МАРК ТВЕН

Роман Алонзо-Фиц Кларенс и Розанны Этельтон

I

Было уже довольно поздно; стоял холодный, зимний день. Маленький городок штата Мэн, Истпорт, утопал в только что выпавшем, глубоком снегу. На улицах недоставало обычного движения. На всем протяжении ничего не было видно, кроме мертвенно-белой пустоты и полнейшей тишины, т. е. виноват, тишину было не видно, а слышно. Тротуары казались глубокими, длинными канавами, с валами снега по обеим сторонам. Время от времени слышалось слабое, далекое шарканье деревянной лопаты и, если вы быстро умеете схватывать вещи, то заметите мелькание то появляющейся, то исчезающей в одной из этих канав черной фигуры; по движениям ее вы легко можете узнать, что она выбрасывает лопатой снег. Но смотрите скорей, иначе вы не увидите этой черной фигуры, так как она скоро бросит лопату и пойдет домой согреваться, потирая окоченевшие руки. Да, было так жестоко-холодно, что ни снегосгребальщики, ни кто бы то ни было, не могли дольше оставаться на улице.

Скоро небо потемнело; поднялся ветер и начал дуть сильными, беспокойными порывами, вздымая целые облака снегу. Одним таким порывом загромоздило всю улицу, как могилами, поперечными рядами сугробов; через минуту, другой порыв покатил их в другую сторону, срывая с их острых верхушек тонкую снежную пыль, как буря срывает пену с морских валов; третий порыв сметал все чисто на-чисто, как ладонь вашей руки. Это была шалость, это была игра, но каждый порыв ветра подсыпал немного снегу в тротуарные канавы, и это было дело.

Алонзо-Фитц Кларенс сидел в своей уютной и элегантной маленькой гостиной, в красивом, шелковом темно-синем халате, с искусно вышитыми обшлагами и отворотами из малинового атласа. Перед ним стояли остатки завтрака, и дорогой, изящный столовый сервиз вполне гармонировал с грациозным, богатым и красивым убранством комнаты. Посредине горел веселый огонь.

Яростный порыв ветра встряхнул окошко и большая волна снега разбилась об него с мокрым шумом, если можно так выразиться. Красивый молодой человек проговорил:

— Это значит, что сегодня выйти невозможно. Что же, я очень доволен. Только как мне быть с обществом? Мама, тетя Сюзанна? Это все прекрасно, но ведь они, как бедные, всегда при мне, а в такой мерзкий день, как сегодня, хочется чего-нибудь нового, какого-нибудь свежего элемента, чтобы подострить как-нибудь тупость этого печального плена. Хорошо сказано, но ровно ничего не значит. Пожалуй, гораздо лучше не острить его, а как раз наоборот.

Он взглянул на свои красивые, французские каминные часы.

— Часы опять врут. Они никогда не знают, который час, а если и знают, так врут, что сводится к одному. Альфред?

Ответа не было.

— Альфред!.. Хороший слуга, но так же неаккуратен, как часы.

Алонзо дотронулся до пуговки электрического звонка, в стене, подождал с минуту, затем опять прижал ее, опять подождал несколько минут и сказал:

— Батарея не в порядке, без сомнения. Но раз уж я принялся за дело, то узнаю, который час.

Он подошел к телефонной трубке, у стены, дунул в свисток и позвал: «Матушка!», повторив это два раза.

— Бесполезно! Матушкина батарея тоже не в порядке. Внизу ничего не добьешься, это ясно.

Он сел к бюро разового дерева, оперся о его левую сторону подбородком и произнес, как будто в пол: «Тетя Сюзанна!»

Тихий, приятный голос ответил: «Это ты, Алонзо?»

— Да. Мне здесь так хорошо и вниз идти лень; но я в ужасном положении и, по-видимому, помощи не дождусь.

— Боже мой, в чем же дело?

— Дело, могу вам сказать, важное!

— О, не томи меня, голубчик, какое же дело?

— Я хочу знать, который час.

— Ах, ты отвратительный мальчишка! Как ты меня напугал… и это все?

— Все, клянусь честью. Успокойтесь. Скажите который час и примите мои благословения.

— Ровно пять минут десятого. Благословения можешь оставить при себе.

— Благодарю. Они не сделали бы меня беднее, тетушка, и вас не могли бы обогатить настолько, чтобы вы могли прожить без других средств. — Он встал из-за конторки, бормоча: - Ровно пять минут десятого (он посмотрел на свои часы). А, — сказал он, — вы теперь идете лучше обыкновенного. Вы отстаете только на тридцать четыре минуты. Посмотрим мы, посмотрим… тридцать три и двадцать одна будет пятьдесят четыре; четыре раза пятьдесят четыре будет двести тридцать шесть. Вычитаем один — остается двести тридцать пять. Теперь верно.

Он начал переводить стрелки часов до тех пор, пока они дошли до двадцати минут первого часа. Тогда он сказал: «Теперь попробуйте идти верно, хоть несколько времени… или я, вас разобью вдребезги!»

Он опять сел к конторке и сказал:

— Тетя Сюзанна!

— Я, голубчик!

— Завтракали?

— Да, конечно, час тому назад.

— Заняты?

— Нет — шью. А что?

— Есть кто-нибудь?

— Нет, но кое-кого жду в половине десятого.

— Мне бы хотелось, чтобы ко мне пришли. Я так одинок. Мне хочется разговаривать,

— Ну и прекрасно, разговаривай со мной.

— Но это слишком секретно.

— Не бойся, говори. Здесь никого нет, кроме меня.

— Я просто не знаю решиться мне или нет, но…

— Но, что? О, не останавливайся! Ты знаешь, что можешь мне довериться, Алонзо, знаешь, что можешь.

— Я чувствую, тетушка, но дело очень серьезное. Оно глубоко затрагивает меня; меня и всю семью и даже весь приход.

— О, Алонзо, скажи мне! Я не выдам ни одного слова. В чем же дело?

— Тетушка, если бы я смел…

— О, пожалуйста, продолжай! Я люблю тебя. Скажи мне все. Доверься мне. Что же это такое?..

— Погода.

— Провались твоя погода. Я не понимаю, как ты можешь так издеваться надо мной, Лонь.

— Ну, ну, тетенька, миленькая! Я раскаиваюсь, клянусь честью, раскаиваюсь, я не буду больше. Вы прощаете меня?

— Да, потому что ты кажешься таким искренним, хотя чувствую, что не следовало бы прощать. Ты опять одурачишь меня, как только я забуду этот раз.

— Нет, я не буду, честное слово. Но эта погода, о, эта погода! Вы принуждены поддерживать в себе бодрость искусственно. Снег, ветер, вьюга и жесточайший холод! У вас какая погода?

— Теплая, дождливая и грустная. Печальные прохожие идут по улицам; дождь льется целыми потоками с каждого прута из распущенных зонтиков. Перед глазами моими, вдоль улицы, тянутся двойные нескончаемо-длинные, сплошные навесы из зонтиков. Я развела огонь для развлечения и отворила окошки для свежести. Но все напрасно, все бесполезно: в них врывается только благоухающее дыхание декабря, противный, насмешливый аромат цветов, царствующих снаружи и наслаждающихся своим беззаконным изобилием, в то время, как человек падает духом, они бросают ему в лицо свое радостное, роскошное одеяние, когда душа его облечена в прах и вретище и сердце его разбито.

Алонзо открыл было рот, чтобы сказать:

«Вам бы следовало напечатать это и вставить в рамку», — но сдержался, услышав, что тетка с кем-то говорит. Он отошел в окну и посмотрел на зимнюю картину. Буря гнала перед собой снег яростней, чем когда-нибудь; ставни хлопали и трещали; покинутая собака, с опущенной головой и отставленным от службы хвостом, искала убежища и защиты у наветренной стороны; молоденькая девушка, по колена в снегу, пробиралась по сугробам, с головой завернувшись в капюшон своего ватерпруфа и отвертываясь от ветра. Алонзо вздрогнул и сказал, со вздохом: «Нет, уж лучше грязь и пронизывающий дождь и даже дерзкие цветы, чем это!»

Он отвернулся от окна, ступил шаг и остановился, прислушиваясь. Слабые, милые звуки знакомой песни поразили его слух. Он стоял с бессознательно вытянутой вперед головой, упиваясь мелодией, не шевеля ни ногой, ни рукой, едва дыша. В исполнении песни был маленький недостаток, но Алонзо, казалось, что он придавал особенную прелесть песне, а не только не портил ее. Недостаток состоял в заметном понижении третьей, четвертой, пятой, шестой и седьмой ноты припева или хора. Когда пение кончилось, Алонзо глубоко вздохнул и сказал: «Ах, я никогда не слышал, чтобы так пели, скоро, скоро, милый!»

Он быстро подошел к конторке, прислушался с минуту, затем сказал осторожным, конфиденциальным тоном: «Тетушка, кто эта божественная певица?»

— Эта гостья, которую я ждала. Живет со мной месяца два. Я тебя представлю. Мисс…

— Ради Бога, подождите немного, Тетя Сюзанна. Вы никогда не думаете о том, что делаете!

Он полетел к спальне и через минуту возвратился, с заметным изменением в своем наружном виде и заметил брюзгливо:

— Она готова была представить меня этому ангелу, в моем синем халате с красными отворотами! Женщины никогда не думают о том, что делают.

Он поспешно стал около конторки и сказал с горячностью: «Теперь, тетя, я готов», и начал кланяться со всею своей элегантностью и неотразимостью.

— Хорошо. Мисс Розанна Этельтон, позвольте мне представить вам моего любимого племянника, м-ра Алонзо Фитц Кларенс. Ну, вот! Вы оба хорошие люди и я очень вас люблю; поэтому я оставляю вас вдвоем, а сама пойду распоряжусь по хозяйству. Садитесь, Розанна, садись, Алонзо. Прощайте, я ухожу не надолго.

Алонзо все время кланялся и улыбался, и приглашал воображаемых барышень садиться на воображаемые стулья; наконец, он сам уселся и мысленно говорил: «О, вот удача! Пусть теперь воет ветер, пусть сыпется снег и небо хмурится. Мне нет до них дела!

Пока молодые люди знакомятся друг с другом, возьмем на себя смелость рассмотреть самую красивую и милую из двух собеседниц. Она с свободной грацией сидела одна в богато отделанной комнате, очевидно, гостиной утонченной и чувствительной леди, по крайней мере, судя по всем признакам и символам. Например, у низкого, удобного кресла стоял изящный, тяжеловесный, рабочий стол, над которым возвышалась красиво вышитая мелкая корзинка с разноцветными клубками шерсти и разными шнурками, кончиками, пробивающимися сквозь отверстия крышки и висящих беспорядочною массою по бокам. На полу лежали большие лоскуты турецкой красной материи, прусской синей, обрезки лент, одна или две катушки, ножницы, один-два свертка цветной шелковой материи. На роскошной софе, покрытой чем-то вроде нежной индийской материи, вытканной черными и золотыми нитками, с перемешанными между ними, но менее заметными нитками других цветов, лежал большой квадрат из белой грубой материи, с растущим на нем роскошным букетом цветов, культивированных с помощью вязального крючка. Домашняя кошка спала на этом произведении искусства. У сводчатого окна стоял мольберт с неоконченной картиной и рядом с ним, на стуле, палитра и кисти. Книги были разложены повсюду: проповеди Робертсона, Теннисон, Моди и Санкей, Готорн, „Раб и его друзья“, кухонные книги, молитвенники, книги с образчиками и книги с описанием всякого сорта безобразной и приводящей в отчаяние глиняной посудой. Стояло, само собою разумеется, пианино, с наложенными на нем нотами, и еще больше их было на этажерке. На стенах висела масса картин, а также на экранах и по всей комнате. Все свободные места были уставлены статуэтками, хорошенькими осколками и редкими, дорогими образцами особенно дьявольской китайщины. Окно выходило в сад, сверкавший иноземными и местными цветами и цветущими кустарниками.

Но изящнее всех этих внешних и внутренних прелестей комнаты, была милая молодая девушка. Нежно обрисованные черты греческого типа, цвет лица ее — белоснежный японский фарфор с легкою тенью от пурпурового соседа в саду, большие, нежные, голубые глаза с длинными выгнутыми ресницами; смешанное выражение детской доверчивости и нежности оленя; прелестная головка, украшенная своей собственной, густой, золотой короной; гибкая, круглая фигура, каждое движение которой дышало природной грацией.

Костюм ее отличался тою изысканной гармонией, которая является только вследствие природного вкуса, усовершенствованного культурой. На ней было платье из простого тюля, с косой юбкой, с тремя светло-голубыми оборками, кромки которых были приподняты синелью цвета розового пепла, пардесю из темно-темно-коричневого тарлатана, с пунцовыми атласными зубцами желтоватого цвета, полонез en panier, украшенный перламутровыми пуговицами и серебряным шнурком и поддерживаемый желтыми бархатными петлями; лиф из лавендового репса, отделанный валансьенами; низкий ворот, короткие рукава; бархатного цвета marron на шее, окаймленная нежною шелковою розовою полоскою; около нее платок, простой трехнитяной красильной фабрики, нежно-шафранного цвета; коралловые браслеты и ожерелье с медальоном; прическа из незабудок и полевых лилий над благородным челом.

И это все; в этом простом туалете она была божественно хороша. Какова же она должна была быть в праздничном или бальном платье?

Все это время она была сильно занята разговором с Алонзо, совершенно не подозревая нашего осмотра. Минуты проходили, а она все разговаривала. Но вот она подняла голову и случайно взглянула на часы. Яркая краска покрыла ее щеки и она воскликнула:

— Однако, прощайте, мистер Фитц Кларет. — Мне пора уходить.

Она так поспешно вскочила со стула, что едва слышала ответное прощание молодого человека. Она стояла сияющая, грациозная, красивая и с удивлением смотрела на уличающие ее часы.

— Пять минут двенадцатого, — проговорила она. — Почти два часа, а мне показалось не больше двадцати минут! О, Боже! Что он обо мне подумает.

В то же самое время Алонзо смотрел на свои часы и говорил:

— Двадцать пять минут третьего! Почти два часа, а я думал, что не прошло и двух минут. Очень может быть, что эти часы опять дурят! Мисс Этельтон! Прошу вас! Одну минуту! Вы еще там?..

— Да, но говорите скорей, я сейчас ухожу.

— Будьте так добры, скажите мне, который час?

Девушка опять покраснела и пробормотала про себя: „Как жестоко, с его стороны, спрашивать меня об этом!“.

— Пять минут двенадцатого, — отвечала она с превосходно сыгранною беспечностью.

— О, благодарю вас! Теперь вы уйдете, неправда ли?

— Да.

— Как жалко.

Ответа нет.

— Мисс Этельтон?

— Что?

— Вы еще там? Неправда ли?

— Да, но пожалуйста поторопитесь. Что вы хотели сказать?

— Да… да ничего особенного. Здесь ужасно скучно. Я знаю, что я прошу слишком многого, но… но позволите ли вы мне разговаривать с вами время от времени, если это не очень вас обеспокоит?

— Не знаю… но я подумаю об этом, я постараюсь.

— О, благодарю вас! Мисс Этельтон?.. Увы, она ушла и опять нависли черные тучи, опять закрутился снег, опять завыл бешеный ветер. Но она сказала прощайте, не доброе утро, а прощайте! Значит часы идут верно. Что это были за светлые, чудные два часа!

Он сел и несколько времени мечтательно смотрел на огонь.

— Как странно, — сказал он, тяжело вздохнув, — каких-нибудь два часа тому назад я был совершенно свободный человек, а теперь мое сердце — в Сани-Франциско!

В то же самое время Розанна Этельтон сидела в оконной нише своей спальни, с книгой в руках и, рассеянно смотря на море дождя, омывавшего Золотые Ворота, шептала про себя:

— Какая разница между ним и бедным Бёрлей, с его пустой головой и старомодным талантом подражания!

II

Месяц спустя, мистер Сидней Альджернон Бёрлей сидел в веселой компании, за вторым завтраком, в роскошной гостиной, на Телеграфной Горе; он забавлял всех искусным подражанием голосам и жестам некоторых известных сан-франциских актеров, литераторов и бонандских вельмож. Одет он был элегантно, и был бы красивым малым, если бы не маленький недостаток в выражении глаз. Он казался очень веселым, но, однако, не спускал глаз с двери, с нетерпением ожидая кого-то. Вскоре вошел лакей и передал хозяйке письмо; она выразительно кивнула головой. Это, казалось, разрешило сомнения мистера Бёрлей; живость его мало-по-малу исчезла, один глаз выражал уныние, другой — злобу.

Остальная компания разошлась в определенное время, оставив его вдвоем с хоадикой, которой он сказал:

— Сомнения больше не может быть. Она избегает меня. Она постоянно извиняется. Если бы я мог увидеть ее, если бы мог поговорить с ней хоть одну минуту, но эта неизвестность…

— Может быть, она совершенно случайно избегает вас, мистер Бёрлей. Подите наверх, в маленькую гостиную и посидите там немножко. Я сейчас только распоряжусь по хозяйству и потом пойду в ее комнату. Без сомнения, она согласится увидеться с вами.

Мистер Бёрлей пошел наверх в маленькую гостиную, но, проходя мимо будуара «Тёти Сюзанны», дверь которого была слегка приотворена, он услышал веселый смех, который сейчас же узнал. Не постучавшись и не спросив позволения, он вошел в комнату. Но прежде чем он успел заявить о своем присутствии, послышались слова, взбудоражившие всю его душу и разгорячившие его молодую кровь. Он услышал, как какой-то голос говорил:

— Милая, она дошла.

— И ваша то же, дорогой мой, — ответила Розанна, стоявшая к нему спиной.

Он увидел, как ее стройная фигура нагнулась, услышал, как она что-то целовала… не один раз, а несколько кряду! Душа его изнывала от бешенства. Сокрушительный разговор продолжался.

— Розанна, я знал, что вы должны быть прекрасны, но вы блестящи, вы ослепительны, вы упоительны.

— Алонзо, какое счастье слышать это от вас. Я знаю, что это неправда, но я так рада, что вы это думаете! Я знала, что у вас должно быть благородное лицо, но грация и величественность действительности превзошла бедное создание моей фантазии.

Бёрлей опять услышал дождь жужжащих поцелуев.

— Благодарю, моя Розанна, фотограф приукрасил меня, но вы не должны думать об этом. Милая?

— Я, Алонзо.

— Я так счастлив, Розанна.

— О, Алонзо, никто до меня не знал, что такое любовь, никто кроме меня не узнает, что такое счастье. Оно носится надо мной, как роскошное облако, безграничный свод волшебных, восхитительных восторгов.

— О, моя Розанна! Ведь ты моя, неправда ли?

— Вся, о, вся твоя, Алонзо, теперь и навсегда! Весь день и всю ночь, сквозь мои мирные сны, я слышу одну только песню, и песня эта полна великой прелести: «Алонзо-Фитц Кларенс, Алонзо-Фитц Кларенс, Эстпорт, штат Мэн!»

— Будь он проклят, я узнал теперь его адрес, по крайней мере! — зарычал Бёрлей и вышел из комнаты.

За ничего не подозревавшим Алонзо стояла его мать, представлявшая из себя статую изумления. Она была так с ног до головы закутана в мех, что ничего не было видно у нее, кроме глаз и носа. Она была настоящим аллегорическим изображением зимы, тем более что вся была осыпана снегом.

За ничего не замечавшей Розанной стояла «Тётя Сюзанна», другая статуя удивления. Она была настоящим изображением лета, в своем легком одеянии, с веером в руках, которым она обмахивалась, стараясь согнать выступившую на лице ее испарину.

У обеих женщин были слезы радости на глазах.

— Итак, о! — воскликнула миссис Фитц Кларет, — теперь объясняется, почему целые шесть недель никто не мог вытащить тебя из комнаты, Алонзо!..

— Итак, о! — воскликнула тётя Сюзанна, — теперь объясняется, почему в последние шесть недель вы были настоящей затворницей, Розанна!

Молодые люди в одну секунду вскочили на ноги; сконфуженные, они стояли, как пойманные на месте преступники, ожидающие исполнения закона Линча.

— Благословляю тебя, мой сын! Я счастлива твоим счастьем! Приди в объятия своей матери, Алонзо!..

— Благословляю вас, Розанна, ради моего дорогого племянника. Придите в мои объятия!

Затем последовал союз сердец и слез радости между Телеграфной Горой и Истпорт-Сквэром.

В обоих домах были позваны слуги. В одном был отдан приказ: «Растопить как можно ярче этот огонь и принести мне кипящего лимонада!»

В другом отдан приказ: «Затушить этот огонь и принести мне два пальмовых веера и кувшин ледяной воды!»

Затем молодых людей попросили отойти и на их место встали старшие поговорить об этой милой неожиданности и обсудить свадебные вопросы.

За несколько минут перед тем мистер Бёрлей выскочил из отеля на Телеграфной Горе, ни с кем не простившись и никого не встретив. Невольно подражая народному исполнению из любимой мелодрамы, он шипел сквозь зубы: «За него она никогда не выйдет! Прежде, чем Великая Природа сбросит с себя зимние горностаи и облечется в изумрудные весенние ковры, она будет моею!»

III

Прошло две недели. Дня три, четыре кряду чуть не ежечасно являлся к Алонзо очень почтенный и набожный, с виду, священник. Судя по его карточке, он назывался «Преподобный Мильтон Харгрэв из Цинциннати». Он сказал, что оставил службу из-за состояния своего здоровья. Если бы он сказал «по болезни», то, вероятно бы, ошибся, по крайней мере, судя по его крепкому сложению и здоровому виду. Он изобрел усовершенствованный телефон и надеется заработать себе на пропитание продажей привилегии на пользование им. «В настоящее время, — говорил он, — всякий может задеть за проволоку, проводящую звуки песни или целого концерта из одного штата в другой, прикрепить к ней свой частный телефон и мошеннически прослушать пение. Мое изобретение уничтожит все это».

— Хорошо, — отвечал Алонзо, — но ведь исполнитель музыки ничего не теряет от этого похищения, так что же ему за дело?

— Ему и нет никакого дела, — сказал его преподобие.

— Ну, так в чем же суть? — спросил Алонзо.

— Представьте себе,- ответил преподобный отец, — что вместо музыки подслушивается любовный разговор, самого секретного и священного свойства?

Алонзо вздрогнул с ног до головы.

— Сэр, это бесценное изобретение, — сказал он, — я должен приобрести его во что бы то ни стало.

Но изобретение совершенно неожиданно остановилось где-то но дороге из Цинциннати. Сгорающий от нетерпения, Алонзо едва мог ждать. Мысль о том, что милые слова Разанны перехватываются каким-нибудь распутным вором, была для него невыносима. Преподобный отец приходил очень часто, сетовал на отсрочку и рассказывал, какие меры он принимает, чтобы ускорить дело. Это немного утешало Алонзо.

Раз как-то пастор вышел на лестницу и постучал к Алонзо. Ответа не было. Он вошел, с любопытством оглянулся кругом, тихонько затворил дверь и подбежал к телефону. Изысканно нежная, отдаленная мелодия «Скоро, скоро, милый…» пронеслась по инструменту. Певица, по обыкновению, понижала пять нот, следующих за двумя первыми в припеве, когда преподобный отец, голосом, совершенно сходным, с голосом Алонзо, только с чуть заметным нетерпением, прервал ее:

— Милая?

— Я, Алонзо.

— Пожалуйста не пой этого больше на этой неделе. Попробуй что-нибудь современное.

На лестнице послышались легкие шаги, всегда соответствующие веселому настроению. Преподобный отец с дьявольскою улыбкой отскочил к окну и спрятался за тяжелые занавеси. Алонзо вошел и подбежал к телефону.

— Розанна, дорогая, мы споем что-нибудь вместе?

— Что-нибудь современное? — спросила она с горькой иронией.

— Да, если ты предпочитаешь современное.

— Пойте сами, если хотите!

Этот брюзгливый тон удивил и обидел молодого человека. Он сказал:- Розанна, это на тебя не похоже.

— Так же похоже на меня, мне кажется, как ваши вежливые слова похожи на вас, мистер Фитц Кларет!

— Мистер Фитц Кларенс! Розанна, в моих словах не было ничего невежливого.

— О, конечно! Я, вероятно, не поняла вас и должна смиренно просить прощенья, ха, ха, ха! Нет сомнения, что вы сказали: Не пойте этого больше сегодня.

— Не пойте чего сегодня?

— Песню, о которой вы говорили, конечно. Как мы вдруг сделались тупы!

— Я никогда не говорил ни о какой песне.

— О, не говорили!

— Нет, не говорил.

— Я принуждена заметить, что вы говорили.

— А я обязан повторить, что не говорил.

— А! Новая грубость! Довольно, сэр, я никогда вам не прощу. Все кончено между нами.

Затем послышались сдерживаемые рыдания. Алонзо поспешил сказать:

— О, Розанна, возьми эти слова назад! Тут какая-то ужасная тайна, какая-то безобразная ошибка. Я совершенно искренно и серьезно говорю, что ни слова не поминал ни о какой песне. Я бы ни за что в мире не стал оскорблять тебя… Розанна, дорогая… О, ответь же. мне! Или не ответишь?

Наступила пауза. Затем Алонзо услышал, что рыдания девушки раздаются все дальше и дальше и знал, что она вышла из комнаты. Он встал с тяжелым вздохом и поспешно вышел из комнаты, повторяя про себя: «Пойду искать матушку, среди ее бедных; она убедит ее, что я никогда не хотел оскорбить ее».

Минуту спустя его преподобие подкрался к телефону, как кошка, предугадывающая действия своей добычи. Ему пришлось ждать недолго. Нежный, дрожащий голос, полный раскаяния и слез, сказал:

— Алонзо, дорогой, я была неправа. Ты не мог сказать такую жестокую вещь. Кто-нибудь, вероятно, подделался под твой голос из злобы или ради шутки.

Его преподобие холодно отвечал голосом Алонзо:

— Вы сказали, что все между нами кончено. Пусть будет так. Я отвергаю ваше позднее раскаяние и презираю его!

И он, сияя злобным торжеством, ушел навсегда из этой комнаты, унося с собою, свое воображаемое изобретение.

Через четыре часа после этого Алонзо возвращался с своей матерью из ее любимой поездки по бедным и преступникам. Они позвонили в Сани-Франциско, но ответа не было. Они сели ждать перед безгласным телефоном и ждали очень долго.

Наконец, когда в Сан-Франциско садилось солнце, а в Ньюпорте было уже 3 1/2 часа, как наступила темнота на беспрестанно повторяемый оклик:

— Розанна! — послышался ответ. Но увы, говорил голос Тети Сюзанны:

— Меня целый день не было дома. Только-что вернулась. Сейчас отыщу ее.

Они ждали две минуты, пять минут, десять минут. Наконец, донеслись до них следующие зловещие слова:

— Она уехала со всем своим багажом к другой знакомой, сказала она слугам. Но я нашла на столе в ее комнате вот какую записку; слушайте: «Я уезжаю, не старайтесь меня разыскать. Сердце мое разбито. Мы больше никогда не увидимся. Скажите ему, что я всегда буду вспоминать о нем, когда буду петь свою бедную. „Скоро, скоро“, и никогда не вспомню злые слова, которые он сказал про нее». Вот ее письмо! Алонзо, Алонзо, что это значит? Что случилось?

Но Алонзо был холоден и бледен, как мертвец. Мать его раздвинула бархатные драпировки и отворила окно. Свежий воздух возвратил сознание страдальцу и он рассказал тетке свою печальную историю. В это время мать его рассматривала визитную карточку, которую она нашла на полу, раздвигая занавески. На ней было написано:

«Мистер Сидней Альджернон, Бёрлей. Сан-Франциско».

— Злодей, — вскрикнул Алонзо и бросился вон разыскивать фальшивого пастора, чтобы убить его. Карточка объяснила все, так как молодые люди давно рассказали друг другу все свои романы, находя бесконечное множество недостатков и слабостей в своих прежних увлечениях, как делают вообще все влюбленные. В этих излияниях есть какая-то особенная притягательная сила, непосредственно следующая за поцелуями и воркованием.

IV

В следующие два месяца случилось очень многое. Вскоре стало известным, что Розанна, бедная, страдающая сиротка, не вернулась к своей бабушке в Портланд, в Орегоне, и ничего не написала ей, кроме дубликата ужасной записки, оставленной ею в отеле Телеграфной Горы. Вероятно, она убедила приютившего ее человека (если только она была жива) не выдавать ее убежища, и все попытки разыскать ее оказались безуспешными.

Покорился ли Алонзо? Никогда. Он сказал себе: «Она запоет эту милую песню, когда ей будет грустно, я найду ее». Он взял ковровый чемодан и переносный телефон, отряс снег своего родного города с ног своих и отправился искать ее по свету. Много штатов прошел он вдоль и поперек. Время от времени незнакомцы с удивлением смотрели, как худой, бледный, изможденный человек с трудом лез на телеграфный столб в уединенных местах, просиживал там с час времени, приставив к уху маленький ящичек, затем со вздохом слезал вниз и печально шел дальше. Иногда они стреляли в него, как крестьяне стреляют в воздухоплавателей, принимая его за опасного сумасшедшего. Поэтому платье его было все изорвано и сам он весь изранен. Но он все сносил терпеливо.

В начале своего скитания он часто повторял: «Ах, если бы я только мог услышать: „Скоро, скоро, милый!“, но к концу его проливал горькие слезы и с тоской говорил: „Ах, если бы я мог услышать что-нибудь другое!“

Таким образом прошел месяц и три недели; наконец, какие-то сердобольные люди схватили его и посадили в частный сумасшедший дом в Нью-Йорке. Он не противился, потому что все силы покинули его, а с ними и всякая надежда, всякая бодрость. Надзиратель из жалости отдал ему свою собственную, удобную гостиную и свою спальню, и ухаживал за ним с добротой и преданностью.

Через неделю больной мог уже вставать с кровати. Весь обложенный подушками, он лежал на софе, прислушиваясь к жалобному вою пронзительного мартовского ветра и глухому топоту ног на улице: было шесть часов вечера и Нью-Йорк возвращался домой с работы. Около него горел яркий огонь в камине и две лампы. В комнате было тепло и уютно, тогда как снаружи было холодно и сыро; в комнате было светло и весело, а снаружи темно и скучно, как будто весь мир освещался хартфордским газом. Алонзо слабо улыбнулся при мысли, что его любовные скитания сделали его маньяком в глазах людей и продолжал думать на ту же тему. Вдруг слабые, нежные, не звуки, а тени звуков — так отдаленны и тихи они казались, — поразили его слух. Пульс его остановился, он слушал с открытым ртом, едва дыша. Пение продолжалось; он все слушал, ждал и тихо и бессознательно приподнимался из своего лежачего положения. Наконец, он воскликнул:

— Это она, это она! О, божественные, бемольные нотки!

Он подбежал к углу, из которого слышались звуки, отдернул занавеску и увидел телефон. Он схватил его и, когда замерла последняя нота, быстро заговорил:

— О, слава Богу, наконец, нашлась! Поговори со мной, Розанна, дорогая! Жестокая тайна открыта, мерзавец Бёрлей подделался под мой голос и оскорбил тебя своими дерзкими речами!

Наступила минутная пауза; целая вечность для Алонзо. Затем послышался слабый звук и, наконец, слова!

— О, повтори еще раз эти бесценные слова, Алонзо!

— Это правда, настоящая правда, моя Розанна; я тебе представлю доказательства, полнейшие, несомненные доказательства!

— О, Алонзо, останься со мной! Не оставляй меня ни на одну минуту! Дай мне почувствовать, что ты около меня. Скажи мне, что мы никогда не расстанемся больше! О, счастливый час, благословенный час, незабвенный час!

— Мы запишем его, моя Розанна; каждый год, когда стрелка часов будет показывать эту минуту, мы будем праздновать ее благодарными молитвами во всю нашу жизнь.

— Да, будем, будем, Алонзо!

— Четыре минуты седьмого, вечером, всегда будут…

— Двадцать три минуты 1-го, дня, всегда…

— Как, Розанна, где же ты?

— В Гонолулу, на Сандвичевых островах. А ты где? Останься со мной, не оставляй меня ни на минуту. Я не перенесу этого. Ты дома?

— Нет, милая, я в Нью-Йорке — больной, в руках докторов.

Слабый крик, потерявший всю свою силу, пройдя тысячи верст, жужжа долетел др слуха Алонзо, тихий, тихий, точно жужжанье раненого комара. Алонзо поспешил сказать:

— Успокойся, дитя мое. Это пустяки. Я уже совсем выздоровел от твоего живительного присутствия. Розанна!

— Я, Алонзо. О, как ты напугал меня. Ну, говори.

— Назначь счастливый день, Розанна!

Наступила маленькая пауза. Затем недоверчивый голосок отвечал:- Я краснею, но это от радости, от счастья. Тебе хочется… хочется поскорей?

— Сегодня же вечером, Розанна! О, не откладывай больше! Пусть это совершится сегодня вечером. Сию же минуту!

— О, ты, нетерпеливое создание! У меня здесь никого нет, кроме моего доброго, старого дяди, бывшего весь свой век миссионером и теперь оставившего службу. Никого, кроме него и его жены. Я бы так была счастлива, если бы твоя мать и твоя тетушка Сюзанна.

— Наша мать и наша Тетя Сюзанна, Розанна моя!

— Да, наша мама и наша Тетя Сюзанна, — мне приятно называть их так, — я бы так желала, чтобы они присутствовали на свадьбе.

— И я бы желал. Если бы ты телеграфировала Тете Сюзанне, сколько времени ей пришлось бы ехать к тебе?

— Пароход выходит из Сани-Франциско через два дня. Ехать нужно восемь дней. Она будет здесь 31-го марта.

— Так назначь 1-е апреля, Розанна.

— Помилуй, Алонзо, это выйдет апрельский обман!

— Что до этого! Мы будем счастливейшими из всех обитателей земного шара, которых осветит солнце этого дня. О чем же нам заботиться? Назначь 1-е апреля, дорогая.

— Пусть будет 1-е апреля, назначаю от всего сердца.

— О, счастье! Назначь час, Розанна.

— Я бы хотела утром, утром так весело. Удобно ли будет 8 часов утра, Алонзо?

— Чудеснейший из всех часов дня, так как он сделает тебя моей.

Некоторое время слышались слабые, но откровенные звуки, как будто шерстогубые, бесплотные духи обменивались поцелуями. Потом Розанна сказала: „Извини меня, голубчик, я назначила одному гостю время для визита и меня зовут к нему“.

Молодая девушка вошла в большую залу и села у окошка, выходившее на чудную сцену. Слева виднелась прелестная Нугуанская долина, украшенная ярким румянцем тропических цветов и грациозными, перистыми кокосовыми пальмами; раскинутые по ней холмы, покрытые блестящею зеленью лимонов, апельсин и померанцев; историческая пропасть, в которую спихнул своих побежденных врагов, первый Камехамега, — место это забыло, без сомнения, свою мрачную историю, так как оно улыбается, как и все кругом, в полдень под сверкающими сводами повторяющейся радуги. Напротив виден был красивый город, то здесь, то там — группы черных туземцев, наслаждавшихся чудной погодой, а направо расстилался безграничный океан, сверкавший на солнце своими белыми гребнями.

Розанна стояла в белом, воздушном одеянии, обмахивая веером свое зарумянившееся, разгоряченное лицо и ждала. Каннский мальчик с старой синей ленточкой на шее и в кусочке шелковой шляпы, просунул голову в дверь и доложил: „Фриско, Гаоле!

— Впусти его, — сказала девушка, делая над собой усилие и принимая величественную осанку. Вошел мистер Сидней Альджернон Бёрлей, одетый с ног до головы в ослепительный снег, т. е. в тончайшее и белейшее ирландское полотно. Он быстро двинулся вперед, но девушка сделала ему знак и бросила на него такой взгляд, что он сразу остановился. Она холодно сказала:

— Я исполнила свое обещание, я поверила вашим уверениям, приставания ваши мне наскучили и я сказала, что назначу день. Я назначаю 1-е апреля — 8 часов утра. Теперь уходите!

— О, моя дорогая! Если благодарность целой жизни…

— Ни слова. Избавьте меня от вашего присутствия, от всякого сношения с вами, от всякого признака вас, вплоть до того времени. Нет — никаких просьб. Я так хочу.

Когда он ушел, она в изнеможении бросилась на стул; волнения отняли у нее всякую силу. Наконец, она сказала:

— Как легко я могла попасться! Если бы я назначила ему придти часом раньше! О, ужас, как я могла попасться. И как подумаешь, что я начала воображать, что люблю этого обманщика, это коварное чудовище. И он раскается в своей гнусности!

Теперь окончим эту историю, так как сказать остается очень мало. 2-го апреля текущего года в Гонолулском „Вестнике“ было напечатано следующее известие:

„Обвенчаны. — В нашем городе, по телефону, вчера, в 8 часов утра, преподобным Натаном Гэйс, при пособии преподобного Натаниэля Дэвиса в Нью-Йорке, мистер Алонзо Фитц Кларенс, из Истпорта Соединенных Штатов Мэн, с мисс Розанной Этельтон, из Портланда Соед. Шт. Орегон, присутствовали: подруга невесты миссис Сюзанна Хоуланд из Сани-Франциско, так как она гостила у дяди и тетки невесты, преподобного мистера Гэйса с супругою. Присутствовал также мистер Сидней Альджернон Бёрлей, но до конца бракосочетания не остался. Красивая, изящно украшенная яхта капитана Хоудорна ожидала счастливую невесту и ее друзей, немедленно отплывших в свадебную поездку в Лахайну и Гамавалу“.

В тот же день в нью-нью-йоркских газетах стояло:

„Обвенчаны. — В этом городе, по телефону, в половине третьего утра, преподобным Натаниэлем Дэвисом, в соучастии Натана Гэйс из Гонолулу, м-р Алонзо Фитц Кларенс, из Истпорта, в Мэне, с мисс Розанной Этельтон, из Нортланда, в Орегоне. Присутствовали родные и многочисленные друзья жениха. После венчания был роскошный завтрак. Празднество длилось почти до восхода солнца и затем все отправились в свадебную поездку в Аквариум, так как состояние здоровья жениха не допускает более продолжительного путешествия“.

Вечером этого памятного дня мистер и миссис Алонзо Фитц Кларенс наслаждались приятным разговором, касающимся их свадебной поездки, как вдруг новобрачная воскликнула:- О, Лонни, я забыла! Я сделала то, что хотела.

— Сделала, дорогая?

— Конечно, да. Я его одурачила 1-е апреля! И сказала ему это! О, это был восхитительный сюрприз! Он стоял в черном фраке в то время, как ртуть в термометре зашла за верхушку его и ждал, чтобы его обвенчали. Жалко, что ты не видел, как он взглянул на меня, когда я шепнула ему на ухо истину. Ах, его злоба стоила мне многих слез и страданий, но тут весь мой гнев прошел. Всякое мстительное чувство исчезло из моего сердца и я сказала ему, что прощаю ему все, и просила его остаться. Но он не захотел. Он сказал, что будет жить для того, чтобы мстить, и что сделает так, что наша жизнь будет для нас проклятием. Но ведь он не может сделать этого, мой милый? Может, или нет?

— Никогда в свете, моя Розанна!

Тетя Сюзанна, орегонская бабушка и молодая пара и ее истпортские родственники до сих пор все очень счастливы и, вероятно, такими останутся навсегда. Тетя Сюзанна привезла новобрачную с островов, проводила ее по нашему континенту и имела счастье быть свидетельницей восторженной встречи обожающих друг друга супругов, до этой минуты никогда в жизни не встречавшихся.

Одно слово о злодее Бёрлей, который чуть не разрушил своими подлыми махинациями счастья наших бедных молодых друзей. Рассердившись на обидевшего его, по его мнению, беспомощность ремесленника, он бросился на него, с убийственным замыслом схватить его, и упал в котел с кипящим маслом, где и кончил жизнь, прежде чем его успели вытащить.

1878

Content

МАРК ТВЕН
Роман Алонзо-Фиц Кларенс и Розанны Этельтон

I

II

III

IV