Щукин Михаил Николаевич

Волшебная дудочка

Михаил Щукин

Волшебная дудочка

А утро начиналось так.

Далеко-далеко, за Обью, за дальними синими буграми, неторопливо поднималось солнце. Чем выше оно поднималось, тем ярче и стремительней летели к земле его лучи. Один из них бесшумно проскользнул в окно, упал на лицо Леньке, и тот проснулся. Пусто и тихо было в избе, только на окне тонко сверлила оса. Отец давно ушел на работу, а тетка Матрена тяпает в огороде картошку. Она еще вчера собиралась.

Ленька взбрыкнул ногами, скинул одеяло, через темные сенки выскочил на крыльцо и попрыгал от радости на ступеньках. Хорошо, светло, вольно кругом. Надо попроведать котенка. Он еще совсем маленький, ползает с закрытыми глазами, пищит, тычется носом куда попало. Кошка сердито мяукала, ходила вокруг Леньки, пока он держал на руках котенка и трогал пальцем его мокрый нос. Сначала пушистых комочков было четыре. Тетка Матрена строжилась и выговаривала отцу:

— Развели тут ферму! Все половики в избе сбуровят!

Позавчера Ленька встал утром и увидел, что котенок один. А другие, как объяснил отец, ушли к чужой кошке, которая живет на бугре. Леньке очень хотелось поглядеть на них и на чужую кошку, но бугор за протокой, а лодки ему не дают.

Котенок вдруг заверещал, закрутил головой, и его пришлось положить на старый половик в углу сенок. Кошка стала его облизывать.

Ленька снова вышел на крыльцо, залез на перила. Отсюда было видно, как в конце огорода, согнувшись, тяпает картошку тетка Матрена.

— Я ись хочу!

Она разогнулась, придерживаясь рукой за поясницу, оглянулась. Ленька запросто может показать, как она это делает — сначала вздохнет, потом начинает выпрямляться. И обязательно скажет:

— Охтим нешеньки, всю спину скололо!

Во время завтрака тетка Матрена строго-настрого наказывает ему не ходить на речку, не брать топор и не шляться по соседям. Последнее Леньке особенно не нравится — он любит бегать по гостям. Соседей, правда, мало: всего четыре дома стоят на отшибе за деревней. Свой дом Ленька считает самым лучшим. Стоит только залезть на подызбицу, где пахнет сухими березовыми вениками и пылью, как увидишь, что в одной доске горит красный фонарик. Кругом темнота, а этот фонарик светится, будто чей-то глаз за тобой подсматривает. Тетка Матрена говорит, что это просто сучок в доске, солнце на него падает, вот он и светит. Но Ленька не верит ей. Она всегда недовольная и ворчит. Один раз они поспорили с отцом, и тот сказал, что к ней, хоть она и сестра ему, на драной козе не подъедешь. Ленька представил, как отец сидит на козе бабы Тани и подъезжает к тетке Матрене. Коза у бабки Тани хромая, низенькая и смирная, она отцу как раз по колено будет. Представив это, Ленька засмеялся. Крошка хлеба попала куда-то не туда, и он подавился, вытаращил глаза и с открытым ртом забегал по кухне. Тетка Матрена поймала его за руку и стала колошматить по спине. Крошка проскочила.

— Да оно хто с им, с робенком?! Вот золото досталось! Да за какие грехи я с им мучаюсь!

Теперь ее не переслушать. Она все вспомнит. И что мать Ленькина, покойница, разбаловала его, и что надоело жить в чужом дому — своя изба без догляда стоит, и если отец вскорости не женится, она обязательно уйдет. Ленька присмирел. Вытер выскочившие слезы, подался в комнату. В комнате было по-прежнему пусто и тихо. Желтая оса с перетянутым брюхом все елозила по оконному стеклу, вверх-вниз, направо-налево, хотела выбраться на улицу. Леньке ее жалко, он бы и рад помочь, но боится — а вдруг тяпнет.

Стало совсем скучно. И он забыл все наказы тетки Матрены. Незаметно шмыгнул через сенки в ограду, из ограды — на тропинку и через кусты выбрался на берег протоки. Чья-то непривязанная лодка покачивалась на воде, а под беседкой лежало правИльное весло. Протока неширокая, сразу сообразил Ленька, и если хорошенько оттолкнуться, можно доплыть до середины, а там уж и веслом догрести. Страшновато брать чужую лодку, но и на котят тоже хочется посмотреть. А бугор совсем рядом, рукой подать. Эх, была не была! Ленька закатал штаны до колен, взялся за нос долбленки и оттолкнулся. Лодка легко, так быстро пошла, что он не успел в нее заскочить, упал животом на борт, ноги в воде. Кое-как залез, взял весло, но ничего не получалось: лодка вертелась и плыла вдоль по протоке.

— Я вот уши тебе оборву! Ты зачем, паршивец, чужую лодку взял?

На берегу стоял дядя Гриша Забыкин и махал ему кулаком. Ленька совсем растерялся, заторопился, тяжелое, мокрое весло выскользнуло из рук, нырнуло и выплыло далеко от лодки. Теперь его не достанешь.

— А ну-ка сиди, а то сбулькаешь!

Дядя Гриша изловчился и длинной жердью подтянул лодку к берегу. Нужно было выходить, и Леньке стало совсем страшно. Надо же было появиться на берегу не кому-нибудь, а именно дяде Грише. Даже спина похолодела под горячей от солнца рубашкой. Он глянул на сердитое лицо дяди Гриши и увидел, как подрагивают ноздри широкого носа. Этого подрагивания Ленька боялся больше всего. С того мартовского дня, когда они шли с отцом с кладбища. Поначалу, после смерти матери, отец каждое воскресенье водил его на могилу, подолгу сидел у железной, еще не покрашенной оградки и вздыхал. А Ленька скучал и топтался рядом. Он не верил отцу и тетке Матрене, что матери никогда не будет. Будет, думал он, вот только пройдет немного времени, и она появится в избе, веселая, вечно хлопочущая. Такая, какой он ее помнит. Поэтому не мог понять Ленька, почему так тяжело вздыхает отец и вытирает слезы.

И вот шли они, а навстречу им из своей ограды выбежал дядя Гриша. Шлепал сапогами по талому снегу, а следом торопилась, задыхаясь, его толстая жена тетка Марья.

— Григорий, не дури! Григорий!

— А, идешь! — закричал дядя Гриша и схватил отца за грудки. — Проведал, да? Плачешь? Плачь, вой, так тебе и надо. Подавился чужим-то, ворованным!

— Уйди, Григорий, не доводи до греха, парень тут.

— Пусть знает, пусть знает, что вор ты! Бабу-то увел от меня! Моя она была! Моя!

— Сама ушла, Григорий, сама не захотела с тобой жить. Брось, не зли.

— Григорий… Да сколько лет уж прошло, не дури! — уговаривала тетка Мария.

— Уйди с моих глаз!

Долго еще ругался дядя Гриша, размахивая кулаками, дрожали у него ноздри, и Ленька боялся, что он кинется драться.

…Страх этот и теперь не отпускал его. Он поскользнулся на глине, упал, но дядя Гриша поймал за рубашку, поставил на ноги. Присел и долго смотрел ему в глаза. Ленька сжался, ожидая подзатыльника.

— Похож, вылитый в мать, — дядя Гриша сморщился, повел голову в сторону, у него снова задрожали ноздри. Поднялся и легонько оттолкнул Леньку от себя. — Дуй домой, а вечером скажи отцу, чтобы выпорол.

Ленька кинулся вдоль по берегу протоки. Забежал за кусты черемухи, лег на спину и уставился в небо. От протоки наносило почти неразличимым запахом воды и рыбы, трава пахла медом, чирикали птицы где-то над головой, и все это Леньке было привычно, знакомо. Как знакома эта протока, черемуха и ветлы на ее берегу. Хорошо им, черемухе, ветлам и протоке, их никто не ругает, никто над ними не строжится, и им не надо думать, почему дядя Гриша такой злой и как это отец украл у него Ленькину мать.

Лениво раскинув крылья, только изредка шевеля ими, кругами плавал над протокой коршун. Он, наверное, осоловел от жары, ему, как и Леньке, лень что-нибудь делать. Разморил жаркий день.

Но надо вставать. Ленька уже захотел есть, да и тетка Матрена, наверное, закончила копать огород, скоро хватится искать. Он поднялся и пошел. Как ни отворачивал голову, как ни старался идти быстрей, а все-таки остановился возле дома Забыкиных и посмотрел в садик. Там росли большие кусты малины и кое-где уже краснели крупные ягоды. Ленька будто приклеился к доскам забора.

— Иди, деточка, попробуй, иди, мой хороший…

Оказывается, даже не заметил, что в садике сидит на скамейке, тетка Мария Забыкина. Она толстая, даже кофта на животе не застегивается, дышит тяжело, а лицо в поту. Иногда тетка Мария зевает и прикрывает рот ладонью. «Сидит, зевает целыми днями, вот и прет, как на дрожжах, — говорит про нее тетка Матрена. — Потому и болезнь замаяла. Заставить бы работать, жир бы сразу спал».

— Да иди, угостись…

Третьего приглашения Ленька дожидаться не стал, быстренько шмыгнул в садик. Земля под малиновыми кустами была мягкой и прохладной, он ползал на четвереньках, срывал и клал в рот ягоды, не сразу их проглатывал, а сначала давил языком, и от этого они становились еще вкуснее. Сбоку донесся голос тетки Марии:

— Мамоньку-то свою помнишь?

— Помню.

— Глупенький, сиротинка, на похоронах-то все тебя забыли, а ты сидишь в кабине, рулишь. Я тебя и привела к могилке.

Ленька помнит тот солнечный день. Дорога черная, снег грязный. Толпилось вокруг много народу, и куда бы Ленька ни ткнулся, везде плакали, обнимали его, целовали и гладили по голове. А потом куда-то пошли, забыли. Он сидел в кабине машины, рулил и гудел. Солнце резало глаза, и Ленька их по очереди прищуривал. Прищурит левый — крест из-за сосны видать, прищурит правый — не видно.

— Ты ешь, ешь, для тебя разве жалко. Погоди-ка, я конфеток принесу.

Тетка Мария, тяжело переваливаясь, пошла в избу. Вернулась с кулечком из газеты, в нем лежали конфеты, они наполовину растаяли, слиплись в комок.

В это время загудела машина. Ленька сразу угадал, что едет отец, его лесовоз от других он отличает по звуку. Чтобы сократить путь, Ленька перелез прямо через забор садика и побежал в пыли за прицепом. Возле дома лесовоз остановился, от мотора несло сухим запахом бензина и жаром накаленного железа, Отец схватил Леньку, подбросил вверх, поймал и прижал к себе.

— Погоди, чего там у тебя за пазухой?

— Вот.

Вытащил конфеты в кулечке. Отец сразу перестал улыбаться.

— Опять у тетки Марьи был?

— Ну…

— Дай-ка, — кулек с конфетами полетел далеко в огород. — Не ходи к ним, не ходи. Сколько раз тебе говорить!

— У них малина есть…

— Фу ты! Нельзя к ним ходить, нельзя, понимаешь!

Ленька ничего не понимал, но кивнул головой.

После обеда, когда отец уехал, он пошел к бабе Тане. У нее есть коза, большой драчливый петух и пес Барин, которому она всегда выговаривает:

— Барин так барин, уродилась же скотиняка, гавкнуть лень.

Барин лежал возле будки, уши у него повисли, словно повяли от жары, глаза были закрыты. И даже когда Ленька прошел мимо, он их все равно не открыл.

— Садись, рассказывай новости.

Баба Таня сидела на стуле и быстро сматывала в большой клубок тоненько нарезанные тряпочки, из которых будет потом прясть половики на продажу.

— Не берут нынче половики, — жаловалась она Леньке. — Всем ковры подавай. Наверно, брошу, толку нет. Рассказывай про новости, чего молчишь.

Ленька примостился рядом и стал рассказывать. Про котят на бугре, про лодку и про то, как отец выбросил конфеты.

— Не журись, я вот управлюсь с делами, сплаваем с тобой за протоку, может, и котят увидим. А что отец конфеты выбросил — не беда. Да и то сказать, — пользы от них мало — только зубы болят.

Ленька покатал готовый клубок по полу, забил четыре «гола», попав между ножками табуретки, уморился и вздремнул под лавкой.

Проснулся он на кровати, огляделся — бабы Тани не было, видно, ушла куда-то. Барин все так же лежал, закрыв глаза и опустив уши, только место поменял, подполз к самой стене, в тень.

И вдруг на крыльце Ленька увидел… Эх, елки-палки, почти настоящая сабля лежала на крыльце! Не какой-то там прутик. Изогнутая, с ручкой, такая самую толстую крапиву срубит. Направо, налево — только посвистывает. Значит, пока спал, к бабе Тане приходил Володя, она его зятем называет. Володя вместе с отцом работает на лесовозе, вчера прокатил Леньку и пообещал ему сделать саблю. Значит, не забыл, вот она, тяжелая, острая. Ленька сразу чувствует себя сильным, никого он не побоится. За оградой с маху врубился в высокую крапиву и рубил ее, рубил. Она падала, вздрагивая верхушками. Весь заплот от нее очистил, сабля позеленела.

А солнце тем временем ложилось на макушки ветел. В его алом свете начали качаться тучи мошек, из кустов выплывали коровы, обмахиваясь хвостами, степенно расходились по домам. Пора и Леньке. Он уже совсем было собрался, вытер саблю, но тут из ограды вышел дядя Гриша и поманил к себе:

— Ты сказал отцу, чтоб он тебя выпорол?

Ленька внимательно смотрел себе под ноги.

— Не сказал, значит, — дядя Гриша хитровато улыбнулся. — Дома давно был? Значит, давно. А отец тебе новую мамку привез. Беги-ка, посмотри.

Изо всех сил Ленька полетел домой. Отец уже вернулся с работы и сидел за столом.

— Пап, а мамка где?

Отец вздрогнул и повернулся к нему, медленно, боязливо.

— Мамка новая где? Дядя Гриша сказал, что ты мамку новую привез. Где она?

— Господи, и везде-то встрянет. — Тетка Матрена грохнула кастрюлю на стол. — Мой ноги и спать.

— Помолчи, не заводись.

— И вот всегда так! Потакаешь ему. Женился бы, я хоть и сестра тебе, а надоела эта свистопляска. Он ить, тюха, всем верит!

— Хватит! Иди, Ленька, спать, никакой мамки я не привез.

Мыть ноги холодной водой из железной бочки, которая стояла в углу ограды, совсем не хотелось. Ленька для вида топтался на крыльце и слышал, как отец кричал тетке Матрене:

— Да как я женюсь! Она у меня живая перед глазами!

Когда Ленька вернулся в избу, они сразу замолчали. Втроем молча поужинали.

Ленька долго ворочался в мягкой, удобной постели, и ему долго не засыпалось. Раньше мать всегда ему рассказывала на ночь сказки, хорошие сказки, особенно он любил одну из них — про волшебную дудочку, Полюбили парень с девушкой друг друга, хотели сыграть свадьбу, а злые люди убили девушку, а оживить ее могла только волшебная дудочка. И сел тогда парень на коня, взял копье и поехал добывать дудочку. Всех врагов, всех злодеев победил и добыл ее, оживил девушку. А у Леньки тоже есть сабля, почти настоящая, он вот завтра поднимется пораньше и тоже отправится добывать дудочку, а потом, когда добудет, придет на кладбище, на мамину могилу, и заиграет в нее. И мать оживет. И все будет по-прежнему, все будет хорошо. Уже во сне Ленька увидел мать, она сидела на краешке кровати, гладила его по голове и приговаривала:

— Потягухи, потягухи, растем, растем, завтра встанем — большие будем…

В полночь его разбудили громкие голоса. Открыв глаза и увидев, что в окне нет солнечного света, он удивился. Голоса доносились из кухни. На дверях была задернута только одна занавеска: в узком светлом проеме Ленька увидел Володю, который держал отца под руку, тетку Матрену и какого-то незнакомого дядьку.

— Где он был-то?! Господи, да разве так можно!

— С кладбища притащили, опять на могилке…

Отец некрепко стоял на ногах и, когда Володя его отпускал, начинал шататься. Его посадили на стул. Тетка Матрена охала и тыкалась лицом в платок.

— Да как же это так, мужики? А? Как Леньку без нее растить? Ну, скажите?!

Отец стукнул кулаком по столу, и чашки отозвались дребезжанием, а на вопрос ему никто не ответил. Отец казался чужим, незнакомым, вот он снова ударил кулаком по столу, и Ленька вздрогнул, забился в промежуток между стеной и подушкой.

— А этот Забыкин, чего ему надо?! Пацана-то зачем втравливать! Зачем смеяться? Прибью!

— Брось, руки марать не стоит.

— А ему стоит?! Ему стоит?!

Ленька натянул одеяло на голову, еще сильнее вжался в подушку и заплакал. Тихо. Про себя. Он понял — нету на свете никакой волшебной дудочки, и матери больше не будет. Ему было больно. Плакал, понимая, что боль эта совсем не та, когда он стукнется или оцарапается, эта боль новая, и быстро она не пройдет.

Content

Щукин Михаил Николаевич Волшебная дудочка

Михаил Щукин Волшебная дудочка