Сергей Саканский

Mi Lucha

Теперь уже ни просьбы, ни угрозы не могли ничего изменить. Я хотел стать художником, и никакая сила в мире не заставила бы меня стать чиновником.

Адольф Гитлер,

«Майн Кампф»

Другу моей молодости, Саше Иванову-Сухаревскому с любовью

Тридцатого апреля 1945 года Адольф Гитлер навсегда исчез из видимого слоя реальности. Его прежняя, в Германии и во всем мире хорошо известная жизнь была закончена. Новая ипостась, в которую перешел этот человек, столь же отличалась от предыдущей, как только небесное блаженство может отличаться от жалкого земного бытия.

Здесь будет рассказано о таинственных путях этого перехода, основанных на мистической сущности и магии фашизма, его пагубном утопическом очаровании, захватившем миллионы человеческих душ, миллионы несчастных мозгов на обширной территории одного из полушарий планеты. Долгий и парадоксальный путь Гитлера в мае 1945 года, в те самые дни, когда многие считали его погибшим, теперь представляется удивительной, почти детективной историей.

Пусть сам латиноамериканский период Гитлера все еще малоизучен, о его жизни в Мексике ходят легенды, над его наследием ломают копья специалисты, но сам путь его из одного полушария в другое, этот глубоко засекреченный, тайный вояж можно проследить буквально по дням.

30 апреля 1945 года

В последний день своей берлинской жизни Гитлер проснулся как обычно – в 5.30 утра. Он буквально выпал из сна, обнаружив себя на коврике у кровати, что было его давней и тайной, неподдающейся никакому лечению болезнью.

Ему снились кривые улочки и черепичные крыши Линца, города, где прошло его детство, именно крыши, по которым он бродил, высматривая неожиданные городские пейзажи и смутно мечтая стать архитектором или – в худшем случае – художником.

Гитлер подошел к окну, закурил сигару. Эта контрабандная кубинская сигара была, скорее, ритуалом, чем удовольствием. Она включала полупроснувшегося человека, своей едкой сытностью напоминая о том, что в мире идет война. Trava guarda cigarra! – любил говорить лидер мексиканских фашистов, единственный человек на планете, которого Гитлер по-настоящему ненавидел.

Город в предрассветных сумерках выглядел причудливым, серым и злым. Казалось, что он лежит в руинах, а сизый утренний туман стелется, словно дым пожарища.

Гитлер писал обычно сразу после утренней сигары, пока сновидения еще не рассеялись. С истинно немецкой пунктуальностью он каждое утро выкуривал половину сигары у окна, осторожно стряхивая пепел в корешки своей любимой Micelia Cirus, затем гасил сигару о край горшочка, опускал в карман пижамы и поднимался в мастерскую.

В тот день ему предстояло закончить Апокалипсис, картину, которая была анонсирована Дрезденской национальной галереей три месяца назад. Критики, друзья и враги, уже заострили перья. Фотографии знаменитого художника у холста, полученные paparazzi через окошко, засветились в нескольких газетах. Пачка пригласительных билетов на открытие выставки, перевязанная голубой лентой, лежала на крышке бюро.

Холст размером семь на три, низко установленный на трех массивных опорах, закрытый белыми занавесями, напоминал какую-то запретную стену, и маленький человек в полосатой пижаме, остановившийся перед ней в нерешительности, смахивал на сумасшедшего, задумавшего побег. Именно такая фотография и была предъявлена мировой общественности, с подзаголовком – Гитлер собирается бежать!

Другая фотография являла Гитлера, но уже перед открытым холстом. Картина, состоявшая из множества кубов и ромбов, пересекающихся линий, также была похожа на некую стену, но только расписанную жизнерадостным граффити. Подзаголовок гласил: Гитлер портит берлинскую стену скабрезными рисунками!

Впрочем, в газетах, симпатизирующих художнику, надписи были другими, соответственно:

Адольф Гитлер: за стеной страна неведомых отражений…

Адольф Гитлер: художник готов шагнуть через стену…

Как бы то ни было, но образ стены присутствовал во всех публикациях, и не потому только, что картина была узкая и длинная. Общее отношение к художнику, которое культивировалось в критике примерно с июня прошлого года, было таково: все знали, что в жизни и творчестве пожилого гения наступил кризис, который мог означать либо окончательное падение в безвестность, либо новый небывалый взлет.

Гитлер подошел к небольшому пульту в восточной части мастерской и дернул за рычаг. Тихо, вкрадчиво заурчал механизм, и занавеси с шорохом разъехались, обнажив картину. Солнце еще не взошло, но для того, что собирался сделать художник, не надо было дневного света.

Гитлер нажал на красную кнопку, и картина медленно поднялась – так, что нижний ее край оказался на уровне глаз. Гитлер выдавил на палитру тонкий червячок газовой сажи, капнул скипидара, взял колонковую кисть третьего номера и вывел в нижнем правом углу:

Adolf Hitler

Mi Lucha

30.04.45

Мысль изменить название картины возникла внезапно. Падающие башни, горящие лестницы, изломанные небоскребы – типичный американский город, в котором можно было узнать Хьюстон и Даллас, лежащие теперь в руинах, Лос-Анджелес, Чикаго и Вашингтон, где проходила линия фронта, – все это символизировало Апокалипсис Иоанна, но также и несло отпечаток личности того, кто сам стал символом тяжелого, тупого, всепожирающего кошмара.

Его жизнь. Его борьба.

Рука со свечой, выброшенная из-за портьеры, которая обращается в Бруклинский мост, пока еще живой… Свалка ковбойских шляп, гонимая мусорным ветром… Мертвые лица и лопнувшие тескикулы истерзанных негров… Черные тараканы на клавиатуре рояля…

Все это и было именно Mi Lucha, или – в переводе на немецкий – Моя Борьба – заглавие книги мексиканского диктатора и одновременно – весь его извращенный мир, его препарированное сознание, выплеснутое на холст несколькими килограммами кобальта и краплака, охры и киновари, церулеума и белил.

Три месяца изнурительного труда. Гирлянды нейронов, навсегда уснувших в мозгу. Падение в безвестность или новый небывалый взлет… Гитлер бросил кисть в глиняный тигель с растворителем и зарыдал в голос.

Моя жизнь. Моя борьба.

Он ощутил себя огромным, как тюльпанное дерево или статуя Свободы. Во всем мире не было художника, равного ему. Он стоял, словно желтый тополь среди столетних дубов, ветром продутый, солнцем просвеченный насквозь, и где-то в глубине листвы скрывался его бедный, больной, выбеленный временем череп.

И солнце взошло над городскими крышами в этот миг, и ветер подул в мастерской…

Или не ветер – просто сквозняк из неожиданно распахнувшейся двери.

Гитлер оглянулся. Скрипнула и хлопнула дверь. Какой-то человек быстро вошел в мастерскую и двинулся к нему. Другая фигура метнулась вдоль стены, блокируя черный ход.

– Это не папараци! – успел подумать Гитлер, когда сильные руки схватили его, тщедушного и маленького, и в лицо ударила струя холодной, обжигающей жидкости из пульверизатора, и он обрел себя стоящим посередине странной и смутной, видимой и невидимой, черной и белой черемуховой рощи в цвету.

Берлин – Париж

Это был какой-то маленький, тесный гроб с нетвердыми стенками: они прогибались, когда Гитлер пытался пошевелиться. Он был в три погибели согнут – колени упирались в одну стенку, затылок и шея – в противоположную, спина и крестец, темечко, стиснутые предплечья – все части его тела уткнулись в упругие, как будто кожаные стены. Тело спеленато, словно мумия, рот забит кляпом.

Было странным, что он еще может дышать. Более того: лицо обдувала тонкая и вялая струя свежего воздуха. Он не сразу понял, откуда она берется. Совсем близко раздавалось электрическое жужжание: где-то на уровне живота работал моторчик, он-то и нагнетал воздух в эту портативную темницу.

Кроме того, в черном мире Гитлера существовали еще какие-то звуки… Совсем близко раздавалось сухое шарканье, голоса, а где-то вдали – гудки и подозрительно знакомое чуханье. Вдруг послышался частый стук каблучков, приблизился, прошел мимо и удалился…

Вся эта звуковая схема была хорошо ему знакома. Гитлер узнал ее: это был вокзал. И тут, будто в подтверждение, раздался внятный и чистый девичий голос:

– Поезд Берлин-Париж отправится в восемь тридцать с первого пути. Повторяю…

Тут же все внешнее пространство пришло в движение. Гитлер понял, что летит, поднимается, качается вперед-назад…

Чемодан!

Без всякого сомнения, он лежал, скрюченный, плотно спеленатый в большом кожаном чемодане, построенном специально для него и оборудованном вентиляцией для дыхания, и чьи-то руки подхватили его и понесли.

Боже мой! Меня похитили… Но кто, зачем?

И тут же, словно отвечая на его вопрос, сверху донеслась сдавленная, явно не предназначенная для посторонних ушей, испанская речь:

– Que trataro veno esto mudaco?

– Veno el mudaco con primero perrono.

Какое-то время его несли, затем поставили на землю.

– Господа, такой большой чемодан следует сдать в камеру хранения, – раздался голос проводника.

– В этом чемодане дипломатическая почта, – ответили наверху.

Гитлера пронесли несколько шагов, забросили вверх и положили на бок. Он почувствовал облегчение. Лежать в новой позе было приятнее. Все, что он теперь хотел от этой жизни – это большой кусок курицы и маленький фарфоровый унитаз.

Поезд тронулся. Чемодан взяли, перебросили и открыли. Воздух и свет ударили Гитлеру в лицо.

– Если вы не будете поднимать панику, то всю дорогу мы обеспечим вам максимальный, насколько это возможно, комфорт.

Речь пожилого человека с тонкими мафиозными усиками была донельзя корректной и правильной.

Гитлер удивленно посмотрел на него.

– Вы верно меня поняли, Адольф! – сказал человек, в то время как другой, молодой и крепкий гигант, принялся разматывать бинты. – Меня зовут Генрих Геблербухер. Я немец. А это мой друг, Сальвадоре Мучачо. Он немного владеет немецким, но весьма молчалив. К сожалению, во всей Империи не нашлось другого парня, который был бы столь же силен, чтобы нести чемодан, и одновременно говорил на языке Вагнера и нибелунгов.

– Yo credo caballo cabano! – сказал Сальвадоре.

– Он такой огромный, – продолжал Генрих, – что в сочетании с чемоданом, вашим временным жильем, выглядит совершенно нормально, так, как если бы это был самых обычных размеров дорожный чемодан. Полагаю, вы уже догадались о цели нашего путешествия, не так ли, Адольф?

– Вы – люди товарища Лучо, – сказал Гитлер.

– Совершенно верно. Конечная цель нашего путешествия – Мексика, ваша встреча и беседа с Императором.

– А потом?

– В зависимости от результата беседы. Вполне возможно, что вас расстреляют. Шутка. Но в любом случае – в Берлин вы больше не вернетесь, милый Адольф.

– Не называйте меня милым Адольфом. Я терпеть не могу гомосексуалистов. Во всяком случае, не коверкайте мое имя. Меня зовут Адольф Шикльгрубер. Ударение на втором слоге, как в имени, так и в фамилии.

– Esta gumacha gomofovia, – сказал Сальвадоре и, в знак своего раздражения – громко рыгнул.

– Вы пессимист, Адольф, – сказал Генрих, невозмутимо ударив на первый слог. – Пессимисты всегда предполагают худший вариант развития событий. Здесь никому не нужна ваша баварская задница. Возможно, вы еще понадобитесь живым Третьей Империи Инков. И скажите спасибо, что я не коверкаю ваш творческий псевдоним, как это делают французы – мсье ГитлЭр.

– Я ненавижу вашу Империю, – сказал Гитлер.

– Нам это известно.

– Я ненавижу всех инков до последнего колена, а также – всех майя и ацтеков.

– Это совершенно естественно.

– Я ненавижу вашу мразь с усиками, – вашего товарища Лучо и вашего Троцкого.

– Это также простительно.

– Я ненавижу вашу дерьмовую еду.

Мужчины переглянулись. Сальвадоре схватил Гитлера за воротник и коротко ударил ладонью по лицу.

– Do not tell us about our grand paprica! – сказал он почему-то на почти английском, даже не скрывая волнения.

– Сальвадоре очень любит поесть, – уточнил Генрих. – Мы могли бы предложить вам холодные сосиски с теплым баварским пивом.

– Я хочу курицу, – угрюмо сказал Гитлер. – Я всегда ем вареную курицу в дороге.

Он посмотрел в окно. Поезд двигался сквозь предместья Берлина, так хорошо знакомые… Только что, в клубах паровозного дыма промелькнул дом, где он когда-то жил со своей Мицей.

– Он хочет курицу, – сказал Генрих, почему-то по-русски.

– Значит, я обязан ему доставить эту ебанную курицу, – тоже по-русски ответил Сальвадоре.

Гитлер не подал виду, что понимает русский язык. Это был первый прокол в кем-то хорошо продуманной операции. Он с грустью посмотрел в окно.

– Принеси ему, мать-перемать, горячую курицу из ресторана!

– Если бы ты знал, как я ненавижу курятину!

– Но ведь ты любишь товарища Лучо?

– Еще как! Если бы мне было позволено, я бы засунул свой трепетный язык ему в анус. Только все дело в том, что я забыл, как будет курица по-немецки. И поэтому в ресторан пойдешь ты.

– Окей! Пусть этот парень пока просрется, – сказал Генрих, выходя из купе.

– Стойте! – закричал Гитлер. – Я не хочу оставаться наедине с этим педриллой.

– Полноте, друг мой! Сальвадоре сегодня на службе. Впрочем, если вы так боитесь венерических болезней, то я настоятельно рекомендую всегда носить в жилетном кармане презерватив.

– Бог смотрит, что мне не очень хорошо наблюдать, как вы будете делать свое sierra cerrato, – сказал Сальвадоре, устроившись в позе стража в дверном проеме купейного туалета.

– Видит Бог… – машинально поправил его Гитлер.

Он нашел свой утренний окурок в кармане пижамы и с изумлением уставился на него. Сегодняшнее утро казалось ему невообразимо далеким, впрочем – как и вся жизнь…

На полочке для туалетной бумаги Гитлер увидел какую-то изорванную книжицу, пробежал несколько строк и сразу узнал этот нервный, витиеватый, частым дыханьем прерванный стиль. Это была именно она – Mi Lucha, в прекрасном переводе на немецкий, сделанном, как и все прочие переводы, в академических недрах Третьей Империи, где самозабвенно трудились лучшие умы человечества, добровольно перешедшие на ее сторону… Гитлер ясно представил себе, как их выдрали из обустроенной реальности – ученых и философов, писателей и актеров, художников и музыкантов – притравили сонным черемуховым зельем и повезли сквозь вокзальные терминалы, сквозь шумные портовые толпы… Вот встречаются в зале ожидания две дипломатические гориллы с чемоданами в руках, у одного в чемодане Марлен Дитрих, у другого – Максим Горький… Деньги, заложники, пытки…

Так можно заставить подписать любые бумаги, оклеветать самого себя, от кого угодно отречься… Можно заставить служить хоть самому Дьяволу, но разве может насилие стать источником вдохновения художника?

Тогда я еще и представить себе не мог, каким безнадежным и гнилым, застарелым и жалким сифилисом болеет эта старая шлюха…

– Что, какая еще шлюха? – пробормотал Гитлер, вчитываясь, и вскоре понял, что товарищ Лучо имел в виду Европу.

Гитлер вырвал несколько страниц и размял. Дом, промелькнувший в золоте и дыме, теперь крепко остановился перед глазами, как бы вправленный в рамку. Неизвестно, как сложилась бы его судьба, не вытащи он Мицу из петли в 1916-м году. Мица прожила еще десять лет. И все равно – покончила с собой.

В ее в сердце и легких уже образовались срамные гуммы, ее дряблая кожа покрылась шанкрами, папулами и розеолами…

Но ведь он мог и не стать тем, кем стал! Он хотел доказать своей жене, что мир прекрасен, что жить в этом мире радостно, что любовь – это сплошной праздник…

Вот почему тогда, в 1916-м, он и вернулся к живописи, написал несколько городских пейзажей, исключительно для своей Мицы, вскоре один знакомый художник пригласил его на выставку, которую посетил Пикассо… И внезапно все завертелось и понеслось: его заметили, о нем заговорили… Но ничто не спасло его Мицу: как-то промозглой зимней ночью она приняла барбитурат…

– Вот ваша курица, любезный! – провозгласил вошедший Генрих. – Сразу, как кончите испражняться, можете приступить к трапезе.

После еды Гитлера повалили ничком на кушетку и содрали него брюки. Сальвадоре легко шлепнул его по голой заднице.

– Я все расскажу товарищу Лучо! – тонким голосом пригрозил Гитлер.

– Это не имеет значения, – с грустью сказал Генрих.

– Проклятые гомики, зараза, да чтоб у вас хуи отсохли! Стрелять вас надо, вешать на каждом столбе…

– Всех не перестреляешь, la bado muchaho! – с возмущением парировал Сальвадоре.

– Да и столбов на них вряд ли хватит… – вздохнул Генрих. – Вы нас неверно поняли, милый Адольф. Мы просто собираемся сделать вам укол снотворного. А насчет пожаловаться Императору – вы также ошибаетесь.

– Надеюсь, Император… Ай! – Гитлер почувствовал иглу и холодный болезненный выплеск, раздвигающий ткани. – Думаю, что вам было приказано обращаться со мной подобающим образом, пока мой вопрос еще не решен.

– Да, нас проинструктировали. Но вся беда в том, что люди GG в любом случае убьют Сальвадоре и меня. Потому что не должно остаться свидетелей. Если вы согласитесь сотрудничать добровольно, то будет придумана легенда о том, что вы тайно и по своей воле пробрались в Мексику, чтобы увековечить на своих полотнах Третью Империю Инков и лично товарища Лучо. Если же нет, то вы покончите с собой на заднем дворе дома, где вы жили со своей женой, урожденной Мицей Стакански.

– Что? Мица?

– Мы гораздо больше осведомлены о вас, чем вы думаете. В своей прошлой жизни товарищ Лучо был популярным кинорежиссером. Он умеет разрезать действительность, будто слоеный пирог. Это беда всякого большого художника. Поэтому только великий художник становится великим вождем.

Гитлер зевнул.

– А может, лучше, если великий вождь станет великим художником… Вы даже представить себе не можете, от какого будущего я отказался.

– Можем, – сказал Генрих. – Именно поэтому вам и подсунули доппельгангера…

– Какого доппельгангера?

– Двойника, милый Адольф. Ну а теперь – баиньки!

– Что вы имеете виду… Впрочем, мне уже все равно… Двойник жухнет, сминается… Из него сыплются тараканы… Я засыпаю…

С этим невнятными бормотанием Гитлер окунулся в сон. Ему снился его доппельгангер. В той, другой жизни Гитлер не поступил в Академию живописи. Зиму он бедствовал, голодал, шатался по Вене в поисках поденной работы и вместе с тем – упорно учился, много читал… Ему удалось сдать экзамены на архитектора. Его заметили еще студентом. Поручили первый самостоятельный заказ – небольшую виллу на окраине Мюнхена. Мимо, по проселочной дороге, случайно проезжал Ле-Корбюзье… Вскоре Гитлер получил приглашение в Париж…

Париж

Весенний Париж, прохладный и солнечный, весь был засыпан нежным цветочным снегом. Казалось, что фиалки растут всюду, где есть свободный клочок земли, словно сорняки… Другим городским сорняком, только гораздо более крупным, был каштан. Все это цвело и сыпалось, заполняло сиреневой, сизой и белой дымкой щели и выемки – подобно тому, как тополиный пух сглаживает острые углы русских или польских городов.

Они сидели в небольшом ресторанчике на Виа Пердэ. Гитлер даже и не подозревал о существовании этого заведения, хотя не раз проходил мимо: ресторан располагался в переулке, вход был за углом… Хитрые фашисты выбрали это место не зря.

Все было так же, как и в прошлом году, когда он последний раз был в Париже. Разве что, на улицах стало больше негров… Попадались и латиносы, также бежавшие от диктатуры лучистов.

Сальвадоре сидел рядом и задумчиво поигрывал тонким цилиндром в кожаном футляре, который выглядел в его огромных руках маленьким, будто авторучка. Это был портативный электрический парализатор – недавнее американское изобретение, в данный момент обращенное как раз против Америки, да и всего цивилизованного мира, а именно: прямо в бок Адольфу Гитлеру. В двух шагах была улица, воля, но он и помыслить не мог, чтобы бежать.

На обед подали чили и паприку, графинчик текилы и соленые лимоны.

– Скажите, Адольф, – спросил Генрих, опрокинув рюмку и слизав соль с рукава, – насколько серьезно вы вчера в поезде говорили о гомосексуалистах? О том, что их надо подвергнуть массовому уничтожению, как и чернокожих?

– Я протестую! – воскликнул Сальвадоре.

– А тебя не спрашивают, милый. Адольф, может быть вы просто скрытый лучист, так сказать, в латентной форме?

– Да, может быть… – рассеянно произнес Гитлер.

Он не очень-то понял смысл вопроса, потому что снова и снова переживал свой сон, стремясь выучить его наизусть, так как не мог прямо сейчас, как обычно, перенести смутные ночные образы на холст. Он видел себя в какой-то странной бежевой форме, в галифе и сапогах, на рукаве у него была повязка – красная с черным… С символом плодородия, заключенным в круг, вроде тех странных знаков среди злаковых полей – такое может пригрезиться только во сне… Вот он входит в просторный кабинет, уставленный массивной мебелью, навстречу встают какие-то люди, одетые в такую же форму… Один из них протягивает ему коробочку, Гитлер знает, что в коробочке яд, и он знает, что больше всего на свете хочет немедленно принять его…

Кроме того, все утро его мучил один странный вопрос… В его руках был черепаховый нож для бумаги, которым здесь разрезали салфетки. Гитлер неуклюже вывернул его, и хрупкая кость сломалась.

– Что вы имели в виду, милый Франц… То есть – простите – Генрих, когда говорили вчера о доппельгангере?

– Я знал, что вы об этом спросите, Адольф! – обрадовано воскликнул Генрих, но Сальвадоре, уловивший смысл немецкой речи, вдруг пнул Генриха под столом.

– That does not matter anymore now, – сказал Генрих. – Наоборот: если я расскажу об этом, то он лишний раз убедиться в мистической силе нашего могущества.

– Hablo что хошь! – сказал Сальвадоре на испанско-русской смеси и громко, с негодованием пернул.

– Речь идет о событии, которое произошло в мае 1916 года. Гм… Или о событии, которое тогда не произошло…

– Мица! – встрепенулся Гитлер. – Какое вам вообще до нее дело?

– Будто не догадываетесь!

– Ничуть.

– А я думал, вы более проницательны. Разве вам не показалось странным, как вела себя ваша жена после своей суицидальной попытки?

– Это было естественным.

– Разве вы не заметили, что она стала немного другой, будто ее подменили?

– Разумеется… Такое перенести… А что вы хотите сказать? Бог мой! Вы хотите сказать…

– Именно! Мы действительно ее подменили. Ваша первая жена на самом деле покончила с собой в 1916-м году.

Гитлер зажмурился. Нож и вилка выпали у него из рук.

– Абсурд! – вскричал он. – Вы меня провоцируете! Зачем вы меня провоцируете?

– А что вы так разволновались? Если бы подобное сказали мне, то я бы просто улыбнулся и все.

– Но я же сам вытащил ее из петли!

– Конечно-конечно. Только вытащили вы уже не Мицу, а нашего спецагента, фройлен Гаупшлюхер, которая была приставлена к вам как к лидеру национал-социалистов. Это, вообще – сюрреалистическая и очень смешная история. Когда-нибудь мы все вместе посмеемся над ней.

– Сейчас! – сказал Гитлер. – Я бы хотел посмеяться сейчас.

– Ну, хорошо. Сначала мы просто думали завербовать Мицу, для чего подослали к ней нашего парня под видом любовника. Ну и, как только он…

– Постойте! Разве у Мицы был любовник?

– Разумеется. Каждая порядочная фрау, пусть даже и польского происхождения, должна иметь любовника. Когда же любовник, то есть, наш разведчик, Питер Грюгенгрюфер, хороший парень: мы его потом казнили, за яйца повесили…

– Постойте! Это какой Грюгенгрюфер? Тот, который собирал взносы?

– Именно! Ваш соратник по партии и наш агент. Когда он выложил все начистоту вашей жене, она наотрез отказалась наблюдать за вами и пригрозила все рассказать мужу, то есть, вам. Тогда Грюгенгрюфер, а он малый не дурак: мы его потом три дня пытали, расколоть не могли… Так вот, он самостоятельно принял решение и ликвидировал ее. Он это сделал прямо во время полового акта, мужественный был парень…

– Не надо подробностей! – простонал Гитлер.

– Почему же не надо? – возмутился Генрих. – Это очень даже интересно. Все произошло в подвале вашего дома, в котельной, ведь Мица любила выбирать для соитий всякие экзотические места… Не правда ли? Помните, как она предлагала вам заняться любовью то на крышке рояля, то на крыше дома…

– Замолчите! Впрочем, откуда вам все это известно?

– Ага, попались! Теперь-то вы мне верите, милый Адольф? А понимаете ли вы, почему Мица завела любовника? Что послужило, так сказать, толчком? Да все дело в том, что вы вели себя как бесчувственный истукан! Вместо того чтобы потакать маленьким прихотям молодой женщины, отыметь ее, допустим, где-нибудь на лавочке в парке, в стоге сена во время пасторальной прогулки, в клозете на семейной вечеринке у друзей…

– Какое вам до этого дело, вы, циничный маньяк!

– За маньяка ответишь… Впрочем, дело самое прямое, любезный. Ты сам тогда доигрался! Сам ты – настоящий маньяк! Ты маниакально дожидался ночи, традиционно заводил стенные часы, тушил свет, клал свою жену на спину и несколько минут тупо пилил бревно. А она жаждала страсти, новых, необычных ощущений…

– Мица не испытывала оргазма, – холодно сказал Гитлер.

– Это только с тобой, пуританин. Но вспомни январь шестнадцатого! Вы тогда хоронили соратника, который упился сосисками и объелся пивом… Тьфу! Наоборот, конечно…

– Штормваншлюссера! Он погиб как герой, во время демонстрации рабочих. Его задавило транспарантом…

– Ага! Он захлебнулся в собственной блевотине, наутро после этой сраной демонстрации. И вот тогда, на его похоронах, когда вы все рыдали над мисками с капустой, наш доблестный агент, наш Грюгенгрюфер, затащил твою Мицу в заднюю комнату, задрал ее траур и засадил ей стояк. Помнишь, как она жаловалась, что ей так и не пришлось ни разу в жизни заняться любовью стоя? Как цапля…

– Врешь! – крикнул Гитлер.

Официантка, не спеша идущая сквозь зал ресторана, вздрогнула и замерла, намекнув на хрестоматийную картину Лиотара.

– Pardon! – засуетился Генрих. – Я оговорился. Мица не говорила цапля, потому что она и немецкий знала плохо, и в птицах не разбиралась. Она говорила – иволга. Именно так она и говорила, правда?

Гитлер молчал.

– Ну, какие тебе еще нужны доказательства? Кому, кроме тебя, она могла это говорить? Томашеусу Кататеки или, может быть – Дюдю? Наш замечательный агент был тогда на высоте. С тех пор и понеслось. Они совокуплялись везде, где только можно, чуть ли не на твоих глазах. Придет, например, к тебе в воскресенье Грюгенгрюфер, собирать взносы. А ты за пивом пойдешь, как гостеприимный бюргер. Идти-то всего, туда сюда, семь минут. Вот и поставит Грюгенгрюфер твою жену раком в кресло и кончить едва успеет, как твои шаги уже на лестнице слышны.

Гитлер мучительно застонал:

– О, черт! У меня ведь и подозрения были. Мне даже однажды пришло в голову не идти за пивом, а за дверью постоять. Как мой сосед тогда сделал. К его жене пришел молодой любовник, когда он пошел за пивом. Но он не пошел за пивом, а за дверью стоял и видел, как все происходило. И тогда он обоих убил топором, а после пошел за пивом. Тут его и арестовали.

– Ну и хорошо, что ты до этого не додумался, Адольф! Тогда бы все твои художественные таланты проявились только в тюремных плакатах. И мы не сидели бы здесь с тобой в этом прохладном и солнечном, этом весеннем Париже, который весь засыпан нежным цветочным снегом… А все потому, что товарищу Лучо пришла в голову гениальная идея. Когда он узнал, что наш агент отстрелил этой женщине голову прямо в процессе минета, он приказал срочно ее заменить. Не голову, конечно, а женщину. Мы быстро нашли одну похожую в Гамбургском борделе. А эту так и зарыли в котельной. Вернувшись после своей агитационной поездки по деревням, ты вытащил из петли уже нашу Мицу. А останки твоей и до сих пор покоятся в подвале того самого дома…

Гитлер содрогнулся. Он вспомнил странный сладковатый запах, который время от времени возникал на кухне и в кладовке, что, в конце концов, и привело его к мысли продать дом…

– Вот-вот! – сказал Генрих. – Ты еще несколько лет топтал эти половицы, дышал ее бренным телом… А тогда…

В его сознании будто стал рушиться город, выстроенный за многие годы. Все нелепости, несуразности его семейной жизни, все странности его жены, какие-то неразрешимые мелочи, – все вдруг осветилось внезапным светом и слиплось мгновенной истиной. Гитлер сорвал с себя салфетку, уперся обеими руками в стол, поднимаясь, но тут что-то твердое легко ткнулось ему в бок… Сальвадоре привел в действие парализатор.

Париж – Гавр

Снилось, будто он стоит на вершине гигантской ступенчатой пирамиды, сложенной из шершавого серого камня. Кто-то сжимает его руку. Гитлер поворачивает голову… Товарищ Лучо!

Его лицо неразборчиво, будто написано кубистом: нос вылезает на лоб, рот поворачивается, превращаясь в женский половой орган, а живые глаза, раздвигающие эту бездарную геометрию, явно вырваны из черепа Генриха Геблербухера…

– Вся эта земля, насколько хватает глаз – моя! – говорит Император. – И дальше, на юг, до пролива Дрейка, И на север, пока до Нью-Йорка, но через полгодика мои люди возьмут весь континент, от острова Сейки до Огненной Земли. Это орда, орда, хорошо управляемая орда… Все это будет также и твоим, милый Адольф! Видишь, как все оно плывет, качается… От тяжелой поступи Кецалькоатля дрожит земля. Черные тараканы бегут, забираются в последние мировые щели…

Тут Гитлер заметил, что пирамида действительно шевелится, по ее граням стекает песок, катятся мелкие черные камешки… Вдруг что-то выпало из широкой штанины товарища Лучо и запрыгало по ступенькам, громко и часто стуча…

– Что это? – холодея от необъяснимого ужаса, прошептал Гитлер.

– Хуй, – тихо и серьезно ответил товарищ Лучо.

– Нет, – тут же возразил внезапно возникший Генрих. – Это всего лишь – баварская задница.

Генрих потянул Гитлера за руку, вывалив его тело из сна. Гитлер лежал на полу, каком-то деревянном решетчатом полу… Все вокруг плавно и медленно качалось. Гитлер сел. Качка не прекратилась, став достоянием реальности. Он был на судне, в открытом море.

ГАВР: ОТРЫТОЕ МОРЕ

– Это небольшая прогулочная яхта, – пояснил Генрих, заботливо расставляя на рундуке приборы для завтрака. – До Гавра мы добрались на автомобиле. Какие виды нам открывались! Жаль, что ты всего этого не видел, Адольф… Ты сидел в багажнике – ловко устроился, надо сказать!

– Я помню… В кафе…

– Ох, уж это парижское кафе… Или даже небольшой ресторанчик. Это было очень, очень давно – вчера… Кстати, тебя пришлось оттуда выносить, и милая официантка, спелый плод унылой мастурбации Лиотара, подумала, что ты просто очередной кислокапустный пьяница… А ты пописать не хочешь? Умыться со сна?

– Непременно. Где здесь у вас камбуз?

– Гальюн, Адольф! Это тот же камбуз, но только наоборот. Наверх и направо. Хотел бы я знать, кто ее дрючил сегодня ночью?

Гитлер поднялся по крутой лестнице – трап, по-морскому она называлась – споткнулся на верхней ступеньке, засучил ножками…

На палубе никого не было. Во все стороны простиралась серая, сморщенная крупной рябью вода. Впервые за эти мучительные дни Гитлер ощутил себя одиноким.

Гальюн на судне был выстроен будто специально для маленьких людей и по форме напоминал четвертушку яблока, если смотреть на нее изнутри, с позиции червяка. Взгляд привлекла маленькая книга, небрежно брошенная на деревянную полку. Гитлер посмотрел: Mi Lucha. Это было точно такое же издание, что и в поезде, причем, его разорвали чуть ли ни на тех же самых страницах.

Я больше не мог терпеть эту грязную древнюю шлюху и все чаще думал о Мексике, словно о юной упругой девственнице. Но я не хотел и не мог бросить Европу просто так, тихо и незаметно, словно какой-нибудь отчаявшийся еврейский эмигрант. Старая потаскуха сама должна была отвергнуть меня, изгнать с позором, ужаснувшись моей очередной сюрреалистической выходке…

И час настал! На Парижской выставке дадаистов я представил скульптуру. Это была моя первая и единственная работа в жанре живой монументальной пластики.

Вальяжная, сытая, ко всему привыкшая публика была шокирована откровенным натурализмом моего произведения, и я был объявлен персоной нон грата.

О, не бросайте меня в черный куст! – воскликнул я и вскоре оказался в стране моей мечты… Черт подери! Да это же и есть та самая книженция, которая была в поезде! Просто Генрих всюду таскает ее с собой, и она опять попадает ко мне, как будто возвращаясь обратно из жопы…

– Мы что-то говорили о Мице… – сказал Гитлер, спустившись в кубрик. – О, боже! Десять лет своей жизни я провел с какой-то шлюхой, которая была всего лишь похожа на нее!

– И даже не очень похожа, честно говоря, – бодро отозвался Генрих. – Но ты, ослепленный любовью, не заметил подмены. Ну, а дальше все пошло как по маслу. Новая Мица надавила на тебя, и ты обмяк. Она постоянно угрожала тебе самоубийством, если ты будешь путаться с национал-социалистами. Ты отошел от движения, стал художником, а само движение без тебя раскололось… Впрочем, вряд ли это была любовь. Все вы такие – художники. Вы любите только себя, тот образ, который создаете внутри. С другими членами вашей партии нам пришлось изрядно повозиться. Это была величайшая идея: о замене жен и любовниц. Мы это назвали мягкой постельной революцией… Тебе интересно?

– Это не имеет значения.

– Тогда бери вилочку и кушай. В войсках GG был организован специальный отдел. Мы произвели замену на самом высоком уровне. Ошибку допустили только один раз, в России. Ее лидер оказался проницательнее, чем мы думали. Пришлось инсценировать его супруге самоубийство. Но жены приближенных – Молотова, Ворошилова и прочих – давние агенты Империи. Мы уже тридцать лет манипулируем миром через наших женщин.

– Эта идея могла прийти в голову только сумасшедшему.

– А товарищ Лучо, между нами говоря, и есть сумасшедший. Величайший псих всех времен и народов.

– Он идиот, ваш товарищ Лучо!

– Разумеется. Этим ты не откроешь Америки. Но товарищ Лучо – гениальный идиот, тот самый идиот, о котором писал Достоевский.

– Он ублюдок!

– Верно. Но довольно жирный ублюдок.

– Гений и злодейство несовместны!

– Хорошая мысль.

– Ваша кухня – дерьмо!

Генрих наклонился и коротко ударил Гитлера по щеке.

– Спасибо, – сказал Гитлер.

– Не за что, – сухо отпарировал Генрих. – Помнишь фильм, который снял товарищ Лучо, когда еще был европейцем?

– Редкостное дерьмо! Тошнота. Проще всего прославиться чем-то в этом роде: сбросить рояль в лестничный пролет или разрезать глаз негритенку.

– Разумеется. Ты ведь и сам большой специалист по этой части, не правда ли? Как называлась твоя первая картина, которая шокировала даже парижскую публику?

– Да пошел ты на хуй! Это были грехи молодости. Я уже давно другой.

– То же можно сказать и о товарище Лучо… Да вы с товарищем Лучо – просто близнецы-братья. Именно во время съемок очередного фильма ему пришла в голову эта идея, когда его любимую актрису разрезало на куски под колесом прогулочного парохода. Не мудрствуя лукаво, он быстренько нашел ей замену. Что еще раз доказывает тот факт, что актер в мире ничто, а важен только режиссер. Теперь мы снимаем другую картину. Она называется – Новейшая История Человечества.

– В стиле гиньоль. Картина ужаса и страданий. Картина безумия.

– Все, что мы хотим – это заморить черных тараканов и расчистить планету для белой расы.

– Утопия! Даже оставив в покое рассуждения о бесчеловечности или гуманизме. Это ночной полет глупца. Вам никогда не покорить Африку. Ваши войска увязнут в ее джунглях, миллионы ваших людей умрут от болезней. Вы ставите себе невозможную задачу.

– В чем и есть торжество творческого метода художника. Легче всего лепить из глины. Но творения из глины вялы и безжизненны. Гениальной может стать только скульптура из мрамора. Так говорил Заратустра. И тоже был не прав… А из чего сделал свою скульптуру товарищ Лучо? Из людей. Разве ты сам не есть товарищ Лучо? Да пошел ты на хуй! – величайшее творение гения. Кто бы мог подумать, что картина с таким названием, содержанием, будет когда-либо украшать стены Лувра? Но свершилось! Ибо ты выбрал не глину, не пластилин, не говно, но мрамор! Но этого недостаточно. В лучшем случае, получится новый Делакруа. Отныне твоим материалом станут люди. Люди товарища Лучо… Но чу! Я чувствую, что мы меняем курс. Яхта прибыла, наконец, в район ожидания. Следующим нашим транспортным средством станет подводная лодка.

АТЛАНТИКА: ПОДВОДНАЯ ЛОДКА

Внутри подводной лодки Гитлер был впервые в жизни. Его отпустили на волю: позволяли бродить по всем коридорам, спускаться в машинное отделение, на боевые палубы, где возвышались торпедные аппараты, заходить на капитанский мостик, в библиотеку и кают-компанию.

Это было любимое место Гитлера на всем корабле: здесь было светло, уютно и тихо. На одном столе таинственно синела карта, на другом – весело красовалась группа оловянных солдатиков. Каждый раз, когда Гитлер входил сюда, солдатики стояли в новой позиции: похоже, ими игрался сам капитан.

Есть такие люди, они воруют у детства и втравливают в свои взрослые игры какую-то невинную деталь, плюшевого мишку, например… Гитлер симпатизировал этим несчастным людям, потому что сам был таким. В ящике стола он держал маленького фарфорового слоника, того самого, которого сжимал, засыпая в своей колыбели… И слоник стал свидетелем его мучительной жизни и борьбы, его далеко не детских болезней, его совокуплений с девочками, которые также успели значительно подрасти… Гитлеру пришла мысль вернуть слоника в свою новую жизнь, и это была далеко не фантастическая идея, учитывая могущество и вездесущность товарища Лучо.

Экипаж лодки, состоящий из латиносов и русских, был молчалив и приветлив. Каждый сосредоточенно занимался своим определенным делом, и никто не обращал внимания на праздношатающегося пленника.

Но было одно странное место на подводном корабле, одна запретная дверь… Перед ней в коридоре всегда кто-то маячил, как бы невзначай – то румяный молодой человек с окладистой русской бородой задумчиво прихлебывал бражку из огнетушителя, то сам боцман…

Как-то раз Гитлер остановился перед этой дверью и попробовал повернуть ручку. Дверь была заперта. Человек, ее охранявший, спокойно смотрел на него. Гитлер постучал, прислушался… Никто не отозвался. Он постучал громче. Охранник взял его за руку и с нежной силой развернул, хлопнул легонько по спине, указывая пальцем вдоль коридора.

– Что такое! – возмутился пленник. – Почему мне сюда нельзя?

Охранник покачал головой: не могу разговаривать. Гитлер ретировался в сильной досаде: он не любил, когда от него что-то скрывали.

Однажды эта вежливая твердость была столь грубо нарушена, что у Гитлера не осталось никакого сомнения в мрачной значимости этой запертой тайны.

Что-то случилось на лодке: Гитлер услышал частую дробь шагов, он выбежал в коридор, кинулся в носовую часть, туда, где была запретная каюта… Вдруг на него набросились, скрутили, кто-то даже ударил его в живот. Раздались крики:

– Hala!

– Pronto!

– Mochila!

Совсем близко возник голос Генриха:

– Мешок! Немедленно закройте ему глаза!

Один из подводников сорвал бушлат и накинул Гитлеру на голову. Его повернули лицом к стене, сдавили с обеих сторон… Внезапно возникла напряженная тишина, и в конце коридора послышались шаги.

Несколько человек быстро, молча прошли за спиной Гитлера, обдав его ветром, словно на них были длинные свободные одежды…

И еще он почувствовал запах, очень странный запах, немыслимый не только на этом подводном корабле, но и вообще – в этой реальности… Единственная ассоциация, которая возникала где-то в самой глубине мозга – был чистый и глубокий, отвратительной свой таинственностью – ужас.

Гитлер слышал легенды о магии фашизма, о том, что лучистам удается вызывать к жизни древних богов и оживлять мумии… Он ощутил слабость в ногах, Генрих подхватил его, взял на руки и отнес на капитанский мостик, ближайшее помещение, где можно было прилечь. Гитлер очнулся на оттоманке, поставленной здесь для отдыха вахтенных офицеров после еды.

– Что это было? – спросил он.

– Лучше об этом не знать, – мягко возразил Генрих. – Все выяснится, когда придет время.

На капитанском мостике было прохладно, сумеречно и деловито. Светились и тихо работали приборы. В иллюминаторах темнела однородная водная мгла, казавшаяся неподвижной, хотя, как было видно по циферблатам, лодка шла на глубине шестидесяти шести метров со скоростью тринадцать узлов. Под стеклянным колпаком, заключившем в себе все здешние блики и отражения, стояла копия известной скульптуры товарища Лучо. Она называлась – Настоящая женщина: узел страданий. Прошлая женщина: ужас очарования. Будущая женщина: стон разделенной любви.

Три женщины шли одна за другой, положив руки друг дружке на плечи, будто брейгелевские слепцы. Скульптура могла бы показаться трогательной, не знай Гитлер ее истории.

Когда молодой, подающий надежды и праздношатающийся режиссер, журналист и живописец выставил в Парижском салоне это произведение, никто не упал в обморок, вообще, не выразил никаких чувств. Спустя несколько дней скульптуру все же заметили, но отнюдь не по причине ее художественного обаяния. Скульптура начала источать странный сладковатый запах, с каждым днем усиливавшейся… Кому-то пришло в голову ковырнуть скульптуру ножом. И вот тогда это изваяние действительно повергло присутствующих в настоящий шок…

АТЛАНТИКА: ТПАЛЬТЕКУТЛИ

Высококлассная подводная крепость, построенная на знаменитых имперских верфях в Гаване, по скорости и дальности автономного плавания превосходящая все современные европейские и американские образцы, носила чудовищное название – Тпальтекутли.

Всюду в ее гулких коридорах, червеобразно увитых разнокалиберными трубами и кабелями, Гитлер натыкался на это слово, вылитое в латуни, вырезанное в красном бразильском дереве, вперемежку с многочисленными портретами великого Лучо – гладкий яйцевидный череп, мясистые мешки под глазами, острый взгляд птицы, только что увидевшей насекомое, и – непременно – эти тонкие мафиозные усики…

Поначалу Гитлер считал, что Тпальтекутли – это какое-то мексиканское блюдо, по созвучию с профитроли. В Европе было бы дикостью назвать судно, скажем, Гамбургер или Жюльен. Но для цивилизации нового типа, которую построил товарищ Лучо, цивилизации с реанимированным пантеоном древних богов, человеческими жертвоприношениями и совершенно уже безумным культом еды, – в этом не было ровным счетом ничего необычного.

Гитлер поделился своими соображениями с Генрихом, тот несколько секунд разглядывал его с какой-то брезгливой жалостью, затем тихо, добродушно пробормотал:

– Да кто ты есть? Художник, филигранный маляр… Большинство из вас необразованны, самодовольны, тупы. Каждый школьник знает, что Тескатлипока и Кецалькоатль сотворили землю из тела богини Тпальтекутли, в честь которой мы и назвали крупнейший подводный крейсер Империи.

– Тпальтекутли… – дважды скользнув по небу языком, попробовал Гитлер это слово.

Он почему-то вспомнил запертую каюту… Необъяснимый ужас опять охватил его.

– Именно этой удивительной машине, – продолжал Генрих, – и будет предоставлено право первого удара по черному континенту. И если ты опасаешься за исход операции, то за сим стоит только твое младенческое неведение. Говоря конкретно, наши войска обладают невиданной силы секретным оружием. С его помощью все население Африки будет уничтожено в считанные дни. Работы намечается завершить к концу текущей пятилетки.

– Химия?

– Нет.

– Какая-нибудь зараза?

– Нет! Сдаешься?

– Куда ж мне деваться…

– Наши ученые – Эйнштейн там, Кюри, Курчатов – придумали штуку похлеще. Несколько десятков бомб способны уничтожить все живое на территории целого материка. Останутся одни растения – баобабы, араукарии, кактусы… Африка станет цветущим, грандиозным и безлюдным краем.

– А жирафы, крокодилы, слоники?

– Лес рубят – щепки летят. Я же сказал: все живое.

– Какая мерзость! И подумать только… Если бы товарищ Бу… То есть, товарищ Лу… – Гитлер тряхнул головой, сплюнул. – Но это же просто обыкновенная каюта… Нормальная жилая каюта.

– Ах, милый Адольф, ты все о том же… Всему свое время, друг мой!

– Черт подери! – вскричал Гитлер. – Если бы этот ваш товарищ Бучо не раскопал тогда проклятое золото!

– Да называй ты его хоть Мучей, ход истории от этого не изменится.

– Какой к дьяволу истории! Чисто случайно, как писали газеты, во время загородной прогулки…

– Пикника, – уточнил Генрих.

– Этого гнусного пикника с проститутками.

– Самыми дешевыми шлюхами с обоих берегов Титикаки!

– Нажрался своей горячей еды, паприки и чили…

– Бобов вахачотль с текилой…

– И пошел испражняться…

– Разумеется. Это так естественно после еды.

– И провалился в какую-то яму, а там…

– Золото и бриллианты! И я, тогда еще просто Луис, безработный режиссер, гонимый своей родиной, ходил по этой черной пещере, зажигал шведские спички, высоко над головой поднимая пламенные листья… И видел сотни, тысячи золотых скульптур, в чьих изумленных глазах сверкали драгоценные камни… Вот оно, легендарное золото инков!

– Я помню эти слова. Это цитата из его книги, этой пакостной Mi Lucha, где он призывает убивать негров и разрушать города.

– Разумеется. Именно поэтому данные слова и набраны курсивом… Только что ж тут удивительного? Города принесли зло всем великим народам древности – майя и ацтекам, инкам и якутам. Вот почему они и покинули свои города, скормив их внутренности ненасытным джунглям. Мы уничтожим земные мегаполисы и построим на этой планете истинный рай.

– Но я очень люблю города! – воскликнул Гитлер со слезами в голосе. – Я даже хотел стать архитектором. А потом записался в партию, стал ее лидером. Как раз, чтобы и строить новые города… На своей родине…

– Это был бы другой вариант будущего, мой маленький друг! Я не сомневаюсь, что ты бы сумел как построить, так и разрушить немалое количество городов. Но на всякую старуху найдется проруха, как говорят русские. Вся твоя беда в том, что в этом мире родился другой, такой же, как ты.

– Не надо мешать золото и дерьмо! Если бы ваш ублюдий товарищ не провалился в яму с дерьмом… То есть, тьфу! – с золотом… И не в том дело, что ему пришла в голову какая-то там идея. Вся эта история составлена из цепочки случайностей. Актриса погибла случайно. Золото инков – случайность. Даже пресловутая встреча товарища Лучо с Троцким… Заметил какого-то подозрительного парня, который покупал в спортивном магазине ледоруб… Да на месте товарища Лучо мог оказаться любой другой сраный дурак, типа Сальвадоре… Кстати, куда делась эта горилла? С чего это ему вздумалось остаться во Франции? Он меня весьма забавлял…

Генрих хитро посмотрел на Гитлера:

– В прекрасной Франции Сальвадоре остался вовсе не по своей воле.

– Ага, понимаю: приказ! Ведь вы все не просто так, а солдаты свободы.

– Скорее, мы – призраки. Призраки свободы, друг мой… А Сальвадоре пришлось ликвидировать, – вздохнул Генрих. – К нашему всеобщему прискорбию, он оказался гомосексуалистом.

– Ну и что? – Гитлер удивленно уставился на Генриха, слишком удивленно, потому что, благодаря странному взаимопониманию, которое установилось между ними за эти дни, он уже понял, что здесь имелось в виду…

– Все очень просто, – сказал Генрих скучным голосом. – Не далее как вчера товарищ Лучо издал Указ о том, что все гомосексуалисты планеты Земля подлежат уничтожению. Первым в этом списке стал именно наш друг и соратник, наш неугомонный Сальвадоре: вес около трехсот фунтов, рост два метра и двадцать семь сантиметров. Когда его волокли по песчаному пляжу, он царапался и кусался. Косые лучи заходящего солнца с нежностью золотили верхушки сосен… Был в Польше один художник, еврей, который любил живописать европейский лес. Эван Шишкинд, кажется, его звали… Так вот, друг мой, он все свои сосны изображал именно золотыми.

Гитлер ясно представил себе эту картину, мгновенно отметив, как именно он сам смешал бы краски, и содрогнулся.

– Это сделал я… – прошептал он.

– Не стоит благодарности. Товарищ Лучо следит за каждым твоим движением из глубокой своей темноты. Этот пустяковый Указ – первый подарок персонально тебе, так сказать, художнику от художника…

– Но я же просто… Это было всего несколько слов… Я не имел в виду…

– Но ведь ты сломал черепаховый нож. Тогда, давным-давно, в парижском кафе… Вспомни: В его руках был черепаховый нож для бумаги, которым здесь разрезали салфетки. Гитлер неуклюже вывернул его, и хрупкая кость сломалась… Разве этот жест можно было истолковать как-то иначе? Черепаховый нож – фаллический символ в руках прославленного живописца. Фаллос был сломлен, и Новый Закон вступил в силу. И мы не просто ликвидируем гомиков, а приносим их в жертву, в уникальный дар нашей солнцеподобной Гуммиараби, богине плодородия и материнства, поскольку мужеложство и деторождение несовместимы. Это зрелище, скажу я тебе! Чем-то напоминает милое японское харакири – своей точностью, быстротой действия. Гомика ставят перед портретом товарища Лучо. У гомика сразу встает хуй. С обеих сторон к гомику подходят два исполнителя, распевая сладкозвучные гимны. Гремит музыка, барабанная дробь. Зрители замирают в религиозном экстазе. Один исполнитель отсекает гомику фаллос, другой быстро, пока еще длится эрекция, вставляет его гомику в жопу, без вазелина. После ритуала зрителям предоставляют шикарный обед – профитроли с жареным луком, чхеботльь и галиглуфус с красным соусом, с томатами, паприкой и капелькой крови из ануса жертвы. Это безумно вкусно! В завершении все пьют мате, а прикрепленный художник рисует на портрете товарища Лучо пикантную бороду, в стиле Льва Троцкого. Кровью, конечно.

– Меня раздражают его портреты, – помолчав, сказал Гитлер. – На этой чертовой лодке, кажется, нет ни одного места, откуда бы не было видно оттопыренное ухо или выпученный глаз вашего несчастного товарища. Даже в мемориальных ликах этих Кцальь да Тьпульь я узнаю его нахохлившуюся рожу.

Генрих не спеша прожевал довольно крупный цхетрпопль, проглотил, вытер салфеткой рот.

– Ты будешь удивлен, милый Адольф, но это делается не только по причине культа. Реальность – это не совсем то, что мы думаем, и я бы даже сказал – совсем не то.

– Ну да, я подозреваю, что реальный облик товарища Лучо далек от его помпезного изображения. На самом деле, он маленький и рябой, как Сталин, а его высокий лоб значительно ниже и круче.

– Ты мыслишь в правильном направлении, – похвалил Генрих, – если, конечно, относиться к товарищу Лучо как к диктатору и вождю. Разумеется, такие уроды, как Иосиф Сталин или Кршмншчанд Ганди, прежде всего, заботятся о собственных портретах, для чего и нанимают армию посредственных живописцев. Но товарищ Лучо не просто вождь, он сам – художник.

– И что? – усмехнулся Гитлер. – Товарищ Лучо сам пишет свои портреты?

– Товарищ Лучо не стремится приукрасить тот облик, который предъявляется публике. Он поступил иначе: сам изменил свое лицо.

– Пластическая операция?

– Именно.

– А на всех ваших сборищах и шествиях мы видим его доппельгангера?

– Множество доппельгангеров. Целый взвод двойников в составе подразделения GG. Более того: интеллектуальный и духовный облик товарища Лучо производят несколько научных институтов, где трудятся лучшие умы человечества.

– Но зачем? И что же тогда делает на своем высоком посту этот человек? Да и существует ли он на самом деле?

– И да, и нет. Что можно сказать о том, кто построил новую реальность, а сам из нее устранился? Он просто живет. Путешествует. Инкогнито, как ревизор. Общается с многими людьми на разных континентах. Иногда пишет картины, иногда сочиняет музыку. Лепит скульптуры. Играет в солдатиков.

– В солдатиков… – Гитлер вспомнил стол с оловянными солдатиками, вспомнил закрытую дверь таинственной каюты, вспомнил те минуты, когда его повернули лицом к стене, когда что-то прошло мимо, за спиной, обдав его холодом и ветром, и запахом… Вне всякого сомнения – товарищ Лучо находится совсем близко – здесь, на этом корабле!

АТЛАНТИКА: ВОСПОМИНАНИЕ

Засыпая в ту ночь, Гитлер пытался вспомнить Мицу, свою Мицу, отделить ее от другой, той, что появилась в шестнадцатом году: проститутка из Гамбурга, которая прожила с ним десять лет, следила за ним все эти годы, манипулировала им, как тряпичной куклой, каждую неделю отправляла шифрованные донесения в канцелярию GG, получала какие-то инструкции… Грязная шлюха, волею случая ставшая профессиональной разведчицей – другой имидж, другие доходы…

Однажды они были на вечеринке у друзей, в районе Александр-плац. Это было в первый год их совместной жизни, летом 1915-го, и с ним, несомненно, была подлинная Мица.

Квартира располагалась в верхнем этаже, лестница из прихожей вела прямо на чердак. Гитлер увлек Мицу на крышу, ему хотелось посмотреть на старый город – в сизых летних сумерках, в бледном золоте молодой луны… Мица набросилась на него, жадно всосалась ему в рот…

Гитлер не хотел ее. Сейчас он отдал бы все, чтобы вернуть эти минуты. Он отстранил ее, прекрасно зная, что вечером заведет часы, нырнет под одеяло, нащупает ее прохладное бедро… Он бы исполнил любые ее прихоти, бросил ее на черепицу этой красной крыши, скрипучей, нагретой за день… Мица опустилась на колени, стала расстегивать его брюки. Подвергаясь унизительной французской любви, Гитлер тихо сплюнул в сторону и стал делать то, для чего и вышел на крышу – он смотрел на старый город – в сизых летних сумерках, в бледном золоте молодой луны…

Стоп. А чьи это были именины, на Александр-плац? И главное – в каком году? То есть, если это было летом 16-го, то Мица…

Гитлер не мог уже вспомнить, кто из друзей жил тогда на Александр-плац… Следовательно, не мог с уверенность сказать, чье именно тело подразумевалось под кодовым словом – Мица.

После суицидальной попытки ее как будто подменили… Именно так он и думал – как будто… Она объясняла это стрессом, смеялась: я как бы заново родилась, и теперь мой родитель – ты…

Она перестала пшекать и вворачивать в немецкую речь польские словечки. Гитлер думал, что это естественный процесс ассимиляции.

У нее появились новые привычки, вкусы, например, она отказалась от мяса, начала курить дамские сигары, у нее развилось отвращение к абсенту, зато она с большим удовольствием выпивала на ночь рюмку шнапса… Она стала разговаривать с ним во время занятий любовью, несла какой-то непрерывный вздор, всякие неприличные слова, от которых ему становилось стыдно днем, а когда приходило время симулировать оргазм, обрывалась на полуслове, потому что надо было громко дышать и вываливать язык…

Но стоп, стоп опять! Почему он решил, что его новая Мица симулировала, как та, прежняя? Это ведь только первую Мицу он проверил: посмотрел в известный момент, расширились ли у нее зрачки…

Гитлер вдруг понял, что многое, что ложная Мица делала так же, или почти так же, как настоящая, на самом деле имело другой смысл, совершенно другие причины и мотивы.

Как та, так и другая заходила по утрам в его кабинет (а потом, когда он стал художником – в мастерскую) с маленьким серебряным подносом, где дымились две чашечки кофе, а потом садилась напротив, чтобы поговорить…

Но о чем говорила эта Мица, и о чем говорила та?

Первая была славянкой, вторая – немкой. Гитлер всегда относился настороженно ко всему, что не имело немецких корней. В юности он не любил евреев, искренно считая, что именно от них происходят все беды на немецкой земле… Но именно Мица, его польская жена, и заставила его понять и полюбить то, что было чуждо расе ариев. Среди друзей семьи появились евреи, чехи и русские. Но их-то как раз привела не первая Мица, а вторая!

Первая любила рассказывать ему о своих варшавских любовниках, Томашеусе Кататеки и Дюдю – этих мужчинах, которые были до него. Один был толстым и богатым, Мица гордилась этой связью и постоянно, когда Гитлер испытывал финансовые трудности, ставила его в пример. Другой был тонким и бедным, но также обладал достоинствами, о которых можно было поговорить, например, у него был огромный, неправдоподобно крепкий фаллос…

Это именно его фаллос, великий фаллос Дюдю вдохновлял Гитлера, когда он работал над картиной Да пошел ты на хуй! – жалкий человечек с узелком на плечах, бредущий по серой равнине, а на горизонте – он – огромный фаллический утес, кобальт и краплак, тающий в жарком мареве июля… И не важно, что эта картина сначала называлась по-другому, и только в самый последний момент, уже выводя подпись в углу, Гитлер вдруг выплеснул всю свою боль, внезапно увидев в этой фигурке – самого себя со спины…

И именно эта неразрешимость отношений… У той, другой Мицы, у агента товарища Лучо, никогда не было никаких Томашеусов Кататеки и Дюдю, она никогда не укоряла его другими мужчинами, хотя она их имела, пожалуй, во сто раз больше, чем Мица номер один. И главное – у нее никогда не было любовника, никакого Грюгенгрюфера, он мог поклясться, что за все десять лет их жизни она ни разу не изменила ему!

Да пошел ты на хуй…

Это сказала ему совершенно другая женщина, которую он даже и не мог уже вспомнить, сказала не словом, а всей своей жизнью и смертью, а та, которую он знал и любил, не причинила ему никакого зла.

Да, милый мой Генрих! Мир устроен совсем не так, как мы об этом думаем…

– Все готово к бракосочетанию, мой фюрер! Фройлен Ева уже одета. Гости ждут. Я также исполнил ваше приказание и разыскал Грюгенгрюфера. Бедняга спрятался в дамском туалете нижнего бункера и собирался покончить с собой. Кстати, вот ваши капсулы с ядом. Замечательный, изысканный вкус! А что касается плохих новостей, сэр… Янки полностью заняли город. Здание рейхстага разрушено…

Что? Какая Ева? Какой бункер? Откуда это наваждение?

Падая в самую глубину сна, в кобальт и ультрамарин, Гитлер видел длинные пальцы товарища Лучо, которые, словно внимательные лучи, ощупывают Землю, рисуют какие-то знаки на ее континентах…

Так вот откуда берутся эти замысловатые круги на полях… Именно товарищ Лучо своими гигантскими щупальцами и выписывает эти круги!

Гитлер рывком сел на кровати, сорвал с себя одеяло. Тайна кругов раскрыта! Сколько лет ученые ломали головы над этими пресловутыми кругами. И только теперь…

– Да, пусть оно и правда, – продолжал Гитлер, уже вслух, громким шепотом… – Но разве может товарищ Лучо быть таким большим, иметь такие длинные пальцы?

– Может. Ведь товарищ Лучо – гений. Совершенно естественно, что он такой большой.

– А зачем ему вообще эти странные круги?

– Затем. Таким нехитрым способом товарищ Лучо находит себе новых друзей, единомышленников…

Гитлер понял, что с ним происходит что-то не то… Очевидно, ему подсыпали в ужин какой-то наркотик…

– Но для чего мне подсыпали наркотик в ужин, здесь, в кислотном желудке подводного корабля?

– Для того. Очевидно, тебя готовят к встрече. Это – как клизма перед операцией. Классика.

– А не слишком ли много согласных на стыке слов?

– Много. Их будет еще больше, если ты продолжишь думать по-русски.

– А знаешь ли ты русское слово с шестью согласными подряд?

– Знаю. Взбзднуть.

– А знаешь ли ты русское слово с девятью согласными подряд?

– Не знаю. Такого слова нет.

– Есть такое слово. И товарищ Лучо его знает.

АТЛАНТИКА: КУЛЬМИНАЦИЯ

С минуту Генрих смотрел на Гитлера, не мигая, как змей. Потом расхохотался.

Они сидели в кают-компании, Генрих откупорил бутылку «Советского шампанского», по признанию знатоков, самого лучшего шипучего вина в мире.

– В языке древних ацтеков попадаются и более могучие сочетания согласных, – сказал он. – Контрвзбзднуть – слово-чемпион для одной отдельно взятой страны. Ты, наверное, думал, что мы не осведомлены о твоем знании русского языка, и надеялся, что это как-нибудь сыграет тебе на руку, да?

Гитлер пожал плечами:

– Признаться, я подумал об этом тогда, в поезде… Но тут же сообразил, что это могло быть не более чем драматургическим ходом, о котором режиссер просто забыл. В жизни полно таких ложных ходов, ружей, которые никогда не стреляют…

– Ну, не скажи! – Генрих дотронулся до фигурки солдатика на столе. – В нашей реальности ружье просто висит на стене, ржавеет и старится, набирает антикварный потенциал, а в какой-нибудь другой – возьмет да и выстрелит.

– Это если принять, что альтернативная реальность возможна, да еще к тому же – что у нее те же самые декорации.

– А к чему ей другие? – Генрих указательным пальцем постучал солдатика по голове. – Если и существует какой-то Режиссер с большой буквы, то ему сподручнее воспользоваться существующими. В Режиссера можно верить или нет. Но есть способ объяснить реальность, ясно представив себе его образ. Если допустить, что жизнь – это какое-то бесконечное кино, и мы с тобой лишь тени на простыне…

– Кино, которое снимается здесь, со мной, в этой ебаной подлодке, шедевром не назовешь, – сказал Гитлер опять по-русски. – Режиссер же мне кажется довольно убогой личностью. Все дело в самом качестве его славы. Слава состоялась, но не та. И даже не в том полушарии планеты.

– Любое художественное произведение можно истолковать тем же методом, каким толкуют сны, – сказал Генрих, покачав солдатика на журавлиных ногах. – В данном случае, у нас присутствует слишком много фаллических символов. Со стороны может даже показаться, что Режиссер – это просто какой-то молодой человек, которого бросила девушка, и он хочет оправдаться перед ней, придумав всю эту архитрудную галиматью о замене жен и любовниц. Но реальность такова: Режиссер существует, он создал это кино, и мы приближаемся к его финалу, в котором ожидается довольно ловкий трюк. Конец будет настолько неожиданным, что зритель почувствует себя полным идиотом. Да и ты ни о чем не пожалеешь, милый Адольф!

– Вот что я хотел вам сказать… – Гитлер сфокусировал взгляд так, что его небесно голубые радужки, почти не содержащие меланина, сдвинулись к переносице, и это свидетельствовало о состоянии крайней задумчивости.

– Что это за стиль! – с возмущением перебил Генрих. – Разве мы перешли обратно на «вы»?

– Я имею в виду всех вас – тебя, товарища Лучо, покойного Джузеппе… То есть – незабвенного Сальвадоре. Всех лучистов. Я хотел сказать, что вряд ли у вас найдется такая сила, которая заставит меня работать на вас.

– Об этом не беспокойся. Сила найдется.

– Деньги меня не интересуют. Родных у меня нет… Так что, если вы захотите пытать кого-то в моем присутствии, засовывать его в электрический рояль или резать ему глаз…

– Ставить ему серную клизму… Слишком уж ты драматизируешь.

– Смерти я не боюсь.

– Trava guarda cigarra! – сказал Генрих, двинув по скатерти коробку Partagas, как бы делая ход в какой-то настольной игре. – Мы предлагаем тебе жизнь, а не смерть.

– Что бы вы мне ни предложили! – Гитлер взял сигару, выкусил и сплюнул. – Дело не в этом. Мне ведь не яму надо копать, не забор красить, как Том Сойер. А писать картину, типа Кончивший хуй товарища Троцкого. Или Товарищ Лучо ест конопляные бобы. Но рука художника не может работать по принуждению. Вы похитили гения, а получили посредственного живописца. Вот только чего я не могу понять! Как это вам удалось перетащить на свою сторону хотя бы одного из нас, скажем, того же Эйзенштейна?

– Мы нашли личные ключи к каждому. У любого индивида есть скважина, куда можно засунуть ключ… То есть – хуй. То есть – тьфу! Ты меня совсем запутал со своими оговорками. Ключ, конечно.

– Интересно, где находится эта скважина у меня? Или… Если вы…

Гитлер вдруг нащупал одну странную мысль. Она была настолько дикой, что он даже не осмелился ее додумать. Внезапно он развеселился, плеснул шампанского в оба бокала и разом осушил свой.

– Ладно! – воскликнул он. – Давай, показывай, как ходят твои солдатики.

– Здесь нет ничего сложного, – сказал Генрих и щелкнул одного из солдатиков по попке. – Вот это знаменосец. Он ходит конем. В зависимости от того, как лягут кости, может ходить конем простым или длинным, добрым конем или злым. В исключительных случаях, знаменосец ходит ебучим конем.

– Странная какая-то игра, – усмехнулся Гитлер. – Получается, что знаменосец – самая сильная фигура на поле битвы?

– Да. Но в то же время – и самая слабая. Потому что знаменосец безоружен. Он может сколько угодно бегать по полю битвы, махать своим знаменем среди окровавленных тел. Но толку от него никакого. Поэтому он никогда и не ходит, а просто стоит на своем месте. Дальше принцип такой: чем лучше вооружена фигура, тем меньше ее свобода. Так, например, простые солдаты ходят только ебучим конем. Младшие офицеры – простым и длинным. И дальше – согласно воинскому званию. А вот генералы ходят всеми возможными конями, кроме ебучего. Зато вооружен генерал всего лишь кинжалом и бьет только на одну клетку. Эту игру товарищ Лучо придумал сам. Более того, он сделал ее своими руками, слепил и разукрасил солдатиков. Игра существует в одном-единственном экземпляре и товарищ Лучо всегда возит ее с собой.

– Так я и знал! – воскликнул Гитлер. – А ты, мой дорогой, наконец-то проболтался. Я давно уже понял, что исчадье ада находится здесь, на этом корабле.

– Да? И где же, по-твоему, находится Исчадье Ада?

– За поворотом коридора, в запертой каюте.

– Холодно. Не угадал.

– Ну, разве что, если он вышел оттуда, выбрался на моцион, как позавчера, когда меня двинули мордой о стену.

– Допустим, он вышел. И где, в таком случае, он сейчас находится?

– Да хер его знает! На капитанском мостике – дает команды капитану.

– Это теплее, потому что ближе. Но все равно – холодно.

– Ну, тогда – в гальюне, то есть, я хотел сказать – на камбузе. Проверяет, правильно ли приготовлена вахачотль… Пробует качество вина.

– Значительно теплее, – сказал Генрих, отхлебнув из бокала, – но все же – не то. Товарищ Лучо гораздо ближе. Ты мог бы догадаться об этом и раньше, когда я сказал, что Луис изменил свое лицо. Грубо говоря, он находится здесь, в этой комнате.

– Где? – Гитлер оглянулся по сторонам, его взгляд остановился на Генрихе и вдруг он увидел и узнал его глаза…

– Trava guarda cigarra! – сказал товарищ Лучо, одними глазами смеясь.

АТЛАНТИКА: РАЗВЯЗКА

В самом деле… И надо быть таким идиотом, чтобы не догадаться! Ты и был тем самым ружьем. Генрих какой-то Геблербухер… Никому не нужный персонаж, которому здесь уделено так много внимания.

Гитлер очнулся на полу и прямо перед глазами увидел пляшущий лакированный ботинок товарища Лучо.

С самого начала было ясно, что он присутствует где-то рядом. Да и не похож ты вовсе на немца. Чисто романский тип, черная курчавщина. И когда ты заговорил о пластической операции… А запертая каюта была лишь отвлекающим маневром. Но стоп! Запертая каюта существует, и явление товарища Лучо вовсе не объясняет запертую каюту!

Гитлер встал на четвереньки, взобрался по спинке кресла, сел.

А что если прямо сейчас взять со стола бутылку и ударить его по лбу? И бить, бить, бить, пока он не умрет?

– Это неправильное решение, Адольф, – будто подслушав его мысли, сказал Генрих, то есть – тьфу! – товарищ Лучо. – Машина давно работает без моего участия. Убей ты старину Луиса хоть дюжину раз, с головы товарища Лучо не упадет ни волоска.

Он осторожно взял бутылку из-под руки Гитлера и осветил бокалы золотистым танцем шустрых пузырьков. Чокнуться, однако, промахнулся, поскольку Гитлер отдернул руку.

– За упокой пьют не чокаясь, – буркнул Гитлер и залпом осушил свой бокал.

– Что и говорить, – сказал товарищ Лучо. – Забавным парнем был этот герр Геблербухер. Впрочем, ты можешь называть меня Генрихом, как в старые добрые времена. Можно – просто Луис или синьор Бунюэль. Можешь даже сам придумать мне любое удобное имя.

– К этому еще надо привыкнуть.

– Прошу прощения за мой невинный обман. Мне очень хотелось познакомиться с тобой в неформальной обстановке. Да и в желании лично проконтролировать операцию нет ничего необычного. Ведь я наблюдал за тобой уже много лет, с тех самых пор, как увидел твоих собачек.

– Каких еще собачек, тьфу на тебя!

– Собачек, тысяча девятьсот пятнадцатого года. Таких вислоухих и милых. Бумага, уголь, свинцовый карандаш.

– Мне и без собачек тошно. Ты обманул меня, Генрих. Жестоко и гнусно. Причем, в ту самую минуту, когда я наконец-то начал считать тебя своим другом. Впрочем, чего такого ты нашел в моих собачках? Обычные штудии. В то время я бурно писал натюрморты с цветами, пейзажи под Ван Гога, да и вообще, брал все, что пробегало мимо.

– Ага! – поддержал Генрих. – Схватишь, бывало, таксу за хвост, привяжешь к радиатору отопления, и пишешь, пишешь, пока она не умрет. Что-то вроде овального портрета Эдгара… И насчет цветочков твоих у меня тоже сразу возникли мысли. Знаешь, что эти невинные собачки, цветочки мне напоминают?

– Ну и? Хочешь критиковать – критикуй. Мне это как с гуся вода.

– Да критики о Гитлере вполне достаточно в обоих полушариях. Эти невинные картинки напоминают рассказы девушек о любви. Такие рассказы, которые сдобные белокурые фройлены переписывают в свои альбомчики. Когда среди чистоты и робких мечтаний нет-нет, да мелькнет эрегированный курчавый фаллос смерти. В частности – эти собачьи глаза. Слишком похожи на глаза самого Гитлера – светлые, чистые, бездонные глаза. Или цветы. Не живые, в вазе с водой, но засушенные. Именно здесь я и увидел все твое будущее, Адольф! Так мы и поменялись ролями: диктатором стал я, а художником – ты. Ну как, доиграем партию?

– Я что-то не очень… – проговорил Гитлер, с грустью осмотрев свои позиции.

И вдруг…

То, что он увидел среди солдат, офицеров и заград-полицейских, повергло его в изумление, смешанное с неуправляемой детской радостью. Он протянул руку и схватил фигуру, которая, казалось, обожгла его пальцы.

Это был слоник, фарфоровый слоник его детства, взятый из его стола, из глубины его тайного ящика, из самой глубины его сознания и сна…

– Есть у меня одна мысль, – произнес Гитлер после продолжительной паузы. Это даже не просто мысль, а условие. Даже, скорее – ультиматум!

– Точно! – вздохнул Генрих. – Дай негру палец, он у тебя всю руку откусит.

Гитлер оживился, его голос окреп:

– Верни мне Мицу. Ты создал ее однажды, создай ее во второй раз. Это единственное, что я у тебя попрошу. Я полностью отдамся твоей ублюдьей Империи. Я заставлю весь мир поверить в идеи о тараканах, проникнуться вкусом утчкпктекеокса и вчтрнктрпролей. Только верни мне мою жену – живой.

– К сожалению, я не бог…

– Нет! Ты именно – бог, – сказал Гитлер, уловив кокетливые нотки в голосе собеседника. – У тебя миллионы рабов. У тебя золото инков. Ты воплотил самые безумные и сокровенные мечты человечества. Кецалькоатль обоих полушарий и гений без имени и лица.

– О’кей, – сказал Генрих. – Именно это слово я и хотел от тебя услышать.

– Ты должен найти мне новую копию, женщину, которую я мог бы назвать своей Мицей.

– И это все, что ты хочешь?

Генрих встал и вышел, оставив дверь открытой. Гитлер последовал за ним. В коридоре, где по стенам стекал маслянистый свет гелиевых ламп, Генрих сделал знак русскому юноше с огнетушителем, и тот распахнул тяжелую дверь.

– Я могу предложить тебе гораздо большее, – объявил Генрих, протянув руку раскрытой ладонью вверх, как это делали скульптурные изображения товарища Лучо.

Гитлер прошел сквозь запретную дверь. Он оказался в просторном зале, убранном сафьяновыми подушками и узорчатыми индейскими коврами. Это была галерея, его, Гитлера галерея – картины и рисунки, сделанные и проданные много лет назад: цветы и собаки, пейзажи и интерьеры, эскизы к знаменитым работам – Да пошел ты на хуй! – Рваная плоть лесбиянок – Великий мастурбатор – Смерть Томашеуса Кататеки… Одну стену целиком занимала – вставленная в роскошную раму из фруктов и цветов – Mi Lucha – его жизнь, его борьба: свалка ковбойских шляп, гонимая мусорным ветром, мертвые лица и лопнувшие тескикулы истерзанных негров, черные тараканы на клавиатуре рояля – все это символизировало Апокалипсис Иоанна, но также и несло отпечаток личности того, кто сам стал символом тяжелого, тупого, всепожирающего кошмара и стоял, и смеялся теперь рядом с ним!

– Ну и что? – обернулся Гитлер.

– Trava guarda cigarra! – сказал товарищ Лучо, будто отдавая кому-то условное распоряжение, и вдруг заиграла тихая торжественная музыка…

Послышался шорох, шаги… Из противоположной двери одна за другой вышли несколько стройных женщин в длинных одеждах. Гитлер смотрел на них, широко раскрыв глаза. Все они были Мицей. Это были Мицы-подростки и Мицы-девушки, Мицы-женщины, также разных возрастов, Мицы-девочки, совсем крохотные, и даже одна Мица-старушка…

Именно она, как оказалось, была здесь главной. Гарем расступился, образовав широкий коридор, и старшая двинулась по нему, наступая маленькими ножками на цветы, которые бросали ей под ноги остальные… По мере ее приближения, Гитлер все яснее слышал запах, удивительный и неповторимый запах, который невозможно было спутать ни с чем другим.

Это был не доппельгангер, а тот самый человек, до последней родинки знакомый – настоящая, живая, вполне по-живому состарившаяся женщина, та самая, которую он похоронил и много лет оплакивал: Мица-призрак, Мица-разведчица Третьей Империи, Мица-шлюха из гамбургского борделя, Мица-жена, Мица-боль и Мица-любовь.

Гитлер дернулся всем телом, затряс в воздухе ладошками и рухнул без чувств на пол.

– Ну, здравствуй! – сказал товарищ Лучо, легонько пнув ногой распростертое перед ним тело.

Content

Сергей Саканский
Mi Lucha

30 апреля 1945 года

Берлин – Париж

Париж

Париж – Гавр