившись, отправились прыгать, их родители получили, наконец, возможность поговорить без свидетелей…

– …Безумно рад тебя видеть! – Андрей бережно взял Ольгину руку в свою и пощекотал кончиком большого пальца тыльную сторону ее ладони.

– Товарищ майор, вы забываетесь! – шутливо нахмурилась Прилепина. – Кругом дети! Причем наши с вами дети!

– Я думаю, товарищ капитан, что наши с вами дети по телику и не такое видали.

– Андрей, перестань! В самом деле увидеть могут. – Ольга настойчиво высвободила ладошку и демонстративно скрестила руки на груди. – Если я не ошибаюсь, у тебя ко мне было какое-то очень важное дело?

– Было. Но, увидев тебя, всю такую…

– Какую?

– Такую красивую и желанную, я как обычно потерял голову и сразу позабыл обо всем.

– Мешечко, если ты сейчас же не прекратишь глумиться, я уйду прыгать на батуте!

– С твоей юбкой это было бы в высшей степени как опрометчиво, так и эротично, – улыбнулся Андрей. – Всё-всё! Молчу! Хочешь говорить исключительно о делах, хорошо, давай о делах. Итак, через неделю, то бишь 14 числа, из отпуска выходит Наталья.

– А она в городе или уехала куда?

– Понятия не имею, вроде как кто-то из наших говорил, что в Крым укатила. Ну да не суть. Просто я хотел бы к возвращению Северовой попробовать получить не голословные, а конкретные факты, указывающие на ее причастность к сливу информации.

– Либо на ее НЕпричастность, – напомнила Ольга. – И как ты собираешься это сделать?

– Так же, как и поступал в последнее время: припахать тебя к неохватной рутинной работе, которой еще и придется заниматься во внеслужебное время. – Прилепина уже собралась произнести какую-нибудь ответную колкость, но вдруг поняла, что сейчас Андрей совершенно серьезен. – Извини, но мне действительно больше некому это поручить.

– И что за работа?

– Вот. – Мешок достал из кармана флешку и протянул ее Ольге. – По моей просьбе Геша Певзнер вчера закачал сюда списки всех телефонных соединений, прошедших через наш служебный номер начиная с 20 июня.

– А почему именно с двадцатого?

– Потому что именно в тот день мы приняли пассажира Айрапетяна, – пояснил Андрей, – после появления которого в нашу камеру хранения, собственно, и повалили замутки: одна за другой и одна другой хужее.

– Теперь поняла. И что ты предлагаешь сделать с этими списками?

– Просеять. Отделить зерна от плевел.

– А зерна в твоей интерпретации – это?..

– Это странные звонки и странные номера. Выбивающиеся, скажем так, из общего ряда. Причем в первую очередь меня интересуют звонки, проходившие незадолго «до» и недолго «после» трех, на мой взгляд, ключевых эпизодов.

Ольга задумалась:

– Первый – это убийство Айрапетяна. Так?

– Так точно.

– Второй – стрельба на Фонтанке?

– Обратно точно.

– А третий… Иван Демидович? Поезд?

– Умница, – расцвел Мешок. – Я всегда не устаю говорить, что ты у меня – большая умница.

– Опять «я у тебя»?

– Да. Опять и снова! – воспользовавшись тем, что сейчас Ольга нервно теребила в руке флешку, он попытался снова захватить ее ладонь. Но Прилепина на этот раз была на чеку. – Олька! Ты даже не представляешь, как я хочу тебя!

– Андрей, успокойся! Всё! – Ольга сердито тряхнула челкой, отводя взгляд куда-то в сторону.

– Что всё?

– Всё, наши дети напрыгались.

Мешечко рассеянно обернулся:

– Действительно. Похоже, даже чересчур. Жаль.

– Кого? Их или нас?

– Всех, – вздохнул Андрей. – Ну что ж, ничего не поделаешь. Предлагаю на этом рабочую часть нашего мимолетного свидания считать завершенной и плавно переходить к индивидуальным развлекательным программам. Вот только, Олька, ты ведь мне так и не ответила: берешься за халтуру?

– А куда деваться? Берусь.

– Спасибо.

– За такое не благодарят. Слушай, так, может, и вы с нами в зоопарк?

– Увы нам. У Алиски серьезная аллергия на животных – на запах и шерсть. Из-за этого всё наше общение с фауной сводится исключительно к просмотру Animal Planet. Так что мы сейчас на «Диво-Остров».

Родители поднялись навстречу ускорившимся, перешедшим на галоп чадам, и через пару секунд те, с разбегу, синхронно воткнулись: Алиса – в живот папе, Денис – в грудь маме. Ольга и Андрей молча переглянулись, и Мешок показал глазами, что сейчас был бы не прочь оказаться на месте Дениса.

В ответ Прилепина грозно погрозила ему кулаком…

…Поскольку панды в ленинградском зоопарке отродясь не водились («Полный отстой!» – отреагировал на это известие Прилепин-младший), осмотр зверюг начали с вольеров с хищниками («Хоть тигры-то есть?»).

По дороге к тиграм купили по мороженому. Некоторое время Денис молча и сосредоточенно кусал эскимо, а потом вдруг неожиданно притормозил, серьезно посмотрел на мать и задал, видимо, все это время мучивший его лобовой вопрос:

– Ма, а ты случайно не собираешься жениться на дяде Андрее?

– Нет, – ошарашенно уставилась на сына Ольга. – У него есть своя жена, мама Алисы. А почему ты спрашиваешь?

– Да так.

– И все-таки?

– Когда мы с Алисой стояли в очереди на батут, она сказала, что слышала, как ее мама говорила по телефону какой-то тете Анжеле, что собирается разводиться со своим. Как тогда вы с папой.

– Разводиться? Так и сказала? – растерянно переспросила Прилепина.

– Ага, – подтвердил сын и с важным видом, почти дословно процитировал слова новой подружки: – «Но это не потому, что она сама наставила своему благоверному рога».

– А почему? – автоматически вырвалось у Ольги.

– «А потому что если женщина до тридцати пяти лет не использует своего шанса начать новую жизнь, то всю оставшуюся жизнь она будет вынуждена довольствоваться старой…» Ма, а как их ставят?

– Кого?

– Рога.

– Не знаю.

– На присосках, наверное? – внес рационализаторское предложение сын.

– Да, скорее всего, именно так и ставят.

– Ма, а если они на самом деле разведутся, дядя Андрей ведь может захотеть жениться на тебе?

– Теоретически может, – помедлив с ответом, призналась Ольга.

– Он, вообще-то, нормальный. Но все равно папа мне нравится больше… Ма, а чтобы начать новую жизнь, сначала нужно умереть, да?

– Денис, не уподобляйся среднестатистическому четырехлетнему ребенку, – начала понемножечку заводиться Ольга. – Ты ведь сам говоришь, что уже взрослый.

– А почему четырехлетнему?

– Потому что, по статистике, четырехлетний ребенок в день задает до четырехсот вопросов. Ой! Смотри, кажется, тигрята повылезали!

«Как же они сейчас кстати повылезали!»

– Где?! Вау! Я побежал! – Дениска со всех ног бросился к вольеру и стал активно вклиниваться в толпу посетителей. Учитывая, что в руке он продолжал держать тающее мороженое, толпа ворчливо расступалась. А Ольга меж тем продолжала стоять как вкопанная, мучительно пережевывая полученную от сына эксклюзивную информацию.

«Ох, матушки мои! Как же далеко всё зашло! Успеть бы обратную дорогу сыскать! А иначе… Иначе – край!..»

Санкт-Петербург,

7 сентября 2009 года,

понедельник, 13:19 мск

В четверть второго со стороны Благодатной улицы, утробно урча дизелем, во двор вкатил брюхатый, носорогообразный джип и, перегородив простор для прочей четырехколесной мелюзги, занял свое привычное место напротив подъезда Гурцелая. Водитель Дживан высунулся в открытое окошко и, как старому знакомому, помахал дежурившему на скамеечке Ильдару.

– Здорово, земляк! Как служба?

– Да ничего: служим – не тужим. А у тебя?

– Тоже неплохо.

– Как там твой первоклассник?

– Отлично. Вчера первую в своей жизни двойку получил.

– Лиха беда начало.

– Чего?

– Я говорю: то ли еще будет!

– Это точно.

Предвещая выход, запиликал домофон, и из подъезда вальяжно выплыл господин антирейдер в сопровождении Холина. Через пару секунд все трое – «гоблины» и барин, погрузились в прохладное чрево машины стоимостью всего-то в сто пятьдесят милицейских окладов. («В попугаях» оно, конечно, дороже будет.)

– Куда едем, Анзори Паатович? – обернулся к хозяину Дживан.

– В «Амбассадор».

– Понял.

Джип плавно и величаво тронулся с места.

Операция «Детский сад» началась…

…Женя Крутов стоял у приоткрытого на пол-локтя окна на площадке между вторым и третьим этажами и сосредоточенно разминал пальцы правой руки: после двух дней тренировок со столь экзотическим оружием они, с непривычки, побаливали. Лежащий на подоконнике самопальный арбалет работы кустаря-одиночки Вучетича, заряженный свежевыкрашенной черной стрелой, он предусмотрительно накрыл курткой – на случай внезапного прохода кого-то из жильцов.

Из арки напротив неторопливо выкатилась мишень и, включив поворотники, притормозила, пропуская машины, идущие в сторону Московского проспекта. Более-менее отработанным за выходные движением Крутов вскинул арбалет, затаив дыхание, прицелился и нажал на спуск. Черная стрела с легким свистом метнулась в направлении цели…

…Джип Гурцелая вырулил на Благодатную, но уже в следующую секунду неожиданно просел на переднее левое колесо.

– Не понял?! Че за фигня? – удивился Дживан.

Заглушив мотор, он выглянул в окошко, смешно вытягивая шею.

– Что там у тебя? – недовольно спросил Гурцелая.

– Анзори Паатович! Мужчины! Там… там…

Потрясенный увиденным, водитель всё никак не мог сформулировать и докончить фразы. За него это сделал сидящий по левому борту Джамалов: выскочив на проезжую часть, он словно бы инстинктивно пригнулся и, с ходу оценив обстановку, нервно скомандовал:

– Сдавай задом! Быстро! Назад, во двор!!!

В неуклюже пятившийся раком джип Ильдар заскакивал уже на ходу…

…С грехом пополам зарулили во двор, вернувшись к исходной точке так и не начавшегося путешествия.

Остановились. Бледный как смерть Дживан обернулся к Джамалову, как к человеку, сохраняющему подобие спокойствия, с немым вопросом: дескать, теперь что?

– Гриша! – тревожно и отрывисто заговорил Ильдар. – Дуй в подворотню! Прикрой нас спереди и срочно запроси «пепелац». Похоже, у нас проблемы. Только осторожнее. Как бы там еще и огнестрел не отыскался!

Холин понимающе кивнул и без лишних слов покинул машину. Слегка охреневший от происходящего Анзори Паатович растерянно наблюдал, как тот, пригибаясь и осматриваясь по сторонам, бегом пересекает двор и скрывается в арке.

– Кто-нибудь мне объяснит, что здесь происходит, да?

– Я тебе объясню, – мрачно зыркнул на Гурцелая Ильдар. – Потом. Если захочешь. А пока – лучше голову пригни. Береженого… ну, сам знаешь. – После этого он опасливо выбрался из джипа, присел на корточки и с немалым усилием вытянул из колеса железную стрелу.

Возвратившись в салон, Джамалов протянул хозяину трофей:

– Держи, я так понимаю, эта посылка адресована персонально тебе.

– Что за хрень? Это типа такие шутки, да? Со мной шутки кто-то вздумал шутить, да?! – закипела-забурлила горячая южная кровь Анзори Паатовича.

– Боюсь, что шутки-то как раз закончились.

– В каком смысле?

– В прямом. Сейчас у Гришки газету заберем – сам увидишь.

– Какую еще газету?

– «Явка с повинной», сегодняшний номер.

– Анзори Паатович! – вскинулся Дживан. – У меня есть эта газета. Специально купил – там большое интервью с Литвой напечатано.

– С кем?!! – напрягся Гурцелая. – А ну дай сюда!

Водитель достал из бардачка газету, и Анзори Паатович принялся нервно шелестеть страницами.

– Шестая и седьмая. – подсказал Ильдар. – В свете происходящих событий, советую обратить внимание на последний абзац.

Гурцелая уткнулся в подвал двухполосного интервью и вполголоса зачел:

– …В камере стараюсь жить, соотносясь с высказыванием Бродского: «Тюрьма – недостаток пространства, возмещаемый избытком времени». Поскольку времени у меня сейчас действительно навалом, занимаюсь спортом, разбираю шахматные партии. Очень много читаю.

– А какую книгу вы читаете в данный момент?

– Кому-то это может показаться смешным, но в настоящее время я с удовольствием перечитываю Стивенсона. Большинство знает его исключительно по «Острову сокровищ», однако в литературном плане я гораздо выше ставлю его «Черную стрелу». Всем своим друзьям и коллегам, равно как и врагам, – настоятельно рекомендую.

Анзори Паатович отшвырнул газету, снова взял в руки стрелу, повертел ее и вопросительно посмотрел на Ильдара:

– Так ты думаешь, что это…

– Тут и думать нечего: самый натуральный тонкий намек на толстое обстоятельство, – кивнул Джамалов и неприлично спокойно для стрессовой ситуации взялся рассуждать: – А вообще, ты не находишь, что со стороны Литвы это весьма благородный поступок? Эдакое рыцарское «иду на вы»? А ведь мог и безо всякой предупредительной стрелы просто из гранатомета засандалить. Как в случае с Пашей Капышем, помнишь?[44]

– Издеваешься?

– Всего лишь пытаюсь заглушить внутренний страх лошадиной дозой цинизма. Не знаю как Дживану, а лично нам с Гришкой не шибко климатит взлететь на воздух с тобой за компанию. Я не к тому веду, что компания у нас плохая, просто…

– Мужчины! – заскулил водитель, которого размышлизмы Джамалова, похоже, запугали окончательно. – Может, мы лучше в дом поднимемся? А то стоим здесь бельмом посреди двора. Вдруг они и правда того?

– Чего того?

– Добивать нас придут.

– Успокойся, Дживанчик, благородные рыцари так не поступают. Между вызовом и самим поединком обязательно должно пройти какое-то время.

– Кто рыцарь? Литва рыцарь?! – истерично заблажил Гурцелая. – Да он падаль подзаборная! И не Литве мне беспределы предъявлять!

– Анзори, будь человеком: скинься в тюбик! Там сыро и прохладно, – скривился от его визга Джамалов. – О! Вот и «пепелац» прибыл! – Во двор въехала ведомая Афанасьевым «маршрутка», с полудня заблаговременно отстаивавшаяся на Московском. – Молодец, Сергеич, оперативно сработал!.. Всё, Анзори, скоренько перегружаемся. Дживан, дружище! А тебе я желаю трудовых подвигов с колесом! И не переживай – шмалять не станут. Людям Литвы ты если и интересен, то исключительно в наборе…

* * *

Вопреки инструкциям, о ЧП, случившемся на улице Благодатной, руководство «гоблинов» в известность поставлено не было. Во-первых, в данный момент оно держало ответку перед начальником ГУВД по теме журналистки Цыганковой, а во-вторых, ЧП это было предварительно разработано и санкционировано самим майором Мешечко. А вот полковнику Жмыху за эту самодеятельность знать было совсем необязательно.

– …В ходе оперативной проверки, проведенной силами сотрудников нашего подразделения, установлено, что угрозы в адрес журналистки газеты «Явка с повинной» Марии Цыганковой (творческий псевдоним «Лев Цыганов») отправлял криминальный авторитет, ранее неоднократно судимый Аслан Карзаевич Агарагимов, 1967 года рождения, – молодцевато докладывал Павел Андреевич, обращаясь к «святой троице»: начальнику ГУВД Пиотровскому и симметрично висящим над его головой портретам Самого и Самого-Самого.

– Но ведь должна быть какая-то причина?

– Причина – публикация Цыганковой от 18 июня сего года, которая очень не понравилась Агарагимову, так как в ней подробно рассказывалось о его полукриминальных методах ведения бизнеса. Кстати, сама статья называлась «Завязал. Но не до конца».

– Звучит немного пошловато, – хмыкнул Владислав Юрьевич. – Вы не находите?

– Возможно, – дежурно согласился Жмых и продолжил рапорт: – Привлечь Агарагимова к уголовной ответственности по 119-й статье, к сожалению, не представляется возможным, поскольку в ночь со среды на четверг он был застрелен неизвестными в подъезде собственного дома.

– Я в курсе, что он был застрелен, – в голосе Пиотровского явно сквозило недоверие. – Именно в связи с этим у меня и возникают подозрения, что вы всего лишь пытаетесь свалить ответственность на покойника. А покойники, как известно, не кусаются.

– Но Владислав Юрьевич!

– Я еще не договорил! Итак, какие вы можете дать гарантии, что с этого момента угрозы в адрес журналистки прекратятся и ее жизнь будет вне опасности?

– Прекращение угроз мы гарантируем, – твердо и уверенно подал голос Мешок. – Что же до всего остального – жизнь, она вообще опасная штука.

– Что есть, то есть, – вздохнув, согласился с ним Жмых.

Начальник ГУВД хотел было ответить на эту псевдофилософию немудреной солдафонской шуткой, но не успел – просигнализировал один из четырех в линию разложенных перед ним мобильников:

– Слушаю!.. Да, я!.. Мария? Добрый-добрый. А мы здесь как раз собрались по вашей проблеме. Да… Что вы говорите?.. А каким образом выяснили?.. Как-как фамилия?.. Понятно… Конечно, слышал. Слава богу, пока в этом городе вы узнаете новости все-таки вторыми. Сразу после меня… Что ж, могу на это сказать только одно: поведанная вами информация бьется с результатами проведенной нами проверки. Так что лишний раз не могу не восхититься вашей проницательностью. Именно поэтому всегда с большим интересом слежу за вашими публикациями… Спасибо… Всего доброго.

Владислав Юрьевич вернул телефон на прежнее место и, явно приоттаяв, удовлетворенно пояснил «гоблинам»:

– На ловца и зверь. Это как раз звонила Цыганкова. Говорит, что их компьютерщикам удалось отследить… э-э… адрес, с которого пришла электронная почта с угрожающей фотографией.

– IP-адрес, – блеснул эрудицией Мешок.

– Именно так. Компьютер действительно был установлен в офисе покойного Агарагимова… Ну да, как говорится, «собаке – собачья смерть». Надеюсь… – начальник Главка игриво посмотрел на Павла Андреевича, – это не ваши люди его зачистили?

– Владислав Юрьевич! – возмущенно вскинул брови Жмых.

– Шучу-шучу. Что ж, благодарю за службу и не смею вас больше задерживать. – Пиотровский поднялся и поочередно пожал «гоблинам» руки. – Будем считать, что свой косяк с «луноходами» вы более-менее отработали. Вот только за все остальные вам еще пахать и пахать! Кстати, Павел Андреевич, вам подполковник Хомутов звонил?

– Вчера под вечер объявился, – скривившись как от зубной боли, подтвердил Жмых.

– Учтите! Тема с этой Неждановой – архисерьезная! Это всё идет в рамках дела Литвина.

– Я уже просто физически не могу слышать эту фамилию, – пожаловался Павел Андреевич.

– Ничего не поделаешь, в этом году Литва – наш главный бренд. Есть установка, ОТТУДА, – Пиотровский ткнул пальцем за спину, в сторону портретов, – устроить показательный процесс. И не мне вам объяснять, что случится, если показывать в конечном итоге будет нечего. А пока, скажу вам по большому секрету, у наших коллег из СКП, похоже, всё к тому и идет…

– …Уф-ф, как все-таки вовремя эта журналисточка позвонила! – не смог сдержать своего восхищения Павел Андреевич, когда они с Мешком покинули высокие своды высокого начальства.

– Еще бы! – лукаво прищурился Андрей. – Но, между прочим, она опоздала со звонком на целых четыре минуты.

– ЧТО? – удивленно притормозил Жмых.

– Я говорю: молодые девушки во все времена никогда не отличались пунктуальностью… Ладно, забыли. Ты мне, Пал Андреич, поведай лучше, за какую-такую нежданно-негаданную Пиотровский под занавес вещал? Я ведь про это ни ухом ни рылом.

– Не грузись раньше времени, – отмахнулся Жмых. – Там пока еще до конца неясно: срастется или нет.

– Но я так понимаю, что для нас…

– Правильно понимаешь. Для нас всяко лучше, чтобы не срослось…

* * *

Как это заранее и было обговорено с Сергеичем, оперативный «пепелац» вез опаздывающего на деловую встречу господина Гурцелая кружными путями и максимально не спеша. Дабы Анзори Паатович в полной мере вкусил все прелести перемещения по городу в час пик на общественном транспорте и по ремонтируемым улицам.

Достигнутый эффект превзошел самые смелые ожидания: подпрыгивая на ухабах и выбоинах, уже порядком изгваздавший в грязном салоне свой белоснежный летний плащ, Гурцелая впал в состояние легкой прострации и, похоже, с трудом воспринимал вокруг него происходящее.

– А на чем это мы едем? Типа «маршрутка», да? – потрясенно спросил Анзори Паатович, в очередной раз подпрыгнув и больно ударившись грудной клеткой о спинку впереди стоящего сиденья.

– Э-э, зачем обыжаешь, дарагой? – пародируя, включил акцент Джамалов. – Это есть наш служебный и единственный бронетранспортер.

– Нет, вы че, в натуре, что ли?

– В натуре, оно в прокуратуре. А у нас всего лишь проза жизни, – хмуро отозвался Холин.

– Так ведь такое ведро даже на запчасти никто не купит!

– А мы его продавать и не собираемся. Иначе – на чем ездить будем?

– Нет, мужчины, вы это че, на полном серьезе, да?

– Ильдар, ты сегодня как, расположен к шуткам? – поинтересовался у коллеги Григорий.

– Я? Нет!

– Я тоже. – Холин прошел по салону и громко, так чтобы услышал Анзори, обратился к Афанасьеву: – Сергеич, ты бы хоть коврики на полу от кровищи отмыл, что ли? А то перед людя́ми неудобно.

– Лично мне не мешает, – не оборачиваясь, посмеиваясь одними глазами, равнодушно парировал водитель. – Сами жмура грузили – сами теперь и мойте. Я вас сразу предупреждал.

Гурцелая с тревогой всмотрелся в пол. И действительно разглядел на грязных резиновых ковриках какие-то бурые пятна.

– А что за жмур? – спросил он осторожно.

– Бывший клиент, – охотно пояснил Гриша. – Навроде тебя… Не уберегли.

– И что вам за это было?

– Мешку – это наш зам по опер, ну да ты его видел, строгача влепили. А сменный наряд на квартальную премию попал: по пять штук от оклада срезали. Ни за что ни про что.

– Баксов?

– Фунтов стерлингов.

– Поворачиваю на Римского-Корсакова. Дальше куда? – уточнил Афанасьев.

– В самое начало, отель «Амбассадор», – подсказал Джамалов.

– Только где-нибудь, не доезжая, припаркуйся, да? – заволновался Анзори Паатович. – Не дай бог, серьезные люди увидят, на чем приехал. Смеяться будут, да.

– Тебе сейчас не об имидже – о здоровье думать надо, – наставительно заметил Холин. – А впрочем… Хозяин-барин, можем и прогуляться… Главное, чтоб нам тоже не попасть. На квартальную.

Последний, прямо скажем недвусмысленный намек Гурцелая категорически не понравился, и он одарил Григория молчаливым, злобным взглядом…

– …Андрей! У нас всё идет по плану… Нет-нет, не переиграли. Отвечаю!.. Да… Жека выстрелил идеально… Клиент? Начинает проявлять явные признаки беспокойства… С газетой, это ты классно придумал – Анзорика после прочтения ажно перекосило всего… Сейчас? Сейчас на Римского-Корсакова, типа деловой обед… Я тоже так думаю… Потом вроде как едем в Зеленогорск, так что, думаю, раньше десяти вечера в адрес не возвратимся… Да… Тогда пока всё – готовьте с Виталькой тему с лифтом.

Джамалов убрал телефон, восхищенно причмокнул в адрес проходящей мимо блондинки в мини-мини и, весело насвистывая, возвратился в холл отеля…

* * *

Воодушевившись звонком Ильдара, Мешечко расслабленно откинулся в своем кресле и закинул ноги на стол. К неудовольствию не переносящего табачного дыма Кульчицкого, закурил, достал из ящика стола какую-то брошюру и, раскрыв наугад, попытался начать читать. Но не смог, так как уже через пару секунд зашелся в приступе гомерического хохота.

– Ты чего там такое смешное читаешь?

– С утра у тебя на столе нашел. Приснопамятную инструкцию по профилактике суицидов среди личного состава, – давясь от смеха, с усилием пояснил Андрей.

– Так она у тебя? Блин, а я уже всё перерыл! Хоть бы предупредил!

– Извини, дружище! Не думал, что эта вещь тебе настолько дорога.

– Не понимаю, что там могло тебя так развеселить?

– Знаешь, дружище, всё! А особливо вот это… Сейчас… – Мешечко поискал страницу. – Во! «Вас должны насторожить словесные заявления сотрудника типа: „ненавижу жизнь“, „они пожалеют о том, что мне сделали“, „никому я не нужен“». И особенно вот это место, – не сдержавшись, он снова зашелся в корчах. – Это… «это выше моих сил».

– И по-твоему, это смешно? – невозмутимо спросил Олег Семенович.

– По-моему… это… это… выше… моих… сил.

В кабинет замов заглянул полковник Жмых:

– Отрадно видеть! В здоровом теле – здоровый смех.

– Добрый день, Павел Андреевич! – как ужаленный подскочил с места замполич, вытягиваясь во фрунт. Мешечко же ограничился лишь тем, что убрал со стола ноги.

– Добрый-добрый. Что это вас так развеселило?

– Да мне Олег Семенович сейчас анекдот рассказал, – подставил соседа Андрей, убирая брошюру. – Очень смешной.

– Я тоже хочу послушать.

Потыкавшись-помыкавшись, Кульчицкий так и не смог с ходу припомнить какой-нибудь анекдот, так что Андрею пришлось прийти на помощь невольно подставленному коллеге.

– Анекдот был такой: «Сын-второклассник подходит к папе и спрашивает: „Как правильно пишется? «КакаЕшь», или «КакаИшь»?“ – „А тебе зачем?“ – „Да вот, хочу девочке Тане, с первой парты, любовную записку написать“. – „Не понял? И что ты там хочешь написать?“ – „Таня, какаишь ты красивая!“»

– Смешно… Слушай, Андрей, а где у нас сейчас Афанасьев? Я сейчас припарковался, смотрю: а «пепелаца» на стоянке нет. Я у молодого спрашиваю, а он ничего толком ответить не может. Посылает…

– Неужто посылает? Рановато Коля задембелевал.

– Тьфу на тебя… К тебе посылает.

– А зачем вам «пепелац»? – насторожился Мешечко.

– Да у моей тачки сегодня с утра чего-то мотор барахлит. Хотел попросить Сергеича посмотреть.

– Я его два часа назад как отправил в адрес Гурцелая. Там у джипа… м-м… короче, колесо спустило. А клиент опаздывал на деловую встречу.

– Вообще-то, это его проблемы, – недовольно проворчал Жмых. – Мог бы и такси вызвать. А тебя, Андрюха, тоже не поймешь: то ворчишь, что Гурцелая задрал своими капризами, то по первому требованию предоставляешь ему оперативный транспорт.

– Да был бы транспорт, а то… И вообще: может, мне просто захотелось морально унизить Анзори Паатовича вынужденной поездкой в «Газели»?

– Ладно, когда Афанасьев вернется, пусть зайдет. Я буду у себя. – Павел Андреевич вышел из кабинета.

– Книгу верни, – потребовал Кульчицкий.

– Олег Семеныч, пять минут. Я только до оперской дойду, копию себе отксерю.

– Зачем?

– Затем, что они еще «пожалеют о том, что мне сделали»! – хохотнул Мешок.

* * *

В начале одиннадцатого переобутый на переднюю левую ногу джип с утренней компанией внутри возвратился во двор хозяина. В свете последних так называемых тревожных событий так называемые меры безопасности со стороны «гоблинов» были усилены.

Так что в подъезд сначала метнулся Холин. На своих двоих поднялся на этаж объекта и, «убедившись, что всё чисто», передал по скрытоносимой радиостанции:

– Ильдар! Всё в порядке, можете заходить.

Гурцелая в сопровождении Джамалова выбрался из машины, и они, не сговариваясь, резво проследовали в подъезд. В свою очередь и Дживан заметно бойчее, чем в прежние дни, отбуксировал джип – со двора и от греха подальше. Судя по суетливо-неуверенным телодвижениям персонального шофера Анзори Паатовича, впившаяся в мишленовскую резину черная стрела произвела на него неизгладимое впечатление.

Лифт в доме был хотя и модернизированный, но «старорежимный»: чтобы попасть в кабину, сначала требовалось открывать внешнюю «клетку», а уже затем распахивать внутренние створки. Проделав эту нехитрую процедуру, Ильдар и Гурцелая начали движение вверх, на четвертый этаж. Как вдруг…

«Стоп-машина!»

Лифт неожиданно остановился.

Одновременно в кабине погас свет.

– Твою мать!

– Э-э… Ильдар, что-то случилось, да?!

– Что э-э? А я откуда знаю?! – В кромешной темноте Джамалов нашарил кнопки и принялся нажимать все подряд: безрезультатно. – Ни хрена не видно! – Порывшись в карманах, он достал зажигалку и, подсвечивая, втопил кнопку «Вызов»: никакой реакции. – Все ясно: лифтерша в декрете – заходите через год… Блин, хотя бы какая сволочь сообразила на день рождения «Зиппо» подарить!

Отчетливо послышался звук спускающихся по лестнице шагов.

– Гришка, надеюсь, это ты? – запросил по станции Ильдар.

Через пару секунд совсем рядом с кабиной раздался взволнованный полушепот Холина:

– Я это, я! Не ори на всю Ивановскую! Что там у вас?

– Вопрос преоригинальный. Сам не видишь?

– Не вижу. По всей лестнице свет вырубился.

– Гриша, мы тут застряли, да! Делай что-нибудь, дарагой! Вынимай нас отсюда, да! – жалобно запричитал Гурцелая.

И в этот самый момент откуда-то сверху раздался громкий, раздражающе-неприятный звук скрежета металла о металл. Вслед за этим «замурованные заживо» почувствовали небольшую вибрацию в верхней части лифтовой кабины.

– Ильдар, что это? – испуганно спросил Анзори Паатович.

Джамалов шикнул, тревожно вслушался и некоторое время спустя ответил ровным, безо всякого намека на эмоцию голосом:

– Я не хочу показаться человеком, приносящим дурные известия, но у меня такое ощущение, что нам хотят перекусить трос. Слышь, Гришка?[45]

– Слышу.

– ЧТО?!!! – возопил Гурцелая, выпуская «нежданчика».

– «Да погодите вы, святой отец!» Гришка, у тебя ствол есть?

– Откуда? Приказ по Главку читал? С этого квартала табельное оружие только старшим смены. А с утра старшим, если помнишь, был ты.

– Вот, блин, что такое не везет и как с ним… Тогда, на правах старшего, мой тебе приказ: в одиночку не лезь! Срочно вызывай подмогу. Может, за те пятнадцать минут, что наши будут добираться до адреса, эти уроды все-таки не успеют?

После этих слов с Анзори Паатовичем случилась форменная истерика:

– Какие пятнадцать минут?!! Мы сейчас упадем!.. Они убьют нас! Вы… вы обязаны меня защитить!!!

– Да помолчи ты! – рявкнул Джамалов и отвесил клиенту хлесткую затрещину. Гурцелая захлебнулся своими воплями и ошалело уставился на вконец оборзевшего мента. – Извини, брат, ничего личного. Просто вынужденная мера. В нашей ситуации главное не паниковать, – миролюбиво объяснил свою дерзость Ильдар.

– Анзори, не дрейфь! – успокоил из темноты Холин. – Лифт, по определению, не может упасть. Специальные ловители, разработанные еще Отисом, позволяют удерживать кабину как в случаях обрыва, так и…

– А может, ты потом прочтешь нам лекцию?! – сердито перебил его Ильдар. – Это там, у них, на Западе, не может. А здесь, у нас, к тому же в старом фонде, возможно всё. Помнишь, в 2006-м на Большой Зелениной точно в такой ситуации лифт в шахту ухнул?

– Это когда еще трем человекам кости напрочь перемололо? Помню, конечно.

– Господи, да делайте же что-нибудь!!!

– Ладно, мужики! Я все-таки рискну, поднимусь, – «принял решение» Холин.

– Гришка, бога ради, осторожней! Башку не подставляй. В конце концов, два трупа всё чуть лучше, чем три. Если что, Светку, девок моих по мере возможности не забывайте!

– Два трупа лучше. Трем человекам кости, – в полуобмороке бормотал Гурцелая. Которого сейчас колотило от страха так, что вибрации стали ощущаться уже и в нижней части кабины.

– Всё, считайте меня пофигистом. Я пошёл.

«Погребенные заживо» разом замолкли, обратившись в слух. Копеечная зажигалка прекратила свое существование, оттого во вновь наступившей полной темноте шаги поднимающегося по лестнице Холина да методичный скрежет металла звучали теперь особенно зловеще.

– Идиоты! – уставившись в потолок, нарушил молчание Холин. – Скинули бы сверху связку гранат – и все дела. На фига было огороды городить?

После этих его слов Анзори белее белого Паатович обреченно привалился к стенке лифта – впавшие в панику ноги отказывались держать остальное впавшее в панику тело…

…Освещая путь заблаговременно прихваченным из дома фонариком, Холин поднялся на технический этаж, толкнул оказавшуюся незапертой («ну надо же, какая неожиданность!») дверь и, преодолев еще пяток ступеней, оказался в машинном отделении лифта. Здесь, при свете фонаря «летучая мышь», он обнаружил («ну надо же, какая неожиданность!») сидящего на полу Вучетича. С довольным видом тот занимался «скрежетанием металла», в промежутках колотя по лифтовому тросу найденной на чердаке калабахой.

– Хорош озоровать. А то как бы там наш Анзорик не обделался со страху.

– По мне так его грязные вонючие штаны стали бы кульминацией нашей пиесы, – усмехнулся Виталий, поднимаясь.

– Тебе-то, понятное дело, все равно. Это ведь не ты в данный момент находишься с клиентом в ограниченном замкнутом пространстве… Давай показывай, как эта штуковина обратно запускается.

– Да вон, рубильник повернешь, и все дела. А свет на лестнице включите в распределительном щитке, я его открытым оставил.

– Так просто? – удивился Холин.

– Когда разберешься, что к чему, потом всегда кажется, что просто. Ну чего, пошел я тогда, что ли?

– Валяй. Пивка на меня там закажи. И рыбоньки какой.

Вучетич подхватил свои железяки, фонарь и исчез в недрах чердака, чтобы через пару минут выйти на улицу из соседнего подъезда. А Григорий, выждав какое-то время, набрал в легкие побольше воздуха и, что было мочи, ухнул в лифтовую шахту:

– Стоять, падлы!.. Криминальная милиция!.. Руки в гору!.. Стреляю без предупреждения!..

Затем он спустился на лестничную площадку. Где сначала повторил порцию своих душераздирающих воплей, а потом с топотом и грохотом сбежал на первый этаж, перепрыгивая ступеньки, имитируя тем самым отчаянное спасение бегством. Столь нехитрым способом поразвлекавшись, он тихонечко возвратился наверх и в строгом соответствии с полученными от Виталия инструкциями вернул узникам лифта свет. А с ним – надежду.

Через минуту, натужно ухнув, лифт пополз на четвертый этаж…

– …Их двое было! Крепкие ребята! Чердаком ушли! – тяжело дыша, отрапортовал Холин, помогая Ильдару вытягивать из кабины обезумевшего от страха клиента.

– Сам как? Цел? Не ранен? – тревожно спросил «старший».

– Вроде как. Хорошо, что блеф про пистолет сработал. Иначе мне бы точно – кранты.

– Да доставай ты уже ключи! Нашел место и время отсвечивать! – сердито прикрикнул Ильдар на Гурцелая. Распоследним зомби Анзори Паатович достал из кармана плаща ключи, трясущимися руками попытался открыть замки, но на нервяке все никак не мог попасть в замочную скважину. В конечном итоге с помощью все это время не терявшего самообладания Холина им все-таки удалось попасть в квартиру и поспешно забаррикадировать за собой входную дверь.

– Уффф! – натужно выдохнул Григорий, вытирая капельки пота со лба. – Кажись, на этот раз пронесло.

– Чудом ушли, – согласился с коллегой Джамалов. – Анзори, по-моему, тебе срочно нужно в уборную…

* * *

После завершения первого этапа войсковой операции под кодовым названием «Детский сад» вся креативная четверка участников собралась за столиком в полупустом ночном кафе в районе «Электросилы»…

– …Ага, им смешно! А я, между прочим, на этом гребаном чердаке джинсы себе порвал, – жаловался Вучетич, потягивая пиво. – Уже не говорю о том, что весь в голубином и в бомжачьем дерьме перемазался.

– А не будешь в следующий раз другому зла желать. Как аукнется, так и…

– Это ты о чем, Гришк? – поинтересовался Ильдар.

– Да Виталя там, наверху, мечтал, чтобы Гурцелая со страху в штаны наложил.

– Ах ты, скотина! Мало мне было двадцатиминутного висения в душегубке! Так он еще хотел из нее газовую камеру устроить!

– Парни, а что вы целых полчаса на квартире делали? – отсмеявшись, спросил Мешечко. – Честно говоря, я уже готов был начать отчаиваться увидеть вас живыми.

– Тьфу ты! Типун те на язык! Это не мы, это клиент был морально готов дать дуба.

– По водворении в квартиру Гурцелая схватился за сердце и принялся названивать своей красотке, – охотно взялся восстановить финальную сцену Холин. – Мы-то грешным делом думали, что эта его Вика – элитная проститутка. А она оказалась элитной медсестрой.

– А разве одно другому мешает?

– В принципе – нет. Короче, пришлось ее дожидаться.

– А та как приехала: сразу ему на левую руку тонометр – хоп, укольчик в задницу – хоп, – подхватил тему Джамалов. – Сама бюстик наружу – хлоп!

– Скажешь тоже, «бюстик». Да там четвертый размер, не меньше!

– Ну, специалистам виднее, – съязвил Ильдар. – Андрюха, самое главное! Расставаясь, Анзори Паатович проникновенно жал нам руки, благодарил за счастливое спасение и клялся при случае прикупить для нашего отдела внедорожник. А в ближайшее время вооружить весь личный состав высокоубойной «травматикой».

– Внедорожник – это неплохо, совсем неплохо, – согласился Мешок. – А травматика нам на хрена?

– Да это Гришка ему наплел, что у нас в конторе стволы только старшим смен выдаются.

– Толково придумано!

– Да, и еще одно! Отныне, дабы мы имели возможность работать на опережение, господин Гурцелая пообещал загодя ставить нас в известность о своих планах. Равно как о местах, которые он планирует посетить в течение дня.

– А вот за это отдельный респект, молодцы! – похвалил подчиненных Мешечко, и те с напускной скромностью равнодушно пожали плечами: дескать, к чему эти похвалы, когда сие есть наш долг и святая обязанность?

Впрочем, напускное тут же и улетучилось. Вслед за невинным вопросом Мешка:

– А про баксы, значит, тоже решили скромно умолчать?

– Какие баксы? – настороженно уточнил Холин.

– А вот про эти самые! – Андрей насмешливо показал глазами в сторону нагрудного кармана джинсовой куртки Холина, из которого неосторожно выглядывал самый хвостик зеленой иностранной денежки.

– Ах, эти! – смутился Григорий. – Да мы с Ильдаром отбивались как могли. Но куда там? Веришь – нет, буквально силой пихнул?

– Прямо-таки силой?

– Точно так, – серьезно подтвердил Джамалов. – Сходите, говорит, мужики, снимите стресс. Мол, после таких дел сам Бог велел… Гришка, ты ведь испытал стресс?

– Я-то? Однозначно!..

Санкт-Петербург,

8 сентября 2009 года,

вторник, 09:14 мск

– …Женечка, зачем ты так тратишься?! Ну куда мне одной столько? – причитала Анна Семеновна, выкладывая на стол содержимое двух пузатых фирменных пакетов из «Ленты».

– Ничего, мать. Запас мешку не порча, – не поворачивая головы, отозвался на это Крутов. Сейчас он с голым торсом и дымящейся сигаретой меж пальцев стоял у распахнутого окна родительской комнаты и задумчиво наблюдал за броуновским мельтешением на фоне привычного до боли и до самого распоследнего кирпичика-деревца знакомого городского пейзажа. В этой не вполне типичной по классическим питерским меркам «малолитражной» коммуналке, что на улице Пестеля, было всего четыре комнаты. Две из них являлись козырно-смежными, и именно в них на протяжении нескольких поколений обитало семейство Крутовых. Здесь Женя родился. Отсюда он когда-то пошел в первый класс, сюда за ним некогда пришли из военкомата.

– Господи, опять икра! Да я еще прошлую не съела!

– И напрасно. Тебе, с твоим пониженным гемоглобином, красную икру надо есть обязательно. Да, так что там насчет чистой рубашки?

– Погоди, сынок. Я сначала тебя завтраком накормлю.

– Извини, мать, завтракать мне некогда, опаздываю.

– Как же так? А я блинчиков напекла, твоих любимых!

– Хорошо, заверни мне с собой. Только немного.

Анна Семеновна посмотрела на сына с укоризной:

– Женечка, по-моему, ты снова стал плохо кушать. Совсем исхудал со своей работой. Тебя что, твоя Люся совсем не кормит?

– Мам, я ведь на самом деле горю! – поморщился Крутов, не желая развивать тему еды и Люси.

– Сейчас-сейчас, несу, – засуетилась Анна Семеновна. Шаркая шлепанцами, она прошла в соседнюю комнату и вскоре вернулась, неся на плечиках ослепительно-белую отутюженную рубашку. – Вот, одевайся.

– И как это у тебя получается? – искренне удивился Женя. – Я вроде бы и с «Тайдом» рекламным пробую, и с чертом в ступе – но все равно, как у тебя, не выходит.

Мать буквально вся засветилась от гордости и счастья:

– А потому, что это за стирка, на машинке-то? Я вот всю жизнь руками стираю. Опять же – крахмалить обязательно! Погоди-ка… – Сияние на лице резко сменилось выражением озабоченности. – Что значит у тебя не получается? Так ты что, еще и рубашки сам стираешь? А Люся твоя чем тогда вообще занимается?!

– Я не хотел тебе говорить, но… Короче, у тебя устарелая информация. Мы с Люсей расстались, – ровным голосом произнес Крутов, понимая, что лучше всего будет закрыть эту тему раз и навсегда.

– Когда? Почему?! – всплеснула руками Анна Семеновна.

– Когда? А дней через десять после ее вселения. Почему? – Женя пожал плечами. – Наверное, я пока еще не дозрел до семейной жизни.

Конечно, в данном случае он лукавил. Никакой совместной жизни с девушкой Люсей строить он не собирался и позволил ей на некоторое время разделить свой холостяцкий быт исключительно в целях гормональной поддержки. Так же как это раньше было с Кариной, а до этого – с еще одной блондинкой, имя которой он уже подзабыл. Так вышло, что однажды Женя опрометчиво забыл у матери ключи от своей квартиры на Бородинской. И Анна Семеновна, найдя их, решила сделать сыну сюрприз и отправилась туда, дабы к его возвращению навести порядок и наготовить всяких вкусностей. В итоге сюрприз получила она сама в виде застигнутой в квартире, мирно отсыпающейся после бурной ночи полуголой Люси. Дабы не огорчать мать, пришлось тогда спешно выдать легкомысленную барышню за потенциальную невесту.

– Женечка, ну как же так! Ведь она… Ведь между вами…

– Всё, мать, тема закрыта!

Но Анна Семеновна не собиралась закрывать тему, вознамерившись всерьез заняться воспитанием непутевого сына. Которого от этой мучительной процедуры спас очень вовремя заголосивший мобильник.

– На приеме! Слушаю тебя, Андрей.

– Женька! Ты уже выехал в Северо-Заднее?[46]

– Вот прямо сейчас выхожу.

– Слушай, отложи пока эту тему, ладно?

– А что случилось?

– Да тут у нас одна военно-морская история нарисовалась. А мне и послать некого.

– Понятно. Как послать, так сразу меня. А что за история?

– Десять минут назад позвонили из Василеостровского РУВД. Там у них сейчас находится наш клиент, Чибисов. Помнишь такого?

– Это взбалмошный такой дед, свидетель по делу наркопритона на Приморском?

– Он самый. Деду глубоко за семьдесят, но в заднице у него до сих пор горят пионерские костры. Короче, этой ночью он порезал какого-то молодого парня.

– В каком смысле «порезал»? – удивился Крутов.

– В прямом! Финкой! После чего явился с повинной.

– Ни хрена себе ириска!

– О чем и толкую. Короче, Женька, ты не мог бы сейчас подскочить до Василеостровского и узнать, в чем там дело? А то у меня совещание в прокуратуре, будь она неладна, начинается. Боюсь, пока оно завершится, упекут, чего доброго, деда нашего в изолятор.

– Хорошо, съезжу. Мне даже самому любопытно стало.

– Когда воткнешься там, что к чему, по возможности сразу дай знать.

– Лады. – Женя убрал трубку и, весело глянув на Анну Семеновну, произнес с явным облегчением: – Всё, мам, извини, но очередную лекцию, посвященную воспитанию непутевых сыновей, придется отложить до следующего раза. Сама слышала, тревога у меня тревожная. Вот только блинчиков ты мне все-таки заверни.

* * *

Разметавшееся посредине гигантского сексодрома густо покрытое подшерстком рыхловатое тело с непропорционально короткими ногами являло собой зрелище малосимпатичное. Впрочем, как говорится, на вкус и цвет партнера нет.

День уже давно перевалил за середину, а Анзори Паатович все еще пребывал в близком к коматозному тревожном сне. В этом сне закованные в латы рыцари, радостно гогоча, пускали в его сторону черные стрелы, уворачиваясь от которых, Гурцелая сломя голову несся в сторону спасительного, как ему казалось, обрывистого берега реки. Однако на самом краю выяснилось, что и никакая это и не река вовсе, а бездонная лифтовая шахта. Настигаемый всадниками Анзори Паатович застонал в бессилии, обреченно сиганул вниз и… перевернувшись на другой бок, задал жалостливого храпака.

В спальню вошла медсестра, а по совместительству эскорт-модель Вика. Раздвинув шторы, она подсела к поскуливающему во сне, осточертевшему ей по самое «не могу» папику и настойчиво потрясла его за мохнатое плечо:

– Э-эй, соня, просыпайся! Слышишь? Встава-ай!

– А? Что? А сколько время? – заворочался Гурцелая, с усилием разлепляя веки.

– Половина пятого. Похоже, я немного переборщила с успокоительным, ты спишь уже больше четырнадцати часов. – Анзори Паатович попробовал принять полулежачее положение. После затяжного сна он ощущал себя совершенно разбитым. – Ну, больной, как мы себя чувствуем? Давайте смеряем давление. – Вика взяла с прикроватного столика тонометр. – Да не пугайтесь вы так, больной. Это же не укол… Так, молчим, ничего не говорим… Ну вот, даже слегка пониженное.

– Что? Плохо, да?

– Ничего страшного, больной. Это излечимо. Причем даже немедикаментозным способом.

– Э-э, каким таким способом?

– Для начала – восстанавливающий массаж. Затем – легкий ланч и рюмочка коньяку.

– Стакан, да?

– Не спорьте, больной! Стакан в вашем состоянии – это крайне вредно. А вот небольшие физические нагрузки… Котик, а мы сегодня вечером поедем на фитнес?

Гурцелая поморщился:

– Не, не могу. Я сегодня такой весь… Короче, весь такой разбитый, да.

– Именно поэтому тебе обязательно нужно немного позаниматься на тренажерах, – наставительно сказала Вика. – Чтобы восстановить тонус. Ну и… – красавица игриво глянула на свое чудовище, – сауна вам, больной, сегодня тоже бы не помешала.

– Какая такая сауна? – воодушевился Анзори Паатович. Он по-хозяйски сунул руку под короткий Викин халатик и больно ущипнул девушку за бедро. – Вот эта, да?

– Она самая, – мягко, но настойчиво Вика убрала бесцеремонно шарящую под халатиком волосатую лапу и отодвинулась подальше. – Ну так как, больной? Будем делать то, что доктор прописал?

– Будем, всё будем, лапочка. Телефон мне принеси, да? Надо ментам позвонить, предупредить насчет вечера.

– Ох, Анзорик, не нравятся они мне. Особенно этот, который вчерашний. Григорий, кажется?

– Замолчи, женщина! Они мне вчера жизнь типа спасли. Ясно, да?

– Ясно. Что ты раскричался-то?

– Я сказал: телефон мне принеси. Быстро!..

* * *

– …Короче, вчера, ближе к полуночи, на домашний телефон Чибисова поступил телефонный звонок. Незнакомый мужской голос, представившись сотрудником милиции, сообщил старику, что его сын задержан, но вопрос можно решить. За пятнадцать тысяч рублей.

Возвратившись из Василеостровского РУВД, Женя сразу направился с докладом в кабинет замов, и, к вящему удовольствию, Мешок оказался в кабинете один. Удовольствие объяснялось тем, что Крутов на дух не выносил Олега Семеновича, будучи крайне невысокого мнения о его умственных способностях. О чем он, к слову, порой позволял себе высказываться публично. Зная об этом, Кульчицкий периодически устраивал Жене всякого рода подлянки, большею частью связанные с уличением в тех или иных нарушениях «штабной культуры». Которую Крутов также терпеть не мог.

– Когда же они придумают что-то новенькое? Этой разводке в обед сто лет.

– А на фига? Если тема по-прежнему работает?.. У Валерия Евгеньевича на тот момент при себе было лишь восемь тысяч. «Милиционер» пошел типа на уступку и назначил встречу недалеко от дома – на Шкиперской протоке. Чибисов схватил все свои сбережения и ломанулся на выручку. Но в это время совершенно случайно позвонил его сын Дмитрий. Когда старик понял, как подло с ним поступили, он попросил сына не волноваться, а сам, дозвонившись по «02», сообщил, что на него вышли мошенники и он идет к ним на встречу, а через некоторое время перезвонит и доложит о результатах.

– Однако! – восхитился Мешок. – Не стареют душой ветераны!

– В условленном месте Чибисов встретился с молодым человеком, который поджидал вознаграждение. Старик внимательно его выслушал, после чего, со слов негодяя, нехорошо произнеся: «Деньги, говоришь…» – ударил того ножом в горло. Юноша заорал и побежал… Кстати, финка – манерная, старая, еще со времен войны.

– Обалдеть!

– Валерий Евгеньевич спокойненько вернулся домой, вновь набрал телефон дежурной части ГУВД и доложил, как и обещал: «С мошенником встретился, гад обезврежен, недобиток носится в районе таком-то». – Здесь Андрей, не выдержав, начал ржать. – Через некоторое время к нему прибыл наряд Василеостровского РУВД, которому дед все объяснил подробно. Тогда же в 3-ю городскую больницу был доставлен девятнадцатилетний Николай Окороков, час спустя врачи зашивали ему шею. Когда я подъехал в РУВД, опера уже выяснили, что Окороков нигде не работает и не учится, состоит на учете 58-го отдела милиции как наркоман.

– Гениально! Пожалуй, Жека, это лучшая история, которую я слышал за последние полгода! Да, а что старик?

– А что старик? Я местным операм говорю, парни, так мол и так: человек выжил в блокаду, после войны закончил мореходное училище, всю жизнь проработал на военном заводе, выпускающем самолеты «Миги», имеет награды и дипломы, с 1998 года заслуженный пенсионер… В отношении него, конечно, можно возбудить уголовное дело, но посадить его с такими характеристиками – нереально. Тем более что в данный момент он находится под государственной программой о защите свидетелей. Посему оно вам надо?

– Ну и?

– Парни оказались вроде как вменяемые. По крайней мере пока ветеран отпущен домой без возбуждения уголовного дела…

В кабинет без стука, что в принципе также могло тянуть на просечку в части «штабной культуры», ворвался Холин:

– Андрюха! Есть контакт! Только что звонил Гурцелая и, рассыпаясь в любезностях, слезно просил сопроводить его сегодня вечером в небезызвестный тебе фитнес-центр. Что на Владимирском.

– И на какое время он заказал «таксо»?

– К восьми вечера.

– Ты парней оповестил?

– Да. Тарас и Виталя уже на пути в контору.

– А химия готова?

– Он ее забодяжил еще в выходные и даже успел опробовать на собственном кошаке. Говорит: эффект потрясающий.

– Отлично! Гриш, а где у нас сейчас «маршрутка»?

– Час назад Афанасьев повез Ольгу в Уткину Заводь. В адрес шизанутого профессора Комолова.

– Не понял?! А там-то у нас что стряслось? Почему мне не доложил?

– Во-первых, ты был в прокуратуре. Во-вторых, какой смысл по всякой ерунде дергаться? Успокойся, Ольга уже отзвонилась: этот старый маразматик опять нажал не на ту кнопку.

– А по-моему, он просто тоже неровно дышит к нашей Иоланте Николаевне, – усмехнулся Крутов, наблюдая за реакцией Мешка. Но тот сейчас был полностью захвачен постановкой второго акта Марлезонского балета, а потому тонкости намека по достоинству не оценил.

– Тогда поступим следующим образом. Гриша, к половине девятого выставляй «пепелац» на Владимирской площади. Соответственно, я подтянусь туда часикам к девяти. Попроси Ольгу, если у нее вечером есть такая возможность, поприсутствовать где-нибудь поблизости. Да вот хотя бы и в «маршрутке» отсидеться.

– Думаешь, без нее не справимся? – насмешливо спросил Холин.

– Кстати, насколько мне известно, Прилепина принципиально отказалась принимать участие в ваших забавах, – следом напомнил Крутов.

– В наших забавах, – поправил его Мешок. – Не стоит противопоставлять себя коллективу.

– А я и не противопоставляю. Напротив, охотно бы поучаствовал в подобной развлекухе. Но, к сожалению, напрочь лишен дара лицедейства.

– А мы, между прочим, тоже театральных студий не кончали, – возразил на это Холин. – Андрюх, ты мне так и не объяснил, в чем должна заключаться роль Прилепиной?

– У Ольги в этом фитнесе подруга работает. С учетом намечающегося шоу, не мешало бы иметь там своего человека. На случай, если вдруг всё пойдет не так, а наперекосяк.

– Обижаешь, начальник! Мы работаем без осечек.

– Ну-ну! Как говорит наш поэт-песенник: «Подывымось!» Всё, парни, расходимся-работаем…

* * *

Близ круга Владимирской площади, на небольшой парковочке для своих и избранных, строго в назначенный час выставилась «маршрутка» «гоблинов». Поскольку свои и избранные были представлены исключительно навороченными авто, втиснувшаяся про меж них «газелина» смотрелась телом инородным. Ну и наплевать! Зато никто из здесь присутствующих не мог похвастаться наличием «непроверяйки» и табельного оружия в бардачке. Последнее материально ответственному за служебный транспорт Афанасьеву полагалось на постоянное ношение.

На первой парте в «маршрутке» сидели двое и вели неспешные, светские и не вполне, беседы.

– …Погоды-то какие нынче стоят! И никакого Крыма не нужно! – благодушно протянул Борис Сергеевич. – Лепота-а-а!

– Не знаю, не знаю. Лично я с превеликим удовольствием сейчас бы взяла, да и укатила. К Черному морю. На природу.

– Ольга, ты меня удивляешь, ей-богу! Где ты там видала природу эту? Еще лет двадцать назад – да, согласен. А теперь только название и осталось – море. А так грязь, вавилонское столпотворение да цены до небес. Вологодчина, Псковщина, Карелия! – Афанасьев мечтательно зажмурился. – Вот где настоящая природа! Я вон и нашей Наталье тоже самое твердил. Говорю: «У тебя для этих мест даже фамилия подходящая». Да куда там! На юг – и точка!

– Так Северова все-таки в Крым уехала?

– Вроде как. По крайней мере нашим сказала, что собирается. Дескать, уезжаю, так что даже и не звоните, больно роуминг дорогой.

Воспользовавшись удобным случаем, Прилепина спросила осторожно:

– Борис Сергеевич, а Наташа, она вообще откуда взялась? Я имею в виду: где она раньше, до перевода в «гоблины», служила?

– Ее к нам из УБЭПа списали.

– Что значит «списали»?

– Наташка там в пресс-службе числилась. А когда полковника Турвиненко вышибли из Главка под зад коленом, тут же и от нее скоренько избавились. Сама понимаешь, какая очередь к таким сытым местечкам выстраивается. К тому же каждая новая метла сразу норовит свою пассию пропихнуть: оно и удобно, и внешне пристойно.

– Турвиненко… Турвиненко… Это тот, который через свои связи в налоговой за бесценок скупал конфискованные иномарки? Ему потом еще вменили злоупотребление служебным положением?

– Он самый, – подтвердил Афанасьев. – Вот только дело в конечном итоге было прекращено судом по сроку давности. В чем, собственно, никто и не сомневался.

– Вы хотите сказать, что Наташа была любовницей… – Борис Сергеевич поморщился, и, заметив это, Ольга быстренько поправилась: – Вернее, по вашей терминологии, пассией Турвиненко?

Афанасьев картинно вздохнул и произне с понимающей ухмылочкой:

– М-да, Ольга, вижу, тяжело тебе приходится в сугубо мужском коллективе. Ни тебе поплакаться, ни свежими слухами-сплетнями обменяться.

– Я распространением сплетен не занимаюсь! – возмутилась Прилепина.

– А что с ними еще делать, если не распространять? – хохотнул Борис Сергеевич. – Вот тебе тогда не сплетня, но быль. Наталья у нас по профессии, как не трудно догадаться, парикмахер. Она в салоне на Чайковского работала, посему туда, по-соседски, много разного милицейского начальства захаживало. Вот в какой-то момент и Турвиненко повадился: очень уж он усики свои, бериевские, холил и лелеял… Так они и сошлись… А поскольку полковник Турвиненко – мужчина был дюже ревнивый, он Наталью к себе в пресс-службу перетащил. Чтоб, значит, всегда была под боком и под неусыпным контролем. Ну а потом, когда уже на подписке сидел, новую дивчину себе нашел, лет на десять помоложе. Вот и вся любовь.

– Понятно. Похоже, Северову влечет исключительно к старшим по званию.

Оперативный водитель нахмурился и посмотрел на Ольгу сердито:

– Ты это брось! Натаха – нормальная баба. И человек она в высшей степени порядочный. Хороший человек. А если ты сейчас Андрея имеешь в виду… Да, нравится он ей. Так и что теперь с того? От кого от кого, а от тебя, Ольга, – докончил он ворчливо, – я таких слов никак не ожидал.

– А что я такого сказала?!

– А того! Никогда не путай себя и свои ощущения! А если не можешь владеть чувствами – владей хотя бы выражениями!

Какое-то время они помолчали, размышляя каждый о своем.

Потихонечку оттаивали.

– Да успокойся ты, Ольга! – первым не выдержал тишины Афанасьев. – По сравнению с Натальей, твои шансы гораздо более велики.

– Какие шансы? О чем вы? – Прилепина постаралась максимально округлить глаза.

– За полями, садами, за пасекой, – озорно затянул Борис Сергеевич. – Не уйти от придирчивых глаз. / Тем, кто держит свой камень за пазухой…

– Фальшивите, между прочим!

– Очень может быть. Но так ведь такие песни на сухую и не поются. Э-эх, что за жизнь такая пошла?! Бросить бы сейчас баранку этой «буханки», да и набухаться по-человечески.

– Так за чем же дело стало? Подходящего повода нет? Или не с кем?

– Здоровья нет. Язва! Язви ее! – ругнулся Афанасьев. – А повод всегда найдется, равно как и с кем. Да вон хотя бы с нашим Гришкой! И пивун, и певун.

– Ну да, как это я про Холина-то забыла? Я всегда поражаюсь его способности выпить такое количество спиртного за один присест. У нас в «карманном» тоже был такой уникум, ему официально 2-ю стадию алкоголизма поставили. Так он супротив нашего Гриши – просто дошкольник.

– Между прочим, Гришка до возраста Христа вообще не употреблял. Он же спортсменом был, боксом серьезно занимался.

– И что же потом стряслось? Неужто несчастная любовь? – насмешливо поинтересовалась Ольга.

А вот Борис Сергеевич насмешки не оценил. Напротив, сделался необычайно серьезен:

– «Кресты» его обломали.

– Какие кресты?

– Те самые. Которые на Арсенальной набережной.

– Он что, сидел?!!

– Ага. Семь месяцев предвариловки.

– За что?!!

– Дорогу перешел в неположенном месте, – буркнул Афанасьев, уже пожалевший, что затеял весь этот разговор.

– Какую дорогу?

– Не какую, а кому. Молодой был, несговорчивый. Уж ему намекали-намекали, что не гоже авторитетного человека в разработку брать, а он, вишь, нечутким оказался, не прислушался. Вот тогда Гришку и того, по 290-й статье, с вымогательством взятки и приземлили.

– Но ведь нужны были какие-то доказательства? – ахнула Ольга.

– Ты, мать, прямо как с луны свалилась! Вся наша система строится на принципе «Отсутствие доказательств не есть доказательство отсутствия».

– И что же было потом?

– А потом Мешок подхватил упавшее холинское знамя и за полгода героических усилий накопал на того самого авторитетного товарища столько говна, что в случае реализации товарищ плотно присел бы лет эдак на двадцать. В итоге высокие договаривающиеся стороны провернули ченьч: в обмен на прекращение сфальсифицированного дела Холина авторитетному товарищу дозволили без шума и пыли скоренько продать свой бизнес и укатить за кордон.

– Кошмар какой!

– Так уж и кошмар? – пожал плечами Афанасьев. – На самом деле, такого рода истории у нас не редкость, просто их стараются особо не афишировать… Оп-па! Не понял?!

«Маршрутка» «гоблинов» была припаркована мордой в сторону центрального входа во «Владимирский Пассаж», так что зоркому глазу водителя и художника не составило труда выцепить в потоке входящих/выходящих знакомое лицо. И не то беда, что лицо это принадлежало супруге Мешка Валерии Леонидовне, – в конце концов, каждая мужняя супруга опосля рабочего дня имеет полное моральное право посетить популярный торговый центр. Худо то, что Валерия Леонидовна вышла из «Пассажа» в обнимочку с лысым мужиком, упакованным по ценнику средней руки олигарха. «Да какое там? Гораздо больше, чем среднего!»

К такому выводу Борис Сергеевич пришел, увидев, как мужик покупает у уличной торговки ведро роз и с поклоном преподносит его госпоже Мешечко. Заслужив ответный, отнюдь не просто дружеский, поцелуй. Но даже не это, а другое в следующую секунду подкатившее к ним ведро окончательно добило Афанасьева. Ибо то был черный «Майбах», в который влюбленная парочка и погрузилась. Вместе с розами.

Заметив потрясение на лице Афанасьева, Ольга интерпретировала его по-своему:

– Красота! Прямо зависть берет! Настоящий принц. Пусть и не на белом коне, но зато на черном «Майбахе».

– Ага, – рассеянно кивнул тот, тщась разглядеть и запомнить номер вставшего на светофоре «Майбаха».

– О! А вот и Андрей Иванович идет.

– Что?! Где?!

– Да вон, из метро вышел. Видите?

– Уфф! – облегченно выдохнул Афанасьев. – Слава богу, обошлось!

– Что обошлось?

– Да это я так, о своем, – уклончиво ответил оперативный водитель, наблюдая за удаляющимся «Майбахом»: в последний момент законным супругам удалось-таки разминуться в пространстве и во времени.

* * *

Пока Анзори Паатович вяло крутил велосипед, а его подруга активно качала пресс, Тарас с Виталием привычно коротали время на скамеечке возле аппарата с халявной питьевой водой. Сегодня этот аппарат должен был сыграть ключевую роль в сочиненной «гоблинами» многоходовой пиесе. Все равно как приснопамятное, висящее на стене ружье. Если, конечно, спектакль не будет перенесен на другой день. По независящим от «гоблинов» причинам.

– …Э-эх! Сколь ж мне бутылок сдать, чтобы олигархом стать? – с завистью вздохнул Шевченко, пожирая глазами красотку Вику.

– Оно тебе надо? Станешь таким, как Анзори. И будут над тобой глумиться двое таких же, как мы, идиотов.

– Не, «таких же» не будут. Мы с тобой, Виталя, одни такие. Уникальные.

– Уж ты-то точно. Редкостный «муникум».

– Слушай, а вдруг он не захочет пить?

– Захочет. Вон, вишь как резво ножками сучит? Старается человек, а значит – потеет.

– Я бы тоже с такой. Попотел. В сауне.

– Так за чем же дело стало? Соблазни! Отбей! Уведи!

– Ага, соблазни! У этой девки одно колечко в пупке стоит больше, чем мое годовое жалованье!

– Тогда не скули: если нет, чего желаешь, желай того, что есть… Стоп! Кажись, закончили!

Вика, подхватив полотенце, прошла на мужскую половину к своему пыхтящему от натуги велосипедисту. Здесь они обменялись парой фраз, после чего девушка, грациозно покачивая бедрами, направилась в сторону сауны. Проводив ее похотливым взглядом, Анзори Паатович сполз с ненавистного тренажера, повелительным жестом подозвал к себе дежурного инструктора, и физкультурный халдей, побросав свои гири, примчался на зов быстрее лани. Застыв в подобострастии, он часто-часто закивал головой, соглашаясь с Гурцелая по всем втолковываемым ему пунктам, содержимое коих так и осталось загадкой. По-видимому, речь в первую очередь шла об аренде сауны – по крайней мере именно туда, к разочарованию «гоблинов», прямиком направился Гурцелая.

Ну да не зря говорят: привычка – вторая натура. На полпути Анзори Паатович развернулся и двинул в сторону «гоблинов», намереваясь освежиться.

– Есть! – возбужденно зашептал Шевченко. – Виталя, банкуй!

Вучетич, изображая зевоту, интеллигентно прикрыл рот ладошкой и быстренько заглотил зажатую в ней пилюлю. Гурцелая тем временем выудил из аппарата чистый одноразовый стаканчик. Потянулся к кранику.

– Анзори! Стой!

– Чего?

– Тут пару минут назад какой-то чел подозрительный крутился. Стаканчики зачем-то поменял.

– И чего?!

– Чего ты «расчегокался»? Дай-ка сюда. – Вучетич забрал у недоумевающего Анзори Паатовича стакан и тщательно его обнюхал. – Какой-то странный запах, ты не находишь?

Гурцелая старательно пошевелил ноздрями:

– Вообще никакого запаха нет…. Э-э, Виталя, обжегшись на молоке, теперь на воду дуем, да?

– Думаешь, у меня паранойя? Очень может быть. – Вучетич продолжал оставаться предельно серьезным. – Ну да береженого Бог бережет!

Он скомкал отобранный стаканчик, выбросил его в ведро, а сам вытянул из аппарата следующий. Налил воды, выпил и тревожно «прислушался к ощущениям».

– Ну как? Не отравили колодец партизаны? – насмешливо поинтересовался Гурцелая.

– Вроде нет, – крайне неуверенно сказал Виталий, продолжая «прислушиваться».

– Как же так? Бездельники, да?! – продолжал глумиться клиент.

Впрочем, веселье его продолжалось совсем недолго, так как через пару секунд изо рта Вучетича вдруг выступила обильная пена. Несчастный «гоблин» закатил глаза, а ноги его подкосились. Пошатываясь, он попытался сделать несколько шагов, но, не устояв, рухнул на пол, схватился обеими руками за горло и забился в конвульсиях.

– Виталя! Ты чего, дружище?! Виталя! – истошно заблажив, бросился к телу Шевченко. – Ты слышишь меня?!! Виталя! Не молчи, слышишь! – Тарас метнулся к лежащей на скамеечке, давно снятой с производства двухкилограммовой радиостанции и заголосил отчаянно: – Дежурный! Дежурный, твою мать!.. Сменный наряд, Шевченко на связи! Срочно машину во «Владимирский пассаж», в фитнес-зал!.. Срочно!.. Витале плохо! Похоже, отравление!.. Да!!!

Потрясенный Гурцелая стоял, привалившись к стене, и глотал, как рыба, воздух. Очнувшись с последним, наиболее визгливым вскриком Тараса, он отчаянно поискал глазами инструктора и призывно, со скоростью мельницы, замахал руками: дескать, сюда, бегом, врача!

– Ты что, сдурел?!! – зашипел на него Шевченко. – Хочешь, чтобы здесь сейчас паника началась?! Быстро беги за своей девкой! Переодевайтесь! Сейчас Виталю в больничку наладим, а сами – валим отсюда! Ну, что стоишь столбом?! Я сказал – быстро!

Перепуганный Гурцелая на полусогнутых поскакал в сауну, а к Тарасу подлетел не менее напуганный инструктор:

– Что стряслось? Может, вам «скорую» вызвать?

– Уже вызвали… Ничего страшного: просто припадок элипесии… С ним это периодически случается.

– Точно ничего не нужно?

– Нет! Ничего! Ты это… Короче, вали отсюда!

Инструктор обиженно отошел. А Шевченко плюхнулся на пол, положил голову Виталия себе на колени и, раскачиваясь, продолжил старательно причитать:

– Потерпи, Виталя! Слышишь? Сейчас наши приедут! Только не умирай, слышишь?

– Не переигрывай! «Элипесия»! – приоткрыв один глаз, насмешливо прошептал Вучетич…

…В зачаленной на Владимирской площади «маршрутке» в данный момент находились трое – два прежних пассажира и присоединившийся к ним Мешок, на коленях у которого лежала радиостанция: точная копия той, по которой «вызывал дежурного» Тарас.

– Сергеич, сколько прошло?

– Четыре минуты.

– А мы могли за четыре минуты долететь до «Владимирского Пассажа»?

– Это смотря откуда лететь.

– Тоже верно. Ладно, я, пожалуй, двину. Теперича мой выход.

Андрей выбрался из машины, пересек площадь и торопливо вбежал в здание торгового комплекса.

– И это заместитель начальника? Не побоюсь этого слова «офицер»?! – усмехнулся Борис Сергеевич. – Чисто пацанва!

Он повернул ключ зажигания и стал выруливать на круг, так как по сценарию пиесы оперативная «маршрутка» должна была быть подана к главному входу и поставлена аккурат рядом с джипом Гурцелая, скучающий внутри которого водитель Дживан и представить себе не мог, сколь драматические события сейчас разворачиваются несколькими этажами выше…

…Появившийся в спортивном зале Мешечко застал на месте трагедии если не толпу, то минимум скопление. Помимо «тела» и склонившегося над ним друга, здесь наличествовали: с физиономии зело взбледнувший Гурцелая, его перепуганная спутница Вика, двое зевак из числа тренирующихся, дежурный инструктор и охранник зала.

Андрей решительно вклинился в эпицентр событий и принялся делово разруливать:

– Ну что стоишь руки в брюки? Помоги ему, – не терпящим возражений тоном скомандовал он охраннику. Тот послушно кивнул и мобилизовал зевак на вынос со стороны казавшегося бездыханным тела Вучетича. – Там на выходе стоит «маршрутка», грузите прямо в салон. Только аккуратнее.

– Я могу поехать с ним – я медсестра, – предложила свою помощь Вика.

– Спасибо, но сейчас ему гораздо нужнее врач-реаниматолог, – отказался Мешечко, отметив при этом, что барышня оказалась хотя и испорченная, но все ж таки не до конца. – Тарас, увози клиентов домой. Быстро!.. Один справишься? Или подмогу вызвать?

– Справлюсь, – хмуро кивнул Шевченко.

– Отлично! Да, из какого стаканчика он пил?

– Вон из того, – показал Анзори Паатович. Рука его дрожала.

Мешечко подобрал с пола смятый стаканчик.

– А я – в химлабораторию. Нужно срочно провести экспертизу, чтобы понять, чем его траванули! Всё, народ! Не стоим! Действуем!..

…Через пару минут стоявшая на площади «маршрутка», взревев мотором, сорвалась с места и, уйдя под запрещающий знак и нарушая все прочие правила дорожного движения, полетела «в больничку». Следом за ней, не менее грозно рыча, в сторону противоположную подорвался джип, увозя подальше от этого страшного места в очередной раз чудом, а также ценою собственных «гоблинских» жизней спасенного клиента. И пусть только попробуют после этого швырнуть камень в милицейский огород!

А ведь швырнут, твари неблагодарные!

Санкт-Петербург,

9 сентября 2009 года,

среда, 10:06 мск

– …На самом деле, когда у Витали пена изо рта пошла, я в реале на очко припал. Подумал: а ну как он с дозой переборщил?

– Так он же на кошках тренировался!

– Ну, знаешь: одно дело – на кошаке испытывать, и совсем другое – в собственный рот всякую пакость пихать.

Этим утром в курилке «гоблинов» было весело, шумно и многолюдно. Бойцы смолили почем зря, гоняли растворимый кофий и взахлеб обсуждали события минувшего вечера.

– Я эту фишку еще в институте опробовал, – улыбаясь до ушей, объяснял Вучетич. – С ее помощью всякий раз, когда на экзаменах плавать начинал, имитировал приступ эпилепсии.

– И чего?

– В панике вызывали машину, отвозили в общагу. Через некоторое время приходил на переэкзаменовку, и преподы, опасаясь последствий, опрашивали уже исключительно формально.

– Толково придумано, – восхитился Холин. – Рецептиком поделишься?

– Фиг тебе! Коммерческая тайна.

– Это какие такие тайны? – осведомился входящий в курилку Мешечко. – Здорово, махновцы! Я гляжу, чуть ли не вся банда в сборе?

– Здравия желаем, господин заместитель господина начальника! – ответил за всех Виталий. – Кстати, Андрюх, а где мои бабки?

– Что за бабки?

– Как мне только что стало известно, Паатович предложил оплатить все лечебные расходы по моему воскрешению.

– Похоже, мне пора начинать закатывать глаза и кричать: «Это выше моих сил»! – нахмурился Мешок. – Парни, а вам не кажется, что вы уже того? Заигрались? Надеюсь, никто из вас денег от Анзори не брал?

– Пока нет. За учетом жалких позавчерашних двух сотен.

– И не вздумайте! Иначе – сядем все. И это уже без шуток!

– Андрей, а еще Гурцелая лизал мне сапоги и умолял разрешить ему временно переселиться в свой загородный дом, – уходя от опасной темы, поведал Тарас. – Обещает вести себя паинькой и заморозить любые контакты с внешним миром.

– Я в курсе. Он мне с утра уже звонил, сопли на кулак наматывал.

– А где у Анзори фазенда? – равнодушно поинтересовался Крутов.

– На Суходольском озере, в Громово.

– Ого! Губа не дура!

– Еще бы. Между прочим, именно в этих краях дачка самой Валентины Ивановны. Посему места, хоть и глухие, но в плане безопасности там «всё по пять».

– Так чего мы тогда сидим?! – эмоционально среагировал на эту новость Вучетич. – Надо рубить железо, пока горячо! Перевезем тушку на дачу и дело с концом! По крайней мере одним головняком меньше. Сколько можно за ним хвостом собачьим волочиться? Лично я готов перейти на недельный режим охраны. При условии, естественно, что мне будет выделен персональный домик привратника.

– А что? – задумался вслух Холин. – В самом деле, солнце, воздух и вода, с барского стола еда… Я согласен с предыдущим докладчиком. Готов посменно разделить все тяготы загородной караульной службы.

– То есть вы, голуби мои, уже всё решили? – скорее утвердительно, чем вопросительно, сказал Мешок.

– Но, Андрюха, согласись: ведь до сих пор всё шло строго по плану? По нашему и Карлсона? «Дуракаваляние» и «курощение» прошли успешно. Так? Теперь осталась последняя стадия – «низведение». В рамках которой заключение Анзорика под домашний арест в собственном пригородном замке укладывается идеально.

– Будем считать, что вы меня почти убедили. Но в любом случае переезд придется согласовывать с заказчиками. Засим, Виталя…

– Я?

– Займись этим вопросом. Бумаги, согласования – чтоб всё как положено. В соответствии с высокой штабной культурой.

Вучетич от такой перспективы нахохлился, надулся как мышь на крупу:

– Андрей, ты же знаешь, не силен я во всей этой бюрократии.

– Если не ты, то кто? В поля тебе все равно нельзя, поскольку ты у нас «живой труп». Так что не обессудь, немного потрудишься офисным клерком.

– Но, может, все-таки?..

– Не может! Даже не обсуждается! – сказал как отрезал Мешок. – Жека, что там с нашим стариком Чибисовым? Ты в Василеостровское не звонил больше?

– Там всё нормально, – отрапортовал Крутов. – По информации местных оперов, подраненный Окороков не будет иметь претензий, если те не начнут раскручивать серию мошенничеств. Сами сыщики уверяют, что к Чибисову претензий не имеют, но вот привлекать Окорокова все же собираются. И это правильно.

– М-да, чудны дела твои, Господи… Жека, а тебе не кажется, что единственная реальная угроза для уличной преступности – это объединение ветеранов в батальон самообороны.

– Я только «за». Более того, готов лично возглавить.

– Только чуть позжее, ладно? Потому что у меня для вас с Гришкой есть ответственнейшее поручение.

– Ну, начинается… – недовольно протянул Холин. – Типичное поведение типичного руководителя.

– А в чем типичность? – заинтересованно спросил Тарас.

– Рядовой сотрудник, как правило, берет ответственность на себя. А начальник – на других.

Мешечко нахмурился и стал потихонечку закипать:

– Мало мне было одного философа в подразделении, так еще и второй объявился. Всё, Гриша! Хорош! Свое «Алес Монтана» можешь донести до полковника Жмыха. Он, к слову, сейчас у себя. И тема эта – его личное распоряжение.

– Да что за тема-то? – встрял Крутов.

– Хреновая. Потому как снова по делу Литвы.

– Твою дивизию! – схватился за голову Холин. – У меня на этого товарища уже условный рефлекс выработался: если что-то связанное с Литвой, всё – туши свет и жди неприятностей и трупов. Тьфу-тьфу-тьфу…

– Отплевался? – Стараясь за суровостью скрыть досаду, Андрей жестко приказал: – А теперь слушайте сюда! Сейчас отправитесь в СКП, пройдете там в ведомство подполковника Хомутова. Пропуска для вас заказаны. Там вам представят новую клиентку. Пока – только представят. Забирать ее будем на следующей неделе. Обязательно посмотрите материалы уголовного дела, по которому эта баба проходит свидетельницей. Если будет такая возможность – скопируйте. Всё ясно?

– Всё. Кроме одного: что за баба и при чем здесь Литва?

– Баба – любовница Литвы. С характерной фамилией Нежданова. И самое последнее. Виталий?

– Я!

– Дозвонись до Ольги и поручи ей, не заезжая в контору, прошвырнуться до своей подруги, во «Владимирский Пассаж».

– А на кой?

– Пускай поводит жалом, послушает, что сотрудники фитнеса говорят за вчерашнее происшествие и какие на данный момент там имеют хождение легенды и мифы. В идеале, лучше бы таковых не было вообще. Ибо в нашем случае любая шумиха только во вред.

С этими словами Мешечко вышел из курилки, оставив народ задумчиво почесывать репы.

– Блин, Виталя, ну кто тебя про деньги за язык-то тянул? – сурово обратился к приятелю Холин.

– Да оно как-то само собой вырвалось.

– Оторвать бы тебе эту «само-собойку». Чтоб больше не вырывалась! А теперь всё – по твоей милости народ пролетел мимо денег. Кстати, на деревенские каникулы в Громово можешь не рассчитывать.

– А это еще почему?

– А потому, что раз уж мы отказались от платного лечения, то в бесплатном госпитале ГУВД, с твоим тяжким заболеванием, тебе корячиться еще с месяц.

– И это как минимум! – хохотнув, подтвердил Шевченко…

* * *

Утренние занятия в Надькиной группе «молодящихся старушек» должны были закончиться через пятнадцать минут. В ожидании подруги Ольга прошла в сетевую кофейню, расположенную на втором этаже «Владимирского Пассажа», и заказала себе большую баклаху «американо». «Может, хотя бы такая лошадиная доза поможет проснуться?»

Уже третьи сутки кряду Прилепина катастрофически не высыпалась, по полночи просиживая над распечатками – теми, что в прошлую субботу подогнал ей Мешок. Поначалу Ольга весьма скептически отнеслась к этой работе и долго не решалась за нее приняться. Словно бы прочитав ее мысли, в понедельник Андрей вызвал ее на откровенный разговор и сумел найти правильные слова, после которых та кординально пересмотрела свои взгляды в части целесообразности «охоты на ведьм» и поисков «внутреннего врага».

– …Если допустить, что честных милиционеров абсолютное и подавляющее большинство, – откровенно поделился с ней наболевшим Мешечко, – то почему же тогда они не могут быстро и чисто справиться с омерзительным меньшинством? Ведь в подразделениях все равно как в деревне: все всё друг про друга знают. И если уровень трат, благосостояние еще можно попытаться замаскировать, то вот человеческие или, наоборот, нечеловеческие качества все равно не утаишь и не спрячешь. Я это к тому веду, что «оборотню» замаскироваться так, чтобы рядом стоящие в одном строю хорошие товарищи этого не заметили, – практически нереально. А если «хорошие милиционеры» не замечают сидящего рядом, в том же кабинете, мерзкого «крота» и паскудно коррумпированного оборотня, – то эти ребята, может быть, и хорошие люди, но вот как милиционеры – точно профнепригодные.

– А что, если «хорошие» молчат про «плохих» всего лишь из-за ложно понимаемого чувства товарищества? – высказала тогда предположение Ольга. – Не допускаешь такой вариант?

– Допускаю. Но тогда они опять же – странные какие-то ребята. Хоть убей, не понимаю, почему здоровое большинство не в силах создать атмосферу нетерпимости по отношению к нездоровому меньшинству? Почему никто даже не пытается «выдавливать» негодяев из органов? Не путем подковерных игр и закулисных интриг, а опираясь исключительно на здравый смысл. В целях собственной же безопасности и сохранения целостности системы.

– Значит, в нашем случае ты ставишь целью выдавить из «гоблинов» Наташу, в которой ты с некоторых пор разочаровался?

– Нет. Я хочу всего лишь для начала разобраться. К слову, разочаровывать могут только те, на кого ты надеешься и кому доверяешь. Так вот, я хочу понять, кому в нашем подразделении я могу доверять. Здесь, – Андрей взял небольшую паузу, внимательно посмотрел на Ольгу и добавил тихо: – Здесь, помимо тебя и Гришки, разумеется…

…Надька припозднилась на десять минут и появилась ровно в тот момент, когда Ольга опустошила одну кофейную чашку и принялась за другую. А все потому, что гарантированная рекламным слоганом «стопроцентная бодрость» обозначать себя почему-то не спешила: спать по-прежнему хотелось безумно.

Сначала подруги говорили о каких-то милых пустяках, о всякой ерунде, по-бабски сплетничали, пока, наконец, Вылегжанина между делом не упомянула о главном:

– …Прикинь, а у нас тут вчера вечером в зале один эпилептик чуть кони не двинул.

– Это как? – насторожилась Ольга.

– Говорят, сидел себе спокойненько, вроде нормально всё было. А потом подошел к аппарату, водички попил и – ка-ак грохнется на спину! И всё, в полном ауте: только пена изо рта. В общем, жуть! Слава богу, вчера не моя смена. Я бы от такого зрелища сама в обморок рухнула!

– На самом деле, ничего выдающегося в этом нет, – равнодушно пожала плечами Прилепина. – Эпилепсия, она же падучая, – весьма распространенное неврологическое заболевание.

– Странно, что этого парня с такой болезнью вообще на работу в охранники взяли.

– А что, этот, который грохнулся, он охранник?

– Ага. Телохранитель Анзори Гурцелая. Знаешь такого?

– Что-то такое слышала.

– Самый натуральный бандит, – понизив голос, сказала Вылегжанина. – Зараза такая!

– А почему зараза?

– Да каждый раз одно и то же: минут двадцать занимается, а потом по часу со своими девками в сауне трахается. А нам после них убирай… Думаешь, приятно? Еще какой-нибудь ВИЧ (тьфу-тьфу-тьфу) или гонорею подцепишь.

– Так гнали бы их взашей!

– Да ты что?! Гурцелая у нас по разряду ВИПов проходит.

– И много у вас здесь таких? ВИПов, с саунами?

– Под два десятка наберется… Кстати, подруга, вынуждена тебя огорчить.

– Что такое?

– Людвиг Ромуальдович… Помнишь, я еще собиралась его тебе сосватать? Так вот он, похоже, жениться собрался.

– Ай-ай-ай!

Подруга сарказма явно не уловила. Сказала наставительно:

– А ведь я тебя предупреждала: пока ты будешь иметь в виду, другие – уведут. Так оно и получилось.

– Вот такая я раззява.

– А как у тебя вообще на личном фронте? – Вылегжанина изучающе посмотрела на Ольгу. – Всё понятно. Судя по внешнему виду, секс по-прежнему от случая к случаю?

– Без комментариев.

– Да уж, комментарии здесь излишни… Слушай, Прилепина, а хочешь я тебе своего Стасика уступлю?

– Как так? Ты же хвасталась, что полгода его приручала?

– Так ведь чего не сделаешь для счастья институтской подруги! Тем более, он мне начал порядком надоедать – в голове один «трах». А поговорить… Я уже молчу по душам, хотя бы просто поговорить – не о чем.

– Нет, спасибо. Такого счастья мне не надо.

– А какое счастье тебе вообще нужно? – осведомилась Вылегжанина. – Я имею в виду по жизни? В целом?

Ольга задумалась. Смущенно, не поднимая глаз, ответила:

– Не знаю, Надька… Наверное, чтобы сын и мама были здоровы. Чтобы сын вырос порядочным человеком и настоящим мужиком.

– Без настоящего отца настоящим мужиком вырасти трудно.

– Ох, Надежда, не сыпь мне соль… Думаешь, я сама этого не понимаю, сама не вижу?.. Запуталась я совсем. В себе любимой запуталась. Правильно говорят: если хочешь, чтобы твои дети наконец повзрослели, постарайся повзрослеть первой… – Голос Прилепиной невольно задрожал, глаза увлажнились. – Знаешь, на позапрошлой неделе в аэропорту я встречала Дениску с его отцом. Они летали в Китай, в заповедник к пандам. И вот, когда я увидела, какая радость светится в Денискиных глазах, я… я чуть не разрыдалась в голос.

– Почему?

– Мне вдруг сделалось страшно. Я буквально физически ощутила свое одиночество, понимаешь?.. Ведь что такое одиночество? Это когда ты окружен замечательными людьми, которые любят тебя, ценят тебя, понимают тебя. Но у каждого из них в жизни все равно есть кто-то, кто им ближе, чем ты… До сих пор я была уверена, что ближе меня у Дениски нет и не может быть никого на свете. А там, в аэропорту, вдруг почувствовала, что на самом деле – это не так. Вернее, уже не так. И что виновата в этом – только я сама…

* * *

Знакомство Холина и Крутова с новой потенциальной клиенткой «гоблинов» началось с ее заочного представления. В своем десятиминутном докладе сотрудник СКП Руслан Купин жирными мазками обрисовал краткий и сугубо порочный жизненный путь гражданки Неждановой, а также набросал ее психологический портрет. Последний изобиловал нецензурными характеристиками, из чего следовало, что клиентка, мягко говоря, попалась сложная. Непосредственный начальник Купина подполковник Хомутов в течение доклада беспрестанно курил дорогущий фирменный «Житан» и лишь изредка позволял себе небольшие ремарки, преимущественно связанные с «ключевым» статусом госпожи Неждановой как свидетеля обвинения в предстоящем процессе над Литвой.

– …Короче, честно предупреждаем – девка проблемная. Да что там – сучка редкостная! – такими немудреными формулировками закончил свой доклад Купин.

– Эт-точно! Моя бы воля, я б эту блядину законопатил в изолятор на Лебедева – и никакого те головняка, – подтвердил Хомутов.

– Так в чем проблема? – спросил Крутов. – Я имею в виду «законопатить»?

Следователь посмотрел на него с искренним удивлением:

– Да вы че, мужики?! Мы ж ее больше месяца ломали-убалтывали, чтобы она согласилась дать в суде показания на Литву!

– А что за показания?

– Да какая вам на фиг разница? Какие попросим, такие и даст. Здесь важен сам факт: одно дело – показания какого-нибудь там Анзори. Этот в нынешнем своем положении не то что Литву – родную мать сдаст. И совсем другое – показания любовницы. Ей по определению положено знать и помнить все его трещинки.

– С позиций психологии, ее показания для присяжных будут звучать куда более весомо и убедительно, нежели слова любого бандоса из шайки Литвина, – весомо добавил подполковник.

– Так она сейчас в каком статусе? – уточнил Холин. – Да и где вы ее до сих пор содержали?

– Она на подписке о невыезде. А жила все это время на нашей явочной квартире. Просто обстоятельства сложились так, что…

– Господа, я предлагаю не тратить времени даром! – недовольно перебил подчиненного Хомутов, уводя его от скользкой темы. – Руслан Сергеевич, забирайте коллег и везите их на знакомство с фигуранткой. Можете взять мою машину, я сейчас распоряжусь. – Подполковник пододвинул к себе телефонный аппарат, снял трубку и договорился с дежурным о машине, после чего спросил у Холина с плохо скрываемой надеждой: – Так, может, вы ее все-таки прямо сегодня от нас и заберете?

– У нас нет для этого соответствующих полномочий и распоряжений. Сначала надо кучу бумаг оформить. Опять же, я пока плохо себе представляю, куда мы ее денем. У нас, в отличие от вас, с явочными квартирами, мягко говоря, туговато.

– А вот это, извините за грубость и прямоту, ваши проблемы! В любом случае, согласно распоряжению руководства Главка, в течение недели свидетель Нежданова должна быть передана под надзор и опеку вашего ведомства! Всего доброго! Руслан Сергеевич, займитесь товарищами.

Хомутов демонстративно склонился над бумагами, давая понять, что он сейчас чертовски занят, а разговор, соответственно, окончен. Холин и Крутов недоуменно переглянулись, не понимая причины метаморфозы, внезапно случившейся с подполковником. В следующий момент следователь отчаянно показал им глазами: дескать, «Пошли, мужики, пока не началось», – и все трое отправились из начальственного кабинета…

…«Гоблины» и их новый знакомый покинули здание Следственного комитета, вышли на набережную канала Грибоедова и перед тем как погрузиться в машину, не сговариваясь, решили выкурить по сигарете, а заодно обменяться впечатлениями.

– Чего это твой шеф под конец как-то нездорово раздухарился? – поинтересовался Холин.

– Это он на упоминание явочной квартиры так среагировал. За нами неплохая двушка закреплена в самом центре, на Радищева. Понятно, что такой сытый недвижимый актив для всякой ерунды, вроде встречи с агентами, нормальный вменяемый начальник использовать не будет. Это ж идеальное место, чтобы и побухать, и бабу привести! Да и просто переночевать, когда домой возвращаться влом. А тут пришлось Нежданову туда вселить – она ведь приезжая, со Ставрополья, своего жилья в Питере нет. До посадки-то ей Литва апартаменты снимал, а теперь всё, халява закончилась.

– Понятно. Аналогичный случай был в Тамбове.

– Вот босс, когда ему ситуацию обрисовали, и осерчал, конечно. Но куда было деваться? К тому же он наивно полагал, что эта бодяга с Неждановой от силы неделю, ну две займет. Да мы и сами, если честно, надеялись: даст она показания на Литву, и пусть катится после этого на все четыре стороны. Вон, хотя бы в свое родное село Жабино. А тут такая жара началась.

– Какая?

– Да у наших, как теперь выясняется, против Литвы… Короче, всё кисло.

– В каком смысле кисло? – со странным азартом вцепился в интригу доселе флегматичный Крутов.

– Да трещит там уголовное дело и по швам, и поперек. Уже где-то под десяток эпизодов отвалилось. Вот наши и засуетились: «Нежданову – в свидетели обвинения однозначно!» Потому и подписочку ей скоренько оформили задним числом. Ну, Хомутов, естественно, и взъелся! Типа беспредел! Нецелевое использование оперативных сил, средств и материально-технической базы! «Мы не надсмотрщики – мы сыщики!» А на самом деле, – Купин презрительно усмехнулся, – просто баба у него простаивает нетрахана. Потому как водить некуда.

– По-моему, сейчас с этим особых проблем нет! Открой любую газету объявлений – там куча почасовых аренд квартир. Я уже молчу за отдельные кабинеты в саунах.

– Так это же деньги платить нужно. А здесь свое халявное помещение… Вот он и изыскал способ Нежданову вам сбагрить. Как говорится, баба с возу – и волки сыты.

– Цельная оперативная комбинация, однако! – недобро констатировал Холин. – Креативную энергию твоего шефа да в служебных целях – цены б ему не было!..

* * *

– Только вы это, мужики… Короче, не звоните про то, ладно? Я ведь вам чисто по дружбе рассказал.

– Не ссы, браток. Мы своих не закладываем. Если за яйца не прихватят, конечно.

– Тогда поехали знакомиться, что ли? Вон она, наша командирская тачка стоит. Хомутов от сердца оторвал – лишь бы вы поскорее жилплощадь освободили…

Глава пятая

Проверка на дорогах. Разборки в кабинетах

Санкт-Петербург,

11 сентября 2009 года,

пятница, 13:40 мск

– …Виталя, ты – молодчина!

– Андрей, ты меня пугаешь! У нас что-то случилось?

– Я говорю, что все бумаги, тобой подготовленные, кем надо подписаны и где надо завизированы.

– Хочешь сказать, что добро на самовывоз Анзори получено?

– Именно так. Поэтому срочно до него дозванивайтесь – пусть пакует чумоданы. Выезд сегодня, ориентировочно в пять вечера.

– А транспорт? Сергеича дернуть?

– Хренушки! Транспорт – его. Тем более что наш «пепелац» туда просто не доедет. Сразу предупреди, что любовницу взять не сможем, некуда. Если хочет – пусть своим ходом добирается.

– А кто поедет?

– В команде сопровождения я, Холин и Тарас. Лучше бы, конечно, было тебя взять вместо поэта-песенника, ну да ты у нас нынче тяжело отравленный. Всё понятно?

– Так точно. Слушай, Андрюха, тут ребята для полноты ощущений и создания атмосферы серьезной делюги предложили нагнать дополнительной жути.

– Это как?

– Чтоб сопровождение выдвинулось по полной оснастке: в брониках, с автоматом. Короче – все дела.

– Это кто там у нас такой креативщик? Неужто поэт?

– Он самый. А как ты догадался?

– «Узнаю брата Колю». Ладно, я не возражаю. Нехай будет серьезная делюга.

– Ты сам скоро в конторе будешь?

– Примерно через час. А что?

– Анька должна подъехать, крестника продемонстрировать. Типа, первый выезд в большой свет.

– Скажи ей, пусть обязательно меня дождется. И смотрите там, дитё не затискайте…

* * *

Накануне случившийся долгожданный ночной дождь спасительной свежести не принес, и с утра погода вернулась на круги своя. Парило нещадно: город плавился, а его измученные горожане плавно стекали на асфальт. Словом, бабье лето в этому году обладало всеми замашками беспощадной стервы, которой нужно все, сразу и по максимуму.

«Ненавижу жару! Ненавижу глобальное потопление! Ненавижу питерскую влажность! Хочу серое небо и желтые деревья!» – Внутри у Прилепиной буквально все клокотало. После встречи с Геной Певзнером она возвращалась в контору мокрая как мышь, периодически принюхиваясь сама к себе: неприятного запаха вроде как не ощущалось – хвала создателям дезодорантов-антиперспирантов! Помимо них, вся надежда теперь оставалась на эмчеэсников, накануне разместивших на сайтах штормовое предупреждение на вторую половину дня.

«Ох, дожить бы!»

Ольга привычно свернула с набережной под арку, вошла во двор конспиративной квартиры и, к удивлению своему, увидела отпускницу Северову. Наташа стояла к ней спиной, раздраженно тыкалась в кнопки кодового замка и безуспешно пыталась открыть входную дверь.

Прилепина тихонечко поднялась на крыльцо.

– У нас с понедельника код поменяли.

– Ф-фу, как ты меня напугала! – испуганно обернулась Наташа.

– А мне сказали, что ты в Крыму отдыхаешь.

– А я, как видишь, уже вернулась. Из Крыма.

Коллеги и невольные соперницы молча сверлили друг друга глазами. Во взглядах обеих отчетливо угадывалось полнейшее отсутствие взаимной симпатии.

– Ты, наверное, к Андрею Ивановичу?

– А что, ты теперь исполняешь обязанности его личного секретаря?

– Нет. Просто я срочно должна подписать у него документы, поэтому тебе придется немного подождать, – соврала Ольга.

– Ничего-ничего, я подожду, – успокоила Северова и добавила язвительно: – Подожду, пока ты подмахнешь.

– Что ты сейчас сказала?

– А что такое? Я имела в виду подпишешь. Свои бумаги.

Снова молчаливое сканирование друг дружки.

– Ты не будешь столь любезна открыть дверь?

– Конечно-конечно, – Ольга подошла к двери и намеренно набрала новый код, прикрыв нажимаемые кнопки ладошкой. – Прошу!

– Благодарю!

Снедаемые гневом и ненавистью барышни поднялись в контору. Здесь их пути разминулись: Ольга направилась прямиком в кабинет замов, а Северова свернула в оперскую. Где как раз происходила шумная презентация Анечкиного наследника…

…Мешечко в кабинете был один, и это радовало. В части рабочих отношений с замполичем Ольга не являлась исключением и, как все «гоблины», органически не переваривала этого напыщенного и самодовольного павлина.

– Андрей, говорят, ты меня разыскивал?

– Ага. Заходи. И дверку поплотнее прикрой. Чай, кофе?

– Издеваешься? И так хожу кипящая-вареная, ни хрена не соображаю.

– Терпи, мать. К вечеру вроде как бурю обещали.

– Обещать еще не означает получить.

– Тоже верно. Ладно, времени у нас совсем мало, потому давай ближе к делу. Собственно, у меня к тебе один вопрос: есть ли какие подвижки по телефонным распечаткам?

– Конкретного результата пока нет. Но подвижки имеются.

– Доклада́й.

– Может, ты все-таки предложишь даме сесть?

– Извини, я чего-то сегодня совсем туплю. Вон, можешь в кресло Семеныча рухнуть.

– Мерси! – Прилепина прошла к столу замполича и уселась в кожаное начальственное кресло, грациозно закинув ножку на ножку. – В принципе, всё оказалось не так страшно, как казалось. За последние два месяца через наш служебный телефон прошло около трех тысяч соединений. Если говорить точно, – Ольга достала из сумочки листок и сверилась с распечаткой, – 2874.

– В самом деле – какая ерунда!

– Из них на подразделения и службы Главка, прокуратуры, смежников, заказчиков и прочая – пришлось 2112 соединений. Плюсуем сюда же 165 исходящих/входящих по линии работы с клиентами и получаем общую цифру 2277. Это 79 % от общего количества соединений.

– Ты хочешь сказать, что оставшиеся 21 % пришлись на внеслужебную трепотню?

– Именно так.

– Однако!

– Идем далее: из этих 21 % – 8 % это так называемые родственные соединения: звонки на домашние телефоны сотрудников либо звонки из дома. Таким образом, предметом для анализа теоретически могут служить всего 367 телефонных соединений.

– Логика мне понятна, – оживился Мешок. – Другое дело, что цифра обратно немаленькая.

– Согласна. Но, как ты и предлагал, в первую очередь я решила проверить звонки, которые имели место накануне и непосредственно в интересующие нас дни. Остальные тоже ждут своего часа, но эти я посмотрела в первую очередь.

– И что же?

– Самый интересный, на мой взгляд, звонок имел место в день гибели Ивана Демидовича. Если ты помнишь, в тот день дежурила Северова. Более того: мы как раз готовили операцию по захвату мстителя Маркелова, поэтому практически весь народ чалился в полях и в конторе не появлялся.

– Было дело.

– Звонок с нашего служебного телефона был сделан на трубку с прямым номером… Вот с этим… – Ольга протянула Андрею листок. – Ни до, ни после на эту трубку из нашей конторы не звонили. Логично предположить, что это некий неизвестный нам контакт Северовой. И самое главное – звонок был сделан в 16:54, то есть уже после того, как Иван Демидович был передан «транспортным операм».

Мешок, явно заинтересованный, подался вперед:

– Очень интересно. Надо срочно обращаться к Певзнеру!

– Я только что от него. К сожалению, сегодня в УОТМ ведутся плановые работы по профилактике серверов, поэтому Гена сможет пробить телефон только завтра. Но я попросила его по результатам сразу отзвониться тебе или мне.

– Олька! – расцвел Андрей. – Ты – не человек!

– А кто же?

– Ты – четыре пуда чистого золота!

– Мешечко! Ты что, издеваешься? – возмущенно вспыхнула Прилепина. – К твоему сведению, я вешу всего пятьдесят четыре килограмма!..

…Пока в кабинете замов плелись нити заговора, в оперской народ хлопотал и сюсюкал над крестником и сыном полка.

– …Не понял? А зубы где? – отчего-то разочарованно протянул Лоскутков.

– Николай, да ты что?! Какие зубы, нам только четвертый месяц пошел!

– А может, он у вас того – акселерат.

– Не слушай глупости, Санечка, маленький, – залопотала над младенцем Северова. – Дядя Коля у нас немножечко того, дегенерат.

– Да ладно вам, – обиделся молодой. – Подумаешь, и спросить нельзя!

Дверь распахнулась, и в оперскую с шумом ввалились два рейнджера: Холин и Шевченко. Первый тащил автомат и каски, второй – охапку бронежилетов. Стажер тут же охладел к пускающему пузыри детенышу и уставился на внесенное великолепие с нескрываемым восторгом.

– Ой, ребята! А вы это куда собрались при полной амуниции?

– Лучше не спрашивай, Анюта. Задание сверхответственное и сверхсекретное.

– Может быть, нас даже наградят, – серьезно поддержал приятеля Холин. – Посмертно.

– Вы это что, взаправду? – испугалась доверчивая Анечка.

– Ой, да слушай ты их больше, пустозвонов!

– Натали! Я попросил бы понапрасну не наклеивать ярлыков. Давай лучше обнимемся на всякий случай. А ну как не судьба более свидеться?

– Тьфу на тебя! – отмахнулась Северова, продолжая щебетать и носиться с крестником.

– Вот так: стоит женщине на пару недель уйти в отпуск, как она тут же забывает об основном своем предназначении.

– Это о каком же?

– Мужчина должен воспитываться для войны, а женщина – для отдохновения воина. Всё остальное есть глупость. Кто сказал – не помню.

– Это Заратустра, – подсказал Крутов. – Вернее, Ницше в своем философском трактате «Так говорил Заратустра». Гришка, никак получили добро на вывоз Гурцелая?

– Ага. Сейчас Мешок появится – и стартуем.

– Мешок появился! – раздалось за спиной у Холина. – Вот только его старт, к глубокому сожалению, откладывается.

– О, Андрюха, ты уже здесь? А почему откладывается?

– Мне только что звонили из гестапо: велено явиться к 18:00.

– На предмет?

– Кабы я знал, – пожал плечами Мешечко.

– Знаешь, чегой-то мне это «жу-жу-жу» шибко не нравится.

– А что такое гестапо?

– А это, Анюта, управление собственной безопасности, – нехотя пояснил Мешечко. – Там работают люди, которые защищают себя от нас.

– Ага, а еще нас самих от самих себя, – фыркнула Северова, в свое время имевшая сомнительное удовольствие плотно общаться с представителями этой конторы, когда те работали по делу полковника Турвиненко.

– Кстати, Наталья, а ты что здесь делаешь?

– Да вот на Санечку нашего пришла посмотреть. Нельзя? – с вызовом зыркнула та на Мешка.

– Да смотри, ради бога. Просто я слышал, ты вроде как на юга укатила.

– Блин! Вот дались вам всем мои юга! Вернулась я уже, вернулась!

– Вернулась и вернулась. Чего так орать-то?.. Так, Гриша, Виталя, барахло пока здесь оставьте и пошли ко мне, на инструктаж.

– Андрей Иванович!

– Чего тебе, Коля? Только быстро!

– Разрешите, я с ними прокачусь, а? Одно место-то в джипе получается свободное! – попросил Лоскутков, но в следующую секунду, устыдившись своего жалобно-дрожащего голоса, он докончил уже вполне решительно и твердо: – Четвертый месяц сижу – бумажки перекладываю! Сколько можно?!!

– Вот она, моя бумажная могила! – хохотнул Григорий. – Загубили бойца Красной армии!

Проявляя доселе неслыханную заботу о молодом поколении, Женя вдруг принялся отговаривать Лоскуткова:

– Колька, ты бы подумал хорошенько, прежде чем шлепнуть! Оно тебе надо? Вон, сегодня весь день парит, так что к вечеру – ливанет, стопудово. Тем более, шторм обещали. Промокнете там как цуцики.

– Ну и пусть! Уж лучше промокнуть, чем в этой конуре дохнуть. Сил моих больше нет!

В ответ Мешечко расхохотался в голос так, что маленький Санечка испуганно заплакал. Не понимающий, что послужило поводом к столь буйному веселью, народ уставился на начальника с легким недоумением.

– Колька, тебе Олег Семенович, часом, книжку почитать не давал? Нет? – утирая слезы, между тем выдавливал из себя фразы Андрей. – Ладно. Дабы не доводить до суицида, пошли и ты, до кучи… Раз уж «это выше твоих сил»…

Сияющий от радости Лоскутков гордо вышел из оперской. А вот Женя Крутов, напротив, отчего-то сделался чернее тучи. К слову, тучи в данную минуту и в самом деле сгущались: причем как в прямом, метеорологическом, так и в переносном смысле.

Ленинградская обл.,

Приозерское шоссе,

11 сентября 2009 года,

пятница, 18:34 мск

Дневное удушье в строгом соответствии с распоряжением ведомства господина Шойгу под вечер действительно обернулось грозой. В городе пролилось еще по-божески, а вот в области ливень стоял сплошной стеной, в которую беспомощно упирался как дальний, так и ближний свет рискнувших отправиться по такой погоде в дорогу автомобилей.

Неподалеку от того места, где проложенное сквозь густой смешанный лес шоссе начинало круто забирать влево, к обочине прижалась «шестерка» с включенными аварийными и противотуманными огнями. Машина стояла «мордой» к Питеру – то ли водитель решил не рисковать и переждать дождь, то ли умудрился сломаться именно в этой глухой и безлюдной местности. С перспективой прокуковать в ожидании спасительной «технички» до ночи.

Из леса вышел человек в дождевике и резиновых сапогах. Перепрыгнув через канаву, он поскользнулся, едва не упав, выругался и, шлепая по лужам, направился прямиком к «шестерке». Не сбивая густо налипшую на сапоги глину и грязь, человек забрался в теплый и напрочь прокуренный тесный салон, где его поджидали двое – водитель и пассажир.

– Ну как? Без проблем? – спросил Зеча.

– Погодка для мероприятия идеальная. За пять минут в обе стороны не больше двух десятков машин прошло.

– Я это тоже заметил. Получается, с нами Бог и крестная сила?

– Как раз Бог – он вряд ли с нами, – недобро усмехнулся Бугаец. – Да и… бог-то с ним.

– Отмашку дашь, только когда окончательно удостоверишься, что это действительно транспорт Анзори, – обратился к водителю Зеча. – Но не позднее того момента, когда они уйдут на поворот. Мотор не выключать. Двери по правому борту держать приоткрытыми, радиостанцию включенной.

– Сколько можно грузить меня этой хренью? – Узкие глазки Севы Гая сверкнули от еле сдерживаемого гнева. – Я, по-твоему, дебил?! Мне что, по-твоему, сто раз разжевывать надо?

– Ты всегда такой нервный? Или только после каждой десятой ликвидации? – уточнил Бугаец.

– Типа крутой, да?! Да я в свою первую ходку ушел, когда у тебя еще только первый пушок на лобке пробивался!

– Наверное, банку варенья украл? Вот зверье! Могли бы и розгой ограничиться.

– Слышь, ты! Ты что, в натуре, в бочку полез? Ты хоть знаешь, с кем сейчас бакланишь? – прорычал Гай. Очень ему сейчас не нравилась кривая усмешка, спрятавшаяся в углах губ Бугайца.

– Знаю. Ты – пыль лагерная. С замашками дешевого фраера.

– Зеча! Если ты сейчас же не заткнешь пасть этому уроду, я…

– Это ты заткнись! – рявкнул Зеча. – Ты здесь – никто, и звать тебя Пафнутий! Просто пассажир! Навязанный нам балласт! Поэтому, будь так добр, прикройся чем-нибудь и не отсвечивай… И запомни, Сева, на будущее: никогда не спорь с человеком, который укладывает тебе парашют. Вопросы?

Гай демонстративно отвернулся, так чтобы его напарники не видели, какой яростью и ненавистью искажено сейчас его бледное некрасивое лицо.

– Вопросов нет, – удовлетворенно констатировал Зеча и глянул на часы. – По моим подсчетам, у нас есть еще минут пятнадцать. Ну да рано всегда лучше, чем поздно. Бугай, двинем, пожалуй?

Приятель молча кивнул и чуть ли не с облегчением первым выбрался в дождь – участие в акции «упыреныша Гая» напрягало его изрядно. Бугаец открыл багажник, достал из него большую, явно тяжелую сумку, после чего вместе с Зечей они углубились в непролазную чащу, срезая угол поворота шоссе, очень опасного, надо сказать, поворота, который давно не мешало бы сгладить. Дорожникам – незачет, однозначно…

– …Нет, брателло, ты мне все-таки объясни: на кой хрен мы взяли с собой этого урода? Тьфу, пакость какая! Где ты только откопал такого? У этого перца половое развитие отстает от физического, но опережает умственное.

– То было настоятельное пожелание заказчика. А заказчиков, как и родителей, не выбирают.

– Понятно. Решили, типа, повязать вассала кровью. Кина про мафию насмотрелись.

– Бугай, тут такое дело… – Зеча замялся. – Там, в тачке, помимо Анзори и его водилы, еще три мента едут. Один так совсем зеленый пацан, стажер.

– И чего?

– Да не хотелось бы без особой на то нужды и их в рай посылать. Опять же Курт за них просил.

– Вот пусть Курт у боНбы за них и попросит. А то отъел, понимаешь, жопу на два базара! – рассердился Бугаец. – Как я, по-твоему, их должен отсортировать, если они все в одной банке? Ты че, с утра яичницы объелся?

– Ну, извини. Херню смолотил! – вздохнул Зеча. – Говорил и сам понимал, что херня. Просто как-то…

– Это твое «просто как-то» называется «перед Господом выслужиться захотел». Вроде, типа заступился перед злым Бугайцом. Сделал все, что мог. А злой Бугай, сука такая, уперся в свою бомбу – и ни в какую! Нормальное кино!

– Всё, проехали. Офоршмачился я малёха, признаю.

Продравшись сквозь лес, приятели снова вышли на шоссе.

– Так мы поджигаем фитиля? Или как? – спросил Бугаец.

– Да гори оно!

– Тогда банкуй, полководец.

– Вон, по левой стороне, булыгу ледниковую видишь? – Зеча показал рукой в сторону каменной горки, сложенной природой и временем из покрывшихся мхом гранитных валунов. – Я там расположусь. Соответственно, твоя точка – о правую сторону. Во-он, в тех соснах, на пригорочке. Смотри, не заблудись!

– Постараюсь.

– Тогда всё. Рассредоточились. – Чавкая по грязи, Бугаец направился к указанным соснам. – Серый!

– Чего еще?

– Будь осторожнее!

– А с таким, как твой Сева, напарником, по-другому никак. Иначе – вилы! – усмехнулся тот, растворяясь в завесе дождя…

* * *

…Автомобильные дворники на последнем издыхании разгребали потоки воды, беспрестанно обрушивающиеся на ветровое стекло. Именно в такую лютую погоду и начинаешь по-настоящему ценить комфорт и «всё-по-барабанность» хорошей машины. Джип Гурцелая скользил по мокрому шоссе как скутер, обдавая фонтанами брызг и грязи изредка попадающиеся навстречу машины.

На первой парте рядом с Дживаном расположился Гриша Холин. Соответственно на «камчатке» разместился сам хозяин, поджатый с боков Тарасом и Лоскутковым. Под ногами у молодого лежал автомат, на который Коля периодически с любовью посматривал, втайне гордясь, что ответственным за грозное оружие сегодня впервые назначили именно его. О том, что назначение состоялось исключительно в воспитательных целях, а рожок автомата был пустым, Николаю говорить не стали.

По дороге народ азартно травил байки. Вернее, этим ремеслом занимались преимущественно Тарас и Григорий. А вот Анзори Паатович, напротив, был напряжен и угрюм донельзя. Похоже, это на него так подействовали нынешний «гоблинский» маскарад, а также суровые напутствия Мешка, лично спустившегося проводить джип в автопробег Санкт-Петербург – Громово.

– …А вот мне еще один ветеран рассказывал: в войну в Ижевске работал завод по производству ППШ.

– Хорошая машинка.

– Что ты! Так вот. Как известно, во время стрельбы ствол автомата раскаляется. И вот, чтобы избежать деформации, на заводе разработали особую процедуру закалки стали. Несколько лет всё шло зашибись, продукция сплошь «Знак качества». А потом вдруг массово попер брак – ведет стволы, и все тут. Естественно, зашебуршились энкавэдэшники: диверсия, саботаж. Сразу для порядку кого-то арестовали…

– Ну, это само собой.

– Начали проверку.

– То есть сначала арестовали, а потом начали? – удивился молодой.

– Естественно, – подтвердил Холин. – У нас такой подход до сих пор практикуется. В общем, вскоре вызнали, что по болезни вышел на пенсию старый мастер, который всем этим делом заправлял. Его срочно выдернули на допрос с пристрастием, и оказалось, что все эти годы старик, приходя на работу, два раза в день мочился в закалочный бак с водой.

– Зашибись рецептура! – хохотнул Тарас.

– Более того, оказалось, что столь поразительным эффектом обладает только его анализ. Пробовали мочиться другие – ни фига, не выходит каменный цветок. В общем, пришлось старику возвращаться на свой трудовой пост.

– Хороша история. Как говорится: «Есть многое на свете, друг Гораций…»

– Гораций? Это какой Гораций? Часом, не из Кутаиси? – встрепенулся водила. – Я с ним, короче, в одной школе учился.

– Нет, Дживанчик. Не хочу тебя огорчать, но, боюсь, Гришкин – он из другой школы.

– Да-а, не повезло бедолаге. В такую погоду никто не остановится, – вдруг поцокал языком Дживан, заприметив впереди по правому борту «шестерку» с включенными аварийными огнями.

Холин вытянул шею, всмотрелся.

– Есть такое дело. А ну-ка давай, браток, притормози.

– Зачем?

– Что ж теперь, если кругом сплошь животные равнодушные, и нам уподобляться? Давай-давай, останавливайся. Может, человеку помощь нужна?

– А может, водила просто поссать остановился?

– И так бывает. Я, кстати, в таком разе охотно к нему присоединюсь. Тормози, Дживан.

Водитель послушно остановился, и Холин, нахлобучив каску (зонтиков от дождя они, естественно, не захватили), вылез из джипа. Ощущение: словно бы с мостков в речку сиганул…

…В расстегнутой летней куртке, из-под которой явственно просматривался бронежилет, Григорий не спеша пересек шоссе и направился к «шестерке». В этот момент водительское окошко в ней приопустилось и из салона (в качестве приветствия, видимо?) прогремел выстрел.

«Броня» словила пулю. Получивший ощутимый удар под дых Холин машинально рухнул на асфальт и, еще не осознавая «что за хрень происходит?», стал перекатываться по лужам в сторону джипа. Вдогонку раздались еще два выстрела: первый, срикошетив от дорожного покрытия буквально в нескольких сантиметрах от Григория, ушел в сторону леса, а вот второй угодил аккурат в переднее левое колесо. Раздался громкий хлопок, и из продырявленного протектора с посвистом стало мощно травить. Вот и верь теперь поговорке про «два раза, снаряд и воронку»! В понедельник – стрела, в пятницу – пуля.

После того как «взорвалось» колесо, обезумевший Дживан упал на сиденье и, боднув головой правую дверь, трясясь от страха, выполз из машины. Схожим образом поступил и Тарас, который несколькими мощными толчками буквально выдавил из салона Лоскуткова с Гурцелая и только после того, как оба приземлились на обочину, выпрыгнул за ними. Через несколько секунд к этой четверке присоединился, а точнее будет сказать – прикатился, Холин. Теперь, когда все были более-менее укрыты за гигантской тушей автомобиля, стрельба прекратилась.

– Что это было?!

– Чего полегче спроси, – огрызнулся Холин, тяжело дыша.

– Тебя не зацепили?

– Похоже, обошлось, – только сейчас Григорий скосил глаза в область живота и охнул удивленно: – Бля, жилет порвали, суки!

Тарас осторожно выглянул из-за укрытия. Тут же раздался выстрел, и Шевченко поспешно нырнул обратно.

– Твою мать!

– Не суйся, ты, идиот!

– Автомат! У нас же есть автомат! – в панике заверещал вусмерть напуганный Гурцелая.

– А что толку? – скривился Холин, доставая из подмышечной кобуры свой ПМ. – Патронов-то нет.

– Почему? Как нет? Совсем нет, да?!!

– По качану, да? Мобилу дайте кто-нибудь! Я свою, по ходу, на шоссе выронил.

Лоскутков судорожно протянул ему трубку, и Григорий набрал номер:

– Виталя?! Нас только что обстреляли! Приозерское шоссе, примерно в районе 69-го километра. Точнее сказать не могу. Требуется помощь! Срочно!

– Ку-ку, Гриня! – донеслось в ответ из трубки насмешливое. – Если бы я понимал все шутки, то давно бы помер от смеха, – донеслось в ответ насмешливое.

– Какие шутки! Идиот! Я тебе русским языком говорю – нас обстреливают!

Чертыхаясь, Холин положил мобильник на землю, снял с предохранителя ПМ и подтянул ремешок каски. Совершив эти телодвижения, он грязно выругался, резко выбросил тело вверх и, не особо целясь, выпустил две пули в сторону «шестерки». Ответный выстрел не замедлил себя ждать, и пассажиров джипа окатило стеклянной щепой высаженного окна.

Анзори Паатович втянул голову в плечи и жалобно заскулил.

– Теперь слышно? – подобрал мобильник Холин.

– Понял тебя! – на пределе заголосила труба. – На вас совершено нападение! 69-й Приозерского! Парни, держитесь там!!!

– Спасибо за дельный совет, – Григорий разорвал соединение и вернул телефон Лоскуткову. – Ну, братцы мои, у кого какие будут предложения?

– Уходить! В лес уходить надо, да! – заблажил Гурцелая и в самом деле предпринял подобие попытки сигануть в близлежащие кусты.

– Да сиди ты уже! – ухватил его за ворот Шевченко и встряхнул как котенка. – Здесь пока самое безопасное место.

– Если не начнут стрелять зажигательными, – мрачнея, заметил Холин.

– Гриш, ты не разглядел, сколько их там?

– Дождь, не видно ни хрена. – Холин тихонечко привстал, уповая на дождь и на каску. Вгляделся. – А вот это мне совсем не нравится!

– Что там? – испуганно спросил Николай.

Гришка не ответил, продолжая наблюдать за тем, как из лесочка, «профессионально пригибаясь», появились двое мужиков. И отнюдь не с пустыми руками: у одного была тяжелая сумка, а у другого…

«Твою дивизию!»

Холин взял на мушку автоматчика и, выцелив, выстрелил. Видимо, не попал. Либо попал, да не совсем, так как в ответ по джипу была выпущена короткая автоматная очередь.

– Мать моя женщина! – ахнул Шевченко. – Похоже, всё. Приплыли тапочки к обрыву.

– А-а-а! Нас всех убьют! Они нас всех убьют! – заколотился в истерике Гурцелая…

…Предсказание Анзори Паатовича не сбылось – их не убили. Более того – стрельба вообще прекратилась. А через несколько секунд до пяти пар обреченно-настороженных ушей (одно из них в данный момент обильно кровоточило) донесся звук захлопывающихся дверей, и «шестерка», взревев простуженным движком, стартанула в сторону города.

Григорий резво выскочил из укрытия, намереваясь срисовать удаляющиеся номера, но по такому дождю, конечно же, не смог различить ни цифр, ни букв. Скорее от досады, чем необходимости ради, он пальнул в вихляющий по скользкой дороге зад «шестерины» и разразился площадной бранью.

– И все-таки, Гриш, что это было? – потрясенно спросил подошедший Шевченко.

– У знатоков нет ответа. – Холин судорожно сглотнул подступивший к горлу комок. Только сейчас, начиная потихонечку осознавать произошедшее, ему сделалось по-настоящему, по-животному страшно. Запоздало и мучительно подумалось: и «о детишках малых», и «о домике в Жаворонках, с коровой и кабанчиком», которых он каким-то чудом в одночасье не лишился. Страх навалился на Григория липким кошмаром, руки и ноги предательски дрожали, что для оперативника с бог знает каким стажем было, наверное, несолидно. (Таки да? А в вас когда-нибудь стреляли с пяти метров из ТТ? То-то же!)

– У знатоков нет ответа, – нервно повторил Холин. – А потому десять тысяч рублей отправляются в Питер телезрителю Делюгину.

– Угу. Делюгин, он того, знатный, – буркнул Тарас.

Из-за машины опасливо выбрался Лоскутков.

– Колька! Ты что, ранен? – встревожился Холин, приметив, что щека у молодого вся в крови.

– Да нет. Просто стеклами порезался.

– Ну, тады с боевым крещением. А ведь тебя давеча предупреждали: не надо было тебе с нами ехать.

– Ерунда, – деланно-равнодушно отмахнулся Николай. – Мне такой экстрим даже понравился.

– А вот мне, веришь? Нет… – Григорий осмотрелся по сторонам, двумя пальцами брезгливо подобрал из грязной жижи оброненный мобильник. – Все, писец котенку! Бли-ин! Любка буквально на днях в салон сходила, обменяла!.. Э-эй! Дети гор! Вы как там? Все живы?

– Твари! Шакалы! Ненавижу! – зарыдал Анзори Паатович, держась за окровавленное ухо: осколки неудачно цапанули и его.

– Перестань, Анзорик! Люди всего лишь делают свою работу. И делают ее, по ходу, неплохо, – как мог, «успокоил» клиента Тарас.

– Согласен, неплохо, – мрачно поддержал его Холин. – Но и не хорошо. А то бы без особого труда переколотили всю нашу компашку. Решительно не понимаю, почему они этого не сделали? И вообще – странная какая-то засада.

– Почему странная?

– Слишком поздно появились эти двое.

– Так, может, они вообще не по наши души здесь паслись?

– Думаешь, просто по грибы прикатили? Так вроде не сезон еще.

К оперативникам приковылял бережно поддерживаемый Дживаном Анзори Паатович и, клятвенно сложив ладони на груди, торжественно объявил:

– Гриша! Тарас! Я… вы…

– Ладно-ладно, – поморщился Холин. – Всё понятно. Не стоит…

– Нет-нет. Это стоит! Это очень дорого стоит, да? Короче, вы теперь мои самые близкие люди, да? Братья мне, да? Я… я… для братьев я всё сделаю, слышите? Мамой клянусь! Ночью разбуди, один звонок – всё будет, слышишь? Гриша, дарагой, Тарас… Дайте я вас обниму, да?!

– После, после обниматься будем, а пока валить надо отсюда. Вдруг они всего лишь за подмогой двинули? Потому давайте-ка, на всякий пожарный, наших в лесочке дожидаться станем… Блин, тут еще и погодка до кучи. Не хватает еще и гриппер подхватить для полноты ощущений! Всё, мужики, двинули. Николай, набери мне контору…

* * *

…Грязная, судя по всему некогда белая «шестерка» двигалась в направлении Питера. В пахнущем сыростью салоне густо витали сигаретный смог и «мать-перемать»: накал страстей приближался к своей лингвистической кульминации.

– …Мудила редкостный, ты зачем палить начал?

– Они… Он… Они остановились и направились в мою сторону, – виновато втянув голову в плечи, всхлипывал Сева Гай. – Они… Он… Я увидел, он был в каске и в бронежилете. Я… я подумал, что они обо всем догадались и что сейчас они меня задержат. Я… я выстрелил, чтобы… Чтобы вас предупредить.

– А радиостанция тебе, идиоту, на что была дана? В ухе ковырять?! – взорвался Бугаец.

– Погодь, Бугай! То есть ты, Сева, реально оценил обстановку и принял решение действовать согласно окружающим тебя условиям? – мрачно разложил Зеча.

– Да-да. Именно так! – не почуяв подвоха, охотно ухватился за такой расклад горе-напарник. – Я… оценил… Я именно что хотел действовать согласно…

– А тебе не пришло в голову, что у них имелась тысяча других причин, чтобы остановиться и подойти к тебе? – нетерпеливо перебил его Бугаец. – Может быть, у них кончились сигареты, может, они хотели спросить дорогу? В конце концов, ты выставил аварийный знак – возможно, они всего лишь хотели поинтересоваться, что случилось? Предложить помощь.

– Да какой идиот в такую погоду будет останавливаться и предлагать помощь?

– Ты бы не остановился?

– На хрена?

– Понятно, – резюмировал Зеча. Разглядев впереди поворот на проселочную дорогу, уводящую в лес, он скомандовал: – Сейчас уходи направо.

– Зачем? – насторожился Гай.

– Номера надо сменить. Эти запалили, а через пару километров пост ГАИ.

Севу такой ответ, как ни странно, успокоил: через несколько десятков метров он послушно свернул на грунтовку, а сидящие на заднем сиденье Бугаец и Зеча быстро и понимающе переглянулись…

Санкт-Петербург,

12 сентября 2009 года,

суббота, 11:15 мск

Осмотр места происшествия на Приозерском шоссе продолжался до позднего вечера. Обнаружить что-либо интересное, кроме стреляных гильз, представлялось делом утопическим, так как все это время ливень не прекращался, а по ощущениям промокших до самой распоследней прожилочки пассажиров джипа даже и усилился. Следовательно, как некогда пел известный бард, дождь, он всяко «смоет все следы». После того как первичные следственные и оперативно-розыскные действия были завершены, пятерку спасшихся доставили в город, где разделили: «гоблинов» повезли на дачу показаний в Главк, а Гурцелая с водителем отправились с эскапэшниками на канал Грибоедова.

На рапорта и перекрестные опросы в общей сложности ушло еще не менее трех часов. И как нетрудно догадаться, это было только начало. В частности, следующим утром усталому, не выспавшемуся Холину, как старшему наряда, пришлось ехать на Литейный, дабы присоединиться здесь к Павлу Андреевичу и Мешку.

Без четверти одиннадцать далеко не святая троица вошла через главный вход в здание Большого дома и в сопровождении дежурного прапорщика проследовала в кабинет подполковника ФСБ Алексея Дмитриевича Игнатковича, в обязанности которого входили надзор и кураторство питерской милиции по линии госбезопасности.

Единственной шикарной вещью в небольшом кабинете Игнатковича являлось окно с открывающимся из него потрясающим видом на Неву, здание Финляндского вокзала и памятник «пустившему газы» Ильичу[47]. Остальная обстановка была предельно минималистична, можно даже сказать аскетична. Из «старорежимных вольностей» здесь наличествовал только портрет Дзержинского в типовой линейке «Путин – Медведев». Железный Феликс был изображен в полный рост и размещен на стене таким образом, что всяк входящий в кабинет первым делом натыкался на суровый, испытующий взгляд чекиста № 1. Так что человеку неподготовленному с непривычки невольно хотелось тут же проверить чистоту своих рук и освежить голову…

– …В общей сложности в сторону машины и нападавших я произвел пять выстрелов. Все гильзы найдены, сфотографированы и сданы в регистратуру экспертно-криминалистического отдела.

За последние четырнадцать часов Холин столько раз пересказывал обстоятельства стрельбы на шоссе, что сия пламенная речь практически отскакивала у него от зубов.

– И все пять, я так понимаю, ушли в молоко? – В голосе Игнаткович послышалась насмешка.

– Виноват, – потупился Григорий. – За последние лет эдак шесть-семь службы по людям впервые стрелять довелось. Если честно, грешным делом полагал, что и не придется больше. Опять же, позиция для ответной стрельбы была крайне неудачной.

– А отрываться от охраняемого лица, согласно инструкции, ты не имел права. Ведь так? – услужливо подсказал Мешечко.

– Точно так.

– Опознать нападавших сможете?

– Не уверен, слишком быстро все произошло. Да еще и погода – дождь как из ведра. Тот, который на водительском сиденье, он вообще из машины не вылезал. А которые из леса вышли, они в дождевиках с капюшонами были. Такие, по типу армейских, знаете?

– Армейских, говоришь? – отчего-то среагировав именно на такую деталь, задумался подполковник. – И все-таки, почему, имея существенный перевес в вооружении, они не стали вас добивать?

– Ну извините! – нахохлился Григорий.

– А может, они того… просто попугать хотели? И вовсе не ставили целью ликвидацию Гурцелая? – Павел Андреевич держался за эту версию как за единственную спасительную соломинку.

– Попугать, говорите? – прищурился Игнаткович. – Хорошо, Григорий Степанович, вы можете быть свободны.

– Гришка, ты нас не дожидайся, – вдогонку напутствовал подчиненного Мешок. – Поезжай домой, отсыпайся. Теперь уже в понедельник судить-рядить станем.

Холин молча кивнул и покинул кабинет.

– Просто не хотел при нем говорить, – пояснил причину демонстративного отсыла Алексей Дмитриевич. – Кстати, напомните при случае своим сотрудникам, что против автоматического оружия использовать пистолет крайне неразумно. В подобной ситуации табельная пукалка годится лишь для того, чтобы пустить пулю в лоб, дабы избегнуть позорного разоружения с последующим пленением… Так вот, возвращаясь к вопросу за «попугать»: рядом с местом происшествия уже после того, как там закончила работу оперативно-следственная бригада ГУВД, наши люди обнаружили закладку. Вернее, две. Вот такие, понимаешь, попугаи.

– Мать моя женщина! – ахнул Мешечко. – Где?!

– За поворотом шоссе. В пятидесяти метрах по правой обочине первый заряд, а еще через двадцать пять – второй. Суммарная мощность около двух килограмм в тротиловом эквиваленте. И поскольку джип у Гурцелая не целиково-бронированный, шансов уцелеть практически не было. Ни у кого из пассажиров.

Впитав в себя такое сообщение, Павел Андреевич резко изменился в лице и покрылся испариной. Забыв о приличиях, он без спроса подхватил со стола Игнатковича бутылку с минералкой. Жадно отпил.

– Ах ты, черт!.. Прости господи!.. Извини, Алексей Дмитриевич! Просто тут не захочешь – уверуешь!

– Закладки были установлены очень грамотно. Для своевременного дистанционного включения цепи покушавшимся даже не нужно было находиться точно на линии визирования цели по отношению к зарядам. А при диверсиях на дорогах самый сложный момент – это подорвать СВУ так, чтобы основные поражающие факторы пришлись на проезжающую машину. А в данном случае первый взрыв должен был стать отсекающим – после него взрывной волной джип неминуемо выбросило бы к месту второго взрыва. В общем, в этой истории за версту угадывается накачанная рука спецназёра.

– Я такое только в кино видал! – потрясенно выдавил из себя Мешок.

– А я в Чечне и в Дагестане, – как бы между прочим заметил Игнаткович. – Вот если бы… – подполковник ФСБ секундно потерял бдительность и позволил себе мечтательно расслабиться, – если бы Володя Квачков этих парней с собой на дело взял, думаю, толку было бы больше.

– Так ты полагаешь, что Квачков все-таки причастен к истории с покушением на Чубайса?

Павел Андреевич и Игнаткович были «не первый год замужем», а потому полковник Жмых порою позволял себе тыкать «старшему брату».

– Я думаю, что он причастен к истории «как не надо покушаться на Чубайса», – спохватившись, соскочил со скользкой дорожки Алексей Дмитриевич. – Ладно, это уже лирика. Посему вернемся к нашему барану. Я про Гурцелая. Забираем мы этого пассажира: и от вас, и от эскапэшников, и от греха подальше. Потому как, если с ним что случится… Ну да ладно.

– Оттуда просили? – дерзко предположил Жмых, глазами указывая на линейку портретов на стене.

– Без комментариев. – Подполковник ФСБ подтянул к себе телефонный аппарат, ткнулся в три кнопки. – Александр Львович, это Игнаткович. Поднимитесь ко мне. С бумагами по Гурцелая. Да…

– Да какая, собственно, разница: откуда просили? – мрачно высказался Мешечко. – Даже ежу понятно, что без деятельного раскаяния Гурцелая Литва соскочить может. Великой государственной тайной, короче, не является.

Игнаткович посмотрел на него поверх очков с легкой укоризной:

– Боюсь, что стараниями ваших подчиненных Гурцелая как раз таки сто раз теперь подумает, продолжать ли ему деятельно каяться.

– То есть, по-вашему, лучше было, если б джип на воздух взлетел? – не на шутку завелся Андрей. – А что? Потом, на скорую руку да на долгую муку, может, удалось бы и подготовку терактика на Литву натянуть.

– Я это не говорил.

– Но подумали?

– Андрей Иванович, по-моему, вы начинаете забываться!

– Боюсь, что эту паскудную историю я, даже если очень сильно захочу забыть, до скончания дней помнить буду, – понуро пробормотал Мешечко…

…Отстрелявшись у чекистов, верховные «гоблины» покинули Большой дом не в самом лучшем раположении духа. Состояние внутренней опустошенности и обреченности охватило обоих, поскольку поведанная Игнатковичем информация и шокировала, и нагнула одновременно. Ведь, если верить, что подобное состояние является предвестником скорых перемен, делалось очевидным, что перемены эти будут исключительно с отрицательным знаком.

– Андрей, угости сигареткой.

– Вы же на той неделе вроде как снова бросили? – напомнил Мешок, доставая пачку.

– А теперь вот снова решил поднять. От таких дел не то что курить – колоться начнешь.

Они свернули на Чайковского. Остановились, закурили и медленно направились к стоянке, где на приколе стояла служебная машина Павла Андреевича.

– Я сейчас вот о чем подумал, Андрей: получается, если бы не Гришкина сентиментальность, его, пафосно говоря, желание помочь ближнему, мы бы на сегодняшний день имели на балансе три трупа.

– Пять.

– Четыре. Водила действительно здесь не при делах, а вот на господина Гурцелая мне наплевать с высокой колокольни… Андрюх, а может, там, наверху, – полковник Жмых задумчиво поднял глаза к небу, – в самом деле кто-то есть?

– Не уверен. Но вот даосы, похоже, не вполне правы, утверждая, что «отвечать добром на зло – дает зло».

– А если отвечать злом на зло?

– По их версии: «зло на зло – дает добро».

– Глубоко, – оценил Павел Андреевич.

– Но можно и помельче.

– Это как?

– Да так, что с небес – да об землю! – с болью произнес Мешок. – Решение о перевозке Гурцелая в Громово было согласовано только вчера, причем в середине дня.

– Ты хочешь сказать?..

– Я хочу сказать, что у нас снова протекло. Как тогда, в истории с убийством Айрапетяна. И потом. Позднее.

Лицо Жмыха сделалось каменным.

– Кто из наших знал?

– Все. Включая Афанасьева, который вчера днем заходил в контору посмотреть на Анечкиного отпрыска. Ну и саму Анечку, разумеется. Равно как очень вовремя появившуюся отпускницу Северову.

– Плохо. Это всё очень плохо.

– Да уж чего хорошего.

– Честно тебе скажу, Андрюха, я уже сто раз пожалел, что в свое время повелся на твои доводы и не стал подключать к этой истории УСБ, – угрюмо признался Павел Андреевич. – Хотя чего уж теперь, после драки-то! Как говорится: как получишь в жопу – морду не сберечь. Имеются какие соображения?

– Кое-что есть.

– Я сейчас в Главк, продолжать огребать за вчерашнее. А вечерком тогда плотно засядем в конторе и всё обмозгуем. Да, и обязательно высвистай Кульчицкого. Что-то в последнее время Олег Семенович совсем задембелевал – занимается чем угодно, но только не прямыми служебными обязанностями. Надеюсь, ты не на него грешишь?

– Нет. Не на него. К слову, его единственного вчера днем и не было.

– Хоть это радует. Тогда всё, до вечера.

Полковник Жмых загрузился в машину и убыл в направлении Суворовского, а Мешечко затушил сигарету и набрал номер Прилепиной, которая, судя по количеству непринятых, пробивалась к нему уже трижды.

– Привет, Олька! Звонила? Чего хотела?.. Как прошло? Лучше не спрашивай!.. Да… Уже переслал? Молодца… Понял. А когда ты сможешь?.. Отлично. Тогда ровно через час я тебя жду. Да хотя бы все в той же «Музыке крыш»… Принято…

* * *

Из динамиков монотонно бубнил агрессивный англоязычный рэп, никак не сочетающийся с камерным, почти домашним стилем заведения, в котором пересеклись Андрей и Ольга. Но в этот довольно ранний для любителей кафешантанных посиделок час они здесь были чуть ли не единственными посетителями, а потому, пользуясь случаем, скучающий молоденький бармен с удовольствием крутил «свою» музыку. Крутил и сам же, что называется, «перся». Причем делал это столь эмоционально и искренне, словно бы все свое детство провел в молодежных бандитских группировках негритянских кварталов Нью-Йорка, где, собственно, сей жанр и зародился…

– …Погоди, Олька, дай с духом собраться. – Мешечко отхлебнул обжигающе горячий кофе и достал сигарету. – Вижу-вижу: глаза горят, пальцы по столу нервно постукивают. Накопала?

– Накопали! – азартно кивнула Прилепина. – А все благодаря Певзнеру!

– Уфф! Боюсь, еще одного сенсационного сообщения за минувшие сутки я просто не переживу. Ладно, добивай. Сделай так, чтобы я угорел плотно.

– Андрей, ну что за жаргон?

– Виноват. Был неправ. Не достоин звания офицера и все такое прочее.

– Ведешь себя как шут гороховый, честное слово! – оскорбилась Ольга. – Я ему о серьезных вещах, а он… Нет, я, конечно, понимаю, что за сарказмом ты пытаешься скрыть свои переживания по поводу вчерашнего. Но, согласись, разве я тебя не предупреждала, что эта ваша операция «Детский сад» может обернуться отнюдь не детской бедой?

– Если бы не наш «Детский сад», вчера Гришка схватил бы пулю не броником, а собственными кишками! – сердито сказал Андрей. – И хватит об этом!

– Хорошо. Как скажешь. – Ольга и сама поняла, что сейчас нелучшее время бередить саднящие раны. – Короче, сегодня утром Гена пробил заинтересовавший меня номер, на который был сделан звонок в день гибели Ивана Демидовича. Номер зарегистрирован на человека по имени Бугаец Борис Петрович, 1974 года рождения.

– И кто он, сей деятель?

– Пока не знаю. Но! В жизни этого, как ты выразился, деятеля, имел место весьма любопытный эпизод. Я наткнулась на него в одной из информационных баз ГУВД. Так вот, в апреле 2006 года машина, которой управлял некий Бугаец Б. П., была остановлена для досмотра сотрудниками ОВО при Центральном РУВД. При досмотре в салоне обнаружен автомат Калашникова со спиленным номером и патроны к нему. Поскольку фамилия достаточно редкая, а инициалы совпадают, думается мне, речь идет об одном и том же человеке.

– Согласен. Шанс очень велик.

– А теперь – самое главное! Помимо Бугайца, в салоне в момент задержания находился еще один пассажир. Как ты думаешь, кто?

– Надеюсь, не Зеча? – безо всякого выражения спросил Мешок.

– Так ты знал?!

Прилепина явно была разочарована.

– Ничего я не знал. Просто морально готов был услышать от тебя что-нибудь в таком духе. Что-нибудь столь же невероятное.

– А невероятное здесь еще и то, что история с автоматом, похоже, закончилась ничем. По крайней мере ни у Зечи, ни у Бугайца нет отметки о судимости по 222-й статье. Равно как и по прочим другим.

– А вот это как раз штуковина вполне земная, обыденная, – возразил Андрей. – С некоторых пор у нас не кадры, а ба́блы решают все. М-да, интересный получается винегретик. А в тот день дежурным по отделу у нас…

– …Была Северова. Я ведь тебе уже говорила.

– Да-да. Я как раз сейчас припоминаю, что Наташка тогда еще отправляла Демидыча в магазин, потому что больше ей отправить было некого.

Прилепина посмотрела на Мешка торжествующе:

– По-моему, комментарии излишни!

– Погоди, Олька. Я думаю, что все-таки не стоит торопиться с выводами. Оно, конечно: с одной стороны, «что и требовалось». Но с другой… Как-то это все слишком просто, что ли? – Андрей задумчиво потер лоб и не заметил, как в этот момент столбик пепла сорвался в его чашку. – Согласись, за целый день кто-то из наших всё равно мог заскочить в контору? Опять же у кого-то могла быть включена переадресация звонков со служебного номера на мобильный.

– Андрей, но ты ведь сам говорил, что подозреваешь Наташу!

– Говорил. И продолжаю говорить. Но как-то слишком всё в масть. Всё одно к одному. – Мешечко нахмурился и закусил губу. – Понимаешь, Наташка, она – гораздо умнее по жизни. И будь она… Словом, Северова такого элементарного косяка со своей стороны нипочем бы не допустила.

– Тебе виднее, – вырвалось у Ольги ядовитое.

– Оно-то так, – рассеянно продолжил размышлять Андрей, сочтя за благо не заметить дерзкого укола в свой адрес. – Опять же, с темой по перерасходу бьется…

– С чем бьется?

– Да это я так, о своем.

– И еще одно, Андрей! Я специально проверила по базе «Экспресс»: ни в какой Крым во время своего отпуска Северова не ездила. По крайней мере – ни на поезд, ни на самолет билетов она не покупала. Выходит, соврала? Отсюда вопрос: зачем?

– А ты хорошо смотрела?

– Не веришь, можешь проверить сам, – фыркнула Ольга.

– Ну, тогда я вообще ничего не понимаю!

– И я не понимаю, Андрей. Не понимаю, что с тобой происходит и почему ты вдруг так резко переменился в своем мнении относительно Наташи.

– Я всего лишь пытаюсь понять причины. Понять мотивацию.

– Ты хочешь понять мотивацию женских поступков? – усмехнулась Прилепина. – Извини, но в таком случае у тебя уйдет на это остаток жизни. Помнишь, буквально неделю спустя после моего перехода в «гоблины» мы сидели в похожем заведении и отмечали счастливое спасение свидетельницы Демичевой? – Мешечко в недоумении посмотрел на Ольгу, и та продолжила: – Я тебе тогда пыталась объяснить, что женская догадка обладает гораздо большей точностью, чем мужская уверенность. Так вот, поверь мне на слово: не испытывая по отношении к Северовой ничего личного, тем не менее я внутренне чувствую: именно Наташа виновница (прямая ли, косвенная?) тех бед, что свалились на наши головы в последние два месяца. И чем скорее ты осознаешь этот факт и примешь его как данность, тем большего количества аналогичных бед мы сумеем избежать в будущем. – Ольга поднялась из-за стола и взяла свою сумочку. – И подумай на досуге: о ком еще из наших Зеча мог сказать «добрая милицейская фея»?.. Всё, извини, мне нужно ехать, забирать Дениса из секции.

– Может, тебя подвезти? Мне все равно надо чем-то занять себя до вечера.

– Нет, спасибо. В наши края отсюда на метро всяко быстрее получится. Если что надумаешь – звони. А так – до понедельника.

– До него, – буркнул Мешок. Провожая взглядом удаляющуюся фигурку Прилепиной, он машинально поставил локти на стол и зацепил кофейную чашку. Опрокинувшись, та оставила грязно-бурый след на белой скатерти.

К столику тут же подскочила миловидная девушка-официантка:

– Ничего страшного. Я сейчас уберу.

Андрей всмотрелся в растекшееся, причудливой формы пятно:

– Барышня, а вы случайно не умеете читать знаки, оставляемые кофейной гущей?

– К сожалению – нет.

– Вот и я – увы мне.

– По-моему, немного на вилы похоже?

Официантка, не то заигрывая, не то и в самом деле заинтересовавшись, включилась в игру.

– А ведь точно, – вздохнул Мешок. – Это они и есть. Вилы…

* * *

Полковник Жмых сидел за своим служебным столом, подперев уже порядком хмельную голову руками. Перед ним стояли початая бутылка водки, стакан и блюдце с криво нарезанными кружочками лимона и колбасы вперемежку. Павел Андреевич сидел неподвижно, уставившись безразличным невидящим взглядом в противоположную стену. Может, думал о чем-то, а может, напротив, пытался отрешиться от любых мыслей и уйти во временную алкогольную нирвану.

В дверь кабинета осторожно постучались.

– Хто там? За-хо-ди! – растягивая слоги, пригласил Жмых.

– Вызывали, Павел Андреевич? – просунул голову в дверь замполич Кульчицкий и осекся, пораженный открывшимся его взору пейзажем.

– Вызывал. Андрей где?

– Мы с ним созванивались двадцать минут назад. Сейчас должен быть.

– Хорошо. Да ты не маячь, присаживайся.

Покосившись на бутылку, Олег Семенович взял стул и не без опаски уселся напротив.

В кабинете подвисла тягучая пауза.

– Хм… У вас какой-то праздник? – деликатно поинтересовался замполич.

Вопрос глупее придумать было непросто. Так что Павел Андреевич с интересом посмотрел на своего зама и пьяно ухмыльнулся:

– Он самый. Праздник.

– А какой?

– День последней капли.

– Понимаю, вы решили бросить пить. Все правильно! С вашей язвой это крайне…

– Олег Семенович, скажи мне как психолог психологу: ты в курсе такой теории, что количественное накопление неизбежно приводит к качественному скачку?

– Безусловно. Это один из основных законов философии.

– Вот это и есть теория «последней капли», – пространно объяснил Жмых. – Очень трудно прогнозировать заранее, что выстрелит, а что нет. А в нашем случае еще и «где выстрелит?».

– Боюсь, я вас сейчас не вполне понимаю, – признался Кульчицкий.

– Видишь ли, друг мой любезный…

Докончить мысль полковник не успел, так как в кабинет без стука ввалился Мешечко и удивленно выгнул бровь:

– Ого! А по какому поводу? Пир или тризна?

– Второе. Дверь запри, – приказал начальник, и Мешок послушно щелкнул замком. – Там, в шкафу, еще два стакана найди… Молодец, настоящий сыщик. Разливай.

Андрей принялся молча обносить стаканы. Украдкой он успел вопросительно посмотреть на Кульчицкого, но тот лишь неопределенно пожал плечами. Дескать: я и сам не в курсе.

– Разобрали!

Выполняя приказ, замы взяли стаканы в руки.

– И все-таки, что за повод? – не удержался Мешок.

– «Кучера из МУРа закатали Сивку. Закатили Сивку в Нарьян Мар…» – фальшиво затянул Павел Андреевич в качестве закуски. – Всё, братцы мои: кончилася макуха – нанизывай червя!

– Какая макуха? Какого червя?

Полковник Жмых досадливо поморщился:

– Вот сразу видно, Олег Семенович, что ты не рыбак.

– В просторечье «макуха» – это тот же жмых, – пояснил Андрей, опустошив свой стакан. – Что, Пал Андреич, всё настолько хреново?

– Был Пал Андреич – да весь вышел. На анализы. – Полковник Жмых умолк ненадолго, собираясь с мыслями. – В общем, два часа назад в Главке мне недвусмысленно дали понять, что более не намерены закрывать глаза на то, как старый мерин – то бишь я! – портит им борозды. Сиречь – показатели. Посему в ближайшее время в наш отдел, скорее всего, нагрянет служебная проверка. До начала которой мне категорически рекомендовано улечься в госпиталь ГУВД. Где, вкупе с последующим санаторно-курортным лечением, провести занимательно и в высшей степени полезно восемьдесят шесть суток, оставшиеся до моего пенсиона. В противном случае могут иметь место неприятные нюансы.

– Они сделали предложение, от которого нельзя отказаться?

– Именно. Так что, Андрей, принимай дела. А я, соответственно, к полудню понедельника заселяюсь в богоугодное заведение на проспекте Культуры… О! А ты чего не пьешь, Олег Семенович? Или тебе западло пить за отработанный материал?

– Что вы, Павел Андреевич?! Да я! Да я за вас! – Кульчицкий поспешно влил в себя содержимое стакана. А поскольку поспешность в таком серьезном деле вредна, водка попала ему не в то горло. Замполич отчаянно закашлялся, и Андрей с видимым удовольствием заколотил его по спине.

– Я смотрю, ты не только не рыбак, но еще и не пивун, – хмыкнул Жмых. – Худо, Олег Семенович, ой как худо: до майора дослужился, а стакана держать не умеешь… Ладно-ладно, не смотри на меня как на врага народа, шучу я. – Павел Андреевич сделался серьезен. – А теперь, пока еще у нас осталось немного времени, давай, Андрюха, выкладывай свои соображения. Те, о которых ты мне сегодня утром заикался. Коли уж загружаться дерьмом, так под самые иллюминаторы!.. Да, Олег Семеныч, ты случайно не в курсе: сегодня у нас Луна часом не в доме Сатурна?

– Не готов сказать, Павел Андреевич, – виновато развел руками Кульчицкий.

– Наверное, все-таки в нем, з-зараза! – вздохнул начальник, обновляя стаканы. – Потому как ничем другим объяснить ту жопу, в которую мы угодили, лично я не могу… Извини, Андрей, что перебил: мы тебя внимательно слушаем. Вернее – выпиваем и слушаем…

Санкт-Петербург,

14 сентября 2009 года,

понедельник, 09:46 мск

С утра в оперской наблюдался самый натуральный аншлаг. И то сказать – давненько в конторе не проводился общий экстренный сбор всех сотрудников. Не было сделано исключения даже для Анечки, что само по себе и будоражило, и настораживало одновременно. Разумнее всего было предположить, что сбор посвящается разбору полетов в связи со стрельбой на Приозерском шоссе, но тогда становилось абсолютно непонятно: за каким таким лешим требовалось выдергивать сюда кормящую мать? А если не косяк с Гурцелая, тогда что же? Да и разве можно назвать «косяком» эпизод, в котором трое «гоблинов» героически отбили попытку ликвидации охраняемого клиента? Да только у шакала позорного язык повернется сказать такое. У шакала да еще у пары десятков вышестоящих милицейских чинов.

В оперскую вошел Коля Лоскутков, волоча два стула из курилки. На его левой щеке крестом красовался лейкопластырь, налепленный с тайным умыслом слегка преувеличить размер полученного в перестрелке физического увечья.

– Двух хватит или надо еще принести?

– Изверги, это ж у кого совести хватило нашего тяжелораненного мальчика заставлять тяжести таскать? – издевательски зацокал языком Тарас. – Сиди, Кольша, отдыхай. Я сам принесу. Заодно пыхну перед посиделками.

– Хорош прикалываться, а?! – проводил его сердитым взглядом Лоскутков, а сам меж тем украдкой бросил взгляд в висевшее на стене зеркало, гордясь полученным ранением.

– Привет честной компании! – протрубил в дверях сегодня не опоздавший, что само по себе случай уникальный, Холин. – О! Сколько Лен, сколько Зин! Народ, никто не в курсе: по какому поводу объявлена встреча сослуживцев?

– Сами сидим, гадаем. Но всё одно разжевать не можем.

– А тут гадай не гадай, ордена всяко давать не за что, – оторвавшись от чтения газетки, заметил из своего угла Афанасьев. – А коли так, остаются розги.

– Ба, и ты здесь, мощный старик Розенбом! Тебя-то я и не приметил. – Григорий и оперативный водитель обменялись рукопожатиями. – Ну, ежели и Сергеича на правиловку загнали, значит, действительно всё: сушим сухари и весла.

– Гришк, уймись, а? – недовольно скривился Женя. – От тебя одного столько шума! Как от барабана.

– Что? Кто «барабан»? Ты это кого стукачом назвал? – воинственно загрохотал Холин и, шутливо боксируя воздух, приблизился к Крутову. – Я требую сатисфакции. Немедленно! Здесь и сейчас! Ольга, будьте моей секундной стрелкой!

– Что и требовалось доказать! Барабан! Голос громкий, а внутри – пусто… Всё, Гришка, отвали. Вон, иди с Ильдаром побоксируй, – кивнул Женя в сторону входящих в оперскую Джамалова и Северовой.

Холин обернулся и расплылся в довольной улыбке:

– А вот и наша отпускница вернулась! Вот кого я по-настоящему рад лицезреть в нашей патриархальной глуши. Хороша, вах, хороша! – вынес свое заключение Григорий после дружески-шутливых объятий. – Сразу видно, что в отпуске человек побывал!.. И все-таки никто с утра новости не смотрел? Может, в стране случилось что и нас всех срочно переводят на военное положение?

– Я смотрел, – отозвался Борис Сергеевич. – За истекшие сутки ничего более катастрофического, чем посещение премьер-министром градообразующего предприятия поселка Сусуман, не произошло. Так что, похоже, нынешнее мероприятие – исключительно инициатива нашего начальства.

– Думаю, ты прав, старина, – согласился Вучетич. – Помнишь, как Мюллер в «Мгновениях» жаловался? «Они большие фантазеры, наши шефы. Им можно фантазировать, у них нет конкретной работы!»

– Товарищи офицеры! – скомандовал невесть откуда материализовавшийся Кульчицкий. Следом за замполичем нарисовались выглядевший непривычно скверно Жмых и непривычно серьезный, бледный Мешечко.

– Ну что, все на месте? – устало спросил Павел Андреевич.

Мешок обвел взглядом личный состав.

– Я не вижу Шевченко.

– Тарас в курилке.

– Ну так позови его! Коллеги, рассаживаемся. Время у нас есть, но его, как всегда, мало.

Народ расселся по своим местам, шуточки-улыбочки тут же свернулись, и в комнате установилась несвойственная ее извечному бунтарскому духу тишина. А все потому, что по строгим выражениям начальственных физиономий «гоблины» сообразили: тема нынешнего сбора – она действительно серьезная.

– Павел Андреевич, вы начнете?

Жмых взял свободный стул, уселся было в самом центре оперской, но затем вдруг решил переиграть и занял место у входа: так, чтобы видеть всех и не находиться ни к кому спиной. Нервно прокашлявшись, заговорил глухо:

– Я попросил своих заместителей оперативно собрать вас всех, чтобы… э-э… чтобы расставить все точки над i. Дабы между нами не осталось недомолвок и недоговоренностей. По своему опыту, а я в системе без малого двадцать пять календарей, знаю, что в противном случае неизбежно появление слухов и сплетен, а мне бы очень не хотелось, чтобы мой уход мифологизировался, причем в столь недостойном жанре.

– Какой еще уход? – потрясенно произнесла Анечка.

Мешок недовольно шикнул на девушку, и она, прикусив язык, испуганно примолкла. А Жмых продолжил:

– Поскольку все без исключения здесь собравшиеся… Да-да, Андрей, не смотри на меня так! Я подчеркиваю – ВСЕ – мне по-своему дороги, буду с вами предельно откровенен…

…Эмоциональная и проникновенная речь Павла Андреевич продолжалась минут десять и в основном сводилась к экскурсу в недолгую историю подразделения и подведению итогов. Под конец полковник Жмых уделил внимание пятничному инциденту, но, к удивлению собравшихся, не «рвал и метал», а, напротив, отметил четкость действий сменного наряда, попавшего в чрезвычайную ситуацию. Ну а самое главное и для большинства присутствующих самое шокирующее Павел Андреевич приберег на финал:

– …Таким образом, в субботу днем в Главк ушел приказ о назначении Андрея Ивановича исполняющим обязанности начальника нашего подразделения. Соответственно, назначение на должность и. о. заместителя по оперативной работе будет находиться уже в его компетенции. Койко-место в госпитале ГУВД закреплено за мной с полудня дня сегодняшнего, так что теперь мы с вами увидимся не скоро. На этом у меня – всё… И… Извините, братцы, ежели кого когда незаслуженно обидел.

Несколько секунд аудитория обалдело пережевывала услышанное, а затем, загалдев, подскочила с мест, порываясь броситься к боевому командиру. Но тот решительным жестом погасил страсти и снова попросил тишины. Народ в недоумении вернулся на исходные позиции внимающих.

– На повестке дня у нас еще один вопрос. Но, поскольку я уже… э-э… немного в теме, мне бы не хотелось выслушивать… э-э… переживать это дважды. Андрей Иванович, прошу вас, доведите до сведения личного состава. А я, не сочтите за каприз, с вашего позволения удаляюсь. Всем спасибо.

Павел Андреевич обвел прощальным взглядом личный состав, причем дольше, чем на всех остальных, задержался на Наташе, после чего, по-стариковски сгорбившись, покинул оперскую. Напряжение в комнате зашкаливало: обозначенная полковником Жмыхом интрига пугала. Ибо если даже случившаяся на их глазах смена руководства еще не конец этой драматической истории, то страшно подумать: что же еще им сейчас предстоит услышать?

– Я так думаю, начнет заместитель по личному составу? – хмуро предложил Мешечко.

Олег Семенович отчаянно замотал головой:

– Нет-нет, я… Я не в полной мере владею информацией. Скажем так, не в полном объеме. Поэтому давайте уж сразу вы, Андрей Иванович.

– Ну хорошо, – Андрей прокашлялся и занял предыдущую диспозицию Жмыха. – Коллеги! Согласно календарю, в следующем месяце у нас намечается небольшое формальное торжество – год со дня образования нашего подразделения. Познакомились мы с вами позднее, но сам приказ вышел в октябре прошлого года.

– Что значит «формальное»? – шутливо возмутился Холин. – Лично я не согласен! Вполне себе реальное торжество. Народ, по ходу руководство собирается зажать банкет?

– Гриш, помолчи, а?

– Слушаюсь, товарищ исполняющий обязанности начальника отдела!

– Безусловно, для нас это дата, – продолжил Мешечко. – Можно даже сказать – праздник. Но, к сожалению, праздник этот лично мне представляется нынче со слезою на глазах… За этот год у нас с вами было много всякого разного: и хорошего, и скверного, и откровенно плохого. Причины тому имелись также самые разные, но в основном объективные. Поскольку службу создавали и с нуля, и фактически с колес.

– А колеса у нас, я вам доложу… – среагировал на наболевшее Афанасьев.

– Я прошу дослушать меня, не перебивая!.. Так вот, как многие могли заметить, в последние месяцы «откровенно плохого» в нашей службе стало на порядок больше. Безусловно, эта странная тенденция не могла не встревожить руководство отдела, и мы провели ряд мероприятий, направленных на анализ причин происходящего. К сожалению, сделанные нами выводы не позволяют говорить о некоем системном сбое. Вернее так – у этого системного сбоя, следствием которого стали вопиющие залеты, в том числе обернувшиеся гибелью наших «клиентов» и ранением нашего товарища, имеется конкретный виновник. И в данный момент он находится здесь, в этой комнате!

Тишина в оперской сделалась классически звенящей. Ни всплеска эмоций, ни глумливых комментариев, ни возмущенного ропота. В глазах у «гоблинов» читался сейчас только один немой вопрос: «Кто?»

– Как только что абсолютно правильно заметил Павел Андреевич, между нами не должно существовать никаких недомолвок и недоговоренностей, – скрепя сердце продолжил Андрей. – Хотя бы потому, что у нас слишком маленький коллектив со слишком специфичными задачами. Поэтому здесь, сейчас, при всех я ответственно заявляю, что мы не станем передавать наши наработки по этому человеку в УСБ, в Управление кадров, еще куда-либо. Мы просто предлагаем ему написать заявление по собственному желанию, собрать вещи и уйти. Уйти, так как более мы не можем и не станем доверять этому человеку. Любые дальнейшие разбирательства при таком раскладе будут немедленно мною прекращены. Слово офицера! В противном случае – разбор полетов будет происходить в другом месте и совершенно при других обстоятельствах. Сразу предупреждаю: последствия такого разбора абсолютно непредсказуемы. Не исключаю даже возбуждения уголовного дела. Исходя из чего я предлагаю этому человеку сегодня серьезно подумать и завтра утром подать рапорт. У меня все!

Мешечко намеревался было вслед за Жмыхом покинуть оперскую, но Афанасьев ему не позволил:

– Подожди, Андрей! Мне кажется, коли ты сам завел речь про недомолвки, то, сказавши «а», следует сказать и «б». Именно сейчас и при всех.

– Во-во. Я согласен с Сергеичем, – подал голос Холин. – Иначе какой-то натурально тридцать седьмой год получается.

– Хорошо, я вас услышал. Другие мнения есть?

– Нет! – нестройным хором и почти в унисон подтвердили остальные.

– Да говори ты уже! – поморщился Крутов. – Не тяни кота известно за что!

– Наташа!

– А?! Что? – удивленно вскинулась Северова, услышав свое имя.

И тогда Андрей тихим, но твердым голосом пояснил:

– Эта песня посвящается тебе!

Наташа в ужасе прикрыла рот ладошкой, гася вскрик, но уже в следующую секунду подобралась и взяла себя в руки. Она поднялась со своего места, прошла в середину комнаты и, встав напротив Мешечко, смело встретила пристально следящий за ее реакцией взгляд:

– Андрей Иванович, я жду объяснений!

– Мне кажется, я высказался достаточно.

– А вот мне – недостаточно!!!

Хорошенькое личико Северовой исказилось отнюдь не болью, но гневом. Она сверлила глазами Андрея и даже не заметила, как из своего угла выбрался Борис Сергеевич и встал рядом с ней:

– Извини, Андрей. Лично мне – тоже недостаточно!

– И мне! – в сердцах выкрикнул Холин. – Хотелось бы понять, за что человека публично расстреливают? На дворе, слава богу, не тридцать седьмой год!

– Вот дался тебе этот 37-й! – окончательно рассердился Андрей и, умеряя боевой пыл собравшихся, поднял руку, прося тишины: – Хорошо. Тогда только один вопрос: Наташа, по конторе ходят устойчивые слухи, что на днях ты вернулась из Крыма. Это так?

– Я… я не понимаю, какое это имеет отношение…

– Дожили, братцы! – горько хохотнул Шевченко. – Оказывается, таперича у нас новые порядки: «Съездишь к морю – хлебнешь горя». Я, между прочим, по осени тоже собирался. Мне теперь как: сразу рапорт писать или можно по возвращении?

– У вас всё, товарищ Петросян?.. Наташа? Я жду!

– Ну не ездила я в Крым! Все эти дни была в городе! Дальше что?

– Как многие из здесь присутствующих, наверное, помнят, в прошлую пятницу я не смог выехать в составе наряда сопровождения Гурцелая, поскольку меня неожиданно выдернули в УСБ. Там «старшие братья» сделали нам предъяву: в последнее время у нас зафиксирован дикий, ничем по их мнению не оправданный рост обращений к информационным массивам ГУВД. Количество запросов выросло более чем в три раза, причем основной всплеск информационного интереса пришелся на первую неделю сентября. Организованная мною проверка показала, что обращение к базам осуществлялось с использованием персонального служебного пароля через домашний компьютер, установленный в адресе Северовой. Насколько я понимаю, на обывательском сленге это называется «взять халтуру на дом». Наташа, у тебя есть что на это сказать?

– А что может сказать в свое оправдание тот, кто не виноват? – сбивчиво пробормотала ошеломленная происходящим Северова. Ища поддержки, она беспомощно обвела глазами, в которых уже стояли слезинки, коллег, но и самые скептически настроенные сейчас смущенно потупили взоры, не зная, как реагировать на услышанное.

Впрочем, двое «гоблинов» все-таки попытались вмешаться в ход публичного судилища.

– Ребята! Андрей! Я все-таки считаю, что нельзя вот так, сгоряча. Надо разобраться, что к чему! – попросил Афанасьев.

– Во-во! А то потом, когда разберешься, что к чему, всё уже будет ни к чему, – поддержал водителя Холин.

– Значит, так! – решительно сказал Мешечко. – Через полчаса я должен быть в Главке, поэтому вынужден свернуть дебаты и окончить сегодня наше собрание именно на такой вот печальной ноте. Обещаю выслушать все аргу́менты, но – позже. И если они действительно будут по существу.

– Андрей, и все-таки: что мы решаем сейчас по Северовой? – деловито напомнил Олег Семенович. – Мне нужно отметить это в протоколе собрания.

– Если мне не изменяет память, в первый день своего отпуска Наташа вынужденно выходила на работу. На генеральную приборку и… игру в луноходы. Павел Андреевич обещал Северовой за сей подвиг отгул. Будем считать, что этот отгул ею сегодня получен. Так что, Наташа, поезжай сейчас домой и думай. А завтра, к 11:00, желательно видеть тебя в моем кабинете с рапортом на руках. И самое последнее! Виталий, смени пароли и системы допуска к информационным базам. И не затягивай с этим: вернусь из Главка – проверю!

С этими словами Андрей удалился, а Наташа так и осталась в растерянности стоять под перекрестными косыми взглядами своих товарищей. Находившийся ближе всех Борис Сергеевич молча приобнял ее за плечи, и она, всхлипывая, упала ему на грудь.

– Не надо! Очень тебя прошу, не плачь! Я почему-то уверен, что всё обойдется, – утешал как мог Афанасьев, нежно гладя девушку по волосам. – Мешок, он… Он, конечно, бывает и вспыльчив, и невыносим. Но при этом он – абсолютно вменяем. Так что ты… Мы… я думаю, мы все сумеем его убедить.

– Конечно сумеем, – подкатился к ним смущенный Тарас. – В самом деле, не убивайся ты так! Слышишь, Натах? Разберемся мы и с Мешком, и… А если нет, так и ну его на фиг! Знаешь, как говорят у нас в Украине? Що не робиться, все робиться на краще!

Последняя фраза, что и говорить, была произнесена абсолютно «не в кассу».

Резко высвободившись из отеческих объятий Бориса Сергеевича, Северова злобно ожгла Тараса, бросила ему в лицо уничижительно: «Идиот!» – и выскочила из оперской, громко хлопнув за собой дверью…

…Мешка она настигла только во дворике и в тот момент, когда он загружался в служебную машину Жмыха. Которая отныне волею судьбы и верховного милицейского руководства автоматически перешла к нему.

– Андрей! – закричала она. – Подожди! Не уезжай! Нам… нам надо объясниться. Я… я должна тебе рассказать…

– По-моему, тебе только что дали шанс: и объясниться, и рассказать, – сухо сказал Мешечко в приопущенную «форточку». – Наташа, ты же слышала: мне срочно нужно быть в Главке. Поверь, мне действительно искренне жаль, что всё так получилось. Меньше всего мне хотелось, чтобы это была ты. Но… Как вышло – так вышло.

– Андрей! Я прошу! Выслушай меня! – умоляюще попросила она.

– Извини. Вот честное слово – не могу. После. Завтра с утра договорим. Трогай, Сережа! На Суворовский!..

В бессилии сжав кулачки, Наташа безнадежно наблюдала за тем, как машина вырулила со двора и скрылась из вида, уйдя на набережную Фонтанки.

– Дурак! Господи, какой же он дурак!.. Кретин!.. Господи, ну за что?! За что ты позволил мне полюбить этого кретина?!. Отпусти, отвороти его от меня! Слышишь?!.. А взамен… Взамен дай мне покой, а ему – разум! – тихо шептала она, размазывая по щекам слезы и тушь. Тоска и отчаяние на душе ее сейчас смешивались с яростью и злобой…

* * *

Прилепина возвращалась домой в самом паршивом расположении духа – события сегодняшнего дня оставили в ее душе весьма неприятный осадок. Отпирая дверь, Ольга с досадою вспомнила о том, что забыла по дороге заскочить в «Буквоед». Там она давно присмотрела дорогую роскошно изданную книгу про животных, которую собиралась присовокупить в качестве приложения к «скучно-шмоточному» подарку к завтрашнему дню рождения сына. «Вот ведь нерпа глупая!» – сердито подумала Ольга, но сил возвращаться не было уже никаких.

В детской комнате гремели мультяшные звуки, издаваемые кунг-фу пандой. Зная, что в такие минуты Дениса лучше не отвлекать на пустопорожние, по его авторитетному мнению, разговоры о школьных делах, Ольга переобулась и прошла на кухню. Из которой тянулись соблазнительные запахи чего-то очень вкусного.

– Привет, мамуля! – Ольга чмокнула мать в щеку и оглядела размах кулинарных приготовлений. – Ого! Серьезный подход!

– А как ты хотела? Человеку девять лет исполняется! Уже не мужичонка, а практически целый мужик! – гордо сказала Ирина Владимировна. – Э-э! Ольга! А ну кыш! Перестань хватать со стола! Это я на завтра приготовила!

– А я, между прочим, сегодня тоже есть хочу.

– Сама себе приготовь чего-нибудь. Мы-то с Денисом уже давно поужинали, а мне сейчас тобой заниматься некогда. Вот, хочу еще пирожочками ребенка побаловать: его любимыми, с яблоками.

– Что за жизнь такая? Все сама да сама. И никто-то за тобой не поухаживает, – картинно вздохнула Ольга и потянула дверцу холодильника. – Ох ты, ежики пушистые! Смотри, какая шуба наросла! Двух недель не прошло, а снова пора размораживать.

– Да легче дохлого пингвина разморозить, чем наш холодильник! Давно надо новый купить, а этот на помойку вынести.

– Мамуля, не ворчи! Покупка холодильника, если помнишь, у нас запланирована на конец года. Мы еще за стиральную машину до конца не расплатились.

– Да уж! – неприятно задумалась Ирина Владимировна. – Купила бы я накупила, да купило притупило.

– О, ма, так у нас рыбное филе осталось? Так, может, ты еще и с рыбой немножечко пирогов налепишь?

– Я бы налепила, мне не трудно. Только кто их есть-то будет? Это твой бывший пирожки с рыбой жаловал, а вас с Денисом из-под палки не заставишь. Вам бы только сладенькое подавай.

– Вот и сделай чутка. Для бывшего. Он завтра подъедет.

Ирина Владимировна удивленно уставилась на дочь:

– Что я слышу?! Ольга, вы что, никак помирились?

– Да мы в общем-то и не ссорились.

– Здрасьте-приехали!

– Мы не ссорились, а просто разошлись, – пояснила Ольга, выуживая из недр холодильника чудом сохранившийся йогурт.

– Как это у вас, у молодых, всё просто: захотели – сошлись, захотели – разошлись. А ребенок – страдает.

– Всем бы такие страдания, как твоему внуку. И вообще, где ты здесь молодых увидела? – привычно парировала Ольга, ища ложечку. – Молодая, увы, была не молода.

– Опять ты с этими йогуртами! Сделай себе нормальную человеческую еду!

– Ма, если б ты знала, как я устала сегодня! Неохота на что-то глобальное заморачиваться.

– Сделай гнездо, – не отступала Ирина Владимировна.

– Какое еще гнездо?

– Возьми кусок булки, вырежи мякоть и внутри пустой корочки поджарь омлет или яичницу. Сверху можно посыпать сыром и зеленью. Я этот рецепт в «Московском комсомольце» прочитала.

– Скажешь тоже, булку! Я и так за лето потолстела. А завтра у нас еще и пироги до кучи. Так ты сделаешь? С рыбой?

– Сделаю. При условии, что он купит нам новый холодильник.

– Ма, даже не заикайся! В уголовном праве это называется «вымогательством».

– А по мне – хоть горшком назови! – вздохнула Ирина Владимировна. – Лишь бы гроши давал…

* * *

Этим вечером Наташа решила устроить поминки по Мешку. Конечно, грешно, хотя бы даже и в мыслях, устраивать подобный ритуал по живому человеку. Тем не менее сама для себя Северова обозначила это мероприятие именно так: поминки по прошлой жизни, по прошлой любви. Купив в супермаркете на Ленинском две бутылки дорогущего красного вина, икру, зелень, сыр и прочие продукты роскоши, она вернулась домой и первым делом отключила телефон. Затем врубила на полную канал MTV, приняла душ и, облачившись в свой любимый атласный халатик, забралась на тахту, поставила рядом с собой поднос и предалась чревоугодию вкупе с пьянством.

Еще месяц назад Северова и помыслить не могла, что Андрей окажется способен в поступках своих дойти до такой степени цинизма, что позволит себе в открытую оскорбить ее своими идиотскими подозрениями. Намек на предательство, прозвучавший из уст Мешка, Наталья восприняла так, словно бы предали ее саму. А ведь, судя по всему, так оно и было на самом деле. И совершил это предательство человек, который некогда, улучив часок-другой, без зазрения совести и душевными терзаниями отнюдь не заморачиваясь, спал с ней, шептал нежные, пускай и дежурные слова. Но потом, когда у него появилась новая баба с кроватью, сначала послал куда подальше старую, а затем, видимо чтобы лучше запомнила, словесно и публично оттрахал ее на глазах у сослуживцев. Ни один из которых, заметьте, за Северову не вступился – ни тогда, ни после. Нет, двое все-таки вступились. За что Наташа сейчас была бесконечно благодарна и Грише, и более всего Борису Сергеевичу.

«Всё! Хватит с меня! Что было, то прошло. А что прошло, то ушло! Жизнь на этом не заканчивается, а напротив – продолжается!» – приказала себе Северова, доканчивая первую бутылку. В следующую секунду, словно бы в подтверждение «продолжающейся жизни», в дверь квартиры позвонились.

Немного пошатываясь, Наташа прошла в маленькую прихожую и посмотрела в глазок – на лестничной площадке стоял Женя Крутов собственной персоной. В руках он держал гигантских размеров арбуз. Вот уж кого она сегодня ну никак не ждала! (Здесь – ни того ни другого.)

– Женя, подожди минуточку, я в душе! – крикнула Северова и лихорадочно метнулась в комнату, где посрывала развешанные над столом списки-распечатки, равно как уничтожила прочие следы «надомной интеллектуальной деятельности». Затем она заскочила в душ, сунула голову под кран, слегка намочила волосы и, обмотав голову полотенцем, лишь теперь пошла открывать дверь.

– Привет! А это мы, – улыбнулся с порога Крутов.

– А почему ты говоришь о себе во множественном числе?

– Это я и мой полосатый друг. Мы подумали, что тебе сейчас грустно и одиноко, и вот – решили заглянуть.

– А, понятно… Ну заходите, раз уж пришли!.. Не надо, не разувайся. У меня здесь такая грязь.

Женя прошел в комнату, с видимым удовольствием избавился от арбуза, слегка катнув его по полу, и осмотрелся: в гостях у Наташи он был впервые.

– Ну что ж! Предчувствия меня не обманули.

– Ты это о чем?

– Я почему-то был уверен, что с выпивкой у тебя всё нормально, а вот с фруктами… Да, а где можно помыть этого зверя? Там? – Он кивнул в сторону кухоньки.

– Боюсь, в мою мойку он по габаритам не впишется. Идите-ка вы лучше в душевую. Только мойтесь тщательней – арбузы в эту пору сплошь пестицидные.

– Есть, мыться тщательно!

Крутов снял джинсовую куртку, аккуратно повесил ее на спинку стула и, подхватив арбуз, направился в ванную.

Дождавшись, когда зашумит вода, Наташа, не переставая оглядываться на прикрытую им дверь, воровато сунулась в карман крутовской куртки, выудила из него мобильник и принялась торопливо листать телефонную записную книжку…

* * *

В начале десятого Мешечко покончил наконец с обязательной на сегодня писаниной и устало потянулся в непривычном, еще не подогнанном под собственную задницу начальственном кресле. Убрав бумаги в сейф, он в очередной раз позвонил домой, но ему снова никто не ответил, что само по себе было довольно странно. Если Лерка в последнее время стала задерживаться на работе с завидным постоянством, то вот Алиска с тещей к этому часу уже должны были вернуться с дачи, на которую укатили еще в прошлую пятницу.

Поразмышляв немного, Андрей запер кабинет, крикнул из коридора в открытую дверь оперской: «Ильдар! Я – домой! В случае чего, звони на трубку!» – и, поочередно щелкая кодовыми замками шлюзов, спустился во двор.

Здесь, невзирая на поздний час, продолжал ковыряться в моторе «маршрутки» злой как черт Афанасьев.

– Ну что, Сергеич, заведется драндулет? Как мыслишь?

– Завести-то заведется, куда денется. Вот только всё едино – на этой карете прошлого далеко не уедешь. Здесь карбюратор штатный – дерьмо полное. Потому и педаль газа «ватная». По уму, надо бы другой поставить, инородный.

– Боюсь, на «Пирбург» нам денег не выделят.

– А «Пирбург» тут и не требуется. Вполне подойдет родной, жигулевский ДААЗ.

– Пиши заявку на имя начальника гаража, я подмахну.

– Премного благодарен, завтра же с утра и напишу, – Борис Сергеевич вытер грязные руки измочаленной тряпкой. – Андрей, будь другом, угости сигареткой!.. Спасибо… Слушай, я давно хотел с тобой поговорить…

– Если опять про Северову, то извини, Сергеич, я сейчас к диспутам никак не расположен. Устал за день как собака.

– Да я не за Натаху, – покачал головой Афанасьев. – Ты извини, скорее всего, это совсем не моего ума дело.

Борис Сергеевич запнулся. Судя по крайне смущенному виду, тема заведенного разговора была ему неприятна.

– Давай без прелюдий, а? Что ты как красна девица, ей-богу? – подбодрил водителя Мешок.

И Афанасьев, тяжело вздохнув, все-таки решился:

– Помнишь тот вечер, когда Виталя на фитнесе жертву отравления из себя корчил?

– Естественно. И чего?

– Мы с Ольгой вас тогда на площади дожидались. И я совершенно случайно увидел твою жену. Она как раз из «Владимирского Пассажа» выходила.

– Лерку? – удивился Андрей. – Ну, допустим, выходила. А в чем история-то?

– Она не одна выходила, – угрюмо сказал Борис Сергеевич. – С мужиком. Судя по всему, с хахалем. Импозантный такой, уже порядком в возрасте.

Мешечко внутренне напрягся, уточнил осторожно:

– А почему ты сразу решил, что с хахалем? Может, сослуживец? Или начальник? Опять же тесть мой: весьма, я тебе доложу, импозантный типчик.

– Ну, если твой тесть способен купить для своей дочери букетик роз, тысяч так за десять – пятнадцать, а потом еще и прокатить ее на черном «Майбахе», тогда вопрос сам собой снимается.

– Черный «Майбах», говоришь? – поигрывая желваками, нехорошо переспросил Мешок…

* * *

Поминки плавно перетекли в банальную, по типу отдельческой, пьянку с хмельными разговорами «за жизнь». Разделенные сервировочным столиком Наташа и Женя сидели друг напротив друга, и Крутову стоило немалых усилий хотя бы периодически отводить взгляд от небрежно запахнутого халатика. Сверху-то оно было еще терпимо (здесь – не столь доступно взору), а вот снизу эта, единственная на Северовой, часть одежды, в силу легкомысленности владелицы почти до самых бедер обнажала красивые, сильные и в то же время стройные ноги.

До арбуза дело пока так и не дошло, а вот полку винных бутылок заметно прибыло – без отправки гонца в магазин за добавкой, как водится, не обошлось.

– …А я тебе на это снова отвечу! – горячечно вещал Крутов. – Ничего зазорного в халтуре нет! И если у тебя в кои-то веки подвернулась возможность заработать лишнюю копейку, то и слава богу! Так как в нашем богоносном подразделении сделать это практически нереально. А за взятки я вообще скромно промолчу.

– А что взятки?

– А то ты сама не видишь? Взяток нам не несут и в обозримом будущем не собираются. Работаем мы сугубо по чужим заданиям, а потому: на фига давать маленькие взятки исполнителям, если можно дать одну чуть большую тому, кто эти задания выписывает? Честно тебе скажу, я порой жалею, что в свое время поддался искушению и перевелся в «гоблины» из Центрального ОВО. Здесь, конечно, и работа поспокойнее, и зарплата на три штуки больше. Но вот в плане дополнительного заработка, в плане халтур – полный голяк.

– А вы там, в Центральном, подрабатывали?

– Практически поголовно. Зарплаты-то – чуть выше постового, а у большинства жены, дети. Оно, конечно, как речет наш замполич (редкостный, к слову, уебок!), любая халтура, с позиций профессионализма, вещь ненужная и даже вредная.

– Почему вредная?

– Потому что дни и часы, предназначенные для отдыха, нужно для отдыха и использовать. Дабы впоследствии еще лучше выполнять поставленные перед тобой задачи. Но ведь у нас в России, сама знаешь: никому не надо «лучше», вполне достаточно «как положено».

– И где же ты халтурил? – поинтересовалась Северова. – Неужто ларьки крышевал?

– Зачем ларьки? Как и подавляющее большинство наших парней – в частной охране. Более того, начальство на наши халтуры фактически закрывало глаза.

– С чего вдруг такая снисходительность?

– Повезло, более-менее вменяемые командиры попались. Которым достало ума осознать несопоставимость риска, которому мы подвергались каждый день, и тех денег, которые мы за этот риск получали. Знаешь, Наташ, порою мне начинает казаться, что низкие зарплаты милиционеров – есть следствие осознанной позиции государства.

– А вот мне начинает казаться, – лукаво улыбнулась Северова, – что мы с тобой, Женя, куда-то не в ту степь поехали. Подлей-ка мне еще вина немножечко.

– Ой, ради бога, извини! – спохватился Крутов, берясь за бутылку. – Я ведь вообще к чему все эти тары-бары веду?

– И к чему же?

Евгений сделался серьезен.

– Просто я хочу, чтобы ты знала, Наташа: я тебя ни в чем не осуждаю! Знай, как бы там дальше ни сложилось, у тебя среди «гоблинов» есть друг. В моей, не побоюсь этого слова, роже.

– Спасибо, Женя. За поддержку, за арбуз и… за всё. Среди всех наших ты всегда казался мне наиболее, – Северова запнулась, словно бы подбирая слова, но затем беспечно махнула рукой и докончила: – Ай, ладно! Что у пьяного на языке… В общем, наиболее интересен и симпатичен. И я рада, что не обманулась в тебе.

– Странно. – Крутов напряженно всмотрелся в Наташино лицо, пытаясь понять: смеется она над ним или в самом деле выкладывает сейчас на пьяном глазу потаенное. – А мне казалось, что ты всё это время… э-э… по Мешку страдала и сохла.

– Я настоятельно прошу тебя не упоминать более имени этого человека в моем присутствии! – не терпящим возражений тоном приказала Северова.

– Понял. Извини…

Помолчали. Каждый о своем.

– Ну давай, что ли, Женя, по последней? А то поздно уже.

– Давай.

Крутов плеснул себе. Они чокнулись и глаза в глаза выпили. Снова каждый за свое. Возвращая фужер, Женя не удержался и в который раз чиркнул взглядом по привлекательным, манящим ножкам. Которые – вот они, рядом. Только руку протяни.

– Слушай, Наташа! А может…

– Может что? – насмешливо спросила Северова. Притом что, давно заметив необычайное волнение коллеги, она прекрасно догадывалась, чем именно оно вызвано. И какое именно «что?» предстоит сейчас услышать.

– А может, раз уж я весь из себя такой симпатичный, я останусь?

– Нет, Женя. По крайней мере не сегодня.

– Ясно, – вздохнул Крутов. Он поднялся и стал надевать куртку. – Я так понимаю, на эту ночь у тебя в планах что-то навроде «с бедой переспать»?

– На самом деле все гораздо прозаичнее, – усмехнулась Северова, провожая гостя в прихожую. – У меня… Короче, маленькие женские проблемы.

– В таком случае можно я тебе на днях перезвоню?

– Не можно, а нужно! Тогда я буду понимать, что нынешний визит с твоей стороны был не просто формальным визитом вежливости.

Наташа заставила себя прижаться к Крутову и гораздо нежнее, нежели просто по-дружески, поцеловала его в губы. Опасаясь не совладать с нахлынувшими эмоциями и ощущая в себе готовность плюнуть на все условности, да и трахнуть Северову прямо здесь, в прихожей, Женя торопливо покинул гостеприимную квартиру.

Наташа закрыла за ним дверь и устало привалилась к ней спиной: выражение ее лица резко сменилось с приторно-заискивающего на раздраженно-злое…

* * *

Андрей открыл дверь своим ключом и, услышав признаки движухи на кухне, не переобуваясь, сразу прошел туда. У плиты хлопотала Лера в длинном вечернем платье, в котором он последний раз видел ее два года назад, когда они ходили на свадьбу племянницы.

– Так ты дома? Странно, я последний раз звонил минут сорок назад, и мне никто не ответил.

– Я только что пришла.

– Откуда?

– Что значит откуда? С работы, разумеется.

– А с каких это пор ты стала ходить на работу как на праздник? Я имею в виду платье.

– Между прочим, этому платью уже четыре года. И от всей праздничности у него осталась разве что длина.

– А где Алиса?

– Они с мамой решили остаться на даче еще на пару дней. Погода чудесная, пускай добирают последние денечки.

– А меня ты предупредить не могла? Я, между прочим, волнуюсь!

– Да что ты? Как это на тебя непохоже.

– Я, кстати, в течение дня пытался дозвониться тебе на трубку. Но она была постоянно отключена.

– С мобильником что-то случилось. Похоже, аккумулятор окончательно сдох. К слову, моя трубка еще старше, чем это платье.

– Ну, это как раз дело поправимое, – как-то странно усмехнулся Андрей. Он вышел из кухни и через какое-то время вернулся с коробкой, которую двумя неделями ранее случайно обнаружил в шкафу. – Вот, пользуйся на здоровье. «Соня ериксон айня». Знаешь, сколько здесь пикселей? Восемь миллионов! Не веришь? Можем вместе пересчитать.

Валерия изменилась в лице, испуганно забегала глазами по сторонам, заговорила сбивчиво:

– Я… это… Это я тебе купила. На день рождения. Вот… Спрятала до поры до времени.

– Господи, какая ж ты у меня заботливая! – восхитился Мешок. – У мужа до днюхи без малого полгода, а любящая жена уже купила ему подарок. И какой подарок! Половину своего месячного жалованья грохнула! Телефончик, правда, дамский. Ну да это фигня. Как говорится, дареному телефону в корпус не смотрят.

«Или сейчас, или никогда!» – решила Валерия и, собравшись, выдохнула:

– Андрей, я… Я давно собиралась с тобой поговорить!

– О чем поговорить? Вернее, о ком? Неужели, о Людвиге Ромуальдовиче?

– Ты… Откуда ты?..

Всё. Спокойного взвешенного разговора не получилось, ибо Валерию прорвало. Она больше не могла и не хотела сдерживать неделями копившееся напряжение и дала волю праведному, как ей казалось, гневу. Тем паче что случай предоставился поистине уникальный: бить врага его же оружием!

– Так ты шпионил за мной? Какая прелесть!.. Какая мерзость!.. Впрочем, можно было догадаться о чем-то подобном. Это вполне в твоем стиле. Сам за нами хвостом таскался? Или подрядил на это дело подчиненных?

– Замолчи, слышишь! – зло сказал Андрей, до хруста суставов сжав кулаки.

– Что, правда глаза колет?! А вот интересно: ты вел исключительно визуальное наблюдение? Или записывал нас на пленку?

– Я сказал: заткнись!

Но Валерию было уже не остановить:

– Наверное, все-таки записывал. Ты ведь у нас – мент, настоящий опер. А настоящие опера знают, что фиксирование доказательств – это очень важный момент в уголовном расследовании… Знаешь, когда мы с Людвигом останавливались в одном мотеле, он обнаружил на потолке, прямо над кроватью, миниатюрную камеру. Часом, не ты поставил?

– Лера! – угрожающе произнес Андрей. – Еще одно только слово…

– А записи с той ночи у тебя случайно не сохранились? Никогда не видела себя, занимающуюся любовью, со стороны.

Не выдержав, Мешок коротко, без замаха ударил жену кулаком в лицо. Ударил на эмоции, но вполсилы. Тем не менее и этого оказалось достаточно, чтобы Леру отбросило на несколько метров: вылетев в прихожую, она упала на спину, больно ударившись затылком о паркет. Но и даже теперь, надо отдать ей должное, самообладания госпожа Мешечко не потеряла. Равно как показного мужества и демонстративного презрения к выходке мужа.

Постанывая, Лера приподнялась, встала на колени, размазала кулачком струйку крови, сочившуюся из носа, и процедила насмешливо, начав с классики:

– Браво, браво! Вот сейчас настоящий мент и скажется! Может, чтоб было сподручнее, возьмешь резиновую дубинку? Хотя, что я такое говорю? Дубинку нам низя. А ну как зафиксируют в травме побои, сообщат куда надо? Нет-нет, я нисколечко не сомневаюсь, что в конечном итоге тебя отмажут. Менты своих всегда отмазывают. Но вот нервы помотают – у-у! Могут даже придержать назначение на должность начальника отдела. Вот где ужас-то!

– Тварь!

Перешагнув через жену, Андрей порывисто прошел в спальню, рывком толкнул дверцу шкафа, достал с нижней полки дорожную сумку и принялся набивать ее своими вещами, в буквальном смысле сдирая с вешалок.

Через некоторое время на пороге комнаты возникла Лера, прижимающая к лицу мокрое полотенце.

– Ты куда-то собрался, милый? – подчеркнуто кротко поинтересовалась она.

Андрей обернулся и посмотрел на жену ТАК, что только сейчас Лере сделалось по-настоящему страшно. Осекшись, она привалилась к дверному косяку и стала молча наблюдать за тем, как, покончив со шмотками, муж застыл у книжной полки и, немного подумав, пихнул в сумку парочку самых любимых книг. Следом за пищей духовной туда же направилась литровая бутылка водки из бара и, наконец, рамка с фотографией улыбающейся Алиски.

Мешечко остервенело дернул язычок молнии и шагнул к двери.

– Дай пройти! – прорычал он, и Валерия опасливо подвинулась, пропуская мужа.

Хлопнула входная дверь, и в доме сделалось пугающе тихо.

Лера беззвучно заплакала. В бессилии она опустилась на пол, так как более не было необходимости играть роль сильной и волевой женщины. Самостоятельной и независимой женщины. Женщины, сделавшей свой непростой выбор.

Крупные слезы вперемежку с капельками крови, срываясь, падали на паркет, рисуя причудливые узоры.

Слава богу, что этих рисунков сейчас не видела их дочь!..

…Андрей бросил сумку в багажник, предварительно достав из нее бутылку водки, и забрался в машину. Здесь он положил руки на руль, голову на руки и долго, казалось целую вечность, провел в этой позе, напряженно думая-думая-думая…

Наконец, приняв единственно верное, как ему сейчас думалось, решение, он достал телефон и набрал заветный номер…

* * *

То было первое за последний год по-настоящему семейное торжество. Ольга, Володя, Денис и Ирина Владимировна сидели за празднично накрытым столом в гостиной и отмечали день рождения сына и внука. А девять лет – это вам не кот начихал! Девятка, она вообще наполнена глубоким мистическим и сакральным смыслом. Не случайно у буддистов число «девять» – небесное число, означающее высшую духовную силу. А у китайцев «3 × 3» – самое благоприятное из всех чисел. К слову, по настоянию именинника на Ольге сейчас как раз таки был надет роскошный китайский халат с драконами («Папа сам в Шанхае выбирал!» – похвастался Денис), а волосы были скреплены в восточном стиле деревянной заколкой-спицей.

– …Ба, представляешь? В день взрослая панда съедает до тридцати килограмм бамбука и побегов! – без умолку сыпал энциклопедическими познаниями сын.

– Ну ничего себе! – умилилась Ирина Владимировна.

– Подумаешь! – возразил Володя. – Я бы тоже мог съедать в день по тридцать килограмм столь изумительных пирогов с рыбой!

Все семейство дружно расхохоталось, и в этот момент мобильник Ольги подал голос. Она посмотрела на высветившийся номер, встала из-за стола, торопливо прошла в свою комнату и, прикрыв поплотнее дверь, ответила:

– Да, Андрей, слушаю тебя.

– Олька, мы не могли бы с тобой повидаться?

– Когда?

– Прямо сейчас. Я могу подъехать, куда скажешь.

– Что-то случилось?

– Ничего военно-морского. Просто хочу тебя увидеть.

– Извини, Андрюш, я никак не смогу. У меня сегодня у Дениса день варенья. И еще Володя в гостях. Неудобно.

– А Володя – это кто?

– Отец Дениски.

– А, понятно. Так у вас там что-то типа семейного вечера воспоминаний?

– Вроде того.

– Ну, в таком разе: извини за беспокойство.

– Андрей! С тобой действительно все в порядке? – встревожилась Прилепина.

– О, да! У меня всё просто «по пять»! До завтра, Олька.

– До завтра.

Ольга сбросила звонок. Какое-то время она сидела, прислушиваясь к своим ощущениям, и размышляла над тем, что же там, у Андрея, могло случиться. В том, что «случилось нехорошее», она, зная характер и интонации Мешка, почти не сомневалась.

В состоянии глубокой задумчивости Прилепина возвратилась к своим, и Денис первым делом спросил настороженно:

– Что, опять срочно вызывают на работу?

– А вот и не угадал.

– Не угадал! Не угадал! Ха-ха-ха! Проиграл! – радостно запрыгал вокруг отца сын.

– Кто проиграл? Во что проиграл? – не поняла Ольга.

– Это мы с ним поспорили. Папа сказал, что тебя сейчас вызовут на работу, ты быстренько соберешься и уедешь. А я ему говорю – ни фига!

– Ф-фу, Денис! – бабушка укоризненно посмотрела на внука. – Что за жаргон?

– Короче, мы с ним поспорили, и он проиграл.

– На что спорили-то?

– На поцелуй. Если папа проиграет, он должен тебя поцеловать.

Володя вытер жирные губы салфеткой, весело поднялся со словами:

– Ничего не поделаешь! Дело чести, сама понимаешь!

Он хитро подмигнул Денису, подошел к Ольге и под радостные детские возгласы по-хозяйски обнял де-юре супругу и поцеловал.

Странное дело, но ей даже понравилось…

Санкт-Петербург,

15 сентября 2009 года,

вторник, 00:17 мск

Придав физиономии выражение какой-никакой осмысленности, Андрей зафиксировал тело в положении «вытянуться во фрунт» и осторожно позвонился в дверь. Ждать реакции пришлось около минуты: наконец щелкнули замки, и на пороге возник заспанный Золотов – в майке, застиранных трениках и шлепанцах на босу ногу.

– Здравия желаю, господин подполковник!

– Оп-па! Явление Христа народу. Привет-привет, давно не виделись, – Василий Александрович профессионально принюхался. – Ба, «Устин Аимыч, ты где так нализался»?

– В машине.

– Ты что, в таком виде машину вел? – нахмурился Золотов.

– Нет. Я сначала к вам во двор приехал, а потом уже…

– Понятно. А чего сразу не поднялся?

– Размышлял…

– Хорошее дело. Богоугодное.

– Василь Саныч, супруга дома? – понизив голос до шепота, спросил Андрей.

– На дачу уехала, к сестре.

– Уф-ф, хоть где-то повезло. Пустишь переночевать?

– Ты что, с Леркой поссорился? Или просто боишься в таком виде дома показываться?

– Всё хуже, господин подполковник. Всё гораздо хужее…

– Ну заходи, коли так…

* * *

В 01:15 в полумраке Ольгиной спальни маленьким фонариком зажегся дисплейчик поставленного на беззвучный виброзвонок мобильного телефона.

Зажегся синим, высветив короткое имя «Андрей».

Фонарик подрагивал около минуты, но так и не разбудил ни его хозяйку, ни человека, в объятиях которого та сейчас спала.

В конечном итоге сей «Flash in the night» так и оказался невостребованным.

И мобильник, так ни до кого и не докричавшиийся, погасил свой экранчик.

As a break of dawn came closer

AII my hopes seemed so forlorn…[48]

Впрочем, до рассвета было еще пить и пить…

Глава шестая

Полярные зори здесь тихие

Санкт-Петербург,

15 сентября 2009 года,

вторник, 10:46 мск

В курилку со страдальческим выражением лица заглянул Коля Лоскутков и обратился к гоняющим чаи Холину с Джамаловым с престраннейшей просьбой:

– Мужики, сигареткой не угостите?

– Ты же у нас некурящий? – удивился Григорий.

– Да вот, чего-то вдруг захотелось.

– Ну, тады держи.

– Гришк, ты чего это ребенка к дурному приучаешь?

– Какой же он ребенок? У него вон ножища явно сорок третьего размера. Соответственно, и член восемнадцать сантиметров, не меньше.

– А ты что, измерял? – хохотнул Джамалов.

– Дурень! Газеты читать надо. Вон, на столе «Комсомолка» позавчерашняя. Посмотри там, на восьмой странице, в разделе «Вырежи и сохрани». Памятка: «размер мужского члена в зависимости от длины ступни».

– Правда, что ли? – недоверчиво покосился на коллегу Ильдар. Но газету взял, отыскал нужную страницу и принялся ржать в полный голос: – Вот идиоты!

– А ты говоришь павлины. Акулы пера, мать их! Кольк, ты чего такой смурной?

– На меня сейчас Андрей Иванович наорал, – с обидой наябедничал Лоскутков. – Я к нему с результатами личного сыска пришел. А он, вместо того чтобы выслушать до конца, обматерил и сказал, чтобы я больше не грузил его всякой хренью. Еще и книжкой со стола в меня запустил.

– А что за книжка? – зачем-то уточнил Джамалов.

– Не знаю. «Уголовно-процессуальный кодекс», кажется.

– Не читал.

– Сам виноват, – вынес авторитетное заключение Холин. – Сегодня у их благородия налицо все признаки абсистентного синдрома, а ты…

– Какие признаки?

– Похмелье у Мешка, – перевел Ильдар.

– Во-во. А ты к нему с разными глупостями суешься. Причем сам. Начальство не беспокоит – и слава богу, сиди на жопе ровно. Так нет, обязательно нужно на рожон лезть… Да, кстати, какой такой личный сыск?..

…Плохо это. Очень плохо приходить с утра на работу с дичайшего бодуна. Уж так сейчас Андрея и колбасило, и плющило, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Ни минералка, ни кефир не помогали. Наученный горьким ночным опытом организм теперь категорически противился впускать в себя любую жидкость как таковую. В противном случае угрожая принять соответствующие рвотные меры.

Башка раскалывалась, в висках усердно долбились мастеровые с отбойными молоточками. Врезались глубоко, на полный штык. А тут еще Холин нависал над столом и орал как блажной. А Холин – это вам не Лоскутков, в него книжечкой не запустишь. Этот в ответ запросто может и в кису слегонца засыпать. Хара́ктерный товарищ!

– …Всё сказал? – с надеждой вопросил Андрей.

– Я еще только начал.

– Гриша, я устал!

– Вот тогда отдохни, соберись с мыслями, а я пока еще скажу… Ты чего здесь орешь? Чего распаляешься? Всё? Окончательно себя начальником возомнил? Бей своих, чтоб чужие боялись? Так? Ты сам себя сегодня в зеркало видел? Рожу свою синюшную видел?.. От твоего выхлопа, вон, все стекла в конторе запотели… К тебе парень с утра с серьезнейшей темой явился. А ты что? Молчишь?.. Ты его послал куда подальше! Еще и книжкой в него запустил. И какой книжкой! Уголовно-процессуальным кодексом!

– Гришка, у тебя цитрамона случайно нет? – простонал Мешок.

– Цитрамона нет. Но есть коньяк и лимон. Коньяк хороший, лимон засохший.

– Умоляю, не произноси больше вслух этого слова! А то я блевану.

– А тебе только на пользу, – хмыкнул Григорий. – Ладно, угоревшим в лесу суицидником я сам займусь. Только позжее. Сейчас снова звонили по поводу Неждановой: надо ехать оформлять бумаги, а завтра, соответственно, бабу эту от них забирать.

– Гришка, съездишь, а?

– А куда деваться? – проворчал Холин. – бумаги-то я подпишу. Но куда мы эту ведьму селить будем? Это тебе не Иван Демидыч, упокой душу его!

– Гришка, будь другом, ну не грузи ты меня сейчас, а?! – взмолился Андрей. – Я… Я подумаю. А сейчас оставь меня, пожалуйста, в покое.

– Хорошо. Оставляю. Вот только самое последнее.

– Что там еще?

– Я по поводу Северовой.

– О, боги! – жалобно охнул Мешечко. – Всё, хорош уже! И так все понятно. О решенном говорить – только путать.

– А вот мне непонятно! Ты решил начать охоту на ведьм. Допустим, в конце концов, как начальник имеешь полное право. Возможно, я чего-то не знаю и ты действительно имеешь к тому основания… Но! – Холин сердито посмотрел на друга. – У меня тоже есть что сказать! За Наташу!

Вот не зря в народе говорят: помянешь черта, он и объявится. Не успел Андрей ответить, как дверь распахнулась и в кабинет вплыла Северова собственной персоной и с пузатым «рив-гошевским» пакетом.

– Гриша, выйди, пожалуйста. Нам с Андреем Ивановичем нужно поговорить, – безапелляционно заявила она, беря стул и присаживаясь напротив Мешка.

– Вообще-то, в этом кабинете пока еще я начальник, – страдальчески напомнил он.

– Мне было назначено на утро. Так что благоволите принять!

– Григорий, у тебя все?

– В принципе, да, – кивнул Холин, направляясь на выход. – Всё, я уехал.

– Счастливо… Так, теперь давай с тобой. Рапорт написала?

В ответ Наташа молча достала из пакета увесистую пачку распечаток, пробитых скоросшивателем, и шарахнула ею по столу, аккурат перед самым носом Андрея.

Мешечко посмотрел на нее удивленно-вопросительно.

– Здесь фиксация всех моих обращений к информационным массивам ГУВД за последние две с половиной недели. Я думаю, не составит особого труда проверить и убедиться, что все эти люди – почти четыре сотни человек, являлись пассажирами поезда № 51 «Санкт-Петербург – Москва», отправлявшегося с Московского вокзала в понедельник, 24 августа. То бишь поезда, в котором произошло убийство Ивана Демидовича.

– То есть ты хочешь сказать, что…

– А это… – не дала ему докончить Наташа и, порывшись в сумочке, вынула из нее сложенный вчетверо листок, – это данные «сухого отжима». Я отмониторила каждого из пассажиров, исключая детей и стариков, и очертила круг возможных подозреваемых. Исходя из их прошлого, контактов, связей и негативных эпизодов в биографиях. Таким образом, список сократился до восьми человек. Вот, получите. Расписываться необязательно.

– А-а… э-э… А рапорт на уход? – ошалело спросил Андрей.

– А никакого рапорта не будет! До сих пор мне была брошена только одна предъява. Что ж, пожалуйста! Изучайте, проверяйте. Подключайте свое УСБ-гестапо… Еще вопросы, претензии есть?.. Пока нет? Что ж, если появятся – я на месте. На рабочем! – Наташа поднялась, развернулась на каблучках. Уже дойдя до порога, она притормозила и, гордо вздернув носик, напомнила: – Вчера вы, Андрей Иванович, подвергли меня публичной порке. В присутствии всего личного состава. Так вот, по результатам проверки я жду от вас лично столь же публичных извинений!

Наконец-то в кабинете установилась вожделенная тишина. Какое-то время Мешечко «пережевывал» увиденное и услышанное, а потом невольно скосил глаза на положенный Наташей поверх бумажной кипы листок. В нем под номерами перечислялись установочные данные восьми человек. По мере изучения списка и без того измученное лицо Андрея приобрело землистый оттенок, так как под номером «пять» значилась настоящая бомба: «Бугаец Борис Петрович, 1974 года рождения». Причем именно это имя в отличие от прочих было особо выделено маркером.

Мешок задумчиво потер пульсирующие виски и щелкнул кнопкой селектора:

– Ильдар! Ольга Николаевна на месте?

– Так она же со свидетелем Комоловым уехала! В суд, на дачу показаний. Я ведь специально утром журнал нарядов на подпись приносил!

– Ах да, извини. Совсем из башки вылетело.

Мешечко снова взял в руки листок с «данными сухого отжима».

«Нет, братцы мои! Такие головоломки, они всяко не для похмельной головы!..»

* * *

Седовласый лабух ненавязчиво наигрывал импровизации из раннего Кенни Баррона. В другое время тонкий ценитель и знаток канонического джаза Харлампиев обязательно бы прервал собеседника, отвлекшись на высокое искусство, но сейчас Сан Санычу было не до интеллектуальных сантиментов. Они с Зечей сидели в лобби-баре гранд-отеля «Европа», и Харлампиев, даже не пытаясь скрыть своего раздражения, выслушивал отчет о неудачном покушении на Гурцелая.

– …По этой причине ситуация целиком вышла из-под нашего контроля, – бесстрастно докладывал Зеча. – В результате чего…

– В результате чего Анзори попал под опеку эфэсбэшников, – сердито перебил его Харлампиев. – И те разрешили нашему хачику выехать за границу. И теперь достать его крайне проблематично.

– Ну почему же? Если известен адрес, можно попробовать.

– Не надо! Напробовались уже! Вон, мне вчера по Севе Гаю серьезные люди предъяву сделали.

– А почему тебе? Пусть ко мне обращаются. А я им объясню.

– Ты сначала лучше мне объясни! Тебе Анзори заказали, а вы вместо этого нашего человека кончили! Оно, конечно, – дрянь был человек. Но то наша головная боль. А вы, вместо того чтобы решить одну проблему, создали сразу несколько. Нехорошо.

– Согласен, – спокойно сказал Зеча.

И это его спокойствие окончательно вывело Сан Саныча из себя:

– А что мне с твоего согласия?! На какое место мне его намазать?! – рыкнул он так, что за соседним столиком испуганно вздрогнула вкушающая ланч парочка иностранцев.

– Охолонись! Меньше эмоций – больше ума… Аванс мы тебе вернули. Чего тебе еще от меня нужно?

– На хрен мне твой аванс? Мне от тебя дело нужно! Результат нужен!

– Я уже сказал – установишь адрес, будет тебе результат.

– На данном этапе Анзори меня больше не интересует. Пока не интересует. После истории на шоссе, думается мне, Анзорик обделался со страху и теперь, конечно, децл попритихнет, – предположил Харлампиев. – Но только до поры до времени. Пока Литву другие не утопят.

– А что, могут и другие сыскаться?

– Могут. Уже сыскались. Как раз сейчас у нас очередной головняк нарисовался.

– Что за головняк?

– С сиськами! Юльку Нежданову помнишь?

– Референтшу Литвы? Видел пару раз. Но издалека.

– Ага, референтшу, – хмыкнул Сан Саныч. – По сексуальным связям с общественностью.

– И чего Юлька?

– Эта тварь мало того что пытается кинуть нас на бабки, так еще и дала согласие на сотрудничество со следствием.

Зеча пожал плечами:

– Видимо, потому и дала, что кинула.

Харлампиев усмешки не оценил. Тщательно взвешивая и дозируя слова, дабы ненароком не сказать лишнего, он принялся обрисовывать сложившуюся ситуацию:

– Через неделю у Литвы начинается суд по первому эпизоду. Ему намереваются пристегнуть мошенничество.

– Не самая жуткая статья, – заметил Зеча.

– Не самая. Но они намереваются влепить ему реальный годик-другой, после чего, уже не торопясь, станут примерять поочередно все до сей поры нераскрытое. Начиная с убийства Улофа Пальме.

– А кто это?

– Да так, чухонец один, – ухмыльнулся Харлампиев, подумав про себя с досадою: «Боже! С какими дегенератами приходится иметь дело!» – Короче, возвращаясь к нашему головняку с сиськами. Нежданова заявлена свидетелем стороны обвинения. Поэтому к началу процесса, то бишь крайний срок – через шесть дней, она должна вернуть нам деньги. После чего выбыть из списка свидетелей по причине безвременной скоропостижной кончины. При таком раскладе ты и твой кореш получите свою долю, и все претензии по Севе Гаю с вас будут сняты.

– А при другом раскладе?

– А при другом, боюсь, я не смогу сдержать «синих» в их праведном гневе и намерении организовать правилово тебе и твоему напарнику.

– Никак ты пугать меня вздумал? – прищурился Зеча.

– Тебя, может, и не напугаю. А вот у приятеля твоего, у Бугайца, жена молодая, детишки имеются. Опять же дочка тяжело болеет.

– А откуда ты?..

– Неважно. К слову, можем подсобить. С лечением.

– Спасибо. Сдюжим как-нибудь. Без помощников.

– Как знаешь. Наше дело предложить, – криво усмехнулся Харлампиев. – К чему бишь я? Ах, да! Вот приятелю твоему есть за кого бояться. Ты же знаешь: «синие» – они сплошь отмороженные. Натуральное зверье.

А вот за это Зече можно было и не напоминать. Он и без того прекрасно знал, какие хлопоты, осерчав, способен организовать Сан Саныч. Внутри у Зечи все буквально забурлило от злости, однако он счел за лучшее ответить вежливо:

– Хорошо. Где сейчас Нежданова?

– До вчерашнего дня ее эскапэшники сторожили. А со дня на день ее другое ведомство под крылышко взять должно.

– Какое?

– Тебе какой телефончик лучше дать: служебный, мобильный, домашний? Ну, чего набычился? Шучу я, не видишь, что ли? «Гоблинам» ее передают. У тебя ведь именно там свой человечек прижился?

– Не твое дело.

– Мое, мил-человек. Вернее, наше. Общее.

– Я тебя услышал. – Зеча поднялся из-за стола и боковым зрением приметил, как практически одновременно с ним встал и неторопливо двинул к выходу безликий человек, до этого битый час сидевший за клистирной чашечкой кофе. Человек сей, еще когда только входил в бар, обменялся коротким приветственным взглядом с телохранителем Харлампиева. После чего, собственно, Зеча и взял его на карандаш.

– Сан Саныч, ты передай своим парням, что провожать меня не нужно. И таскаться по городу за мной хвостом – тоже. Рвать когти и уходить в леса в мои планы не входит. Пока не входит.

– Хорошо. За тобой таскаться больше не будут. А вот за тещей Бугайца и за сынком его все-таки присмотрят. Так, на всякий случай.

– Ну и сволочь же ты, Харлампиев! – сурово играя скулами, сказал Зеча.

– Жизнь такая! Опять же, на каждый чих не наздоровкаешься…

* * *

К вечеру Андрея отпустило. Полегчало настолько, что он даже нашел в себе силы сесть за руль и потащиться сквозь пробки на тьмутараканный север. Именно в тех краях находился госпиталь ГУВД, и поскольку у Мешка внезапно образовалась масса свободного вечернего времени, он решил проведать Павла Андреевича.

Они встретились за полчаса до вечернего обхода и, дабы не вести разговоры при посторонних, а помимо верховного «гоблина» в палате обитала парочка болезных (судя по почтенному возрасту – ветеранов еще НКВД), вышли в просторный холл и уселись в кресла, подальше от бубнящего общакового телевизора…

– …Ну, Колька! Ну, орел! А ведь я чувствовал: выйдет, выйдет из парня толк! – восхитился Жмых, когда речь зашла о «личном сыске», проведенном молодым. – Помяни мое слово: вырастет когда-нибудь из нашего Лоскуткова второй Лоскутов[49]. Вот только дурь повыветрится, так сразу толк и попрет.

– Чтобы милицейские сводки внимательно читать, много ума не надо, – буркнул не разделявший столь диких восторгов Мешок. – Помнится, еще совсем недавно я слышал от вас несколько иную оценку умственных возможностей и служебных перспектив нашего корнета.

– А я от тех слов и не отказываюсь. И по-прежнему уверен, что Лоскуткова нужно гонять и дрючить. Дрючить и гонять! Тогда и результат проявится. Потому что у молодых уязвленное самолюбие в конечном итоге обязательно перевешивает здоровый прагматизм. Вот увидишь, после этого случая он теперь землю носом рыть будет!

– Уже. Бьет копытом, землю роет молодой сперматозоид.

– Нехай бьет. Ладно, ты мне лучше за главное скажи! Что там у вас с Наташей?

– Северова сегодня вышла на работу. Рапорт об уходе писать отказалась.

Павел Андреевич задумчиво потер лоб.

– У меня складывается ощущение, Андрей, что мы с тобой чутка поторопились. С навешиванием ярлыков. Натаха, при всех своих закидонах, девка неплохая. Из-за одной любви к деньгам или просто так из любви к искусству она крысить не станет. Только по какой серьезной, глобальной причине.

– А если у нее таковая и в самом деле имеется?

– Вот нам с тобой и следовало сначала девку выслушать. Оно ведь, сам знаешь как: «поговорили – полдела сделали»… В общем, переговори с ней, Андрюха. Но только нормально, по-человечески. Без этого твоего надрыва.

– Я считаю, что в сложившейся ситуации вызывать Натаху на откровенность и беседовать с ней по душам – преждевременно и нецелесообразно, – твердо сказал Андрей.

– Почему?

– Да есть тут у меня одна задумка… К тому же она сейчас в таком разобранном состоянии, что нормального разговора все равно не получится. Северова меня разве что в открытую не посылает. Но зато глумится – по полной.

– Что значит «глумится»?

– Да я вчера приказал Витале ее от баз отключить, так она сегодня весь день демонстративно полы в конторе надраивала. Дескать, «даром бюджетный хлеб есть не желаю».

– Э-эх, наломали мы с тобой дров, Андрей! – вздохнул Жмых. – Совсем что-то неладно стало в нашем королевстве…

– Ну, положим, не только мы. Наломали. А еще… Ты пойми, Пал Андреич, если сугубо гипотетически допустить, что все-таки «крот» не Северова, тогда кто?

– Не знаю. Сам сутки напролет голову ломаю.

– А я не просто ломаю, я каждого из ребят по нескольку раз на дню вижу. Что называется, глаза в глаза. Смеемся, ругаемся, выпиваем вместе. А как подумаю, что кто-то из них на самом деле… Э-эх! Короче, с души воротит.

– Есть такое дело, – подтвердил Павел Андреевич и поспешил сменить тему. – Ладно, что там у нас еще по текучке робытся? Бабу эту, которая любовница Литвы, когда принимаете?

– Завтра с утреца. Тут на днях парни снова к ней ездили-навещали в целях закрепления знакомства.

– Небось Тарас в первых рядах? – усмехнулся Жмых.

– Естественно. Куды там без нашего дон-хуана?

– И каковы первые впечатления?

– В один голос уверяют, что стерва конченая. Хотя и не без интеллекта.

– Это как?

– Ну, вроде не совсем блондинка. Хотя почему вроде? Брюнетка и есть. Она парням, кстати, с ходу выкатила перечень требований, обязательных к условиям ее содержания.

– Даже так? Забавно.

– Ага, обхохочешься. Отдельная комната, двуспальная кровать, кабельное телевидение, наличие в душевой биде или, как минимум, гигиенического душа. А также не реже двух раз в неделю вылазки на рынок за продуктами, в спортзал и в салон красоты. Это из основного. Ну и далее – по мелочам.

– Однако!

– Ну и где мне, прикажете, эту литовскую зазнобу размещать? – возмущенно фыркнул Мешечко. – Квартиру ей снять? Так у нас с сентября, оказывается, снова оперрасходы срезали. По ходу, финчасть все никак от последствий мирового кризиса отойти не может.

– Да и с тех, что раньше выписывали, особо не пожируешь.

– Во-во! Разве что на угол в дворницкой и хватило бы. С удобствами во дворе. А селить ее в нашей курилке – извините, это вам не бомж Филиппов. Опять же, баба как-никак: трусы – лифчики – прокладки.

– М-да, ситуация… Слушай, а может, ее куда за город вывезти?

– Куда? К Холину или к Сергеичу на дачу? А женам они что скажут?

– А какие перспективы? Я имею в виду: неизвестно, как долго она у нас задержится?

– Через неделю начинается процесс по одному из эпизодов Литвина. Нежданова там – один из ключевых свидетелей обвинения. Эскапэшники уверяют, что, как только она прокукарекает на суде свою пламенную речь, ей тут же отпустят все грехи и с миром депортируют на историческую родину. Куда-то на Ставрополье. Но тут, что называется, гладко было на бумаге.

– Неделя, говоришь? – задумался Павел Андреевич. Он достал из кармана халата мобильник, полистал записную книжку. – Слушай, запиши-ка ты себе телефончик… 8-905-487-19-73… Есть? Человечка зовут Игорь Всеволодович Леднев. Это мой старый, еще по школе милиции кореш. Последние десять лет в Мурманском аппарате служит.

– Где?

– В Управлении внутренних дел по Мурманской области. В данный момент заведует местной милицейской базой отдыха. Это километрах в двадцати от города. Я там у него гостил пару лет назад – места изумительные! Опять же – все евроудобства. Думается мне, что это идеальный для нашего случая вариант.

– Даже не знаю, – засомневался Андрей. – Это ж тогда по-любому надо с ней человека отправлять. Командировка, все дела…

– И что здесь такого? Да нашим только предложи на недельку куда прокатиться – очередь выстроится.

– Не отправлю же я Нежданову с мужиками? Тут разве что Ольгу просить.

– И попроси. Тем более, опыт у нее по этой части имеется. Эвон как она лихо дельце с маньяком на студенческой базе провернула!

– Согласен, лихо. Вот только повторения почему-то не хочется.

– Сплюнь через плечо. Но, между прочим, в плане безопасности свидетеля в мурма́нской глуши всяко надежнее будет. Сколько там у нас натикало?

– Без десяти.

– Уже? – встревожился Жмых. – Черт! У меня скоро обход пойдет, опять в задницу колоть станут… Ладно, попробую прямо сейчас Вселдыча и набрать…

Мурманская обл.,

база отдыха «Дзержинец»,

15 сентября 2009 года,

вторник, 19:52 мск

Сентябрь на Мурмане – едва ли не самая красивая пора. Особенно после того, как неожиданно явятся и вдарят – не спросясь и вдруг – первые заморозки. Краски в природе тотчас становятся ярче, насыщенней. И тогда уж если береза, то непременно ярко-золотая, если рябина – то кроваво-алая, а статный красавец клен – багряный, червленый. Под ногами оранжевыми коврами расстилаются черничные да голубичные поля, перемежаемые зелеными брусничными проплешинами. И все это великолепие тщательно, до блеска намыто и очищено стылой водой осенних дождей – редкий сентябрьский день на Мурмане обходится без них.

Солнце уже садилось в сопки, когда завхоз, а значит царь и бог ведомственной базы отдыха «Дзержинец», Игорь Всеволодович Леднев вынес из своего «штабного» домика дневной улов и, усевшись прямо на крылечке, взялся чистить добычу. Тут же, согласно давно заведенному ритуалу, к домику примчались три лохматых пса, одного из которых – бестолкового вислоухого Мишку, с нелепым чернильным пятном вокруг всюду сующегося носа – Игорь Всеволодович привечал особо.

– Здорово, братцы! Проголодались, бездельнички! Ужо я вам окуньков сейчас нашинкую. Э-э! Мишка! А ну брысь! Убери, говорю, морду свою блохастую! Сига мы с моей благоверной и сами за милую душу! Брысь, я сказал!

Жена Игоря Всеволодовича по образованию была ветеринаром, а потому частенько выговаривала мужу за то, что тот кормит псов сырой озерной рыбой. Дескать, «мало тебе блох, давай еще глистов разводить станем». Но Леднев считал, что коли собака жрет рыбу, так и пусть ее: зверье в отличие от людей само знает, чего им треба, а чего нет. К тому же сырая рыба намного полезней вареной. Научный факт!

– Игорь, тебя к телефону! – Мадам Леднева вышла на крыльцо и протянула мужу мобильник. – Давай скорее, из Питера звонят!

– Даже так?! – Игорь Всеволодович скоренько сполоснул руки в ведре с водой, вытер их об штаны и принял трубку. – Леднев на проводе!.. Вернее, на соте!.. Кто?.. Ба-а! Жмых, старый черт! А я, веришь-нет, только сегодня тебя вспоминал, когда рыбалить ходил!.. Да… Как ты там? Скрипишь поманеньку?.. Паша, да на кой ляд тебе сдался этот госпиталь? Давай лучше к нам приезжай. Мы тебя в два счета на ноги поставим!.. Учти, я эти твои слова крепко запомню! У меня вот тут рядом и свидетель стоит… Она самая, вот приветы тебе передает… Хорошо. Слушаю тебя, Паша, внимательно… Так… Паша, ты еще спрашиваешь! Да за ради бога – хоть вдвоем, хоть вдесятером. Конечно, пусть приезжают… Да в любой день, на двух человек место найдем, без проблем! Короче, запиши адрес в Мурманске… Пишешь? Ленина, 64… В принципе, любой таксист знает. Пусть приезжают в УВД и сразу идут в дежурную часть. Я там всех предупрежу. Лады?.. Отлично. Тогда ждем…. Супруге от меня – низкий поклон… Всё, счастливо…

Леднев скинул звонок. Объяснил довольный:

– Девки из Питера приедут погостить. Ужо-то нашим парням раздолье будет.

Поднимаясь, чтобы угостить собак, Игорь Всеволодович вдруг неприятно охнул и схватился за правый бок. Морщинистое, притягательно-некрасивое лицо его исказилось гримасой боли.

– Что? Опять? – встревожилась жена, помогая ему усесться обратно. – Всё, Игорь, как хочешь, а я иду вызывать неотложку! Сколько можно?!

– Да перестань! Слышь! Да погоди ты! Уф-ф! Все, кажись отпустило.

– Отпустило, как же! Это в который раз? Учти, Игорь, с аппендицитом шутки плохи!

– Побойся бога! Какой, на фиг, аппендицит? Если к пятидесяти годам не отрезали, значит, сам давно отсох и отвалился.

– Тьфу ты! Мелет языком, сам не знает что. Предупреждаю: больше я с тобой нянчиться не буду! Хуже ребенка – честное слово!

Супруга сердито подхватила почищенную тушку сига и скрылась в доме.

– Вот так-то, братцы! – подмигнул Леднев псам, которые в предвкушении ужина нетерпеливо переминались с лапы на лапу. – Учитесь на моем горьком опыте! А ты, Мишка, запомни: будешь жениться – выбирай не самую красивую, а самую неворчливую.

Псы преданно смотрели на Леднева и, внимая нравоучениями хозяина, возбужденно потряхивали слюнявыми мордами, словно во всем с ним соглашаясь…

Санкт-Петербург,

15 сентября 2009 года,

вторник, 20:04 мск

– …Вот они где, голубчики! – сурово прикрикнула на них толстая медсестра и уперла свои ручищи в крутые, рвущие медицинский халат бока. – Жмых, я вас по всему этажу ищу! Вы уже пять минут как должны лежать на своей койке со спущенными штанами и с задранными к небу ягодицами!

– Бегу, Лизонька! – испуганно вздрогнул Павел Андреевич. – Лечу!

– Кому Лизонька, а кому и Елизавета Николаевна! А ну, шагом марш в палату!

– Извини, Андрюха, мне пора. Лизка – баба лютая. Люди бают: ежели что не по ней, так иглу засадит – потом трое суток сидеть не сможешь.

– Да-а, строга! – оценил Мешечко. – Пойдемте, я вас до палаты провожу.

Они неспешно двинулись по больничному коридору.

– Андрей, у тебя с Леркой что, совсем край?

– Я смотрю, неплохо у вас здесь информация поставлена! Откуда сведения?

– Слухами земля полнится, – уклончиво ответил Жмых.

– Он самый, – подтвердил Андрей. – Край и есть.

– Понятно. А сам-то где сейчас квартируешься?

– Пока у Золотова. Но у него на днях супруга возвращается, так что надо срочно подыскивать варианты.

– Ты вот что: заедь к моей старухе и возьми у нее ключи от дачи. Мы ведь все равно туда пока не ездим. Оно, конечно, сорок километров от города не ближний свет. Но если на машине… Ты как, тачку-то жене по дурости своей не оставил?

– На сегодняшний день это мое единственное – и движимое, и недвижимое имущество.

Павел Андреевич хитро прищурился:

– Тем более. Заодно у тебя появится запасной вариант. На случай, если Ольга на командировку не согласится.

– В каком смысле запасной?

– Сам заедешь и девку Литвина с собой подселишь. Я ведь так понимаю, там всё при ней? Литва абы с кем путаться не станет.

– Ах вот вы о чем! – расхохотался Мешечко. – Не знаю, еще не имел удовольствия лицезреть. Но учту обязательно!

– Учти-учти. Раз уж ты теперь у нас человек холостой. Вот только детеныша жалко, конечно.

– Павел Андреевич! Не трави душу!

– Извини. Молчу.

Они добрели до палаты.

– Ладно, Андрей, спасибо, что навестил старика. И ребятам тоже кланяйся – за передачки, и вообще…

– Обязательно.

Полковник Жмых с обреченным видом пошел «подставлять небу ягодицы», а Мешечко направился к лифту. Здесь ему снова встретилась суровая медсестра Лизонька, катившая перед собой тележку с медицинскими причиндалами. Наткнувшись на нее, Андрей усмехнулся невольно, но при этом опасливо уступил дорогу – он и сам всю жизнь боялся уколов как маленький…

Санкт-Петербург,

16 сентября 2009 года,

среда, 10:44 мск

Утро нового рабочего дня началось для Мешечко с перебранки, и Андрей успел не раз пожалеть о том, что вообще затеял этот разговор. Уединившись с Прилепиной в своем новом кабинете, вот уже полчаса как он пытался донести до нее свои сомнения относительно Северовой. Однако Ольга упрямо не хотела внимать и была настроена решительно. Решительно против.

– …Да ты только посмотри, какой массив информации она за это время перелопатила! – горячился Мешечко, указывая на стопку распечаток на своем столе. – Это же адский труд!

– Чего не сделаешь, чтобы себя выгородить!

– Она на этого твоего на Бугайца вышла! Сама! Причем сугубо интуитивно! Вернее, вычислила аналитическим путем. Я, кстати сказать, расспросил за ту историю у Кузоватова.

– Про какую историю и кто такой Кузоватов?

– Майор Кузоватов – это командир батальона ОВО при Центральном РУВД, который после паскудной истории с журналистом Трефиловым сделался моим должником. А историю про автомат, найденный в машине Бугайца, ты мне сама рассказывала.

– Ах, вот ты про что, – вспомнила Ольга. – И в чем там дело? Почему не довели до суда?

– Пальцев на стволе не было, поэтому два брата-акробата избрали абсолютно беспроигрышную тактику: Зеча настаивал, что автомат принадлежит Бугайцу, а тот, соответственно, грешил на Зечу. А поскольку других свидетелей не было, сложилась патовая ситуация – автомат один, а претендентов на него двое, причем оба находились в равных исходных условиях. В итоге было принято истинно соломоново решение.

– И какое же?

– Пат заменили на мат. Здесь – на мат следователей, разумеется. А самих красавцев отпустили на все четыре стороны.

– Да уж, мудрее некуда! – возмущенно фыркнула Прилепина.

– Это я к тому веду, что Бугаец – парень, судя по всему, непростой. И связь с Зечей, она не случайная. Вот только зачем ему понадобилось валить нашего Демидыча? Если, конечно, здесь догадки Наташи верны.

– Никакие это не догадки! Северова с некоторых пор допускает, что мы могли вычленить ее звонок из конторы Бугайцу и теперь, перестраховываясь, она элементарно его сливает!

– Чушь! Какой смысл в сливе собственной, грубо говоря, компрометирующей связи? – с нарастающим раздражением сказал Андрей и в упор посмотрел на Прилепину: – Слушай, Олька, а между вами в последнее время, часом, никакая черная кошка не пробегала?

За животное Мешечко угадал правильно: после недавнего разговора с Борисом Сергеевичем Ольга резко изменила свое мнение в отношении Северовой. Она поняла, что никакой любовью там на самом деле и не пахло, а интерес Натальи к Мешку объяснялся банальной предрасположенностью к флирту с начальством как с таковым. Из корыстных, как водится, побуждений. Правда, какую такую корысть можно заполучить от Андрея, сколько Прилепина голову ни ломала, понять не могла.

– Ты это о чем? – выдержав изучающий начальственный взгляд, с вызовом поинтересовалась она.

Пояснить Андрей не успел, так как в кабинет, предварительно постучавшись, заглянул Холин:

– Прошу прощения! Андрей, мы Нежданову привезли.

– Нежданная-незваная госпожа Нежданова, – досадливо скаламбурил Мешечко. Э-эх! Как же ему не хотелось начинать заваривать новую кашу. Особенно теперь, когда еще не были расхлебаны прочие! – Ладно, давай «запускай Берлагу». В смысле, веди ее сюда.

– Айн момент! – кивнул Холин и отправился за клиенткой.

– Извини, Олька, после доспорим, – с облегчением свернул дискуссию Андрей. – А ты пока, будет время, поройся-посмотри: что у нас можно дополнительно вытащить по этому Бугайцу?

– Уже роюсь, – кивнула Прилепина, направляясь к двери.

– И еще… Как ты смотришь на то, чтобы завтра отправиться в командировочку? На недельку? Вернее, деньков на пять-шесть.

– Надеюсь, не снова в Даймище, к студентам?

– Нет. На этот раз чуть подальше. В Мурманск.

– Ку-уда? Ни фига себе! Мурманск! Никогда там не была.

– Тем более. Есть шанс расширить свой географический кругозор.

– Я должна ответить прямо сейчас? Или ты можешь дать мне хотя бы полчасика на размышления?

– Могу даже часик. Только, когда будешь думать, учитывай, пожалуйста, тот факт, что, окромя тебя, мне послать туда некого, – честно признался Андрей. – …Да-да, входите!

Дверь распахнулась, и в кабинет шагнула сопровождаемая Холиным высокая, на пару сантиметров выше Мешка, брюнетка.

С первого взгляда Нежданова производила сильное, даже завораживающее впечатление. То была эффектная молодая женщина лет этак тридцати, с иссиня-черными пышными волосами, безупречно стильная, что особенно бросалось в глаза на фоне минимума косметики и умения правильно носить одежду. Которой в данный момент на ней было также близко к минимуму.

Столкнувшись нос к носу, барышни инстинктивно всмотрелись друг в дружку оценивающе, и, как водится, оценки эти оказались взаимно-критическими. Тихонечко фыркнув, Ольга вышла, сопровождаемая насмешливым взглядом Неждановой, с удовлетворением признавшей свое явное превосходство над бабой-ментом в части «выглядеть и одеваться».

– День добрый. Присаживайтесь, Юлия… э-э…

– Валентиновна, – подсказал Холин.

– Можно просто Юля, – предложила Нежданова.

Она грациозно протянула руку для поцелуя и разочарованно вздохнула, когда Мешок ограничился всего лишь дежурным рукопожатием.

– Ну хорошо, просто Юля. А меня зовут Андрей Иванович.

– А можно просто Андрей?

– Пока нет. Возможно, когда-нибудь потом, в будущем.

– Хорошо. Я буду с нетерпением ждать. Будущего.

Нежданова одарила Мешка томным взором оленьих глаз, и тот, немного смутившись, пряча глаза, уткнулся в папку с материалами дела, которую ему передал Холин.

– Юля, с сегодняшнего дня вы находитесь в статусе лица, подлежащего государственной защите. Я так понимаю, с соответствующими документами, включая права и обязанности защищаемого лица, вы уже ознакомлены?

– Точно так, – отрапортовал Холин. – Все необходимые бумаги подписаны и подшиты к делу.

– Как? Вы завели на меня дело?

– Не завели, а оформили. Так положено.

– Ну, раз положено…

– Я ознакомился с вашими пожеланиями касательно условий вашего проживания.

– Это очень мило с вашей стороны…

– К сожалению, в нашей ситуации они трудновыполнимы. Посему мною принято следующее решение: завтра мы сопроводим вас в Мурманск и поселим на базе отдыха местного Управления внутренних дел.

– А если я не хочу? – капризно сказала Юля. – Если я не желаю туда ехать? Мурманск! А почему не на Майами? Там же холодно!

– В рамках поставленной перед нами задачи ваши желания принимаются к сведению, но необязательны к исполнению, – безразлично парировал Мешечко и продолжил: – На базе под Мурманском вы пробудете вплоть до начала судебных слушаний по делу гражданина Литвина, после чего вернетесь в Петербург. Все это время вашу безопасность будет обеспечивать наш сотрудник, который поедет с вами. Да, кстати, в Мурманске сейчас достаточно тепло, плюс десять – двенадцать. Я специально справлялся в интернете.

– А разве милиционеры умеют пользоваться интернетом?

– Представьте себе.

– Бедные! – сочувственно вздохнула Нежданова.

– Это еще почему?

– Там такие гадости про вас пишут. Вот, к примеру, недавно один сыктывкарский блоггер… А блоггер – это…

– Я знаю, кто такие блоггеры.

– Ну надо же! Так вот, он написал, что неплохо было бы публично сжигать на площади по парочке неверных ментов.

– Ну, эта песня всяко посвящается не нам, – ухмыльнувшись, встрял в разговор Холин. – В нашем подразделении все менты самые что ни на есть верные.

– В наши дни верность – это такое редкое качество среди мужчин, – Нежданова кокетливо склонила свою хорошенькую головку. – Да, Андрей Иванович, вы сказали, что в поездке меня будет сопровождать кто-то из ваших сотрудников. Надеюсь, этим сотрудником будет Григорий? Или Тарасик?.. А может быть, мы прокатимся в это романтическое путешествие вместе с вами? – Юля в упор посмотрела на Мешка и соблазнительно облизала кончиком языка пухлые губки.

– Этим сотрудником будет Иоланта Николаевна Прилепина, с которой вы только что столкнулись в дверях.

Улыбка Неждановой тут же увяла:

– Не люблю баб в погонах. Почему-то сразу приходит на ум та фашистская подлюка, которая пытала холодом малютку радистки Кэт. Помните?

– Помню. Но ваши ассоциации в данном случае далеки от реальности. Еще вопросы?

– Конечно. Вот вы сказали: «завтра». А где я проведу остаток сегодняшнего и утро завтрашнего? Мне нужно принять ванну, выпить чашечку кофе.

– Вы проведете их здесь. В нашей комнате отдыха. Григорий Степанович, покажите Юле помещение и обеспечьте ее всем необходимым. В пределах разумного, конечно.

– Пойдемте, Юля, – кивнул барышне Холин.

– Как скажете… Гриша. Андрей Иванович, но мы ведь еще увидимся с вами до моего отъезда?

– Несомненно.

Холин и Нежданова покинули кабинет, а Мешечко, прошипев в сердцах: «С-с-стерва!» – щелкнул кнопкой селектора:

– Ильдар! Попроси Ольгу Николаевну зайти ко мне!..

* * *

Этим вечером сын никак не мог угомониться, а потому процесс укладывания, обычно проходивший у них без сучка и задоринки («Денис! Ты уже взрослый мальчик! Тебе целых девять лет!»), затянулся часа на полтора.

Только в начале двенадцатого Ольга погасила наконец ночник и с немалым облегчением на цыпочках покинула детскую. Она прошла к себе, выкатила из-под кровати чемодан на колесиках и принялась собирать вещи к завтрашнему путешествию. Лететь в Мурманск, да еще и в компании с нахальной, самоуверенной и самовлюбленной госпожой Неждановой ей совершенно не климатило. Однако Мешок был из той породы людей, которые и мертвого уболтают. К тому же, помимо нее, отправить в эту поездку и в самом деле было некого. Единственный альтернативный вариант – Наташа. Но Северова и Нежданова в одном флаконе – это была бы слишком гремучая смесь, которая, несомненно, взорвалась бы еще раньше, чем самолет приземлился бы в Мурманске.

– Ну, как он? Уснул? – с озабоченным видом заглянула в комнату мать.

– Еле-еле усыпила. Просто кошмар! Сама едва не вырубилась.

Ирина Владимировна внимательно осмотрела стопку приготовленных к путешествию вещей:

– Свитер возьми.

– Ма, там сейчас почти такое же лето, как у нас.

– Такое, да не такое. Север! Ветра! В общем, бери обязательно!

– Ладно, возьму. Если место останется.

– Неужели никого другого найти не могли? – заворчала мать. – Слыханное ли дело! Мать-одиночку отправлять в командировку на целую неделю! Да еще на край света!

– Скажешь тоже – край света! Туда всего и лету – два часа. И потом, какая ж я мать-одиночка? – Прилепина ласково приобняла мать. – У меня ты есть!

– Не подлизывайся, лиса!

– А я и не подлизываюсь – это чистая правда!

– Правда свята, а мы – люди грешные, – вздохнула Ирина Владимировна. – Слушай, а что там за выставка с динозаврами открылась? Денис мне все уши прожужжал: пошли да пошли.

– В понедельник в ДК Ленсовета открылась. Но ты не заморачивайся – на динозавров его Володя обещал отвести. Он, кстати, заберет Дениса на эти выходные к себе.

– Я смотрю, у вас совсем дела на лад пошли. Стоило расходиться, чтобы потом… Обратно-то сходиться, часом, не собираетесь?

– Не знаю, ма. Ничегошеньки я не знаю.

– Любишь его или как?

– Нет, не люблю. Давно не люблю, – призналась Ольга. – Но они с Денисом нужны друг другу, вот ведь какая штука. И я Володе, кажется, все-таки тоже нужна. А всё вместе это гораздо важнее и весомее. Раньше я этого не понимала, не хотела понимать.

– А сейчас?

– А сейчас понимаю. Хотя мне по-прежнему этого очень не хочется.

– Мудришь ты что-то, Ольга. Вечно сама себя накручиваешь всякой ерундой.

– Это не ерунда, ма. – Решив свернуть неприятный для себя разговор, Прилепина критически посмотрела на подготовленный вещевой развал. – Знаешь, соберусь-ка я, пожалуй, завтра, с утреца. А то спать хочется – сил нет! Я тут на днях прочла в одном дешевом детективе такую твердолобую фразу: «Напряжение последних дней и врожденная склонность к меланхолии обернулись для Бена каменной усталостью». Прямо как про меня написано!

– Оль, а вот эта командировка твоя, дело, по которому вы едете, оно… Это не опасно? – тревожно спросила мать.

– Да ты что?! Просто внеплановные прогулка и отдых. Мы даже и жить там будем, знаешь где? На базе отдыха!

– Знаю я эти ваши прогулки. Еще и самолетом лететь! – никак не могла успокоиться Ирина Владимировна. – Да я за эти два часа просто изведусь вся!.. Ладно, что я тут, в самом деле, распаляюсь? Тебя ж все равно никогда не переубедишь. Упертая как…

– Как кто?

– Всё! Спать, так спать…

Санкт-Петербург,

17 сентября 2009 года,

четверг, 16:14 мск

Опасаясь застрять в пробках, из конторы в аэропорт они выехали с немалым запасом, и, как оказалось, – не зря: только на отрезок пути от Московских ворот до парка Победы ушло минут сорок «старт-стоповой» езды. Одно лишь присутствие в салоне Неждановой все это время удерживало Андрея от площадной брани в адрес первого лица государства, которому именно в этот день приспичило снова навестить город детства. И как следствие, ностальгия сия обернулась для города традиционным транспортным коллапсом.

– …Юля, забыл поинтересоваться. Как ночь провели? Комары не досаждали? – не поворачивая головы, спросил Мешок.

Доставить барышень в аэропорт он взялся лично и на своей же машине.

– Ну что вы! Напротив, ощущения самые прекрасные! – живо отозвалась с заднего сиденья Нежданова. – Словно бы вернулась в свою студенческо-общажную молодость. Напрочь прокуренная комната, отсутствие горячей воды, продавленный диван… А ведь именно на таком вот диване я когда-то и стала женщиной. Кстати, не уступите при случае? Я хорошо заплачу.

– Извините, не могу. Вещь казенная, инвентаризационная.

– Жаль. В моей жизни осталось слишком мало вещей, вызывающих воспоминания.

– Так вы, Юля, оказывается, еще и в институте обучались? – с легкой поддевочкой поинтересовалась Прилепина.

– А вы полагали, что у меня максимум семь церковно-приходских классов? – высокомерно парировала та. – Увы, спешу вас разочаровать. Я закончила СтавГУ, это Ставропольский университет.

– А какой факультет?

– Факультет невест. В смысле – филологический.

– А-а, теперь понятно. Так это Литвин вас, наверное, в первую очередь за высокообразованность выделил и оценил?

– Знаете, Иоланта Николаевна, одно другому не мешает. А порой даже наоборот – помогает. К примеру, Литвин очень любил, когда в минуты любовных соитий я шептала ему на ушко что-нибудь из позднего Рильке.

– А раннего он, значит, того? Не очень? – с сарказмом уточнила Ольга. – А вообще странно: мне почему-то казалось, что этот человек скорее не в Рильке, а в рульках разбирается. – В свиных.

Нежданова посмотрела на нее сердито и с вызовом ответила:

– Знаете, Литвина, наверное, можно много в чем упрекнуть и даже обвинить. Но только не в отсутствии ума. Да, и еще, заодно, просто примите к сведению: кровь христианских младенцев он также не пьет.

– А не христианских? – подал голос Мешечко, все это время с интересом прислушивавшийся к женской перепалке.

– Если вы таким образом двусмысленно намекаете на его якобы конфликтные отношения с так называемыми «казанскими», то это в большей степени плод больного воображения журналистов из газетенки «Явка с повинной». Не доводилось читать?

– Отчего же, доводилось.

– И напрасно. Если у вас на службе еще остается время на чтение прессы, читайте лучше «Forbes» или «Newsweek». Только в оригинальной, англоязычной версии, разумеется. А не те глянцевые псевдоделовые поделки, которые печатают у нас.

– Спасибо, обязательно воспользуюсь вашим советом. А скажите, Юля, в чем заключается суть вашей сделки с эскапэшниками?

– Какой еще сделки? – насторожилась Нежданова.

– Как и во всяком уголовном деле с обвинением по серьезным статьям, в деле Литвы имеется несколько главных свидетелей обвинения. Их показания, как правило, не оставляют у суда сомнений в том, что обвиняемые – конченые подонки. Один из таких свидетелей, я так понимаю, вы, Юля. Но для того чтобы свидетель стал главным свидетелем обвинения, его обычно чем-то мотивируют, то есть убеждают или уговаривают дать свои «главные» показания. Вот мне и интересно, чем и как мотивировали вас?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – насупилась Юля.

Она демонстративно отвернулась к окошку и сделала вид, что мелькающие за окном пейзажи ее интересуют много больше, нежели праздные разговоры с двумя недалекими ментами…

…Ольга прошла регистрацию первой, и теперь они с Андреем стояли в зале отбытия, дожидаясь, когда эту процедуру пройдет Нежданова. За последние несколько минут настроение у Мешка резко упало: дурные предчувствия вдруг охватили его безо всякой видимой на то причины. И хотя человеком суеверным он не был, тем не менее по собственному опыту знал, что дурные предчувствия в отличие от радужных ожиданий имеют обыкновение оправдываться много чаще.

– Надо было вам все-таки поездом ехать.

– Почему?

– Я бы тебе ствол под эту поездку выписал.

– Зачем?

– Так, для пущего спокойствия. И вашего, и моего.

– Перестань, – как можно ласковее, улыбнулась Ольга, немного обеспокоившись резкой переменой его настроения. – Сам подумай: ну что с нами может случиться на милицейской базе отдыха? Думаю, ее охраняют не хуже, чем Смольный. Да, слушай: я там у себя, в верхнем ящике стола, оставила небольшую подборку-досье по Бугайцу. Вернешься в контору, обязательно забери ее оттуда.

– Удалось что-нибудь интересное нарыть?

– Не особо. Пожалуй, самое интересное – это то, что Зеча и Бугаец, возможно, в свое время успели вместе повоевать.

– Что значит повоевать?

– Ну, они вроде как служили в каком-то спецназе и даже побывали в нескольких горячих точках.

– Так вроде? Или все-таки точно в спецназе? – заинтригованно спросил Андрей.

– Я так до конца и не поняла, – призналась Прилепина. – Эту инфу я в старой руоповской базе выцепила. В той самой, которую в свое время украли, а потом массово растиражировали. Помнишь?

– Конечно.

– Так вот, там обнаружился текст оперативной установки на Зечу, где со ссылкой на некоего анонимного источника говорится, что он воевал в каком-то элитном армейском спецподразделении. Там же, в связях, упоминаются несколько его сослуживцев. В том числе некто по прозвищу «Бугай». Вот я и подумала…

Мешечко неприятно задумался:

– Очень интересно! Особенно с учетом мнения эфэсбэшника Игнатковича, который уверяет, что в схеме закладки СВУ на шоссе угадывается профессиональный спецназовец. М-да, Олька, это ты большая молодчина…

– Андрей, а ты вообще не в курсе: в истории с обстрелом наших и Гурцелая есть какие-то подвижки?

– Насколько я понимаю, особых нет. За исключением найденной в лесу, в пятнадцати километрах от места засады, «шестерины» с суицидником Всеволодом Гаем внутри.

– Это тот самый, на которого в сводках обратил внимание Лоскутков?

– Да. К слову, его смерть списали на несчастный случай. Типа, водитель решил переждать дождь, свернул с шоссе, включил печку, ну и – угорел. Техническая неисправность. Что само по себе якобы неудивительно, так как талон ТО фальшивый.

– Бред какой-то. А разве такое возможно?

– В нашем мире возможно всё. Но все-таки я думаю, что здесь у областных оперов ключевую роль сыграла персоналия водилы. Навроде того, что еще одна тварь сдохла – да и фиг-то с ней. Смысл теперь париться?

– А кто такой этот Всеволод Гай?

– Бандос, а по совместительству – бизнесмен. И то и другое – средней руки. Три судимости. Море амбиций. По сведениям оперов из УУР, Гай возглавлял небольшую бригаду, входившую в состав империи Литвина.

– Что, снова перетираете косточки моему бывшему? – уловив окончание фразы, насмешливо поинтересовалась вынырнувшая откуда-то сзади Нежданова.

Ольга от неожиданности вздрогнула, а Мешок с ходу взял быка за рога:

– Юля, вам что-нибудь говорит имя Всеволод Гай?

– Естественно. Мерзкий тип с уголовными замашками. Ничего, кроме чувства брезгливости, у людей вызывать не может. Нормальных людей, разумеется.

– А вы в курсе, что на днях его нашли мертвым? Вроде как несчастный случай?

– Кому несчастный, а кому как, – усмехнулась Юля. – Нет, не слышала. Но скорбеть о нем, как вы догадываетесь, не собираюсь. Ну, пошли, что ли? – обратилась она к Ольге. – Посадку только что объявили. Кстати, можете поцеловаться на прощание, я не смотрю. – Нежданова демонстративно отвернулась.

Своим последним ехидным замечанием дерзкая клиентка порушила былые намерения Мешка, который и в самом деле собирался обняться с Ольгой на дорожку. Так что в итоге они всего-навсего сухо пожали друг дружке руки.

Девушки прошли на посадку. Дожидаясь, пока те скроются из виду, Андрей не обратил внимания, как через соседний вход в зону регистрации торопливо прошли два опаздывающих на мурманский рейс пассажира. Впрочем, даже если бы Мешечко и заприметил этих двоих, он едва ли сумел бы на расстоянии и с ходу опознать в этой парочке Зечу и Бугайца. Тем более что солнцезащитные очки оба сняли лишь на паспортном контроле, а к тому моменту Андрей, по-прежнему снедаемый нехорошими предчувствиями, уже покинул здание аэровокзала…

* * *

В начале девятого злой и уставший, как собака, Гриша Холин вернулся в контору. Именно он накануне вытащил счастливый билет по сопровождению «подзащитного» свидетеля Феклистова на очную ставку в ОВД города Подпорожье, следствием чего стало изнуряющее суточное путешествие «туда-сюда-обратно» по маршруту общей протяженностью под шестьсот без малого верст. И это, заметьте, по извечному, ставшему притчей во языцех областному бездорожью и разгильдяйству!

В оперской в эту позднюю пору Григорий предсказуемо застал дежурившего по подразделению Крутова. Тот активно осваивал новую компьютерную стрелялку и периодически бросал из-за монитора косые вожделенные взгляды на непредсказуемо припозднившуюся оперуполномоченную Северову. Вернее, на заднюю поверхность ее загорелых налитых бедер. Ибо Наташа в данный момент, переломившись в пояснице и поворотившись к двери передом, а к Жене задом, с остервенением скоблила в комнате пол.

– Твою дивизию! – ругнулся Холин. – Натаха, ну на кой ляд ты опять палубу драишь? Только вчера ведь всё до блеска намыла?!

– Во-во, я ей то же самое говорю. Гриш, хоть ты на нее своим авторитетом повлияй! Потому как наличие такового у меня она категорически не желает признавать.

– Вчера блестело, а сегодня уже затоптали, – проворчала Северова, не меняя позы. – И вообще, не мешайте мне отрабатывать мои наряды вне очереди.

– Да нет у тебя никаких нарядов! Сама себя накрутила как… Как не знаю как! А ну, брось сейчас же тряпку!

– Хорошо, пусть будут не наряды. Считай, я просто наложила на себя такую вот епитимью. Смываю водой свои грехи перед трудовым коллективом и его доблестным командиром, – выжимая тряпку, сказала Наташа. – Такая интерпретация тебя устроит?

– Идиотизм какой-то, честное слово!

Не дойдя до своего рабочего места, Холин резко развернулся, вышел в коридор и, топоча сорок третьим размером, направился в сторону кабинета нового босса. Нарочито громко громыхнув в дверь, не дожидаясь приглашения, заглянул:

– Вечер добрый. Можно?

Сочинявший какую-то казенную бумагу, Мешок недовольно повернул голову на источник шума и буркнул не без раздражения:

– Можно. Но по поводу доброго я бы не спешил с выводами.

Григорий просочился в кабинет, подхватил стул, уселся напротив. Посмотрел на Андрея молча, но вопросительно.

– Ну, что там с Феклистовым? – первым спросил Мешечко, чтобы это самое молчание поскорее нарушить и понять, по какой такой причине Григорий явно собрался поискать конфликта.

– С Феклистовым всё нормально. А вот что у вас с Натальей происходит?!

– А что у нас с ней происходит?

– Андрей, мы с тобой не первый год замужем, посему давай четко, без размазывания и наматывания на кулак: что у тебя есть против Северовой?

– На данный момент – практически ничего.

– Не понял?!

– Мне кажется, я тебе ответил вполне доходчиво: практически ни-че-го.

– А тебе не кажется, что в таком случае тебе следует немедленно довести это сначала до ее сведения, а затем – до сведения всего личного состава? – начал потихонечку закипать Холин, пораженный ледяным спокойствием приятеля. – Равно как элементарно извиниться перед человеком?

– Кажется. Но сейчас я этого делать не буду.

– Может, ты все-таки объяснишь?..

– Хорошо, объясню, – устало сказал Андрей. Он поднялся из-за стола и подошел к двери, где сначала убедился, что за ней никто не стоит, а после плотно прикрыл, да еще и для верности щелкнул замком.

Возвратился на место, закурил. Заговорил медленно, серьезным тихим голосом:

– На прошлой неделе из нашего со Жмыхом выступления вы должны были вынести одно, оно же – самое главное. Руководство отдела подозревает, что в нашем подразделении завелся «крот».

– А у тебя не возникает чувства, что всё это есть – полный бред?

– Я прошу меня не перебивать.

– Извини.

– Говно вопрос. Нет, не возникает. Информация, которой мы располагали на тот момент, давала основания подозревать в «сливе» Северову.

Лицо Холина сделалось каменным:

– Она лишь, как ты выражаешься, «давала основания», однако вы, не раздумывая, тут же обвинили ее в предательстве. Причем при всех!

– Если ты помнишь, изначально мы со Жмыхом пытались избегнуть публичной огласки, – вздохнув, взялся разжевывать Мешок. – Однако ваша, в том числе твоя, Гриша, склонность к демократическому плюрализму не оставила нам шанса решить это дело полюбовно-мирным путем… К настоящему времени часть (обращаю внимание, только часть!) вопросов к Северовой худо-бедно удалось снять. Я понимаю, что скорее всего в отношении Натахи я допустил ошибку… Мы допустили… Вот только признавать эту ошибку, тем более публично, я не собираюсь. Пока не собираюсь.

– Какого черта?!! – заорал Холин, вскакивая, но уже в следующую секунду осекся, понимая, что зарывается. Он опустился на стул, посмотрел виновато: – Извини, я хотел всего лишь спросить, почему?

– Гриша, когда тебя захлестывают эмоции, ты начинаешь тупить. А это неправильно.

– Согласен.

– А коли согласен, посуди сам: если мы допускаем, что Северова кристально чиста, тогда немедленно возникает следующий вопрос: если не она, то кто? А переведя стрелки на Наташу, мы даем возможность неустановленному пока «мистеру Икс» немного расслабиться и перевести дух. После чего попробуем вынудить совершить еще одну ошибку. На коей мы его и подловим. А теперь слушай меня внимательно и постарайся не перебивать…

Мурманская обл.,

в районе пос. Мурмаши,

17 сентября 2009 года,

четверг, 20:21 мск

…Невзирая на то что аэропорт «Мурмаши» открыт в том числе и для выполнения международных полетов, назвать его собственно «международным» язык повернется далеко не у каждого. По крайней мере до Рио-де-Жанейро здесь, мягко говоря, есть еще куда расти. И в плане сервиса, да и просто общего впечатления «Мурмаши» вызывал ассоциации с маленькими аэровокзальчиками российской глубинки, и именно о таком своем впечатлении не преминула язвительно высказаться Нежданова. Намекнув, что у них на Ставрополье «некоторые хлева почище и посимпатичнее будут».

Получив после сорокаминутного (!) ожидания свой багаж, барышни выкатились на площадь и направились к стоянке такси. Хоть с этим видом транспорта здесь, слава богу, никаких проблем не наблюдалось. Лихо опередив конкурентов, к Ольге с Юлей подкатил моложавый таксист и, улыбнувшись щербатым ртом, поинтересовался через открытую «форточку»:

– Девчонки, вам в город? Садитесь, с ветерком прокачу!

– А сколько до Мурманска? – настороженно спросила Прилепина, так как выделенные ей командировочные были весьма скудны.

– Двадцать пять километров.

– Я говорю: сколько денег возьмете?

– А в Мурма́нске куда? – сделал правильное ударение таксист.

– Центр. Ленина, 64.

– Это в ментовку, что ли? Восемьсот.

– Это что, наценка за ментов? – возмутилась Ольга. – Почему так дорого?

– Извините, девчонки, но дешевле никак нельзя. Можете, конечно, походить-поспрашать, но то будет пустая трата времени.

– Да, вообще, не вопрос! – решительно сказала Юля. – Поехали!

Нежданова демонстративно оставила свой чемодан на тротуаре и полезла на переднее сиденье. Ольга, вздохнув, последовала ее примеру.

– …Я бы вас, таких красивых, бесплатно отвез, – взялся оправдываться таксист, едва они тронулись с места. – Вот честное слово! Но тут своя, блин, аэропортовская мафия. Если узнают – в натуре голову с ногами местами поменяют. А в худшем случае – просто тачку сожгут.

– Сурово тут у вас, – дежурно посочувствовала Прилепина.

– А как вы хотели? Север! Какие места, такие и люди.

– Понятно. А характеры у всех – сплошь нордические?

– Точно так! Девчонки, вы какую музыку предпочитаете в это время суток?

– «Радио-Шансон», – опередила Юля прилепинское «никакую».

– О, наши люди! – удовлетворенно крякнул таксист, покрутил колесико магнитолы, и в салон ворвался страдальчески-проникновенный голос Михаила Круга. Заслышав «Владимирский централ», Прилепина скривилась. А вот Юля, увидев в зеркальце заднего вида несчастную физиономию «надзирательницы», напротив, разулыбалась – ведь именно этого она и добивалась.

Санкт-Петербург,

17 сентября 2009 года,

четверг, 20:36 мск

…Какое-то время Григорий переваривал доверительно-поведанное Мешком, после чего, нехотя соглашаясь, выдавил:

– Складно звонишь. Но это все логично и правильно лишь при одном условии.

– Каком?

– А таком, что черная кошка действительно обитает в нашей темной комнате.

– По-твоему, я похож на параноика? – Глаза Мешечко нехорошо блеснули: он и без того по горло был сыт прежними предъявами Жмыха относительно его якобы фобий и комплексов. – Или на человека, страдающего манией преследования? Черная кошка существует, и эта кошка запущена к нам стараниями Литвина. Вернее, людей из его окружения. Похоже, они всерьез намерены развалить в суде дело своего босса. Именно поэтому все служебные косяки, которые у нас случались в последние месяцы, происходили вокруг клиентов, так или иначе законтаченных на дело Литвы. И практически в каждом из таких случаев торчат уши, равно как другие части тела его штатного киллера – приснопамятного Зечи.

– Так уж и в каждом? А вот, к примеру, стрельба в судью тут каким боком? С Зечей вопросов нет. Но при чем здесь Литвин?

– Теперь уже доподлинно известно, что судебный процесс в отношении бизнесмена Панова был инициирован с тем, чтобы отжать у него компанию «ПАН». Отжать в пользу некоего Харлампиева – тоже человека Литвы.

– Откуда такие сведения?

– Люди говорят. Плюс – Маша Цыганкова кое-что подсветила.

– Да уж, надежный источник! – хмыкнул Холин.

– А у тебя что, получше имеются? Может, как-нибудь при случае у своего Бузы поспрошаешь?

– Ой, вот только не надо! – болезненно поморщился Григорий. – Кто старое помянет, тому глаз…

– …на жопу натянут.

– Ф-фу, господин начальник! Вы меня прям в краску вогнали своим солдафонским юмором, – делано разочарованно протянул Холин. – Короче, Андрюха, ты хочешь сказать, что Зеча исполняет роль своего рода посредника между нашим «кротом» и заказчиками из клана Литвы?

– Когда ты отключаешь эмоции и запускаешь голову, с тобой становится чертовски приятно общаться и работать. А знаешь, Гришк, что мне сейчас пришло в голову собственную?

– Надеюсь, не очередная скабрезная шуточка?

– А что, если те двое, которые с автоматом на шоссе, собственно, и были наши Зеча с Бугайцом, а? Как тебе такая версия?

– Версия зашибись.

– Вот и я так думаю. Ты сегодня за рулем?

– Откуда? Моя «старуха» третью неделю на сервисе чалится. Я уже жду не дождусь, когда со следующего года стартует программа по утилизации старых машин.

– Собираешься поменять б/у хлам на тоже хлам, но свежий?

– Типа того.

– В таком случае, может, накапать тебе пару капель? Раз ты сегодня пешеходишь?

– Если и сам будешь, то упираться не стану. Потому как пить в одиночку – это, как ты помнишь, верный признак…

– Угу, помню. Онанизма.

В силу своего упаднического настроения этим вечером Андрей и в самом деле непривычно много пошлил. Он подошел к сейфу, достал бутылку коньяка и пару чистых стаканов. Разлил на треть.

– За что пьем? – уточнил Холин.

– За то, чтобы чужой как можно быстрее перестал быть своим.

– Принимается. Prozit!

– Prozit!..

Мурманская обл., автомагистраль «Кола»,

17 сентября 2009 года,

четверг, 20:54 мск

…У поворота на Ленинградское шоссе такси, которое везло из аэропорта Зечу и Бугайца, практически нагнало машину с питерскими гостьями. Но как раз здесь их пути и разминулись: любители «Радио-Шансон» повернули налево, в сторону города-героя Мурманска, а такси с концессионерами ушло в противоположную сторону. Месторасположение турбазы было известно, поэтому они приняли решение не тащиться за бабами в город, зная, что ближе к ночи те все равно объявятся в «Дзержинце». Так что сейчас разумнее было загодя осмотреться на местности, пока ночь окончательно не вступила в свои права и обязанности.

– Далеко еще до «Дзержинца»? – спросил у водителя Зеча.

– Почти приехали. Во-он развилку видишь? Оттуда еще километра три, даже чуть меньше.

Зеча всмотрелся. Впереди, слева по борту на них наплывал указатель: «База отдыха УВД Мурманской области. 2,7 км».

– Слышь, браток! Ты нас здесь, прямо под стрелкой выгрузи.

– Да вы не волнуйтесь, мужики: там нормальная грунтовка, так что я вас прямо до базы доставляю. Без проблем.

– Тебе русским языком говорено – под указателем останови. Мы с приятелем хотим немного прогуляться. Перед сном.

– Как скажете, – пожал плечами водитель и через пару секунд послушно остановился…

…Странные пассажиры, щедро расплатившись, вышли, пересекли шоссе и на своих двоих по лесной дороге двинулись в сторону базы. «Менты, они все немного того, на голову контуженные», – решил про себя таксист и, развернувшись, стартанул в направлении города.

Санкт-Петербург,

17 сентября 2009 года,

четверг, 21:23 мск

– …Пойми, Гриш, в сложившейся ситуации я всецело-условно могу доверять лишь нескольким людям!

Уже порядком захмелевшие Мешок и Холин, запершись в кабинете, продолжали обсуждать сложившуюся в отделе ситуацию. Вернее, с самой ситуацией всё давно было понятно. Неясно другое – как из нее, заразы, выпутываться.

– Огласите весь список, пожалуйста!

– Во-первых, тебе. Поскольку тебя, скотину такую, я слишком долго и слишком хорошо знаю. Даже с лишком – слишком.

– Мерси за доверие.

– Не за что. Но учти! Если все-таки «кротом» окажешься именно ты, я тут же застрелюсь из табельного ПМ. Вернее, сначала застрелю тебя, а потом уже сам.

– Обратно спасибо, что заранее предупредил. И кто еще, по твоему мнению, с нами в одной лодке?

– Жмых, Ольга, – начал перечислять Андрей. – И, пожалуй что, Женька.

– По поводу Жмыха согласен. Здесь даже не обсуждается. Ольга… – Григорий усмехнулся. – Ну, тут опять всё понятно. Любовь – чувство, основанное прежде всего на доверии.

– Что за грязные намеки? – насупился Мешок.

– Категорически возражаю! Напротив, самые что ни на есть чистые! – шутливо вскинулся Григорий. – Кстати, как у тебя с ней? Вытанцовывается что-нибудь? Я к тому, что раз уж у вас с Леркой все накрылось медным тазиком, то сейчас самое время…

– Не зарывайтесь, господин подчиненный!

– Виноват, господин начальник! Зарапортовался!.. Ладно, с Ольгой более-менее понятно. А вот по каким таким причинам в твой список попал Крутов?

– Исключительно по логико-прозаической. Как ты помнишь, Женька абсолютно спокойно принял предложение сыграть роль двойника судьи Зимина. И более чем реально рисковал своей шкурой, когда Зеча выпустил в него весь автоматный рожок.

Холин задумался:

– Знаешь, пожалуй, здесь я с тобой соглашусь. Но… лишь отчасти.

– А почему по частям?

– Да я вот сейчас припомнил, что мне тогда очень долго не давали покоя обстоятельства этой вашей канители на Фонтанке.

– И в чем ты узрел подвох?

– Ты когда-нибудь стрелял из автомата в движении? Да еще на такой скорости? Да еще с воды?

– И что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что вести прицельную стрельбу в таких условиях практически нереально. Значит, либо мы имеем дело с суперпрофи, либо…

– Что и требовалось доказать, – с удовлетворением констатировал Мешок. – Поскольку сейчас есть все основания полагать, что Зеча именно таковым и является. Он и есть спецназёр. Следовательно, профи.

– Но это только одна из версий.

– А есть и другая?

– Есть.

– Озвучь! Вернее, сначала налей, а потом озвучь.

– Лучше наоборот. А то ты окажешься не в состоянии ее грамотно воспринять. Короче, почему бы не допустить, что то было не покушение на судью, а всего лишь имитация? Пораскинь мозгой: судья, вернее его двойник, остался жив, даже не ранен, но цель все равно была достигнута – судью в целях безопасности отстранили от процесса, а сами слушания перенесли в столицу.

– Гришка, ну ты и сволочь! Ты только что своими руками разрушил мне очередную картину мироздания. Вернее, посеял в мою душу сомнения в правильности ее изначального построения.

– Ну, извини.

Мешечко на какое-то время умолк, собираясь с мыслями:

– Знаешь, при таком подходе у меня возникает гораздо больше сомнений и вопросов не в случае с Крутовым, а в истории с Ильдаром.

– А что Ильдар?

– Сейчас объясню. Наливай…

Мурманск,

17 сентября 2009 года,

четверг, 21:27 мск

…В 21 час 20 минут душевный и телесный покой помощника оперативного дежурного УВД по Мурманской области старшины милиции Почепцова был бесцеремонно нарушен явлением двух девиц с чемоданами, в ультимативной форме потребовавших незамедлительной транспортировки на ведомственную базу отдыха. Старшина Почепцов заметно нервничал, ибо в комнате дежурного в данный момент его ожидали с любовью разделанный окунь горячего копчения, вскипевший чайничек и начавшийся второй тайм матча Лиги чемпионов «Динамо» (Киев) – «Рубин». И хотя наши пока вели в счете, самая интрига еще только начинала раскручиваться…[50]

– …Женщина, а я вам еще раз говорю: никаких распоряжений на ваш счет не поступало! Перестаньте скандалить и покиньте, пожалуйста, помещение.

– Старшина, вы что, издеваетесь над нами?! Я – капитан милиции! Вот мое удостоверение. Мы только что с самолета. Прибыли к вам по важному и ответственному заданию. Немедленно соедините меня с Ледневым! Я сама с ним переговорю.

– Я не могу соединить вас с Игорем Всеволодовичем.

– Почему?!

– Потому что в данный момент он находится в городской больнице, в палате реанимации!

– Ежики пушистые! Час от часу нелегче! А что случилось?

– Аппендицит, – устало пояснил Почепцов. – Очень запущенный случай. Развился перитонит. Со всеми отсюда вытекающими.

– Кошмар какой! – ужаснулась Прилепина. – Ну хорошо! Тогда соедините меня с кем-нибудь из вашего руководства.

– Да какое вам руководство? Вы че, не с самолета, а с луны свалились? – искренне удивился старшина. – Все уже давно по домам разошлись.

– Но телефоны-то у них имеются?

– Имеются. Но не буду же я каждому встречному-поперечному раскрывать служебную тайну? Все! Приходите завтра, с утра.

– Конгениально! А где мы, по-вашему, должны торчать до утра? На вокзале? На скамейке в парке культуры и отдыха?

– Зачем на скамейке? У нас в городе полно гостиниц… Короче, очистите помещение. А то я вам устрою ночевку. В КПЗ. Вплоть до выяснения.

– Господи, какой кретин! – в бессилии проскрежетала Ольга.

– Что-о?!!!

Все это время с пренебрежительной ухмылочкой наблюдавшая за межведомственной милицейской перебранкой Юля потянула Прилепину за рукав:

– Да ладно тебе. Ты что, первый раз в жизни тупорылого мента увидела?

– Что-о?!!!!

– Ничего. Рот закрой – муха залетит и нагадит! Пошли, Ольга…

Барышни подхватили свои чемоданы и сердито поплелись на выход. Старшина Почепцов проводил их недобрым взглядом, запер входную дверь на засов и пробурчал возмущенно:

– Тоже мне – коза! Капитанша вшивая, а гонору как у генеральши. По ходу, питерские совсем оборзели. Возомнили о себе, понимаешь….

Выпустив столь нехитрым образом пары (включая пивной: а как вы хотели? – при наличии окуня горячего копчения!), страж мурманского порядка торопливо возвратился в свою коморку – досматривать футбол и заново греть чайник…

– …Гад! Вот гад!!! Ну, погоди! Я завтра его руководству такое устрою!

– М-да, как сказал классик: «Он вид имел весьма злодейский, но был работник милицейский», – усмехнулась Нежданова и, заприметив проезжающее такси, призывно помахала рукой. – Сторожи вещи, я сейчас.

Юля спустилась по ступенькам, профессионально покачивая бедрами, подошла к притормозившей машине.

– Мужчина, не подскажете, какая у вас тут есть приличная гостиница?

– Если из приличных – «Морская», «Губернская», «Полярные зори»… – начал вспоминать таксист.

– Стоп! Вот, мне название понравилось, «Полярные зори». Это далеко отсюда?

– Минут за пять доедем.

– А там хотя бы горячая вода в номерах имеется?

– Обижаете! Иностранцы не брезгуют!

– Отлично! Чемоданчики поможете загрузить? А то мы барышни хрупкие.

– Не вопрос, – таксист вылез из машины и отправился за багажом.

– Куда едем-то? – поинтересовалась подошедшая Ольга.

– В гостиницу.

– А в какую?

– А тебе не все равно? Главное, чтобы там были душ, горячая вода и кофе. Если в течение ближайшего получаса всего этого не получу, я тоже попаду в реанимационную палату. Как этот твой мент. Который денек не мог подождать со своим дурацким аппендиксом. Зараза такая!.. Давай загружайся…

Санкт-Петербург,

17 сентября 2009 года,

четверг, 21:53 мск

– …М-да, а ведь я ничего про эту историю раньше не слышал, – неодобрительно покачав головой, сказал Григорий, выслушав эмоциональный рассказ Мешка.

– А тебе оно и не положено было знать.

– А откуда такие подробности?

– Ребята из «наружки», те, что с первого места службы Ильдара, поделились. Но учти, Гришка: остальным – молчок! – сурово предупредил Андрей. – Тем более что все это так, не более чем штрихи к биографии.

– Хорошенькие штрихи!

– Брось! У каждого из нас хранится по парочке скелетов в шкафу… Я это все к чему, собственно, веду: тогда, в квартире Айрапетяна, помнишь? Зеча стрелял в Ильдара практически в упор. А попал ему всего лишь в руку. Парадокс?

– Может, он просто не захотел валить мента? – предположил Холин.

– Тогда вопрос: откуда он узнал, что Ильдар – мент? С его-то рожей кавказской национальности?

– «А вот это вопрос! Ты же меня, Шарапов, этим вопросом без ножа режешь!»

– Вот именно. Самое паскудное, что таких вот вопросов, при желании, можно выкатить чертову уйму и практически к любому из наших. Так как соответствующий мотив сыщется у каждого.

– Не утрируй. Так уж и у каждого?

– Естественно. Вот тебе, навскидку, самый банальный – деньги.

– Ну, дружище, это как-то слишком общо, – усомнился Холин. – Оно, конечно: кто же в теории откажется от лишних денег? Но вот когда дело доходит до практики…

– Хорошо, вот тебе практика. Ильдар мечтает поменять свою халупу в Колпино на квартиру в Питере. Скажешь, не мотив?

– Допустим. А вот, к примеру, Виталя?

– У Вучетича с супругой ипотечная кабала который год гирей на шее висит.

– Блин, Андрюха, злой ты сегодня, ей-богу, – расстроился Григорий. – Но хотя бы к Сергеичу у тебя…

На столе у Андрея загорелась кнопка селектора. Он нажал на «громкую связь», и в кабинет ворвался голос Крутова:

– Андрей! Срочно зайди в оперскую, здесь на проводе Прилепина. Похоже, у них там, в Мурманске, какие-то проблемы.

– Твою дивизию!

Мешечко подорвался с места, открыл дверь и в потемках коридора сразу налетел на оставленные здесь ведро и швабру. Последняя, в лучших традициях немых комедийных фильмов, шарахнула его аккурат по лбу.

Зло чертыхнувшись, Андрей понесся в оперскую.

– Натахина работа! – уважительно хихикнул Холин, осторожно переступая через с явным умыслом оставленные уборщицкие причиндалы…

Мурманск,

17 сентября 2009 года,

четверг, 21:58 мск

– …А в остальном всё более-менее… Устроились в гостинце «Полярные зори». Кстати сказать, очень приличная… Нет, пока переводить не нужно… Уложились, клиентка щедро расплатилась по своей банковской карте… Юля?.. Общий язык? Нет, еще не нашли, но усиленно работаем в этом направлении. Знаешь, похоже, мы с тобой немного поспешили с оценками. Думается мне, что эта ее легкая агрессия и насмешка в манерах и речи – они, скорее, наносные… Вот-вот, именно защитная реакция. Как говорится, «жизнь заставила»…

Прилепина сидела на роскошном двуспальном сексодроме (свободных двухкроватных номеров в отеле не оказалось) и по внутреннему телефону общалась с Питером. А вот Нежданова дорвалась-таки до блаженства: из клетушки санузла сейчас доносились звуки падающей воды и какая-то бравурная музычка – душевая кабина оказалась оборудована еще и радиосистемой.

– …Нет, Андрей, не надо им звонить. Думаю, что завтра я добьюсь приема местного руководства и мы всё полюбовно решим на месте. – Вода в душевой перестала литься, и Ольга поспешила закруглить разговор. – Да… Всё, Андрей. Завтра, ближе к обеду, отзвонимся… Спасибо, и тебе тоже. Ребятам привет…

Юля выпорхнула из душевой, обернутая в махровое полотенце, и блаженно рухнула в кресло. Вытянув загорелую руку, она по-хозяйски порылась в мини-холодильничке и на ощупь достала запотевшую бутылочку сока.

– О! Балдеж! Если бы меня спросили: какое самое лучшее изобретение было сделано в истории человечества, я бы, не задумываясь, ответила – душ! А ты чего сидишь? Давай быстрее.

Прилепина растерянно захлопала глазами, промямлила нерешительно:

– Я? Э-э… Нет… Я потом…

– Слушай, а может, ты просто опасаешься, что пока будешь мыться, я запру тебя в номере и сбегу?

– Ничего я не опасаюсь.

– Да ты в зеркало на себя посмотри! – расхохоталась Нежданова. – У тебя ж всё на лице написано! Иди, короче, мойся спокойно! Никуда я не денусь. Сама посуди, на кой ляд мне это нужно? Мне теперь, наоборот, за тобой тенью таскаться надо – я ведь на подписке числюсь.

– Ну хорошо, – посомневавшись немного, согласилась Ольга. – Я быстренько.

Прилепина подхватила с кровати причитающийся ей казенный комплект гостиничных полотенец и прошла в душевую.

– Волосы просушить не забудь! В ресторан пойдем.

– Зачем в ресторан? Мне мама полную сумку еды собрала, – донеслось из душевой.

– Вот еще, – презрительно фыркнула Юля. – Даже не думай! Лично я без горячего не могу. Да и немного горячительного сейчас тоже не помешало бы.

Нежданова перебралась на кровать, взяла в руки «лентяйку» и принялась азартно листать каналы…

Мурманская обл.,

лесная дорога в районе турбазы «Дзержинец»,

17 сентября 2009 года,

четверг, 22:36 мск

С небольшого пригорка, густо заросшего куцыми елочками, милицейская база была видна как на ладони: вся, вплоть до самого отдаленного строения, коим, судя по внешнему виду, являлась столовая. Отсюда же просматривалась прореживающая лесок дорога, в большей степени смахивающая на заурядную просеку.

Вот на этом самом пригорочке и обосновались Зеча с Бугайцом. Последний, вооружившись заблаговременно захваченным из Питера полевым биноклем, уже успел изучить весь окрестный пейзаж вплоть до распоследнего клюквенного кустика.

– …Чего-то долго не едут. Сколько мы тут уже торчим?

– Один час четырнадцать минут.

– Давно пора бы появиться. Здесь до города не больше десяти километров.

– Двенадцать.

– Однохренственно. По-любому это двадцать минут не самой быстрой езды, – проворчал Бугаец. – Слушай, а может, у местных ментов не одна такая база? Я к тому, что к ночи совсем похолодает. А мы, в натуре, сидим у Баренцева моря и ждем погоды.

– Здесь не море – здесь Кольский залив, – поправил приятеля Зеча.

– А какая на фиг разница?

– Ровно такая, как между Финским заливом и Балтикой… Ты шенгены себе и сыну выправил?

– Да. Во вторник получил.

– Не затягивайте с отъездом. Сделаем работу, вернемся в Питер, ты – пацана в охапку и к братьям-фашистам. Твою долю я сам переправлю.

Где-то совсем близко от них зашуршали-затрещали кусты, и через несколько секунд на пригорочек выкатилась лохматая псина с большим черным пятном на носу. Пес удивленно уставился на незнакомцев, приветливо помахал хвостом и склонил морду, словно бы ожидая ответного приветствия.

– О, Бобик! Ты чей?

– С базы пришел. Значит, легавый.

Обрадованный появлением хоть какого-то разнообразия, Бугаец принялся заигрывать с псиной, и та, с щенячьего возраста привыкшая доверять людям, охотно взялась подыграть. Зеча наблюдал за нашедшей друг друга парочкой с явным неудовольствием, но пока молчал. Молчал вплоть до того момента, пока Бугай не полез в сумку за колбасой. С явным намерением закрепить знакомство.

– Не вздумай! А то потом не отвадишь. И вообще – гони его на хрен! А ну пошел! – злобно рявкнул на пса Зеча. – Пшел отсюда!

Вздрогнув, псина отбежала в сторону. Но не ушла совсем, а лишь вопросительно посмотрела на странных людей: подобного рода реакция ей была в диковинку.

– Человеческих слов мы, значит, не понимаем?

Зеча отыскал во мху небольшой камушек и прицельно метнул: жалобно взвизгнув, пес обиженно ретировался. Наверное, побежал на базу жаловаться.

– На хрена ты его камнем-то? – всерьез осерчал Бугай. – Нормальный такой пес, симпатичный. Опять же, тварь божья.

– Не люблю собак.

Зеча прикрыл глаза, и на него тотчас нахлынули видения прошлого. Это снова был он: все тот же мучающий его много лет кошмар…

…Проникающий из щелей лунный свет: лишь его рассеивающиеся дрожащие лучики дарят надежду и не позволяют считать темноту кромешной.

Запах нечистот и человеческих испражнений. Земляной утоптанный пол низенькой перекособоченной кошары, в самом центре которой врыт столб. Он поддерживает сгнившие доски крыши.

А еще в него вбита железная скоба, к которой крепится тяжелая, в человеческий палец толщиной четырехметровая цепь. Последнее ее звено крепко перехватывает правую лодыжку Зечи. В данный момент этой самой цепью он, искусанными до мяса руками, на последнем усилии пытается пережать горло отчаянно скулящей, сучащей в агонии лапами здоровенной псине.

Болевой шок настигает одновременно с последним вздохом зверя – сознание покидает Зечу, ступив на дорожки лунных лучиков, и он почти с блаженством погружается в небытие. Из которого, окончательно смирившись с неизбежностью смерти, более возвращаться не собирался….

Ну да не все в нашей жизни зависит от нас.

Два часа спустя, на рассвете, село будет отбито федералами, и живой труп командира взвода роты спецназа старшего лейтенанта Сергея Подольского, без вести пропавшего при выполнении особого разведзадания три недели назад, обнаружит «команда зачистки».

Еще через неделю, уже в госпитале в Ханкале, чудом выживший «спецназёр», уже в ту пору известный среди своих под кликухой Зенит-Чемпион, узнает подробности появления в его узилище «собаки Баскервилей». Узнает от особиста, посетившего его для снятия первичных показаний.

Он узнает, что хозяин-чеченец, которому раненный в ногу Зеча достался в качестве боевого трофея, оставив днем ранее узнику узелок с провиантом (сухари, вода и самогон), вскоре озаботится проблемой доставки провианта, так как следующим утром в аул забредет чужая банда и выставит охрану вокруг села, никого из него не выпуская. И с этого момента хозяин не сможет навестить своего «зашхеренного» от ненужных глаз раба. А тут еще, до кучи, и своя натасканная на «транзитные переноски» собака ни в какую не хотела возвращаться в кошару. И тогда хозяин попросил соседа, с которым был в доле от «русских рабов», одолжить его собаку, также неплохо знавшую дорогу до кошары. Тем паче что соседская псина и без того буквально рвалась с цепи.

Хозяин не догадывался, что собака соседа уже давно «прикормлена» наркотой. Поэтому, когда та принесла в кошару узелок и не получила ожидаемой «пайки» (бараньи кишки с гашишем), то в бешенстве набросилась на прикованного к столбу узника.

Стоит ли ее винить за это? Ведь ломка собаки-наркомана мало чем отличается от ломки ее наркозависимого друга-человека…[51]

…Зеча открыл глаза и недовольно потряс головой, словно бы пытаясь вытрясти из нее остатки неприятных воспоминаний:

– Такая вот «тварь божья» под Мескер-Юртом мне половину левой кисти и кусок задницы отгрызла, – глухо сказал он.

– Это когда мы с Куртом тебя из зиндана вытаскивали?

– Да.

– Так то чеченская была. А это наш, российский, дворняга.

– А Чечня, по-твоему, что? Не Россия?

– Чечня – это…

Бугаец ответить не успел, так как у Зечи неожиданно подал голос мобильник:

– …Да… Здорово!.. Север? Нормально. «Шумел багульник, ягель гнулся, а ночь мурма́нскою была…» Слушаю… Понял тебя… Да… А известно в какую?.. Как?.. Есть, впитал. Да не то плохо, что форс-мажор, главное, чтобы не на миноре кончить… Во-во… Хорошо. В таком разе мы погнали… Все. До связи… – Зеча убрал мобильник и прыжком вскочил с земли на ноги. – Подъем, брателло!

– Что там еще стряслось?

– Девки этой ночью здесь не появятся.

– Почему?

– Неважно. Какой-то у них форс-мажор случился, и они остановились в гостинце «Полярные зори». Едем в город. Там, уже на месте, сориентируемся…

Мурманск,

17 сентября 2009 года,

четверг, 23:47 мск

Ресторан при гостинице работал только до полуночи. Исходя из этого обстоятельства, Нежданова и Прилепина сразу обосновались в ночном «Баренц-баре». Выбор собственно еды здесь был невелик, зато проблем с кофе и алкогольными напитками не наблюдалось. Атмосфера в баре оказалась на удивление приятственной, и, если бы не компания любителей караоке, обосновавшихся за дальним столиком, заведению смело можно было поставить полновесные четыре (здесь – по питерским меркам) звезды…

– …Заезжает мой бывший как-то за мной на работу.

– Бывший? – выцепив наболевшее, заинтресовалась Юля.

– Еще недавно, вроде как бывший. А теперь – уже и не поймешь какой, – вслух задумалась Ольга. Судя по тому, что на их столике появилась вторая бутылка вина, а темы разговоров перешли на доверительно-интимные, барышни к этому моменту притерлись друг к дружке и поняли, что обе они, в общем-то, не самые плохие бабы на этой планете. Невзирая на разницу в социальных статусах и менталитете. – Короче, неважно какой. Ключевой слово «мой». Так вот. А у меня там, в кабинете, знакомая девчонка-следачка забежала, к празднику нарядиться. Вот она и нарядилась – примерно так! – Показывая как именно, Прилепина задрала юбку одной рукой, а второй надавила на грудь. – Словом, все при ней. А мой, прикинь, сразу рожу поворотил. Говорит: «У тебя тут как с панели!..» А самое противное здесь то, что я тогда отчего-то языком ему подцокала. А сама при этом думаю: «Молодец, девка!»

– В каком смысле молодец?

– Да потому что из дел этих, подшитых, радости не сошьешь. Так уж лучше пусть ее любить будут за то, за что надо. А не за «она в прокуратуре работает». Мол, сгодится, что будет ненужное.

Нежданова неодобрительно покачала головой.

– Не, мой совершенно не такой. По крайней мере про «панель» он бы никогда не сказал.

– Твой, это Литва?

– Ага. Не доводилось встречаться?

– Нет. Слышать – слышала. Но, сама понимаешь, сугубо негатив.

– Ну, это понятно, – невесело улыбнулась Юля.

– Расскажи, какой он, твой Литва?

– Он не мой. Это я так, в порядке хвастовства, ввернула… Литва – он ничей. Как в мультике про дядю Федора, помнишь? «Сам по себе мальчик». Литва – он очень сильный человек. Но я здесь не физическую силу имею в виду. Хотя он и довольно спортивен для своего возраста… Литва, он из тех людей, какие всегда опережают действительность на темп. Ты понимаешь, о чем я?

– Ты хочешь сказать, что он из той породы мужиков, которые становятся цеховиками при Хрущеве, валютчиками при Брежневе и центровыми при Горбачеве?

– Примерно так, – подтвердила Нежданова, удивившись тому, насколько точно ухватила Ольга самую суть. – А еще они – стильны и красивы. Нравятся особенно женщинам. Если выживают в пальбе и тюрьмах, то не опускаются, не садятся на иглу. Выжив, продолжают неплохо жить. Нравятся уже и девушкам… Такие не причиняют боли. И, поверь мне, они не самые худшие люди. Несмотря на их «заслуги» перед законом.

– А как вы с ним познакомились?

Ответ Юли потонул в гомоне ввалившейся в бар дюжины мужичков в казачьих одеяниях. При полном параде, некоторые даже с бутафорскими шашками на боку, девятым валом накатили они на доселе уютную, спокойную гавань и вмиг заполонили собой все живое пространство. Ольга, сидевшая по соседству парочка пожилых иностранцев, а также весь штат обслуживающего персонала с ужасом наблюдали за тем, как с гиканьем да с посвистом казачки принялись беспардонно сдвигать столы, опрокидывать стулья и шумно рассаживаться.

– Господи, опять они! Когда же это кончится? – страдальчески закатила глаза молоденькая официантка.

– У них сегодня последний концерт был, – шепнула ей товарка, что постарше. – Завтра, вернее уже сегодня утром, улетают.

– Слава богу!

– Ну, пошла вода в хату! Девчонки! Подь сюды! – зычно крикнул им немолодой, увешанный крестами и цацками самых причудливых форм и размеров казак. Его яйцевидный череп, единственный среди всех представителей казачьего рода-племени, был гол и массивен, что, по-видимому, являлось отличительным признаком старшего по званию. «Атаман» – сразу окрестила лысого Прилепина.

Молоденькая официантка, обреченно выдохнув, подхватила стопку меню и потащила ее в шумную компанию «лампасовцев». А ее напарница, успевшая за эти беспокойные дни неплохо изучить вкусы постояльцев, сразу двинулась в подсобку за водкой и шампанским.

– Ну всё, понеслась тришкина свадьба! – улыбнулась Нежданова.

– Какая свадьба?

– У нас на Ставрополье так шумные попойки называют.

– Так ты что, казачка?

– А что, непохоже?

– Просто мне показалось…

– Что?

– Да так, ничего.

Прилепина смущенно потупила глаза.

– Типа, у меня типаж на еврейский малость смахивает, да? – догадалась Юля.

– Вроде того, – честно призналась Ольга.

– А кто у нас главный казачий певец, ты разве не в курсе?

– Розенбаум?

– Он самый. И ничего. Мир, как видишь, не перевернулся.

– Ну и ну! Значит, ты у нас, ко всему прочему, еще и казачка?

– А то! – Юля гордо подбоченилась и выпятила и без того немаленькую грудь. – У нас на филологическом, между прочим, настоящий казачий хор был. Вон, навроде этого.

– Так это хор?

– А ты думала, это вооруженное казачье формирование? – презрительно фыркнула «еврейская казачка». – Брось, это всего-навсего заурядные ряженые. Вот и я примерно в такой вот фольклорной компашке некогда подвизалась. Солисткой была.

Нежданова задумалась, вспоминая. А затем, чуть склонив голову, прикрыла глаза и затянула:

Полынушка только горька тра…

Горька травынька, ах го…

Горька травынька.

Горчей ее только служба ца…

Служба царская, ах, слу…

Служба царская…

Юля пела хорошо поставленным, чисто интонирующим голосом. Пела увлеченно, азартно. Так, что даже сама не заметила, как, начав вполголоса, под конец начала вытягивать уже в полную силу легких.

Шебутные казачки попритихли и сейчас смотрели в их сторону с немалым интересом и любопытством. Даже сидящие по соседству старички-иностранцы перестали призывно махать руками с требованием немедленно принести счет: настолько их очаровало экзотическое а-ля рюс.

Охотничков только в нею не…

В нее не было, ах, в не…

В нее не было.

Охотничек только млад полко…

Млад полковничек, млад…

Млад полковничек.

Песня закончилась. И следом последним аккордом стал увесистый удар кулаком по столу:

– Любо, казаки?! – громыхнул «атаман», обведя взглядом свою дружину.

– Любо! – нестройно, но единодушно согласился хор.

– Правильно! Молодец, девка! Чарку ей поднесите!

Из-за стола поднялся казачок – симпатичный, атлетически сложенный блондин лет тридцати, с лихим чубом и прореженным, дырявым ртом специалиста по художественному свисту. Он подхватил бутылку шампанского и, пошатываясь, потащил его к столику девушек под одобрительные вопли и скабрезные напутствия ватажников.

– Вот, девчонки! Примите в знак благодарности и уважения от нашего стола и лично от нашего кошевого.

– Спасибо, Коля, – насмешливо сказала Нежданова, принимая подношение.

Казачок «навел фокус» и недоуменно охнул:

– Юлька, ты, что ли?! – Он подскочил к девушке и жилистыми ручищами сгреб ее в охапку. – Офигеть! Ю-у-улька!

– Э-эх, Колька-Колька! – проворчала Нежданова, высвобождаясь из пьяных, а потому весьма болезненных объятий. – Столько лет прошло, а пить ты так и не научился! Балалаечник без струн, балалаечник дристун.

– Кто не умеет пить? – оскорбился тот, которого назвали «Колькой». – Я не умею?!!

Трясущимися руками казачок откупорил, выстрелив аккурат в люстру, шампанское, принял позу «горниста» и, запрокинув голову, стал профессионально лакать французское пойло российского розлива.

– Ну хватит-хватит, а то мать захватит! – рассмеялась Нежданова, отбирая у него бутылку. – В конце концов, это мне атаман презентовал, а не тебе.

Казачок неприлично рыгнул и уставился на девицу-красавицу осоловевшими, косящими под влюбленные глазами:

– Ох, Юлька-Юлька! А ведь я был в тебя так влюблен! Так влюблен! Помнишь? И это – невзирая на нюамсы.

– На что?

– На то, что ты у нас жидовских кровей, – простодушно разъяснил «нюамс» Коля.

– А по сопатке не хошь?

– Не, нам по сопатке никак невозможно. Я ведь теперь практически лицо хора. А лицо, как нас еще в школе учили, терять нельзя.

– Морда ты, а не лицо. Причем пьяная.

– С последним тезисом категорически не согласен!.. Ю-ульк! А помнишь, как я на гастролях в Кущевской тебя во время выступления за задницу ущипнул? А ты тогда подумала, что это Мишка, и ка-ак врежешь ему по харе?

– Ну все, добрался как Маня до груш, – досадливо отмахнулась Нежданова. – Вот, знакомься, Ольга. Это мой земляк Коля Котин. Мы с ним в прошлой жизни в одном хоре выступали.

– Подруга твоя? – только теперь обратил внимание на Прилепину «земляк». – Как зовут?

– А меня не зовут. Я сама прихожу, когда захочу, – огрызнулась та.

– Красавица, захоти, а? Юльк, уговори ее, ладно?

– Всенепременно.

Лицо казачка засветилось от радости и предвкушения «большой, но чистой» любви:

– Девчонки, а вы в каком номере живете?

Нежданова с ходу озвучило первое пришедшее ей на ум число:

– В 82-м.

– Заметано. Сейчас мы с другом… Юлька, ох какой у меня дружок в хоре завелся! Твоей подруге понравится точно. Очень хороший собе… собсе… сбсдн-ик! Короче, мы с другом еще немножечко там посидим – старших уважим, а потом придем к вам… Пустишь?

– О чем разговор! Конечно!

– Ю-у-улька!!!

Казачок с обожанием посмотрел на подругу юности и пьяно заголосил. Да так, что стеклопакеты задрожали:

А сам слезу я с коня,

Пойду во святлицу.

Разбужу я сладкий сон

Душечки девицы.

Колька направился к своим, продолжая выводить пьяные казачьи рулады:

А девочка не спала,

За рученьки взяла,

За рученьки взяла

Да поцеловала…

– Щас, разбежался! – скривилась Нежданова. – За рученьки его взяла… Нет, Ольга, ну это ж надо – уехать из дому, к чертовой бабушке, за несколько тысяч километров, с юга на север, чтобы в итоге все равно наткнуться на своего ставропольского знакомого! Да еще и бухого вдрабадан!

Между тем казачий хор принял в свои ряды вернувшегося Николая и, дружно ухнув, затянул песню с самого начала:

При лужку, лужку, лужку,

При широком поле,

При станишном табуне

Конь гулял на воле.

Один из казаков в пьяном экстазе запрыгнул на стол и начал лихо вращать над головой шашку.

– Ходи, ходи ходором, зовут тебя Федором! – одобрительно прокричал ему «атаман», отбивая такт по столешнице пустой пивной кружкой.

Конь гулял на воле,

Казак поневоле.

Ты гуляй, гуляй, мой конь,

Пока твоя воля.

Пожилая пара интуристов, расплатившись, опасливо, бочком-бочком принялась пробираться к выходу.

– Знаешь, Ольга, мне кажется, импортные старички в данном случае расейскую поляну просекли правильно, – озабоченно прошептала Юля. – Нам с тобой тоже надо бы побыстрее валить отсюда подобру-поздорову. Чую, когда эта братия перепьется вся, тут такое начнется! Жизня протянется – всему достанется.

– Я только за. Более того, пока ты предавалась воспоминаниям со своим земляком, уже успела попросить счет. Ох и цены тут у них! Круче, чем в Питере!

– Фигня! – беззаботно отмахнулась Нежданова, поманив официантку. – Девушка, будьте любезны, на ресепшене к нашему гостиничному счету приплюсуйте! Мы по карточке расплатимся.

– Конечно-конечно. Вы уж извините за все это, – девушка обвела беспомощным взглядом казачье разгуляево. – Не постояльцы, а натуральное стихийное бедствие, честное слово.

– Ничего страшного… Все, Ольга! Ноги в руки, двинули!..

…Однако конспиративно уйти не удалось: заметив отходной маневр, Котин бросился наперерез и перехватил девушек уже в холле.

– Юлька, девчонки, вы куда?!

– Как это куда? Наряжаться, стол накрывать. Ты давеча к нам в гости зайти собирался. Вместе с приятелем. Али запамятовал?

– Кто запамятовал? Я?!.. Ничего я не запамятовал! 82-й номер. Это ведь на третьем этаже? Да? Ну вот, а мы на четвертом заселились.

– Ну у тебя и память! – как бы восхитилась Нежданова.

– Я в этом году родился. В смысле – не в этом, а в 82-м.

– Память неплохая, но, судя по всему, исключительно ассоциативная, – заметила Ольга.

– Чего она сказала?

– Она говорит: иди к своим, доедай, допевай и поднимайся к нам.

– Понял.

Котин отсалютовал им вытащенной из-за голенища нагайкой и возвратился в бар, а Юля с Ольгой заспешили к лифту, присоединившись к испуганным старичкам-интуристам. Тут же выяснилось, что им по пути. Здесь, в том смысле, что и те и другие высадились на третьем этаже. Старички прошли в номер, расположенный сразу напротив лифта, и, проводив их взглядом, Прилепина, не удержавшись, расхохоталась.

Нежданова непонимающе уставилась на подругу, и та сквозь смех пояснила:

– Юлька, боюсь, твоими стараниями международный конфликт сегодня ночью обеспечен.

– Ты о чем?

Прилепина глазами показала на дверь, за которой скрылись иностранцы, и теперь уже и Нежданова зашлась в припадке хохота. Ибо на двери по иронии судьбы красовался тот самый номер – 82-й!

Так, хохоча, девушки дошли почти до конца коридора, к месту своей двуспальной лежки.

– Ольга! У тебя, часом, лесбийских наклонностей не наблюдается? Коли так, лучше предупреди сразу, чтобы я успела морально подготовиться! – подзуживала подругу Юля, пока Прилепина возилась с замком: тот отчего-то категорически не желал открываться.

Наконец справившись, Ольга первой зашла в номер, сбросила туфли в тесном предбанничке и, войдя в комнату, на ощупь нашарила выключатель. Вспыхнул свет, и Прилепина, испуганно вздрогнув, буквально вжалась в стену – в кресле, переставленном к окну, вальяжно развалившись, сидел незнакомый мужчина и с интересом разглядывал ее.

Вошедшая следом Нежданова проявила куда лучшую реакцию: едва увидев Зечу, она бросилась на выход. Возможно, этот финт Юле и удался бы, кабы в коридорчике она нос к носу не столкнулась с выходящим из туалета под звук спускаемой воды Бугайцом. Бесцеремонно втолкнув девушку обратно, он запер дверь и положил ключ в карман. Перекрыв тем самым путь к отступлению.

– Кто вы? И что вам нужно? – немного оправившись от первоначального шока, сердито спросила Прилепина.

– Кто мы – не суть важно. – равнодушно ответил Зеча. – А нужно… Ну, для начала просто поговорить…

…Десять минут спустя створки лифта на третьем этаже раскрылись, и из него практически вывалились двое – Коля Котин и его более возрастной казачий товарищ Митрич. Оба держали в руке по бутылке шампанского.

– Так, сейчас мы с тобой будем проводить регне… ре… рентгеносэцировку.

– Недопонял?

– Ищем номер 82.

– А че его искать? Вот он!

– Митрич, ты настоящий следопут!

Уважительная похвала пришлась старшему товарищу по душе:

– Ты, Колька, еще в бочке кис, а на мне уже мундир вис! – расплылся в довольной улыбке Митрич. – Ну, где твои бабы? Показывай!

– Момент! – Котин забарабанил в дверь номера старичков-интуристов. – Девчонки! Хлеб да солица, нельзя ли с вами садиться?

– Who is? – донеслось в ответ настороженное.

– Не понял? Митрич, это че? Никак мужик у них там какой-то?

– Какой еще хуис? Это кто хуис?! – неприятно насупился старший товарищ. – А ну, Колька, дай-ка я! – Митрич с ноги засадил в дверь. – А ну открывай, козлина! Открывай, кому говорят! Я те щас такой хуис устрою!!

За дверью послышалась испуганная английская речь, а навстречу казачкам по коридору уже неслась разъяренная дежурная по этажу. Принадлежащая к той редко встречающейся ныне категории женщин, которые по-прежнему способны остановить на скаку если не коня, то вот двух подзагулявших мужичков запросто…

* * *

…В этой высшей степени занимательной беседе, методами ведения более походящей на допрос, Прилепина участия не принимала. Зеча знал, что про историю с потыренными деньгами милиционерша скорее всего не в курсе, а потому предпочел не тратить на нее драгоценное время. А дабы та не отвлекала, Бугаец силой усадил брыкающуюся Ольгу в кресло и с помощью полотенец накрепко зафиксировал ее запястья за спинкой. Еще одно полотенце сгодилось в качестве кляпа. Пока его заталкивали, Прилепина изловчилась больно укусить Бугая за палец, и то была покамест единственная локальная женская победа.

К слову, в отличие от Ольги, которая совершенно не владела ситуацией, а потому никак не могла найти правильное решение, Юля все это время держалась относительно неплохо. На вопросы отвечала смело, дерзко. Даже чересчур дерзко, за что уже успела схлопотать по физиономии от ведущего допрос Зечи. В данный момент он курил у распахнутой балконной двери и общался с Неждановой, стоя к ней спиной:

– …Юлия Валентиновна! Вы с таким маниакальным упорством держитесь за эти деньги, словно бы они действительно ваши, кровно заработанные. Между тем это деньги Литвина. И по нынешней ситуации они ему сейчас очень нужны.

– Вы собираетесь пронести их к нему в тюремную камеру?

– Эти деньги нужны людям, которые в данный момент делают всё, чтобы вытащить его из этой камеры, – поправился Зеча.

Откуда-то из глубины гостиничного коридора послышался шум перебранки. Что-то упало, разбившись, и по всему третьему этажу прогремел такой же трехэтажный мат.

– Глянь, что там?!

Бугаец подошел к двери, открыл замок, осторожно высунул голову, и пьяные голоса зазвучали на порядок громче.

– Станичники гуляют! Похоже, собираются дверь кому-то ломать, – озвучил он текущую оперативную обстановку. – И слава богу, что не нам. Видел я их внизу, возле ресторана: рыл пятнадцать – все с нагайками, шашками, бухие в корягу.

Бугай запер дверь и вернулся к прерванному шмону. Закончив рыться в чемоданах и не найдя в них ничего интересного, за исключением домашних пирожков, он высыпал содержимое дамских сумочек на кровать и принялся рассматривать трофеи. Здесь улов оказался побогаче, и Бугай первым делом распихал по карманам мобильники, деньги и документы. По счастью, милицейское удостоверение Ольги так и осталось в заднем кармане ее джинсов необнаруженным. Хоть, возможно, то было всего лишь делом времени.

– Клоуны ряженые! – невольно повторил Зеча недавнюю Юлину оценку «станишников». Он отщелкнул окурок в ночь и поворотился к девушке. – Итак? Каков будет ваш положительный ответ?

– Я должна подумать.

– Подумать или просто потянуть время? – уточнил Зеча. – Полночь давно пробила. И раз уж этот гостиничный номер не превратился в тыкву, а мы с приятелем, соответственно, в крыс, глупо рассчитывать на то, что всё рассосется как-то само собой.

– Жаль.

– Чего жаль?

– Что не превратились. В крыс, – сквозь зубы зло процедила Нежданова. – Вам бы это очень пошло.

– Вашему самообладанию, Юлия Валентиновна, можно только позавидовать. Да, так что там у нас насчет ответа?

– Ответ будет отрицательный. Во-первых, у меня есть большие сомнения в том, что, скажи я вам, где деньги, после этого они действительно дойдут по назначению. А во-вторых: где гарантия, что, получив такую информацию, вы оставите нас в живых?

– Ну, свои сомнения вы можете оставить при себе. Что же касается гарантии – здесь вы правы, ее действительно нет. Но заметьте, ее никто и не обещал.

– Значит, не договорились, – гордо вскинула подбородок Юля.

– Ничего, договоримся. Дружище, помнишь любимую фразочку нашего ротного? – обратился Зеча к Бугайцу.

– «Не хотите по-хорошему – уберем вазелин»?

– Угу. Она самая.

– Учтите! – порядком струхнув, Нежданова решила попробовать зайти с другого боку. – Если Литва узнает про ваши художества, а он непременно узнает… От вас и мокрого места… Он вас… У него… Вы даже не представляете, какие у меня связи… – Юля стала сбиваться, губы ее часто-часто задрожали, и Прилепина поняла, что запас прочности девушки подходит к концу. – Если вы хотя бы пальцем ко мне прикоснетесь, вас… вы…

Всё! Из глаз предательски брызнули слезы, и у Юли началась истерика.

– Юлия Валентиновна, вы же сами прекрасно понимаете, что спать с боссом еще не означает иметь связи, – насмешливо посмотрел на нее Зеча. – Связи начинаются, минимум, тогда, когда босс делает вам предложение. Так что это вам только кажется, что у вас имеются полезные связи. А на самом деле вас просто трахают. К тому же пока я не собираюсь… э-э… трогать вас пальцем.

– А чего? Лично я бы здесь кое-где потрогал, – не согласился с приятелем Бугаец. – Именно что пальцем. Беседы о высоком – это, конечно, все здорово, но нахвата все равно хочется.

– Что ж, и это возможно, мой друг Горацио. Но позже. А пока, с вашего, Юлия Валентиновна, позволения, мы потрогаем вашу подругу. Как вы считаете, какое ухо ей сначала отрезать – левое или правое? – Порывшись в тумбочке, Зеча отыскал «казенный» столовый нож и критически осмотрел находку. – Туповат, конечно. Ну да, терпение и труд всё перетрут.

Юля набрала в легкие побольше воздуха и:

– По-мо-ги-т…

Оперативно среагировав, Бугаец ударил девушку под дых, и Юля, захлебнувшись собственным криком, зашлась в приступе рвущего горло кашля.

Более-менее восстановить дыхание ей удалось лишь через несколько минут.

– Оклемалась? Вот и славно. Не кричи больше, ладно? А то я этих повышенных децибелов физически не переношу. Это у меня после контузии началось. Так на чем мы остановились?

– На выборе уха, – подсказал Бугаец.

– Ах да!

С ножом в руке Зеча медленно подошел к Ольге, зрачки которой расширились от ужаса едва ли не вдвое. Она начала судорожно мычать, мотать головой, но Зеча сначала левой рукой властно «зафиксировал» голову, а затем правой откинул с уха «мешающую» прядку волос.

– Дай мне какую-нибудь тряпку, а то сейчас столько кровищи набежит! Вымажусь весь, как продавец в мясной лавке.

Бугаец сорвал с кровати покрывало и пристроил его на Ольге на манер салфетки в ресторане. Зеча оттянул Ольгино ухо, занес над ним нож…

– Не надо… Я… Я скажу, где деньги, – простонала Нежданова, сдаваясь.

– Вот это уже теплее. Слушаю!

– Они… они… В металлическом ящике… Он… он…

– Что он? Ну же, Юлия Валентиновна, рожайте быстрее!

– Он… он… закопан…

– Сундук на дубе. В сундуке – утка. В утке – заяц. А заяц где? Ну!

– Не понял?!!! – обалдело вскинул голову Бугаец, меняясь в лице.

Зеча перехватил его взгляд и обернулся: за балконным окном белели сброшенные откуда-то сверху, перехваченные узлом простыни. В следующую секунду по этим простыням стали спускаться одновременно две пары ног в бутафорских, как показалось Зече, сапожищах. Причем из-за голенищ каждого левого сапога выглядывала «фирменная» казачья нагайка, а из-за голенищ правых торчали горлышки водочных бутылок.

Пока Зеча переваривал увиденное, на балкон лихо спрыгнули сами обладатели сапог – земляк Неждановой Коля Котин и предназначавшийся Ольге Митрич. Последний первым просочился в номер и зычно пробасил заранее заготовленную прибаутку:

– Девчонки! Казак смотрит прямо – не пройдет динамо… Э-э?! – Митрич с изумлением заозирался по сторонам: одна девушка рыдает навзрыд, другая – связана, да к тому же еще и с кляпом во рту. Два здоровенных мужика, один из которых с ножом… – Это у вас тут шо, православныя? А, понимаю! Ролевые игры?

– ПО-МО-ГИ-ТЕ! – отчаянно завизжала Юля.

Вздрогнув, Митрич непонимающе поворотился к девушке, и в этот момент Бугаец, прыжком перемахнув через кровать, нанес ему коварный удар по загривку. Однако крепкий казак устоял: с недобрым «Ах ты ж, вражина!» Митрич развернулся и заслал Бугайцу столь мощно, что тот, перелетев кровать, снова возвратился на исходную позицию. Правда, уже на полу.

Оценив «засыл» по достоинству, Зеча бросился на ударную казачью руку и попытался заломить кисть.

Завязалась потасовка. Коля Котин, даром что в дымину пьяный, через балконное стекло секундно оценил обстановку и неравенство сил. А оценив, задрал голову вверх и завопил истошно, «давая петуха»:

– Ка-за-ки! Сюды! Наших бьют!!!!

Издав клич-сигнал к общему сбору, Котин влетел в комнату.

К этому времени продолжающий ломать противнику руку Зеча не без труда перевел Митрича в партер, опрометчиво повернувшись к Коле спиной. То был не шанец, но – шанс! Казачок выхватил из-за голенища бутылку, замахнулся и… И, пожалев напиток, бережно отставил водку на подоконник. После чего достал из другого сапога нагайку и с оттяжечкой хлестанул Зечу по заднице.

Вскрикнув от неожиданности, тот по-кошачьи, на «четырех лапах», отпрыгнул в сторону, задев в прыжке телевизор, с грохотом ухнувший на пол.

Бешено вращая глазами, Коля Котин щелкал нагайкой как хлыстом, азартно подзывая соперников для спарринга. Рядом с ним на полу натужно кряхтел разобиженный Митрич, которому Зеча едва не сломал руку.

А в следующую секунду по потолку прогрохотало нечто, по звуку напоминающее топот табуна лошадей – это казаки, живущие этажом выше, выскакивали из своих номеров, спеша на выручку «станишникам».

– Сколько, говоришь, всего казачков было? – тяжело дыша, поинтересовался у приятеля Зеча.

– Человек пятнадцать, – проскрипел Бугаец, с трудом поднимаясь.

– Семикратное превосходство при отсутствии хотя бы короткоствола! Всё, валим отсюда! Огородами!

– Ку-у-ды?! Ста-аять! – торжествующе завопил Котин, увидев, что противники бросились к входной двери. – Пришли незваны и уйдете неласканы! Кому говорю – ста-аять! Казак в бою спины не кажет!!!

Зеча и Бугаец выкатились в коридор и бросились в противоположный конец коридора, к лифтам. Через несколько секунд створки одного из них разъехались, и в холл с шумом высыпало человек пять-шесть казачья – остальные алчущие битвы в кабину просто не поместились. Половина казаков была еще в «форменной» амуниции, а другая – просто в дезабилье. Включая «атамана».

– Хлопцы! Не слыхали, тут где-то наших бьют?

– Не знаю, чьих именно бьют, но очень сильно шумят во-он там, – сухо пояснил Зеча, показывая рукой в другую сторону.

– Спасибо, хлопцы, – кивнул «атаман». – Эскадрон, к бою! Шашки наголо!

Буйная ватага загромыхала по коридору, а Зеча с Бугайцом резво шагнули в лифт и одновременно потянулись к кнопке «вниз»…

* * *

– …Похоже, еще бы чуть-чуть, и нам – капец.

– Похоже, мы опять облажались. Причем безо всяких чуть-чуть.

– Да, фартовые девки попались. Всё что угодно мог ожидать, но чтобы в форточку станичники влезли! Кому рассказать – не поверят.

– Ну, нам с тобой теперь всяко не поверят.

– Я этих понтярщиков при лампасах с Чечни на дух не переношу. Помнишь, как под Ножай-Юртом высадились, красавцы? Аккурат на минное поле?

– Это когда они вертолет захватили, чтобы за водкой слетать? Помню. То была картина маслом.

– Ага. Вот только сейчас у нас другая картина. Кистей Репина.

– Да уж, «приплыли»: всю ночь гребли, а лодку отвязать забыли.

– Ладно, двинули отсюда. Пока девки всю местную ментуру на уши не поставили…

Глава седьмая

Дни прощания, прозрения, прощения…

Мурманск,

18 сентября 2009 года,

пятница, 00:46 мск

…Прилепина сидела на кровати и как могла утешала бившуюся в истерике Юлю. Утешала, притом что сама еле сдерживалась, чтобы не разрыдаться в голос. Между тем в буквальном смысле явившиеся с небес ангелы-хранители в лице подгулявших казачков, распаленные так и не начавшейся дракой, теперь поглядывали на барышень с чисто мужским интересом. Учуяв нутром сей интерес, Коля Котин скоренько взял бразды правления в свои руки и стал настойчиво выпроваживать из номера посторонних бражников. Делиться их с Митричем победой он не желал ни с кем, хоть бы и с самим «атаманом».

– Всё-всё, хлопцы, ступайте. Погостили, пора и честь знать, – приговаривал Котин, настойчиво выставляя из номера примчавшегося на зов в одних подштанниках мастера джигитовки Василя. – Идите с богом, вы же видите, женщинам нужно побыть одним.

– Так, может, охрана или там помощь какая треба? – облизнулся на Ольгу Василь. – Ну как вражины повертаются?

– Ничего. Мы с Митричем их встренем. Ужо так встренем! Иди, братишка, иди.

– Ладно уж. Но, ежели чего – кричите громче.

Василь печально удалился, вслед за ним в коридор проследовал и «атаман». Бросив с порога последний взгляд на поле боя и задержавшись на трясущейся от всхлипов груди Неждановой, зашептал одобрительно:

– Ох и бабень, Колька! Хучь на год, хучь на день! Скажи там Митричу, шоб тожа не тушевался. Бац-бац – и…

– Скажу-скажу, – дрожащими от нетерпения руками Котин закрыл дверь, повернул ключ и возвратился в комнату. – Юльк, ну как ты?

– Спасибо, Коля, – сквозь слезы улыбнулась та. – Уже почти хорошо.

– Да, ребята, огромное вам спасибо! – запоздало спохватилась Ольга. – Если бы не вы! Ваше появление… Это было просто чудо какое-то!

– Я чудила-расчудила, подмахнула крокодилу! – неожиданно пропел Митрич и, упав на кровать лицом вниз, вырубился в один момент. А уже в «момент второй» по номеру разнесся его, лишь слегка приглушенный подушкой, богатырский храп.

Котин весело глянул на Ольгу и виновато развел руками:

– Извини, подруга, но сегодня ты, похоже, осталась без кавалера. Митрича теперь из пушки не разбудишь. Вишь как спит? Ажно бурки от сипа отскакивают. Ну да не журись! Мабуть, меня и на обеих хватит.

– Да я в общем-то и не претендовала. Меня дома свой кавалер дожидается.

– Так то дома, а то – тута. Знаешь, как у нас на Ставрополье говорят? «Баба и курица в ста шагах от двора – ничейные». Правда, Юлька? – Колька присел рядом с Неждановой, по-свойски облапил.

– Э-э, ты это чего удумал? – От возмущения та даже перестала всхлипывать. – А ну убери грабли?! Я кому говорю?!

– Я злодея погубил? Погубил! Я тебя освободил? Освободил! А теперь, душа-девица, я желаю поджениться.

– Отвали! – С трудом высвободившись, Нежданова отошла в другой угол комнаты и сказала, как сплюнула: – Через годик приходи – когда женилка отрастет!

Котин посмотрел на девушку с пьяной похотью:

– Спокойно! Женилка нормальная. Тебе понравится. И твоей подруге тоже.

«Лицо хора» взялось стягивать с себя сапоги и шаровары, что в его состоянии сделать было весьма не просто.

Подруги по несчастью тревожно переглянулись. Ольга взглядом показала на стоящую на подоконнике бутылку: дескать, «давай я ему по башке сейчас тресну». В ответ Юля помотала головой: мол, «хватит на сегодня кровопролитиев, у меня другой план имеется».

– А, была не была! Черт с тобой! – картинно махнула рукой Нежданова, подходя к запутавшемуся в амуниции Котину. – Всё равно ведь не отвяжешься!

Она двумя руками обхватила хмельную казацкую голову и смачно поцеловала взасос.

– Вот это по-нашему! Любо! – ошалело выдохнул едва не задохнувшийся казак.

– Ф-фу, ну и выхлоп от тебя, Колька! Меня чуть не стошнило.

Котин недоуменно дыхнул в ладошку и поднес ее к носу:

– Нормалек! Чистый дирол!

– Это тебе, к свинарникам привычному, нормалек! – строго посмотрела на него Юля и скомандовала: – А ну, марш зубы чистить! Да и душ принять было бы неплохо!

– Ага! Я в душ, а ты сбегёшь! Знаем мы ваши фортели!

– О, господи! – громко вздохнула Нежданова. Она стянула с себя футболку, сняла бюстгальтер и насмешливо протянула их Котину. – На! Бери в залог! Куда я в таком виде сбегу?

Не в силах отвести глаз от темных широких кругов вокруг покрытых гусиной кожицей некормивших сосков, Котин, как зомбированный, попятился задом в прихожую, путаясь в полуспущенных шароварах. Наконец, стряхнув с себя морок, со словами «Юльчик, я сейчас!», он бросился в туалет.

Дождавшись шума воды, Юля щелкнула «старорежимной» (хвала богам!) защелкой-шпингалетом. А Прилепина, подняв с пола оброненную Митричем нагайку, для пущей надежности просунула ее сквозь ручку, чтобы поплотнее зафиксировать открывающуюся во внутрь дверь.

– Ольга! Быстро! – прошептала Нежданова, судорожно роясь в чемодане. Напялив на себя первую попавшуюся маечку, она подхватила с вешалки джинсовую курточку.

– Погоди, а вещи собрать?

– Какие вещи? Ты что?! Да нам с вещами отсюда выйти не дадут! Надо номер сдавать: а у нас тут два пьяных придурка, сломанная кровать и разбитый телевизор… И денег, заметь, ни копья: эти сволочи потырили не только наши паспорта и мобильники, а еще и мои кредитки… Всё, уходим!

Ольга и Юля выскочили из номера, закрыли его на ключ и направились в сторону «черной лестницы»…

* * *

– Однако ночка бодрит! – поеживаясь, сердито сказала Нежданова.

Опасливо озираясь по сторонам, девушки шли по улице Книповича, спускаясь с сопки, на которой возвышался оказавшийся столь негостеприимным отель. Местности они не знали совершенно, а предусмотрительно купленная в Питере карта-схема Мурманска по запарке была оставлена в номере.

– Ага. А я, дура такая, маму не послушалась – свитер не взяла. Юль, ты, часом, дорогу не запомнила?

– Какую дорогу?

– Которой нас таксист вез. От здания УВД.

– Ты че, подруга, с глузду съехала? Хочешь опять с этим придурком собачиться?! А ты не допускаешь, что именно он и натравил на нас этих двух ублюдков?

– Чушь какая! Как тебе вообще такое могло прийти в голову?

– Ничего и не чушь, – упрямо тряхнула челкой Нежданова. – А то я ментов не знаю! За деньги на любую подлость способны.

– Ты бы того, полегче на поворотах! – оскорбилась Ольга. – Может, ты забыла, что я сама – мент? Или ты думаешь, что я тоже способна? На любую?

– Да не цепляйся ты к словам! Я вообще, в целом говорю… Во, смотри: судя по количеству огней и рекламы, похоже, там у них местный Невский проспект. Давай туда – там хотя бы людей побольше.

Какое-то время они молча брели в направлении проспекта Ленина (чутье Нежданову не подвело – то действительно была одна из главных городских улиц), а затем Ольга неожиданно задала все это время не дававший ей покоя вопрос:

– Юля, а о каких деньгах шла речь? Что за металлический ящик?

– Деньги Литвы. А ящик? Обыкновенный ящик, – чуть помедлив, ответила та. – Размером примерно пятьдесят на семьдесят.

– Сундук Флинта? С деньгами?

– Ага. Только у Флинта было спрятано гораздо меньше. Денег.

– А сколько там?

– Около семиста тысяч. Налом. В евро.

– Ни фига себе! – потрясенно сказала Прилепина. – А откуда столько?

– Это часть общака Литвы… Откуда? Думаешь, он со мной делился источниками своих доходов? Я знаю про этот ящик исключительно потому… Короче, знаю, и всё… Гораздо больше меня тревожит: откуда эти двое узнали о том, что это знаю я?

– Считаешь, они блефовали, когда уверяли, что деньги затребовал Литва?

– Не просто считаю: я в этом почти уверена.

– Почему?

– Потому что догадываюсь, кто именно пустил их по нашему следу.

– И кто же?

– Это очень страшный человек, – перешла на полушепот Нежданова. – А эти деньги ему нужны не для того, чтобы «выкупить» Литву, а чтобы занять его место.

– Но имя-то у это страшного человека есть?

– Его зовут Александр Александрович Харлампиев.

– Сан Саныч… Странно, никогда о таком не слышала.

– И слава богу! – вздохнула Юля и тут же резко обнулила тему: – И всё! Хватит об этом!..

Через пару минут ходьбы слева по борту замаячила, заиграла огнями вывеска «Ночной клуб». Поравнявшись с главным входом, дрожащие от холода гостьи полярного города прочитали объявление о том, что «на сегодняшнюю лав-вечеринку девушкам вход бесплатный».

– Давай зайдем? – предложила Юля. – Хоть погреемся немного. На халяву.

– У нас с тобой даже на чашку кофе денег нет.

– Фигня! Подцепим каких-нибудь лав-мужичков и раскрутим. Надеюсь, не только на кофе. – Прочитав сомнение и замешательство на посиневшем от холода личике Прилепиной, Юля решительно толкнула дверь. – Пошли-пошли. Бог даст – до утра как-нибудь перекантуемся, а там будем решать, что дальше делать. По крайней мере в таком заведении давешние звери нас всяко искать не будут…

…Место, в которое они зарулили, оказалось довольно тусовочным. Громкая, бьющая по ушам музыка, режущие глаза световые лучи, алкоголь рекой. Основной контингент, как и следовало ожидать, был представлен вусмерть пьяной и укуренной молодежью. Впрочем, кое-где были запримечены и отдельные представители «их возраста». Хотя и весьма «непредставительного» вида.

С трудом отыскав столик на двоих, Ольга тут же залегендированно уставилась в меню, а Нежданова принялась активно вертеть шеей, выискивая потенциальную жертву. В конечном итоге, Юля сделала свой выбор в пользу компашки из трех полуинтеллигентного вида мужчиков, явно пришедших сюда отнюдь не за танцами, но за приключениями. Один из них, сидючи за столом, уже открыто клевал носом. Но вот двое других, похоже, еще держались бодрячком.

– Ну, пожелай мне удачи! – дождавшись «медляка», сказала Юля.

Она сняла с себя курточку, повесила ее на спинку стула и, таким образом, осталась в одной легкомысленной маечке, сквозь которую соблазнительно просвечивали ее налитые груди.

– Смотри, чтоб в итоге не получилось как с твоими казачками.

– Спокойно! Это же явные представители местной интеллигенции. Особенно вон тот, крайний слева – типичный «ботан». Наверняка окажется каким-нибудь доцентом кафедры. Отправил жену с дитями на юга, а сам притащился сюда – попускать слюни и пузыри, разглядывая молоденьких потненьких девочек…

Минуты не прошло, как Нежданова уже топталась в танце с тем самым «ботаном», интимно положив голову ему на плечо. Его приятель, которого Прилепина мысленно окрестила «гусак», наблюдал за танцующей парочкой с явной завистью и бросал косые взгляды в сторону Ольги. А вот начавший терять терпение официант более уже не косился, а напротив, решительным шагом протиснулся к их столику и со всей прямотой поинтересовался:

– Выбрали что-нибудь?

– Извините, еще буквально пару минут, – попросила Ольга.

– Сколько можно? За то время, что вы тут сидите, не только меню – «Му-му» можно было целиком прочитать!

Сердитый работник мурманского общепита удалился, и Прилепина продолжила наблюдать за Юлей: та уже вовсю о чем-то перешептывалась с «ботаном» и заливисто смеялась. «М-да, у меня бы так ни за что не получилось!» – с легкой завистью подумалось Ольге.

Песня закончилась. «Ботан» отвел Нежданову к своему столу, галантно усадил на свободный стул и перекинулся парой фраз со своим приятелем. «Гусак» самодовольно кивнул, поднялся и, чуть покачиваясь, направился в сторону Прилепиной, рассекая танцующих:

– Мадам! Разрешите вслед за вашей подругой пригласить также и вас за наш столик? Дабы слегка расцветить наше унылое мужское одиночество?

– Разрешаю, – включаясь в игру, кивнула Прилепина и протянула кавалеру руку. – Приглашайте.

– Пра-ашу.

«Гусак» сопроводил Ольгу к столику, где тотчас началась суета вокруг дополнительного стула-места. Третий товарищ к тому времени уже мирно посапывал не в салате, но в икре. Улучив момент, Нежданова заговорщицки подмигнула подруге. Дескать, знай наших!

– Дамы, вы определились с заказом? – поинтересовался по-прежнему сердитый официант.

– Бутылку шампанского. Две, – опередил всех «ботан».

– А на закуску?

– Девочки, вы чем обычно закусываете шампанское? Или, может, вы его запиваете?

– Порцию жареного палтуса с картошкой фри. И кофе. Кофе сразу, – выпалила Нежданова.

– А вы?

– Разве что какой-нибудь салатик, – пожала плечами Ольга. – И тоже кофе.

– Гарсон, исполняйте.

Официант отправился исполнять заказ, а Прилепина покосилась на лежащие на столе мобильники мужчин.

– Можно вас попросить воспользоваться телефоном? – Юля удивленно уставилась на подругу, но вслух ничего не сказала: требовать объяснений в такой ситуации было бы довольно глупо. – Мы с подругой оказались настолько рассеянны, что оставили свои трубки в гостинице.

– Ва-аще не вопрос. Бери любую, на выбор, – великодушно разрешил «гусак», но при этом подтолкнул к Ольге трубку спящего товарища. – Надеюсь, звонок будет не в США?

– Нет-нет, гораздо ближе, – успокоила Прилепина. – Извините, я вас покину на пару минут, а то здесь очень шумно.

Она поднялась из-за стола и с мобильником в руках проследовала в дамскую комнату.

В туалете было накурено так, что впору томагавк вешать. Рядом со входом под зеркалами страстно целовалась пьяная парочка, причем инициатором здесь явно выступала хабалистого вида брюнетка. Отложив сковывающую движения сумочку аккурат в раковину, она с такой страстью вцепилась в своего партнера, что почти не оставалось сомнений – изнасилование состоится. Причем изнасилование мужика. «Вот тебе и провинциальный город! – усмехнулась Ольга. – Нравы, вернее отсутствие таковых, прямо как в столицах». Она отошла на максимальное от «совокупляющихся» расстояние и набрала номер. Свой питерский номер…

* * *

…Кафешка, на которую они наткнулись, проходила по разряду «шалманов». Но зато у нее имелись два очевидных преимущества: была она круглосуточной и в эту ночную пору практически безлюдной. Зеча и Бугаец сидели за колченогим, подверженным качке столиком и уныло приговаривали литровую бутылку водки. Закусывали креветками. От дальновидно прихваченных из гостиничного номера домашних пирожков Зеча брезгливо отказался, посему Бугай поглощал их в одиночку.

Заверещал мобильный, и любитель домашней выпечки, обтерев жирные пальцы о столешницу (салфеток здесь не подавали), стал шариться по карманам.

– На хрена ты себе такой педерастический звонок поставил? – поморщился Зеча.

– Это не у меня. Это… Вау! Это у милиционерши труба пищит.

– Даже так? Занятно. Дай-ка я отвечу.

– Может, не стоит? Засекут, суки, по антеннам.

– Ты полагаешь, мурманская ментура настолько профессиональна, что способна в течение часа организовать мероприятия по радиоразведке? С использованием глубоких нанотехнологий! – Зеча насмешливо посмотрел на приятеля. – Дай сюда, не смеши мои ботфорты. – Он забрал разрывающийся мобильник, включил кнопку ответа и молча вслушался.

– Алло! Вы меня слышите? – раздался в трубке голос Ольги. – Алло! Кто это? – Зеча продолжал молчать, но Прилепина уже сообразила, что за абонент откликнулся на ее безнадежный, как поначалу думалось, звонок. – А, понятно. Значит, наши трубки вы не скинули. Между прочим, с вашей стороны – это верх легкомыслия.

– А у вас никак пеленгатор в руках? – подал голос «рассекреченный».

– В данный момент у нас в руках вся мурманская милиция! Все выезды из города перекрыты! Так что правильнее всего для вас будет самим явиться в местное УВД с повинной. Пока не поздно.

– Тре-пес-чу и потею! А во сколько начнется поздно?

– Очень скоро.

– Но, надеюсь, у нас осталось время на то, чтобы написать завещания и нотариально их заверить? – глумливо поинтересовался Зеча, одновременно выцарапывая по столешнице номер высветившегося телефона.

– Не думаю. В дежурную часть из Питера уже должны были прийти ориентировки. – Все это время блефуя, Ольга решила, что именно сейчас пришла пора попробовать вывалить главные козыри. – Ориентировки на вас, Зеча! И на вашего приятеля Бугайца.

В детской игре «Морской бой» прозвучавшая информация была бы сродни фразе «Б2. – Ранен». Выражение лица Зечи из глумливого резко изменилось на озадаченное.

Впрочем, он довольно быстро подсобрался и взял себя в руки:

– Кстати, а какие шалости нам собираются вменить?

– Во-первых, попытка похищения двух и более лиц.

– Позвольте, а разве мы кого-то похитили?

– Я сказала «попытка». Но свидетелей у нас предостаточно.

– Это те бухие клоуны, которые в хлам разнесли гостиничный номер? Ну-ну.

– Во-вторых, грабеж. Вы похитили наше имущество, деньги, документы.

– Голуба моя, а мы ничего не похищали. Мы просто взяли на время, а теперь намереваемся вернуть обратно – в целости и сохранности.

– Хорошо. Немедленно привозите всё в дежурную часть мурманского УВД, и я обещаю, что грабеж вам вменен не будет.

– Извините, как вас там, по пачпорту?

– Иоланта Николаевна, – подсказал Бугаец.

– Извините, Иоланта Николаевна, но мы с приятелем предпочитаем пользоваться почтой. Правда, DHL позволить себе не можем, но вот обыкновенную бандероль отошлем сегодня же. Вы по месту прописки проживаете или какой другой адрес назовете?

– Щас! Разбежалась!.. Послушайте, Подольский…

Всё! Упоминание его фамилии, что называется, окончательно сорвало крышку. Покрасневший от духоты и злости да и от выпитого Зеча, глубоко вдохнув, заорал в трубку яростно и грубо:

– Нет, это вы меня послушайте! Девочка, ты вляпалась в очень нехорошую историю! Ты попала на самую натуральную передовую. На войну, в которой бьются очень серьезные люди. Бьются по-взрослому – не до первой кровушки, а до последнего покойника. Так вот – последним будешь не ты! Тебе уже четко гарантировано место в середине скорбного списка. И единственный шанс лично для тебя уцелеть – это упросить свою шлюшку-подружку поделиться с нами информацией. Думай! И больше сюда не звони… Мы сами тебя найдем!

Зеча отключил телефон, шарахнул его об пол и в приступе бешенства раздавил каблуком. Доселе дремавшая за стойкой барменша очнулась и посмотрела на странных мужиков сначала с удивлением, а затем и с испугом. Подумав: «А не пора ли уже вызывать крышу? От греха подальше?»

– М-да, нервная система у тебя в отличном состоянии. Заводится как… – хотел было пошутить Бугаец, но, подняв глаза на Зечу, тотчас осекся.

– Мы недооценили эту девку. Она нас вычислила.

– Каким образом?

– А я знаю?! – раздраженно прошипел Зеча. Он налил себе водки, маханул стакан и, слегка успокоившись, принялся рассуждать вслух: – Теоретически Нежданова могла меня раньше видеть. У того же Литвы. Но как они распознали тебя – абсолютно не понимаю… Ч-черт! Если тема с ориентировками не разводка, нам с тобой нужно срочно валить из города. Вот только не вполне ясно, как.

– Что значит как? Берем ноги в руки и первым же рейсом…

– Как только мы купим билеты, наши данные сразу попадут в общую базу. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Тогда на машине? – с ходу предложил иной вариант Бугаец. – Сейчас выйдем на улицу, вскроем первую попавшуюся и…

– На трассе до Питера будет полсотни постов ДПС – минимум. На каком-нибудь обязательно тормознут.

– Да, это я что-то не дотумкал… Ну, тогда остается обратно поезд. – Зеча вопросительно посмотрел на приятеля, и тот пояснил: – С самолетом такой фортель не пройдет. А вот попробовать перед отправлением сунуть бабки проводнику и поехать без билетов – может и сработать.

– Бугай – ты гений! Не помнишь, во сколько уходит первый состав на Питер?

– В 7:10 утра.

– А сейчас у нас почти три. Отлично! Давай-ка собирайся.

– Так ведь рано еще?

– Просто поменяем точку. Переместимся в похожее заведение, но только поближе к вокзалу… Блин, да выкинь ты эти пирожки! Они уже вонять начали.

– Не воняют, а пахнут, – проворчал Бугаец, пряча недоеденные трофеи обратно в пакет. – Нормальные пирожки. С рыбой….

* * *

…Закончив телефонный разговор с Зечей, Ольга взялась привести себя в подобие порядка. Как минимум, смыть с лица кошмары пережитых последних часов. Пока она умывалась, влюбленная парочка, вволю натискавшись, но так и не решившись заняться ЭТИМ при посторонних, покинула туалет. Прилепина невольно скосила глаза и увидела, что дамская сумочка, позабытая, так и осталась лежать в раковине.

Решение возникло стихийно: схватив сумку, Ольга кинулась к двери, закрылась изнутри и начала торопливо рыться в содержимом. Помимо стандартного дамского набора, в сумочке обнаружились кошелек и паспорт на имя жительницы Мурманска Соболевой Анастасии Дмитриевны. Барышне еще не исполнилось двадцати пяти, так что фотография в паспорте была совсем девичьей. И это был шанс, ибо брюнетистая Соболева так же, как и Юля, в школьную пору носила длинные волосы. Посему Ольга, не мудрствуя лукаво, сунула в задний карман джинсов паспорт, вытащила из кошелька пятитысячную купюру и, положив сумочку на прежнее место, покинула дамскую комнату, возвратившись в зал…

…За это время народа в клубе не убавилось, а, пожалуй, даже стало еще больше. Подходя к столику, Прилепина с облегчением увидела, что ее «гусак» уже составил компанию своему прикорнувшему в тарелке с икрой товарищу. А стало быть, еще одна головная боль отпала сама собой.

Вот только «ботан», при всей своей субтильности, на удивление оказался стойким товарищем и в данный момент лихо отплясывал с Юлей под попурри лохматых годов «Чингисхана». К слову, и сама Нежданова, казалось, окончательно вжилась в образ завсегдатая дискотеки. Тут же сыскалась и причина столь быстрого «вживания»: оказывается, за пятнадцать минут отсутствия Прилепиной за этим столиком уже успели оприходовать одну бутылку шампанского и начать вторую.

Музыка наконец закончилась. «Ботан» с Юлей, протискиваясь сквозь строй разгоряченных и потных тел, возвратились к своим, и Нежданова в пьяном бессилии рухнула на стул.

– Ну, Юрий Капитонович, вы меня совсем загоняли!

– Рыба моя, я тебе уже сто раз говорил, я не Капитоныч, а Харитоныч! – хохотнул «ботан» и приобнял Юлю за плечи. – Между прочим, я еще даже и не начинал. Тебя. Гонять. Хо! Я вот сейчас схожу облегчусь, и мы с тобой так спляшем! – пьяно хорохорясь, заявил он и… начал расстегивать ширинку.

– Извините. А вы что, прямо здесь собираетесь? – брезгливо поморщившись, спросила Ольга.

– Собираюсь чего?

– Облегчаться?

«Ботан» опустил пьяные очи долу и только теперь сообразил, о чем, собственно, идет речь.

– Пардон! Дамы! Тысяча извинений!

Покачиваясь, он направился в сторону уборной.

– Кошмар! – проводила его презрительным взглядом Нежданова. – Интересно, в этом городе вообще есть трезвые и мало-мальски вменяемые мужики?

– Тебе вчера таксист что сказал? «Север! Какие места, такие и люди». Здесь, если не пить, наверное, просто не выжить.

– И как они в таком состоянии умудряются детей делать?

– Надеюсь, ты не собиралась проверить это на практике.

– Упаси боже!

– Тогда сваливаем отсюда. Пока твой Юрий Капитоныч не возвернулся. И пока Соболева Анастасия Дмитриевна охрану клуба на уши не поставила.

– Куда сваливаем? Какая Соболева? – недоумевала Юля, покорно пробираясь следом за Прилепиной на выход.

– Потом. По дороге расскажу…

* * *

Небольшой хвост очереди в кассу поездов дальнего следования состоял сплошь из хмурых, невыспавшихся людей. Исключением здесь не стали и Прилепина с Неждановой, силы которых после пережитых событий бессонной, полной приключений и алкоголя ночи были практически на исходе.

Разменяв в окошечке кассы честно украденную купюру, Ольга приобрела билет до Питера на паспорт Анастасии Соболевой. Щадя утонченную натуру опекаемой клиентки, мелочиться она не стала, а потому билет взяла козырный. Сиречь купейный.

– Седьмой вагон. Четвертое купе, верхняя полка.

– Ненавижу верхние полки, – капризно надулась Юля.

– Блин! Я из-за нее на кражу пошла, а она еще будет тут привередничать! – рассердилась Прилепина. – Вот, держи билет и паспорт. На ближайшие сутки ты у нас будешь Соболева Анастасия Дмитриевна. Вызубри как «Отче наш».

Нежданова с любопытством принялась листать паспортину.

– Слушай, а с чего ты взяла, что она на меня похожа? Вообще ничего общего.

– Как это ничего? Брюнетка? Волосы длинные? Челка имеется? Что тебе еще?

– Ну не знаю. Мне кажется, я гораздо интереснее. Хотя и старше этой. На целых два года.

– Ладно, пошли уже, интересная ты наша. Поезд отходит через двадцать минут, а мне еще нужно старшего бригады сопровождения сыскать. – Ольга неприятно задумалась. – Не дай бог, тот заартачится. Тогда все – кранты.

– Да куда он денется! У тебя же ксива милицейская! И всяко покруче, чем у них.

– Ага, если бы так вот, запросто, по любой ксиве можно было бы на поездах без билета кататься, боюсь, у простых смертных не осталось бы ни единого шанса куда-либо уехать.

Подруги по несчастью покинули здание вокзала и направились в сторону перронов, где уже вовсю коптил небо раскочегаренный питерский поезд.

Впрочем, категории «счастье-несчастье» суть понятия относительные. Скажем, пресловутая «госпожа Удача» последние часы несомненно играла за их команду. А следовательно, пока все складывалось не так уж и плохо. Хотя всяко могло быть и лучше…

…Зеча и Бугаец, которым путь в кассы был этим ранним утром заказан, решили попытать счастья именно у восьмого вагона, исходя из сугубо меркантильных соображений – тот непосредственно примыкал к вагону-ресторану. Переговоры с проводником продолжались минут десять кряду, и все это время на холеном лице служителя железнодорожных муз отображалась исключительно одна эмоция. Та, что в простонародье именуется как «и хочется, и колется».

– …Ну, даже не знаю, мужики. У нас тут милицейская бригада сопровождения едет. Еще и ревизоры через раз нахаживают.

– Братан, выручай! – с жаром продолжал увещевать Бугаец. – Если мы с корешем завтра не попадем в Питер и не выправим себе продление паспортов моряка, следующая путина пройдет без нас. Дети голодными останутся, понимаешь? Обещаю, если дело выгорит, мы обратно этим же поездом поедем! И такую тебе поляну накроем! У-у!

– Ладно, – сдался проводник. – Сколько дадите?

– А сколько надо?

– По две штуки. С носа.

– Не вопрос, – кивнул Зеча и полез в карман за деньгами.

– Ты че, совсем охренел? В вагоне отдадите.

Проводник прошествовал внутрь, и приятели конспиративно нырнули следом. Открыв техническое купе на двоих, его хозяин первым делом опустил книзу тяжелую штору, дабы скрыть напросившихся в поездку пассажиров от случайных и завистливых глаз.

– Поднимете, только когда поедем, – распорядился он. – А теперь деньги давайте. – Зеча достал из портмоне купюру. – О как?! Мужики, а у меня с пятитысячной сдачи пока нет.

– Без проблем.

– Тогда располагайтесь, – впервые подобрел лицом проводник, втайне предвкушая, что по прибытии щедрые мореманы в спешке забудут про пресловутую сдачу. – Белье чистое. – Он покосился на горлышко бутылки, торчащей из пакета Бугайца. – Стаканы здесь, в шкафчике. Я вас тут закрою…

– Не понял? – выгнул бровь Зеча. – Что значит «закрою»? А в сортир там, в ресторан сходить?

– Не нужно вам лишний раз по вагонам шататься. Тем более в ресторан. А по нужде… Буду к вам периодически заглядывать.

– И выгуливать?

– Во-во, как собак, – буркнул Бугаец.

– Если не устраивает, могу вернуть деньги. Как говорится: вот бог – а вот порог.

– Спокойно, господин железнодорожник. Мы просто пошутили.

– Дома будете шутить. С тещей, – проворчал проводник и вышел из купе.

Щелкнул замок, и приятели оказались в кромешной темноте.

– А через сколько мы отправляемся?

– Минут через десять.

– Скорее бы. А то чувствую себя все равно как в ШИЗО: без окон и под замком.

– Сплюнь.

– Не, не буду. По такой темени могу случайно в тебя попасть. Слышь, Зеча? А наш проводник – суровый товарищ.

– Абнакнавенный.

– Чур, моя верхняя будет. Не возражаешь?

– Мне все равно.

– Э-эх, хорошо еще, что заранее догадались жратвой затариться. А то бы сутки голодными ехали… Жалко только, что пирожки заканчиваются – всего два осталось. Хочешь, поделюсь?

– Да задрал ты меня своими пирожками!

– А чего ты тут разэтосамился-то? Не хочешь – как хочешь. Чего вопить-то?

Бугай на ощупь нашарил в сумке пакет молока, острыми зубами отгрыз уголок «тетра-пака» и принялся с аппетитом поглощать пирожки, запивая их молоком. Он вообще был из породы любителей пожрать от пуза. В любой обстановке и при любом удобном случае.

А пока нет войны, каждый случай – удобный…

Санкт-Петербург,

18 сентября 2009 года,

пятница, 14:22 мск

Вняв увещеваниям Жмыха, накануне вечером Андрей вместе со своим нехитрым скарбом переехал на пустующую полковничью дачу. Скарб без проблем уместился в две дорожные сумки, к которым приплюсовалась магнитола и коробка с дисками.

Отмирающая деревенька Клишино представляла собой два десятка домов, расположенных по обе стороны раздолбанной грунтовки, начинающейся от трассы М11 (Е20) «Нарва» и уходящей… Да шут ее знает, куда она вела, эта дорога, по которой раз в час, не задерживаясь, промахивали случайные, возможно даже что и заплутавшие машины! Некогда добротный, а ныне требующий если не капитального, то основательного ремонта дом Павла Андреевича стоял последним в линейке таких же доходяжных творений деревянного зодчества. Сразу за домом начинался лес – глухой и непролазный. Словом, такое жилище могло бы стать идеальным местом для аскета-философа или писателя-надомника. Но увы! Мешечко являл собой животное не только социальное, но и служивое. А потому возникшая отныне перспектива ежедневневного совершения авто-марш-бросков до города и обратно, мягко говоря, напрягала. Вот только иных вариантов на его жизненном горизонте пока не маячило. Впрочем, кто как не он сам оказался тому виной?

Ольгин телефонный звонок застал Андрея на узкой деревянной лежанке в тот момент, когда он мучительно размышлял над концептуальным вопросом «вставать или еще часок погодить?». После разговора с Прилепиной ответ нарисовался сам собой. Наскоро собравшись, встревоженный Мешечко подорвался в город и, не заезжая в контору, сразу поехал к «опушникам»[52]. Там он в течение часа, матерно горячась и горячечно матерясь, обосновал-таки необходимость оформления внеплановой срочной заявки на наружное наблюдение. «Срочно», по местным меркам, означало «в течение трех дней», но в сложившейся ситуации – и то хлеб.

Решив вопрос с «опушниками», Андрей махнул на Московский вокзал к «транспортному оперу» Лисицыну. Обратно повезло – застал на месте и тверёзого. Так что совместными усилиями они связались с милицейской бригадой сопровождения поезда «Мурманск – Санкт-Петербург», и старший наряда клятвенно пообещал «приглядывать за девочками». Только теперь немного успокоившись, Мешечко впервые за день перекусил в вокзальной кафешке, после чего выдвинулся в госпиталь ГУВД: навестить Жмыха, а заодно «о делах наших скорбных покалякать»…

– …Так когда, говоришь, Ольга тебе позвонила?

– В половине восьмого, из поезда. Правда, обстоятельно переговорить не получилось, связь в движении отвратительная.

Павел Андреевич и Мешечко снова сидели в просторном холле – в тех же самых креслах и под всё так же бубнящим об инновациях и нанотехнологиях телевизором, словно бы и не минуло между их больничными посиделками трех суматошных, наполненных нескончаемым потоком событий дней. А если еще добавить сюда подавленное состояние собеседников, на душе у которых по-прежнему было тревожно и пакостно, ощущение дежавю являлось практически стопроцентным.

– Все-таки зря она в местное УВД не обратилась, – неодобрительно покачал головой Жмых. – Глядишь, и взяли бы голубчиков. По горячим следам.

– Да никто бы никого не взял!

– Полагаешь?

– А то я не знаю наших доблестных коллег? Ночью они бы всяко суетиться не стали. А к утру, я так думаю, этих парней давно и след простыл. Не удивлюсь, если сейчас они уже где-нибудь на подступах к Питеру. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не накликать.

– Удалось что-то дополнительно подсобрать?

– Не особо. Правда, люди Игнатковича мне подтвердили, что оба действительно служили в спецназе. Причем умудрились поучаствовать как в первой, так и во второй чеченских кампаниях. В первую срочную оттянули, а вторую – уже по контракту.

– А заход через Литву?

– Связь Зечи с Литвиным, в принципе, подтверждается. Вот только характер взаимоотношений до конца не ясен.

– Это как?

– По информации ребят из УУРа, в последние годы Зеча отвечал у Литвы за все силовые акции, – пояснил Мешечко. – В свою очередь эфэсбэшники считают, что тот всего лишь брал заказы. И не у одного только Литвы.

– А якоря какие имеются? Семьи, квартиры?

– Зеча не женат, постоянного места жительства в городе не имеет, предпочитает менять съемные квартиры. Люди, которые немного в теме, характеризуют его дерзким, скрытным, удачливым. Последнее, пожалуй, верно, поскольку судимостей у Зечи нет. Равно как и у Бугайца. Но у того есть жена, двое малолетних детей и двушка-«хрущевка» на Счастливой.

– Тогда, может, имеет смысл…

– Задание на «наружку» за хатой Бугайца я сегодня с утра пробил.

– Молодца! На ходу подметки рвешь! – одобрительно крякнул Жмых.

– Стараюсь оправдать почетное звание «юного жмыховца».

– Ну-ну… Значит, получается, девчонки приедут завтра?

– Да, поезд приходит на Ладожский вокзал в 12:11.

– И куда думаешь на сей раз прятать?

– Похоже, что кроме как к себе на дачу… Пардон! К вам на дачу, – поправился Мешечко. – Других вариантов не вижу. Кстати, Пал Андреич, забыл поблагодарить: устроился по-королевски. Вот только дорога там… Вусмерть разбита.

– Есть такое дело. Но, сам понимаешь, это ведь не садоводство какое, а всего лишь убогая, в смысле богом забытая деревня. Там сейчас вообще кто-нибудь обитает? Кроме тебя?

– Да через три дома вроде копошатся какие-то пейзане. Но толком осмотреться еще не успел.

– Что ж, дача, по-моему, – это хороший вариант, – рассудил Жмых. – Место там глухое, тихое, все чужаки как на ладони. Тем не менее полагаю, что для дополнительной подстраховки все равно лучше бы продолжать поддерживать легенду о том, что Ольга с этой… как ее?

– С Неждановой.

– Легенду, что Ольга с Неждановой по-прежнему находятся в Мурманске. Дескать, вопрос с поселением на милицейской базе утрясли, всё в порядке.

– Вы хотите сказать?..

– Хочу сказать, что если Зеча с Бугайцом вернулись в Питер, то вполне могут попробовать выйти на Ольгу через ее родных. Паспорт-то у них на руках! А в паспорте штампик прописочки имеется. – Павел Андреевич неприятно задумался. – Исходя из чего неплохо бы организовать наблюдение еще и возле Ольгиного дома. Силами той же «наружки». Потому как очень-но меня, Андрей, эти два брата-акробата со спецназовской подготовкой беспокоят.

– Сделаю. Прямо сейчас, на обратном пути заскочу в контору «опушки» и допишу в бланк задания квартиру Прилепиной как один из возможных адресов появления Бугайца, – заверил Мешок и смущенно потер затылок. – Идиота кусок! Мог бы и сам сообразить, мудила грешный!

– Хорош, Андрей! Давай хотя бы сейчас обойдемся без самобичеваний. Все равно пользы от них никакой. Только нервные клетки сжигаются.

– Говна не жалко.

– Это тебе сейчас, по молодости, не жалко. А вот доживешь до моих лет… Вернее, до первого инфаркта…

– Вот спасибо так спасибо!

– Ладно, проехали. Ты мне лучше вот что еще скажи: кто из наших вчера присутствовал в оперской при твоем разговоре с Мурманском?

– Холин. Женька Крутов. И опять-таки Северова.

– Опять-таки Северова, – рассеянно повторил Жмых.

– Но это еще ничего не значит. Девчонок элементарно могли вести из мурманского аэропорта. Да что там – могли и прямо из «Пулково» принять!

– Согласен. Вот только сам по себе факт наличия Северовой в этой тройке, мягко говоря, удручает… Э-эх, Натаха-Натаха! Знать бы сейчас, что у тебя на уме!

* * *

Узнав, что сегодня Андрей появится в конторе только ближе к вечеру, Наташа Северова решила воспользоваться этим обстоятельством и нанести визит в Управление кадров Главка, к своей подруге еще со времен работы в пресс-службе УБЭП Лиане Конецкой. Визит этот она планировала давно, да только все никак не подворачивалось подходящего случая улизнуть – то грамотный предлог не находился, то самой Лианки на месте не было. И вот сегодня милицейские звезды наконец выстроились в необходимом для Северовой порядке.

В Управлении кадров Конецкая заведовала архивом, в котором хранились и велись личные дела сотрудников так называемых «служб специального назначения, подчиняющихся непосредственно начальнику ГУВД», к числу которых относилось и подразделение «гоблинов». Как раз именно личные дела своих коллег с некоторых пор очень интересовали Наташу. Вернее сказать, одно дело одного коллеги…

– …Так у вас в отделе своя кадровая база должна быть? – продолжала недоумевать Лианка. В данный момент она стояла на допотопной приставной лесенке и рылась на пыльных полках, заставленных рядами папок. – Там бы всё и проверила.

– Да у нас база усеченнная. Там только самые общие сведения: родился-учился-женился, – картинно вздохнула Северова. Будучи готова к подобному вопросу, подробный ответ на него она сочинила заранее. – А всё это я про него и без того знаю. Но ведь самое интересное, оно в особой части личного дела копится. В той, с которой тебе никогда ознакомиться не дадут – ни во время службы, ни при увольнении.

Столь нехитрая мотивировка Конецкую вполне себе удовлетворила.

– Это точно. Там порой такие темки попадаются! Веришь-нет, я иногда беру с полки наугад первое попавшееся личное дело и с таким удовольствием читаю. Никаких детективов не нужно!

– Мне самое главное, чтобы там не детективов, а дамских романов не оказалось.

– Что, так сильно на душу запал?

– Не то чтобы сильно, но, раз замуж позвал, глупо было бы не воспользоваться. Мне ведь, Лианка, уже за тридцать, пора и о детях задуматься. Пока не поздно.

– Что верно, то верно, – вздохнула явно о своем подруга. – Мы выбираем, нас выбирают, как это часто не совпадает… Вот, нашла ваших. Еще раз: как говоришь его зовут?

– Евгений Крутов.

– Смотрим на «К». Так: Ку-льчицкий… Во! Крутов! Есть контакт! – Лиана вытащила из ряда нужную папку и спустилась с небес на землю. – А ничего себе, симпатичный! – оценила она фотографию на титульном листе, но следом разочарованно выдохнула. – У-у! Так он что? Всего-навсего капитан? Да-а, Наташка, а ведь когда-то за тобой полковники увивались!.. Э-эх, доля наша, долюшка… Не общаетесь с Турвиненкой-то?

– Нет, – сказала как отрезала Северова.

– Я ведь тебя сразу предупреждала – тот еще кобель! А, впрочем, все они одним миром. С такими, как Турвиненко, бабе надо ухо востро держать! Так, чтобы сначала брачный контракт и лишь затем – половой акт!

– Ладно, Лианка, кончай уже меня воспитывать. Давай папку.

– Держи, изучай своего благоверного. Я потом сама, на досуге, тоже почитаю. Короче, я пошла в кофейню. Полчаса тебе хватит?

– Вполне.

– Но учти! Я тебя тут закрою, а то мало ли кого черти принесут. Тут ведь у меня всё сплошь секретное либо совершенно секретное.

– Без проблем. Закрывай, – отмахнулась Наташа.

Едва дождавшись ухода подруги, она уселась за стол, положила перед собой папку с личным делом капитана милиции Крутова и принялась нетерпеливо листать страницы…

Северная ж/д, ж/д перегон Чупа – Лоухи,

18 сентября 2009 года,

пятница, 17:12 мск

К началу шестого обещанное Мешку «приглядывание за девочкой» со стороны старшего сменного наряда милицейского сопровождения поезда «Мурманск – Санкт-Петербург» сделалось просто невыносимым. Прапорщик Монахов, любезно предоставивший Ольге целое купе в штабном вагоне, заглядывал к ней буквально каждые полчаса и всякий раз изобретал какой-нибудь повод, дабы задержаться в этом самом купе подольше. Он разливался перед Прилепиной соловьем, травил несмешные байки, отпускал балансирующие на грани пошлости комплименты и постоянно пытался угостить ее водкой, дабы закрепить приятное знакомство. Наконец, Ольге это окончательно осточертело, и она, воспользовавшись временным отсутствием Монахова, направилась в седьмой вагон навестить Юлю.

Постучавшись в купе, она толкнула тяжелую дверь, и в нос тут же шибануло запахом всяческой вкуснятины так, что Прилепина невольно сглотнула слюну. На нижних полках, комфортно рассевшись, обедало почтенное семейство – бабушка, мать и маленькая девочка лет пяти. Обедали обстоятельно – жареная кура, вареный картофель, яйца, сыр, йогурты.

Ольга поспешно отвела глаза от всего этого великолепия и потрясла за плечо спящую на верхней полке Нежданову:

– Эй, засоня, просыпайся! Сколько можно дрыхнуть?

– А сколько времени? – не разлепляя век, спросила Юля.

– Шестой час. Ты спишь уже почти одиннадцать часов.

Нежданова открыла глаза и сладко потянулась:

– Ой, хорошо-то как! Обожаю спать в поездах! – Она невольно скосила глаза вниз и зашептала завистливо: – Какие запахи, с ума сойти! Есть охота!

– Я для того за тобой и зашла. Спускайся, сходим поужинаем. У меня после покупки билета еще полторы тысячи осталось.

– Супер! – Девушка обрадованно спрыгнула с полки. – Я готова!

– Хотя бы сходи умойся, а потом подгребай в вагон-ресторан. Я тебя там подожду.

– А где тут вагон-ресторан?

– Здрасте-приехали! Мы же с тобой мимо него проходили! Между седьмым и восьмым вагонами. Следующий, короче. Всё, давай бегом…

Северная ж/д, ж/д перегон Лоухи – Амбарный,

18 сентября 2009 года,

пятница, 17:54 мск

Как известно, в обычном ресторане на полторы тысячи особо не разгуляешься. И в этом смысле цены в вагоне-ресторане оказались вполне себе сносными. По крайней мере изголодавшимся барышням удалось не только утолить голод солянкой и сосисками с горошком, но даже и прикупить в качестве десерта литровую коробку неважнецкого, но зато дешевого вина «Изабелла». Кою они в данный момент и упромысливали, ведя неспешные разговоры за жизнь. Как некогда спел известный рок-кулинар: «И двое сошлись не на страх, а на совесть, колеса прогнали сон…»

– …Но ты же понимаешь, что, после того, как ты дашь показания в суде на Литву, его люди откроют на тебя форменную охоту? Поверь моему профессиональному опыту – такие вещи не прощаются! Тем более что никто из серьезных, реально влиятельных людей за тобой не стоит. Ведь так?

– То, что не стоит, – это точно, – грустно усмехнулась Нежданова. – Лежать лежали. И серьезные, и влиятельные. Всякие. Я ведь до Литвы… В общем, много у кого в содержанках ходила. Но помогать мне, здесь ты права, никто конечно же не станет. Либо испугаются, либо просто не захотят. Чего ради? Ради бляди?

– Мерзавцы!

– Напротив, самые обыкновенные людишки, типичные мужчинки. Вон твои ведь со мной тоже только до суда носятся: защита свидетелей, бла-бла-бла… А после моего пламенного выступления – пинком под зад и: «Свободна, девочка, иди, не мешай». Скажешь, не так?

– Я не знаю, – смутилась Ольга. – Это… это руководство будет решать. Наше и эскапэшное.

– Перестань! Никто ничего решать не будет, и ты сама это прекрасно знаешь! Да-да, и нечего изображать тут саму ментовскую невинность! – неожиданно вспылила Юля, и лицо ее исказилось гримасой боли.

Прилепина взволнованно положила на руку девушки свою ладонь и, успокаивающе поглаживая, произнесла сочувственно:

– Эх, Юлька! И как только тебя угораздило во все это вляпаться? Ты ведь умная девка! С высшим образованием, университет закончила. Опять же Господь тебя такой внешностью наградил! Да перед тобой такие перспективы в жизни могли открыться! А ты…

– А что я? – холодно осведомилась Нежданова.

– Ничего.

– Э-э, нет! Раз начала говорить, так договаривай! Что я? Вместо того чтобы грызть гранит науки, взялась грызть член у Литвы в штанах? Так?

– Я этого не говорила.

– Ты это подумала! Значит, перспективы, говоришь? Ну-ну! – отпив вина, недобро прищурилась Юля. – Ты у нас, я так понимаю, урожденная питерская? Белая кость?

– А при чем здесь это?

– При том! А вот в станице Григорополисская Новоалександровского района тебе, часом, не доводилось бывать? Нет? Очень рекомендую! Запоминай: садишься в Питере на поезд, на боковую полку у туалета, так как до проходящей станции лучший билет тебе просто не предложат, затем сорок часов увлекательной езды, и вот ты уже почти на месте. Выходишь на железнодорожной станции, а оттуда на автобусе чохаешь еще двадцать километров. Чохаешь, потому что, хотя станция и называется Григорополисская, на самом деле она расположена в поселке Темижбекский.

– Почему?

– А потому что через жопу! Там у нас всё и делается, и решается через жопу. Или через передок! Это смотря на какого любителя нарвешься.

Нежданова озорно блеснула глазами и довольно громко затянула:

Я тащу тебя за ноги

в придорожные кусты.

Не ебать же на дороге

королеву красоты?

Реакция немногочисленных посетителей вагона-ресторана на эту разухабистую частушку оказалась строго противоположной: пассажиры женского полу, кто удивленно, а кто возмущенно, скривились, а вот мужики все поголовно зыркнули в их сторону с явным интересом.

– Тише! – с укором прошипела Ольга. – Ты чего разошлась-то? Вон, на нас люди смотрят.

– И пусть смотрят! А что такого? Ты же сама сказала, мол, есть на что посмотреть?! – Нежданова демонстративно выпятила грудь и подмигнула сидящему за соседним столиком отцу семейства. Тот, смутившись, поспешно опустил глаза в тарелку.

– Кончай хулиганить, слышишь?

– А я еще даже не начинала, – Юля подлила себе вина из коробки. – Но вот когда начну! У-ух!.. Ну и чего мы надулись как мышь на крупу? Никак частушка не понравилась?

– Не понравилась.

– Напрасно. Притом что это и не частушка вовсе. Это жизнь. Ты «Историю любви» смотрела?

– Смотрела.

– Вот, считай, это она и есть. История любви. Только по-григорополисски.

– Знаешь, Юля, мне почему-то кажется, что ты сейчас намеренно сгущаешь краски. Вот только не могу понять зачем? Пытаешься меня шокировать?

– Голуба моя, очнись! Я сейчас не сгущаю, а наоборот, разбавляю краски. Твою чувственную натуру жалеючи. – Нежданова в сердцах хлопнула ладонями по столешнице. – Вот ты меня за связь с Литвой осуждаешь. За то, что я с ним за деньги спала, тем самым якобы унижаясь. Так я тебе щас расскажу, что такое настоящее унижение! Унижение – это родиться бабой в поселке Темижбекский. И вступить в возраст полового созревания в каком-нибудь Арзгире. И учиться, к примеру, в Григорополисском сельскохозяйственном техникуме. И все это время, едва только обозначатся сиськи, тебя будут сначала щупать, а потом иметь. Причем во все дыры. И будет иметь любой желающий, не спрашивая твоего на то согласия. Так как по местным традициям желания мужика избыточно-достаточно. А если ты попытаешься взбрыкнуть, то тебя все равно отымеют. Но сначала очень сильно изобьют. Или опосля. Но тут, что называется, от перемены мест слагаемых сумма не меняется[53].

– Юля! Прекрати! – взмолилась Прилепина. – Я не хочу этого слушать!

Но Нежданову было уже не остановить. Всё за долгие годы копившееся, наболевшее сейчас в ней нещадно рвалось наружу:

– …И вот так будет продолжаться вплоть до тех пор, пока на тебя не положит глаз какой-нибудь местный бугор. Вернее, ком с бугра. Тебя тогда тоже продолжат иметь: чуть более узким кругом, но зато гораздо изобретательнее. «Соски в тиски – снимай носки». Не доводилось в такой позе расклячиваться?

– Юля! Перестань, пожалуйста!

– А вот мне, представь себе, доводилось. И знаешь в каком возрасте? Нипочем не догадаешься! В семнадцать лет! На абитуре! Это я так в СтавГУ поступала, на филолога. Чтобы овладеть языками, нужно сначала хорошенько поработать языком… А чего ты удивляешься? У нас именно так многие и поступают. В высшие учебные заведения. Парни на задний двор кабанчиков да телят отводят. А если, к примеру, домашней скотины нет, обратно ничего – там и деньгами возьмут, не побрезгуют. А вот девки, те все больше ноги раздвигают. Перед кем надо. Хотя… перед кем не надо, тоже раздвигают. Если у первых уже не стоит.

– Юля, я тебя очень прошу!!!

– А вот представь себе еще такую сценку: допустим, у твоего глубоко обожаемого бугорка именины. Здесь, в том смысле, что он просто обожает, когда ты делаешь ему ЭТО глубоко. Так вот: никакого шика, все тихо, мирно, по-домашнему. Ну, батюшку, как водится, пригласили (дело-то Божье!), участкового, само собой (какая-никакая власть, значит, надо уважить!), фермера-соседа, атамана казачьего горохового (от слова «шут!»), пару-тройку друзей-закадык. И каждого из гостей за этот вечер ублажить надо, а то и не по одному разу. Причем прямо здесь, на столе, между бутылями да закусками! – В уголках глаз Неждановой выступили крохотные слезинки, и она часто-часто задышала. – Как тебе такие именины сердца? И ничего не поделаешь! Традиция! Желание гостя – закон! А у гостя какие тут желания? Нажраться до посинения да елду свою в ближайшую дырку пристроить. «Он грустит, и я грущу / и душой болею. / Как штаны ему спущу – / сразу веселеет». Вот теперь и скажи мне, подруга? Где и кем предпочтительней унижаться? Прожженной блядью на атласных простынях с обходительным Литвой или полуголодной училкой на заблеванном столе с ватагой бухих ублюдков? А?! По мне так при всем богатстве выбора другой альтернативы нет. И вот когда я это, пускай и запоздало, осознала, то тихонечко собрала свои вещички и первым же поездом в Питер сбежала. Чтоб, уж если и подкладываться под кого, так хотя бы за деньги. А не за стакан самогона. И это в лучшем случае…

Последние минуты Юлю буквально трясло. Глаза ее метались как бешеные, губы дрожали, силясь высказать еще, еще и еще. Больше, больше, больше…

Но тут плотину век прорвало, слезы хлынули ручьем, и она разрыдалась теперь уже по-настоящему – громко, отчаянно и зло…

Северная ж/д, ж/д перегон Амбарный – Энгозеро,

18 сентября 2009 года,

пятница, 17:44 мск

… На верхней полке технического купе восьмого вагона с несчастным видом корячился Бугаец. Лежа на животе, он охал, кряхтел, издавал утробные звуки. В общем, всячески страдал.

– …Серый, у тебя случайно «но-шпы» нет? Или хотя бы угля активированного?

– А может, тебе еще и шприц с пробиотиками в задницу воткнуть? – насмешливо поинтересовался Зеча.

– Кончай глумиться, а?

– А ты кончай воздух в помещении озонировать. Дышать нечем.

– Не могу. Кончать… Открой окно.

– Уже пробовал. Заколочено капитально. Если только выбить на фиг.

– Ты лучше дверь выбей! Мне… мне в сортир нужно. Очень нужно…

– Терпи. Железнодорожный работник обещал заглянуть в шесть. Осталось пятнадцать минут.

– Сколько?!! – испуганно простонал Бугаец. – Не, я столько не выдержу! Серый, ну сделай что-нибудь! А то я нагажу тебе прямо на голову!

– Только попробуй! Я ведь говорил тебе, идиоту: выкинь на фиг пирожки! Это, блин, еще додуматься надо было: пирожки с рыбой, хрен знает когда приготовленные, молоком запивать.

– Серый, я правда больше не могу! Меня теперь еще и тошнит до кучи… Может… может, у меня ботулизм? Он ведь смертельный, да?

– Во-во. В мозгах у тебя ботулизм. Смертельный, – презрительно скривился Зеча. Но тем не менее поднялся со своей полки и забарабанил кулаком в стенку.

Через некоторое время дверь купе открылась, и на пороге возник возмущенный проводник:

– Вы че, совсем сбрендели?! Нет, мужики, мы с вами так не договаривались! Я же вам русским языком объяснил…

С отчаянным воплем Бугаец кулем свалился с полки и, оттолкнув ответственного железнодорожного товарища, пулей понесся к туалету, поддерживая обеими руками ягодицы.

Схватился за вожделенную ручку…

«О, боги! Только не это! Занято!»

Бугаец выскочил в тамбур, залетел в следующий вагон, оказавшийся рестораном, и здесь выстраданная в муках награда наконец нашла своего героя.

Дверь ресторанного туалета захлопнулась, и в следующую секунду изнутри раздалось нечто наподобие пушечного выстрела.

После которого последовал сдавленный, но торжествующий выдох…

…Дождавшись когда Нежданова успокоится и немного придет в себя, Ольга поднялась из-за стола, подсела к ней и тихонечко спросила:

– …Скажи, чем я могу тебе помочь?!

Уловив в ее взгляде оттенок невольного сострадания, Юля улыбнулась натужно:

– Ничем. Нет, спасибо тебе, конечно. Но, извини, я уже давно привыкла во всем рассчитывать только на себя. Так оно проще, дешевле и надежнее. И перестань делать такое отчаянно-скорбное выражение лица. Я по жизни и не из таких запуток выпутывалась. Выкручусь и на этот раз.

– Каким образом?

– Уеду отсюда на фиг! Туда, где меня ни одна собака не найдет.

– Домой?

– Издеваешься? – горько рассмеялась Нежданова. – Блин, я ей только что про Фому, а она мне все одно про Ерему талдычит! Домой! Вот там-то меня точно в два счета разыщут. Я собираюсь… – Она понизила голос до заговорщицкого шепота. – Ты только никому, обещаешь?

– Могила!

– Я собираюсь в Латинскую Америку переехать.

Прилепина изумленно округлила глаза:

– Ку-уда?

– В Эквадор. Или в Колумбию. Нет, пожалуй, все-таки лучше в Эквадор. А то я ихнего Чавеса как-то не очень.

– Чавес в Венесуэле, – автоматически поправила Ольга. – Погоди, а это вообще что, реально?

– Конечно! У меня один из бывших хахалей-трахалей так и поступил. На самом деле всё очень просто. Смотри: садишься в машину и едешь в Белоруссию, тем более пограничного контроля у нас с ними нет. Там набиваешься в попутчики к каким-нибудь хохлам – те в Белоруссию часто мотаются, потому как у братьев-славян и шмотки, и продукты дешевле. Короче, попадаешь на Украину. Едешь в Киев. Берешь там билет на самолет до Эквадора с транзитной посадкой в Амстердаме – и всё. Дело в шляпе. Вернее, в сомбреро… А выправить у них вполне легальный местный паспорт можно всего за пару штук баксов.

– Надо же! Никогда бы не подумала, что и в самом деле так просто. Да, но что ты там будешь делать? Кем работать?

Нежданова презрительно фыркнула:

– А я не собираюсь работать. Я собираюсь прожигать жизнь. Именно поэтому в конечном итоге и дала согласие на эти идиотские показания против Литвы.

– В каком смысле?

– Перед началом судебных слушаний я соскакиваю с подписки о невыезде, так как это заранее оговоренная часть моей сделки со следствием. Так?

– Допустим.

– Потом я тарабаню свою речь, которую они мне в данный момент пишут, и покидаю зал суда. Под вашей, заметь, охраной! Вы везете меня куда подальше, высаживаете, и мы к взаимному удовольствию сторон расстаемся. Я забираю металлический ящик с семьюстами тысячами евро, перевожу кэш в безнал, распыляю его по счетам (это можно сделать уже на Украине) и лечу за океан. – Юля торжествующе глянула на Прилепину. – Ну? Как тебе мой планчик?

– По-моему, превосходный! Честное слово.

– Тогда я предлагаю сейчас допить эти жалкие остатки жалкого пойла за то, чтобы этот превосходный планчик осуществился!

– Принимается!

Выцедив из коробки последние капли, девушки шутливо чокнулись. Именно в этот самый момент вагон ощутимо качнуло, и Юля неосторожно выплеснула красное вино на светлую прилепинскую футболку. И не то беда, что пятно получилось слишком бросающимся в глаза. А то, что переодеться вынужденным беглянкам было сейчас решительно не во что: налегке уходили.

– Ой, что я наделала! Прости, пожалуйста!

– Фигня. Худо только, что надеть больше нечего.

Нежданова решительно схватила со стола солонку:

– Надо срочно посыпать это дело солью и через минуту хорошенько промыть водой. Пошли!

– Куда?

– В туалет! Стираться!..

Ольга и Юля торопливо прошагали в конец вагона. Здесь, в маленьком закутке перед туалетом, неожиданно обнаружилась очередь сразу из двух человек: отца семейства, которого недавно «смущала» Нежданова, и сердитой тетки из местной кухонной обслуги.

– Ой, а вы что, все сюда? А вы нас не пропустите, без очереди? Нам только пятно замочить!

– Лично я никого пропускать не намереваюсь, – авторитетно заявил давешний «смущенный». – Я и так стою здесь уже почти двадцать минут.

– А я пятнадцать! Это просто форменное издевательство!

– А может, там никого и нет? Просто закрыто? – предположила Юля и постучалась в дверь. – Эй, есть кто живой?

– За-ня-то!!! – раздался в ответ сдавленный, а потому не идентифицируемый голос Бугайца.

– Бесполезно! Я стучал ему уже неоднократно.

– Может, стоит сходить за проводником? Вдруг ему там стало плохо? – выдвинула свою версию работник кухни.

– Ольга, пошли в мой вагон. Так быстрее будет…

Девушки повернули в обратную сторону и через ресторан перешли в седьмой вагон. Примерно через минуту дверь туалета наконец открылась, и из нее выполз бледный, смущенный Бугаец. Стараясь не смотреть в глаза очереди, он буркнул «Прошу прощения!» и быстренько шмыгнул в тамбур.

Отец семейства сунулся было в туалет, но тут ноздри его неприятно затрепетали, он поморщился и «галантно» обратился к томящейся «кухарке»:

– Если хотите, я могу вас пропустить! Не стесняйтесь, проходите, пожалуйста…

Санкт-Петербург,

19 сентября 2009 года,

суббота, 12:15 мск

Поезд «Мурманск – Санкт-Петербург» прибыл на Ладожский вокзал строго по расписанию. За что ему, собственно, большое человеческое спасибо. Измученные тридцатичасовым сидением в тесной клетушке купе Зеча с Бугайцом, теряя последние остатки терпения, ждали, когда все пассажиры восьмого вагона выгрузятся и проводник-перестраховщик наконец выпустит их на воздух и свободу.

Только к утру в кишках «любителя домашней выпечки» улеглись-утряслись бурление, рези и боли, и доселе потенциальный клиент боткинских бараков[54] с облегчением осознал, что на этот раз, похоже, обошлось. Без «ботулизма». Более того, сейчас Бугай выглядел бодрячком настолько, что, переместившись к окошку, не просто разглядывал снующих по перрону красивых (и не очень) девушек, но даже находил в себе задор и силы на то, чтобы с ходу отпускать в их адрес меткие комментарии. Короче, оживал.

Вдруг он неожиданно подскочил на месте и, больно ударившись головой об верхнюю полку, заорал:

– Серый, зырь сюда! Быстро!

Зеча поворотился на окрик и от неожиданности на мгновение потерял дар речи: за стеклом, по платформе, в каких-то нескольких метрах от них процокали фигурки питерских беглянок в сопровождении какого-то мужика.

– Твою мать! Бугай, какие же мы с тобой кретины! Они ехали в нашем поезде!!!

Как сумасшедший, Зеча принялся что есть сил барабанить в стену соседнего купе, вызывая проводника.

– Бесполезно! – всматриваясь, выгнул шею Бугаец. – Он на перрон вышел! А наши бабы уже на вокзальную эстакаду поднимаются.

Грязно выругавшись, Зеча переключился на дверь и принялся с остервенением рвать дверную ручку – дверь трещала, скрипела, но не поддавалась.

– Не, так ты ее не вскроешь! Дай-ка я попробую!

Отодвинув приятеля в сторонку, Бугаец на глазок оценил «расстояние максимального эффекта» и «точку приложения», после чего точечным ударом ноги буквально вынес дверь с петель. Выскочив из вагона и едва не сбив с ног ошалевшего проводника, они бросились в сторону вокзала, расталкивая народ и перемахивая через три-четыре ступеньки на раз.

Ладожский – самый новый вокзал в городе. Своей косящей под хай-тек архитектурой он чем-то неуловимо напоминает космопорт из детских фильмов про Алису Селезневу. Заплутать среди его залов, лестниц и переходов проще простого, особенно пассажиру, транзитные дороги которого нечасто начинаются и заканчиваются именно здесь. А поскольку Зеча и Бугаец в своей жизни вообще впервые очутились на Ладожском, не было ничего удивительного в том, что выбраться на привокзальную площадь они смогли лишь минут через пять.

Выбраться-то они выбрались, но вот что дальше? Вся площадь была плотно заставленна машинами такси, частниками и автобусами. А учитывая, что прямо из здания вокзала имелся проход на станцию метро, проблема поиска становилась и вовсе утопической.

Ну да не зря в свое время однополчане отпускали шуточки по поводу «соколиного зрения» Бугайца. Здесь, в том смысле, что никто лучше него не умел отыскать на полотне незнакомого урбанистического пейзажа мазок вывески «24 часа» или «Пиво круглосуточно»:

– Серый! Вон они! В «Газель» садятся.

Зеча проследил за указующим перстом приятеля: действительно, метрах в двухстах от места, где они сейчас находились, неуловимые девицы загружались в «маршрутку», разглядеть бортовой номер которой с такого расстояния, конечно же, не представлялось возможным. В следующую секунду «маршрутка» вырулила со стоянки, на пару секунд задержалась у шлагбаума платной парковки и покатила себе в сторону площади Карла Фаберже.

Бугаец собрался кинуться следом, но Зеча досадливо придержал его за рукав:

– Поздняк метаться! Только пятки напрасно стопчешь!

В данном случае он был абсолютно прав: за то время, пока Бугай преодолевал бы двухсотметровку, «маршрутка» могла уйти и на Заневский, и на Энергетиков, и по Заневскому на Шаумяна. И еще черт-те знает куда.

– М-да! «А на милицию вы не обижайтесь – дураков везде хватает», – задумчиво процитировал Зеча и мрачно сплюнул себе под ноги. – А знаешь, друг мой, кто в данном случае «дураки»? Мы с тобой. И это еще весьма политкорректно сказано.

– Да ладно тебе, – беспечно сказал Бугаец. – По крайней мере теперь мы точно знаем, что они в Питере. А значит, найдем, Питер – город маленький. Вот только что мы сегодня твоему Харлампиеву скажем?

– А мы ему ничего говорить и не будем.

– Думаешь, в противном случае спишут нас? За профнепригодность?

– На это у него кишка тонка. Просто в сложившейся ситуации я принял решение исключить Харлампиева из списка пайщиков.

– Осерчать может.

– Не успеет… Короче, так, Бугай. Сходи-ка ты на стоянку и найми мотор. Мы с тобой сейчас в Коломну поедем.

– На хрена?

– Да хоть в порядок себя приведем немножко: помоемся, поскоблимся, опять же на зуб чего кинуть надо.

– Умоляю! В моем присутствии – ни слова о писче.

– Ладно, иди уже, засранец со стажем, – усмехнулся Зеча, доставая мобильник. – А я пока переговорю с нашей доброй милицейской феей…

…Когда поймавший такси Бугаец залихватски подкатил к стоящему на тротуаре Зече, тот уже закончил телефонный разговор и теперь коптил небо «Парламентом», напряженно о чем-то размышляя.

– Таксо подано, мессир!

– Вылези, пошептаться нужно.

Бугаец недоуменно пожал плечами, бросил короткое «Айн момент, шеф» и, к неудовольствию таксиста, у которого каждая минута на денежном счету, выбрался из машины.

– Чего стряслось?

– «Газель», на которой их увезли, была ментовской. Наша милицейская фея клятвенно заверила, что сегодня-завтра постарается выяснить, куда именно отвезли девок.

– Вот и славно! Как только узнает, так сразу и выдвинемся. А то задрали меня, если честно, эти игры в «кошки-мышки».

Неунывающий Бугай как всегда излучал оптимизм. Зеча хорошо знал эту черту характера своего товарища. Более того, втайне всегда ею восхищался. Но именно сейчас такая вот реакция с неизменной идиотской улыбочкой в ответ отчего-то вызвала в нем приступ раздражения.

– План меняется.

– В каком смысле?

– В таком, что ты выбываешь. Забираешь сына и сегодня же вечером едешь в Москву. Оттуда утренним рейсом во Франкфурт.

– Не понял?! – Улыбочка Бугая резко сменилась хмурой настороженностью.

– Девок будем брать вдвоем. Мы с Куртом.

– Какого хрена?

– Это приказ. А потому – даже не обсуждается! – сердито зыркнул Зеча и отщелкнул окурок. – Повторяю, для неврубных засранцев: девок будем брать мы с Куртом. Как только получим деньги – сразу уходим следом за вами. Вот только через Москву, боюсь, уже не получится. Придется задействовать кружной вариант – это на несколько дней дольше, но зато надежнее.

– Я чего-то не догнал? Так что, Курт тоже собрался уходить?

– Да. Я сумел его убедить в том, что, пока количество проблем не переросло в качество, надо рвать когти.

С трудом переваривая вал обрушившейся на него информации, Бугаец растерянно хлопал глазами и все никак не мог собраться с мыслями:

– Погоди, но мы с Максимкой физически не сможем сегодня выехать. Надо собраться, затариться, не забыть бы чего… Да, а как же эти, харлампиевские, которые возле адреса пасутся? Они ведь и днем и ночью посменно возле нашего дома сидят. Валить будем? Так шум поднимется. Да и как валить, без подготовки-то?

– Никого валить мы не будем.

– А как же мы тогда?..

– Курт как раз сейчас решает этот вопрос. Обещал в течение часа-двух чего-нибудь вымутить…

* * *

«Маршрутка» «гоблинов» вывернула со Старо-Невского на Суворовский и сразу подвисла в небольшой пробочке. Ничего не попишешь: в этом городе уже давно «понедельник начинается в субботу», по крайней мере на главных городских магистралях. На эмоции первой встречи было затрачено не более пяти минут, и теперь разговоры в салоне велись в сугубо деловом, практическом русле:

– …Ольга, вот, держи, – Андрей протянул Прилепиной новенький мобильник. – Это вам для связи. Восстановить твою симку без паспорта я не смог, поэтому поставил новую. Бумажка с новым номером приклеена на корпус. Деньги на счет положены.

– Спасибо, это очень кстати. Мама, наверное, с ума сходит – я ведь ей за вчерашний день ни разу не позвонила.

– Будешь общаться с матерью, не забудь придумать убедительную причину, по которой у тебя изменился номер. Самое главное, дай ей понять, что ты по-прежнему находишься в Мурманске. И вернешься в Питер согласно ранее озвученной дате.

– Хорошо, поняла. А мы сейчас куда?

– Сергеич отвезет вас на дачу к Жмыху, в Клишино. Вот ключ… Если ничего кардинально иного не случится, ближайшие пять дней вы проведете там. Вечером я к вам туда приеду, и мы обстоятельно обо всем переговорим. Постараюсь быть не очень поздно.

– «Не поздно» может и не получиться, – не поворачивая головы, сказал Афанасьев. – Сегодня вечером в контору Анютка обещалась заехать. За день рождения проставиться.

– А почему именно в конторе? Что, другого места было не найти? – нахмурился Мешок.

– Она сначала хотела домой народ позвать, так у них детеныш внезапно приболел.

– Прекрасно. А хотя бы поставить меня в известность она не…

– Она вчера звонила, но тебя не было на месте. Поэтому этот вопрос она согласовала с…

– Можешь не продолжать. Я догадываюсь, с кем.

– Ты правильно догадываешься. С исполняющим обязанности заместителя начальника отдела Холиным.

– Я ему, блин, такие обязанности исполню! Ладно, Сергеич, ты тогда на обратном пути цветы не забудь купить. Типа, от всех нас. Деньги я тебе потом возмещу.

– Не вопрос.

– И последнее к вам, барышни. Настоятельная просьба: без особой на то нужды по деревне не шатайтесь. Мышками в доме засели, закрылись и – ни шу-шу.

– Будет сделано, товарищ командир! – насмешливо козырнула Нежданова.

– Ну-ну, подывымось. Так, Сергеич, здесь прижмись… Всё, народ, я – в Главк. А вам – легкой дороги. И смотрите там у меня – языками не молоть! Сергеич, тебя это, кстати, тоже касается!

– Обижаешь, начальник!..

* * *

Городские легенды гласят, что в начале прошлого века, на юго-западной окраине Петербурга затерялась коротенькая, далеко не на каждую карту нанесенная улочка. Такая неказистая, что даже названия официального у нее не имелось. На улочке этой в ветхих, перекособоченных, гнилого дерева бараках ютились и выживали семьи рабочих Путиловского завода. И уж такая у них была горькая и хреновая жизнь, что в какой-то момент, собравшись на общий сход, порешили они: «Всё! Хорош! Больше так жить нельзя! Надо улучшать имидж!»

Начать решили с имени, ибо «как вы яхту назовете, так она…», и переименовали свою безымянную улицу в Счастливую, после чего радостно выдохнули и стали счастья дожидаться. И таки дождались: сначала Великой Октябрьской революции, а еще через два года – октябрьского военного похода Юденича. Когда армия взбунтовавшегося генерала захватила Красное Село, деревянные бараки и домишки улицы Счастливой сожгли на фиг, дабы расчистить стратегически важный плацдарм для спешного сооружения красногвардейской артиллерийской батареи. Но, как вскоре выяснилось, поторопились. Поскольку Красная армия под чутким руководством Льва Давидовича Троцкого сначала притормозила неприятеля в районе Пулковских высот, а затем и вовсе накостыляла «юденической» ОПГ[55] по первое число.

Война закончилась, пушки зачехлили и увезли, а вот домишки на Счастливой так и не восстановили. Пропала улица, словно бы и не было никогда. И только в 1960-е годы, когда в этом некогда медвежьем углу города-героя Ленинграда началось интенсивное строительство «хрущевок», в память о былых жилищных проблемах рабочих Путиловского завода улицу в тогдашних новостройках назвали Счастливой. И теперь, в наши дни, живут здесь внуки и правнуки тех самых «счастливцев» и всё так же ждут: либо прихода Великой революции, либо похода очередного генерала. А вот счастья как не было, так и нет. Разве что за таковое принять обилие зелени в местных двориках и окрест – по нынешним временам в Питере то редкость немалая. А еще тихо было здесь, на улице Счастливой. Тихо и несуетливо. Вот за эту самую тишину Бугаец и любил их тесную, неудобную, с маленькой кухней, совмещенным санузлом и сидячей ванной «двушку» на четвертом этаже. «Наши хоромы!» – как любил он представлять свою квартиру нечастым гостям.

Как раз напротив этих самых хором, на установленной на детской площадке скамеечке сейчас сидели двое – «сиделые» Клим и Шпала. Они лениво поглядывали на осточертевший за эти дни подъезд и без особой охотки посасывали пивко из бутылок. Навыками контрнаблюдения никто из них не обладал, а потому ни конченый отморозок Шпала, ни чуть более врубчивый Клим не догадывались, что, пока они следят за подъездом, из припаркованного неподалеку «Вольво» внимательно наблюдают за ними самими…

– …Красавцы, ничего не скажешь! – вынес свое резюме Зеча, после того как они с Бугаем медленно проехали через двор, чуть ли не под самым носом у «горе-наружки» и зачалились неподалеку. Скрытые с одной стороны пышными кустами, а с другой – помойкой. – И где только Харламыч умудряется таких дебилоидов отыскивать?

– Позавчера эти же двое здесь в утреннюю смену сидели. Я их срисовал, когда в аэропорт собирался.

– Интересно, как им платят? Почасово или трудоднями?

– Работенка, к слову, непыльная, – заметил Бугаец и мечтательно задумался: – Э-эх! Мне бы сейчас сюда ВССК «Выхлоп» для бесшумной стрельбы!

– Полагаешь, снял бы? А не далековато?

– В самый раз! «Выхлоп» работает до шестисот метров.

– А магазин у нее на сколько?

– На пять, так что пацанам было бы вполне достаточно. Правда, тяжелая, зараза: с оптикой и глушителем почти семь килограмм весит.

– Во! Кажись, начинается! – встрепенулся Зеча, завидев выруливающий во дворик канареечный «уазик». – Молодца! Практически минута в минуту подъехали.

– «ППС Центрального РУВД», – прищурившись, прочитал Бугаец. – Какого хрена? Мы же в Кировском живем!

– Раздуплись, брателло! Кого Курт сумел, того и подогнал. Да и какая, на хрен, разница? Тебе не все равно?

– В принципе, всё.

– Тады сиди, не питюкай и не мешай мне смотреть фильму. Плохо только, что звука нет, – ненавижу немое кино!..

…Милицейский «уазик» остановился возле детской площадки, и из него неторопливо выбрались двое «пэпсов». Один – просто милиционер, но с автоматом, другой – сержант, но с голыми руками. Клим и Шпала посмотрели на них и настороженно, и неприязненно одновременно.

– День добрый! Сержант Васько! Ваши документы.

– А в чем проблемы, командир?

– Паспорт, будьте любезны.

Клим достал из заднего кармана засаленную потрепанную книжицу тугамента, протянул милиционеру, и тот, не листая, переадресовал его старшо́му.

– А ваш? – вопросительно посмотрел на Шпалу сержант Васько.

– Дома, на полочке лежит. Потерять опасаюсь.

– Понятно.

– Не, в натуре, а че за дела?! Сидим, никого не трогаем.

– Распитие спиртных напитков в общественном месте, – заученно пробубнил тот, который «автоматчик».

– Каких спиртных? Вы чего, мужики, пиво от водки отличить не можете?

– Заткнись! – шикнул на Шпалу Клим и понимающе посмотрел на сержанта Васько. – Всё путем, командир, я тебя услышал. Сколько с нас?

– Клим, ты че, совсем больной? За что платить-то? Да я щас человечка наберу… – Шпала полез в карман за мобильником. – …Наберу, и у меня этот сержант на раз-два рядовым станет!

– Руки вытянул! Я говорю, руки вытянул! – рявкнул Васько, видимо обидевшись. Вслед за этим «автоматчик» вскинул оружие и принял красивую, угрожающую, хотя и немного киношную стойку.

– Мужики, бойцы! Не слушайте его! – отчаянно заверещал Клим, понимая, что дело начинает принимать скверный оборот. – Он у нас того, контуженый! Скока вешать в граммах? Я заплачу, мужики!..

В ответ «мужики» сурово покачали головами. Нет, эти «пэпсы», конечно же, не прилетели с другой планеты, и в любой иной ситуации конфликтующие стороны, конечно же, сумели бы договориться. Но дело в том, что сейчас менты имели четкую инструкцию закрепить двух распивающих на детской площадке кексов и поместить их в «обезьянник» до полудня завтрашнего дня минимум. Инструкцию эту двумя часами ранее сержанту Васько озвучил бывший коллега-«овошник» – хороший мужик, хотя и не без своих тараканов в голове. Причем не просто озвучил, но и присовокупил к ней шестьсот баксов: по двести на рыло.

К слову, третьим рылом был милиционер-водитель Дижоев – чемпион Центрального РУВД по тяжелой атлетике. И как раз в данную минуту оно (рыло Дижоева) нехотя выбралось из «уазика», лениво прошествовало к скамейке и мощным плечом пододвинуло в сторонку коллег. Без лишних слов и при полном отсутствии каких-либо эмоций милицейский чемпион сначала скрутил и «обраслетил» дерзкого Шпалу, а затем окольцевал и его более покладистого приятеля.

Закончив сию совсем нехитрую для чемпиона работу, Дижоев глянул на своих товарищей с легкой укоризной:

– Вот и всё! Хрена ли тут с ними базарить! Пошли, перхоть лагерная!

– Мы никуда не пойдем! – гордо и тоже по-киношному вскинул голову Клим. – Мы… я… я должен позвонить своему адвокату! Это беспредел! Вы…

Закончить мысль он не успел, получив несильный удар под дых. Обмякнув, Клим опал, как озимые, на мощные ручищи Дижоева, и тот брезгливо поволок его тушку к машине. Запоздало, только теперь включивший «сообразиловку» Шпала покорно засеменил следом за ними и даже первым забрался в клетку.

Через минуту «уазик», пыхнув-чихнув, потащился со двора: вся операция по нейтрализации «горе-наружки» в общей сложности заняла не более пяти минут. Тонкая, что и говорить, работа. И при этом, заметьте, никаких трупов!

– Браво! – восторженно прокомментировал увиденное Бугаец и даже шутейно зааплодировал отъезжающим ментам. – Ведь могут, когда захотят!

– Не когда захотят, а когда их простимулируют.

– Так ведь за хорошую работу и заплатить не жалко.

Зеча повернул ключ зажигания, тронулся с места, и «Вольво» мягко подкатил к подъезду.

– Давай мухой! Учти, у вас на всё про всё полчаса, не больше.

Бугай вылез из машины и торопливо скрылся в подъезде. Зеча же, порывшись в бардачке, вытащил диск Dire Straits, сунул его в пасть магнитолы, сделал звук погромче и, откинув голову на спинку сиденья, приготовился ждать…

* * *

Для Бориса Сергеевича Афанасьева нынешняя выходная суббота на поверку обернулась полноценным рабочим днем. Более того, на обратном пути из Клишино он умудрился сломаться так, что пришлось наступить на горло уязвленному самолюбию профессионала и запросить из милицейского гаража машину «технички». Неудивительно, что, добравшись в итоге до города лишь в восьмом часу и окончательно освободившись в девятом, после всех этих заморочек у Афанасьева не было ни малейшего желания тащиться еще и в контору. Но, поскольку давеча он необдуманно дал слово Мешку купить букет для Анечки и вручить его «от лица всего коллектива», иных вариантов не оставалось. Как говорится: «Давши слово – крепись! Поезжай и нажрись!»[56]…

…Дверь Борису Сергеевичу открыл «вечный дежурный по аэродрому» Лоскутков. Был он нынче предсказуемо грустный и задумчивый, как это всякий раз случалось, когда Колю не приглашали на взрослую гулянку. И хотя злого умысла со стороны «старших» в том не было, Лоскуткова в такие часы все равно неминуемо начинал терзать комплекс малолетства и профессиональной неполноценности.

– Ух ты! Какие цветы! – с порога оценил Николай придирчиво выбранный Афанасьевым букет. – Анька с ума соскочит от счастья!

– Ну, надеюсь, до этого не дойдет! Она еще здесь? Не уехала?

– Здесь.

– А из наших еще кто в конторе?

– Шевченко, Северова, – взялся перечислять Николай. – Джамалов и Крутов.

– Не понял? А Виталька?

– А вы разве сами не слышите?

Борис Сергеевич навострил ухо:

– Никак гитару притащил?

– Ага.

– Понятно. Судя по тому, как он сейчас лажает, состояние уже близко к классическому.

– Классическое – это как?

– Да так, что «только взял гитару в руки, сразу видно – баянист», – хмыкнул Афанасьев и направился в комнату отдыха, из которой с каждым его новым шагом все отчетливей доносилось пьяное Виталькино:

…И над степью зловеще ворон пусть не кружит,

мы ведь целую вечность собираемся жить.

Если снова над миром грянет гром, небо вспыхнет огнем,

вы нам только шепните – мы со Жмы́хом придем…

– О! Только шепнули, как и помощь подоспела! – радостно завопил Шевченко, первым заметивший входившего в курилку Афанасьева. – Штрафную пилоту «пепелаца»!

Пододвинув хмельного балагура в сторону и не обращая внимания на прочие пьяные выкрики, Борис Сергеевич шагнул к имениннице и протянул ей роскошный букет со словами:

– Мира тебе и дому твоему, милая Анечка! А это, значится, от всех от нас! Чтоб по-прежнему цвела и пахла!

– Какая прелесть! – восхитилась девушка, зарывшись хорошеньким личиком в цветы. – Спасибо огромное!.. Присаживайтесь, Борис Сергеевич. Вы голодный?

– Она еще спрашивает! Да я, как в девять утра позавтракал, так с тех пор во рту…

– Понятно-понятно. Маковой героинки не было, – перебил-затараторил Джамалов. – Где ж тебя всё это время носило, мил-человек? Мы тут, понимаешь, ему названиваем-названиваем, а он всё недоступен и недоступен.

– Да я по заданию Андрея в область мотался: надо было кое-какие документы срочно отвезти, – уклончиво ответил Афанасьев, памятуя о просьбе держать язык за зубами. – Кстати, а сам-то он где? Не проявлялся?

– Минут двадцать назад отзвонился, поздравил и сказал, что приехать не сможет. Какие-то у него там срочные дела, – грустно вздохнула Анечка. – И Ольги Николаевны почему-то нет.

– А ее сегодня быть и не должно, – прокомментировал Борис Сергеевич, напустив на себя полнейшее равнодушие. – Прилепина сейчас в Мурманске, в командировке. И пробудет там еще несколько дней, как минимум.

Зная из классической литературы, что наиболее убедительна та ложь, которая произносится в глаза, Афанасьев отвечал, уставившись на Анечку в упор. Так что он физически не мог видеть, с каким настороженным интересом в этот момент за ним наблюдали двое – Женя и Наташа.

– Ну вот, еще и Ольги не будет! – окончательно расстроилась Анечка, и в этой своей эмоции она была абсолютно искренна. Чего не скажешь сейчас о Наташе Северовой, которой отсутствие в курилке Ольги, безусловно, было по одному ударному музыкальному инструменту. Однако, уловив фальшь в интонации Бориса Сергеевича и сопоставив ее с некоторыми событиями сегодняшнего утра, разведанными через доверчивого Лоскуткова, она решила осторожно прощупать почву:

– Видать, серьезная делюга: целую машину гонять – бумажки отвезти. И это в эпоху развитого факса и интернета.

– Еще и в такую даль, судя по тому, что в город сумел вернуться только вечером, – неожиданно поддержал ее Крутов, впрочем исходивший в данном случае из собственных резонов.

– Да не в «дали» дело! – раздосадованно взялся отбиваться водитель. – Ежели по гамбургскому счету, то там всего километров сорок езды. Просто сломался я на обратном пути, передняя шаровая накрылась.

– Хреново дело, – прислушавшись к их разговору, авторитетно рассудил Вучетич. – Сам справился, Сергеич?

– Да куды там! Жахнуло одновременно по люфтам и на «яйцах», и на шаровых опорах. Пришлось «техничку» вызывать.

– М-да, эка тебя угораздило! Похоже, старичок, теряешь былую легость: после ужина – грибочки, после грибочков – блинчики…

– Какие в жопу блинчики! Ты бы видел, какая там дорога! Этакой дорогой хорошо разве что ляхов польских на болота отводить.

– Это где ж такая?

– Да грунтовка, лесовозами разбитая. Та, что с трассы «Нарва» левым поворотом на Клишино забирает, – сорвалось с водительских губ еще пару минут назад столь тщательно скрываемое.

Ничего не поделаешь – слаб человек. Особенно когда ему начинает казаться, что окружающие начинают всерьез сомневаться в его профессиональном мастерстве.

– Кли-ши-но? – растягивая слоги, словно пробуя слово на вкус, произнес название Крутов. – Это, часом, не там, где дача у Жмыха?

– Разве? А я и не знал, – спохватился Борис Сергеевич. Поняв, что малость накосячил, он поспешил сменить тему: – Народ! А ведь мне, помнится, кто-то штрафную обещал?

– Так ты чего, Сергеич, в самом деле будешь? – удивился виночерпий Шевченко, безропотно наполняя новый стакан. – Ты же у нас, когда за рулем, вроде как не пьешь?

– Тьфу на тебя! А я о чем сейчас столько времени толковал? Подвеска у «пепелаца» накрылась! Капитально. Так что меня «техничка» на буксире – и в гараж. А из гаража я уже своим ходом к вам. К слову, забыл, когда последний раз так вот, пешочком, на своих двоих прогуливался. – Борис Сергеевич принял от Тараса стакан и жестом призвал собравшихся к тишине. – Ну, братцы, давайте-ка еще раз выпьем за нашу Анечку. И за ее богатыря! Чтоб у них жизня гладко сложилась!

* * *

Вещи были убраны в багажник и частично распиханы по салону. Максимка с бабушкой сидели в машине, молча и терпеливо ждали, когда стоящий на улице глава семейства закончит прощаться с дядей Сережой.

– …Давай, братишка, с Богом! – По-православному обычаю Зеча несколько раз приобнял приятеля, немилосердно сжав его в объятиях почти до хруста в позвоночнике. – На трассе – поаккуратнее, не лихачь: времени у вас достаточно. Тачку поставишь на платную стоянку в «Шереметьево». Ключи не вынимай, документы оставь в бардачке – подойдет один московский браток, заберет. Доверенность на продажу квартиры я завтра отвезу Зосипатычу. Как только сделка состоится, он начнет маленькими траншами переправлять бабки на Ленкин счет… Ты как, тещу-то проинструктировал?

– Так точно. Она нас в Москве проводит, а сама тем же вечером к сеструхе в Воронежскую губернию поедет. Покантуется там месячишко-другой. Ну а когда шум понемножечку уляжется, постараемся ее к себе переправить.

– «Без тещи жить нельзя на свете, нет?» – улыбаясь одними глазами, пропел Зеча.

– Ага. Как ни странно, но теща у меня – баба с понятиями. Не персонаж анекдотов, короче.

– Поздравляю. Хоть в чем-то одном повезло.

– Почему только в одном? – не согласился Бугаец. – К примеру, с вами: с Куртом и с тобой, придурком, тоже повезло. В чем-то. Почти.

– Ой! Разве можно говорить такие вещи молоденьким мальчикам? – с издевочкой жеманно загнусавил Зеча. – Замолчи немедля, противный! А то я окончательно растрогаюсь и, не сдержавшись, наделаю глупостей!

– Что и требовалось доказать, придурок конченый.

– И кто мне это сейчас говорит? Пожиратель протухших пирожков? Засранец со стажем?.. Кстати, о Курте. Он мне звонил минут десять назад. Говорит, что «сторожки» на нас с тобой пока еще не стоят, так что особых проблем с пересечением границы быть не должно.

– Да ты за нас не волнуйся. На самом деле, сейчас главное, чтоб у вас всё нормально прошло.

– Пройдет, куда денется?

– Слово? – необычайно серьезно спросил Бугаец.

– Клянусь всеми спиртными напитками!

– Я к тому веду, Серый, что девки на этот раз непростые попались, фартовые. Дважды умудрились из-под самого носа соскочить.

– И это учтем. Опять же, подбитый глаз смотрит пристальнее.

– Вы, когда с Куртом деньги у них заберете… – Бугаец замялся. – Короче, не гасите их. Если будет такая возможность.

– Постараюсь учесть твое ходатайство. Хотя и несколько странно слышать подобные речи из ваших уст, сэр.

– От сера слышу. Когда самих ждать-то?

– Думаю, через недельку, не раньше. Да и… вот еще что, – порывшись во внутреннем кармане, Зеча достал пачечку американских денег. – Вот, держи.

– Убери! Есть у нас!

– Бери, говорю! Вам на первое время какой-то нал все равно понадобится. На обустройство там, все дела. Останется сдача – приеду, вернешь… Ну, вроде бы теперь точно всё. Катюхе с Ленкой привет.

– Обязательно. Курту тоже.

– Всенепременно. Ну что? Пока-пока?..

…Приятели молча стояли друг напротив друга и пристально всматривались. Всматривались так, словно бы старались хорошенечко запомнить каждую черту лица, изгиб каждой морщины, извилистость прорези каждого шрама.

Первым, не выдержав, отвел глаза Бугаец.

Отвел вынужденно, потому что на какую-то долю секунды ему показалось, что в этой жизни с Сергеем и с Куртом он больше никогда не встретится. И от этой хотя бы даже и призрачной, но вероятности сделалось ему вдруг невыносимо и жутко.

«Ф-фу! Муть какая! – затряс головой Бугай, отгоняя мерзостный морок. – И какая только херня в голову не придет?.. Старею, что ли? Сантименты мозг так и грызут. Надо будет по дороге у какой церквы попутной притормозить-зайти, что ли?..»

Ленинградская обл., Кингисеппское шоссе,

19 сентября 2009 года,

суббота, 21:36 мск

Раздобыв под вечер для девчонок более чем эффективное средство индивидуальной самозащиты, порядком подуставший за день Мешечко стартовал в Ленобласть. Денек сегодня, надо сказать, выдался в высшей степени нервный, суматошный, но, как это оно часто и бывает, почти безрезультативный. В свете последних событий поиски «внутреннего врага» были временно приостановлены, а в части отыскания следов Зечи и Бугайца особых подвижек не случилось. Так что теперь вся надежда оставалась на «наружку» – руководство ОПУ пообещало выставить наблюдение за адресом Бугайца с завтрашнего утра.

Когда до поворота на Клишино оставалось всего километров шесть-семь, мобильник неожиданно заголосил, высветив информацию о «закрытости» номера.

– Слушаю! – нехотя ответил Мешок, край как нелюбивший «шифрующихся» абонентов.

– Андрей? Извини, это тебя Юра Севидов беспокоит. Из спортотдела Управления кадров.

Мешечко облегченно выдохнул, поскольку ожидать каких-либо глобальных неприятностей со стороны «спортсменов» всяко не приходилось.

– Узнал. Слушаю тебя, Юра.

– Еще раз прости, что дергаю в выходной. Просто последние два дня никак не могу дозвониться до вашего замполича. До Кульчицкого.

– Что немудрено.

– У нас в понедельник окружные соревнования по стрельбе. В тире, на «Динамо». От вас требуются два человека, причем обоего полу. Можешь с ходу назвать фамилии? Мне нужно срочно протоколы на участников составлять.

– Ну, что касается дамского полу, могу предложить только Северову.

– Секундочку, сейчас ручку возьму… Пишу: Северова. А зовут?

– Наталья. Только сразу предупреждаю: стрелок из нее как из дерьма пуля.

– Спасибо, что предупредил. Постараемся уже там, на месте, подменить ее на нашу разрядницу.

– А мужика тоже подмените? – усмехнулся Мешок.

– А вот касательно мужика, Андрей, у нас к тебе огромная просьба: не мог бы ты нам делегировать вашего спецназовца.

– КО-ГО?

– Погоди-погоди, я не мог ошибиться! – заволновался Севидов. Судя по донесшемуся в трубке шуршанию, он взялся листать какие-то свои записи. – Сейчас… Ф-фу! Да нет же! Вот, у меня тут черным по белому записано: перевелся в «гоблины». «Гоблины» – это же твои?

– «Гоблины» – мои. Да кто перевелся-то?

– Крутов Евгений Александрович! Перевелся из Центрального ОВО.

– Крутов? – изумился Андрей. – А при чем здесь спецназовец?

– Мне Кузоватов как-то рассказывал, что Крутов до прихода в милицию не то в спецназе, не то в каких-то других особых частях отслужил. Потому и стреляет как бог. В прошлые годы все призы брал! А ты разве не знал?

– Да знал, конечно. Просто… сегодня день был такой тяжелый, – с трудом нашелся с ответом Мешечко. – Устал как сволочь и, по ходу, начал серьезно тупить. Хорошо, Юра, я тебя услышал: хотите Крутова – будет вам Крутов. Диктуй: когда, где, во сколько?

– В понедельник, в 11:00, на «Динамо». Со своим табельным. Ксивы на руках иметь обязательно.

– Договорились, будут. С табельным и ксивами.

– Андрей, спасибо тебе огромное! Если честно, сегодня ты первый из начальников, кто не послал меня в жопу, а отнесся с пониманием. Засим – с меня бутылка. Обещаю!

– А я, Юра, человек вообще очень деликатный. И даже если когда кого и посылаю в жопу, то потом всегда перезваниваю и интересуюсь, как он добрался.

Севидов, хохотнув, отключился.

Сотрудник спортивного сектора и представить не мог, что пустяковая, на первый взгляд, информация, которую он только что поведал Андрею, в одночасье разрушила месяцами выстраиваемую новым начальником «гоблинов» цепочку логических построений и умозаключений. Несколько месяцев звероподобными усилиями и самыми разными способами пробуемая на разрыв, эта самая цепочка в самый неожиданный момент порвалась. Однако совсем не в том звене, на которое грешил и за которое так долго тянул Мешечко. Оно конечно: как бы там ни было, сейчас самое главное – результат. И все-таки, тоскливо было на душе у Мешка. Тоскливо и пакостно. Ибо в виртуальном списке подозреваемых Жене Крутову лично он отводил одно из самых последних мест…

Ленинградская обл., Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

19 сентября 2009 года,

воскресенье, 00:17 мск

Легкий прозрачный дымок вился над трубой – это застолбившая должность печника Юля, дорвавшись до сладостных воспоминаний детства, умиротворенно сжигала невеликие запасы дров в невеликом подсобном хозяйстве полковника Жмыха. Давненько она не находилась в состоянии полнейшей гармонии и с собой, и с этим не самым добрым миром. Понимая ее состояние, Андрей и Ольга оставили Нежданову в доме, а сами тихонечко переместились на воздух.

Вступившая в знак Весов молодая луна втягивала создаваемый Юлиными руками дымок чуткими ноздрями и, смешно морщась, нет-нет да и вычихивала на затянутый облаками небосклон очередной звездой-крохоткой. Астрологи утверждают, что «Луна в Весах» наделяет своих подопечных чувством гармонии и покоя. Возможно, в чем-то они и правы. По крайней мере поначалу слушавшие на крылечке тишину и навалившуюся окрест ночь, Ольга и Андрей в самом деле были близки к состоянию блаженной умиротворенности. Но у луны, как известно, две стороны. И оборотной стороной ее нынешней, по уверению все тех же гадателей на звездной гуще, являлась повышенная склонность к сомнениям и колебаниям. В такую ночь категорически рекомендуется избегать любого выяснения отношений, так как результат может оказаться абсолютно непредсказуемым. Впрочем, такие качества, как непредсказуемость и безрассудность, в отношениях Ольги с Андреем превалировали с первых дней их случайного и во многом странного знакомства…

– …Ты извини меня, Олька.

– За что?

– За то, что устроил тебе все эти мурманские хлопоты, – пояснил Мешечко, выпуская в ночь очередное сигаретное колечко. – Нельзя было вас одних туда отправлять. Ну да задним умом все мы крепки.

– И на том спасибо, – грея руки эмалированной кружкой с чаем, улыбнулась Прилепина. – А то я начала было подозревать, что поездочку за полярный круг ты мне в отместку организовал. За то, что я той ночью не ответила на твой звонок.

– Ну ты даешь! Да, кстати, а почему ты мне тогда не ответила?

Как ни странно, но сей невинный вопрос застал Ольгу врасплох. Чтобы собраться с мыслями, она попросила у Мешка сигарету и, оттягивая секундочки, старательно долго раскуривала. Наблюдая за ней, Андрей молча хмурился, уже догадываясь по выражению Ольгиного лица, что ожидаемый ответ им обоим, похоже, станет неприятен.

Наконец, Прилепина решилась:

– Я не ответила тебе тогда потому, что той ночью была не одна.

– А с кем? – не выдавая эмоций, ровным голосом спросил Мешок.

– Я была с мужем.

– С бывшим мужем? Или уже с не вполне? – Ольга промолчала, и Мешок начал потихонечку закипать: – И как прикажешь это понимать? Отставку мне даешь? А причина? РазонДравился? Или старые чувства вспыхнули? С новой силой?

Прилепина грустно покачала головой и произнесла чуть слышно:

– Нет, не разонДравился. И не вспыхнули.

– А тогда что?

– Вот ты, Андрей, на днях попросил меня поехать в Мурманск. Мне и Дениску жалко было одного оставлять, и мама некстати приболела, и вообще… Просто ехать не хотелось. Но я – поехала. Потому что некому больше было, потому что ты попросил. Короче, потому что так надо. Не лично мне, но – надо. Вот так и здесь. – Ольга задумалась, подбирая правильные слова. Но правильные все никак не желали подбираться, поэтому она мысленно махнула рукой и… – Володя, он… Знаешь, он ведь до сих пор меня любит, хоть я и причинила ему столько боли. Даже странно.

– А ты его?

– Нет. Это ужасно, конечно, но у меня к нему ничего, совсем ничегошеньки не осталось. Разве только благодарность… за сына, за их отношения.

– Тогда в чем проблема?

– Есть одно, совсем немаленькое «но»! Володя нужен Денису. А сына, извини, я все-таки люблю больше, чем тебя.

– Но ведь это неправильно! Это, в конце концов, глупо!

– Это не глупо. Напротив, всё это более чем правильно. Ты славный, Андрей! Ты самый лучший мужчина из всех, кого я до сих пор встречала. Поверь, я это не в утешение тебе говорю, я действительно так чувствую. Не сердись на меня, пожалуйста! Я очень виновата перед тобой… Я не должна была так привязывать тебя к себе и так привязываться к тебе сама. Но нам нельзя быть вместе.

– Наверное, я полный кретин, но тем не менее все-таки спрошу: почему?

– Потому что это невозможно! Я приношу одни беды! Похоже, это какое-то проклятие, но в этой жизни я еще ни одного человека не сделала счастливым. И вот теперь решила, что буду очень-очень стараться в этом направлении. Чтобы счастливым вырос хотя бы он. Мой сын…

Какое-то время они сидели молча.

Два бесконечно одиноких человека.

Они молча курили и молча смотрели на молодую, но вместе с тем уже глубоко несчастную луну. Почему несчастную? Да потому, что, веками накапливая в себе чужие тоску и отчаяние, за тысячелетия та превратилась в бездонный колодец грусти. Ее бледность – это бледность мертвого лица. Где живет печаль? Где живет сама Смерть? Может быть, на луне? Может быть, она и есть то самое абсолютное Одиночество!

«Но разве мы с Андреем не одиноки? Разве наши непутевые жизни не доказывают этого? – подумалось вдруг Ольге, и она с тоскою принялась сама для себя перечислять симптомы хронической болезни последних лет: – Тревожные сны. Ожидание неведомо чего. Тяжелое похмелье бесполезных дней. Заброшенный за шкаф томик стихов, которые некому прочесть. Ужин на одного. Вечерняя прогулка „куда глаза не глядят и ноги не ведут“. Ласковый ветер, нашептывающий слова, которые не от кого больше услышать…»

И это всё? Бросьте, братцы! Ну что вы, в самом деле?! Разве такая малость может быть сравнима с космическим одиночеством луны?!.

* * *

– …Я тебе на чердаке постелила. А мы с Юлей внизу разместимся, – неправильно интерпретировала телодвижение Мешка Ольга, решив, что тот собрался вернуться в дом.

– Спасибо, но я, пожалуй, в город вернусь.

– Да ты что?! Ночь на дворе! Ты устал! Дорога отвратительная! – Она отчаянно вцепилась в его руку. – Нет! Никуда ты сейчас не поедешь! Слышишь?! Завтра выходной. Так хотя бы отдохнешь, выспишься по-человечески!

– Не волнуйся за меня, я доберусь, – деликатно высвободил руку Андрей. – Черт, совсем забыл! Я же вам «Сайгу» привез, на всякий пожарный. Места здесь глухие, мало ли что… У Золотова позаимствовал, он ведь у нас охотник заядлый. Кстати, нипочем не хотел давать, пока я ему не объяснил, что этот карабин для тебя предназначается. Потому цени, не потеряй. Ты как, сама справишься, или показать?

– Сама… Андрей, не уезжай! Я прошу тебя! Ну почему?!!

– Нет, Олька. На чердаке я не лягу. Во-первых, я не кошак, чтобы по чердакам лазать. А во-вторых… Все равно толком не высплюсь, ежели буду знать, что где-то рядом – ты. Нагая, теплая, но при этом – чужая…

Глава восьмая

Во испытание…

Санкт-Петербург,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 10:14 мск

Всё воскресенье Андрей провел в УСТМ, немилосердно выдернув на службу в свой единственный законный выходной Певзнера. «Немилосердие» обошлось Мешку в две бутылки коньяка и обещание по первому требованию предоставить Геше «маршрутку» «гоблинов» для перевозки крупногабаритного хлама из его городской квартиры на дачу. В октябре Певзнер намеревался вступить в законный брак, а потому сейчас вовсю занимался ремонтом, особое внимание уделяя обустройству комнаты, в которой должно было разместиться брачное ложе. Несколько лет назад, побывав у Андрея в гостях, Геша пришел в полный восторг от «сексодрома», установленного в супружеской спальне четы Мешечко, и твердо решил, что когда-нибудь непременно заведет себе такой же. Аргументы Андрея, вроде «пойми, Карлсон, не в пирогах счастье!», должного действия не возымели. «Мешок! – хитро прищурившись, ответил приятелю Певзнер. – Я тридцать пять лет за вычетом месяцев, проведенных в колыбели, проспал на еврейском сексодроме. Таки ты думаешь, что своей героической жизнью я не заслужил по-человечески выспаться с молодой женой?» Возразить на это было нечего. Особенно после того, как Геша разъяснил разницу между обычным и еврейским сексодромами. Последним оказалась маленькая, нестандартных размеров – 160×200 – кровать, то бишь не вписывающаяся в комнату по габаритам, а потому «обрезанная».

Ну да шутки в сторону. За день напряженной работы Гена и Андрей прошерстили десятки страниц распечаток столбцов телефонных соединений Жени Крутова за последние четыре месяца. Труд был проделан поистине титанический. Но даже в первом, пока абсолютно прикидочном приближении сделалось очевидным, что эта игра будет стоить потраченных свеч. В частности, были отслежены несколько звонков Крутова на трубку, зарегистрированную на жену Бугайца. Ну а подлинным откровением для Андрея оказался тот факт, что в понедельник 24 августа, в тот день, когда Женька брал отгул «по семейным обстоятельствам», судя по засечкам антенн, он зачем-то появлялся в конторе. Появлялся уже после того, как Ивана Демидовича «экстрадировали» в ЛОВДТ. Учитывая, что примерно в это время со служебного телефона был сделан злополучный звонок на мобильник Бугайца, теперь имелись основания полагать, что его мог совершить именно Женя. А не Северова, на которую так долго и упорно грешил Мешок.

С Певзнером они расстались глубоко за полночь – совершенно обессиленные, с распухшими башками, воспаленными краснющими глазами и насквозь прокуренными глотками. Андрей переночевал в конторе, а с самого утра подорвался в ведомство майора Кузоватова – разбираться откуда растут ноги в истории о спецназовском прошлом Крутова…

– …Если честно, когда Женька вышел на меня с рапортом о переводе в вашу службу, я мысленно перекрестился, – признался командир «овошников», разливая чай по стаканам. – Тебе сколько сахару? Кубик, два?

– Парочку, коли не жалко, – кивнул Андрей. – Что, настолько сложный товарищ был?

– Да не в этом дело. Просто… – Кузоватов задумался, – очень неуютно мне с ним работалось. Потому как… душегуб он, короче.

– В каком смысле душегуб?

– В прямом. Помнишь, осенью 2007 года проходила тема за убийство сразу трех налетчиков? На Кронверкском?

– Что-то такое припоминаю. И чего?

– Это Женька их тогда положил. Всех троих. Они, конечно… В общем, дерзкие ребята были. Да что там – конченые отморозки. При задержании нашему сотруднику, Димке Яснову, позвоночник бейсбольной битой сломали. На всю жизнь инвалидом оставили. Вот тогда Женька и съехал с катушек. Ладно бы одного, того, который с битой, так ведь он всех на месте положил. Не задумываясь. И бабу, между прочим.

– Даже так?

– Даже так. Мы по той истории потом полгода отписывались.

Изумлению Мешка не было предела:

– Как же его после такого не посадили?

– С учетом былых заслуг. Все-таки за Отечество кровь проливал.

– Во, кстати, я так и не понял: Крутов, он что, в самом деле в спецназе служил?

– Было дело, – хмуро подтвердил Кузоватов. – Он, вообще, не любил про это рассказывать. Да, собственно, и не рассказывал. Просто так вышло, что однажды мы с ним на пару бухнули крепко. Собственно, это случилось в тот самый день, когда стало известно, что Димка больше не встанет. Никогда. – Комбат нервно полез в карман за сигаретами. Чиркнул спичкой, прикурил. – Мощно мы тогда бухнули, по-настоящему. Вот Крутова и понесло. Он ведь там, на войне, такого насмотрелся, что на этом фоне даже жуткая история с Димкой – так, лютики-цветочки… Знаешь, меня тогда очень сильно поразила и задела Женькина фраза: «Лучше бы они его убили». Он ее как-то очень просто, очень спокойно произнес. Я, помнится, чуть ли не с кулаками на него за эти слова накинулся и только потом, много позже, понял, что на самом деле Женька прав оказался. Он, как ни странно, вообще очень часто оказывался прав. Вот только правда у Крутова, она такая… Даже не знаю как тебе объяснить… первобытная, что ли? Восходящая к «око за око».

– Я понимаю о чем ты хочешь сказать, – кивнул Мешок и задумался вслух: – Странное дело, а ведь я почему-то всегда считал, что с армейским спецназовским прошлым поступить на службу в ментовку нереально. Они же вроде как на особом учете в военкомате стоят?

– Андрей, ты меня удивляешь! А разве в этой стране есть что-то такое, чего нельзя сделать при помощи денег или связей? – горько усмехнулся Кузоватов. – Пошептался с военкомом, заслал куда нужно, раскатал с кем положено – и все дела: был на спецучете, стал на обнАкновенном. Может, номер ВУСа[57] слегка подкорректировали, может, просто «правильный» дубликат персонального дела в кадры заслали. Не суть важно. В конце концов, у нас бывали случаи, когда ранее судимых на службу принимали. А тут – личность, как ни крути, героическая, с боевым опытом.

– Понятно. Значит, говоришь, за боевые заслуги Женьку тогда от тюрьмы отмазали?

– И за них тоже. Хотя, думается, одно только прошлое Крутова всё равно бы не спасло.

– А что еще спасло?

– Как потом выяснилось, трупы за этой троицей тоже водились. Но самое главное, на их счету, помимо прочего, числилось ограбление загородного дома одного из наших милицейских бонз. Больше чем на два лимона барахла и ценностей вынесли. И вот когда тот узнал, что именно этих ребят Женька и приговорил, то своею властью уголовное дело в отношении Крутова на тормозах спустил. Дескать, другим впредь наука будет. Тем, которые на милицейское, потом и кровью нажитое, добро покушаются.

– Да уж, история. Не для рассказа на ночь.

– Да кабы она одна такая была, – вздохнул Кузоватов. – Однажды погнались мы обратно за троими красавцами. Одного взяли, а двое огородами ушли. Привезли задержанного к себе, предельно вежливо интересуемся: где твои хлопцы сейчас дохнут? А он, тварь такая… Короче, дурака включил. Я его уж и так, и эдак, а Женька вдруг молча поднимается с места, подходит, берет его за руку, кладет ладошку на стол и ломает ему большой палец. После чего возвращается и садится обратно. Причем всё это проделывает… даже не знаю какое слово подобрать?.. Буднично, что ли? С полнейшим равнодушием.

– М-да… Однако тебя послушать, просто зверь какой-то, а не человек.

– Э-э, брат, тут не всё так просто. Что душегуб Женька, тут, как говорится, базара нет. А вот зверь… Когда Димку Яснова, того самого, про которого я только что рассказывал, комиссовали по инвалидности, его очень быстро у нас все подзабыли. Ну, знаешь, как это обычно бывает? Типа, «жаль, конечно, но жизнь продолжается».

– Знаю. К сожалению.

– Идеальное, к слову, оправдание собственному эгоизму лютому. Хотя что там на других пенять! – поморщился Кузоватов. – Я ведь и сам такой. Нет, поначалу навещал, конечно. А потом… Могила вот эта, бумажная, засосала. То-се, пятое-десятое… Нет, опять вру! Просто не мог я смотреть на него такого. Физически не мог Димке в глаза смотреть. Понимаешь?

– Понимаю.

– Нет, Андрей. Пока тебя самого, пока твоих друзей или близких не коснется, этого до конца не поймешь. Не прочувствуешь, – комбат устало потер виски. – Да, так о чем бишь я?

– О том, что все его забыли.

– Вот-вот. От Димки ведь даже жена ушла, не захотела всю оставшуюся жизнь утку за ним выносить. Все отвернулись! Кроме соседки бабы Маши, которая его еще с сопливого возраста знала. И Женьки! Крутов до сих пор раз-два в неделю к нему заскакивает. Какие-то продукты, фильмы, лекарства привозит. Да что лекарства – матрасы-пеленки менять не брезгует! Димка, он же теперь так, человек-овощ, на одних только анаболиках и существует… Так вот как раз Женька – единственный, кто не боится смотреть ему в глаза. Наверное, потому что он на войне и не такое видал. А вот мы, все остальные, навроде как существа с тонкой душевной ориентацией. Очень удобный термин. Оправдывающий наши и брезгливость, и равнодушие… А ты говоришь «зверь»! Это еще большой вопрос, кто из нас животное. Вот только…

– Что?

– Вот только лично я считаю: неправильно это, всех этих парней, повоевавших, к нам брать. Они уже по определению другие люди, не такие как все. Это типа как в «Ночном дозоре», помнишь?

– Иные?

– Иные, а к тому же еще и душегубы. А у нас здесь и без того своих душегубов хватает.

– Это точно, – вздохнул Андрей.

Некоторое время они молчали, а затем, будто что-то вспомнив, Кузоватов усмехнулся лукаво и поинтересовался:

– А Женька у вас там как? Тоже небось притчами и цитированием Екклезиастов всяких народ достает?

– Есть такое дело. Мои ребята ему даже прозвище дали соответствующее: «Блаженный Августин».

– Во-во. Я у него как-то спросил: откуда, мол, из тебя вся эта лабуда прет? Может, ты у нас и в самом деле воцерковленный?

– А он?

– Ответил, что, когда почти три месяца в госпитале лежал, от скуки несколько раз всю Библию от корки до корки проштудировал. Потому как никаких других книг не было, а вот с Библиями – полный комплект: по паре штук на рыло. Это им миссионеры какие-то заместо тушенки со сгущенкой навезли. Вот тогда Женька и уверовал. Вернее, якобы понял для себя, что в этом что-то есть, и с тех пор исключительно философской и богословской литературой интересуется. Может, конечно, просто выпендривался, когда мне это рассказывал, а может, и в самом деле грехи собирался замаливать. Только вот, боюсь, – печально покачал головой комбат, – что у Крутова этих самых грехов столько, что одним чтением душеспасительных книжек там всяко не обойдется… Кстати, ты же мне так и не сказал: с какой целью Женькиной подноготной интересуешься-то? Неужто и у вас успел накосорезить?

– Да нет. Просто была у нас мысля Крутова на повышение двинуть, – соврал Мешок. – Но теперь даже и не знаю.

Майор Кузоватов сделался необычайно серьезен:

– Дело ваше, конечно, но лично я – не советую. Только учти, Андрей! Я тебе этого не говорил!..

* * *

Первенство по стрельбе из 9-мм пистолета Макарова с выполнением спортивного упражнения ПМ-1 по мишени № 4 (грудная с кругами) среди сборных команд милицейских подразделений Северо-Западного федерального округа подходили к своему апогею. К этому времени по наибольшему количеству набранных очков уже были определены победители командного первенства, и сборная питерского Главка в данной дисциплине, мягко говоря, не блеснула, заняв хотя и почетное, но неутешительное четвертое место.

На начальника спортотдела Юру Севидова было больно смотреть. Мрачнее тучи он расхаживал взад-вперед за спинами болельщиков и мысленно сжимал кулаки за последний шанс улучшить свою карму руководителя среднего звена. Шанс этот был материализован в лице «гоблина» Жени Крутова – единственного из питерских милиционеров, попавшего в десятку финалистов личного зачета. И как раз сейчас эту самую десятку организаторы соревнований выводили на линию огня.

Опознать Крутова среди прочих стрелков было нетрудно – он один из всех финалистов вышел на стенд без наушников для приглушения звука выстрелов.

– Еще раз напоминаю! – разглагольствовал перед финалистами служитель «динамовского» тира. – Оружие следует держать как воробья: сильно сожмешь – задушишь, слабо сожмешь – улетит. – Сия глубокомысленная фраза явно проходила по разряду «домашних заготовок», но тем не менее служитель произносил ее с удовольствием и с таким видом, словно бы десятка стоявших перед ним крепких мужиков, большинство из которых было призерами всевозможных первенств, впервые в жизни получила возможность взять в руки табельное оружие. – Всё ясно? Тогда приступить к стрельбе!

Стрелки вскинули оружие и стали было выцеливаться, как вдруг в поясной сумочке Крутова неожиданно заверещал мобильный телефон.

– АТ-СТА-АВИТЬ! Мать вашу! У кого там банан в ухе?!

Финалисты послушно опустили правые руки и служитель, негодуя, мелкими шажками засеменил в сторону Жени.

– Я ведь настоятельно просил всех! Убрать, отключить мобильные телефоны. Это мешает вашим коллегам, вас самих сбивает с должного настроя.

– Прошу прощения, виноват.

Крутов достал телефон и сбросил входящий звонок.

– Виноватых бьют и плакать не дают. Дайте сюда! – служитель отобрал у него трубку и брезгливо отнес к судейскому столику, на котором уже лежало с десяток мобильных сотоварищей. – Закончите стрельбу, заберете. Внимание! Оружие на изготовку! Приготовились! Огонь!

И началась пальба. Да не в белый свет, а большей частью всё в нее, в копеечку, ибо сейчас стреляли действительно профи. Страшно пугавшаяся грохота выстрелов Наташа Северова, пребывающая в тире в качестве «подсадного» статиста, зажмурилась и попыталась покрепче зажать уши ладошками. Абсолютно бесполезное занятие! От этих душераздирающих звуков невозможно было скрыться. Стоящая рядом с судейским столиком Наташа уже решила скоренько ретироваться и переждать стрельбу в коридоре, как вдруг заметила, что лежащий на столике мобильник Жени снова подал голос. Северова, бочком-бочком, пододвинулась ближе и, скосив глаза, прочитала высветившееся имя абонента: «Серый».

Наконец выстрелы стали звучать всё реже, и с линии огня начали доноситься обнадеживающие выкрики: «Шестой стрельбу закончил!», «Второй стрельбу закончил!», «Десятый стрельбу закончил!»…

– Оружие к осмотру! – скомандовал служитель, зафиксировав последний выстрел.

Осмотрев каждый ствол на предмет отсутствия патрона в патроннике, судейская комиссия в сопровождении стрелков и высокопоставленных болельщиков направилась к мишеням. А вот Крутова результаты стрельбы, похоже, совсем не интересовали. Развернувшись, он направился в противоположную от мишеней сторону, забрал свой телефон и, отойдя в сторонку, набрал номер. Это его телодвижение Наташа заметила с опозданием, так что, конспиративно переместившись к Жене за спину, сумела услышать только самое окончание его короткого телефонного разговора:

– …с учетом возможных пробок на выезде из города и на Кингисеппском в районе Красного Села – через два… Хорошо, тогда уже на месте и встренемся… Слышь, брателло, ты ухи прочисть, что ли? Не Клушино, а Клишино. Да… Железо? Со мной… Всё. И смотри, подвеску береги – дорога там, я вас умоляю! Я вчера каким-то чудом брюхо не пропорол.

Женя отключил трубку, развернулся и, заметив стоящую за спиной Северову, вздрогнул от неожиданности. Впрочем, тут же взял себя в руки, улыбнулся натужно:

– Ты чего, Натаха?

– Ничего. Просто подошла узнать, как твои успехи?

– Какие успехи? – рассеянно переспросил Крутов, мысли которого сейчас витали где-то очень далеко.

– Я говорю: попал куда-нибудь?

– Ах да! Конечно. Если зрение меня не подвело, будет сорок восемь очков.

– Ого! Ты прямо настоящий Вильгельм Тель!

– Брось! Был бы Вильгельм, выбил бы все пятьдесят. А так третий выстрел сдернул, на без четверти десять… Натах, ты извини, но мне нужно пойти с Севидовым переговорить.

– А я тебя и не держу, иди, конечно.

– Слушай, а ты здесь как, до конца пробудешь? До самого награждения?

– Ну да. Все равно мне с некоторых пор на работе делать нечего.

– В таком случае огромная просьба: если мне тут какую-нибудь грамоту вдруг решат выдать, получишь за меня, ладно? А то мне сейчас позвонили – нужно срочно в одно местечко подскочить.

– Без проблем.

– Если кто из начальства спрашивать станет, соври там что-нибудь. Дескать, после соревнований поехал домой, переодеться, туда-сюда. А я часикам к шести, думаю, обернусь. Лады?

– Ладно уж. Исключительно ради тебя.

– Спасибо, Натах! Ты – настоящий друг.

– Так ты от меня на прошлой неделе просто дружбы домогался? – протянула Северова, изобразив на лице легкое разочарование. – Э-эх, а я-то, дура, подумала…

– Натаха! Что я слышу?

– А что ты слышишь?

– Я могу расценивать эти твои слова как… э-э… как приглашение?

– Можешь.

– Тогда до вечера?

– До вечера.

Довольный, Крутов направился разыскивать Севидова. Сообразив, что тот намеревается предупредить спортивное руководство о своем неучастии в официальной церемонии награждения, Наташа поспешила на выход. Поразившись тому, с каким лицемерием и неприкрытым цинизмом Крутов назначил ей вечернее свидание сразу после поездки в Клишино, она приняла для себя твердое и окончательное решение: именно сегодня она выведет Женьку на чистую воду. И тогда кое-кто очень сильно пожалеет о своем подлом поступке. Под «кое-кем» подразумевался, естественно, Мешок…

…Временный наблюдательный пункт Северова устроила на остановке общественного транспорта, расположенной неподалеку от выезда со стадиона. Ждать пришлось недолго – минут через семь дежуривший на воротах милиционер поднял шлагбаум, и машина Крутова плавно выкатилась на проспект Динамо и двинула в направлении Петроградской улицы. Провожая ее глазами, Наташа покинула свое укрытие и принялась отчаянно голосовать проносящимся мимо «частникам». Для реализации ее задумки такси сейчас категорически не подходило.

Какой же русский автолюбитель не любит быстрой езды и голосующих на дороге красивых женщин? Серебристый «Хендай Гетц», практически подрезав шедшую впереди «девятку», водитель которой также был не прочь оказать услугу одинокой барышне, лихо притормозил у Наташиных ног. Северова рванула на себя дверцу и без лишних разговоров забралась на первую парту.

– Куда едем, красавица? – излучая оптимизм, поинтересовался хозяин – импозантный мужчина лет сорока. Достаточно привлекательный, если бы не его пошленькие тонкие усики, выдающие в их обладателе непомерный апломб и неприкрытое желание нравиться женщинам.

– Вперед. Вон за тем серым «Фордом».

Учтивое выражение лица водилы мгновенно сменилось на недовольное:

– Нет, красавица, так не пойдет. Или называй адрес, или выкатывайся из машины.

– Я сотрудник криминальной милиции, – махнула перед усиками раскрытой красной корочкой Наташа. – Я приказываю вам срочно ехать вон за той машиной.

– А мне по фигу! Хоть сотрудник Администрации президента! Вылезай! Я ментов возить не подряжался!

– Ну, раз не подряжался, тогда вылезай сам.

Северова достала из сумочки полученный утром в конторе ПМ и направила его на водилу.

– Ты че, совсем больная?!

– Я теряю с тобой время! Быстро! – Наташа с немалым усилием сняла пистолет с предохранителя и дослала патрон в патронник.

– Учти, сука, у меня память хорошая! – испуганно заблажил водила, выбираясь из машины. – И твои имя и должность я очень хорошо запомнил!

– Умница! Ты мне тоже очень понравился!

Наташа переместилась на водительское место, бегло осмотрелась. Слава богам: коробка передач оказалась автоматической! В противном случае могли возникнуть серьезные проблемы, так как водительский стаж у Северовой хотя и имелся, но оставлял желать лучшего.

Боясь потерять из вида машину Крутова, Наташа повернула ключ и стартовала с места так, что если бы сейчас ее видел известный своим безудержным лихачеством Гришка Холин, он бы нервно закурил с горя.

– Вот тварь! Блин, что же это творится, а?! Среди бела дня! – очумело бормотал обладатель пошлых усишек, наблюдая за тем, как стремительно удаляется его собственная тачка. – Менты-беспредельщики! Евсюковщина какая-то!.. Эй, отец, подожди! Слушай, где здесь ближайший отдел милиции, а? У меня только что машину угнали!..

* * *

Андрей возвратился в контору в крайней степени раздражения. Сразу после беседы с Кузоватовым он проскочил в военкомат Центрального района, где у него трудился знакомый человечек, прикормленный еще со времен службы Мешка в уголовном розыске. Там, после получасового ожидания, Андрей сумел самолично ознакомиться с послужными списками военнослужащих «энской» ОБрСпН ГШ МО[58] Евгения Крутова и Сергея Подольского, он же Зеча. За архивными сведениями на их приятеля Бугайца нужно было отправляться по месту регистрации в Кировский район, вот только какая в том необходимость? Если картина и без того вырисовывалась предельно ясная? А правильнее сказать – хмурая и пасмурная.

Не заглядывая в оперскую, Мешечко тяжело прогрохотал в конец коридора и распахнул дверь в кабинет замполича ударом ноги. Выскочившие на шум из курилки Вучетич и Холин удивленно переглянулись:

– Шо это было?

– Похоже на стихийное бедствие.

– Тады срочно погружаемся обратно…

…Кульчицкий посмотрел на ворвавшегося в кабинет Мешка не только с легким испугом, но и с удивлением тоже. Поскольку ТАКИМ и. о. начальника отдела он, пожалуй, еще никогда не видел.

– Ба, никак сам Олег Семенович! – картинно всплеснул руками Мешечко. – Это ж какими попутными ветрами вас к нам надуло? Соскучились по родимой сторонке? По кабинету любимому соскучились?

– Андрей, я тебя не вполне понимаю, – неодобрительно свел брови домиком замполич. – Во-первых, что за тон? А во-вторых, ты же сам прекрасно знаешь, что я был на трехдневном семинаре в Москве.

– Семинар небось по херомантии?

– Почему по херомантии? – недоуменно спросил Кульчицкий.

– Ну как же? – Андрей подошел к столу зама, бесцеремонно порылся в стопке аккуратно сложенных бумаг и, выудив наугад листок, с глумливой интонацией зачел: «…В процессе разбирательства проблемных ситуаций в оперативных подразделениях решающую роль может сыграть и весьма специфическое качество, присущее некоторым сотрудникам. Речь идет об умении как бы считывать информацию с подозреваемого, воспринимать „мысленный поток“ человека. Специалисты объясняют эти способности лептонной теорией физических полей биологических объектов, когда сознание людей с помощью нейропсихических преобразований может проникать в любую часть пространства и времени…»[59]

Замполич сердито отобрал листок:

– Пожалуйста, аккуратнее! Это из нашей секретной библиотеки! И вообще, я не понимаю, Андрей, что тебе нужно?

– Личное дело Крутова покажи.

– А зачем?

– Личное дело Крутова! Мне! Быстро! – злобно рявкнул Мешок, и Кульчицкий, вздрогнув, подорвался к сейфу и зазвенел связкой ключей. От волнения он никак не мог сосредоточиться и подобрать нужный.

– Ты когда последний раз в свой сейф заглядывал? Похоже, там уже замок заржавел.

Олегу Семеновичу наконец удалось справиться с сейфом: он вытащил из него груду папок, отыскал среди них искомую и с возмущенным видом молча протянул Андрею. Тот брезгливо принял папку, уселся на стол и быстро пролистал довольно куценькое по объему дело.

– Собственно, этого и следовало ожидать. Суду всё ясно.

– Что ясно?

– Поясните мне, товарищ заместитель по личному составу, всего один момент! Вот у вас в личном деле вашего подчиненного имеется собственноручно вами сделанная запись: «в период с 1994 по 2001 год служил в армии». Это всё, что вы мне можете поведать об этом периоде жизни нашего сотрудника?

– А что еще?

Замполич посмотрел на Мешка невинными глазами ребенка, и от этой детской непосредственности у Андрея буквально взорвало мозг:

– ГДЕ? КЕМ? В КАКОЙ АРМИИ СЛУЖИЛ КРУТОВ?

– В нашей. В красн… Брр! Пардон! В российской.

Мешечко застонал и схватился за голову:

– Идиот! Господи, ну какой же идиот!

– Андрей, я попросил бы!

– Нет! Это я тебя, друг мой сердешный, хочу попросить! Переводись-ка ты от нас в какую другую службу! Да побыстрее! Пока я лично не проник в твое сознание! С помощью нейропсихических преобразований!

Олег Семенович набычился и встал в позу оскорбленной добродетели:

– А, собственно, с какой стати ты тут раскомандовался? Не забывай: ты здесь пока еще всего лишь и. о. – исполняющий обязанности начальника. И это еще большой вопрос: кого именно поставят на руководство отделом после ухода Жмыха. Тебя или…

– Ах, вот даже как?!!

– Да. Вот так! И, кстати сказать, очень серьезные люди в Главке дали мне понять, что твоя кандидатура далеко не всеми воспринимается как…

Тут Кульчицкий запнулся и прикусил язык, понимая, что невольно сболтнул лишку. В свою очередь Мешок посмотрел на него в упор, недобро прищурившись:

– Оказывается, в данном случае Юстас не ошибся: сепаратные переговоры Даллеса с Гимлером действительно ведутся.

Андрей подхватил папку с личным делом Крутова, замахнулся ею над головой инстинктивно присевшего и зажмурившегося замполича и… В последний момент папка со свистом пронеслась мимо, шарахнувшись об стол так, что подпрыгнул установленный на нем монитор.

Следом снова загрохотал Мешечко – теперь уже направляясь в свой кабинет. Из курилки снова опасливо высунулся Холин, и, почувствовав спиной его тревожный взгляд, Андрей крикнул, не оборачиваясь:

– Гришка, ты с кем там шхеришься?

– С Виталькой. А чего?

– Бегом получайте оружие и спускайтесь во двор, к моей машине. Сейчас поедем.

– Куда?

– На «Динамо».

– На соревнования, что ли?

– Ага. С показательными, бля, выступлениями…

Ленинградская обл.,

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 15:48 мск

Едва только разбитая грунтовка резко, под углом почти в девяносто градусов, начинала забирать влево, с невысокого пригорочка сразу открывался вид на лежащую в низинке деревушку Клишино. Женя Крутов про это знал, так как накануне уже побывал в этих краях. Побывал, чтобы удостовериться, что беглянки действительно поселились на даче Жмыха, а заодно произвести разведку местности. Сама местность ему не приглянулась, а вот месторасположение дачи оказалось более чем выигрышным. С севера и запада к ней вплотную подступал лес, а с восточной стороны от соседского дома ее отделял довольно высокий и плотный забор.

Крутов проехал по главной, она же единственная, деревенской улице и заглушил мотор, не дотянув до объекта метров шестьдесят. Это расстояние он визуально вычислил вчера, определив, что именно такая дистанция позволяет машине максимально приблизиться к дому, оставаясь при этом незамеченной даже из слухового окошка чердака. Всю дорогу погруженный в не самые веселые мысли, сегодня Женя ни разу не удосужился совершить минимальные проверочные действия на предмет «хвоста». И, как оно по закону подлости обычно и бывает, именно сегодня этот самый «хвост» благополучно дотащился за ним до пункта назначения. В одиночку, даже и вооружившись самыми подробными картами, страдающая «топографическим кретинизмом» Наташа сюда ни за что бы не добралась. К слову, впервые попавшая в Клишино Северова поступила очень разумно, когда не стала закладывать вираж под девяносто градусов: прижавшись к обочине, она не поленилась выйти из машины и прогуляться за поворот, перед которым стоял покосившийся столбик с названием населенного пункта.

С высоты пригорка Наташа рассмотрела и саму деревню, и зачаленную машину Крутова. Нырнув в придорожный кустарник, она спустилась вниз и стала осторожно продвигаться по деревне, маскируясь за заборами обращенных «спинами во чисто поле» домов, стоящих на противоположной стороне дороги. Все это время она ломала голову, пытаясь вычислить дачу Павла Андреевича. Но вскорости ларчик открылся сам и до заурядного просто: на крыльцо самого последнего по улице и не самого богатого дома вышла… Прилепина собственной персоной. Выколотив от пыли какую-то тряпку и не заметив ничего подозрительного, Ольга вернулась обратно.

«Что, собственно, и требовалось доказать: девушки здесь, и Крутов приехал в Клишино по их души», – печально констатировала Наталья и тяжело вздохнула. По правде сказать, ей до последнего момента хотелось верить, что ее догадки и аналитические потуги в отношении Жени в конечном итоге окажутся глупостью несусветной. Это был тот случай, когда она с удовольствием и с немалым облегчением призналась бы в собственной «блондинистости». Но увы! Здесь, в убогой деревеньке Клишино, последние сомнения отпали, а надежды разрушились.

Словом, итоговый расклад сделался для Северовой окончательно ясен: пришло время раскрывать карты и вызывать подмогу. Но для начала она решила присмотреть себе местечко для обустройства очередного наблюдательного пункта. Вскоре таковое обнаружилось в виде заброшенного, полусгоревшего сарайчика, расположенного практически в створе с дачей Жмыха. Без проблем отогнув парочку держащихся на честном слове задних досок, Северова забралась внутрь и, стараясь не испачкаться, соорудила из подножного хлама подобие скамеечки. Наблюдательный пункт получился без преувеличения идеальным. Сквозь многочисленные щели по правую руку Наташе была хорошо видна часть дороги, включая припаркованную машину Крутова, ну а по левую открывался вид на забор и калитку, принадлежащие хозяйству Павла Андреевича. Собственно до него, до хозяйства, по прямой было от силы метров двадцать, едва ли больше.

Северова достала мобильник («Вот ведь нерпа глупая! Как в тире отключила, так до сих пор без связи и мотаюсь!»), вызвала из записной книжки номер Ольги.

«Начинается!» – в сердцах прошипела она, после того как металлический голос доверительно поведал о том, что «абонент заблокирован и временно недоступен». В следующую секунду мобила показательно хрюкнула, и дисплей жалобно мигнул «последней палочкой».

«З-за-раза! До кучи еще и телефон садится», – ругнулась Наташа и спешно набрала номер Мешка:

– Андрей! Это я!.. Выслушай меня и не перебивай, а то у меня труба садится… Я в Клишино!.. Здесь Крутов!.. Ты ничего не знаешь, Андрей! Крутов, он…

Санкт-Петербург,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 16:07 мск

– …Наташенька! Ради бога успокойся! Я тебе верю, родная, верю! Ты только ничего там без нас не предпринимай!.. Сиди в этом сарае и носу оттуда не кажи! – взволнованно кричал в трубку Мешок.

Звонок Наташи застал его в салоне машины, припаркованной на территории «динамовского» спорткомплекса. Трое «гоблинов» сидели здесь уже минут двадцать и все это время мучительно гадали-размышляли: где им теперь искать Женьку, мобильник которого устойчиво находился «вне зоны действия»? Домашний телефон Крутова молчал. Дежуривший сегодня по конторе Ильдар, который должен был сразу отзвониться в случае появления Женьки, тоже.

– …Всё верно, Наташа, она и не должна была тебе ответить. У Ольги сейчас другая трубка… Да! Я ее прямо сейчас наберу. А ты дожидайся нас и, ради бога, не высовывайся. Мы уже выезжаем! Наталья! Наташенька!.. Ч-черт! Похоже, у нее труба сдохла!

Мешечко сбросил звонок и принялся судорожно рыться в бардачке.

– Андрей, ну чего там?

– Женька в Клишино. Сидит в машине через три дома от дачи Жмыха и ждет, когда подъедет некто по имени Серый.

– Я правильно понимаю, что Зечу в миру зовут…

– Ты правильно понимаешь, – прорычал Мешок. Он был необычайно зол сам на себя, поскольку, сосредоточившись на персоналии Крутова, элементарно не озаботился вопросом: а куда, собственно, из тира подорвалась Северова? Сделай он сей заурядный проверочный звонок хотя бы часом раньше, у Зечи с Женькой не было бы теперь такой катастрофической форы по времени.

– А что ты ищешь?

– Никак не могу найти бумажку, на которую записал новый номер трубки Прилепиной! Твою мать! Надо же быть таким кретином!

– А что, больше его никто не знает?

– В том-то и дело! – осознав бесполезность поисков, Мешок откинулся на сиденье и мучительно потер виски, силясь что-то вспомнить.

– Андрей, мы теряем время! – мрачно напомнил Холин.

– Знаю, но сейчас самое главное – это предупредить Ольгу. Стоп! Кажется, есть контакт. – Мешечко повернул ключ зажигания и начал выруливать со стадиона. – Виталя, набери Ильдара и попроси его зайти в мой кабинет. Там, в верхнем, кажется, ящике стола должны лежать гарантийки на купленный телефон и договор с «Мегафоном» на обслуживание.

– А как он туда попадет? Ключ от кабинета только у тебя.

– Пусть взламывает дверь.

– Ты это серьезно?

– Нет, бля, шутки с тобой шучу! Звони, не анализируй.

– Андрюха, давай я за руль сяду? – предложил Холин. – А ты за штурмана.

Мешок покорно прижал машину к обочине.

– Валяй, Шумахер ты наш. Только постарайся по возможности никого не задавить. Кроме Зечи и Крутова, разумеется…

Ленинградская обл.

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 16:26 мск

Со своего наблюдательного пункта, психуя и нервно кусая губы, Наташа Северова следила за тем, как в деревню въезжает черная иномарка и останавливается возле машины Крутова. Звонок Андрею был сделан всего двадцать минут назад, и, будь ты хоть трижды гонщиком, за такое время подмога сумела разве что выбраться из города. И это – в лучшем случае…

– …Там, на повороте, «Хендай Гетц» брошенный стоит. Не в курсе, что за тачка? – вместо приветствия спросил Зеча.

– Не знаю. Когда я проезжал, его там еще не было.

– Странно. Для грибников рановато.

– А по-твоему, в лес только за грибами уединяются? – усмехнулся Женя. – Для грибников, согласен, рановато. А вот для влюбленных парочек погода в самый раз.

– Очень может быть. В этой деревне вообще какая-нибудь жизнь теплится? Я к тому, что мы тут с тобой сейчас стоим, отсвечиваем как два тополя на Плющихе.

– Вчера приезжали какие-то на тачках с городскими номерами, картошку копали. А сегодня – полная тишина. За те сорок минут, что я здесь чалюсь, ни единой живой души не приметил.

– А мертвой?

– Чего мертвой?

– Я говорю, мертвые с косами здесь вдоль дороги не стоят?

– Вроде нет.

– И это хорошо. Какой дом?

– Последний по правой стороне.

Зеча всмотрелся.

– Понятно. Ну пошли, что ли? Чего резину тянуть? Железо где?

– В багажнике. Сейчас…

…Расширившимися от страха глазами Наташа наблюдала за тем, как Женя подходит к багажнику, достает из него автомат, перебрасывает сурового вида незнакомцу, и тот ловко ловит его одной рукой. Сам Крутов вытащил из наплечной кобуры свой табельный ПМ, вставил в него новую обойму и сказал незнакомцу что-то такое, от чего тот весело и беззаботно рассмеялся. Мужчины вели себя так, словно бы сейчас собирались не на вооруженный захват беспомощных женщин, а на пикник у обочины. И от этого ощущения Северову охватил еще больший ужас. Хотя, казалось бы, куда больше?

С оружием в руках Женя и его напарник направились к дому Павла Андреевича – дистанция между ними и Северовой медленно, но неумолимо сокращалась.

«Ой, мама-мамочка!.. Господи!.. Что же это, господи?!» – трясущимися от страха губами, как заведенная, повторяла Наташа. Словно зачарованная, она не отводила глаз от с каждым шагом нарастающей фигуры Крутова, а покрытые гусиной кожей руки ее, словно живя сейчас самостоятельной жизнью, тем временем лихорадочно шарились в сумочке. Наконец среди вороха дамского барахла они нащупали искомое и вытянули на свет пистолет. Тот самый, с помощью которого часами ранее Северова уже совершила одно преступление.

«Ну да, лиха беда начало», – пришла вдруг на ум совершенно дурацкая присказка, и Наташа, невольно улыбнувшись, попробовала снять пистолет с предохранителя. Долгое время у нее это не получалось. Вплоть до того момента, пока она не сообразила, что сделала это телодвижение еще в городе, когда направляла ствол в сторону хозяина «Хендая», – всё это время оружие, словно предчувствуя что-то нехорошее, было морально готово к бою.

Северова вытянула правую руку: пистолет в ней тут же заходил ходуном, и в эту самую секунду Наташа осознала, что прицельно выстрелить, а уж тем более попасть, а уж тем более в человека, пускай бы тот сто раз лиходей и предатель, она не сможет…

…Нынче была Ольгина очередь дежурить по кухне. И пока Прилепина занималась на веранде нехитрой стряпней, Юля лежала в комнате на стареньком, твердом, как бетон, диванчике и лениво смотрела идиотский дневной сериал для домохозяек. Прием был отвратительным: телевизор ловил всего три канала, да и те периодически взбрыкивали, сбиваясь с настройки. И все же в спартанских условиях клушинской глуши это было лучше, нежели совсем ничего.

Откуда-то снова донесся приглушенный сигнал мобильника:

– Ольга, кажется, у тебя телефон! – не меняя позы, прокричала Нежданова.

Прилепина вошла в комнату, на ходу вытирая руки полотенцем. Осмотрелась:

– Еще бы понять, куда я его засунула? Юльк, ты не видела?

– Не-а. По ходу, он не первый раз трезвонит.

– А почему ты мне сразу не сказала?

– Я поначалу думала, что это у меня глюк такой.

Меж тем телефон продолжал настойчиво, хотя и по-прежнему глухо, надрываться.

– Блин, хоть бы задницу от дивана оторвала и помогла найти! – рассердилась Ольга.

Юля нехотя покинула свое лежбище, подключилась к поискам, и совместными усилиями потеряшку удалось отыскать под подушкой у Ольги.

– Да… Андрей? Привет. Слушаю тебя!..

…Дойдя до забора объекта, Зеча и Курт, не сговариваясь, пригнулись. Разом изменилась даже сама их походка, сделавшись по-кошачьи мягкой, неслышной.

Переместившись к калитке, Зеча характерным жестом показал напарнику: дескать, обходи забор по периметру и блокируй дом со стороны леса. Курт кивнул в подтверждение и все так же мягко ступая, двинулся к западной стороне…

…Как только Женя сделал первый шаг в сторону леса, Северова со всей отчетливостью поняла, что «всё пропало». И что оставаться далее простым наблюдателем означало допустить захват, а возможно, и гибель девчонок. Она совсем не знала Юлю, она почти ненавидела Ольгу, но разве можно было допустить, чтобы два здоровенных мужика, не встретив ни малейшего отпора, легко и играючи расправились с женщинами? А если бы сейчас на месте Ольги оказалась она сама? Ведь, кабы не баранья упертость и недальновидность Мешка, такой вариант развития событий вполне себе мог иметь место.

«Стоп! Чья бы корова за баранью упертость мычала, а уж твоя бы, голубушка… Разве не ты сама, пестуя и лелея свою обиду на Мешка и на всех „гоблинов“ скопом, допустила – вольно ли, невольно? – чтобы события развивались так, как они развиваются сейчас? Почему ты не поделилась своими догадками и подозрениями в отношении Женьки раньше? Не сорок минут назад, а хотя бы вчера? Сегодня утром? Гордыня обуяла? Захотела справиться с этим сама? Доказать всем, что ты умнее других? Святее папы римского? Что ж, вот он тогда, твой шанс. Флаг тебе в руки. Вперед! Иди, доказывай!»

– НЕТ! Я НЕ МОГУ… ГОСПОДИ, СТРАШНО-ТО КАК!.. ОЙ, МАМОЧКИ!

Обхватив рукоятку пистолета обеими руками, как это делают крутые копы уже не только в американских, но и в наших фильмах, Наташа зажмурилась и что было мочи толкнула ногой выходящую на дорогу дверь сарая. Даже не удосужившись заранее проверить: заперта она или просто прикрыта.

Оказалось – не то и не другое. От удара Наташи закрытая на гвоздик и висевшая фактически на одной петле дверь, оторвавшись, рухнула на землю, и бесстрашно открывшая было глаза Северова снова зажмурилась – после длительного сидения в полутемном сарае дневной свет неприятно, до слезинки резанул…

…Первым на грохот сорвавшейся за спиной двери среагировал Зеча.

Он удивленно обернулся и с еще большим удивлением срисовал в дверном проеме не совсем ясного предназначения хозяйственной постройки бабу. Судя по ухоженному виду – отнюдь не селянку. На вытянутых вперед руках баба держала «макарыча» – с расстояния в двадцать метров невозможного было определить: боевого или травматику? – и с совершенно безумным видом смотрела. На него, на Зечу.

Приснопамятной казацкой нагайкой хлестнул выстрел, и от резкой и нестерпимой боли в правом боку у Зечи секундно перехватило дыхание.

Скривившись, он заученным движением щелкнул затвором автомата и инстинктивно сделал шаг назад и в бок, уходя с линии «прямой наводки»…

…Вторая пуля ушла в молоко. Всё правильно: со стороны Наташи было бы просто сказочным свинством попасть в Зечу дважды. Особенно с учетом того обстоятельства, что оба раза она стреляла в него с закрытыми глазами.

Откуда-то сверху на голову Северовой посыпалась деревянная труха: Наташа не могла одновременно держать в поле зрения сразу двух стрелков, а потому не сразу поняла, что это Женя открыл ответную стрельбу.

А когда сообразила, чуть присела и испуганно втянула голову в плечи, словно бы пытаясь стать как можно меньше.

Но в следующую секунду, помимо своей воли, тело ее распрямилось пружиной, и Наташу отбросило назад, швырнув на земляной пол сарайчика.

Это Зеча выпустил короткую автоматную очередь…

– …Андрей, у нас на улице стрельба! – отчаянно закричала в трубку Ольга.

В легкой панике Прилепина отшвырнула продолжающий работать на соединение с Мешком мобильник и бросилась к печке, за которой хранился привезенный Андреем карабин.

– Юлька, уходи! – заорала она, и ошалевшая Нежданова, мало что соображая, бросилась к двери. – Да не на улицу, дура! Там стреляют! В дальнюю комнату! Через окно! В лес уходи!

Прилепина кинулась на веранду, закрыла довольно хлипкую дверь на засов и, возвратившись в комнаты, увидела, что впавшая в ступор Юля продолжает стоять на месте, окончательно смирившись с неизбежным – со смертью. Ведь никаких гарантий на жизнь преследователи не обещали им еще тогда, во время захвата в Мурманске. А уж их спасительное бегство наверняка еще больше распалило и разозлило наемных псов Харлампиева.

– Я кому сказала?!! Уходи! Быстро!

– А ты?

– Да беги ты уже, идиотка!

Нежданова наконец подорвалась в комнатушку, выходящую окном на лесную северную сторону. Дождавшись, когда девушка перелезет через подоконник и спрыгнув вниз, огродами, понесется в сторону забора, Ольга дрожащими руками приставила лестницу и с карабином в руке полезла на чердак…

…Зеча и Курт стояли в сарайчике над лежащей на спине, захлебывающейся пузырящейся кровью Наташей. Невероятно, но факт: получив такое жуткое ранение, сознания она так и не потеряла. По крайней мере глаза ее сейчас вполне осмысленно, не мигая смотрели на Женю. Но ни гнева, ни злобы, что было бы вполне естественно, в них не угадывалось. А читалось, скорее, отчаяние. Да и, пожалуй что, удивление. Навроде: «Неужели я смогла ЭТО сделать?» и «Неужели они смогли ТАК поступить со мной?» При этом правая рука Северовой по-прежнему продолжала сжимать рукоятку ПМ. Оказавшегося, к непрухе Зечи, боевым.

– Красивая, – безучастно констатировал он.

– Да. Она. Она мне… нравилась, короче.

– Ну, тогда тебе и ствол в руки.

Зеча вышел из сарая болезненно морщась. Перехватив левой рукой резко потяжелевший автомат, правой он зажал кровоточащую бочину и прислушался к ощущениям. Похоже, те оказались не слишком хорошими, так как к болезненному выражению лица добавилась еще и тревожность.

– Прости! – одними губами попросил Крутов.

Тем не менее Наташа его «услышала».

И даже попыталась прохрипеть что-то в ответ.

И тогда Женя мягко высвободил из ее холодеющей руки пистолет, виновато отвел взгляд в сторону и последовательно всадил две пули…

В земляной пол…

– …Ты как? – тревожно спросил Крутов, выходя из сарая.

– Пока не знаю. Чуть позже сообщу.

Над головами рейнджеров ухнул выстрел – приятели на автопилоте прыгнули, впечатавшись в дорогу. Несколько раз перекатившись – Зеча влево, Женя вправо, – изготовились к стрельбе.

– Чердак, – не поднимая головы, прокомментировал Крутов.

– Вижу. Сдается мне, из «Сайги» лупят.

– Ага, вечер перестает быть томным.

– Не то слово! Попробуй попугать их своей пукалкой, а я постараюсь с тылов зайти.

– Валяй! Только постарайся без новых жертв. Хотя… На вышак мы с тобой, похоже, все одно нагуляли.

Крутов принялся методично, с равными интервалами засаживать пули одна за другой, метя в окошко чердака и лишая Прилепину возможности вести ответную прицельную стрельбу. Тем временем Зеча, стиснув зубы от боли в боку, продолжил перекатываться в дорожной пыли и через некоторое время оказался вне сектора обстрела. Тогда, немного отдышавшись, он собрал волю в кулак, рывком вскочил на ноги и понесся в сторону леса, подступающего к забору с западной стороны.

«Давай, старый, жми! Хорошо идешь!» – наблюдая за ним, приговаривал Женя и вдруг резко изменился в лице, увидев как Зеча, словно споткнувшись о невидимое препятствие, не дотянув до заборчика каких-то несколько метров, рухнул как подкошенный: сначала на колени, а потом лицом в землю. Забыв про осторожность, Крутов распрямился и бросился на помощь другу. С чердака тут же загремели выстрелы, взбивая фонтанчики песка у него под ногами, – напрочь лишенная сантиментов в отношении своего коллеги, Ольга пыталась вести огонь на поражение. И только отсутствие у нее навыков стрельбы из карабина позволило Жене живым и невредимым добежать до спасительного укрытия: место, в котором упал Зеча, с чердака не просматривалось…

Санкт-Петербург,

Кингисеппское шоссе,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 16:47 мск

Холин вел машину агрессивно и резко: ежеминутно подрезая, обгоняя, постоянно перестраиваясь из ряда в ряд. Несколько раз они каким-то чудом сумели уйти от лобовых столкновений, а на выезде из Красного Села едва не улетели в кювет. Но Андрея подобные «мелочи» сейчас ничуть не волновали: последние двенадцать минут он прижимал к уху мобильник, по-прежнему включенный на соединение с Прилепиной, и мучительно вслушивался в онлайнтрансляцию с дачи полковника Жмыха.

– Ну что там, Андрей? – не в силах более выносить гнетущей тишины, с задней парты подал голос Вучетич.

– По-прежнему тихо, – сквозь зубы процедил Мешок.

– Сколько времени прошло после последнего выстрела?

– Четыре минуты.

– А сколько патронов у нее теоретически осталось?

– Если все те выстрелы, которые я уловил, произвела Ольга, тогда еще три… Гришка, твою дивизию, гони!

– А я что, по-твоему, делаю? – зло поинтересовался Холин и втопил под загоревшийся на перекрестке желтый…

Ленинградская обл.,

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 16:51 мск

Женя сидел на холодной земле, устало привалившись спиной к забору, и бережно держал на коленях голову Зечи. Братишка был неимоверно бледен, что особенно бросалось на контрасте с густо-алой кровью, продолжающей заливать его развороченную правую бочину. Глаза – не то просто закрыты, не то закатились. Дыхание прерывистое, неглубокое.

Хреновое, короче, дыхание.

– Серый, вернись в коллектив! – тихонечко потряс друга за плечо Крутов. – Слышишь?

– Ага, щас, – дрогнув обожженными ресницами, Зеча приоткрыл глаза. – Жека, расскажи какой-нибудь анекдот. Только чтобы обязательно смешной, а?

– После, потом расскажу. Вот до машины доберемся, загрузимся, поедем – и я тебе по дороге сто анекдотов расскажу.

– Не, брат, до машины я уже не доберусь. А вот тебе – точно уходить надо. Бросай этих баб, в одиночку слишком долго корячиться будешь. А времени – нема. Скоро здесь от твоих ментов не продохнуть будет.

Крутов взволнованно, предельно осторожно убрал с колен голову Зечи, поднялся и с облегчением убедился, что с этой точки даже и в полный рост остается скрытым для глаз и карабина Ольги.

«Интересно, сколько патронов у нее осталось? Хотя Серый прав, хрен-то с ней! В самом деле, выбираться надо».

– Ты мне эти разговоры брось. Сейчас мы с тобой – потихоньку, полегоньку…

Женя попытался взять Зечу на руки, но тот, застонав, слабо засопротивлялся и покачал головой:

– Оставь. Я тебе дело говорю. Всё, Жека, холодно мне уже. Ног не чую… – Он попытался пошевелиться и не смог. – Рук, похоже, тоже… – Крутов посмотрел на приятеля с испугом, а тот вдруг неожиданно улыбнулся: – Хорошо девка попала. Ай, хорошо! Прям «белая колготка» какая-то. Прав был Бугай: фартовые в твоем подразделении бабы… Слушай, Жека, а та девка, она тебе как, дала?

– Какая девка?

– Которая в сарае лежит.

– Нет. Не успели мы.

– Обидно. Там, по ходу, всё при ней… Интересная девка… Жаль, что ты меня раньше с ней не познакомил… Я люблю, когда… знаешь…

Последние силы стремительно оставляли Зечу. Впадая в забытье, он стал бессвязно заговариваться и теперь окончательно сделалось очевидным – всё, не жилец более Сережа Подольский на этом свете.

– Жека, ты еще здесь?

– Да.

– Вали отсюда. Быстро. Это приказ. Вот только сначала…

Спекшиеся губы Зечи с невероятным усилием зашевелились-зашептали, и Крутов быстро лег на землю, максимально прижавшись к приятелю и силясь расслышать его слова.

– Что, Серый?

– Лежим с тобой, чисто как два педика, да?

– Я слушаю тебя, Сережа.

– Жека, доведи меня до дверки. По боевому расписанию.

Крутов долго молчал. Потом ответил, с трудом выталкивая из себя слова:

– Я-то тебя могу довести. Вот только… Сам-то я потом как?

– Что как? Жить будешь. Дальше. А я… Ты же знаешь, Жека, я – православный. И ты православный. А там… Там самострельщиков не жалуют. Оно, конечно, я в рай и по другим темам не шибко захожу. Но хоть не за церковной оградой…

Женя медленно выпрямился, поднял с земли Наташин ПМ, сделал шаг назад.

– Ну что? – разлепил веки Зеча. – Пока-пока?

– Бывай, братишка! – прошептал Крутов.

И выстрелил Сергею под кадык…

Ленинградская обл.,

трасса М11 (Е20) «Нарва»,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 17:04 мск

– …Уже вызвала? Умница! Мы сейчас продублируем вызов, да… Ольга! Держитесь там! Слышишь? Гриша будет у вас минут через пятнадцать… Да!.. Оленька, держитесь! Родные мои, только держитесь!!! – занемевшими от получасового сжимания трубки пальцами Мешок отключил раскаленный телефон и скомандовал: – Гриша, прижмись к обочине!

Холин молча перестроился в правый ряд, включил аварийные габариты, съехал с дороги и посмотрел на Андрея тревожно-вопросительно.

– Нападавших было двое. Зеча и… – Мешечко сглотнул подступивший к горлу ком. – И Крутов. Бой начала Наташка. Она подстрелила Зечу. В свою очередь они… Они попали в нее.

– Наташа жива? – испуганно опередил Холина Виталий.

– Она жива. Но Ольга говорит… короче, там всё очень плохо. Ольга открыла ответную стрельбу, и на штурм они так и не пошли. Зеча – труп. Крутов – уехал. Нежданова – убежала в лес… Твою мать!!! – Андрея затрясло, но он постарался как можно скорее взять себя в руки. Секундами собравшись с мыслями, возвратил интонации уверенные командирские нотки. – Значит, так: Гриша, ты сейчас летишь, именно что летишь, в Клишино. Делегирую тебе полномочия отплевываться там за меня лично и за весь коллектив в целом.

– Премного вам.

– Не стоит благодарности. «Скорую» Ольга вызвала, но, на всякий случай, продублируй звонок. Организуйте на месте поиск Неждановой, если она к тому времени не вернется сама. Что еще?.. Да, свяжись с Ильдаром, пусть тот через дежурку ГУВД отправит две бригады: следственно-оперативную в деревню и группу захвата к нашей конторе. Мы с Виталей возвращаемся в город, там подбираем «бычков», делим и стартуем по крутовским адресам.

– Может быть, план «Перехват» на Женькину машину запросить? – предложил Вучетич.

– Смысла нет. Свою тачку он оставил в деревне, а сам уехал на машине Зечи. Ольге не удалось разглядеть ни модели, ни номеров. Просто черная иномарка, седан.

– А вот это совсем худо.

– Очень я сомневаюсь, чтоб после таких дел Женька обратно в город ломанулся, – мрачно высказался Холин. – Я бы на его месте уходил на Псковскую трассу и далее чесал вниз, к братьям-славянам. Хоть он, как ты, Андрей, говоришь и душегуб, но всяко не идиот.

– Захватить Нежданову им с Зечей не удалось. Следовательно, денег, на которые они рассчитывали, так и не получили.

– Что за деньги?

– Неважно. Это потом, – отмахнулся Мешок. – Нет, братцы, все-таки думается мне, что Крутов попытается напоследок в город прорваться. Чтоб перед уходом следы-концы зачистить и выкопать что-то наподобие нз-кубышки. Всё, народ, работаем!

Андрей и Виталий торопливо выбрались из машины, и Холин, втопив по газам, сорвался с места. Оставшиеся на обочине «гоблины», лавируя среди плотного автопотока, перебежали на противоположную сторону трассы и принялись тормозить несущиеся в город попутки…

Ленинградская обл.,

Кингисеппский р-он,

дер. Клишино,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 18:17 мск

Столь массовое нашествие автомобилей самых разных моделей и окрасов деревенька Клишино переживала на своем недолгом веку в первый и, скорее всего, в последний раз. Одних только служебных милицейских набралось под десяток, и, учитывая возможный приезд начальника Главка и вице-губернатора, это был еще не предел. Хотя от обилия звезд на погонах понаехавших уже и без того рябило в глазах…

Перед дачей полковника Жмыха – желтый реанимобиль. Стоящий рядом с ним врач о чем-то взволнованно говорит по мобильнику…

Брошенная машина Крутова – все двери и багажник нараспашку – сиротливо ждет погрузки на эвакуатор…

Возле забора накрытый простыней труп Зечи. С ним будут разбираться позднее, потому как здесь всяко не горит…

Тут и там фотовспышки криминалистов и просто любителей всего «жареного»…

Там и тут вспышки зажигалок, нервное закуривание…

Два милиционера, торопясь успеть до темноты, на карачках ползают по дороге – ищут стреляные гильзы. Найдут, конечно, но не все, потому как бой был что надо…

Кто-то куда-то звонит, кто-то с кем-то переругивается, кто-то с кем-то перешептывается. Те, кому не с кем ругаться и шептаться, неприкаянно слоняются без дела – ждут вводных…

Из реанимобиля выскакивает испуганная медсестра. Она что-то кричит врачу и отчаянно машет рукой. Тот быстро убирает мобильник в карман белого халата и лезет в машину. С силой захлопывает за собой дверцу…

И на фоне всей этой суеты, всех этих полезных и не вполне телодвижений, единственным статичным пятном – ДВОЕ. Они сидят на крылечке дома, несколькими часами ранее выдержавшего профессиональную осаду. Снующие вокруг люди с деликатностью и уважением к чужому горю стараются «обтекать» их по возможности незаметно, старательно отводя любопытствующие взгляды…

Холин утешающе (хотя какое тут к черту может быть утешение?) приобнимает перепачканную кровью Ольгу за плечи. Это кровь Наташи. Бесконечно долгие минуты до приезда врачей Прилепина дважды возвращала ее с того света, вручную запуская пробитое пулей легкое и накладывая жгуты из бинтов, которые сообразила отыскать в водительской аптечке Крутова. Уткнувшись лицом в грудь Холину, Ольга беззвучно рыдает, подрагивая всем телом…

Гриша нервно кусает губы. Чтобы хоть немного успокоиться, ему сейчас очень хочется закурить, а еще лучше – выпить. Хотя бы грамм сто пятьдесят. Он знает, что в машине криминалистов наверняка отыщется спиртное. Но Холин опасается оставлять Ольгу в таком состоянии одну, хотя бы даже и на пару минут…

Предупреждающе коротко взвизгивает сиреной реанимобиль, и Прилепина испуганно оборачивается. Ее опухшее, красное от слез, с безуминкой и обреченностью во взгляде лицо в этот момент отталкивающе некрасиво и кажется абсолютно чужим.

Медленно переваливаясь на кочках, реанимобиль выдвигается в направлении трассы, и служивый народ, расходясь, уступает ему дорогу. Чтобы следом снова «сомкнуть ряды» и продолжить свое муравьиное копошение…

Санкт-Петербург,

20 сентября 2009 года,

понедельник, 19:03 мск

Несчастный водила, возжелавший «срубить денег по-легкому», за полтора часа пути мысленно сложил все маты в отношении двух пассажиров, на отчаянный призыв которых он имел неосторожность остановиться. Мало того что те приказали доставить их в самый центр (тридцать километров с лишком, да по пробочкам!), так еще и на поверку оказались ментами. Причем ментами борзыми. Так что было не вполне ясно: расплатятся с ним по прибытии на место или ограничатся простым милицейским «спасибо».

После того как с грехом пополам они вырулили на Лиговский, Андрей полушепотом взялся загрузить в Вучетича последние указания:

– …Разобьете с Тарасом группу захвата на две части и одновременно ломанетесь по адресам: Шевченко – на квартиру к Женьке, а ты – в адрес его матери. Если и там и там окажется пусто, а скорее всего так оно и будет, попробуй прокачать мать на предмет Женькиных друзей, любовниц и так далее.

– Понял. Попробую.

Мешечко осмотрелся по сторонам.

– Командир, притормози на остановке. Я здесь сойду.

– А ты куда? – удивился Вучетич.

– Я скоренько в Центральный ОВО проскочу. К Кузоватову.

– На фига?

– Да появилась тут у меня одна мыслишка. Надо бы проверить… Отлично, командир, самое то, спасибо.

Услышав это самое «спасибо», водила скривился как от зубной боли. Похоже, его худшие опасения начинали подтверждаться…

* * *

В половине девятого машина «тревожной группы» ОВО Центрального района зарулила во двор и остановилась у крайнего подъезда депрессивно-безликой «брежневки» по улице Димитрова. Последние минут пять езды Андрея не покидало странное ощущение дежавю, но лишь теперь, когда они остановились непосредственно возле адреса, Мешечко запоздало сообразил, что именно к этому дому он однажды подбрасывал Крутова. «Знакомый один живет. Приболел малость. Надо бы проведать», – отчетливо всплыли-припомнились Женькины слова.

– Приехали. Вот этот самый дом и есть, – мрачно сказал Кузоватов. – Третий подъезд, второй этаж. К слову, свет на кухне, похоже, горит.

Но не свет в окошке квартиры Димы Яснова, а припаркованный у третьего подъезда черный «Ниссан Тиида» привлек сейчас внимание Андрея: «Крутов уехал на машине Зечи, – сумбурно пояснила по телефону Ольга. – Номера и модель разглядеть не могла. Черная иномарка, седан».

– Заходим?

– Как скажешь, – пожал плечами комбат. – Парни! Выгружаемся и гуськом по стеночке.

Двое крепких «овошников», подхватив АКМы, проворно выскочили из машины и ломанулись к подъезду Яснова. К слову, одним из них по иронии судьбы оказался безмозглый увалень Канищев – тот самый родственник заболевшего профессиональным климаксом журналиста Трефилова, в свое время доставившего «гоблинам» немалую горушку хлопот.

Вслед за бойцами в адрес степенно прошествовали Кузоватов и Мешечко. Особо торопиться было некуда – если Женька и в самом деле сейчас находится в квартире бывшего сослуживца, половина дела, считай, уже была сделана…

…Для начала Андрей выкрутил из плафона лампочку, освещавшую лестничную площадку. Соседка тетя Маша оказалась актрисой никудышной, а потому вся гамма ее перепуганных чувств отражалась на старческом лице слишком уж зримо. Даже и для ограниченного обзора дверного глазка.

В темноте расставились: по стене нижнего пролета лестницы расположились Мешок с поставленным на изготовку стволом в руке и Канищев, а по стене пролета верхнего выстроились Кузоватов со вторым бойцом.

– Давайте, тетя Маша, с богом, – шепотом скомандовал Андрей.

– Я обычно своими ключами открываю, – запоздало вспомнила та.

– Ничего страшного. Если отзовется Женя, скажете, что ключи потеряли.

Дрожащей от волнения ладошкой тетя Маша втопила кнопку звонка квартиры № 117. Какое-то время спустя из-за двери донеслось короткое, настороженное: «Кто?»

«Женька!» – услышав, выдохнул Мешок. И непонятно было сейчас: с облегчением ли, с безнадегою ли?

– Женечка, это ты? Это тетя Маша. Открой, пожалуйста. Я ключи потеряла, никак найти не могу.

Щелкнули замки, и дверь наполовину приоткрылась.

«Пора!»

В одном прыжке перескочив несколько ступеней, Мешок сиганул на лестничную площадку, ударом ноги распахнул дверь настежь и, бесцеремонно отталкивая в сторону тетю Машу, одновременно направил ствол в стоящего в прихожей Крутова.

Пытаясь удержаться на ногах, соседка инстинктивно схватила Андрея за левый рукав, и тот чутка сдернул прицел: намереваясь попасть Жене в бедро, в результате он засадил ему пулю в правую голень. Что, впрочем, тоже результат: с расстояния, близкого к «упору», девятимиллиметровая пуля мало того что отшвырнула Крутова на пару метров вглубь прихожей, так еще и вертанула тело так, что Женька, не устояв на ногах, рухнул на пол, приземлившись головой к нападавшим.

В закрытом пространстве лестничной площадки звук выстрела прозвучал громоподобно оглушительно, разносясь пугающим эхом по этажам. Сердобольная тетя Маша, бессильно ойкнув, отцепилась от Андрея и начала сползать по стене, соскользнув на руки вовремя подпрыгнувшего к ней Кузоватова…

…Из глаз буквально посыпались искры – при падении Женя, до кучи, еще и болезненно саданулся затылком о паркет. Через пару секунд ему удалось восстановить подобие осмысленности во взгляде, и первым, что Крутов сейчас увидел, оказались армейские берцы пугающего размера. Причем правая нога едва не наступала ему на ухо, и от ноги этой воняло почище нашатыря – это старшина Канищев в темноте умудрился наступить на собачью какашку. И хотя боль в ноге была нестерпимой, в Женином мозгу тем не менее мелькнула сцена предстоящего охлопывания его ягодиц. То, что церемонию эту должен был провести именно тупоголовый, пахнущий дерьмом амбал Канищев, представлялось особенно унизительным. Поэтому Крутов с болезненным усилием сунул руку в задний карман джинсов, вытащил из него ствол и отбросил в сторону лестничной клетки. Демонстрируя подобным образом чистоту своих дальнейших помыслов и отсутствие необходимости персонального досмотра. После чего с немалым трудом перевел себя в положение полуприсева. Попросту говоря: встал на карачки.

– Извини, – Мешечко мрачно посмотрел на правую Женину штанину, которая начала густо намокать кровью. – Просто я знал, что взять тебя в открытом бою могло статься хлопотно. – Андрей оборотился к Кузоватову: – Геннадий Ильич! Позволишь нам пообщаться без свидетелей? Минут пять – семь, не больше.

– Говно вопрос, хоть всю ночь разговаривайте. Теперь-то уж чего? Спешить некуда, – с тоскою вздохнул комбат. – Канищев, Жохов! Займитесь тетей Машей!

С двух сторон поддерживая под руки соседку, «овошники» повели ее домой, а Андрей шагнул в квартиру Яснова и неплотно прикрыл за собой дверь. Проводив его взглядом, Кузоватов похлопал по карманам, достал пачку сигарет и, закурив, уселся на ступеньку, приготовившись ждать. Хоть бы и всю ночь. Тем более что сейчас было над чем поразмышлять…

…Андрей первым прошел в комнату и непроизвольно поморщился: в нос шибануло, а глаза неприятно защипало от лекарственно-больничного амбре, к которому густо подмешивалась смесь запахов плесени, мочи и еще какой-то не поддающейся опознанию тухлятины. На кровати у ближней к дверному проему стены спал на спине молодой, заросший двухнедельной щетиной парень с неестественно бледным лицом. Эта его бледность вкупе с витающими в воздухе «ароматами» грязными стеклами окна и засаленным потолком придавала комнате вид натуральной «покойницкой». Так что Мешку даже сделалось немного не по себе.

«Интересно, а он вообще как? Живой ли?» – неприятно мелькнуло в мозгу.

Оставляя за собой размазанный кровавый след, в комнату вполз Крутов, наскоро замотавший подраненную ногу сдернутой с вешалки в прихожей шмоткой. Правда, толку от нее было немного.

– Это Димка, – перехватил Женя изучающий взгляд Мешка. – В какой-то степени твой коллега. Правда, бывший.

– Я в курсе. А ТВОЙ, – сознательно сделал ударение Андрей, – коллега сейчас где? С Зечей всё понятно. А Бугаец?

– Бугая можете не искать. Только зря бюджетные средства́ потратите. Бугай с семьей… Короче, считай, что они уже за Доном. А с Дону выдачи нет… Вы бы его оставили в покое, а? У его дочери… Больна она… Там… херово все, короче.

– Боюсь, что это не в моей компетенции, – отрицательно покачал головой Мешок и снова посмотрел на неподвижно лежащего Димку. – Крепко спит. Даже от звука выстрела не проснулся.

– У него днем приступ был, так я ему лошадиную дозу обезболивающего вколол. Теперь только к обеду очухается, – морщась от боли, пояснил Крутов. Голова его куда-то уплывала, а потому сосредоточиться становилось все труднее и труднее. – Кстати, мне бы сейчас тоже… не помешало… Там, в тумбочке, упаковка с ампулами и шприцы… Ты бы не был столь любезен?

– «Марафету дайте!» – глумливо произнес голосом злодея из «Петровки, 38» Мешечко, но уже в следующую секунду устыдился сказанного. Запоздало сообразив, что, судя по состоянию Женьки, кость там, похоже, задета и боль, которую тот сейчас испытывает, была нестерпимой.

– Смешно, – безразлично констатировал Крутов. – Но я не за себя, а конструктивного диалога поддержания ради прошу. Ты ведь, кажется, о чем-то хотел поговорить?

Порывшись в тумбочке, Андрей достал початую упаковку пармедола и одноразовый шприц. Молча протянул их Жене, и тот, кивнув с благодарностью, торопливо принялся заниматься самолечением. Пока он укалывался, Мешечко подхватил единственный наблюдаемый окрест стул и, переместившись к окну, устало присел. Терпеливо ожидая, когда Крутова немного отпустит, он продолжал держать пистолет поблизости, опасаясь как бы Женька, часом, не выкинул какой-нибудь непредсказуемый фортель…

– …Уф-ф! Хорошо пошла! – блаженно зажмурился Крутов, отбрасывая пустой шприц. – Вот теперь можно и попиздеть. Хотя… По большому счету, а надо ли?

– Надо, – упорно тряхнул головой Андрей. – Не переживай, шибко утомлять не стану. Потому как, чует мое сердце, наговоримся еще.

– Может, и так. А может, и эдак.

– У меня ведь к тебе, собственно, всего два вопроса. Первый за «добрую милицейскую фею». Ты что, с самого начала намеревался столь нехитрым способом перевести стрелки на Наташку?

– Ну, дружище, ты прям совсем жЫвотное во мне увидел, – расхохотался было Женя, но тут же скривился, поскольку от смеха болезненные ощущения в голове усилились и перед глазами снова начали расплываться темные пятна. – Просто фразу эту, которую Северова постоянно и к месту, и не к месту озвучивала, я один раз неосторожно и не в кассу при парнях шлепнул. А Бугай, тот еще стебок по жизни, сразу зубами вцепился и такую вот подпольную кликуху мне присвоил… Короче, шутка это, Андрюха. Тупая, беззлобная, но не несущая в себе особой смысловой нагрузки шутка.

– Теперь понятно, – равнодушно сказал Мешок, хотя внутри него после этих бесхитростных Женькиных объяснений всё буквально заклокотало:

«Господи! Как же все просто! Как же все по-идиотски тупо и просто! Купился! Купился на откровенный фуфломицин! Идиот! Секретный начальник секретного, бля, ведомства! Стыд-то какой! На такой откровенной, прочитываемой на раз фигне – и так проколоться! Стыдобище!..»

С усилием погасив раздражение и самобичевание, Андрей продолжил:

– И тогда второй, он же последний, вопрос: зачем? Только, пожалуйста, не разочаровывай меня ответом, что исключительно из-за денег!

Крутов сделался серьезен. Обдумывая ответ на этот простой и одновременно очень сложный вопрос, попросил как бы между делом:

– Вопрос понял, ответ думаю. Слушай, ты не возражаешь, если, пока мы тут с тобой общаемся, я параллельно кое-какие делишки в порядок приведу?

– Да за ради бога!

Получив разрешение, Женя отогнул край напольного дешевого коврового покрытия, на котором он сейчас наполовину распластался, и со знанием дела принялся разбирать квадрат паркетины.

Молча наблюдая, Мешечко продолжал сверлить его взглядом, напоминая, что вопрос был задан.

– Нет, не исключительно из-за денег, – собравшись с мыслями, глухо ответил Крутов. – Хотя деньги тоже имели место быть. Но здесь я просто по мере сил возвращал свое. То, что мне государство недоплатило. Вот только вдаваться в детали и нюансы, извини, не буду. Всё равно не поймешь. И не потому, что глупый, – просто устроен иначе… Да и не хочу я тебе ничего объяснять, если честно.

– Что же это за нюансы такие, когда против своих идешь? Причем осознанно идешь? По-подлому идешь?

– Своих?! – горько переспросил Женя. – Мои, Андрюх, они почти все в горах остались. Вон, еще один, – он кивнул в сторону кровати, на которой, забывшись, спал Яснов. – Тоже с некоторых пор мой, под себя ходит… За Бугая я тебе уже сказал. За Зечу ты знаешь… Да, к слову, исключительно чтобы облегчить работу следствию – это я сегодня Серегу. Там, на месте. Сам проводил. Потому что вот как раз он для меня – действительно СВОЙ.

Крутов отставил наполовину разобранную половицу, под которой уже вполне угадывался впрессованный в бетонный пол кубик тайника, и, давая себе небольшую передышку, устало прикрыл глаза…

…Первые числа февраля 2000 года. Аргунское ущелье. Сумерки угасающего промозглого дня. Снег?

«Хоть убей не помню: шел ли тогда снег?..»

…Зеча, Бугай и Курт не то чтобы сторонились схватки. Просто возвращались они с поиска, и не их была сейчас эта война. Да и проходила она на другом фланге: на вершине пологого холма, а не в низине, где залегли они.

Нет, Бугай, конечно, как водится, малость пораздувал ноздри. Но когда они увидели перед собой духовские спины в заношенных зимних афганках, стало ясно: «Всё! Их отрезали!» Бой медленно удалялся от проселочной дороги куда-то за пологий перевал. Похоже, именно там духи и продолжили преследовать федералов. Попробуй теперь догони!

Скорее из-за тупой безысходности, нежели сообразуясь с необходимостью, все трое продолжили спускаться ниже дороги – в сторону одинаковых колонок, зеленеющих на фоне грязного снега. Кладбище.

Первым, помнится, опомнился Зеча:

– Твою мать! Там же аул! Значит, духи. Назад. Обходим справа.

– Куда, мудак, обходим? – зло сплюнул Курт. – Вы, конечно, как знаете, а я…

Договорить ему не дал Бугай:

– Стой, падла! Куда? Ты что – к ним?

В ответ Курт сначала покрутил пальцем у виска, а потом показал на распоротое осколком колено:

– Всё, блядь. Приплыли.

Он остановился и достал из «лифчика» два рожка. Один повертел в руках и досадливо зашвырнул в снег – пусто. Другой кинул под ноги Бугаю со словами: «…там еще штук пять – семь вроде как». После чего положил автомат на снег и, спружинив, скатился с последней кручи, отделявшей дорожную насыпь от кладбища, тянувшегося вдоль ложбины.

Бугай с Зечей замерли: откуда-то снизу, по противоположному краю кладбища, там, где белели несколько крестов, меж мусульманских колонок осторожно продвигался дух с огненно-рыжей бородой. В быстро сгущающихся сумерках борода эта выделялась особо. Почти сразу Бугай с Зечей увидели и Курта. Он ковылял словно бы навстречу рыжебородому, до которого по прямой оставалось метров двадцать.

Бугай залег на краю дороги, вставив в свой автомат куртовский рожок. Зеча на одном инстинкте самосохранения пытался даже не отойти, а «отодвинуть тело»: куда-то вправо, вверх по дороге.

Но ни тот, ни другой не успели…

Сначала им показалось, что Курт поднимает руки. Еще бы секунду, и от щедро отсыпанных пяти его патронов остались бы одни дымящиеся гильзы. Но Курт обогнал события: правой рукой он достал «фэшку», потом еще что-то, секундно замешкался и в падении швырнул гранату в сторону рыжебородого.

Не достал. С рыжебородого слетела лишь неглубокая баранья шапка, оголив лысеющую голову. Сам Курт лежал навзничь, будто бы продолжал что-то держать и в левой руке, для надежности подобрав ее под себя.

Рыжебородый с колена всадил полрожка. Всадил зигзагом: так, чтобы захватить и залегших у дороги. Наверное, нервничал, потому что в итоге лишь скосил придорожные наросты засохшей грязи метрах в четырех от Зечи. Потом вдруг спохватился, сообразив, что и сам он сейчас на мушке у федералов.

Как он исчез, ни Зеча, ни Бугай не видели. А вместе с медленно спадающей взвесью из грязного снега и желтовато-песочного грунта на дорогу надвигались последние призрачные минуты перед полной темнотой. И тогда Зеча…

Нет, он даже не скомандовал, он просто тупо произнес: «Берем!», и скатился с дороги туда, где лежал Курт. Так что Бугай даже не успел вскрикнуть: «У него под мышкой вторая…»

Здесь, на месте, выяснилось, что в тело Курта впились несколько своих же осколков, а брошенная им граната срикошетировала от колонки. Теперь ее, некогда ярко-зеленую и заметную метров со ста, было уже не различить. Но Бугай оказался прав: в подогнутой руке Курт действительно сжимал вторую гранату и рука эта разжималась на глазах. Так хотел сам контуженый Курт.

А к кладбищу тем временем спускались несколько духов, с гиками шумно хрустя подмороженным хворостом. Вероятно, их кликнул рыжебородый. Правда, и со стороны «обнадеживавшей» дороги послышался хрумкающий в снегу топот десятка ног.

Зеча наконец разжал руку Курта, и еще одна граната опрокинула колонку. Затем Зеча помог Бугаю закинуть длинное тело товарища на плечо.

На спасительную дорогу они взбирались уже в кромешной темноте…

«И все-таки снег в тот вечер шел! Густой, липкий и теплый. Как кровь», – неожиданно отчетливо вспомнил Крутов, с усилием разлепляя веки и возвращаясь в реальность. В очень хреновую, надо сказать, реальность.

– …И все-таки я не понимаю, Женька! Ни хера не понимаю! – с отчаянной тоской заговорил Мешечко, увидев, что Крутов пришел в себя. – Как же так, а, дружище?! Ведь ты же – мент!

– Мент – это ты, Андрей. А лично я в этих ваших играх – пассажир случайный.

– Это как прикажешь понимать? – оскалился Мешок.

– Как хочешь, так и понимай… Под Новый год салат «оливье» кушаешь? Кино про «иронию судьбы» смотришь? Вот, это она самая и есть, ирония. А ментов, если честно, я по жизни всегда не очень…

– Так какого же ты тогда?!!

– А я тебе сейчас о чем толкую? Ирония… Ольга в менты из училок попала, Натаха – вообще бог знает из кого. Я… Да ты уже, по ходу, в курсе… Ну что ты на меня смотришь как на врага народа? Оборотня живого впервые узрел, что ли? Да вашего брата мента только поскреби хорошенько, каждый второй «случайным пассажиром» окажется, – натужно усмехнулся Крутов, посильнее затягивая повыше голени насквозь пропитанную кровью шмотку. – Ты не сердись, Андрей. Я ведь это не в обиду сейчас говорю. Если брать конкретно тебя, ты – мент настоящий, правильный. Базара нет. И коллектив себе подобрал душевный, можно даже сказать, с огоньком… Возможно, при иных обстоятельствах… Но так уж сложилось, что другим я первым присягал. Потому и ответку перед ними, перед первыми держать должен…

Закончив разбор половиц, Крутов с заметным усилием вытащил из тайника тяжелый металлический ящик, заставив тем самым Мешка невольно напрячься:

– Не ссы, не бомба! – прочитал его опасения Женя и открыл крышку: ящик оказался доверху набит зелеными купюрами американских денег.

– Богато живешь! – удивленно присвистнул Андрей.

– Да уж, не чета вам, котам помойным!

Крутов сгреб в охапку кучку бумажек, подполз с нею к кровати Димки Яснова и со словами «Ты ведь не против?» принялся запихивать их под матрас. Закончив прятать деньги, Женя отполз на исходную и задумчиво на глазок оценил оставшуюся сумму.

– А вот что с этим делать, ума не приложу. Государству отдавать – жалко. Может, ты возьмешь, а? Тачку купишь. Да ты не криви морду-то: не себе купишь, в отдел. Сколько можно на таком говне рассекать?

– Не возьму. Кровь на них. В том числе МОИХ.

– Это верно… Знаешь, на моем персональном счете чужих жизней немерено, а по-настоящему горько и стыдно только за одну. За бомжа нашего, за Демидыча.

– А за Наталью, получается, не стыдно и не горько? – зло спросил Андрей.

– Натаха, то история другая. То, считай, в бою. А бомж этот… Знаешь, это ведь его Бугай по моей просьбе?

– Знаю.

– Откуда?

– Сегодня днем узнал. От Наташи. Ей Демидыч, перед тем как его «транспортные» от нас вывезли, успел шепнуть, что видел вас, всех троих, в кафе на Рубинштейна.

В тусклых, болезненных глазах Жени вспыхнули искорки эмоции, близкой к потрясению:

– Так она знала?!

– Скажем так, догадывалась. И все это время пыталась в тебе разобраться. К сожалению, в одиночку.

– М-да… Огонь-баба. А ведь она по тебе, придурку, сохла. А ты в это время за Ольгой волочился. Чуть ли не на ее глазах. А ведь Северова супротив твоей Ольги – это все равно что столяр супротив плотника.

– Твою бы, блин, эрудицию и начитанность, да в мирных целях!

– А такие, как я, в мирных целях этой стране на хрен не нужны.

– Нашей стране… Или ты вроде как себя противопоставляешь?

– Ага. Противопоставляю. Вот только, сам видишь, хреново выходит, – хрипло выдавил Крутов. Легкое состояние эйфории, наступившее сразу после укола, постепенно улетучивалось, а на смену ему по нарастающей возвращалась боль. Еще не такая сильная, ну да лиха беда – начало.

– Значит, говоришь, одного только Демидыча и жалко? А как же тогда с той засадой, на Приозерском? Ну ладно Холин, допустим даже Тарас. Но молодого-то за что? Он год как институт закончил! Девку по-настоящему еще в руках не держал!

– Так ведь там вроде как обошлось?

– Обошлось. Ну да не твоя в том заслуга.

– Как знать… Не допускаешь мысли, что я за них молился?

Мешечко посмотрел на Женю с презрительной усмешкой:

– О как? Я, блин, щас прямо расплачусь от умиления!

– Ты? Нет, сейчас ты не расплачешься. Это потом, это позже придет. Я даже могу тебе точно сказать – когда!

– И когда же?

– Через три дня. Когда вы с салютами и с прочей вашей официозной блевотиной станете Натаху в землю зарывать! И вот тогда ты расплачешься. Но не от умиления. А от того, что кровь Натахи, она, конечно, на мне. Но и на тебе, Андрей, тоже. И ты это сам отлично понимаешь.

– Согласен, – хмуро подтвердил Мешок. – И на мне тоже. Вот только я все-таки надеюсь повременить. Со слезой.

– Типа, такой толстокожий? Брось, не хорохорься!

– Нет, не толстокожий. Просто… Просто Наташа пока еще жива.

– Ну да? Не гонишь? После таких ранений не выживают. Я знаю.

– Не гоню. По счастью, пока еще не ямщик.

– Огонь-баба! – уважительно покачал головой Крутов. – Вот именно такую-то я себе все эти годы и искал.

– Уже не найдешь.

– Это точно… Слушай, Андрей, у меня к тебе огромная просьба! Вот, матери моей передай, – с этими словами Женя подтолкнул в сторону Мешка небольшую коробочку из-под печенья, лежавшую на дне тайника.

Внутри коробки что-то ощутимо звякнуло. По-прежнему ожидая подвоха, Андрей не без опаски приоткрыл коробку и… внутренне охнул. Поскольку «звякнули» хранящийся внутри орден «За личное мужество» и медали: «За отвагу», «За заслуги перед Отечеством» II степени и «За отличие в военной службе» III степени.

– Это за что?!!

– За разное. В основном за пьянки с комендатурой и за взаимовыгодную дружбу со штабными, – пространно ответил Крутов, продолжая смотреть на возвышающуюся над полом горку денег. – И еще одно, Андрей! Коли уж ты категорически отказываешься брать баксы на машину, возьми тогда на… Зечу. Чтобы его… Короче, чтобы не в общей яме, с бомжами безымянными. Будь человеком, а? – Только теперь Женя позволил дать себе слабину и посмотрел на Мешка умоляюще.

В воздухе подвисла тишина.

Глазами побитой собаки Крутов наблюдал за тем, как Андрей сначала мучительно и напряженно размышлял о чем-то, после чего поднялся, прошел через комнату, наклонился, скомкал в кулаке несколько бумажек с американскими президентами, не глядя сунул в карман и, не произнеся более ни слова, вышел сначала в прихожую, а затем на лестницу.

– Спасибо, – бледнея, прошептал Курт…

…На лестничной площадке, вполголоса переговариваясь, одну за другой смолили Кузоватов и два его бойца.

– Все, Геннадий Ильич, мы закончили, – надломленным голосом сказал Андрей. – Можете грузить. Задержание оформляйте на себя.

– Спасибо, Андрей.

– Боюсь, в данной ситуации «спасибо» – не самое уместное слово… Вы только его сначала через больничку проведите, ладно?

– Конечно. Ты не беспокойся: в конце концов, Жека нам тоже не чужой.

– Вот это-то во всей этой истории самое паскудное и есть.

– Ага, на себя запишем. А Крутов потом телегу на нас в прокуратуру накатает, – ворчливо заметил Канищев. – За неправомерные действия при задержании. В больничке-то огнестрел сразу на карандаш поставят.

Мешечко ожег старшину полным ненависти взглядом, но Кузоватов среагировал еще раньше:

– Нишкни, идиот! – рявкнул комбат. – Быстро дуйте в хату, пока Жека в одиночку чего-нибудь с собой не сотворил! С него станется…

Два бойца испуганно ломанулись в квартиру, и здесь открывшаяся перед их глазами картина повергла обоих в состояние глубокого культурного шока. Здесь культурного, так как «овошники» одновременно испытали чувство, схожее с ощущениями литературного персонажа Али-Бабы, впервые посетившего пещеру разбойников.

Измученный кровопотерей, близкий к уходу в бессознанку Крутов, завидев своих бывших коллег, досадливо скривился: азартное выражение лица старшины Канищева не оставляло у него сомнений в том, что уж эти «случайные пассажиры» сумеют найти «бесхозным» деньгам достойное применение. И намерение «передать средства в Фонд мира» даже если теоретически ими и рассматривается, то располагается оно далеко не в первой десятке прочих иных вариантов.

Бойцы присели на корточки подле буквально с неба свалившегося на них счастья и попытались на глазок прикинуть: сколько же здесь? И в этот момент «пришла беда, откуда не ждали»: в комнату неожиданно возвратился… Андрей. Молча и бесцеремонно он отодвинул «овошников» в сторону, сгреб с пола деньги, побросал их все, до последней бумажки в металлический ящик тайника и подхватил добычу на руки. Таким образом, счастье старшины Канищева и его напарника оказалось мимолетным. Каким, собственно, оно в большинстве случаев и бывает.

– Все-таки решил машину купить? – с плохо скрываемой усмешкой спросил, а вернее будет сказать простонал, Женя.

– Ага, – мрачно кивнул Мешечко. – Ту, на которой Наташку с того света вывозить станем!..

Санкт-Петербург,

21 сентября 2009 года,

вторник, 02:26 мск

Огромная медицинская палата с большим, чуть ли не во всю стену окном и всего с одной койкой, стоящей строго по центру.

Наташа лежит с закрытыми глазами.

Ее обнаженное тело, прикрытое простыней, сплошь облеплено какими-то проводочками-трубочками.

Вокруг что-то булькает, мигает, дергается стрелками не доступных пониманию простых смертных приборов «космической» внешности.

За маленьким столиком, на котором уместился весь этот «микрокосмос», прикорнула медсестра, положив голову на столешницу.

Прилепина в белом халате сидит на стуле рядом с кроватью Наташи. Она держит ее за руку и что-то отчаянно нашептывает. Что-то не слышное ни медсестре, ни самой находящейся в коме Северовой.

В этой стерильной, пугающей тишине неожиданно громко подает голос мобильник, упрятанный в недрах сумочки Ольги, и медсестра мгновенно просыпается:

– Девушка, вы находитесь в отделении реанимации! Никаких работающих телефонов! Вы что, с ума сошли!!

– Извините, пожалуйста! – завиноватилась Прилепина и принялась судорожно рыться в сумочке в поисках источника шума.

– А ну быстро в коридор! Бегом!!!

Ольга послушно выскочила в пустынный коридор спящего отделения анестезиологии и реанимации и, разыскав наконец телефон, испуганным шепотом ответила на высветившийся незнакомый ей номер:

– Да. Слушаю.

– Привет! – раздался в трубке задорный голос Неждановой.

– Господи, Юля! Ты где? Мы тебя обыскались!

– Десять минут назад я пересекла границу братской Республики Беларусь.

– Как Беларусь? – растерялась было Ольга, но тут же вспомнила их доверительный бабий разговор в поезде: – А-а! Ну да, понятно! Но погоди, а как же?

– Не волнуйся, моя тарелочка с голубой каемочкой при мне.

– Я не про тарелочку. У тебя же процесс? Суд над Литвой через два дня начинается?

– Знаешь, я подумала: раз уж все так удачно сложилось, чего я буду его топить? Согласись, это ведь верх подлости: увести у человека большие деньги и при этом еще и… Ладно бы просто свидетельствовать, а в моем случае – так еще и лжесвидетельствовать против него?

– Соглашусь. Верх, – сухо ответила Прилепина. Боковым зрением она заметила, как сзади по коридору прошагал какой-то мужчина и, остановившись возле палаты Наташи, осторожно просунул голову внутрь. Через пару секунд в коридор вышла медсестра, и они принялись о чем-то оживленно шептаться.

– Я рада, что ты меня понимаешь. – продолжала меж тем весело щебетать Нежданова. – Слу-ушай, а вам за меня сильно влетело? Ты уж извини, что всё так получилось.

– Нет, пока еще не влетело. Но вот Наташа – это моя коллега, девушка, которая открыла стрельбу, чтобы подать нам с тобой сигнал об опасности, она…

– Что?

– Тяжело ранена. Сейчас находится в реанимации, ее ввели в искусственную кому.

– Она выживет?

– Не знаю. В состоянии комы ее могут поддерживать достаточно долго, но ей может потребоваться операция, каких у нас здесь просто не делают.

– То есть всё, как обычно, упирается в деньги?

– И всё, как обычно, упирается в деньги, – потерянным голосом подтвердила Прилепина.

– Ольга, я, когда доберусь до места, сразу тебе перезвоню. Слышишь?

– Слышу.

– Мы что-нибудь обязательно придумаем. Честное слово! А пока – держитесь! И… и спасибо тебе за всё. Всем вам – спасибо.

– Виола?! – раздался вдруг удивленный возглас.

Ольга вздрогнула: таким прозвищем ее уже давно никто не называл. Палец машинально сбросил звонок, она обернулась.

Перед Прилепиной стоял тот самый мужчина, который только что о чем-то разговаривал с медсестрой. Мужчина улыбался ей словно старой знакомой, но Ольга, сколько ни напрягалась, никак не могла вспомнить, кто это.

– Не узнаете? Я Жора. Помните?

– Какой Жора?

– Жора Спринтер. Троллейбус. Кошелек. Как вы тогда за мной лихо погнались!

– О, господи! – растерянно ахнула Прилепина. – Так это вы? С ума сойти! Это сколько же лет прошло?!

– Много, – улыбнулся Жора. – А ведь я вас все эти годы частенько вспоминал. Честное слово.

– Я догадываюсь. Небось все маты на дурную бабу сложили?

– Да вы что? Наоборот! – Жора сделался необычайно серьезен. – Я вам очень благодарен, Виола. Простите, просто не знаю, как вас на самом деле зовут.

– Меня Ольгой зовут. Да за что же благодарны-то?

– Я тогда… Короче, очень вовремя сел. Понимаете? Мне ведь тогда три года дали.

– Три? За один кошелек? – ужаснулась Прилепина.

– Не за один. У меня во время обыска дома еще кое-чего, по мелочи, нашли, – усмехнулся Жора. – Ну да не в этом суть. Я-то поначалу как думал: ну зона, ну чего уж там, тем более что не впервой? А через четыре месяца получил письмо. От девушки моей, от Люськи. Она… Короче, она ничего про эти дела мои не знала. А как меня, значит, повязали – всё: ни ответа ни привета. Но я на нее не обижался, правда. Она у меня из приличной семьи, разве станут такие с уголовником связываться? А тут вдруг письмо от нее!

– И что же в письме?

– Написала, что любит и будет ждать. И что сын у меня родился, Женька. Евгений Георгиевич Крутов.

– Почему Крутов? – вздрогнув, передернула плечами Ольга.

– Потому что такая вот у меня крутая фамилия, – довольно хохотнул Жора. – Вот такие дела! Я-то, идиот, был уверен, что Люська аборт сделала, а она, оказывается, сына сохранила. Для меня сохранила. Представляете?

– Представляю, – улыбнулась Ольга. – Представляю, что вы тогда пережили.

– Во-во! Короче, все у меня тогда внутри перевернулось, и мозги наконец-то на место встали. И не просто встали – включились. Твердо для себя решил: «Все, хорош! Завязываю!» Оставшиеся полтора года как один денек пролетели. Вышел я на УДО и сразу к ним.

– Приняли?

– Ага. Для начала, конечно, будущий тесть отметелил меня хорошенько. У Люськи знаете какой папаша? У-у, крутой мужик! Экс-чемпион Петербурга по пауэрлифтингу! Но потом все нормально пошло, познакомились. Он мне и с работой помог. Замолвил словечко.

– И кем вы теперь работаете?

– В колледже одном, в путяге, если по-нашему, легкоатлетическую секцию веду. У меня ведь первый взрослый по бегу. Кстати, до сих пор поверить не могу, что вы меня тогда на длинной дистанции сделали… В общем, я теперь типа учительствую. Представляете, из карманников да в учителя?! Вот сюжетец, а?

– Да уж, сюжетец, – грустно усмехнулась Ольга. – Вы туда, а я оттуда.

– В каком смысле?

– Вы из карманников в учителя, а я из учителей в «карманники».

– Это как? А-а! Шутите?

– Ох, если бы, – вздохнув о своем, покачала головой Прилепина. – Ладно, не будем о грустном. Я очень рада, Жора, что у вас все так хорошо сложилось. Да, кстати, а здесь-то вы что делаете?

– Да я к Люське заехал. Она у меня сегодня на сутках, так я ей термосок подогнал. У них ведь тут, в реанимации, толком-то и поесть не выскочить.

Ольга посмотрела на Жору, потом перевела взгляд на дверь палаты:

– Вы хотите сказать, что эта медсестра, она ваша?..

– Ну да, Люська. Жена моя.

– Так не бывает! – потрясенно выдохнула Прилепина.

– Почему не бывает? – удивился Жора. – А у вас там что, родственница сейчас лежит?

– Подруга.

– Вы не переживайте, у моей Люськи рука легкая, – с ободряющим сочувствием сказал Жора. – За те четыре года, что она здесь работает, ни один пациент, из тех что она выхаживала, не умер. Ой, извини, ради бога. Тьфу-тьфу-тьфу. Короче, обещаю вам – все будет хорошо!

– Спасибо вам, Георгий, – улыбнулась Ольга и непроизвольно повернула голову на скрипнувшую в конце коридора дверь: это на отделение зашел Мешечко. – Вы меня извините, пожалуйста, но мне нужно срочно переговорить с одним человеком.

– Конечно-конечно. Думаю, теперь мы с вами не последний раз встречаемся.

Карманник и учитель (кстати: а кто из них кто?) пожали друг другу руки, и Ольга торопливо направилась навстречу Андрею.

– Ну! Что тут у вас? Рассказывай! – взволнованно попросил он.

– Наташа спит. Она теперь будет очень долго… спать.

– А врачи что говорят?

– Пока отмалчиваются. Но один человек меня только что клятвенно заверил, что с ней все будет хорошо.

– Что за человек?

– Долго рассказывать, после. А у вас что?

– Крутова мы взяли, – глухо сказал Андрей. – Я взял.

– Ты… ты говорил с ним?

– Да.

– И что он?

– Потом. Это всё потом. Скажи, к Наташе сейчас как? Можно?

– Можно. Только надо отключить телефон и обязательно надеть халат. Погоди, я тебе свой отдам.

– Отключить телефон я не могу, в любой момент могут позвонить из Главка. Ты же не первый год замужем, сама понимаешь, какая там канитель закрутилась, – раздраженно сказал Мешок и протянул Ольге свой мобильник. – Вот, возьми. Свистнешь меня потихонечку, если он галдеть начнет, ладно? Или тебе домой нужно?

– Конечно свистну. Всё, иди к ней.

Мешечко накинул на плечи халат, на цыпочках вошел в палату и осторожно прикрыл за собой дверь. А Ольга устало опустилась в кресло, приготовившись ждать, сколько потребуется.

Ждать пришлось довольно долго, так что в какой-то момент она задремала. Но все это время, даже и во сне, продолжала крепко сжимать в ладони телефон Андрея. Так, словно бы это была частичка его самого.

Санкт-Петербург,

22 сентября 2009 года,

среда, 20:46 мск

Почти двое суток Мешечко не объявлялся в конторе. Все это время он отписывался и отбрехивался «на коврах» всевозможных инстанций, а в коротких промежутках между линчеваниями мотался в больницу к Наташе. Состояние ее было стабильно тяжелым, и сколь долго будет продолжаться эта пугающая стабильность, никто из врачей не просто сказать, но и хотя бы даже и предсказать не решался. За эти складывающиеся в сутки часы из всех «гоблинов» Андрей изредка пересекался с одной только Прилепиной – как непосредственную участницу трагических событий, развернувшихся в богом забытой деревушке Клишино, Ольгу также затянули в бумажный водоворот межведомственных разборок.

Пока Мешечко отсутствовал, на хозяйстве «гоблинов» оставался Гриша Холин. Именно ему час назад и позвонил Мешок, попросив задержаться на работе, дабы срочно обсудить ряд рабочих моментов…

…Купив по дороге литровую бутылку водки, Андрей приехал на Фонтанку, припарковал машину во дворе и поднялся в конспиративную квартиру с намерением нажраться и заночевать в курилке. Он специально назначил встречу Холину на столь поздний час, рассчитывая к этому моменту в конторе никого из личного состава не застать.

Пройдя полутемным пустынным коридором, Мешечко подошел к оперской, толкнул дверь и… обалдело застыл на пороге. В комнате были ВСЕ! Вся «грязная дюжина» за исключением по понятным причинам выбывших из строя Павла Андреевича и Крутова. Впрочем, нет. Обведя взглядом собравшихся, Мешок отметил отсутствие замполича. Но здесь отметил с немалым, надо признать, облегчением. Тем более что эту штатную единицу сейчас компенсировала Анечка, примчавшаяся в контору (как выяснится позднее, по зову Холина) с сынишкой на руках. Так уж получилось, что «сына полка» не с кем было оставить дома.

Два десятка глаз одновременно вперились в своего командира. Не готовый к такому повороту событий, Андрей смущенно отвел взгляд и, собираясь с мыслями, молча занялся «механической работой»: откатил на середину комнаты «пьяную», как некогда окрестил ее Виталий, тумбочку, достал из нее стопку одноразовых стаканов, выставил принесенную бутылку водки, свинтил пробку и в полной тишине разлил по количеству собравшихся.

И только теперь, собравшись духом, заговорил:

– …Я не знаю, что вам сейчас сказать. Не знаю, потому что в нашей ситуации любые слова пусты и бесполезны. Мы потеряли двух человек: одного в бою, другого… лучше бы он сам сдох. При этом оба – моя вина! Понимая это, я не вижу в себе ни сил, ни морального права как ни в чем не бывало продолжать руководить вами. Считаю, что я не справился с главной задачей командира, а потому – должен уйти.

– Андрей! – вскинулась с места Ольга.

– Я еще не договорил! – резко осадил ее Мешечко и продолжил: – Я свое решение принял и менять его не собираюсь. На должность начальника отдела буду рекомендовать… Иоланту Николаевну. И еще… Я… Я прошу прощения. У каждого из вас, персонально. Вот теперь у меня всё.

Какое-то время личный состав «гоблинов» потрясенно смотрел на Андрея.

А потом, в установившейся в оперской оглушительной силы звенящей тишине раздался хриплый басок Бориса Сергеевича:

– Ну, раз всё, можно тогда я тоже скажу?

Афанасьев устало поднялся с места, прошел на середину комнаты и встал рядом с Мешком.

Откашлялся, с грубоватой теплотой заговорил глухо:

– Никогда не знаешь, что Бог посылает в наказание, а что во испытание. И такого рода моменты, они – как моменты истины. Но нужны они не просто для того, чтобы кто-то там каялся. А чтобы лишний раз над жизнью своей задуматься. Чтоб все мы взрослее становились… Ты, Андрей, конечно, можешь себя винить, а можешь не винить. И никто с тебя ответственности твоей, командирской, не снимает. Но я вам так скажу, братцы! – Афанасьев обвел взглядом притихших, посерьезневших «гоблинов». – И мы с вами тоже хороши! Потому, вишь как оно оказалось: командир Натаху при всех чморить начал, а мы не заступились. Да и раньше тоже… Не разглядели вовремя, что Северова – она… Настоящий, короче, человек. Большинство из нас, здесь сидящих, ведь как думало? Ну Наташка, ну всё понятно, как она сюда попала. Как то, как се. А вот довелось ей перед выбором встать, и она такой выбор сделала, какой не всякий мужик сделать сподобится. – Борис Сергеевич сглотнул подступивший к горлу ком, глаза его непроизвольно увлажнились. – И заметьте! Далеко не всем Господь дает возможность такого красивого, такого человеческого поступка. Наташка, она ведь и стрелять толком не умела. А вот на тебе, когда до боя дошло… Как говорится, «до последнего патрона»… А уж как страшно ей было делать этот самый шаг! И как ей ТАМ сейчас страшно, одной!.. Поэтому давайте-ка, братцы, хотя б про меж собой сейчас договоримся: сделать всё, чтобы Наталью оттуда, значит, вытянуть. Обратно вытянуть… А насчет решения твоего, Андрей, я тебе за всех скажу: поступай как знаешь! Мы тебя не виним, потому как умысла злого с твоей стороны не было. Но и отговаривать тебя не станем, твое это должно быть решение. А вообще… Вы все здесь, братцы, моложе меня, и вот что хочу вам сказать, о чем попросить хочу: давайте постараемся сделать так, чтоб не зря все это было. Вся эта история, в которой и героическое, и паскудное перемешалось, она нас всех должна подумать заставить: как мы живем? Для чего живем? Просто так живем – небо коптим? Или все-таки смысл какой-то во всем этом имеется… Извините, речи говорить не умею. Ну да вроде как всё, что хотел, – сказал.

Борис Сергеевич протянул стакан Андрею, другой взял себе.

Всё! Как плотину прорвало! С мест повскакали-поднялись остальные «гоблины» и встали рядом, окружив своего пока еще командира. Притом что каждому из них сейчас очень хотелось верить, что «пока еще», пускай и каким-то неимоверным чудом, но все-таки никогда не случится.

– А в такой ситуации: чокаются или нет? – втянув голову в плечи, осторожно уточнил Лоскутков.

Мешечко глянул было на молодого сурово, но тут же, прищурившись, запустил от уголков глаз лучики морщинок, изобразив подобие хмурой улыбки, и приободряюще хлопнул Николая по плечу.

Сказал твердо, уверенно:

– Чокаются! За живую пьем!..

Эпилог

– …Да, слушай, Наташка, совсем забыл тебе рассказать! Знаешь, кто вчера проявился? Ни за что не догадаешься! Нежданова! Прикинь, у нее всё получилось! Она позвонила Ольге с какого-то кривого телефонного номера и рассказала, что купила дом в Эквадоре. И что теперь она вовсе никакая не Юля Нежданова, а Джулия Лопес! Как тебе имечко, а? Но самое главное, она затребовала у Ольги паспортные данные и уже на днях должна перевести через Western Union пятьдесят тысяч евро. Ты понимаешь, что это означает? Это означает, что через месячишко, максимум через два, мы с тобой полетим в Германию! Понимаешь?.. Ты рада? А уж я-то как рад!.. Ну не морщись, пожалуйста! Если ты считаешь, что мы не вправе брать деньги Литвы – ради бога. Будем расценивать их как ссуду. Постепенно отработаем. Вот поставим тебя на ноги, определим на работу в суперэлитный салон, и ты за каких-то пару лет эти бабки запросто отобьешь. Только одно условие! Работать будешь исключительно в дамском зале! Ни за что не допущу, чтобы твои пальчики касались чужих мужицких шевелюр и проплешин. Между прочим, учти – я очень ревнивый. Правда, это единственный мой недостаток. А еще я очень хочу заняться с тобой любовью. А знаешь где?..

Андрей склоняется над Наташей и продолжает нашептывать ей разные глупости, которых она по-прежнему не слышит. Он знает это, но ему очень хочется верить в обратное. Ему даже кажется сейчас, что самые кончики запекшихся Наташиных губ слегка дрогнули, высказывая свое согласие. А может быть, наоборот, таким образом она сейчас смеется над ним. Над тем бредом, который он продолжает нести-нести-нести…

А вокруг по-прежнему всё так же что-то булькает, мигает, дергается стрелками не доступных пониманию простых смертных приборов «космической» внешности. Но Андрей уже давно не простой смертный. Ему теперь хорошо известно, что именно должны показать эти крохотные циферки и в какое именно положение должны выстроиться эти маленькие стрелочки в тот момент, когда Наташа решит наконец проснуться.

А за маленьким столиком, на котором уместился весь этот «микрокосмос», все так же дремлет вымотавшаяся за сутки медсестра Люська, положив голову на столешницу. И Андрей знает, что, пока Люська работает здесь, смерть обходит эту больничную палату за версту. Об этом ему рассказал ее муж – бывший карманный вор Жора по кличке Спринтер.

А за большим, чуть ли не во всю стену окном по-прежнему идет снег.

Густой, липкий и теплый. Как кровь…

Сноски

1

Лидер петербургской рок-группы «Сплин».

2

Ставшая культовой фраза начальника цеха полимерных покрытий Череповецкого металлургического комбината, входящего в состав ОАО «Северсталь», Андрея Геннадиевича Барабанцева, в сердцах произнесенная им на рабочем совещании (2006 год).

3

В данном случае Андрей цитирует афористическую фразу мелкого жулика, сыгранного Александром Башировым в фильме «Асса».

4

История гласит, что питерские болельщики первыми стали ездить на гостевые матчи в электричках либо автостопом на попутках. Неудивительно, что к месту назначения они добирались усталые, грязные, внешне действительно отдаленно напоминающие бомжей.

5

Цит. по роману «Золотой теленок»; глава XX, «Командор танцует танго».

6

Спецсредство «палка резиновая».

7

Здесь – сотрудник Управления федеральной службы исполнения наказаний.

8

В данном случае речь идет о памятнике Петру I, установленном напротив Инженерного замка. Модель памятника была выполнена еще при жизни Петра скульптором Растрелли. Сама отливка монумента произошла только в 1745–1747 годах под руководством итальянца Мартелли.

9

Здесь – сотрудников ФСБ.

10

Американский изобретатель Александр Белл впервые продемонстрировал свой телефон на первой Всемирной электротехнической выставке в Филадельфии 25 июня 1876 года.

11

Подробнее о «золотом веке смоловского руководства» – см. роман А. Константинова «Наружное наблюдение», книга 3-я «Ловушка / Форс-мажор».

12

Досл. с иврита: «Чтоб ты уже нашел свой вечный покой!»

13

В данном случае Певзнер, в подражание своему бывшему начальнику Золотову, цитирует фразу из его любимого фильма «Остров сокровищ».

14

В данном случае Андрей негодует по поводу ВИП-вечеринки, проводившейся на борту крейсера «Аврора» в ночь на 6 июня 2009 года.

15

Здесь, помимо ставшего уже нарицательным «Евсюкова», речь идет о сотруднике ОВО Василеостровского района Денисе Грибкове, который был осужден за жестокое избиение граждан во время задержания, а также за серию сексуальных преступлений в отношении несовершеннолетних.

16

Здесь – безотчетные средства, выделяемые на оперативные расходы.

17

Цит. из к/ф «Не может быть».

18

Сленговое название, сформировавшееся в 1970-е годы. Так называли аркады второго этажа здания «Гостиного Двора», где традиционно собирались фарцовщики и их потенциальные клиенты.

19

Пьяная женщина – не хозяйка своей вагины.

20

Из стихотворения Геннадия Шишова.

21

Цит. из к/ф «Корона Российской империи, или Снова неуловимые».

22

Цит. из т/ф «Адъютант его превосходительства».

23

В данном случае Андрей цитирует Шилова – персонажа фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих».

24

Антоним «эвфемизмов», когда приличные выражения заменяются более грубыми, фамильярными, вульгарными.

25

«…К сожалению, Россия – это часть современного мира» (В. В. Путин, 27.09.2005).

26

Снайперская винтовка Драгунова складная.

27

Ст. 168 УК РФ «Уничтожение или повреждение имущества по неосторожности».

28

Ст. 167 УК РФ «Умышленное уничтожение или повреждение имущества».

29

В данном случае Мешечко читает дочери книгу сказок Сергея Козлова «Про Ёжика и Медвежонка».

30

ЦАБ – Центральное адресное бюро.

31

Здесь «тряпочка» – сленговое название Петербургского университета технологии и дизайна.

32

Шеки – один из древнейших кавказских городов. В XIX веке здесь располагался главный центр изготовления так называемых тамбурных вышивок (вышивка узоров яркими шелковыми нитками по темному бархатному фону).

33

Цит. из романа Ильфа и Петрова «Золотой теленок».

34

Персонаж Галины Волчек в к/ф «Осенний марафон». («Бузыкин, хлопнешь рюмашку? Нет? А я люблю, когда работаю».)

35

Первая строчка из «кабацкой» песни на стихи Н. Резанова, ныне узко известной по записям Аркадия Северного и братьев Жемчужных.

36

Наученные горьким опытом, авторы заранее спешат ответить на возможные обвинения со стороны так называемых «знатоков», обожающих «докапываться до каждого столба». Поясняем: мы в курсе, что фитнес-центр во «Владимирском Пассаже» является спорт-клубом «only for women». Но «Гоблины» – не документальное, а художественное произведение. И поскольку сюжетно-географически нам требовалось, чтобы этот клуб не делился по гендерному признаку, мы сознательно описали его именно таковым. Имеем полное право! Равно как здесь и далее категорически отметаем возможные обвинения в «продакт-плейсменте» тех или иных питейных заведений и географических объектов. Включая город Мурманск.

37

Здесь по части «экспромта» кто-то явно слукавил: или Гриша, или цитируемый им Бердяев. На самом деле сия «крылатая фраза» принадлежит перу флотского писателя Виктора Юрьевича Белько.

38

Цит. из песни Юрия Шевчука.

39

Андрей и Ольга довольно близко к оригиналу цитируют ресторанный диалог Кисы Воробьянинова и официанта из «Двенадцати стульев».

40

Сева Гай упоминает всуе имя крупного бизнесмена, председателя совета директоров компании JFK Владимира Кехмана, ставшего с мая 2007 года генеральным директором Михайловского театра в Петербурге.

41

Полковник милиции Вадим Николаевич Борин на момент описываемых событий был заместителем начальника ГУВД – начальником Управления по работе с личным составом. Отправлен в отставку в ноябре 2009 года указом президента РФ.

42

Отдел боевой и мобилизационной готовности.

43

Строчка из песни Сергея Шнурова «Руки из карманов».

44

Ильдар вспоминает беспрецедентное по своей дерзости убийство, случившееся в Санкт-Петербурге 26 июля 1999 года. В тот день в самом центре города, на Университетской набережной, из гранатомета был обстрелян джип «Шевроле», в котором находились генеральный директор Балтийской Финансово-Промышленной Группы (БФПГ) Павел Капыш и его охранник. В состоянии необратимого шока, с оторванными ногами Капыша доставили в клинику Покровской больницы, где тот скончался, не приходя в сознание.

45

Здесь и далее, до конца эпизода, диалоги героев сопровождаются повторяющимися с ритмичной частотой звуками «пиления металла», вибрацией лифтовой кабины и постепенно затухающими вспышками трехрублевой зажигалки Холина.

46

На милицейском сленге – Северо-Западное УВД на транспорте.

47

Утром 1 апреля 2009 года памятник Ленину у Финляндского вокзала был подорван. В результате взрыва пониже спины у Владимира Ильича образовалась внушительных размеров дыра, послужившая поводом к многочисленным скабрезным шуточкам. К слову, злоумышленники не найдены до сих пор.

48

Первая строчка некогда популярнейшего хита «Огонек в ночи» шведской группы «Secret Service»: «С наступлением рассвета все мои слабые надежды умирают…»

49

Полковник Жмых имеет в виду Лоскутова Юрия Николаевича, который возглавлял ГУВД СПб и ЛО в 1993–1996 гг.

50

Объективности ради заметим, что данный матч состоялся не 17, а 16 сентября и завершился победой киевлян со счетом 3:1. Впрочем, старшина Почепцов вполне мог наблюдать за этой трансляцией в записи.

51

Вообще говоря, использование чеченцами собак в качестве посыльных, особенно если те были заранее натасканы на наркотики, – это явь обеих военных кампаний, ни в литературе, ни в публицистике доселе практически не упомянутая. Если у обычной собаки узник забирал котомку с едой и та просто возвращалась обратно к хозяину, то вот в случае с «наркозависимым» животным прикованный раб обязан был поделиться с ней «заслуженной наркопайкой», прилагающейся в качестве довеска к переносимому предмету.

52

Сотрудники Оперативно-поискового управления (ныне – Оперативно-поисковое бюро).

53

Читателю, которому так же, как и нашей героине, кажется, что Юля Нежданова сгущает краски, советуем ознакомиться с газетными и интернет-публикациями, посвященными приснопамятным криминальным событиям в станице Кущевская.

54

Городская инфекционная больница № 30 им. С. П. Боткина.

55

Организованная преступная группировка.

56

Слегка видоизмененная вторая часть известной поговорки принадлежит перу «гоблинского» поэта Тараса Шевченко.

57

Военно-учетная специальность.

58

Отдельная бригада специального назначения.

59

Цит. по тексту пятой главы учебника для юридических вузов под общей редакцией министра внутренних дел В. Б. Рушайло «Основы оперативно-розыскной деятельности».

Content

Андрей Константинов
Гоблины: Жребий брошен. Сизифов труд. Пиррова победа (сборник)

Авторское предисловие

Жребий брошен

Пролог

Глава первая Развод со службой и девичья фамилия

Глава вторая Социальная помощница

Глава третья Восьмёрка на боку

Глава четвёртая Знак бесконечности

Глава пятая УВы для замглавы

Глава шестая Взятки не гладки

Сизифов труд

Глава первая Крёстные отцы

Глава вторая Лучшее – враг привычного?

Глава третья Креативная стрельба

Глава четвертая Невосполнимая утрата

Глава пятая Протокол о тайных намерениях

Глава шестая Последний день Ивана Демидовича

Пиррова победа

Глава первая Антирейдерский заговор

Глава вторая Бип-бип! Луноход-1!

Глава третья А я с баяном, а вот он я…

Глава четвертая Курощение начинается

Глава пятая Проверка на дорогах. Разборки в кабинетах

Глава шестая Полярные зори здесь тихие

Глава седьмая Дни прощания, прозрения, прощения…

Глава восьмая Во испытание…

Эпилог

Сноски