Найо Марш

Прелюдия к убийству; Смерть в баре. Сборник

Серия «Золотой век английского детектива»

Ngaio Marsh

OVERTURE TO DEATH DEATH AT THE BAR

Перевод с английского

И. А. Соломатиной («Прелюдия к убийству»),

А. П. Кашина («Смерть в баре»)

Серийное оформление В. Е. Половцева

Печатается с разрешения наследников автора и литературных агентств Aitken Alexander Associates Ltd. и The Van Lear Agency

© Ngaio Marsh Ltd, 1938, 1940

Найо Марш (1895–1982) – ярчайшая звезда «золотого века» английского детектива, автор 32 романов и множества пьес. Не имя стоит в одном ряду с такими признанными классиками жанра, как Агата Кристи и Дороти Л. Сэйерс. За свои литературные достижения она была удостоена звания дамы– командора ордена Британской империи.

Прелюдия к убийству

К воскресному утреннику: Г. М. Лестеру, Дендасу и Сесилу Уолкеру, Норману и Майлсу Стакпулу, холостяку. А также моему отцу.

Глава 1

Собрание в Пен-Куко

I

Джослин Джернигэм – хорошее имя. Так думал седьмой Джослин, стоя у окна в своем кабинете и глядя на долину Пен-Куко, где в погожий день в бинокль можно увидеть шпиль собора в Солсбери.

– Здесь стою я, – произнес он, не поворачивая головы, – на том самом месте, где поколение за поколением стояли мои предки, глядя на свои возделанные земли и пашни. Седьмой Джослин Джернигэм.

– Я не очень понимаю, – сказал его сын, Генри Джослин, – в чем разница между возделанной землей и пашней, отец?

– Между ними нет никакой разницы, – ответил Джослин сердито. – Молодое поколение увлечено только глупыми пересудами да бессмысленными разговорами.

– Уверяю тебя, я люблю только слова, имеющие смысл. Вот почему прошу объяснить мне, что такое «пашня». И ты говоришь «молодое поколение», имея в виду моих ровесников, не так ли? Но мне двадцать три. Есть уже поколение моложе моего. Если мы с Диной поженимся…

– Ты намеренно играешь словами, чтобы увести нашу беседу к этой абсурдной идее. Если бы я знал…

Генри нетерпеливо вздохнул и отошел от камина. Он приблизился к отцу, стоявшему у окна, и стал смотреть на погружающуюся во мрак долину. Перед ним предстал суровый пейзаж, над которым опустилась завеса зимнего тумана. Голые деревья тихо спали. Поля были скованы холодом. И только уютный голубой дымок, поднимающийся из труб нескольких домов, был единственным свидетельством жизни в долине.

– Я тоже люблю Пен-Куко, – произнес Генри и добавил с тем оттенком иронии, которую Джослин не понимал и считал крайне раздражающей: – Я испытываю гордость от одной лишь мысли, что стану собственником этого поместья, но не хочу, чтобы оно давило на меня. Мне не пристало изображать из себя добропорядочного джентльмена, берущего пример с Кофетуя[1]. Я против разговоров о родословной. Гордый отец и своевольный наследник – это не про нас. Речь не идет о возможном мезальянсе. Дина вовсе не скромница из низов. Она такая же, как и мы, с теми же корнями. Если мы собираемся говорить о ней в этом ключе, могу лишь подчеркнуть ее положение в обществе и отметить, что количество поколений Джернигэмов в Пен-Куко и Коуплендов в местном приходе одинаково.

– Вы оба слишком молоды, – начал Джослин.

– Нет, сэр. Так не годится. Вы хотите сказать, что Дина очень бедна. Если бы на ее месте был кто-то ловчее и богаче, то вы и моя дорогая кузина Элеонор даже не обмолвились бы об излишней молодости. Давайте не будем притворяться.

– Не смей говорить со мной в таком тоне, я не потерплю этого.

– Прошу прощения, – ответил Генри. – Я понимаю, что иногда бываю невыносим.

– Ты меня очень утомил. Ладно. Если это важно, то буду откровенен. Пен-Куко много значит для меня, и надеюсь, он и для тебя дороже всего в жизни. Тебе прекрасно известно, что у нас совсем нет денег. А сколько всего надо сделать! И коттеджи в Клаудифолде! И Винтон! Румбольд говорит, что если мы не починим крышу, то это будет дырявая корзина. Все дело в том…

– Я не могу позволить себе материально невыгодный брак?

– Ну, пусть будет так, если тебе угодно.

– А как я могу это назвать по-другому?

– Хорошо. Так и назовем.

– Ну что ж, раз уж мы стали изъясняться на языке звонкой монеты, который, я уверен, тебе не очень приятен, замечу, что Дина не вечно будет дочерью бедного священника.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Джослин тревожно, хотя пытался выглядеть как можно беззаботнее.

– Мне казалось, уже всем известно, что мисс Кампанула завещала весь свой презренный металл или большую его часть именно пастору. Не притворяйся, отец: до тебя должны были дойти эти слухи. Повар и горничная заверили завещание. Служанка подслушала, как мисс Кампанула плакалась об этом своему адвокату. Ни Дине, ни мне эти деньги не нужны, но рано или поздно они будут.

– Сплетни, распространяемые прислугой, – самое отвратительное, – пробормотал эсквайр. – В любом случае это еще не… Она может и передумать. А нам так нужны деньги.

– Давай я найду работу, – предложил Генри.

– Твоя работа здесь.

– Что? Стать посмешищем для всех этих знатоков сельского хозяйства?

– Глупости!

– Послушай, отец, – мягко обратился к нему сын. – Сколько из того, что ты сказал, напела Элеонор?

– Она, как и я, беспокоится, чтобы ты не натворил глупостей. Если бы твоя мать была жива…

– Нет! Нет! – воскликнул юноша. – Давай не будем говорить за умерших. Это чудовищно несправедливо… Здесь явно чувствуется влияние кузины. Элеонор очень умна. Я не собирался говорить тебе о Дине, пока не убедился, что она любит меня. Но разговор, так «удачно» подслушанный Элеонор в доме пастора, был просто началом.

Он неожиданно замолчал, отвернулся от отца и прижался щекой к оконной раме.

– Это невыносимо, – проговорил Генри. – Своим вмешательством кузина испортила все, что связано с Диной. Стоять в холле и слушать! Кудахтая, как вульгарная клуша, прибежать к тебе и с восторгом все доложить! Как будто Дина – служанка, застуканная с ухажером.

– Ты никогда не был справедлив к Элеонор. Она сделала все, чтобы заменить тебе мать.

– Ради всего святого, – жестко сказал Генри. – Все было совсем не так. Она наихудший тип старой девы. По большому счету, ей выпал счастливый билет приехать в Пен-Куко, покинув Кромвель-Роуд, чтобы стать известной дамой в графстве. Ей просто повезло, но она вовсе не добрая. Эта женщина – выскочка.

– Со стороны матери, – подчеркнул Джослин, – она тоже из рода Джернигэмов.

– О, дорогой отец! – воскликнул Генри и рассмеялся.

Бросив на сына свирепый взгляд и покраснев, Джослин проговорил, запинаясь:

– Ты можешь смеяться, но Элеонор рассказала о невольно услышанном разговоре только потому, что считала это своим долгом.

– Не сомневаюсь в том, что это именно ее слова.

– Да, и я согласен с ней. Я категорически против твоей женитьбы на этой девушке, но я немного успокоился, услышав, что это была всего лишь попытка сделать ей предложение.

– Если Дина любит меня, я женюсь на ней, – заявил Генри в ответ на нравоучения отца. – И это решено. Если бы Элеонор не играла на твоем тщеславии, отец, ты бы попробовал встать на мою сторону. Но кузина не позволит тебе этого сделать. Она возомнила себя первой леди. Помещицей. Владелицей замка Пен-Куко. Дина для нее – соперница. И что хуже всего, я уверен: она ей откровенно завидует. Эта ревность имеет сексуальную подоплеку.

– Полная чушь! – гневно воскликнул Джослин, но было ясно, что он не в своей тарелке.

– Нет! – вскричал Генри. – Это не чушь! Все, что я говорю, не имеет никакого отношения к психоанализу. Ты должен был понять, что за человек Элеонор. Это алчная женщина, любившая тебя до тех пор, пока не поняла, что это бесполезно. Теперь она и ее подруга Кампанула соперничают из-за пастора. Дина говорит, что старые девы всегда влюбляются в ее отца. Это очевидно для всех. Такое часто бывает с женщинами вроде нашей кузины и ее подруги. Доводилось ли тебе слышать ее рассуждения о докторе Темплетте и Селии Росс? Ей удалось и там найти повод для скандала. А потом она сообщит бедной миссис Темплетт, что ее муж слишком хорошо относится к вдове. И это будет, если Идрис Кампанула не вмешается первая. В дамах такого склада есть что-то патологическое. Дина говорит…

– Ты со своей возлюбленной обсуждаешь чувства моей кузины к пастору? Если так, то считаю это полным дурновкусием и отсутствием манер.

– Дина и я, – ответил Генри, – говорим обо всем.

– Это что, современный способ ухаживать за девушкой?

– Отец, давай не будем ссориться. Ты всегда во многом понимал меня. Во всем виновата Элеонор! Элеонор! Элеонор! Это ее вина! – воскликнул Генри.

В другом конце комнаты открылась дверь, и в дверном проеме освещенного холла появилась женская фигура.

– Ты зовешь меня, Генри? – спросила она тихим голосом.

II

Мисс Элеонор Прентис вошла в комнату. Она протянула свою худенькую ручку и включила свет.

– Уже больше пяти часов, – заметила Элеонор. – Скоро все придут. Я назначила встречу на половину шестого.

Кузина засеменила к столу из вишневого дерева. Генри заметил, что он отодвинут от стены и стоит в центре кабинета. Мисс Прентис принялась раскладывать на нем бумагу и карандаши. Делая это, она тихонько напевала, чем сильно раздражала Генри. Он не мог выносить ее унылое мычание. В надежде прекратить это он спросил:

– Какая встреча, кузина Элеонор?

– Ты забыл, дорогой? Собрание комитета по проведению мероприятий. Будет пастор с дочерью, доктор Темплетт, Идрис Кампанула и другие. Мы очень рассчитываем на тебя и на Дину, конечно.

Последняя фраза была произнесена с особой нежностью. Генри подумал: «Ей известно, что мы говорили о Дине». Он смотрел, как женщина перебирает бумажки, и в его глазах отразилась плохо скрываемая ненависть.

Элеонор Прентис была стройной неприметной женщиной лет примерно пятидесяти. Генри почувствовал, как флюиды ее святости заполнили всю комнату. Ее постоянная полуулыбка говорила о хорошем расположении духа, скрывая, однако, истинный характер этой особы. Кузина была достойным представителем рода Джернигэмов. Генри неожиданно подумал, что Джослин гораздо меньше похож на предков с семейных портретов, чем он, его сын, и кузина. У Генри и Элеонор были носы и подбородки Джернигэмов. А эсквайр унаследовал круглый подбородок своей матери и бесформенный нос. Взгляд серых глаз мисс Прентис всегда оставался холодным и смотрел на этот мир через оправу пенсне. У эсквайра же, несмотря на частые, хотя и слабые вспышки гнева, взгляд оставался беззащитным и немного удивленным. Генри, все еще наблюдая за Элеонор, нашел странным, что сам похож на эту женщину, которую ненавидит всем сердцем. У них не было ничего общего, по всем этическим вопросам они имели абсолютно противоположные мнения, совершенно не доверяли друг другу, но оба обладали решительным характером и чувствовали это. В характере Генри это качество смягчалось обходительностью и добрым сердцем. Элеонор была просто вежливой и терпеливой. Она вела себя как обычно: несмотря на то что слышала, как Джернигэм-младший сердито повторял ее имя, не задала ни одного вопроса, приняв его молчание. Возможно, потому, что она стояла за дверью и подслушивала. Кузина начала придвигать к столу стулья.

– Я думаю, что мы должны посадить пастора в твое кресло, Джослин, – заметила она. – Генри, дорогой, ты не поможешь? Оно довольно тяжелое.

Мужчины помогли ей с мебелью и по ее просьбе подкинули дров в камин. Когда все приготовления были закончены, мисс Прентис села за стол.

– Между прочим, твой кабинет – мой самый любимый уголок в Пен-Куко, – сообщила она радостно.

Эсквайр что-то пробубнил в ответ, а Генри спросил:

– Но, кузина, ведь ты любишь каждый уголок в этом доме, разве не так?

– Да, – мягко ответила она. – С самого детства, когда проводила здесь каникулы (ты помнишь, Джослин?), я полюбила этот милый старый дом.

– Агенты по недвижимости изменили для меня понятие «дом». Оно теперь ничего не значит. Очень жаль, что когда я женюсь, то не смогу привести супругу в Винтон. Ты же знаешь, Элеонор, что мне не по средствам залатать крышу.

Джослин откашлялся, гневно взглянул на сына и вернулся к окну.

– Безусловно, Винтон – тоже часть наследства, – пролепетала мисс Прентис.

– Как тебе уже известно, – продолжал Генри, – я начал ухаживать за Диной Коупленд. Принимая во внимание все услышанное в доме пастора, как ты считаешь – она не отвергнет меня?

Элеонор прищурилась и улыбнулась шире, чем обычно, обнажив некрасивые зубы. «Напоминает французскую карикатуру на английскую старую деву», – подумал юноша.

– Надеюсь, дорогой, – сказала мисс Прентис, – ты не считаешь, что я намеренно подслушала твой разговор с Диной. Но те несколько слов, что я уловила, меня очень огорчили…

– Те, что ты передала отцу? Не сомневаюсь в этом.

– Я подумала, что обязана поговорить с твоим папой, Генри.

– Почему?

– Потому что считаю, что вы очень молоды и нуждаетесь в чутком и мудром руководстве.

– Тебе нравится Дина? – резко спросил он.

– Без сомнения, у нее много прекрасных качеств, – ответила мисс Прентис.

– Я спросил, приятна ли она тебе?

– Я ценю ее именно за эти качества. Но боюсь, дорогой, сейчас лучше прекратить наше обсуждение.

– Согласен, – отозвался Джослин, все еще стоя у окна. – Генри, не желаю больше слушать об этом. Скоро все будут здесь. Уже вижу машину пастора, поворачивающую на Клаудифолд. Она подъедет через пять минут. Элеонор, лучше расскажи нам о предстоящем собрании.

Мисс Прентис оперлась на стол.

– Речь идет о Молодежном обществе. У нас трудности с финансами, и пастор предложил поставить небольшую пьесу. Ты помнишь? Это было в тот вечер, когда мы обедали у него.

– Немного припоминаю, – ответил эсквайр.

– Только между нами, – продолжила мисс Прентис. – Я знаю, Джослин, что тебе всегда нравилось играть на сцене. У тебя все получалось так естественно. Помнишь, как мы раньше ставили пьесы? Я все обсудила с пастором, он согласен! Доктор Темплетт очень неплохой актер, особенно ему удаются комедийные роли. И наша дорогая Идрис Кампанула, конечно, полна энтузиазма.

– О боже! – Генри и его отец воскликнули одновременно.

– А что она собирается делать на сцене? – спросил Джернигэм-старший.

– Мы не можем быть немилосердными, – отозвалась Элеонор с холодным блеском в глазах. – Осмелюсь уверить тебя, что бедняжка Идрис успешно справится с маленькой ролью.

– Я слишком стар, – ответил Джослин.

– Что за вздор, дорогой. Конечно, это не так. Мы найдем для тебя что-нибудь подходящее.

– Не дай бог, у меня будет любовная сцена с Кампанулой, – заметил эсквайр весьма невежливо.

На лице Элеонор появилось то выражение, с которым она выслушивала неприятные замечания, но взгляд ее оставался все таким же холодным и высокомерным.

– Пожалуйста, Джослин, – попросила она.

– Кого сыграет Дина? – осведомился Генри.

– Что ж, раз она уже почти профессионал…

– Она уже мастер, – уточнил Генри.

– Да, такая жалость, – прокомментировала мисс Прентис.

– Почему?

– Я консервативна и считаю, что сцена не лучшее место для добропорядочной девушки, дорогой. Но, конечно, Дина должна сыграть в нашей маленькой пьесе. Если она снизойдет до такой скромной сцены.

Генри открыл рот, собираясь что-то ответить, но передумал. Эсквайр промолвил:

– А вот и они!

Послышался шум машины, едущей по гравию, и два веселых гудка старомодного клаксона.

– Пойду встречу их, – предложил Джернигэм-младший.

III

Генри вышел в холл. Когда он открыл входную дверь, то сразу ощутил холодный воздух с улицы. Молодой человек вдохнул морозную свежесть, запах промерзшей земли и опавшей листвы. Фонарь у дома бросал свет на три фигуры, выбирающиеся из машины. Пастор, его дочь Дина и высокая женщина в бесформенном меховом пальто – Идрис Кампанула. Произнеся все необходимые приветственные слова, он пригласил гостей в дом. Появился дворецкий Тейлор и мастерски справился с поношенным пальто пастора. Генри, не отрывая глаз от своей возлюбленной, повесил на вешалку меха мисс Кампанулы, сразу заполнившей собой весь коридор. Идрис была надменной старой девой с большим бюстом, румяным лицом, непричесанными серыми волосами и огромными костлявыми руками, в безвкусной дорогой одежде. Она была очень богата и считалась близкой подругой Элеонор Прентис. Их альянс держался на взаимных антипатиях и интересах. Обе обожали скандалы и скрывали свою страсть под видом благопристойных и верных суждений. Заклятые подруги не доверяли друг другу ни на йоту, но было очевидно, что им приятно общаться. В беседах их манеры существенно разнились. Элеонор никогда не отказывалась от своего образа добропорядочной дамы, избегающей прямых столкновений. Идрис же была из тех женщин, которые гордились своей откровенностью. Она любила хвалиться тем, что всегда смело называет вещи своими именами, добавляя, что кузен, генерал Кампанула, однажды назвал ее «лопатищей». Дама взращивала в себе эту грубоватую прямоту, которая вряд ли могла многим понравиться, но сходила за чистую монету среди самых простоватых ее знакомых. Правда же заключалась в том, что она закрепила за собой право выражаться в таком тоне, но очень рассердилась бы, если б кто-нибудь отплатил ей той же монетой.

Пастор, вдовец, отличался классической мужской красотой, благодаря которой он стал предметом вожделения старых дев, проявлявших слишком большой интерес к делам прихода. Об этом Генри сообщила Дина. Элеонор Прентис держалась с пастором скромно и застенчиво. Она говорила с ним нежным воркующим голосом, время от времени мелодично смеясь. Идрис Кампанула называла пастора «мой дорогой человек», смотрела на него такими глазами, что заставляла его морщиться, вызывая у Дины смешанные чувства отвращения к ней и сострадания к отцу.

Повесив шубу, Генри поспешил к Дине. Они были знакомы всю жизнь, но во время учебы в Оксфорде и после, проходя военную службу, он видел ее очень редко. К его возвращению в Пен-Куко девушка окончила театральные курсы и присоединилась к небольшой труппе, где проработала шесть месяцев. Потом труппа развалилась, и Дина вернулась домой, став актрисой. Три недели назад Генри неожиданно встретил ее на холмах за Клаудифолдом. Ему вдруг показалось, что он видит ее впервые. От такого открытия он испытал изумленный восторг. Ловить ее взгляд, говорить, стоять рядом с ней – все это дарило ему блаженство. Теперь его сны были наполнены любовью, а пробуждаясь, он мечтал о ней и наяву.

– Дина – моя самая большая и единственная мечта, – говорил он себе, но так как не был до конца уверен во взаимности, то боялся признаться. Только вчера в прекрасной старой гостиной в доме пастора, когда девушка так доверчиво смотрела в его глаза, он заговорил о любви. Но затем он увидел Элеонор, застывшую в темном холле. Дина заметила ее спустя минуту и, не сказав ни слова, вышла, поприветствовав даму. Генри пулей вылетел из дома любимой и поехал к себе в Пен-Куко с побелевшим от гнева лицом. С тех пор они не говорили, и сейчас молодой человек смотрел на нее взволнованно. В ее больших глазах он увидел радость.

– Дина!

– Генри!

– Когда я смогу тебя увидеть?

– Ты видишь меня сейчас, – ответила она.

– Одну. Пожалуйста!

– Я не знаю. Что-нибудь случилось?

– Элеонор!

– О господи! – воскликнула Дина.

– Мне надо поговорить с тобой. За Клаудифолдом, где мы встретились в то утро. Завтра, до завтрака, сможешь, Дина?

– Хорошо, – ответила она. – Если получится.

Они услышали голос Идрис Кампанулы. Генри неожиданно понял, что она задает ему вопрос.

– Извините, – начал он, – боюсь, что я…

– Итак, Генри, – перебила она. – Куда нам теперь идти? Ты забыл о своих обязанностях, секретничая с Диной. – И она засмеялась, издав звук, похожий на ослиный крик.

– Пожалуйста, пройдите в кабинет. Мы идем за вами.

Войдя в кабинет, Идрис пожала руку Джослину и чмокнула мисс Прентис.

– Где доктор Темплетт? – спросила гостья.

– Еще не приехал, – ответила Элеонор.

– Он сейчас на другой стороне Клаудифолда, – пояснил пастор. – Старой миссис Трини стало намного хуже. Третий сын Каинов умудрился проткнуть гвоздем ноготь на большом пальце ноги. Я встретил Темплетта в деревне, и он рассказал мне об этом. Он также просил передать, чтобы мы начинали без него.

– На другой стороне Клаудифолда? – нежным голосом переспросила мисс Прентис. Генри заметил, что она переглянулась с мисс Кампанулой.

– Миссис Росс не пьет чай до пяти часов, – сообщила Идрис, – что, на мой взгляд, просто глупая показуха. Да неужели мы будем ждать доктора Темплетта! Ха!

– Он ничего не говорил о том, что зайдет к Селии, – сказал пастор, – уверен, что доктор скоро будет здесь.

– Мой дорогой, – обратилась к священнику мисс Кампанула, – вы просто святой. Остается надеяться, что он не осмелится ввести ее в нашу пьесу.

– Идрис, дорогая! – вмешалась мисс Прентис. – Можно мне?

Завладев всеобщим вниманием, она тихо произнесла:

– Я думаю, все согласны с тем, что это все должно остаться между нами? У меня есть несколько небольших пьес на пять-шесть человек, и я думаю, что Дина тоже что-нибудь бы подыскала.

– Но у нас всего три женщины и трое мужчин, – заявила Идрис. – И если пастор…

– Нет, – отказался отец Дины. – Я на сцену не выйду. Если смогу помочь чем-нибудь за сценой, буду рад, но выступать, право, мне не хочется.

– Тогда три женщины и трое мужчин, – подытожила мисс Кампанула. – Шесть.

– Не больше, – согласилась мисс Прентис.

– Ну что ж, – заговорил эсквайр, – если миссис Росс хороша на сцене, а ведь она и внешне довольно привлекательна…

– Нет, Джослин, – возразила мисс Прентис.

– Она очень красива, – повторил Генри.

– У нее хорошая фигура, – вставила Дина. – Но есть ли у нее опыт?

– Мое дорогое дитя, – начала мисс Кампанула, – эта дама очень вульгарна, и мы, безусловно, не хотим ее. Могу сказать, что я ознакомилась с пьесами, которые подобрала Элеонор, и полностью одобряю «Простушку Френсис». Там шесть персонажей: три женщины и трое мужчин. Нет смены декораций, и тема вполне подходящая.

– Она довольно старая, – заметила Дина.

– Моя дорогая девочка, – повторила Идрис, – если ты считаешь, что мы собираемся ставить одну из ваших проблемных модернистских пьес, то сильно заблуждаешься.

– Я полагаю, некоторые современные произведения действительно не очень подходят, – вежливо согласилась мисс Прентис.

Генри и Дина улыбнулись.

– А что касается миссис Селии Росс, – подчеркнула мисс Кампанула, – я уверена, что вещи нужно называть своими именами, и мы по-христиански услужим бедной миссис Темплетт, которая, как известно, слишком больна, чтобы заботиться о себе, если озадачим доктора чем-нибудь другим…

– Перестаньте! – воскликнул пастор. – Не пытаемся ли мы перелезть через забор раньше, чем он встретился у нас на пути? Председатель собрания не выбран до сих пор, и никто не предложил миссис Росс принять участие в постановке.

– А лучше и не надо, – заявила мисс Кампанула.

Тейлор открыл дверь и объявил:

– Миссис Росс и доктор Темплетт, сэр.

– Да?! – невольно воскликнул эсквайр.

В комнату вошли очень хорошо одетая женщина и румяный мужчина.

– Привет! Привет! – прокричал Темплетт. – Еле уговорил миссис Росс пойти со мной. Она великолепная актриса, и думаю, что ей пора снизойти до нас и показать свое искусство. Уверен, вы будете в восхищении!

Глава 2

Шесть ролей и семь актеров

I

Ситуацию, выходящую из-под контроля, спас Генри. Ни мисс Кампанула, ни мисс Прентис даже не попытались оказать пришедшим гостям должного приема. Дина поприветствовала миссис Росс вежливо, но чуть нервозно. Пастор, заморгав, последовал примеру дочери. Но присутствие любимой наполнило Генри неосознанным желанием быть милым со всеми окружающими. Он тепло пожал руку Селии Росс, похвалил доктора Темплетта за его идею и с улыбкой предложил сразу выбрать председателя и перейти к вопросу с пьесой.

Эсквайр, Дина и пастор поддержали Генри. Мисс Кампанула презрительно фыркнула. Мисс Прентис, улыбаясь, сказала:

– Боюсь, нам не хватает одного стула. Мы рассчитывали на семь человек. Дорогой Генри, тебе придется принести стул из столовой. Мне так неудобно тебя беспокоить.

– Мы с Диной легко уместимся на одном, – радостно отозвался юноша.

– Обо мне не нужно беспокоиться, – заметила миссис Росс. – Билли может присесть на подлокотник моего кресла.

Она спокойно устроилась слева от священника, и доктор Темплетт сразу же присел на ручку кресла. Мисс Прентис была уверена, что ее место справа от пастора, а побежденная мисс Кампанула, издав короткий смешок, пошла к дальнему концу стола.

– Элеонор, я не знаю, какое место было предусмотрено для меня, – сказала Идрис. – Но, судя по всему, на нашем собрании формальности не соблюдаются, поэтому я буду сидеть здесь.

Генри, его отец и Дина заняли оставшиеся стулья.

Свет старой люстры освещал лица восьмерых, сидящих вокруг стола: розовое от смущения лицо эсквайра, улыбающееся мисс Прентис, лицо мисс Кампанулы, напоминающее морду кобылы с раздувающимися ноздрями, смуглые джернигэмовские черты Генри, свежую и яркую красоту Дины, угловатое, типичное для священника лицо пастора и пышущее здоровьем, ничем не примечательное лицо доктора Темплетта.

Освещалось и бледно-желтое лицо Селии Росс, женщины лет тридцати восьми. Она не была красива, но в ней чувствовались изящество и утонченность. Ее волосы мягкими волнами спадали на плечи. Искусно наложенная косметика и со вкусом подобранная одежда вызывали восхищение. Она выглядела осунувшейся. Глаза Селии были светлыми, а ресницы без туши казались совсем белыми. Если сравнивать каждого присутствовавшего с животным, то миссис Росс определенно напоминала хорька. Вместе с тем в ней было что-то привлекающее внимание многих женщин и большинства мужчин. Она умела широко распахивать глаза и бросать быстрые взгляды. Несмотря на все попытки казаться утонченной леди, Селия была настолько решительна, что любое проявление чувствительности воспринимала как слабоволие. Казаться хрупкой и утонченной ей мешали грубоватость и отсутствие такта. Ее манера общения была веселой и добродушной, она изо всех сил старалась быть вежливой, но ей мешал острый язычок. Каждая женщина, встречавшаяся ей в жизни, понимала, что ее интересуют исключительно мужчины. Дина смотрела на нее и не могла не уважать ту спокойную уверенность, с которой Селия встретила столь холодный прием. Было невозможно понять, то ли миссис Росс была настолько сдержанной, что решила не показывать свою обиду, то ли настолько черствой, что ничего не почувствовала. «Она довольно наглая», – подумала Дина. Взглянув на Генри, девушка прочла на его лице те же мысли. Он не отрываясь смотрел на миссис Росс, и в его взгляде была смесь неодобрения и восхищения. Повернув голову, Генри встретился взглядом с любимой, и его глаза вмиг стали такими нежными, что ее сердце забилось. Дину захватили эмоции, но голос мисс Прентис вернул ее в реальность.

– Избрать председателем нашего маленького собрания я предлагаю пастора.

– Одобряю, – низким голосом поддержала подругу мисс Кампанула.

– Вот так вот, Коупленд, – добавил эсквайр. – Все говорят «да»! – и мы сдаемся. – Он громко засмеялся и бросил гневный взгляд на кузину.

Священник дружелюбно посмотрел на всех. Если бы пастору от природы досталось круглое лицо с невыразительными чертами и добрые близорукие глаза, это наилучшим образом выразило бы его темперамент. Но, по иронии судьбы, внешность этого человека была настолько величественной, что люди не сомневались, что и характер у него под стать. С такими внешними данными он мог бы пойти далеко и стать важным церковным сановником, но пастор был нечестолюбив, искренен и любил Пен-Куко. Ему нравилось жить в том же доме, где и все его предки, заниматься делами прихода, дарить душевное утешение прихожанам и отражать атаки Идрис Кампанулы и Элеонор Прентис. Он прекрасно понимал, что эти две дамы были глубоко возмущены присутствием миссис Росс. В этой ситуации ему казалось, что он пытается удержать большим пальцем пробку в бутылке, наполненной газированным имбирным напитком, готовым вырваться наружу.

– Большое спасибо, – произнес он. – Мне не кажется, что обязанности председателя будут слишком трудными, так как мы собрались лишь для того, чтобы установить дату и характер мероприятия, и когда все будет решено, я передам свои полномочия непосредственным участникам процесса. Возможно, мне нужно лучше объяснить, что мы имеем в виду. Молодежное общество, проделавшее такую замечательную работу в Пен-Куко и в соседних приходах, остро нуждается в деньгах. Президент мисс Прентис и секретарь мисс Кампанула расскажут вам об этом подробнее. Больше всего нам необходимо новое пианино. Тот инструмент, который есть сейчас, был подарен вашим отцом, не так ли, эсквайр?

– Да, – ответил Джослин. – Я прекрасно это помню. Мне тогда было около двенадцати лет. Оно и тогда не было новым. Даже страшно представить, во что оно теперь превратилось.

– У нас был настройщик из Грейт-Чиппинга, – сообщила Идрис, – и он говорит, что больше ничего с пианино сделать нельзя. Я виню во всем скаутов. Когда старший из Каинов стал начальником, они начали вести себя еще хуже. Этот молодой человек понятия не имеет о дисциплине. В субботу я застала Джорджи Биггинса топающим ногами по клавишам и бьющим острым концом какого-то шеста внутри инструмента. «Будь я твоим начальником, тебе влетело бы так, что помнил бы целый год», – так я ему и сказала. Его ответ был грубым и очень дерзким. Также я заявила старшему Каину, что если он не в состоянии контролировать поведение своих подопечных, то пусть передаст полномочия тому, кто справится!

– Боже мой, да, – быстро сказал пастор. – Иногда они ведут себя хуже юных варваров. Ну что ж, безусловно, пианино не единственная собственность общества. Это был подарок приходу. Но мое предложение заключалось в том, чтобы отдать часть собранных за мероприятие денег на покупку нового пианино, а не отдавать в общую копилку общества.

– Сколько может стоить новое? – поинтересовался доктор Темплетт.

– Есть очень хороший инструмент в Грейт-Чиппинге, в Приис, – ответил пастор. – Стоит пятьдесят фунтов.

– Мы вряд ли сможем заработать такую сумму нашим представлением, – с сожалением заметила Дина.

– Я тебе вот что скажу, – вмешался эсквайр, – внесу ясность. Пианино – это дело Пен-Куко.

Все одобряюще зашептались.

– Это очень хорошо, – поддержал его доктор Темплетт, – очень щедро.

– Действительно, это замечательно, – согласился пастор.

Мисс Прентис сидела, не двигаясь, и явно гордилась собой. Генри заметил, как мисс Кампанула взглянула на свою подругу, и был очень удивлен, увидев гневный блеск в ее глазах. Юноша подумал: «Она завидует, потому что на Элеонор падают лучи славы и благородства поступка моего отца». Неожиданно он с ужасом осознал, какую чудовищную неприязнь испытывают друг к другу эти две старые девы.

– Возможно, – сказал пастор, – надо формально проголосовать?

Они так и сделали. Пастор всех поторапливал. Представление назначили ровно через три недели в приходском центре. Мисс Прентис, которая стала секретарем, так как сидела справа от пастора, неустанно все фиксировала. Но все понимали, что они ходят кругами вокруг истинной причины их собрания. То, что Элеонор называла «сутью нашего маленького представления», все еще не было определено. Каждый то и дело бросал взгляды на стопку современных пьес перед Диной и большую папку старинных французских изданий перед Элеонор. Пока шло обсуждение цен на билеты и дат представления, у каждого была своя потаенная мысль.

II

Пастор думал: «Я не верю, что Темплетт мог пойти на такое. Врач с женой-инвалидом. К тому же у него есть репутация. Но что заставило его привезти ее сюда? Он же должен понимать, как все будут судачить. Как бы мне хотелось, чтобы мисс Кампанула не смотрела так на меня. Ей опять нужно встретиться со мной наедине. Зачем я только сказал, что исповедь признается церковью? Но какой у меня был выход? Надеюсь, она не будет исповедоваться. Не хотелось бы узнать, что они делают это лишь для того, чтобы наклеветать друг на друга. Шесть персонажей и семь актеров. О господи».

Эсквайр думал: «Элеонор права. Мне хорошо удалась роль в «Ici on Parle Francais»[2]. Странно все-таки, как естественно многие люди ведут себя на сцене. Теперь, если Дина и Генри предложат одну из современных пьес, может оказаться, что там нет подходящей для меня роли… Хотелось бы получить роль того обаятельного, не очень молодого мужчины из комедии Мари Темпест. Но Элеонор и старая Идрис ни за что на это не согласятся. Я не удивлюсь, если актеры действительно не целуются на сцене по-настоящему из-за грима. Но что касается репетиций…

Интересно, насколько правдивы слухи о докторе Темплетте и миссис Росс? Я чувствую себя совсем молодым. Что же мне делать с сыном и Диной Коупленд? Она хорошая девушка. Но своеобразная. Современная. Будь ее семья немного богаче, я бы не возражал. Думаю, они будут обо мне говорить. Генри, конечно же, станет умничать. Будь проклята Элеонор! Если бы она держала язык за зубами, мне не пришлось бы разбираться с этой ситуацией. Шесть ролей и семь актеров. Почему бы ей, в конце концов, не принять в этом участие? Я полагаю, Темплетт тоже не отказался бы от роли немолодого, обаятельного мужчины, и мне пришлось бы играть того забавного, дрожащего, убогого старикашку».

Элеонор Прентис размышляла о своем: «Если мне удастся все уладить, то получится, что все проблемы создает Идрис, и он будет считать ее немилосердной. Шесть ролей и семь претендентов. Мисс Кампанула полна решимости любой ценой остановить эту мадам Росс. Я просто вижу ее будущую истерику. Ну хорошо. Мне будет сорок девять в следующем месяце. Идрис же старше меня. Дина должна работать в приходе. Интересно, что происходит между актерами и актрисами? Переодевания за сценой и совместные гастроли. Если бы мне удалось узнать, что Дина… В случае брака Джослин определил бы мне содержание. Это же надо, как Темплетт и эта женщина смотрят друг на друга. Генри и его возлюбленная! Я не в силах больше этого выносить. Просто не могу вытерпеть! Главное, никогда не показывать свое неудовольствие. Я хочу смотреть на него, но не должна. Генри наверняка наблюдает за мной. Ему все известно. У приходского священника должна быть жена. У него лицо, как у ангела. Нет. Не как у ангела. Как у греческого бога. Пасть ниц пред твоим троном, лежать и смотреть, и смотреть, на Тебя. Боже, позволь ему полюбить меня!»

Генри думал: «Завтра утром, если все сложится хорошо, я встречусь с Диной за Клаудифолдом и признаюсь в своих чувствах. Почему Темплетт не должен привлекать свою Селию Росс в эту пьесу? К черту шесть ролей и семь актеров! Давайте найдем другую пьесу. Я впервые влюблен. Я попал в неведомую прежде страну, и такой момент больше не повторится. Завтра утром, если все пойдет хорошо, мы с моей любимой будем на холмах».

Мысли Дины: «Завтра утром, если все сложится удачно, Генри будет ждать меня в условленном месте. Думаю, он расскажет о своей любви. Никого не будет в целом мире: только мой милый и я».

Размышления Темплетта: «Мне следует быть осторожным. Наверно, было глупо с моей стороны предложить ей прийти, но когда она сказала, что играть на сцене – ее самая большая страсть, мне ничего другого не оставалось. Если эти две изголодавшиеся старые девы вцепятся нам в глотки, то моей врачебной практике придет конец. Если бы Бог создал меня другим! Если бы моя жена не болела! Хотя, возможно, будь она здорова, все вышло бы так же. Селия завладела мною полностью. Это как инфекция. И она полностью поразила меня».

Селия Росс думала: «Пока все хорошо. Я попала сюда. С эсквайром я разберусь без труда, он уже положил на меня глаз. Мальчик влюблен в девочку, но он мужчина и, я думаю, будет добр ко мне. Юноша очень умен и, предполагаю, уже испытывает ко мне симпатию. Привлекательный, сверкающие серые глаза и черные ресницы. Это должно быть презабавно – отбить его у нее. Хотя сомневаюсь, что у меня это получится. Джернигэм-младший уже перерос возраст, когда легко влюбляются в женщин старше себя. Я чувствую себя равной всем им. Как весело прийти сюда с Билли и увидеть этих двух замороженных старых дев с вытаращенными глазами. Они понимают, что им не по зубам мой здравый смысл и моя решительность. Они все пытаются увидеть, как его рука лежит на моих плечах. Кампанула смотрит нагло, а бедная родственница исподтишка. Я сейчас откинусь на спинку кресла! Вот так! Смотрите! Очень тоскливо, что мы должны соблюдать приличия ради сохранения репутации Билли. Я очень хочу показать им всем, что он мой! Ни один другой мужчина никогда не вызывал во мне таких чувств. Мы словно растворились друг в друге. Думаю, это любовь. Я ни за что не позволю ему играть в этой школьной постановке без меня. Ему, скорее всего, предстоит любовная сцена с девочкой. Я не вынесу этого. Шесть ролей и семь актеров! Так вот!»

А Идрис Кампанула размышляла: «Если бы не правила приличия, я схватила бы эту бледно-желтую распутницу и вытрясла из нее всю душу. Позорный, наглый, бесстыдный поступок! Явиться в Пен-Куко без приглашения, пользуясь покровительством этого мужчины! Я всегда подозревала, что доктор Темплетт на такое способен. Будь Элеонор чуточку сообразительнее, она бы запретила им приходить в этот дом. Сидеть на подлокотнике кресла! Отличная отговорка! Он практически обнял ее! Буду смотреть прямо на них и дам ей понять, что я думаю! Вот так-то! А она улыбается! Эта особа все понимает, и ей плевать. Это все равно что согрешить с ним публично. Пастор не может этого допустить. Это открытое оскорбление для меня – сидеть с ними за одним столом. Все против меня. Друзей нет. Им нужны исключительно мои деньги. Элеонор такая же, как и все остальные, потому что пытается настроить священника против меня и завидует. Поставить пьесу было моей идеей, а теперь она выдает ее за свою. Пастора нужно предупредить. Я попрошу его выслушать мою исповедь в пятницу. Обязательно признаюсь в недобрых мыслях об Элеонор Прентис и, прежде чем он остановит меня, все скажу, и тогда святой отец посмотрит на нее другими глазами. Затем я покаюсь в том, что была немилосердна к миссис Росс и доктору Темплетту. Объясню, что я искренняя женщина и всегда стараюсь смотреть фактам в лицо. Он должен предпочесть меня Элеонор. Было бы хорошо выйти за него замуж. С моими способностями, умом и деньгами я добилась бы многого. Наведя порядок в приходе, выгнала бы эту неуместную старую горничную. Дина может возвращаться на сцену, когда ей захочется, или, если сплетни Элеонор правдивы, может вступить в брак с Генри Джернигэмом. Сплетница не станет сильно переживать, но будет царапаться и кусаться, чтобы в Пен-Куко не появилась новая хозяйка.

Я поддержу ее в том, что касается доктора Темплетта и его маленькой вульгарной пассии, но если она попробует встать между мной и Уолтером Коуплендом, то сильно об этом пожалеет. А теперь пришло мое время говорить».

Резко положив свою огромную уродливую руку на стол, она начала:

– Могу я сказать?

– Пожалуйста, говорите! – отозвался пастор.

– Как секретарь, – начала мисс Кампанула громко, – я обсудила эту ситуацию со всеми членами Молодежного общества. Они планируют свое собственное мероприятие немного позже, и им бы хотелось, чтобы это небольшое действо сначала было организовано нами. Они говорили всего о пяти или шести участниках, реально заинтересованных в представлении. Они упоминали, конечно, вас, пастор, эсквайра как нашего покровителя и, безусловно, тебя, Элеонор, как президента. Они также выразили надежду, что Дина оценит наши скромные старания и украсит собой наше маленькое представление. И, Генри, они особенно выделили тебя.

– Благодарю, – торжественно произнес Генри.

Мисс Кампанула посмотрела на него с подозрением и продолжила:

– Возможно, они не против увидеть среди всех уже названных и меня тоже. Конечно, я не утверждаю, что у меня есть какие-то актерские таланты.

– Безусловно, ты должна участвовать, Идрис, – поддержала ее мисс Прентис. – Мы все зависим от тебя.

– Спасибо, Элеонор, – ответила мисс Кампанула. И между двумя дамами мелькнул слабый огонек общности.

– Значит, нас пятеро? – мягко спросила мисс Прентис.

– Пятеро, – подтвердила дама.

– Шестеро, с доктором Темплеттом, – уточнил Генри.

– Мы были бы очень рады принять его в нашу команду, – поддержала мисс Прентис таким тоном, что скрыть ненависть к миссис Росс, сквозившую в каждом слове, было невозможно.

– Когда дело дойдет до репетиций, я, как практикующий врач, доставлю вам много хлопот. Никогда не знаешь, когда поступит срочный вызов. Но если вас не пугают риски, то буду рад принять участие.

– Безусловно, мы рискнем, – ответил пастор.

За одобрительным шепотом последовала мертвая тишина. Пастор перевел дух, посмотрел на дочь и произнес:

– Прежде чем мы продолжим дальше разбираться с количеством участников, мы должны определиться с форматом представления. Если мы возьмем пьесу, то многое будет зависеть от выбранного отрывка. Есть ли у кого-нибудь предложения?

– Я голосую за пьесу, – сказала мисс Кампанула. – И, на мой взгляд, самая подходящая – «Простушка Сьюзан».

– Поддерживаю, – присоединилась мисс Прентис.

– Что это за пьеса? – поинтересовался доктор Темплетт. – Я раньше о ней не слышал. Она современная?

– Я полагаю, она была написана в одно время с «Ист-Линн»[3] и «Серебряным королем»[4], – пояснила Дина[5].

Генри и доктор Темплетт засмеялись. Мисс Кампанула выпятила грудь, покраснела и заявила:

– По моему скромному мнению, милая, это не так уж и плохо.

– Она такая смешная, – вспомнила мисс Прентис. – Ты помнишь, Джослин? Там есть маленький отрывок, где лорд Сильвестр притворяется своим же собственным портным и делает предложение леди Мод, считая ее горничной. Очень оригинальная идея и смешная пьеса.

– Поколения зрителей смеялись до колик в животе, – согласился Генри.

– Генри, – осадил эсквайр.

– Прости, отец, но, честно говоря, как драматическое произведение…

– «Простушка Сьюзан» может показаться старомодной, так как в ней отсутствуют грязные намеки. В ней нет ничего вульгарного, поэтому она и кажется смешной, в отличие от множества современных пьес.

– Как далеко заходит лорд Сильвестр? – начала Дина.

– Дочка! – тихо оборвал ее пастор.

– Все в порядке, папочка. Прости. Я всего лишь хотела…

– Сколько лет лорду Сильвестру? – неожиданно перебил всех эсквайр.

– Примерно сорок пять или пятьдесят, – прошептала мисс Прентис.

– А почему бы нам не взять пьесу «Личный секретарь»? – спросил Генри.

– Я никогда не считала это произведение хорошим, – ответила ему мисс Прентис. – Возможно, это предвзятое мнение. – И она благоговейно улыбнулась пастору.

– Согласна, – поддержала ее мисс Кампанула. – Я всегда считала, что это полная безвкусица. Возможно, я старомодна, но мне не нравятся шутки о грязном белье.

– Мне не кажется, что «Личный секретарь» может обидеть кого-то из нас, – мягко заметил пастор. – Но не уходим ли мы от темы? Мисс Кампанула предложила нам пьесу «Простушка Сьюзан», мисс Прентис ее поддержала. У кого-то есть еще предложения?

– У меня! – сказала Селия Росс. – Есть предложение!

Глава 3

Они выбирают пьесу

I

Если бы миссис Росс достала из сумки бомбу с тикающим механизмом и положила на стол, вряд ли это вызвало бы более оглушительный эффект. Хотя то, что она всем показала, было всего лишь маленькой зеленой книжечкой. Семь пар глаз пристально следили за движениями ее тонких пальцев с пурпурными ногтями. Семь пар глаз без отрыва, словно под гипнозом, смотрели на черные буквы на обложке книги. Положив руки на книгу, миссис Росс обратилась к собравшимся:

– Надеюсь, что вы простите мне мое предложение, но оно явилось результатом очень странного совпадения. Мне не было известно о вашей встрече, пока мистер Темплетт не навестил меня сегодня днем, и так совпало, что я как раз читала эту книгу. И, когда он появился, первой моей фразой было: «Однажды мы обязательно должны это поставить». Ведь так, Билли? Хочется подчеркнуть, что это абсолютно необыкновенная вещь. Во время чтения меня не покидала мысль о том, как прекрасно было бы сделать это в помощь некоторым местным благотворительным организациям. В пьесе есть две роли, идеально подходящие для мисс Прентис и мисс Кампанулы. Герцогиня и ее сестра. Их совместная сцена с генералом Тальботом – лучшая! Нельзя придумать ничего забавнее, и вы, мистер Джернигэм, прекрасно смотрелись бы в роли военного.

Она замолчала и искоса посмотрела на эсквайра. Никто не проронил ни слова, только Идрис облизнула губы. Селия Росс, искренне улыбаясь, подождала минуту, а затем продолжила:

– Конечно, я не знала, что пьеса вами уже выбрана. Разумеется, знай я об этом, мне бы и в голову не пришло сюда приходить. Во всем виноват этот мужчина, – она по-дружески толкнула доктора Темплетта локтем. – Он затащил меня сюда силой. Мне следовало бы извиниться и сразу уйти, но я не могла удержаться и не сказать вам о своей находке. – Распахнув глаза еще шире, Селия посмотрела на пастора. – Возможно, если я оставлю ее мистеру Коупленду, комитет захочет посмотреть на нее перед принятием окончательного решения. Прошу вас не думать, что мой план – получить роль в этой постановке, или у меня еще какие-нибудь намерения. Просто это было бы прекрасно, и я счастлива это предложить.

– Очень любезно с вашей стороны, – произнес пастор.

– Это не любезность. Я очень эгоистична. Жду не дождусь, когда вы все вплотную займетесь постановкой предложенной мной пьесы, и втайне надеюсь, что отказа не будет. Очень трудно найти современные произведения, в которых нет ничего отвратительного, – продолжала миссис Росс. – Говорю совершенно искренне, но эта пьеса действительно прелестна.

– Но что это за произведение? – осведомился Генри, напрасно пытаясь вытянуть шею, чтобы прочитать название.

– «Витрины» Джейкоба Ханта.

– Господи! – воскликнула Дина. – Конечно! Как же мне это не пришло в голову? Это то, что нужно!

– Вы читали ее? – спросила миссис Росс, дружелюбно глядя на девушку.

– Я смотрела лондонскую постановку, – ответила та. – Вы абсолютно правы, это было бы великолепно. Но как же быть с авторским гонораром? Хант берет очень дорого за любительские постановки, а нам и вовсе может отказать.

– Я обдумала этот вопрос, – сказала миссис Росс. – Если вы примете решение в пользу моей пьесы, я возьму заботы о гонораре на себя, если не будет возражений.

В очередной раз наступившую тишину прервал пастор:

– Это очень благородно с вашей стороны.

– Нет, честно, нет! Мне очень хочется, чтобы вы ее поставили.

– Сколько там персонажей? – неожиданно поинтересовался эсквайр.

– Давайте посмотрим, я думаю, что шесть. – Селия раскрыла книгу и стала считать, красиво водя пальцами в воздухе.

– Пять, шесть – нет, кажется, там семь. Как я ошиблась!

– Ха! – усмехнулась мисс Кампанула.

– Но я уверена, вы сможете найти седьмого. Как насчет кого-нибудь из Мортона?

– А как насчет вас? – спросил доктор Темплетт.

– Нет-нет! – быстро ответила миссис Росс. – Я сюда не вписываюсь. Не надо!

– Это чертовски хорошая пьеса, – сказал Генри. – Я тоже видел лондонскую постановку. Ты думаешь, у нас может получиться?

– Нет причин для неудачи, – отозвалась Дина. – Мы доведем дело до конца. А три персонажа действительно отличные.

– Какие именно? – требовательно спросил эсквайр.

– Генерал, герцогиня и ее сестра, – ответила миссис Росс.

– Они не появляются до второго акта, но с этого момента они главные в постановке.

– Можно ли мне взглянуть? – попросил Джернигэм-старший.

Миссис Росс открыла книгу и передала ему.

– Читайте начало акта, а затем откройте страницу восемьдесят четыре.

– Могу я взять слово? – громко потребовала мисс Кампанула.

– Пожалуйста! – торопливо ответил пастор. – Призываю всех соблюдать порядок.

II

Идрис, ухватившись своей огромной рукой за край стола, стала говорить очень серьезно. Дама рассуждала о том, что ей неизвестно, как себя чувствовали другие, она же была смущена. Ей удивительно, что такие известные, авторитетные люди, как Дина, Генри и миссис Росс, сочли бедный Пен-Куко подходящим местом для постановки современной пьесы, получившей всеобщее одобрение.

Ей показалось, что эта интеллектуальная постановка может быть слишком заумной для бедной долины и Молодежного общества. Она обратилась ко всем собравшимся:

– Не кажется ли вам, что это слишком амбициозно и может стать большой ошибкой? Должна признаться, – тут мисс Кампанула рассмеялась, – мой план был намного проще. Я не предлагаю прыгать выше головы, и, по моему мнению, будет несправедливо выставлять себя дураками. Вот и все.

– Но, мисс Кампанула, – возразила Дина, – ошибочно полагать, что, поскольку актеры не очень опытны, они будут лучше смотреться в плохой пьесе, чем в хорошей.

– Мне жаль, что вы считаете «Простушку Сьюзан» плохой пьесой, – вставила мисс Прентис.

– Ну что ж, по-моему, она очень устарела и, боюсь, достаточно глупа, – продолжала Дина с явным упорством.

Элеонор и Идрис громко рассмеялись.

– Я согласен с ней, – быстро проговорил Генри.

– Допустим, мы все читали оба произведения, – предположил пастор.

– Я прочел «Витрины», – сказал доктор Темплетт. – Должен признаться, наилучшего выхода я не вижу.

– Мы в невыгодном положении, Элеонор, – заметила мисс Кампанула с явным неудовольствием, а мисс Прентис снова засмеялась. Удивительно, но эсквайр последовал ее примеру. Его смех был очень громким и сопровождался хрюканьем, как от удушья. Все обернулись, чтобы посмотреть на него. Слезы текли по его щекам, и он рассеянно вытирал их тыльной стороной ладони. Его плечи дрожали, брови были подняты в экстазе веселья, щеки стали багровыми. Он остановился на втором акте пьесы, предложенной миссис Росс.

– О господи! – воскликнул он. – Это очень забавно.

– Джослин! – крикнула мисс Прентис.

– Что? – отозвался эсквайр, перевернул страницу, прочел полдюжины реплик и положил книгу на стол, продолжая так же безудержно смеяться.

– Джослин! – повторила Элеонор. – В самом деле!

– Что? – обернулся эсквайр. – А? Все в порядке. Все чертовски хорошо! Когда мы начинаем?

– Привет! – сказал Генри. – Спокойно, отец! Наше собрание еще не определилось с пьесой.

– Что ж, нам лучше поторопиться, – откликнулся эсквайр и наклонился к Селии. – Когда он говорит, что у него есть подвязка, а она думает, что речь идет о другом! И потом она говорит, что не будет считать «нет» за ответ! О господи!

– Это божественно, не так ли? – согласилась миссис Росс. Она, Генри и Дина залились смехом, вспомнив эту сцену, и в течение минуты или двух повторяли прелестные шутки из второго акта пьесы «Витрины». Пастор слушал все это, нервно улыбаясь. Мисс Прентис и мисс Кампанула сидели с плотно сжатыми губами.

Наконец эсквайр оглядел стол невидящими глазами и спросил словно сам у себя:

– Чего же они все ждут? Я предлагаю поставить «Витрины», – заявил он. – Кажется, таков порядок голосования на собраниях?

– Поддерживаю, – выразил свое мнение доктор Темплетт.

– Наверно, я ошибаюсь, – выказала недовольство мисс Кампанула, – но мне казалось, что моя идея, пусть и плохая, но одобренная Элеонор, прозвучала все-таки раньше?

Пастор был обязан вынести это на голосование.

– Мисс Кампанула предлагает выбрать для постановки пьесу «Простушка Сьюзан». Мисс Прентис ее поддержала, – сообщил он удрученно. – Кто согласен?

– Я! – одновременно сказали две дамы.

– Остальные?

– Нет, – возразили остальные участники собрания, наделенные отличным чувством юмора.

– Спасибо вам, – съязвила мисс Кампанула. – Спасибо всем. Теперь понятно, где мы находимся.

– Подождите, ведь мы еще не начали учить роли, – сказал Джослин весело. – Роли очень большие, – продолжил он, переворачивая страницы. – Я предполагаю, что Элеонор сыграет герцогиню, а мисс Кампанула – другую даму, миссис Синг или как ее! Гертруда! Как хорошо все придумано!

– Это была моя идея, – заметила миссис Росс.

– Я могла бы высказать свое мнение, – перебила ее мисс Кампанула, – но оно может не всем прийтись по душе.

– Возможно, Джернигэм, – сказал пастор, – ты предложишь что-то свое?

Разумеется, эсквайр высказался за «Витрины». Идрис и Элеонор не разжимали губ. Дамы были смущены и напряжены. Их весьма возмутила обида, нанесенная «Простушке Сьюзан», каждая желала встать и, сказав пару подходящих словечек, покинуть собрание. Но обеих останавливало разумное нежелание навредить себе, чтобы досадить другому. Было очевидно, что «Витрины» будут поставлены независимо от их присутствия или отсутствия. Если все остальные не лгали, похоже, в пьесе были две превосходные роли, которые у них могли перехватить. Тихо вздыхая и прихорашиваясь, дамы наблюдали друг за другом.

III

Между тем с присущим всем Джернигэмам энтузиазмом при воплощении новых проектов Джослин и его сын принялись распределять роли. Почти столетие назад случилось то, что Элеонор назвала «инцидентом» в семейной истории. Одна из миссис Джернигэм была простой, глупой и в придачу бесплодной женщиной. Ее Джослин, четвертый по счету обладатель этого имени, в открытую жил с очень красивой и изысканной актрисой. При этом он весьма успешно убедил всех в том, что его сын, рожденный вне брака, являлся законнорожденным, и его жена растила мальчика как своего собственного. Это бесстыдство привело к тому, что в Пен-Куко полюбили театр, и эта страсть передавалась у Джернигэмов из поколения в поколение. Как будто хорошенькая актриса немного припудрила румянами все семейные портреты. И Джослин, и Генри играли в Драматическом обществе Оксфордского университета. Они двигались по сцене так, словно выросли на театральных подмостках. Джослин считал себя лучшим актером, чем был на самом деле, а Генри и не подозревал, как прекрасно может играть. Даже мисс Прентис, которая была Джернигэм по матери, тоже получила капельку актерской крови. Хотя ей ничего не было известно о театре, она относилась с неприязнью даже к самой идее карьеры на сцене для умных людей, не могла по достоинству оценить ни одной пьесы, но в любительских театрах была удивительно органична и играть любила. Ей было известно, что Идрис Кампанула надеялась на ее отказ играть в «Витринах», и была почти склонна сказать «нет». «Неужели? – думала она. – Отказаться от пьесы, выбранной мной, ради чего-то, что предпочла эта женщина! Смотреть, как они делят роли». Подбирая слова для объявления о своем отказе, она представляла леди Эпплбай из Мортон-Гренджа, соглашающуюся на роль, о которой Джослин так хорошо отзывался. И более того, пастор будет думать, что Элеонор лишена милосердия. Этот довод оказался решающим. Дождавшись паузы в общей беседе, она обратилась к пастору:

– Могу я сделать маленькую ремарку?

– Безусловно, – ответил мистер Коупленд. – Соблюдайте порядок, пожалуйста!

– Я хочу сказать только одно, – начала мисс Прентис, избегая взгляда мисс Кампанулы. – Искренне надеюсь, что никто не подумал, будто я расстроена или разочарована из-за моей маленькой пьесы. Понимаю, она уже довольно устарела, и мне приятно думать, что вы нашли более подходящий вариант. Если смогу быть полезна, то буду очень рада.

Элеонор поймала улыбку пастора и, ликуя, отразила свирепый взгляд мисс Кампанулы своей лучезарной улыбкой. Затем она заметила, как Селия Росс смотрит на нее, и догадалась, что та все поняла.

– Очень хорошо! – воскликнул мистер Коупленд. – Этого мы и ожидали от доброй натуры мисс Прентис и признательны ей. – И смущенно добавил: – Очень благородный жест.

Элеонор гордилась собой, не обращая внимания на недовольство мисс Кампанулы. Остальные, смутно представляя, чего от них ждут, сказали пару благодарных слов.

– Итак, как насчет подбора актеров для пьесы? – спросил доктор Темплетт.

IV

Не было никаких сомнений, что пьеса выбрана удачно. За исключением одного персонажа, все остальные роли распределились прекрасно. Эсквайр играл генерала, мисс Прентис – герцогиню, мисс Кампанула, которую все очень боялись, пробовалась на роль миссис Арбутнот, лучшую в пьесе. Когда ей предложили эту роль, она ответила довольно двусмысленно и мрачно:

– Очевидно, мне нечего сказать.

– Скажи пару слов, Идрис, – пробормотала мисс Прентис.

– Я могу сказать только одно, – мисс Кампанула, – надо ждать и смотреть.

И пастор быстро написал ее имя напротив имени героини. Дина и Генри получили роль двух молодых возлюбленных. Доктор Темплетт сообщил, что возьмет роль французского посла, и начал читать свои слова на ломаном английском. Оставалась еще роль Эллен, таинственной леди, которая потеряла память, но обрела ее вновь в середине первого акта во время деревенского праздника.

– Это, очевидно, Селия, – сказал доктор Темплетт. – Ты должна сыграть Эллен.

– Нет-нет, – ответила миссис Росс. – Это немножко не то, что я имела в виду. Ничего не говори сейчас, Билли. Иначе все могут подумать, что я пришла сюда, имея тайные намерения.

Все, кроме эсквайра, именно так и подумали, но даже мисс Кампанула не рискнула произнести это вслух. Одобрив пьесу миссис Росс, им ничего не оставалось, кроме как предложить ей роль, которая к тому же была не самой длинной. Возможно, только Дина понимала, насколько хороша роль Эллен. Но миссис Росс запротестовала.

– Вы абсолютно уверены, что хотите моего участия? – спросила она, бросив косой взгляд на эсквайра. Джослин, уже пролиставший пьесу и знавший, что генералу предстоит любовная сцена с Эллен, искренне подтвердил, что ее участие просто необходимо. Генри и Дина, занятые своими любовными сценами, тоже кивнули, а пастор снова спросил у мисс Кампанулы, согласна ли она принять участие в постановке. Идрис приняла предложение с самым милым видом, не выдав своего истинного отношения. Мисс Прентис тоже удалось сохранить вежливую улыбку. Пастор надел очки и просмотрел свои записи.

– Итак, подытожим, – громко сказал он. – Мы предполагаем поставить эту пьесу в ратуше, в субботу, двадцать седьмого числа, через три недели. Выручка должна быть передана в фонд покупки пианино, а остальные расходы будут любезно покрыты мистером Джослином Джернигэмом. Комитет и члены Молодежного общества должны организовать продажу билетов и взять на себя ответственность за… как это называется, Дина?

– Оформление фасада, папа.

– Да, верно, оформление фасада. Как вы считаете, можем ли мы доверять этим молодым людям, мисс Кампанула? Я знаю, вы сможете ответить от их имени.

– Мой дорогой, – откликнулась дама, – я не могу отвечать за поведение тридцати деревенских хамов и девиц, но обычно они делают то, что я им говорю. Ха!

Все вежливо рассмеялись.

– Мой друг, – добавила она с неприятной улыбкой, – мой соратник, мисс Прентис – президент. Без сомнения, если они не посчитаются со мной, то для нее сделают все на свете.

– Идрис, дорогая, – пробормотала Элеонор.

– Кто собирается ставить пьесу? – спросил Генри. – Я считаю, что это нужно поручить Дине. Она профессионал.

– Правильно! – воскликнули доктор Темплетт, Селия Росс и эсквайр.

Мисс Прентис очень прохладно добавила что-то вроде:

– Да, конечно.

Мисс Кампанула ничего не сказала. А дочь пастора застенчиво улыбнулась и опустила глаза. Ее выбрали режиссером. Девушка была еще в самом начале своей театральной карьеры, поэтому горячо поблагодарила всех за оказанную ей честь и назначила первую репетицию на вечер вторника, девятого ноября.

– К этому дню все ваши роли будут напечатаны, – пояснила начинающий режиссер. – Я уверена, Глэдис Райт все сделает, потому что она учится печатать и ей нужен опыт. Я ей поручу правильно расставить реплики. Мы будем читать по ролям и, если останется время, попробуем выстроить сцену первого акта.

– Боже мой! – воскликнула мисс Прентис. – Звучит очень тревожно. Боюсь, дорогая Дина, ты посчитаешь нас всех очень непрофессиональными людьми.

– Нет, что вы! – горячо возразила девушка. – Я уверена, все будет отлично. – Бросив неуверенный взгляд на отца, она добавила: – Должна сказать спасибо вам всем за назначение меня режиссером. Надеюсь, что оправдаю ваши ожидания.

– Ну что ж, ты знаешь об этом намного больше, чем кто-либо из нас, – заметила Селия Росс.

Откровенно говоря, Дина не желала видеть миссис Росс своей сторонницей. Она почувствовала неприязнь к этой женщине, что одновременно и удивило, и смутило ее. Девушка считала себя бунтаркой. Как мятежнице, ей следовало принять эту даму. Для Дины мисс Прентис и мисс Кампанула были ненавистными олицетворениями всего самого убогого, бестолкового и старомодного. Селия Росс намеренно дала бой этим двум дамам и выиграла первый раунд. Почему же тогда Дина не могла принять ее как союзника даже в глубине сердца? В душе она не доверяла миссис Росс. Чувство было инстинктивным, и это ставило ее в тупик. Как будто невидимый диктатор не позволял ей принять новую дружбу. Девушке не удалось ответить с подобающей дружеской улыбкой. Она почувствовала, как краснеет от смущения, и торопливо сказала:

– А как быть с музыкой? Нам необходимы увертюра и антракт.

Этими словами Дина неосознанно подняла занавес спектакля, которому было суждено поглотить Пен-Куко и превратить «Витрины» из изящной пьесы в нелепую, позорную мелодраму.

Глава 4

О музыке

I

Как только Дина произнесла эти роковые слова, каждый в кабинете в Пен-Куко подумал о рахманиновской прелюдии до-диез минор, и, за исключением мисс Кампанулы, у всех сердце ушло в пятки. Прелюдия была ее прерогативой. В долине она обладала исключительными правами на это произведение. Идрис играла его на всех службах в церкви, на своих домашних праздниках и в других домах на званых обедах, если хозяйка проявляла особую отвагу. Как только возникали проблемы с музыкой, Идрис предлагала свои услуги, и в очередной раз раздавались три решительных аккорда: «бом, бом, бом». А затем нога исполнительницы опускалась на левую педаль, и далее все звучало весьма расплывчато, но в довольно дерзкой манере. Идрис играла прелюдию и на добровольных началах, заменяя органиста мистера Витерса, когда тот шел в отпуск. Ее даже сфотографировали сидящей за роялем с нотами прелюдии на пюпитре. Всем своим друзьям она отправила этот снимок на Рождество. Фотография, которую получил пастор, была вставлена в рамку, и он не очень понимал, что с ней делать. Так было до приезда Элеонор Прентис в Пен-Куко три года назад. У Идрис Кампанулы и ее прелюдии был свой собственный путь. Но вновь прибывшая дама тоже принадлежала к тому поколению девочек, которых учили игре на фортепьяно, и ей тоже льстило, когда от нее ожидали выступления. Ее «основным блюдом» являлась «Венецианская сюита» Этельберта Невина, которую она исполняла с плохо скрываемой неуверенностью, и аккорды аккомпанемента иногда не совпадали со слащавыми нотами основной мелодии. Между двумя дамами завязывалась битва на приходских мероприятиях, на субботней работе в школе и частных вечеринках. Они только притворялись, что музыка их связывала.

Так что, когда Дина взволнованно спросила, как насчет музыки? – мисс Кампанула и мисс Прентис встрепенулись.

Элеонор ответила:

– Да, конечно! Может быть, нам удастся договориться между собой? Будет намного приятнее, если музыка останется в нашем кругу.

– Кстати, текст комедии у вас? – спросила мисс Кампанула.

– Да, – ответил Генри.

– Как я понимаю, некоторые герои не появляются до второго акта. Но не знаю, какие именно, я еще не смотрела пьесу. – Мисс Кампануле протянули текст. – Благодарю. Не хочу показаться эгоистичной. Я ведь очень спокойное существо.

Когда Идрис говорила о себе в шутку как о «существе», это обычно означало, что она в гневе. Все ответили:

– Нет-нет! Пожалуйста, возьмите себе!

С трудом перетянув пенсне с груди на нос, она открыла пьесу и в гробовой тишине приступила к ее изучению. Сначала дама стала читать список действующих лиц, водя по строчкам костлявым указательным пальцем и делая паузы, чтобы найти человека, который будет играть этого персонажа. Но выражение ее лица неизменно оставалось угрожающим. Затем она открыла первую страницу пьесы. Все ждали. Тишину нарушал только шорох переворачиваемых страниц. Генри почувствовал отчаяние. Казалось, они так и будут сидеть молча, пока Идрис не дочитает до конца. Закурив сам, он дал сигарету и Дине. Идрис подняла глаза и смотрела на них до тех пор, пока не погасла спичка. Только после этого она продолжила чтение. Миссис Росс взглянула на доктора Темплетта, который, наклонив голову, что-то шептал ей. Мисс Кампанула подняла глаза и уставилась на нарушителей тишины. Эсквайр прокашлялся и сказал:

– Прочтите середину второго акта. Она начинается на странице сорок восемь. Это самое смешное, что я читал за много лет. Рассмешит вас больше, чем что-либо до этого.

Идрис ничего не ответила, но открыла второй акт. Дина, Генри, доктор Темплетт и Джослин, встревоженно улыбаясь, ожидали от нее хотя бы видимости веселья, но губы старой девы оставались плотно сжатыми, а взгляд тусклым. Вскоре мисс Кампанула подняла глаза.

– Я дочитала до конца этой сцены, – сообщила она. – Именно эту часть вы и считаете смешной?

– Вам она не кажется забавной? – поинтересовался эсквайр.

– Моей целью было найти, кто из персонажей не занят в первом акте, чтобы сыграть в антракте, – холодно заявила мисс Кампанула. – Полагаю, я нашла то, что искала. Персонаж по имени Арбутнот не появляется до середины второго акта.

– Кто-то говорил, что мисс Арбутнот и герцогиня появляются вместе? – спросила Элеонор, не желая упускать возможность сыграть «Венецианскую сюиту».

– Возможно, – откликнулась Идрис. – Я правильно понимаю, что эту роль играть мне?

– Если хотите, – ответил пастор. – И мы очень надеемся, что вы не возражаете.

– Мне бы хотелось быть правильно понятой. Возможно, я делаю из мухи слона, но мне важна ясность во всем. Поправьте меня, если я заблуждаюсь, но если я сыграю эту роль, то не будет никаких проблем или задержек, – мисс Кампанула бросила игривый взгляд на пастора, – если я возьму на себя чуть больше и сяду за инструмент. Возможно, у вас другие планы. Вам, наверное, хочется нанять Джо Хопкинса и его друзей из Грейт-Чиппинга, хотя полагаю, что в субботний вечер они будут сильно навеселе. Если у вас другие планы, то мне больше нечего добавить. Если нет, то я в распоряжении комитета.

– Что ж, кажется, это лучшее предложение, – начал бедный пастор. – Если мисс Кампанула…

– Можно мне сказать? – перебила мисс Прентис нежным голосом. – Очень любезно со стороны дорогой Идрис предложить свои услуги, но боюсь, что мы немного торопимся воспользоваться ее добротой. Ей придется организовывать молодежь, чтобы оформить зал, и учить большую роль. Полагаю, мы не можем просить ее сыграть на этом ужасном пианино. Теперь, когда мой кузен участвует в покупке нового инструмента, я думаю, что лучше освободить бедную Идрис от этого дела. Если мои скромные усилия могут быть полезны, то я сыграю увертюру в антракте.

– Очень мило с твоей стороны, Элеонор, но я вполне в силах…

– Конечно, ты в силах, Идрис, но в то же время…

Обе замолчали. Между ними возник такой явный антагонизм, что все были ошеломлены. Пастор внезапно сложил руки вместе и посмотрел прямо перед собой.

– Я считаю, что этот вопрос может быть решен позже.

Две соперницы быстро взглянули на него и умолкли.

– Полагаю, на этом все, – подытожил мистер Коупленд. – Спасибо всем.

II

Собрание закончилось. Генри подсел к Дине, которая подвинулась ближе к камину.

– Ну и перебранка! – сказал он себе под нос.

– Ужасно! – согласилась девушка. – Даже трудно поверить, что такое возможно.

Они заговорщически улыбнулись, и когда все остальные обступили режиссера, выясняя, можно ли получить текст ролей до понедельника, какая понадобится одежда, верит ли она, что все будет хорошо, ни Дина, ни Генри не обращали ни на кого внимания. Их мысли занимала предстоящая утренняя встреча, и сердца трепетали от счастья. Им казалось невозможным, что их чувство может быть хоть в чем-то схоже с тем, что испытывал доктор Темплетт к Селии Росс или две старые девы к своему пастору. Они не представляли, что у любви может быть оборотная сторона и что в их сердцах уже дремлют противоречия и сомнения. Влюбленным было невдомек, что им больше никогда в жизни не доведется испытать то чувство восторженного ожидания, которое сейчас владело их душами.

Мисс Прентис и мисс Кампанула демонстративно избегали друг друга. Элеонор ухватилась за представившуюся возможность и загнала в угол мистера Коупленда. Все слышали, как она предлагает пастору цветы из оранжерей Пен-Куко для службы в следующее воскресенье. Идрис, вцепившись в Джослина, рассказывала ему, какой чудовищный урон был нанесен ее хозяйству гончими. Доктор Темплетт, большой любитель этой породы собак, тоже вмешался в спор. Миссис Росс расслабилась, наклонила голову, и на ее губах появилась легкая полуулыбка.

– Этого не может быть, – рассеянно произнес эсквайр, заметив эту полуулыбку. – Я переговорю с Эпплбаем, с вашего позволения. Я только хотел…

Он с радостью оставил мисс Кампанулу и присоединился к прекрасной даме. Она встретила его так, что он пришел в неописуемый восторг. Ее глаза горели, и на губах играла интимная улыбка. Он и не помнил, когда женщины так улыбались ему. И ответил со светской обходительностью, проведя рукой по усам:

– Вам известно, что вы очень волнующая женщина?

– Что вы имеете в виду? – спросила миссис Росс.

Он был очарован. Именно так должна начинаться беседа с симпатичной особой. Забытые фразы легко слетали с его губ, те самые остроумные бессмысленные фразочки, которые произносились очень многозначительно.

– У нас важная сцена, не так ли? – произнес Джослин. – И я буду настаивать на приватной репетиции.

– Не знаю, стоит ли мне на это соглашаться, – ответила Селия Росс.

– Да бросьте. Это абсолютно безопасно.

– Неужели?

– Вам досталась роль очень хорошенькой женщины, потерявшей память. Ха-ха-ха! Черт! Очень удобно! Вот что! – воскликнул Джослин. Миссис Росс рассмеялась очень душевно, а эсквайр неожиданно поймал на себе удивленный взгляд своего сына.

«Пусть Генри смотрит. А то эти современные щенки понятия не имеют, как флиртовать с симпатичными дамами», – подумал Джернигэм-старший. Но сын смотрел на него со злой усмешкой, и тогда Джослин снова повернулся к миссис Росс. Она все еще лукаво улыбалась, ожидая продолжения беседы. «В любом случае Генри уже все видел. Пусть знает, что его отец все еще в прекрасной форме». И тут к ним присоединился доктор Темплетт, которому наконец-то удалось сбежать от мисс Кампанулы.

– Ну что ж, Селия, если ты готова, я отвез бы тебя домой.

«Его бесит, что мы разговариваем, – подумал эсквайр, радуясь своему триумфу. – Ревность маленького человека».

Когда миссис Росс молча подала ему руку, он крепко сжал ее.

– Au revoir[6], – сказал он. – Это ваш первый визит в Пен-Куко, пусть он будет не последним.

– Мне вовсе не следовало быть здесь. Меня же никто не приглашал.

– Это не важно, – поклонился Джослин.

Миссис Росс повернулась, чтобы попрощаться с мисс Прентис.

– Я провожу вас до машины, – вызвался эсквайр. – Генри!

Генри поспешил к двери. Джослин проводил миссис Росс из комнаты, и в тот момент, когда доктор собрался идти следом за ними, пастор воскликнул:

– Темплетт, задержитесь на минутку! Нужно поговорить о юном Каине.

– О да. Маленький глупый дурачок!

– Я выйду с вами, – сказал священник.

Генри пошел следом и закрыл за ними дверь.

Дина, оставшаяся со старыми девами, знала, что битва за музыку отложена, так как дамы объединятся, чтобы осуждать миссис Росс.

– Знаешь, Элеонор, – начала Идрис, – я не понимаю, почему ты ее не выставила. Следовало отказать ей в приеме.

– Меня потрясло, – оживилась мисс Прентис, – когда Тейлор объявил о ее приходе. В это было невозможно поверить! Я разочарована в докторе Темплетте. Он больше не будет лечить мой прострел, обещаю!

– Ему следовало бы вести себя как джентльмену. Мне всегда казалось, что медицина – это его призвание. В конце концов, Темплетты жили в Чиппингвуде с тех пор…

– С тех пор как Джернигэмы поселились в Пен-Куко, – продолжила мисс Кампанула. – Но, конечно, тебе это не было известно.

Это был удар исподтишка. Напоминание о том, что мисс Прентис – человек новый и, строго говоря, не имеет прямого отношения к этому роду и долине. Идрис продолжила:

– Думаю, что в твоем положении у тебя не было другого выхода, кроме как принять ее. Но я поразилась тому, с каким рвением ты ухватилась за ее пьесу.

– Но это же прекрасная веселая пьеса, – вставила Дина.

– Нам об этом уже говорили, – заметила Идрис.

– Это было бесполезно, – произнесла мисс Прентис. – Что я могла сделать? Один не в силах противостоять всеобщему упорству.

– Безусловно, она стала триумфатором, к тому же ушла, уведя всех мужчин с собой! – посетовала мисс Кампанула.

– Но, мисс Кампанула, – вмешалась в разговор дочь священника, – мы же не знаем, есть ли между ними что-то помимо дружбы. А даже если и есть, то это их дело.

– Дина, дорогая! – возмутилась мисс Прентис.

Наступила тишина.

– Я думаю, что моя машина уже ждет меня, Элеонор, – сказала мисс Кампанула. – Мне остается только попрощаться. Видимо, мы не понимаем современный юмор. Спокойной ночи.

– Может быть, мы подвезем вас домой? – предложила Дина.

– Благодарю тебя, милая. Но я заказала машину на шесть, а уже половина седьмого. Спокойной ночи.

Глава 5

За Клаудифолдом

I

Следующее утро было прекрасным. Генри встал в шесть утра и посмотрел в окно. На чистом холодном небе еще виднелись большие бледнеющие звезды. Через час уже начнет светать. Генри, полный радостных предчувствий, забрался обратно в кровать и закутался в одеяло, обняв себя за колени. Прекрасный зимний рассвет с легким морозцем, и вскоре первые лучи солнца осветят все вокруг. Внизу, в конюшнях, загремят ведрами, послышится оглушительный свист и стук сапог о булыжник. Свору гончих уже ждут сегодня в Мортон-парке, и скоро конюх Джослина приведет туда двух скаковых лошадей, ожидая его приезда. На мгновение Генри пожалел о своем решении прекратить охотиться. Он так любил звуки, запахи и само зрелище охоты. Все казалось ему замечательным до того дня, когда он посмотрел на все другими глазами. Генри вдруг увидел толпу сытых, богато одетых людей с красными лицами, оседлавших холеных лошадей, с криками и важным видом гоняющихся за маленьким бедным зверьком, которого позже разорвут на кусочки, а удовлетворенные охотники будут с радостью за этим наблюдать. Генри не мог не вспоминать эту ужасную картину, поэтому он отказался от участия в подобном действе. Джослин был очень расстроен и сразу стал обвинять его в пацифизме. Однако сын уверил отца, что в случае нападения врага на Англию он будет биться до последнего, чтобы кузину Элеонор не изнасиловал иностранный наемник.

Лежа в кровати, Генри думал о том, что собирался сказать Дине. Он заметил, что мысли о любимой заставляют его сердце биться чаще. Затем он вылез из кровати, принял душ, побрился и оделся при свете лампы, тихо прокрался вниз и вышел навстречу новому дню.

Как прекрасно оказаться вне дома, на холмах Дорсета в холодное морозное утро! Генри обогнул западное крыло Пен-Куко. Под ногами хрустел гравий, а из сада слышался запах самшита. Привычные вещи казались загадочными. Поля были в серебре, как в дорогой оправе, рощица с голыми деревьями спала таким крепким сном, что, казалось, ни шум шагов по опавшей листве, ни хруст веток не могли ее пробудить. На склоне холма пахло промерзшей землей и обледенелыми камнями. Когда юноша поднимался наверх, ему казалось, что ночь осталась внизу, в долине. В Клаудифолде, на вершине холма, все принимало четкие очертания, становясь горами, кустами и столбами, ожидающими наступления нового дня. Генри услышал далекий крик петухов и почувствовал запах дымка и тепло человеческого жилья.

Поднявшись на вершину, Джернигэм-младший посмотрел вниз, в долину Пен-Куко. Его дыхание превращалось в пар, пальцы замерзли, глаза слезились, но он чувствовал себя Богом, оглядывающим свой маленький мир. Молодой человек посмотрел вниз на окутанные дымом крыши. Чуть дальше, все еще в полумраке, виднелись крыши Винтона. Глядя на них, Генри подумал: неужели они так сильно протекают, что они с Диной не смогут их залатать? Дальше были земли его отца, простиравшиеся до невысоких холмов и заканчивающиеся в Селвуд-Бруке. Он видел каменный фасад Чиппингвуда, который доктор Темплетт унаследовал от своего старшего брата, погибшего в Первой мировой войне. За Чиппингвудом в деревушке Чиппинг виднелся григорианский особняк мисс Кампанулы. Еще дальше, едва различимый за полями, отделявшими его от долины, находился Грейт-Чиппинг, самый большой город в этой части Дорсета. Чуть ниже по склону, за Винтоном и Пен-Куко, стояла церковь Святого Жиля в Винтоне и домик пастора, спрятавшийся за ней. Дина должна выйти из рощи перед их домом и подняться на гребень холма Клаудифолда. «Только бы она пришла! Боже, сделай так, чтоб это произошло!» – повторял про себя Генри. Под ним, далеко в стороне, были дорога на Мортон-парк и деревня Клаудифолд. Там, скрытый за поворотом дороги, находился Дак-Коттедж, с ярко-красной дверью и новыми оконными рамами, сделанными миссис Росс. Генри удивлялся, почему эта леди решила жить в подобном месте. Она производила впечатление типичной горожанки. Минуту или две он думал о ней, сладко спящей в своем обновленном коттедже и мечтающей, возможно, о докторе Темплетте. Еще дальше, за гребнем холма, располагалась ферма Каинов, куда врач, должно быть, приезжает, чтобы наблюдать за большим пальцем ноги самого младшего члена семьи.

«Они все там внизу, – думал Генри. – Крепко спят в своих теплых домах, и никто из них не подозревает о том, что я здесь, в холодный рассвет, жду Дину Коупленд».

Он почувствовал, что спине стало немного теплее. Пожухлая трава становилась как будто ярче, и он разглядел свою нечеткую тень. Юный Джернигэм повернулся на восток и увидел восход солнца. И вдруг юноша заметил свою возлюбленную, одетую в голубое платье, с красным шарфом на шее.

– Доброе утро, – поприветствовал ее Генри.

– Не могу отдышаться, – сказала Дина. – Доброе утро! Твоя сигарета пахнет просто великолепно.

Он дал ей одну.

– Превосходное место. Я рада, что пришла. Ты не поверишь, но мне жарко. Руки и лицо – холодные, но все остальное горит, как в печке.

– Я тоже очень рад, что ты пришла! – воскликнул Генри.

– Генри, – спросила вдруг Дина, – как бы ты себя повел, если б узнал, что наделен властью над всеми людьми? Как бы ты поступил?

– В первую очередь даровал бы кузине Элеонор мысль о том, что она должна заниматься миссионерством в Полинезии, или внушил бы мисс Кампануле идею об организации общественного движения нудистов в Чиппинге. Или сделал бы так, чтобы мой отец стал сюрреалистом.

– Нет, честно, что бы ты сделал? – настаивала Дина.

– Не знаю. Возможно, я бы попытался сделать их проще. Люди кажутся мне слишком сложными.

– Сделал бы их добрее?

– Да, возможно, им бы это помогло.

– Помогло бы. Если бы мисс Кампанула и твоя кузина Элеонор перестали завидовать друг другу, и доктор Темплетт больше бы жалел свою жену, и миссис Росс позаботилась бы о том, чтобы не разрушать жизни других людей, мы бы не были свидетелями таких сцен, что произошли прошлым вечером.

– Возможно, и не были бы, – согласился Генри. – Но нельзя запретить любить, если их чувства можно назвать любовью. Надеюсь, тебе известно, что я люблю тебя. Поэтому мне все кажутся благородными, добрыми и великодушными. Но в то же время, будь у меня гарем больных жен, это не помешало бы мне признаться тебе в любви. Я безумно люблю тебя, Дина.

– Правда, Генри?

– Ты никогда не поверишь в то, как сильно я тебя люблю. Нет, все не так. Я много раз представлял, как признаюсь в своих чувствах. Вначале мы просто мило беседуем, а потом, в самый подходящий момент, я говорю, что люблю тебя.

– Ты хотел все сделать красиво?

– Да, но мне это казалось сложным.

– И мне тоже, – поддержала его Дина.

Они не отрываясь смотрели друг на друга. Несмотря на сильное волнение, они на всю жизнь запомнят этот момент.

– Дина, – произнес Генри, – дорогая, дорогая Дина. Я тебя очень люблю.

Он сильно сжал ее ладонь. Это прикосновение стало для них первым.

– О господи! – вымолвил юноша и прижал любимую к себе. Конюх Джослина, проезжавший по дороге на Клаудифолд, посмотрел наверх и увидел две фигуры, прижавшиеся друг к другу на фоне зимнего неба.

II

– Нам нужно спуститься на землю, – сказала Дина. – Звонит церковный колокол, должно быть, уже восемь часов.

– Я поцелую тебя восемь раз между ударами, – заявил Генри. Он целовал ее глаза, щеки, мочки ушей и дважды поцеловал в губы.

– Ну вот! – пробормотал юноша. – Чары развеялись!

– Не смей! – закричала его любимая.

– Что такое, моя дорогая?

– Не цитируй «Макбета». Это приносит неудачу.

– Кто так говорит?

– В театре все так говорят!

– Мы не в театре – мы на вершине мира!

– Все-таки я скрещу пальцы, чтоб не сглазить.

– Когда мы можем пожениться?

– Пожениться?

Дина затаила дыхание. И он заметил перемену в ее настроении.

– Что такое? Мысль о нашей свадьбе пугает тебя?

– Просто нам на самом деле пора вернуться на землю, – хмуро проговорила девушка. – Я не представляю, когда мы сможем пожениться. Дело в том, что произошло одно очень неприятное событие.

– Боже, что ты собираешься мне сообщить? Не о семейном ли проклятии, о дюжине кровных родственников, прозябающих в приютах для лунатиков?

– Не совсем. Это твоя кузина.

– Элеонор?! – воскликнул Генри. – Но что это значит?

– Подожди, я еще не все сказала. Расскажу, пока будем спускаться вниз.

– Вначале скажи, что ты так же счастлива, как и я.

– Нельзя быть счастливее.

– Я люблю тебя, Дина.

– Я люблю тебя, Генри.

– Мир принадлежит нам! – воскликнул молодой человек. – Давай пойдем вниз и сделаем его своим.

III

Они спустились по склону холма и вошли в сад пастора. Дина шла впереди, и, чтобы поговорить, им приходилось все время останавливаться.

– Ты знаешь, Генри, – начала Дина, – вчера вечером мисс Прентис приходила к моему отцу.

Генри замер и взволнованно посмотрел на нее.

– Она сказала… Она сказала…

– Продолжай.

– Твоя родственница рассказала ему, что мы встречались и что ты скрываешь это от своего отца. Но он обо всем узнал и очень сильно расстроился. Она намекнула, что мы…

Не зная, что еще сказать, Дина остановилась и замолчала.

– Что мы согрешили? – предположил Генри.

– Да.

– Боже мой, о чем только она думает! Уверен, пастор не придал этому никакого значения.

– Она умеет убедить. Помнишь тот осенний день, несколько недель назад, вскоре после моего возвращения, когда ты отвез меня к Мортонскому мосту? У нас там был пикник, и мы вернулись только под вечер?

– Помню каждую секунду того дня!

– Ей стало известно об этом. Причин замалчивать что-либо не было, но я скрыла это от отца. Тот день был таким ярким и удивительным, что мне не хотелось с кем-то говорить о нем.

– Мне тоже.

– Ну вот, а теперь все выглядит подозрительно, и отцу кажется, будто я сделала что-то нехорошее. После ухода мисс Прентис он позвал меня в кабинет. В его глазах было больше сожаления, чем гнева. Оказалось, он действительно расстроен. Мой отец рассуждал как настоящий землевладелец и сказал, что мы всегда были вассалами господ Джернигэмов. Никогда не совершали бесчестных поступков, а теперь я повела себя как горничная, бегающая на тайные свидания. И все в таком духе. Генри, милый мой, как бы смешно это ни звучало, я начала ощущать себя убогой и вульгарной.

– Он не поверил?

– Нет, конечно. Папа в это не поверил. Но все-таки, знаешь, у него в голове ужасная путаница по поводу интимных отношений.

– Да, у них у всех так, – мрачно сказал Генри. – Особенно у Элеонор и Идрис.

– Знаю. Но он запретил мне встречаться с тобой наедине. Я сказала, что не могу этого обещать. Это была наша самая крупная ссора. Думаю, он долго молился после того, как я пошла спать. Было очень неприятно лежать в постели и думать, что в соседней комнате кто-то исступленно молится за тебя. Мне казалось, что я тоже сейчас встану и начну молиться. Ты знаешь эти слова: «Да постыдятся и исчезнут враждующие против души моей. Аминь».

– Это как раз про Элеонор, – заметил Генри.

– Я об этом подумала, но не сказала. Но я не хочу постоянно расстраивать папу, хотя боюсь, что так оно и будет. Нет, Генри, подожди. Ведь мне всего девятнадцать, и он может запретить мне вступить в брак. Более того, он так и сделает.

– Но почему? – воскликнул юноша. – Почему? Почему?

– Потому что он считает, что мы не должны идти наперекор твоему отцу. И скажу по секрету, у него комплекс социальной неполноценности. Он уверен, что если благословит нас, то это будет выглядеть так, будто ему удалось найти для меня хорошую партию и он пытается выгодно выдать дочь замуж.

– Какой вздор!

– Я согласна. Но между тем все обстоит именно так. И все это благодаря усилиям мисс Прентис. Какое ей до нас дело?

– Ревность, – объяснил Генри. – Она старая и взбалмошная. Я бы сказал, что эти проблемы психологического и физиологического свойства. В ее представлении, ты, став моей женой, свергнешь ее с престола. Весьма вероятно, она ревнует к тебе твоего отца.

Оба понимающе покачали головами.

– Папа ее боится, – сообщила Дина. – И мисс Кампанулу тоже. Они попросят его выслушать их исповеди, а после их ухода он будет ужасно переживать.

– Мне кажется, они пытаются рассказать ему обо всех и каждом. Послушай меня, Дина. Я против вмешательства Элеонор в нашу любовь. Ты моя. Я попрошу твоей руки у твоего отца и скажу обо всем своему. И заставлю их рассуждать здраво: если же кузина продолжит вмешиваться, то я… я…

– Милый, – сказала Дина, – это изумительно.

Генри усмехнулся.

– Это было бы изумительно, если б она не была просто несчастной старой девой с извращенными представлениями о жизни.

Они немного помолчали.

– Генри, – неожиданно произнесла девушка, – давай заставим их объявить перемирие на время спектакля.

– Но мы должны чаще встречаться.

– Я умру, если этого не будет. Встречаясь на репетициях, мы не станем ни от кого скрывать свои чувства, но я дам отцу обещание, что встреч наедине не будет. Ты понимаешь меня, Генри?

– Пожалуй, да, – неохотно согласился молодой человек.

– Я заставлю эту ненавистную женщину замолчать. Невыносимо, что Элеонор может погубить нашу любовь.

– Мы этого не допустим.

Глава 6

Репетиция

I

Репетиции проходили ужасно. Несмотря на все усилия, Дина не могла добиться от этой компании плодотворной работы. Никто, кроме Селии Росс и Генри, не учил свои роли. Доктор Темплетт даже гордился этим обстоятельством и постоянно повторял, что, будучи студентом, участвовал в любительских постановках.

– Я никогда не знал, что буду говорить дальше, – радостно вспоминал он. – Мог сказать все, что угодно. Но, несмотря на это, спектакли всегда проходили отлично. Немного наглости еще никому не повредило. Одной-двумя шутками можно обмануть весь зал. Главное – не нервничать.

Сам доктор не волновался. Он произносил только те реплики своей роли французского посла, которые помнил. Много гримасничал, размахивал руками на иностранный манер и ни одной минуты не стоял на месте.

– Просто удивительно, как ты меняешься, когда на тебе грим и эта смешная одежда. На сцене невозможно сохранять хладнокровие.

– Но, доктор Темплетт, это необходимо, – уговаривала его Дина. – Как же мы можем сохранить ритм и мизансцены, если на одной репетиции вам подсказывают, а на другой вы смотрите в текст?

– Не переживай, милая, – отвечал ей доктор Темплетт. – Все будет отлично.

Даже вне сцены он продолжал говорить на своем ломаном английском.

– Если я забуду, – сказал он пастору, выступавшему суфлером, – то подойду к вам и спрошу: – Что дальше? Вы поймете.

У него и Селии Росс была привычка опаздывать на репетиции. Вероятно, большой палец на ноге младшего Каина все еще нуждался во внимании доктора Темплетта. Они приходили на полчаса позже, благодушно улыбаясь, пока Дина читала их роли и пыталась играть свою. Иногда она просила отца прочесть их реплики, но пастор делал это настолько медленно и тщательно, что среди остальных участников пьесы начиналась путаница.

Мисс Кампанула создавала проблемы другим способом. Дама наотрез отказывалась расставаться со своим машинописным текстом. Идрис везде носила его с собой и во время предшествующего диалога вполголоса читала свои реплики. Поэтому, когда она появлялась на сцене, голоса других актеров звучали на фоне ее утомительного бормотания. Когда наступала очередь ее реплики, новоиспеченная актриса часто восклицала: «О, теперь я!» Дама отбарабанивала свои реплики безо всякой интонации, абсолютно не задумываясь об их смысле. Мисс Кампанула все время говорила Дине, что открыта для критики, но любые предложения воспринимала с очень надменным видом, не меняя своей актерской игры. Хуже всего было то, что свои особенности Идрис использовала для создания образа. Она делала много неуклюжих и бесполезных движений, значение которых не могла объяснить.

Дама постоянно переминалась с ноги на ногу, что делало ее похожей на пингвина, блуждала по сцене и строила гримасы, смущающие всех остальных. Вдобавок ко всему у нее начался сильный насморк, и репетиции становились невыносимыми из-за ее постоянного хлюпанья.

Джослин относился к тому типу актера-любителя, который учил роль только с помощью суфлера. В отличие от мисс Кампанулы он не держал в руках ничего. На самом деле текст своей роли он потерял после первой же репетиции. По его словам, это не имело никакого значения, так как все свои слова он уже запомнил. Это была ложь. Джернигэм-старший едва ли представлял своего персонажа хотя бы в общих чертах. Его выступление напоминало Дине богослужение, как если бы он повторял свои реплики вслед за пастором. Тем не менее эсквайр был наделен природным чувством театра. В отличие от доктора Темплетта он не бегал по сцене и не жестикулировал без надобности.

Мисс Прентис свою роль тоже не знала, но она оказалась хитрой обманщицей. У нее была длинная сцена, во время которой она в руках держала газету. Дина заметила, что Элеонор приколола несколько листочков со своими репликами на страницы «Таймс». Другие листочки со словами роли она разложила по всей сцене. Когда, несмотря на все эти маневры, дама замолкала, она устремляла укоризненный взгляд на того, кто должен был говорить после нее, чтобы все думали, что виноват ее партнер.

Миссис Росс свои слова выучила. Ее чистый, сильный голос имел множество оттенков. Она работала усердно, следуя советам Дины, была очень добродушна и любезна. Если что-нибудь было нужно, она сразу же приносила. Так в ратуше появились ее подушки, бокалы и столик для бриджа. Дина вдруг поняла, что теперь многое зависит от Селии, ее «ручного реквизита» и других мелочей. И все же она не любила миссис Росс, особенно за взрывы ее смеха в ответ на жалкие выходки доктора Темплетта. Это особенно раздражало Дину. Из-за непоколебимой неприязни, с которой две старые девы встречали все поступки миссис Росс, девушке пришлось сделать пару дружеских жестов, о которых она впоследствии пожалела.

Молодой режиссер с ужасом заметила, что ее отец незаметно для себя пал жертвой очарования Селии и ее неожиданного интереса к церкви. Именно это, больше чем что-либо другое, настроило мисс Прентис и мисс Кампанулу против миссис Росс. Дина чувствовала, что теперь репетиции насквозь пронизаны все более нарастающим антагонизмом. Последней каплей стало то, что отношения эсквайра и Селии, построенные на старомодном озорстве, стали раздражать Генри и обеих дам.

Генри выучил свою роль и играл хорошо. Только он и Дина слаженно работали в команде. Остальные не обращали друг на друга никакого внимания и считали свои роли самыми важными в спектакле.

II

Битва за музыку длилась три недели. Мисс Прентис и мисс Кампанула вместе и поочередно притворялись альтруистками, обвиняя друг друга в эгоизме, дулись, отрицали свое желание играть на пианино, отказывались от ролей, смягчались и заново предлагали свои услуги. В конце концов Дина, которую морально поддерживал отец, воспользовалась моментом, когда Идрис в очередной раз отказалась играть на инструменте с пятью сломанными клавишами в верхнем регистре и шестью в басах.

– Хорошо, мисс Кампанула, – сказала девушка, – мы поступим так. Мисс Прентис любезно согласилась быть пианисткой, и я назначу ее. Ведь у вас есть дополнительная ответственность за девочек из Молодежного общества по оформлению фасада здания.

После этого Идрис замечала только пастора и эсквайра.

За пять дней до выступления у мисс Прентис начал нарывать указательный палец на левой руке.

– Ты бы лучше позаботилась о пальце, дорогая, – говорила мисс Кампанула. – Он нарывает и выглядит очень плохо. Скорее всего, у тебя проблемы с кровью.

Элеонор все отрицала, но не было сомнений, что состояние пальца ухудшалось. За три дня до выступления на больном месте появилась повязка, и все знали, что это работа доктора. Прошел слух, что каждый день после завтрака мисс Кампанула играет прелюдию Рахманинова.

Дина побеседовала с Темплеттом с глазу на глаз.

– В каком состоянии палец мисс Прентис? Сможет ли она играть на пианино?

– Я велел ей забыть об этом. Нарыв очень большой и болезненный.

– Как она отреагировала?

Доктор Темплетт ухмыльнулся.

– Мисс Прентис сказала, что не хочет разочаровывать публику и сможет не играть этим пальцем. Это ведь будет, как обычно, «Венецианская сюита»?

– Да, – мрачно подтвердила Дина. – «Рассвет» и «На канале» для увертюры, а «Ноктюрн» для антракта. Она ни за что не уступит.

– Селия говорит, что готова поспорить: старая Идрис положила яд в перчатку, как Лукреция Борджиа[7], – пошутил доктор Темплетт, а потом испуганно добавил: – О господи! Мне не стоило повторять здесь эти слова. Это может обернуться против меня.

– Все останется между нами, – успокоила его Дина.

Она обсудила ситуацию с мисс Прентис, предложив ей не играть на пианино.

– Как мило с твоей стороны, Дина, – ответила Элеонор с улыбкой святоши. – Но я сделаю все, что от меня зависит. Можешь на меня положиться.

– Но, мисс Прентис, как же ваш палец?

– Мне намного лучше! – ответила дама с обидой.

– Нам нужно печатать программки. Ваше имя…

– Не переживай, моя дорогая. Мое имя появится в целости и сохранности. Мы можем считать этот вопрос решенным?

– Хорошо, – с тревогой согласилась Дина. – Это очень мужественно с вашей стороны.

– Ах, это мелочи, – игриво ответила Элеонор.

III

В четверг, двадцать пятого ноября, за два дня до премьеры, Дина стояла у керосинового обогревателя в проходе между рядами в ратуше и с тревогой в сердце готовилась к просмотру начальных сцен, в которых сама не принимала участия. На генеральной репетиции музыка не была предусмотрена.

– Как раз чтобы дать моему дурацкому пальцу прийти в норму, – усмехнулась мисс Прентис.

Но Генри рассказал своей любимой, что они с отцом видели, как Элеонор побледнела, ударив пальцем по столу. Все даже испугались, что она упадет в обморок.

– Тебе ее не остановить, – сказал Генри. – Если ей придется играть басы ногой, она это сделает.

Дина мрачно кивнула. Загримировав всех для генеральной репетиции, начинающий режиссер всеми силами пыталась создать нужную атмосферу в месте, целиком пропитанном таинством церковной службы. Даже сейчас из-за зеленого занавеса раздавался голос ее отца, покорно призывающий:

– Прошу на сцену тех, кто начинает.

Перед Диной сидели, смеясь, шесть молодых девушек из Молодежного общества, которые должны будут раздавать программки и работать билетерами. Больше всего их интересовали доктор Темплетт и Генри. Доктор об этом знал и постоянно выглядывал из-за занавеса. Он настоял на том, что будет гримироваться самостоятельно, и сейчас его подбородок был словно измазан щеткой для чистки каминов. Как раз в тот момент, когда Дина собиралась дать сигнал к поднятию занавеса, сбоку снова выглянула его коротко стриженная голова.

– Почему вы… как это сказать? Так много смеяться? – спросил начинающий актер помощниц. Раздался новый взрыв хохота.

– Доктор Темплетт! – прикрикнула на него Дина. – Освободите сцену, пожалуйста.

– Десять тысяч извинений, мадемуазель, – пролепетал доктор. – Исчезаю. – Состроив смешную гримасу, он удалился.

– Папа, все готовы? – крикнула Дина отцу.

– Думаю, да, – ответил пастор с сомнением.

– Все по местам. Свет, пожалуйста. – Последнее указание она должна была исполнить сама, так как выключатель находился в зрительном зале. Лампы погасли, и несколько зрительниц завизжали.

– Тишина! Занавес!

– Минуточку! – тихо проговорил пастор.

Занавес поднялся неравномерными рывками. И все увидели эсквайра, который должен был стоять у телефона, но вместо этого яростно жестикулировал, повернувшись к кому-то за кулисами. Он сделал шаг вперед, посмотрел в зал и занял свое место на сцене.

– Где телефонный звонок? – спросила Дина.

– Ох, дорогая. – Голос пастора звучал уныло. Было слышно, как он зашуршал в суфлерской будке, после чего раздался очень четкий велосипедный звонок, имитирующий телефонный. Но Джослин уже поднял трубку, и несмотря на то что звонок, который должен был вызвать его на сцену, все еще звонил, он решительно начал говорить свою первую реплику:

– Алло! Алло! Кто говорит?

Генеральная репетиция началась.

В актерской среде поговаривают, что если генеральная репетиция проходит хорошо, значит, будет плохой спектакль. Дина верила, что бывает и наоборот. Казалось, что все идет не так. Девушка подозревала, что в гримерных проходят тяжелые споры, но так как ей самой не нужно было переодеваться, она оставалась около сцены. Перед выходом двух дам во втором акте к ней подошел Генри.

– Все плохо? – спросил он.

– Это конец, – отозвалась Дина.

– Моя дорогая, может быть, сегодня просто неудачный день и стоит все перенести на завтра?

– Я не вижу, где доктор Темплетт! – закричала Дина. – Что вы делаете? Вам сейчас нужно находиться у камина. Вернитесь на свое место, пожалуйста!

Неожиданно по всей сцене прошла Элеонор и скрылась за противоположной дверью.

– Мисс Прентис!

Но уже было слышно, как она и мисс Кампанула ругаются с Джорджем Биггинсом, помощником, приглашавшим актеров на сцену.

– Ты очень непослушный мальчик, и я попрошу пастора запретить тебе быть на представлении.

– Ты заслуживаешь хорошей порки! – грозно заявила Идрис. – И будь моя воля, я бы…

Эсквайр и доктор Темплетт остановились и посмотрели за кулисы.

– Так, что здесь происходит?! – строго спросила Дина.

Негодника вывели на сцену. Он выкрасил нос в ярко-красный цвет и надел шляпу, в которой мисс Прентис должна была выступать в третьем акте. В руках мальчик держал водяной пистолет. Девушки в первом ряду закричали от восторга.

– Джордж, – обратилась к нему Дина со слезой в голосе, – сними шапку и иди домой.

– Я не…

– Делай, что я тебе велела.

– Да, мисс.

В двери мелькнула рука Элеонор, сдернувшая с него шляпу. Доктор Темплетт взял его за подтяжки брюк и спустил с лестницы.

– О-го-го! – закричал Джордж и помчался в глубину зала.

– Пожалуйста, продолжайте, – еле проговорила бедная Дина.

Вопреки всему они все-таки добрались до конца. Режиссер заставила всех еще раз отрепетировать явно неудачные сцены. Это их очень расстроило, но Дина была непреклонна.

– Во время спектакля все будет замечательно! – уверенно воскликнул доктор Темплетт.

– Спектакль уже в субботу, и я не разделяю вашего оптимизма.

Около полуночи, сев на скамью в третьем ряду, Дина остановила репетицию. Все собрались в одной из комнат воскресной школы и расположились около камина, а миссис Росс стала угощать всех вкусным ужином. Она приготовила пиво, виски, кофе и бутерброды. Мисс Кампанула и мисс Прентис вызвались было сами приготовить еду и остались крайне недовольны тем, что миссис Росс их опередила.

Дина удивилась, поняв из разговоров двух дам, что им не понравилась репетиция. Эсквайр был в восторге от своей игры. Доктор Темплетт так хорошо вошел в роль, что и сейчас продолжал строить из себя француза. Селия Росс беспрестанно повторяла, что, по ее мнению, оба были просто превосходны. Идрис и Элеонор же говорили только с мистером Коуплендом, и каждая ждала своей очереди, чтобы пообщаться с пастором наедине. Дина видела, что ее отец явно озадачен.

«Господи, – думала она, – что же опять затевается?» Ей хотелось, чтобы он поставил этих женщин на место и заставил замолчать. И неожиданно ее пронзила мысль: «А что, если он потеряет голову и женится на одной из них?»

Генри принес ей чашку горячего кофе.

– Я добавил туда немного виски, – сказал он. – Ты бледна, как звезды на рассвете. Что случилось?

– Ничего. Я просто устала.

Генри наклонил голову и прошептал:

– Дина!

– Да.

– Я в воскресенье поговорю с отцом, ведь он будет так воодушевлен своим сомнительным триумфом. Ты получила мое письмо?

Дина молча приложила руку к груди.

– Дорогая, – прошептал Генри, – я тоже получил твое послание. Мы не можем больше ждать. Ну что, послезавтра?

– Послезавтра, – пробормотала Дина.

Глава 7

Подробности

I

– Я согрешила, – призналась мисс Прентис, – в мыслях, словах и поступках. Особенно корю себя за то, что после последней исповеди, которая была месяц назад, согрешила против своего ближнего, затаив в душе злые подозрения против тех, с кем общалась. Обвиняла их мысленно в адюльтере, неверности и неподчинении родителям. Я осудила в душе свою подругу, слышала о ней много дурных слухов и не могу сказать, что не верила им.

– Не ищите оправдания, вместо того чтобы осуждать себя, – ответил ей пастор из-за перегородки исповедальни, которой ему разрешил пользоваться епископ. – Обвиняйте только свое грешное сердце. Вы попустительствовали скандалу. Продолжайте.

Элеонор ненадолго замолчала.

– Я корю себя за то, что совершила грех бездействия, не сделав того, что считаю своим христианским долгом по отношению к больному, к тому, кто находится в опасности.

Пастор слышал, как мисс Прентис перевернула страницу блокнота, где она вела записи перед исповедью. «Понимаю, к чему она клонит, – подумал он печально. Но так как священник был искренним и скромным человеком, он помолился: – Боже, надели меня силой духа, чтобы выдержать это. Аминь».

Мисс Прентис тихо прокашлялась и продолжила:

– Я общалась с одной женщиной, которую считаю очень злой по характеру, зная, что, поступая так, потворствую греху.

– Бог одинаково добр и к грешным, и безгрешным. Не судите да не судимы будете. Чужой грех должен вызывать в вашем сердце только чувство сострадания. Продолжайте.

– У меня были злые и жестокие мысли о двух молодых людях, которые ранили того, кто…

– Стоп! – прервал ее пастор. – Не обвиняйте других. Вините только себя. Спрашивайте со своей совести. Будьте уверены в том, что вы пришли сюда с раскаянием и покорностью в сердце. Если в нем есть жестокость, раскайтесь и признайтесь в ней. Не пытайтесь оправдать свой гнев поиском его причин. Пусть Бог сам рассудит, насколько сильным было ваше искушение.

Он ждал. Кающаяся мисс Прентис молчала. Казалось, будто вся церковь замерла, прислушиваясь к малейшему шороху.

– Дочь моя, я жду! – поторопил ее пастор – и услышал в ответ резкие, злые рыдания.

II

Несмотря на простуду, мисс Кампанула была счастлива. Она собиралась исповедоваться и чувствовала гармонию с окружающим миром, ощущая себя юной и возвышенной. Ужасное, мрачное настроение, с которым она проснулась, полностью исчезло. Идрис даже повеселела от мысли, как Элеонор будет играть свою «Венецианскую сюиту» на завтрашнем спектакле. Из-за ужасного нарыва на пальце пианистка все испортит, и тогда все пожалеют, что не поручили играть Идрис Кампануле. От этой мысли на душе у нее стало тепло. Она никогда не знала, какое у нее будет настроение. Оно менялось самым причудливым образом, по не зависящим от нее причинам, от восторженности до сильной раздражительности, возникающей по пустякам, что сильно ее пугало. Это выглядело так, будто она была одержима дьяволом, чудовищем, которое могло навлечь на нее черные мысли и заставить дрожать от гнева. Об этих приступах ярости Идрис рассказывала только отцу Коупленду (так они с Элеонор называли его между собой), он был добр и молился о ней. Пастор, к ее большому удивлению, посоветовал ей посетить врача. Но дама рассудила, что больших проблем со здоровьем у нее нет, за исключением прострела и обычных физиологических процессов, связанных с возрастом. Идрис быстро отогнала от себя эту мысль, так как из-за нее можно было впасть в депрессию, и тогда дьявол возьмет верх.

Личный шофер отвез ее в церковь. Приехав туда на несколько минут раньше, дама решила заглянуть в ратушу, чтобы посмотреть, ведет ли комитет Молодежного общества подготовку к завтрашнему вечеру. Безусловно, все декорации будут сделаны завтра утром под ее чутким руководством. Но было необходимо подмести полы, расставить скамейки и вынести столы. Может, там сейчас Элеонор, или отец Коупленд заглянул по дороге в церковь. В который раз за это утро она ощутила прилив счастья. Возможно, он будет в Пен-Куко во время этого нелепого прогона в пять часов, но лучше всего было то, что теперь ее очередь быть председателем в кружке любителей книги в гостиной у пастора. Когда все кончится, Идрис заглянет в кабинет, священник будет один, и они немного поговорят.

Велев своему шоферу подождать, Идрис пошла по усыпанной гравием тропинке.

Дверь была закрыта. Видимо, молодые люди решили, что уже и так достаточно сделали, и ушли, оставив половину работы на завтра. Она уже собиралась уходить, когда услышала неясное бренчание. Кто-то очень плохо играл на пианино, нажав на правую педаль. Мисс Кампануле стало интересно, кто это. Она постучала в дверь. Бренчание сразу же прекратилось.

– Кто там? – крикнула мисс Кампанула гнусавым от простуды голосом и постучала снова.

Ответа не последовало.

«Задняя дверь!» – вспомнила она. Идрис обошла вокруг здания, но дверь была закрыта. Мисс Кампанула с силой постучала, не пожалев свои черные лайковые перчатки, но ей никто не открыл. Ее лицо покраснело от напряжения и нарастающего гнева. Идрис еще раз обошла вокруг все здание. Замерзшие окна были выше уровня ее глаз. У последнего окна, к которому она подошла, рама была приподнята. Мисс Кампанула вернулась обратно и увидела, что шофер следовал за ней на машине.

– Гибсон! – закричала дама. – Гибсон, иди сюда!

Он вышел из машины и подошел к Идрис. У него были грубые черты лица, но хорошее телосложение. Мужчина отлично выглядел в бордовой ливрее и блестящих ботинках.

– Загляни в окно! – велела ему мисс Кампанула. – Там внутри кто-то есть и ведет себя очень подозрительно.

– Хорошо, мисс, – ответил водитель.

Он ухватился за подоконник. Мышцы под тонкой тканью ливреи напряглись, когда он пытался подтянуться так, чтобы заглянуть в окно.

Мисс Кампанула громко чихнула, высморкалась в огромный носовой платок, пропитанный эвкалиптом, и прогнусавила:

– Ты там что-нибудь видишь?

– Нет, мисс. Там никого нет.

– Но там должен кто-то быть! – возразила его хозяйка.

– Я здесь никого не вижу, мисс. Все помещение чисто убрано.

– Где пианино?

– На полу, перед сценой.

Гибсон спустился.

– Наверняка они ушли в одну из задних комнат, – пробормотала Идрис.

– Может быть, этот человек вышел через переднюю дверь, пока мы огибали здание?

– Ты кого-то видел?

– Не могу сказать. Я разворачивал машину, но они могли свернуть в сторону с тропинки прежде, чем я их заметил.

– Все это кажется мне странным и подозрительным!

– Смотрите! Мисс Прентис выходит из церкви.

Идрис стала близоруко вглядываться. Она увидела южные ворота церкви и фигуру в дверном проеме.

«Мне нельзя было опаздывать, – подумала она. – Элеонор меня опередила, как всегда». Дама велела Гибсону ждать ее около церкви и направилась к калитке. Элеонор все еще была на крыльце. Идрис увидела Элеонор и поприветствовала ее кивком, удивившись тому, как ужасно та выглядит.

В душе у нее затеплилась надежда, что пастор остался недоволен ее соперницей на исповеди. И она с радостью в сердце вошла в церковь.

III

В это же время Генри, остававшийся в Пен-Куко, находился в тревоге и нетерпении. Они с Диной соблюдали условия договора и после той встречи на холме больше не виделись наедине. Генри сообщил об их намерениях отцу за завтраком, пока Элеонор Прентис была в комнате.

– Это была идея Дины, – пояснил юноша. – Она называет это перемирием. Так как наши отношения развиваются на глазах у всех и ее отец был расстроен беседой, состоявшейся у вас прошлой ночью, кузина Элеонор, Дина считает, что нам следует отложить то, что вы называете тайными встречами, на три недели. После этого я сам поговорю с пастором. – Глядя прямо в глаза мисс Прентис, он добавил: – Я был бы очень признателен, если бы вы больше не говорили с ним на эту тему. В конце концов, это касается только нас двоих.

– Я должна делать то, что считаю своим долгом, Генри, – ответила мисс Прентис.

Они с Диной писали друг другу письма. Однажды Генри увидел, как за завтраком кузина пристально смотрела на письмо, лежавшее около его тарелки. Он убрал его в нагрудный карман, удивленный выражением ее лица. После этого случая юноша стал спускаться к завтраку пораньше.

В течение трехнедельного перемирия Джослин не говорил с сыном о Дине, но Генри точно знал, что мисс Прентис постоянно изводит эсквайра разговорами о племяннике и его любимой. Несколько раз юный Джернигэм заходил в кабинет и заставал там отца вдвоем с кузиной. Неловкие попытки эсквайра скрыть эти разговоры не оставляли сомнений о их теме.

В этот день Джослин был на охоте, а Элеонор отправилась в церковь. Она ходила в церковь пешком и в темноте, и под проливными дождями, а после страдала от простуды и сильнейших мигреней. Впрочем, сегодня погода была хорошей, иногда даже выглядывало солнце. Генри взял трость и вышел из дома.

Он пошел по дороге, обсаженной деревьями, которая вела к ратуше. Возможно, там потребуется его помощь. Но на полпути к клубу он встретил Дину.

– Я подумал, – начал Генри, – что тебе может понадобиться моя помощь.

– Мы все закончили в два часа.

– Куда ты идешь?

– На прогулку. Я не знала, что ты… Я думала, что ты…

– Я тоже не знал, – сказал Генри, и его голос задрожал. – Ты бледна, дорогая.

– Да, я просто устала. Ты тоже бледнее обычного.

– Дина!

– Нет! Нет! Не раньше, чем завтра. Мы обещали!

И как будто под воздействием какой-то неведомой силы они оказались в объятиях друг друга.

В этот момент появилась мисс Прентис (с высохшими слезами, но неутихающей бурей внутри) и увидела счастливо целующуюся пару.

IV

– Я не понимаю, – возмущалась Селия Росс, – какое имеет значение, что говорят две старые злобные церковные крысы?

– Имеет, – ответил доктор и подбросил полено в камин. – У меня такая профессия, где личная жизнь влияет на профессиональную репутацию. И я не могу позволить себе лишиться практики, Селия. Моему брату удалось сохранить большую часть того, что осталось после смерти отца. Я не хочу продавать Чиппингвуд, но трачу все время и деньги, чтобы содержать его в порядке. И я не могу просить Фриду о разводе. Она уже год парализована.

– Бедняга, – мягко проговорила миссис Росс. Темплетт сидел к ней спиной. Она изучающе смотрела на него, расположившись на своем изящном стуле с высокой спинкой.

– Только сейчас, – пробормотал доктор, – старая миссис Каин что-то сказала о том, что видела мою машину у твоего дома. Обо мне поползли слухи, черт подери. А все из-за этих двух женщин, вцепившихся в меня своими когтями. На днях, когда я накладывал повязку на палец мисс Прентис, она спросила меня о жене – и сразу же заговорила о тебе. Господи, пусть у нее будет гангрена! И теперь еще это!

– Прости, что сказала тебе.

– Нет, все правильно. Мне нужно было это знать. Дай взглянуть.

Миссис Росс подошла к своему рабочему столу и открыла один из ящиков, достала листок бумаги и протянула доктору. Он пристально посмотрел на шесть строчек, написанных большими буквами черными чернилами: «Вам следует уехать отсюда. Предупреждаю, если вы не уедете, то ваш любовник пострадает».

– Когда это пришло?

– Сегодня утром. На конверте был почтовый штемпель Чиппинга.

– Почему ты думаешь, что это она?

– Понюхай.

– Эвкалипт, господи.

– Она вся им пропитана.

– Возможно, она носила письмо в сумке?

– Вот именно. Билли, лучше сожги его.

Доктор Темплетт бросил записку в тлеющие поленья, но сразу же выхватил.

– Нет, – заявил он решительно. – У меня дома есть от нее записка. Я сравню бумагу.

– Скорее всего, та бумага с гербовыми знаками.

– Возможно, она решит завалить тебя подобными посланиями.

– По моему мнению, – задумчиво протянула Селия Росс, – она бесится от ревности, ведь мне удалось завоевать симпатию и пастора, и эсквайра.

Глава 8

Несчастье

I

В субботу, двадцать седьмого ноября, без десяти восемь, ратуша наполнилась запахом вечнозеленых растений, украсивших вход. Члены Молодежного общества сумели продать все билеты заранее. Несмотря на очень плохую погоду, все места были заняты. Пришли даже жители Мортон-парка. С ними заглянули на представление их гости, оставшиеся у них с ночевкой. Были заняты даже самые неудобные места за два шиллинга. За ними сидели церковные служители, включая мистера Проссера, а также аптекарь из Чиппинга и мистер Блэндиш, полицейский инспектор. Также присутствовали представительницы Женского института со своими мужьями и детьми. Еще дальше расположился целый ряд хохочущих девушек из Молодежного общества. А за ними, на задних скамейках, сидела деревенская молодежь, пропахшая потом и хлевом. У входа мисс Кампанула посадила сержанта Ропера, работающего в полицейском участке Чиппинга и по совместительству являющегося церковным служителем в Сейнт-Джайлсе. В его обязанности входило быть билетером и усмирять сидящих на задних рядах деревенских зрителей. Они имели обыкновение гоготать и бросать бумажные шарики в своих подружек. В четвертом ряду, с краю, слева от прохода, сидел Джордж Биггинс вместе с родителями, которого уволили с почетной должности – приглашать актеров на сцену. Его розовые щеки горели ярким румянцем, а в его черных, похожих на пуговки глазах, пристально смотревших на пианино, блестел дьявольский огонек.

Пианино, которому вскоре суждено было стать известным во всем мире, стояло под сценой, напротив прохода. На одной из бесчисленных фотографий, появившихся в газетах в понедельник, двадцать девятого ноября, была изображена эта музейная редкость – деревенское фортепиано девятнадцатого века, драпированное шелковой тканью с дыркой посередине. Сверху на нем стояли пять горшков с геранью. Больше всего пианино напоминало старую деву, одетую в наряд, проеденный молью. Материю тщательно закрепили по краям с помощью чертежных кнопок. Без десяти восемь на резной подставке появились довольно потрепанные ноты «Венецианской сюиты» для мисс Прентис.

В программках подробно рассказывалось о цели выступления, короткая история старого пианино, слова благодарности Джослину Джернигэму, эсквайру Пен-Куко, за его щедрое предложение добавить некоторую сумму денег, необходимую для покупки нового инструмента. На старое пианино сегодня было обращено особое внимание.

В восемь часов бледная и дрожащая от волнения Дина зажгла на сцене свет. Сержант Ропер, увидев этот сигнал, наклонился через последний ряд и включил в зале освещение. Публика заволновалась в приятном ожидании.

Над выцветшим зеленым занавесом загорелись огни рампы. После минутной паузы невидимая рука отодвинула занавес, и на сцену вышел пастор. Зрители зааплодировали, а журналист из «Чиппинг курьер» достал блокнот и ручку.

Пастор был похож на строгого и прекрасного средневекового святого.

– Ему следовало бы стать епископом, – сказала старая миссис Каин своей дочери.

За кулисами Дина в последний раз посмотрела на декорации и актеров. Эсквайр в брюках-гольф и гриме стоял на своем месте и держал в руках телеграмму. Генри находился за сценой у входа в суфлерскую будку. Дина зашла за кулисы, держа в руках велосипедный звонок.

– Не поднимайте трубку телефона, пока звонок не прозвенит дважды, – прошептала она Джослину.

– Хорошо-хорошо.

– Всем лишним покинуть сцену! – жестко скомандовала Дина. – Все будьте готовы!

Она пошла в суфлерскую будку, взялась руками за складки занавеса и прислушалась к тому, что говорит ее отец.

– Итак, вы видите, – рассказывал пастор. – Это пианино – практически раритетный инструмент. Я уверен, что вас обрадует новость о том, что нашему старому другу будет предоставлено почетное место отдыха в комнатке за сценой.

Растроганные зрители зааплодировали.

– У меня есть еще одно объявление. В ваших программках написано, что мисс Прентис из Пен-Куко помимо участия в спектакле будет играть увертюру в антракте сегодня вечером. С большим сожалением вынужден сообщить вам, что мисс Прентис поранила палец и не сможет сыграть. Но все-таки в этот вечер прозвучит хорошая музыка. Мисс Идрис Кампанула любезно согласилась играть для нас. Я считаю, что это очень великодушный жест, и прошу вас оценить его по достоинству.

Громкие аплодисменты заглушили пастора на полуслове.

– Мисс Кампанула, – закончил мистер Коупленд, – будет играть прелюдию Рахманинова до-диез минор. Мисс Кампанула!

Пастор вывел ее из-за кулис, помог спуститься по ступенькам вниз, проводил к пианино и вернулся на сцену через боковой занавес.

Идрис с поклоном приняла аплодисменты, а затем, повернувшись спиной к публике, села за пианино. Ее левая рука замерла над басами, потом опустилась. Бом! Бом! Бом! Три знакомых аккорда. Мисс Кампанула сделала паузу, подняла левую ногу и опустила ее на педаль.

II

И вдруг раздался жуткий, душераздирающий вопль.

Все увидели, как мисс Кампанула упала вперед. Ее лицо скользнуло по нотам. Очень медленно и тихо она стала валиться на клавиши, в последний раз ударив по басам, зазвучавшим финальным диссонансом. Идрис застыла в позе, напоминавшей пародию на жеманного виртуоза. Она была мертва.

III

Леди Эпплбай, сидевшая прямо у пианино, повернулась к мужу, словно хотела что-то спросить, и упала в обморок. Джордж Биггинс издал пронзительный крик, больше похожий на свист. Пастор вышел из-за кулис и побежал вниз, к пианино. Он заломил руки и посмотрел на публику. Его губы шевелились, но не было слышно ни слова.

Дина вышла из суфлерской будки и замерла. Она низко наклонила голову, затем повернулась, спотыкаясь, добрела до занавеса и упала, воскликнув:

– Генри! Генри!

Доктор Темплетт подошел к пастору, коснулся его руки и спустился к инструменту. Он наклонился к Идрис и едва заметно кивнул пастору.

Полицейский инспектор господин Блэндиш, сидевший в третьем ряду, пробрался между рядами, подошел к сцене и громко спросил полицейского:

– Что это было?

В зале сразу же воцарилась тишина. Затем прозвучал ответ местного органиста, мистера Проссера:

– Это был выстрел. Из револьвера.

Господин Блэндиш обследовал пианино и поговорил с Темплеттом. Рядом стояла ширма, маскирующая угол между сценой и стеной. Двое мужчин перенесли ее и загородили пианино. Пастор поднялся по ступенькам и обратился с речью к своим прихожанам.

– Дорогие мои, – начал он дрожащим голосом, – произошел ужасный несчастный случай. Я умоляю вас мирно разойтись по домам. Ропер, откройте, пожалуйста, дверь.

– Минутку! – вмешался офицер. – Одну минуту! Если вы позволите, сэр. Это дело полиции. Чарли, оставайтесь у двери. У вас есть с собой блокнот?

– Да, сэр, – ответил Ропер.

– Отлично. – Господин Блэндиш повысил голос и прокричал: – При выходе я прошу вас называть свое имя и фамилию сержанту Роперу. Тех, кто имел хоть малейшее отношение к подготовке этого представления или принимал участие в оформлении зала и других работах, прошу немного задержаться. Теперь проходите к двери спокойно, торопиться не следует. Сначала – задние ряды. Остальные оставайтесь на своих местах, пока не подойдет ваша очередь.

– Я был бы очень признателен, – сказал он пастору, – если бы вы подошли к задней двери и следили, чтобы из нее никто не вышел. Если ее можно закрыть на ключ, то закройте. Теперь, если нет возражений, мы поднимем занавес. Мне нужно к телефону. Он в задней комнате, не так ли? Благодарю.

Полицейский прошел в глубь сцены мимо Дины и Генри, стоявших за кулисами.

– Добрый вечер, мистер Джернигэм, – поприветствовал он юношу. – Вы не возражаете против поднятия занавеса?

– Нет, конечно, – ответил молодой человек.

Занавес поднялся неровными рывками, представив находящихся на сцене Джослина Джернигэма, Селию Росс, Элеонор Прентис и пастора, вернувшегося с ключом от задней двери.

– Я не могу в это поверить! – сокрушался священник. – Просто не могу поверить.

– Ее убили? – громко спросила миссис Росс.

– Я… я не могу поверить, – повторял пастор.

– Но, Коупленд, послушайте! – прервал его эсквайр. – Я не знаю, что тут у всех на уме. Выстрел в голову! Что вы на это скажете? Кто-то же должен был что-то видеть. Невозможно выстрелить человеку в голову в переполненном зале и остаться незамеченным.

– Возможно, стреляли из… из…

– Откуда, ради всего святого?

– Из пианино, – проговорил пастор убитым голосом. – Нам нельзя ни к чему прикасаться. Но, кажется, выстрел был именно оттуда. Вы можете увидеть дырку на шелке.

– Боже! Боже! – воскликнул Джослин и с нескрываемым раздражением посмотрел на мисс Прентис, раскачивающуюся из стороны в сторону. Она напоминала марионетку и стонала без перерыва.

– Ну, успокойся уже, Элеонор! Эй! Темплетт!

Доктор опять зашел за ширму, но вскоре вышел оттуда.

– Ее убили выстрелом в голову.

– Каким образом?

– Из пианино.

– Никогда не слышал ни о чем подобном, – сказал Джослин. – Хочу посмотреть.

– Вам не следует этого делать, – возразил доктор Темплетт, – это дело полиции.

– Но вы же только что там были.

– Я медицинский эксперт нашего полицейского участка.

– О господи, ну как же! – воскликнул эсквайр, неожиданно вспомнив что-то. – Я же исполняю обязанности главного констебля графства.

– Простите, – извинился Темплетт, – забыл.

Однако инспектор Блэндиш не позволил эсквайру попасть за ширму.

– Я только что звонил в участок, – сообщил офицер полиции, – и попросил, чтобы сюда прислали двоих парней, сэр.

– Минуту, Блэндиш, – обратился к нему врач, – подойдите сюда, пожалуйста!

Они исчезли за ширмой. Остальные ждали в полной тишине. Мисс Прентис спрятала лицо в ладонях. Эсквайр подошел к краю сцены, посмотрел сверху на пианино, отвел глаза и неожиданно вытер лицо носовым платком.

Блэндиш и Темплетт вышли и присоединились к стоявшим на сцене.

– В каком-то смысле нам повезло, сэр, что вы в этот момент были здесь, – проговорил офицер. – А теперь мне нужно кое-что записать. Полагаю, мистер Генри Джернигэм и мисс Коупленд еще здесь.

– Мы здесь, – отозвался Генри.

Они с Диной поднялись на сцену.

– Добрый вечер, мисс Коупленд.

– Добрый вечер, – чуть слышно проговорила Дина.

– Сейчас, – Блэндиш оглядел сцену, – все участники пьесы в сборе, за исключением покойной, конечно.

– Да, – подтвердил Джослин.

– Я просто запишу ваши имена.

Все сели на стульях вокруг сцены. Испуганные билетерши и двое молодых парней съежились на скамейке в конце зала, чувствуя на себе взгляд сержанта Ропера. Дина смотрела на Блэндиша, на пол, куда угодно, избегая глядеть на пианино, видневшееся из-за рампы, и на пять горшков с геранью. Потому что ниже цветов, в тени ширмы, виднелось тело мисс Кампанулы, лежащее на клавишах пианино, слегка прикрытое желто-зеленой материей. Неожиданно Дина поняла, что не знает, кто решил поставить герань на пианино. Она хотела убрать оттуда горшки, ведь они закрывали многое из того, что происходит на сцене, от первых рядов.

Девушка быстро повернулась к Генри. Он взял ее за руки и повернул спиной к рампе.

– Все в порядке, Дина, – прошептал он. – Все хорошо, милая.

– Я не паникую, все в норме, – успокоила она его.

– Да, – сказал Блэндиш. – Это все имена. Теперь, сэр… Так, что там такое?

Полицейский вошел через парадную дверь и в ожидании остановился в зале.

– Простите меня, – сказал офицер и спустился к пришедшему мужчине. Несколько минут они о чем-то говорили. Затем он подозвал эсквайра: – У вас есть минутка, сэр?

– Конечно, – ответил Джослин.

– В течение последних пяти-шести месяцев, – яростно зашептал инспектор Блэндиш, – в этих краях не было никого, кроме алкоголиков или бродячих торговцев. И сегодня вечером у нас вдруг появилась захватывающая работа. В Мортон-парке сегодня вечером произошла кража. Украли женские украшения на пять тысяч фунтов и бог знает что еще. Их дворецкий позвонил в полицию пять минут назад, и этот парень ездил туда на своем мотоцикле. Он говорит, что там все вверх дном. Сэр Джордж и его семья еще не вернулись. Похоже, это работа банды, которая уже ограбила пару домов в Сомерсете две недели назад. Это будет грандиозное расследование, и необходимо предпринять срочные меры! Итак, сэр, что же мне делать?

– Пожалуй, – задумчиво произнес эсквайр, – вы не можете быть в двух местах одновременно.

– Вот именно, сэр, – согласился Блэндиш. – Мне не по душе бросать это дело, только к нему приступив. Но, видимо, придется обратиться в Скотленд-Ярд.

Глава 9

Отдел уголовного розыска

I

Спустя пять часов после того, как мисс Кампанула исполнила третий аккорд прелюдии, поставила ногу на педаль и погибла, к ратуше подъехала полицейская машина из Скотленд-Ярда. На место преступления приехали старший инспектор Аллейн, инспектор Фокс, сержанты Бейли и Томпсон. Аллейн, оторвавшись от карты и посмотрев вверх, увидел шпиль церкви Святого Жиля в Винтоне напротив заиндевевшего, залитого лунным светом холма.

– Который час? – спросил он Томпсона, сидящего за рулем.

– Час ночи, сэр.

Словно в знак подтверждения этих слов, часы на башне пробили один раз.

После духоты в машине горный воздух сразу показался холодным. Пахло мертвыми листьями, и было очень морозно. Они шли по засыпанной гравием дорожке ко входной двери. Фокс посветил фонариком на табличку на двери.

«Приходский клуб церкви Святого Жиля в Винтоне. Подарок Джослина Джернигэма, эсквайра Пен-Куко, тысяча восемьсот пятый год. Во славу Господа. В память о его жене, Пруденции Джернигэм, умершей седьмого мая тысяча восемьсот первого года».

– Это как раз то, что нам нужно, сэр, – отметил Фокс.

– Без сомнений, – подтвердил Аллейн и с силой постучал в дверь.

Им открыл сержант Ропер с затуманенным взглядом после пятичасового дежурства.

– Скотленд-Ярд, – представились гости.

– Слава богу, – отозвался Ропер.

Они вошли.

– Начальник велел передать вам, – сразу приступил к делу сержант, – ему очень жаль, что он отсутствует здесь во время вашего визита. Но в Мортон-парке произошло ограбление со взломом…

– Все в порядке, – ответил Аллейн. – Что здесь случилось?

– Убийство, – сообщил сержант.

Они подошли к центральному проходу между пустыми рядами. На полу валялись программки.

– Сэр, я сейчас включу остальное освещение, – сказал сержант Ропер. – Покойная находится за ширмой.

Он с трудом поднялся по ступенькам на сцену. Щелкнул выключатель, и свет импровизированной рампы и огней авансцены затопил сцену. Бейли и Томпсон отодвинули ширму, и все увидели мисс Кампанулу, лежавшую на клавишах пианино.

– О господи! – воскликнул Аллейн.

Ноты прелюдии Рахманинова находились между ее лицом и клавишами. Темно-красное пятно растеклось по нотному листу, но название было четко видно. Отверстие посередине страницы не задело его. Подойдя ближе, Аллейн заметил несколько написанных карандашом замечаний. Возле последнего вступительного аккорда были две буквы: «МП» (мягкая педаль). Левая рука убитой лежала на клавишах под лицом, правая свисала. Лица не было видно. Детективы осмотрели затылок. Жалкий узелок седых волос слегка прикрывал темную дыру в голове. Несколько испачканных в крови прядей прилипли к тонкой шее.

– Выстрел был произведен в голову навылет, – доложил Фокс. – Где-то здесь пуля.

Бейли начал внимательно искать на полу в проходе.

Аллейн осветил фонариком переднюю часть пианино, обтянутую шелком. Прямо посередине шел разрез, выше и ниже той дыры, что проделала пуля. Внутри этого отверстия, ближе к поверхности, свет фонарика отразился от какого-то блестящего круга. Аллейн нагнулся вперед и внимательно всмотрелся. А потом ахнул.

– Вот оружие, которым совершили преступление, сэр, – произнес Ропер. – Внутри пианино.

– К нему кто-нибудь прикасался?

– Нет, сэр. Старший полицейский офицер был среди зрителей и сразу взял все в свои руки. Никто, кроме доктора, сюда не заходил.

– Врач? Где он?

– Ушел домой, сэр. Это доктор Темплетт из Чиппингвуда. Он медицинский эксперт местного полицейского участка. Врач был здесь в момент случившегося. Он просил позвонить ему, когда вы прибудете. Если понадобится, доктор приедет, так как живет всего в двух милях отсюда.

– Думаю, лучше мистеру Темплетту быть здесь. Позвоните ему, пожалуйста!

Когда Ропер ушел, старший инспектор высказал свое мнение:

– Это странный случай, Фокс.

– Да, очень необычная ситуация, мистер Аллейн. Как это сработало?

– Мы сможем все рассмотреть, когда получим фотографии. Томпсон, сфотографируйте здесь каждый угол.

Настройка камеры уже началась. Вскоре яркая вспышка осветила выразительный силуэт мисс Кампанулы. Во второй и последний раз ее запечатлели сидящей у пианино.

Ропер вернулся и с большим интересом стал наблюдать за работой эксперта.

– Это самая нелепая смерть из всех, что мы видели! – сказал он Бейли, следуя за ним по проходу. – Я все видел. Старая дама садится за пианино в своей обычной надменной манере и начинает играть. Там, там, бум – и прежде чем вы успеваете что-то понять, раздается жуткий треск и она падает.

– Ух ты! – воскликнул Бейли и быстро наклонился к полу. – Нашли, сэр. Вот пуля.

– Нашел? Сейчас взгляну.

Аллейн обозначил положение головы и руки мисс Кампанулы и сел на корточки, чтобы обвести мелом ступни.

– Восьмой размер, – пробормотал он. – Левая нога выглядит так, будто нажала на педаль. Да, интересно. Ну что ж, скоро мы все выясним. Перчатки надели? Отлично. Будьте очень аккуратны и держитесь в стороне от передней части пианино. Кстати, как вас зовут?

– Ропер, сэр.

– Точно. Уберите ткань с инструмента.

Передвинув герань, сержант начал отдирать материю. Аллейн пошел на сцену и сел на корточки под рампой.

– Аккуратно! Аккуратно! Инструмент разваливается на глазах! Вы только посмотрите!

Он указал на внутреннюю поверхность крышки, которая была откинута назад.

– Дерево гниет. Неудивительно, что они хотели купить новое пианино. О господи.

– Что такое?

– Взгляните на это, Фокс.

Аллейн посветил фонариком на крышку. В луче света блеснул ствол револьвера. Он прикоснулся к нему рукой в перчатке. Раздался резкий щелчок.

– Я только что поставил на предохранитель. Автоматический револьвер в прекрасном состоянии. Вот так.

Ропер снял ткань.

– Ну, будь я проклят! – выругался Фокс.

II

– Очень изобретательно, не так ли? – заметил Аллейн.

– Даже слишком, сэр. Как это работает?

– Это «кольт». Его рукоятка была зажата между колками, на которых крепятся струны, и передней частью пианино. Дуло соответствует дыре в этом жутком кружевном покрывале, которое стало портиться от старости и топорщиться. В любом случае ноты его прикрыли. Верх был закрыт материей и цветами.

– Но каким образом был спущен курок?

– Для этого понадобилось полсекунды. Веревочная петля проходит вокруг рукоятки и по курку. Веревка протягивается в очень маленький шкив в задней части внутренней коробки. Затем тянется вперед, к другому шкиву, на передней распорке. После идет вниз.

Аллейн передвинул свой фонарик.

– Да, вот теперь все видно. Другой конец веревки зафиксирован на деревянной рейке, которая является частью действия механизма левой педали. При нажатии на педаль рейка идет назад. На два дюйма, я полагаю. Этого вполне достаточно для резкого рывка веревки. Мы попробуем сфотографировать это, хотя будет трудно.

– Томпсон, ты справишься?

– Думаю, да, мистер Аллейн.

– Все это больше напоминает розыгрыш, – отметил Фокс.

Аллейн быстро посмотрел на него.

– Любопытная мысль. Я только что думал о том же самом. Детская шутка. Кажется, я даже узнал эти маленькие шкивы, Фокс, – заметьте, как прочно они были закреплены. У моего крестника очень много таких в одном из его конструкторов, этом дьявольском изобретении, созданном, чтобы развивать умственные способности у детей. А на самом деле они сводят с ума взрослых. Именно этот называется «Игрушка для бездельников». Да, он создан Джорджем Бреером Фоксом. И там есть что-то вроде веревки: зеленая и очень прочная, похожая на леску, идеально входящая в паз шкива.

– Вы думаете, что какой-то подросток взбесился и решил рассчитаться со старой девой?

– Ребенок с «кольтом» тридцать второго калибра?

– Вряд ли. Хотя он вполне мог его где-то раздобыть.

Аллейн тихо выругался.

– В чем дело, сэр? – поинтересовался Фокс.

– Я видел этот чертеж. Это как то самое хитроумное изобретение, которое дается в инструкции к конструктору. Изображено на рисунке номер один. Это, конечно, ничто по сравнению с нашим преступлением. Но принцип используется тот же. Я сам сделал одну такую штуку для моего крестника. Шнур идет вверх к шкивам, которые прикреплены к двум подпоркам. Внизу он привязан к маленькой рукоятке, вверху же она больше. Когда ты нажимаешь на меньшую, то большая покачивается. Я уверен, что именно эта игрушка вдохновила кого-то на преступление. Видите, в узкой части позади «кольта» как раз есть место для шкива? Насколько мне известно, эти шкивы очень маленькие, не больше кончика сигареты. Дырка у них посередине. Стоит только продеть нитку, и она уже не соскользнет. От этого изогнутые края желобка и защищают. Смотрите, верхние надежно прикреплены к струнам над этой металлической планкой. А нижний привязан к подпорке в ажурном покрывале. Все точно так, Томпсон. Зафиксируйте это.

Сержант приступил к настройке аппаратуры. Между тем к дому подъехала машина. Хлопнула входная дверь.

– Скорее всего, это врач, сэр, – сказал Ропер.

– Ах да. Пусть войдет.

Пришел медицинский эксперт. Он смыл грим и снял бороду. Вместо полосатых брюк и визитки французского посла на нем были твидовый костюм и свитер.

– Добрый вечер, – поприветствовал он всех. – Простите, что заставил вас ждать. Машина все никак не заводилась.

– Вы доктор Темплетт?

– Да. А вы из Скотленд-Ярда? Быстро же вы прибыли. Ужасная история.

– Да, страшная. Я думаю, мы можем перенести убитую куда-нибудь в другое место.

Они принесли большой стол из задней комнаты и положили на него покойную мисс Кампанулу. Между глаз у нее был след от выстрела.

– Пахнет эвкалиптом, – заметил Аллейн.

– Она была простужена.

Медицинский эксперт обследовал ранение, пока другие наблюдали. В конце концов он выпрямился, достал из кармана бутылочку с эфиром и протер руки.

– Ропер, в одной из гримерок есть простыня, – произнес Аллейн.

Сержант вышел.

– Что вам удалось обнаружить? – поинтересовался Темплетт у Аллейна.

За пианино инспектор нашел ноты «Венецианской сюиты» мисс Прентис. Он держал их в руках и внимательно рассматривал. Как и прелюдия, они были очень потрепанные. На красной обложке расплылось бесцветное круглое пятно. Аллейн потрогал его. Еще влажное. Ропер вернулся с простыней в руках.

– Вряд ли мы сможем придать ей более приличный вид, – проговорил доктор Темплетт. – Трупное окоченение уже началось и особенно заметно на щеках и шее. Довольно быстро, спустя всего пять часов. Пуля прошла навылет, и стало ясно, что именно произошло. Конечно, я с первого взгляда понял, что она мертва.

– Вы сразу поняли, что пуля прошла навылет?

– Да. Ну, через секунду или две. Вначале подумал, что она была убита выстрелом в затылок, но потом заметил следы раны навылет. Направление спутанных волос и так далее. Затем нагнулся, чтобы рассмотреть лицо. И увидел кровь. После обратил внимание на дыру в нотах. Внешний вид помятостей по краям дырки не оставлял сомнений в том, какой путь проделала пуля.

– Очень серьезное наблюдение, – отметил Аллейн. – Итак, вы уже имеете представление о том, что же случилось?

– Я был очень озадачен и сейчас продолжаю мучиться от неизвестности. Когда мы соорудили и установили ширму, я взглянул еще раз, увидел дуло пистолета или что-то похожее на него за куском шелковой ткани и доложил об этом Блэндишу, местному старшему полицейскому офицеру.

– Механизм она привела в действие сама.

– Может, это самоубийство?

– Нет. Это убийство. Увидите, когда мы откроем пианино.

– Исключительный случай!

– Да, дело очень необычное, – согласился Аллейн. – Бейли, вы можете связаться со своим департаментом. Когда Томпсон закончит, займитесь отпечатками пальцев. После можно будет разобрать аппаратуру. Тем временем я достану блокнот и запишу несколько неопровержимых фактов.

Они отнесли стол в угол и загородили ширмой. Ропер подошел с простыней и накрыл тело.

– Давайте присядем где-нибудь, – предложил доктор Темплетт. – Я хотел бы закурить. Все это сильно меня нервирует.

Они присели в первом ряду партера. Старший инспектор подозвал Фокса, тот подошел и сел рядом. Ропер встал неподалеку. Доктор набил трубку. Аллейн и Фокс открыли блокноты.

– Для начала нам нужно знать, – приступил к делу инспектор, – кем была эта женщина?

– Идрис Кампанула, – ответил врач. – Старая дева этого прихода.

– Адрес?

– Ред-Хауз, Чиппинг. Вы ехали мимо по пути сюда.

– Ее близким сообщили?

– Да, пастор их оповестил. Да там из домашних всего три горничные. Мне ничего не известно о ее ближайших родственниках. Кто-то упоминал троюродную сестру, проживающую в Кении. Мы это проверим. Послушайте, давайте я сам расскажу вам все, что знаю.

– Да, пожалуйста.

– Я предполагал, что буду выступать и в роли медицинского эксперта, и свидетеля. Поэтому, ожидая вашего звонка, попробовал разложить все по полочкам. Приступим. Идрис Кампануле было около пятидесяти. Она приехала в Ред-Хауз еще ребенком, в возрасте двенадцати лет. Вместе со своим дядей, генералом Кампанулой, который удочерил ее после смерти родителей. Приемный отец был старым холостяком, и девочку воспитывала его брюзгливая сестра. Мой отец отзывался о ней как о самой противной даме, что ему встречались в жизни. Когда Идрис было около тридцати лет, генерал умер, а сестра пережила его всего на пару лет. Дом и деньги – много денег, между прочим, – достались молодой женщине. Она к тому времени уже стала очень похожа на свою тетушку. Nil nisi bene[8], но факт остается фактом. Она не сумела устроить свою личную жизнь, может, потому, что у нее были устаревшие манеры и викторианские темы для разговоров. Здесь она провела последние двадцать лет. Все, что ее интересовало, – это хорошая еда, общественная деятельность и скандалы местного масштаба. Если честно, даже не верится, что ее больше нет! Послушайте, я не слишком многословен?

– Ничуть. Вы даете нам общую картину, а это сейчас самое важное.

– Вот так проходила ее жизнь до сегодняшнего вечера. Не знаю, рассказывал ли вам Ропер о постановке?

– У нас пока не было времени, – ответил Аллейн. – Но надеюсь вскоре получить от него информацию.

Сержант подошел к ним поближе.

– Постановкой пьесы занимались местные жители, – сообщил доктор.

– Одним из них были вы, – отметил Аллейн.

– Точно. – Доктор Темплетт вытащил трубку и уставился на инспектора. – Вы до этого сами додумались, или кто-то подсказал?

– Сейчас я все объясню. У вас на волосах остался след от грима. А я когда-то написал небольшую монографию о гриме.

– Ставлю десять к одному, – усмехнулся медицинский эксперт, – вы не догадаетесь, какая у меня была роль.

Аллейн посмотрел на доктора в профиль.

– Вообще-то нам это запрещено, – заметил он. – Но под строгим взглядом инспектора Фокса рискну. Возможно, у вас была характерная роль – француза, носящего пенсне без оправы. Ну как?

– Мы спорили на шиллинги?

– Это не было пари, – ответил Аллейн.

– Что ж, тогда объясните мне все, пожалуйста, – попросил Темплетт. – Приятно чувствовать себя дураком.

– Боюсь, это я буду чувствовать себя идиотом, объясняя все. На самом деле все просто. Как говорят герои детективов, нужно только рассуждать. Вы снимали грим в спешке. Живичный скипидар, который я, правда, не упоминал в монографии, оставляет след, если его не удалить аккуратно и со спиртом. Ваш подбородок и верхняя губа выглядят так, будто их изрядно пощипали, и видны следы, напоминающие черные волоски. Именно на кончике подбородка и на щеках. Ха! Черная эспаньолка! Яркая черта иностранного посла. Небольшой красноватый след у глаза говорит о пенсне без оправы. Красная линия на лбу свидетельствует о том, что вы надевали цилиндр. И когда вы упомянули свою роль, то слегка повели плечами. Это значит, что подсознательно вы думали о своем выступлении. Ломаный английский. «Как эта называется?» – Аллейн пожал плечами. – Вот такие дела. Ради бога, скажите, что я прав.

– Ух ты! – восхищенно произнес Ропер.

– Аминь! – подтвердил доктор Темплетт. – Как говаривал доктор Холмс.

– Над которым никто не посмеет насмехаться при мне. Прошу вас продолжить интереснейшее повествование…

Глава 10

По мнению Темплетта

– И таким образом вы видите, – заключил медицинский эксперт, – таких людей, как мы, можно встретить в любой отдаленной английской деревушке. Священник с дочерью, эсквайр с сыном, две церковные курицы и местный доктор.

– И женщина, которая приехала сюда, – добавил Аллейн, смотря в свои записи. – Вы забыли про миссис Росс.

– В самом деле. Ну что же, она просто очень привлекательная леди, которая совсем недавно поселилась в наших краях. Это все. Но будь я проклят, если что-то понимаю. Кому могло прийти в голову убить эту скучную, старомодную старую деву? Мне не хочется думать, что у нее были враги.

– А мне кажется, это вполне возможно, – неожиданно вмешался в разговор сержант Ропер.

Аллейн удивленно посмотрел на него.

– Да?

– Да, сэр. Говоря откровенно, эта дама была остра на язык, вредная и властная. Моя супруга всегда говорила, что нельзя ничего сделать, чтобы об этом не узнали в Ред-Хаузе. Тамошняя кухарка, подруга моей жены, никогда не рассказывала ей ничего такого, что не хотела бы обсуждать со всей округой. Мисс Кампанула больше всего любила еду, а потом новости. Ее называли «ходячим радио Чиппинга».

– Да, все именно так, – шепотом проговорил Аллейн.

– Но ведь за любопытство людей не убивают! – возмутился доктор Темплетт.

– Полагаю, что иногда убивают, – высказал свое мнение сержант.

– Невозможно представить, что это произошло именно с мисс Кампанулой.

– Может, не ее именно хотели убить, – флегматично заметил Ропер.

– Да что вы? – воскликнул главный инспектор. – Как это понимать?

– Подозреваю, что хотели убить мисс Прентис.

– Боже праведный, – проговорил медицинский эксперт. – Я об этом даже не подумал.

– Это не пришло вам в голову? – удивился Аллейн.

– Забыл вам сказать. О господи, какой же я глупец! Почему вы мне не напомнили, Ропер? Боже праведный!

– Можно узнать, в чем дело? – поинтересовался старший инспектор.

– Да, конечно.

Смутившийся Темплетт рассказал о пальце мисс Прентис и о смене пианистки.

– Да, дело непростое, – заметил Аллейн. – Давайте расставим все по местам. Вы утверждаете, что вплоть до семи часов сорока минут Элеонор настаивала на том, что будет играть увертюру и антракт?

– Именно так. Я убеждал ее три дня, что лучше бросить эту затею. У нее начался нарыв пальца, но она отнеслась к этому крайне небрежно. В ранку попала инфекция, и палец сильно раздуло. Ей было очень больно. Думаете, она сдалась? Ничего подобного. Элеонор заявила, что изменит аппликатуру во время исполнения этого произведения. Даже слышать не хотела о том, чтобы отказаться от выступления. Сегодня я спросил разрешения взглянуть на больной палец. Но в ответ эта особа заявила, что ему уже «гораздо лучше». Она надела на него хирургический напальчник. Примерно в семь сорок я проходил мимо дамской комнаты и услышал, как кто-то плачет. Дверь была приоткрыта, и я увидел, как Элеонор раскачивалась и баюкала свой несчастный палец. Я вошел и настоял на осмотре. Он очень сильно раздулся и стал красным. Элеонор была вся в слезах, но еще упорно утверждала, что сможет выступить. Я занял твердую позицию. Потом пришла Дина Коупленд, увидела, что происходит, и привлекла своего отца, который имел на эту даму влияние большее, чем кто-либо другой. Он заставил ее отказаться от этой затеи. Идрис, бедная старая девочка, была очень рада сыграть свою знаменитую прелюдию. Последние двадцать лет она играла ее везде, к месту и не к месту. Кого-то послали в Ред-Хауз за платьем и нотами. Сама мисс Прентис была одета для участия в постановке. Пастор сказал, что сделает объявление и объяснит вынужденную перемену. К этому времени Элеонор вошла во вкус в роли мученицы… и… Но стойте. Кажется, я сейчас поступаю очень опрометчиво. Не записывайте ничего в блокноты, чтобы потом не ссылаться на меня.

Медицинский эксперт взволнованно посмотрел на помощника Аллейна, чья записная книжка лежала на его огромном колене.

– Все в порядке, сэр, – мягко произнес Фокс. – Нам нужна только суть.

– А я все не по сути говорю. Простите меня.

– Мы можем резюмировать, – подытожил старший инспектор, – что, по вашему мнению, до семи часов сорока минут все, включая мисс Кампанулу и мисс Прентис, считали, что на пианино будет играть последняя.

– Именно.

– Ноты этой «Венецианской сюиты» принадлежали Элеонор?

– Да.

– Мог ли кто-нибудь поместить весь этот механизм в пианино после семи сорока?

– Господи, нет. Публика начала приходить около семи тридцати. Правда, Ропер? Вы стояли у двери.

– Каины уже в семь двадцать были здесь, – сообщил сержант. – И мистер и миссис Биггинс, и этот несносный разбойник Джорджи вскоре пришли. Я дежурю с семи часов. Все сделали раньше.

– А что касается утреннего и дневного времени? Кто-нибудь был здесь?

– Все ходили туда-сюда. Девушки из Молодежного общества занимались декорированием и приготовлениями к ужину и так далее. А мы готовили весь необходимый реквизит за сценой. Было полно народу.

– Я полагаю, здесь у вас проходили репетиции?

– Только генеральная. Большинство же репетиций мы проводили в кабинете эсквайра в Пен-Куко. Тут было слишком холодно, пока не появились дополнительные обогреватели. Репетиция в костюмах проходила здесь в четверг вечером. Вчера днем в пять часов, я имею в виду в пятницу, мы пошли в Пен-Куко, и у нас было то, что Дина называет прогон ролей.

– А как насчет сегодняшнего дня перед представлением?

– Днем ратуша была заперта. В районе трех часов я зашел сюда, чтобы положить кое-какие вещи. Здание было закрыто, и ключ висел в оговоренном месте снаружи. Мы так решили с Диной.

– Вы обратили внимание на пианино?

– Обратил ли я? Да, конечно. Оно стояло там же, где и сейчас. С покрывалом и горшками цветов. Его так декорировали утром.

– Кто-нибудь еще заглядывал сюда в три часа, пока вы были здесь?

– Так, дайте подумать. Да, миссис Росс была здесь с продуктами. Она положила их в одну из комнат за сценой.

– Как долго вы оба находились здесь?

– Ох, недолго. Мы поговорили минуту или две и ушли.

– Вместе?

– Не совсем. Когда я уходил, то заметил, что дама раскладывает сандвичи по тарелкам. Между прочим, если вы голодны, то угощайтесь. И под столом есть немного пива. Я позаботился об этом, так что не стесняйтесь.

– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарил инспектор.

– На здоровье. На чем мы остановились? Ах да. Меня вызвали к одному пациенту, неподалеку от Мортона, и я хотел еще заехать в местную больницу. Я здесь пробыл недолго.

– Больше никто не заходил?

– Нет.

– Кто вечером прибыл первым?

– Не знаю. Я был последним. В шесть поступил экстренный вызов. Когда я приехал домой, то увидел, что моей супруге опять стало плохо. Мы не могли быть здесь раньше семи тридцати. Дина Коупленд подумала, что я не появлюсь, и сильно переживала. Она сможет сообщить все о времени прибытия. Не сомневаюсь, что эта девушка пришла сюда задолго до всех актеров. Дина Коупленд – это дочь священника. Она ставила пьесу.

– Да, спасибо.

– Что ж, полагаю, я больше не могу быть вам полезен. Боже праведный, уже два часа.

– Ужасно, не так ли? Нам придется провести здесь всю ночь, я думаю. Не будем вас больше задерживать, доктор Темплетт.

– Как насчет перевозки тела? Если нужно, я договорюсь с перевозкой, чтобы приехали как можно быстрее.

– Да, пожалуйста.

– Я полагаю, вскрытие придется делать мне?

– Да. Да, конечно.

– Пусть земля ей будет пухом. Бедная старая девочка. Что ж, доброй ночи или доброго утра. Э… я не запомнил вашего имени?

– Аллейн.

– Как? Родерик Аллейн?

– Да.

– Честное слово, я читал вашу книгу о криминальных расследованиях. Чертовски хорошо. Любопытная тема, не так ли?

– Увлекательная.

– Занимательно только для любителей, профессионалам же не до шуток.

Доктор Темплетт пожал инспектору руку, собрался было уходить, но остановился.

– Да, – вспомнил он, – мне хочется взглянуть, как сработала эта ловушка.

– Конечно. Подойдите и посмотрите.

Бейли был около инструмента с фонарем и каким-то другим сложным приспособлением. Томпсон встал рядом с фотоаппаратом.

– Как все продвигается, сержант? – поинтересовался старший инспектор.

– Закончили с корпусом, сэр. Успехи невелики. Кто-то вытер всю пыль. Может, нам удастся найти какие-нибудь отпечатки, хотя я очень в этом сомневаюсь. То же самое с «кольтом». Мы собираемся достать его.

– Хорошо. Действуйте аккуратно. Не хотелось бы потерять отпечатки, если они там есть. Я отодвину переднюю часть пианино, а вы возьмете револьвер.

Бейли просунул руку в перчатке внутрь инструмента.

– Я вытащу шкив из передней панели, сэр.

– Да. Это поможет нам лучше все рассмотреть, чем если бы ты просто развязал шнурок.

Фокс отодвинул боковые задвижки, а Аллейн поднял переднюю панель и убрал ее в сторону.

– Вот это да! – воскликнул он. – Такое ощущение, что на шелковую ткань пролили воду. Она все еще сырая. Вокруг центральной дырки.

– Кровь? – предположил доктор Темплетт.

– Нет. Там немного крови. Это была вода. Круглое пятно. Я удивлен. Давайте осмотрим механизм.

Их взорам открылся «кольт», поддерживаемый за ствол большим и указательным пальцем сержанта Бейли и обвитый зелеными проводами. Он был все еще прижат к колышкам сзади. Инспектор вытянул шкив, а затем поставил его на место.

– Боже праведный! – воскликнул медицинский эксперт.

– Изобретательно, не так ли? – отметил Аллейн. – Думаю, это следует сфотографировать, Томпсон. Это будет понятно и правдиво для двенадцати присяжных заседателей.

– Оружие на предохранителе? – поинтересовался доктор Темплетт, неожиданно отойдя в сторону.

– Да. Бейли, вы разобрались с левой педалью?

Бейли остановился и рукой нажал на нее. Деревянная рейка с расположенными на ней в ряд молоточками потянулась вперед к струне. Зеленый провод натянулся, проходя по маленьким шкивам.

– Вот как это сработало. Вы можете видеть, где сработал спусковой крючок.

– Это ювелирная работа, – поделился своим мнением Фокс. – Как вы считаете, мистер Аллейн?

– Согласен. Ловкие и умелые руки.

– Ох, я не знаю, – засомневался врач. – Это же просто удивительно. Самым трудным было протянуть провод через предохранитель, вокруг рукоятки и по верхнему шкиву. Но это могло быть сделано до того, как пистолет поместили в ловушку. Это гораздо проще, чем кажется на первый взгляд.

– Напоминает случаи, которые описывают в книгах, – заметил Бейли. – Кто-то пытается изобрести новый способ убийства. Я считаю, это глупо.

– Что вы думаете, Ропер? – обратился к нему Аллейн.

– По моему мнению, сэр, все эти триллеры дурно влияют на преступников, – ответил сержант.

Доктор Темплетт громко засмеялся.

– Что ты хочешь этим сказать, парень? – спросил Фокс, сидящий на коленях и пристально смотрящий на пианино.

Томпсон, усмехаясь себе под нос, выключил фонарик.

– Я хочу сказать, мистер Фокс, – начал сержант, – что эти фильмы забивают глупые головы разными идеями. Особенно это касается молодежи. Молодые люди ходят повсюду, суют везде свой нос, заставляя всех поверить в то, что они гангстеры. Посмотрите на это дело! Бьюсь об заклад, что преступник почерпнул эту идею из книги.

– Верный подход, Ропер. Развивайте версию, – поддержал его доктор Темплетт. Сержант проигнорировал его слова. Тогда врач пожелал всем спокойной ночи и ушел.

– Продолжайте, Ропер. Это интересная мысль, – попросил его Аллейн, когда дверь за доктором захлопнулась. – Какая книга, по вашему мнению, могла вдохновить на такое преступление?

– Может, одна из тех, что в картинках с обрывками шнурков, с зубцами, зонтиками и так далее?

– Хит Робинсон? Да.

– Или более вероятно, сэр, – предположил сержант, – какая-нибудь история, напечатанная в дешевых комиксах, которые можно купить у мальчишек за четыре пенни в Чиппинге. Я сам такие часто покупал в юности. Там всегда есть толстый парень и смешной парень. И все время жизнерадостный подросток разыгрывает упитанного недотепу, подкладывает горячие крекеры ему в брюки и тому подобное. Помню, как я хотел повторить эту шалость и пытался подложить такое же печенье под сиденье пастора на уроке богословия и как он меня потом ругал за это.

– Вот видите, Фокс, та же практическая идея о розыгрыше, – подчеркнул Аллейн.

– И что же, – флегматично заметил Фокс, – мы начнем перечитывать старые выпуски комиксов?

– Как знать. Сержант, вы заметили, что на задней части пианино, где была закреплена ткань, четыре отверстия в центре от кнопок и три в других местах? Достаньте, пожалуйста, «кольт». Нужно взглянуть на все остальные приспособления. Мне также необходимо еще раз осмотреть все помещение. Утром мы приступим к опросу свидетелей. Кто это, черт возьми?

Кто-то громко стучал в дверь.

– Мне посмотреть? – спросил сержант Ропер.

– Да, пожалуйста.

Сержант неторопливо прошел по центральному проходу и открыл дверь.

– Доброе утро, – поприветствовал их мужской голос снаружи. – Позвольте зайти на минутку. Льет как из ведра, и мне нужно поговорить с…

– Боюсь, что нет, сэр! – прервал его Ропер.

– Но уверяю вас, мне надо увидеть представителя Скотленд-Ярда. Я прибыл из Лондона, – жалобно продолжал мужской голос. – Это правда. Я представляю «Ивнинг миррор». Он будет очень рад меня видеть. В любом случае.

– Да, это так, – громко и очень нелюбезно ответил Аллейн. – Впустите его, Ропер.

Человек в мокром пальто и шляпе, с которой ручьями стекала вода, быстро пронесся мимо сержанта, издал громкий возглас восторга и помчался вперед, протягивая руку для приветствия.

– Я не рад видеть вас, – заявил Аллейн.

– Доброе утро, мистер Басгейт, – поприветствовал его Фокс. – Неужели это правда вы?

– Да, только представьте! – согласился Найджел Басгейт. – Превосходно! Замечательно! Отлично! Я и не мечтал встретить всю команду в полном составе. И Бейли, и Томпсон! Видеть, как вы здесь вместе работаете – все равно что слышать слаженный перезвон старых колоколов.

– Черт подери, как вы пронюхали об этом? – поинтересовался Аллейн.

– Джентльмен, который ведет рыночную и социальную рубрику в газете «Чиппинг курьер», был зрителем здесь сегодня вечером. И как заправский журналист, он сразу же позвонил в отдел новостей. В этот момент я находился в офисе, и вы даже не представляете, как быстро я среагировал. И вот спустя четыре часа я здесь. Но что же тут все-таки произошло?

– Возможно, сержант уделит вам немного времени и вкратце расскажет о случившемся. Я занят. Как поживаете?

– Отлично. Анжела с радостью передала бы привет, если б знала, что я буду здесь. Ваш крестник хочет, чтобы вы отвезли его в Хендон. Ему исполнится три в понедельник. Это не слишком поздно?

– Я все выясню. Ропер, вы позволите мистеру Басгейту посидеть тихонько где-нибудь в уголке? Вернусь через пару минут. Инспектор, вы идете?

Аллейн и Фокс поднялись на сцену и исследовали кулисы.

– Похоже, нам придется все здесь тщательно обыскать, – заметил Фокс. – Что мы ищем, одному Богу известно. Но это как обычно. Мисс Дине Коупленд явно было за что переживать. Декорации все заштопанные, импровизированная рампа. Думаю, расходы были превышены раза в два.

Он подошел к суфлерской будке.

– Вот и пьеса. «Витрины». Автор – Хант. Очень хорошая комедия. Работа была проведена очень профессионально, все необходимые пометки сделаны. Велосипедный звонок. Возможно, как дополнение к телефону на сцене. Давайте посмотрим, что находится за кулисами.

Несколько ступенек с каждой стороны позади сцены привели их в узкую комнату, которая протянулась вдоль сцены.

– Все заготовки миссис Росс к ужину выложены на стол. Бог мой, Фокс, эти сандвичи выглядят просто отлично.

– Доктор Темплетт сказал, что их в этой корзине еще много.

– И пиво под столом, – пробормотал Аллейн. – Ну что, брат Фокс?

– Целый бочонок, – заметил сержант, внимательно изучая все, что есть под столом. – Очень вкусное дорсетское бочковое пиво.

– Вы правы, – согласился Аллейн, выдержав небольшую паузу. – Это великолепно. Давайте-ка!

Он остановился и вытащил что-то из коробки, стоящей на полу.

– Половинка испанской луковицы. В вашем сандвиче есть лук?

– Нет.

– И в моем нет. На нем немного муки. – Аллейн положил находку на стол и начал рассматривать тарелки с бутербродами. – Фокс, здесь сандвичи двух видов: ветчина и латук с одной стороны и огурцы – с другой. А вот и поднос, приготовленный для перекуса на сцене. Никто ничего не ел. Подождите секундочку.

Подняв крышку пустого чайника, он понюхал внутри.

– Видимо, лук был в чайнике. Причудливая затея, не так ли? Очень подозрительно. Продолжаем дальше наше дело.

Они осмотрели гримерки. Их было две с каждой стороны от комнаты отдыха.

– Мужчины справа, дамы слева, – отметил Аллейн. Он зашел в первую комнату слева. Они с Фоксом начали методичный осмотр всех чемоданов и мешочков.

– Возможно, мы поступаем не совсем правильно, – произнес старший инспектор, глядя на шелковое платье мисс Прентис, висящее на стене. – Но думаю, обо всем мы расспросим позже. В любом случае у меня есть ордер на обыск, так что проблем не будет. Черт подери этот лук, все руки им пропахли. Судя по убранству и одежде, это гримерная двух старых дев.

– Судя по картинкам, – продолжил рассуждения Фокс, – это обычный класс для изучения богословия.

– Да. Младенец Самуил. Так, что у нас за следующей дверью? Ах, очень кокетливые платья. Здесь одевались Дина Коупленд и миссис Росс. Мне показалось, что доктор Темплетт очень смущался, рассказывая о Селии. Грим мисс Коупленд находится в коробке с ее именем. Его использовали очень много раз. Грим же миссис Росс в новой лакированной жестяной коробочке. Судя по всему, куплен совсем недавно. И я, вдохновленный бочковым дорсетским, делаю вывод, что дочь священника может быть профессиональной актрисой, но, без сомнения, миссис Росс – любитель. В новой банке есть карточка: «Желаю удачи сегодня вечером. Б.». Подарок, однако. Интересно, кто такой Б.? Теперь мужские гримуборные.

В гримерках у мужчин они не нашли ничего интересного, пока инспектор не увидел твидовый костюм, сшитый в городе Донегал.

– Это рабочий костюм доктора, – сказал Аллейн. – Он весь пропах лекарствами. Очевидно, этот пиджак сшит за границей. Подозреваю, что во всей этой неразберихе врач не переоделся и отправился домой в костюме француза из комедии. Вероятно, он…

Вдруг Аллейн замолчал. Подняв глаза, Фокс увидел, что его напарник смотрит на листок.

– Нашли что-то, сэр?

– Смотрите.

Это был листок гладкой тонкой голубой бумаги. Фокс прочитал то, что там было написано большими буквами:

«ВАМ СЛЕДУЕТ УЕХАТЬ ОТСЮДА. ПРЕДУПРЕЖДАЮ: ЕСЛИ ВЫ НЕ УЕДЕТЕ, ТО ВАШ ЛЮБОВНИК ПОСТРАДАЕТ».

– Где вы это нашли, мистер Аллейн?

– В бумажнике. В нагрудном кармане пиджака медицинского эксперта полиции, – ответил инспектор. Положив листок на стол, наклонился и понюхал его. – Пахнет эвкалиптом, – сообщил он.

Глава 11

По мнению Ропера

I

– Как-то неудобно все получается, – пробормотал Фокс после небольшой паузы.

– Хуже некуда.

– «Ваш любовник пострадает», – процитировал инспектор. – Выглядит так, будто это было написано именно для женщины, не правда ли?

– Это не те слова, которые встречаются в ежедневном обиходе. Но все-таки это английский, пусть и не распространенный в нашем обществе. Хотя, может быть, все и наоборот.

– Доктор – женатый человек, – вспомнил Фокс.

– Я слышал, что у него жена – инвалид, не так ли? Письмо могло быть адресовано его любовнице или ему самому. А может быть, этим с ним поделился и показал записку кто-то третий, напуганный и нуждающийся в совете.

– Он и сам мог ее написать.

– Да, конечно. Это возможно. А может, это часть от настольной игры, когда из ряда букв надо составить слово или предложение. Или часть телеграммы, например. Но в таком случае он вряд ли носил бы это около сердца. Проклятие! Боюсь, нам придется распутывать пренеприятнейшую историю.

– Какое впечатление произвел на вас доктор, мистер Аллейн?

– Что? Очень нервный. Слишком взвинченный, чтобы понравиться. Болтал без умолку.

– Точно, – согласился Фокс.

– Нам необходимо заполнить ордер на обыск, – сказал старший инспектор. – Интересно, он переполошится раньше, чем мы придем к нему с этим?

– Медицинский эксперт будет производить вскрытие трупа покойной.

– Я знаю. Мы должны присутствовать. В любом случае даму убили выстрелом в голову. У нас есть оружие и есть пуля. Не думаю, что результаты вскрытия очень нас удивят. Эй, Бейли, в чем дело?

Сержант спускался вниз по ступенькам.

– Я подумал, что вам лучше знать об этом, сэр. Этот парень, Ропер, опознал оружие. Мистер Басгейт отвозил его в участок, и они сверили номер.

– Где он сейчас?

– Там, в зале. – Бейли не мог сдержать улыбку. – Полагаю, он все еще уверен в том, что быть полицейским просто прекрасно. Хочет рассказать вам обо всем лично.

– Очень трогательно. Хорошо, сержант. Нужно проверить эту записку на отпечатки пальцев. Сделайте это безотлагательно, хорошо? И когда закончите, положите между стеклышками. И еще, Бейли, сфотографируйте чайник внутри и снаружи.

– Чайник, сэр?

– Да. Заодно и половинки напудренного лука, лежащего на столе. Думаю, это несущественные детали, но они очень подозрительны. Так что мы не будем ничего упускать.

Они вернулись обратно в зал. Там стоял Ропер и разглядывал оружие с видом умной охотничьей собаки.

– Ну что ж, сержант, – приступил к делу Аллейн. – Слышал, что вы провели для нас небольшое расследование.

– Да, сэр. Я все сделал. Я опознал это оружие.

– Чье оно?

– Сразу сказал себе, когда увидел его, – начал рассказывать Ропер, – ты мне знаком, мой друг, я держал тебя в руках. И затем вспомнил его. Это было полгода назад, когда мы проверяли лицензии на ношение оружия. С тех пор более сотни разных видов оружия прошли через мои руки, так как у нас самое лучшее место для охоты. И, по моему мнению, это вполне закономерно, что я узнал его с первого взгляда. Этот «кольт» мне сразу же показался очень знакомым, понимаете?

– Да, Ропер. Конечно, понимаю. Кто владелец?

– Это оружие, сэр, автоматический «кольт» тридцать второго калибра, является собственностью Джослина Джернигэма, эсквайра из Пен-Куко, сэр.

– В самом деле? – удивленно переспросил инспектор Аллейн.

– Этот джентльмен, мистер Басгейт, отвез меня в участок, и мне хватило пяти минут, чтобы просмотреть документы. Вы также можете на них взглянуть и…

– Я это обязательно сделаю. А теперь, Ропер, дайте мне, пожалуйста, несколько коротких ответов, емких и по существу. Когда вы видели этот револьвер? Можете назвать дату?

– Это записано здесь! – радостно воскликнул сержант. – Тридцать первое мая текущего года.

– Где именно?

– Сам эсквайр показывал мне его. Мы проверяли все оружие в оружейной комнате. Кстати, там его было много. После этого он отвел меня в кабинет и сказал: «Есть еще кое-что». Он положил руки на деревянную коробку, стоящую на столе, и открыл крышку. Там было смертоносное оружие, лежащее на боку, и надпись большими печатными буквами: «ЗАРЯЖЕНО». «Все хорошо», – успокоил меня эсквайр, когда увидел, что я отхожу, пока он достает пистолет из коробки. И показал его мне, сообщив: «Он прошел всю войну со мной. И в нем еще осталась половина обоймы. Мне довелось стрелять из него дважды, потом я получил ранение, и меня отправили на родину. С тех пор я храню его. И хочу, чтобы было известно, что в Пен-Куко есть заряженное автоматическое оружие для каждого незваного гостя. В те времена у нас были случаи воровства, аналогичные тем, что имеют место сейчас». Он добавил, что это оружие пролежало в коробке двадцать лет.

– Коробка была заперта?

– Нет, сэр. Но он сказал, что все горничные предупреждены об этом.

– Был ли кто-нибудь в это время в комнате?

– Да, сэр. Мистер Генри и мисс Прентис. Она сидела тихонько у камина и улыбалась. Впрочем, как обычно.

– Вам не нравится кузина Джернигэмов?

– Я не думаю о ней ничего плохого, но моя супруга говорит, что она хитрая. Моя жена посещает Женский институт, а Элеонор Прентис – его президент.

– Ясно. Ходят ли о ней какие-нибудь сплетни?

В этот момент Ропер просто расцвел. Он положил руки на ремень классическим жестом полицейского. Затем, видимо, вспомнил, что находится в обществе более высоких чинов, и принял позу предупредительного внимания.

– Ай! – воскликнул он. – Очень много сплетен, сэр. Видите ли, мисс Прентис приехала сюда три года назад, после смерти миссис Джернигэм. По моему мнению, последняя жена эсквайра была самой приятной женщиной в этой части Дорсета. Она родилась и воспитывалась здесь и была настоящей леди. А мисс Прентис относится к этому роду лишь наполовину, иностранка, как ее можно назвать. Ей чужды здешние обычаи. Миссис Джернигэм принимали везде: в коттеджах и больших домах, и везде, куда бы она ни пошла, она была своей. Никогда не задавала вопросов, а если и делала это, то очень тактично, не лезла не в свое дело. А сейчас молва говорит, что Элеонор Прентис – ее полная противоположность. Коварная. Ссорит между собой людей и священника – и делала бы больше, будь ее воля. Господи боже мой! – воскликнул сержант, театральным жестом проведя рукой по лицу. – А как эта старая дева бегает за пастором! Моя жена об этом рассказывала. Супруга у меня женщина прямолинейная, так как воспитывалась на ферме.

Инспектор Аллейн старался не концентрироваться на описании хороших качеств миссис Ропер и дал себе небольшую передышку. Сержант же продолжил свой рассказ:

– Однако были здесь и похуже времена. До приезда мисс Прентис всем тут заправляла мисс Кампанула. Но, мне кажется, убитая стала терять власть после приезда другой дамы с ее льстивыми ужимками.

– Как они ладили между собой?

– Не разлей вода, – ответил Ропер. – Моя жена думает, что они слишком много знали друг о друге, чтобы вести себя иначе. Кухарка из Ред-Хауза говорит, что покойная сильно завидовала мисс Прентис. Она не была ровней Элеонор. Идрис относилась к тому типу женщин, что выставляют свой гнев и ярость напоказ, в то время как ее заклятая подруга с лисьими повадками все делала тихо. Повариха рассказала моей жене, что мисс Кампанула утрачивала свои позиции и была на грани отчаяния из-за этого.

– Что значит – утрачивала позиции?

– С пастором.

– Бог мой, – проговорил Аллейн. – Сколько беспокойства для священника.

– Полагаю, он сам избрал свой путь, как тот парень в Библии, – заметил Ропер. – Он простой малый, но он наш человек и подходит нам. Его отец и дед тоже были пасторами. Ему прекрасно знакомы наши обычаи.

– Несомненно, сержант, – согласился главный инспектор и закурил.

– Но пастор встретил этих двух дам, сэр, и чудо, что ни одна из них до сих пор не прибрала его к рукам. Вероятно, он держит их на расстоянии, ведя беседы о Боге. Но я не раз видел его затравленный взгляд.

– Понятно, – сказал Аллейн. – Как вы думаете, остальным жителям известно, что мистер Джернигэм хранил заряженный «кольт» в кабинете?

– Пожалуй, да. Позволю себе заметить, что эсквайр никогда бы этого не совершил. Он вспыльчивый, мистер Джернигэм, но я готов поставить свой последний пенни на то, что убийца не он. Вспылит и забудет об этом через минуту. Очень искренний. Мистер Генри не такой, он более замкнутый и глубокий. Очень приятный юноша, но никогда не знаешь, что у него на уме. Однако до сих пор у него не было причин кого-то убивать. А даже если бы и были, он бы так не поступил.

– Кто такая миссис Росс из Дак-Коттеджа, Клаудифолд?

– Чужая в этих краях. Она приехала сюда только в апреле прошлого года. – Глаза у Ропера заблестели.

– Молода? – спросил Аллейн.

– Не могу сказать, что очень молодая. Стройная. Светлые волосы, очень изящная и аккуратная. Одевается не так, как местные женщины. Похожа на героинь кинофильмов, только немного попроще. Изысканная. Селия Росс не носит ярких платьев, но вы сразу ее узнаете. – Сержант немного помолчал и продолжил свои мужские откровения, пусть и неосознанные: – Думаю, в ней есть нечто особенное, что не может оставить равнодушным ни одного мужчину, каждый парень чувствует это инстинктивно.

Все молчали, глядя на Ропера.

– Во всяком случае, доктор Темплетт точно попал в ее сети, – добавил сержант.

– О, – заинтересовался инспектор, – еще одна местная сплетня?

– Это женщины придумали. Вы же знаете, какие они. Обсуждают все очень тщательно и подробно. А еще много говорят о миссис Темплетт. Она же инвалид.

– Да, полагаю, так и есть. Мы поговорили обо всех участниках пьесы, кроме мисс Коупленд.

– Мисс Дина? Она многого добилась, без сомнений. Вся большая работа, проделанная ею для успеха этой пьесы, в мгновение ока была сведена на нет. Но за ней ухаживают, это поможет ей все преодолеть. Мистер Генри не оставлял ее в одиночестве, держал за руку у всех на виду сразу после трагедии. Они прекрасная пара, и мы надеемся однажды услышать, что это уже решенное дело. Моя жена говорит, что для мисс Прентис это будет как бельмо на глазу.

– Но почему?

– Она не потерпит еще одной леди в Пен-Куко. Я видел, с какой тревогой она смотрела на них, даже когда убитая лежала у их ног. Ей повезло, что убили не ее. Ей следует благодарить Создателя, что она осталась на этой земле и продолжает строить козни.

– Мисс Прентис, – заметил Найджел, – производит впечатление очень неприятного человека. Возможно, ее больной палец – это блеф, и она все подстроила для своей подруги?

– Медицинский эксперт утверждает, что все это не обман, мистер Басгейт, – сказал Фокс. – Он сообщил, что она до последнего момента настаивала на том, что будет играть.

– Да, все верно, сэр, – подтвердил Ропер. – Я пошел за кулисы. Как раз перед происшествием увидел, как мисс Прентис заливается слезами, а на ее палец страшно смотреть. Мисс Дина говорила ей, что она испортит грим. Доктор Темплетт очень категорично высказывал свое мнение: «Запрещаю вам играть. Ваш палец в очень плохом состоянии. Если бы не сегодняшний спектакль, в котором вы принимаете участие, я бы немедленно вскрыл нарыв». «Прошу вас, – уговаривал ее священник, – мы все понимаем, что вы чувствуете, но бывают ситуации, когда великодушие лучше, чем героизм». Элеонор подняла на пастора глаза и промолвила: «Раз вы так говорите, отец…» И тут как раз появилась мисс Кампанула: «Так, кто поедет за моими нотами? Где Гибсон?» Так зовут ее шофера. Мисс Прентис все-таки сдалась, хотя и очень неохотно.

– Очень живая картинка соперничества, не так ли? – подметил Аллейн. – Вот такая предыстория этого события. Уже три часа. Фокс, полагаю, мы не станем дожидаться наступления утра. У нас будет еще одна бессонная ночь. Это помещение должно быть очень тщательно осмотрено. Завтра у нас выдастся тяжелый день. Ропер, если хотите, ложитесь спать. Кто-нибудь сможет сменить вас завтра в семь.

– Вы будете проводить здесь обыск, сэр?

– Да.

– Если вы, конечно, не возражаете, я мог бы быть полезен.

– Обязательно. Фокс и Томпсон должны убедиться, чтобы мы ничего не упустили в гримуборных и комнате отдыха. Бейли, можете взять Ропера с собой на сцену. Внимательно обследуйте каждый дюйм. Я начну с проверки зала, если закончу раньше, то присоединюсь к вам.

– Вы ищете что-то конкретное? – поинтересовался Найджел.

– Нет. Займусь мелочами. Поищу детали от «Игрушки для бездельников», например. Или водяной пистолет.

– Не забудьте про детские комиксы, которые могут здесь лежать, – добавил Фокс.

– Бедняжки, – прокомментировал Басгейт. – Обратно в детство. Здесь есть телефон?

– В одной из уборных, – ответил Аллейн. – Но надо звонить через добавочный номер.

– Тогда я позвоню в офис из кафе. В перерыве успею написать целый рассказ.

Он вытащил блокнот и расположился за столом на сцене.

Расследование полиции – это, по большому счету, дело монотонное. Нет ничего утомительнее поиска улик. Половина жизни детективов проходит за разглядыванием множества скучных деталей. Не найдя там ничего важного, надо возвращать их на место. Аллейн приступил к своему расследованию у входной двери. Он медленно, как черепаха, полз по пыльным полам, между рядами скамеек. Инспектор был весь в грязи, замерз и не вдыхал ничего, кроме пыли. Но он не мог позволить себе думать о чем-то своем, о предстоящей свадьбе и о том, что сейчас он по-настоящему счастлив. Дело в том, что когда детектив отвлекается на личные проблемы, он упускает, может быть, единственный шанс, посланный ему судьбой. Сержант Ропер бубнил не переставая. С равными промежутками часы на стене отмеряли течение времени. Мисс Кампанула, постепенно коченевшая, лежала за красной байковой ширмой. А Найджел Басгейт описывал ее смерть умелым журналистским языком.

Аллейн обследовал все скамейки и стулья и, включив фонарик, лег на пол в углу. Вскоре он издал тихое восклицание. Журналист оторвался от статьи, и Бейли, у которого в руках было оторванное сиденье стула, заслонил глаза от света и пристально посмотрел в сторону инспектора.

Аллейн теперь стоял слева от сцены. Между указательным и большим пальцем он держал маленький блестящий предмет. Его левая бровь была приподнята от удивления, а губы поджаты от беззвучного свиста.

– Есть улов, сэр? – поинтересовался Бейли.

– Да, пожалуй, так, сержант.

Инспектор подошел к пианино.

– Смотрите.

Бейли и Найджел приблизились к рампе. Предмет, который Аллейн держал в руках, оказался водяным пистолетом.

II

– Как вы верно подметили, Басгейт, обратно в детство.

– Что это значит, сэр? – поинтересовался сержант.

– Кажется, это подтверждает одну из ваших теорий, – ответил Аллейн. – Я обнаружил эту штуку в каком-то шкафчике под сценой. Его запрятали в темный угол, но пыли на нем практически нет. Все остальное в тайнике уже пропиталось грязью. Посмотрите на рукоятку. Вы видите свежую царапину? Это очень хороший водяной пистолет, не правда ли? И нажимаешь не на резиновую грушу, а на настоящий спусковой крючок. Инспектор!

Фокс и Томпсон появились из комнаты отдыха.

Аллейн подошел к маленькому столу, где Бейли разложил остальные вещественные доказательства, поднял ткань, закрывающую их, и положил свою находку рядом с «кольтом».

– Длина одна и та же, с точностью до десятых долей дюйма, – сказал он. – И отметка на «кольте» идентична той, что на водяном пистолете. Полагаю, в этом месте он был зажат между стальными колками, где натягиваются струны.

– Но, черт подери, – изумился Найджел, – как это можно объяснить?

Аллейн снял перчатки и полез в карман за портсигаром.

– Где Ропер?

– Сейчас придет, сэр, – ответил Бейли.

– Странное обстоятельство, – серьезно произнес Фокс.

– Мне кажется, сержант, вы были правы, когда предположили, что эта смертельная ловушка в пианино слишком тщательно разработана, чтобы быть правдой, – проговорил Аллейн. – Только в книжках можно встретить такое причудливое убийство. Здесь очевидны признаки мины-ловушки и розыгрыша. Трудно поверить, что мужчина или женщина стали бы, как сказал Бейли, обдумывать преступление такого плана. Но что, если человек, задумавший убийство, наткнулся на такую ловушку, на этот водяной пистолет, целящийся через дырку в этой рваной шелковой тряпке? Что, если потенциальный преступник подумал о его замене на «кольт»? Тогда это уже не кажется надуманным, правда? Более того, здесь есть определенные преимущества. Убийца имеет возможность держаться в стороне от жертвы и от преступления. Кропотливая подготовительная работа закончена. Все, что осталось сделать преступнику, – это убрать водяной пистолет, втиснуть «кольт» и обвязать свободный конец шнура вокруг рукоятки. Это не идея. Это плагиат.

– Злоумышленник должен был удостовериться, что «кольт» той же длины, что и игрушечный пистолет, – рассуждал Фокс.

– Он должен был измерить игрушку.

– И потом пойти домой и сверить результаты измерения со своим «кольтом»?

– Или с чьим-то другим.

– Первое, что нам нужно выяснить, – сказал Аллейн, – это возможность доступа к военному сувениру Джернигэма. Ропер нам сообщил, что об этом наверняка известно всем. Видимо, он был в кабинете, там же проходили репетиции. Актеры собрались там в последний вечер, в пятницу. Сегодня воскресенье, помогите нам, небеса.

– Если бы доктор Темплетт узнал «кольт», – заметил Фокс, – он бы не признался.

– Он этого и не сделал.

Задняя дверь хлопнула, и из комнаты отдыха донесся топот сапог.

– А вот и Ропер, – сообщил Фокс.

– Ропер! – позвал его Аллейн.

– Да, сэр?

– Подойдите сюда.

Было слышно, как сержант споткнулся о ступеньку. И появился на сцене.

– Подойдите и взгляните вот на это.

– Конечно, сэр.

Сержант с грохотом спрыгнул на пол. Он подошел к столу и начал рассматривать водяной пистолет.

– Узнаете? – спросил Аллейн.

Ропер протянул руку.

– Не прикасайтесь! – жестко скомандовал инспектор.

– Прошу прощения, сэр, – извинился сержант. – Я сразу узнал эту игрушку и невольно к ней потянулся.

– Нужно учиться владеть собой и управлять всеми порывами, если вы хотите стать настоящим детективом, – посоветовал ему Аллейн. – Чей это водяной пистолет?

– Возможно, – заговорил Ропер предостерегающим тоном, – в нашем округе есть два пистолета такого типа, сэр. Или больше. Я не могу поклясться, что их не больше двух. Думаю, я смогу вычислить его реального владельца, учитывая, что ему удалось выстрелить в меня около гостиницы, хотя я был в форме.

– Ропер, – сказал Аллейн, – до рассвета осталось всего три часа. Давайте не будем растягивать вводную часть до восхода солнца. Кому принадлежит этот пистолет?

– Джорджу Биггинсу, – ответил сержант.

Глава 12

Новые подробности

I

В двенадцать часов машина Скотленд-Ярда привезла Аллейна и Фокса к гостинице «Герб Джернигэма».

Дождь прекратился, но утро было таким промозглым, мрачным, облачным, что казалось невероятным, что в долине уже рассвело. Бейли и Томпсон уехали в Лондон. Старший инспектор пристально смотрел на задние габаритные фары, пока Фокс барабанил в парадную дверь гостиницы.

– Там внутри кто-то ходит, – проворчал он.

– Идут открывать.

Это был мальчик из прислуги, весь взлохмаченный и с испуганным взглядом. От него пахло пивом. Старший инспектор подумал, что, наверное, именно так выглядят все мальчики во всех гостиницах мира по утрам.

– Доброе утро, – поздоровался Аллейн. – Вы можете предоставить нам номера на день или два и завтрак через час?

– Я спрошу-у-у миссис, – ответил мальчик. Он поморгал и пошел по коридору. Они слышали, как слуга крикнул ломающимся подростковым голосом: – Миссис! Вроде по поводу убийства мисс Кампанулы. Миссис Пич! Миссис!

– Орет на весь дом, – заметил Аллейн.

II

В семь часов Генри неожиданно проснулся. Некоторое время он лежал, пытаясь вспомнить, чем этот день будет отличаться от всех остальных. Затем вспомнил. В мельчайших деталях женский затылок и шею в темных, блестящих полосках крови. В памяти всплыли ноты, измятые и прижатые головой к клавишам пианино. Картина была обрамлена горшками герани, как кошмарными подарками ко Дню святого Валентина.

Некоторое время его мысли занимали только подробности этого преступления: шея, белый лист с нотами, дурацкие зеленые листья. Крепко сжав руки, он постарался удержать это воспоминание, но Дина полностью завладела его мыслями.

– Если бы это была Элеонор, всем нашим проблемам пришел бы конец, – произнес он вслух.

Отогнав эту мысль, Генри убеждал себя в том, что это было бы ужасно, но она возникала вновь и вновь. Наконец он сказал:

– Притворяться нет смысла. Я искренне хотел, чтобы это была Элеонор.

Генри начал размышлять о том, что происходило после смерти Идрис Кампанулы. Как его отец подошел к старшему полицейскому офицеру Блэндишу с торжественным выражением лица. Также на память пришли объяснения доктора Темплетта и стоны мисс Прентис. Генри тогда посмотрел на мистера Коупленда, увидел, что его губы шевелятся, и с трудом понял, что пастор молился. Вспомнилось молчание миссис Росс и тот факт, что они с доктором Темплеттом не разговаривали друг с другом. И вновь его мысли вернулись к Дине. Генри провожал любимую и ее отца до дома, а на пороге открыто поцеловал ее. Пастор даже не обратил на это внимания. По пути домой в Пен-Куко эсквайр не мог забыть о том, что в отсутствие сэра Джорджа Диллингтона он был главным констеблем. С важным видом он рассуждал об убийстве, повторяя снова и снова, что Генри должен понимать: все услышанное там – строго конфиденциально. И с гордостью вспомнил, как вместе с Блэндишем принял решение о звонке в Скотленд-Ярд. Когда они наконец-то вошли в дом, Элеонор упала в обморок. Эсквайр насильно пытался влить ей в горло бренди, но у него так дрожали руки, что он ее чуть не задушил. Они помогли Элеонор дойти до комнаты, и Джослин так сильно нервничал, что случайно ударил ее по перевязанному пальцу, а кузина взвыла от боли. Генри с отцом выпили немного бренди в столовой, и эсквайр все рассуждал о возложенной на него ответственности.

Юноша вдруг похолодел, сердце бешено застучало в груди. И он вспомнил о самом страшном событии прошлого вечера, о чем старался не думать с момента пробуждения.

Это было воспоминание о том, как Джослин сообщил ему на правах исполняющего обязанности главного констебля, что, заглянув в шелковую дыру, он увидел блеск огнестрельного оружия.

– Это револьвер, – сказал эсквайр, – или какой-нибудь другой автоматический пистолет.

В этот момент в памяти Генри всплыла коробка из кабинета. Он отправил отца спать, но, оставшись один, долго боялся зайти в кабинет и поднять ее крышку. Сейчас юноша четко понимал, что сделать это необходимо. Быстро, пока не проснулись слуги, молодой человек оделся и тихонько спустился с лестницы. В холле он нашел электрический фонарь и отправился в кабинет.

Коробка была пуста. Осталась только прикрепленная сбоку табличка, на которой большими буквами было написано: «ЗАРЯЖЕНО».

Генри убежал и уже через минуту в панике стучал в дверь отца.

III

Селия проснулась уже давно. И все гадала, когда же можно будет позвонить доктору Темплетту. А может, сейчас небезопасно выходить с ним на связь? Она знала, что телефон звонил на его прикроватной тумбочке задолго до восьми часов утра. Доктор спал далеко от комнаты своей жены, чтобы не беспокоить ее. Миссис Росс хотелось узнать, как он поступил с тем анонимным письмом. Она знала, что он положил письмо в бумажник, который лежал в нагрудном кармане. Селия запомнила, что после случившегося несчастья доктор не переоделся, а ушел домой в костюме французского посла. Ей было даже страшно представить, что письмо все еще находится в клубе, в его пиджаке. Доктор был очень забывчивым и беспечным в таких делах. Однажды Темплетт даже умудрился оставить одно из ее писем раскрытым на туалетном столике. Вспомнил об этом позже, когда вышел из дома.

Миссис Росс не имела ни малейшего представления о том, что будет делать полиция. Благодаря прочитанным детективным романам она знала, что они не имеют права проводить обыск без специального разрешения. Но имело ли это отношение к публичному месту? Безусловно, если труп убитого человека был именно там, значит, они все обыщут. Что они подумают, если найдут это письмо? Ей захотелось предупредить доктора Темплетта, чтобы он заранее заготовил ответ.

«Может, лучше будет сказать, что автор кто-то другой? – подумала Селия. – Его жена, к примеру. Кто угодно, только не эти две женщины». Ее мысли смешались, и ей становилось все страшнее.

Селия включила лампу на прикроватной тумбочке и посмотрела на часы. Было без пяти восемь.

Вероятно, она уже опоздала. В панике миссис Росс взяла телефон и набрала его номер.

IV

Боль в пальце не давала мисс Прентис заснуть всю ночь. Но вряд ли ей удалось бы выспаться, даже если бы не было пульсирующей боли. Элеонор вспоминала, что, когда она только приехала в Пен-Куко, они с покойной были хорошими подругами, откровенно сплетничавшими о других жителях долины и даже графства, как школьницы. Их восхитительные беседы, полные волнующих домыслов, догадок и сплетен, нельзя было забыть. Никто не сможет заменить ее. Нет второго такого человека, говорящего на ее языке, и не с кем теперь будет обсудить всех остальных. Их разговоры были сокровенными, пока Идрис не начала завидовать. Только этим мисс Прентис могла объяснить их отдаление: покойная все больше завидовала возрастающему влиянию подруги в делах прихода.

Нет. Лучше все-таки помнить их дружеские отношения. Нужно подумать о завещании покойной. По ее волеизъявлению многое достается пастору, немного двоюродному племяннику и семь тысяч для мисс Прентис. Идрис как-то сказала, что, пока Элеонор не появилась в ее жизни, у нее не было друзей. И добавила, что рада что-нибудь сделать для подруги. Мисс Прентис тогда очень обидел ее покровительственный тон.

Но ведь правда, будь у нее эти деньги, она стала бы независимой от Джослина.

Мистер Коупленд окажется очень обеспеченным человеком, так как Идрис Кампанула была невероятно богата.

Дина станет наследницей.

Больше не останется ничего, ни одной причины, мешающей свадьбе дочери пастора и Генри.

Если бы Элеонор прекратила свое противодействие прежде, чем будет оглашено завещание, это показалось бы слишком великодушным и щедрым поступком. Если бы только ей удалось подавить в себе воспоминания о той сцене, случившейся днем в пятницу! Расслабленная Дина в объятиях сына эсквайра, забывшего обо всем от счастья. Это просто взбесило Элеонор. Но когда эта юная особа станет женой Генри, ее отец окажется одинок. Богатый холостой мужчина пятидесяти лет. К тому же с чувством собственного достоинства, не позволяющим ему искать молодую жену. Именно тогда!

Тогда! Тогда!

Звон колокола, приглашающего прихожан на первую утреннюю службу, вернул Элеонор из мира сказочных мечтаний в реальность. Она встала, оделась и вышла в сумрачное осеннее утро.

V

Пастор с семи часов утра был уже на ногах. Сегодня воскресенье. Через час ему нужно быть в церкви. Он быстро оделся. Не было больше сил лежать и думать о событиях прошлой ночи.

В его памяти всплывали самые кошмарные картины, в которых присутствовала убитая Идрис. Пастору казалось, что на нем лежит несмываемое пятно вины и ему никогда не избавиться от этих жутких видений.

Задолго до того, как прозвонил колокол, он вышел из дома и пошел тем же путем, каким ходил все двадцать лет каждое воскресенье. Священник спустился вниз по подъездной дорожке и прошел через ореховую аллею во двор церкви.

Оказавшись один, он упал на колени и стал читать молитву.

VI

Где-то очень далеко стучали в дверь. Бум, бум, бум. Наверное, старая Идрис выбивает из пианино эту проклятую траурную мелодию. Блэндишу не следовало запирать Элеонор внутри инструмента. «Как исполняющий обязанности главного констебля, я категорически против этого. Выпустите ее. Если она начнет стучать громче, то все вокруг разлетится в щепки. И нам придется обращаться в Скотленд-Ярд». Бум, бум!

Эсквайр проснулся в нервном возбуждении.

– Папа, это я, Генри. Мне нужно поговорить с тобой.

VII

Когда Дина услышала, что ее отец спускается намного раньше обычного, она поняла, что он не спал, чувствует себя плохо и отправился в церковь молиться. Дочь надеялась, что пастор надел шерстяной кардиган под сутану. В церкви он простужается быстрее, чем где-либо. Вчера вечером она почувствовала, что для них обоих наступили непростые времена. По какой-то невероятной причине ее отец уже начал винить себя в произошедшей трагедии. Он считал, что был слаб, нерешителен, не проявил должного усердия.

Дина не могла понять размышлений этого человека… С замиранием сердца она спросила, подозревает ли он кого-нибудь в убийстве мисс Кампанулы. Это было, когда они уже вернулись домой. Воспоминания о поцелуе Генри придавали ей сил.

– Папочка, ты уверен, что знаешь?

– Нет, дорогая, нет. Но я не помог им так, как был должен. А когда попытался, было уже поздно.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты не должна меня об этом спрашивать.

Тогда она поняла, что отец думал об исповедях. Что же такого сообщила ему Идрис Кампанула в пятницу? О чем ему рассказала Элеонор Прентис? Что-то очень его расстроило, Дина была в этом уверена. Что ж, одна из женщин уже мертва и больше не будет сеять раздор. Дочери священника не было ее жаль, ей было страшно. Это первый труп, который она видела в своей жизни.

Все сознавали, что ловушка готовилась для Элеонор Прентис. Ее отец тоже должен это понимать. Но у кого был мотив убивать старую деву?

Дина села на кровати, похолодев от ужаса. Ей вспомнилась встреча на дороге в пятницу после полудня, а также то, что сказала им родственница эсквайра и что ответил Генри.

«Если она им расскажет о том, что тогда наговорил Генри, все решат, что у него был мотив», – подумала Дина. Она попыталась мысленно отправить послание любимому.

А он в эту самую минуту стучался в дверь спальни своего отца.

VIII

Доктор Темплетт мирно спал без сновидений, когда у его постели зазвонил телефон. Мгновенно, отработанным за долгие годы практики движением доктор взял трубку.

– Доктор Темплетт слушает, – произнес он привычную фразу. Он помнил, что у молодой миссис Картрайт уже начались роды.

Но это оказалась Селия Росс.

– Билли? Билли, письмо у тебя?

– Что?

Он все еще лежал, прижимая трубку к уху и слушая тяжелые удары своего сердца.

– Билли! Ты здесь?

– Да, – ответил доктор. – Да, все в порядке. Волноваться абсолютно не о чем. Я загляну сегодня.

– Пожалуйста! Ради бога!

– Хорошо. До свидания.

Он повесил трубку и лег, уставившись в потолок. Так что же он сделал с этим письмом?

Глава 13

Воскресное утро

I

Аллейн и Фокс завтракали, а Найджел еще спал, когда в комнату вошел старший полицейский офицер Блэндиш. На его подбородке все еще оставалась синяя краска, а глаза и нос были мокрыми.

– Вам, наверное, хочется узнать, есть ли кто-нибудь в полицейском участке Грейт-Чиппинг, кроме этого болтуна Ропера? – спросил он, пожимая всем руки. – Мне очень неудобно, что вчера я не уделил вам должного внимания. Но теперь нам будет где разгуляться, учитывая происшедшее в Мортон-парке.

– Чертовски не повезло. Два таких тяжелых происшествия в одно время, – посочувствовал старший инспектор. – Безусловно, вам хотелось бы самому вести это дело. Вы уже позавтракали?

– Во рту не было маковой росинки с шести часов вчерашнего вечера.

Выглянув в дверной проем, Аллейн крикнул:

– Миссис Пич! Будьте добры, еще одну яичницу с беконом, если не сложно.

– Что ж, не откажусь, – сказал Блэндиш и сел. – Не буду отрицать свое желание расследовать это дело. Но, как говорится, беда не приходит одна, согласны?

– Да, все именно так, – согласился с ним Фокс. – В Скотленд-Ярде у нас та же ситуация. Хотя еще недавно все было нормально, не так ли, мистер Аллейн?

Старший офицер полиции усмехнулся:

– Возможно, это расплата за былое спокойствие, – с горечью заметил он. – Мистер Аллейн, для нас это хороший опыт – увидеть вас за работой. Излишне напоминать о том, что мы предоставим всю необходимую помощь и поддержку.

– Благодарю! – ответил им Аллейн. – Помощь будет нужна. Это в высшей степени странная история. Вы же были в числе зрителей, не так ли?

– Да, именно так. Скажу честно, я очень испугался. Казалось, что ратуша взорвалась. Старый инструмент гудел очень долго. Ей-богу, мне пришлось взять себя в руки, чтобы не заглянуть под крышку пианино, прежде чем я отправился в Мортон. Но я сказал себе: «Нет. Если ты передаешь это дело другим, то и не вмешивайся».

– Удивительная предусмотрительность. Мы очень вам признательны, правда ведь, Фокс? Предполагаю, что сержант Ропер уже все вам рассказал?

Блэндиш состроил многозначительную гримасу и ответил:

– Мне удалось заставить его замолчать после второго акта сольного выступления. Ему очень хочется принять участие в расследовании. Но сержант своеобразно мыслит и рассуждает. Мне важно услышать ваш отчет.

Пока их гость ел яичницу, Аллейн описал ему события прошлой ночи. Когда инспектор дошел до эпизода с запиской, обнаруженной в пиджаке доктора Темплетта, Блэндиш положил на стол нож и вилку и в упор посмотрел на своего собеседника.

– Невероятно!

– Я знаю.

– Черт подери! – воскликнул старший офицер. – Хочу отметить, что это крайне щекотливая ситуация.

– Так и есть.

– Ей-богу, я теперь не жалею о том, что не участвую в расследовании этого дела. Возможно, все это мелочи, но ничего нельзя упускать из виду. Мы с доктором приятели уже и не вспомню сколько лет.

– Он вам нравится?

– Нравится ли он мне? Что ж, сейчас, полагаю, да. Мы всегда очень хорошо ладили. Да, он мне симпатичен. Я привык к нему.

– Надеюсь, вы понимаете, что мы хотим спросить. В таких деликатных вопросах нам приходится обращать внимание и на местные сплетни.

Аллейн пошел в дальний угол комнаты, взял портфель и достал анонимное письмо. Оно лежало, разглаженное, между двумя стеклышками, склеенными по краям клейкой лентой. На уголках обратной стороны бумаги темнели отпечатки пальцев.

– Вот она. Мы выявили три группы отпечатков. Часть из них совпадает с теми, что мы взяли в гримерной, в которой были мисс Кампанула и мисс Прентис. Мы установили, что они принадлежат убитой. Вторая часть имеет дубликат на новой лакированной коробочке для макияжа. Предположительно принадлежат миссис Росс. Третья часть повторяется и на других бумагах в бумажнике и, очевидно, принадлежит доктору Темплетту.

– Написано мисс Кампанулой, отправлено Селии Росс и передано ею же доктору?

– Видимо, все так. Особенно на это указывает тот факт, что два отпечатка миссис Росс, если это именно ее отпечатки, наложены на отпечатки покойной. А один отпечаток медицинского эксперта перекрывает и те и другие. У нас будут более точные результаты, когда Бейли проявит фотографии.

– Это скверная ситуация. Вы упомянули местные сплетни, мистер Аллейн. Не буду отрицать, слухов об этом здесь ходит достаточно. И две известные нам дамы, одна из которых уже мертва, несут за это ответственность.

– Но разве это не может послужить мотивом для убийства? – осведомился Фокс, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Что ж, инспектор, это возможно. Практикующему врачу, особенно в сельской местности, совсем не нужны скандалы. Они только мешают его карьере. Темплетт богат? Блэндиш, вам известно об этом?

– Нет, я бы так не сказал, – ответил старший офицер. – Это старинный род, врач самый младший в семье. Его старший брат был распутником. Большие надежды до войны, а потом лишь непомерные запросы. Всем было понятно, что доктор взвалил на себя неподъемную ношу, когда Чиппингвуд перешел к нему. Я бы сказал, он нуждается в каждом заработанном пенни. Темплетт – охотник, а это тоже требует денег.

– А как насчет миссис Росс?

– Пожалуйста! Если слепо верить всем сплетням о ней, то портрет вырисовывается малопристойный. Хотя слухи не всегда верны, не так ли?

– Безусловно, но зачастую они имеют под собой основание. Они указывают общее направление, и мы будем ему следовать. Теперь по поводу оружия. Оно принадлежит мистеру Джернигэму.

– Я уже слышал об этом, мистер Аллейн. Тоже крайне неприятная новость. Даже если бы я своими глазами увидел эсквайра с дымящимся оружием, то не поверил бы, что он способен в одиночку разработать такой план и выстрелить в женщину. Хотя история знает много примеров, когда самые обычные люди становились жестокими убийцами. Осмелюсь предположить, есть некая вероятность, что в состоянии аффекта мистер Джернигэм мог бы убить человека. Но я знаю его всю жизнь, готов поставить на кон свою репутацию, что он не из тех, кого одолевают тайные фантазии такого рода. Безусловно, мои слова не доказательство…

– Мнение эксперта, – сказал Аллейн, – тоже должно учитываться.

– Эсквайр сейчас является замом главного констебля, пока сэр Джордж Диллингтон отсутствует.

– Ну вот, опять официальное лицо, – вздохнул инспектор. – Я сегодня загляну в Пен-Куко, но чуть позже. Фургон из морга приехал до наступления утра. Сегодня днем медицинский эксперт проведет вскрытие. Там буду я или Фокс. А сейчас в первую очередь нам необходимо пойти к мистеру Джорджу Биггинсу.

– Юный посланник сатаны! Вы найдете его в последнем доме слева, на выходе из Чиппинга. Главный полицейский участок находится в Грейт-Чиппинге – это в пяти милях отсюда. Ропер с младшим констеблем сейчас дремлют на своих рабочих местах в участке. Оба к вашим услугам.

– Где можно арендовать машину на время пребывания здесь? Безусловно, вам будет нужен ваш служебный автобус.

– Боюсь, что да. Мортон-парк находится далеко отсюда, а мы постоянно ездим туда-сюда. Нет сомнений в том, кто это сделал. Странное дело, что сорванцы везде действуют одинаково. По поводу машины: между прочим, Биггинсы сдают в аренду старый «Форд».

– Отлично! Под этим предлогом можно попробовать сблизиться с мистером Джорджи. Сколько ему лет?

– Не так уж мало, – ответил Блэндиш. – Ему почти тринадцать. Но по опыту в проказах можно дать и все сто. Непослушный ребенок, каких мало. Наглый, как носорог.

– Посмотрим, удастся ли нам вытрясти из него правду, – неуверенно произнес Аллейн.

Старший офицер полиции ушел, сетуя на трудную предстоящую работу.

II

Аллейн и Фокс, покуривая трубки, прогуливались по Чиппингу. При дневном свете он оказался небольшим городком: ряды каменных коттеджей по обеим сторонам дороги, универсальный магазин, почта, гостиница «Герб Джернигэма». Склон Клаудифолд круто поднимался над долиной Пен-Куко. Казалось, в этом месте находится вершина мира, а сильные порывы холодного ветра в долине только усиливали это ощущение.

Коттедж Биггинсов стоял в стороне и выглядел крайне непривлекательно. Это был один из простых дорсетских домов, менее ярких, чем другие, но гораздо более неприветливый.

Как только они подошли к входной двери, то услышали женский голос:

– Что с тобой случилось? Что ты там копошишься? Зачем возишься с тесемками моего фартука? Убирайся отсюда.

Тишина.

– По правде говоря, – продолжил голос, – не будь ты таким здоровым, как молодой жеребец, Джордж Биггинс, я могла бы подумать, что у тебя что-то болит. Высунь язык.

Пауза.

– Чистый, и горло не красное. Закрой рот. Нечего тут стоять с высунутым языком. Что тебя беспокоит?

– Ничего, – ответил детский голос.

– Из-за ничего никто не умирает.

Аллейн постучал в дверь.

Вновь возникшая тишина была прервана громким сердитым шепотом и шумом потасовки за дверью.

– Делай, что я тебе говорю, – приказал голос за дверью. – Я в рабочем халате. Сейчас воскресное утро. Открой!

Вначале было слышно, как от двери быстро отбежали, затем она открылась примерно на три дюйма, и выглянула пара круглых глаз на очень бледном лице.

– Привет! – поздоровался Аллейн. – Я пришел узнать, смогу ли арендовать автомобиль. Это дом мистера Биггинса, не так ли?

– Угу.

– Вы сдаете машины в аренду?

– Угу.

– Хорошо. Как насчет того, чтобы открыть дверь пошире? Мы бы могли это обсудить?

Очень медленно дверь открылась еще на пять дюймов. Перед ними предстал Джордж Биггинс в воскресном костюме. На его круглом, как луна, лице не было ни кровиночки. Судя по его виду, он готов был убежать в любую секунду без предупреждения.

Аллейн снова поинтересовался:

– Итак, как насчет машины? Твой отец дома?

– Он в трактире на углу, – с трудом проговорил Джордж. – Мама идет.

Благодаря кинематографу каждый маленький мальчик точно знал, как выглядят детективы. У Аллейна в Скотленд-Ярде был дополнительный костюм на смену на случай внезапного отъезда. Его пальто из шотландки, фланелевые брюки, фетровая шляпа должны были успокаивающе подействовать на паренька. Но когда черные, похожие на пуговицы глаза подростка скользнули дальше, он увидел инспектора Фокса. Тот был одет в темный костюм, непромокаемый плащ и котелок.

Мальчик в ужасе взвизгнул и пулей вылетел из прихожей, натолкнувшись на свою мать, выходящую в этот момент из спальни. Она была крупной женщиной и сильной рукой остановила сына.

– Вот так! – велела она ему. – Хватит уже! Что за беготня? Жди возвращения отца, и чтоб больше я такого не видела.

Женщина приблизилась к двери, держа сына за шиворот.

– Простите, пожалуйста, что заставила вас ждать.

Аллейн спросил по поводу машины, ему ответили, что он может воспользоваться ею. Миссис Биггинс рассматривала обоих с искренним любопытством, провожая к полуразрушенному сараю, в котором они увидели машину «Форд», которая была в этой семье уже шесть лет. К большой радости Аллейна, она оказалась в хорошем состоянии. Он заплатил за неделю вперед. Все это время мать крепко держала сына за воротник.

– Мы напишем расписку в получении денег, – сказала женщина. – Вероятно, вы здесь по поводу этого ужасного происшествия.

– Точно, – ответил главный инспектор.

– Вы из Скотленд-Ярда?

– Да, миссис Биггинс, это мы и есть, – подтвердил Аллейн и добродушно взглянул на ее сына.

– А ты, Джордж?

В следующую секунду мальчик кинулся наутек, оставив в руке матери часть своего воскресного костюма. Но тут же был схвачен страшным человеком в плаще и котелке.

– Ну-ну! – успокаивающе проговорил Фокс. – Что это еще такое?

Эти слова он часто слышал на экране.

– Джорджи! – в ярости закричала миссис Биггинс. Затем взглянула на лицо сына и на сильные, крепко держащие его руки. – Эй вы, – ополчилась она на инспектора, – зачем держите моего мальчика?

– Беспокоиться не о чем, миссис Биггинс, – вмешался Аллейн. – Возможно, ваш сын сможет нам помочь. Вот и все. Послушайте, нам лучше зайти в дом и не показываться на глаза соседям.

Расчет был верным.

– Боже мой, – проговорила мать мальчика. Она уже пришла в себя. – Большую часть воскресенья они проводят за болтовней, обсуждая чужие дела. Джорджи Биггинс, если ты не научишься держать язык за зубами, то я с тебя кожу сдеру. Проходите в дом.

III

В холодной, но душной гостиной Аллейн делал все, что мог, чтобы расположить к себе мать и сына. Теперь ребенок беспрестанно ныл. Покрасневшие от работы руки миссис Биггинс теребили складки на платье. Но она слушала молча.

– Речь как раз о том, – начал старший инспектор, – что Джорджи не угрожает никакая опасность. Мы надеемся, что он сможет нам помочь, сообщив крайне важную информацию.

Мальчик прекратил свой жалобный рев и вслушался.

Старший инспектор достал из кармана водяной пистолет и протянул его миссис Биггинс.

– Узнаете?

– Да, – медленно проговорила женщина. – Это игрушка моего сына.

Джорджи снова завыл.

– Биггинс-младший, тебе хочется стать сыщиком? Подойди сюда.

Подросток подошел.

– А теперь послушай меня. Ты хочешь помочь полиции найти преступника? Тебе хочется с нами работать? Мы из Скотленд-Ярда, ты знаешь об этом. Не так часто выпадает возможность с нами сотрудничать, верно?

Черные глаза внимательно глянули на Аллейна, и в них сверкнул огонек азарта.

– А ты только представь, что будут думать о тебе другие ребята, – инспектор бил точно в цель, – если вдруг ты сможешь решить задачу, сбившую с ног всех сыщиков? – Он посмотрел на своего коллегу, и Фокс ласково подмигнул. – Если ты согласишься нам помочь, – продолжал Аллейн, – то возьмешься за настоящую мужскую работу. Тебе нравится наше предложение?

На ничем не примечательном лице Джорджи Биггинса отразилась внутренняя борьба.

– Хорошо, – ответил наконец мальчик голосом, все еще дрожащим от слез.

– Неплохо. – Инспектор взял у миссис Биггинс водяной пистолет.

– Твой, не так ли?

– Да, – подтвердил юный сыщик. Вспомнив фильм про Джеймса Кейгни, показанный на прошлой неделе в Грейт-Чиппинг-Плаза, он добавил с сильным дорсетским акцентом: – Да, это моя пушка.

– Это ты закрепил водяной пистолет внутри пианино в ратуше?

– Ну и что? – ответил мальчик.

Это было уже слишком. Аллейн не выдержал. Он пристально посмотрел на подростка и произнес:

– Послушай, Джорджи, это ведь не кино. Это реальность. Кто-то обязательно будет арестован. Ты – англичанин, житель Дорсета и заинтересован в правосудии, не так ли? Тебе показалось, что будет очень забавно, если мисс Прентис ударит в глаза струя воды, когда она поставит ногу на левую педаль. Пожалуй, я соглашусь с тобой. Это действительно должно быть очень смешно.

Маленький негодник ухмыльнулся.

– Но как быть с нотами? Ты забыл о них, да?

– Нет, не упустил ничего. У меня отличный пистолет. Ноты не помешали бы. Я уверен.

– Возможно, это так и есть. Ты проверил, как работает механизм после того, как все установил?

– Нет.

– Почему нет?

– Кое-что произошло.

– Что именно?

– Ничего. Кто-то зашумел, и я ушел.

– Как ты до такого додумался? – спросил Аллейн после небольшой паузы. – Давай рассказывай.

– Лучше я расскажу, как этот проказник придумал такое, – вмешалась мать. – Если наш сын и хулиганит, то это происходит под влиянием тех сказок, которые он все время читает. Буквально вчера этот ребенок положил будильник под кресло отца, завел на семь часов, когда тот вздремнул. После в его мусоре я наткнулась на картинку, которая навела его на эту глупую идею.

– Это было из комикса, Джорджи?

– Да, вроде.

– И частично это из твоей модели «Игрушки для бездельников», так ведь?

Мальчик кивнул.

– Когда ты это сделал?

– В пятницу

– Во сколько?

– Днем. Около двух часов.

– Как ты попал в ратушу?

– Я был там с девчонками и остался, когда они ушли.

– Расскажи мне подробно об этом. Ты наверняка очень смышленый. Они не должны были догадаться о твоих планах.

По словам подростка, он притаился в углу, когда девушки из Молодежного общества собирались уходить, примерно в четверть третьего. Его план состоял в том, чтобы выстрелить по ним из водяного пистолета, когда они будут проходить мимо. Но в последний момент он придумал другую забаву. Ему на ум пришла смешная история, прочитанная в последнем номере комиксов. Там шла речь о мини-ловушке в рояле. В кармане у Джорджи были какие-то детали от «Игрушки для бездельников». Как только дверь закрылась, мальчик сразу же приступил к работе. Вначале он молча изучил механизм и принцип работы педалей пианино. В этот момент в рассказ сына вмешалась мать. Она сообщила инспектору, что ее ребенок очень одаренный и большой специалист в механике. За последнее время ему удалось сделать много удивительных поделок из «Игрушек для бездельников», они даже двигаются. Джорджи отнесся к этой задаче очень серьезно. Вдохновленный пристальным вниманием Аллейна, мальчик очень детально описал весь процесс работы. Когда все было закончено, юный мастер сыграл пару победных аккордов, стараясь использовать только правую педаль.

– Пока ты готовил ловушку, никто не приходил?

Мальчик снова побледнел и пробормотал:

– Никто ничего не видел, только в дверь стучали и кричали.

– Ты не ответил? Понятно. А кто это был?

– Я не увидел.

– Хорошо. Как ты вышел?

– Через парадную дверь. Я захлопнул ее за собой.

Ненадолго воцарилась тишина. Лицо Джорджи снова скривилось в мучительной гримасе, верхняя губа задрожала, и он жалобно посмотрел на Аллейна.

– Я не хотел ничего плохого. Я не хотел ее убивать.

– Все в порядке, – успокоил мальчика инспектор, взяв его за плечо. – Ну что с тобой поделаешь, Биггинс-младший, – мягко добавил он.

Но через плечо маленького мастера Аллейн увидел лицо его матери и понял, что ее успокоить будет очень нелегко.

Глава 14

Что рассказали Джернигэмы

I

Аллейн один поехал в Пен-Куко. Он отправил Фокса навестить слуг мисс Кампанулы, узнать имена ее адвокатов и не упустить ни крупицы информации. Фокс умел найти подход к дамам, а так как на покойную работали в основном женщины, то проблем быть не должно.

Машина Биггинсов упорно пыхтела, поднимаясь на второй скорости вверх по Вейл-роуд. Подъем был очень крутой. Дорога резко шла вверх, выше Чиппинга, мимо Винтона, к поместью Пен-Куко и поворачивала к холму Клаудифолд в самом начале равнины. Она не отличалась особой красотой, но в ней Аллейн нашел радующее глаз очарование. Склоны, расположенные ниже, выглядели довольно живописно, деревья росли на холмах красивыми группами. Множество домов очень мало напоминали деревенские постройки. Оказалось, они были сделаны из дорсетского камня. По наблюдению инспектора, здешняя природа не была испорчена человеком. Клаудифолд стоял на четырех ветрах, маленькое озеро в Пен-Куко зимой замерзало на долгое время.

Аллейн заметил, что несколько тропинок уходят дальше на Вейл-роуд. Одна из них, петляя, вела прямо к поместью, а вторая была верховой дорогой, ведущей к церкви. Инспектор проехал через двойные ворота, по подъездной аллее и, плавно повернув, остановился у дома.

Россыпь слабых солнечных лучей пробивалась сквозь тяжелые облака, и заснеженная долина Пен-Куко при таком освещении выглядела просто великолепно. Ее центром был небольшой старинный дом. В отличие от других подобных построек с историей это строение абсолютно не внушало страха, а, наоборот, дарило чувство покоя. «Счастливый дом, – отметил про себя Аллейн, – и с достоинством».

Старший инспектор протянул Тейлору свою визитную карточку.

– Мне хотелось бы встретиться с мистером Джернигэмом, если это возможно.

– Будьте любезны, сэр, следуйте за мной.

Идя следом за дворецким, Аллейн думал: «Было бы замечательно, если бы мы направились прямо в кабинет».

Так и вышло, но в кабинете оказалось пусто. Как только дверь за дворецким закрылась, инспектор начал искать коробку, о которой рассказывал сержант Ропер. Он нашел ее на столе под одним из окон. Аллейн поднял крышку и увидел, что там пусто. Он внимательно посмотрел на табличку с надписью «ЗАРЯЖЕНО», затем аккуратно закрыл крышку и подошел к распахнутому французскому окну. Сквозь него виднелся край посыпанного гравием изгиба дороги, дальше можно было рассмотреть верхушки деревьев, растущих внизу, в долине Пен-Куко, а впереди – Чиппинг и его окрестности.

Инспектор пытался мысленно проследовать по дороге Вейл-роуд, петляющей по всей долине, когда в кабинет вошел эсквайр.

Джослин был бодр и спокоен, но его глаза блестели больше обычного, выделяясь на бледном лице. Однако он выглядел как человек, принявший решение. В манере держаться чувствовалось достоинство.

– Рад вас видеть, – сказал он, пожимая инспектору руку. – Садитесь, пожалуйста. Это ужасное происшествие.

– Да, – согласился Аллейн. – Это жутко и очень запутанно.

– Боже мой, да! Это самое сложное, непонятное преступление, о котором я когда-либо слышал. Полагаю, Блэндиш предупредил вас о том, что в отсутствие Диллингтона я буду исполнять его обязанности?

– Как главный констебль? Да, сэр, он сказал мне об этом. Отчасти по этой причине я и пришел к вам.

Эсквайр некоторое время с важным видом смотрел на огонь, а затем произнес:

– Понимаю.

– Старший офицер полиции сообщил мне, что вы были там в момент трагедии.

– Боже праведный, да. Я не знаю, почему это произошло, точнее как. Только мы решили вам позвонить, Блэндиш велел все оставить на своих местах, как есть. Буду признателен, если вы мне все объясните.

Аллейн все рассказал. Джослин выслушал его с широко открытыми глазами.

– Ужасный, коварный, изобретательный замысел! – воскликнул он. – Больше похоже на женскую работу. Я не хочу говорить, что женщины особенно хитры, вы понимаете. Но если их разозлить или обидеть, то они начинают вынашивать коварные замыслы.

И он неловко засмеялся.

– Именно, сэр. Теперь первое, с чем нам необходимо разобраться, – кто владелец «кольта». Я не знаю…

– Подождите, – прервал его Джернигэм.

Он встал, засунул руки в карманы бриджей и подошел к французскому окну. И затем признался:

– Он мой.

Старший инспектор ничего не ответил. Джослин повернулся и посмотрел на него. Не увидев в лице своего собеседника ничего, кроме вежливого внимания, он подошел к столу, стоявшему около окна, и открыл коробку.

– Убедитесь сами, – добавил эсквайр. – «Кольт» был в этой коробке последние двадцать лет. Он был здесь еще на прошлой неделе. А теперь оружие пропало.

Аллейн подошел к нему.

– Чертовски неприятно, – заметил Джослин. – Я обнаружил это только сегодня утром. Мой сын, размышляя о случившемся, вспомнил, что «кольт» всегда лежал здесь заряженный. Он спустился сюда и проверил, а потом пришел ко мне в комнату и все рассказал. Теперь я думаю, может, мне следует сложить с себя полномочия главного констебля?

– Я не стал бы так поступать, – посоветовал Аллейн. – При любом раскладе мы обязательно должны выяснить, каким образом пропало оружие.

– Случившееся потрясло меня до глубины души, и я не боюсь в этом признаться.

– Да, понимаю. Кстати, я привез сюда «кольт», чтобы вам показать. Мне нужно за ним сходить, вы не против? Я пройду прямо отсюда.

Аллейн вышел через французское окно, очень похожее на дверь, и вернулся с портфелем, в котором лежал пистолет, завернутый в шелковый носовой платок.

– На самом деле во всех этих предосторожностях нет никакой надобности, – пояснил инспектор, разворачивая сверток. – Оружие было очень тщательно обследовано. Мы искали отпечатки пальцев, но ничего не нашли. Хотя мой эксперт специально привез для нас в чемодане пол-лаборатории. Судя по всему, все отпечатки стерли после того, как поставили его внутрь пианино.

Он положил «кольт» в коробку. Оружие точно вошло в углубление с зеленой байковой обивкой.

– По-моему, подходит идеально, – сказал Аллейн.

– Сколько выстрелов из него произвели? – спросил Джослин.

– Три, – ответил инспектор.

– Я сделал первые два в тысяча девятьсот семнадцатом году, – сообщил эсквайр. – Клянусь Богом, к третьему не причастен.

– Надеюсь, что в итоге нам удастся выяснить, кто именно стрелял. Сэр, это вы написали «Заряжено»?

– Да, – подтвердил Джослин. – А в чем дело?

После короткой паузы инспектор ответил:

– Просто установленный порядок. Мне необходимо узнать, всегда ли крышка была закрыта?

– Конечно.

– Вы не возражаете, если я заберу коробку с собой? На ней могут быть отпечатки. Но боюсь, ваши слуги очень хорошо делают свою работу.

– Я очень надеюсь, что с Божьей помощью вы что-нибудь найдете. Обязательно берите. Скажу честно, я до смерти взволнован этой ситуацией. Это настоящее оскорбление, что этот проклятый убийца…

Дверь открылась, и в комнату вошел Генри.

– Это мой сын, – представил Джослин.

II

Из окна своей комнаты Генри видел, как приехал служащий Скотленд-Ярда. После того как он обнаружил пропажу оружия и все рассказал разбуженному отцу, юноша уже был не в силах мыслить последовательно, сохранять спокойствие или что-то делать. Он позвонил Дине и договорился о встрече у нее дома. Потом принялся бесцельно и уныло слоняться по дому. Иногда он пытался успокоить своего отца, который был сильно потрясен и взволнован. Генри не мог решить, как вести себя с Элеонор, когда та появится. По возвращении из церкви она сразу же прошла к себе в комнату. Слуги сообщили, что у нее головная боль.

Когда Джослин спустился, чтобы встретить Аллейна, Генри встревожился. Он представил, как его отец наделает глупостей в этой истории с револьвером, загонит себя в угол, а потом сорвется. Человек из Скотленд-Ярда, безусловно, окажется опытным и жестким. Генри четко представил, как он сидит на краю стула, пристально смотрит на его отца суровым непроницаемым взглядом, лишенным каких-либо эмоций. «Он обязательно будет в котелке и в этих невыносимых ботинках», – подумал Джернигэм-младший.

В конце концов безделье стало невыносимым, и он спустился вниз, в кабинет.

Генри слышал громкий голос отца, в котором как будто звучал протест. Юноша открыл дверь и вошел.

– Это мой сын, – представил его Джослин.

Поначалу Генри подумал, что какой-то незнакомец или приятель отца приехал навестить его в самый неподходящий момент. Перед юношей предстал очень высокий человек, хорошо одетый, державшийся с достоинством.

– Это мистер Аллейн из Скотленд-Ярда, – представил гостя Джослин.

Генри в знак приветствия поклонился.

Ему показалось, что он уже где-то видел мистера Аллейна.

Очертания глаз, разлет бровей, поднятые вверх уголки губ, выражение упрямства – все это казалось знакомым.

– Генри! – раздался резкий голос отца. И тут Генри понял, что инспектор уже некоторое время что-то говорит.

– Прошу прощения, – спохватился он. – Боюсь, что я не… Мне очень жаль.

– Я только спрашивал, – повторил Аллейн, – не могли бы вы нам помочь в этой истории с «кольтом»? Ваш отец говорит, что оружие было в коробке еще на прошлой неделе. Может, у вас есть другие данные на этот счет?

– Пистолет был на месте в пять часов вечера в пятницу, – сообщил Генри.

– Откуда тебе это известно? – потребовал объяснений эсквайр.

– Ты в это наверняка не поверишь. – Молодой человек начал рассказывать: – Только что об этом вспомнил. Это было перед твоим приходом. Я был здесь с кузиной Элеонор, ожидая, когда все придут на прогон ролей, назначенный Диной. Все пришли одновременно, ну или с небольшим интервалом в две-три минуты. Кто-то, кажется, доктор Темплетт, рассказывал о кражах со взломом в Сомерсете на прошлой неделе. Мы боялись, что взломщики сюда тоже придут. Мисс Кампанула сказала, что для этого есть сигнализация, и принялась рассуждать, как бы она повела себя, если бы услышала, что ночью кто-то пробрался в дом. Я рассказал им о твоей военной реликвии, отец, и мы все стали ее рассматривать. Миссис Росс сочла небезопасным держать в открытом доступе заряженное огнестрельное оружие. Я показал ей, что револьвер поставлен на предохранитель. Потом мы обсудили еще что-то. Ты пришел, и мы начали репетицию.

– Это очень важная информация, – прокомментировал услышанное Аллейн. – Время сокращается до двадцати семи часов. Это был вечер пятницы. А теперь скажите мне, кто-нибудь из вас ходил в ратушу в пятницу после полудня?

– Я охотился, – ответил Джослин, – и вернулся домой как раз к пяти часам, к началу репетиции.

Аллейн посмотрел на Генри.

– Я был на прогулке, – сказал молодой человек. – Вышел из дома примерно в половине третьего. Да, помню точно. Было два часа тридцать минут.

– Вы далеко уходили?

Генри смотрел прямо перед собой.

– Нет, я прошел примерно половину пути до церкви.

– Как долго продолжалась ваша прогулка?

– Около двух часов.

– Значит, вы где-то останавливались?

– Да.

– Общались с кем-то?

– Встретил Дину Коупленд. – Сын взглянул на отца. – Случайно. Мы немного поболтали. Затем появилась моя кузина Элеонор Прентис. Она возвращалась из церкви. Если это важно, то я помню, как часы пробили трижды в момент нашей с ней встречи. После этого Дина пошла к дому, а я вернулся сюда по той дороге, что идет с холма.

– В котором часу вы возвратились домой?

– К чаю. Примерно в половине пятого.

– Спасибо. Теперь давайте вернемся опять к пяти часам пятницы. Нам важен момент, когда вся компания была в сборе и вы показали им револьвер. Все ли ушли вместе?

– Да, – ответил Генри.

– В котором часу?

– Вскоре после шести часов.

– Никто не оставался здесь один, прежде чем все ушли?

– Нет. Репетиция проходила именно здесь. Все вышли через французское окно. Это очень экономит время.

– Хорошо. Оно постоянно открыто?

– В течение дня да.

– Я закрываю его перед сном, – пояснил Джослин, – и ставни тоже.

– В пятницу вечером вы тоже это сделали, сэр?

– Да. Я тогда весь вечер был здесь, читал.

– Один?

– Некоторое время я находился тут, – пояснил Генри. – Были неполадки со штепселем от Дининой лампы в ратуше. Я принес ее сюда, чтобы починить. К ремонту приступил здесь, а затем пошел в свою комнату, где была отвертка. Попытки позвонить ей были неудачными, так как у нас не работал телефон. На Топ-Лейне ветка упала на провода.

– Я понял. А как насчет вчерашнего дня? Приходил ли кто-нибудь?

– Темплетт заходил утром, чтобы одолжить мой старый галстук-самовяз[9], – рассказал Джослин. – Видимо, он собирался надеть его на спектакль. Кроме того, доктор решил взглянуть на больной палец моей кузины, но она не спустилась.

– Она очень переживала, что врач запретит ей играть эту надоевшую всем «Венецианскую сюиту», – объяснил Генри. – Кстати, мистер Аллейн, нравится ли вам творчество композитора Этельберта Невина?

– Нет, – ответил инспектор.

– Его произведения набили всем оскомину, – мрачно посетовал Джернигэм-младший. – Боюсь, мы будем слушать их всю жизнь. Но это не значит, что прелюдия нравится мне больше. Вам известно, по какому поводу она была написана?

– Думаю, да. Это не…

– По случаю похорон, – сказал Генри. – Предполагается, что эту музыку слышит похороненный заживо человек. Бум, бум, бум по крышке гроба. Разве не так?

– Может быть, – согласился Аллейн с Генри. – Что вы можете сообщить о вчерашних посетителях?

Но Джернигэмы не могли ничего сказать по этому поводу.

Эсквайр уехал утром в Грейт-Чиппинг.

– А мисс Прентис? – поинтересовался инспектор.

– Она ушла вместе с нами и была в ратуше весь день. Все были там.

– Все?

– Ну, кроме Темплетта, – пояснил Генри. – Как мы уже сказали, он зашел сюда в десять часов. Мой отец одолжил ему галстук-самовяз. Полная безвкусица, на мой взгляд.

– Были времена, когда они были в большой моде, – раздраженно заметил Джослин. – Я помню, как надевал этот галстук…

– Ладно, в любом случае, – перебил отца Генри, – он забрал этот галстук. Я его не видел, так как готовил свой костюм к выступлению. Мы все ушли из дома после его ухода. Папа, вроде ты его провожал?

– Да, – подтвердил эсквайр. – Странный парень этот Темплетт. Вначале дворецкий мне сообщил, что доктор здесь и ждет галстук. Я отправил Тейлора на поиски нужной вещи, а сам спустился к гостю. Мы говорили довольно долго, и я готов поклясться, что, когда мы подошли к машине, миссис Росс сидела там. Все это чертовски интересно, – добавил Джослин, подкручивая усы. – Честное слово, этот парень хочет, чтобы она была с ним.

Аллейн задумчиво посмотрел на него.

– Как доктор Темплетт был одет? – поинтересовался инспектор.

– Не знаю. Хотя знаю. Донегольский твид.

– Пальто?

– С оттопыренными карманами? – с усмешкой поинтересовался Генри.

– Да вроде нет, – откликнулся Джослин. – Почему? Боже праведный, неужели вы думаете, что он взял «кольт»?

– Мы должны рассматривать все варианты, сэр, – ответил инспектор.

– Боже! – воскликнул эсквайр. – Это значит, что они все под подозрением? Да?

– Включая и нас, – уточнил Генри. – Видите ли, теоретически это мог быть и доктор. Элеонор уже вся изошла ядом по поводу его связи с миссис Росс. Заметьте, мистер Аллейн, как я себя защищаю.

– Боже праведный! – воскликнул Джослин. – Как ты можешь говорить такое? Это очень серьезное дело. А ты очерняешь в глазах мистера Аллейна человека, который…

– Я же сказал, что рассуждаю теоретически, вспомни, – начал оправдываться Генри, – я ни в коем случае не считаю Темплетта убийцей. А что касается мистера Аллейна…

– Я обо всем стараюсь составить свое мнение. Очернения людей не происходит, – объяснил свою позицию инспектор.

– И в конце концов, – продолжил Генри, – ты так же можешь высказаться и против меня. Если бы я знал, что у меня получится незаметно убить кузину Элеонор, то, говорю честно, я бы так и поступил. И можно представить, какое сильное искушение испытывал мистер Коупленд после того, как она…

– Генри!

– Но, дорогой отец, мистер Аллейн собирается выслушать все местные сплетни, если он уже этого не сделал. Безусловно, инспектор будет подозревать каждого из нас по очереди. Даже дорогая кузина Элеонор попадает под подозрение. Может, она сделала себе нарыв на пальце специально? Или могла сымитировать все. Почему бы нет? Грима было достаточно. Конечно, в таком случае она немного перестаралась. Но это может быть чистой воды обман.

– Бесполезное и опасное пустословие! – закричал Джослин. – Ей было невыносимо больно. Я знаю ее с детства и ни разу не видел, чтобы Элеонор плакала. Она же Джернигэм.

– Если она и ревела, то больше от досады, потому что не могла сыграть свою любимую «Венецианскую сюиту», если хотите знать мое мнение. Из ее глаз можно выжать исключительно слезы гнева. Она плакала, когда ей удаляли желчный пузырь? Нет. Она Джернигэм.

– Перестаньте, сэр! – резко сказал Джослин.

– Насколько я понимаю, единственный человек, который точно не мог это совершить, – несчастная Идрис Кампанула.

Аллейн, наблюдая за Генри, заметил, как тот побледнел и отвернулся.

– Хорошо, – произнес сын эсквайра, глядя в окно. – Надо что-то предпринять. Нельзя все время думать об ушедшей от нас старой деве. В конце концов, в этом есть даже что-то забавное.

– Похожие чувства я испытывал на войне, – поделился Аллейн. – Как говорят в водевилях, надо смеяться. Это довольно распространенная реакция на шок.

– Значит, я был просто банален, – едко заметил Генри.

III

– Получается, вы не знаете, заходил ли кто-нибудь вчера утром в ваше отсутствие? – спросил инспектор после продолжительной паузы, пока отец и сын Джернигэмы пытались собраться с мыслями и найти в себе силы продолжать разговор.

– Спрошу у прислуги, – важно ответил Джослин и вызвал Тейлора.

Но, как и ожидал Аллейн, показания дворецкого были весьма туманными и неточными. В парадную дверь никто не звонил. Но в то же время любой человек мог войти в кабинет и делать там все, что угодно. Также дворецкий вспомнил, как мисс Прентис вернулась домой в четыре часа дня в пятницу.

Когда ушла последняя служанка, инспектор поинтересовался, как давно все эти люди работают в Пен-Куко.

– Нет-нет! – воскликнул эсквайр. – Эти люди никоим образом не причастны к убийству. У них нет никакого мотива.

– Да и ума маловато, – съязвил юный Джернигэм.

– Вдобавок ко всему вышесказанному, – продолжил Джослин, – у них у всех алиби до семи часов тридцати минут, когда они вместе пошли в ратушу.

– Вы сказали, – вмешался Аллейн, – что вчера утром никто не смог бы поменять водяной пистолет на револьвер?

– Только если это было бы сделано под щебетание и хохот девушек из Молодежного общества и в присутствии артистов, – ответил Генри.

– А после полудня?

– Все было закрыто, а ключ был спрятан за наружной туалетной комнатой, – сообщил сын эсквайра. – Дина придумала этот тайник и рассказала о нем на репетиции. Кузина Элеонор была слишком уставшей, чтобы возражать. Никто, кроме артистов труппы, не знал об этом. Насколько мне известно, днем туда заходили только Темплетт и миссис Росс.

– Генри, а вы что делали? – спросил Аллейн.

– Я отправился на прогулку на Клаудифолд. По дороге мне никто не встретился, – ответил он. – И я не могу доказать, что был там.

– Спасибо, – мягко поблагодарил инспектор. – А что насчет вас, сэр?

– Я обходил конюшни с Румбольдом, моим помощником, – отозвался Джослин. – Потом я вернулся и пошел вздремнуть в библиотеку. Кузина разбудила меня в пять. В шесть тридцать у нас было что-то вроде позднего чаепития, и мы пришли в ратушу где-то в четверть седьмого.

– Все трое?

– Да.

– Теперь, если вы не возражаете, – сказал Аллейн, – хотелось бы побеседовать с мисс Прентис.

Глава 15

Аллейн идет в церковь

I

Мисс Прентис вошла с видом, как сказал Генри, раннехристианской мученицы. Аллейн всегда судил о людях по первому впечатлению. Дама ему сразу не понравилась. Старший Джернигэм занервничал, почувствовав себя хозяином.

– Ну что ж, Элеонор, – произнес эсквайр, – вот ты и здесь. Прости, что пришлось тебя побеспокоить. Могу я представить тебе мистера Аллейна? Он занимается расследованием этой ужасной истории.

Элеонор удостоила старшего инспектора сдержанной улыбкой и протянула руку. Она села на единственный стул в комнате.

– Постараюсь долго вас не задерживать. – Аллейн приступил к допросу.

– Но только, – тихо сказала мисс Прентис, – я собиралась пойти в церковь в одиннадцать часов.

– Сейчас только десять часов пять минут. Уверен, что вы успеете.

– Я отвезу тебя, – вызвался эсквайр.

– Спасибо, дорогой. Но мне лучше пройтись пешком.

– Все равно я тоже туда собираюсь, – настаивал Джослин.

Элеонор понимающе улыбнулась.

– Что ж, мисс Прентис, – начал инспектор, – нет причин скрывать от вас тот факт, что мисс Кампанула была застрелена из револьвера, который хранился здесь, в этой комнате, в коробке.

– Ох, Джослин! – воскликнула мисс Прентис. – Ужасно! Мы же говорили тебе, что нельзя хранить в доме заряженное оружие! Разве не так?

– Нет необходимости повторять это снова, Элеонор.

– Почему, кузина? – спросил Генри. – Или ты предвидела, что кто-то может выкрасть «кольт» и подстроить смертельную ловушку внутри пианино?

– Дорогой, ну зачем ты так! Мы просто иногда говорили о том, что это было не очень разумно.

– Минуту, пожалуйста, – попросил Аллейн, – прежде чем мы пойдем дальше, мне нужно увидеть ваш палец, мисс Прентис.

– О, боюсь, это будет очень болезненно.

– Вы хотите, чтобы доктор Темплетт разбинтовал его?

– Нет-нет.

– Если вы позволите, то после осмотра я наложу хорошую повязку.

Дама подняла на Аллейна глаза, и на ее лице появилось странное выражение лукавства и покорности. Элеонор робко протянула перебинтованную руку. Инспектор быстро снял повязку и увидел, что под ней была еще одна повязка. Он снял все лишнее. Палец оказался воспаленным и распухшим.

– Скверная ситуация, – констатировал Аллейн. – Вам нужна новая повязка. Доктор Темплетт…

– Я не хочу, чтобы он прикасался к моей ране!

– Но врач наложит вам свежие бинты и новый напальчник.

– У меня есть аптечка первой помощи. Генри, дорогой, ты не поможешь мне…

Аллейн ловко перевязал палец. Кузина эсквайра пристально глянула на инспектора и похвалила:

– У вас превосходно получается.

– Надеюсь, все будет держаться. Хотя лучше бы это сделал врач. Вам нужен старый напальчник?

Элеонор отрицательно покачала головой. Инспектор положил его себе в карман.

– Мисс Прентис, я пытаюсь составить что-то вроде расписания передвижений каждого участника, начиная с полудня пятницы до самой трагедии. Скажите, пожалуйста, где вы были в пятницу после полудня?

– Я была в церкви.

– Все время?

– Ох нет, – тихо отозвалась Элеонор.

– Во сколько вы там были, скажите, пожалуйста?

– Я приехала в два часа.

– Вы знаете, когда служба закончилась?

– Это была не служба, – сдержанно ответила мисс Прентис.

– Вы были там одна?

– Это была исповедь, – нетерпеливо пояснил Генри.

– Ясно.

Старший инспектор сделал небольшую паузу.

– Был ли там еще кто-нибудь, кроме вас и вашего исповедника?

– Нет. Я встретила бедную Идрис на выходе.

– Во сколько это было?

– Вроде бы я слышала, как часы пробили половину третьего.

– Хорошо. А потом?

– Я отправилась домой.

– Сразу?

– Да. Я пошла по верхней дороге.

– Она идет прямо от церкви?

– Да.

– Вы проходили мимо ратуши?

– Да.

– Не заходили?

– Нет.

– Был ли там кто-нибудь, как вы считаете?

– Двери были заперты, – ответила мисс Прентис. – Я думаю, что только девочки заходили туда на час.

– Были ли ключи в условленном месте в тот день? – спросил Аллейн.

– Есть только один ключ, – объяснил Генри. – Я не знаю, был ли он там в пятницу. Полагаю, все-таки был. Дина наверняка в курсе этого. Некоторые члены Молодежного общества продолжали работать там в пятницу, но нас там не было. Они могли вернуть ключ в дом пастора. Я сам до ратуши не дошел.

– Мисс Прентис, где конкретно на верхней дороге вы встретили Генри Джернигэма и мисс Коупленд?

Инспектор заметил, как Элеонор задержала дыхание и побледнела. Потом укоризненно посмотрела на Генри и ответила:

– Боюсь, не припомню.

– Зато я помню, – сообщил Генри. – Это было на крутом изгибе дороги над пешеходным мостом. Ты вышла из-за поворота.

Элеонор опустила голову. Юноша смотрел на нее так, будто хотел, чтобы она говорила.

«В этой встрече было что-то очень неприятное», – подумал Аллейн.

– Как долго вы разговаривали с другими, прежде чем вернуться в Пен-Куко? – поинтересовался он.

Мисс Прентис покраснела.

– Недолго.

– Около пяти минут, я думаю, – пояснил Генри.

– Когда вы добрались домой?

– Наверно, около половины четвертого, – проговорила Элеонор. – Точно не знаю.

– Вы еще выходили в пятницу на улицу, мисс Прентис?

– Нет.

– Вы находились в доме? Простите, что беспокою вас этими расспросами. Но мне действительно нужно точно знать, чем каждый был занят в пятницу.

– Я была в своей комнате, – ответила дама. – Есть две маленькие молитвы, которые отец Коупленд дал нам читать после исповеди.

– Понятно, – смущенно произнес инспектор.

II

Аллейн не отступал. С каждым новым вопросом Элеонор все больше походила на терпеливую мученицу, но он получил от нее много важной информации. В субботу, в день премьеры, дама провела весь день в ратуше с остальными. Ушла со всеми, потом вместе с Джослином и Генри вернулась в Пен-Куко на ленч. До вечера никуда не выходила, днем была в своей комнате. Элеонор помнила, как разбудила эсквайра, когда пришло время чая. После чаепития вернулась к себе.

– Вчера утром вы все были в ратуше? – спросил инспектор. – Кто пришел первым?

– Думаю, что Дина Коупленд, – сразу же ответил Джослин. – Она уже была там, когда мы приехали, она всегда приходила первой.

Аллейн записал это в свой блокнот и продолжил:

– Кто-нибудь из вас заметил, где стояло и как выглядело пианино?

Как только речь зашла об инструменте, все Джернигэмы занервничали.

– Думаю, да, – ответила мисс Прентис очень тихо. – Оно стояло там же, где и было во время спектакля. Очевидно, в пятницу девушки его задрапировали и поставили герань в горшках. Так как мне предстояло на нем играть, то я все рассматривала очень внимательно.

– Боже праведный! – воскликнул эсквайр. – Ты бренчала какую-то ужасную мелодию. Я вспомнил!

– Джослин, дорогой! Пожалуйста! Я просто дотронулась до клавиш правой рукой. Не левой, – сказала Элеонор с улыбкой.

– Это было вчера утром, не так ли? – уточнил старший инспектор. – Теперь постарайтесь вспомнить, мисс Прентис. Вы пользовались левой педалью?

– Ох, теперь я и сама этого не знаю. Дайте вспомнить. Я села за инструмент на минуту, думаю, что пользовалась левой педалью. Мне всегда казалось, что в этом случае лучше звучание. Да, я почти не сомневаюсь в том, что использовала эту педаль.

– В это время кто-нибудь был рядом с инструментом? – поинтересовался Аллейн.

Мисс Прентис бросила на него укоризненный взгляд.

– Идрис, – прошептала она. – Мисс Кампанула.

– Так, остановитесь. Подождите минутку, пожалуйста! – воскликнул Джослин. – Я все вспомнил. Элеонор, ты села и начала что-то бренчать. А потом подошла Идрис и спросила, почему бы тебе не использовать левую педаль и проверить, как она работает.

– Она это сказала, – подтвердил Генри.

– А ты встала и ушла, – продолжил эсквайр. – Старушка Камп, то есть Идрис Кампанула, усмехнулась, уселась на стул, и…

– И зазвучала прелюдия! – закричал Генри. – Ты абсолютно прав, отец. Бом! Бом! Бом! Затем она нажала левую педаль. Вот так, сэр. Я видел это. Клянусь!

– Хорошо, – сказал Аллейн. – Мы продолжаем. Это произошло вчера утром. Во сколько?

– Как раз перед нашим уходом, – ответил Генри. – Около полудня.

– Я помню, что мы это уже обсуждали, но хотелось бы уточнить: вы все вместе ушли?

– Да, – подтвердил Генри. – Мы втроем уехали на машине. Помню, Дина хлопнула задней дверью как раз в тот момент, когда мы отъезжали. Все уже начали расходиться.

– И никто из вас не вернулся до вечера? Понятно. Когда вы приехали в шесть часов пятнадцать минут, мисс Коупленд уже была в ратуше?

– Да.

– Где она стояла?

– На сцене со своим отцом, ставила цветы в вазы.

– Я остался в комнате отдыха, и мы с Диной поболтали, – рассказал Генри. – Ее отец был на сцене. Через минуту или две я пошел в свою гримуборную.

– Вот! – воскликнул Джослин и пристально посмотрел на мисс Прентис.

– Что, дорогой?

– Эти девчонки хихикали перед входом в ратушу. Может, одна из них подстроила эту ловушку с пианино?

– Отец, дорогой мой! – осуждающе произнес Генри.

– Им было запрещено прикасаться к инструменту, – пояснила мисс Прентис. – С тех пор как его испортила Сесилия Друри.

– Когда прибыли все остальные? Доктор Темплетт и миссис Росс? – спросил Аллейн.

– Они не появлялись до половины седьмого, – ответил Генри. – Дина очень волновалась, и мы тоже. В конце концов она позвонила в коттедж миссис Росс. Дозвонилась с большим трудом. Телефон в ратуше соединен с домом пастора. Когда же мы все-таки пробились в коттедж миссис Росс, то трубку не взяли. Мы узнали таким образом, что она уже ушла.

– Она пришла с доктором Темплеттом?

– О да, – пробормотала мисс Прентис.

– Телефон находится в вашей гримуборной, не так ли, мистер Джернигэм?

– В нашей с Генри. Она у нас одна на двоих. Мы всегда были рядом с телефоном.

Тишину воскресного утра нарушил звон колоколов. Мисс Прентис встала.

– Спасибо вам большое, – поблагодарил всех инспектор. – Думаю, у меня теперь есть общее представление о том, как вы провели эти два дня. В пятницу днем мисс Прентис пошла в церковь, мистер Джернигэм охотился, мистер Генри Джернигэм отправился на прогулку. Возвращаясь из церкви, мисс Прентис увидела мистера Джернигэма и мисс Коупленд, которые случайно встретились на Топ-Лейне. Это было около трех часов. Мистер Генри Джернигэм вернулся домой окольным маршрутом, мисс Прентис – той же верхней дорогой, а потом пошла в свою комнату. В пять у вас был прогон ролей в этой комнате, и все видели «кольт». Вы трое обедали дома и больше никуда не выходили. В пятницу после полудня несколько ваших помощников из Молодежного общества работали в течение часа в ратуше. Предположительно в два часа тридцать минут, когда мисс Прентис проходила мимо, они уже закончили. Вчера утром, то есть в субботу, доктор Темплетт и миссис Росс заезжали сюда за галстуком. Вы все пошли в ратушу, а вы, сэр Джослин, поехали в Грейт-Чиппинг. Все вернулись к ленчу. К этому моменту пианино было на своем месте, задрапированное и украшенное горшками с геранью. Днем мистер Генри Джернигэм поднялся на Клаудифолд и вернулся назад. Насколько мне известно, только доктор Темплетт и миссис Росс заходили в ратушу вчера днем. В шесть часов пятнадцать минут вы все прибыли на спектакль.

– Великолепно, сэр! – похвалил инспектора Генри.

– Ох, да, я все записал, – заметил Аллейн. – У меня очень плохая память. – Что насчет ваших нот, мисс Прентис? Когда вы поставили их на пианино?

– Утром в субботу, конечно же.

– Понятно. До этого они находились здесь?

– Нет, – откликнулась дама. – Не здесь, знаете ли.

– Где тогда?

– В ратуше, естественно.

– Они постоянно там?

– Нет, – ответила мисс Прентис, широко открыв глаза. – Зачем же?

– Не знаю. Когда вы отнесли их в ратушу?

– В четверг вечером, перед генеральной репетицией, разумеется.

– Ясно. Вы играли в тот вечер?

– Нет.

– Боже праведный! – воскликнул Джослин. – Почему, черт подери, ты не можешь говорить по существу, Элеонор? Она не смогла играть в четверг вечером, потому что ее палец был похож на тухлую сосиску, – объяснил эсквайр.

Мисс Прентис одарила инспектора мученической улыбкой, покачала головой, глядя на перевязанный палец, и с беспокойством посмотрела на часы.

– Гм, – произнесла она с грустью.

– Что ж, – продолжил старший инспектор. – Ноты были в ратуше начиная с четверга. На пюпитр вы поставили их вчера утром. И никто из вас не заходил туда до начала спектакля. Хорошо.

– Ну, я думаю, что мне… Джослин, дорогой, это первый колокол, не так ли? – осведомилась Элеонор.

– Простите, – вмешался Аллейн. – Но мне нужно поговорить с вами, мисс Прентис. Возможно, вы позволите мне отвезти вас в церковь. А если нет…

– Ох, – взволнованно отреагировала на это предложение мисс Прентис. – Спасибо. Боюсь, что не смогу…

– Кузина Элеонор, – обратился к ней Генри. – Я тебя туда отвезу, или папа тебя отвезет, или мистер Аллейн тебя отвезет. Ты могла бы даже сама себя отвезти. Сейчас только тридцать пять минут одиннадцатого. Дойти до церкви можно за десять минут. Так что можешь спокойно уделить инспектору четверть часа.

– Боюсь, что я очень взволнована и мне нужно несколько спокойных минут, перед тем как…

– Послушай, Элеонор! – раздраженно произнес эсквайр. – Идет расследование убийства. Боже праведный, убили твою лучшую подругу, моя дорогая. Дело в самом разгаре, а ты хочешь сбежать в церковь.

– Джослин!

– Правильно, отец! – поддержал эсквайра Генри. – Каждый из нас должен поговорить с мистером Аллейном.

III

– Видите ли, – снова заговорил инспектор, – мне кажется, вы не до конца понимаете свое положение. Вы не задумывались, что сами могли стать жертвой?

– Эта мысль ужасна, – ответила мисс Прентис.

– Понимаю, но вам необходимо осознать это. Где-то в ваших краях есть убийца, чья первая попытка не удалась. Для него это ужасный провал. Вы должны понять это для своего собственного блага, и я не сомневаюсь в вашем желании помочь следствию.

– Я верю, – ответила Элеонор, – что лучшая помощь – это молитва.

– Да, – медленно проговорил Аллейн. – Я понимаю. Но моя работа – задавать вопросы. И я спрашиваю вас со всей серьезностью: считаете ли вы, что у вас есть враг среди окружающих?

– Я не могу так думать ни про одного из них.

Аллейн посмотрел на нее с отчаянием. Мисс Прентис отказалась сесть, а когда они остались одни, она переминалась с ноги на ногу, постоянно глядя в окно на долину. Звон колоколов приводил ее в состояние невероятного возбуждения.

– Мисс Прентис, пожалуйста, посмотрите на меня. – Ее взгляд забегал. Она неохотно взглянула на него. А инспектор смотрел ей прямо в глаза. – Я не могу силой заставить вас говорить. Вы свободный человек. Но только задумайтесь: вам случайно удалось избежать смерти. Если бы вы вчера настояли на том, чтобы играть в спектакле, то сейчас были бы мертвы. Я собираюсь еще раз зачитать вам список имен. Если между вами и кем-то из этих людей есть нечто, что поможет мне в расследовании, может, лучше рассказать об этом? Вот эти имена: мистер Джослин Джернигэм, его сын, Генри Джернигэм, пастор, мистер Коупленд…

– Нет! – закричала она. – Нет! Никогда! Никогда!

– Его дочь Дина Коупленд, миссис Росс?

Инспектор видел, как сузились ее выцветшие глаза.

– Доктор Темплетт?

Дама уставилась на него, как загипнотизированный кролик.

– Ну что, мисс Прентис, по поводу миссис Росс и доктора Темплетта?

– Я не могу никого обвинять. Позвольте мне уйти.

– У вас когда-нибудь были разногласия с Селией Росс?

– Я с ней практически не общаюсь.

– А с доктором?

– Предпочитаю не обсуждать доктора Темплетта, – ответила Элеонор, затаив дыхание.

– В конце концов, – Аллейн использовал весомый аргумент, – он спас вам жизнь, отговорив играть на пианино.

– Я верю, что по воле Божьей он был избран как средство для моего спасения.

Инспектор открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. В конце концов он произнес:

– Это в ваших же интересах. Скажите, у миссис Росс были основания считать вас своим врагом?

Мисс Прентис облизнула губы и ответила на удивление энергично:

– Я при виде нее думаю лишь то, что думает каждый, кто видит эту женщину. Прежде чем она заставит замолчать голос совести, ей придется убить дюжину христианских душ.

– Одной из них была мисс Кампанула?

Элеонор посмотрела на него безучастным взглядом, но потом Аллейн увидел, что она все поняла.

– Так вот почему доктор не разрешил мне играть, – прошептала мисс Прентис.

На обратном пути Аллейн свернул с Вейл-роуд и проехал мимо церкви к ратуше. У ворот церкви Святого Жиля стояло семь автомобилей. Инспектор увидел местных жителей, направляющихся на службу со стороны кладбища.

«Полно народу с утра, – мрачно подумал инспектор. Внезапно он остановил машину и вернулся обратно к церкви. – Дьявол берет отпуск», – решил он и с потоком людей вошел внутрь.

Аллейну удалось избежать расспросов церковнослужителя и сесть на заднем ряду, обхватив коленки длинными руками. Его строгий вид и суровый профиль выделялись на фоне холодного света, идущего из открытой двери.

Церковь Святого Жиля в Винтоне была очень красива. Аллейн, преодолев неприятие запаха ладана, увидел много людей с благопристойными лицами, насладился лицезрением каменных изваяний святых, поклоняющихся Богу. Колокол перестал звонить. В течение трех минут невнятно гудел орган. Потом прихожане встали, и в церковь вошел мистер Коупленд.

Как любой человек, впервые видевший пастора, Аллейн был поражен его внешностью. Служба представляла собой хоровой благодарственный молебен. Священник надел потрясающе красивую мантию, которая блестела при свете зажженных свечей. Его серебряные волосы, совершенные черты лица, сильная бледность и высокий рост навели Аллейна на мысль об актере, идеально подходящем для роли священнослужителя. Но когда пришло время небольшой проповеди, инспектор понял, что перед ним самый обычный человек, ничем не отличающийся от остальных. Пастор говорил прихожанам о молитвах за души умерших, призывал их просить Бога о покое всех душ, ушедших в мир иной естественной смертью или путем насилия, рекомендовал глубокое размышление и усмирение своих сердец, чтобы в них не нашлось приюта для злобы или обиды.

Найти мисс Прентис оказалось легко. Она сидела в первом ряду у прохода. Эсквайр сел рядом с ней. Его шея была красной и напряженной, что выдавало неуверенность в себе. Гораздо ближе к служащему Скотленд-Ярда сидела женщина, которую смело можно было бы назвать самой модной в приходе. Аллейн видел только ее тонкий профиль и прекрасно уложенные волосы соломенного цвета. Опытные детективы, глядя на одежду, могут многое рассказать о человеке. Аллейн сразу же понял, что ее наряд безупречен. Она была похожа на француженку. Словно почувствовав, что на нее смотрят, дама обернулась, и инспектор увидел ее лицо. Живые черты, красивый макияж, но жесткий и хладнокровный взгляд. Ее светлые глаза на миг задержались на нем, затем она отвернулась. Рукой в шикарной перчатке женщина пригладила волосы.

«Типичный взгляд кокетки», – подумал Аллейн.

Под звуки песнопения он вышел из церкви.

IV

Инспектор пересек дорогу, ведущую к ратуше. Сержант был на дежурстве у калитки и, заметив Аллейна, встал по стойке «смирно».

– Итак, Ропер, как давно вы здесь стоите?

– Я сменил констебля Файфа час назад, сэр. Сразу же после вашего ухода шеф прислал его сюда. Около семи часов тридцати минут, сэр.

– Кто-нибудь здесь был?

– Мальчишки, – ответил Ропер. – Крутились здесь словно осы. – Наглые и отчаянные, во главе с этим юным Биггинсом. Он очень важно говорил здесь, что вы приняли его за убийцу. Делал вид, что знает больше, чем сам Господь Бог. Я осадил его немного, а потом мать забрала его в церковь. Мистер Басгейт сфотографировал здание и попросил передать, что заглянет через пару минут, если вы все еще будете здесь.

– Понятно, – отозвался Аллейн.

– Доктор заходил очень огорченный. Кажется, он оставил один из ножей для вскрытия здесь, в ратуше, и хотел его забрать, чтобы вскрыть палец младшего из Каинов. Я вошел вместе с ним, но ножа нигде не было, даже в карманах его пиджака, что само по себе является странным местом для хранения обнаженного лезвия. Доктор расстроился и ушел, не сказав ни слова.

– Ясно. Еще кто-нибудь?

– Ни одной живой души, – ответил Ропер. – Мне кажется, пастор упомянул тему убийства в своей проповеди. Он не мог ее избежать, ведь он должен нести людям слово Божье и перед лицом беды.

– Он немного коснулся этого, – признал Аллейн.

– Щекотливая ситуация, но он не стал смаковать подробности случившегося.

– Я хотел бы осмотреть здание снаружи, Ропер.

– Очень хорошо, сэр.

Инспектор ходил вокруг ратуши, не отрывая взгляда от посыпанной гравием дорожки. Ропер задумчиво смотрел на него, пока тот не исчез из виду. Подойдя к задней двери, Аллейн не заметил ничего интересного и повернулся к флигелям. Здесь, в узком проеме между стенами, он нашел гвоздь, на котором вчера должен был висеть ключ. Инспектор продолжил свои поиски и наконец подошел к окну, у которого и остановился.

Аллейн помнил, что прошлой ночью перед уходом они закрыли это окно. Было очевидно, что это единственное окно, которое вообще закрывалось. Остальные были запечатаны скопившейся за много лет грязью. Аллейн посмотрел на стену под окном. Поверхность камня во многих местах стерлась, а на земле обнаружились свежие чипсы. Между тропинкой, посыпанной гравием, и торцом здания была небольшая полоска травы. Там инспектор увидел прямоугольное углубление, которое дождь еще не смыл окончательно. Внутри этого отпечатка Аллейн обнаружил несколько больших и два маленьких углубления. Он подошел к флигелю, больше напоминавшему сарай, и достал старый ящик, а затем вернулся и положил ящик на место углубления, обнаружив, что он идеально в него вошел. Инспектор начал очень внимательно изучать ящик, заглядывая во все трещины и стыки грубого дерева и при этом насвистывая. Он достал из кармана пинцет, а из трещины вдоль края вытащил маленький кусочек красной материи. Ему удалось найти еще два лоскутка, забившихся внутрь и зацепившихся за выступающий гвоздь. Он сложил все это в конверт и запечатал его. Затем поставил ящик на место и измерил высоту до подоконника.

– Доброе утро, – прозвучал голос у него за спиной. – Вы, видимо, детектив.

Подняв глаза, Аллейн увидел Найджела Басгейта, который перегнулся через забор, отделявший территорию ратуши от тропинки.

– Какая у вас, должно быть, насыщенная жизнь, – заметил журналист.

Инспектор ничего не ответил. Он небрежно опустил защелку на стальной рулетке.

– Вас застали врасплох, – злорадствовал Найджел.

– Попридержите свой язык, – осадил его Аллейн, – и идите сюда.

Журналист перепрыгнул через стену.

– Подержите рулетку. Если сможете, не дотрагивайтесь до ящика.

– Было бы приятно узнать почему.

– От ящика до подоконника пять футов и три дюйма, – объяснил инспектор. – Слишком высоко для Джорджи. В любом случае мы знаем, что он этого не делал. Забавно.

– Поразительно!

– Подойдите к следующему окну, Басгейт, и подтянитесь на подоконник, если сможете.

– Только если вы мне объясните зачем.

– Через минуту. Пожалуйста, поторопитесь. Я хочу все сделать, пока благочестивые прихожане нас не увидели. Можете мне помочь?

– Послушайте, шеф, вам повезло. Посмотрите на эти бицепсы. Три месяца назад я был такой же хилый, как вы. Но самостоятельно пройдя курс…

Найджел ухватился за подоконник, слишком резко подтянулся и ударился макушкой о подоконник.

– Большая сила празднует победу, – заметил Аллейн. – Теперь попробуйте найти точку опоры.

– Чтоб вам пусто было, – проворчал Басгейт, царапая ботинками стену.

– Хватит. Я иду в ратушу. Когда крикну оттуда, хочу, чтобы вы заново повторили этот эксперимент. Снова ударяться головой нет необходимости.

Аллейн вошел в ратушу, открыл окно на два дюйма и подошел к пианино.

– Давайте!

В запыленном окне показались голова и плечи Найджела. В щели появились его воротник и галстук. Аллейну удалось разглядеть его лицо.

– Хорошо.

Басгейт исчез, а служащий Скотленд-Ярда вышел из ратуши.

– Вы играете в прятки? – гневно осведомился журналист.

– Что-то в этом роде. Я вас видел за окном. Да, – продолжал Аллейн, изучая стену, – дама использовала ящик. Мы будем беречь его.

– В конце концов, можно мне спуститься?

– Прошу прощения. Конечно же. Как ваша голова?

– Болит.

– Но я уверен, она все такая же шальная. Сейчас я вам все объясню.

Глава 16

Происшествие на Топ-Лейне

I

Пока они шли по дороге Топ-Лейна, Аллейн все рассказал Найджелу. Это был тот же маршрут, по которому Дина Коупленд шла в пятницу днем. Сначала они быстро продвигались вперед, наклонив головы от ветра, погруженные в свои мысли. Через несколько минут они прошли через мост и дошли до крутого поворота на тропинку.

– Это было здесь, – объяснил инспектор. – На этом месте после полудня Генри Джернигэм встретился с Диной Коупленд. Тут Элеонор Прентис увидела их, возвращаясь с исповеди. Я признаю, что слишком любопытен, когда дело касается случайных встреч, Басгейт. Кузина эсквайра подошла к ним в три часа дня, хотя вышла из церкви в два часа тридцать минут. Юный Джернигэм говорит, что отсутствовал в течение двух часов. Он вышел из дома в половине третьего. Дойти сюда из Пен-Куко можно за пять минут. Они, должно быть, провели вместе около тридцати минут, прежде чем подошла кузина Генри.

– Может, они влюблены друг в друга.

– Возможно, что так. Но есть нечто, о чем не хочет вспоминать ни мисс Прентис, ни юноша, когда речь заходит об этой встрече. Генри сердится, а кузина начинает излучать волны ханжеского осуждения.

– Что вы имеете в виду?

– Это не важно. Элеонор вышла из церкви примерно в полтретьего. Была с остальными в Топ-Лейне и появилась в Пен-Куко только в полчетвертого. Остается много лишнего времени. Генри отправился на холм. Мисс Коупленд вернулась тем же путем, что и мы пришли сюда. Мисс Прентис пошла дальше в Пен-Куко. Они мне напоминают три частицы, которые летели с разных сторон, столкнулись и разлетелись в разные стороны.

– Этому можно найти сотню объяснений.

– Тому, как они встретились и разошлись? Да, в этом есть некий резон. Но непонятно, почему они так нервничают, когда речь заходит об этой встрече. Можно предположить, что мисс Прентис застала молодых людей, когда они целовались, тогда понятна причина смущения Генри. Но почему все-таки мисс Прентис дрожит и бледнеет?

– Она же старая дева? Может, это ее шокировало?

– Возможно.

Аллейн внимательно изучал мокрую дорогу.

– Прошлой ночью дождь был очень сильный. Эта ветка могла обломиться совсем недавно. Генри сообщил мне, что их телефон не работал в пятницу вечером. По его мнению, именно из-за упавшей на провода ветки в Топ-Лейне. Итак, перед нами провода, и ясно как божий день, что это та самая ветка. Подождите, нам, кажется, повезло. Они подвинули ветку с еще не высохшими листьями. Точно. Посмотрите сюда. Они стояли здесь. Следы ног намного четче, чем отпечатки пальцев рук. Вот эти следы принадлежат Дине Коупленд. Если они на самом деле ее, значит, наши догадки верны. Следы ведут из-за поворота до самой насыпи. Земля была мягкая, но не очень влажная. Спускаясь вниз по холму, мы видим следы Дины, когда она сходила с мокрой дороги под защиту насыпи и деревьев. В следы налилась вода, но вот они. И вот здесь, где упала ветка, они и встретились.

– Да еще как встретились! – воскликнул Найджел, глядя на глубокие пересекающиеся следы. – Длительная была встреча! Любовное свидание! Она производит впечатление хорошей девушки. Я надеюсь, что мистер Генри…

Басгейт резко замолчал.

– Итак, вот что у нас есть. Не уходите так далеко. Элеонор Прентис, скорее всего, вышла из-за угла, прошла около двух шагов и неожиданно остановилась. Вот это ее следы, расположенные совсем близко друг к другу. Она стояла на одном месте какое-то время, глядя на влюбленных, но что случилось потом? Обычный разговор? Не думаю. Надо будет попробовать узнать это у молодых людей. Элеонор мне не скажет. Да, вне всякого сомнения, это следы ее туфель. Кожа черного теленка, острые носы, низкие каблуки. Обувь церковной курицы. Она надевала их сегодня утром.

Аллейн присел на корточки около следов старой девы и указательным пальцем потрогал сырую землю. Затем посмотрел на Найджела.

– Что ж, это доказывает одну вещь, – сделал вывод инспектор.

– Какую?

– Если это следы Элеонор Прентис, то не она пыталась заглянуть в окно ратуши. Подождите здесь, Басгейт, хорошо? Я схожу к машине за вещами. У нас будет образец этих отпечатков.

II

В двенадцать часов тридцать минут Аллейн и Найджел приехали в Ред-Хауз. Старшая горничная сообщила им, что мистер Фокс все еще здесь, и провела в викторианскую гостиную. Эта комната, обшитая шелковыми японскими панелями, красноречиво рассказывала о службе умершего генерала Кампанула на востоке. В ней стояло слишком много мебели и царила крайне неприятная атмосфера. Инспектор сидел за письменным столом у окна, и перед ним лежало несколько аккуратных стопок бумаги. Он встал и посмотрел на гостей спокойным взглядом поверх очков.

– Здравствуйте, Фокс, – поприветствовал его Аллейн. – Как поживаете?

– Вполне спокойно, благодарю, сэр. Доброе утро, мистер Басгейт.

– Доброе утро, инспектор.

– Что у вас здесь? – спросил служащий Скотленд-Ярда.

– Набор писем, сэр, но ни в одном ничего полезного нет.

– А что это за зловещий листок писчей бумаги? Отвечайте, старый черт. Это завещание, да?

– Ну да. Это оно. – Фокс протянул его Аллейну и подождал, пока тот прочтет.

– Она была обеспеченной женщиной, – отметил инспектор.

– И как мисс Кампанула распорядилась своим состоянием? – поинтересовался Найджел.

– Ничего интересного для публикации в газетах.

– Ну хорошо, хорошо.

– Она оставила пятьдесят тысяч, – сообщил Аллейн. – Тридцать из них завещаны преподобному Уолтеру Коупленду, пастору прихода Святого Жиля в Винтоне, в знак глубокой благодарности за духовное руководство и неизменную мудрость. Он должен использовать эти деньги по своему усмотрению, но она надеется, что они не будут переданы другим лицам. Пятнадцать тысяч для ее дорогой подруги Элеонор Джернигэм Прентис, четыре тысячи для Эрика Кампанулы, сына Уильяма Кампанулы, троюродного брата завещательницы. По последним данным, Эрик проживает в Найроби, в Кении. Эти четыре тысячи должны быть переданы адвокатам покойной – господам Вотерворсам и Биггсу, а они отдадут деньги по назначению. Завещательница также надеется, что ее троюродный брат не спустит всю сумму на выпивку и женщин, а будет помнить о ней и изменит свое поведение. Одна тысяча должна быть поделена между слугами. Датировано вторым мая тысяча девятьсот тридцать восьмого года.

– Там было еще примечание, датированное той же датой этого года, – добавил Фокс. – Вот оно, сэр.

Аллейн прочел вслух, подняв одну бровь:

– «Всем, кого это может касаться. Это моя последняя воля, и нет смысла рыться в моих бумагах и искать другое завещание. Я хочу сказать, что намерения, выраженные по поводу основного наследника, остаются неизменными. Если бы я хотела добавить что-то, я бы именно так и поступила. Я разочаровалась в своих друзьях. Но я одинокая женщина и не вижу причин менять волю. Идрис Кампанула».

– Создается впечатление, что она была искренним человеком, не так ли? – спросил Фокс.

– Да. Острый выпад в адрес ее подруги Элеонор Прентис, – отметил старший инспектор.

– И все же, – бодро начал Найджел, – не считаете ли вы, что кто-нибудь из них мог ее убить? Вы всегда говорите, Аллейн, что деньги – это ключевой мотив.

– В данном случае я считаю иначе, – ответил инспектор. – Нам нужно связаться с Вотерворсами и мистером Биггсом, прежде чем они прочитают об этом в газетах.

– Я уже позвонил им, сэр. Горничная знает адрес старшего Вотерворса.

– Превосходно, Фокс. Что-нибудь еще?

– Еще есть шофер Гибсон. Я думаю, было бы неплохо с ним поговорить.

– Хорошо. Пригласите водителя.

Помощник Аллейна вышел и вернулся с шофером мисс Кампанулы. Он был одет в фиолетовые бриджи и блестящие гетры, и создавалось впечатление, что он наспех надел на себя эту униформу.

– Это Гибсон, сэр, – представил водителя Фокс. – Полагаю, старший инспектор хотел бы услышать о происшествии в пятницу днем.

– Доброе утро, – поздоровался Аллейн. – Что за происшествие?

– Это касается визита убитой в церковь в два часа тридцать минут, сэр, – объяснил Фокс. – Похоже, она заходила в ратушу на полпути туда. Верно?

– Ну не то чтобы заходила, сэр, – ответил водитель. – Да и рассказать-то в принципе нечего. Она внутрь даже не попала.

– Все-таки расскажите нам, пожалуйста, как все было.

– Видите ли, сэр, она регулярно ходила на исповеди. Примерно каждые три недели. Итак, в пятницу хозяйка заказывает машину, мы едем и прибываем на место чуть раньше. Она велела подвезти ее к ратуше, я так и сделал. У нее было хорошее настроение все утро, она поехала в церковь и все такое. Но вдруг я заметил, что мисс Кампанула со всей силы барабанит по входной двери. Я сразу понял, что на подходе ее очередная истерика. Как я уже объяснил мистеру Фоксу, сэр, она была дамой, подверженной вспышкам ярости.

– Да.

– Я наблюдал за ней. Стучит, стучит, стучит! Затем я услышал, как она крикнула: «Кто там внутри? Впустите меня!» Мне показалось, что я тоже услышал звуки пианино. Она обошла кругом. Я развернул машину. Когда я в следующий раз посмотрел, то мисс Кампанула уже обошла ратушу с другой стороны, с той, что дальше от дороги. Ее лицо было красным, и, да поможет нам Бог, я подумал, что у нее начинается истерика. И точно, она начала кричать и звать меня, чтобы я подошел. «Там кто-то есть и ведет себя очень подозрительно, – сказала она. – Посмотри в окно». Я подтянулся, но ничего особенного не заметил. «Где пианино?» – спросила хозяйка. Я ей ответил, что оно стоит на полу, у сцены. Я знал, что мне будет велено идти в дом пастора за ключом, но вдруг увидел мисс Прентис, выходящую из церкви. Я переключил внимание мисс Кампанулы на кузину эсквайра, и хозяйка побежала, как ошпаренная кошка, вдоль тропинки к церкви. Я медленно проехал следом на машине метров сорок или около того и остановился у церкви.

– А что можете сказать про ящик?

– Вы о чем, сэр?

– Разве вы не доставали коробку из сарая за ратушей, чтобы мисс Кампанула могла встать на нее и посмотреть в окно?

– Нет, сэр. Нет.

Найджел усмехнулся и начал тихонько насвистывать.

– Хорошо, – произнес Аллейн. – Это не важно. Что-нибудь еще?

– Нет, сэр. Мисс Прентис вышла очень опечаленная, прошла мимо меня и поднялась вверх по тропинке. Я думаю, она решила пойти домой по Топ-Лейну.

– Мисс Прентис выглядела расстроенной?

– Да, сэр. Думаю, мистер Коупленд отослал ее с исповеди, сказав что-то резкое.

– Вы наблюдали за ней, пока она шла?

– Нет, сэр. Мне это было неприятно. Я понял, что ей плохо.

– Вы намекаете, что эта женщина плакала?

– Я бы так не сказал. Слезы из глаз не текли, просто мисс Прентис была очень расстроена.

– Может, вам известно, пошла ли она в ратушу?

– Нет, сэр. Не могу сказать. Я посмотрел в боковое зеркало и увидел, как она переходит дорогу. Возможно, она зашла туда.

– Гибсон, вы можете точно вспомнить, как выглядело пианино? Опишите его для меня так подробно, как сможете.

Шофер почесал подбородок своей большой рукой.

– Инструмент стоял на полу, сэр. Там же, где и вечером. Перед ним стоял стул. Нот не было. Э… дайте вспомнить. Оно выглядело не совсем так. Да, верно. Что-то было по-другому.

Аллейн ждал.

– Вспомнил! – громко прокричал Гибсон. – Ей-богу, я понял!

– Да?

– Горшки с цветами стояли на краю сцены, а крышка пианино была откинута.

– Ах, – воскликнул Аллейн. – Именно этого я и ждал!

III

– Так в чем же истинный смысл всех этих событий? – спросил Найджел, когда шофер ушел. – Что за ящик? Тот самый, что был под окном?

– Да.

Аллейн обратился к Фоксу:

– Спустя какое-то время после того, как Гибсон подтянулся и посмотрел в окно, кто-то поставил ящик и встал на него. Осталось глубокое прямоугольное пятно, перекрывающее один из следов водителя. Я нашел ящик во флигеле. Это был не юный Джорджи. Он воспользовался дверью, и в любом случае окно было выше уровня его глаз. Там только следы мисс Кампанулы и еще большие, без сомнения – Гибсона. Они наступали на дерн. Те, кто воспользовался ящиком, пришли позже, возможно, в субботу и стояли только на гравии. Мы проверим ящик на отпечатки, но, боюсь, толку от этого будет мало. Когда я слушал рассказ водителя, то надеялся, что мы узнаем, как мисс Кампанула использовала ящик. Теперь очевидно, что не она использовала. Это муторное дело, но нам необходимо установить эту деталь. Что вы выяснили у горничных?

– Мэри – горничная, которую вы все только что видели, – была нужна мисс Кампануле для душевных разговоров. Когда Идрис была в хорошем настроении, то все ей рассказывала.

– Например?

– По мнению прислуги, мисс Кампанула вела себя немного странно по отношению к мистеру Коупленду – она была влюблена в него. Так считает Мэри. Она сказала, что обычно в то время, когда пастор по утрам прогуливался, хозяйка тоже выходила, чтобы встретиться с ним.

– О господи!

– В какой-то степени это вызывает сочувствие, не так ли? Мэри говорит, что она очень тщательно одевалась и шла в маленький магазинчик. Говоря с продавщицей, она покупала какую-то мелочь и все это время не сводила глаз со стеклянной двери. Если показывался пастор, мисс Кампанула мгновенно исчезала. Она была женщиной с неуравновешенным темпераментом. Когда у нее ничего не складывалось, она пугала своим гневом слуг. Но все было вполне терпимо до приезда мисс Прентис. До этого момента всеми делами в ратуше ведала мисс Кампанула. Но новенькая ее сместила, если можно так выразиться. Элеонор опередила ее по всем ключевым вопросам. Ей удалось стать президентом Молодежного общества, а мисс Кампанула осталась всего лишь секретарем. Почти та же ситуация с обществом наставниц для девушек. Элеонор и тут обошла мисс Кампанулу, обучая девочек завязывать бантики и готовить. Мисс Прентис сама продвигала себя по карьерной лестнице. Начала с самых низов и добралась до вершины. Местным девочкам все это было не по душе, но ей как-то удалось сплотить их вокруг себя. Когда мисс Эпплбай оставила свой пост члена комиссии, мисс Прентис сразу же его заняла. То же самое произошло с Женским институтом и другими местными организациями. Кузина Джернигэмов была намного умнее, чем мисс Кампанула, и при этом они стали такими подругами, что не разлей вода. Но Мэри рассказывает, что иногда мисс Кампанула возвращалась с заседания Молодежного общества или другого мероприятия и говорила про свою подругу ужасные вещи, удивлявшие ее прислугу.

– Боже праведный!

– Она угрожала самоубийством. Мэри было известно о завещании: Идрис всегда об этом говорила. Последний раз, в прошлый четверг, когда у них была репетиция в костюмах, хозяйка сказала, что исключила бы мисс Прентис из завещания, и это стало бы для нее хорошим уроком. Но будучи слишком благородной, чтобы так поступать, она всего лишь надеется на то, что если умрет первая, эти деньги будут обжигать совесть мисс Прентис. Пятница, по словам Мэри, был одним из ее лучших дней. Идрис ходила на исповедь и вернулась очень довольная. После пяти часов у нее было какое-то дело в Пен-Куко, а затем мисс Кампанула отправилась в кружок книголюбов или что-то вроде этого в дом пастора. Хозяйка ушла в отличном расположении духа, но вернулась не раньше одиннадцати часов, гораздо позже обычного. Гибсон утверждает, что по дороге домой она молчала. Мэри говорит, что, когда Идрис вошла, вокруг ее шеи был замотан шарф и воротник пальто был поднят…

– Это была не она, – заявил Найджел. – Мисс Прентис переоделась в одежду мисс Кампанулы, так как ей хотелось взглянуть на завещание.

– Помолчите, Басгейт. Продолжайте, Фокс.

– Служанка прошла за ней в комнату, но Идрис сказала, что ей никто не нужен. Горничная клянется, что она плакала. Потом прислуга слышала, как хозяйка легла спать. Утром Мэри первым делом понесла ей чай, и, по ее словам, мисс Кампанула ужасно выглядела.

– И что дальше?

– Вчерашнее утро дама провела в ратуше со всеми остальными. Но когда она вернулась, то написала записку своим адвокатам и передала шоферу, чтобы он отправил ее. Вчера после обеда мисс Кампанула осталась дома.

– Я знаю, что у вас есть еще что-то, – заметил Аллейн. – Где промокательная бумага?

Фокс мягко улыбнулся.

– Оказалось, что все в порядке, сэр. Вот она.

Он взял листок промокательной бумаги с письменного стола и протянул Аллейну. Это был чистый лист только с четырьмя строчками. Инспектор поднес его к зеркалу и прочитал:

«Ув. Г. Пр шу и го ставителя ретить

Мной можно рее.

С жением.

РИС К МП НУЛА».

– Намеревалась изменить свое завещание, – предположил Басгейт, выглядывая из-за плеча Аллейна.

– Кошмар! – воскликнул инспектор. – Не удивлюсь, если вы окажетесь правы. Что-нибудь еще, Фокс?

– Больше ничего, сэр. Мисс Кампанула выглядела как обычно, когда пришла в ратушу. Отсюда она ушла в семь часов. Но ведь она появлялась в спектакле только во втором акте, и ей не было смысла приходить так рано.

– Кому, кроме адвокатов, известно, что еще она могла написать?

– Никому не известно, мистер Аллейн.

– Сейчас мы пообедаем, а потом сходим в дом пастора.

Когда они вернулись в гостиницу «Герб Джернигэма», то обнаружили там толпу молодых журналистов, одетых во фланелевые брюки и твидовые пиджаки, и они мгновенно окружили Аллейна. Он представил им сжатый отчет о пианино и его внутренних механизмах, но не упомянул о водяном пистолете, сказав, что, судя по всему, у преступника не было мотива. Потом инспектор попросил журналистов не ходить за ним по пятам.

– Это очень мешает моей работе и абсолютно бесполезно для вас. Я вижу, что у вас есть фотографии инструмента.

– Кто владелец «кольта», господин старший инспектор? – спросил дерзкий юноша в огромных очках.

– Это местное оружие, и есть предположение, что оно было украдено, – ответил Аллейн. – Если полиция предоставит еще информацию, я сообщу вам об этом. Полагаю, у вас уже есть достаточно данных для газетных статей. А теперь идите отсюда.

– Я хочу пообедать, – взмолился Фокс.

– Когда вы собираетесь жениться, мистер Аллейн?

– Как только представится возможность. Всего хорошего.

Он ушел, оставив Найджела им на съедение.

Аллейн и Фокс пообедали за десять минут, вышли из гостиницы через черный ход и уехали на машине Биггинса прежде, чем иссяк поток красноречия практически ничего не знающего Найджела. Старший инспектор расстался со своим помощником в деревне. Теперь в его планы входила встреча с членами Молодежного общества, получение новой порции сплетен и присутствие на вскрытии. Инспектор свернул на Вейл-роуд и через пять минут подъехал к дому пастора.

IV

Как и многие священники, по воскресеньям пастор принимал гостей. Входная дверь была распахнута настежь. На столе в холле Аллейн увидел аккуратную стопку детских книг с церковными гимнами. Из комнаты раздавался женский голос.

– Очень хорошо, мистер Коупленд. На этом можно закончить.

– Согласен с вами, – ответил пастор.

– Сквозь тьму сомнений и печали, – радостно добавила леди.

– Им это нравится?

– О, они любят это, мистер Коупленд.

– Очень хорошо, – устало ответил святой отец. – Благодарю вас, мисс Райт.

Крупная деревенская девушка вышла из комнаты в холл. Она собрала книги с гимнами в соломенную сумку и быстро ушла, пристально глянув на Аллейна.

Инспектор снова позвонил в дверь, и вскоре появилась пожилая горничная.

– Можно мне увидеть мистера Коупленда?

– Я сейчас уточню, сэр. Как вас зовут?

– Аллейн. Я из Скотленд-Ярда.

– О да, сэр. Следуйте за мной, пожалуйста.

Он прошел за ней через холл. Она открыла дверь и сообщила:

– Сэр, к вам полиция.

Инспектор вошел.

Рядом с пастором находилась девушка, в которой Аллейн узнал его дочь. Они действительно оказались очень похожи. На их лицах было одинаковое выражение испуга и тревоги. Мистер Коупленд, облаченный в длинную рясу, подошел и пожал гостю руку.

– Мне очень жаль, что приходится беспокоить вас в такой день, сэр, – начал Аллейн. – Я понимаю, это не лучшее время для беспокойства священника. Но, к сожалению, дело не терпит отлагательств.

– Ничего страшного, – ответил пастор. – Мы очень обеспокоены. Это моя дочь. Я боюсь, что не…

– Аллейн, сэр.

– Да, конечно. Садитесь, пожалуйста. Дина, дорогая…

– Прошу, мисс Коупленд, не уходите. Возможно, вы сможете нам помочь, – обратился к девушке инспектор.

Вероятно, перед его приходом они сидели с гостьей из деревни у камина, так как полукругом стояли очень старые стулья. Камин, в который только что подбросили свежие поленья, приятно потрескивал и обдавал теплом выцветшие зеленые обои, изношенные балки на потолке, милые гравюры на стенах и горшок с желтыми хризантемами из теплиц Пен-Куко.

Дина выбрала для себя стул, стоящий строго по центру, Аллейн и пастор сели по обе стороны от нее.

Инспектор сунул руку в карман пиджака, но затем торопливо вынул ее.

– Пожалуйста, курите, – быстро проговорила Дина.

– Вы очень наблюдательны, – отметил Аллейн. – Я уверен, что вы окажете нам неоценимую помощь. Мне правда можно курить?

– Пожалуйста.

– Это бывает очень редко, – сказал в свое оправдание инспектор. – Но в данный момент мне это необходимо.

Пока он набивал трубку, его посетила странная мысль. Он подумал о том, что находится на пороге новой дружбы и обязательно вернется в эту старую комнату и снова сядет у камина. Аллейн подумал о любимой женщине, и ему показалось, что в следующий раз он приедет с ней сюда и она будет счастлива. «Странная мысль», – решил он и отогнал ее от себя.

Пастор произнес:

– Это большое несчастье. Страшно думать о том, что среди знакомых тебе людей есть кто-то, в чьем сердце зародилась такая чудовищная злоба на своего собрата.

– Да, – согласился Аллейн. – Думаю, что способность убить заложена во многих людях. Но когда она реализуется, это нас поражает. Я часто это замечал. Реакция на убийство – почти всегда глубочайшее изумление.

– Для меня, – вставила Дина, – самым ужасным в этом преступлении стала гротескная сторона случившегося. Это похоже на очень жестокую шутку.

– Значит, вы уже слышали о том, как это произошло?

– Полагаю, за двадцать миль вокруг нет человека, который не слышал бы об этом, – ответила девушка.

– Понятно, – протянул старший инспектор. – Неутомимый Ропер постарался.

Он прикурил трубку и, глядя на своих собеседников, произнес:

– Пока я не забыл. Кто-нибудь из вас ставил ящик под одним из окон ратуши поздно вечером в пятницу или в течение дня в субботу?

– Нет, – ответили отец и дочь.

– Понятно. Ну, это и не важно.

– Возможно, я не должен об этом спрашивать, – проговорил пастор, – но есть ли у вас какие-то предположения о том, кто…

– Нет, – ответил Аллейн. – В данный момент ни одного. Необходимо очень многое прояснить, прежде чем что-то начнет вырисовываться. Например, по поводу ключа от ратуши. Где он был в пятницу?

– На гвозде между флигелем и главным зданием, – сообщила Дина.

– Я думал, он висел там только в субботу.

– Нет. Я оставила его там в пятницу – для членов Молодежного общества, которые работали в ратуше во время обеда. Они передвигали мебель, подметали и так далее. Когда они ушли в два часа дня, то повесили ключ обратно на гвоздь.

– Но мисс Кампанула попыталась попасть внутрь примерно в два часа тридцать минут и не смогла.

– Не думаю, что ей было известно о ключе. Я сказала девочкам и, кажется, также упомянула об этом на генеральной репетиции, подумав, что кто-нибудь решит зайти. Но я абсолютно уверена, что мисс Кампанула уже ушла к этому времени. Раньше мы никогда не оставляли там ключ.

– Вы заходили в ратушу в пятницу?

– Да, – откликнулась Дина. – Я ходила туда во время обеда, чтобы проверить оформление зала, но ушла до того, как они закончили, и вернулась сюда.

– А затем вы пошли по Топ-Лейну к Пен-Куко?

– Да, – удивленно ответила девушка, и в ее глазах мелькнуло то же настороженное выражение, что Аллейн уже видел у Генри.

– Находился ли Джорджи Биггинс в ратуше около двух часов, когда вы оттуда уходили?

– Да, и отравлял всем жизнь своим водяным пистолетом. Папа, это очень непослушный ребенок, – сказала Дина. – Ты обязательно должен изгнать дьявола из этого мальчика. В него как будто бесы вселились.

– А потом вы ничего о Джорджи не слышали? – осторожно спросил Аллейн. – От Ропера, к примеру?

– А что я должна была о нем услышать?

Аллейн все им рассказал.

– Мне хочется, – добавил в заключение инспектор, – чтобы о его причастности к этому делу было известно как можно меньше. Думаю, нет сомнений в том, что он с помощью водяного пистолета и «Игрушки для бездельников» не мог отлить пулю, которая была использована преступником для выстрела. Нельзя подозревать в этом ребенка, каким бы хулиганом он ни был. Боюсь, что рано или поздно об этом и так все узнают. Нам нужно сделать все возможное, чтобы по деревне не поползли слухи.

– Конечно, – сказал пастор. – Но в то же время он четко понимал, что совершает плохой поступок. Ужасные последствия…

– Они непропорционально ужасны, вам не кажется?

– Да. Согласна с вами, – сказала Дина.

Увидев в глазах священника намерение прочитать целую проповедь, Аллейн поспешил перейти к следующему пункту.

– Видите ли, – произнес инспектор, – замена водяного пистолета на «кольт» должна была произойти после двух часов в пятницу, когда Джорджи еще размахивал своей игрушкой. Мне известно, что потом он еще оставался в ратуше и оснастил пианино своим водяным пистолетом. Мальчик сам в этом признался. Шофер мисс Кампанулы по ее просьбе заглянул в окно в два часа тридцать минут и увидел пианино с поднятой крышкой. Его рассказ наводит нас на мысль, что в это время в здании кто-то прятался. Джорджи очень не хотел мне об этом рассказывать. Боюсь, что воспоминания о мисс Кампануле, ломившейся в дверь и требовавшей ее впустить, превратились для него в ночной кошмар. Но я не претендую на роль знатока детской психологии.

– Закон, – заметила Дина, – в лице его представителей становится на удивление милосердным.

Аллейн не придал никакого значения ее словам.

– Итак, все, что нам известно: два часа тридцать минут, пятница. Это время – отправная точка. Вы, мисс Коупленд, пошли вверх по Топ-Лейну и случайно встретили мистера Генри Джернигэма.

– Что? – воскликнул пастор. – Дина!

– Все в порядке, – громко ответила девушка. – Это получилось случайно, папа. Я действительно встретила Генри, и мы вели себя так, как ты предполагаешь. Срок нашего уговора об отчуждении тогда почти уже прошел. Это моя вина.

– Полагаю, что немного позже появилась мисс Прентис, – сказал Аллейн.

– Она вам об этом сообщила?

– Об этом я узнал от мистера Генри Джернигэма, а его кузина все подтвердила. Мисс Коупленд, пожалуйста, расскажите нам, что же произошло во время этой тройной встречи?

– Если они вам не сказали, – заявила Дина, – то и я не буду.

Глава 17

Признание священника

I

– Не расскажете? – мягко спросил Аллейн. – Очень жаль. Тогда нам придется…

– Что придется?

– Пойти другим путем. Расспрашивать слуг об отношениях между мисс Прентис и ее молодым кузеном. Внимательно прислушиваться ко всем деревенским сплетням…

– Я думала, – вспыхнула Дина, – что в наши дни работа в отделе уголовного розыска – это все-таки благородное дело.

– О нет! – воскликнул Аллейн, покраснев. – Вы очень сильно заблуждаетесь!

– Я сказала не то, что следует, – признала свою ошибку девушка.

– Это было непростительно, моя дорогая, – заметил ее отец.

– Не вижу в этом ничего оскорбительного, – весело ответил Аллейн. – Это было подмечено очень точно.

Но лицо мистера Коупленда порозовело от смущения, и Дина тоже покрылась румянцем от переживаний. Однако пастор продолжал:

– Дина, ты нарушила свое обещание, и к этой вине добавляешь невоспитанность и неоправданную самоуверенность. Ты вынуждаешь меня объясниться с мистером Аллейном. – Он повернулся к инспектору и продолжил: – Моя дочь и Генри Джернигэм очень привязаны друг к другу. Это не одобряет ни его отец, ни я. Дина обещала, что они не будут встречаться наедине в течение трех недель. В пятницу истекал срок. Если мисс Прентис встретила их в тот момент, когда они полностью игнорировали данное обещание, то я уверен, что это и разочаровало, и расстроило ее.

– Ничего подобного! – закричала Дина. – Она не была ни опечалена, ни расстроена этим. Она была мертвенно-бледной от злости.

– Дина!

– Ох, папочка, ты закрываешь на все глаза! Ты должен наконец понять, что это за женщина. Кому это знать, как не тебе?

– Дина! Дина! Я настаиваю…

– Нет! – воскликнула его дочь. – Нет! Вначале ты обвинял меня в том, что я что-то от тебя скрываю. Теперь же, когда я откровенна, тебя это также не устраивает. Прошу прощения за то, что мы с Генри не сдержали свое слово. Но мы выдержали срок практически до конца, и я не считаю, что в пятницу днем произошло что-то ужасное, и не допущу, чтобы о нас с моим женихом поползли грязные слухи. Прошу простить меня за грубость в адрес мистера Аллейна. Я хочу сказать… О, папа… Прости!

Инспектор не мог сдержать смех.

– Дина! Дина! – повторял пастор.

– Да, я действительно очень сожалею. А теперь, мистер Аллейн, я скажу вам, что, по нашему с Генри мнению, мисс Прентис немного не в себе. Это общеизвестный феномен старых дев. Она пыталась подавить свою женскую природу с помощью религии. Ничего с этим, папа, не поделать. Это так. Но кузина Джернигэмов потерпела неудачу. Она становится все более подавленной, а когда видит двух молодых здоровых людей, любящих друг друга, то просто приходит в ярость.

– Это я потерпел неудачу, – сокрушался священник, беспомощно глядя на свою дочь.

– Нет, не ты. Ты ангел, но старомодный.

– Мне было бы интересно узнать, – поинтересовался Аллейн, – а как ангелы долетают до наших дней?

Дина улыбнулась.

– Если бы вы слышали мисс Прентис! – произнесла она. – Она наговорила нам кучу самых ужасных вещей. Она предположила… о, это было за гранью. Все, что эта женщина нам говорила, было насквозь пропитано ядом.

– Никто из вас не пытался ее остановить? – спросил Аллейн.

– Пытались, – ответила Дина, – но напрасно. Высказав все, она плюнула и пошла вверх по дороге, а мы отправились по домам.

– А что мистер Джернигэм?

– Мне кажется, он пошел на Клаудифолд.

– По крутой тропинке? Он не пошел вместе с вами? – удивился инспектор.

– Нет, – ответила Дина. – Не пошел. А что в этом особенного?

II

– Никак не могу понять, – сокрушался пастор, – как эта история связана с трагедией?

– Обещаю вам, – успокоил его Аллейн, – что никакая информация, не имеющая отношения к делу, не будет обнародована. Мы не заинтересованы ни в чем, что не имеет отношения к самому происшествию.

– Что ж, это с делом никак не связано, – заявила Дина. – Для меня и Генри это не имеет никакого значения.

– Что ж, – мягко произнес Аллейн, – давайте беспристрастно все проанализируем. Чем вы оба занимались в субботу после полудня? Это было вчера.

– Мы оба были дома. Папа пошел спать, а я повторяла свою роль.

– Во сколько вы вчера вечером приехали в ратушу?

– Мы вышли из дома в шесть часов тридцать минут, – ответил мистер Коупленд. – И пошли по дорожке через наш сад и рощу.

– Там кто-нибудь был?

– Да. Глэдис Райт была там, правда ведь, Дина? Она одна из лучших наших помощниц – и отвечала за программки. Она стояла в вестибюле ратуши. Думаю, остальные девушки либо уже были там, либо приехали сразу же следом за нами.

– Вы сможете точно рассказать мне обо всем, чем занимались до момента трагедии?

– Конечно, смогу, – отозвался пастор. – Я убедился в том, что и копия пьесы, и велосипедный звонок, в который мне нужно было звонить, на своих местах. Затем я сел в кресло на сцене. Мне не хотелось мешать подготовке остальных, и нужно было следить, чтобы никто из зрителей не вошел за кулисы. Я был там, пока Дина не позвала меня, чтобы поговорить с мисс Прентис.

– Вы предполагали, что она не сможет играть?

– На самом деле нет. Наоборот, кузина мистера Джернигэма заверяла меня, что ее палец совсем не болит. Это было вскоре после ее прихода.

– Сложно ли вам было убедить ее не играть?

– Да, это оказалось непросто. Она была настроена решительно, но палец был в очень плохом состоянии. С такой рукой играть невозможно. Я сказал ей, что буду очень расстроен, если выступление все-таки состоится.

– За исключением описанной ситуации, вы ни разу не покидали сцену?

– До этого я подходил к телефонному аппарату, когда они пытались дозвониться в дом миссис Росс. Это было в половине восьмого вечера. Телефон в ратуше соединен с домашним. Наша горничная Мэри глуховата, и может пройти много времени, прежде чем она возьмет трубку.

– Мы все были не в себе, – сказала Дина. – Эсквайр, папа и я – мы все стояли у телефона и слушали указания мисс Кампанулы. Бедняжка. На эсквайре не было брюк, только розовые шерстяные кальсоны. Когда мисс Прентис проходила мимо и увидела его наряд, она закудахтала как курица и убежала. Но больше это никого не смущало, даже мисс Кампанулу. Мы все были очень взволнованы из-за опоздания других актеров. Папа уже намеревался идти домой, чтобы позвонить оттуда, когда мы наконец-то дозвонились до Мэри.

– Затем я вернулся на сцену, – пояснил пастор.

– Мне не удастся точно рассказать вам обо всех моих передвижениях, – сказала Дина. – Я была везде.

Она пристально посмотрела в окно:

– Вот и Генри идет.

– Почему бы вам не встретить его? – предложил Аллейн. – Расскажите ему, как я вас запугал.

– Вы меня не пугаете и не мучаете, но я все-таки встречу его, – ответила Дина.

Она открыла окно, перешагнула через низкий подоконник и вышла в сад.

– Она действительно хорошая девушка, – грустно проговорил пастор.

– Не сомневаюсь в этом, – поддержал его инспектор. – Мистер Коупленд, вы понимаете, в каком странном положении мы сейчас находимся? Если пуля предназначалась для мисс Прентис, то нам необходимо проследить за ее передвижениями. И если бы мы могли, то и за мыслями в течение последних дней. У нас необычная ситуация, так как есть живая жертва при совершенном убийстве. Вероятно, убийца может предпринять вторую попытку.

– Не может быть! Это ужасно!

– По словам вашей дочери, вам многое известно об этих двух женщинах, то есть и о фактической, и о вероятной жертве. Пожалуйста, расскажите мне хоть что-нибудь, способное пролить свет на этот запутанный клубок.

Пастор сложил руки и посмотрел на огонь.

– Не представляю, – сказал он инспектору, – чем бы я мог вам помочь. Ведь ни при каких условиях тайна исповеди не может быть нарушена. Тем не менее уверяю вас, что у меня нет ключа к разгадке.

– Я уважаю вашу позицию, – произнес Аллейн.

– Очень рад. Многие люди воспринимают таинство исповеди в англо-католической церкви как любительскую подмену римского ритуала. Но это мнение ошибочно.

Подумав немного, пастор добавил:

– Вы говорите, что убийца может снова нанести удар. Я не верю в то, что это возможно. Более того, я уверен, что этого не произойдет.

– Почему? – спросил удивленный Аллейн.

– Потому что я уверен в том, что убийца мертв, – ответил пастор.

III

Аллейн развернулся на стуле и некоторое время молча смотрел на пастора. Наконец он спросил:

– Вы считаете, что она сама это сделала?

– Я в этом уверен.

– С нетерпением жду вашего рассказа.

– Полагаю, я обязан высказать свое мнение. Мистер Аллейн, я, к сожалению, не очень волевой человек. Всю жизнь стараюсь избегать неприятностей. Но я всеми силами пытаюсь победить свою слабость. Я колебался там, где нужно было настаивать. Медлил и выжидал, когда нужны были оперативные действия. Из-за этих очевидных грехов бездействия я считаю себя частично ответственным за это чудовищное преступление.

Он замолчал, глядя на огонь. Аллейн ждал.

– В пятницу вечером, – начал свой рассказ мистер Коупленд, – в моей гостиной проводилось заседание литературного кружка. Обычно книголюбы собираются в приходе Святого Жиля, но из-за приготовлений к пьесе все пришли сюда. Председателем была мисс Кампанула. Я к ним ненадолго заходил. Дина читала им сцену из «Двенадцатой главы», а затем они продолжили чтение другой книги. Роман Честертона «Шар и крест». Мисс Кампанула одолжила у меня мой экземпляр. Когда они закончили чтение, она зашла ко мне, чтобы вернуть книгу. Это было приблизительно в десять часов пятнадцать минут.

– Так.

– Мистер Аллейн, мне очень тяжело и неприятно рассказывать об этом инциденте. Возможно, вы не знакомы с приходскими делами. Но, думаю, многие духовные лица согласятся со мной в том, что есть определенная категория прихожан, которые доставляют много беспокойства священникам. Я не знаю, поймете ли вы меня, когда я скажу, что эти леди… они не очень молоды, и у них нет других интересов.

Пастор покраснел.

– Думаю, что понимаю, – сказал Аллейн.

– Правда? Несчастная мисс Кампанула была очень одинока. К тому же у нее был взрывной темперамент, и она с трудом владела собой. Иногда мне казалось, что ей нужен врач, а не священник. Я несколько раз предлагал ей обратиться к доктору.

– Это был очень мудрый совет, сэр.

– Но она им, к сожалению, не воспользовалась. Эта дама была привязана ко мне и надеялась на мою помощь. Боюсь, что я подвел ее.

– Так что же произошло в пятницу вечером? – осторожно напомнил Аллейн.

– Да-да. Я медленно подвожу к этому. Поверьте, это непросто. Это была ужасная сцена. Она вбила себе в голову, что если Дина выйдет замуж или уедет снова (моя дочка – актриса, вам об этом известно), я буду так же одинок, как она. Мисс Кампанула прозрачно намекала на… Я был удивлен и напуган и не знал, что ей ответить. Полагаю, она неправильно истолковала мое молчание. Я не могу припомнить последовательность беседы. Это было больше похоже на дурной сон. Она сильно дрожала и глядела на меня с таким отчаянием, что я… я… я… – Он вздохнул и быстро добавил: – Я погладил ее по руке.

– Это было вполне естественно, не так ли?

– Вы бы так не сказали, если бы видели, что за этим последовало.

– И что же?

– В следующий момент Идрис оказалась в моих объятиях. Она плакала и смеялась одновременно. Я пытался деликатно ее отстранить, но мне это не удалось. Мы никогда не задергиваем шторы в этой комнате, и я оказался в таком нелепом положении. На самом деле моей обязанностью было поддержать ее, и мне было очень жаль мисс Кампанулу. Но она пребывала в истерическом восторге… Мне стыдно все это рассказывать.

– Я понимаю ваше положение, – сказал Аллейн, – но уверен, что вы должны мне все рассказать.

– Прежде чем рассказывать, я бы предпочел посоветоваться с кем-нибудь из моих коллег-священников. Но здесь нет никого, кто… Однако это к делу не относится. Вы очень терпеливы.

– Чем же все закончилось?

– Очень плохо, – ответил пастор, широко открыв глаза. – Хуже быть не могло. Когда она немного успокоилась, а на это ушло очень много времени, я поспешил освободиться из этого плена и задернуть шторы. Некоторые члены литературного кружка могли бы это увидеть. Хуже всего то, что в то утро позвонила мисс Прентис и сказала, что вечером хотела бы со мной поговорить. Пока мисс Кампанула еще была в моем доме, Элеонор перезвонила и сообщила, что не придет. Это произошло около десяти часов пятнадцати минут. С ней побеседовала Дина и потом сообщила мне, что у мисс Прентис был очень расстроенный голос. А я должен был проявить большую строгость по отношению к ней как священник. Я дал ей некоторые наставления, которые должны были удержать ее дома. Вероятно, палец у нее разболелся еще сильнее. Но в тот момент я все еще ждал ее прихода. И если бы она это увидела, это было бы… ужасно.

Пастор глубоко вздохнул и быстро добавил:

– Но это не имеет никакого отношения к делу. Я задернул шторы и сказал мисс Кампануле, что должна прийти мисс Прентис. Оказалось, что мне не следовало этого говорить. Когда я пытался объяснить этой несчастной душе ее ошибку, она связала мое объяснение с предстоящим визитом мисс Прентис.

– О боже! – воскликнул Аллейн.

– Да. В самом деле. Она очень рассердилась и наговорила такого, что я даже не могу этого повторить. Мисс Кампанула предположила, что мисс Прентис вытеснила ее не только в делах прихода, но и в том, что касается моего личного отношения. Как священник, я упрекнул ее и напомнил о смертном грехе, о зависти. Сказал, что с помощью молитвы и поста ей необходимо вытравить этот вздор из своего сердца. Она немного успокоилась, но, уходя, сказала одну фразу, которую мне не забыть никогда. Эта женщина повернулась ко мне в дверях и произнесла: «Если я покончу с собой, она будет страдать. Но если я, стоя здесь, в этой комнате, смогла бы нанести Элеонор Прентис смертельный удар, я бы сделала это!»

И прежде чем я успел что-то ответить, она ушла, хлопнув дверью.

IV

– Дорогая, – говорил Генри, – я считаю, что лучше ему рассказать.

– Но почему?

– Мне кажется, если мы не расскажем, то это сделает Элеонор.

– Разве она решится? Ей должно быть стыдно. Тогда ей придется рассказать, как она себя вела, когда увидела нас.

– Нет, об этом она умолчит. Перевернет все с ног на голову. Скажет, что застала нас в неловкой ситуации, что ты покраснела от смущения, а я разозлился и угрожал свернуть ей шею.

– Но, Генри, это будет умышленная попытка превратить тебя в подозреваемого.

– Думаю, именно это она и задумала.

– Если бы ты хотел ее убить, тебе бы удалось это и без подобной сложной схемы.

– Дина, – произнес Генри, – ты кого-нибудь подозреваешь?

– Не могу даже представить! Невероятно, что один из нас мог такое совершить. Папа считает, что она сама это сделала. Но причину не называет.

– Как же так? Подстроила ловушку для Элеонор, но в последний момент решила сама в нее попасть?

– Мне кажется, так и было. Видимо, она с моим отцом что-то обсуждала.

– Что ты думаешь об Аллейне? – неожиданно спросил Генри.

– Он мне нравится, черт возьми. Я была с ним невежлива, – сказала Дина, бросая полено в камин.

– Но ты поступила честно, Дина!

– Это меня оправдывает.

– Я люблю тебя. Моя любовь будет такой же бесконечной, как путь от Земли до Большой Медведицы, вокруг Южного Креста и обратно на Землю.

– Генри, – попросила Дина, – давай никогда не будем ни завидовать, ни ревновать.

– Согласен.

– Я все думаю об этих двух женщинах. Если бы они не совали нос в чужие дела, я уверена, что ничего подобного не случилось бы.

– Боже праведный, Дина. Неужели ты думаешь, что Элеонор…

– Нет. Считаю, что все пропитано их завистью. Именно это греховное чувство заставило их так относиться друг к другу и к этому изворотливому зверьку, миссис Росс.

– Почему ты ее так называешь?

– Потому что чувствую: она именно такая и есть.

– А мне бы хотелось, чтобы мой отец укротил свой средневековый пыл при встречах с ней. Все его гримасы и ужимки чертовски глупы.

– Она обманула моего отца своим неискренним интересом к церкви.

– А я против нее ничего не имею.

– Ты мужчина.

– Ох, это чепуха, – отмахнулся Генри, понимая в душе смысл слов своей любимой.

– А я бы не стала ей доверять, – упорствовала Дина.

– В моем понимании миссис Росс слишком привлекательна, чтобы быть популярной у представительниц своего пола.

– Дорогой, это чисто мужское мнение, – заметила Дина.

– Не уверен.

– Есть много привлекательных дам, которые нравятся представительницам своего пола.

Генри улыбнулся.

– Ты считаешь ее красивой? – небрежно спросила Дина.

– Да, очень. Осмелюсь сказать, что она стервочка. Но одевается всегда со вкусом.

– Да, это так, – хмуро согласилась Дина. – Должно быть, ее наряды стоят целое состояние.

Генри поцеловал ее.

– Какая же я свинья, – проговорил он. – Как я, должно быть, надоел тебе. Я не достоин твоей любви, но очень сильно тебя люблю, дорогая моя.

– Мы не должны никому завидовать, – прошептала Дина.

– Дочка! – позвал пастор из холла.

– Да, папочка?

– Где ты?

– В классной комнате.

– Могу ли я подняться к вам? – спросил глубокий мужской голос.

– Это Аллейн, – сказал Генри.

– Поднимайтесь, мистер Аллейн, – позвала его Дина.

Глава 18

Таинственная леди

I

– Садитесь, мистер Аллейн, – предложила Дина. – Боюсь, правда, что все стулья в этой комнате очень неустойчивые. Вы знакомы с Генри, не так ли?

– Да, немного, – ответил гость. – Я сяду сюда, если вы не возражаете. – Он сел на низенькую скамеечку для ног прямо у камина.

– Я рассказала, как была невежлива с вами, – сообщила девушка.

– Это нехорошо, – заметил Генри. – Но прошу вас простить ее, Дина еще очень молода и неопытна.

– Располагайтесь поудобнее и расскажите нам что-нибудь об этом преступлении, – попросила Дина.

– Боюсь, что не получится. Расслабиться здесь было бы восхитительно, но нам нельзя на работе заводить дружеские отношения. До вечера мне нужно проделать очень большой объем работы.

– Вы собираете улики? – спросил сын эсквайра. – И надеетесь, что это вам поможет?

– Мы собираем мусор, сортируем его и пытаемся в этом увидеть рисунок.

– Полагаю, что пока у вас его нет?

– Должен быть. Это вопрос уборки мусора.

– И до сих пор нет даже очертаний?

– Есть, но не очень четкие.

– Вы подозреваете кого-нибудь из нас?

– Не особенно.

– Хорошо. Мы ничего не совершали, – сказала Дина.

– Отлично.

– Случаи убийств, – заметил Генри, – существенно отличаются от любых других преступлений, особенно в сельской местности. Здесь вы имеете дело не с обычными типами преступлений.

– Точно подмечено, – поддержал его Аллейн. – Я часто имею дело с людьми вроде вас, которые очень откровенны до определенного момента. Такие люди, как вы, очень умело утаивают главное. Например, мне доподлинно известно, что в вашей встрече с мисс Прентис в пятницу есть нечто большее. Но беседовать на эту тему с вами не имеет смысла. А в остальном у меня на вас ничего нет.

– Именно это я и имел в виду, – сказал Генри. – Однако вы всегда можете допросить мою кузину Элеонор.

– Да. Видимо, придется, – согласился Аллейн.

– Но надеюсь, вы не будете верить во все, что она говорит, – предупредила Дина старшего инспектора. – Иначе у вас в голове возникнет путаница.

– Хотелось бы предупредить, что она несколько неадекватна, – добавил Генри. – Загадка в том, кто из них более невменяем: Элеонор или Кампанула.

– Плачевно, – туманно резюмировал Аллейн. – Мистер Джернигэм, это вы ставили ящик снаружи, под одним из окон ратуши, после половины третьего в пятницу?

– Нет.

– А что особенного в этом ящике? – спросила Дина.

– Не имеет значения. Теперь об инструменте. Когда появились эти горшки с геранью?

– Они были там утром в субботу, – ответила дочь священника. – Я хотела попросить кого-нибудь убрать их оттуда. Мне казалось, что они скрывают сцену от зрителей. Думаю, что девушки поставили их туда в пятницу, после моего ухода.

– Тогда получается, что Джорджи нужно было отодвинуть их, чтобы установить свой пистолет.

– А убийца, – отметил Генри, – должен был поставить их снова.

– Да.

– Интересно, когда?

– Мне тоже интересно. Мисс Коупленд, вы видели мисс Кампанулу вечером в пятницу?

– В пятницу? Я видела ее на собрании книжного кружка в нашей гостиной.

– А не после этого?

– Нет. Как только я вышла оттуда, она сразу же здесь появилась и отправилась в кабинет к папе. Я слышала ее недовольный голос.

– Кабинет находится как раз под этой комнатой, не так ли?

– Да. Я хотела поговорить с отцом. Но ждала, пока она и другой человек уйдут.

Аллейн замолчал на секунду, а потом переспросил:

– Другой человек?

– В кабинете с мисс К. еще кто-то был. Не могу перестать ее так называть. Мы все ее так называли.

– А как вы узнали, что там еще кто-то был?

– Ну, потому что он ушел после мисс Кампанулы, – нетерпеливо объяснила Дина. – Но это была не мисс Прентис, потому что как раз в это время она звонила из Пен-Куко, и Мэри позвала меня к телефону. Предполагаю, это могла быть Глэдис Райт, руководительница нашего книжного кружка, которая живет у дороги. Думаю, она вышла через окно, так как было слышно, как скрипнула калитка, ведущая именно на дорогу.

Аллейн подошел к окну. Оно выходило на посыпанную гравием дорожку, на лужайку и едва заметную тропинку, ведущую к покосившейся калитке и, видимо, продолжавшуюся за ней, проходя через небольшую рощицу к дороге.

– Полагаю, вы всегда ходите в ратушу этим путем? – поинтересовался Аллейн.

– О да. Это намного короче, чем проходить через весь дом и выходить из парадной двери.

– Пожалуй, – согласился старший инспектор. – Вероятно, так и есть.

Он задумчиво смотрел на Дину и спросил:

– Вы слышали голос второго человека?

– Нет, не слышала, – ответила девушка. – Спросите об этом отца.

– Вы правы, – заметил инспектор, – надо спросить.

II

Аллейн не стал спрашивать пастора, но, прежде чем уйти, обошел посыпанную гравием дорожку и прошел через лужайку к калитке. Она действительно громко скрипела. Это была старомодная калитка с прибитой дощечкой внизу в виде порога. Видимо, этой тропинкой пользовались очень часто. Не было никакой надежды найти что-нибудь полезное на ее твердой скользкой поверхности: после вечера пятницы прошло уже много дождей. Но все-таки рядом с калиткой инспектор нашел два размытых, но четких углубления. Подковообразные ямки диаметром два дюйма были наполнены водой. «Каблуки, – подумал Аллейн. – Но невозможно определить, чьи. Женские?» Он постоял здесь, глядя на дом. Ему было видно, как пастор наклонил голову к камину.

– Ну что ж, – произнес Аллейн и углубился в рощицу. – Ничего относящегося к делу. Ничего.

Совсем близко инспектор увидел ратушу – там, где тропинка выходит на дорогу. Он вернулся и обошел дом пастора, прекрасно понимая, что Дина и Генри наблюдают за ним из окна классной комнаты. Как только инспектор сел в машину, Генри открыл окно, выглянул наружу и закричал:

– Эй!

– Не кричи! – попросила Дина, стоя позади него. – Не надо, Генри.

– Что случилось? – спросил Аллейн, выглянув из машины.

– Ничего, – ответила Дина. – Глупости, вот и все. До свидания.

Голова юноши исчезла, и окно захлопнулось.

«Удивительно, – подумал Аллейн, – а что, если мистеру Генри пришла в голову та же мысль, что и мне?»

В отеле «Герб Джернигэма» инспектор нашел Найджела, но Фокса еще не было.

– Куда вы собираетесь? – поинтересовался журналист, когда Аллейн направился к машине.

– Посетить одну леди.

– Возьмите меня с собой!

– С какой стати?

– Я не буду заходить вместе с вами, если вы возражаете.

– Само собой. Хорошо. Это внесет какое-то разнообразие.

– О господи! Вы меня заинтриговали, – заметил Басгейт, садясь в машину. – Итак, кто эта дама? – осведомился он. – Говорите же, любезный.

– Миссис Росс.

– Таинственная незнакомка.

– Почему вы ее так называете?

– Это роль, которая была у нее в пьесе. У меня есть программка.

– Все верно, – согласился Аллейн.

Инспектор повернул на Вейл-роуд и начал размышлять вслух. Он перечислил все события, начиная с полудня пятницы. Описал поступки мисс Кампанулы и всех остальных членов труппы. Аллейн проанализировал их передвижения и передал журналисту хронику их действий, которую набросал в своем блокноте.

– Как же я все это ненавижу, – проворчал Найджел. – Это убивает мой интерес к делу и напоминает мне Брэдшо[10], в котором ничего нельзя понять.

– Тем хуже для вас, – сухо заметил Аллейн. – Взгляните на список внизу страницы.

Басгейт прочитал:

– «Пианино. Дырки от булавок. Автоматический пистолет. Ветка. Лук. Палочки для еды. Ключ. Письмо. Скрипучая калитка. Окно. Телефон».

– Спасибо вам, – с улыбкой поблагодарил Басгейт. – Сейчас, конечно, все встало на свои места. Все ясно как божий день. Особенно то, что касается лука. А относительно булавок – странно, что я сразу не понял их тонкий смысл и назначение. – Он вернул записи Аллейну. – Продолжайте, – едко попросил Найджел.

– У вас есть факты, Найджел. Вам знакомы мои методы. Как насчет маленьких серых клеточек в голове? Вот и Клаудифолд, – продолжил Аллейн. – Холодно, не так ли? Термометр в кафе прошлой ночью показывал минус двенадцать.

– Как же вы меня удивили!

– Вон там находится коттедж миссис Росс.

– Можно я войду в качестве вашего сценографа?

– Очень хорошо, смогу отправить вас с поручением в деревню.

Дак-Коттедж стоял на повороте дороги, недалеко от того места, где они подходили к Клаудифолду. Это был типичный дорсетский дом с простым фасадом, с правильными пропорциями, холодного серого цвета, пострадавший от непогоды. Миссис Росс привела его в порядок. Оконные рамы, подоконники и парадная дверь были выкрашены в ярко-красный цвет. Такого же цвета кадки стояли по обе стороны у входной двери, выходившей на дорогу.

Аллейн дважды дернул за медное дверное кольцо.

Дверь открыла служанка, вся в вишнево-красном и в кисее. Миссис Росс была дома. Горничная унесла с собой визитку инспектора, через некоторое время вернулась и пригласила их войти.

Аллейну пришлось наклонить голову перед низким дверным проемом. Потолки были не намного выше. Гости прошли через маленькую переднюю, спустились вниз по неровным ступенькам и попали в гостиную миссис Росс. Но хозяйки не было. Инспектор увидел прекрасную комнату, выходящую окнами в маленький ухоженный садик. На стенах висели старинные гравюры, на полу лежал темный ковер, стояло несколько очень удобных стульев – в общем, во всем чувствовались женственность и блеск хозяйки. Это была маленькая изысканная комнатка. Аллейн посмотрел на книжный шкаф, забитый современными произведениями. Он заметил одну или две книги, говорящие о тонком вкусе этой особы, а также три популярных собрания детективных романов. Все книги с фотографиями в качестве иллюстраций были изумительно оформлены. Под их обложками можно было найти дела Браунов и Кеннеди, Байвейтерс, Седдона и Стини Моррисон, одним словом, всех знаменитых преступников. Инспектор усмехнулся и взял с полки одну из книг. Начав перелистывать наугад, он наткнулся на лекцию по дактилоскопии. Между страницами инспектор увидел пепел от сигарет, рассмотрел увеличенное изображение отпечатков, взятых из письма, описывающего рассматриваемое дело. Вдруг послышался женский голос. Аллейн поставил книгу на место. Открылась дверь, и в комнату вошла миссис Росс.

Это была именно та женщина, которую инспектор заметил в церкви. Она очень любезно поприветствовала гостя, пожала ему руку и как-то странно улыбнулась.

– Это мистер Басгейт, – представил инспектор журналиста. Он заметил, как рука Найджела потянулась к галстуку. Селия с самым доброжелательным видом усадила гостей у камина. Инспектор отметил, как хозяйка дома глянула на часы с купидоном, стоящие на каминной полке.

– Считаю, что все это ужасно! – горячо произнесла она. – Как у кого-то рука поднялась!

– Очень неприятная история, – подтвердил Аллейн.

Селия Росс предложила им сигареты. Инспектор ответил отказом, и Найджел очень неохотно последовал его примеру. Миссис Росс прикурила и наклонилась к Аллейну.

«Шанель номер пять», – подумал старший инспектор.

– Я никогда не была под следствием, – призналась миссис Росс. – Боже мой, это звучит довольно странно.

Дама усмехнулась. Басгейт тоже хмыкнул, но, поймав взгляд инспектора, замолчал.

– Надеюсь, что долго вас не задержу, – сказал Аллейн. – Нам необходимо выяснить, где был и чем занимался каждый начиная с полудня пятницы и до самого момента трагедии.

– Боже мой! – воскликнула миссис Росс. – Мне этого никогда не вспомнить. Но даже если получится, мои слова будут больше напоминать самообвинение.

– Надеюсь, что нет, – степенно проговорил служащий Скотленд-Ярда. – Кое-какая информация у меня уже имеется. В пятницу вы посетили короткую репетицию в пять часов в Пен-Куко, не так ли?

– Да. Но за исключением этого я весь день провела здесь.

– И вечер пятницы?

– Да, и вечер пятницы. У нас тут, видите ли, не очень весело, мистер Аллейн. С тех пор как я сюда приехала, только два раза обедала вне дома. Местная деревенская жизнь просто засасывает меня.

– В субботний вечер, полагаю, вы были со всеми в ратуше?

– Да. Я перевезла туда свои вещи, необходимые для оформления сцены. Мы их тащили на прицепе за «Моррисом» доктора Темплетта.

– Вы поехали прямо в ратушу?

– Нет. Сначала мы заехали в Пен-Куко. Я и забыла об этом. Я не выходила из машины.

– Доктор Темплетт пошел в кабинет?

– Он вошел в дом, – беспечно ответила миссис Росс. – Не знаю, в какую именно комнату.

– А вернулся через французское окно?

– Не помню. – Селия замолчала, а потом добавила: – Эсквайр, мистер Джернигэм, вышел и поговорил со мной. Я заметила доктора Темплетта, только когда он подошел к окну автомобиля.

– Ах да! Вы вернулись сюда на обед?

– Да.

– А после обеда?

– В субботу после обеда? Это же вчера было, так? Господи, как будто целая вечность прошла с тех пор. Ох, я отнесла в ратушу ужин.

– В котором часу?

– Думаю, это было примерно три часа тридцать минут, когда я пришла туда.

– Там было пусто?

– Нет. Там был доктор Темплетт. Он приехал сразу же после меня и привез свою одежду.

– Как долго вы там пробыли, миссис Росс?

– Не знаю. Недолго. Около получаса.

– А врач?

– Он ушел раньше меня. Я раскладывала сандвичи.

– И резали лук?

– Лук! Боже праведный! Почему я должна была этим заниматься? Нет, спасибо. Меня тошнит от одного его вида. И я берегу руки.

У Селии были ухоженные маленькие ручки. Она протянула их к огню.

– Простите, – извинился Аллейн. – Мы нашли лук в комнате отдыха.

– Не представляю, как он мог туда попасть. Эта комната в пятницу была очень тщательно убрана.

– Это не имеет значения. В субботу после полудня вы обратили внимание на пианино?

– Нет, не думаю. Занавес был опущен. Полагаю, даже если что-то было бы не так, я бы не заметила. Я не входила в переднюю часть ратуши. Один ключ открывает две двери.

– И заходил туда только доктор Темплетт?

– Да.

– Мог ли кто-нибудь проникнуть незаметно в переднюю часть ратуши, пока вы находились в комнате отдыха?

– Полагаю, что да. Нет-нет. Конечно же, не мог бы. У нас был ключ, и передняя дверь была заперта.

– Доктор Темплетт заходил в зрительный зал?

– Только чтобы закрыть окно.

– Какое окно было открыто?

– Это довольно странно, – проговорила миссис Росс быстро. – Я уверена, что закрывала его утром.

III

– Окно выходит на дорогу, и оно ближайшее к парадному входу, – продолжила Селия после паузы. – Я помню, что когда мы уходили, я захлопнула его на случай дождя, чтобы не заливало зал. Это было в полдень.

– Вы уходили в полдень последняя?

– Нет. Мы ушли все вместе, но полагаю, что мистер Темплетт и я вышли первыми. Коупленды всегда выходят через заднюю дверь.

– По-видимому, кто-то заново открыл окно?

– Возможно.

– Вы были на сцене, когда доктор Темплетт закрывал его?

– Да.

– Чем вы были заняты?

– Мы… Я убирала в зале и вешала те украшения, что принесла.

– Доктор вам помогал?

– Он, ну… Он смотрел.

– И все это время окно было открыто?

– Да, полагаю, что да. Конечно, было.

– Вы сказали ему, что думали, будто закрывали его?

– Да.

– Вам не кажется, что кто-то мог открыть его снаружи?

– Нет, – с уверенностью ответила миссис Росс. – Мы уверены, что никто этого не делал. Занавес был всегда поднят. Было бы заметно.

– Мне показалось, вы говорили, что занавес был опущен.

– Ох, конечно, я не права. Он был поднят, когда мы туда пришли, но мы его опустили. Занавес должен быть опущен. Мне хотелось испробовать лампу, которую я принесла.

– Вы опустили занавес до или после того, как обратили внимание на окно?

– Не помню. О да. Полагаю, это было после.

Селия наклонилась вперед и посмотрела на Найджела, который вел записи во время беседы.

– Я поражена тем, сколько вы написали, – сказала она напарнику Аллейна. – Мне необходимо прочесть это и подписать?

– Не сейчас, – ответил тот.

– Дайте мне посмотреть!

Басгейт протянул ей записи.

– Они выглядят как записи, сделанные журналистом, – заметила миссис Росс.

– Это наша профессиональная хитрость, – смело солгал Басгейт и густо покраснел.

Она засмеялась и вернула ему записи.

– Мистер Аллейн считает, что мы уже очень долго болтаем, – сказала она. – Вы согласны со мной, инспектор?

– Нет, – отозвался Аллейн. – Я уважаю Басгейта как усердного и серьезного молодого офицера.

Найджел постарался выглядеть как старательный и сосредоточенный на деле молодой офицер.

– Вы не должны забывать о той телеграмме, Басгейт, – напомнил Аллейн. – Вам лучше отправиться в Клаудифолд и отправить ее. Вы можете зайти за мной на обратном пути. Миссис Росс извинит вас.

– Хорошо, сэр, – сказал Найджел и вышел.

– Какой обаятельный молодой человек, – отметила миссис Росс с привычными нотками интимности в голосе. – Все ваши офицеры выпускники Итона и Оксфорда, как он?

– Не все, – возразил Аллейн.

Как же она умела распахивать глаза! Казалось, у нее даже зрачки расширялись. Словно ей было что-то известно. Селия признавалась в этом и таким образом подавала знак. Аллейн прочел в них каприз и некоторую порочность. «Эта особа заявляет о себе, – подумал Аллейн, – с помощью подобного трюка. У этой женщины хороший аппетит».

Инспектор догадался, что она подает ему незаметные, но проверенные на практике знаки. Аллейн не знал, стоит ли показывать ей, что он все понял.

Он наклонился, по-особому посмотрел ей в глаза и проговорил:

– Есть еще два вопроса.

– Еще два? Ну что ж…

– Известно ли вам, чей револьвер выстрелил мисс Кампануле в голову?

Селия, сидя неподвижно, поджала губы. Ее короткие, подкрашенные черной тушью ресницы опустились, скрыв светлые глаза.

– Он принадлежал Джослину Джернигэму, так ведь? – спросила она.

– Да. Это тот самый «кольт», который мистер Генри Джернигэм показал вам в пятницу вечером.

– Ужасно! – воскликнула миссис Росс и прямо посмотрела на инспектора. – Означает ли это, что вы подозреваете одного из нас?

– Само по себе это не факт. Но в Идрис выстрелил именно его «кольт».

– Генри бы так никогда не поступил, – сказала Селия.

– Вы ставили ящик снаружи под одним из окон ратуши после двух часов тридцати минут в пятницу? – поинтересовался Аллейн.

– Нет. А зачем вы спрашиваете?

– Это не важно.

Из кармана пальто инспектор вытащил свою записную книжку.

– Боже праведный! – воскликнула Селия. – Что еще?

Аллейн достал из записной книжки записку. Судя по всему, этот трюк с глазами у миссис Росс происходил бессознательно. Она искоса посмотрела на записку и строчки заглавных букв, тщательно выполненных сержантом Фоксом. Потом взяла ее у Аллейна, удивленно приподняла брови и вернула обратно.

– Вы можете что-нибудь об этом сказать?

– Нет.

– Должен сообщить, что мы рассматриваем эту записку как одну из важных улик.

– Никогда раньше этого не видела. Где вы ее нашли?

– Она появилась неожиданно сама собой, – ответил инспектор.

Кто-то вошел в соседнюю комнату. Было слышно, как незваный гость споткнулся о ступеньки. Дверь открылась. Инспектор подумал: «Проклятый Басгейт!» И зло посмотрел на вошедшего. Но это оказался доктор Темплетт.

Глава 19

Заявление Темплетта

I

– Селия, – обратился пришедший к хозяйке дома и остановился. В руках он держал листок бумаги.

– Добрый день, старший инспектор, – поприветствовал Темплетт Аллейна, переводя дыхание. – Так и думал, что смогу найти вас здесь. Я только что закончил вскрытие.

– Да? – спросил детектив. – Что-нибудь неожиданное?

– Ничего.

Аллейн протянул ему листок бумаги.

– Это не ваше письмо?

Доктор стоял абсолютно неподвижно. Потом покачал головой. Казалось, что самим этим жестом он отрицает свою причастность к делу.

– Может, именно это вы искали сегодня утром в нагрудном кармане пиджака?

– Это твое, Билли? – спросила миссис Росс. – Но кто пишет тебе такие странные письма?

Две маленькие морщинки обозначались от ноздрей доктора до уголков губ. Он повернулся к камину и наклонился, желая погреть руки. Они сильно дрожали, и Темплетт решил спрятать их в карманы. Его лицо было очень бледным, но из-за отблесков огня казалось ярко-красным.

Аллейн ждал.

Миссис Росс закурила.

– Я думаю, мне необходимо поговорить с мистером Аллейном наедине, – высказал свое пожелание Темплетт.

– Вы можете вернуться вместе со мной в Чиппинг, – предложил инспектор.

– Что? Да-да. Я так и сделаю.

Доктор повернулся к Селии и поклонился.

– Хорошего вечера, миссис Росс.

– Вы уже уходите? До свидания, Билли. Что-то случилось?

Инспектор заметил, что доктор посмотрел на нее с некоторым удивлением, затем покачал головой и вышел. Аллейн пошел следом.

Найджел сидел в машине Биггинса. Служащий Скотленд-Ярда подал ему знак и вместе с доктором пошел к его «Моррису».

– Если можно, я поеду с вами, – попросил инспектор.

Темплетт кивнул, и они сели. Доктор развернулся и сразу же набрал скорость. Перед ними тут же вырос клаудифолдский холм, его вершину они проехали за две минуты. Стало уже смеркаться, и в домах на Вейл-роуд включили свет. Над холмом висел холодный туман.

– Черт подери, – выругался Темплетт, – не смотрите на меня так. Я не собираюсь глотать цианид.

– Надеюсь, что нет.

Когда машину занесло на повороте в Пен-Куко, доктор признался:

– Я этого не совершал.

– Хорошо.

На повороте у церкви автомобиль юзом протащило ярдов двадцать по скользкой дороге. Аллейн был спокоен и мысленно нажимал на тормоза. Они снова тронулись, но в этот раз доктор Темплетт проявлял больше благоразумия, так что в Чиппинг они въехали на скорости в сорок миль в час.

– Остановите на минутку у отеля «Герб Джернигэма», пожалуйста, – попросил старший инспектор.

Темплетт не сбавлял скорость, пока они не оказались в двадцати ярдах от гостиницы, и остановился с сильным визгом тормозов. Коридорный выбежал на улицу.

– Мистер Фокс здесь? Попроси его выйти, хорошо? – живо обратился к нему Аллейн. – Когда приедет мистер Басгейт, отправь его в отделение полиции в Грейт-Чиппинг. Пусть захватит с собой мой чемодан.

Инспектор Фокс вышел с непокрытой головой.

– Садитесь за заднее сиденье, Фокс. Мы едем в Грейт-Чиппинг. Доктор Темплетт нас отвезет.

– Добрый вечер, доктор, – поздоровался инспектор и сел в автомобиль.

Медицинский эксперт снова вцепился в руль, и машина тронулась раньше, чем Фокс успел закрыть дверь. Рука Аллейна свесилась за спинку сиденья. Он выразительно щелкнул своими длинными пальцами.

Они добрались до предместий Грейт-Чиппинга за десять минут. И, кажется, только здесь Темплетт образумился, поехал по провинциальным улочкам на разрешенной скорости и остановился у полицейского участка.

Блэндиш уже был там. Констебль проводил их в свой офис и остался ждать у двери.

– Добрый вечер, джентльмены, – поприветствовал всех старший полицейский офицер, находившийся в превосходной форме.

– Надеюсь, у вас есть для меня хорошие новости?

– Рад сообщить, мистер Аллейн, что мы уверенно движемся вперед в наших делах. Очень удивлюсь, если завтра мы не сможем сообщить городу новую информацию. Скоро птичка попадется в западню, а наша задача – ее захлопнуть. В общем, результаты очень хорошие. Так, теперь все садитесь, пожалуйста! Смит! Стул к двери!

Блэндиш гостеприимно засуетился, но, взглянув в лицо доктора, сразу замолчал.

– Я сделаю заявление, – сообщил Темплетт.

– Полагаю, что должен предупредить вас, – вмешался Аллейн.

– Мне все это известно. Я сделаю заявление.

Фокс придвинулся к столу. Старший полицейский Блэндиш в изумлении открыл свой блокнот.

II

– В пятницу днем, – начал свой рассказ доктор, – по возвращении с охоты я получил анонимное письмо. Уверен, что оно уже имеется в распоряжении полиции. Инспектор Аллейн показывал его мне. Я не придал ему должного значения. Мне было неизвестно, кто его написал. Я положил его в бумажник и убрал в нагрудный карман пиджака, намереваясь позже уничтожить. В пять часов вечера в пятницу я был на репетиции в Пен-Куко. Когда вернулся домой, меня сразу же вызвали на срочный и важный прием. А так как я освободился очень поздно, то уже забыл про письмо. Вчера, в субботу, я надел тот же самый пиджак и вышел из дома около восьми часов тридцати минут утра. Взяв кое-что из мебели в Дак-Коттедже, я заехал в Пен-Куко, а потом направился в ратушу, где и оставил мебель. Письмо было со мной. Остаток субботы я навещал своих больных и был очень занят. Пообедал в больнице. Днем на полчаса зашел в ратушу. К пианино не подходил и о письме не вспоминал. В ратуше я все время был не один. В половине восьмого, а может быть и позже, пришел на вечернее представление. Я сразу же отправился в гримуборную, переоделся и повесил пиджак на вешалку. Вошел Генри Джернигэм и стал мне помогать. После случившейся трагедии я не переодевался, пока не доехал до дома. И ни разу не вспомнил о письме. В следующий раз, сегодня днем, когда я увидел его, мне его показал инспектор Аллейн. Это все.

Фокс поднял глаза от блокнота.

Блэндиш сказал:

– Смит, сделайте копию записей мистера Фокса.

Смит вышел с блокнотом.

Аллейн обратился к врачу:

– Прежде чем мы продолжим, доктор Темплетт, я хочу сообщить, что письмо, показанное вам, было копией с оригинала и сделано на идентичной бумаге. Оригинал у нас и находится сейчас в моей сумке. Фокс, посмотрите, пожалуйста, прибыл ли Басгейт?

Фокс вышел и через минуту вернулся с портфелем Аллейна.

– Всю ли правду, – обратился инспектор к Темплетту, – вы сообщили нам в только что сделанном заявлении?

– Я рассказал все, что относится к делу.

– Я собираюсь задать вам пару вопросов. Вы хотите дождаться появления своего адвоката?

– Мне не нужен адвокат. Я невиновен.

– Ваши ответы будут зафиксированы и…

– И могут быть использованы в качестве улики. Мне это известно. Так что же? – спросил Темплетт.

– Вы еще кому-нибудь показывали письмо?

– Нет.

– Вы получили его по почте?

– Да.

Аллейн кивнул Фоксу, который открыл чемодан и достал оригинал письма, лежавший между двумя стеклышками.

– Вот оно, – сообщил инспектор. – Видите, мы выделили отпечатки. Их три типа: ваши, покойной и еще чьи-то. Должен сообщить вам, те, что нам пока неизвестны, мы сравним с теми, что найдем на копии письма, которую держала в руках миссис Росс. Если посмотреть на оригинал, можно увидеть, что одна пара отпечатков наложена на две другие. Вот эти – ваши собственные. Отпечатки мисс Кампанулы в самом низу.

Темплетт молчал.

– Доктор Темплетт, я хочу рассказать вам, что, по моему мнению, случилось на самом деле. Я уверен, что сначала это письмо пришло к миссис Росс. Текст указывает на то, что оно было адресовано скорее женщине, чем мужчине. Полагаю, она показала вам письмо в субботу, то есть вчера утром. И вы убрали его в свой бумажник. Если все так, то вы не хуже меня знаете, что отрицать это глупо. Вы рассказали нам, что письмо пришло по почте. Не кажется ли вам, что теперь необходимо внести некоторые поправки в ваше заявление?

Доктор Темплетт молчал.

– Полиции необходимо сообщать факты, а не вымысел. Если нам удастся выяснить то, что мы ожидаем, выделив отпечатки пальцев, то вы только добавите ложные показания к тому, что уже было сказано в Дак-Коттедже.

Аллейн сделал паузу и посмотрел на замкнутое, ничем не примечательное лицо доктора.

– Вы пережили сильнейший шок, – сказал он. И добавил так тихо, что Блэндишу пришлось приложить руку к уху, чтобы расслышать: – Неправильно пытаться защищать людей, которые готовы любой ценой защитить себя.

Темплетт засмеялся.

– Что ж, похоже, это так, – согласился он. – Хорошо. Все было именно так. Нет смысла отрицать.

– Миссис Росс дала вам письмо в субботу?

– Вроде да. Да.

– Вы догадались, кто его автор?

– Догадался.

– Вы почувствовали запах эвкалипта?

– Да. Но я невиновен. Боже мой, говорю же вам, у меня и возможности-то не было. Я могу вам отчитаться за каждую минуту этого дня.

– Когда вы были в ратуше с миссис Росс, вы не оставляли ее одну, чтобы спуститься в зрительный зал?

– Зачем?

– Селия сообщила мне, что вы закрыли одно из окон.

– Да, я забыл об этом. Да.

– А как вы прокомментируете заявление миссис Росс о том, что она сама закрывала это окно утром?

– Не знаю.

– Вы заметили открытое окно, закрыли его, вернулись на сцену и опустили занавес?

– Она сказала вам об этом?

Неожиданно Темплетт рухнул на стул, стоящий позади него, и закрыл лицо руками.

– Господи, – пробормотал он. – Каким же глупцом я был!

– Говорят, что хотя бы раз в жизни это бывает со всеми, – неожиданно и очень добродушно заметил Аллейн. – Разве миссис Росс не упомянула о том, что ей казалось, будто она уже закрывала это окно?

– Да, да, да. Она об этом говорила. Но окно было открыто. Оно было приоткрыто примерно на три дюйма. Разве я могу рассчитывать, что вы мне поверите? Вы считаете, что я опустил занавес, подошел к пианино и зафиксировал ту смертельную ловушку? Но я говорю вам, что не делал этого.

– Почему вы опустили занавес?

Темплетт взглянул на свои руки.

– О господи, – вздохнул он. – Вам обязательно нужно вдаваться во все эти подробности?

– Ясно, – отозвался Аллейн. – Я не считаю, что это необходимо. Там была сцена, которая могла скомпрометировать вас обоих, если бы кто-нибудь стал ее свидетелем?

– Да.

– Вы говорили об этом письме?

– Она меня спросила, выяснил ли я… могу также и вам рассказать. У меня есть старая записка от мисс Кампанулы. Я хотел сравнить бумагу. Но я был так занят в течение дня, что у меня не нашлось времени. По этой причине письмо и не было уничтожено.

– Когда вы закрывали окно, вы выглянули из него?

– Да-да, по-моему, выглянул. – В голосе доктора прозвучали нотки неуверенности.

– Вы что-то вспомнили?

– Это не важно. Похоже, я что-то сделал в последний момент.

– Расскажите, что это было.

– Ну что ж, она заметила окно. Первая обратила на него внимание – увидела из-за моего плеча. Ей показалось, будто что-то пролетело вниз за подоконником. Это была просто вспышка, так Селия сказала. Я подумал, это мог быть один из тех проклятых скаутов. Подойдя к окну и выглянув вниз, я никого там не увидел.

– Вас расстроило то, что за вами кто-то подсматривал и подслушивал?

Темплетт пожал плечами.

– Ну какое это имеет значение? – спросил он. – Да, полагаю, нас это огорчило.

– Но кто же это был?

– Я не знаю.

– Разве миссис Росс не сказала, кто это был? Возможно, у нее имелось какое-то представление об этом?

– Вот у нее и спрашивайте, – резко ответил доктор. – Я ничего говорить не буду.

– Когда вы выглянули, они ушли, – тихо проговорил Аллейн. – Но все-таки вы выглянули.

Он смотрел на Темплетта, а Блэндиш и Фокс смотрели на него. Инспектор понял, что они добрались до самого главного. Доктору был известен следующий вопрос Аллейна; он видел, как приподнялась одна бровь и сжались губы старшего инспектора, прежде чем он спросил:

– Вы посмотрели вниз?

– Да.

– И что вы увидели?

– Под окном был ящик.

– Ах! – Старший инспектор еле заметно выдохнул и расслабился. Он улыбнулся и потянулся за портсигаром.

– Это указывает на то, – задумчиво произнес Темплетт, – что кто-то стоял там, используя ящик. Но когда я пришел в ратушу, ящика уже не было, а ведь я проходил мимо этого места, когда шел за ключом.

Аллейн повернулся к Фоксу:

– Вы спрашивали их про ящик?

– Да, сэр. Мистера Джернигэма, мисс Прентис, каждого мальчишку в деревне и всех помощников. Никто ничего не знает.

– Хорошо, – искренне сказал Аллейн.

Впервые за все время пребывания в полицейском участке доктор Темплетт проявил интерес к следствию.

– Это важно? – осведомился он.

– Да, – ответил служащий Скотленд-Ярда. – Думаю, это самое важное.

III

– Вам было известно о ящике? – выдержав паузу, спросил Темплетт.

– Да. А почему вы не курите, доктор? – Аллейн протянул ему портсигар.

– Вы собираетесь предъявить мне обвинение?

– Нет. На основе той информации, что имеется на данный момент, не собираемся.

Медицинский эксперт взял сигарету, а инспектор дал ему прикурить.

– В моей голове полная путаница, – признался доктор инспектору. – Я веду себя глупо.

– Да, – согласился Аллейн. – В какой-то степени вы себя подставили.

Но в его голосе было нечто такое, что успокоило Темплетта.

Смит вошел с копиями.

– Сержант Ропер на улице, сэр, – сообщил он. – Он прибыл с мистером Басгейтом и хочет видеть именно вас.

– Это может и подождать, – сказал Блэндиш. – Он хочет переговорить со мной лично по десять раз на дню, с тех пор как мы взялись за это дело.

– Да, сэр. Где мне оставить копии?

– Положите здесь, – велел старший полицейский, – и ждите снаружи.

Когда Смит ушел, Блэндиш впервые за вечер заговорил с доктором:

– Мне очень жаль, что все так случилось, доктор.

– Все нормально, – ответил медицинский эксперт.

– Думаю, мистер Аллейн согласится со мной: если это не относится к делу, мы постараемся сохранить все в тайне.

– Конечно, – подтвердил Аллейн слова коллеги.

– Меня не очень тревожит то, что может случиться, – спокойно заявил Темплетт.

– Да бросьте, доктор, – недовольно осадил его Блэндиш. – Вы не должны так говорить.

Старший инспектор мысленно вспомнил маленькую прелестную гостиную и изящную женщину с волосами соломенного цвета, чье добродушие не простиралось дальше определенного уровня. Ему показалось, что он понял доктора Темплетта.

– Я думаю, – заметил он, – вам лучше предоставить нам расписание ваших передвижений с двух часов тридцати минут в пятницу и до восьми часов вчерашнего вечера. Мы все проверим, но ваше имя и все то, что мы выясним, останется в тайне.

– Но что касается тех десяти минут в ратуше, тут все нормально, – уведомил Темплетт. – Бог свидетель, я был все время с ней, пока не пошел закрывать окно. Узнайте у нее, сколько это заняло. Меньше двух минут! Не сомневаюсь, что она это подтвердит. Здесь ей абсолютно нечего терять.

– Мы у нее спросим, – заверил Аллейн.

Темплетт начал перечислять дома, которые он посетил во время обходов. Фокс все записал.

Аллейн неожиданно попросил Блэндиша узнать, как долго в Пен-Куко не работал телефон из-за упавшей ветки.

Старший полицейский позвонил на станцию.

– С восьми часов двадцати минут вечера до следующего утра.

– Да, – произнес Аллейн, – да.

Доктор Темплетт довольно вяло перечислял все события и места, которые он посетил в этот день.

– Да, в пятницу я весь день охотился. Домой пришел вовремя, чтобы переодеться и пойти на репетицию. Это можно проверить у слуг. Потом меня ждал срочный вызов. Я освободился около полуночи. Миссис Бейнс с Милл-Фам. У нее были схватки в течение суток… да…

– Можно вас перебить? – попросил Аллейн. – Вчера утром в Пен-Куко миссис Росс не выходила из машины?

– Нет.

– Вас проводили в кабинет? Вы были там один?

– Да, – ответил врач, немного прикрыв глаза.

– Доктор Темплетт, вы прикасались к коробке с револьвером?

– Клянусь Богом, нет.

– Еще один вопрос. Прошлым вечером вы использовали всю свою власть и весь авторитет, чтобы убедить мисс Прентис уступить место мисс Кампануле?

– Да, но она меня не послушалась.

– Расскажите нам еще раз, в каком состоянии вы ее застали.

– Я уже говорил, что пришел вчера вечером поздно. Думал, Дина будет волноваться, и, переодевшись, отправился к ней. Я услышал, что кто-то стонет, и сквозь незапертую дверь увидел мисс Прентис в слезах. Она раскачивалась и держала свою руку. Я вошел и посмотрел на палец. Ни один врач в здравом уме не позволил бы ей играть на пианино с таким пальцем. Я ей об этом сказал, но она продолжала повторять: «Я сделаю это! Я сделаю это!» И я не мог больше с ней оставаться. Мы уже вот-вот должны были начинать, а я еще не был загримирован.

– И вы привели к ней мисс Коупленд и ее отца, зная, что, возможно, пастору удастся убедить ее не играть.

– Да. Но хочу сказать, что физически невозможно было использовать этот палец. Я сказал ей об этом.

Доктор резко замолчал.

– Да? И когда вы ей об этом сказали? – спросил Аллейн.

– Три дня назад.

IV

– Сержант Ропер вернулся, сэр. И он уверен в том, что мистеру Аллейну будет важно услышать все, что он доложит.

– Проклятие! – не сдержался Блэндиш. Но, взяв себя в руки, добавил: – Ну, хорошо! Хорошо!

Смит оставил дверь открытой. Старший инспектор видел, как Найджел присел у антрацитовой печки в центре комнаты. А Ропер весь взмок от ожидания.

– Вперед, Ропер! – громко скомандовал Смит.

Сержант поспешно снял каску, прокашлялся и тяжелым шагом вошел в комнату.

– Сэр, – начал он свою речь, – у меня имеется сообщение. – Он достал свой рабочий блокнот из кармана мундира, поднес близко к глазам и начал быстро и громко читать:

– Сегодня днем, двадцать восьмого ноября, в четыре часа, когда я был на дежурстве около прихода Святого Жиля в Винтоне, ко мне подошла и заговорила молодая девушка. Мне было хорошо известно, кто она, – это мисс Глэдис Райт из Топ-Лейна, Винтон. Произошел следующий разговор. Мисс Райт спросила меня, чего я жду: девушку или окончания смены. Я ответил: «Я нахожусь на дежурстве и прошу вас пройти мимо». Она мне в ответ: «Посмотрите, что принесла наша кошка». А я ей сказал: «Я не потерплю дерзости и нахальства». Мисс Райт: «Мне есть что вам рассказать. Я пришла сюда именно с этой целью. Но раз вы находитесь на дежурстве, лучше приберегу это для ваших начальников». А я ей ответил: «Глэдис, если вам есть что рассказать, то лучше не молчать». Последующие ремарки не имеют отношения к делу, не являются уликами и поэтому опущены.

– Что же она, черт подери, вам сказала? – не выдержал Блэндиш. – Закройте этот дурацкий блокнот и переходите к делу.

– Сэр, девушка рассказала мне, что пришла в ратушу в шесть часов тридцать минут вечера. Глэдис была ответственна за программки. Войдя, она обнаружила, что прибыла первой. Так как она живет совсем рядом, а накануне ночью был сильный дождь со шквалистым ветром, а волосы у нее были завиты, что, по моему мнению…

– Что она вам сказала?

– Она сказала, что в шесть часов тридцать минут уселась за инструмент и сыграла «Ближе Господь к тебе», используя левую педаль, – наконец-то доложил Ропер.

Глава 20

Что рассказала мисс Райт

I

Большое потное лицо сержанта Ропера покрылось румянцем удовольствия. Эффект от его заявления был настолько ошеломительным, что большего нечего было и желать. Старший полицейский офицер Блэндиш смотрел на него очень удивленно. Детектив-инспектор Фокс поднял очки на лоб, а руки положил на колени. Доктор Темплетт шепотом произнес длинное ругательство. Старший инспектор Аллейн состроил гримасу и произнес:

– Ропер, мы украсим вас гирляндами, проведем через деревню и покажем всем во время праздника урожая.

– Спасибо, сэр, – ответил сержант.

– Где, – поинтересовался главный инспектор, – Глэдис Райт?

Сержант указал большим пальцем через плечо.

– Я позвонил Файфу из ратуши, чтобы он сменил меня. Я привез ее сюда, сэр, на багажнике моего велосипеда. Семь миль преодолел как один дюйм.

– Прекрасно. Ведите ее сюда, Ропер.

Сержант вышел.

– Я не приезжал в ратушу раньше семи часов тридцати минут, – зашептал доктор Темплетт, указывая пальцем на Аллейна. – Не раньше половины восьмого! Вы видите! Видите! В ратуше было много народу. Спросите у Дины Коупленд. Она подтвердит, что я не подходил к сцене. Спросите Коупленда. Он на сцене сидел. Я его видел через дверь, когда звал. Спросите любого из них. О боже!

Аллейн протянул руку и сжал запястье доктора.

– А теперь успокойтесь! – велел он. – Фокс, в сумке есть запасная фляга как раз для такого случая.

Ожидая возвращения Ропера, Темплетт выпил немного бренди.

– Мисс Глэдис Райт, сэр, – представил девушку сержант, открыв настежь дверь и выпятив грудь.

Ропер походил на охотника, гордо вводя свою добычу в комнату и не спуская с нее глаз. Он передал ее из рук в руки и отошел от двери, взволнованно вытирая лицо ладонью.

Мисс Райт оказалась той самой крупной девушкой, с которой Аллейн встретился в прихожей дома пастора. Под непромокаемый плащ она надела что-то вроде бархатного платья, отороченного чем-то, напоминающим мех. Волосы ее были кудрявыми, лицо пунцовым, а глаза черными.

– Добрый вечер, мисс Райт, – поприветствовал девушку старший инспектор. – Боюсь, мы доставили вам много беспокойства. Садитесь, пожалуйста.

Он уступил ей свой стул, а сам сел на край стола.

Мисс Райт вначале попыталась оседлать стул, как лошадь, но у нее это получилось только наполовину. Она хихикнула и прекратила попытки.

– Сержант Ропер доложил нам, что у вас имеется информация для нас, – продолжил инспектор.

– Ах, он! – произнесла девушка и, закрыв рот рукой, засмеялась.

– Насколько мне известно, вы пришли в ратушу в шесть часов тридцать минут. Это так?

– Все верно.

– Именно в это время?

– Да, – ответила мисс Райт. – Я слышала, как били часы, понимаете?

– Хорошо. Как вы туда попали?

– Я взяла ключ, который висел снаружи, и вошла через заднюю дверь, – пояснила Глэдис и посмотрела на пол. – Мисс Дина пришла вскоре после меня.

– Больше в ратуше никого не было? Полагаю, вы включили свет?

– Да, все верно.

– Что вы сделали потом?

– Ну, я, значит, осмотрелась.

– Ясно. Итак, вы осмотрелись?

– Угу. Вроде да.

– Осмотрели сцену со всех сторон? Да? А потом?

– Я, значит, сняла плащ, разложила программки и пересчитала мелочь для сдачи.

– Да?

– Ах да, – ответила мисс Райт. – Стоит мне об этом подумать, как сразу голова идет кругом.

– Понимаю.

– Вы понимаете! Подумать только! Что именно я говорила Чарли Роперу, вы даже не представляете. И я не задумывалась об этом до сегодняшней церковной службы. Я собирала книги с гимнами и вдруг вспомнила об этом. А увидев сержанта, болтающегося у ратуши, я к нему обратилась: «Простите, мистер Ропер, – сказала я, – но у меня есть информация, которую я считаю своим долгом сообщить».

– Очень правильно, – поддержал девушку Аллейн, бросив взгляд на сержанта.

– Угу. И я сказала ему, что могла бы оказаться на месте убитой из-за того, что сделала.

– А что вы сделали?

– Я села за пианино и сыграла гимн на этой покосившейся, старой развалине.

– А вы играли громко или тихо?

– Ну, и так и так. Я проверяла, какая педаль на этой рухляди работает лучше. Понимаете?

– Да, – ответил Аллейн, – понимаю. Вы нажали на педаль резко и сильно?

– Ах нет. После того как Сесси Дьюри однажды нажала на педаль, та стала вести себя очень странно. С тех пор мы стараемся быть аккуратными и нажимаем мягко. Чаще всего я к ней едва прикасалась. Правая работала намного лучше, – сообщила мисс Райт.

– Да, – согласился Аллейн. – Я ожидал, что именно так и будет.

– Да, лучше работала! – повторила Глэдис и засмеялась.

– Но вы действительно нажимали на левую педаль? – настаивал инспектор.

– Угу. Сильно, но не резко.

– Понятно. Ноты были на подставке?

– О да. Ноты мисс Прентис. Я к ним не прикасалась. Честно!

– Уверен, что вы к ним не притрагивались. Мисс Райт, предположим, вы бы присутствовали в суде, в руку вам вложили Библию. И попросили бы вас торжественно поклясться именем Бога, что примерно в шесть часов сорок минут вчера вечером вы сильно нажали ногой на левую педаль. Вы смогли бы в этом поклясться?

Мисс Райт захихикала снова.

– Это очень важно, – пояснил Аллейн. – Видите ли, в зале суда сидел бы осужденный за убийство человек. Пожалуйста, подумайте об этом серьезно. Вы бы сделали это заявление под присягой?

– О да, – ответила девушка.

– Спасибо, – поблагодарил старший инспектор. Он посмотрел на Темплетта. – Я думаю, нет смысла больше вас задерживать, если вы стремитесь попасть домой.

– Я… я подвезу вас, – предложил доктор.

– Это очень любезно с вашей стороны, – заметил Аллейн. – Я надолго не задержусь. – Он повернулся к Глэдис Райт: – Кто-нибудь вошел в зал, пока вы играли?

– Я прекратила играть, когда услышала, что они вошли. Первой появилась Сесси Дьюри, а потом все остальные девушки.

– Вы видели среди пришедших кого-нибудь из членов труппы?

– Нет. Мы все болтали за дверью, значит. – Глэдис посмотрела на сержанта: – Это было, когда вы пришли, мистер Ропер.

– Так что же, Ропер?

– Они были в прихожей, сэр, хихикали и кудахтали в своей привычный манере, как обычно. Абсолютно точно.

– О, – произнесла мисс Райт.

– Кто-нибудь из артистов прибыл в это время?

– Да, сэр, – ответил Ропер. – Мисс Коупленд появилась там раньше меня, но прошла через заднюю дверь, как и все остальные актеры. Я в этом не сомневаюсь. И все Джернигэмы уже присутствовали там, но я не знал об этом, пока не пошел за кулисы и не увидел, как они гримируются в комнатах воскресной школы.

– Значит, был момент, когда девушки находились за дверью, а мисс Коупленд и Джернигэмы были за кулисами?

– Все верно, сэр.

– Они звонили по телефону, – вставила мисс Райт. – Все время, пока мы там стояли.

– Вы утверждаете, что никто из актеров не выходил в переднюю часть ратуши.

– Ни один. Честно.

– Уверены?

– Угу. Абсолютно точно. Мы бы их заметили. Вскоре после этого двери открылись, и люди стали приходить.

– Где вы стояли, мисс Райт?

– Около сцены. Я продавала программки по два шиллинга.

– Значит, если бы кто-нибудь слез со сцены и подошел к пианино, вы бы увидели?

– Никто не спускался. Ни разу. Я еще раз поклялась бы на Библии, – заявила Глэдис особенно выразительно.

– Благодарю вас, – сказал Аллейн. – Это замечательно. Еще один вопрос. Вы были на заседании литературного кружка в пятницу вечером в доме пастора. Домой вы уходили через калитку, которая рядом с рощей? Та самая, которая скрипит?

– О нет. Ни одна девушка не ходит такой дорогой вечером. – Мисс Райт снова захихикала. – Там жутковато и водятся привидения. Я бы там ни за что не пошла. Все девушки ушли вместе, а меня провожал домой мой кавалер по дороге.

– Вы уверены в том, что никто не воспользовался калиткой?

– Да, уверена. Они все ушли, – покраснев, подтвердила Глэдис, – раньше нас. А мы пошли по дороге.

– Тогда получается, что вы прошли мимо ратуши. Горел ли в ней свет?

– В передних окнах не горел.

– Конечно, задние окна были вам не видны. Большое вам спасибо, мисс Райт. Теперь вам нужно подписаться под тем, что вы нам сообщили. Вначале внимательно это прочитайте. Если вы не возражаете подождать в соседней комнате, думаю, что смогу договориться и вас отвезут домой.

– Что ж, спасибо за это, – ответила девушка и вышла.

II

Аллейн посмотрел на Темплетта.

– Я должен извиниться, – сказал он, – что заставил вас так переживать.

– Мне неизвестно, почему вы меня не арестовали, – ответил ему доктор дрожащим от смеха голосом. – С того самого момента, когда я понял, что оставил эту проклятую записку в пиджаке в гримерной, все думал, как же мне удастся доказать, что я не устанавливал револьвер. Казалось, это просто невозможно. Даже сейчас я не вижу… ох, да это и не важно. Больше ничего не имеет значения. Если вы не возражаете, то подожду вас в машине. Хочется подышать свежим воздухом.

– Конечно.

Доктор Темплетт кивнул Блэндишу и вышел.

– Мне проследить за ним? – спросил Ропер с серьезным видом.

Старший полицейский офицер нецензурно выругался.

– Ропер, не могли бы вы попросить мистера Басгейта отвезти нашу свидетельницу домой? – попросил сержанта Аллейн. – Только вначале дайте ей подписать показания. Скажите также мистеру Басгейту, что я вернусь с доктором Темплеттом. И еще, сержант, как можно тактичнее выясните состояние доктора. Он только что перенес сильнейший шок.

– Да, сэр.

Ропер вышел.

– У него столько же такта, сколько у коровы, – заметил Блэндиш.

– Я знаю, но он хотя бы присмотрит за Темплеттом.

– Леди подвела его, не так ли?

– С треском.

– Это факт, – произнес Блэндиш.

– Действительно, он чудом избежал больших неприятностей, – подтвердил Фокс. – Леди подвела бы его под виселицу не моргнув глазом. Ему повезло, что палач не последовал ее примеру.

– Фокс, – обратился к нему Аллейн, – ваше чувство юмора заслуживает всяческого уважения, но есть ли в нем смысл…

– Я не понимаю, где я, – вмешался Блэндиш. – Стали ли мы ближе к арестам?

– Мы сделали большой шаг, – ответил Аллейн. – Уже появляется рисунок преступления.

– Что это значит?

– Я имею в виду все эти мелкие детали, такие как ящик, сломанный телефон и скрипучая калитка. Правда, я пока не уверен насчет лука.

– Лук! – победоносно воскликнул Фокс. – Я все знаю про это, мистер Аллейн. В этом виноват Джорджи Биггинс, непослушный мальчишка. Я видел его сегодня днем и спросил, как и всю остальную молодежь округи, про ящик. Он улыбнулся, дав понять, что вместе со Скотленд-Ярдом расследует преступление. Разговаривал со мной очень самонадеянно, а когда я уходил, он спросил: «Вы нашли лук в чайнике, сэр?» Оказалось, что в спектакле у них должно быть чаепитие. При этом мисс Кампанула и мисс Прентис должны были спорить и выяснять, кто из них будет разливать. И маленький дьяволенок пошел и положил лук в чайник. Полагаю, кто-то вовремя обнаружил лук и выкинул в коробку, стоящую на столе, в которой вы его и нашли.

– Чудный мальчик! – заметил Аллейн. – В одном из дел, которым мы занимались до этого, у нас была красная копченая селедка, а теперь вот репчатый лук. Ну что ж, как я уже говорил, между всеми этими маленькими странными деталями стала прослеживаться связь.

– Это замечательно, мистер Аллейн, – проговорил Фокс. – Вы собираетесь сказать, что вам известно имя преступника? Я прав?

– О да, – подтвердил старший инспектор, глядя на него. – Я знаю, кто это, Фокс. А вы?

III

Когда мужчина понимает, что его любовница под угрозой компрометирующей ее ситуации абсолютно спокойно отправляет его на виселицу, он не склонен к разговорам. Темплетт молча вел машину обратно в Чиппинг, пока не показались первые коттеджи. Затем он сказал:

– Я не понимаю, кто мог это совершить. Оружия не было в инструменте в половине седьмого. Девушка безопасно нажимала на левую педаль.

– Да, – согласился Аллейн.

– Полагаю, что, если нажимать на педаль мягко, этого усилия недостаточно, чтобы спустить курок?

– Тяга очень легкая, – ответил главный инспектор. – Я проверял.

Доктор протер глаза.

– Думаю, моя голова уже не способна соображать.

– Дайте ей отдохнуть.

– Но как же можно было установить эту хитроумную ловушку внутри инструмента после шести часов тридцати минут, когда те девушки веселились у входа в здание? Это невозможно.

– Если вы придете в ратушу завтра вечером, я вам покажу.

– Хорошо. Вот ваша гостиница. В котором часу завтра дознание? Я забыл. Я очень устал. – Доктор остановил машину.

– В одиннадцать часов.

Аллейн и Фокс вышли. Вечер был холодным и ветреным. Погода снова испортилась. Начинался дождь. Остановившись у открытой двери, Аллейн снова посмотрел на доктора. Тот тоже поднял на инспектора невидящий взгляд.

– После испытанного в самом начале шока, – произнес Аллейн, – начнется процесс выздоровления. Соберитесь с силами, и вы поправитесь.

– Я поеду домой, – отозвался Темплетт. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Доктор уехал. Они поднялись в свои номера.

– Давайте обменяемся историями, Фокс, – предложил Аллейн. – Я положу свой портфель со всеми ценностями на туалетный столик. Мне нужно побриться. Вы можете открыть мне свою душу, пока я занят этим. Не думаю, что мы сможем облегчить душу, рассказав все Басгейту.

Отчитавшись друг перед другом, детективы спустились вниз что-нибудь выпить. В баре они нашли одиноко сидящего Найджела.

– Я не собираюсь платить даже за полпорции, но сегодня я намерен напиться. У меня был самый ужасный день. И все по вашей вине. От мисс Райт плохо пахнет. Когда я привез ее в этот проклятый коттедж, она заставила меня пить чай с ее братом, который, судя по всему, является местным дурачком. А на обратном пути из Дак-Коттеджа у вашей любимой машины спустило колесо. Кроме того…

– Джо! – крикнул Аллейн. – Три виски с содовой!

– Пожалуй, это то, что нужно в данный момент. А что вы заказываете для себя?

Вскоре Басгейт успокоился и выслушал отчет Аллейна. Мисс Пич, полноватая женщина, сообщила им, что на ужин у нее есть отличный сочный стейк и что в гостиной горит камин. Мужчины, взяв свои бокалы, переместились туда. Приятно было сидеть с задернутыми шторами и зажженной керосиновой лампой, слушая шум дождя и вдыхая запах готовящихся стейков.

– Уютно, не правда ли? – заметил Фокс. – Давно я не видел таких ламп. Миссис Пич рассказала, что старый мистер Пич, ее свекор, не хочет проводить в дом электричество. Исключение он сделал только для бара. Послушайте, как барабанит дождь. Ночь опять будет жуткой.

– Да, – согласился Аллейн. – Странно получается, если представить, что пять актеров из этой пьесы сидят сейчас так же у своих каминов, пытаясь найти ответ на вопрос, а шестой пытается поглубже спрятать свою вину.

– О… угу, – произнес Найджел.

Дочь миссис Пич принесла стейки.

– Вы опять куда-то уходите? – поинтересовался Басгейт после небольшой паузы.

– Мне нужно написать отчет, – ответил старший инспектор. – Когда я это сделаю, думаю, что смогу пойти в ратушу.

– Для чего?

– Для практической демонстрации мини-ловушки.

– Я, наверное, тоже приду, – сообщил Найджел. – Я смогу оттуда позвонить в офис.

– Вам придется договориться с Коуплендами, если будете звонить. Телефон в ратуше соединен с телефоном пастора… Как же я раньше об этом не подумал! – вскричал вдруг Аллейн.

– О чем?

– О телефоне.

– Простим ему это, – сказал Найджел Фоксу.

IV

– Мы возьмем перерыв на полчаса, – сказал Аллейн, когда на столе появилась скатерть и бутылка портвейна от старого мистера Пича. – Потом еще раз пройдемся по всем основным пунктам и деталям.

– Почему бы и нет? – удобно расположившись, согласился Найджел.

Старший инспектор пригубил портвейн, поднял бровь и зажег сигарету.

– Все очень достойно, – начал он. – Почтенное вино и все остальное. Что ж, насколько я понимаю, главными выводами являются следующие. Джорджи Биггинс установил свою ловушку между двумя и тремя часами в пятницу днем. Мисс Кампанула ломилась в дверь как раз около половины третьего. Мальчик в этот момент был в ратуше, но, скорее всего, спрятался. Когда Гибсон заглядывал внутрь через окно, крышка пианино была открыта, и Джорджи видно не было. Мисс Кампанула не знала, что ключ висел между пристройками. Все остальные знали, но говорят об этом весьма расплывчато. Итак, Джорджи не проверил действие своей ловушки, потому что, по его словам, кто-то пришел. Думаю, это относится к атаке мисс Кампанулы на дверь. Боюсь, что она стала ночным кошмаром мальчика. Он не хочет о ней говорить. В любом случае свою ловушку маленький негодник не проверял. Но это сделал кто-то другой, потому что шелк вокруг дыры, проделанной пулей, вчера ночью был еще влажным. Это значит, что на подставке что-то было. Возможно, ноты «Венецианской сюиты», принадлежащие мисс Прентис. Кажется, они пролежали всю неделю в ратуше. На обратной стороне есть пятно. Это говорит о том, что в ноты ударила струя воды и намочила шелк. Теперь Джорджи играет пару аккордов с правой педалью. Эту игру слышит мисс Кампанула. Следующие восемнадцать часов окутаны тайной. Но, насколько нам известно, любой из участников спектакля мог пройти в ратушу. Мисс Прентис проходила мимо, когда шла домой с исповеди. Коупленды живут в двух минутах от этого места. Мистер Генри утверждает, что после встречи с Диной Коупленд бродил по холмам большую часть этого неприятного, серого дня. Он вполне мог спуститься к ратуше. Джернигэм-старший, как и Темплетт, весь день охотился. Но любой из них мог оказаться там вечером. Мисс Прентис говорит, что провела вечер, молясь в своей комнате. Эсквайр утверждает, что был один в кабинете. Нужно примерно восемь минут, чтобы пройти по Топ-Лейну к ратуше, и примерно столько же на обратный путь. В пятницу вечером у пастора была мучительная встреча в кабинете. Я расскажу о ней позже. Самое удивительное заключается в том, что я верю в правдивость слов пастора. Но его история становится сомнительной, если Дина Коупленд права и там был кто-то третий. Вряд ли мисс Кампанула стала бы вешаться священнику на шею, если бы за этим наблюдал кто-то из членов Молодежного общества. Дина Коупленд строит свою теорию на том, что она слышала, как скрипнула калитка, словно из нее кто-то вышел. Также она сказала нам, что это не могла быть мисс Прентис, поскольку та позвонила за несколько минут до этого и сообщила, что не придет. Нам известно, что в тот день Элеонор ушла с исповеди очень расстроенная. Пастор отругал ее и наложил епитимью или что-то в этом духе. Он считает, что поэтому она и не пришла. Это не был кто-то из литературного кружка. Но кто же, черт возьми, это был?

– Сам пастор, – сразу же ответил Найджел, – пошел в ратушу коротким путем.

– Он говорит, что после ухода мисс Кампанулы он, обессилев, сидел у камина.

– Это может быть ложью.

– Да, в этом не может быть ни грамма правды, – согласился Аллейн. – Но у этой истории есть две особенности. Я опишу вам расположение дома и повторю рассказ пастора.

После этого инспектор посмотрел на Фокса.

– Да, – согласился помощник, – кажется, я понял вас, мистер Аллейн.

– Очевидно, я прав, – небрежно добавил Найджел, – это сделал преподобный.

– Мистер Коупленд отказывается от денег, полученных в наследство, мистер Басгейт, – заметил Фокс. – Я только что разговаривал с шефом. Об этом стало известно днем. Мистер Генри обсудил новость с эсквайром в присутствии слуг, и теперь об этом говорит вся деревня.

– Итак, закончим с пятницей, – сказал Аллейн. – Доктор Темплетт провел большую часть ночи у постели больного. Это можно проверить. Миссис Росс утверждает, что была дома. Завтра, Фокс, я вас попрошу направить все свое обаяние на горничную этой особы.

– Хорошо, сэр.

– Теперь дальше. Вчера до полудня водяной пистолет исчез, потому что в полдень мисс Прентис наигрывала что-то и пользовалась левой педалью. Ничего не произошло.

– Возможно, план Джорджи не сработал, – предположил Найджел.

– Мы собираемся через некоторое время это проверить. Сработал он или нет, фактом остается то, что кто-то нашел водяной пистолет, вытащил его и спрятал, а на его место установил «кольт».

– Это должно было произойти позже, – возразил Найджел.

– Соглашусь с вами, – откликнулся Аллейн, – но, возможно, по другой причине. История доктора Темплетта, кажется, доказывает то, что ящик был поставлен под окном, пока они с миссис Росс были в ратуше. Ему показалось, что кто-то промелькнул за окном. Подглядывала не мисс Кампанула, поскольку все слуги подтвердили, что вчера днем она не выходила из дома. Мисс Прентис, эсквайр, Дина Коупленд и ее отец были у себя дома, но каждый из них мог выскользнуть на час. Мистер Генри снова бродил по окрестностям. Никто не признал ящик за окном. Фокс опросил всех, кого можно, но никто ничего не знает.

– Все верно, – подтвердил Фокс. – Полагаю, убийца бродил недалеко с «кольтом» и решил посмотреть, нет ли кого-нибудь в ратуше. Он видел машины у ратуши и хотел выяснить: были ли те, кто на них приехал, в приходе или пошли в дом пастора. И у него было достаточно времени, чтобы убежать, если бы вдруг владельцы автомобилей решили обойти ратушу вокруг. Но он был в полной безопасности. Или она, – добавил Фокс, мягко посмотрев на Найджела.

– Именно так я и думаю, – согласился Аллейн. – Теперь взгляните сюда.

Он достал конверт из нагрудного кармана, открыл его и, используя пинцет, вытащил оттуда четыре красновато-коричневые нитки и положил их на лист бумаги.

– Трофеи из ящика, – сообщил инспектор.

Найджел потыкал в них пинцетом.

– Резина, – заключил он.

– Что нам это дает?

– Кто-то был обут в калоши. Мисс Прентис. О боже! Бьюсь об заклад, она носит калоши. Или сама мисс Кампанула. Боже праведный! – воскликнул Найджел. – Возможно, пастор прав, и это самоубийство.

– Эти кусочки резины были взяты с торчащего гвоздя внутри ящика.

– Что ж, может, она топталась внутри ящика до того, как подняла его.

– У вас бывают моменты просветления, – отметил Аллейн. – Возможно, все именно так и было.

– Калоши! – усмехнулся Фокс.

– Ну вот! – рассердился Найджел. – Вы уже поняли, в чем дело?

– Только в общих чертах, – ответил Аллейн. – Но пока мы ничего не будем вам рассказывать. Не желаем рисковать репутацией.

– Нам бы хотелось понаблюдать за вашими мучениями, мистер Басгейт, – добавил Фокс.

– Мы с Фоксом, – заметил Аллейн, – как два эксперта на сторожевой башне посреди лабиринта. «Посмотри на этого несчастного, – говорим мы, слегка толкая друг друга локтем. – Вот он опять идет в тот же самый тупик. Как забавно! Как комично! – восклицаем мы и смеемся до потери сознания». Не так ли, Фокс?

– Так, – согласился помощник. – Не сомневайтесь, мистер Басгейт. Вы идете правильным путем.

– Ну и черт с вами! – отозвался Найджел. – Помимо прочего, есть еще Глэдис Райт, положившая свою косолапую ступню на левую педаль за полтора часа до случившегося. Что вы на это скажете?

– Возможно, она надевала калоши, – предположил Фокс и впервые громко засмеялся.

Глава 21

Что рассказал мистер Саул Трантер

I

Старший инспектор закончил свой отчет к девяти часам. В четверть десятого они уже сидели в «Форде» Биггинса, направляясь в ратушу под шум проливного дождя.

– Мне необходимо попасть в Скотленд-Ярд, пока эта история не устарела, – сказал Аллейн. – Я звонил помощнику комиссара сегодня утром, но мне хотелось бы с ним увидеться. Нужно многое проанализировать. Возможно, завтра вечером. Хотелось бы разобраться в том, что же все-таки произошло во время встречи господина Генри и Дины Коупленд с мисс Прентис. Думаю, юноша хотел бы снять с себя эту ношу, но девушка ему не позволяет. Вот мы и приехали.

Колеса еще раз хрустнули по посыпанной гравием тропинке, и машина почти уткнулась во входную дверь. Ставни и окна были заперты. Сержант полиции Файф стоял на посту. Он впустил их внутрь и, будучи нелюбопытным, благодарно удалился, когда Аллейн сообщил, что на два часа в нем не будет необходимости.

– Я позвоню в участок Чиппинга перед нашим уходом, – предупредил его старший инспектор.

В ратуше пахло увядающими вечно зелеными растениями и лаком. Было очень холодно. Пианино стояло на своем прежнем месте, напротив сцены. В выцветшем шелке скорбно зияла дыра. Герань в горшках немного поникла. Все покрылось слоем пыли. Дождь барабанил по крыше здания, и ветер выл за окном, обрывая ставни.

– Я сейчас включу обогреватели, – вызвался Найджел. – Здесь в одной из комнат есть банка с парафином. Это место пахнет смертью.

Аллейн открыл свой чемодан и достал водяной пистолет Джорджи Биггинса. Фокс вклинил рукоятку между стальными колышками в корпусе пианино. Дуло вошло в дыру в кружевном украшении покрывала на передней части. Детективы протянули шнур по шкивам.

– В пятницу, – сказал Аллейн, – была только длиннющая дыра в собранном в складки шелке. Вы видите – их несколько. Материал сгнил в складках. Не сомневаюсь в том, что Джорджи расправил материал таким образом, чтобы дуло не отсвечивало на солнце. У нас будет практическая демонстрация для Басгейта, Фокс. Теперь, если вы закрепите передний шкив, я завяжу веревку вокруг рукоятки пистолета. Поторопитесь. Мне слышно, как он гремит банкой.

Едва они успели бросить газетный лист на нотный пюпитр, как появился Найджел с большой банкой.

– В той комнате есть отличное пиво, – сообщил он.

Журналист начал наполнять из банки резервуар обогревателя. Аллейн сел за инструмент, взял два или три аккорда и начал импровизировать на тему «Жила-была пастушка».

– Странно, Фокс.

– Что именно, мистер Аллейн?

– Мне не удается сдвинуть левую педаль. Попробуйте. Но не очень сильно.

Фокс уселся за рояль и наиграл указательным пальцем «Три слепых мышонка».

– Точно, – подтвердил он, – никакой разницы.

– Что все это значит? – требовательно спросил Найджел и нервно шагнул вперед.

– Левая педаль не работает.

– Боже праведный!

– Она не влияет на звук, – пояснил Фокс.

– Вы не нажимаете на нее.

– Нажимаю, мистер Басгейт, – солгал инспектор.

– Так, – попросил Найджел, – дайте мне попробовать.

Фокс встал. Журналист с важным видом сел на его место.

– Прелюдия Рахманинова до-диез минор, – торжественно заявил Басгейт.

Затем он поднял левую руку и наклонился вперед. Шум ветра на улице превратился в легкий вой и, казалось, заполнил собой все здание. Рука Найджела опустилась вниз, как кувалда.

Бом! Бом! Бом!

Басгейт сделал паузу. Сильнейший порыв ветра так резко рванул ставни, что на секунду он поднял голову и прислушался. Затем нажал на левую педаль. Газета упала ему прямо в руки. Тонкая струйка воды ударила между глаз, как холодная пуля. Найджел резко отпрянул назад, смачно выругался и чуть не потерял равновесие.

– Эта работает, – заметил Аллейн.

Но Найджел не успел ответить. Перекрывая шум бури, будто эхо трех предшествующих аккордов, прозвучал громкий тройной стук в переднюю дверь.

– Кто это, черт возьми? – воскликнул старший инспектор.

Он пошел к двери, но она распахнулась, и на пороге появился Генри Джернигэм. По его белому как мел лицу стекали струйки дождя.

II

– Что здесь, черт возьми, происходит? – потребовал объяснений Генри.

– Считаю, что лучше закрыть дверь, – осадил незваного гостя Аллейн.

Но молодой человек как будто не слышал его. Старший инспектор захлопнул дверь и закрыл ее на засов. Затем вернулся, взял сына эсквайра за локоть и ввел в зал ратуши.

Фокс флегматично ждал. Найджел вытер лицо носовым платком и уставился на пришедшего Джернигэма-младшего.

– Теперь объясните мне, что все это значит, – спросил Аллейн.

– Боже! – воскликнул Генри. – Кто сыграл эти три адских аккорда?

– Мистер Басгейт. Это мистер Басгейт, мистер Джернигэм. А это инспектор Фокс.

Юноша мрачно посмотрел на них и сел на стул.

– О господи, – проговорил он.

– Я хочу сказать, – смутился Найджел, – прошу прощения, что так вас напугал. Уверяю вас, мне и в голову не пришло…

– У меня сердце ушло в пятки, – объяснил Генри, переводя дух. Деревья так шумели, что ничего нельзя было расслышать.

– Да? – спросил Аллейн.

– Вы не понимаете? Я подошел к дорожке, и, как только приблизился к двери, сразу хлынул дождь. Ветер завывал так сильно, словно вокруг здания летали души грешников. А когда порыв стих, раздались эти три аккорда. Боже праведный! У меня душа ушла в пятки.

Генри закрыл лицо руками, а потом посмотрел на свои пальцы.

– Не знаю, пот это или капли дождя, – сказал он. – Простите! Не самое достойное поведение для поместного дворянина. Боже! Блимп[11] и то не обратил бы на это внимание.

– Могу представить, что это и в самом деле было жутковато, – поддержал юношу Аллейн. – Так что вы здесь делали?

– Шел домой. Я был на ужине в доме пастора. Мистер Коупленд, похоже, совсем забыл о том, что собирался от меня избавиться. Когда я оказался у них за столом, он обращал на меня внимания не больше, чем на пудинг, который подают в Высокой церкви[12]. Еще раз прошу прощения, сэр. Все вышло довольно глупо! Как же я мог?!

– Ничего страшного, – успокоил его старший инспектор. – Но зачем вы свернули к ратуше?

– Я подумал, что здесь наверняка дежурит этот парень с собакой. Я бы узнал от него порцию новых слухов.

– Ясно.

– Хотите сигарету? – предложил Найджел.

– Благодарю. Я лучше возьму свою.

– Не желаете поприсутствовать на небольшом эксперименте? – поинтересовался Аллейн.

– Очень хочу, сэр. Если это возможно.

– Прежде чем мы начнем, я скажу вам кое-что, раз уж вы здесь. Завтра я зайду к мисс Прентис и буду использовать любые средства в рамках закона, чтобы она сообщила мне о том, что же все-таки произошло во время встречи на Топ-Лейне в пятницу. Может быть, вы первым изложите свою версию?

– Я вам уже говорил, что Элеонор – дама со странностями, – нервно ответил Генри. – Она бледна как смерть и выходит из своей комнаты только во время обеда или ужина. Хотя и не ест ничего. Вчера за ужином заявила, что находится в опасности и скоро будет убита. Одному Богу известно, кого она подозревает. Но кого-то точно подозревает и напугана до смерти. Чего вы хотите добиться от женщины в таком состоянии?

– Почему бы вам не рассказать нам верную версию?

– Но это не имеет отношения к делу, – заявил Генри. – И если вам хочется новой волны сплетен в округе, я бы просил вас воздержаться.

– Если это окажется не имеющим отношения к делу, – объяснил Аллейн, – то так и будет воспринято. Мы не используем показания, бесполезные в расследовании.

– Зачем тогда об этом спрашивать?

– Мы сами хотим отделить главное от второстепенного.

– В Топ-Лейне ничего не произошло.

– Вы хотите сказать, что мисс Прентис стояла в двух шагах от вас обоих, пока ее ботинки не провалились в землю на целый дюйм, а затем развернулась и ушла, не сказав ни слова?

– Это было наше личное дело. Частная история.

– Видите ли, – заметил Аллейн, – так не пойдет. Этим утром в Пен-Куко, в доме пастора, наша беседа была более откровенной. Вы сказали, что не стали бы отрицать тот факт, что мисс Прентис могла совершить это преступление. Но до сих пор боитесь повторить хотя бы слово из тех, что были сказаны ею на Топ-Лейне. Похоже, вы хотите защитить вовсе не мисс Прентис.

– Что вы имеете в виду?

– Может, мисс Коупленд настояла на том, чтобы вы придерживались именно этой позиции, потому что переживает за вас? Вы ведь хотели что-то рассказать мне сегодня днем, перед тем как она осадила вас.

– Что ж, – удивленно проговорил Генри, – вы абсолютно правы.

– Послушайте, – продолжал старший инспектор, – если вы не виновны в убийстве, вы поступаете неправильно, заставляя подозревать себя. Не забывайте о том, что в таком местечке, как эта деревня, мы вынуждены прислушиваться ко всем слухам о размолвках и ссорах, а убийство произошло всего двадцать шесть часов назад. Мы с трудом охватили только малую толику всех разговоров, но узнали, что мисс Прентис против вашей дружбы с мисс Диной Коупленд. Я прекрасно понимаю, что вам неприятны некоторые методы работы полиции.

– Нет, это не так, – возразил Генри, – конечно, вы должны этим заниматься.

– Что ж, тогда отлично.

– Я расскажу вам и рискну предположить, что кое-что вам неизвестно. Моя кузина Элеонор, увидев нас, впала в состояние сильного возбуждения. Наш разговор состоял из истерических угроз и ядовитых обвинений с ее стороны.

– А с вашей стороны поступали угрозы?

– Возможно, она вам скажет, что они были, – ответил Генри. – Но я уже шесть или восемь раз говорил о том, что она сумасшедшая. Прошу простить меня, сэр, но это все, что я могу вам сказать.

– Хорошо, – ответил главный инспектор со вздохом, – пора приниматься за дело, Фокс.

III

Они вытащили водяной пистолет и установили на его место «кольт». Аллейн достал из портфеля ноты прелюдии и поставил их на пюпитр. Генри увидел посредине дыру и уродливые пятна по краям. Он отвернулся, но затем придвинулся поближе к пианино и стал смотреть на руки Аллейна, которые полезли под крышку.

– Вы видите, – объяснял старший инспектор, – я сейчас делаю именно то, что предстояло сделать преступнику. Револьвер входит в то же самое место, и свободный конец веревки, который был обвязан вокруг рукоятки водяного пистолета, так же обвязывается вокруг рукоятки «кольта». Веревка проходит через спусковой крючок. Веревка очень прочная, как леска. Пистолет на предохранителе. Посмотрите.

Он сел на табурет перед инструментом и нажал на левую педаль. Оба шкива вышли из желобков, веревка натянулась, а глушители приблизились к струнам и остановились.

– Сделано прочно, – отметил Аллейн. – Джорджи удостоверился в том, что со шкивами все нормально.

– Ей-богу, – воскликнул Найджел, – никогда бы не подумал…

– Мне об этом известно.

Старший инспектор снова залез внутрь и отпустил предохранитель. Затем слегка нажал на левую педаль. В этот раз она сработала. Веревка натянулась в шкивах, и спусковой крючок отодвинулся назад. Все услышали острый щелчок.

– Ну вот, это именно то, что надо, – тихо произнес Аллейн.

– Да, но вчера крышка пианино была задрапирована шелковым полотном и украшена пятью горшками с геранью, – возразил Найджел.

– Поэтому вы полагаете, что это было сделано вчера вечером? – поинтересовался Аллейн.

– Мне неизвестно точное время, но, думаю, это сделали перед тем, как мы все собрались в ратуше.

Аллейн, нахмурившись, посмотрел на Найджела, который был уже во власти новой идеи.

– Абсолютно верно, – демонстративно заявил Басгейт, – никто не мог передвинуть горшки после шести часов тридцати минут.

– Полностью с вами согласен, – поддержал его старший инспектор. Старый телефон еле слышно зазвонил. Генри вздрогнул и сделал шаг вперед.

– Лучше я сниму трубку, – сказал Аллейн, – уверен, это звонят мне.

Старший инспектор пересек сцену, зажег свет и пошел в левую гримерку. Телефон издавал странный писк, пока он не снял трубку.

– Алло?

– Мистер Аллейн? Это Дина Коупленд. Кто-то хочет поговорить с вами из Чиппинга.

– Спасибо.

– Соединяю, – сказала девушка.

Раздался щелчок, и раздался голос сержанта Ропера:

– Ропер, сэр. Я подумал, что должен найти вас, так как Файф все еще спит здесь. У меня есть к вам небольшое дело в форме только что произведенного ареста, о котором я хочу вам сообщить, сэр.

– В форме чего?

– Его зовут Саул Трантер, а по профессии он самый ловкий браконьер из всех. Но нам все-таки удалось его поймать. И сейчас он сидит рядом с неопровержимыми доказательствами своей вины в виде двух фазанов.

– Что за черт, – начал возмущаться Аллейн, но тут же взял себя в руки. – В чем дело, сержант?

– Этот парень утверждает, что у него есть информация, которая заставит суд подумать, прежде чем отправить его в тюрьму, которая плачет по нему последние два года. Мне он ничего не хочет говорить, сэр. Но настойчиво требует встречи с вами. Сейчас нам придется отправить его в камеру…

– Я пришлю к вам мистера Басгейта, Ропер. Спасибо вам. – Аллейн повесил трубку и долго смотрел на телефон.

– Придется выяснить, в чем же там дело, – произнес он и вернулся в зал ратуши.

– Эй, – окликнул он всех, – а где мистер Генри?

– Ушел домой, – ответил Фокс. – Довольно милый юноша, не так ли?

– Очень надменный инфант, – возразил Найджел.

– Ему сейчас примерно столько же лет, сколько было тебе, когда мы впервые встретились, – напомнил Аллейн, – и он вполовину не такой самоуверенный. Басгейт, боюсь, вам придется отправиться в Чиппинг за браконьером.

– За браконьером?

– Да, арестованным Ропером. По-видимому, джентльмен намерен отменить грозящий ему суд. Говорит, что хочет рассказать какую-то историю. Вместе с ним привезите Файфа. Остановитесь у гостиницы на обратном пути и возьмите свою машину. Пусть Файф привезет сюда «Форд». Позже он сможет доставить на нем этого джентльмена в арестантскую камеру. Мы все выясним сегодня вечером.

– Я журналист ведущей лондонской газеты или ваш мальчик на побегушках? – возмутился Найджел.

– Вы знаете ответ лучше, чем я. Идите.

Журналист ушел не без горьких жалоб. Аллейн и Фокс направились в комнату отдыха.

– Всю эту еду можно будет завтра выкинуть, – заметил старший инспектор. – Хотя здесь есть еще кое-что, что я хотел бы рассмотреть. Вот это чайный поднос, готовый к выносу на сцену. Похоже на серебро миссис Росс. Современное, дорогое, обтекаемой формы. – Он поднял крышку чайника. – Попахивает луком. Шалунишка Джорджи.

– Полагаю, кто-то обнаружил лук и выбросил. Вы же нашли его на полу, не так ли, мистер Аллейн?

– Вон там в коробке. Да, Бейли обнаружил на чайнике отпечатки мальчика и мисс Прентис – по-видимому, она его и выкинула.

Аллейн нагнулся и посмотрел под стол.

– Вы здесь все осмотрели вчера вечером, Фокс? Прошлой ночью! Сегодня утром! Да, инспектор, тяжелый у нас выдался денек.

– Все тщательно проверено, сэр. На полу вы найдете луковую шелуху. Юный Биггинс, судя по всему, вначале его очистил, а потом положил в чайник.

– Пудру вы здесь находили?

– Пудру? Нет-нет. А почему вы спрашиваете?

– А муку?

– Нет. Вы думаете о муке на луковице?

Аллейн принес луковицу и положил ее в один из своих сосудов для образцов.

– У нас не было еще возможности заняться этим, – сказал он. – Взгляните, Фокс. Лук розоватый. Это пудра, а не мука.

– Возможно, мальчик дурачился в одной из уборных?

Они обнаружили, что на каждом туалетном столике стоит коробка театральной пудры. Все они были новыми, видимо принесенными Диной. В коробках для мужчин пудра была желтоватой, для женщин – розоватой. Только миссис Росс принесла свою собственную пудру в дорогой коробочке. В уборной, которой пользовались мисс Прентис и мисс Кампанула, немного грима было рассыпано на столе. Аллейн наклонился и понюхал.

– Точно, – отметил он, – луком пахнет. – Он открыл коробку. – А эта нет. Фокс, позвоните мисс Коупленд и узнайте, когда эту пудру принесли в гримерки.

Инспектор ушел. Аллейн, не отрываясь, смотрел на поверхность туалетного столика. Потом задумчиво покачал головой и вернулся на сцену. Он услышал звук рожка мотоцикла. Через минуту дверь открылась, и вошли Ропер и Файф. Между ними был человек, выглядевший так, будто его только что вытащили из бочки с водой.

Мистер Саул Трантер был стариком с очень неприятным лицом. Его маленькие, близко посаженные глазки косили. Нос был бесформенным и коротким. Несколько зубов во рту выглядели просто ужасно. От него исходил сильный запах грязного старого человека, мертвых птиц и виски. Ропер очень осторожно поддерживал его, словно старик был хрупкой вазой.

– Вот и он, сэр, – представил гостя Ропер. – Это Саул Трантер, пойманный с поличным с двумя фазанами эсквайра и дымящимся ружьем в руках. Два года вы скрывались от нас, старый лис! Я подумал, сэр, что мне необходимо присутствовать, и прибыл сюда вместе с Файфом. Я же причастен к этому делу.

– Молодец, сержант.

– А сейчас, Трантер, – обратился к браконьеру Ропер, – ты будешь разговаривать со старшим инспектором. Расскажи ему всю правду, раз уж для тебя это так важно.

– Эх, сынки мои, – заговорил браконьер свистящим голосом, – это и есть орудие преступления? – Он указал грязной рукой на инструмент.

– Это не твое дело, – одернул его сержант.

– Что вы хотите нам рассказать, Трантер? – спросил Аллейн. – Боже праведный, да вы мокрый, как мышь.

– Я был на Клаудифолде, когда они меня поймали, – признался мистер Трантер. Он придвинулся ближе к обогревателю, и от него пошел пар. – Все-таки они меня схватили, – сообщил он. – Рано или поздно это должно было случиться. Эсквайр будет членом комиссии на суде и покажет всю свою власть. Мне действительно есть что вам рассказать. И это перенесет вину на того, кто установил это оружие. Надеюсь, тогда рука закона ослабит хватку на моей шее.

– Если в ваших показаниях будет полезная информация, – предупредил его Аллейн, – мы сможем замолвить за вас словечко. Но сами понимаете, вначале мне нужно услышать ваш рассказ.

– Так не годится, мистер. Вначале дайте слово, а потом будет история. Таков мой девиз.

– Но не наш, – холодно ответил Аллейн. – Похоже, вам нечего сообщить, Трантер.

Фокс вошел в зал и уставился на Трантера. Приехал Найджел и снял свой мокрый плащ, с которого стекали струи воды. Браконьер без устали крутил головой, оглядывая всех присутствующих.

– Ну? – произнес Аллейн.

– Озлобленные, прижимистые люди эти Джернигэмы, – заметил Трантер. – Что для них птичка или две! Я против этих отвратительных скряг. Такова моя позиция. Они настоящие тираны. Могила по ним плачет, по отцу и сыну.

– Ропер, лучше отведите его обратно.

– Э нет. Я все вам расскажу. И если вы не сделаете то, что должны, то будь я проклят. Где у вас бумага и ручка? Это лучше записать.

Глава 22

Письмо к Трой

I

– В пятницу днем, – начал свой рассказ мистер Трантер, – я был на Клаудифолде. Не важно зачем. Я спускаюсь вниз своим путем, очень хитрыми тропами, тихими, как лунный свет. Я спустился с холма к Топ-Лейну. Не важно почему.

– Я об этом даже не думаю, – успокоил его Аллейн. – Продолжайте.

Мистер Трантер с сомнением посмотрел на него и вздохнул.

– Я уже почти спустился на Топ-Лейн, когда услышал голоса. Женский и мужской, громкий и злой.

«Ах, – подумал я, – там внизу кто-то ругается что есть сил. Эта дорога не для меня с тем, что у меня в руках и в карманах». Итак, я подхожу ближе, пока не оказываюсь рядом с ними, на насыпи над дорогой. Там есть большой старый бук. Я лег на землю и пополз вперед, как змея, и посмотрел сквозь траву вниз на дорогу. Да. И что же я там увидел?

– Что вы увидели?

– Ах! Я увидел Генри Джернигэма, с дьявольским выражением лица держащего в объятиях пасторскую девку.

– Как вы смеете так говорить! – сделал ему замечание сержант. – Выбирайте выражения.

– Я так говорю, а вы не лезьте не в свое дело, Чарли Ропер. И кого же я вижу стоящей на дороге, напротив этой парочки, с лицом кислым, как лимон, и с горящими глазами? Она дрожала, как попавший в ловушку кролик. Так кого же я увидел?

– Мисс Элеонор Прентис, – ответил за него Аллейн.

Мистер Трантер, от которого теперь шел пар и пахло, как от хорька, поперхнулся и заморгал.

– Она уже рассказала?

– Нет. Продолжайте.

– Она визжала, зловеще выкрикивала слабым голосом что-то ядовитое. Угрожала, что все скажет и пастору, и эсквайру. Заявила, что поймала их с поличным в грехе на месте преступления. И каждый достойный человек в ратуше узнает об их поступке. И многое другое вдобавок. К тому же она не прочь выпить.

– Правда? – воскликнул Аллейн.

– Да. Она тайно выпивает, скажу вам по секрету. Нет сомнений, что увиденное распалило старую клячу, заставило ее взбеситься и накинуться на них. Она шипела на них, эта мисс Прентис. Наконец юноша вспыхнул и накинулся на нее. Ох уж этот молодой негодяй! Он схватил ее за плечи и пригрозил, что, если она не оставит их в покое, если очернит имя девушки в глазах всего мира, он заставит ее злобный язык замолчать раз и навсегда. Он был действительно очень разъярен, гораздо сильнее, чем она. Ужасно. А дочка пастора уговаривала его: «Не надо, Генри, не надо». Но молодой Джернигэм уже не мог остановиться. Вся семья этих Джернигэмов известна здесь как жестокая и вспыльчивая. Я знаю об этом кровавом убийстве. Мне кажется, это он нацелил свою пушку на одну старую курицу, а попал в другую. Вот так!

II

– Черт! – выругался Аллейн, когда мистера Трантера увели. – Проклятое дело какое-то!

– Вы этого ожидали? – спросил Найджел.

– Нет, но я предполагал нечто подобное. Было очевидно, что в пятницу днем произошло что-то очень драматичное. Мисс Прентис и Генри Джернигэм сразу замыкались, стоило только упомянуть об этой встрече. Пастор сообщил мне, что он, эсквайр и мисс Прентис возражали против этого брака. Почему, одному Богу известно. Она производит впечатление приятной, даже очень хорошей девушки, черт подери. И посмотрите, как господин Генри реагировал на вопросы! Фокс, вы когда-нибудь видели что-либо подобное? Одной капризной старой девы было бы более чем достаточно. А здесь целых две. Правда, одна из них труп.

– Мне с самого начала эта история казалась странной и нелогичной, мистер Аллейн, – заявил Фокс, – и таковой я считаю ее до сих пор. Если бы этот мальчишка не прочел комикс и не окажись у него «Игрушки для бездельников», этого не случилось бы.

– Да, вы правы, Фокс.

– Мне кажется, сэр, из-за этого мисс Прентис хотела встретиться с пастором в пятницу вечером. Я имею в виду встречу на Топ-Лейне.

– Пожалуй, все именно так, – согласился Аллейн. – Что Дина Коупленд сказала о пудре?

– Она принесла ее с собой вчера вечером. Джорджи Биггинс за сценой в это время не появлялся. Он всем доставил столько неприятностей, что они отказались от его услуг. На генеральной репетиции ему было поручено приглашать артистов на сцену, но после этого пришлось как следует вымыть все столы и актерские уборные. Эту пудру, видимо, рассыпали после половины шестого прошлым вечером. И еще: мисс Дина Коупленд ничего не знает про лук – или просто так говорит.

– В любом случае это уже кое-что!

– Разве? – едко поинтересовался Найджел. – А вот мне ни слова не понятно из того, что вы говорите. При чем тут лук?

– Действительно, при чем, – вздохнул Аллейн. – Давайте поедем домой. Даже полицейским необходим сон.

III

Но прежде чем лечь спать в ту ночь, Аллейн написал письмо своей любимой.

Гостиница «Герб Джернигэма»

Двадцать девятого ноября.

Моя дорогая Трой!

Какой же у тебя непредсказуемый возлюбленный. Ночной гуляка, который сначала говорит с тобой в субботу в девять вечера, а после полуночи уже в Дорсете рассматривает пианино-убийцу. Будешь ли ты с этим мириться, когда мы поженимся? Скажи, что да. Я на это очень надеюсь. Увидев, что мужа снова нет рядом, ты встряхнешь своими прекрасными темными волосами и скажешь: «Его опять нет. Что ж поделаешь». А потом погрузишься в мысли о картине, которую надо будет написать на следующий день. Моя дорогая, любимая Трой, ты тоже можешь исчезнуть, когда захочешь углубиться в работу. Никогда, никогда, никогда я не буду смотреть на это косо или недовольно. И изображать измученного супруга тоже не стану.

Это неприятная и необычная история. Ты прочтешь о ней в газетах намного раньше, чем получишь мое письмо. Но если тебе хочется узнать официальную версию, я прилагаю краткий отчет, написанный официальным и сухим языком, как принято в Скотленд-Ярде. Фокс и я уже пришли к определенному выводу, но пока не раскрываем всех карт, надеясь найти побольше улик. Только потом мы произведем арест. Ты однажды сказала мне, что твой собственный метод расследования основывался бы на исследовании характера. Это очень верный способ. Особенно если развито чутье. Итак, у нас есть для тебя семь персонажей. Что ты о них думаешь?

Первый – эсквайр. Джослин Джернигэм из Пен-Куко, выполняет обязанности главного констебля. Это все очень усложняет. Он краснощекий лысеющий мужчина с постоянным удивлением в выпуклых светлых глазах. Немного напыщенный. По его тону всегда можно понять, с кем он разговаривает: с мужчиной или женщиной. Я думаю, что тебя он бы утомил, а ты бы его напугала. Леди, видишь ли, должны быть веселыми, кокетливыми и обаятельными. Ты же вовсе не кокетлива, правда ведь, дорогая? Они должны дарить мужчине чувство, что они владеют ситуацией. Хотя он отнюдь не глуп и, надо отметить, обладает характером. Полагаю, его кузина Элеонор Прентис пугает его, но он полон семейной гордости и, возможно, считает, что даже наполовину Джернигэм не может ошибаться.

Мисс Элеонор Прентис принадлежит к этому роду только наполовину. Ей сорок девять или пятьдесят лет. Она довольно противная женщина, по моему мнению. Эта дама абсолютно бесцветна, и у нее торчат зубы. Вокруг себя она распространяет флюиды набожности. Беспрестанно, но сдержанно улыбается. Она религиозная фанатичка, влюбленная в пастора. В то утро, когда я разговаривал с ней, она впала в лихорадочное возбуждение от звона колоколов. Она с трудом воспринимала самые простые вопросы, настолько велико было ее желание пойти в церковь. Но я не думаю, что Элеонор Прентис истинно верующая. Бог свидетель, я не психоаналитик, но полагаю, что для специалиста она стала бы ценным пациентом. Ее состояние современная психология рассматривает как характерное для женщин ее возраста. Это мнение частично основано на заявлениях Генри Джернигэма и Дины Коупленд, а также на моем личном впечатлении от этой особы.

Генри Джернигэм – молодой человек приятной наружности – темноволосый, сероглазый, с выразительным лицом. Он может быть ироничным и занимательным. Создается впечатление, что во время разговора он говорит то, что пришло ему в голову. Но мне не верится, что такое возможно на самом деле. Очень глубоки пласты нашего мышления, Трой. Так глубоки, что иногда нас пугают собственные мысли. Может, когда-нибудь мы научимся читать мысли друг друга и понимать все без слов. И это покажется нам очень странным, но станет доказательством нашей любви!

Этот молодой Джернигэм влюблен в Дину Коупленд. Почему мы не встретились с тобой, когда я был в его возрасте: мне было двадцать три, а тебе четырнадцать? Помнится, в те дни я увлекался цветущими блондинками. Но, без сомнений, я бы влюбился в тебя. Итак, Генри Джернигэм любит Дину – замечательную, умную девушку, которая стала актрисой. Она тоже обожает мистера Генри.

Доктор Темплетт выглядит очень подозрительно в этой истории. Он мог взять револьвер и зафиксировать его в инструменте. У него есть мотив, и весь свой авторитет он использовал на то, чтобы сменить пианистку. Но он ни на секунду не оставался в одиночестве с момента прибытия в ратушу и до момента убийства. Я уверен, что при обычных обстоятельствах он очень мил. Нет сомнений в том, что он пылает страстью к миссис Селии Росс. Горе тому мужчине, который полюбит женщину, ненасытную в своих желаниях. Она может предать его или опустошить и высосать, как пиявка. Миссис Росс – стройная светловолосая женщина, выглядит настолько сексуально, что, разговаривая с ней, мужчины меняются в лице. И я думаю, что миссис Росс могла сбежать из машины и пробраться через французское окно в кабинет эсквайра, пока Темплетт подавал свою шляпу и пальто дворецкому. Как ты считаешь? Но на вечерний спектакль в ратушу она пришла вместе с доктором.

Пастор Уолтер Коупленд, выпускник Оксфордского университета. В нем есть все то, что требуют фотографы или продюсеры от образа величественного клерикала. Седые волосы, темные брови, профиль святого, как на монете. Очень напоминает иллюстрацию в журнале с подписью «Красивый мужчина». Характер его не столь совершенен, как внешность. У меня его искренность не вызывает сомнений. Должен сказать, что, если кто-то сомневается в его веровании, пастор становится упрямым и даже жестким. Но общее впечатление о нем – это мягкая неопределенность.

Убитая женщина, по-видимому, была заносчивой, истеричной старой девой. Она и мисс Прентис были как положительный и отрицательный полюсы компаса приходского фанатизма с пастором вместо стрелки.

Полночь. Я вчера не спал, поэтому сейчас мне придется тебя покинуть. Трой, а может, нам купить домик в Дорсете? Маленький домик со строгим серым фасадом, не очень живописный, но вознесшийся высоко над миром. Ты смогла бы рисовать изгибы холмов и торжественную смену облаков, бегущих над Дорсетом. Что ты об этом думаешь? Я очень люблю тебя и женюсь на тебе в апреле.

Спокойной ночи,

Р.

Аллейн положил ручку и размял затекшие пальцы.

Ему казалось, что он единственный, кто не спит во всей гостинице. Инспектор ощущал тишину деревни, объятой сном. Ветер стих, и Аллейн понял, что дождь кончился. Огонь в камине превратился в тлеющие угли.

Неожиданно старший инспектор вздрогнул от скрипа балок и в этот момент понял, что очень устал. Казалось, сознание отделилось от тела. Аллейн встал, зажег свечу, выключил лампу и поднялся по лестнице к себе в комнату.

Окно комнаты выходило на Вейл-роуд. Вдали Аллейн разглядел свет. «Поздно ложатся спать в Пен-Куко», – решил он и открыл окно. Комнату заполнили шум воды, падающей с крыши, и запах мокрой травы и земли. «Возможно, завтра будет хорошая погода», – подумал он и с ощущением счастья на душе лег спать.

Глава 23

Испуганная леди

I

– Разрешите напомнить вам, господа, – сказал коронер, сурово глядя на мистера Проссера, – что вы не имеете отношения к теориям. Ваша задача заключается в том, чтобы разобраться, как несчастная леди встретила свою смерть. Если вы считаете, что можете это сделать, то должны решить, признаете ли вы это несчастным случаем, самоубийством или убийством. Если вы не можете решить это, то должны сообщить. Теперь я вкратце расскажу, из-за чего наступила смерть. В пятницу днем мальчик, с целью шалости, ставит в пианино изобретенную им мини-ловушку. В какой-то момент до субботнего вечера кто-то вмешался в это изобретение и установил на место игрушки смертельный механизм. Это был «кольт». Вы уже слышали, что этот револьвер принадлежит мистеру Джослину Джернигэму. Он находился в комнате, в которую днем можно войти с улицы. Также все знали, что это оружие лежало в кабинете заряженным. Я уверен, что в субботу у любого была возможность проникнуть в кабинет через французское окно и выкрасть револьвер. Вам дали четкое описание механизма этой смертельной ловушки. Вы осмотрели револьвер. Вам было сказано, что в шесть часов тридцать минут мисс Глэдис Райт пользовалась левой педалью пианино и ничего плохого не случилось. Вы слышали, как она сказала, что начиная с половины седьмого до самого момента катастрофы в ратуше была она сама, ее подружки-помощницы и зрители по мере их прихода. Вам показали фотографии инструмента, как он выглядел в шесть часов тридцать минут. Открытая крышка была задрапирована тканью, которая по бокам закреплялась канцелярскими кнопками. Сверху на полотне, закрывающем крышку, стояли горшки с геранью. Вы понимаете, что еще за пятнадцать минут до убийства все члены труппы и все зрители в зале были уверены, что увертюру сыграет именно мисс Прентис. Отсюда следует, что именно она, а не мисс Кампанула была выбрана в качестве жертвы. Но это не должно влиять на ваше решение, и вас как коллегию присяжных при коронере это не касается. Если вы согласны с тем, что в восемь часов мисс Кампанула нажала на левую педаль и была убита зарядом из автоматического револьвера, а также с тем, что кто-то закрепил оружие внутри пианино с преступным умыслом, и если вы считаете, что нет прямого доказательства, указывающего на конкретного человека, что ж, господа, вы можете вынести такое решение.

– Ох, святая простота! – воскликнул Аллейн, когда мистер Проссер и коллегия присяжных заседателей ушли. – Замечательный и экономный коронер! На раз-два они уходят. На три-четыре присяжные опять здесь.

Коллегия на самом деле вернулась с таким видом, будто все омыли лица честностью.

– Слушаю, мистер Проссер?

– Мы все согласились, сэр.

– Да?

– Мы выносим заключение об убийстве, – доложил коронер, словно опасаясь, все ли он правильно понял, – совершенном неизвестным лицом или лицами.

– Спасибо вам. Единственно возможный итог, джентльмены.

– Я бы хотел добавить, – неожиданно сказал самый маленький и тихий человек из коллегии присяжных, – по моему мнению, эти водяные пистолеты должны быть запрещены.

II

Сразу же после дознания Фокс уехал в Дак-Коттедж. Аллейн уже садился в машину Найджела, когда услышал, что его зовут. Старший инспектор обернулся и столкнулся лицом к лицу с миссис Росс.

– Мистер Аллейн, мне очень неудобно вас беспокоить, но могу ли я прийти и поговорить с вами? Я кое-что вспомнила, и мне кажется, вы должны об этом узнать.

– Конечно, – ответил ей Аллейн. – Сейчас, если вам удобно.

– Вы остановились в отеле «Герб Джернигэма», не так ли? Могу я подойти туда через десять минут?

– Да, конечно. Я еду именно туда.

– Большое спасибо.

Аллейн снял шляпу и сел в машину. Басгейт довез его до гостиницы. Старший инспектор попросил у миссис Пич разрешения использовать на часок заднюю комнату в качестве офиса. А Найджелу было велено удалиться.

– Почему? С кем у вас будет встреча?

– С миссис Росс.

– Почему я не могу присутствовать?

– Потому что, думаю, она будет говорить свободнее, если увидит меня одного.

– Ну, позвольте мне посидеть в соседней комнате с немного приоткрытой дверью.

Аллейн задумчиво посмотрел на него.

– Ну хорошо. Вы можете посидеть там и записать все, что услышите. Это не станет уликой, но может пригодиться. У вас есть с собой фотоаппарат?

– Да.

– Посмотрите, сможете ли вы сфотографировать ее приход. Будьте осторожны и быстрее уходите. Она сейчас будет здесь.

Басгейт успел как раз вовремя. Через пять минут мальчик-служащий объявил, что пришла миссис Росс. С такой внешностью ей стоило бы посещать отель «Ритц», а не простую деревенскую гостиницу.

– Очень любезно с вашей стороны встретиться со мной, – заговорила она. – Как только я об этом вспомнила, то сразу заволновалась. Наверное, было неосмотрительно с моей стороны обратиться к вам вне дворца правосудия? Видимо, вы куда-то торопились?

– Слушать – это моя работа, – ответил Аллейн.

– Можно мне присесть?

– Пожалуйста. Мне кажется, это самый удобный стул.

Миссис Росс села. Во всех ее движениях сквозило кокетство. Она сняла перчатки, безуспешно перерыла всю сумку в поисках сигарет. Затем взяла предложенную собеседником. Старший инспектор продолжал стоять.

– Знаете, – сказала миссис Росс, – вы абсолютно не соответствуете моим представлениям о детективе.

– Вот как?

– Ничуть. Тот большой человек, который ездит вместе с вами, больше похож на представителя Скотленд-Ярда.

– Может, вам лучше пообщаться с инспектором Фоксом?

– Нет. Мне необходимо поговорить именно с вами.

– О чем вы хотели поговорить?

Селия наклонилась вперед. И тут исчезла вся ее ветреность и появился практический интерес. Ее жесты говорили об уверенности в том, что собеседник поймет и с сочувствием отнесется к причине ее визита.

– Вчера, когда вы приходили ко мне, у меня была очень сильная мигрень. Я едва ли могла о чем-то думать. Вы спрашивали меня, выходила ли я из дома в пятницу вечером?

– Да. Вы ответили, что находились дома.

– Мне казалось, что все так и было. Не знаю, о чем я думала. Я была дома весь вечер, но выходила из дома примерно на полчаса. Я выходила, чтобы отправить письмо. Просто забыла об этом.

– Это несущественно.

– Мне стало намного легче от ваших слов, – произнесла миссис Росс и засмеялась. – Я боялась, что вы на меня рассердитесь.

Селия очень забавно выделяла некоторые слова, будто пародировала сама себя. Особенно она выделила слово «рассердитесь», состроив гримаску и широко раскрыв глаза.

– И это все? – спросил Аллейн.

– Нет, не все, – решительно ответила гостья. – Дело в том, что по пути туда я ехала по Черч-Лейн, мимо ратуши. Черч-Лейн проходит по холмам и ведет к моему дому.

– Да.

– Так вот, в одной из гардеробных комнат горел свет.

– В котором часу это было?

– Я вернулась назад в одиннадцать. Скажем, в десять часов сорок минут. Нет, немного раньше.

– Какие именно комнаты были освещены, вы знаете?

– Да. Я разобралась в этом вопросе. Слишком далеко от женских гримерных, и на окнах были занавески. Мисс Прентис, очень целомудренная женщина, сетовала, что у нас нет штор. Комната, которой пользуется Билли Темплетт, расположена в дальней стороне здания. Значит, это была гримерка эсквайра, мистера Джернигэма. Но самое забавное то, что свет вспыхнул на несколько секунд, а затем погас.

– Вы точно уверены, что это не было отражением ваших передних фар?

– Это было слишком далеко от меня и ничуть не походило на отражение. Стекло очень толстое. Нет, желтый квадрат мелькнул и погас.

– Понятно.

– Возможно, это и не имеет никакого значения. Но это было на моей совести, и я решила, что лучше обо всем откровенно рассказать. Тогда я не сочла это важным. Возможно, там была Дина Коупленд, которая могла прийти, чтобы навести порядок, или кто-то из старушек. Но сейчас каждый момент пятницы кажется важным.

– Лучше рассказать обо всем, что вы помните и что может иметь хоть малейшее значение, – заверил Аллейн.

– Я так взволнована, мистер Аллейн. А вы такой человечный и совсем не официальный. Не знаю, могу ли я спросить вас кое о чем.

Вряд ли манеры старшего инспектора могли быть более официальными, когда он произнес:

– Я сотрудник полиции, и вы об этом знаете.

– Да, знаю. Что ж, если сомневаешься, обратись к полицейскому. – Селия очаровательно улыбнулась. – Признаться, я ужасно… очень сильно запуталась. Это про Билли Темплетта. Не сомневаюсь в том, что вы уже слышали местные слухи и поняли, что милые люди, проживающие в этой части света, уже поведали вам все лживые сплетни про доктора и меня. Мы хорошие друзья. Он единственный человек, который интересуется чем-то еще, помимо охоты и чужих проблем. У нас много общего. Я даже не могла предположить, что на его практику негативно повлияет тот факт, что он чаще видится со мной, чем с пожилой миссис Каин и другими старейшими жителями. Ох, мистер старший инспектор. В этом вся трудность. Можно мне еще сигарету?

Аллейн дал ей еще одну.

– Мне нужно задать вам один вопрос. Вы подозреваете Билли в этом ужасном преступлении?

– При данном положении дел, – ответил старший инспектор, – кажется абсолютно невозможным, что доктор Темплетт имел к нему хоть какое-то отношение.

– Это правда? – вдруг резко спросила Селия.

– Полицейскому запрещается чинить препятствия и намеренно сбивать с толку свидетеля.

– Я знаю. Это большое облегчение. Вы помните то письмо, что показывали мне вчера? Анонимное.

– Да.

– Оно было написано для меня.

– Да, мне это известно.

– Признаюсь, что скрыла это от вас.

– Вы хотите изменить свои показания по поводу письма? – поинтересовался инспектор.

– Да, пожалуйста. Мне нужно объясниться. Я показала письмо Билли, мы обсудили все и решили не обращать на него никакого внимания. Когда вы показали его мне, я предположила, что вы нашли письмо в ратуше. Я понимала, что оно не имеет никакого отношения к убийству, поэтому очень хотела защитить бедного Билли. Я сказала, что мне ничего об этом не известно. И затем, когда он вошел, мне показалось, что он поймет мой намек. Но… все получилось очень плохо.

– Да, – согласился инспектор, – все вышло скверно.

– Мистер Аллейн, что он сказал вчера вечером, когда ушел вместе с вами? Он был зол на меня? Билли так и не понял, что я пыталась ему помочь, да?

– Думаю, да.

– Он должен знать. Это нелепая ситуация, которая все только путает!

– Боюсь, ваше объяснение тоже весьма запутанное…

– Что вы имеете в виду?

– Я говорю о том, что вам было известно, куда мистер Темплетт положил письмо, и что мы, скорее всего, найдем его в ратуше. Я имею в виду, что вчера вы говорили первое, что пришло на ум, чтобы выпутаться из неловкого положения. Затем вы вспомнили про отпечатки пальцев и пришли ко мне с историей про альтруистические мотивы. Когда я сообщил вам, что доктор Темплетт, по имеющейся у нас информации, не причастен к убийству, вы пожалели, что раскрыли все карты. Но вчера вы были очень напуганы, миссис Росс.

Сигарета догорела в ее руке. Рука непроизвольно дрогнула, и окурок упал на пол. Селия подняла его и кинула в камин.

– Вы не правы, – произнесла она. – Я сделала это для него.

Аллейн не ответил.

– Я подумала, – добавила Росс, – что это написала мисс Кампанула и что мисс Прентис будет играть.

– Доктор Темплетт не сказал вам в субботу утром, что это будет физически невозможно для мисс Прентис?

– Мы это не обсуждали. Билли не совершал этого, я тоже. Нас не было в ратуше до восьми часов.

– Вы прибыли туда после семи часов тридцати минут, – поправил ее Аллейн.

– В любом случае было уже слишком поздно что-то делать с пианино. Зал был переполнен. Мы ни на минуту не оставались одни.

– Миссис Росс, когда я спросил вас вчера об эпизоде с окном, почему вы не сказали, что видели, как что-то промелькнуло за окном?

Казалось, этот вопрос ее удивил, но не обескуражил. Селия посмотрела на него так, будто обдумывала ответ. Наконец она произнесла:

– Полагаю, Билли сказал вам об этом. Это был всего лишь мимолетный взгляд через толстое стекло. Да и окно было открыто всего на два дюйма.

– Мне кажется, вас беспокоила мысль, что за вами следили. Думаю, вы заметили эту тень в окне только после того, как находились некоторое время на сцене с доктором Темплеттом. И этого времени хватило бы, чтобы серьезно вас скомпрометировать. Мне также кажется, что вы велели доктору Темплетту закрыть окно и что именно вы опустили занавес, чтобы гарантировать ваше уединение.

Селия Росс посмотрела на него из-под опущенных ресниц.

– Вам обязательно следует выступить в Женском институте. Они будут рады послушать эту историю за чаепитием.

– Я буду придерживаться версии, – произнес Аллейн, – что вы ничего не сказали доктору об этой тени, так как не хотели его волновать. Но это было не так уж молниеносно, чтобы вы не узнали заглядывающего человека.

Удар достиг своей цели. Черты ее лица заострились. Миссис Росс замолчала, и Аллейн понял, что его собеседница пытается взять себя в руки. Затем она вскочила, подошла к инспектору и положила руку ему на плечо.

– Вы не верите, что я это совершила, правда ведь? Я не представляю, как это работает, и никогда в жизни не смогла бы завязать даже самого простейшего узла. Что, мистер Аллейн?

– Если вы невиновны, то не должны волноваться.

– Вы обещаете это?

– Конечно.

Прежде чем Аллейн смог шевельнуться, она положила голову ему на плечо и что-то отрывисто пробормотала. От ее волос исходил приятный аромат, он чувствовал ее неровное дыхание.

– Нет-нет, – сказал старший инспектор, – так не пойдет.

– Вы меня напугали. Я не пытаюсь соблазнить вас. Просто немного потрясена. Через минуту все будет в порядке.

– С вами и сейчас все хорошо, – заметил старший инспектор. Он взял ее за запястья и отодвинул подальше от себя.

Селия встала перед ним с опущенной головой. Ей удалось принять вид беспомощной пленницы. Вся ее поза говорила о покорности. Когда же гостья подняла голову, на ее лице уже играла озорная улыбка.

– Либо вы слишком гибкий, – заметила она, – либо боитесь, что я вас скомпрометирую. Бедный мистер Аллейн.

– Вы поступили бы мудрее, если бы зашли к мистеру Джернигэму, – сообщил ей старший инспектор. – Он исполняет обязанности главного констебля.

III

Спустя пару минут после ее ухода в гостиную осторожно заглянул Найджел.

– Я взбешен, – заявил он.

– Очень прилипчивая леди, – заметил старший инспектор. – Вы сфотографировали ее?

– Да, должно получиться хорошо. Я снял, как она выходила.

– Дайте мне пленку или фотопластинку, что там у вас.

– Объясните же мне, Аллейн.

– Все ясно как день. У нее дар самозащиты. Когда я показал ей анонимное письмо, она была одержима идеей остаться вне подозрений и сгоряча отрицала какую-либо причастность к нему. Эта особа сделала бы многое для Темплетта в определенных рамках, но обвинение в убийстве находится за пределами этих границ. Вчера миссис Росс предала его, а теперь жалеет об этом. Полагаю, она влюблена в него сильнее, чем я предполагал. Эта женщина прочла одну известную книгу, посвященную полицейским расследованиям. И вспомнив, что держала письмо в руках, поняла, что мы найдем отпечатки пальцев. Именно поэтому Селия пришла и рассказала всю эту историю. Теперь ей известно, что доктор Темплетт вне подозрений, и она попытается вернуть его. Но будучи женщиной достаточно благоразумной, она не стала бы из-за него терять голову.

– Любопытно, поверит ли он ей, – протянул Найджел.

– Возможно, – ответил Аллейн, – если ей улыбнется удача и она увидится с ним наедине.

Вошел Фокс.

– Я встретился со служанкой миссис Росс, сэр. Там ничего особенного, кроме того, что ее хозяйка никуда не выходила в пятницу вечером. У прислуги был выходной, но ее ребенок простудился, шел дождь, и она осталась в доме. Она только сегодня упомянула об этом в беседе с миссис Росс.

– А Селия упомянула об этом в разговоре со мной на случай, если горничная расскажет раньше.

– Это факт, сэр?

– Да, Фокс. Сейчас сами все услышите. – И Фокс с интересом выслушал отчет о встрече с миссис Росс.

– Ну что ж, – сказал он, – на этот раз ей не удалось добиться своего. Что она будет делать теперь, сэр?

– Полагаю, ей захочется пристрелить старого Джернигэма. Селия Росс напугана и находится в замешательстве. Проницательная женщина, но недостаточно умная.

– Она полагает, что вы подозреваете ее, мистер Аллейн?

– Боится, что это так.

– А вы подозреваете? – спросил Найджел.

– Во всех грехах, – смеясь, ответил Аллейн. Он понюхал свой пиджак. – Ну и женщина! «Шанель номер пять».

Найджел рассмеялся.

– Вы не считаете ее привлекательной? – поинтересовался он. – Я считаю.

– К счастью, нет. Хотя признаю действенность ее чар. А что вы думаете об этом, Фокс?

– Ну, сэр, при более благоприятных условиях можно было бы и познакомиться с ней поближе. В ней что-то есть.

– Вы старый развратник!

– Но с ней было бы непросто. Если вы меня правильно понимаете. Она слишком игрива. Я бы сказал, она принадлежит к тому типу женщин, которые, не будучи аристократками по рождению, становятся ими, пользуясь разными, но часто довольно рискованными путями.

– Да, Фокс.

– Каковы наши дальнейшие действия, мистер Аллейн?

– Мы пообедаем. Затем поговорим. А сегодня вечером, Фокс, полагаю, мы увидим финальный акт этой пьесы. У нас столько информации, сколько мы смогли выудить из каждого участника спектакля. Давайте посмотрим, как нам удастся со всеми одновременно поладить. Через час будет поезд из Грейт-Чиппинга. Думаю, что успею на него. Вы сможете встретиться с телефонистами? Организуйте еще один опрос жителей деревни. Выясните, что они все делали в субботу днем. Ваша задача узнать, кто именно стоял на ящике и вглядывался в окно. Спросите, видел ли кто-нибудь человека рядом с ратушей. Организуйте встречу с Джернигэмом-старшим. Мне бы хотелось увидеться с ним заранее. Есть один или два вопроса… будьте осторожны с ними, Фокс. И позвоните мне в Скотленд-Ярд до половины шестого.

– Если можно, я поеду с вами, – вызвался Найджел.

– Ладно. Есть хороший поезд, прибывающий в Грейт-Чиппинг в восемь часов пятнадцать минут. Я вернусь на нем. Вслед пошлю машину с двумя людьми и наручниками, на случай ареста. Хорошо?

– Очень хорошо, сэр, – одобрил план его помощник.

– Теперь было бы неплохо пообедать!

Глава 24

Причуды мисс П

I

– Нет смысла так себя изнурять, Элеонор, – заметил эсквайр, положив свою салфетку и посмотрев на кузину. – Ты считаешь, что мы не переживаем? Но ничего не изменится, если ты будешь морить себя голодом.

– Прости, Джослин, но я не могу есть.

– Так нельзя больше, моя дорогая девочка. Ты заболеешь.

– Разве это имеет какое-нибудь значение?

– Не глупи. Генри, дай ей яблочный пирог.

– Нет, спасибо.

– Что ты на самом деле хочешь, кузина Элеонор, – вставил Генри, сидя на другом конце стола, – так это хорошего крепкого виски.

– Пожалуйста, дорогой. Если я раздражаю вас обоих, то будет лучше, если я не спущусь к обеду.

– Боже правый! Женщина! – вскричал эсквайр. – Не говори глупости! Мы просто не хотим, чтобы ты умерла с голоду.

– Очень жаль, – произнесла мисс Прентис с каменным выражением лица, – что я не была убита. Я это понимаю. Это было бы огромным облегчением. Бедняжка Идрис уже ничего не чувствует. Страдают живые.

Джослин метнул недобрый взгляд на мисс Прентис, сидевшую очень прямо на стуле. Время от времени она тяжело вздыхала и закрывала глаза.

– Болит палец? – спросил Джослин после особенно громкого вздоха страдалицы. Дама открыла глаза и еле-еле улыбнулась.

– Немного.

– Лучше бы ты позволила Темплетту снова его осмотреть.

– Мне бы этого не хотелось, Джослин.

– Почему? – спросил Генри. – Ты считаешь, что он убийца?

– Ох, Генри, Генри, – запричитала мисс Прентис. – Однажды ты пожалеешь о том, что так огорчал меня.

– Честное слово, – ответил племянник, – не понимаю, чем я тебя огорчил? Один из нас преступник. Я всего лишь спросил тебя, думаешь ли ты, что это именно Темплетт?

– Твое счастье, что ты можешь с такой легкостью говорить об этой чудовищной трагедии.

– Мы так же переживаем, как и ты, – возразил Джослин, глядя на сына. – Не так ли, мой мальчик?

– Конечно, так! – весело отозвался Генри.

– И мы даже попросили Коупленда прийти к нам и все обсудить.

Мисс Прентис сложила руки и вскрикнула. На ее лице вспыхнул легкий румянец, а глаза загорелись.

– Он придет? Как же это мудро с твоей стороны, Джослин! Он такой замечательный! Пастор нам всем поможет. Все встанет на свои места. Все будет хорошо и разумно.

Элеонор истерично засмеялась и захлопала в ладоши.

– Когда он придет?

Эсквайр с опаской посмотрел на нее и ответил:

– Сегодня вечером. Элеонор, ты не совсем здорова.

– И наша дорогая Дина тоже будет? – взвизгнула мисс Прентис.

– Вот это да! – воскликнул Генри. – Я вижу перемены. – Он пристально посмотрел на нее.

– Генри, – быстро заговорила Элеонор. – Может, забудем о наших маленьких разногласиях? Я очень близко к сердцу принимаю твое счастье, дорогой. Если бы ты был более искренним со мной…

– С какой стати? – язвительно поинтересовался юноша.

– Думаю, ты нашел бы у меня полное понимание. Ведь кто старое помянет, тому глаз вон. Видишь ли, у тебя нет матери, чтобы…

– Прошу прощения, сэр, – проговорил Генри, – меня немного тошнит. – И он вышел из комнаты.

– Мне показалось, – с досадой сказала мисс Прентис, – что меня глубоко оскорбили. Прошу простить меня. Я так взволнована, Джослин, дорогой. Но когда кто-то ждет тебя в ратуше, чтобы застрелить… К нам кто-то идет?

– Что, черт возьми, случилось, Элеонор?

– Эта женщина! Ее машина! Я видела ее в окно. Джослин, я не хочу с ней встречаться. Она злая, грешная, противная. Вавилонская блудница.

– Элеонор, успокойся!

– Ты мужчина. Тебе не понять. Я не буду с ней встречаться.

Вошел Тейлор.

– Миссис Росс хочет поговорить с вами, сэр.

– Проклятие! – рассердился эсквайр. – Ладно. Проводите ее в кабинет.

II

Джернигэм-старший переживал за Элеонор. Она действительно вела себя очень странно, даже с учетом сложившихся непростых обстоятельств. Неизвестно, что она скажет через минуту. Однако у нее чертовски хитрое выражение глаз. Когда ей кажется, что ее не видят, кузина сидит в углу, наблюдая за ним, со злобным и лукавым взглядом. А вдруг она сходит с ума? Ну что ж, зато психически больные не должны давать показаний. Возможно, лучшим решением будет попросить психиатра приехать на выходные.

Эсквайр молил Бога, чтобы ей не взбрело в голову ворваться в кабинет и вцепиться в бедняжку миссис Росс. Так он думал, пока проходил через холл, через библиотеку и входил в кабинет. В любом случае разговор с красивой женщиной будет хорошим утешением.

Гостья выглядела очень привлекательно. Немного бледна, но это объяснимо. Селия Росс одевалась, как француженка. Ему всегда нравился черный цвет. Отличная фигура и красивые ноги. Он взял маленькую ручку в изысканной перчатке и крепко пожал ее.

– Что ж, – начал он разговор, – очень мило с вашей стороны.

– Мне просто нужно было вас увидеть. Вы считаете, я не должна была приходить в такое время?

– Вы знали, что это не так, еще до того, как сказали об этом.

Маленькая ручка стала высвобождаться из его руки.

– Я сделал вам больно? – обеспокоенно спросил эсквайр. – Я слишком груб с вами?

– Нет, что вы. Просто вы очень сильный, не так ли? Это из-за моего кольца.

– Я настаиваю на расследовании.

Эсквайр отогнул перчатку, потом снял ее.

– Взгляните! Красный след на вашем пальце. Так, и что нам с этим делать?

Раздался приглушенный смех. Джослин поцеловал каждый из ее пальчиков. «Ха! Ха! Мой мальчик!» – подумал мужчина и проводил даму к стулу.

– Мне очень приятно видеть вас, – вкрадчиво проговорил эсквайр. – Вам известно об этом, мадам?

– Неужели?

– Вам не кажется, что вы очень привлекательны?

– Что мне на это ответить?

– Вам это хорошо известно, так что ничего не нужно говорить. Ха! Ха! Ха!

– Раньше я уже слышала нечто подобное.

– Как часто? – промурлыкал эсквайр.

– Не имеет значения.

– Почему вы так соблазнительны?

– Такой уж меня создали.

– Маленькая дьяволица, – сказал Джослин и снова поцеловал ее руку. Он был очень взволнован. Все шло как надо.

– Ох, дорогой, – прошептала миссис Росс, – как вы побледнели!

– От страсти! – нежно произнес он.

– Не хотелось бы говорить, но я должна.

– Не смотрите на меня так, или мне придется поцеловать вас.

– Нет, прошу вас. Вы должны выслушать меня. Пожалуйста.

– Если я выслушаю, то рассчитываю получить награду.

– Мы это обсудим, – пообещала Селия.

– Обещаете?

– Да.

– Я слушаю, – возбужденно проговорил эсквайр.

– Это касается того ужасного происшествия. Во-первых, я хочу сказать абсолютно искренне, что вам не стоит меня бояться.

– Не стоит?

Джослин все еще держал ее руку, чуть разжав пальцы.

– Нет, – заверила она, – не стоит. Если вы просто будете мне доверять…

Она начала говорить. Джослин выслушал ее рассказ до конца. Но когда Селия закончила, он и не вспомнил про обещание.

III

Когда Аллейн попрощался с помощником комиссара и вернулся в офис, он встретил там Бейли.

– Итак, Бейли.

– Ну что ж, сэр. Томпсон проявил пленку мистера Басгейта. Кроме того, у него есть еще пара снимков леди.

Он разложил еще мокрые отпечатки на столе. На них была запечатлена миссис Росс в профиль на ступеньках гостиницы «Герб Джернигэма». А на другом снимке она была в анфас на тропинке. Найджел, видимо, делал снимки через открытое окно. Очевидно, Селия его не заметила. Ее голова была немного повернута, губа чуть выдавалась вперед, а уголки губ были опущены. Не самые лестные фотографии.

– Что-то в этом есть, верно? – спросил Аллейн.

Со своим привычным выражением упрямого неодобрения на лице сержант Бейли положил рядом с отпечатками карточку, на которой была двойная фотография. Острый профиль, тонкие губы, заостренный подбородок. А на снимке в анфас были запечатлены бесцветные волосы, зачесанные назад, как два крыла, с очень высокого лба.

Аллейн пробормотал:

– Сара Розен. Возраст тридцать три года. Глаза светло-голубые. Волосы: светлая блондинка. Со вкусом одета. Хорошая речь образованного человека. Обычно представляется вдовой. Задержана вместе с Клодом Смитом по подозрению в шантаже в тысяча девятьсот тридцать первом году. Впоследствии отпущена за недостатком улик. Клод получил десять лет, не так ли?

– Все верно, сэр. Они останавливались в отеле «Ритц» как брат и сестра.

– Помню. Как насчет отпечатков?

– Они достаточно четкие.

– Шантаж, – задумчиво проговорил Аллейн.

– Я посмотрел в деле. Она была замешана в этом, но следствию не удалось ничего найти против нее. Видимо, она сумела свалить всю вину на напарника.

– Да, она могла так поступить. Спасибо, Бейли. Если бы я узнал об этом немного раньше… Ох, ну ладно, не важно. Все совпадает.

– Что-нибудь еще, мистер Аллейн?

– Я иду к себе домой минут на тридцать. Если Фокс позвонит до моего возвращения, скажите, что я там. Машина должна выехать сейчас. Я прослежу за этим. Полагаю, нам лучше взять тюремную надзирательницу. Хорошо. Спасибо вам.

IV

Генри размышлял, что именно эта миссис Росс хотела рассказать его отцу. Он с негодованием наблюдал их все возрастающую симпатию друг к другу. «Как неприятно, – думал он, – видеть, как твой отец пытается соблазнить женщину». Когда Джослин говорил с миссис Росс, его громкий смех, манера отклоняться назад, беспрерывно кланяться и жестикулировать, особый блеск глаз и глупость диалога – все это расстраивало его сына. А что, если Джослин вздумает жениться на ней? Генри не имел особых возражений против миссис Росс, но сама мысль о ней как о мачехе вселяла в него ужас. Юноша искренне любил отца, и осознание, что тот выставляет себя дураком перед женщиной, было для него невыносимым. Мисс Прентис ушла к себе в комнату. Дины не было рядом, и Генри не знал, что делать.

С тревогой на душе он вошел в библиотеку, надеясь, что дверь в кабинет будет открыта. Но та была закрыта. Юноша мог слышать лишь женский шепот. Что, черт подери, миссис Росс могла говорить? Потом Генри услышал восклицание отца, в котором прозвучала настойчивость и страстность. Затем последовала долгая пауза.

«Боже праведный! – подумал Генри. – А что, если он сделал ей предложение?» В нетерпении он взял энциклопедию с полки, хлопнул стеклянной дверью шкафа и бросил книгу на стол.

Потом он услышал восклицание отца, и голоса стали более отдаленными. Джернигэм-старший и миссис Росс ушли в дальний угол кабинета.

Генри бросился в кресло, и его мысли снова заняла загадка этого преступления. Кого же подозревает полиция в попытке убить Элеонор Прентис? Кто, по их мнению, имел самые веские причины желать ей смерти? С чувством страха юноша подумал, что сам мог бы привести достаточно аргументов в пользу убийства этой женщины. Мог ли Аллейн подозревать его? Кого все-таки подозревал старший инспектор? Конечно же, не Дину, безусловно, не ее отца и не Джернигэма-старшего. Тогда, может быть, Темплетта? Или миссис Росс? Но если убийца именно доктор, то он все четко спланировал, так как настаивал на том, что Элеонор не должна играть на пианино. Наверняка Аллейн спрашивал у миссис Росс, говорил ли ей Темплетт о запрете для его кузины играть на пианино в тот вечер. А тирада Дины против Селии Росс означает ли, что она ее подозревает? Есть ли у полиции соображения по поводу того, кто мог подойти к инструменту, когда в ратуше собрались люди, и остаться незамеченным? История Глэдис Райт уже известна в Пен-Куко. Возможно, их последняя догадка крутилась вокруг того, что Элеонор Прентис сама каким-то образом повредила себе палец и установила ловушку для своей закадычной подруги. Или они согласились с версией пастора, что это была попытка преднамеренного убийства, превратившегося в самоубийство?

Он вскочил. Голоса в кабинете больше не были слышны. Должно быть, отец и миссис Росс вышли через французское окно.

Генри открыл дверь и вошел. Они все еще были здесь. Джослин Джернигэм сидел лицом к двери.

– Папа, что случилось? – воскликнул Генри.

– Ничего не случилось, – отозвался Джослин.

– Добрый день! – поздоровалась миссис Росс.

– Добрый день! – ответил Генри. – Отец, ты болен?

– Нет. Не надо врываться в комнату и спрашивать, не болен ли я. Это нелепо.

– Но твое лицо! Оно пепельного цвета.

– У меня расстройство желудка.

– Я не верю.

– Мне тоже показалось, что он слегка бледноват, – заботливо подтвердила миссис Росс.

– Он просто зеленый.

– Ничего подобного! – сердито бросил Джослин. – Генри, у нас с миссис Росс приватный разговор.

– Прошу прощения, – упрямо проговорил Генри, – но я уверен, здесь что-то не так. Что именно?

– Ничего страшного, мой мальчик, – весело проговорила гостья. Юноша пристально посмотрел на нее.

– Вы меня не убедили.

– Что ж, надеюсь, вы успокоитесь, когда мы обо всем расскажем. Но пока это секрет. – Селия взглянула на Джослина. – Не так ли?

– Да, конечно. Уходи, мальчик. Не делай из себя посмешище.

– Ты уверен, – медленно проговорил Генри, – что никто не делает из тебя дурака?

Вошел Тейлор. Он выглядел немного раздраженным.

– С вами хочет поговорить инспектор Фокс, сэр. Я сказал ему…

– Добрый день, сэр, – раздался громкий голос, и массивная фигура инспектора заняла весь дверной проем.

V

Генри заметил, как эсквайр сразу же посмотрел на миссис Росс. Тейлор вышел, и гость прошел в комнату.

– Надеюсь, вы простите мое вторжение, – извинился Фокс. – Старший инспектор Аллейн велел мне зайти к вам. Возможно, мне следовало подождать.

– Нет-нет, – ответил Джослин. – Садитесь, э-э…

– Фокс, сэр. Большое спасибо, сэр.

Инспектор положил котелок на стоящий рядом столик и повернулся к Генри:

– Добрый день, сэр. Мы встречались вчера вечером, не так ли?

– Это инспектор Фокс, миссис Росс, – пояснил Генри.

– Добрый день, мадам, – невозмутимо поздоровался детектив.

Миссис Росс очаровательно улыбнулась.

– Я сейчас уйду, – сказала она, – не буду вам мешать.

– Если это не очень затруднит вас, миссис Росс, – обратился к ней Фокс, – я бы попросил вас ненадолго задержаться. Есть несколько формальных вопросов, которые необходимо задать каждому.

– Хорошо, я останусь, мистер Фокс.

– Спасибо, мадам.

Инспектор надел очки и вытащил блокнот из внутреннего кармана.

– Итак, – начал он свой опрос, – пункт первый. Кто-нибудь из присутствующих находил лук в чайнике, который был частью реквизита для спектакля?

– Что?! – воскликнул Генри.

Фокс пристально посмотрел на него.

– Лук в чайнике, сэр.

– Какой лук, в каком чайнике? – потребовал разъяснений Джослин.

Фокс повернулся к нему.

– Юный Биггинс, сэр, признался в том, что положил репчатый лук в чайник, используемый на сцене. Мы хотим узнать, кто его вытащил.

Миссис Росс расхохоталась.

– Прошу прощения, – проговорила она, – но это просто смешно.

– Согласен, это звучит нелепо, мадам, – с серьезным видом подтвердил инспектор. – Вам что-нибудь об этом известно?

– Боюсь, что нет. Мистер Аллейн уже обвинил меня в истории с луком.

– А вы что-нибудь слышали об этом, сэр?

– Боже праведный, нет, – ответил Джослин.

– А вы, мистер Генри?

– И я нет, – сообщил сын эсквайра.

– Следующий вопрос, – продолжил Фокс, делая пометки, – касается окна. Насколько мне известно, вы нашли его открытым в субботу днем, миссис Росс?

– Да. Мы закрыли его.

– Хорошо. Вы его уже однажды закрывали, не так ли? В полдень.

– Да.

– Кто открыл его? – спросил Фокс, взглянув сначала на Джослина, а затем на Генри. Оба отрицательно покачали головами.

– Я полагаю, что это мисс Прентис, – заметил Генри. – У нее глубоко укоренившаяся мания… – Он сдержался. – Она большой любитель свежего воздуха и жаловалась, что в ратуше душно.

– Мне хотелось бы спросить об этом у нее самой, – сказал Фокс. – Она дома, сэр?

Эсквайра это почему-то смутило.

– Я думаю, что она… хм… она… дома. Да!

– В моем присутствии больше нет надобности, мистер Фокс? – поинтересовалась миссис Росс.

– Думаю, что на данный момент это все. Спасибо вам, мадам. Старший инспектор будет очень признателен, если вы придете в ратушу сегодня вечером в девять часов пятнадцать минут.

– Я вас провожу, – торопливо предложил эсквайр.

Они вышли на улицу через французское окно.

Генри предложил гостю сигарету.

– Нет, спасибо, сэр.

– Мистер Фокс, – обратился юноша к инспектору, – что вы думаете насчет версии пастора о том, что мисс Кампанула установила ловушку для моей кузины? Но потом что-то произошло, и она передумала, сама решив стать жертвой. Это сразу сняло бы все проблемы!

– Вы хотите сказать, что погибшая была очень несчастной, сэр?

– Видите ли, я редко обращал на нее внимание. Но она была достаточно странной. Чертовски непонятной. У нее произошла крупная ссора с Элеонор. Идрис была довольно капризной, и мы особого внимания на нее не обращали. Понимаете, что я имею в виду?

– Понимаю, сэр, – ответил Фокс, серьезно глядя на Генри. – Может быть, мне поговорить с мисс Прентис?

– О господи! – с сожалением произнес Генри. – Вы знаете, видимо, шок от всего произошедшего очень сильно на нее повлиял. Элеонор уверена в том, что убийца хотел расправиться с ней и теперь предпримет вторую попытку.

– В этом нет ничего удивительного, сэр. Возможно, леди будет чувствовать себя лучше под защитой полиции.

– Мне жаль того, кто будет ее защищать, – хмыкнул Джернигэм-младший. – Что ж, я сейчас посмотрю, сможет ли она спуститься.

– Если это вас не затруднит, сэр, – любезно попросил инспектор.

Генри поднялся вверх по лестнице и постучал в дверь мисс Прентис. Ответа не последовало. Он постучал снова. Неожиданно дверь открылась, и его кузина появилась на пороге, приложив палец к губам.

– Что случилось? – прошептала она.

– Ничего, кузина Элеонор. Просто один человек из Скотленд-Ярда хочет задать тебе пару простых вопросов.

– Эта женщина здесь? Я не хочу с ней встретиться.

– Миссис Росс ушла.

– Это правда?

– Конечно.

– Ну вот, опять я тебя рассердила.

– О нет, дорогая кузина!

Элеонор молчала, беспокойно поправляя платье.

– Так ты поговоришь с инспектором Фоксом?

– Да-да. У меня голова раскалывается. Думаю, я должна спуститься.

– Так-то лучше, – заметил Генри.

Элеонор заторопилась вниз по лестнице. Генри последовал за ней в кабинет. Джослин стоял у камина. Он с неприязнью посмотрел на мисс Прентис.

– Привет, Элеонор. Это инспектор Фокс.

Мисс Прентис протянула руку, и как только детектив прикоснулся к ней, сразу ее отдернула. Фокс спокойно посмотрел на нее.

– Простите, что пришлось побеспокоить вас, мисс Прентис. Я только хотел узнать, открывали ли вы одно из окон в ратуше, когда уходили оттуда в полдень в субботу.

– О да, – прошептала она. – Разве это грех?

– Простите, мисс?

– Я впустила его?

– Кого, мисс Прентис?

– Вам известно. Но я всего лишь чуть-чуть приоткрыла. Безусловно, он может стать очень маленьким, не так ли?

Фокс поправил очки и сделал нужные пометки.

– Вы открыли окно?

– Нет смысла повторять вопрос. Вы знаете, что да.

– Мисс Прентис, вы находили что-нибудь в чайнике, который должен был использоваться на сцене?

– Он там спрятался?

– Что там спряталось?

– Непростительный грех. Вы знаете. Тот, что она совершила.

– Ты несешь вздор, Элеонор, – сделал ей замечание эсквайр. Он встал сзади нее и стал делать знаки Фоксу.

– Прости, если я раздражаю тебя, Джослин.

– Вам ничего не известно про лук, который мальчишка положил в чайник, мисс Прентис?

Элеонор очень широко раскрыла глаза, ее губы сложились в букву «О», и она отрицательно покачала головой.

– Что ж, – подытожил инспектор, – пожалуй, это все, для чего мне пришлось вас побеспокоить. Благодарю вас, мисс Прентис.

– Генри, – обратился к сыну Джослин, – проводи кузину наверх.

Элеонор ушла, не попрощавшись. Джернигэм-старший повернулся к Фоксу.

– Посмотрите, что с ней стало! – сказал он. – Шок лишил ее рассудка. Вы это видели сами. Нужно пригласить специалиста. Лучше не верить ни одному ее слову.

– Она раньше никогда не была такой, сэр?

– Боже праведный, нет.

– Это внушает беспокойство, сэр, не так ли? Старший инспектор поручил мне поговорить с вами об этом вечере. Он считает, что будет хорошей идеей собрать в одно время всех участников спектакля, и интересуется, как вы смотрите на то, чтобы отправить всех ваших домашних в ратушу?

– Должен сказать, что не понимаю, зачем это нужно… на самом деле я пригласил сегодня в гости Коуплендов, чтобы все обсудить.

– Это очень кстати, не так ли, сэр? Вы могли бы после вместе прийти в ратушу.

– Да. Но я не представляю, какая от этого может быть польза.

– Старший инспектор все объяснит, когда придет, сэр. Он просил меня передать, что был бы очень признателен, если бы вы взяли на себя ведущую роль в этом небольшом деле. Учитывая ваше положение в графстве, он подумал, что вы предпочтете прийти раньше всех. У вас же две машины, верно, сэр?

– Думаю, что так было бы лучше. – Джослин стал рассматривать портрет своей прабабки-актрисы. – У вас есть предположения, кто это мог быть?

– Не могу сказать, что шеф имеет в виду в данный момент, сэр, – ответил Фокс так вежливо, что эта уклончивость выглядела как прямой ответ. – Не сомневаюсь в том, что он сам вам все расскажет. В девять часов в ратуше вас устроит, мистер Джернигэм?

– Да, конечно.

– Я вам очень обязан, сэр. На этом я прощаюсь.

VI

– Это миссис Брюс, – сообщил Бейли. – Она дежурила в пятницу вечером, хотя я сомневаюсь, что она сможет помочь вам.

Фокс внимательно посмотрел на эту довольно яркую молодую женщину.

– Что ж, миссис Брюс, – сказал он, – мы будем очень признательны, если вы поможете выяснить одно маленькое обстоятельство. Я знаю, что вы были дежурным оператором в пятницу вечером.

– Да, все правильно.

– Интересующий нас звонок имел место примерно в десять часов тридцать минут. Это был звонок в дом пастора, Винтон, приход Святого Жиля. Там отдельная линия со старыми телефонами и отводными трубками. Не так много их уже осталось, правда?

– Через год их уже не будет, – заметил Бейли.

– Вы уверены в этом? – удивился Фокс. – Ну-ну. Мисс Брюс, вы можете нам помочь?

– Я не помню никаких звонков на телефон пастора в пятницу вечером, – ответила девушка. – Его номер «Чиппинг десять». Я член Молодежного общества, и мне это известно. Нам постоянно приходится долго туда дозваниваться, потому что старая горничная Мэри немного глуховата, комната мисс Дины наверху, а пастор никогда не берет трубку. Конечно, этой линией пользуются многие.

– Несомненно.

– Да. В пятницу вечером был литературный кружок. Обычно они собираются в ратуше, и все знают, что в это время звонить не нужно, потому что их просто не будет дома. Хотя в эту пятницу они собрались в доме пастора. Это из-за представления. Но людям об этом не было известно. Они, видимо, подумали: «Ну что ж, пятница. Нет смысла звонить в этот день».

– Значит, вы уверены в том, что никто не звонил?

– Да. Да, я в этом не сомневаюсь. Я могла бы поклясться, если бы это было нужно.

– Если бы использовали отводную трубку, вы бы об этом не знали, я полагаю?

– Нет.

– Не знали бы, – согласился Фокс. – Что ж, большое вам спасибо, миссис Брюс. Я вам очень признателен. Всего хорошего.

– Не за что, – ответила молодая женщина, – пока.

Глава 25

Заключительные подробности

I

Экспресс из Лондона с грохотом ворвался на станцию Грейт-Чиппинг. Глядя в темное оконное стекло, Аллейн пытался представить ближайшие события. Когда поезд остановился, детектив быстро поднялся и надел пальто.

Его помощник уже был на платформе.

– Ну что, Фокс? – поинтересовался Аллейн, когда они подошли к «Форду» Биггинсов.

– Значит, так, сэр. Машина из Скотленд-Ярда прибыла. Они тихонько подъедут, как только мы все соберемся. Эллисон может пройти в комнату отдыха со своими людьми, а я буду ждать внутри, у парадной двери.

– Это было бы замечательно. Вам всем придется исполнять роль безучастных зрителей, как сказала бы мисс Коупленд. Давайте посмотрим. Я спрошу мисс Прентис, чувствует ли она сквозняк. Мы будем сидеть вокруг того стола, так что, скорее всего, там будет чертовски дуть.

– Как прошел ваш визит в Пен-Куко?

– Она была там.

– Кто?

– Росс или Розен.

– Вам неожиданно повезло, мистер Аллейн. Подумать только, она была подружкой Клода Смита! Мы работали над делом Квантока в то время, не так ли?

– В любом случае нас не было в Скотленд-Ярде тогда. Я никогда не видел ее до этого.

– Я тоже. Итак, она пришла туда. Что-то произошло между ними.

– Между ней и кем, мистер Фокс? – поинтересовался Найджел. – Вы сегодня выражаетесь туманно и загадочно.

– Между Джернигэмом-старшим и миссис Росс, мистер Басгейт. Когда я приехал, он выглядел очень странно. Кажется, мистер Генри тоже считает, что что-то произошло. Хотя миссис Росс была достаточно спокойна. И, по моему мнению, другая леди нуждалась в консультации специалиста.

– Мисс Прентис? – уточнил Аллейн.

– Именно, сэр. Молодой Джернигэм поднимался за ней. Она призналась в том, что открывала окно и была сама любезность. А затем стала говорить всякие глупости о непростительном грехе. Я все записал, но вы удивитесь, насколько это было глупо.

– Непростительный грех? Какой из них?

– Никто не признался по поводу лука, – мрачно заметил Фокс.

– Я полагаю, что лук в любом виде – это непростительный грех, – заявил Найджел.

– Думаю, вы правы насчет лука, мистер Аллейн.

– Мне тоже так кажется, Фокс. Найти лук в чайнике с чаем и не удивиться было бы странно. Почему бы не предположить: «Это, наверное, Джорджи Биггинс» – и поругать мальчика?

– Все верно, сэр. Что ж, судя по их реакции на этот вопрос, можно сказать, что лук они никогда не видели. Мистер Джернигэм говорит о возможности консультации у врача. Знаете что? Я думаю, он влюблен в нее. Я имею в виду в миссис Росс.

Фокс перешел на вторую передачу, чтобы подняться в Чиппинг, и добавил:

– Насчет телефона все правильно. Я сказал вам об этом, когда звонил, не так ли?

– Да.

– Я видел четырех девушек, которые помогали Глэдис Райт. Три из них готовы подтвердить под присягой, что никто не заходил в зал со сцены, и четвертая уверена в том, что никто этого не делал, но присягать не будет, так как на минутку выходила на крыльцо. Я перепроверил передвижения всех людей за сценой. Мистер Коупленд сидел лицом к прожекторам с того момента, как пришел. Потом он отправился в комнату мистера Джернигэма, когда они пытались дозвониться миссис Росс. Затем он пошел обратно к сцене и не покидал ее, пока они все не окружили мисс Прентис.

– Ну что ж, Фокс. Это совсем неплохо.

– Я тоже так считаю. Эта должность главного констебля какая-то странная, не правда ли, мистер Аллейн?

– Так и есть, действительно. Мне неизвестны подобные прецеденты. Посмотрим, какие результаты принесет предварительная беседа. Вы уже договорились об этом?

– Да, сэр, все хорошо. Вы обедали в поезде?

– Да, Фокс. Обычная рыба и так далее. Мистер Басгейт хочет знать, кто совершил убийство.

– Я знаю, – признался Найджел с заднего сиденья, – но не скажу.

– Хотите остановиться у гостиницы, мистер Аллейн?

– Нет. Давайте вначале покончим с этим, Фокс. Давайте закончим дело.

II

По предложению Генри Джернигэмы пригласили пастора с дочерью на обед.

– Ты должен принимать наши отношения с Диной как данность, отец, – заявил Генри. – Мы не собираемся расставаться, тебе это известно.

– Я все еще думаю, однако.

И Генри, глядя на своего отца, знал, что о визите адвокатов мисс Кампанулы в дом пастора уже известно всей долине. Джослин колебался и вздыхал. Но Генри казалось, что его отец уже думает о строительстве новой крыши над Винтоном. Было бы лучше не обсуждать с ним сейчас то, что сказала по телефону Дина после ухода Фокса. Любимая сообщила ему, что ее отец не собирается принимать наследство, оставленное Идрис Кампанулой.

– Не думаю, – сказал Генри, – что ты подозреваешь пастора или Дину, даже если они получат деньги? О подозрениях кузины Элеонор только Богу известно, она в своей комнате и не появится до обеда.

– Ей нельзя быть одной.

– С ней одна из служанок. Она успокоилась, ей стало лучше, правда, она очень измучена.

– Что с ней происходит, как ты думаешь?

– Помешалась, – весело ответил Генри.

Коупленды приняли приглашение на обед, шерри был подан в библиотеке, но Генри удалось увести Дину в кабинет, где он зажег камин и поставил большую вазу желтых хризантем.

– Дорогая Дина, – сказал Генри, – есть как минимум пятьдесят самых важных вещей, которые я должен тебе сообщить, но знаешь, когда я смотрю на тебя, то не могу о них думать. Могу я поцеловать тебя? Мы ведь почти официально обручены, не так ли?

– Разве? Ты никогда не просил моей руки.

– Мисс Коупленд, можно мне называть вас Диной? Будьте моей женой.

– Мистер Джернигэм, мои чувства… не буду скрывать, что люблю вас и тронута вашим признанием до глубины души. Я не могу оставаться равнодушной, слушая вас.

Генри поцеловал девушку и прошептал ей на ухо, что очень сильно любит ее.

– Я тоже, – призналась она. – Интересно, почему мистер Аллейн просит, чтобы мы все собрались сегодня вечером в ратуше? Мне не хочется идти. Это место наводит на меня ужас.

– На меня тоже, Дина. Я выглядел таким дураком вчера вечером.

Он рассказал ей, как услышал три аккорда прелюдии сквозь шум бури.

– Я бы не пережила этого, – сказала девушка. – Генри, почему они хотят видеть всех нас сегодня вечером? Они… Они собираются кого-то арестовать?

– Кого? – спросил молодой человек.

Они посмотрели друг на друга.

– Действительно, кого? – повторила Дина.

III

– Говорю вам, Коупленд, это сильный удар для меня, – сказал эсквайр, наливая себе виски с содовой. – Все это чертовски неприятно. Хотите еще шерри? Глупости, вам это пойдет на пользу. Вы не выглядите очень счастливым.

– Это самое ужасное, что когда-либо с нами случалось, – заметил пастор. Он выслушал рассказ Джослина о мисс Прентис и побледнел.

– Бедняжка, – произнес он с жалостью, – бедняжка.

– Да, я знаю, но это чертовски неудобно. Прошу прощения, пастор, но это так… это… это… о боже!

– Вы хотите что-то рассказать? – спросил священник.

– Нечего рассказывать, – ответил эсквайр. – Я просто сильно взволнован. Как вы считаете, зачем нас собирают всех сегодня вечером?

– Я думал, что вы знаете. Я имею в виду ваше положение…

– Так как револьвер, которым совершено убийство, является моей собственностью, мне лучше держаться подальше от этого дела. Технически я подозреваемый.

– Да, боже мой, да, – проговорил отец Дины, потягивая свой шерри, – как и мы все.

– Интересно, – проговорил эсквайр, – что же собирается делать Аллейн?

– А вы не думаете, что он собирается кого-нибудь арестовать?

Они задумчиво посмотрели друг на друга.

– Обед подан, сэр, – доложил Тейлор.

IV

– Спокойной ночи, дорогая, – пожелал доктор Темплетт своей жене. – Полагаю, ты будешь спать, когда я вернусь домой. Рад, что у тебя был хороший день.

– Это был отличный день, – сказали в трубку неизменно бодрым голосом. – Спокойной ночи, дорогой.

Темплетт тихо закрыл дверь. В его комнате на другом конце лестничной клетки звонил телефон. В больницу нужно было позвонить до восьми часов. Он пошел к себе в комнату и взял трубку.

– Алло!

– Это ты, Билли?

Мужчина сел, прижимая трубку к уху.

– Билли! Алло! Алло!

– Да, – ответил доктор Темплетт.

– Значит, ты жив, – сказал голос.

– По крайней мере я не арестован.

– Неудивительно. Я была у Аллейна и взяла на себя ответственность за письмо.

– Селия! Не по телефону!

– Меня не волнует то, что может случиться со мной. Ты бросил меня в беде. Все остальное не важно.

– Что ты имеешь в виду? Это неправда.

– Отлично. Прощай, Билли.

– Подожди! Тебе велели быть в ратуше сегодня вечером?

– Да. А тебе?

– Тоже. – Темплетт провел рукой по глазам и спешно проговорил: – Если хочешь, могу подвезти тебя туда.

– У меня есть своя машина. Не стоит беспокоиться.

– Я заеду за тобой в девять часов.

– И высадишь меня через пару минут?

– Это не совсем справедливо. О чем, по-твоему, я подумал, когда…

– Ты, очевидно, не веришь мне. Это все.

– Боже мой! – с досадой проговорил доктор. Но холодный голос его прервал:

– Хорошо! В девять. Почему он хочет всех нас собрать в ратуше, как ты думаешь? Он собирается кого-то арестовать?

– Не знаю. А ты как думаешь?

– Не представляю.

V

Часы пробили девять, когда полицейская машина подъехала к ратуше. Аллейн и Фокс вышли в сопровождении сержанта Эллисона и двух мужчин в форме защитного цвета. В тот же самый момент Найджел подъезжал к месту назначения на своем автомобиле в компании сержанта Ропера. Они все вошли через заднюю дверь. Старший инспектор включил свет на сцене и в комнате отдыха.

– Итак, положение дел таково, – приступил Аллейн к делу, – два ряда ступенек отделяют комнату отдыха от сцены. Мы опустим занавес, Фокс, вы можете остаться на сцене. Вы тоже, Басгейт, оставайтесь на сцене, и чтобы вас не было слышно. Вы знаете, когда спускаться и что делать?

– Да, – нервно ответил Найджел.

– Эллисон, вы лучше идите ко входной двери, а остальные смогут расположиться в гримерных. Они пройдут через комнаты отдыха и не заметят вас. Ропер, вы идете на улицу, чтобы направлять всех к задней двери. Затем войдете сами. Но тихо, если не хотите, чтобы я оторвал вам голову. Остальные могут оставаться в гримуборных, пока труппа не соберется целиком. Когда все будут здесь, я закрою двери на сцену. Пианино на том же месте, Фокс? А ширма? Хорошо. Опускайте занавес.

Занавес опустился в три шумных толчка, подняв облако пыли.

Декорации Дины, хоть и заштопанные, были выполнены с большой изобретательностью и выглядели как настоящие. На общем фоне явно выделялись стулья и другие вещи миссис Росс. Лампы освещали ситец и фарфор. Ярко освещенная сцена как будто пребывала в состоянии ожидания. На круглом столе Аллейн положил анонимное письмо, прелюдию до-диез минор, «Венецианскую сюиту», кусочки резины в коробке, лук, мыльницу и чайник. Затем он накрыл эту необычную коллекцию тканью.

Фокс и Эллисон принесли еще стулья из гримерных и поставили на сцену одну из парафиновых ламп.

– Восемь стульев, – посчитал Аллейн. – Все верно. Мы готовы? Думаю, да.

– Что-нибудь еще, сэр?

– Ничего. Помните о своей задаче. Оставьте свет в комнате отдыха. Кажется, он уже идет. Уходите.

Фокс пошел в уголок суфлера. Найджел вышел через противоположную дверь и сел в тени авансцены так, чтобы его не было видно.

Эллисон спустился вниз в зрительный зал, двое мужчин в одежде защитного цвета исчезли в гримерных, а Ропер, тяжело дыша, отправился к задней двери.

– Шоковая тактика, – проговорил Аллейн. – Черт, как же я ненавижу все это. Выглядит как самый настоящий эксгибиционизм со стороны полиции. Но другого выхода нет.

– Я не слышу машину, – прошептал Найджел.

– Она едет.

Все вслушивались. Ветер завывал, и дождь стучал в ставни.

– Я не смогу больше думать об этом месте, – признался журналист, – не вспомнив этого шума.

– Погода сегодня хуже, чем обычно, – заворчал Фокс.

– Внимание, – сказал Найджел.

И все услышали, как машина остановилась на дороге. Хлопнула дверь. Было слышно, как гравий заскрипел под чьими-то ногами. Донесся голос Ропера. Открылась задняя дверь. Сержант, неожиданно превратившийся в мажордома, громко объявил:

– Мистер Джернигэм-старший, сэр.

И вошел эсквайр.

Глава 26

Мисс Прентис чувствует сквозняк

I

– Итак, вы понимаете, – произнес Аллейн, – что моей целью было выяснить, не являлся ли шантаж главной целью ее визита.

Лицо эсквайра вдруг зарделось.

– Не могу поверить.

– Принимая во внимание сведения, имеющиеся у полиции…

Джернигэм-старший сделал неуклюжий жест правой рукой, стоя в центре сцены, под беспощадным светом. Казалось, он напуган, но настроен очень решительно. Аллейн взглянул на него и продолжил:

– Видите ли, мне кажется, вы знаете, что она хотела вам рассказать.

У Джернигэма отвисла челюсть.

– Я не верю вам, – проговорил он хриплым голосом.

– Тогда позвольте мне сказать, в чем, по моему мнению, заключалась ее власть над вами.

Голос Аллейна звучал тихо и бесстрастно. Джернигэм слушал, разглядывая пол. Затем он посмотрел на инспектора так, будто хотел перебить, но, вдруг передумав, принялся грызть ногти.

– Я даю вам возможность, – добавил Аллейн, – если вы теперь захотите мне рассказать…

– Нечего мне вам рассказывать. Это неправда.

– Миссис Росс не приходила к вам сегодня днем по поводу этой истории? Она ни о чем с вами не договорилась?

– Я не могу обсуждать этот вопрос.

– Даже, – спросил Аллейн, – учитывая те сведения, что имеются у полиции?

– Я ни с чем не соглашусь.

– Очень хорошо. Я боялся, что вы будете настаивать.

– В моем положении…

– Именно из-за вашей ситуации я предоставил вам эту возможность. Больше я ничего не могу для вас сделать.

– Никак не могу понять, зачем вам нужно это общее собрание.

– Шоковая терапия, сэр, – ответил Аллейн.

– Я… я не одобряю.

– Если вы хотите, сэр, могу представить вам свой отчет, а вы подадите формальную жалобу в Скотленд-Ярд.

– Нет.

– Это ничего не изменит, – заметил инспектор, – думаю, остальные уже прибыли. Это ваше последнее слово?

– Мне больше нечего добавить.

– Очень хорошо, сэр.

Ропер постучал в одну из комнат отдыха.

– Да! – отозвался Аллейн.

– Они здесь, сэр. Все собрались.

– Хорошо, Ропер. Пусть войдут.

II

Мисс Прентис вошла первой, за ней последовала Дина, затем пастор и Генри. Аллейн попросил мисс Прентис сесть на самый удобный стул, который он поставил около суфлерской будки. Она смутилась, но старший инспектор был столь вежлив, что Элеонор оказалась там прежде, чем успела это осознать. Она сразу же посмотрела на пастора, который сел справа от нее. Дина расположилась справа от своего отца, а Генри – рядом с ней. Эсквайр украдкой посмотрел на Аллейна.

– Присаживайтесь, пожалуйста, сэр, – предложил ему детектив.

– Что? Да-да! – судорожно произнес эсквайр и сел рядом с Генри.

Вошла миссис Росс, одетая в черное с серебром. Странная, экзотическая фигура в этой обстановке. Она поприветствовала всех:

– Добрый вечер! – С дежурной улыбкой поклонилась Аллейну и села рядом с эсквайром. Темплетт, казалось, чувствовал себя очень смущенно, стыдливо последовав за ней.

Мисс Прентис вздохнула и зашептала:

– Нет! Нет! Нет! Только не за один стол. Я не могу…

Аллейн сел слева от нее на свободный стул и сказал:

– Мисс Прентис, пожалуйста!

Его голос был достаточно строг, чтобы призвать всех к вниманию. Аллейн положил руки перед собой на стол. Он нагнулся вперед и внимательно посмотрел на каждого, сидящего вокруг стола.

– Леди и джентльмены! – произнес он. – Не стану просить прощения за то, что собрал вас сегодня вечером. Я уверен в том, что не все, но многие из вас заинтересованы в том, чтобы это убийство было раскрыто. Могу сообщить вам, что мы собрали достаточно улик, чтобы провести задержание. Каждый из вас давал нам показания. Все что-то утаили. Исходя из предоставленной вами информации, из значения того, о чем вы умолчали, появилась схема, в центре которой мы обнаружили одного-единственного человека: убийцу мисс Кампанулы.

Все замерли, словно фигуры на картине. Когда Аллейн замолчал, было слышно только, как барабанит дождь и тревожно завывает ветер.

– С самого начала это странное дело поставило перед нами один важный вопрос: каковы были мотивы преступника? Эта ловушка была установлена именно для мисс Идрис Кампанулы или все-таки для мисс Элеонор Прентис? Если это для Идрис, то круг подозреваемых достаточно узок. Если же жертвой была выбрана Элеонор Прентис, то этот круг существенно расширялся. В течение вчерашнего дня и частично сегодняшнего мой коллега, инспектор Фокс, опрашивал людей, знавших и общавшихся с обеими леди. Он не смог найти мотив для убийства ни у одного из них за пределами того круга лиц, у которых мы уже нашли мотив. Деньги, зависть, любовь и страх – это то, что обычно стоит за преступлениями такого рода. Все четыре мотива имеют место быть, если предполагаемой жертвой была мисс Кампанула. Последние три, если это мисс Прентис. Тот факт, что в пятницу мистер Генри Джернигэм показал всем вам револьвер, владельцем которого является его отец, был дополнительным обстоятельством, говорящим в пользу того, что убийца один из вас.

Генри закрыл лицо руками, а потом взъерошил пальцами волосы. Темплетт прокашлялся.

– Сегодня утром во время дознания вы слышали историю о водяном пистолете. Мини-ловушка была готова в два часа тридцать минут в пятницу. В субботу в полдень, когда мисс Прентис использовала левую педаль, водяного пистолета уже не было на месте. Однако в какой-то момент между половиной третьего в пятницу и полуднем в субботу кто-то, сев за инструмент, использовал мягкую педаль, и ловушка сработала.

Аллейн снял скатерть со стола. Мисс Прентис нервно взвизгнула. Он взял со стола «Венецианскую сюиту» и показал круглое вздутие и бесцветные пятна на обратной стороне.

– Пять часов спустя после несчастья это было все еще влажным. Так же, как и разорванный шелк в передней части пианино. Мисс Прентис сообщила нам, что ее ноты лежали на инструменте с начала недели. Все субботнее утро в ратуше были люди. Поэтому, судя по всему, водяной пистолет был убран до субботнего утра предположительно самим преступником, поскольку невиновный человек не стал бы молчать о том, что обнаружил ловушку. Днем и вечером в пятницу ратуша была пуста. На данном этапе могу сказать, что и мистер Джернигэм, и доктор Темплетт имеют алиби на этот день, потому что они были на охоте перед репетицией в Пен-Куко. У доктора имеется алиби как на пятницу, так и на утро субботы, когда он был занят выполнением своих профессиональных обязанностей. Трудно представить, чтобы он вошел в ратушу в субботу рано утром, чтобы поиграть на пианино. Помощники прибыли вскоре после девяти часов в субботу, и к этому времени водяного пистолета уже не было.

Теперь поговорим о «кольте». Как мы предполагаем, водяной пистолет был обнаружен в пятницу. Также вполне вероятно, что его заменили на револьвер до наступления субботы. Но эту возможность мы считаем маловероятной. Все знали, что помощники будут в ратуше все утро в субботу, и убийца очень рисковал, что его заметят. А нужно было всего лишь кому-то раздвинуть прогнивший шелк, чтобы увидеть дуло «кольта». Конечно, ноты находились на подставке, но их можно было снять. Кто-то мог вытереть на пианино пыль. Правдой также является и то, что никто не заглядывал под крышку инструмента, так как тот, кто вытаскивал водяной пистолет, не поленился повторно закрепить полотно с помощью кнопок и поставить сверху тяжелые горшки с цветами, но риск все еще оставался. Кажется более вероятным, что убийца отложил установку револьвера до самого последнего момента. Скажем, до четырех часов в субботу.

Темплетт неожиданно пошевелился, но ничего не сказал.

– На четыре часа в субботу, – продолжил Аллейн, – ни у одного из вас нет достойного алиби, которое выдержало бы пять минут перекрестного допроса.

– Но…

– Я сказала вам…

– Я объяснил вчера…

– Вы хотите обсудить это во всех подробностях? Подождите немного и послушайте. Около половины четвертого миссис Росс прибыла в ратушу. Доктор Темплетт приехал туда же спустя несколько минут. Она пришла, чтобы закончить все приготовления к ужину, а он – положить костюм для спектакля в гримуборную. Они оба утром заезжали в Пен-Куко. Миссис Росс говорит о том, что, пока Темплетт заходил в дом, она оставалась в машине. Полагаю, что нет необходимости напоминать о французском окне, ведущем в кабинет.

– Я знала, – зашептала мисс Прентис, – я так и знала!

– Вы выходите за рамки своих профессиональных обязанностей, мистер Аллейн, – сделала старшему инспектору замечание миссис Росс.

– Нет, – ответил он. – Я просто заостряю на этом внимание, чтобы показать, как легко было для каждого из вас подняться на Топ-Лейн и проскользнуть в кабинет. Вернемся к посещению ратуши в три часа тридцать минут. На мой взгляд, доктор Темплетт честно рассказал об этом визите. Он сказал нам, что приехал туда и нашел миссис Росс, занимающуюся приготовлением к ужину. Спустя какое-то время они пришли сюда, на эту сцену, и заметили, что последнее окно справа, рядом с входной дверью, было открыто на несколько дюймов. Миссис Росс, которая первая заметила это, сказала доктору Темплетту, что видела, как кто-то промелькнул за окном. Чтобы дотянуться, этот наблюдатель использовал ящик.

Аллейн еще немного отвернул скатерть, и стал виден полуразвалившийся ящик. Мисс Прентис захихикала и закрыла рот рукой.

– Это тот самый ящик. Он совпадает с отметками под окном. Узнаете его, доктор Темплетт?

– Да, – вяло проговорил медицинский эксперт, – я его увидел, когда посмотрел вниз.

– Именно. Нужно объяснить, что когда доктор Темплетт подошел к окну и посмотрел вниз, то никого не увидел, а ящик заметил. Он сказал мне также, что, когда пришел, этой коробки уже не было. Миссис Росс утверждает, что ей неизвестно, кто промелькнул за окном. Я провел эксперимент и установил, что если кто-то видит кого-либо в таких обстоятельствах, как она описала, то человека вполне можно узнать. Вполне можно определить, чей силуэт промелькнул: мужской или женский. Полиция будет настаивать на том, что Селия Росс на самом деле узнала этого человека.

Аллейн повернулся к Темплетту:

– Миссис Росс не сказала вам, кто это был?

– Мне неизвестно, о ком идет речь, – еще раз заявила Селия.

– Доктор Темплетт, а что вы скажете?

– Я верю утверждению миссис Росс.

Аллейн взглянул на эсквайра.

– Когда вы сегодня разговаривали наедине с миссис Росс, сэр, вы вспоминали этот эпизод?

– Я не могу ответить на этот вопрос, Аллейн, – проговорил Джернигэм-старший.

Генри поднял голову и удивленно посмотрел на отца.

– Очень хорошо, сэр, – ответил старший инспектор. – Должен напомнить, что вы имеете право отказаться отвечать на любой вопрос, который вам задают. Полиция не может расставлять ловушки, и моя обязанность сообщить вам, что мы установили личность наблюдателя. – Инспектор снял крышку с маленькой коробки. – Один из этих кусочков резины, – сообщил он, – был найден на кончике гвоздя внутри ящика. Остальные мы нашли за выступающими кусочками дерева там же.

Аллейн открыл конверт и вытряс оттуда рваный хирургический напальчник.

– Кусочки резины, – добавил он, – совпадают с дырками в этом напальчнике.

Мисс Прентис ошеломила всех, захлопав изо всех сил в ладоши.

– Ох, инспектор, – закричала она, – какой вы потрясающий, чудесный, великолепный!

III

Аллейн медленно обернулся и встретил ее восхищенный взгляд. Выпуклые глаза дамы сияли, рот был открыт, и она несколько раз кивнула головой с выражением экстаза на лице.

– Значит, вы признаете, – спросил он, – что именно вы поставили этот ящик под окном в субботу днем?

– Конечно.

– И вы на него встали, чтобы посмотреть в окно?

– Увы, да.

– Мисс Прентис, зачем вы это сделали?

– Я была ведома высшей силой.

– Почему же вы не признались в том, что узнали ящик, когда инспектор Фокс задавал вам этот вопрос?

Элеонор закрыла лицо совершенно неподходящим ей жестом юной девочки.

– Я боялась, что он спросит о том, что я увидела.

– Это полный вздор! – гневно воскликнул Темплетт.

– И почему, – продолжал Аллейн, – вы сказали мне, что были дома весь субботний день?

– Боялась признаться в том, что сделала.

– Боялись? Кого?

Мисс Прентис вся напряглась. Она вытянула руку вперед через стол. Ее палец указывал на миссис Росс.

– Ее. Она пыталась убить меня. Она убийца. У меня есть доказательства. Я могу доказать это.

– Нет! – закричал эсквайр. – Нет! Боже праведный! Аллейн!

– У вас есть хоть малейшие сомнения, мистер Аллейн, – спросила миссис Росс, – в том, что эта женщина сумасшедшая?

– Я могу это доказать, – повторила мисс Прентис.

– Как? – спросил старший инспектор. – Прошу вас, господин Джернигэм, давайте покончим с этим вопросом. Думаю, что вскоре все прояснится.

– Она знала, что я ее видела, и пыталась убить меня, потому что боялась.

– Вы слышите, миссис Росс? Это серьезное обвинение. Что вы можете на это ответить? Но прежде я должен предупредить вас, что доктор Темплетт уже сделал заявление по этому поводу.

Селия быстро взглянула на врача.

– Я сказал правду, – бросил он.

– Ненормальный, – зло произнесла миссис Росс. Впервые она выглядела действительно напуганной. Она подняла руки к тонкой шее и начала нервно тереть ее. Затем она спрятала руки в складках платья.

– Мне не хочется повторять заявление медицинского эксперта, – сказал Аллейн.

– Очень хорошо. – Голос миссис Росс дрогнул, она вздохнула и наконец вымолвила: – Очень хорошо. Я узнала мисс Прентис. Мне нечего бояться. Никто не убивает старых дев за подслушивание.

– Мистер Джернигэм, – обратился Аллейн к эсквайру, – миссис Росс сегодня днем рассказывала вам об этом инциденте?

Эсквайр, не отводя глаз, смотрел на эту особу так, будто она была медузой Горгоной. Затем кивнул.

– Миссис Росс предполагала, – произнес он, – что мисс Прентис приходила в ратушу с намерением установить револьвер в инструмент?

– Все так и было. Я готова поклясться. Готова поклясться, – заявила миссис Росс.

– Мистер Джернигэм?

– Да. Да, она предположила именно это.

– Она сказала вам, что вы можете доверять ей?

– О господи! – воскликнул эсквайр.

– Я приехала сюда слишком поздно, – сообщила миссис Росс, – чтобы что-то сделать с пианино. – Она посмотрела на Дину. – Вам это известно?

– Да, – подтвердила девушка.

– Это было вскоре после того, – отрывисто заговорила мисс Прентис, – когда она начала расставлять для меня ловушки. Затем я за мгновение все это увидела. Она могла разглядеть меня через темное стекло, и так как я стала свидетельницей непростительного греха, она решила уничтожить меня. Эта женщина в сговоре со всеми остальными, и пройдет совсем немного времени, когда один из них меня схватит.

– Аллейн, вы должны понимать, – произнес Темплетт, – все зашло слишком далеко. Совершенно очевидно, здесь что-то не так.

– Мы продолжим, если вы не возражаете, – ответил старший инспектор. – Мистер Коупленд, вы сказали, что в пятницу вечером ждали мисс Прентис у себя дома?

Пастор, побледнев, утвердительно кивнул.

– Она не пришла?

– Нет. Я же говорил вам. Она позвонила.

– В котором часу?

– Вскоре после десяти.

– Из Пен-Куко?

– Это из-за руки, – быстро заговорила мисс Прентис. – Я хотела, чтобы она отдохнула. Это было ужасно. Кровь сильно пульсировала в моей руке. Именно поэтому я сказала, что останусь дома.

– Вы звонили из Пен-Куко?

– Я ответила на звонок, мистер Аллейн, – вмешалась Дина. – Я же говорила вам.

– А как вы, мисс Коупленд, прокомментируете, что в пятницу вечером телефон в Пен-Куко не работал с восьми часов двадцати минут до следующего утра?

– Но это невозможно.

– Боюсь, что именно так и было.

Аллейн повернулся к Генри Джернигэму.

– Вы согласны?

– Да, я это подтверждаю, – ответил молодой человек, не поднимая головы.

– Можете поблагодарить за это других, – дрожащим голосом произнесла мисс Прентис.

– Других?

– Да, других. Они всегда проделывают такие штучки. А вот эта женщина хуже их всех.

– И что же, мисс Коупленд?

– Я сняла трубку, – повторила Дина. – Мисс Прентис сказала, что останется дома.

– Это противоречие, – заметил Аллейн, – ведет нас чуть дальше.

– Миссис Росс, в пятницу вечером вы ехали в Чиппинг через Черч-Лейн?

– Да.

– Вы сказали мне, что видели свет в ратуше?

– Да.

– Вы полагаете, что это была гримерная мистера Джернигэма?

– Да.

– Телефон в той комнате, мисс Дина, не так ли?

– Да, – прошептала девушка. – О да.

Аллейн вытащил из кармана свою визитную карточку, написал на ней что-то и протянул Генри.

– Отвезете мисс Дину домой, – попросил он. – Через полчаса я хочу, чтобы вы позвонили сюда из дома пастора. Покажите эту карточку человеку у входа, и он вас выпустит.

– Хорошо, сэр, – ответил Генри. – Спасибо.

Они вышли.

IV

– Теперь, – продолжил Аллейн, – мы подошли к финальной сцене. Должен сообщить вам, что вы все уже об этом слышали. Мисс Глэдис Райт играла на пианино и нажимала на левую педаль. Несчастья не произошло. Так что до сих пор кажется маловероятным, что кто-то мог убрать горшки с цветами и установить «кольт» после шести часов тридцати минут. Нам известно, что к тому моменту оружие уже было на месте. Тот предохранитель, который мистер Генри Джернигэм показывал вам всем, и в особенности миссис Росс, объясняет историю Глэдис Райт. Как же преступнику удалось снять пистолет с предохранителя, после того как Глэдис Райт и ее подружки-помощницы пришли в ратушу? Я вам покажу, как это можно было сделать.

Он подошел к рампе.

– Посмотрите, пожалуйста, занавес падает на дальний конец импровизированной рампы и задевает только верх пианино. Теперь смотрите.

Аллейн остановился и засунул руку под занавес. Показалась крышка пианино, покрытая желто-зеленой тканью.

– Это полотно приколото точно так же, как и в субботу. Оно натянуто по всему верху инструмента и хорошо закреплено. Крышка поднята, но этого, конечно, не видно. Горшки с цветами стояли на внутренней стороне крышки. Я вынимаю центральную канцелярскую скрепку сзади, и моя рука скользит под этой тканью. Я скрыт занавесом, и горшки с цветами также стоят для маскировки от зала. Мои пальцы добрались до пространства за открытой крышкой. Внутри они нащупывают холодную гладкую поверхность «кольта». Послушайте.

Сквозь шум дождя и ветра все услышали щелчок.

– Я снял револьвер с предохранителя, – объяснил свои действия Аллейн. – Пистолет готов выстрелить мисс Кампануле между глаз.

– Ужасно! – воскликнул пастор.

– Существует единственная последовательность событий, в которой мы можем быть уверены, – продолжил старший инспектор. – Нам известно, что первой прибыла Глэдис Райт. Мы знаем, что она вошла в ратушу в шесть часов тридцать минут. Все время эта девушка со своими подружками находилась около занавеса, до и после того, как стали приходить зрители. Мы понимаем, что никто не мог спуститься со сцены в зал и остаться незамеченным. Мисс Райт готова поклясться, что никто этого не делал. Также мы в курсе того, что мисс Дина Коупленд прибыла вместе со своим отцом вскоре после Глэдис Райт и была здесь, за кулисами. Кроме того, мы учитываем то обстоятельство, что мистер Коупленд находился на сцене до тех пор, пока не сделал объявление для аудитории, оставив свое место всего на пару минут, чтобы присоединиться к звонящим по телефону. И еще раз, когда нужно было убедить мисс Прентис не играть на пианино. Мистер Коупленд, видели ли вы, что в какой-то момент кто-то наклонился к занавесу так, как я показал?

– Нет. Нет! Я уверен, что не видел. Вы видите, что мой стул был как раз напротив этого места.

– Да, поэтому мы знаем, что если только святой отец не является преступником, то револьвер с предохранителя должны были снять во время одной из его отлучек. Но господин пастор до последнего был уверен в том, что пианистом на этом вечере будет мисс Прентис. Мы убеждены в том, что мистер Коупленд не является убийцей.

Пастор поднял руку. Казалось, этим жестом он отвергает свою виновность. Эсквайр, мисс Прентис, миссис Росс и Темплетт не отводили от Аллейна глаз.

– Зная тот единственный способ, которым пистолет был снят с предохранителя, кажется очевидным, что мисс Прентис не была предполагаемой жертвой. Мисс Прентис, вам холодно? Вы чувствуете сквозняк?

Кузина эсквайра покачала головой, но было видно, что она дрожала как от холода и выглядела плохо. За кулисами послышалось какое-то движение. Аллейн продолжал:

– Когда все столпились вокруг мисс Прентис и она сдалась и позволила играть мисс Кампануле, было очень легко подняться и снова поставить «кольт» на предохранитель. Зачем подвергать себя риску за убийство не того человека?

Голос Аллейна на минуту замер. Инспектор наклонился вперед, а когда заговорил снова, то стал четко произносить каждое слово:

– Нет! Ловушка была установлена именно для мисс Кампанулы. Это было сделано до того, как мисс Прентис отказалась играть на пианино. И это сделал тот, кто знал, что она не будет играть. Предохранитель был снят в тот единственный момент, когда на сцене никого не было. Когда вы все стояли около телефона. Затем убийца сел обратно и стал ждать, когда произойдет несчастье. В данный момент за занавесом у пианино сидит человек. Через минуту вы услышите первые аккорды прелюдии так же, как это было в субботу вечером. Если вы будете внимательны, то сможете услышать щелчок спускового курка, когда левая педаль опустится. Это будет имитация выстрела из револьвера. Представьте себе преступника. Подумайте о ком-то, чья рука пробралась под занавес и установила эту ловушку, когда в зале было много народу. Представьте, что этот человек сидел, как мы сидим сейчас, и ждал этих трех роковых аккордов.

Аллейн замолчал.

Тяжело, как молот, и очень громко чья-то рука ударила по клавишам. В пустом зале за занавесом прозвучали три аккорда прелюдии мисс Кампанулы.

Бом! Бом! Бом!

И очень медленно, резкими толчками занавес начал подниматься.

Одновременно с ним стала подниматься и мисс Прентис. Казалось, будто невидимая рука тянет ее за волосы. Ее рот был широко открыт, но единственный звук, который у нее вырвался, был стон. Дама не отводила глаз от занавеса. Она указала рукой на пастора.

– Это все для вас, – закричала мисс Прентис, – я сделала это для вас!

Найджел, сидящий за пианино, увидел, как Аллейн схватил ее за руку.

– Элеонор Прентис, вы арестованы!

Глава 27

Окончание дела

I

Генри и Дина сидели у камина в кабинете пастора и смотрели на часы.

– Почему он хочет, чтобы мы позвонили? – в шестой раз спросила девушка. – Не понимаю.

– А я понимаю. Мне кажется, телефонный звонок – это всего лишь предлог. Он хотел, чтобы мы ушли.

– Но почему?

Генри обнял ее за плечи и прижался щекой к ее волосам.

– Ох, Дина, – произнес он.

– Что, дорогой?

Дина подняла глаза. Ее любимый сидел на ручке кресла, и ей пришлось немного отклониться, чтобы увидеть его глаза.

– Генри! Что с тобой?

– Полагаю, там сейчас разыгрывается неприятная сцена.

– Но… это же не миссис Росс?

– Я так не думаю.

Не отводя глаз от его лица, Дина взяла Генри за руку.

– Мне кажется, это Элеонор, – поделился с ней Джернигэм-младший.

– Элеонор!

– Это единственный ответ. Ты не поняла, к чему все время вел Аллейн?

– Но она же хотела играть! Она устроила ужасную сцену из-за того, что ей не разрешали.

– Я знаю. Но Темплетт сказал еще за два дня до спектакля, что она не в состоянии играть. Разве ты не видишь – моя кузина сделала так, чтобы мы все увидели ее страдающей и настояли на том, чтобы она сдалась.

– А если бы мы не проявили настойчивость?

– Она бы оставила предохранитель или не использовала левую педаль. А возможно, моя кузина «нечаянно» обнаружила бы револьвер и обвинила мисс К. в том, что это она его туда поставила. Это могла быть восхитительная сцена.

– Не могу поверить.

– Ты подозреваешь кого-нибудь еще?

– Миссис Росс, – быстро ответила Дина.

– Нет, дорогая. Полагаю, она просто пыталась шантажировать моего отца. Убийца – это кузина. Как ты отнесешься к тому, что про твоего мужа все будут говорить: «О да. Это Генри Джернигэм! Кузен преступницы из Пен-Куко!»?

– Я буду любить своего мужа и не стану слушать, что они болтают. Кроме того, точно тебе неизвестно. Ты просто предполагаешь.

– Я уверен в этом. Очень многое начинает совпадать, и многое больше никак не объяснить. Не сомневаюсь, Дина, это именно Элеонор.

– Так или иначе, мой дорогой, она сумасшедшая.

– Надеюсь на это, – отозвался Генри. – Господи, это же ужасно.

Он вскочил и начал нервно ходить по комнате.

– Пришло время звонить.

– Давай!

Но как только он дошел до двери, услышал голоса в прихожей.

Вошел пастор вместе с Аллейном и эсквайром.

– Дина! Где Дина? – закричал пастор.

– Вот она, – ответил Генри.

Эсквайр повернул к сыну белое как мел лицо.

– Иди сюда, дружище, – позвал он Генри, – ты мне нужен.

– Вот стул, – быстро проговорил Аллейн.

Генри вместе со старшим инспектором усадили Джернигэма-старшего.

– Бренди, Дина, – велел пастор, – ему плохо.

– Нет, нет… – ответил Джослин. – Генри, дружище, ты знаешь…

– Я знаю, – опередил его юноша, – это Элеонор.

Аллейн отошел от двери и начал наблюдать за ними. Теперь он был здесь лишним. Состоявшийся арест стал своеобразной стеной между ним и группкой людей, окружавшей Джослина. Аллейн знал, что большинство его коллег едва ли осознавали всю важность этого момента. Но он чувствовал себя кем-то вроде Мефистофеля, смотрящего на результаты своей работы. Ему не доставляли удовольствия подобные сенсации. Это был один из таких моментов, когда он остро ощутил чувство изолированности. Но тут все повернулись в его сторону. На их лицах Аллейн увидел уже знакомый настороженный антагонизм.

– Если мистер Джернигэм, – сказал он, – хочет увидеться с мисс Прентис, это организуют. Она будет под надзором старшего полицейского офицера Блэндиша.

Инспектор поклонился и уже собирался уходить, когда эсквайр вдруг громко позвал его:

– Подождите минуту.

– Да, сэр?

Аллейн быстро подошел к стулу. Джослин Джернигэм смотрел на него снизу вверх.

– Я знаю, что вы пытались меня к этому подготовить, – произнес он. – Вы поняли, что мне сказала эта женщина. Я не мог принять этого, пока все не закончилось, не мог признаться. Вы понимаете?

– Да.

– У меня внутри все горит, как подумаю о том, что нам предстоит утром. Я просто хочу сказать, что очень признателен вам за то, как вы преподнесли эту новость. Очень деликатно.

– Будь у меня другой выход, я бы избежал финальной сцены.

– Понимаю. Мне, конечно, не следует задавать никаких вопросов. Но есть некоторые вещи, которых я не понимаю. Аллейн, вы считаете, что она выжила из ума?

– Уверен, доктор Темплетт посоветует вам, к какому психиатру лучше обратиться.

– Да. Спасибо вам.

Эсквайр заморгал, а затем неожиданно протянул руку.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, сэр.

– Я выйду с вами, – сказал Генри.

Как только они дошли до двери, Аллейн подумал, что есть что-то особенное в этих Джернигэмах из Пен-Куко.

– Как странно, – начал молодой человек, – мне казалось, что это будет шоком для нас, но в данный момент я вообще ничего не чувствую. Никак не могу осознать, что это именно наша кузина. А где она?

– Машина Скотленд-Ярда едет к Грейт-Чиппингу. Ей понадобятся некоторые вещи из Пен-Куко. Мы вам сообщим дополнительно.

Юноша вдруг остановился у входной двери в дом пастора.

– Она напугана? – неожиданно холодно спросил он.

Аллейн вспомнил ее лицо, губы над выступающими зубами, выпученные глаза, в которых не было слез, руки, которые сжимались и разжимались, будто она что-то уронила.

– Не думаю, что ваша кузина чувствует страх, – ответил инспектор, – она вела себя сдержанно, не плакала.

– Папа рассказывал, что даже в детстве Элеонор никогда не плакала.

– Я помню, ваш отец говорил мне об этом.

– Я ненавидел ее, – признался Генри. – Но сейчас этих чувств нет. Она душевнобольная. Это очень странно. У нас в семье не было ничего подобного. Когда ее начнут судить? А нам что делать?

– В первую очередь вы должны посоветоваться со своим адвокатом, – сообщил Аллейн. – Это все, что я могу вам сказать.

– Да-да, конечно. Спасибо вам, сэр. – Генри взглянул на инспектора. Сквозь струи дождя он видел глаза Аллейна, блестевшие от света, который лился через открытую дверь.

– Вы знаете, – проговорил Генри, – я очень хотел спросить вас про Скотленд-Ярд. Что надо сделать, чтобы работать там?

– Вы серьезно об этом думали?

– Да. Мне нужна работа. Хотя едва ли это приемлемо для родственника обвиняемой в убийстве.

– Нет причин, почему бы вам не попробовать себя в роли полицейского.

– Я прочитал вашу книгу. Боже праведный, так странно просто стоять здесь и беседовать с вами.

– На вас эта история подействовала сильнее, чем вам кажется. Будь я на вашем месте, я бы отвел вашего отца домой.

– Со вчерашнего дня, сэр, мне казалось, что я уже встречал вас раньше. Я сейчас вспомнил. Агата Трой написала ваш портрет, не так ли?

– Да.

– Это было очень хорошо, правда ведь? Это большая честь – позировать для Трой. Какая она, эта художница?

– Я считаю ее очень милой, – ответил Аллейн. – Я сделал ей предложение, и она ответила согласием. Спокойной ночи.

Он улыбнулся, помахал рукой и ушел в дождь.

II

Найджел подъехал к дому пастора и отвез Аллейна в Грейт-Чиппинг.

– Все остальные только что уехали, – сообщил Басгейт. – Мисс Прентис упала в обморок сразу после вашего ухода. Фоксу пришлось приглашать Темплетта, чтобы привести ее в чувство. Они заедут за тюремной надзирательницей в местный участок.

– Обвиняемая действительно упала в обморок?

– Да. По-моему, она уже совсем рехнулась.

– Не думаю. Не совсем еще.

– Нет?

– Это безумие стало проявляться только с вечера субботы. Возможно, это просто очень нервная особа. Неуравновешенность, истеричность и так далее. Во время судебного процесса очень большое внимание уделяют психическим расстройствам. Ее адвокат, возможно, будет рассуждать о нервной болезни, галлюцинациях, маниях. Если ему удастся доказать наличие у нее отклонений в психике, то защита преуспеет. Боюсь, что бедному старому Коупленду придется поделиться своим опытом. Возможно, их возмутит то, что я велел вам играть на пианино, но я подстраховался тем, что предупредил слушателей. Держу пари, она будет помилована, даже если безумие не докажут. Конечно, все проголосуют за ее невиновность, и дело с концом.

– Аллейн, обрисуйте мне, пожалуйста, общую картину.

– Хорошо. Где мы сейчас? Темно, хоть глаз выколи.

– Въезжаем в Чиппинг. Впереди полицейская машина.

– Ах да. Итак, последовательность событий, как это видим мы. В пятницу, к двум часам сорока минутам, Джорджи установил мини-ловушку. Мисс Кампанула попыталась проникнуть в ратушу до того, как он ушел. Мальчик спрятался, когда шофер заглядывал в окно. После ухода ее водителя Джорджи заново закрепил покрывало на крышке инструмента, поставил горшки с цветами и убежал. Спустя минуту или две после половины третьего мисс К. прошла мимо мисс П. в воротах церкви. Гибсон видел, как мисс П. пересекла Черч-Лейн и должна была пройти мимо ратуши, по дороге на Топ-Лейн. Там она встретила Дину Коупленд и Генри Джернигэма в три часа дня.

Видимо, ей понадобилось полчаса, чтобы пройти четверть мили. Вчера мы это сделали за пять минут. В нашем случае она пошла в ратушу в очень расстроенных чувствах, потому что пастор был резок с ней на исповеди и плеснул водой в лицо. Обвиняемая нашла водяной пистолет и вынула его из пианино. Вероятно, в этот момент у нее зародилась первая неопределенная мысль о будущем преступлении, и она умолчала о найденной ловушке. Возможно, кузина эсквайра помнила про «кольт» и думала, подойдет ли он. Мы не знаем об этом. Нам только известно, что в три часа у нее состоялась встреча с Генри и Диной на Топ-Лейне. Эту встречу наблюдал старый противный Трантер. Браконьер и мисс Коупленд заметили, что лиф платья мисс Прентис был мокрым. Это всего лишь обрывки свидетельств, которые у нас есть, чтобы подкрепить нашу теорию. Мне хотелось бы знать, как еще она могла намочить лиф, если не с помощью водяного пистолета. Дождя не было, и в любом случае при дожде одежда намокла бы совсем по-другому. И еще мне хотелось бы знать, как расценить ее приход через тридцать минут на место, до которого всего пять минут ходьбы.

– Это, конечно, потребует некоторого объяснения.

– Дворецкий вспомнил, что дама вернулась в четыре часа. В пять часов Генри объяснил механизм работы «кольта» собравшимся у него людям, уделив большое внимание действию предохранителя. Мисс Прентис сказала пастору, что хотела бы встретиться с ним в этот вечер. Конечно, ей не терпелось рассказать ему искаженную версию встречи Генри и Дины. Она должна была прийти в дом священника после заседания литературного клуба, примерно в десять часов. Вскоре после десяти часов мисс Кампанула бросилась в объятия пастора в его кабинете.

– Господи!

– Да. Я надеюсь, что ради него мы сохраним все в тайне, хотя надежда на это весьма призрачная. Шторы не были задернуты, и кто-то, стоящий на тропинке, ведущей в ратушу, мог это увидеть. Примерно в десять часов пятнадцать минут мисс Дина услышала, как калитка в роще издала привычный скрипучий звук. Она подумала, что кто-то вышел через нее, и решила, что это была мисс Кампанула. Мы же утверждаем, что это была мисс Прентис, идущая на встречу с пастором. Мы полагаем, что обвиняемая стояла у калитки и была ошарашена тем, что увидела. Она это расценила самым очевидным образом и очень разозлилась, как женщина, чье стареющее сердце рвется только к одному мужчине и чьи нервы, желания и чувства сосредоточены только на достижении своей цели. Мы считаем, что дама повернулась, поднялась по ступенькам и вернулась в Черч-Лейн. В поддержку этой теории у нас есть два расплывчатых отпечатка каблуков, показания, что никто больше не пользовался калиткой в тот вечер, и тот факт, что мисс Прентис позвонила вскоре после этого из ратуши.

– Как же, черт подери, вам удалось это выяснить?

– Телефонный оператор готова подтвердить под присягой, что никто не звонил в дом пастора. Но обвиняемая звонила, и старая служанка позвала Дину Коупленд, которая подошла к телефону. Она, очевидно, не заметила, что это был звонок с помощью удлинителя и отводной трубки. Мисс Прентис призналась, что звонила, но утверждает, что говорила из Пен-Куко. Звонок из ратуши в дом пастора не регистрируется на телефонной станции. Миссис Росс заметила свет в комнате с телефоном как раз в этот момент. Это единственное объяснение. Обвиняемая не знала, что телефон в Пен-Куко не работал, и она подумала, что будет в полной безопасности, обеспечив себе лживое алиби. Возможно, она в тот вечер вытащила водяной пистолет и забрала с собой, чтобы сравнить по длине с «кольтом». Револьвер оказался на одиннадцатую часть дюйма короче, а это означало, что дуло войдет в отверстие и не будет оттуда выглядывать. Итак, мы приблизились к событиям субботнего дня. Элеонор Прентис сказала, что провела это время в своей комнате. Миссис Росс узнала ее через окно ратуши, и еще у нас имеются кусочки резины, чтобы доказать, что она что-то делала с ящиком. Кузина эсквайра посмотрела в окно ратуши, чтобы проверить, можно ли туда войти. Полагаю, что Темплетт обнимал свою возлюбленную в тот момент, когда та заметила наблюдателя через его плечо. Подсматривающий скрылся, оставив ящик на месте. Когда они ушли, мисс Прентис пробралась в ратушу и установила «кольт» в пианино. Ей пришлось пережить четыре эмоциональных потрясения за двадцать шесть часов. Ее отругал пастор, она увидела, как Генри страстно выражал свои чувства к Дине, потом стала свидетельницей того, как Идрис Кампанула оказалась в объятиях пастора. Затем Элеонор увидела то, что происходило между Темплеттом и миссис Росс, – полагаю, это тоже была страстная сцена. И хотя я не считаю мисс Прентис сумасшедшей, уверен, что увиденное повергло ее в состояние яростного экстаза. Учитывая, что Элеонор сама была безумно и безответно влюблена, мисс Кампанула стала главным предметом ее ненависти. Именно Идрис отняла у нее последнюю надежду, хотя и завещала подруге часть своего состояния. Джорджи Биггинс показал ей способ. Стоит напомнить, что обвиняемая получила медаль за умение завязывать узелки, она учила этому искусству местных девочек, как наставница молодежи. В четыре часа тридцать минут она уже вернулась обратно в Пен-Куко и разбудила эсквайра, так как пришло время пить чай. Это звучит как предположение, но напальчник доказывает, что она солгала однажды, телефон – что дважды, а отпечатки внутри чайника – что трижды.

– А что про чайник?

– Объясню через минуту.

Они доехали до вершины холма, и за пеленой дождя замерцали огни города.

– Обвинение будет опираться именно на последний пункт, – продолжил Аллейн. – Единственный момент выдался, когда на сцене никого не было, – когда все стояли вокруг телефона, пытаясь дозвониться до миссис Росс и доктора Темплетта. Отсутствовала только мисс Прентис. Она появилась только на мгновение, увидела эсквайра в кальсонах, кинулась на сцену и проделала свой трюк с предохранителем. Наше доказательство строится именно на этом. Мы можем проверять и перепроверять передвижения каждого из них начиная с половины седьмого и далее. Пастор сидел на сцене и готов поклясться, что никто не прикасался к пианино с его стороны. Глэдис Райт и ее помощницы были в ратуше и тоже могут поклясться, что никто не прикасался к инструменту с той стороны. Предохранитель мог быть снят только тогда, когда все столпились у телефонного аппарата, а мисс Прентис отсутствовала. Она в буквальном смысле единственный человек, который мог это сделать.

– Ей-богу! – изумился Найджел. – Это, должно быть, очень хладнокровный человек. Какая крепкая нервная система!

– Она немного пошатнулась после убийства, – мрачно заметил Аллейн. – Нервная система убийцы не выдержала шока от смерти ее любимой подруги. Теперь обвиняемая будет изо всех сил строить из себя душевнобольную. Интересно, когда она начала меня бояться? Может быть, в тот момент, когда я положил ее напальчник себе в карман, или при первом упоминании лука?

– Лук! – воскликнул Найджел. – Откуда же, черт возьми, взялся в этой истории лук?

– Джорджи Биггинс положил лук в чайник. Мы нашли его в картонной коробке в углу в комнате отдыха. На нем была розовая пудра. Такая же пудра была на столе, в гримерной мисс Прентис. От нее пахло луком. Эти комнаты были заперты, когда Джорджи находился в ратуше. Так что он не мог уронить лук в ее пудру. По моему мнению, обвиняемая нашла лук в чайнике, которым ей предстояло воспользоваться, взяла его в гримерную и положила на стол, прямо на рассыпанную пудру. Внутри чайника имеются ее отпечатки, а Джорджи – снаружи.

– Черт! Вот ведь! А что она хотела сделать с луком? Не собиралась же приготовить ирландское рагу.

– А вы слышали, что она славилась тем, будто бы никогда не плачет? Зато субботним вечером слезы полились ручьем от боли и разочарования всего лишь из-за того, что она не сможет играть на пианино. Мисс Прентис хорошенько понюхала лук, открыла дверь в свою гримерную, стала раскачиваться, стонать и плакать до тех пор, пока это не услышал доктор Темплетт. Врач повел себя вполне предсказуемо. Позже Элеонор выкинула лук в мусор, скопившийся в комнате отдыха. Хотя ей следовало вернуть его в чайник.

– У меня есть сомнения по поводу лука.

– Отбросьте все сомнения, дружище. Если бы это не имело никакого значения, почему бы ей не признаться в том, что она видела этот лук? Однако на нем есть ее пудра и отпечатки. Больше никто не доставал лук из чайника. Но это не имеет значения. Это просто еще одна подкрепляющая деталь.

– Она словно пытается усидеть на двух стульях сразу.

– Это ужасная история. Она мерзкая женщина. В ее голове нет ни одной светлой мысли. Но дело не в этом. Если бы Джорджи Биггинс не установил свою ловушку, она бы так и жила до конца своих дней, ненавидя мисс Кампанулу, плетя интриги, царапаясь и поклоняясь пастору. Защита будет нести всякий вздор о психиатрии. Этот старый дурак Джернигэм, который на самом деле очень милый старик, и его сын, который совсем не глуп, пройдут все муки ада. Пастор будет винить во всем себя. И только Господь знает, что в этом нет его вины. Темплетт будет в шаге от профессионального позора, но его излечит миссис Росс.

– А что миссис Росс?

– В крайнем случае она запишет себе поражение в долине Пен-Куко. Теперь абсолютно бессмысленно шантажировать старшего Джернигэма чем бы то ни было. Рано или поздно мы поймаем Розен с божьей помощью. Конечно, это будет не самое приятное дело. Она бы скорее увидела Темплетта на скамье подсудимых, чем пожертвовала бы свою ресничку для его спасения. Но, думаю, она все еще очень сильно привязана к этому врачу. Как только ей стало известно, что мы считаем его невиновным, она начала делать все, чтобы его вернуть.

Найджел подъехал к полицейскому участку.

– Можно мне пойти с вами? – спросил он.

– Если хотите, конечно.

Фокс встретил Аллейна в дверях.

– Она заперта, – доложил помощник. – Доктору пришлось применить смирительную рубашку. Вот письмо для вас, мистер Аллейн. Пришло сегодня днем.

Старший инспектор взглянул на послание и сразу все понял. Мелкий четкий почерк любимой женщины тут же воскресил в памяти ее образ.

– Это от Трой, – сказал Аллейн. И прежде чем войти в освещенное здание, он взглянул на Найджела. – Если бы можно было каждую большую страсть исследовать в лаборатории, как вы думаете, нашлось бы в результатах что-нибудь от идиллии юных Дины и Генри, безрассудной любви Темплетта, безумия мисс Прентис и даже глупости старого Джернигэма?

– Кто знает? – ответил Найджел.

– Только не я, – бросил Аллейн.

Смерть в баре

Моим друзьям из Репертуарного общества Данидина

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Люк Уочмен, адвокат.

Себастьян Пэриш, его кузен.

Норман Кьюбитт, художник.

Абель Помрой, владелец «Плюмажа», Девон.

Уилл Помрой, его сын.

Миссис Ивс, экономка «Плюмажа».

Ее милость Вайолет Дарра, графство Клер, Ирландия.

Роберт Ледж, секретарь и казначей общества левого толка Кумби.

Джордж Нарк, фермер из Оттеркомби.

Децима Мур, девушка из Оксфорда и фермы «Кэрри Эдж».

Доктор Шоу, полицейский хирург, Иллингтон.

Николас Харпер, суперинтендант полиции, Иллингтон.

Ричард Оутс, констебль из полицейского участка Иллингтон и Оттеркомби.

Доктор Мордаун, коронер из Иллингтона.

Родерик Аллейн, старший детектив-инспектор, Департамент криминальных расследований.

Т. Р. Фокс, инспектор, Департамент криминальных расследований.

Полковник Максвелл Брэммингтон, главный констебль.

Глава 1

«Плюмаж»

I

Когда Люк Уочмен выехал на мост Оттербрук-бридж, заходящее солнце неожиданно ударило ему прямо в глаза. Казалось, через речку из аллеи на него хлынул поток расплавленного золота, отражавшегося в воде ослепительными сполохами. Молодой человек прикрыл ладонью глаза и глянул сквозь залитое солнечными лучами ветровое стекло на дорогу: где-то здесь должен быть поворот на Оттеркомби. Чтобы лучше видеть, он опустил боковое стекло и высунул голову в окно.

Теплый ветерок летнего вечера освежил лицо. В воздухе пахло вереском, папоротником и – чуть более резко – не таким уж далеким теперь морем. Наконец Люк увидел то, что хотел. Впереди, на расстоянии пятидесяти ярдов[13] от моста, на обочине красовался указатель с почти смытой дождями надписью: «Оттеркомби, 7 миль»[14].

Почувствовав, что еще немного – и его заветная мечта осуществится, Уочмен испытал ощущение, сходное с блаженством. Только сейчас, когда его путешествие приближалось к концу, он осознал, до какой степени ему хотелось вернуться в эти края. Между тем его машина, проехав еще немного по широкой аллее, свернула в другую – узкую и затененную, огибавшую многочисленные невысокие холмы. Здесь по обе стороны от дороги росли деревья и колючий кустарник, так что яркий солнечный свет больше Люка не беспокоил. Скорее тут царил полумрак; нависавшие низко над головой кроны образовывали своего рода тоннельный свод, а некоторые ветки даже касались ветрового стекла. Похоже, два автомобиля здесь вряд ли бы разъехались. Через некоторое время машина начала подпрыгивать на ухабах. Люк сбросил скорость и вдохнул полной грудью. От реки и напоенной влагой земли веяло прохладой.

– Теперь все время вниз по холмам, – пробормотал он себе под нос и перенесся мыслями в Оттеркомби. Если разобраться, путешественнику следует въезжать в излюбленное место в час заката, когда рабочие после трудового дня расходятся по домам, небо начинает наливаться вечерней синевой, а кое-где уже зажигаются фонари и окна, в которые можно бросить мельком досужий взгляд. А еще именно в это время владелец «Плюмажа» Абель Помрой обычно выходит на подъездную дорожку и смотрит, не едут ли к нему гости.

Обдумав все это, Уочмен задался вопросом, не обогнали ли его приятели, также направлявшиеся в «Плюмаж». Очень может быть, что кузен Себастьян Пэриш добрался до места раньше, поскольку знал побережье куда лучше Люка. Возможно, Норман Кьюбитт уже сидит за столом на веранде, нетерпеливо барабаня пальцами по безукоризненно накрахмаленной льняной скатерти. Как-никак это был уже второй отпуск, который они решили провести в Оттеркомби. Надо сказать, молодые люди представляли собой весьма любопытную и даже забавную троицу. Если попробовать описать их одиссею, то ее первая фраза: «Как-то раз стряпчий, актер и художник отправились в рыбацкую деревушку неподалеку от Девона», – могла бы послужить зачином для неплохого юмористического рассказа или даже небольшой повести. Но это к слову. А если серьезно, Кьюбитт и Пэриш устраивали его в качестве компаньонов куда больше, нежели члены высоколобого ученого братства, к которому по роду занятий принадлежал и он сам. Как ни крути, но изучение многочисленных законов и выступления в суде накладывали на членов адвокатского клана некую несмываемую печать, позволявшую чуть ли не с первого взгляда отличать их от иных представителей человеческого сообщества. Лично Уочмен полагал, что деятельность стряпчего отупляет душу и сказывается не лучшим образом не только на характере человека, но и на языке тела, а потому даже сейчас задавался вопросом, не покажется ли жителям Оттеркомби его манера вести разговор и держать себя искусственной или даже несколько вычурной.

Когда машина перевалила через вершину холма и покатила вниз по склону, Уочмен неожиданно вспомнил Дециму Мур. Интересно, появляется ли она в Оттеркомби? И устраивают ли леваки из общества Кумби[15] здесь свои собрания по субботам? Помнится, год назад одно из таких сборищ завершилось жарким спором между ним и девушкой и, что самое главное, тогда они остались наедине. Честно говоря, Люк очень надеялся на продолжение беседы, поскольку обстановка для такого рода общения была здесь самая располагающая: неподалеку шумел прибой, а в воздухе пахло вереском и морскими водорослями. К тому же в прошлом году Децима, хотя и не без сопротивления и протестов, в конце очередного спора оказалась-таки в его объятиях.

Последней вехой на его пути к побережью стала деревушка Дидлсток – краткая интерлюдия в виде кучки беленных известью и крытых тростником домиков. А минутой позже, когда он выбрался наконец из зарослей Оттеркомби-вудз на простор, ему показалось, что до его слуха донесся наконец шум моря.

Преодолев на этом отрезке дороги небольшой занос, Уочмен вслушался в рокот мотора и, обозрев лежавший перед ним тракт, понизил передачу. Вспомнил, что аллея Оттеркомби пересекается с Дидлстокской аллеей, причем перекресток находится в крайне неудачном месте и скрывается за холмами и кустами живой изгороди, так что ехать здесь нужно с особой осторожностью. Короче, опасный перекресток, сказал себе Люк и, приближаясь к нему, нажал на всякий случай кнопку клаксона. Как оказалось, не зря, поскольку в следующую секунду ему пришлось изо всех сил жать на педаль тормоза и выкручивать руль. Автомобиль опять пошел юзом и въехал боком в живую изгородь, но хотя столкновения не произошло, в результате этого опасного маневра Люк сцепился правым передним бампером с задним левым бампером неожиданно вылетевшей из-за холма крохотной двухместной машинки.

Уочмен опустил стекло и высунулся чуть ли не по пояс из окна своего авто.

– Какого черта вы носитесь как оглашенный в таком опасном месте? – крикнул он.

По счастью, водитель двухместной машинки тоже успел ударить по тормозам и теперь, отдуваясь, откинулся на спинку сиденья.

– И выключите, к дьяволу, мотор! – гаркнул Уочмен, поскольку, как ему показалось, водитель крохотной машинки мог в любой момент снова дать газу, что только усугубило бы ситуацию.

Подумав об этом, Люк распахнул дверцу, выбрался из салона и, подойдя к открытому авто, собственноручно перевел торчавший в замке зажигания ключ в нейтральное положение.

Из-за нависавшего над дорогой холма и густых зарослей живой изгороди было довольно темно, и Люку не удалось как следует рассмотреть лицо незнакомца. Тем более последний носил широкополую шляпу и, когда Люк к нему шел, еще сильнее натянул ее на глаза. Похоже, поначалу он сам собирался вылезти из машины, но так как Люк подошел к нему, снова откинулся на спинку сиденья и, вольно или невольно прикрывая лицо, нервно вцепился рукой в переднее поле шляпы.

– Послушайте, – начал Уочмен, – вы, должно быть, очень крутой парень, раз носитесь по грунтовым деревенским дорогам с такой скоростью, как если бы были… Кем, собственно?

Незнакомец пробормотал нечто невразумительное.

– Итак, кем вы себя считаете? – повторил вопрос Уочмен и добавил: – И почему не давите на клаксон?

– Мне очень жаль, что все так случилось, – едва слышно пролепетал незнакомец, – но я ничего не видел и не слышал, пока, пока… – Тут звук его голоса окончательно растворился в воздухе.

– Ладно. Ничего страшного вроде не произошло. Но ведь наши машины нужно как-то расцепить, не так ли? – произнес Уочмен. Поскольку незнакомец не сказал в ответ ни слова и по-прежнему сидел без движения, Люком вновь начало овладевать раздражение. – Может, не будете сидеть сиднем и все-таки поможете мне?

– Ну конечно, разумеется, как же иначе?.. – протянул незнакомец с извиняющимися нотками в голосе. – Повторяю, мне очень жаль, что все так случилось. Это, без сомнения, моя вина, и вы тут совершенно ни при чем…

Подобная демонстрация раскаяния смягчила сердце Уочмена.

– Не стоит так огорчаться, – ответил он. – Как я уже сказал, ничего страшного не произошло. Давайте лучше посмотрим, в чем там проблема.

Пока Уочмен обходил машину незнакомца, последний торопливо выбрался из салона с другой стороны и быстро прошел к багажнику. Так что когда Люк приблизился к нему, тот уже стоял у заднего бампера, наклонившись и рассматривая две сцепившихся металлических полосы.

– Я могу чуть приподнять эту железяку, если вы сдадите назад на дюйм или два, – предложил незнакомец, схватив задний бампер сильными мозолистыми пальцами. – Только делать это надо одновременно.

– Договорились, – согласился Уочмен и вернулся к своему автомобилю.

Все прошло как по нотам, и они освободили сцепившиеся бамперы без большого труда. Уочмен просунул голову в окно и крикнул:

– Все чисто!

Незнакомец отпустил бампер своей машинки, после чего с рассеянным видом похлопал себя по карманам.

– Желаете закурить? – спросил Уочмен и протянул незнакомцу портсигар.

– Вы – сама доброта, – поблагодарил водитель двухместной машинки и добавил: – Пара хороших затяжек мне сейчас действительно не помешает… – Потом, чуть поколебавшись, взял у Люка сигарету.

– Зажигалку?

– Благодарю. К счастью, собственная имеется.

Он чуть отвернулся в сторону и, прикуривая, низко опустил голову, одновременно прикрывая пламя зажигалки ладонями, как будто в аллее дул действительно сильный ветер.

– Полагаю, вы тоже едете в Оттеркомби… Для того и свернули с Дидлстокской аллеи, не так ли? – поинтересовался Уочмен.

В ответ незнакомец раздвинул губы в улыбке, обнажив полоску белоснежных зубов.

– Что ж, такая задумка у меня и впрямь была… пока не столкнулся с вами.

– Полагаю, вам не стоит из-за этого менять свои планы, – усмехнулся Уочмен. – Тем более вы носитесь с такой скоростью, что я в любом случае не буду наступать вам на пятки.

– Это точно, – согласился незнакомец и двинулся к своему авто. – Но как бы то ни было, буду стараться держаться от вас подальше… Ну, будьте здоровы. Желаю хорошо провести вечер.

– И вам того же.

Возможности маленькой двухместной машинки вполне соответствовали амбициям ее хозяина. Сорвавшись с места, словно метеор, она в течение секунды преодолела лежавший впереди прямой участок трассы и скрылась из виду, будто провалившись под землю за следующим склоном холма. Через некоторое время тронулся с места и Уочмен, но ехал куда осторожнее сорвиголовы, с которым недавно сцепился бамперами. Поэтому, когда добрался до спуска, летевшая впереди него по крутому склону маленькая машинка виделась уже едва заметной букашкой. Тем не менее отдаленный звук сигнала Люк все-таки услышал и подумал, что незнакомец решил так над ним подшутить. Ведь это он советовал тому чаще давить на клаксон, не так ли?

II

Дорога вела к побережью, устремляясь к резко выдававшемуся из береговой черты мысу Кумби-рок, который, казалось, нахально совал свой длинный нос прямо в канал. Темное же пятно на склоне холма представлялось своеобразной точкой, символизирующей конец путешествия. Но только подъехав к этому месту поближе, можно увидеть, что это пятно или символическая точка – въезд в тоннель, который, если разобраться, представлял собой единственный вход или, иначе говоря, ворота в Оттеркомби. Уочмен наблюдал за приближением темного провала в склоне холма, пока тот не заполнил целиком его поле зрения. В следующее мгновение он въехал в тоннель, миновав установленный здесь дорожный знак: «Оттеркомби. Внимание! Опасный поворот. Сбавьте скорость». Люк сделал, как было велено: сбросил скорость, в дополнение к этому включил фары – и сразу же оказался в тесном замкнутом пространстве, в котором эхом отдавались рокот двигателя его автомобиля и хруст гравия под колесами. В тоннеле запахло морскими водорослями и пропитанным влагой известняком, а впереди, словно забранный в черную рамку, высветился морской пейзаж, выдержанный в голубовато-синих тонах. Казалось, тоннель выводил прямо к волнам прибоя, но это была только иллюзия, поскольку дорога сразу же при выезде резко сворачивала влево. Поворот был очень крутой и опасный, так что Уочмену, чтобы вписаться в него, пришлось не только сбросить скорость до минимума, но и притормозить. Секундой позже, преодолев поворот и вырвавшись на простор, он покатил по гравийной дорожке к Оттеркомби, любуясь морскими видами.

Очень может быть, что именно узкий темный тоннель и опасный поворот за ним сильно повлияли на популярность этого места и не сделали Оттеркомби очередным модным открытием для путешественников и отдыхающих, каким стали деревушки Кловелли или Полперро. Во всяком случае, дамы и разъездные торговцы уж точно опасались въезжать в темную дыру в склоне холма, особенно если учесть, что въезд был снабжен столь грозным предупреждающим знаком. Это не считая того, что большая машина в тоннеле просто-напросто не поместилась бы. Ну и помимо всего прочего, деревушка Оттеркомби не являлась таким уж живописным местом, представляя собой хаотичное собрание покосившихся от времени домиков, выбеленных не столько известью, сколько солнцем, морской солью и непогодой. Здесь не было романтических полуразвалившихся башен с привидениями, а на мысе Кумби-рок – таинственных глубоких пещер, где укрывались контрабандисты. Но тем не менее у Оттеркомби, как и у всякого уважающего себя прибрежного поселения, имелась собственная история, и, кстати сказать, довольно богатая. Тут и кораблекрушения случались, и грог какой-то особенный варили, а между таможенниками и обитателями Кумби-рока даже перестрелки происходили. Впрочем, все это уже отошло в прошлое – как и железные ворота, которыми когда-то запирался на ночь пресловутый оттеркомбский тоннель. Что же касается времен нынешних, то жители Оттеркомби, как и в старину, держались наособицу, чужаков, особенно туристов и разъездных торговцев, не жаловали, а слово «публичный» произносили только сквозь зубы. Говорят, подобные настроения были свойственны прежнему владельцу Оттеркомби – эксцентричному субъекту, презиравшему толпу и любившему уединение, что, разумеется, не могло не отразиться и на мировоззрении его арендаторов. Так что путешественнику, пожелай он задержаться в этих местах, оставалось одно – идти в гостиницу «Плюмаж», где всем заправляли Абель Помрой, сдававший внаем четыре гостевые комнаты, и миссис Ивс, занимавшаяся уборкой и готовившая завтраки, обеды и ужины. И если поселившийся в «Плюмаже» человек местному населению нравился, то с ним могли и в дартс вечером поиграть, и в открытое море на лодке выйти. В остальном же он был предоставлен самому себе – мог гулять вдоль кромки прибоя, удить со скалы рыбу или прокатиться в располагавшийся в трех милях Иллингтон, где имелись площадки для гольфа и трехзвездочный отель с неплохим баром. Вот, пожалуй, и все прелести Оттеркомби, а также ее окрестностей. По крайней мере, на первый взгляд.

«Плюмаж» выходит фасадом на посыпанную гравием дорогу, тянущуюся от тоннеля, и представляет собой тщательно побеленное, прямоугольной формы здание. Его нельзя назвать монументальным или высоким, тем не менее выглядит оно достаточно солидно, возвышаясь над окружающими коттеджами и домиками. На углу «Плюмажа» дорога раздваивается, и одна ее часть превращается в подъездную дорожку гостиницы, одновременно образуя своего рода внешний дворик; другая же, вымощенная каменными плитами, названными «ступенями Оттеркомби», змеится вдоль деревни и скрывается в направлении маленькой гавани. А потому из окон по обеим сторонам здания можно наблюдать за прибытием гостей как со стороны тоннеля, так и со стороны моря. Там же, на углу дома, стоит скамейка, на которой теплыми вечерами имеет обыкновение посиживать Абель Помрой со своими приятелями. Время от времени Абель поднимается со скамейки, выходит на середину дороги и бросает взгляд в сторону тоннеля, с тем чтобы узнать, не едет ли кто. Вероятно, точно так же поступали его отец, дед и прадед.

Так что Уочмен, подъезжая к гостинице, как и ожидал, увидел в вышеупомянутом месте старого Помроя, одетого в рубашку с короткими рукавами, и помигал ему фарами. Помрой вскинул в приветственном жесте руку. Когда же Уочмен нажал на клаксон, в освещенных дверях гостиницы замаячила высокая фигура, облаченная в слаксы и модный свитер. Это был кузен Себастьян Пэриш. Похоже, компаньоны все-таки прибыли сюда раньше его.

Уочмен распахнул дверцу и выбрался из машины.

– Здравствуйте, Помрой!

– Здравствуйте, мистер Уочмен! И добро пожаловать. Мы все здесь чертовски рады видеть вас снова.

– А я рад, что добрался наконец до вашей деревни! – воскликнул Уочмен и улыбнулся кузену. – Привет, Себ! Когда приехал?

– Еще утром, старина, – отозвался кузен. – Мы вместе с сестрой Нормана переночевали в Эксетере.

– А я – в Йовилле, – сказал Уочмен. – Кстати, а где Норман?

– Малюет на пристани. Но солнце уже зашло, так что скоро будет… Собирается, знаешь ли, запечатлеть меня в Кумби-роке. Отличная идея! Представляешь, как я буду смотреться в алом свитере на фоне синего моря? Живописно – это как минимум!

– Ну и дела, – покрутил головой Люк и широко улыбнулся.

– Сейчас прикажу достать из машины ваши вещи, сэр, – сообщил старый Помрой и позвал: – Уилл!

Из освещенных дверей «Плюмажа» появился высокий рыжеволосый субъект и, прищурившись, посмотрел на Уочмена. Секундой позже во взгляде парня проступило узнавание, но нельзя сказать, что оно сопровождалось радостным блеском в глазах.

– Привет, Уилл.

– Добрый вечер, мистер Уочмен.

– Помоги гостю, сынок, – велел старый Помрой.

Рыжеволосый парень подошел к машине, открыл багажник и стал доставать из него чемоданы Уочмена.

– Как поживает ваша организация, Уилл? По-прежнему придерживаетесь левых взглядов? – начал расспрашивать Уочмен.

– Точно так, – коротко ответил Уилл. – И наше движение с каждым днем набирает силу. – Потом, указав на багаж, спросил: – Это все?

– Да, благодарю вас, – произнес Люк и повернулся к кузену. – Сейчас загоню машину в гараж, Себ, и присоединюсь к тебе в баре. Надеюсь, у Абеля есть в запасе сандвичи или что-то вроде этого?

– Разумеется, сэр. И даже кое-что получше, – сообщил Абель. – Миссис Ивс специально для вас отложила свежевыловленного лобстера.

– Клянусь святым Георгом, Абель, вы хозяин, каких мало. И да благословит Господь миссис Ивс.

Уочмен завернул за угол и поехал к гаражу – переоборудованной из конюшни мрачноватой постройке, в чьих стенах нетрудно было представить разгоряченных скачкой взмыленных лошадей, которых трудолюбивые грумы обтирали соломой. Выключив мотор и услышав в наступившей вдруг тишине шелест лапок убегающей крысы, Уочмен огляделся и отметил про себя, что в помещении, помимо его собственного автомобиля, находятся еще четыре машины: «Остин» Нормана Кьюбитта, еще один «Остин», поменьше, невзрачный серенький «Моррис» и слегка помятая, но уже хорошо знакомая крохотная двухместная машинка.

– Чтоб меня черти взяли! – воскликнул Люк, разглядывая двухместный болид. – И ты тут!

Выйдя из гаража, он неспешной походкой двинулся к гостинице, с удовольствием вслушиваясь в звуки собственных шагов на этой земле и вдыхая острые запахи моря и горевшего на берегу плавника. Когда же поднимался по лестнице, из бара донеслись возбужденные голоса и приглушенные звуки втыкавшихся в пробковую мишень стрелок «дартс».

– Два раза по двадцать, – громко произнес Уилл Помрой, после чего послышались приветственные клики, которые, впрочем, в следующее мгновение перекрыл громкий женский голос:

– Отлично, мой дорогой! Мы победили!

– Итак, она тоже здесь, – пробормотал Уочмен, намыливая в ванной комнате руки. – Но почему «мой дорогой»? И какие такие «мы» победили?

III

Уочмен в компании с кузеном вкушали свежайшего лобстера в укромном частном баре для почетных гостей. Вообще-то в «Плюмаже» имелась просторная гостиная, но ею почти не пользовались. Что же касается общего и частного баров, то они вписывались друг в друга как палочки двух заглавных литер «L». Общий, если так можно выразиться, располагался в нижней короткой черточке первой литеры, а частный – в нижней черточке второй. Нечего и говорить, что оба бара и общая гостиная, находившаяся в промежутке между длинными верхними черточками упомянутых литер, были соединены короткими переходами и арками дверных проемов и представляли собой, по сути, единое помещение неправильной формы, где помимо гостиной и баров располагались также регистрационная конторка и уютный закуток с камином. Смежный с «народным», или общим, баром каминный закуток, казалось, насквозь пропитался неистребимым запахом сгоревшего плавника, которым камин топился вот уже триста лет, и обладал висевшей на стене большой пробковой мишенью для игры в дартс, собственноручно изготовленной Абелем Помроем. Если в дартс играли постояльцы, иначе говоря, чужаки, то местные жители обыкновенно ждали, когда они закончат, если же постояльца приглашали поиграть местные, это означало, что он переставал быть чужаком.

Вечер середины лета выдался прохладным, по причине чего в комнате топили камин. Уочмен, покончив с едой, откинулся на спинку стула, вытянул ноги и достал из кармана портсигар. Потом посмотрел на своего кузена и ухмыльнулся. Себастьян Пэриш стоял у огня, в манере лондонского плейбоя картинно опираясь о каминную полку.

– И все-таки, кто бы что ни говорил, мне нравится это место, – произнес наконец Уочмен. – Здесь замечательно, и сюда стоило вернуться, не так ли?

Пэриш ответил ему экспрессивным актерским жестом и насыщенным бархатными модуляциями голосом добавил:

– Воистину, это прекрасная земля! – Он покачал головой. – Подумать только, мы укрылись здесь от суеты и треволнений большого города. А главное – от фальши и искусственности. Господи, кто бы знал, как я ненавижу свою профессию!

– Брось, Себ, – сказал Уочмен. – Ты просто создан для нее. Можно сказать, родился актером. Помнится, когда ты первый раз вышел на сцену, зал буквально взорвался рукоплесканиями. Даже твоя матушка не сомневается, что у тебя на этой стезе большое будущее.

– Как бы то ни было, старина, здешние просторы и чистый воздух чертовски важны для меня.

– Не сомневаюсь, – довольно сухо проговорил Уочмен, соглашаясь с ним. Порой кузен высказывался так, как если бы сыпал цитатами из интервью с самим собой. Но подобное манерничанье скорее удивляло, чем раздражало, и Люк утешался тем, что вечное стремление Себастьяна актерствовать никому не приносит зла – как и яркие модные тряпки, которые тот носил и считал единственно приемлемыми для современного молодого человека. Даже в Южном Девоне. Впрочем, он неплохо смотрелся в них, когда стоял с непокрытой головой на Кумби-рок и ветер играл с его красивой волнистой шевелюрой. Складывалось впечатление, что он ждал команду режиссера «камера!» – и, похоже, хотел, чтобы Норман запечатлел его на холсте именно в таком виде. Неожиданно ему пришло в голову, что Себастьян внутренне к чему-то готовится, и его слова о фальши и неискренности сценического искусства являются лишь своеобразным прологом к рассуждениям совсем на другую тему. Или он, Люк, совершенно не знает своего кузена. Впрочем, продолжения Уочмен так и не услышал, поскольку в этот момент дверь приоткрылась и в комнату заглянул худощавый молодой человек с растрепанными светлыми волосами.

– Приветик! – вскричал Уочмен. – Наконец-то объявился наш великий художник.

Норман Кьюбитт ухмыльнулся и, войдя в помещение, поставил на пол этюдник.

– Привет, Люк! Как доехал?

– Отлично. Ты что, уже начал работать?

Кьюбитт протянул к огню руки, и Люк заметил у него на пальцах разноцветные пятна от красок.

– Так, делаю кое-какие наброски для будущего портрета Себа, – сообщил он. – Полагаю, впрочем, что он уже тебе об этом сказал. Пока был свет, клал краску мастерком, пытаясь побыстрее намалевать пристань. Но когда солнце стало заходить, выяснилось, что вечером она выглядит несколько иначе, нежели я изобразил. Короче, натура прекрасная, но набросок показался мне ужасным.

– Неужели ты можешь писать и в темноте? – спросил Уочмен с улыбкой.

– Нет, когда свет ушел, я не писал, а общался с рыбаками. И выяснил, что в Кумби все жутко политизированы.

– Совершенно верно, – вступил в разговор Пэриш. – Особенно Уилл Помрой и его левацкая группа.

– Децима тоже очень активная в этом смысле особа, – произнес Кьюбитт. – Я даже предложил назвать их группу «децимбристы».

– Слушайте, а где сейчас все деревенские? – осведомился Уочмен. – Когда я сюда поднимался, мне показалось, что кое-кто уже вовсю играет в дартс.

– Про всех не знаю, но Абель сейчас травит в гараже крыс, – ответил Пэриш. – И многие отправились с ним, поскольку опасаются, что он может переборщить с синильной кислотой и надышаться ядовитыми парами.

– Боже мой! – вскричал Уочмен. – Неужели этот старый дурень решил позабавиться с цианидом? Это в его-то возрасте!

– Похоже на то. Кстати, а почему бы нам всем немного не выпить?

– В самом деле, – согласился с ним Кьюбитт, прошел к стойке и огляделся. – Не пойму, куда все подевались? В «народном» баре ни души. Даже Уилла нет. Ладно, я сам притащу выпивку и запишу, кто что заказал. Итак, пива для начала?

– Вне всякого сомнения, – откликнулся Пэриш.

– Интересно, какой все-таки тип цианида раздобыл Абель? – неожиданно спросил Уочмен.

– Какой тип, какой тип… – с отсутствующим видом протянул Пэриш. – Я сам привез ему эту отраву из Иллингтона. Насколько я помню, обычный крысиный яд у аптекаря кончился, но он поскреб по сусекам и нашел-таки для меня флакон с какой-то ядовитой бурдой. Кажется, он называл ее кислотой Шееле[16].

– Ни фига себе!

– Вспомнил, все точно! Эта жидкость называлась кислота Шееле, и никак иначе. Помнится, аптекарь еще говорил, что ее пары могут оказаться недостаточно действенными для крыс, и по этой причине даже кое-что к ней подмешал.

– Что конкретно – во имя всех Борджиа на свете?!

– Какую-то «прусскую кислоту», насколько я помню…

– Насколько он помнит! Нет, как вам это нравится – насколько он помнит!

– Ну что ты так раскричался? Аптекарь ясно сказал, что это кислота. Кажется, «прусская» или что-то в этом роде. Я ведь не специалист по ядам, откуда мне знать? Но он сто раз меня предупредил, чтобы я был с этим раствором поосторожнее, и велел при работе с ним обязательно носить респиратор. Кстати, я его тоже купил – за полкроны – на тот случай, если у Абеля этой штуки не окажется. Так что Абель и респиратор надел, и кожаные перчатки. Не беспокойся…

– То, что ты рассказал, просто чудовищно!

– Как это ни печально, дружище, но мне пришлось приобрести эту дрянь, – пробормотал Пэриш. – И в этой связи я чувствую себя не лучшим образом. Но что мне было делать? Абель меня буквально за горло взял – привези да привези. Ну я и привез. Не хотел обижать. Он хоть и глупый, но очень добрый старик…

– Похоже, ты тоже особенно умом не блещешь, – рассердился Уочмен. – Да знаешь ли ты, что двадцать пять капель этой самой кислоты Шееле способны убить человека в течение нескольких минут? Или не двадцать пять, а даже меньше… Если мне не изменяет память, достаточно и семи, чтобы получить срок за попытку отравления. Да что там далеко за примером ходить… Я сам защищал студента-медика, который по ошибке дал больному двадцать минимальных доз. И в результате его обвинили в покушении на убийство. Правда, я его вытащил, но… Кстати, а как Абель этот раствор использует?

– Все препираетесь? – осведомился Кьюбитт. – А я, между прочим, вам пиво принес.

– Абель мне сказал, что собирается разлить раствор по маленьким баночкам и засунуть их в крысиные норы, – объяснил Пэриш. – И я уверен, Люк, что он относится с должным почтением к этой смертоносной субстанции. Даже пообещал после окончания работы заткнуть крысиную нору тряпками, а потом все убрать и как следует вымыть.

– Если разобраться, этот чертов аптекарь вообще не имел права продавать тебе кислоту Шееле, не говоря уже о том ужасном снадобье, которое он намешал. По большому счету, за такие дела его следовало бы навсегда вычеркнуть из списка фармацевтов. Но уж коли он все-таки решился сбагрить тебе эту дрянь, то ему нужно было посильнее ее разбавить. По-моему, так было бы лучше для всех.

– Господи, спаси и помилуй нас, грешных, – торопливо проговорил Кьюбитт и основательно приложился к кружке.

– Интересно, что происходит с человеком, отравившимся «прусской кислотой»? – спросил Пэриш, не обращая на пиво никакого внимания.

– У него начинаются конвульсии, потом он покрывается липким холодным потом, а потом умирает.

– Может, заткнетесь наконец? – гаркнул Кьюбитт. – Сил уже нет слушать ваши кошмарные разговорчики.

– Если так… Тогда твое здоровье, дорогой друг! – улыбаясь, произнес Пэриш, поднимая кружку с пивом.

– Умеешь же ты, Себ, сказать людям приятное, – заметил с ухмылкой его кузен. – Te saluto!

– Только не говори moriturus[17], – попросил Пэриш. – После всех наших разговоров о «прусской кислоте» это, знаешь ли, может навести на печальные мысли.

– Ты ее купил, не я.

– Честно говоря, когда покупал, даже внимания особого не обратил. Так, какая-то водичка во флаконе синего стекла – и ничего больше.

– А на самом деле – гидроген цианида, – наставительно произнес Уочмен, который, как всякий адвокат, любил точные, исчерпывающие определения и формулировки. – Иными словами, водный раствор синильной кислоты. Он и впрямь внешне очень похож на воду. И во флаконе ничем от нее не отличается.

– Как я уже говорил, – сказал Пэриш, – аптекарь сто раз предупреждал об осторожности, так что не стоит его очень уж ругать. Кстати, неожиданно вспомнил, что однажды играл роль человека, принявшего цианид. «Глупая ошибка» – так, кажется, эта вещь называлась. Неплохая драма, надо сказать. Хотя старая и немного наивная. Ну так вот: там я умер через несколько секунд.

– Хоть на этот раз драматург не соврал, – с удовлетворением заключил Уочмен. – Это действительно средство почти мгновенного действия. Сильнейший яд! И так уж вышло, что у меня находилось в работе несколько дел, связанных именно с этой отравой. К примеру, некая особа женского пола…

– Замолчите, ради Христа. Оба! – чуть ли не с ненавистью перебил его Норман Кьюбитт. – Может, хватит рассуждать на эту тему? У меня уже и без того иофобия, то есть боязнь ядов и отравлений, развилась.

– Правда, Норман? – осведомился Пэриш. – Это очень интересно. Можешь проследить ее истоки?

– Думаю, могу. – Кьюбитт пригладил волосы, а затем с отсутствующим видом уставился на свою испачканную красками руку. – Дело в том, дорогой Себ, – произнес он с иронией в голосе, словно насмехаясь над собой, – что минуту назад ты назвал истинную причину моей фобии, упомянув по воле случая пьесу «Глупая ошибка». Она действительно старая и немного наивная, как ты совершенно верно заметил, но, когда мне было семь лет от роду, я так не думал. Наоборот, считал ее восхитительной и… очень страшной. Так что мои страхи родом из детства. Все по Фрейду.

– Интересно, как эта вещица попала тебе в руки? В семь-то лет?

– Мой великовозрастный старший брат, между нами, не великого ума человек, в один прекрасный день возомнил себя актером и режиссером в одном лице и поставил ее на любительской сцене. Сам он, понятное дело, играл главного героя, а мне, семилетнему сопляку, доверил роль совсем маленького мальчика, который, насколько я помню, по ходу действия постоянно хныкал и задавал один и тот же вопрос: «Папа, почему мамочка такая бледная?» И чуть позже: «Она что – ушла от нас, да? И куда?»

– Мы, когда заново ставили «Глупую ошибку», роль малыша и эти вопросы выбросили, – заметил Пэриш. – Уж больно глупым нам все это показалось.

– И правильно сделали. Но в пьесе, как ты знаешь, главная интрига заключалась в том, что папа при посредстве домоправительницы отравил маму, а потом отравился сам. Я на протяжении многих лет помнил реплики всех персонажей чуть ли не дословно и сотрясался от ужаса, когда они по ночам эхом отзывались у меня в ушах. Более того, эта вещь так меня напугала, что я постоянно мыл за всеми посуду. Опасался, что наша экономка мисс Тобин подбросит отраву кому-нибудь из домашних в чай или кофе. Более того, пил кофе или чай лишь после того, как мисс Тобин подносила свою чашку к губам. Такие дела… И хотя с тех пор прошло много лет, я всякий раз вздрагиваю, слыша слова «яд» или «отрава». Это не говоря уж о том, что по десять раз читаю наклейки и ярлычки на флаконах с лекарствами, а потом еще заглядываю в медицинский словарь. Странно, не правда ли?

– А в словарь-то зачем лазаешь? – спросил Пэриш, подмигнув Уочмену.

– Как зачем? Чтобы убедиться, что лекарство не содержит ядовитых веществ. Что тут непонятного? – удивился Кьюбитт.

Уочмен с любопытством посмотрел на приятеля.

– Похоже, у тебя действительно какой-то психосоматический синдром, – решил он. – Но я, честно говоря, в таких вещах плохо разбираюсь.

– А надо бы, – заметил Пэриш. – Ты, к примеру, если порежешь палец, белее стенки становишься. Сам же говорил, что однажды, когда у тебя брали кровь на анализ, даже в обморок упал. Что это, если не фобия? И ничем она от проблемы Нормана не отличается.

– Не совсем так, – возразил Уочмен. – Многие люди боятся вида собственной крови. А вот патологическая боязнь отравления встречается довольно редко. Но мне интересно другое: зачем Норман все это нам рассказал? Неужели детские страхи до сих пор так сильно на него действуют, что он не может позволить мне закончить историю об отравлении цианидом?

Кьюбитт одним глотком допил пиво, поставил кружку на стол и проворчал:

– Черт с тобой. Рассказывай свою кошмарную историю. Я потерплю.

– Ну и хорошо… А дело заключалось в том, что я присутствовал при вскрытии той самой особы женского пола, о которой упомянул выше. Ну так вот: когда ей взрезали брюшную полость, я тоже упал в обморок. Но не от вида крови, а от воздействия паров цианида. И патологоанатом сказал мне тогда, что у меня ярко выраженная идиосинкразия на это вещество. Между прочим, после этого я сильно болел. Едва ноги не протянул.

Кьюбитт взял со стола пустую кружку и направился к двери.

– Пойду приму душ и переоденусь. А потом, если хотите, поиграю с вами в дартс.

– Отлично, старина, – улыбнулся Пэриш. – Сегодня мы надерем местным задницы!

– По крайней мере, приложим к этому максимум усилий, – произнес Кьюбитт. Потом, остановившись в дверях, одарил Пэриша озадаченным взглядом. – Между прочим, она расспрашивала меня о перспективе…

– Дай ей крысиного яду! – воскликнул Пэриш.

– Заткнись, – сказал Кьюбитт и удалился.

– О чем это он? – осведомился Уочмен.

Пэриш ухмыльнулся:

– Не о чем, а о ком… Завел, знаешь ли, себе подружку. Так что имей это в виду и ничему не удивляйся. Забавный все-таки тип этот наш художник. Видел, какая у него была зеленая физиономия, когда ты рассказывал о вскрытии? Забавный – и слишком чувствительный.

– Пожалуй, – с легкостью согласился Уочмен. – Но я тоже чувствительный, правда, несколько в другом смысле. Не переношу цианида, который меня едва не убил.

– Я и не знал, что у тебя эта самая… как ты ее назвал?

– Идиосинкразия.

– Это значит, что тебе, чтобы умереть, нужно всего чуть-чуть этой дряни?

– Совершенно верно. – Уочмен зевнул и, не вставая со стула, потянулся всем телом. – Что-то меня в сон клонит. – Наверное, от воздействия морского воздуха. Кстати, довольно приятное состояние. И усталость приятная от осознания того, что добрался наконец туда, куда хотел. В этой связи в мозгу возникают размытые образы поросших живой изгородью аллей, озорных поворотов, речушек и прочих фрагментов преодоленного пути. Прибавь к этому наступившую сейчас релаксацию – и поймешь, что я чувствую себя как на облаке…

Уочмен на мгновение прикрыл глаза, потом снова открыл их и повернулся к кузену.

– Похоже, Децима Мур тоже здесь?

– А как же. И тоже отлично себя чувствует. Но тебе надо держать себя с ней очень осторожно.

– Почему это?

– Потому что, как мне кажется, намечается помолвка.

– Что-то я не совсем тебя понимаю. Кого с кем?

– Децимы с Уиллом Помроем.

Уочмен сел на стуле прямо.

– Я тебе не верю, – резко сказал он.

– Позволь спросить: почему?

– Да потому что этот самый Уилл – простой деревенский парень, к тому же свихнувшийся на политике.

– Ну, она тоже не графиня, – усмехнулся Пэриш.

– Не графиня, конечно, но и не девочка на побегушках в задрипанной гостинице.

– Лично для меня – они представители одного класса.

Уочмен поморщился.

– Возможно, ты и прав. Но она в любом случае дурочка! – С этими словами Уочмен вновь откинулся на спинку стула, а через секунду с удовлетворением добавил: – Ну и хорошо, если так. Ну и славно.

В комнате на минуту установилось молчание.

– Между прочим, здесь еще одна особа женского пола появилась, – отметил Пэриш и улыбнулся.

– Еще одна? И кто же?

– Приятельница Нормана. Я же тебе говорил.

– Правда? Ну и как она – ничего себе? И почему ты, скажи на милость, ухмыляешься, словно Чеширский кот?

– Мой дорогой друг, – с чувством произнес Пэриш, – если бы я мог показывать людям за деньги, как она двигается, разговаривает и ведет себя, то к старости непременно сделался бы миллионером.

– И кто же она такая?

– Ее милость Вайолет Дарра. Акварелистка.

– Кто?

– Художница, пишущая акварельными красками.

– Она что – тебя раздражает? – спросил Уочмен без большого, впрочем, интереса.

– Не особенно. Скорее развлекает. Посмотрим, что ты сам запоешь, когда увидишь ее рядом с Норманом.

Пэриш больше не сказал о мисс Дарре ни слова, и Уочмен, у которого слова кузена особенного любопытства не вызвали, вновь вернулся к столь любезному его сердцу состоянию приятной расслабленности.

– Между прочим, – вдруг произнес он, будто вспомнив что-то важное, – сегодня какой-то гонщик-любитель едва не врезался на огромной скорости в мою машину.

– Неужели?

– Точно так. На пересечении с Дидлстокской аллеей. Вылетел как бешеный из-за холма и едва не протаранил мое авто своей крохотной машинкой. Одно слово – придурок!

– Повреждения?

– К счастью, до этого не дошло. Благодаря моей реакции. Сцепились бамперами всего-навсего. Кстати, этот горе-гонщик показался мне довольно любопытным типом.

– Ты что, знаешь его? – с удивлением спросил Пэриш.

– Нет. – Уочмен взял себя за кончик носа большим и указательным пальцами. Интересно, что он часто так делал, когда на процессе интервьюировал свидетеля. – Нет, я его не знаю, но у меня сложилось впечатление, что этот малый приложил максимум усилий к тому, чтобы я не мог как следует его рассмотреть. Если судить по голосу и манере разговаривать – это человек образованный. А на руках при этом мозоли. А еще у него зубы какие-то неправильные – то ли вставные, то ли вообще фальшивые, иначе говоря, накладные, если, конечно, такие бывают. Короче, он весьма меня заинтриговал.

– Ты очень наблюдательный, – произнес Пэриш со своей обычной полуулыбкой.

– Не больше, чем другие. Но в этом типе и впрямь было нечто странное. Поэтому я и завел с тобой этот разговор. Может, ты с ним знаком? Кстати, его машина стоит сейчас в гараже.

– Разумеется, я не знаком с этим человеком… О! А вот и местные пожаловали.

Как только прозвучали эти слова, общественный бар наполнился голосами и топотом тяжелой обуви. Уилл Помрой первым подошел к стойке и сразу же облокотился на нее. Но смотрел он не на Пэриша или Уочмена, а в дальний конец бара для гостей, где стоял одинокий стул с высокой спинкой, не позволявшей рассмотреть, сидит кто-нибудь на нем или нет.

– Добрый вечер, Боб, – сердечно произнес Уилл. – Надеюсь, я не заставил тебя ждать?

– Все в порядке, Уилл, – ответил человек, скрытый высокой спинкой стула. – Не беспокойся. Буду рад выпить с тобой по пинте светлого, когда освободишься.

Люк Уочмен приложил к губам ладонь, чтобы сдержать удивленное восклицание.

– Что случилось? – спросил кузен.

– Подойди ко мне.

Пэриш грациозно прошествовал к стулу Уочмена и встал там, куда кивком указал Люк. То есть очень близко.

– Так в чем все-таки дело? – вполголоса повторил вопрос кузен.

– Это тот самый парень. Я узнал его голос, – пробормотал Уочмен. – Похоже, он давно уже сидит здесь, а мы и не знали.

– Вот черт! – развеселился неожиданно Пэриш.

– Как думаешь, он нас слышал?

– Разумеется. Тут не может быть никаких вопросов.

– Вот скотина! Воистину, этого типа иначе не назовешь.

– Ты это… потише ругайся.

В это время дверь распахнулась, и в помещение вошли старый Абель и следовавший за ним по пятам Норман Кьюбитт. Последний достал из стоявшего на каминной полке глиняного горшка несколько стрелок «дартс» и направился с ними к пробковой доске-мишени.

– Я сейчас приду, – послышался из-за двери женский голос. – Не начинайте без меня, ладно?

Абель подошел к камину и поставил на каминную полку какую-то бутылочку.

– Привет, парни! – поздоровался он. – Извините за долгую отлучку, но с этими мерзкими грызунами нужно было срочно что-то делать. Поэтому, если мы в ближайшее время не обнаружим на участке хотя бы один труп, я, признаться, буду очень удивлен. Просто до чрезвычайности.

Глава 2

Выход Уочмена

I

Сосуд, который поместил на каминную полку Абель, оказался небольших размеров и на полноценную бутылку действительно никак не тянул. Тем не менее наклейка на нем, как и говорил Пэриш, была «та самая», то есть весьма зловещая. Иначе говоря, на ней красовалось написанное красными чернилами слово «яд», размещенное по диагонали и привлекшее всеобщее внимание собравшихся у камина пятерых мужчин.

– Мистер Уочмен считает, что эта штука представляет большую опасность, Абель, и ее пары способны отравить нас всех, – сказал Пэриш.

– Боюсь, что вы уже подверглись их воздействию, – добавил Уочмен.

– Я, сэр? – удивленно проговорил Абель. – Да ни в коем случае. Потому что отношусь к таким вещам с большой осторожностью. Тем более меня неоднократно предупреждали, что этот раствор смертельно опасен для человека.

– Уповаю на ваше благоразумие, – пробормотал стоявший у мишени Кьюбитт.

– Надеюсь, ты не оставишь этот флакон на каминной полке, отец? – спросил Уилл.

– Не бойся, сынок. Спрячу в каком-нибудь укромном месте.

– Я бы на вашем месте поторопился от него избавиться, – произнес Уочмен. – А то поставите на видное место и забудете, а кто-нибудь найдет, снимет пробку и понюхает, чтобы выяснить, что это за штука… Знаете что? Давайте-ка я сам отвезу его в Иллингтон и отдам тому аптекарю, который его продал. Мне просто не терпится сказать пару теплых слов этому джентльмену.

– Да благословит вас Господь за вашу доброту, сэр, – ответил Абель, мигая круглыми, будто широко открытыми от удивления глазами. – Но дело в том, что я еще не закончил травить грызунов. Сначала надо решить, хорошо ли это средство подействовало, обозреть поле боя, а потом нанести крысам еще один разящий удар. Хочу, чтобы на моем участке ни одной из этих тварей не осталось, сэр.

– По крайней мере, – сказал Кьюбитт, бросая стрелку в мишень и попадая в «двадцатку», – надо поставить эту бутылочку туда, где ее никто не найдет.

– У нашего мистера Кьюбитта иофобия, – заметил Уочмен.

– Ио… Как вы сказали, сэр?

– Не обращайте внимания, – произнес Уочмен. – Я тут пустился в рассуждения о «прусской кислоте» и, похоже, здорово всех запугал.

– Не надо ничего бояться, джентльмены, – заверил всех Абель. – Уж будьте уверены, что в «Плюмаже» эта дрянь вам в стакан не попадет.

Старик поднялся со стула, взял склянку с каминной полки и, подойдя к располагавшемуся в углу старинному шкафчику, поставил ее на верхнюю полку. Потом, стащив с рук старые кожаные перчатки и швырнув их в пылающий зев камина, закрыл створку и запер полку на ключ.

– Вот теперь никто не назовет меня безответственным типом, – удовлетворенно отметил он. – Как уже было сказано, я всегда слежу за подобными вещами. У меня и аптечка есть. На тот случай, если кто-то порежется, разделывая рыбу или вытаскивая крючок из рыбьей пасти. Всякий знает, что при этом в ранку можно занести инфекцию, а я помажу йодом – и все пройдет. Когда я проделываю эту операцию, ребята стонут, но терпят. Потому что понимают: на войне я служил ординарцем у хирурга и в таких вещах разбираюсь. И о том, что опасные препараты надо хранить подальше от праздных глаз и рук, знаю не понаслышке.

Он еще раз посмотрел на стеклянную дверцу полки. Наклейка с надписью «отрава» хоть и не бросалась в глаза, но проглядывала сквозь стекло, даже несмотря на то что шкафчик находился в тени от камина.

– Уверен, что никто сюда не полезет, – пробурчал Абель себе под нос и направился к бару.

С появлением в баре Помроев вечерняя жизнь гостиницы потекла по привычному субботнему распорядку. Абель уселся за стойку лицом к арке частного бара, Уилл стал разносить гостям кружки с бочковым разливным пивом, а кое-кто из посетителей уже начал швырять в мишень стрелки «дартс».

Субъекта, скрывавшегося за высокой спинкой старинного стула, по-прежнему не было видно, тем не менее Уочмену удалось разглядеть его руку, когда этот человек потянулся за поставленной перед ним кружкой. Так что мозоли, неровно подстриженные ногти и грубые, с утолщенными фалангами пальцы Уочмен узнал сразу. В этой связи он поднялся с места, потянулся и, подмигнув Пэришу, прошел к стулу с высокой спинкой.

Так как лампочка светила прямо в лицо незнакомца, Уочмен первым делом обратил внимание на его темный загар, но секундой позже пришел к выводу, что загорел тот недавно. Кроме того, он отметил его светлую неаккуратную, будто разлохмаченную ветром прическу, поблескивавший в свете бра широкий шишковатый лоб и почти бесцветные прозрачные ресницы, за которыми скрывались такие же почти бесцветные прозрачные глаза, выражение которых Уочмен не сумел разобрать. От крыльев носа к уголкам рта уходили две резкие, похожие на глубокие морщины складки, от чего края губ загибались вниз – это придавало физиономии гостя несколько недовольное и даже чуточку брезгливое выражение. Не поднимая головы, незнакомец посмотрел на Уочмена, и в этот миг на его губах промелькнуло нечто похожее на улыбку. В следующую секунду он поднялся с места, как бы решив выйти из комнаты, но Уочмен не мог позволить этому человеку так легко исчезнуть.

– Разрешите представиться, – начал он, преграждая тому дорогу.

На этот раз незнакомец улыбнулся во весь рот, во второй раз за этот день продемонстрировав Уочмену свои выпуклые белоснежные зубы.

«Точно фальшивые», – подумал Люк и добавил:

– Если помните, мы уже встречались сегодня, но так и не познакомились. Меня зовут Люк Уочмен.

– Я так и понял, поскольку невольно подслушал ваш разговор с приятелем, – ответил незнакомец и после короткой паузы произнес: – Моя фамилия Ледж.

– Боюсь, я мог показаться вам невежливым, – сказал Уочмен. – Поэтому еще раз прошу извинить меня за сделанное вам замечание относительно слишком быстрой езды. С другой стороны, водители довольно часто ведут себя не лучшим образом, когда попадают в дорожное происшествие, не так ли?

– Вы уже извинились, помните? – произнес Ледж. – Так что я нисколько на вас не в обиде. Кроме того, тот ничтожный инцидент на дороге, право же, не стоит такого количества извинений. – Он говорил, едва шевеля губами, поскольку его зубы, казалось, распирали ему рот и доставляли немалые неудобства. Он бросил на Уочмена взгляд, дающий понять, что разговор окончен, взял со столика какой-то журнал и начал его листать, склонив голову и уткнувшись лицом в страницы.

Уочмен снова почувствовал раздражение. Определенно этот мистер Ледж отвечал не так, как положено воспитанному человеку, и складывалось впечатление, что тот просто хотел побыстрее от него отделаться, и это не лучшим образом сказывалось на его, Люка, самолюбии. Присев на край стола, он вытащил из кармана портсигар и во второй раз за день предложил Леджу сигарету.

– Спасибо, но я курю трубку.

– Представить себе не мог, что встречу вас здесь, – проговорил Уочмен, отметив, что его голос прозвучал неестественно тепло и сердечно. – Хотя вы и сказали мне, что направляетесь в Оттеркомби. «Плюмаж» – неплохое заведение, не так ли?

– Да, – торопливо ответил Ледж. – Очень хорошее.

– Собираетесь пробыть в этих краях какое-то время?

– Я здесь живу, – коротко сообщил Ледж.

С этими словами он вынул из кармана трубку и принялся набивать ее. Он делал это неуклюже, но с удивительной, казавшейся странной сосредоточенностью. Сидевший на краю стола Уочмен неожиданно почувствовал, что в данном положении и ситуации выглядит смешным. О том же самом, похоже, свидетельствовала улыбка, проступившая на губах Пэриша, который определенно прислушивался к его разговору с Леджем, и Люк задался вопросом, не слышал ли их и Кьюбитт.

«Ну нет, – подумал Уочмен, – я не позволю этому невеже выставить себя на всеобщее осмеяние. Более того, я сделаю так, что этот тип проникнется ко мне дружественными чувствами». Но как бы он себя в этом ни убеждал, подходящие слова не находились, а мистер Ледж продолжал читать журнал, не обращая на Люка ни малейшего внимания.

Между тем из «народного» бара донеслись звуки аплодисментов, после чего кто-то вскричал:

– Еще два раза по семнадцать очков, и мы побьем пекарей!

Норман Кьюбитт вытащил стрелки из мишени и посмотрел на Уочмена и Пэриша. Неожиданно ему пришло в голову, что кузены обладают сильным фамильным сходством. Но сходство это не физическое, не внешнее и лежит скорее в сфере характеров. Оба тщеславны, хотя и каждый на свой манер. Во всяком случае, в Пэрише всякий обнаружил бы нескрываемое прирожденное тщеславие актера. Он и вне сцены обожал похвалы и аплодисменты ничуть не меньше, нежели находясь на подмостках. У Уочмена же подобное качество не столь ярко выражено, однако он искренне верит, что всякий обязан оказывать ему почет и уважение, хотя и не демонстрирует этого в открытую. Потому и распинается так перед этим парнем, которому, похоже, совершенно на него наплевать. Не без злорадства Кьюбитт подумал, что от мистера Леджа так просто уважения не добьешься. При мысли об этом Норман едва заметно улыбнулся и направился к стоявшему на каминной полке обливному глиняному горшку, куда и вернул выдернутые из мишени стрелки. За исключением одной.

Что интересно, Уочмен заметил его улыбку. Поэтому решил добиться своей цели во что бы то ни стало и, глотнув пива, попытался возобновить разговор с Леджем.

– Вы в дартс играете? – спросил он.

Ледж поднял глаза и посмотрел на него с таким отсутствующим видом, что Уочмену пришлось повторить вопрос.

– О да, играю, хотя и не большой спец по этой части, – соизволил наконец ответить Ледж.

Кьюбитт швырнул последнюю оставшуюся в ладони стрелу в доску и присоединился к приятелям.

– Скромничает, – буркнул художник. – Вчера он выбил сто одно очко за три броска – и выиграл. Я даже не успел начать. Если мне не изменяет память, сначала он выбил «пятьдесят», потом «одно», а потом снова «пятьдесят».

– Мне просто тогда повезло, – объяснил, заметно оживляясь, Ледж.

– Вот как… – протянул Уочмен. – Тогда готов спорить на десять шиллингов, что вам не удастся повторить этот результат, мистер Ледж.

– Проиграешь, – предупредил приятеля Кьюбитт.

– Это точно, – согласился с Норманом старый Абель. – Мистер Ледж у нас лучший игрок.

Себастьян Пэриш вышел из-за камина, подошел к мишени и некоторое время ее разглядывал. Потом вопросительно посмотрел на Уочмена и Леджа. «Себ не имеет права быть таким красавчиком, – подумал Кьюбитт. – Это просто нечестно».

– Кажется, я что-то пропустил? – с улыбкой осведомился Пэриш.

– Я предложил выплатить мистеру Леджу десять шиллингов в том случае, если он выбьет «пятьдесят», «одно» и снова «пятьдесят».

– Проиграешь, – повторил Кьюбитт.

– Хватит каркать! – вскричал Уочмен и повернулся к Леджу. – Итак, мистер Ледж, вы принимаете условия пари?

Ледж поднял глаза на него. Голоса присутствующих стихли словно по мановению волшебной палочки, и в комнате на минуту установилось молчание.

Уилл Помрой присоединился за стойкой к отцу и, ни слова не говоря, вместе с Кьюбиттом и Пэришем ожидал ответа Леджа. Последний поморщился, сжал губы в нитку и закатил глаза к потолку. Уочмен же, будто в ожидании реплики участника процесса, принялся по привычке теребить кончик носа указательным и большим пальцем правой руки. Внимательно наблюдавший за ними Кьюбитт неожиданно пришел к совершенно фантастическому выводу, что эти двое только что обменялись какими-то невидимыми для всех прочих сигналами.

Ледж медленно поднялся на ноги и расправил плечи.

– Хорошо, мистер Уочмен, – сказал он. – Я принимаю ваше пари.

II

Ледж, нарочито медленно и лениво переставляя ноги, занял позицию перед мишенью. Перед этим он извлек из горшка на каминной полке три стрелки «дартс» и сейчас внимательно их разглядывал.

– Что-то я разволновался, мистер Помрой, – произнес он. – Не могу отделаться от впечатления, что и оперенье малость разлохматилось и иголки затупились.

– Я уже заказал новый набор, – сообщил Абель. – Завтра обещали привезти. А с этими пусть чужаки играют.

Уилл Помрой вышел из-за стойки бара и приблизился к Леджу.

– Собираешься показать класс, да, Боб? – спросил он.

– Тут деньги на ставке, сынок. Пари, сам понимаешь, – пробормотал со своего места Абель.

– Не стой за спиной, Уилл, – усмехнулся Ледж. – Ты меня нервируешь.

Сказав это, он окинул оценивающим взглядом доску, вскинул руку и резким быстрым движением швырнул стрелку в мишень.

– В «яблочко»! Пятьдесят очков! – воскликнул Уилл. – Вот так, джентльмены. Пятьдесят. Как заказывали.

– Одна треть ставки выиграна, – прокомментировал попадание Уочмен.

– Когда выиграю всю, Уилл, отдам в фонд ЛДК, – бросил Ледж.

– А что такое ЛДК? – осведомился Уочмен.

Уилл посмотрел на него в упор и медленно, чуть ли не по слогам произнес:

– Левое движение Кумби, мистер Уочмен. Сейчас мы подразделение Левого движения Южного Девона.

– О боже! – пробормотал Уочмен.

Ледж швырнул вторую стрелку. Казалось, при броске она едва не выпала из его ладони, тем не менее он успел ее подхватить и направить точно в верхний правый сектор мишени.

– Единичка. Кажется, накрываются ваши десять шиллингов, мистер Уочмен, – усмехнулся Абель Помрой.

– Сейчас ему придется очень постараться, – негромко произнес Уочмен, – поскольку первая стрелка фактически блокирует «яблочко».

На этот раз Ледж прицеливался дольше и метнул стрелку из более высокого положения, чем прежде. При этом третий снаряд едва не соприкоснулся с первым, но тем не менее тоже нашел себе место в узком пространстве центра мишени.

– Пятьдесят! Как заказывали! – воскликнул Уилл. – Отличная работа, товарищ.

Пэриш, Кьюбитт и Абель чуть ли не одновременно разразились восторженными криками.

– Этот парень – настоящий чародей!

– Просто глазам своим не верю!

– Истинный мастер дартса!

– Как я уже говорил, отличная работа, Боб, – подключился к хору славословий Уилл, как бы подводя итог.

Уочмен выложил на стол купюру достоинством в десять шиллингов.

– Поздравляю вас с победой, – сказал он.

Ледж посмотрел на купюру.

– Благодарю, мистер Уочмен. – Потом повернулся к Помрою-младшему. – Еще десять шиллингов в фонд нашей боевой организации, Уилл.

– Спасибо. Что и говорить, щедрый взнос, я бы сказал даже, очень щедрый.

Уочмен снова опустился на стул.

– Все было очень здорово, – признал он. – Подобное высочайшее мастерство делает вам честь, мистер Ледж. И за него обязательно надо выпить. Со мной. Как говорится, утешение проигравшему. Привилегия неудачника.

Уилл Помрой одарил Леджа недовольным взглядом. По неписаному кодексу «Плюмажа» выигравший ставку платил за выпивку. Последовавшее неловкое молчание нарушил старый Помрой, сообщивший присутствующим, что эта выпивка – за счет заведения, после чего разнес по столикам кружки с крепким темным элем местного разлива, именовавшимся «Требл Экстра».

– Думаю, в глубине души всем нам хотелось бы играть так, как мистер Ледж, – заметил Пэриш.

– Без сомнения, – согласился Уочмен, исследуя взглядом содержимое своей кружки. – Ибо все мы в глубине души бойцы, хотя и не входим в боевое левое движение. – Он посмотрел на Леджа. – Знаете еще какие-нибудь трюки при игре в дартс, мистер Ледж?

– Знаю. И получше тех, что недавно проделал, – тихо ответил Ледж. – Один из них могу продемонстрировать прямо сейчас. Если, конечно, вы мне поможете.

– Я – вам?

– Именно. Если вы вытянете и приложите к мишени руку, я обведу ее стрелками.

– Правда? Если так, то можно предположить, что вы явились к нам прямиком из волшебной сказки. Но я в волшебство не верю, поэтому меня гложут опасения за судьбу моей несчастной конечности. Пока, по крайней мере. Видимо, я еще недостаточно выпил эля, которым нас столь любезно угостил мистер Помрой.

Уочмен вытянул руку и некоторое время ее рассматривал. Потом, вздохнув, произнес:

– Никак не могу решиться, знаете ли. Но был бы не прочь посмотреть, как вы это делаете. Может, в другой раз? Кстати, хотел вам сказать, что, будучи добрым консерватором, не могу одобрить вашу щедрость в отношении боевой организации ЛДК. С кем прежде всего она собирается воевать?

Прежде чем Ледж успел ответить, в разговор вступил Уилл Помрой.

– С капиталистами и их прислужниками, мистер Уочмен, – быстро произнес он.

– Неужели? Стало быть, мистер Ледж тоже боец пролетарского фронта?

– И не просто боец, а секретарь и казначей Левого движения Кумби.

– Секретарь и казначей… – с удивлением протянул Уочмен. – Ответственная работа, не так ли?

– Точно так, – подтвердил Уилл. – И эту ответственную работу выполняет за всех нас чрезвычайно ответственный человек, который отлично играет в дартс и в данный момент сидит рядом с вами.

Ледж не стал комментировать эти слова, а поднялся с места и прошел к камину. Уочмен не спускал с него глаз. Кьюбитт же отметил про себя, что у Люка, несмотря на проигрыш, вновь поднялось настроение. Складывалось впечатление, что это он, а не Ледж выиграл пари, причем такое, где ставки были куда выше, нежели несчастные десять шиллингов. И вновь в голове у Кьюбитта появилась совершенно невероятная мысль, что Уочмен и Ледж только что обменялись выстрелами, и именно Уочмен попал в цель.

– А что думаете по этому поводу вы, Абель? – неожиданно спросил Уочмен у старика. – Или тоже собираетесь перекрасить «Плюмаж» в красный цвет?

– Я, сэр? Ну нет. Я не разделяю революционные идеи Уилла, и он знает об этом. Но мы с ним договорились не спорить на эту тему. А также не выносить ее на обсуждение постояльцев – симпатичных молодых людей, приезжающих сюда отдохнуть. Другое дело – игра в дартс. На этом поле все могут воевать сколько им заблагорассудится, не нарушая при этом никаких законов. Что же касается Уилла, то, скажу вам по секрету, ему просто нравится командовать. Еще в детстве он любил отдавать команды столам и стульям: «Стройся! Равняйсь! Смирно!» От того-то, наверное, и подался в левое движение. Потому что может там командовать. Как в детские годы.

– Меня поражает твоя невосприимчивость к любым разумным доводам, отец, – со злостью высказался Уилл. – А еще глупость, косность и узость кругозора. Что ж, некоторые люди нарочно закрывают глаза, когда не хотят замечать очевидного. Того, в частности, что мы работаем не для себя, а во благо всех людей.

– Красиво сказано, сынок. И идеи твои тоже красивые, во всяком случае, на первый взгляд. Но скажи мне одну вещь: ну построишь ты всех нас в одну шеренгу, а дальше что? Какая у тебя цель? За что нам бороться? – спросил Абель Помрой.

– Как за что? За народное государство, за всеобщее равенство…

– За равенство в бедности – ты это имеешь в виду?

– Ну, это старая песня, – произнес стоявший у камина Ледж. – В сущности, игра слов – и не более того.

– Игра слов? – переспросил Уочмен. – Но вы, насколько я знаю, призываете к уничтожению частного предпринимательства…

– Простой человек, – разгорячился Уилл Помрой, – будет отстаивать общественные интересы с не меньшим пылом, нежели современный буржуа отстаивает свои мелкоэгоистические собственнические. Дайте только этому человеку шанс. Научите его думать. Народ…

– Опять «народ»! – воскликнул Уочмен, перебивая Помроя-младшего и буровя взглядом спину Леджа. – А что вы, собственно, подразумеваете под этим словом? Пестрое собрание люмпенов, живущих на случайные заработки и готовых пойти за любым говоруном, способным задурить им головы красивыми сказками?

– Это не аргументы, а какой-то поток лживых инсинуаций! – с раздражением выкрикнул Уилл.

– Замолчи, сын, – сказал Абель. – Надоело.

– Он здесь ни при чем, – произнес уже более спокойным голосом Уочмен, продолжая тем не менее гипнотизировать взглядом спину Леджа. – Это я затеял дискуссию. Просто мне хотелось узнать, что думает мистер Ледж относительно частного предпринимательства. Ведь он – ваш казначей, и…

– Подожди минуточку, Боб, – перебил Люка Уилл, заметив, что Ледж начал поворачиваться лицом к собравшимся. – Мне не нравятся намеки, которые вы себе позволяете, мистер Уочмен. Боб Ледж – известный в Кумби человек, хотя и отсутствовал здесь какое-то время. Около десяти месяцев, не так ли, Боб? Тем не менее мы все знаем и уважаем его. Кроме того, мы всецело ему доверяем, иначе не назначили бы его на такую важную должность.

– Мой дорогой Уилл, – мягким голосом произнес Уочмен. – Я нисколько не сомневаюсь в достоинствах мистера Леджа. Более того, думаю, за последние десять месяцев ему удалось неплохо преуспеть.

Лицо Помроя-младшего под шапкой ярко-рыжих волос стало наливаться краской. Сжав в кулаке пивную кружку, он приблизился к Уочмену и, широко расставив ноги, встал перед ним.

– Заткнись, Люк, – промурлыкал Пэриш, а Кьюбитт тихим голосом добавил: – Успокойся, дорогой друг. Не забывай, что ты приехал сюда отдыхать.

– Послушайте, мистер Уочмен, – сказал Уилл Помрой. – Вы, конечно, вольны насмехаться надо мной, но мне все-таки хочется узнать…

– Хватит, Уилл! – Старый Абель хлопнул широкой ладонью по стойке бара. – Ты уже взрослый парень, а не зеленый юнец, так что умей сдерживать свои порывы. В противном случае вместо пива будешь пить лимонад. Не можешь говорить о политике спокойно, тогда лучше молчи. И кстати, не забывай о своих обязанностях. По-моему, наших гостей уже давно пора обслужить.

– Простите мою настырность, Уилл, – мирно сказал Уочмен. – Вы – достойный человек и хороший друг. Так что мистеру Леджу очень с вами повезло.

Помрой-младший с минуту стоял в полном молчании, переводя взгляд с Уочмена на Леджа и обратно. Ледж пожал плечами и, пробормотав, что ему нужно кое-куда сходить, вышел из комнаты. Тогда Уилл повернулся к Уочмену.

– Все-таки за вашими словами что-то кроется, – заявил он. – Я не знаю, какую игру вы ведете, но, чтоб меня черти взяли, обязательно это узнаю.

– Игру? Здесь кто-то говорил об игре? – послышался высокий женский голос. Все как по команде повернули головы в сторону двери и увидели в дверном проеме полное, невысокого роста существо, облаченное в бордовую твидовую юбку и зеленый свитер.

– Надеюсь, я могу войти? – осведомилась ее милость Вайолет Дарра.

III

С появлением мисс Дарры мизансцена кардинально изменилась. Уилл Помрой поднял доску бара и укрылся за стойкой, Уочмен вскочил с места, все прочие с облегчением перевели дух, а Абель Помрой широко улыбнулся и воскликнул:

– Добро пожаловать, мисс! Вы как раз успели к вечерней выпивке за счет заведения. Скажу по секрету, вас тут заждались.

– Только не «Требл Экстра», мистер Помрой, если не возражаете. Шерри устроит меня как нельзя лучше.

Сказав это, посетительница прошествовала к стойке и с удивившей Уочмена ловкостью забралась на высокий стул. Потом огляделась и одарила присутствующих широкой улыбкой.

При ближайшем рассмотрении гостья оказалась женщиной под пятьдесят, хотя точно установить ее возраст представляло серьезную проблему, поскольку вся она была словно в кокон заключена в тугую жировую оболочку, скрывавшую возрастные изменения. Так что ее, по большому счету, следовало бы охарактеризовать как кругленькую компактную особу без возраста, чему в немалой степени способствовали детское выражение лица и прическа в виде плотной шапочки из коротких тугих кудряшек неопределенного цвета. Когда она пребывала в состоянии задумчивости, то сторонний наблюдатель наверняка бы решил, что она на кого-то дуется. Но стоило ей только улыбнуться, как глаза начинали искриться весельем и юмором, и было видно, что она не чурается хорошей шутки и в целом относится к людям доброжелательно. Некоторые считают, что всем полным людям присуща некая загадочность. Что ж, если придерживаться этой точки зрения, можно сказать, что мисс Дарра помимо прочего напоминала еще и эдакого жизнерадостного сфинкса. Но, повторим, только в том случае, если она не отягощала себя избыточными размышлениями.

Абель передвинул ей по стойке бара бокал с шерри, который гостья сразу же ухватила своими белыми пухлыми лапками.

– Так, так, так, – сказала она. – Похоже, все здесь недурно проводят время… Или я ошиблась? – Она еще раз окинула собравшихся веселым взглядом, задержав внимание на Уочмене. – Это ваш кузен, мистер Пэриш?

– Извините, – торопливо произнес Пэриш. – Я забыл вас представить: мистер Уочмен, мисс Дарра.

– Очень приятно познакомиться, – сообщила мисс Дарра.

Как все ирландки из провинции, мисс Дарра говорила с таким сильным акцентом, что, глядя на нее со стороны, можно было подумать, будто она делает это шутки ради.

– Разумеется, я слышала ваше имя и даже читала о вас в газетах. А все потому, что обожаю читать об убийствах и прочих кошмарных преступлениях. Особенно о поджогах – раз уж на неделе не произошло ни одного убийства. Но если мне не изменяет память, вы, мистер Уочмен, в прошлом году как раз защищали подозреваемого в деле об убийстве. И отлично защищали, надо сказать. Уж не за это ли вас назначили королевским адвокатом?

Уочмен просиял.

– Как бы то ни было, моему подзащитному, увы, не удалось полностью избежать наказания, мисс Дарра.

– Вот и хорошо. А то в нынешние времена стало страшно ложиться спать. Не знаешь, проснешься ли… О, мистер Кьюбитт тоже здесь! Какой, однако, у него утомленный вид! Понятное дело, только что вернулся с пристани, где писал этюды. Вернее, сбежал оттуда, бедняжка, когда я стала доставать его рассуждениями о своем видении перспективы.

– Ничего подобного, – смущенно пробормотал Кьюбитт.

– Не волнуйтесь, я больше не буду вас мучить. Впрочем, испытания закаляют душу. Так что можете считать, что я ниспослана вам на время отпуска во искупление ваших грехов. Чтобы, так сказать, жизнь медом не казалась.

– Насколько я понял, вы тоже художник, мисс Дарра? – осведомился Уочмен.

– Скорее жалкая дилетантка, мистер Уочмен. При этом мне очень нравится водить кисточкой по бумаге. Стоит мне только увидеть птичку, и меня так и подмывает запечатлеть ее во всей красе. Кстати, мои рассуждения о птичках мистера Кьюбитта тоже достали. По крайней мере, слушая меня, он морщился так, как если бы у него разболелся зуб… Однако, мистер Помрой, какая у вас здесь подобралась интересная компания, – продолжила мисс Дарра. – Я-то думала, что еду в тихую рыбацкую деревушку, а оказалась среди созвездия талантов. Мистер Пэриш покорил меня своим несравненным актерским мастерством, мистер Кьюбитт – великолепными набросками гавани, ну а мистер Уочмен – огромным умом и неиссякаемыми познаниями в области юриспруденции. Кстати, не вы ли вели дело моего кузена Брайони?

– Да, – подтвердил Уочмен, приходя в некоторое замешательство. – Я действительно защищал лорда Брайони.

– Кажется, он получил всего шесть месяцев – исключительно благодаря вашему красноречию. Недавно умер, бедняжка. Говорят, когда вышел, больше походил на собственную тень, нежели на себя прежнего. Ясное дело, заключение сказалось на нем не лучшим образом.

– Несомненно. Для него это был настоящий шок.

– От шока, должно быть, и умер. Увы, кузен никогда не отличался умом, поэтому домашние так беспокоились за него, когда он решил вдруг заняться бизнесом… Да, а где мисс Мур? Насколько я помню, вы все собирались играть в дартс…

– Она сейчас придет, – сказал Кьюбитт.

– Я очень надеюсь, что игра все-таки состоится. Это так увлекательно. Вы хорошо попадаете в цель, мистер Уочмен?

– Стараюсь по мере сил, – улыбнулся Уочмен.

Со стороны лестницы послышался звук шагов.

– А вот и Децима! – воскликнул Кьюбитт.

IV

В следующую секунду в помещение летящей походкой вошла высокая молодая женщина и, оказавшись после сумрака лестничных пролетов на ярком свету, часто замигала.

– Добрый вечер всем! Извините, если заставила себя ждать, – сказала Децима Мур.

Присутствующие чуть ли не хором поздоровались с ней. Потом в комнате на какое-то время установилось молчание, а минутой позже в центр вышел Уочмен.

– Добрый вечер! – сказал Люк.

Децима повернулась к нему лицом и встретилась с ним глазами.

– Все-таки вы приехали, – проговорила она. – Добрый вечер.

Она прикоснулась кончиками пальцев к выставленной для рукопожатия ладони Уочмена, после чего прошла к стойке бара и уселась на высокий стул. На ней были шерстяной рыбацкий свитер и темно-синие слаксы. Ее короткая прическа чем-то напоминала шевелюру поэта эпохи романтизма: почти целиком состояла из завитых недлинных локонов, свисавших со лба и обрамлявших щеки. Ее красивые черты можно было бы смело назвать классическими, что, однако, не лишало их живости и индивидуальности благодаря черным, будто нарисованным углем бровям и прекрасным карим глазам, таившим огонь. Двигалась она с какой-то странной угловатой грацией, которая, впрочем, придавала ей еще больше привлекательности, особенно если учесть, что ей исполнилось только двадцать четыре года.

Если бы в тот вечер в «Плюмаже» находился сторонний наблюдатель, то он, несомненно, заметил бы, как с появлением Децимы изменилось поведение большинства находившихся там мужчин. По той простой причине, что она обладала качеством, которое впервые поднял на щит Голливуд. То есть при красивой внешности женщина держала себя так, словно не замечала собственной привлекательности, и ни жестом, ни словом не давала понять, что знает о ней, во всяком случае, не старалась хотя бы в малейшей степени выставить свои достоинства напоказ. И уж, разумеется, не пыталась оказать на кого-то воздействие с их помощью, по крайней мере сознательно. Но тем не менее, как только она вошла, мужчины испытали определенное потрясение, которое, впрочем, проявилось у всех по-разному. У Уочмена, к примеру, заблестели глаза, и он начал говорить чуть громче, чем следовало. Кьюбитт резко перешел от умиротворенного состояния к творческому, то есть испытал неодолимое желание схватиться за кисть. Пэриш повел себя так, словно оказался в свете софитов, и сделался еще более галантным и обаятельным, если, конечно, такое возможно. Абель просто расплылся в улыбке, а Уилл, напряженно следивший за обменом репликами между Децимой и Уочменом, неожиданно побагровел, насупился и замкнулся в себе.

Децима взяла у Пэриша сигарету и огляделась.

– Игра в дартс уже началась? – спросила она.

– Ждали только вас, мой ангел, – промурлыкал Пэриш. – Чем, скажите на милость, вы все это время занимались?

– Стирала и мылась. Как-никак посетила мероприятие, связанное с ядами. Надеюсь, господа Помрой-старший и младший не разлили в гараже цианид?

– Значит, вы не побоялись отправиться в гараж вместе со всеми?! – воскликнул Абель. – Какая же вы храбрая молодая леди! О ваших уме и учености уже и не говорю. Это как бы само собой разумеется.

Децима расхохоталась.

– Вас послушать, так я прямо подвижница какая-то! А что ты, Уилл, думаешь по этому поводу?

Она оперлась руками о стойку и посмотрела через голову Абеля на Уилла, стоявшего к ней спиной. В следующую секунду он повернулся, но, хотя его глаза, казалось, были готовы прожечь ее насквозь, ничего не сказал. Тогда Децима молча отсалютовала ему кружкой и глотнула пива. Уилл тоже отсалютовал ей кружкой, но это получилось у него довольно неуклюже. В этот момент Кьюбитт заметил, как удивленно поползли вверх брови Уочмена.

– Интересно, о чем вы все говорили до моего прихода? – полюбопытствовала Децима. – Уж больно вы сейчас молчаливые, как я посмотрю.

Прежде чем кто-либо успел открыть рот, Уочмен сказал:

– Мы спорили, моя дорогая.

– Спорили?.. – протянула Децима, продолжая гипнотизировать взглядом Помроя-младшего. Между тем Уочмен осушил свою кружку до дна, прошел к стойке бара и взобрался на высокий стул рядом с молодой женщиной.

– Да драли горло почем зря, пока не пришла мисс Дарра, – пояснил он.

– А почему замолчали с моим приходом? – Мисс Дарра ловко соскочила со стула и направилась к камину. – Лично я обожаю споры. О чем, кстати, спорили? О политике, искусстве или, быть может, о любви?

– Так уж вышло, что мы спорили о политике, – произнес Уочмен, не сводя глаз с Децимы. – О государстве, народе и частном предпринимательстве.

– И вы тоже? – с удивлением уточнила Децима. – Но вы же безнадежны, Уочмен. Когда в обществе восторжествуют наши идеи, вы станете одной из самых больших проблем.

– Неужели? А вам что – адвокаты не понадобятся?

– Очень на это надеюсь, – заявила Децима.

Уочмен рассмеялся.

– Зато сейчас, – сказал он, – я в любой момент готов прийти вам на помощь. Только позовите.

Она не отреагировала на его слова, но Уочмен настойчиво потребовал от нее ответа.

– Ну так как – позовете, если что? На всякий случай буду держаться рядом с вами.

– Вы говорите глупости, – сообщила Децима.

– Послушайте, – неожиданно сказал Пэриш. – Споры о политике – это, конечно, хорошо. Но почему бы нам для разнообразия не сыграть все-таки в дартс? Устроим небольшое состязание для всех желающих и будем играть, пока не надоест. Как вам мое предложение?

– В самом деле, – поддержал его Кьюбитт. – По-моему, давно уже пора приступить к игре.

– А вы будете играть? – спросил Уочмен, продолжая смотреть на Дециму в упор.

– Конечно. Думаю, все будут. Уилл?

Уилл Помрой, продолжая хранить молчание, указал кивком в сторону общественного бара, где уже начали собираться местные жители, жаждавшие пива и привычных субботних развлечений.

– А вы, мисс Дарра? – поинтересовалась Децима.

– Нет, дорогуша. Дело в том, что я никогда не занималась спортом и совершенно к этому не приспособлена. Даже в детстве, когда я пыталась швырнуть через стол яблоко братцу Теренсу, то всегда почему-то попадала в голову братцу Брайану. Так что все мои попытки во что-либо попасть заканчивались печально для окружающих. Кроме того, я слишком полна для таких подвижных игр. Уж лучше я посижу в сторонке и понаблюдаю за настоящими игроками. Это мой способ получать удовольствие от спорта.

Пока мисс Дарра делилась своими суждениями о спорте, Кьюбитт, Пэриш и Децима Мур поднялись с мест и направились к висевшей на стене мишени. Уочмен же подошел к каминному закутку и оттуда заглянул в «народный» бар. С того момента, когда он ввязался в спор с Уиллом, вступившимся за своего приятеля Леджа, последний перебрался в общественный бар. Там он сейчас и находился, расположившись за столиком со своей трубкой, пивной кружкой и волновавшими его мыслями, если, конечно, его что-то в данный момент волновало.

Между тем у мишени поднялась настоящая суматоха, поскольку, как выяснилось, Ледж, прежде чем уйти, все-таки продемонстрировал свой трюк и «очертил» стрелками руку одного из местных рыбаков. Упомянутый рыбак – здоровенный парень с красной физиономией, – стоял у мишени и, сияя, как начищенный медный котелок, демонстрировал всем желающим притиснутую к мишени мощную длань с воткнутыми по контуру острыми метательными стрелками. Послышались аплодисменты и приветственные клики, причем столь громкие, что местные обыватели, находившиеся в общественном баре, тоже поднялись из-за столиков и направились к мишени, чтобы понять, из-за чего разгорелся сыр-бор. Ясное дело, в следующую минуту они тоже разразились рукоплесканиями.

– Нет, вы только посмотрите на это! – кричал Уилл, вновь обретший дар речи. – Только посмотрите!

– Так-так-так, – сделал вывод Уочмен. – Оказывается, мистер Ледж нашел вместо меня другую жертву, что, несомненно, свидетельствует об огромном доверии, которым он здесь пользуется.

После этих слов все замолчали, и Уочмен, опершись о стойку бара, возвестил:

– Мы тоже не прочь сорвать аплодисменты. Поэтому начнем наконец игру. Мистер Ледж, надеюсь, вы присоединитесь к нам?

Ледж неторопливо вынул изо рта трубку и осведомился:

– Во что будем играть?

– В дартс, конечно. «Вокруг циферблата».

– «Вокруг циферблата»?

– Совершенно верно. Неужели не играли в такой вариант?

– Играл когда-то. Очень давно. Уже и забыл…

– Нужно по часовой стрелке попасть во все секторы мишени, начиная с первого, и закончить «удвоением»[18], – объяснил Кьюбитт.

– Этот вариант игры, – продолжил Уочмен, – называется также «От звонка до звонка». Вам не приходилось слышать раньше подобное выражение[19], мистер Ледж?

– Нет, – ответил Ледж. – Но я, кажется, понимаю, к чему вы клоните. Впрочем, что бы это ни значило, я в любом случае присоединюсь к вам через минуту.

– Вот и отлично. И если вы меня побьете, то я, чтоб меня черти взяли, буду завтра весь вечер угощать вас выпивкой.

– Хорошо, мистер Уочмен, – усмехнулся Ледж. – Я это запомню.

Глава 3

Второй выход Уочмена

I

– Главный недостаток Люка заключается в том, – рассуждал Себастьян Пэриш, – что он просто не в состоянии оставить в покое человека, хоть как-то затронувшего его чувства или вызвавшего у него любопытство. И еще: он не умеет находиться в одиночестве. Ему аудиторию подавай.

Норман Кьюбитт вздохнул, поправил кончиком пальца переднее поле шляпы, защищавшее глаза от солнечных лучей, посмотрел на Пэриша и, переведя взгляд на холст, принялся копаться в этюднике в поисках нужного тюбика с краской.

– Кроме того, – продолжал развивать свою мысль Пэриш, – он обладает свойством нагнетать напряжение даже в самой простой ситуации. И похоже, получает от этого немалое удовольствие… Тебе не мешает, что я все время треплюсь, старина?

– Нет. Поверни голову вправо. Слишком сильно повернул, надо чуть-чуть. Вот теперь хорошо. Думаю, я тебя надолго не задержу, поскольку буду работать, пока солнце освещает твою левую щеку. Световое пятно поможет мне выделить лицо, учитывая тот факт, что торс у тебя обтянут ярко-красным свитером.

– Ты прямо как врач говоришь… «Поверни голову направо», «буду работать», «торс»…

– Не на том заостряешь внимание, Себ. Лучше держи голову так, как я сказал. Что же касается Люка, то в его характере и впрямь присутствует некая скрытая недоброжелательность по отношению к окружающим. Оттого, наверное, он и цепляется к людям без видимой причины. Чего, скажи на милость, он хотел добиться, вступив вчера в перепалку с Уиллом и Леджем?

– Будь я проклят, если знаю. Странная какая-то выходка, не так ли? Может, это ревность?

– Ревность… – протянул Кьюбитт, накладывая мастерком голубоватые небесные тона над контуром головы Пэриша. – И кого же он ревнует?

– Как кого? Разумеется, Дециму к Уиллу.

– Не верю я в это. Но точно не знаю. Все-таки он твой кузен, Себ, а не мой. Тем не менее мне представляется, что ваша фамильная черта – скорее тщеславие, нежели ревность.

– Что ты такое выдумал, чтоб тебя черти взяли! Лично я себя тщеславным не считаю. Да, ежедневно я получаю до дюжины писем с объяснениями в любви от разных особ женского пола, преимущественно театралок. Но это для меня ничего не значит.

– Врешь! Ты испытаешь огромное разочарование, если они вдруг перестанут тебе писать. Впрочем, в отношении Люка ты, возможно, высказал верное предположение.

– Хотел бы я знать, – продолжил Пэриш, – могла ли его маленькая прошлогодняя интрижка с Децимой вызвать ревность.

– Думаешь, могла? А мне это представляется несущественным.

– Как ни крути, – сделал вывод Пэриш, – она все-таки очень привлекательная женщина и способна вызвать ревность. А также другие сильные чувства. Не знаю почему. На свете существуют женщины и покрасивее. А уж к типу «коварных соблазнительниц» ее точно не отнесешь. Скорее она…

– Заткнись! – резко бросил Кьюбитт, но секундой позже уже чуть более мягким голосом добавил: – Я как раз собираюсь писать твой рот.

Его собственный рот в этот момент вытянулся в нитку. Некоторое время он работал в полном молчании, потом неожиданно заговорил снова:

– Не думаю, что Уилл Помрой являлся главным объектом нападок Люка. Он куда больше наседал на Леджа – совершенно незнакомого ему до вчерашнего вечера человека. И это представляется мне неразрешимой загадкой.

– Такое впечатление, что он провоцировал его, проверял на прочность. Все время пытался уязвить, загнать в угол или вывести из себя.

Рука Кьюбитта с зажатым в ней мастерком застыла над полотном.

– Да, – согласился он. – Ты совершенно прав. Я тоже так подумал. Может, это издержки специальности? Так сказать, профессиональное любопытство юриста? Как бы то ни было, я не мог отделаться от мысли, что сейчас он подсядет к Леджу и устроит ему перекрестный допрос. Более того, когда я вспоминаю эту сцену, мне кажется, Люк пытался засунуть большие пальцы себе под мышки, как если бы закладывал их за вырезы жилета.

– Очень характерный жест, – с серьезным выражением лица подтвердил Пэриш. – Не раз видел, как Люк делал это во время процесса.

Кьюбитт усмехнулся.

– В любом случае вчера в его голосе слышалось злорадство.

– А вот этого точно не было, – с негодованием произнес Пэриш. – Он вообще-то парень не злой.

– Еще какой, – холодно сказал Кьюбитт. – И это качество присуще ему ничуть не меньше, чем тщеславие.

– Между прочим, он еще и очень щедрый человек.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. И не надо его защищать. Ты же отлично знаешь, что Люк мне нравится. Он представляется мне чрезвычайно разносторонним и интересным человеком.

– Кстати, ты ему тоже нравишься, – заметил Пэриш. – Определенно.

– Боже! – Кьюбитт отошел от полотна, и некоторое время рассматривал свою работу, так сказать, на расстоянии. – Знал бы ты, Себ, как многозначительно прозвучало в твоих устах это самое «определенно». Жаль, что не слышал себя со стороны. Но хватит об этом. Ты устал? Можешь немного отдохнуть, если хочешь.

Пэриш поднялся с валуна, на котором сидел, с наслаждением потянулся всем телом, присоединился к Кьюбитту и тоже устремил взгляд на холст. Это была сравнительно большая работа с человеческой фигурой примерно в три четверти натуральной величины. Изображение человека в тускло-красном свитере казалось довольно темным по сравнению со светлым фоном почти сливавшихся на горизонте неба и моря. Причем небо напоминало сводчатый купол голубоватых тонов, а море – светло-синюю равнину, декорированную несколькими стилизованными мазками в виде волн. Солнечное пятно лежало на лице и подбородке именно в том месте, где ему следовало.

– Великолепно, старина! – воскликнул Пэриш. – Просто великолепно.

Кьюбитт, которому не нравилось, когда его называли «старина», хмыкнул.

– Кажется, ты говорил, что собираешься выставить этот портрет на ежегодном академическом вернисаже?

– Ничего подобного я не говорил, но да, тем не менее я его выставлю. И в этом же году. Чтобы, так сказать, продемонстрировать собственное видение мира, свою бесспорную гениальность, немного поторговать собой и лишний раз показаться на ассамблее академических монстров. Какое название тебе больше нравится: «Портрет актера», «Себастьян Пэриш, эсквайр» или просто «Себастьян Пэриш»?

– Думаю, хватит моего имени, – очень серьезно ответил Пэриш. – Разумеется, все сразу поймут, кто это, хотя…

– Спасибо. Я тебя понял. Как говорится, скромненько и со вкусом. Уверен, твой агент это одобрит. Напомни, кстати, что ты там говорил о Люке? Кажется, то, что он очень щедрый и неплохо ко мне относится. То есть я определенно ему нравлюсь. Так?

– Вообще-то мне не стоило тебе этого говорить, честно.

– Но ты бы все равно рано или поздно сказал, не так ли? – допытывался Кьюбитт.

– С другой стороны, он никогда не говорил, что это конфиденциальная информация, – произнес Пэриш.

Кьюбитт с легкой улыбкой ждал продолжения.

– Ты бы удивился, если бы узнал все, – добавил Пэриш.

– Неужели?

– Да. Вернее, мне так представляется. Я-то уж точно удивился, поскольку не ожидал от него ничего подобного, а ведь я как-никак его ближайший родственник. Даже наследник, если уж на то пошло.

Кьюбитт с удивлением на него посмотрел.

– Уж не хочешь ли ты мне сказать, – пробормотал он, – что ознакомился с завещанием Люка?

– Как ты догадался?

– Мой милый и дорогой Себ…

– Хорошо, хорошо. Признаю. Я разболтался и, похоже, проговорился. Ну а раз так, придется, видно, выложить тебе всю подноготную. Короче говоря, недавно Люк сообщил мне, что решил оставить нам с тобой все свои деньги.

– Боже мой!

– То-то же! А дело было так. Пару дней назад после вечернего спектакля я заехал к нему домой, обнаружил, что он просматривает какие-то официальные документы, и, понятное дело, по своей всегдашней привычке начал над ним подшучивать. И тогда он сказал мне буквально следующее: «Все равно ты узнаешь обо всем, когда придет время. Поэтому могу поставить тебя об этом в известность прямо сейчас». А потом сообщил мне о завещании.

– Чертовски щедро с его стороны, – пробормотал донельзя смущенный Кьюбитт, а секундой позже добавил: – Но лучше бы ты мне этого не говорил.

– Но почему, черт возьми?

– Даже не знаю… Признаться, мне всегда доставляло большое удовольствие сплетничать о Люке и подсмеиваться над его недостатками, но теперь… Получается, отныне он становится для меня кем-то вроде священной коровы. Впрочем, не будем заострять на этом внимание. Очень может быть, что он переживет нас обоих.

– Между прочим, он намного старше меня, – заметил Пэриш. – Не на двадцать лет, конечно, и я от всей души желаю ему прожить на этом свете как можно дольше, но если подумать…

– Не переусердствуй с фантастическими предположениями, Себ, – остановил его Кьюбитт. – В любом случае Люк проживет больше меня. Он здоров и силен как лошадь, чего никто не может сказать обо мне. Так что наследство, скорее всего, получишь лишь ты один.

– Мне не нравится направление, которое начал приобретать наш разговор.

С этими словами Пэриш принялся выбивать свою трубку о камни. Кьюбитт заметил, что в этот момент лицо приятеля начало краснеть.

– Честно говоря, – произнес актер, – рассказ Люка, помимо всего прочего, здорово выбил меня из колеи.

– Это почему же? – поинтересовался Кьюбитт.

– Да потому что я сейчас основательно на мели, и в этой связи даже задавался вопросом…

– Не поможет ли Люк разрешить твои материальные проблемы? – озвучил окончание фразы Кьюбитт.

Пэриш промолчал. Тогда Кьюбитт продолжил:

– Но в свете упомянутого выше завещания обращаться к нему с подобной просьбой тебе неудобно, не так ли? Бедняга Себ! Тут я способен тебя понять. Но никак не могу взять в толк другое: как ты умудряешься спускать собственные средства? Ведь, по идее, ты должен просто купаться в деньгах. Насколько я знаю, ты занят в театре чуть ли не каждый вечер, а сборы от спектаклей с твоим участием бьют все рекорды.

– Это правда, старина. Мне действительно очень хорошо платят. Но и расходы у меня тоже запредельные.

– Почему?

– Почему? Да потому что я должен придерживаться определенных стандартов. Возьмем, к примеру, мой дом. Если разобраться, это настоящая развалюха. А между тем я вынужден приглашать туда театралов и так называемых нужных людей, которые, само собой, хотят убедиться в том, что я живу в соответствии с высоким рейтингом, каким обладаю в актерской и театральной среде. Также мне приходится много платить театральным агентам. Кроме того, влетает в копеечку и членство в дорогих клубах. Это не говоря уже о том, что в мае я участвовал в постановке некоего шоу, которое с треском провалилось и принесло мне убыток в тысячу фунтов.

– Как же тебя угораздило?

– Честно говоря, сам не знаю. Поначалу дело представлялось беспроигрышным, особенно если принять во внимание, что устроители шоу были моими друзьями и мы, казалось, все досконально продумали и просчитали.

– Но что-то пошло не так, и ты в прямом смысле спустил свои деньги в унитаз, не правда ли? Если мне не изменяет память, часть сборов вы должны были передать в фонд «неимущих и безработных актеров», так что тебе, вероятно, пришлось еще и на это раскошелиться?

– Пришлось. Но я в таких случаях говорю себе, что потратился на богоугодное дело. А как ты думаешь? Антреприза – чрезвычайно рискованный бизнес.

– Не более рискованный, чем живопись, старина, – вздохнул Кьюбитт.

– Зато тебе не надо заново отделывать кабинет или гостиную. Насколько я знаю, люди в своем большинстве полагают, что художники обычно живут, хм… в бедности.

Кьюбитт хмыкнул, но промолчал.

Пэриш виновато потупился.

– Извини, если что не так сказал, но ты понял, что я имел в виду, не так ли? Люди и вправду думают, что жизнь богемы беспорядочна и далеко не всегда сопряжена с достатком.

– Вообще-то, – сказал Кьюбитт, – раньше считалось, что актеры тоже относятся к этой самой богеме – как бы это понятие ни толковалось. На мой взгляд, богемная жизнь плоха лишь тем, что иногда приходится кое в чем себе отказывать.

– Но ведь твои картины продаются, не так ли?

– В среднем я продаю шесть картин в год. От двадцати до двухсот фунтов за работу, так что мой ежегодный доход не превышает четырехсот фунтов. Надеюсь, тебе не составит труда подсчитать, за сколько недель ты зарабатываешь подобную сумму?

– Не составит. Но…

– Да ты не беспокойся, я не жалуюсь. У меня имеются кое-какие сбережения, а кроме того, всегда есть возможность подработать, взяв учеников или занявшись рекламой. Но мои потребности невелики, и, если разобраться, меня все устраивает. За исключением одной вещи…

– Вот как? И какой же?.. – спросил Пэриш.

– Никакой. Это я так просто сказал. Давай-ка вернемся к прерванной работе, ладно? После одиннадцати свет уже совсем не тот.

Пэриш прошествовал к груде камней и, взобравшись на нее, принял выбранную художником позу. Легкий ветерок шевелил темные пряди у него на лбу. Подняв голову и выпятив подбородок, он устремил рассеянный взгляд в морской простор, изобразив погруженного в свои мысли героя или гения.

– Так хорошо?

– Просто отлично. Будь на тебе парочка шитых золотом эполет, и картину смело можно было бы назвать «Эльба».

– Я всегда хотел сыграть Наполеона.

– Ты так много о нем знаешь?

Пэриш снисходительно улыбнулся:

– Это не столь уж важно. Надо будет – прочитаю. Кстати, ты никогда не думал, что Люк здорово похож на Наполеона? Куда больше, чем я…

– У тебя плечи слишком прямые, – заметил Кьюбитт. – А нужна эдакая приятная округлость в силуэте. И у Люка, как кажется, это есть. Да, пожалуй, он и впрямь на него похож.

Минуту или две Кьюбитт работал в полном молчании. Неожиданно Пэриш рассмеялся.

– Ну, в чем дело?

– Кажется, твоя подружка идет…

– Какая, к дьяволу, подружка? – сердито осведомился Кьюбитт, бросая взгляд через плечо. – Ах, вот ты о ком…

– О Вайолет, конечно, – сказал Пэриш. – О ком же еще?

– Чтоб ее черти взяли. Не надо меня так больше пугать, хорошо?

– Неужели она тоже будет меня писать?

– Лично я ничего об этом не знаю.

– Похоже, ты недолюбливаешь нашу малютку Вайолет, – с улыбкой сказал Пэриш.

– Не смей ее так называть – очень тебя прошу.

– Почему?

– Хотя бы по той причине, что она не больно-то молода и, прямо скажем, порядочная язва. Ну и кроме того, она, как ни крути, все-таки леди.

– Сноб!

– Какой же ты иногда бываешь тупой, Себ. Разве не понимаешь, что… О господи! Кажется, она тащит на себе все свое снаряжение. Тогда точно будет писать. Ну а коли так, то я отсюда сматываюсь, Себ. Продолжим работу над твоим портретом в другое время.

– Между прочим, она нам машет.

Кьюбитт бросил взгляд на берег, где на фоне неба и скал виднелся округлый силуэт мисс Дарры, которая и впрямь махала им большим носовым платком.

– Кажется, она разгружается и устанавливает этюдник, – сообщил Пэриш. – Похоже, будет делать наброски – вот только чего? Что с того места разглядишь?

– Птичек она будет писать – вот кого, – бросил Кьюбитт. – Ну а теперь, Себ, минутку не разговаривай и держи голову так, как держал. Нужно положить тень под твоей нижней губой. Сеанс необходимо завершить, не так ли?

Полностью сосредоточившись на натуре и отрешившись от окружающего мира, он поработал кистью еще несколько минут, после чего наконец опустил палитру.

– Вот и все. На сегодня хватит. Пора собираться.

Чуть позже, собрав кисти и краски и накинув на плечо ремень этюдника, Кьюбитт бросил взгляд на морской простор и неожиданно произнес:

– И все-таки, Себ, было бы куда лучше, если бы ты ничего не говорил о завещании Люка.

II

Еще до поездки на побережье три товарища решили, что будут проводить свободное время как кому заблагорассудится. Уочмен, к примеру, подумывал сейчас о том, что было бы очень неплохо выйти на лодке в открытое море и порыбачить. Проснувшись с восходом солнца, он продолжал нежиться в постели и, вслушиваясь в топот ног по «ступеням Оттеркомби» и голоса рыбаков, думал о связующей нити, соединявшей прошлое и настоящее. Ведь как ни крути, а рыбаки с мыса Кумби точно так же поднимались с рассветом и шагали в направлении гавани, где их ждали рыбацкие лодки, и двести, и четыреста лет назад. Сейчас, как и прежде, их дети слышали, как за ними захлопывались двери, а жены кормили их завтраком и провожали до калитки. И так уж сложилось, что выход рыбаков в море на протяжении столетий служил сигналом к пробуждению для всех, кто оставался на берегу. Разумеется, за исключением отдыхающих. Обдумав все это, Уочмен сладко зевнул, завернулся в одеяло и вновь отдался объятиям Морфея.

Пробудившись во второй раз в половине десятого, он узнал, что Пэриш уже позавтракал и отправился к мысу Кумби-рок.

– Мистер Кьюбитт задумал написать преогромную картину, сэр, – рассказывал Абель Помрой завтракавшему Уочмену. – А уж сколько он на нее красок извел – просто уму непостижимо. Полагаю, мне хватило бы их, чтобы покрасить фасад гостиницы. Должно быть, именно поэтому полотно кажется вылепленным из теста. Что же до самой картины, поначалу складывается впечатление, что на ней запечатлена скала на фоне моря. Но потом, приглядевшись, понимаешь, что никакая это не скала, а мистер Пэриш собственной персоной. Стоит, понимаете ли, в полный рост на пристани и вглядывается в морской простор с таким серьезным видом, как будто размышляет, что заказать на обед. Думаю, сэр, вам тоже следовало бы сходить на пристань и глянуть на то, как мистер Кьюбитт мечет мастерком краски на холст.

– Мне лень тащиться на пристань, Абель, – ответил Уочмен. – Кстати, а где Уилл?

– Поднялся с рассветом и отправился в гавань вместе с рыбаками, сэр. – Абель вскинул голову, поскреб пальцами в затылке и принялся расставлять на стойке бара стаканы, тарелки и пивные кружки. – Какой-то он у меня беспокойный, – неожиданно сказал старик. – Родной вроде бы сын, мистер Уочмен, а вот понять его мне, похоже, не дано. Словно чужой стал. И с каждым днем все больше от меня отдаляется.

– Неужели? – рассеянно осведомился Уочмен, набивая трубку.

– Точно вам говорю, сэр. Это все политика проклятая. С тех пор как он начал ею заниматься, мы все меньше понимаем друг друга. Парень он, конечно, умный, да и в школе хорошо учился, но как выучился и увлекся политикой, так почти перестал со мной разговаривать. Решил, должно быть, что я теперь ему не ровня – в смысле мозгов, так сказать, ну и в плане правильного понимания жизни.

– По-моему, Абель, вы несколько сгущаете краски, – произнес Уочмен без большого, впрочем, энтузиазма.

– Ничего подобного, сэр. С некоторых пор я совершенно перестал его понимать. Я ведь человек старой закалки и продолжаю голосовать за тори. Спросите почему? Да черт его знает. Скорее всего, по той простой причине, что за них голосуют все мои старые приятели. Так уж у нас повелось.

– По мне, вы совершенно правильно делаете.

– Ну а мой сын, сэр, так не считает. И называет меня эгоистом и глупцом, который не видит дальше своего носа.

– Я бы на вашем месте не слишком из-за этого расстраивался.

– Если бы только это, сэр. Честно говоря, наши политические разногласия меня не больно волнуют. А вот агрессивность, которая стала в нем проявляться, беспокоит – и даже очень. Вспомните только, как он вчера с вами разговаривал. Я от его речей чуть со стыда не сгорел.

– Я сам в этом виноват, Абель. Спровоцировал его – вот и нарвался.

– Вы очень добры, коли так ставите вопрос, сэр, но я же вижу, каким в последнее время он стал. Агрессивным, грубым и нетерпимым к мнению людей, которые думают не так, как он. А ведь мне так хочется, чтобы он успокоился, взялся за ум и занялся наконец делом! Я «Плюмаж» имею в виду. Страшно подумать, что с ним станет без хозяйского пригляда, а ведь мне уже скоро семьдесят, мистер Уочмен. Уилл – мой младшенький, но так как старшие сыновья погибли на войне, а дочки вышли замуж, разъехались по миру и живут теперь в Канаде и Австралии, то «Плюмаж» должен перейти к нему.

– Очень надеюсь, – попытался приободрить старика Уочмен, – что со временем Уилл избавится от своих левацких взглядов и будет заботиться о «Плюмаже» ничуть не хуже, чем другие представители славного семейства Помров.

Поскольку Абель промолчал, Уочмен счел нужным добавить:

– Вот женится, остепенится – и перестанет бегать по собраниям.

– Вы все правильно говорите, сэр, только когда это произойдет? Правда, Уилл бросает пламенные взоры на мисс Десси, но неизвестно, что из этого выйдет. Я хорошо знаю Джима Мура – отца мисс Десси и владельца фермы «Кэрри Эдж». Он мой старый приятель, хорошо ко мне относится, так что с ним, полагаю, я смог бы договориться. Но вот его супруга – совсем другое дело. Очень непростая дамочка, надо сказать, и с претензиями. Вбила себе в голову, что с помощью удачного брака дочери сможет протоптать себе дорожку в приличное общество, и отправила ее учиться в школу при женском колледже в Оксфорде.

– Я в курсе, – заметил Уочмен.

– Стало быть, знаете, что к чему, сэр. Мисс Десси эту школу кончила и теперь на равных общается с юными джентльменами всего Западного побережья. Похоже, настоящей леди заделалась.

– И что с того?

– А то, что я буду очень рад, если она выберет себе в мужья моего сына, дав отставку всем этим молодым вертопрахам, которые добиваются ее благосклонности. Десси – хорошая девочка, я всегда любил ее и с радостью назову дочерью, если она войдет в наш дом. А леди она или нет – это меня мало волнует. В отличие от ее матери.

Уочмен поднялся с места и потянулся всем телом.

– Вот, значит, какие мысли бродят у вас в голове, Абель. Вы передо мной настоящую идиллию изобразили. Эдакий возвышенный роман с непременным браком в конце.

– Погодите, сэр, погодите… Тут, как я уже имел честь вам доложить, все обстоит очень непросто. Хотя Десси придерживается сходных с Уиллом политических воззрений, что могло бы послужить толчком для дальнейшего сближения между ними, мать девушки здорово недолюбливает Уилла, настраивает дочь против него, и уже одно это может разрушить все мои планы. Более того, в последнее время и Джим Мур начал поглядывать на Уилла не слишком ласково, поскольку полагает, что именно он способствовал появлению у дочери прокоммунистических политических убеждений, которые, как вы понимаете, ему не больно-то по сердцу. Я уже не говорю о его супруге. Я-то, конечно, полагаю, что, когда молодые люди поженятся и обзаведутся детьми, им станет не до политики, но попробуйте убедить в этом семейство Мур… Вот так вкратце развивались события в прошлом году после вашего отъезда, сэр. Нынче же Уилл только и думает о том, как бы побыстрее обручиться с Десси, но вот она…

– В самом деле… – протянул Уочмен, когда Абель неожиданно сделал паузу и уставился в потолок. – Что думает об этом Децима?

– То, что она думает, представляется мне главной проблемой, сэр, – откликнулся Абель.

Уочмен зажег наконец свою трубку и перевел взгляд на хозяина дома, который показался ему в данный момент крайне сконфуженным.

– Даже так?

– Знали бы вы, как она отзывается о замужестве, – пробурчал старик.

– А как она о нем отзывается? – спросил Уочмен, чуть повысив голос.

– Можете меня пристрелить, сэр, если за это время она не набралась новейших веяний, характеризующих брак как своего рода анахронизм, дикость и вид домашнего рабства. А еще она очень много говорила о свободной любви, но глупышка, на мой взгляд, сама не знает, что это такое.

– Ну и дела, – покачал головой Уочмен. – А как отреагировал на это Уилл?

– Ему, разумеется, все это не понравилось. Парень хочет обручиться с ней, а потом, когда придет время, отправиться в церковь. Как все нормальные люди. И ни о какой свободной любви даже слышать не желает. Мне, правда, он об этом и словом не обмолвился, но вот она рассказала. Со всей открытостью, присущей невинному и даже немного наивному созданию. Ну я, понятное дело, сказал, что все это ужасные глупости, к тому же небезопасные. Поскольку сторонний человек, услышав, как она рассуждает на данную тему, может подумать, что у нее и впрямь была куча любовников. Вот на этом уровне все и застыло, и выхода из тупика я пока не вижу. И знаете, что я вам скажу, сэр? Во всем виноват Ледж. Уилл обязательно бы остепенился, был готов к этому, но тут опять появился Ледж, и вся революционная свистопляска возобновилась с новой силой. Разумеется, мисс Десси не смогла остаться в стороне и потянулась за остальными. Черт, кто бы знал, как я не люблю этого Леджа! И никогда не любил. Даже несмотря на его выдающиеся успехи в метании стрелок «дартс». На мой взгляд, это холодный, расчетливый тип, способный на пути к цели растоптать всех, кто ему мешает… Но что-то мы заболтались, сэр, а болтовня, как известно, пустейшая вещь на свете и ничего не может изменить или исправить.

С этими словами Абель направился к двери, а Уочмен последовал за ним. Выйдя из дома, они некоторое время стояли на пороге, глядя на дорогу, которая вела к тоннелю.

– Господи! – воскликнул Абель. – Как говорится, только помяни ангела – и он уже здесь. Вот идет наша славная малютка мисс Десси. Должно быть, решила по магазинам пройтись.

– Да, это она, – согласился Уочмен, потом добавил: – Знаете что, Абель, я все-таки воспользуюсь вашим советом и схожу на пристань, чтобы взглянуть на картину мистера Кьюбитта.

III

Но Уочмен не пошел на мыс Кумби-рок. Вместо этого он подождал, пока мисс Децима не скрылась за дверью почты, после чего направился к тоннелю, из которого девушка пару минут назад вышла. Скоро зев тоннеля поглотил Уочмена, и он двинулся по его чернильному пространству, видя в кромешной тьме перед собой лишь яркое, искрившееся солнечными лучами пятно выхода. Выбравшись на простор, Уочмен огляделся, взяв на заметку дорогу, уходившую в Иллингтон, и узкую, взбиравшуюся на холм тропинку, которая, петляя среди валунов и куп деревьев, вела на ферму «Кэрри Эдж». Поднявшись по тропинке на холм, Уочмен остановился и, приставив к глазам ладонь, бросил взгляд в сторону пристани. Ему удалось, правда не без труда, разглядеть и мольберт, и полотно, и крохотную фигурку художника, ходившего из стороны в сторону перед подрамником. Он даже ухитрился рассмотреть на заднем плане черную точку, которая, судя по всему, являла собой голову Себастьяна Пэриша. Затем, сойдя с тропинки, он двинулся к глыбе известняка, сквозь которую был пробит тоннель, и прилег рядом на траву так, чтобы видеть вход в тоннель и слышать доносившиеся из его глубины глухие отзвуки шагов. Неожиданно ему показалось, что все звуки исчезли, и его захлестнула исходившая от земли мощная волна, поглотившая его собственное жалкое энергетическое поле. Уочмену представилось, что он полностью растворился в бескрайнем небесном просторе, в котором выводил свою песенку поднявшийся ввысь и казавшийся песчинкой жаворонок. Уочмен прикрыл глаза, и со стороны можно было подумать, что он заснул. И в самом деле, его лицо приобрело странное отсутствующее выражение, которое, как говорят, роднит сон со смертью. Но он не спал. Вновь обретя способность воспринимать действительность, он впитывал окружающие звуки, стремясь распознать среди них единственный, который его интересовал, – звук шагов. Наконец он услышал его: по тоннелю кто-то шел. Тогда Уочмен поднялся с места, переместился ближе к тропе и снова лег на траву. Глаза он так полностью и не открыл, но когда на холм поднялась Децима Мур, сразу же увидел ее стройный силуэт сквозь занавес ресниц. Уочмен лежал в траве рядом с тропой не двигаясь, так что Децима, проходя мимо, едва не наступила на него. Он ожидал услышать вскрик, но она хранила молчание.

– Привет, Децима, – сказал он, открывая глаза.

– Черт, вы меня напугали, – сказала она.

– И что же мне теперь делать? Вскочить на ноги и начать рассыпаться в извинениях?

– Не стоит так напрягаться. Лежите, как лежали. Как говорится, простите за беспокойство. И до свидания.

Она двинулась было по тропе дальше.

– Задержитесь на секунду, Децима, – попросил Уочмен.

Она заколебалась. Уочмен вытянул руку и поймал ее за лодыжку.

– Не делайте так больше, хорошо? – строго произнесла она. – Подобная сцена со стороны выглядит на редкость глупо. Кроме того, я не настроена флиртовать.

– Скажите, прошу вас, что задержитесь на секунду, и тогда я буду вести себя как примерный мальчик. Мне нужно сказать вам нечто серьезное.

– Я вам не верю.

– Ну пожалуйста! Даю слово, что скажу вам одну вещь первостепенной важности.

– Ладно. Уговорили, – согласилась Децима.

Уочмен выпустил из пальцев ее лодыжку и поднялся на ноги.

– Я вас слушаю, – сказала девушка.

– Сообщение займет минуту или две. Может, присядете и выкурите сигаретку? Или позволите мне некоторое время идти рядом с вами?

Она бросила взгляд на крохотные фигурки на пристани Кумби-рока, после чего снова посмотрела на него. Несомненно, девушка пребывала в некотором смущении, чувствовала себя не в своей тарелке, но и одновременно испытывала сильнейшее любопытство.

– Не тяните, говорите, что хотели. Здесь и сейчас, – сказала она.

– Отлично. Но, быть может, все-таки присядете? Если мы будем стоять в полный рост, то нас заметит всякий, кто направляется в Оттеркомби или покидает его, а я не хочу, чтобы меня перебивали. Заранее предупреждаю, что никакие низменные мотивы мною не руководят. Так что присаживайтесь.

Он опустился на бугорок рядом с кустиком дрока, и она, с минуту помедлив, присоединилась к нему.

– Вот сигареты. Закурите?

Не дожидаясь ответа, Люк прикурил для нее сигарету, сунул спичку в траву и повернулся к ней.

– Дело, которое я хочу с вами обсудить, связано с вашим левым движением.

У Децимы округлились глаза.

– Это вас удивляет? – осведомился Уочмен.

– До определенной степени, – ответила девушка. – Никак не могу взять в толк, почему вас вдруг заинтересовало ЛДК?

– Вообще-то оно меня мало занимает, – сказал Уочмен, – а вот что меня интересует по-настоящему – так это ваше участие в нем. О, не поймите меня неправильно. Просто я хочу прояснить пару проблем, непосредственно связанных с вами. Разумеется, вы можете не отвечать на мои вопросы, если вам не хочется.

Уочмен откашлялся и указал пальцем на Дециму.

– Теперь что касается собственно движения…

– О господи, – перебила его Децима, слабо улыбнувшись. – Так, значит, эта зеленая лужайка – своего рода зал суда, а этот дроковый куст – скамья свидетелей? Скажите, а само действо должно проходить так, как если бы мы находились в присутствии судьи?

– Слабенький образ, не находите? Больше подходит для обсуждения снов в летнюю ночь.

– Но этим мы, конечно же, заниматься не будем, – сказала она, неожиданно порозовев. – Так что, мистер Уочмен, можете начинать перекрестный допрос.

– Благодарю, ваша честь. Вопрос первый: эта ваша организация, движение, клуб – назовите как угодно – является хотя бы до определенной степени инкорпорированным предприятием?

– И что, по-вашему, это должно означать?

– Это означает, помимо всего прочего, наличие расчетных книг, которые время от времени должны подвергаться проверке, то есть аудиту.

– Боже мой, ну конечно же, не является. Просто это группа единомышленников, постоянно увеличивающаяся в числе благодаря неустанным трудам Уилла Помроя и отчасти вашей покорной слуги.

– Так я и думал. Надеюсь, у вас имеется список членов вышеупомянутой группы?

– Разумеется. Между прочим, их число достигло трехсот сорока пяти, – с гордостью сообщила Децима.

– А каков вступительный взнос?

– Десять шиллингов. Вы что – подумываете о том, чтобы влиться в наши ряды?

– А кто взимает эти самые десять шиллингов?

– Казначей, ясное дело.

– И секретарь. Мистер Ледж?

– Точно так. Только я не пойму, к чему вы клоните? И за что вчера вечером напустились на Боба Леджа?

– Подождите минутку. А какие-нибудь другие суммы проходят через его руки?

– Не вижу, почему я должна передавать вам информацию по этому пункту, – возмутилась Децима.

– Ничего вы не должны, но мне кажется, что я по этому поводу уже дал вам кое-какие заверения.

– Относительно чего?

– Относительно добрых намерений с моей стороны. Иными словами, вы можете быть уверены, что этот разговор является строго конфиденциальным.

– Ладно, если так, – ответила она, немного подумав. – Разумеется, мы собираем кое-какие суммы по подписке для создания и поддержания некоторых структур. Сейчас, к примеру, собираемся открыть в Иллингтоне свой клуб, а также поддерживаем несколько фондов – испанских, чешских и австрийских беженцев, избирательный фонд – и так далее.

– И сколько в год по подписке собираете? Фунтов триста набегает?

– Пожалуй… Или даже больше. У нас, знаете ли, есть очень щедрые спонсоры.

– А теперь, Децима, слушайте меня очень внимательно. Вы рекомендации этого мистера Леджа проверяли?

– Лично я – нет. Но он человек достойный. Это все знают. И потом он не только у нас секретарем работает. И в обществе филателистов, насколько я знаю, и в ряде других…

– Как я понял, он постоянно здесь не живет, не правда ли? А бывает, скажем так, наездами. Почему, интересно знать?

– Здоровье у него не очень. Даже, говорят, есть подозрение на туберкулез. И что-то не так с ушами. Что именно – точно не знаю. Знаю только, что доктора рекомендуют ему почаще бывать на побережье. Но он очень щедрый человек. И когда в первый раз здесь появился, сразу же записался в наше движение.

– Я могу дать вам совет? Найдите хорошего аудитора. Пусть проверит ваши расчетные книги.

– Вы знаете Боба Леджа с дурной стороны? Нельзя же выдвигать против человека необоснованные обвинения…

– Я ни в чем его не обвиняю…

– Однако высказали предположение относительно того…

– Относительно того, что вам давно пора стать взрослой деловой женщиной, – продолжил Уочмен. – И ничего больше.

– Если вы и вправду его знаете, то просто обязаны сказать мне об этом.

С минуту помолчав, Уочмен произнес:

– Человека с таким именем и фамилией я не знаю.

– В таком случае я вас не понимаю, – пожала плечами Децима.

– Давайте возьмем за основу простейший случай: он просто мне не понравился. По какой-то непонятной причине.

– Я уже это поняла. Вчера еще заметила.

– Ну так обдумайте еще раз мои слова. Если заметили. – Он одарил ее пристальным взглядом, а потом неожиданно спросил: – Почему бы вам не выйти замуж за Уилла Помроя?

Децима побледнела.

– Я не собираюсь разговаривать с вами на эту тему. Это уж точно только мое дело.

– Может, встретимся сегодня вечером?

– Нет.

– Я вас больше не привлекаю, Децима?

– Боюсь, что не привлекаете.

– А ведь вы маленькая лгунья, не правда ли?

– «Маленькая лгунья»? Это что-то из лексикона записного сердцееда, если мне не изменяет память, – сказала Децима. – И вам совершенно не идет. Как-то это дешево, не находите?

– Если вы хотели меня обидеть, то у вас ничего не получилось, – ослепительно улыбаясь, произнес Уочмен. – Скажите-ка мне лучше еще одну вещь: я тут единственный объект ваших экспериментов?

– Мне не нравится направление нашей беседы, и я не хочу ее поддерживать. Зарубите себе на носу: если что и было, то забыто и быльем поросло.

– А вот я ничего не забыл. И думаю, что возвращение к прошлому не составит большого труда. Кстати, с чего это вы так на меня разгневались? Потому что не писал, да?

– О господи! Нет, конечно, – выпалила Децима.

– Почему в таком случае…

Он протянул руку и накрыл ладонью ладошку Децимы. Она, будто не заметив этого, продолжала с отсутствующим видом выщипывать пальцами травинки из дерна, на котором они сидели.

– Давайте встретимся сегодня вечером, – повторил он.

– Сегодня вечером я встречаюсь с Уиллом в «Плюмаже».

– Я провожу вас до дома, хотите?

Децима повернулась к нему.

– Послушайте! – воскликнула она. – Давайте наконец расставим все точки над «i», хорошо? Вы же не любите меня, не так ли?

– Я вас обожаю.

– Очень может быть. Но не любите. И я вас тоже не люблю. Да, год назад я испытывала по отношению к вам довольно сильные чувства, и вы отлично знаете, что тогда произошло. Я, если так можно выразиться, была вами увлечена, и сейчас, по зрелом размышлении, готова признать это. Как и то обстоятельство, что, когда мы расстались, я на протяжении двух месяцев ждала вашего письма. Можно сказать, очень ждала. А потом в один прекрасный день перестала ждать, и наваждение исчезло. Растаяло словно само собой. Так что ни о каком возвращении к прошлому не может быть и речи. Я не хочу этого. И давайте поставим на этом точку.

– Боже, какая вы серьезная, – пробормотал Уочмен. – И умная. И образованная. И какая же еще юная.

– Мои слова и впрямь могут показаться вам слишком серьезными, – сказала Децима. – Но не льстите себе – в них нет ни капли сожаления. Просто рано или поздно через что-то подобное надо пройти. И поставить на этом точку. Так что не пытайтесь раздуть погасший костер, ибо рискуете запорошить глаза частичками пепла.

– А вот мне представляется, что костер еще далеко не погас, и раздуть его не составит большого труда, особенно если мы будем раздувать его вместе.

– Что ж, все может быть…

– Ага! Вы признаете это, признаете!

– Положим. Но делать этого не хочу.

– Почему? Из-за Помроя?

– Именно.

– Так, значит, вы все-таки собираетесь выйти за него замуж?

– Не знаю. У него, видите ли, классовый подход к сексу и браку, и кое в чем он совершенный невежда и варвар. Так что, повторюсь, я ничего пока не решила. Но уверена, если он узнает о нашей прошлогодней интрижке, то воспримет это очень тяжело. Я же, не рассказав предварительно ему об этом, никогда не выйду за него замуж.

– Только, – неожиданно сказал Уочмен, – не ждите от меня рыцарских поступков и проявлений благородства. Как-то плохо это вяжется с такими понятиями, как секс и свободная любовь. Не глупите, Децима. Ведь в глубине души вы отлично знаете, что свобода, если только для вас это не пустое слово, позволяет получать от жизни бездну удовольствия.

С этими словами он привлек ее к себе.

– Не надо, я не хочу, – пробормотала Децима, и в следующее мгновение между ними началась тихая, но яростная схватка, в результате которой Уочмену удалось притиснуть ее лопатки к зеленому покрову из дерна. Но когда Уочмен наклонился к ней, чтобы поцеловать, девушка, неожиданно высвободила руку из его хватки, неуклюже, но со злобой и довольно сильно ударила его кулаком по губам.

– Ах ты…

Воспользовавшись секундным замешательством Люка, она вскочила на ноги и посмотрела на него сверху вниз.

– Боже, как бы мне хотелось, – процедила она прерывающимся от ярости голосом, – чтобы вы никогда сюда больше не приезжали!

Потом наступило мгновение тишины, показавшееся им обоим чуть ли не вечностью.

Уочмен тоже поднялся на ноги и в следующий момент отработанным механическим движением, в котором было что-то от движения робота, хотя он все еще содрогался от обуревавших его эмоций, крепко схватил девушку за плечи, притиснул к себе и с силой поцеловал в губы. Затем молча отпустил ее и даже отступил на шаг или два.

– Знаете что, – сказала Децима неожиданно ровным и спокойным голосом. – Для всех будет лучше, если вы сейчас уйдете. Потому что мне очень хочется вас убить. Честно.

Секундой позже они услышали звуки шагов и увидели взбиравшихся по тропинке на холм Нормана Кьюбитта и Себастьяна Пэриша.

Глава 4

Тот самый вечер

I

Уочмен, Кьюбитт и Пэриш сидели в баре для почетных гостей и полдничали. Мисс Дарра в баре так и не появилась. Последний раз Кьюбитт и Пэриш видели ее у моря, где она, посасывая кисточку, не без самодовольства рассматривала свой ужасный этюд.

Похоже, она все еще работала, когда приятели, отправившись после утреннего сеанса на прогулку, столкнулись на холме с Уочменом и Децимой. Поэтому за ланчем Уочмену пришлось рассказать им слепленную на скорую руку фальшивую историю о неожиданной встрече с Децимой, а также о том, как они поругались, заспорив о перспективах развития левого движения Кумби.

Кьюбитт и Пэриш делали вид, что верят каждому его слову. Особенно в этом смысле преуспел Пэриш, с готовностью кивавший всякий раз, когда его кузен заканчивал очередную фразу. Но из-за всего вышеупомянутого обстановка за ланчем сложилась, прямо скажем, довольно напряженная. Это не говоря уже о том, что приятелям почти одновременно пришла в голову одна и та же мысль: их отношения дали трещину. К примеру, Норман Кьюбитт, который особенно остро воспринимал такие вещи, думал о том, что их компания разваливается, и они с Пэришем, обсуждая и осуждая втайне поступки Уочмена, будто отгородились от того невидимым барьером. Все это Кьюбитту очень не нравилось, и он для поддержания разговора даже пытался задавать какие-то вопросы, но всякий раз делал это невпопад, отчего витавшая над столом атмосфера дискомфорта только усиливалась. Уочмен отвечал на редкие вопросы вежливо, но сдержанно, как если бы разговаривал с малознакомыми людьми, и тем самым, казалось, еще больше отдалялся от приятелей. Короче говоря, к тому времени, когда к столу подали кофе и сыр, в комнате окончательно установилось неловкое молчание.

После ланча они даже отказались от вошедших у них в привычку посиделок в курилке. Кьюбитт сослался на то, что ему необходимо вернуться на пристань, чтобы завершить начатый набросок, Пэриш сообщил, что устал и хочет немного поспать, а Уочмен вышел из комнаты, пробормотав нечто маловразумительное относительно недописанного письма.

Таким образом, они не видели друг друга до самого вечера, когда вновь собрались в баре, чтобы выпить по коктейлю перед обедом. К этому времени рыболовные лодки уже вернулись с промысла, и бар был почти полон. Три молодых человека присоединились к местной публике и с удовольствием поддерживали разговор с рыбаками, лишь бы не оказаться вновь в своей компании наедине с невеселыми мыслями. Они знали, что обедать им предстоит вместе в закутке перед камином, и подсознательно оттягивали этот момент. Когда же последний моряк из местных, выпив «на посошок», сказал, что на море начинается шторм, и отправился восвояси, молодые люди, вновь оставшись втроем, будто в унисон вздрогнули от стука захлопывающейся двери и некоторое время сидели в полном молчании. Пэриш попытался, правда, затеять общий разговор, но поддержки не получил, поскольку, как недавно выяснилось, им было нечего сказать друг другу. Так, почти не нарушая тишины, они съели обед, после чего Уочмен вынул из кармана трубку и начал набивать ее.

– Что это? – неожиданно произнес Пэриш. – Только послушайте!

– Наверное, прилив начался, – процедил Уочмен. – И волны перехлестывают через прибрежные скалы Кумби-рока.

– Нет. Не похоже. Вы прислушайтесь.

В это мгновение тишину комнаты нарушил отдаленный тяжелый рокот.

– Может, это гром? – предположил Пэриш.

Некоторое время все молча вслушивались в доносившиеся до них звуки, потом Пэриш добавил:

– Чертов морской климат!

Что интересно, в деревне в это время все стихло, в атмосфере не ощущалось ни малейшего дуновения ветра, воздух, казалось, неожиданно загустел и потяжелел, будто налившись свинцом, а шторы на окнах разом повисли, словно паруса в штиль. Возможно, именно по этой причине прозвучавшие за окном звуки шагов показались присутствующим особенно громкими. Тишина в комнате продлилась еще минуту, после чего обсуждение погоды возобновилось с новой силой.

Кьюбитт, нервно поведя плечами, произнес:

– Такое ощущение, будто некий великан где-то в Дартмуре начал бить колотушкой по гигантскому металлическому противню.

– Ничего не скажу насчет великанов, обитающих в Дартмуре, но в театре грозу изображают именно так, – заметил Пэриш.

– «В театре!» – с раздражением передразнил его Уочмен. – Только об этом и говоришь! Можно подумать, что на свете ничего кроме театра не существует.

– Боже! Что с тобой происходит? Злишься на меня из-за какой-то ерунды, – удивился Пэриш.

– Извини. Ты тут ни при чем. Просто атмосферное давление резко упало, – пробормотал Уочмен.

– Ненавижу грозы с громом и молнией, – признался Кьюбитт. – В такие минуты у меня появляется чувство, будто с меня содрали кожу и буря терзает мои обнаженные нервы. Мерзкое ощущение, должен вам заметить.

– А мне, наоборот, бури и грозы нравятся, – спокойно сказал Уочмен.

– Вот и поговорили. И последнее слово, как всегда, осталось за тобой, – произнес Пэриш, со значением посмотрев на Кьюбитта.

Уочмен поднялся с места и прошел к окну. В это время дверь распахнулась, и в комнату вплыла миссис Ивс с подносом в руках.

– Шторм, что ли, начинается? – осведомился Пэриш.

– Похоже на то, сэр. Небо потемнело прямо как не знаю что, – сказала миссис Ивс.

Следующий раскат грома показался собравшимся куда громче и длиннее предыдущих. Впрочем, миссис Ивс не обратила на это внимания, быстро убрала со стола и удалилась. Кьюбитт же вздрогнул, выбрался из-за стола и, подойдя к камину, облокотился о каминную полку. В комнате сделалось заметно темнее, нежели минутой раньше. Над крышей дома в сторону моря промчалась большая стая чаек, издававших неприятные резкие крики. Уочмен задернул шторы и присел на подоконник. По стеклу застучали тяжелые редкие капли начинающегося дождя. Скоро дождь усилился, и с улицы стали доноситься влажные всплески, похожие на аплодисменты.

– А вот и небесные хляби разверзлись, – произнес Пэриш, ни к кому особенно не обращаясь.

Снова распахнулась дверь, и в общественный бар, смежный с каминным закутком, вошел старина Абель Помрой.

– Готовьтесь к сильнейшему шторму, ребята, – пробормотал он себе под нос, начиная закрывать окна.

Во дворе полыхнула молния, на мгновение озарив комнату ярким неровным светом. Пэриш вскочил с места с такой поспешностью, что деревянные ножки его стула заскребли по полу.

– Говорят, – произнес он, – что если сосчитать секунды между вспышкой молнии и ударом грома, то можно определить, на каком расстоянии находится эпицентр грозы. – Потом, минуту помолчав, добавил: – Если этому верить, в данный момент нас отделяет от эпицентра не более четверти мили.

– Заткнись, Себ, ладно? Очень тебя прошу, – раздраженно бросил Уочмен.

– Нет, сегодня ты определенно не в себе, кузен, – откликнулся Пэриш и снова посмотрел на Кьюбитта. – Что, черт возьми, с тобой происходит?

Закрыв окна, Абель Помрой прошел в каминный закуток.

– Думаю, скоро здорово похолодает, – сказал он. – Если хотите, я зажгу камин, джентльмены.

– Мы сами запалим его, Абель, если сочтем нужным, – произнес Кьюбитт.

– Как скажете, сэр. – Абель внимательно посмотрел на Пэриша и Кьюбитта, после чего перевел взгляд на Уочмена, опиравшегося о подоконник и уставившегося в наполовину задернутое шторой окно.

– Полагаю, и это окно нужно закрыть, сэр. Глазом не успеете моргнуть, как сюда ворвется буря и потоки дождя хлынут в комнату. От бури шторами не спасешься…

– Хорошо, Абель. Я позабочусь об окне. Обещаю, – заверил Уочмен.

На улице снова полыхнула молния, залив мертвенным светом и двор, и комнату. На долю секунды перед глазами Пэриша и Кьюбитта предстал угольно-черный силуэт Уочмена на фоне деревьев и гостиничных построек. Чуть позже прозвучали два оглушительных громовых раската, а затем в комнате послышался шум дождя, нараставший с каждым мгновением.

– Вот и буря к нам нагрянула, – заметил Абель.

Он включил свет, пересек комнату и направился к двери.

– Похоже, Ледж все-таки останется сегодня у нас на ночь, – бросил старик на ходу.

Уочмен торопливо повернулся к нему.

– А что – мистер Ледж собирался уехать? – спросил он.

– Сказал, что его призывают важные дела в Иллингтоне. Только вряд ли он туда доберется на своей таратайке. Она у него протекает, как ловушка для лобстеров, так что ему лучше переждать непогоду в «Плюмаже» и отправиться в город завтра… Пойду закрою окна на верхнем этаже, а не то все комнаты зальет.

С этими словами Абель вышел в коридор.

Каминный зальчик наполнился громовыми раскатами и шумом дождя. Уочмен закрыл наконец окно и вернулся к столу, за которым обедал. Его волосы влажно блестели.

Кьюбитт положил в каминное чрево несколько кусков плавника, растопку и, поднеся к ней зажигалку, чиркнул колесиком. Растопка неуверенно, будто размышляя, а нужно ли это, занялась и начала медленно разгораться.

Снова распахнулась дверь, и все увидели в дверном проеме округлый силуэт ее милости Вайолет Дарры. Вода стекала с нее ручьями, образовав под ногами лужу, а цветастое платье промокло до такой степени, что облегало ее телеса подобно пленке растопленного масла. Нечего и говорить, что кудряшки у нее на голове распрямились и напоминали кусочки намокшей дранки, а пропитавшаяся дождевой водой широкополая шляпа больше походила на конусообразную шляпку гриба-поганки. В одной руке мисс Дарра сжимала ремень этюдника, а в другой держала кусок акварельной бумаги, с которого падали на пол бурые капли со смытого дождем наброска, изначально выполненного в ярко-красных и кобальтовых тонах. Кьюбитт подумал, что мисс Дарра в этот момент здорово смахивает на злую карикатуру из французского издания «La Vie Parisienne», высмеивавшего представительниц художественной богемы.

– Бедная, бедная мисс Дарра! – вскричал Уочмен.

– Да, бедная. Вы только посмотрите на меня! – горестно произнесла мисс Дарра, поворачиваясь во все стороны, чтобы публика могла хорошенько ее рассмотреть. – Я не только промокла до нитки, но и практически лишилась картины, над которой работала до самого вчера, ничего не замечая вокруг себя. Разумеется, я не заметила и того, что приближается буря, и когда загрохотал гром, а рядом стали полыхать молнии, перепугалась чуть ли не до смерти и помчалась со всех ног к гостинице, забыв и думать о каком-либо укрытии или защите. Так что сейчас мне нужно срочно подняться к себе и переодеться, дабы не травмировать психику собравшегося у камина почтенного общества своим ужасным видом.

Она еще раз оглядела себя, вздохнула, бросила исполненный лукавства взгляд на трех молодых джентльменов и исчезла в лестничном проеме, не закрыв за собой двери.

Уилл Помрой и два его приятеля вошли в «народный» бар с главного входа. Они носили зюйдвестки, куртки из пропитанного олифой брезента и издававшие хлюпающие звуки высокие резиновые сапоги. Уилл первым делом прошел к стойке и налил себе и знакомым парням по стаканчику крепкого. Пэриш тоже подошел к стойке и поприветствовал Уилла и рыбаков.

– Похоже, вам здорово досталось, – с сочувствием проговорил он, оглядывая потрепанные непогодой костюмы вновь пришедших.

– Точно так, мистер Пэриш, – подтвердил Уилл. – Это не буря, а настоящий шедевр природы, если подобное выражение в данном случае уместно. Боюсь, как бы тоннель не залило. А то нам завтра, чтобы выйти из деревни, придется его проныривать. – Потом повернулся к рыбакам и, поставив перед ними стаканчики, добавил: – Грейтесь, ребята! А я пока пойду переоденусь.

Он вышел из помещения через дверь частного бара, оставляя за собой мокрые следы. К себе, однако, он сразу не пошел, а остановился в коридоре около висевшего на стене телефона, и, поскольку дверь осталась открытой, сидевшие у камина слышали его голос, несмотря на шум дождя и раскаты грома.

– Привет, Десси! Кошмарный шторм, не так ли? Так что ты никуда сегодня на машине не езди. Застрянешь в тоннеле, слово даю. Да не шучу я – его почти затопило…

Уочмен, прислушиваясь к разговору, стал тихонько насвистывать какой-то развеселый мотивчик. Между тем в бар вернулся старый Абель и занял свое место за стойкой.

– Я бы сам к тебе пришел, – продолжал Уилл, – но не могу оставить отца без помощи. Из-за этой проклятой бури у нас наверняка соберется целая куча народа…

– Лично я не прочь выпить, – неожиданно сказал Уочмен.

– Хочешь прийти на своих двоих? – переспросил Уилл, прижимая трубку к уху. – Значит, говоришь, молний не боишься? Очень хорошо, если так… А уж как я буду рад – ты себе даже представить не можешь. Не волнуйся, Десси. Если промокнешь, у меня всегда найдется для тебя чистый сухой свитер. И еще: когда будешь уходить, скажи своим, что останешься у нас на ночь. Почему бы и нет? Все будет нормально, вот увидишь. Кроме того, мне нужно сказать тебе одну важную вещь. И не надо бояться воды. Я сам пойду и встречу тебя. Хорошо?

В коридоре послышался щелчок опускаемой на рычаг трубки. Потом Уилл просунул в дверь голову и сообщил:

– Десси хочет зайти к нам, отец, и я пойду ее встречу. Кстати, ты не видел Боба Леджа?

– Он сказал, что собирается сегодня вечером съездить в Иллингтон, сынок.

– Ни черта у него не получится. Он уже уехал?

– По-моему, все еще сидит у себя в комнате.

– Сейчас узнаю, – произнес Уилл. – Между прочим, я сказал Десси, что она может остаться у нас на ночь.

– И правильно сделал, что так сказал. Попроси миссис Ивс приготовить для нее комнату.

– Ну, тогда я исчезаю. – Уилл скрылся в темноте коридора.

– Он, видите ли, будет ее встречать, – добродушно пробурчал старый Абель. – Между тем от «Плюмажа» до фермы «Кэрри Эдж» добрых две мили. Да еще по такой погоде… Вот что любовь с людьми делает, джентльмены. Разве это не чудо?

– Еще какое, – кивнул Уочмен. – Эй, парни, кто-нибудь хочет выпить?

II

К восьми часам вечера общественный бар был забит полностью, а частный приближался к этому состоянию. Децима Мур и Уилл заглянули было в помещение, но минутой позже их увел наверх мистер Ледж, который определенно отказался от мысли ехать в Иллингтон. Потом мисс Дарра, переодевшись и высушив волосы, спустилась в зал и, расположившись около камина, занялась написанием писем.

Затем распахнулись двери, и в бар вошли два старых приятеля Абеля: местный полисмен Дик Оутс и бакалейщик Арт Гилл. Минутой позже к ним присоединился мистер Джордж Нарк – пожилой холостяк-фермер, чьи политические взгляды почти не отличались от взглядов Уилла Помроя, в связи с чем последний к нему весьма благоволил. Надо сказать, в юные годы мистер Нарк запоем читал литературу либерального и научного направления и вот уже в течение тридцати лет продолжал находиться под впечатлением от произведений Уинвуда Рида и Герберта Уэллса, а также нашумевшего в свое время научного издания «Эволюция человека». Правда, почерпнутая им из этих трудов информация по прошествии времени забывалась, упрощалась и схематизировалась, трансформировавшись с годами в некий набор простейших идей, которые авторы вышеупомянутых книг вряд ли бы признали своими, но мистера Нарка это не тревожило.

Между тем дождь продолжал лить, и мистер Нарк, войдя в помещение, громогласно заявил, что тоннель Оттеркомби окончательно затопило, вода перехлестывает через край и напоминает бурный горный поток.

– Какой стыд! – продолжал вещать на повышенных тонах мистер Нарк, стремясь привлечь к себе всеобщее внимание. – Ирригационная система находится в запустении вот уже десятки лет, и никому нет до этого никакого дела. Если так и дальше пойдет, то нас будет заливать как минимум трижды в год, но капиталистическому правительству, разумеется, на это наплевать. По науке, к Оттеркомби, уж если он лежит в низине, давно пора проложить современную автомагистраль с насыпью. Но разве капиталистическое правительство способно следовать советам науки? Нет, джентльмены, не способно. И знаете почему? Да очень просто: капитализм и наука – вещи несовместные.

– Гм, – пробормотал мистер Гилл.

– Только не надо «хмыкать»… Таков ваш хваленый капитализм, – продолжил мистер Нарк. – Тупой, надменный и невежественный. Предпочитает ставить латки в тех местах, где все нужно перестраивать заново. Но что вы хотите от общественной системы, которая платит рабочим гроши и позволяет наслаждаться всеми благами жизни лишь банкирам и аристократам, не пролившим за свою жизнь ни капли трудового пота? Так что до тех пор, пока некоторые будут подгребать все богатства мира под себя…

Тут мистер Нарк неожиданно замолчал и посмотрел на мисс Дарру.

– Извините, сударыня, – произнес он после минутного замешательства. – В пылу, так сказать, своего импровизированного выступления, навеянного безобразным состоянием наших дренажных устройств, я совершенно забыл о вашем присутствии.

– Ничего страшного, мистер Нарк, – успокоила его мисс Дарра, расплываясь в улыбке. – Я не очень состоятельная женщина и, не скрою, подчас с завистью поглядываю на людей, у которых есть деньги.

– Во всем виновато правительство, – заявил мистер Нарк, – лишающее нас даже тех благ, что рекомендованы наукой.

– В этом смысле, – вступил в разговор констебль Оутс, – все правительства одинаковы. Взять, к примеру, хотя бы европейскую канализацию…

– Канализацию? – переспросил мистер Нарк. – Какое она имеет отношение к тому примитивному обществу, в котором мы живем? Если разобраться, мы все еще животные.

– Гм, – сказал мистер Гилл. – Вот как? Мы, оказывается, животные…

– А что вы думаете? – не на шутку разошелся мистер Нарк. – Да будет вам известно, у каждого человека до сих пор имеется рудиментарный хвостик!

– Даже если он имеется, – проговорил констебль Оутс, – чего я лично не признаю…

– Спросите об этом мистера Кьюбитта, который, будучи художником, несомненно, изучал скелет человека на современной стадии эволюции. Забыл, как эта штука называется на латыни, но она тем не менее есть у всех нас. Не так ли, мистер Кьюбитт?

– О да, – торопливо подтвердил Кьюбитт. – Вы совершенно правы, мистер Нарк.

– Так-то вот, – удовлетворенно произнес мистер Нарк. – Все мы, в сущности, обезьяны. Только передние лапы у нас не такие длинные, поскольку мы отучились от привычки висеть на деревьях.

– А что вы можете сказать относительно человеческого языка? – полюбопытствовал констебль.

– Оставим пока эту тему, – сказал Нарк. – Лучше попытаемся осмыслить тот факт, что у человеческого зародыша есть жабры. Прямо как у рыбы.

– Но это не делает нас всех обезьянами, не так ли?

– Ваши слова симптоматичны и кое-что демонстрируют.

– Что именно?

– А то, что вам не хватает общего образования. В нормальном же государстве образовательная система построена таким образом, что там даже полицейский знаком с теорией эволюции и подобных вопросов не задает. В России, к примеру, это называют научным подходом к жизни.

– Не понимаю, как знание того, что у человека есть рудиментарный хвост, а на стадии зародыша имелись жабры, может помочь мне получить сержантские лычки, – заявил мистер Оутс. – Лично мне больше нравятся уголовные дела. Бывают такие интересные, – тут констебль обвел взглядом свою маленькую аудиторию, – что лучше любого криминального романа. Впрочем, их я тоже люблю. Перечитал, можно сказать, целую кучу. А там обычно все складывается так: молодой констебль волею случая обнаруживает труп или оказывается на месте убийства. Его начальство, ясное дело, звонит в Скотленд-Ярд, и не проходит и часа, как констебль оказывается в компании какого-нибудь известного сыщика, который ведет расследование. Сыщик, разумеется, обращается за советами к констеблю и приходит в восторг от его наблюдательности и верных умозаключений. Одно могу сказать: мне очень бы хотелось, чтобы и со мной приключилось нечто подобное, и я раскрыл какое-нибудь преступление в Иллингтоне или Оттеркомби. Кстати, о констеблях. Пора и мне, несмотря на непогоду, сделать обход деревни, посмотреть, как обстоят дела на пристани, а потом собственными глазами взглянуть на эту чертову дыру, именуемую тоннелем Оттеркомби. Может, там не все так плохо, как утверждают некоторые? Короче, парни, я к вам еще вернусь и дам отчет по всей форме.

С этими словами мистер Оутс надел шлем, застегнул макинтош, зажег свой фонарь и ушел в бурю.

– Бедняжка, – проворковала мисс Дарра со своего уютного места перед камином. – Несладко ему придется, ох как несладко.

– В разумно управляемом государстве… – начал было мистер Нарк, но его слова заглушил раскат грома. Одновременно освещение в комнате сделалось тусклым и зыбким, поскольку неожиданно упало напряжение – и волоски в некоторых лампочках стали гореть вполнакала, а в некоторых уподобились крохотному тлеющему угольку.

– Черт бы побрал это электричество, – проворчал старый Абель Помрой. – Стоит только подняться шторму, так или на подстанции какая-то авария случается, или провода где-нибудь рвутся, или распределительный щит начинает барахлить. Как бы нам не пришлось сидеть всю ночь при свечах… – Тут он повернул голову к лестнице и крикнул: – Уилл! Эй, Уилл! Ты меня слышишь?

В ответ с верхнего этажа донесся бодрый голос Уилла, после чего лестничная клетка словно по волшебству осветилась, а еще через минуту или две в бар спустились Децима Мур и Уилл с зажженными керосиновыми лампами в руках.

– Догадался уже, о чем ты хлопочешь, – с ухмылкой сказал Уилл, прикручивая фитилек своей лампы, так как электрическое освещение вдруг обрело былую яркость. – Одну лампу на всякий случай поставим в частном баре, а другую – в общественном. Между прочим, Боб Ледж раскладывает сейчас по всему дому тряпки, поскольку кое-где начал протекать потолок. В частности, в комнате самого Леджа. Но когда мы к нему вошли, он сидел, устремив взгляд в пространство перед собой и, казалось, ничего этого не замечал. Пришлось его растолкать и отправить за тряпками и ведрами. А еще мы взяли с него слово, что он обязательно спустится в бар.

Уилл посмотрел на Уочмена и со значением в голосе добавил:

– Мы сказали, что нам его будет очень не хватать, правда, Десс?

– Совершенно верно, – ответила девушка.

Уочмен перевел взгляд на Дециму, но та отвернулась от него и заговорила о чем-то с Уиллом.

– Разумеется, появление мистера Леджа будет только приветствоваться, – заявил Уочмен. – Я все еще тешу себя надеждой, что мне удастся побить его в игре «Вокруг циферблата».

Через две-три минуты в бар, спустившись по лестнице со второго этажа, вошел мистер Боб Ледж собственной персоной, держа в руке еще одну керосиновую лампу.

III

На следующий день после шторма все посетители «Плюмажа» прилагали максимум усилий к тому, чтобы восстановить последовательность событий предыдущего вечера с того момента, когда в частный бар спустился мистер Ледж с лампой в руках. Но что интересно, их истории в силу тех или иных причин отличались одна от другой. Очень может быть, что главной причиной подобного разнобоя в показаниях явилась бутылка «Курвуазье‘87», которую старый Абель Помрой принес из погреба. Это произошло, когда мистер Гилл уже отправился домой, а мистер Оутс вернулся в «Плюмаж» после инспекционного похода по деревне, который сам констебль именовал «обходом».

Дискуссию в баре затеял слегка подогретый алкоголем Уочмен. Ему, похоже, удалось наконец преодолеть владевшее им мизантропическое настроение, и он сделался столь же доброжелательным и разговорчивым, каким мрачным и молчаливым был до этого. Короче говоря, он стал рассказывать случаи из адвокатской и судебной практики, а так как делал это очень хорошо, то через минуту или две посетители частного и общественного баров сосредоточили на нем все свое внимание. Более того, публика в «народном» баре в буквальном смысле сгрудилась у стойки лишь для того, чтобы лучше его слышать и видеть. И было из-за чего, поскольку он повествовал о наиболее известных уголовных процессах последнего времени, о странных преступниках и свидетелях и, наконец, о собственных особенно нашумевших делах, которые, как считалось, принесли ему звание королевского адвоката. Что интересно, имен своих подзащитных он не называл, лишь описывал их внешность и черты характера, показавшиеся ему особенно любопытными.

Себастьян обыкновенно говорил, что в лице его кузена театр лишился великого актера. Прав он был или нет, неизвестно, но Уочмен действительно обладал глубоким, хорошо поставленным голосом и отличной мимикой, и с его подачи герои рассказов превращались в реальных живых людей, а не становились плоскими картонными персонажами из комиксов. Под конец Люк рассказал, как один раз после вынесения вердикта, гласившего, что дом его подзащитного должен уйти с молотка, он на собственные средства выкупил хранившиеся в погребе три дюжины бутылок старого бренди, чтобы хоть немного «подсластить пилюлю» клиенту.

– Кстати, к вопросу о бренди «Курвуазье», – сказал Уочмен, как бы подводя итог. – Восемьдесят седьмой – самый удачный год для этого сорта.

– У моего кузена Брайони, – заметила сидевшая в отдалении у камина мисс Дарра, – был лучший винный погреб в графстве Клер. Разумеется, до того как на беднягу обрушились неприятности.

Уочмен в смущении на нее посмотрел.

– Что с вами, мистер Уочмен? – спокойным голосом осведомилась мисс Дарра. – Неужели вы меня не заметили?

– Тысячу извинений, леди, но боюсь, что не заметил.

– О каком бренди вы говорили, сэр? – спросил старый Абель.

Уочмен механически повторил: «Курвуазье восемьдесят седьмого», – после чего Абель сообщил, что у него самого в погребе стоят две или три бутылочки «Курвуазье» урожая этого года.

– Приобрел на распродаже выморочного имущества, когда стряпчий Пейн из Дидлстока приказал долго жить, – объяснил Абель. – Их оказалось в погребе с полдюжины, и мы с тамошним сквайром поделили добычу. Уже год, наверное, к ним не притрагивался…

К этому времени Уочмен выпил уже три «Требл Экстра», но казался совершенно трезвым, хотя, похоже, был совсем не прочь опьянеть. Неожиданно Пэриш впал в боевой раж и предложил Абелю держать пари на гинею относительно того, что бренди у него в погребе никак не может быть «Курвуазье’87».

Абель, решив доказать, что это именно «Курвуазье’87», взял свечу и отправился в погреб.

За время его отсутствия в помещении произошли некоторые перемены. Уилл Помрой перешел из общественного бара в частный, хотя и не проявлял большого интереса к рассказам Уочмена. Что касается мистера Леджа, то последний перебрался поближе к камину и, усевшись на стул с высокой спинкой, стал читать книгу о действиях Красной Армии в Северном Китае. Уочмен же подсел к Кьюбитту и затеял с ним спор относительно высшей меры наказания. В скором времени к дискуссии на эту тему присоединились Децима, Пэриш и мистер Нарк. Что интересно, Кьюбитт, Децима и Пэриш образовали одну сторону в споре, а Уочмен и мистер Нарк – другую.

– Это научная необходимость, – заявил мистер Нарк. – Страну необходимо основательно вычистить. Избавимся же от балласта и ненужного человеческого материала, говорю я. Кстати, Сталин тоже так думает.

– И Гитлер, если уж на то пошло, – усмехнувшись, сказал Кьюбитт. – Вы ведь имеете в виду массовые казни, не так ли?

– Даже массовые казни могут быть справедливыми и несправедливыми, – заявил мистер Нарк. – Справедливые – это когда казнит революционное правительство. Потому что остаться в живых должны только те, кто годен для революционного дела.

– Боже! О чем только он говорит! – воскликнул Кьюбитт. – Определенно это не по теме.

– Вот именно. Разговор, кажется, шел о применении высшей меры наказания в нашей стране, – напомнила Децима.

Во время спора девушка неоднократно апеллировала к Уочмену, но не напрямую, а как бы опосредованно. Он же сразу подхватывал разговор и вел его так, будто в баре никого, кроме него и Децимы, не было.

– Совершенно верно, – согласился с ней Уочмен. – Или вас, мой ученый друг, здесь что-то смущает?

– Лично я, – сказала Децима, вновь поворачиваясь к Кьюбитту, – считаю смертную казнь демонстрацией слабости.

– А я – ужасом и варварством, – бросил Кьюбитт.

– Действительно, – проворковала мисс Дарра со своего уютного места перед камином. – Вы правильно сказали, что это варварство. И до тех пор, пока мы будем отвечать на убийство убийством, душегубство будет продолжаться до скончания веков!

– Ваша правда, мисс Дарра, – произнес Кьюбитт, подавляя смешок. – Смертная казнь суть уступка дикарю, живущему в каждом из нас.

– Ерунда, – быстро проговорил Уочмен. – Это обыкновенная экономическая целесообразность.

– Ага! – воскликнул мистер Нарк с лицом человека, хватающегося за соломинку. – Наконец-то вы высказали свое мнение.

Распахнулась дверь, и в бар вошел Абель с бутылкой в руке.

– А вот и я, джентльмены, – возгласил он. – Это тот самый бренди, о котором говорил мистер Уочмен, и в этом не может быть никаких сомнений. Извольте сами взглянуть.

Уочмен осмотрел бутылку.

– А ведь вы правы, Абель.

– Просто великолепно, если так, – вскричал Абель. – Давайте продолжим священнодействие и откроем ее. У вас есть бокалы для бренди? Нет? Ну и наплевать. Небольшие стаканы подойдут как нельзя лучше… Бутылка, кажется, слишком холодная, но мы согреем ее содержимое теплом наших рук и сердец.

Абель откупорил бутылку.

– Я оплачу ее распитие, – объявил Уочмен. – И не надо мне возражать, Себ. Полагаю, Абель и Уилл должны к нам присоединиться.

– Благодарю за столь любезное предложение, сэр, – сказал Абель.

– Боюсь, – вставила Децима, – я не слишком люблю бренди. Не стоит тратить его на меня.

– Что в таком случае будете пить вы?

– Прошу извинить за то, что не смогу поддержать компанию, но я, пожалуй, воздержусь пока от выпивки.

– Бедняжка, – пробормотал Уочмен.

– Десси выпьет со мной безалкогольного имбирного эля, – неожиданно сообщил Уилл Помрой.

– Со мной, – произнес Уочмен. – Итак, восемь порций бренди, Абель, и две бутылочки имбирного эля.

– При таком количестве воздержавшихся я рискую напиться, Люк, – заявил Кьюбитт.

– Пожалуй, я тоже откажусь от бренди, мистер Уочмен, – проговорила мисс Дарра. – Уж извините. Побуду какое-то время ханжой.

– Но что-нибудь другое вы выпьете?

– Присоединюсь к марафону по распитию безалкогольных напитков, – с улыбкой ответила мисс Дарра.

– В таком случае шесть порций бренди, Абель, – сказал Уочмен. – Первые три налейте сразу, а следующие три – чуть позже.

Абель начал разливать бренди. Все присутствующие внимательно следили за этим процессом.

Дождь продолжал лить как из ведра, но раскаты грома стали удаляться.

Уочмен взял первую порцию бренди, подошел к Леджу и поставил стаканчик на стол рядом с его локтем.

– Надеюсь, вы присоединитесь к нам, мистер Ледж?

Ледж посмотрел на стаканчик с бренди, после чего перевел взгляд на Уочмена.

– Большое спасибо за заботу, – откликнулся он. – Но дело в том, что мне необходимо еще кое-что сделать и…

– Давайте забудем о работе хотя бы сегодня, – произнес Уочмен. – И, черт возьми, напьемся! Ведь вам нравится хороший бренди, не так ли, мистер Ледж?

– Это мой любимый сорт. – Ледж сжал стаканчик своими мозолистыми ладонями, поднес к лицу и понюхал. – Чудесный букет.

– Я знал, что вы оцените этот сорт по достоинству.

– Ваше здоровье, – сказал Ледж и пригубил бренди.

Все прочие, за исключением мистера Нарка, тоже сделали по маленькому глоточку и одобрительно крякнули. В этот момент мистер Нарк поднял свой стаканчик.

– Желаю вам доброго здоровья, долгой жизни и счастья, сэр, – возгласил он и опустошил стаканчик одним глотком. Потом с шумом втянул в легкие воздух и выпучил глаза, словно увидел нечто удивительное.

– Этот бренди нельзя пить залпом, Джордж, – заметил Абель.

Мистер Нарк помахал рукой и снова с шумом втянул в легкие воздух.

– До чего же крепкий, – хрипло прошептал он секундой позже. – Если не возражаете, мистер Уочмен, я запью его водой.

Но до воды мистер Нарк так и не добрался, поскольку сразу же расплылся в улыбке и начал хихикать. Вслед за ним начали хихикать Кьюбитт, Пэриш и Уочмен. Когда первые шесть порций «Курвуазье’87» отправились по назначению и были усвоены организмом, в баре сразу сделалось шумно, разговоры стали вестись на повышенных тонах, но смысла в них поубавилось. Уочмен предложил перед следующей выпивкой сыграть в игру «Вокруг циферблата».

Пэриш напомнил ему о трюках, которые практикует Ледж при игре в дартс.

– Если ты согласишься изображать из себя мишень, – сказал Пэриш, – то и я соглашусь. И если он в меня попадет, то пусть тебе будет стыдно.

Между тем мистер Ледж пробормотал нечто вроде того, что он вовсе не против игры в дартс.

Тогда Уочмен снял с каминной полки горшок со стрелками.

– Послушайте, – он повернулся к собравшимся. – Я играю в дартс ничуть не хуже всех вас. И даже, возможно, не хуже мистера Леджа. Если он побьет меня в игре «Вокруг циферблата», то я обещаю, что приложу руку к мишени и позволю ему обвести ее контур стрелками. Договорились, мистер Ледж?

– Ну, если вы не боитесь, – с усмешкой произнес Ледж, – то я тем более. Только я хотел бы получить новый набор стрелок.

– Боюсь ли я? – воскликнул Уочмен. – Да после этого бренди я готов хоть с самим чертом сразиться.

– Бесстрашный Люк! – вскричал Пэриш.

Абель сунул руку под полку с посудой, достал маленькую коробочку и швырнул ее на стойку бара.

– Совсем новые стрелки, ребятки, – объявил он. – И самые лучшие. Привезли из Лондона незадолго до начала бури. Даже распечатать еще не успел. Пока вы будете играть старыми в «Циферблат», я расправлю на них перышки, а уж обновит их лично Боб Ледж – лучший мастер игры в дартс, какого я только знаю.

С этими словами он сорвал нитку с коробочки и распечатал ее.

– Начнем, мистер Ледж? – предложил Уочмен. – Надеюсь, вы помните о нашем уговоре?

– Еще бы, – ответил Ледж. – Уговор есть уговор.

Глава 5

Ошибка мистера Леджа

I

Констебль Оутс не спеша добрел до тоннеля, заглянул в его чрево, повернулся и зашагал по тянувшейся справа от «Плюмажа» мощенной каменными плитками дорожке, которая вела к гавани. Двигаясь по улочке, именовавшейся Рыбной аллеей, констебль время от времени освещал полицейским фонарем поливаемые дождем окна и дверные проемы. Тяжелые дождевые капли барабанили по капюшону его макинтоша, козырьку шлема, по каменным плитам мостовой и падали в море, находившееся от него на расстоянии каких-нибудь десяти-двадцати футов. Но в темноте он узнавал о его присутствии лишь благодаря белым шапкам волн, перехлестывавшим через прибрежные скалы Кумби-рока, и неумолкаемому звуку прибоя. Шум дождя казался полицейскому не менее сильным, чем басовитый раскат грома. Сквозь зашторенные окна домов кое-где пробивался тусклый свет, отчего чувство одиночества, уныния и оторванности от домашнего очага только усиливалось.

Украшавшие здание почты часы пробили четверть десятого. Дойдя до конца Рыбной аллеи, полисмен повернул налево и посветил фонарем на знаменитые «ступени Оттеркомби», которые вели на пристань. Лившиеся со ступеней потоки воды напоминали маленькие водопады. Констебль начал подниматься по ним, держась рукой за металлические перила. Если бы сторонний наблюдатель увидел сейчас его темный силуэт, то, обладая минимумом фантазии, мог бы перенестись мыслями в Средние века и решить, что деревню обходит сторож с трещоткой, призывая рыбаков тушить огни и отходить ко сну. Но сторонние наблюдатели в этот час в Оттеркомби отсутствовали, а сам констебль не обладал даже зачатками фантазии, и, следовательно, подобные мысли прийти ему в голову никак не могли. Зато Оутс был наделен весьма рациональным мышлением, которое в данный момент говорило ему, что подниматься дальше и выходить на пристань нет никакого смысла. Поэтому, когда сквозь стену дождя на мгновение проглянули подсвеченные изнутри алые шторы на окнах «Плюмажа», он сказал себе, что с него хватит, спустился с лестницы и двинулся в направлении гостиницы.

Не успел он, однако, сделать и шести шагов, как его внимание привлек некий звук, который ранее не достигал его слуха из-за шума дождя и раскатов грома.

Похоже, кто-то кричал во все горло, даже, пожалуй, орал. Констебль остановился и прислушался.

– О-о-у-утс! Эге-гей! Дик Оутс! Эге-гей!

– Эге-гей! – крикнул Оутс в ответ, и его собственный голос показался ему на редкость слабым и одиноким.

– Эге-гей! Возвращайтесь сюда! Быстрее…

Полисмен послушался и сразу же перешел на рысь. Тем более голос доносился со стороны гостиницы, куда он, собственно, и направлялся. Пробежав по аллее, он пересек двор «Плюмажа», миновал боковую дверь, которая вела в общественный бар, и остановился у главного входа. В освещенном дверном проеме проступал силуэт какого-то человека, который, приложив ладонь к бровям, напряженно всматривался во тьму. Оутс узнал его – это был Уилл Помрой. Взбежав по ступеням, констебль остановился у двери.

– Здесь я, здесь, – сказал он. – Чего кричите? – Потом, всмотревшись в лицо Помроя, спросил: – Ну, что тут у вас случилось?

Вместо ответа Уилл лишь ткнул пальцем в сторону частного бара. Лицо парня казалось вылепленным из серой глины, а левый угол рта нервно подергивался.

– Так что же здесь все-таки произошло? – нетерпеливо осведомился Оутс.

– Там… – Помрой снова ткнул пальцем в направлении бара. – Произошел несчастный случай…

– Несчастный случай… – протянул Оутс. – Какого рода?

Но прежде чем Уилл Помрой успел ответить, из частного бара вышла Децима Мур и плотно прикрыла за собой дверь.

– Дик пришел, – сообщил Уилл.

– Уилл, – сказала Децима. – Нет никаких сомнений в том, что он умер.

– Господи! И кто же у вас умер? – вскричал Оутс.

– Уочмен.

II

Оутс вошел в помещение и бросил взгляд на лежавшего на софе человека. Он сто раз напоминал себе, что надо снять шлем, с которого текло, но почему-то так и не снял. Поэтому, когда он наклонился к лежавшему, со шлема на бледное лицо упало несколько капель дождевой воды, которые Оутс с виноватым выражением торопливо смахнул рукой.

Потом спросил:

– Итак, что здесь произошло?

Ему никто не ответил. Старый Помрой стоял у стойки, сложив на груди руки. На его лице застыло выражение полнейшего недоумения. Время от времени он переводил взгляд на тех, кто находился в комнате, словно надеясь прочитать на их лицах объяснение случившегося. Себастьян Пэриш и Норман Кьюбитт держались в центре комнаты рядом с камином. На лице Пэриша виднелись следы слез, а его правая рука, словно жившая своей отдельной жизнью, безостановочно приглаживала волосы на голове. Кьюбитт же свесил голову и, казалось, глубоко о чем-то задумался, но время от времени неожиданно поднимал глаза и водил ими из стороны в сторону. Мистер Нарк сидел у стойки бара на высоком стуле, то сжимая, то разжимая пальцы, будто бы эти повторяющиеся движения могли помочь ему справиться с овладевшей им сильнейшей икотой. Белый как мел Ледж грыз ногти и не сводил глаз с Оутса. Децима и Уилл плечом к плечу стояли в дверном проеме. Мисс Дарра сидела в низком кресле недалеко от камина. Ее лунообразное лицо отливало желтизной, но при этом она казалась собранной и спокойной.

Уочмен лежал на кушетке напротив бара около мишени для игры в дартс с устремленными к потолку широко раскрытыми блестящими глазами, в которых, казалось, навсегда застыло неподдельное удивление. Сильно расширившиеся зрачки напоминали две черные дырки. Руки были сжаты в кулаки; правая лежала вдоль тела, а левая свешивалась с кушетки и касалась костяшками пальцев пола. На пальцах и тыльной стороне ладони виднелись алые пятна.

– Вы что, – взревел вконец разозлившийся Оутс, – все разом лишились способности говорить? Что тут случилось? Что вы видели? За врачом хотя бы послали?

– Телефон не работает, – пробормотал Уилл Помрой. – А кроме того, Дик, врач ему, похоже, уже не требуется.

Оутс наклонился, взял левую руку покойного и осмотрел запястье.

– А это, черт возьми, что такое? Кровь, надо понимать?

– Укололся стрелкой для игры в дартс.

Оутс еще раз исследовал взглядом тыльную сторону кисти Уочмена и заметил под голубоватым ногтем среднего пальца небольшое коричневое пятнышко.

– Это я сделал, – неожиданно произнес Ледж. – Моя стрелка попала ему в палец.

Оутс вернул руку Уочмена в прежнее положение и продолжил осмотр тела. И вновь сорвавшаяся с его одеяния дождевая капля упала на лицо покойного. Констебль опять почувствовал себя не в своей тарелке и, зябко передернув плечами, словно эта капля угодила ему за шиворот, посмотрел через плечо на Уилла Помроя.

– Ну, врача-то в любом случае придется вызвать, – сказал он.

– Я сбегаю, – вызвался Кьюбитт. – Где он живет? В Иллингтоне?

– Доктора зовут мистер Шоу, сэр. Проживает в Иллингтоне у первого поворота с главной улицы. Дом находится сразу за полицейским участком. Доктор Шоу – единственный полицейский хирург в наших краях, сэр. Кстати, буду весьма вам обязан, если на обратном пути вы зайдете в участок и сообщите о случившемся.

– Обязательно.

С этими словами Кьюбитт торопливо вышел из комнаты.

Оутс распрямился, скинул с головы капюшон, снял наконец шлем и расстегнул макинтош.

– Придется составлять протокол, – сообщил констебль и полез в карман френча за записной книжкой. Когда он отходил от диванчика, под тяжелыми каблуками его сапог что-то хрустнуло.

– Осторожно, на полу осколки стекла, – заметил Уилл.

– Может, мы чем-нибудь накроем покойного? – спросила Децима Мур.

– Полагаю, так будет лучше для всех, вы не находите? – произнесла мисс Дарра, заговорив впервые за все это время.

– Сейчас что-нибудь принесу, – отозвался Уилл и исчез в лестничном проеме.

Между тем Оутс оглядел собравшихся и, с минуту подумав, обратился к Себастьяну Пэришу.

– Когда это случилось, сэр? – осведомился он.

– Всего несколько минут назад, констебль. А смерть наступила буквально перед вашим приходом.

Оутс бросил взгляд на часы.

– Будем считать, около половины десятого, – сказал он и черканул пару слов в своем полицейском блокноте. – Ну а теперь попробуем выяснить, что именно произошло.

– Не думаю, что это дело может заинтересовать полицию, – заметил Пэриш. – Я это к тому, что он умер внезапно и у всех на глазах…

– Тем не менее вы меня все-таки позвали, – возразил Оутс. – Впрочем, если вы считаете, что смерть наступила по медицинским показаниям, то можем отложить опрос до появления доктора.

– Нет-нет, – торопливо произнес Пэриш. – Я вовсе не против опроса. Просто когда вы достали свой блокнот и упомянули о протоколе… мне стало как-то не по себе. – Пэриш повернулся к Абелю. – Быть может, вы расскажете, как все было?

– Дело было так, Дик, – начал Абель. – Мистер Ледж убедил нас, что способен, подобно артисту цирка, попасть стрелками в промежутки между пальцами, если найдется желающий рискнуть и положить руку на доску мишени. Возможно, ты сам слышал об этом. Ну, наш бесстрашный мистер Уочмен заявил, что готов рискнуть и предоставить мистеру Леджу такую возможность. «В любом случае, – сказал он, – даже если мистер Ледж промахнется и попадет острием стрелки мне в руку или палец, травма вряд ли будет слишком тяжелой». Разумеется, все мы говорили, что глупо предлагать в качестве мишени собственную руку, но мистер Уочмен ничего не желал слушать.

– Более того, настаивал на этом, – уточнил Уилл, вернувшийся в комнату с простыней в руках.

– Короче говоря, разубедить мистера Уочмена нам не удалось. Он положил руку на доску, растопырил пальцы, а мистер Ледж начал метать стрелки. Первые три попали туда, куда мистер Ледж целил. Одна воткнулась в доску с наружной стороны мизинца, вторая – между мизинцем и безымянным пальцем, а третья – между безымянным и средним пальцем. Тогда мистер Ледж метнул четвертую стрелку, и она, вместо того чтобы воткнуться между средним и указательным пальцем, как было задумано, вонзилась в средний палец чуть ниже ногтя. «Он в меня попал!» – воскликнул мистер Уочмен.

– А потом? Что было потом? – спросил констебль.

– А потом произошло нечто странное, – медленно произнесла мисс Дарра. – Мистер Уочмен не отдернул сразу руку, как сделал бы любой другой на его месте, а продолжал прижимать ее к доске мишени. Между тем из ранки на пальце потекла кровь и стала растекаться по тыльной стороне руки, образовав узор, похожий на узор жилок… хм… кленового листа. Со стороны можно было подумать, что стрелка пробила палец насквозь и пригвоздила его к мишени.

– В этот момент мистер Уочмен вдруг страшно побледнел, – сказал Абель.

– А затем вырвал из пальца стрелку, – добавил Пэриш, – швырнул на пол и содрогнулся. По крайней мере, мне так показалось.

– Да, – подтвердил Абель. – Содрогнулся. Всем телом.

– Ему всегда становилось плохо при виде собственной крови, – заметил Пэриш.

– А что произошло после этого? – спросил Оутс.

– Он опустился на диванчик, – произнесла Децима, – и мисс Дарра сказала: «Он сейчас упадет в обморок. Дайте ему глотнуть бренди». А мистер Ледж заметил, что он очень плохо выглядит и у него, возможно, свело челюсть. Потом кто-то еще, кажется, мистер Помрой, сказал, что ранку на пальце необходимо обработать йодом. В любом случае аптечку из шкафчика достал именно он. Я же стала искать стаканчик с бренди, но оказалось, что все они пусты. Тогда я взяла со стойки бутылку, и, пока наливала бренди, мистер Помрой мазал ему палец йодом. Мистер Уочмен же заскрипел зубами, вскрикнул и вырвал руку.

Она замолчала и прикрыла глаза.

Уилл подошел к лежавшему на кушетке телу, накрыл его простыней и повернулся к Дециме.

– По-моему, с тебя хватит, – сказал он. – Отправляйся немедленно к миссис Ивс на верхний этаж и попроси, чтобы она напоила тебя чаем.

– Нет уж, я доскажу…

– Никто тебя не заставляет.

Уилл обнял Дециму за плечи и повернулся к констеблю.

– Я закончу рассказ за нее. Как говорил ранее мистер Пэриш, мистеру Уочмену делалось плохо при виде собственной крови. Поэтому мой отец, увидев его окровавленный палец, сразу достал из шкафчика аптечку и вынул из нее пузырек с йодом, которого оставалось до обидного мало. Тем не менее отцу удалось вытрясти остаток на ранку, после чего он полез в коробку за бинтами. Десси же налила в стаканчик бренди и подала Уочмену, но он выбил стаканчик у нее из рук. Стаканчик упал, разбился, и осколки разлетелись по полу.

– Мисс Дарра как раз собиралась забинтовать ему палец, – добавил Абель, – когда в комнате неожиданно погас свет.

– Погас свет?

– Точно так. С того времени, когда началась буря, лампочки постоянно то тускнели, то вновь ярко разгорались, но именно в тот момент разом погасли. И это продолжалось довольно долго – не меньше минуты.

– И эта минута, надо сказать, была не из приятных, – быстро проговорил Пэриш. – Мы слышали хриплое дыхание Уочмена, но в стремлении помочь ему натыкались друг на друга и наступали на рассыпавшиеся по полу осколки, которые хрустели у нас под ногами. Очень неприятный звук, доложу я вам, – особенно в полной темноте. Понятное дело, о керосиновых лампах все забыли. Один только мистер Ледж бросился к камину, чтобы подбросить в него дров, но как только сделал это, тут свет сразу и зажегся.

– Не говорите так быстро, сэр, – проворчал констебль Оутс. – Я не успеваю записывать.

– Но…

Пэриш сделал паузу, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, и тогда в разговор вновь вклинился Уилл Помрой.

– Когда свет загорелся снова, мы все разом посмотрели на мистера Уочмена, который уже не сидел, а откинулся спиной на подушки дивана и некоторое время лежал так, дыша все тише и тише. А потом неожиданно перестал дышать. Совсем. Я бросился к телефону, чтобы вызвать врача, но выяснилось, что он не работает. Наверное, провода где-нибудь порвались. Тогда я выскочил на улицу и стал во весь голос звать вас, констебль.

Уилл замолчал и, продолжая обнимать Дециму за плечи, направился вместе с ней к двери.

– Если я тебе понадоблюсь, отец, – сказал он, – имей в виду, что я наверху. Ну что, Десси, ты идешь?

– Я уже хорошо себя чувствую, – ответила Децима.

– Полагаю, наверху ты будешь чувствовать себя еще лучше.

Она одарила его смущенным взглядом, заколебалась и повернулась к мисс Дарре.

– Может быть, вы тоже пойдете с нами?

Мисс Дарра некоторое время пристально смотрела на нее, будто что-то для себя решая, после чего тряхнула головой и решительно поднялась с места.

– С удовольствием, моя дорогая. Как говорится, не будем путаться у мужчин под ногами. Вряд ли мы способны принести здесь хоть какую-то пользу.

С этими словами мисс Дарра собрала свои письменные принадлежности и двинулась к выходу из частного бара. Децима же, прижимаясь к Уиллу и подчиняясь направляющим движениям его руки, уже вышла из двери и стала подниматься по лестнице.

Ледж пересек комнату и посмотрел на покоившееся на диване укрытое простыней тело.

– Господи! – воскликнул он. – Неужели вы думаете, что все это – результат неудачного попадания стрелки? Да я в жизни не промахивался. Он сам пошевелил пальцем в момент броска. Сам – клянусь Богом! Эх, не надо было мне пить этот проклятый бренди…

– Кстати, а где сама стрелка? – осведомился Оутс, продолжая писать.

Ледж опустил голову и стал в поисках стрелки прохаживаться по комнате, хрустя подошвами сапог по осколкам стекла.

– Если у тебя, Абель, нет других планов, – неожиданно сказал Оутс, – я бы хотел, чтобы до прихода доктора в этой части помещения все оставалось так, как есть. Думаю, ничего страшного не случится, если твои уважаемые гости воздержатся на время от игры в дартс и переберутся в полном составе в общественный бар.

– Да ради бога, – ответил Пэриш.

В этот момент мистера Нарка сильно затошнило, и Абель, утаскивая того в туалет, заметил:

– Играть, похоже, уже некому, Дик. Так что будем ждать доктора в баре.

III

– Спокойно, – сказал доктор. – Нам спешить особенно некуда. А вот переправляться через тоннель Кумби в такую кошмарную ночь необходимо с осторожностью. Кажется, мы до него уже почти доехали.

– Извините, – проговорил Кьюбитт. – Никак не могу отделаться от мысли, что вам, возможно, удастся хоть чем-нибудь помочь бедняге.

– Боюсь, что нет, если верить вашему рассказу. А вот и тоннель. Похоже, вам стоит переключиться на первую передачу. Я бы на вашем месте сделал именно так.

Кьюбитт переключил передачу.

– Жаль, доктор, что вы не продемонстрировали ни малейшего желания сесть за руль, – раздраженно бросил он.

– Не забывайте, что в конце тоннеля крутой поворот, – доброжелательно произнес доктор, будто пропуская слова Кьюбитта мимо ушей, а спустя секунду добавил: – Честно говоря, не люблю я ездить через этот тоннель даже в тихие ночи, а уж в такие – тем более. Ох, совсем забыл, какой здесь крутой спуск! Надо же, вода струится вдоль корпуса, словно мы плывем на яхте. Тоннель и правда в очень плохом состоянии. Ну, слава богу! Выбрались наконец…

Кьюбитт покатил по залитой водой подъездной дорожке к «Плюмажу» и остановился возле главного входа в гостиницу. Доктор, взяв с заднего сиденья сумку с инструментами, вылез из машины и, пробежав рысью под косыми струями дождя несколько ярдов до крыльца, торопливо нырнул в дверь. Кьюбитт последовал за ним.

– Значит, говорите, все произошло в баре для гостей? – поинтересовался доктор Шоу.

С этими словами он толкнул дверную створку бара, и они вошли в помещение.

Частный бар и закуток перед камином зияли пустотой, зато в общественном светили лампы, происходило какое-то движение и слышались чьи-то голоса.

– Здравствуйте! – громогласно возгласил доктор Шоу.

Послышалось шарканье подошв, и в частный бар заглянул Уилл Помрой.

– Доктор приехал, – сообщил он, бросив взгляд назад.

– Одну минуточку, джентльмены, – подал голос констебль Оутс. – Прошу всех вас оставаться там, где вы находитесь.

В следующее мгновение массивная фигура полицейского, появившаяся в разделительной арке, оттерла в сторону Уилла и, проникнув на территорию частного бара, приблизилась к доктору.

– Итак, Оутс, – сказал доктор Шоу, пожимая констеблю руку, – какие у нас проблемы?

Кьюбитт, стоявший в проеме входной двери, застыл на месте. Оутс же молча показал на диван, на котором покоился умерший. Доктор Шоу снял пальто и шляпу и, положив их на стол рядом с принесенным им саквояжем, подошел к дивану, откинул простыню и, наклонившись, некоторое время разглядывал тело Уочмена.

Кьюбитт отвернулся. В комнате установилось продолжительное молчание.

Наконец доктор Шоу распрямился и вновь накрыл мертвеца простыней.

– Что ж, – произнес он. – Давайте послушаем историю о том, что здесь случилось, с самого начала. Версию мистера Кьюбитта я уже выслушал, но он сам признался, что это происшествие основательно сбило его с толку. Где другие свидетели?

– Здесь, доктор, – откликнулся стоявший за стойкой бара старый Абель. – Извольте пройти в «народный» бар.

Доктор Шоу направился туда, куда ему было сказано, в сопровождении констебля Оутса и Уилла Помроя. Когда он вошел в зал, все, кто находился там, поднялись на ноги.

Несмотря на то что доктор Шоу не обладал слишком большим ростом, в этот момент он, казалось, возвышался над всей мужской компанией. Доктор носил очки и обладал небольшой лысиной. Но хотя его бледное лицо с выпяченной влажной нижней губой могло показаться стороннему наблюдателю простоватым, в блестящих голубых глазах с быстрым взглядом проступали присущие Шоу ум и проницательность весьма незаурядного человека. Интересно, что при своей далеко не геройской внешности он говорил звучным низким голосом, чуть ли не театральным басом, что создавало определенный комический эффект. Впрочем, тогда на это не обратил внимания даже Пэриш – как говорится, не до того было. Ну и, помимо этого, пристальный взгляд доктора, устремленный на стоявших перед ним мужчин, такого рода легкомысленным наблюдениям отнюдь не способствовал.

– Полагаю, о данном прискорбном случае необходимо сообщить родственникам и близким покойного, – сказал доктор Шоу после показавшейся всем бесконечной паузы.

Пэриш шагнул вперед.

– Я его кузен и ближайший родственник, – сообщил он.

– Даже так? – уточнил доктор Шоу. – Стало быть, вас зовут мистер Пэриш?

– Совершенно верно.

– Понятно… То, что здесь произошло, крайне печально, не правда ли?

– А что, собственно, здесь произошло? – осведомился Пэриш. – Мой кузен отлично себя чувствовал, и я не понимаю, как это могло с ним случиться.

– Скажите мне одну вещь, – произнес доктор Шоу, не отвечая на вопрос напрямую и сверля актера взглядом. – Вашему кузену стало дурно именно в результате травмы, которую нанесла ему стрелка «дартс»?

– Думаю, да. По крайней мере, после этого он сильно побледнел и, казалось, находился на грани обморока. Но я не придал этому значения, поскольку ему всегда становилось плохо при виде собственной крови.

– Вы сказали, что ему стало плохо. В чем конкретно это выражалось?

– Ну, он… О господи! Норман, ты не помнишь, что Люк тогда сделал?

– Когда стрелка вонзилась в его палец, – произнес Кьюбитт, – Люк сказал: «Он в меня попал», затем вырвал стрелку из раны и швырнул на пол. А потом страшно побледнел и, как мне показалось, без сил рухнул на диван.

– Мне приходилось видеть людей, заболевших столбняком, – неожиданно заговорил Ледж. – И они выглядели точно так же. Скажите, доктор, он не мог случайно заполучить столбняк посредством этой стрелки?

– Боюсь, я не в состоянии ответить на ваш вопрос прямо сейчас, мистер Ледж. Итак, что произошло после этого?

Доктор Шоу вопросительно посмотрел на Кьюбитта.

– После этого Абель – я хочу сказать, мистер Помрой – достал из шкафчика аптечку первой помощи, вынул из нее флакончик йода и обработал им ранку. Потом мисс Дарра – леди, которая также проживает в гостинице – сказала, что забинтует ему палец, и направилась за бинтами. И пока она за ними ходила, мисс Мур протянула ему стаканчик бренди.

– А он его взял? Вы сами видели это?

– По-моему, даже успел пригубить бренди, но когда мисс Мур захотела ему помочь и поддержала стаканчик, чтобы ему было удобнее пить, он неожиданно стиснул зубы, а потом выбил стаканчик у нее из рук.

– Скажите, он жаловался на боль?

– Нет. Просто казался испуганным.

– А как развивались события после этого?

– После того как он выбил стаканчик из рук мисс Мур? Трудно поверить, но именно в этот момент неожиданно погас свет, а когда зажегся, Люку, похоже, стало гораздо хуже, чем прежде. Короче говоря, когда лампы загорелись снова, он уже находился в тяжелом состоянии.

– Его здорово скрутило – вот что я вам скажу, – подал голос мистер Нарк впервые с момента прихода доктора. – То ли приступ какой начался, то ли судороги. И на это было страшно смотреть. – Он зябко повел плечами и неожиданно громко икнул.

– А почему в комнате такой сильный запах бренди? – осведомился доктор Шоу.

– Разлился – оттого и запах, – торопливо объяснил мистер Нарк. – Сами посмотрите. Там на полу у дивана еще остались его потеки.

– Где эта чертова стрелка, Оутс? – Доктор Шоу переключил внимание на констебля.

– Здесь, сэр. Я положил ее в чистую бутылку и заткнул пробкой.

– Отлично. Я возьму ее с собой. И еще одно, мистер Помрой. В комнате нельзя ничего трогать – она должна оставаться в таком же, как сейчас, состоянии. По крайней мере, пока я не переговорю с суперинтендантом. Что же касается тела, мы увезем его утром.

– Очень хорошо, сэр.

– Кстати, мистер Пэриш, при сложившихся обстоятельствах мне придется поставить в известность об этом деле коронера[20].

– Вы имеете в виду, что может начаться расследование?

– Если он решит, что это необходимо.

– А вскрытие будет?

– Если он отдаст такое распоряжение – будет.

– О господи! – воскликнул Пэриш.

– Это еще не все. Прошу вас сообщить полное имя вашего кузена, а также его точный адрес.

Пэриш сообщил. Доктор Шоу напустил на лицо мрачную торжественность и объявил, что смерть мистера Уочмена является тяжелой утратой для всего юридического сообщества. Потом переместился из общего бара на место происшествия. А в общем баре взялся за дело констебль Оутс. Достав записную книжку, он обратился к присутствующим:

– Прошу продиктовать ваши полные имена и адреса, джентльмены.

– Какого черта ты это говоришь? – поинтересовался мистер Нарк, которому к этому времени определенно стало лучше. – Ты ведь отлично знаешь, как всех нас зовут и где мы живем. Ты же только что брал у нас показания, не так ли?

– Тебя, Джордж Нарк, не должно волновать, знаю я вас лично или нет, – сухо ответил констебль. – Главное, что я знаю, как правильно делать свою работу. А моя работа в подобных случаях требует официального подхода, ясно? Итак, как твое полное имя, Джордж, и где ты проживаешь?

В такой вот манере констебль переписал имена и адреса присутствующих, после чего посоветовал им всем отправляться спать. Когда хозяева и гости «Плюмажа» очистили помещение, Оутс присоединился к доктору Шоу в частном баре.

– Ну-с, пришло время сосредоточиться на уликах, Оутс, – сказал доктор Шоу. – Так где эта чертова стрелка, о которой мы говорили?

– Боб Ледж поднял ее с пола, сэр.

С этими словами констебль продемонстрировал доктору стрелку «дартс», лежавшую в бутылке с притертой пробкой.

– Хорошо, что изолировали, – заметил доктор Шоу и сунул бутылку со стрелкой в свой саквояж.

– Теперь по поводу стаканчика для бренди. Такое впечатление, что его осколки размолотили подошвами сапог чуть ли не в пыль. Посмотрим, можно ли здесь найти хотя бы парочку относительно крупных фрагментов. А чтобы не елозить по полу пальцами, извлечем из саквояжа хирургический пинцет. Не знаете, случайно, откуда хозяин доставал йодную настойку?

– Абель хранит аптечку в небольшом шкафчике в углу, сэр. Настоящий фанатик йода, сэр. Измазал им сегодня Бобу Леджу всю физиономию, когда тот порезался при бритье.

Доктор Шоу наклонился и извлек из-под диванчика небольшой флакон темного стекла.

– А вот, кажется, тот самый йод. – Он осторожно понюхал флакон. – Точно, йод, и тут не может быть никаких сомнений. Только непонятно, где пробочка.

Доктор искал ее по всей комнате, пока не нашел.

– Ее тоже нужно забрать. И бутылку от бренди. Похоже, здешние обитатели сегодня вечером основательно приложились к ней. Бутылочка-то почти пустая. Кстати, а где та самая аптечка, из которой доставали йод?

Доктор Шоу прошел к упомянутому констеблем шкафчику и стал рассматривать сквозь стеклянную дверцу его содержимое.

– А это что еще за бутылка? – неожиданно громким голосом осведомился он.

Оутс подошел к нему.

– Эта, сэр? Кажется, я знаю, что это такое. Некая ядовитая субстанция, которую приобрел Абель, чтобы травить в гараже крыс. Упоминал о ней незадолго до того, как я отправился в деревню с обходом.

Сказав это, Оутс задумчиво потер нос.

– Такое впечатление, что уже неделя минула. А ведь прошло чуть больше двух часов с тех пор, как умерший джентльмен выпивал с Абелем и о чем-то с ним спорил. А теперь только посмотрите на него! Как говорится, полностью готов к вскрытию. Если, конечно, коронер даст разрешение. Вы насчет этого верно заметили, сэр.

– А Абель говорил, что представляет собой эта ядовитая субстанция для травли крыс?

– Насколько я помню, в ее состав входит что-то вроде «прусской кислоты», сэр.

– Неужели? – Доктор Шоу повернулся к констеблю. – Не сочтите за труд, Оутс, достаньте из кармана моего пальто перчатки.

– Ваши перчатки, сэр?

– Именно. Хочу, знаете ли, произвести вскрытие этого шкафчика.

Когда Оутс принес доктору перчатки, Шоу все так же стоял у шкафчика, разглядывая его стеклянную дверцу.

– Перчатки, сэр.

– Знаете что, Оутс? Я передумал вскрывать этот шкафчик. Да и вообще трогать его. Особенно дверцу. Полагаю, на ней полно отпечатков пальцев, которые мы с вами оставим заботам эксперта.

Глава 6

Дознание

I

Коронером города Иллингтона был Джеймс Мордаунт, эсквайр и доктор медицины шестидесяти семи лет от роду. Необходимо отметить, что прожитые годы сказались на нем не лучшим образом, возможно, потому, что он страдал от хронического несварения. Вероятно, по той же самой причине он обладал мизантропическим складом характера и относился к людям с подозрением. А еще он имел обыкновение тяжело вздыхать и гипнотизировать посетителей мрачным взглядом. В молодости коронер специализировался в области бактериологии, и поговаривали, что он рассматривает человека как главным образом некий сосуд, содержащий питательную субстанцию для болезнетворных микроорганизмов. Это не говоря уже о том, что он одним своим видом вызывал у присутствующих не меньшую тоску и уныние, нежели выставленный в зале гроб с телом жертвы. Во время судебных заседаний на его нездорово-сером лице не отражалось никаких эмоций, так что можно было усомниться, слышит ли он хоть слово из показаний свидетелей. Как ни странно, он все видел и слышал, да и вообще считался человеком умным и весьма наблюдательным.

В утро дознания по делу Люка Уочмена – на третий день после смерти последнего – коронер с привычным выражением глубочайшего недоверия ко всему сущему принял присягу жюри и начал опрос свидетелей, проходивший в здании городского муниципалитета, так как смерть Уочмена нашла широкое отражение в лондонской прессе и вызвала приток многочисленной публики. Разумеется, на заседании присутствовал адвокат Уочмена, прикативший по такому случаю из Лондона. Рядом с ним расположились на скамье секретарь покойного и его младший партнер, а также приехавший из Лондона по железной дороге лечащий врач. Нечего и говорить, что первые ряды в зале были забиты представителями лондонской прессы.

Доктор Мордаунт устремил свой потухший мрачный взор на некоего пожилого субъекта, сидевшего в первом ряду, и напомнил собравшимся, в том числе присяжным, что перед сим высоким собранием поставлена задача выяснить, где, когда и при каких обстоятельствах покойный встретил смерть, а также установить, наступила ли она вследствие умышленного убийства, несчастного случая или вызвана естественными причинами.

Сказав это, он посмотрел на присяжных и осведомился:

– Желают ли члены жюри взглянуть на тело?

Члены жюри с минуту вполголоса совещались, после чего старшина присяжных, местный аукционист, поднялся с места и заявил, что при невыясненных обстоятельствах смерти присяжные просто обязаны осмотреть труп.

Коронер по обыкновению тяжело вздохнул и отдал соответствующий приказ судебному приставу, который вывел присяжных из зала. Через несколько минут члены жюри вернулись в зал и, судя по их опрокинутым бледным лицам, настроение у них после выполнения этой миссии отнюдь не улучшилось. Затем коронер привел свидетелей к присяге.

На авансцену вышел констебль Оутс и зачитал официальный рапорт, связанный с обнаружением тела. Потом коронер вызвал Себастьяна Пэриша, который как ближайший родственник опознал тело. Все, кто видел, как он сыграл в нашумевшем фильме сцену опознания в суде, сразу же вспомнили и этот эпизод, и эту картину. Честно говоря, Кьюбитт так и не смог определить, играл ли сейчас Пэриш или демонстрировал исключительно собственные эмоции, тем более тот как-то сказал, что вызвать бледность на лице не так уж трудно – главное, создать в своем воображении подходящую стрессовую ситуацию и поверить в нее. Поэтому Кьюбитт не мог не задаться вопросом, что в действительности думает его приятель об этом деле и так ли глубоко скорбит о безвременной кончине кузена, как ему, Кьюбитту, представляется. Тем временем Пэриш начал давать свидетельские показания и, хотя говорил, казалось, очень негромко, его слова разносились по всему залу, достигая самых отдаленных его уголков. Когда же описывал странные и ужасные обстоятельства смерти кузена, его голос зазвучал настолько проникновенно, что две или три леди преклонного возраста полезли в сумочки за носовыми платочками. Необходимо заметить, что в утро дознания Пэриш надел серый костюм, белую рубашку с черным галстуком – и как всегда выглядел великолепно. Это также подметили все присутствующие, и неудивительно, что в зале полыхнули несколько блицев фотокамер – Пэриша, разумеется, фотографировали.

Следующим на свидетельское место вызвали Кьюбитта, который подтвердил показания Пэриша.

Затем настала очередь мисс Дарры, которая, в отличие от предыдущих свидетелей, не испытывала, казалось, в присутствии коронера и жюри никакого дискомфорта и держалась вполне естественно, если не сказать раскованно. Похоже, вся эта процедура вызывала у нее самое неподдельное любопытство и живой интерес. Коронер спросил, не вспомнила ли она что-нибудь такое, о чем не упомянула при первом интервью, и не может ли как-то дополнить показания предыдущих свидетелей.

– Ничего нового я припомнить не могу, – заявила мисс Дарра, – а все, что знала и видела, сообщила доктору Шоу. Когда же констебль Оутс на следующее утро после инцидента вновь начал задавать мне вопросы, я слово в слово повторила ему все то, что рассказала ранее. Ко всему вышесказанному могу лишь добавить, что небольшая ранка от стрелки «дартс» на руке мистера Уочмена, на мой взгляд, не имеет ничего общего с этой смертью.

– Почему вы так думаете, мисс Дарра? – спросил коронер, предоставив таким образом некоторую свободу для выражения собственного мнения.

– А потому что это был всего лишь укол стрелки, которую к тому же достали из совершенно новой упаковки. И мне представляется, что столь ничтожная травма не могла причинить серьезный вред даже ребенку, не то что взрослому. Как говорил ранее мистер Пэриш, мистер Уочмен боялся вида собственной крови, и я наблюдала именно испуг и не более того. А вот потом ему стало плохо по-настоящему.

– Когда вы заметили изменения в его состоянии?

– Позже.

– После того, как он выпил бренди?

– Ему или сразу стало плохо после этого, или чуть позже.

– Он выпил бренди после того, как мистер Помрой обработал ранку йодом?

– Да, мне так показалось.

– А в остальном вы полностью согласны со словами предыдущих свидетелей?

– Полностью.

– Благодарю вас, мисс Дарра, вы свободны.

Потом на свидетельское место вышла Децима Мур. Выглядела она не лучшим образом, но рассказывала о произошедшем твердо и уверенно. Когда же девушка начала говорить об инциденте с бренди, коронер остановил ее. Интересно, что, прежде чем задать очередной вопрос, он всякий раз тяжело вздыхал, а иногда даже издавал едва слышный стон, словно процедура дознания приносила ему моральные страдания. Подобное иногда происходит со священниками на исповеди.

– Насколько я понял, мисс Мур, вы сказали, что покойный отхлебнул немного бренди?

– Да, – подтвердила Децима.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно.

– Очень хорошо. А что случилось потом?

– Он выбил стаканчик у меня из рук.

– Как вы думаете, он сделал это намеренно?

– Нет. Мне представляется, это вышло случайно.

– Стаканчик разбился?

– Да. – Децима сделала паузу. – По крайней мере…

– М-м-м… Продолжайте, прошу вас.

– Да, он разбился. Но я не помню точно, когда это произошло. То ли когда он упал на пол, то ли после того, как погас свет. Однако ясно слышала хруст разбитого стекла в темноте.

Коронер устремил взгляд в свои записи.

– Если не считать этого, мисс Мур, вы согласны с описанием событий, данных мистером Пэришем, мистером Кьюбиттом и мисс Даррой?

– Да.

– С каждым пунктом?

Децима побледнела еще больше, чем прежде, и произнесла:

– Все, что рассказали эти люди, полностью соответствует истине. Но мне кажется, что одну вещь они все-таки не заметили.

Коронер вздохнул.

– Вот как? И что же это было, мисс Мур?

– Это произошло после того, как я дала ему бренди. Он с шумом втянул в легкие воздух, а потом что-то сказал. Какое-то слово. Одно-единственное.

– Какое слово?

– «Отравлен», – проговорила Децима.

В затихшем зале по рядам пронесся шум. Люди вольно или невольно повторяли это слово на все лады, и со стороны могло показаться, что в помещении слышится многоголосое эхо.

Пока в зале вновь не установилась тишина, коронер что-то записывал в своем блокноте. Потом спросил:

– Вы уверены?

– Практически…

– «Практически»… – протянул коронер. – А что произошло потом?

– А потом он с силой стиснул зубы. И больше, насколько я помню, ничего не сказал.

– Скажите, вы точно знаете, что передали мистеру Уочмену именно его стаканчик?

– Точно. Он поставил его на стол перед тем, как отправился играть в дартс, а других стаканчиков на столе не было. Я взяла в баре бутылку с бренди и налила немного именно в этот стаканчик.

– Кто-нибудь прикасался к стаканчику мистера Уочмена до того, как вы налили в него бренди?

Децима ответила:

– Ничего подобного я не заметила.

– Ясно. Можете сказать что-нибудь еще? Нечто такое, что, на ваш взгляд, ускользнуло от внимания других свидетелей?

– К сожалению, ничего нового добавить не могу.

Дециме зачитали ее показания, после чего она подписала их. Ранее то же самое сделали Пэриш, Кьюбитт и мисс Дарра.

Давая присягу, Уилл Помрой с вызывающим видом поглядывал на разодетую публику, однако его показания практически ничем не отличались от рассказов других свидетелей и ни в малейшей степени не обогатили дознание.

Затем настала очередь мистера Леджа. Ему предложили занять место свидетеля и сообщить присяжным и коронеру все известные ему обстоятельства смерти Уочмена.

Следует отметить, что внешность и манеры Леджа заинтересовали публику. Тем более лившийся из больших окон свет падал прямо на него, и скрыть что-либо от глаз присутствующих не представлялось возможным. Кьюбитт тоже с нескрываемым любопытством разглядывал его выбеленные сединой волосы, грубые складки кожи на лице и мозоли на руках, задаваясь вопросом, сколько ему лет в действительности, из какой он семьи родом и почему Уочмен постоянно его задевал. Но как Кьюбитт ни старался, определить место этого человека на социальной лестнице ему так и не удалось. На заседание Ледж явился в хорошем костюме – несколько старомодном в плане покроя, но, несомненно, очень приличном. Разговаривал он как образованный человек, а вот двигался как простой рабочий. Интересно, что при виде коронера он чуть ли не вытянулся в струнку и держал руки по швам, словно у него существовала многолетняя укоренившаяся привычка приветствовать высокопоставленное официальное лицо по-военному. И еще одно: хотя у него по лицу растекалась нервическая бледность, а пальцы едва заметно подрагивали, он говорил и отвечал на вопросы очень уверенно. Свое сообщение закончил довольно быстро и в конце сказал, что считает показания прочих свидетелей полностью соответствующими истине. Выслушав его, коронер сложил на столе ладони и некоторое время с отвращением разглядывал их. Затем произнес:

– Расскажите о своих м-м-м… экспериментах со стрелками «дартс», мистер Ледж. Когда о них впервые зашла речь?

– Полагаю, в тот самый вечер, когда приехал мистер Уочмен. Кажется, я упомянул о некоторых трюках со стрелками, которые умею делать, и мистер Уочмен сказал, что все это, конечно, очень интересно, но он вряд ли решится когда-либо предложить в качестве мишени собственную руку. Правда, чуть позже дал понять, что вроде бы и не прочь поиграть в подобные рискованные игры, но только в том случае, если убедится в моей меткости. – Ледж облизал пересохшие губы и добавил: – В тот же вечер, но позже, я продемонстрировал публике свое искусство на другом человеке, и он сказал, что если я побью его в игре «Вокруг циферблата», то он, возможно, согласится подвергнуться аналогичному эксперименту.

– А что такое «Вокруг циферблата»? – осведомился коронер с выражением непередаваемой скуки на лице.

– Это игра в дартс, когда играющий должен попасть во все секторы мишени начиная с верхнего, делая броски по ходу часовой стрелки. Когда промахнешься, уступаешь место другому игроку, – и так продолжается до тех пор, пока не наберешь 50 очков.

– Вы все играли в эту игру?

Ледж, секунду поколебавшись, ответил:

– Да практически все. За исключением мисс Дарры. Игру начала мисс Мур. Когда она промахнулась, на ее место встал мистер Кьюбитт, а когда промахнулся он, настала моя очередь.

– И что же?

– Я ни разу не промахнулся.

– Хотите сказать, что выиграли партию с одного захода?

– Что-то вроде этого.

– А что произошло после?

– Мистер Уочмен сказал, что окончательно уверовал в мое мастерство и готов рискнуть собственной рукой.

– И вы сразу же согласились пойти ему навстречу?

– Ну что вы. Попытался перевести разговор на другую тему. Сказал, что как-нибудь в другой раз сделаю это.

– Тем не менее в прошлую пятницу вы эксперимент над его рукой все-таки провели, не так ли?

– Да, это правда.

– Может быть, расскажете подробнее, как все это было?

Ледж сжал пальцы в кулаки и некоторое время с отсутствующим видом разглядывал висевший на стене увеличенный фотопортрет мэра Иллингтона.

– При тех же примерно обстоятельствах, что и в первый раз. Я имею в виду, что все мы, как и тогда, находились в частном баре для гостей. И мистер Уочмен опять предложил сыграть в игру «Вокруг циферблата». Сказал, что если я побью его, то он готов приложить ладонь к мишени. Признаться, я выиграл у него без большого труда, и тогда он начал настаивать на том, чтобы я продемонстрировал свой трюк со стрелками на его руке.

– Скажите, вы испытывали в тот миг хоть какие-то сомнения?

– Честно говоря, нет. Я проделывал этот трюк сто раз и только однажды допустил промах. Тогда, правда, никакого ущерба своему партнеру не нанес. Слегка оцарапал ему острием стрелы средний палец, но ведь это ерунда, не так ли? Впрочем, я не преминул рассказать мистеру Уочмену об этом инциденте, но он ответил, что его это не пугает, и я решил показать ему наконец, на что способен. Тем более он сам об этом просил.

– Продолжайте, пожалуйста, мистер Ледж.

– Короче говоря, он приложил руку к мишени и раздвинул пальцы так, как я ему сказал. Кстати, между пальцами проглядывали секторы мишени. – Ледж перевел дух и заявил: – Если разобраться, так даже легче бросать, чем при игре «Вокруг циферблата». Потому что не в каждый сектор нужно попадать, а через один.

Ледж неожиданно замолчал. Коронер терпеливо ждал продолжения.

Поскольку Ледж продолжал хранить молчание, коронер решил его немного поторопить.

– Ну же, – напомнил он, уставившись на промокашку между страницами своего блокнота.

– Я осмотрел стрелки, которые оказались совершенно новыми, такими, как я просил, и начал метать их. Первая воткнулась в сектор слева от мизинца мистера Уочмена, вторая – в сектор между мизинцем и безымянным пальцем, а третья – между безымянным и средним.

– Выходит, только четвертая стрелка попала не туда, куда нужно?

– Точно так.

– И как вы можете это объяснить?

– Знаете, мне показалось, что он пошевелил пальцем. Честно говоря, я и сейчас так думаю.

Коронер зябко повел плечами.

– Разве вы можете утверждать это со всей уверенностью? Или вы хотите сказать, что в тот момент ваш взгляд был зафиксирован на его пальцах?

– Наоборот, на промежутке между ними, – подкорректировал коронера Ледж.

– Понятно… – протянул доктор Мордаунт и снова заглянул в свои записи. – В предыдущих показаниях упоминается, что в тот вечер вы все употребили внутрь определенное количество крепкого старого бренди. Скажите, мистер Ледж, сколько вы тогда выпили?

– Два наперстка.

– Что это, в вашем понимании? Какая доза? Мистер Уильям Помрой сказал, что в вашем распоряжении имелась непочатая бутылка «Курвуазье’87», которая была откупорена по требованию мистера Уочмена. Мистер Уильям Помрой также заявил, что содержимое этого сосуда было распределено между всеми присутствовавшими, кроме него, мисс Дарры и мисс Мур. Это означает, что на каждого из пьющих пришлось примерно по одной шестой части объема упомянутой бутылки. Так?

– Хм… так, наверное… Да, думаю, что так и было.

– Вы употребили свою порцию, прежде чем начали метать стрелки?

– Употребил.

– А до того вы еще какие-нибудь горячительные напитки пили?

– Пинту пива, – произнес Ледж с несчастным выражением лица.

– М-м-м… значит, пили. Очень хорошо. А теперь ответьте, откуда вы взяли стрелки «дартс», которые использовали в этом, скажем так, эксперименте?

– Как я уже говорил, это были совершенно новые стрелки. Мистер Помрой при всех распечатал коробочку. – Ледж снова сделал паузу и облизал губы. – И предложил мне их «обновить».

– Значит, вы получили стрелки от мистера Помроя?

– Да. Пока мы играли в «Вокруг циферблата», он расправлял на них перышки, а потом отдал мне для… хм… исполнения трюка.

– Кто-нибудь еще держал их в руках?

– Мистер Уилл Помрой и мистер Пэриш доставали их из коробки и рассматривали.

– Понятно… Теперь расскажите мне, мистер Ледж, что было дальше.

Следует заметить, что продолжение рассказа Леджа почти не отличалось от данных ранее показаний. Потом ему зачитали его показания вслух, и он расписался под ними. Некоторые обратили внимание на то, что он выводил свою фамилию внизу страницы слишком медленно. Когда все кончилось и Ледж, поставив подпись, удалился, коронер вызвал на свидетельское место Абеля Помроя.

II

Всем, кто его знал, старый Абель Помрой показался в это утро смущенным и нервным. Его привычная добродушная улыбка улетучилась без следа, и он посматривал на коронера такими печальными глазами, как будто узрел явившегося по его душу карающего ангела. Когда в своем повествовании Абель добрался до истории с бренди, доктор Мордаунт спросил, он ли откупоривал бутылку, на что Абель ответил утвердительно.

– Вы разливали из нее бренди по стаканчикам, мистер Помрой?

– Да, сэр.

– Можете ли вы сообщить нам, откуда вы доставали эти стаканчики и сколько жидкости входит в каждый из них?

– Разумеется, сэр. Стаканчики я доставал из ящика, расположенного под стойкой бара. Мистер Уочмен сказал, что мы прихлопнем бутылку в два приема, поэтому я сначала разлил по стаканам половину бутылки, и в результате у каждого пьющего оказалось бренди примерно на два пальца, сэр. Мы смаковали эту дозу, пока шла игра в «Вокруг циферблата», а потом я разлил по стаканам вторую половину бутылки. Сказать по правде, сэр, я только пригубил свою первую порцию, – с самым невинным видом произнес Абель, – поскольку крепкие напитки не люблю и предпочитаю пиво. Но в этот раз все-таки сделал глоток или два – исключительно ради того, чтобы не обижать мистера Уочмена. Ну так вот: когда первую дозу выпили или, как вы изволили выразиться, употребили, я налил всем по второй. Всем, за исключением моего сына, мисс Дарры и мисс Десси – мисс Мур, я хотел сказать. И хотя, по идее, бутылка должна была опустеть, на самом деле на дне еще кое-что плескалось. Иными словами, когда мы пошли по второму кругу, бренди я не доливал.

– И почему же, позвольте узнать?

Абель задумчиво потер подбородок и виновато посмотрел на прочих свидетелей.

– Как вам сказать, сэр? Мне показалось, что ребятам уже достаточно.

– Это происходило до эксперимента с рукой покойного, разумеется, – сообщил коронер членам жюри, после чего снова повернулся к Абелю. – Мы уяснили этот момент, мистер Помрой. Теперь скажите, сколько бренди находилось в каждом стаканчике, когда вы «налили всем по второй»?

– Пальца на полтора, насколько я помню, сэр.

– Вы лично разносили гостям бренди?

– Честно говоря, я уже не помню. Хотя постойте… Только сейчас пришло в голову, что первую порцию всем разнес мистер Уочмен. – Абель вопросительно посмотрел на Уилла, словно желая получить от того подтверждение, и Уилл согласно кивнул. Абель с облегчением перевел дух. – Точно, сэр. Именно так все и было.

– В ходе интервью вы не должны каким-либо образом передавать информацию посторонним, а также получать ее, мистер Помрой, – мрачно произнес доктор Мордаунт. – Ну-с, а кто разносил бренди, когда вы двинулись по второму кругу?

– Кажется, я разлил бренди по стаканчикам и оставил их на стойке бара, – произнес Абель с глубокомысленным выражением лица. – К тому времени гости здорово оживились и болтали напропалую, переходя с места на место. Полагаю, что любители крепких напитков сами подошли к стойке и взяли свои стаканчики. Мистер Уочмен, к примеру, отнес свой на столик, находившийся рядом с мишенью для игры в дартс.

– Как вы думаете, в это время люди, употребившие бренди, были трезвыми?

– Не сказать, чтобы трезвыми, сэр, но и очень пьяными их тоже не назовешь. Я бы назвал их поддатыми, сэр, если подобное слово уместно в столь высоком собрании. Разумеется, за исключением старого Джорджа Нарка, которого уже основательно развезло. Пожалуй, он был самым пьяным из всей компании. Пьян, как рыба. Так говорят в наших краях, сэр.

Два члена жюри рассмеялись в голос, а секундой позже к ним присоединились несколько человек из публики. Коронер одарил весельчаков тяжелым взглядом, в котором читались презрение и откровенная неприязнь, – и все смешки стихли словно по мановению волшебной палочки.

– А правду ли говорят, – продолжил опрос коронер, – что вы травили крыс в гараже своей гостиницы, мистер Помрой?

Старый Абель неожиданно побледнел и, запнувшись, произнес:

– Да. Было такое дело.

– И какой препарат вы для этого использовали?

– Какую-то отраву, что дали в аптеке.

– Ясно… Вы сами ее покупали?

– Нет, сэр. Мне ее привезли.

– Кто именно?

– Мистер Пэриш, сэр. Я, можно сказать, его упросил, и он оказался настолько добр, что согласился выполнить мою просьбу. Хочу заметить, сэр, что когда он вручил мне флакон, последний был запаян и оклеен различными аптечными ярлычками и бумажками.

– М-м-м… Понятно. Вы имеете хоть какое-то представление о природе данного вещества?

– Насколько я понял, сэр, это «прусская кислота». Гадость страшная. Обычно на ней всегда красуется этикетка с надписью «Яд». Иначе и не называют.

– Расскажите, пожалуйста, присяжным, как и когда вы использовали эту субстанцию.

Абель облизал губы и поведал собравшимся историю приобретения и применения упомянутого яда. В частности, сообщил о том, что травил крыс в четверг – как раз в тот самый вечер, когда в «Плюмаж» приехал Уочмен. Также Абель сказал, что использовал отраву с максимальной осторожностью: поместил в крысиную нору небольшой сосуд, куда и налил со всей возможной аккуратностью «прусскую кислоту», проследив за тем, чтобы на полу не осталось ни капли отравы, после чего заткнул отверстие тряпкой, а флакон закрыл герметичной крышкой. Затем он сообщил собранию, что старые кожаные перчатки, в которых работал, сжег в камине, а флакон с ядовитой субстанцией поставил в шкафчик, помещавшийся в каминном зальчике. Флакон стоял на отдельной полке с надписью «Отрава», хорошо заметной сквозь стеклянную дверцу.

– Мы слышали, что раствор йода вы также доставали из шкафчика, находившегося в каминном зале. Это тот самый шкафчик?

– Точно так, сэр, – быстро произнес Абель. – Но аптечка помещалась на другой полке, и, чтобы достать ее, нужно открыть другую дверцу.

– Вы доставали флакон с йодом?

– Да, сэр. Как я уже говорил, он лежал в коробке аптечки первой помощи. Кстати, я уже использовал йод в тот вечер, чтобы обработать порез от бритвы на подбородке Боба Леджа. Только это имело место еще до того, как началась буря.

– Благодарю за рассказ, мистер Помрой. – Жестом отпустив Абеля, коронер повернулся к судебному исполнителю и произнес: – Вызовите Бернарда Ноггинса, аптекаря города Иллингтона.

Мистер Бернард Ноггинс, пожилой мужчина, страдавший от сенной лихорадки и обладавший в этой связи розовым носиком и слезящимися глазками, являлся типичным представителем вышеупомянутого славного цеха и, судя по его испуганной физиономии, отчаянно боялся коронера.

Для начала его спросили, помнит ли он мистера Пэриша, заходившего в его заведение. Мистер Ноггинс ответил, что помнит.

– И что же мистер Пэриш у вас попросил? Крысиного яду?

– Да-да. Именно так все и было.

– А вы что ему продали?

– У меня, видите ли, кончился мышьяк, – с несчастным выражением лица начал мистер Ноггинс. – И я сказал, что раствор цианида, возможно, подойдет ему как нельзя лучше.

– Это в каком же смысле?

– В смысле эффективности, сэр. Я предложил ему водный раствор цианида, иначе говоря, кислоту Шееле.

– Вы продали мистеру Пэришу кислоту Шееле?

– Да. То есть нет. Я разбавил ее… вернее, изготовил более концентрированный препарат, добавив во флакон «прусскую кислоту». Пятидесятипроцентную, если мне не изменяет память.

Коронер уронил ручку и устремил столь грозный взгляд на мистера Ноггинса, что последний застрочил как пулемет:

– Я неоднократно предупреждал мистера Пэриша об опасности. Полагаю, он согласится с этим, поскольку заверил, что все отлично понимает, и лично расписался в регистрационной книге под описанием этого препарата. Так что все формальности были соблюдены, сэр. Кроме того, на флаконе имелась наклейка с инструкцией и надписью «Яд».

Коронер сказал:

– Почему вы увеличили концентрацию этой и без того страшно опасной смертельной отравы?

– Крысы, – развел руками мистер Ноггинс. – Мистер Пэриш покупал крысиный яд по просьбе мистера Помроя, у которого в гараже такие крысы, что, по его словам, их никакой мышьяк не берет. Поэтому мистер Пэриш предложил мне…

– Что конкретно он вам предложил, мистер Ноггинс?

– Продать ему что-нибудь «покрепче» – именно так он выразился, сэр, – чтобы препарат уж точно всех их поубивал. – Тут мистер Ноггинс позволил себе хихикнуть, но под тяжелым взглядом коронера вновь обрел испуганное выражение лица. Коронер же, подавив таким образом неуместную веселость в зародыше, предложил аптекарю вернуться на свое место и повернулся к присяжным.

– Полагаю, джентльмены, что мы, выслушав показания свидетелей, должны теперь сосредоточить внимание на словах медицинского эксперта. Прошу вас, доктор Шоу!

Доктор Шоу торопливо произнес слова присяги и, повинуясь распоряжению коронера, рассказал об обстоятельствах обнаружения покойного, после чего принялся во всех деталях описывать состояние тела в тот момент, когда впервые его увидел. От его рассказа коронер помрачнел больше прежнего и, казалось, совершенно отключился от происходящего, но эксперт, похоже, нисколько не сомневался в том, что Мордаунт отлично его слышит.

– Глаза широко раскрыты, зрачки расширены до предела, челюсти стиснуты с такой силой, словно их свело судорогой, – продолжал свое повествование доктор Шоу. Пэриш и Кьюбитт позеленели, словно страдали от морской болезни, а у мистера Леджа проступило на лице странное зачарованное выражение, и со стороны можно было подумать, что доктор его загипнотизировал. Уилл Помрой держал Дециму за руку, старый Абель разглядывал свои ботинки, мистер Нарк, так и не дождавшийся вызова, выглядел одновременно обиженно и глуповато, а сидевший в первом ряду высокий лысый человек с манерами военного, казалось, навострил уши. Это был суперинтендант Харпер из полиции города Иллингтона.

– Скажите, вы сделали вскрытие? – спросил коронер, когда доктор замолчал.

– Точно так.

– И что обнаружили?

– Обнаружил, что ткани и сосуды переполнены кровью, которая приобрела неестественно яркий оттенок. Однако в состоянии желудка никаких патологических изменений не заметил. Тем не менее я отправил его содержимое на анализ и только что получил результаты, которые, впрочем, тоже не выявили ничего интересного. Кроме того, я отправил на анализ и кровь покойного…

Тут доктор Шоу сделал паузу.

– М-м-м… И что же?

– В сданном на анализ образце крови найдены следы гидрогена цианида. Эти следы указывают на наличие в организме по меньшей мере полутора гран упомянутого вещества.

– А какова смертельная доза?

– Можно с уверенностью сказать, что достаточно грана или даже меньше.

– Вы отправили на анализ бутылку с остатками бренди и флакончик с йодом?

– Да.

– И каковы результаты, доктор Шоу?

– Негативные. Лаборанты не обнаружили даже ничтожного следа цианида в обоих этих сосудах.

– А что вы можете сказать о стрелке «дартс»?

– Только то, что ее также исследовали на предмет наличия цианида. – Доктор Шоу посмотрел на коронера в упор и медленно, чуть ли не по слогам произнес: – Фактически были проведены два теста. Первый дал отрицательный результат, второй – положительный. Иными словами, на стрелке все-таки найдены следы цианида, хотя и едва заметные.

III

Напоследок вызвали еще одного свидетеля – представителя фирмы-изготовителя стрелок «дартс», который показал, что в процессе производства означенный предмет не может ни при каких условиях даже случайно вступить в соприкосновение с гидрогеном цианида и что на всей фабрике этого вещества в каком-либо виде или растворе нет и никогда не было.

В заключение выступил коронер. Его сообщение, хотя и достаточно протяженное во времени, отличалось удивительной простотой и доходчивостью. Последнее указывало на отношение коронера к жюри, членов которого он, судя по всему, считал в своей основной массе набитыми дураками и даже, возможно, умственно отсталыми. При всем том твердое выражение его лица говорило, что, даже несмотря на это, он готов выполнить свой долг до конца.

Описав яркими красками обстоятельства смерти мистера Уочмена, коронер указал, что слово «отравлен», якобы произнесенное покойным, не должно довлеть над умами присяжных. Прежде всего потому, что свидетельница, похоже, сама не до конца уверена, было ли это слово произнесено, значит, оно не будет рассматриваться как улика или свидетельство ни в одном британском суде. Но даже если покойный действительно его произнес, оно опять же ценности для суда представлять не будет, поскольку покойный не мог в тот момент знать наверняка, что резкое ухудшение его самочувствия вызвано ядом. Таким образом, присяжным нужно сосредоточить внимание на результатах вскрытия и анализов, которые, являясь объективной информацией, указывают на наличие цианида в крови. При этом следует учитывать, что флакон с сильным раствором цианида все-таки на месте происшествия находился. Это с одной стороны. А с другой – необходимо иметь в виду, что, согласно показаниям свидетелей, цианид был использован с осторожностью, а также тщательно закупорен и хранился в настенном шкафу отдельно от других препаратов. Следует также помнить, что использование подобных опасных веществ в домашних условиях может быть чревато фатальными случайностями, а также взять на заметку тот факт, что мистер Уочмен обладал идиосинкразией, или повышенной чувствительностью к данному веществу. Не стоит также зацикливаться на том обстоятельстве, что цианид в желудке покойного не обнаружен, поскольку это не исключает возможности попадания яда в ротовую полость. Хочется еще раз сказать, что присяжным следует сосредоточить внимание прежде всего на результатах научной экспертизы, согласно которым цианид не обнаружен ни в бутылке с остатками бренди, ни во флакончике с йодом. И хотя следы цианида не обнаружены также на фрагментах разбитого стаканчика для бренди, необходимо иметь в виду, что фрагменты эти крошечные, а потому и сам анализ не может считаться полноценным и исчерпывающим. С другой стороны, слабые следы цианида обнаружены на заостренной части стрелки «дартс», пусть и со второй попытки. Принимая это во внимание, важно учитывать, что стрелка, хотя и новая, успела побывать в руках трех людей, прежде чем мистер Ледж ею воспользовался. И еще: даже если вы примете вердикт о смерти мистера Уочмена в результате отравления цианидом, помните, что он может быть опротестован, если нам не удастся выяснить, каким образом яд проник в организм покойного.

Озадаченные этим напутствием присяжные удалились в комнату для совещаний, но, на удивление, долго там не задержались и через десять минут вышли. «Не помня себя от ужаса», – как язвительно заметил позже доктор Мордаунт. Но как бы то ни было, вердикт они все-таки вынесли, включив в него особенно поразившую их воображение фразу относительно того, что «использование подобных опасных веществ в домашних условиях может быть чревато фатальными случайностями».

Таким образом, дознание коронера по делу о смерти Люка Уочмена было закончено, и кузен получил наконец возможность предать его тело погребению.

Глава 7

Жалоба трактирщика

I

– Вот и лето наступило, – мрачно сказал старший детектив-инспектор Аллейн. – Кукушечка, видите ли, поет[21]. А у меня настроение ни к черту. И вот что интересно: чем дольше становится день, тем хуже настроение. Странная какая-то закономерность, вы не находите?

– Вы что же – не любите теплую погоду? – спросил детектив-инспектор Фокс.

– Люблю, Фокс. Но только не в Лондоне. И не в Ярде. И не на этих улицах, где начинаешь испытывать гадливое чувство физической нечистоты уже через полчаса после того, как принял ванну. А еще мне не нравятся запахи разогретых выхлопов проезжающих автомобилей и распаренных тел субъектов, что приходят к нам с заявлениями. Вспомните хотя бы того типа, что недавно ушел. От него так разило потом, что не приведи Господи. Но дело, слава Создателю, закрыто, и уже одно это приносит некоторое облегчение. Однако лондонское лето я все-таки не люблю.

– Плюньте, – сказал Фокс, меняя положение тела в пространстве и перемещая свои тринадцать стоунов[22] с одной ноги на другую. – «Chacun a’ son gout». Как говорят французы, «каждый сезон имеет свой вкус».

– А вы делаете успехи во французском языке.

– Хотелось бы, чтобы это было правдой, мистер Аллейн. Занимаюсь в поте лица вот уже два года и все еще не могу сказать, что знаю язык. Не чувствую его, как бы вы, вероятно, сказали. Будь у меня избыток свободного времени, то я, возможно, и освоил бы его, но пока мои знания оставляют желать лучшего. Много лучшего.

– Больше терпения, Фокс. И упорства. И тогда все будет хорошо. Кстати, по какому поводу вы поднялись в мой кабинет?

– Вот уже больше часа у нас в приемной сидит парень. Дежурный сержант по какой-то непонятной причине направил его ко мне. Но я, признаться, ума не приложу, что мне с ним делать. Уж больно странное у него заявление, из которого я, честно говоря, мало что понял. Вот и подумал: может, этот субъект и его бумага вас заинтересуют?

– Это почему же? – без большого энтузиазма осведомился Аллейн.

– Признаться, я уже почти его выпроводил, – продолжил Фокс, имевший обыкновение никогда не отвечать на вопросы прямо. – И даже сказал, что мы к таким делам не имеем никакого отношения и ему лучше обратиться к местному суперинтенданту, раз уж дело такое важное. Ведь он, если разобраться, так и должен был поступить с самого начала…

– Фокс, – нетерпеливо произнес Аллейн. – Что вы все ходите вокруг да около, не давая никакой конкретной информации, будто я – мифический Тантал, которому нельзя ни напиться как следует, ни насытиться? В чем суть заявления этого парня? И почему вы не отправили его по тому адресу, по которому намеревались? Возможно, поступили бы весьма мудро и дальновидно. И почему наконец решили подняться ко мне?

– Да потому что его заявление связано с делом Уочмена.

– Ах вот как! – воскликнул Аллейн, крутанувшись на своем стуле. – И что же с этим делом не так?

– На первый взгляд все вроде бы в рамках правил. Но я же помню, мистер Аллейн, какой интерес вы проявили к этому делу, когда узнали о нем. Это не говоря уже о том, что покойный был вашим другом.

– Ну, другом – это громко сказано, знакомым, пожалуй. Это уже ближе к истине.

– Пусть так. Тем не менее вы заметили, что в процессе дознания не было поднято несколько, на ваш взгляд, важных вопросов.

– Ну и?..

– Так этот парень о том же самом и говорит. В частности, о проблеме со стрелками.

На мгновение Аллейн заколебался. Но потом сказал:

– Пусть отправляется туда, куда должен. В местную полицию. К своему суперу.

– Как бы то ни было, мне кажется, вы должны побеседовать с ним лично, прежде чем мы окончательно от него избавимся.

– Да кто он, в конце концов, такой?

– Владелец местной гостиницы и трактира по совместительству.

– И что же – он приехал к нам аж из самого Девона?

– Точно так. Сказал, что суперинтендант полиции Иллингтона не пожелал его слушать.

– Иллингтона? Это уж точно не наше поле для гольфа.

– И все-таки я думаю, вам следует принять его, – повторил Фокс.

– Ну, хорошо, хорошо. Зовите этого парня, чтоб его черти взяли.

– Будет сделано, сэр, – сказал Фокс и вышел из кабинета.

Аллейн сложил лежавшие на столе бумаги в стопочку и сунул в ящик стола. При этом с отвращением заметил, что бумаги уже успели впитать пот перебиравших их рук разных людей, а ручка выдвижного ящика сделалась липкой. Неожиданно ему захотелось, чтобы в стране произошло что-нибудь эдакое, скажем, серьезное преступление – желательно в южной или юго-западной Англии, и, возможно, по этой причине вернулся мыслями к смерти Люка Уочмена в Девоне. И вспомнил, что рапорт о дознании, проведенном в связи с его гибелью, прочитал очень внимательно. И даже не один раз.

Вернулся Фокс и встал рядом с полуоткрытой дверью, положив ладонь на дверную ручку.

– Заявитель доставлен. – Фокс повернул голову к двери и произнес: – Входите, мистер Помрой.

Бросив на вошедшего один только взгляд, Аллейн решил, что перед ним прямо-таки классический типаж владельца провинциальной гостиницы или трактира. Мужчина обладал широкой красной физиономией с большим сочным ртом, который, казалось, был готов в любой момент растянуться в улыбке. Впрочем, в данный момент на лице заявителя проступала не свойственная ему мрачность или даже угрюмость, отчего он напоминал большого обиженного ребенка. Понятное дело, для визита в Лондон мужчина надел свой парадный костюм, сидевший на нем не самым лучшим образом. В кабинет он вошел как-то боком, словно опасаясь занять в нем слишком много места, и ознаменовал свое появление коротким поклоном.

– Добрый день, сэр, – сказал Абель, ибо это был он и никто другой.

– Добрый день, мистер Помрой. Слышал, вы добирались до нас с самого Западного побережья.

– Пришлось, сэр. А я не пускался в подобные дальние странствия со времен Коронации, поэтому не скажу, что путешествие далось мне легко. Ведь я преимущественно домосед, сэр.

– Вы счастливый человек, мистер Помрой, коли можете вести спокойную мирную жизнь в собственном доме у моря. Садитесь, прошу вас.

– Вы очень добры, сэр.

Абель опустился на стул для посетителей и положил руки на колени.

– Этот джентльмен, – сказал он, кивнув на Фокса, – поставил меня в известность, что мое дело не имеет к вам никакого касательства. Коли так, то очень жаль сэр. Я-то исходил весь Иллингтон и, не получив там ответа ни на один свой вопрос, сказал себе так: а поеду-ка я в Лондон, доберусь там до самого верха и положу свое заявление на стол лучшего детектива Скотленд-Ярда. Уж он-то наверняка мою проблему решит. Но, как видно, ошибся и только зря потратил время и деньги.

– М-да, неудачно получилось, – пробормотал Аллейн. – Мне очень жаль, но инспектор Фокс прав. Ведь Скотленд-Ярд может взяться за расследование дела в провинциальном графстве только по официальному запросу местного суперинтенданта. Но если вы скажете мне на ушко, в чем заключается ваша проблема, то я, возможно, напишу письмо вашему суперу с тем, чтобы он уделил вам больше внимания. Или что-нибудь другое придумаю. Главное, чтобы дело того стоило.

– Ну что ж. Это лучше, чем ничего. Как говорится, большое спасибо за проявленное внимание, сэр. – Абель облизал губы и потер ладонями колени. – Болят, проклятые. Это к буре. Хоть барометр по ним проверяй. Но я отвлекся. А суть в том, что я впервые в жизни столкнулся с чем-то похожим на настоящее преступление. Мой «Плюмаж» до этого был чист как стеклышко. Никогда в моей гостинице ничего подобного не происходило, сэр.

– Кажется, вы сказали «преступление»? – переспросил Аллейн.

– А разве не об этом я все время толкую, сэр? Ни черта это не несчастный случай – вот что я вам скажу. И никакого небрежения по части хранения опасных веществ с моей стороны не было. А ведь местные обвиняют меня именно в этом.

– Знаете что, мистер Помрой, – сказал Аллейн, – давайте начнем с самого начала. Вы приехали к нам, потому что получили некую информацию…

Абель открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Аллейн не предоставил ему такой возможности и продолжил:

– … или имеете собственное твердое мнение, касающееся смерти мистера Люка Уочмена.

– Вот-вот! Именно что «твердое мнение». Лучше и не скажешь! – воскликнул Абель.

– Сформировавшееся на основании того, что имело место доказанное отравление цианидом, хотя пока и не установлено, каким образом яд попал в организм.

– Все верно, сэр. Именно так я и думаю. А вот у присяжных вердикт получился какой-то расплывчатый. – Взгляд Абеля потеплел. – И что в результате? А в результате старый болван Джордж Нарк, который никогда не отличался большим умом, расхаживает по деревне и рассказывает всем и каждому о том, как я убил мистера Уочмена посредством криминального небрежения при хранении цианида. И еще постоянно требует, чтобы я лучше мыл стаканы, поскольку боится, что на них остались следы яда, а ему, видите ли, не хочется умирать в муках, как это случилось с мистером Уочменом.

– Отлично вас понимаю. Подобные вещи не могут не вызывать раздражения, – согласился Аллейн. – Но кто такой этот мистер Нарк, о котором вы упоминаете?

– Как я уже говорил, сэр, один старый дурак, местный фермер, обладающий слишком длинным языком, но глупой головой. Я бы не стал уделять ему столько внимания, поскольку что с дурака возьмешь? Но дело в том, что те, кто не знает его, прислушиваются к его словам, а это дурно сказывается на моем бизнесе. Но уж я-то не сомневаюсь, – произнес Абель с уверенностью в голосе, – что в смерти мистера Уочмена нет ни капли моей вины. Спросите почему? Да потому что я, кончив травить крыс в помещении конюшни, где у меня сейчас гараж, сразу же заткнул флакон с цианидом герметичной пробкой и своими собственными руками отнес его в каминный зал и поставил в специальный шкафчик на отдельную полку. А потом сжег перчатки, в которых работал, да еще и тщательно вымыл руки, сэр. Флакон же сутки простоял на полке, куда был поставлен, и если хоть одна капля из него попала не туда, куда надо, то произошло это, сэр, исключительно по злому умыслу, а не по причине несчастного случая. Я и домоправительницу свою расспрашивал, и служанок, и все они в один голос заявили, что никто из них даже близко к этому шкафчику не подходил. Уж очень они этого самого яда боялись. То же самое и мой сын Уилл сказал. И еще одно, сэр. Стаканы, которые я достал, когда мистер Уочмен велел откупорить бутылку старого бренди, чтобы угостить компанию, считались самыми лучшими нашими стаканами и хранились отдельно от прочих в массивном ящике под баром. А теперь скажите мне, сэр, могла ли эта чертова отрава, какой бы опасной она ни была, перебраться по собственной инициативе из закупоренного флакона, миновав стеклянную дверцу шкафчика, в помещавшийся под стойкой массивный деревянный ящик со стаканами и попасть хотя бы в один из них? Ну так как: могла или нет? Прошу ответить мне на этот вопрос.

– Как мне кажется, подобное могло произойти только благодаря какому-нибудь волшебству или магии, – с улыбкой произнес Аллейн.

– Я тоже так думаю.

– А что вы можете сказать по поводу стрелок, мистер Помрой?

– Ах да! – вскричал Абель. – Эти коварные стрелки… Когда Джордж Нарк перестает болтать об отравленных стаканах, то переключается на стрелки для игры в дартс, на которые я по неосторожности якобы пролил цианид или они каким-то образом сами в нем измазались. Ну так вот… Прошу вас заметить сэр, что в тот самый четверг, когда я травил крыс в гараже, стрелок еще и в помине не было, и привезли их только на следующий день, а в распечатанном виде они находились лишь в течение пяти минут до начала игры, сэр. Такие дела!

– Насколько я помню, это были совершенно новые стрелки, не так ли?

– Совершенно верно. Их привезли из Лондона за несколько часов до начала игры, а распечатал их я лично на стойке бара в присутствии ребят, собиравшихся помериться силами в игре «Вокруг циферблата». Правда, до игры они побывали в руках мистера Пэриша и моего сына, которые вытащили их из коробки по одной, чтобы полюбоваться. Также Боб Ледж взял одну или две для контрольного броска. И бросил, между прочим, сопроводив бросок замечанием о том, что стрелки отлично сбалансированы. И сразу после этого начал метать их в руку мистера Уочмена. Так что стрелки были новехонькие, клянусь вам.

– И тем не менее, – сказал Аллейн, – лаборант, делая анализ, обнаружил на одной из них слабые следы цианида. Уж не на той ли, что воткнулась в палец мистера Уочмена?

Абель в сердцах хлопнул себя ладонями по коленям.

– Вот дьявольщина! – воскликнул он. – Мне этот болван Джордж Нарк и без того все уши прожужжал о научном подходе в криминалистике… Прошу выслушать меня еще раз, сэр! Прошло более двадцати четырех часов с того момента, как я поставил флакон с ядом на полку в шкафчике. И с тех пор я много раз мыл руки. Раз десять как минимум. Кроме того, стойка бара неоднократно протиралась влажной тряпкой. Спросите себя сами, мог ли я даже случайно измазать эти стрелки ядом?

Аллейн некоторое время разглядывал сидевшего напротив пожилого потеющего мужчину, после чего едва слышно присвистнул.

– Нет, – наконец произнес он во всеуслышание. – Это представляется мне нереальным.

– Нереальным, значит? А вот мне – совершенно невозможным.

– Но…

– Если яд оказался на одной из стрелок, тем более на той, что пронзила палец мистера Уочмена, – с напором произнес Абель, – то это свидетельствует не о несчастном случае или преступной халатности при обращении с цианидом, а о самом настоящем злом умысле. Иначе говоря, о предумышленном убийстве. Вот так!

– Да, но как вы оцениваете…

– «Оцениваю»? Я? – спросил старый Абель, оживляясь. – Лично я ничего не оцениваю и не анализирую. Предоставляю эту возможность таким интеллектуальным столпам, как суперинтендант Николас Харпер и прочим господам, опирающимся на научные методы. Правда, от суперинтенданта я так толку и не добился. Хотя и очень старался.

– Я вас понял, – быстро сказал Аллейн. – Но быть может, вы все-таки несправедливы по отношению к суперинтенданту? Вдруг в эту самую минуту он занимается именно тем, что вам представляется единственно верным? Сами понимаете, люди, работающие в полиции, не станут трепаться на каждом углу о своих открытиях…

– Меня поразила не его скрытность, а облеченная в казенную форму официального заявления глупость. Ник Харпер, подумать только! Да ведь мы с ним в одну школу ходили. И вот теперь он сидит передо мной и смотрит на меня как на глупца или последнее ничтожество. Если разобраться, он задал мне только один вопрос: «У вас есть факты?» – и сказал только одну вещь: «Пусть это дело вас не беспокоит. Им занимаются компетентные люди». И все. Согласитесь, не так уж много, если учесть, что речь, возможно, идет о предумышленном убийстве. Но он об этом не думает, поскольку уже все для себя решил. Ведь жюри коронера вынесло вердикт, не так ли? Что ж, когда твой потолок – дела, связанные с фальшивыми автомобильными номерами или торговлей спиртным из-под полы, то это неудивительно. Но что делать в такой ситуации мне? И что будет с «Плюмажем»? Неужели из-за подобного казенного подхода моя гостиница, существующая вот уже двести лет, разорится, закроется или пойдет с молотка?

– Вы сами-то в это верите? – с улыбкой осведомился Аллейн. – Мы не можем позволить себе терять наши старинные гостиницы, трактиры и пабы. И мне почему-то кажется, мистер Помрой, что потребуется нечто большее, нежели неделя досужих деревенских рассуждений и сплетен, чтобы потрясти до основания ваш славный «Плюмаж». Ведь со дня дознания прошла всего неделя, не так ли? Значит, связанные с этим события пока еще свежи в памяти мистера Джорджа Нарка. Но со временем это пройдет, и он обо всем забудет.

– Но со временем забудется и это дело, сэр. А между тем убийца будет разгуливать на свободе. Возможно, прямо у нас под носом – в Кумби-роке или Оттеркомби.

Аллейн удивленно выгнул бровь.

– Даже так? Вот как, значит, вы ставите вопрос?

– Почему бы и нет? Более того, я могу сообщить вам имя этого человека.

Аллейн предостерегающе поднял руку, но старый Абель продолжал упрямо гнуть свою линию.

– Честно говоря, мне все равно, кто именно и сколько людей меня слышат. Поэтому я назову имя этого человека здесь и сейчас. Итак, его зовут Роберт Ледж!

II

– Весьма позитивный старый хрыч, – сказал Аллейн, когда Фокс, проводив Абеля до лестницы, вернулся в кабинет шефа.

– Никак не могу взять в толк, откуда у него такая непоколебимая уверенность в том, что Ледж – убийца? – задумался Фокс. – Ведь он знал покойного не более сорока восьми часов. Как-то глупо все это звучит, не находишь?

– Он сказал, что Уочмен насмехался над Леджем, старался его поддеть, – произнес Аллейн. – Хотелось бы только знать, правда ли это. И зачем Уочмену это было надо.

– Я не раз слышал его выступления в суде, – сказал Фокс. – Уочмен любил иронизировать. Возможно, дело привычки?

– Не думаю. Хотя добрым малым я бы его не назвал. Но в общем и целом он был ярким парнем. Бездна очарования и немалая доля тщеславия. Иногда мне даже казалось, что он лезет на рожон, причем без особого смысла, и это доставляет ему удовольствие. Впрочем, я не слишком хорошо его знал. Интересно, что его кузен – чертовски хороший актер. Как и Уочмен, между прочим. Правда, актерство последнего было несколько иного рода. Но слава Создателю, актерство не по нашей части. Нам бы свои завалы разгрести. Итак, возвращаясь к нашему владельцу гостиницы, скажу, что дедуля, похоже, окончательно потерял веру в нашу полицию.

– А вы знаете иллингтонского супера, мистер Аллейн?

– Харпера? Знаю. Помню, что он занимался делом о поджоге в Южном Девоне в тридцать седьмом году и проходил дополнительное обучение в дивизионе «L». Мне кажется, вы должны его помнить.

– Ник Харпер?

– Он самый. Родом из Девона, там же учился, рос и воспитывался. Может, есть смысл написать ему и предупредить о странствиях мистера Помроя и сделанных им выводах?

– Вам виднее. Я же не перестаю задаваться вопросом, а правильные ли выводы сделал мистер Помрой и так ли был осторожен с цианидом, как пытался дать нам понять. Быть может, он просто хочет сохранить лицо?

– Трудно сказать. Но негодование, которое он нам здесь продемонстрировал, показалось мне искренним. Похоже, он действительно верит в то, что ни в чем не виноват.

– Может быть, кто-то другой позволил себе позабавиться с опасным флаконом, из-за этого все и произошло, – предположил Фокс.

– И такое возможно. Но мне слабо верится, что на свете существуют болваны, которые забавляются с цианидом исключительно ради самого процесса.

– Что ж, – сказал Фокс, – альтернативой несчастному случаю может быть только убийство.

– Неужели? Но если так, вам следует еще раз все обдумать и написать по этому поводу статью. Очень возможно, усердные офицеры вроде вас возглавят наш департамент в самое ближайшее время.

– Смешно, – произнес Фокс. – Вы, сэр, мастер пошутить. Это всем известно.

– Ну, коли вам смешно, то бегите к себе в отдел и посмейтесь вволю. Я же, братец Фокс, собираюсь идти домой.

Но когда Фокс удалился, Аллейн никуда не ушел, а уселся за стол и некоторое время сидел задумавшись. Потом взял из пачки чистый лист бумага и принялся сочинять некое послание.

«Дорогой Ник! Прошло уже довольно много времени с тех пор, как мы виделись последний раз, и Вы наверняка задаетесь вопросом, какого дьявола я решил Вам написать. Объясняю. Только что к нам заходил один Ваш друг, а именно Абель Помрой из гостиницы «Плюмаж», Оттеркомби. Ну так вот: вышеупомянутый субъект пребывал в состоянии гнева и ярости и грозился докопаться до самого дна дела о смерти Люка Уочмена. Я попытался воззвать к его разуму и успокоить, но безуспешно, так что он вышел из моего кабинета с недвусмысленным намерением поднять вокруг этого дела такой шум, какой только возможен, дабы полиция взялась за ум, арестовала убийцу и передала его органам правосудия. И я решил, что будет правильно предупредить Вас относительно его намерений. Полагаю, пока это письмо дойдет, он лично напомнит Вам о своем существовании. Не дай Вам Бог подумать, что мы каким-либо образом собираемся влезть в это дело. Просто я передаю информацию, которую нам удалось добыть и которая так или иначе касается Вас. Кстати, как поживаете? Завидую Вашей работе в провинциальном городском участке, где можно еще встретить распаленных гневом владельцев гостиниц. У нас же в основном раскалены улицы, и мы в буквальном смысле задыхаемся от жары.

Искренне Ваш

Родерик Аллейн».

Дописав письмо, Аллейн положил его в конверт и запечатал. Потом снял с вешалки шляпу, взял трость, надел было перчатку, затем, выругавшись, стянул ее с руки и подошел к шкафу, где стояли папки с делами, чтобы еще раз просмотреть собранные им газетные материалы по делу Люка Уочмена.

Часом позже, покинув здание Скотленд-Ярда и двигаясь быстрым шагом по набережной, Аллейн едва слышно что-то насвистывал. А это что-нибудь да значило.

Глава 8

Аллейн в Иллингтоне

I

Письмо суперинтенданта Николаса Харпера старшему детективу-инспектору Аллейну:

«Полицейский участок Иллингтона,

Южный Девон,

8 августа.

Дорогой мистер Аллейн! Получил Ваше письмо от 6 августа, за что чрезвычайно Вам благодарен. Ваше описание странствий мистера Помроя и возложенной им на себя миссии очень помогло мне в дальнейшем общении с этим человеком, особенно учитывая тот факт, что он обратился в отдел криминальных расследований Скотленд-Ярда. Хочу сообщить Вам по секрету, что мы продолжаем работать над этим делом, в котором действительно имеется парочка сомнительных моментов, не позволяющих нам с чистой совестью отнести это фатальное происшествие к разряду несчастных случаев. И самое главное: Рори – надеюсь, Вы извините меня за подобное фамильярное обращение? – я был очень рад получить от Вас весточку. Сразу же нахлынули воспоминания о днях совместной учебы в дивизионе «L» и незабвенном деле о поджоге 37-го года. К сожалению, вспоминаю об этом все реже и реже, так как заедает провинциальная текучка.

С благодарностью и наилучшими пожеланиями,

Искренне Ваш,

суперинтендант Н. У. Харпер».

Отрывок из послания достопочтенного Максвелла Брэммингтона, полковника и главного констебля Южного Девона, адресованного суперинтенданту центрального подразделения Нового Скотленд-Ярда:

«…Исходя из того, что деятельность и интересы покойного преимущественно были связаны с Лондоном, я предложил суперинтенданту Харперу проконсультироваться с Вами или кем-либо из Вашего подразделения. Боюсь, что это дело слишком неоднозначно, и для успешного его разрешения квалификация и опыт местных сотрудников полиции могут оказаться недостаточными. Не имея ни малейшего желания превысить в данном случае свои полномочия, позволю себе тем не менее порекомендовать в качестве консультанта старшего детектива-инспектора Аллейна из отдела К1, которого мы все хорошо знаем. Был бы весьма обязан, если бы Вы передали это дело именно ему, хотя, разумеется, выбор целиком и полностью остается за Вами.

Искренне Ваш,

Максвелл Брэммингтон, ГК».

– Не могу отделаться от впечатления, мистер Аллейн, – заметил суперинтендант центрального подразделения, разглядывая висевшую на стене кабинета стилизованную подкову со скрещенными мечами, – что вы весьма популярны в Южном Девоне.

– Просто они наслышались о моей въедливости, сэр, – прокомментировал Аллейн. – Не более того.

– Думаете? Но как бы то ни было, я уже звонил в Апелляционный суд. И вам, похоже, придется срочно паковать чемоданы и, предупредив супругу, отправляться на побережье.

– Слушаюсь, сэр.

– Кажется, вы знали Уочмена, не так ли?

– Не очень хорошо, сэр. Но, не скрою, перекрестному допросу он меня подвергал.

– По делу Дэвидсона?

– И по ряду других.

– Насколько я в курсе, по этой части вы ни в чем ему не уступите. Но мне хотелось выяснить, знали ли вы его лично.

– Шапочное знакомство, сэр.

– Он был прекрасным адвокатом.

– Совершенно верно.

– Ну что ж… Поезжайте и постарайтесь сделать все так, чтобы мы вами гордились.

– Слушаюсь, сэр.

– Фокса с собой возьмете?

– Хотелось бы.

– Хочется – берите. И счастливого вам пути.

Аллейн вернулся в свою комнату, вынул из шкафа «дежурный» чемодан и дорожный несессер, после чего позвонил Фоксу.

– Здравствуйте, братец Фокс! Надеюсь, вы верите в исполнение желаний? Если так, то хватайте свою пижаму и зубную щетку и бегите ко мне. В полдень мы с вами должны сидеть в поезде, направляющемся в Южный Девон.

II

Местная железнодорожная ветка Экзетер – Иллингтон извивалась среди холмов, устремляясь в сторону побережья. Аллейн и Фокс смотрели из окна на проплывавшие мимо них затененные аллеи, соломенные крыши домиков и кусты живой изгороди, чьи блестящие листочки сверкали в свете солнечных лучей подобно тысячам крохотных зеркал. Аллейн опустил окно – и по душному вагону поплыл запах разогретой солнцем травы.

– Почти приехали, братец Фокс. Вон там за холмом проступают очертания шпиля иллингтонской церкви, а за ним в промежутках между купами деревьев отливает сапфировой синевой море.

– Какая красота, – пробормотал Фокс, стирая носовым платком капельки пота, выступившие на его широком лице. – Но парит все-таки сильно.

– А что вы хотите? Разгар лета.

– А где лето, там и жара. Между тем я ни разу не замечал, чтобы вы страдали от жары, мистер Аллейн. А вот я таю, будто кусок брошенного на сковородку масла. Буквально насквозь пропотел. Говорят, усиленное потоотделение свидетельствует о здоровье организма, но лично мне это совсем не нравится.

– Постарайтесь не думать об этом.

– Тогда пойду собирать вещи.

Поезд еще больше замедлил ход и теперь двигался с черепашьей скоростью. Между тем видневшееся за окном шоссе постепенно трансформировалось в главную улицу, застроенную по сторонам магазинами, гостиницами, парикмахерскими и прочими зданиями в том же роде. Когда же Аллейн и Фокс подъехали к станции, им первым делом бросилось в глаза слово «Иллингтон», выложенное белыми камнями на поросшем изумрудной травой откосе.

– Впечатляет, – сказал Фокс. – Очень патриотично и гражданственно.

На платформе их встретил суперинтендант Харпер, который крепко и долго пожимал им руки. Надо сказать, что Аллейн, будучи от природы весьма брезгливым субъектом, в начале службы специально приучал себя к такого рода официальным рукопожатиям. Но лысый, краснолицый и голубоглазый Харпер с вечной ироничной усмешкой на губах ему, как ни странно, нравился.

– Добрый день, мистер Аллейн! Рад видеть вас в добром здравии, – поприветствовал Харпер. – Здравствуйте, мистер Фокс. Сюда, пожалуйста. У входа на станцию нас ждет машина.

Они сели в полицейский «Форд» и поехали по главной улице, миновав магазин Уолворта, универмаг, старое здание отеля и целый ряд лавок, магазинчиков и прочих торговых заведений, среди которых Аллейн разглядел небольшое строение с красовавшейся на фасаде вывеской: «Аптека Бернарда Ноггинса».

– Уж не здесь ли Пэриш приобрел цианид?

– А вы, я вижу, времени зря не теряете, мистер Аллейн, – заметил Харпер, который поначалу хотел назвать старшего детектива-инспектора по имени, но, поразмыслив, отказался от этой идеи. – Да, здесь. Сразу хочу заметить, что Берни Ноггинс большим умом не отличается… А вот и наш участок. Между прочим, сегодня к нам собирается пожаловать полковник Брэммингтон собственной персоной. Не скрою, смерть мистера Уочмена его шокировала, и он, похоже, не в самом лучшем расположении духа. Тем не менее очень надеюсь, что вы, мистер Аллейн, найдете с ним общий язык и даже, возможно, поладите. Я подумал, что всем нам не помешает перед поездкой в Оттеркомби еще раз просмотреть материалы дела и обсудить их. – Когда Харпер говорил, в его речи все еще слышался легкий акцент Южного Девона.

– Отлично. Но где мы будем ночевать?

– Это, конечно, вам решать, мистер Аллейн, но я предупредил этого старого болтуна Помроя, чтобы он на всякий случай приготовил для вас комнаты. Подумал, что вам, возможно, будет интересно некоторое время пожить, так сказать, на месте происшествия. При этом я велел Помрою особенно не распространяться на ваш счет. Ведь излишняя настороженность со стороны обитателей «Плюмажа» нам ни к чему, не так ли? Да, чуть не забыл. Эта машина будет находиться в вашем полном распоряжении.

– Но мне, право, неудобно…

– Все в порядке, мистер Аллейн. У меня имеется собственный двухместный автомобиль, который я передам своим людям во временное пользование. В нашем медвежьем углу и такого с лихвой хватит.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Аллейн и проследовал за Харпером к дверям участка.

Пока суперинтендант доставал папки с материалами дела, лондонцы устроились со всеми удобствами в офисе и осмотрелись. Аллейн исследовал взглядом фотографии прошлых суперинтендантов, потертый линолеумный пол, поцарапанную полировку стола и задался вопросом, сколько же на своем веку он посетил таких вот провинциальных полицейских участков, где, как считалось, сотрудники не обладали достаточной квалификацией для раскрытия преступлений, негласно относившихся к разряду «выше средней и повышенной сложности». Хотя Аллейн считался самым молодым старшим детективом-инспектором центрального подразделения Нового Скотленд-Ярда, ему тем не менее уже минуло сорок три года. «Старею, – подумал он без малейшего, впрочем, сожаления. – Но что же тогда говорить братцу Фоксу, чей возраст приближается к пятидесяти? Совсем, бедняга, поседел. А ведь мы с ним много таких дел распутали. Очень много. Пожалуй, можно со счета сбиться…»

В следующий момент он будто со стороны услышал собственный голос, произносивший привычные фразы. Казалось, говорил не он, а совсем другой человек.

– Надеюсь, мы не создадим вам дополнительных неудобств, Ник? Дела такого рода всегда не слишком приятны, поскольку затрагивают чувства местных обывателей. А ведь вам, как говорится, и дальше с ними жить и работать.

Харпер швырнул на поверхность стола папку с делом, запрокинул голову и посмотрел на Аллейна из-под очков.

«Чувства местных обывателей», говорите? – протянул он. – Я бы сказал, чувства местных олухов. И мне наплевать, что они подумают. Тем более они в своем большинстве сами заделались доморощенными следователями и теперь что ни день выдвигают новую версию произошедшего. И старый Помрой еще не худший из них. Далеко не самый худший. Ведь он, если разобраться, просто изложил свою точку зрения на это дело и пожаловался на то, что к ней не желают прислушиваться. Меня куда больше беспокоят другие «эксперты», в частности Джордж Нарк и Ко. Ведь этот самый Нарк уже три письма в «Иллингтонский курьер» накатал, и первое посвятил отпечаткам пальцев. Разумеется, причислил их к системе Бертильона[23], невежественный старый осел, и со страниц газеты вопросил: а сняли ли мы отпечатки пальцев у всех, кто находился в баре в момент смерти Уочмена. Короче говоря, после этого я вызвал его в участок и собственными руками снял у него отпечатки пальцев. Тогда он послал в газету второе письмо – теперь уже на тему гражданских свобод, и заявил, что в полиции Южного Девона служат сплошные адольфы гитлеры. Дальше – больше. Оутс, констебль из Кумби, как-то раз обнаружил его на участке гостиницы «Плюмаж», где он ползал с лупой около гаража и что-то там высматривал. Констебль, ясное дело, вышиб его пинком с чужой собственности, а он в этой связи разразился третьим посланием, где обвинил всю нашу полицию в коррумпированности. Потом редактор, тоже, как выяснилось, тот еще болван, накропал в том же духе передовицу, после чего на страницах «Курьера» появились три ругательных письма в мой адрес под псевдонимами «Бдительный», «Бессонный» и «Бессмертный». Ну а уж после этого все те газетчики, что присутствовали на дознании, а потом уехали, снова вернулись в город – и пошла писать провинция. Мне-то, конечно, на это наплевать, но наш главный констебль с тех пор стал мне названивать по три раза на дню, спрашивая, что у нас происходит, и чуть не довел меня своими звонками до умопомешательства. Я тогда и посоветовал ему обратиться к вам для прояснения вопроса, и он, что интересно, ухватился за это. Ладно, забудем об этом. Вот материалы дела. Смотрите.

Аллейн и Фокс слушали суперинтенданта со всем вниманием, а когда он замолчал, выразили ему сочувствие. Потом Аллейн сказал:

– Прежде чем мы раскроем эту папку, нам бы хотелось узнать вашу точку зрения по данному вопросу. Мы уже просмотрели в газетах материалы о ходе дознания, так что в общем и целом представляем положение вещей. Или считаем, что представляем.

– Вас интересует моя точка зрения? – мрачно протянул мистер Харпер. – Ну так вот: у меня ее нет. Я только в одном не сомневаюсь: это был не несчастный случай.

– Даже так? Но почему?

– Да потому что я не понимаю, как такого рода инцидент вообще мог произойти. Старый Помрой вам, вероятно, все уши в Ярде прожужжал, доказывая свою невиновность. И знаете что? Я ему верю. Насколько я понял, старик при работе с ядом принял все возможные меры предосторожности. Разумеется, ему прежде всего не следовало оставлять флакон с цианидом в общественном месте. Но даже если такое случилось, я не могу понять, как спустя двадцать четыре часа после того, как флакон был водворен на отдельную полку в шкафу, Помрой ухитрился случайно измазать ядом эту чертову стрелку для игры в дартс. Кстати, мы сняли отпечатки пальцев с этого шкафчика. Но на нем только его отпечатки и обнаружены. Других нет.

– Понятно, – произнес Аллейн. – Значит, это не тот случай, когда кто-то другой взял флакон для забавы, а когда забава обернулась трагедией, испугался признаться…

– Определенно не тот.

– Интересно, а сколько всего отпечатков пальцев Помроя обнаружено на дверце шкафчика?

– Несколько. Четыре хороших на дверной ручке. А еще он запер дверцу на ключ, когда прятал цианид, и его отпечатки есть и на этом ключе. А проволочкой или перочинным ножиком дверцу не откроешь. Я пробовал, но у меня ничего не получилось.

– А на флаконе какие-нибудь отпечатки есть?

– Никаких. Но он объяснил это тем, что работал в перчатках, а после работы тщательно протер флакон тряпкой.

– И все-таки дверца вызывает у меня известные сомнения. Должна же быть какая-то связь между ней и стрелками…

– Какая? Помрой распечатал коробку со стрелками у всех на глазах, разломив печати и вытянув соединявшую их ниточку. Причем ниточка опоясывала упаковку и была связана узелком, а печати несли на себе штамп магазина.

– Хорошо, Ник. С этим, кажется, разобрались, – сказал Аллейн, и после этой реплики у суперинтенданта определенно улучшилось настроение.

– Надеюсь, – произнес Харпер. – А это доказывает, что стрелки никто не трогал до того момента, пока Помрой не вскрыл упаковку. Ну а потом их подержали в руках молодой Уилл Помрой и Пэриш, а уж после этого они оказались у Леджа, который решил испытать одну или две из них. Затем началась демонстрация трюка, стрелка впилась в палец Уочмена, и он через пять минут отправился к праотцам.

– И какой из этого можно сделать вывод?

– Один только Господь знает. Экспертиза обнаружила на стрелке следы цианида, но как он там оказался – загадка. Полагаю тем не менее, что Помрой, находясь у вас в Ярде, попытался свалить всю вину на Леджа?

– Это правда.

– Что ж, давайте обсудим этот момент. Перед началом, так сказать, эксперимента Ледж скинул пиджак и закатал рукава рубашки. Кьюбитт и молодой Помрой клянутся, что он держал стрелки в левой руке остриями от себя. Они также сказали, что он не медлил ни секунды – сразу же швырнул их одну за другой в мишень, после чего подтвердил их хорошее качество, а затем приступил к исполнению трюка. И при этом, прошу заметить, все внимание собравшихся было сосредоточено именно на Ледже.

– Пожалуй, соглашусь и с этим.

– Но как быть с остальными пятью стрелками, супер? – осведомился Фокс. – Ведь Ледж использовал для своего трюка шесть штук, не так ли?

– Вы хотите сказать, что, пока все следили за выступлением Леджа, кто-то нанес яд на одну из них?

– По-моему, в этом нет никакого смысла, – заметил Аллейн. – Откуда было Кьюбитту или, скажем, молодому Помрою знать, что запущенная Леджем стрелка попадет в руку Уочмена?

– Полностью с вами согласен, – удовлетворенно кивнул Харпер. – Итак, что мы имеем в результате? По идее, убийцей должен быть Ледж, но этого просто не может быть. Значит, это несчастный случай? Но мы исключили его с самого начала. Забавно, не правда ли?

– Еще как!

– Далее. С флакончиком для йода тоже вроде бы все в порядке, как и с бутылкой от бренди.

– А ведь стаканчик для бренди разбился, не правда ли?

– Не то слово. Он будто намеренно раздавлен чьей-то толстой подошвой. Уцелело лишь донышко, помимо которого найдено около тридцати мелких и мельчайших фрагментов разбитого стекла. Но ни на одном из них следов цианида не обнаружено.

– А в какой части стрелки он обнаружен?

– На самом кончике и половине заостренной части. Разумеется, мы сняли отпечатки пальцев с этой стрелки. Но нашли только отпечатки Леджа, которых довольно много и которые перекрывают отпечатки Абеля и всех тех, кто эту стрелку держал. За исключением отпечатков констебля Оутса, поступившего вполне разумно и державшего ее за оперение. Рапорты эксперта и лаборанта прилагаются. А также соответствующие фотоснимки.

– Отлично. А что у нас с возможными мотивами? Вам удалось выяснить что-нибудь по этому пункту?

– По завещанию деньги покойного переходят Пэришу и Кьюбитту. Две трети Пэришу и одна треть Кьюбитту. Я имею в виду основную денежную массу, ибо есть незначительные отчисления в пользу других лиц. Пэриш считается ближайшим родственником Уичмена. Состояние же покойного отнюдь не маленькое. Хотя Люк был скрытен подобно устрице в раковине, мне удалось определить, что речь идет по меньшей мере о пятидесяти тысячах фунтов. Наверняка со временем всплывут на поверхность и другие суммы, но пока широкой публике об этом ничего не известно. Полагаю, многие видели Себастьяна Пэриша на экране, а мистер Кьюбитт, насколько я знаю, популярный художник, который нынче входит в моду. Ну так вот: главный констебль хочет, чтобы Ярд исследовал именно этот конец трости.

– Что ж, главный констебль как всегда смотрит в корень… Что-нибудь еще?

– Кое-что уже удалось узнать. В частности, установлено, что финансы Пэриша в полном беспорядке, по причине чего ему даже пришлось обратиться к ростовщикам. Кьюбитт же вложил деньги в предприятие «Чайна сторз анлимитед», которое, говорят, недавно прогорело. Так что с мотивами здесь все в порядке.

– А у кого еще мог быть мотив? Возможно, у загадочного Леджа, если верить старику Помрою?

– У Леджа? Но вы же слышали Помроя, мистер Аллейн, не так ли? Старик считает, что покойный вел себя по отношению к Леджу как-то странно. То ли насмехался над ним, то ли донимал какими-то намеками. Есть ли подо всем этим какая-то подоплека? Пока ничего достоверно не известно – за исключением того, что в день приезда мистера Уочмена их машины столкнулись по дороге в Кумби, хотя ни та, ни другая сторона не понесла сколько-нибудь существенного ущерба. Вполне возможно, Ледж оказался плохим водителем, и мистер Уочмен испытывал по отношению к нему известное раздражение, что впоследствии и дал ему понять. Кроме того, мистера Уочмена, похоже, раздражали также политические воззрения Леджа.

– Политические воззрения?

– Совершенно верно. Кажется, этот Ледж – коммунист или какой-то левый функционер и, помимо всего прочего, является казначеем и секретарем Левого движения Кумби, в состав которого, кстати, входят неоднократно упомянутые в рапортах Уилл Помрой и мисс Децима Мур. Возможно, мистер Уочмен высмеял Леджа в присутствии его друзей, но вряд ли можно назвать реальным мотивом для убийства лишь то обстоятельство, что некто выставил тебя глупцом.

– Если подобная мотивация и встречается, то крайне редко, уверяю вас. Но что мы вообще знаем о Ледже? Ведь он, похоже, не является коренным жителем этих мест?

Харпер снял очки и положил на стол.

– Не является, – подтвердил он. – Он, что называется, пришлый элемент, человек со стороны, «чужак», как называют здесь подобных субъектов. Мы попытались выяснить его подноготную, мистер Аллейн, но пока ничего существенного не узнали. Сам он утверждает, что приехал сюда, чтобы поправить здоровье, и даже открыл на свое имя счет на триста пятьдесят фунтов в банке Иллингтона. Интересно, что впервые он появился в «Плюмаже» десять месяцев назад. Писал, получал и рассылал множество писем по различным адресам западных графств. Кстати сказать, занимался рассылкой не только писем, но небольших посылок и бандеролей – только в куда меньшем количестве. Говорят, что он агент, занимающийся марками и работающий с различными филателистическими обществами, в частности, с обществом «Филлипс филателик сэсайэти» в Лондоне, и я послал туда одного из своих парней, чтобы он наведался в это общество и все там разузнал. Если Ледж и впрямь агент по продаже и распространению марок, то, судя по размаху, один из ведущих на западе Англии. Здесь же он постоянно общался с молодым Уиллом Помроем и мисс Децимой Мур, которые три месяца назад и предложили ему поработать казначеем и секретарем Левого движения Кумби. Мне лично этот человек не понравился. Какой-то он странный. И вид нездоровый – что-то у него не в порядке с ушами. Мы обыскали комнаты постояльцев – и обнаружили у него в номере аптечный флакон с неизвестной жидкостью и пипеткой, которые я, разумеется, велел передать в лабораторию, но во флаконе действительно оказался какой-то лечебный препарат для ушей, так что его пришлось вернуть. В номере Кьюбитта, разумеется, нашли принадлежности для живописи, в частности, масляные краски, очищенное льняное масло, скипидар и различные лаки. Короче, мы все комнаты перерыли, хотя, честно говоря, найти что-либо интересное не рассчитывали. Пэриш, – произнес Харпер с нескрываемым отвращением, – как выяснилось, пользуется духами. Не совсем духами, сказать по правде, но уж точно какой-то пахучей туалетной водой. Как я уже говорил ранее, мистер Ледж мне не понравился, но я лишь укрепился в этом мнении при посредстве мисс Мур. По словам последней, мистер Уочмен сообщил ей, что этот человек показался ему подозрительным, хотя он никогда его раньше не видел.

– Ну что ж, – вздохнул Аллейн и потянулся, разминая затекшие конечности. – Кое-что мы узнали, но давайте еще раз коротко пройдемся по списку фигурантов. Итак, что нам известно о молодом Помрое?

– Об Уилле? Да, как-то мы о нем подзабыли, – сказал Харпер, вновь открывая папку и устремляя взгляд на нужную станицу. Аллейну, впрочем, показалось, что он ничего не читал и шпарил все по памяти. – Уилл Помрой, – произнес Харпер, – сказал, что ему не нравится мистер Уочмен. Но никак этого не обосновал. Позже мистер Пэриш припомнил, что они поссорились из-за мистера Леджа. Уиллу, видите ли, не понравилось предвзятое отношение к нему мистера Уочмена. Уилл же беззаветно предан друзьям и считает мистера Леджа своим лучшим другом. Собственно, никакой ссоры и не было, если разобраться – джентльмены, что называется, просто обменялись колкостями. Тем не менее Уилл, похоже, развил в себе по отношению к мистеру Уочмену стойкую неприязнь или даже отвращение.

– Понятно. А как насчет молодой леди? Кажется, ее зовут мисс Децима Мур, если я ничего не путаю. Что мы знаем о ней?

– Ничего особенно интересного. Девушка – дочь местного фермера и водит компанию с Уиллом. Ее отец – старый Джим Мур с фермы «Кэрри Эдж». Маменька же претендует на звание «дама из общества». Она не местная и никак не может простить своему мужу, что тот привез ее в деревню, где, по ее мнению, приличное общество полностью отсутствует. А поэтому отправила Дециму учиться в колледж при Оксфорде, который девушка с успехом закончила, но привезла с собой всякого рода идеи, заделалась «красной» и записалась в члены Левого движения Кумби. Имела обыкновение вступать с покойным в споры о политике, но это, пожалуй, и все.

Аллейн некоторое время рассматривал свои красивые длинные пальцы.

– Стало быть, мы обсудили пятерых фигурантов. Или шестерых, если считать старого Помроя. Кто там у нас еще остался? Если не ошибаюсь, ее милость мисс Вайолет Дарра и мистер Джордж Нарк. Так?

– Об этих можно забыть, – заметил суперинтендант, вновь подключаясь к разговору. – Ее милость Вайолет – старая дева из Ирландии, помешанная на созерцании красивых видов и акварельной живописи. Правда, она находилась в баре, когда все произошло, но сидела у камина и писала письма. Я навел о ней справки, и все сказанное мной ранее подтвердилось. Есть одна особенность: говорит по-английски с чудовищным ирландским акцентом. В остальном – ничего интересного. И разумеется, она не убийца. Как и старый олух мистер Джордж Нарк. Ему не хватит духа и смекалки даже для того, чтобы убить мокрицу. Нести чушь – вот его главная отличительная черта.

– Скажите, сколько из упомянутых нами фигурантов все еще находятся в Оттеркомби?

– Все до одного.

– Вот как! – воскликнул Аллейн. – Неужели никому из них не захотелось убраться оттуда, когда дознание закончилось? Признаться, я думал, что…

– Все бы так подумали, – согласился Харпер. – Но мистер Кьюбитт, похоже, начал там несколько новых картин, которые обязательно хочет дописать. А поскольку одна из них – портрет мистера Пэриша, тот, ясное дело, тоже не спешит с отъездом. Кроме того, они ждали похорон, которые состоялись на местном кладбище. Ведь у мистера Уочмена не было близких родственников, кроме его кузена, а мистер Пэриш решил, что покойному понравилась бы его идея относительно могилы на берегу моря. Так что все, кто хотел проводить мистера Уочмена в последний путь, приехали сюда из Лондона. Как и стряпчие, занимавшиеся делом о наследстве. Вы бы только видели, сколько цветов они привезли! Еще одно море! Ну а когда все закончилось, мистер Кьюбитт как ни в чем не бывало вернулся к написанию своих картин. Железный парень, надо признать, этот мистер Кьюбитт. Ничто не может отвратить его от намеченного замысла.

– Как по-вашему, сколько еще времени они проведут в Оттеркомби?

– Полагаю, еще неделю. С самого начала речь шла о трех неделях. Ведь Уочмен, Пэриш и Кьюбитт были здесь и в прошлом году и тоже провели три недели в Оттеркомби. А с того момента, когда умер Уочмен, миновали две. Все это время частный бар был закрыт для посетителей. Мы снимали там отпечатки пальцев, фотографировали, брали кое-какие образцы на анализ. В вещах и карманах покойного ничего любопытного не нашли. За исключением пачки заморских сигарет, которые он курил. Если не ошибаюсь, они назывались «Даха», но из этого факта трудно извлечь что-то полезное, не правда ли? Кроме того, мы изучили и задокументировали все его передвижения и в день приезда, и после. Так, установлено, что он приехал в четверг вечером, и в этот вечер уже никуда из «Плюмажа» не выходил. В первой половине дня в пятницу отправился на прогулку, но куда ходил и где побывал, мы так и не установили – за исключением того, что он прошел сквозь тоннель. Во второй половине дня после ленча поднялся к себе в комнату, где довольно продолжительное время писал письма. Домоправительница миссис Ивс застала его спящим, когда в 3.30 пополудни зашла в комнату, чтобы задернуть шторы. Мистер Кьюбитт видел его часа в четыре вечера, когда возвращался с пристани после того, как закончил писать этюд. Спустился в 5.15 или около того в частный бар, где и находился вплоть до самой своей смерти. Полагаю, мы вряд ли пропустили что-то важное.

– Нисколько в этом не сомневаюсь.

– Знаете что? – Взгляд Харпера немного потеплел. – Это чрезвычайно таинственное преступление. И в нем есть нечто мистическое. Ведь большинство рутинных дел раскрываются посредством таких же рутинных действий, совершаемых полицией. Главное – в точности следовать всем положенным инструкциям и предписаниям, и когда пройдет какое-то время, дело раскроется словно само собой. Это как готовить суп – положишь в кастрюлю все необходимые ингредиенты – и ждешь, когда он сварится. Может, этот принцип и тут сработает, но как бы то ни было, это настоящая загадка. И я рад, что это не несчастный случай, хотя и не могу доказать. И когда авторитетные люди заявляют мне, что на стрелке обнаружены следы цианида, а мистер Уочмен умер от присутствия цианида в крови, я говорю себе: «Вот оно – орудие, которое его убило». При этом, однако, выясняется – кстати, мое собственное расследование это и установило, – что из шести фигурантов этого дела ни один не мог им воспользоваться. Но я испытываю от осознания этого не разочарование, а, наоборот, некое странное удовлетворение. Потому что появилась тайна, мистическая загадка, если угодно, которую необходимо разрешить. Ведь стрела, как ни крути, была отравлена, не так ли? А помимо яда, стоявшего в шкафчике, имелась еще одна емкость с ядом, совсем маленькая, фарфоровая – та, что поместили в крысиную нору. Я ее специально оставил там, чтобы вам показать. Таким образом, в моем распоряжении оказались два разных сосуда с ядом одного и того же сорта. А у Абеля, повернутого на антисептике, имеются несколько фарфоровых баночек с цинковой мазью. Ну и несколько пустых. И самое главное: количество яда, отлитого из флакона, который изначально, по словам Ноггинса, был полон, превышает на четверть унции объем фарфоровой баночки, помещенной в крысиную нору. При этом Абель клянется, что налил ее до краев. Она и впрямь оказалась полной, когда мы увидели ее.

– Полной? – переспросил Аллейн с металлическими нотками в голосе. – А когда вы ее увидели?

– На следующее утро.

– Надеюсь, вы сдали на анализ вещество, находившееся в ней?

– Нет, – сказал Харпер и покраснел как помидор. – Абель клялся, что налил ее дополна. Ну а кроме того, на баночке обнаружили только его отпечатки.

– А у вас это вещество осталось?

– Разумеется. Я перелил его в другой сосуд и сохранил. И решил, что нехватка яда в большом флаконе свидетельствует о том, что стрелу отравили, отлив часть яда из него.

– А сколько времени флакон находился в открытом состоянии?

– О господи! Абель действительно сказал мне, что когда налил яд в фарфоровую плошку, то поставил большой флакон на полку рядом с крысиной норой и на ту же полку положил пробку. Он все время твердил, что старался все делать по правилам. А флакон не закрыл потому, что в тот момент в его левой руке находился фонарь, а плошку с ядом ему еще только предстояло задвинуть в нору. Но он клянется, что даже при таких условиях не пролил ни капли яда, и к флакону никто, кроме него, не прикасался. По его словам, все, кто хотел понаблюдать за процессом, стояли в это время в дверях гаража.

– Значит, флакон мог простоять в открытом состоянии и минуту, и две?

– Думаю, такое вполне возможно. Поскольку он, когда поместил плошку с ядом в нору, первым делом заткнул входное отверстие обрывком тряпки и лишь после этого сосредоточил внимание на флаконе.

– И что потом?

– А потом он взял флакон и заткнул его пробкой. По крайней мере мне так кажется, – произнес Харпер. – Вот дьявольщина! Ну почему я не передал содержимое плошки в лабораторию? Возможно, по той причине, что мы ни в чем не подозревали Абеля Помроя. Да и с чего бы? Плошка была полной, и на ней нашли только его отпечатки, а между тем цианида во флаконе осталось на четверть унции меньше, чем должно бы. Все-таки я думаю, яд отлили из флакона. Так логичнее. И кроме того, мистер Аллейн, цианид обнаружили только на стрелке – и больше нигде. Более того, именно эта стрелка угодила в палец Уочмена и убила его. А если так, то наша добыча – мистер Ледж, поскольку полет стрелы контролировал только он и никто другой.

– Глупый какой-то способ убийства, – неожиданно сказал Фокс. – И присяжные наверняка потребуют подтверждения этой гипотезы, не так ли, супер? Что вы им скажете?

– А вот что: возможно, Ледж рассчитывал на то, что у него будет шанс протереть стрелку, – ответил Харпер.

– У него был такой шанс, – быстро проговорил Аллейн. – По-моему, показания свидетелей в этой части дознания сводились к тому, что именно Ледж помогал констеблю – Оутсу, не правда ли? – искать стрелку. И что интересно, именно Ледж и нашел ее. Вот тогда у него и появился шанс стереть с нее яд.

– В самом деле, если он действительно виновен в убийстве, то почему не стер со стрелки цианид? – подхватил Фокс.

– Вы меня спрашиваете? – встрепенулся суперинтендант Харпер. – Спросите лучше об этом полковника.

III

Аллейн давно знал главного констебля полковника Брэммингтона и относился к нему с большим уважением. Прежде всего полковник ни образом мыслей, ни характером, ни повадкой не походил на офицера полиции, а его почти театральные манеры и жесты вызывали скорее удивление, чем раздражение. Оставалось только задаваться вопросом, как Брэммингтону, владевшему подобным набором человеческих качеств, которые никак не хотели втискиваться в прокрустово ложе принятой в британской полиции негласной системы стандартов, удалось достичь столь высокого положения в органах правопорядка. Кроме того, полковник за словом в карман не лез и имел обыкновение нарушать все на свете правила. К примеру, он подкатил к полицейскому участку в Иллингтоне на мощной спортивной машине без глушителей, и рев форсированного мотора его авто если и не напугал горожан до полусмерти, то по меньшей мере вызвал на улицах заметный переполох.

– А вот и он, – сказал Харпер, воздевая к потолку указательный палец. – И ведь отлично знает, что езда без глушителей запрещена специальным транспортным актом, но ему наплевать. А между тем из-за этого мы почти наверняка влипнем в какую-нибудь неприятную историю. Ведь письма с жалобами о нарушении тишины и покоя в городе посыплются теперь со всех сторон.

В следующее мгновение донесшийся с улицы пронзительный визг тормозов ознаменовал прибытие полковника, а минутой позже он собственной персоной возник в кабинете суперинтенданта. Брэммингтон обладал плотным телосложением, красным лицом под шапкой непокорных волос, пронзительным взглядом и громовым голосом. Его одежда пребывала в полнейшем беспорядке, и сторонний наблюдатель мог бы подумать, что он или участвовал в массовой драке, или только что выбрался из эпицентра стихийного бедствия.

Громогласно извинившись за опоздание, полковник подмигнул Харперу, быстро сунул руку Аллейну, просверлил взглядом Фокса и всей своей массой плюхнулся на стоявший в комнате стул с зеленой обивкой, жалобно заскрипевший под таким напором.

– Мне следовало быть здесь уже полчаса назад, – гаркнул полковник Брэммингтон, – но эта чертова машина меня подвела.

– А что, собственно, с ней случилось, сэр? – осведомился суперинтендант.

– Понятия не имею, мой добрый Харпер. Хорошо одно то, что она остановилась рядом с каким-то гаражом, и парень, который там работал, сумел вдохнуть жизнь в ее дымящиеся внутренности и сменить масло в картере. Так что вскоре она вновь обрела способность к передвижению.

Покачавшись пару секунд на задних ножках стула, Брэммингтон перевел взгляд на Аллейна.

– Вы просто молодчина, Аллейн, что сумели так быстро отреагировать на мой призыв и почтить своим присутствием этот маленький conseil de guerre – военный совет, который, насколько я понимаю, в полном разгаре и, возможно, уже успел выработать основополагающую линию расследования.

– Я бы на вашем месте не слишком на это рассчитывал, сэр, – сказал Аллейн. – Поскольку перед нами возникла целая куча неразрешимых на первый взгляд проблем.

– Боже! Как это ужасно! Значит, вам не удалось раскрыть это дело лихим кавалерийским наскоком? Но если так, то от меня вы тоже вряд ли дождетесь помощи. Кстати, сигареты у кого-нибудь есть?

Аллейн предложил полковнику свой портсигар.

– Благодарю вас. Как назло, все забыл дома – даже спички. Огонек? Прекрасно! – Полковник прикурил сигарету и вновь во все глаза уставился на Аллейна. – Наверняка Харпер завалил вас всевозможными отчетами и никому не нужными скучными бумажками?

– Мистер Харпер лишь предоставил в наше распоряжение все необходимые материалы, – сообщил Аллейн. – И мы с Фоксом намереваемся взять эту папку с собой в Оттеркомби, чтобы переварить ее содержимое, так сказать, на месте происшествия.

– О боже! Ну что ж: если решили – действуйте! Но вы, надеюсь, все-таки успели обсудить дело?

– Да, сэр. И теперь благодаря любезной помощи мистера Харпера я неплохо представляю себе сцену, на которой разыгрывались события этой драмы.

– А сцена здесь, надо сказать, весьма непростая. Весьма! Но как бы то ни было, каково ваше первое впечатление от дела? Что это – несчастный случай или нет?

– Если судить по первому впечатлению, – уверенно ответил Аллейн, – то это не несчастный случай.

– О боже! – повторил полковник, мгновенно соскочил со стула и быстро заходил по комнате, демонстрируя исключительную для такого крупного человека подвижность. – А знаете что? – Он остановился. – Я, пожалуй, с вами соглашусь. Бедолагу действительно убили. И главное, чем? Отравленной стрелой, подумать только! Ну и как вы собираетесь прижать этого парня к ногтю?

– Какого парня, сэр?

– Убийцу, дорогой мой. Леджа! Эдакого второразрядного уличного оратора-популиста, лелеющего в душе коварные планы. Ну что ж, мой дорогой Аллейн! Как говорится, на ловца и зверь бежит. Вы обязательно схватите его за шиворот. Я с самого начала говорил об этом. На стреле был цианид, а он метнул эту стрелу и пронзил палец жертвы. И сделал это намеренно, уверяю вас. Так что мы имеем дело с самым настоящим предумышленным убийством!

– Дорогой Харпер, – Аллейн бросил взгляд на слегка шокированного столь бурным проявлением полковничьих эмоций суперинтенданта, – не мы ли только что говорили о том, что у Леджа не было ни малейшей возможности нанести яд на стрелу?

– Свидетели были пьяны! – вскричал полковник Брэммингтон. – Насосались крепкого старого бренди – вот ничего и не заметили. Моя версия!

– Разумеется, и такое возможно.

– Нет, это единственно возможный вариант развития событий. Так что мой вам совет: хватайте этого парня и тащите в суд по обвинению в убийстве. Это с самого начала надо было сделать, просто наш старый и унылый педант Мордаунт не сумел внушить эту мысль жюри. А впрочем, поступайте так, как сочтете нужным.

– Благодарю вас, сэр, – мрачно произнес Аллейн. Брэммингтон расплылся в улыбке.

– Вы вежливы до приторности, – сказал он, определенно кого-то цитируя. – Кстати, жду вас завтра к обеду. Обоих. И попробуйте только не прийти!

– Я могу позвонить, сэр?

– Разумеется, – откликнулся полковник, переступил с ноги на ногу от нетерпения, а в следующее мгновение сорвался с места и устремился к выходу с такой поспешностью, будто какая-то неведомая сила подталкивала его в спину. Впрочем, в дверном проеме он притормозил и повернулся.

– Рано или поздно вы согласитесь с моей версией, – сказал он. – Готов держать пари, что согласитесь.

– В настоящий момент, сэр, – сообщил Аллейн, – у меня нет никакой версии.

– Поймайте его на каком-нибудь мелком нарушении, – добавил полковник, повысив голос до такой степени, что его крик был слышен сквозь стены даже тогда, когда он выбежал на улицу. – И прижмите хорошенько. И тогда главное преступление выплывет на поверхность с неотвратимостью ночи, приходящей на смену дню.

Через секунду после того, как дверь захлопнулась, за окном снова взвыл форсированный двигатель автомобиля полковника.

– Что ж, – медленно произнес Аллейн, – будем на это надеяться.

Глава 9

Аллейн в «Плюмаже»

I

Солнце уже клонилось к закату, когда Аллейн и Фокс ехали по дороге Оттеркомби-роуд в направлении тоннеля. Когда машина в последний раз вскарабкалась на холм, детективы увидели мыс Кумби-хед, располагавшийся в четверти мили от них. Воздух был такой прозрачный и чистый, что они заметили золотистые отблески заходящего солнца на барашках волн, перехлестывавших через дебаркадер и прибрежные скалы. Аллейн сбросил газ и, проехав еще немного, увидел въезд в тоннель и красовавшееся рядом с ним объявление:

«Оттеркомби. Внимание! Опасный поворот. Сбавьте скорость».

– Кто бы сомневался, – пробормотал Аллейн, вновь сбрасывая газ, переключая передачу и въезжая в тоннель чуть ли не со скоростью пешехода. Когда он миновал трубу тоннеля и успешно преодолел опасный поворот, его взгляду предстали находившиеся в низине гостиница «Плюмаж» и деревушка Оттеркомби.

– Клянусь святым Георгом, – сказал Аллейн, – теперь меня нисколько не удивляет решение Кьюбитта писать здесь свои картины. Место действительно очаровательное, не правда ли, Фокс? Обратите также внимание на то, что «Плюмаж» является своеобразным организующим центром этого поселения. А прямо перед заведением, если не ошибаюсь, стоит наш приятель Помрой.

– Похоже, клиентов высматривает, – буркнул Фокс. – И обозревает окрестности.

– Здесь есть что обозревать. Посмотрите только, какого удивительного цвета тут море, и оцените аромат и солоноватый привкус морского ветра, а также запахи водорослей, природного йода и просмоленных днищ рыбацких лодок. Я вам так скажу, Фокс: убийство или не убийство, но я рад, что мы сюда приехали.

– Надеюсь, вы уедете отсюда с тем же чувством, – сухо заметил Фокс.

– Приберегите скептицизм для расследования, братец Фокс… Добрый вечер, мистер Помрой!

– Добрый вечер, мистер Аллейн. Мы все очень рады вас видеть. Добро пожаловать в «Плюмаж», сэр.

Интересно, что, здороваясь с гостем, Помрой произносил те же самые слова и прибегал к тем же жестам, которые использовал, приветствуя Уочмена две недели назад. И Аллейн, не подозревая о том, отвечал так же, как Уочмен.

– Мы тоже очень рады, что добрались наконец до Оттеркомби, – сказал он.

– Уилл! – крикнул старый Абель. – Уилл!

Через некоторое время появился рыжеволосый Уилл и, щурясь от закатного солнца, стал доставать из багажника автомобиля чемоданы новых постояльцев. За Уиллом из дверей гостиницы вышел человек, которого Аллейн сразу узнал. Даже здесь, на отдыхе, красавец Пэриш выглядел ничуть не хуже, чем на подмостках сцены. Он двигался с непередаваемой ленивой грацией, чуть выставив вперед левое плечо, и Аллейн знал, что эту его манеру старательно копируют многие молодые актеры лондонских театров.

Пэриш одарил Аллейна и Фокса скользящим взглядом, молча прошел мимо них и повернулся к Абелю.

– Еще один прекрасный вечер, не так ли, мистер Помрой? – произнес он с беспечной улыбкой.

– Это верно, мистер Пэриш, – согласился Абель.

Между тем Уилл Помрой, нагруженный чемоданами гостей, нырнул в дверной проем «Плюмажа». Аллейн и Фокс последовали за ним, Абель же замыкал шествие.

– Сынок, покажи джентльменам их комнаты. Это те самые гости, которых мы ожидали. Они приехали из Лондона из самого Скотленд-Ярда, – объяснил Абель.

Уилл с удивлением посмотрел на детективов, но ничего не сказал.

– Поторапливайся, сын. Разве ты не видишь, что господа нуждаются в отдыхе? – произнес Абель. – Сюда, пожалуйста, джентльмены. Кстати, у нас имеется отдельная гостиная, которую вы могли бы использовать в качестве офиса.

– Мне кажется, это хорошая мысль, – ответил Аллейн.

– Вы уже ужинали, сэр? – спросил Абель.

– Да, благодарю вас, мистер Помрой. С суперинтендантом Харпером.

– Остается только удивляться, что вас не стошнило.

– Сюда, пожалуйста, – позвал Уилл.

Детективы вслед за Уиллом поднялись по лестнице, а Абель остался в холле, проводив их взглядом.

«Плюмаж» подобно всем старым зданиям обладал собственным неповторимым ароматом. Здесь пахло столетними бумажными обоями, прогоревшим в камине плавником и – совсем немного – пивом. В распахнутые двери и окна врывались ароматы моря, смешивавшиеся с запахом дома. Кроме того, в атмосфере гостиницы витала аура уединенности и отгороженности от большого мира. Уилл показал гостям две небольшие спальни с открывавшимся из окон видом на море, «ступени Оттеркомби» и крыши домиков, выстроившихся вдоль лежавшей в низине Рыбной аллеи. Аллейн занял первую из предложенных к осмотру комнат, а Фокс – вторую.

– Ванная – в конце коридора, – сказал Уилл, стоя в дверях комнаты Аллейна.

– Думаю, нам будет здесь удобно, – произнес Аллейн, а когда Уилл собрался уходить, спросил: – Вы ведь сын мистера Помроя, не так ли?

– Он самый, – бесстрастно ответил Уилл.

– Надеюсь, мистер Харпер объяснил вам, зачем мы сюда приехали?

Уилл согласно кивнул, не сказав ни слова.

– Буду очень рад, если вы сможете уделить мне немного времени, – добавил Аллейн. – Разумеется, не сейчас, а чуть позже.

– Вечерами я обычно торчу в баре, – сообщил Уилл.

– В таком случае увидимся. Спасибо, что помогли устроиться.

Уилл не сдвинулся с места. Бросив взгляд в окно, он сказал:

– Это дело чрезвычайно обеспокоило моего отца. Он принял его слишком близко к сердцу. А также возникшие в связи с ним разговоры.

– Я знаю.

– Полагаю, он прав относительно того, что это был не несчастный случай.

– Вы действительно так думаете?

– Да. Уверен, что по ошибке или случайно никто к флакону с ядом не прикасался. Такими вещами не шутят.

– Послушайте, – Аллейн положил чемодан на кровать и повернулся к парню лицом, – вы не могли бы показать мне крысиную нору в гараже?

Рыжие ресницы Уилла едва заметно затрепетали.

– Почему бы и нет, – ответил он. – Покажу, если вам это необходимо. – Потом перенес тяжесть тела с одной ноги на другую и добавил с неожиданно проступившей в голосе жесткостью: – Похоже, отказы не принимаются, ведь вы как-никак из полиции. Хотя и с полицией можно договориться, если сунуть кому надо.

– Бросьте, – мягко возразил Аллейн. – Мы не настолько коррумпированы, как вы думаете.

Уилл покраснел как рак, но все-таки решил довести свою мысль до логического конца:

– Дело не в людях, а в системе. А система во всей стране одинаковая.

– Ну, ясное дело, – с улыбкой кивнул Аллейн, – для богатых – один закон, для простых смертных – другой, и так далее…

– Совершенно верно.

– Возможно, кое в чем вы и правы. Но лично я взяток не беру. По крайней мере первые несколько дней, пока не узнаю хорошо человека. Ведь в таких вещах требуется конфиденциальность, не так ли? Так что давайте оставим подобные разговоры на потом, а сейчас спустимся в гараж. Вы не против?

– Высмеять правдолюбца легко, – недовольно произнес Уилл. – Человек всегда выглядит глуповато, когда говорит от сердца, рассказывая о наболевшем. Уж это я понял.

– Что ж, в ваших словах есть рациональное зерно, – согласился Аллейн. – Наверняка в свое время над апостолами насмехались точно так же, как смеются нынче над уличными ораторами, не сумевшими собрать вокруг себя публику.

– Ничего об этом не знаю и знать не желаю. Это все суеверия. Я же предпочитаю объективную истину.

– Знаете что? Я тоже. По крайней мере, в данном случае, – заявил Аллейн. – Поэтому предлагаю побыстрее присоединиться к крысам.

Уилл и Аллейн спустились во двор и направились к старому стойлу, где сейчас располагался гараж. С моря дул легкий бриз, шевеливший волосы на голове Аллейна и забиравшийся под его твидовый пиджак. Над головой кружили чайки. Со стороны пристани доносились приглушенные расстоянием и шумом прибоя голоса рыбаков.

– Предупреждаю, что в гараже сейчас чертовски темно, – сказал Уилл.

– Ничего. У меня есть фонарик.

– Вообще-то интересующая вас крысиная нора не в главном гараже, а в одном из боксов, но они заперты, а ключа у нас нет. Это люди Харпера замки понавешали.

– Не беспокойтесь, мистер Харпер дал мне ключ, – сообщил Аллейн.

Нужный бокс был не только заперт на ключ, но и заклеен бумажной лентой с полицейскими печатями. Аллейн разорвал ленту и отпер замок.

– Надеюсь, вы не сочтете за труд пригласить сюда мистера Фокса? – спросил Аллейн. – У него есть второй фонарь. И еще не забудьте сказать ему, чтобы прихватил мой футляр с инструментами.

– Сделаем, – ответил Уилл и немного погодя с иронией в голосе добавил: – Сэр.

Открыв дверь, Аллейн вошел в отсек старого стойла, который использовался как бокс для хранения и ремонта автомобилей, но сейчас зиял пустотой. В этом боксе, помимо острого запаха бензина, ощущался и иной запах – отвратительно-тошнотворно-сладковатый, если можно так выразиться. Аллейн сразу понял, что цианид как минимум одну крысу все-таки убил. Бокс отделялся от главного помещения гаража деревянной стенкой-времянкой, но между стенкой и крышей имелась внушительных размеров щель, и при желании сквозь нее можно было пролезть, если бы ее не заколотили досками. Аллейн мысленно похвалил Харпера за внимание к деталям и проделанную большую работу, поскольку тот помимо всего прочего сделал несколько хороших фотографий крысиной норы, а также проверил все стены и пол на отпечатки. Последних обнаружилось около дюжины, и все они, оттиснутые черной краской на специальной бумаге, хранились теперь у суперинтенданта в лаборатории.

Аллейн провел лучом фонаря вдоль плинтусов, довольно скоро нашел нору и присел рядом с ней на корточки. Харпер убрал затычку из тряпок, а фарфоровую баночку с ядом отвез в лабораторию, где с нее сняли отпечатки, а содержимое перелили в другую емкость, после чего баночка была возвращена на место. Приглядевшись, Аллейн понял, что затычку из рогожи и тряпок также вернули на прежнее место. Детектив протянул руку и вытащил затычку, после чего запах дохлой крысы стократно усилился. В следующий момент узкий луч света электрического фонаря выхватил из темноты блестящий бочок фарфоровой баночки, которая оказалась меньше дюйма в диаметре и примерно с полдюйма в высоту.

В дверном проеме показался силуэт Фокса.

– Благодарю вас, мистер Помрой, – сказал он. – Дальше я пойду сам.

Под сапогами Помроя заскрипела галька, и послышались его удаляющиеся шаги.

– Ну-с, взгляните-ка на это, братец Фокс. – Аллейн ткнул пальцем в баночку.

В маленький сосуд уперся луч света второго электрического фонарика.

– По словам суперинтенданта, она была налита до краев, – напомнил Фокс.

– Именно, – подтвердил Аллейн. – И это, как мне кажется, решает все.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– То, что в «Плюмаже» произошло предумышленное убийство.

II

Общая гостиная в «Плюмаже» почти всегда пустовала, поскольку жильцы обычно использовали для принятия пищи и посиделок с выпивкой помещение частного бара. Гостиная располагалась по диагонали от бара и представляла собой своего рода заповедник Викторианской и Эдвардианской эпох, и была соответствующим образом декорирована и меблирована. Над камином помещалась картина с изображением двух котят, походивших на ушастых и усатых креветок, на стенах висели массивные полки, мебель укрывали от пыли плюшевые чехлы, а на полу перед камином лежал красно-белый клетчатый коврик. Последний мог навести стороннего наблюдателя на мысль, что оказавшийся здесь каким-то образом Арлекин из далекой романтической эпохи расцвета итальянской комедии скинул с себя свой яркий костюм, прежде чем броситься в пылающий зев камина.

Как бы то ни было, с приездом Аллейна и Фокса забытая гостиная постепенно начала возвращаться к жизни. Кто-то открыл здесь окно и водрузил большую вазу с цветами на застеленный алой плюшевой скатертью стол. Разумеется, к реанимации помещения приложил руку и сам Абель, поместивший с краю стола чистый блокнот, несколько карандашей и старую заржавленную перьевую ручку с не менее допотопной чернильницей. Он сновал по комнате с гостеприимной улыбкой, часто выходил, чтобы принести необходимую для создания уюта и рабочей обстановки вещь, а возвращаясь, всякий раз осведомлялся, не нужно ли детективам что-нибудь еще.

– Честно говоря, мистер Помрой, – признался Аллейн, – я бы с удовольствием выпил сейчас кружку пива.

Вместо того чтобы отправиться за пивом, Абель напустил на лицо загадочное выражение, совершил правой рукой некие магические пассы, а левой извлек из-под фартука покрытую патиной пузатую бутылку.

– Мне представляется, сэр, – сказал он, – что вам больше придется по вкусу старое шерри. Эту бутылочку поставил в погреб еще мой отец, а с тех пор прошло не менее полувека. Сорт называется амонтильядо, хотя я долгое время ошибочно считал, что это амадилло.

– Какой приятный сюрприз, дорогой мистер Помрой, – улыбнулся Аллейн. – Ведь это истинный напиток богов.

– Те же самые слова, сэр, – заметил Абель, – произнес один старый полковник после дегустации. Вы окажете честь «Плюмажу», если отведаете его.

– Очень любезно с вашей стороны, дорогой друг.

– Вы тоже вели себя очень любезно, когда я приехал к вам в Лондон. С вашего разрешения, сэр, пойду возьму стаканчики.

– Полагаю, мистер Помрой, что эту амброзию необходимо перелить из бутылки в хрустальный графин.

– Завтра же достану графин и перелью, сэр, а пока открою бутылку, чтобы мы могли выпить по маленькой.

Абель откупорил бутылку и разлил шерри по стаканчикам.

– За призрак Эдгара Алана По, – произнес Аллейн и поднял стаканчик.

– Остальное – ваше, джентльмены, – сказал Абель, пригубив напиток. – Как и обещал, перелью бутылку в графин и оставлю в баре специально для вас. Надеюсь, вы, в отличие от старого болвана Джорджа Нарка, отравы не опасаетесь? Ведь это он распустил слух, что у меня чуть ли не в каждой бутылке яд.

Детективы пробормотали нечто вежливо-невразумительное в том духе, что отравы в «Плюмаже» не опасаются.

– Могу я сделать для вас что-нибудь еще, джентльмены? – спросил Абель.

– С вашего разрешения, мистер Помрой, мы бы хотели осмотреть частный бар.

– Разумеется, господа. Когда вам будет угодно. Очень рад, что в связи с вашим приездом его снова можно будет открыть. Когда двери в частный бар, которые обычно никогда не закрываются, заперты на ключ, посетители «народного» бара не могут отделаться от впечатления, что труп все еще находится в доме. Надеюсь, его дерьмовое полицейское высочество дал вам ключ от этой двери?

– Кто?.. Ах да… Ну конечно, дал.

– Этот чертов Ник Харпер, – вскричал Абель, – запер здесь все, что только можно! И оклеил полицейской лентой. Остается только удивляться, что он собственные шнурки полицейской лентой не заклеивает! Я спросил его: «Зачем вы это делаете, сэр? Может, надеетесь на то, что призрак покойного проберется в тишине ночи в запертое помещение и напишет на стене имя убийцы?» Но ответа, разумеется, так и не дождался. Кстати, если захотите посетить бар, вот та дверь, которая вам нужна.

– Прямо сейчас туда и направимся. – Аллейн достал из кармана связку ключей, нашел нужный и открыл дверь, на которую указал Помрой.

Констебль Оутс запер частный бар еще две недели назад, но потом его открыли Харпер и его люди, чтобы собрать улики и снять отпечатки пальцев, после чего, разумеется, снова закрыли дверь на замок. Войдя в помещение, Аллейн и Фокс оказались в темноте, поскольку Харпер не только выключил свет и запер дверь, но и закрыл ставни на окнах.

Вошедший вслед за детективами Абель поднял руку и включил свет.

В комнате царил страшный беспорядок, о комфорте и чистоте не приходилось и говорить, и со стороны можно было подумать, что служанки и домоправительница «Плюмажа» неожиданно объявили забастовку. Прежде всего поверхности столов, стульев и полок покрывал толстый слой пыли. На полу валялись сигаретные окурки, а в зеве камина, согревавшего в тот фатальный вечер Уочмена, виднелись кучи золы и обугленные куски несгоревшего до конца плавника. На одном из столов выстроились в ряд стаканчики со следами высохшего бренди «Курвуазье’87», безалкогольного имбирного пива и черного порошка для снятия отпечатков. Под ногами хрустели мелкие фрагменты восьмого стаканчика, которые Харпер не посчитал нужным собрать. В комнате пахло не до конца выветрившимся дымом и затхлостью.

– Мне до ужаса неудобно показывать свой частный бар в таком запущенном состоянии, – глухо произнес Абель. – Незнакомый человек может подумать, что здесь вообще никогда не делали уборку.

– Не беспокойтесь, мистер Помрой, – успокоил его Аллейн. – Мы все понимаем. Кроме того, нам случалось видеть помещения и похуже.

Детективы стояли рядом со входом, и наблюдавший за ними Абель мог с легкостью заметить, сколь по-разному они реагировали на увиденное. Полное лицо Фокса неожиданно заострилось, а его светло-серые глаза хищно блеснули и сощурились, как если бы он, разглядывая находившиеся в комнате предметы, смотрел на них сквозь прорезь прицела. Аллейн же, исследуя взглядом окружающую обстановку, наоборот, не демонстрировал никаких эмоций и очень спокойно, если не сказать лениво, переводил глаза с одного покрытого пылью стола или стула на другой.

Однако уже через несколько минут он, если бы потребовалось, смог бы дать детальное описание интерьера, не забыв о том, как по отношению друг к другу располагались стойка бара, мишень для игры в дартс и диванчик перед камином. Также он обратил внимание на расположение выключателей, один из которых находился на стене при входе, а другой – у каминной полки. От его внимания не укрылись помеченное мелом место, где, по мнению констебля Оутса, стоял Ледж, когда метал стрелки, сильная лампа, висевшая на стене рядом с этим местом, ну и, разумеется, угловой шкафчик, где хранились флакон с цианидом и аптечка первой помощи. К этому шкафчику он и направился.

– Ник Харпер, – пробурчал Абель, – забрал с собой этот чертов флакон с отравой, бутылку с остатками бренди, бутылочку из-под йода, собранные с пола осколки разбитого стаканчика и даже упаковку с новыми стрелками, оставив после себя лишь грязь, пыль и дурной запах. Можете всем этим полюбоваться. И понюхать, если угодно.

– Мы вас поняли, мистер Помрой, – успокоил его Аллейн. – Только никуда не уходите. Нам может потребоваться ваша помощь.

– Рад вашему приезду и готов помогать вам от всей души, – со значением произнес Абель, сделав ударение на слове «вам». – Насколько я понимаю, вы приехали в том числе и для того, чтобы избавить меня от глупых наветов и подозрений. Ради этого я готов сделать для вас все, что в моих силах.

– Отлично. В таком случае скажите, где, насколько вы помните, стояли ваши гости в тот момент, когда вы разливали по стаканам вторую порцию бренди. Если подзабыли, попытайтесь воссоздать в воображении соответствующую картину двухнедельной давности. Думаю, это вам поможет.

– Полагаю, я способен воссоздать эту картину, – медленно проговорил Абель, – поскольку возвращаюсь мыслями к случившемуся чуть ли не каждую ночь. Бывает, что и по два, и по три раза за ночь. Итак, я стоял за стойкой…

– Давайте перед началом ваших реминисценций распахнем все-таки ставни, – предложил Аллейн.

Фокс отлепился от стены, подошел к подоконнику и открыл ставни и окна. И тогда интерьер комнаты предстал перед взглядами детективов еще более отчетливо. Так, Аллейн впервые обратил внимание на запертую стеклянную дверь, которая, судя по всему, вела в общественный или, как его здесь еще называли, «народный» бар. Аллейн подошел к двери и заглянул в это помещение. Там Уилл Помрой обслуживал трех рыбаков. По-видимому, звук открывшихся ставен привлек его внимание, так как он оглянулся, но, встретившись глазами со взглядом Аллейна, поторопился вернуться к исполнению своих обязанностей.

Аллейн же отошел к стойке и еще раз осмотрел ее, сосредоточив внимание на пятнах и потеках двухнедельной давности. Абель указал на кольцо, красовавшееся в центре.

– Вот здесь стояла бутылка моего лучшего бренди, – сказал он. – По-моему, в этом не может быть никаких сомнений, не так ли?

– С бутылкой все понятно, дорогой друг. Но где находились люди? Кажется, вы начали рассказ со слов: «Итак, я стоял за стойкой бара…»?

– Совершенно верно. А мой Уилл стоял в углу между баром и мишенью. Остальные же в этот момент закончили игру «Вокруг циферблата», в которой Боб Ледж всех побил. Все игроки использовали старые стрелки, которые Ледж после игры собрал и положил на полку рядом с мишенью. Между прочим, они и сейчас там. Ник Харпер расщедрился и оставил старые стрелки в баре, – заметил Помрой с иронией в голосе. – Зато новые – все до одной – утащил в свой участок.

– Понятно, – торопливо произнес Аллейн. – Так где, говорите, находились в этот момент другие игроки?

– Так я же и говорю… Ледж вчистую выиграл партию. А мистер Уочмен сказал: «Это преступление. Людям давали срок и за меньшее». Он вроде как шутил в тот момент. А потом продолжил: «Осталась, однако, вторая и наиболее зрелищная часть игры. Об одном только прошу: не промахнитесь на этот раз и не попадите мне в руку». Он опять будто бы шутил, но мне почему-то кажется, что Уочмен знал о Ледже нечто нехорошее, намекал на это, и последнему это не нравилось.

Абель вытянул шею и сквозь стеклянную дверь посмотрел на Уилла, но тот не заметил, так как стоял к отцу спиной. Зато рыбаки во все глаза пялились на детективов, наблюдая за их работой.

– Ну так вот, – продолжил Абель, понизив голос. – Хотя Леджу все это не нравилось, он тем не менее сделал вид, что слова мистера Уочмена нисколько его не задели, и сказал только: «Я сделаю все, как надо, но и вы ведите себя соответствующим образом. Если нервничаете, то к мишени лучше не становитесь». Если разобраться, сказал то, что нужно, чтобы мистер Уочмен не отказался от своего замысла. Более того, его слова еще больше раззадорили мистера Уочмена, и он продолжал настаивать на проведении этого, так сказать, эксперимента. Тогда Ледж и отправился в другой конец комнаты собирать старые стрелки. Ну а пока он это делал, все остальные игроки собрались у стойки, за исключением мисс Дарры, которая писала письма, расположившись в закутке у камина со стаканчиком имбирного эля. И я налил тот же самый напиток мисс Десси, то есть мисс Мур, которая сидела с краю стойки на высоком стуле, положив ногу на ногу. А у стойки стояли в этот момент три джентльмена: мистер Кьюбитт рядом с сидевшей на стуле мисс Мур, затем мистер Уочмен и мистер Пэриш. Я помню это так ясно, словно все было вчера. Даже помню, как мисс Дарра тогда пошутила – назвала джентльменов «тремя грациями». Она большая насмешница, эта мисс Дарра, хотя по возрасту и подбирается уже к пятидесяти.

– Вы не рассказали о Джордже Нарке.

– Оставил этого старого осла напоследок. Ну так вот: упомянутый Джордж Нарк сидел за столом и по своей идиотской привычке ругал закон и законников. А разливать вторую порцию бренди я начал с мистера Кьюбитта. Потом наполнил стакан мистера Уочмена, а затем – мистера Пэриша. А уж после этого к стойке подошел со своим стаканчиком Джордж Нарк и обидел угощавшего всех бренди мистера Уочмена тем, что попросил добавить в этот божественный напиток содовой воды. Должно быть, потому, что первую порцию он проглотил залпом – и едва при этом не задохнулся. Выпучил глаза, широко открыл рот и все такое прочее – ну, вы понимаете… Это не говоря уже о том, что после второго стаканчика его совсем развезло, и он, что называется, лыка не вязал. И последнее. Уже в самом конце мистер Уочмен принес стаканчик Леджа, стоявший на каминной полке, и попросил меня налить тому вторую порцию.

– Оставив свой собственный стакан на стойке между мистером Пэришем и мистером Кьюбиттом?

– Точно так. Насколько я понял, Ледж не торопился расправляться со второй порцией, поскольку думал о том, как лучше претворить в жизнь свои черные планы. Не хотел, должно быть, чтобы глаз или рука его подвели, когда он будет метать отравленную стрелку в мистера Уочмена.

– Мистер Помрой, – твердо сказал Аллейн, – должен вас предупредить, что делать подобные голословные заявления противозаконно. Уж больно на клевету похоже. Сами не заметите, как попадете с этим в беду. Но оставим это. Что произошло потом? Вы налили все-таки мистеру Леджу вторую порцию?

– Налил, сэр. И мистер Уочмен лично отнес ему полный стаканчик, заявив, что отказы с его стороны не принимаются. И уж после этого взял со стойки свой собственный стакан, поставил сначала на столик рядом с мишенью, а затем поднял, медленно опустошил и произнес: «Ну а теперь приступим к делу!»

– А мистер Ледж в этот момент у столика, где стоял стаканчик Уочмена, не крутился?

Абель упрямо выпятил подбородок.

– Нет, сэр, ничего подобного не было. Это я точно помню. Ледж выпил свою порцию там, где находился, – то есть в каминном закутке рядом с мисс Даррой. Понимаю, что вы имеете в виду, но Ледж действовал по-другому, и я вам уже говорил, каким образом.

– Разберемся, – произнес Аллейн. – Ну а теперь о том, что произошло.

Эту своеобразную хронику событий, происходивших в течение пяти минут, которую Аллейну предстояло услышать до завершения дела еще много раз, он выслушал сейчас в исполнении Абеля Помроя и убедился, что она практически слово в слово повторяет другие интервью, хранившиеся в папке суперинтенданта. Не говоря уже о показаниях, полученных в ходе дознания.

– Очень хорошо, – заключил Аллейн, когда Абель закончил говорить. Одновременно он ощутил на себе взгляды трех клиентов Уилла, которые с огромным интересом наблюдали сквозь стеклянную дверь за тем, что происходило в частном баре, и сделал пару шагов в сторону, чтобы зеваки потеряли его из виду.

– Теперь мы вплотную подошли к тому, как разворачивались события после полученной мистером Уочменом травмы. Скажите, вы достали йод из шкафчика?

– Конечно, я, сэр. Это вам всякий скажет.

– Не могли бы вы рассказать, что конкретно тогда сделали?

– С большим удовольствием. Помню, что кто-то, скорее всего Ледж, сказал тогда из-за присущего ему подлого лицемерия: «Надо капнуть парню на палец йода», – и я сразу же направился к шкафчику. Тому самому, у которого Харпер и его люди вели себя потом как полные идиоты, ослепляя всех вспышками блицев и посыпая дверцы черным порошком, который, между прочим, непросто оттереть. Короче говоря, я открыл нижнюю дверцу – вот так, как делаю это сейчас – и достал ящичек с аптечкой первой помощи.

Аллейн и Фокс сосредоточили внимание на пресловутом шкафчике. Это был стандартный угловой подвесной шкаф небольших размеров с двумя полками, расположенными одна над другой, и двумя застекленными дверцами. Абель, как уже было сказано, открыл нижнюю дверцу, и детективы увидели на полке коробку без крышки, где хранилась аптечка и еще какой-то предмет, находившийся на заднем плане. При ближайшем рассмотрении предмет оказался отличным хрустальным графином, какие встречаются в кают-компаниях морских лайнеров. Что интересно, Абель первым делом снял с полки именно этот графин.

– Вот ты где, – сказал он. – А я тебя всюду ищу. – Потом повернулся к детективам и добавил: – Завтра же перелью в него ваше шерри, джентльмены, а потом и сам с вами рюмочку выпью. Чтобы показать, что ждать от меня подвоха не приходится.

– Мы будем рады, если вы выпьете с нами, мистер Помрой. Но только не по той причине, что опасаемся какого-то подвоха с вашей стороны.

– Это потому, что вы еще не переговорили с Джорджем Нарком, – произнес с горечью Абель. – Он кому угодно задурит голову. Возможно, даже вам. Но не беспокойтесь, я лично прослежу за тем, чтобы с вами ничего дурного не случилось.

Аллейн поторопился перевести разговор на интересовавшую его тему.

– Значит, это тот самый ящик с аптечкой первой помощи, которым вы воспользовались?

– Он самый, сэр. Я вытащил из него бутылочку с йодной настойкой, а заодно достал из другой ячейки бинты.

– Мне кажется, мистер Помрой, полку с аптечкой первой помощи нужно держать закрытой, – произнес с отсутствующим видом Аллейн.

– Она и была закрытой, а дверца закрывается практически герметично, сэр.

Аллейн достал фонарик, посветил внутрь и обнаружил, что верхняя полка, образовывавшая своеобразную крышу над нижней, очень плотно прилегала к каркасу шкафа.

– А флакон с цианидом, стало быть, помещался на верхней полке? – спросил Аллейн.

– Точно так. У флакона была притертая пробка, но его, как я уже говорил, люди Ника Харпера…

– Это мы уже знаем. А дверца верхней полки, значит, была заперта?

– Совершенно верно. И когда ее отпирали, ключ провернулся столько же раз, сколько оборотов сделал я, закрывая замок.

– На дознании вы показали, что использовали раствор йода также в самом начале вечера.

– Так оно и было, сэр. Боб Ледж порезался, когда брился. Обычно он ездил бриться в Иллингтон и в тот вечер тоже собирался туда, но не смог выехать из-за шторма. Я предложил ему не испытывать судьбу и остаться в номере. Полагаю, это единственное, что я мог бы вменить себе в вину. Как бы то ни было, когда он спустился в пять часов вечера в бар, чтобы пропустить пинту светлого, я заметил у него на лице порез и не только помог смазать его йодом, но и заклеил большим куском лейкопластыря.

– Вы в этом уверены, мистер Помрой? Это очень важно.

– Готов присягнуть, – заявил Абель, – что помог этому человеку обработать порез йодом. И собственными руками достал из шкафчика аптечку, йодную настойку и рулончик пластыря. Богом клянусь!

– Да верим мы вам, верим… Но вы точно помните, что это было в пять часов вечера?

– Боб Ледж спускался в пять часов вечера в бар выпить пинту пива на протяжении десяти месяцев. Каждый день. Ну, может быть, за исключением воскресений. И еще одно. Когда я достал бутылочку, то бросил взгляд на часы, поскольку бар открывается в пять, и лишь после этого вынул пробку. Ну так вот: стрелки показывали именно это время.

– В четверг вечером, когда вы ставили флакон с цианидом на верхнюю полку, у вас на руках были перчатки. Вы сняли их, прежде чем запереть дверцу на ключ?

– Разумеется, снял. И не просто снял, а сжег в пламени камина. Между прочим, Ник Харпер даже снизошел до того, чтобы лично снять отпечатки пальцев с моего ключа. И обнаружил на нем мои отпечатки. Разве это не убедительное доказательство?

– Убедительное, – согласился Аллейн.

Молчавший до этого Фокс неожиданно издал звук, напоминавший недовольное ворчание.

– Что с вами, Фокс? – спросил Аллейн.

– Ничего, мистер Аллейн.

– Если так, – произнес Аллейн, – мы почти закончили. Осталось только прояснить кое-какие вопросы, касающиеся бренди. Насколько мы в курсе, мисс Мур налила немного «Курвуазье» в опустевший стаканчик Уочмена. Кто сказал ей, что ему нужно глотнуть бренди?

– Боюсь, что не смогу ответить на этот вопрос с точностью, сэр. По-моему, сначала эту мысль высказал мистер Пэриш, а затем – мисс Дарра. Но насчет последней не уверен. Короче, присягать бы не стал.

– А могли бы вы присягнуть, что никто не находился вблизи стаканчика мистера Уочмена в промежутке между употреблением второй порции бренди и появлением мисс Мур с вновь наполненным стаканчиком в руках?

– Только не Ледж, – задумчиво протянул старый Абель, которому ни в коем случае не хотелось обелять Леджа, но и лгать не хотелось тоже. – Он стоял в центре комнаты напротив мишени, а кроме того, их с Уочменом разделял стол, причем стаканчик был ближе к тому краю, где находился Уочмен. Кажется, мистер Пэриш перегибался через стол, когда хотел посмотреть, что у мистера Уочмена с рукой. Но это все. Остальные игроки сгрудились у Леджа за спиной, и никто из них даже шага не сделал в ту сторону.

– А после инцидента? Где тогда находились посетители бара?

– Собрались вокруг мистера Уочмена. Мисс Дарра тоже присоединилась к компании, хотя и стояла чуть в стороне, а мисс Десси приблизилась к Уиллу. Один только Ледж остался там, где стоял. Пожалуй, мистер Пэриш в тот момент находился ближе всех к стаканчику, но он сделал шаг вперед только тогда, когда мистер Уочмен распростерся на диване. Но это приблизительно. Расставить всех так, как было в действительности, я, пожалуй, не смогу – не очень хорошо помню этот эпизод.

– Ничего удивительного. Как-никак две недели прошло. Но ответьте на такой вопрос: кто-либо из присутствующих мог прикоснуться к стаканчику в промежутке между попаданием стрелы в мистера Уочмена и тем моментом, когда мисс Мур взялась за бутылку, чтобы налить ему бренди?

– Не помню точно. Но не думаю, что кто-нибудь смог бы это сделать, не привлекая внимания. – Абель неожиданно смутился. Похоже, он не был готов к этому вопросу и почувствовал себя не в своей тарелке.

– Даже мистер Пэриш?

Старый Помрой посмотрел в окно поверх головы Аллейна. При этом выпятил нижнюю губу, что придало ему сходство с упрямым мальчишкой.

– Может, такой шанс у него и был, – произнес Абель, – но он этого не делал.

Глава 10

Стаканчик и стрелка

I

– Полагаю, теперь мы можем передать эту комнату в полное распоряжение Помроя, – решил Аллейн, когда Абель вышел. – Кажется, Харпер сделал здесь все возможное в плане криминалистических исследований.

– Да, этот Ник Харпер въедливый парень.

– Что есть, то есть, – согласился Аллейн. – Но в случае плошки с ядом, что помещалась в крысиной норе, ошибочку все-таки допустил. Как бы то ни было, Фокс, давайте пошарим здесь еще немного. Вдруг найдем что-нибудь интересное до того, как сюда нагрянут клиенты.

Детективы исследовали помещение частного бара еще около часа, держа двери закрытыми. Но несмотря на это, шум из «народного» бара до них все-таки доносился. Последнее, впрочем, никак не сказалось на их деятельности. Аллейн достал взятые из папки с делом фотографии, и детективы начали сравнивать их с многочисленными отметками мелом, сделанными суперинтендантом и констеблем Оутсом, чтобы лучше уяснить, к какому предмету относилась та или иная отметка. В частности, белый крестик рядом с диванчиком показывал, куда откатилась бутылочка с йодной настойкой. Такой же крестик на боковине верхней полки углового шкафчика указывал на местоположение флакона с цианидом. Отметив мысленно все это, Аллейн перебрался в каминный закуток.

– По-моему, братец Фокс, наш бравый суперинтендант проигнорировал также пепел в камине. Но мы не столь брезгливы и можем себе позволить немного покопаться в угольках и пепле, не так ли?

Фокс достал из сумки с инструментами небольшое ситечко и начал просеивать пепел, скопившийся на дне каминного жерла. Поначалу ничего интересного он в нем не обнаружил, но когда приступил к просеиванию последней горки, нашел предмет неопределенной формы и цвета.

Стряхнув пепел, Аллейн поднес его к свету.

– Стекло, – определил он. – Судя по всему, камин горел очень жарко, поскольку оно начало пузыриться. Наверняка есть и другие фрагменты, но очень мелкие. Итак, мы нашли осколок стекла, деформированного огнем.

– Возможно, осколок попал туда в другое время, – предложил Фокс. – Вы уверены, что камин чистили регулярно?

– Не уверен… Но вполне может статься, что это фрагмент разбившегося стаканчика для бренди. Причем довольно крупный и толстый.

– Намекаете, что это часть донышка?

– А вот это необходимо выяснить. Находка может оказаться интересной. Кстати, где лежали осколки?

Места, где криминалисты обнаружили скопления осколков, также были помечены мелом.

– Конечно, дотошность мистера Харпера заслуживает уважения, – вздохнул Аллейн, – но в данном случае, Фокс, это нам вряд ли поможет. А возможно, лишь увеличит путаницу. Складывается впечатление, что осколки растащили подошвами по всему полу вокруг камина. Я уже не говорю о том, что большая их часть просто растерта ногами в стеклянную крупу или пыль.

– И тем не менее… Полагаете, что цианид был в стаканчике, мистер Аллейн?

– Если бы я только знал, Фокс… Я же не Господь Бог! Но нам, честно говоря, здорово бы помогло, если бы мы могли дать на этот вопрос точный ответ, не важно, положительный или отрицательный. Как жаль, что большинство осколков настолько малы, что их невозможно подвергнуть анализу!

– По крайней мере, – отметил Фокс, – мы знаем, что следы цианида обнаружены на стрелке. И еще: мы все пришли к выводу, что это не несчастный случай. А коли так, то я склоняюсь к точке зрения Помроя. Похоже, это все-таки был Ледж.

– Но как мог Ледж нанести яд на стрелу, если за ним наблюдали восемь человек? К тому же, если вы заметили, он стоял прямо под лампой – то есть в очень хорошо освещенном месте.

– Но ведь он прикасался к стрелкам, не так ли? – произнес Фокс без большой, впрочем, уверенности в голосе.

– «Прусская кислота», или цианид – чрезвычайно летучее вещество, Фокс. А если следовать вашей логике, то он должен был заранее погрузить пальцы в цианид, а потом ждать неизвестно сколько времени, когда ему представится возможность «прикоснуться», как вы изволили выразиться, к стрелкам. К тому же, действуя таким путем, он мог с легкостью отравиться сам! Вряд ли это входило в его планы, не так ли? Но даже если он, презрев опасность, и впрямь собирался нанести яд на стрелки пальцами, тогда в нужный момент флакон должен был находиться у него под рукой. Только так – и никак иначе!

– А может, и находился! Вдруг он фокусник какой-нибудь, манипулятор или что-то в этом роде?

– Что ж, и такое возможно. И это нам тоже предстоит выяснить.

Аллейн опустился на стул и закурил трубку.

– Давайте попытаемся хоть как-то все это систематизировать, – предложил он. – Так что следите за развитием моей мысли. Но если я, по вашему мнению, двинусь по ложному пути, вы, Фокс, должны немедленно меня остановить. Хорошо?

– В таком случае, – произнес Фокс, – монолога у вас наверняка не получится. Но начинайте, сэр, прошу вас. В любом случае я буду слушать вас очень внимательно.

И Аллейн начал излагать свою версию. Его приятный, хорошо поставленный голос заполнил помещение комнаты, и с каждой его фразой, казалось, произошедшее обретало все большую стройность и упорядоченность. Все «невозможно», «возможно» и «очень может быть» были расставлены по местам и выделены в отдельные группы, а из калейдоскопа свидетельских показаний начало формироваться нечто цельное, законченное и лишенное внутренней противоречивости.

– Конечно, все это далеко от совершенства, – сказал Аллейн, подводя итоги, – но по крайней мере наводит на мысли.

– Вот уж точно, что наводит, – заметил Фокс. – При этом я не могу отделаться от впечатления, что и у вас все завязано на этих чертовых стрелках.

– Увы, – согласился Аллейн. – Пока так. В любом случае в центре всего дела – игра в дартс, и от этого факта не отмахнешься. Впрочем, пока все мои умозаключения – всего лишь спекуляции, так сказать, рассуждения на тему. А между тем нас ждет работа. О! Кажется, я слышу в общественном баре голос Помроя-старшего. А из этого следует, что молодой Помрой, возможно, получил на время свободу. Так что нам пора возвращаться в гостиную.

– Хотите, чтобы я привел туда молодого Помроя?

– Через минуту. Кстати, попросите его принести нам пару пива. Но предлагать ему выпить с нами, по-моему, не стоит. Похоже, он не слишком нас любит и от подобного предложения почти наверняка откажется, а чье-то решительное «нет» – не самое лучшее начало для любого разговора.

Аллейн снова зашел в каминный закуток, чтобы выбить трубку, увидев что-то, он склонился над деревянным ящиком, в котором Абель хранил дрова, куски плавника и газеты для растопки.

– Знаете что, Фокс! – позвал он.

– Что, сэр?

– Думаю, вам тоже стоит взглянуть вот на это.

Аллейн вытащил из кучи мятых газет какой-то старый номер и поднес его к свету.

– Кажется, газета влажная, сэр, – заметил Фокс.

– А была мокрой насквозь. С нее, возможно, даже капало. И кто-то швырнул ее в ящик с дровами. Не хотел, должно быть, разводить сырость в кармане. Кстати, понюхайте ее.

Фокс с шумом втянул носом воздух.

– Бренди? – спросил он.

– Не уверен. Но обращайтесь с ней с большой осторожностью, братец Фокс. Отнесите к себе в комнату, положите в какой-нибудь пакетик, а уж потом отправляйтесь за Помроем-младшим.

Аллейн вернулся в гостиную, включил лампу под красным абажуром и уселся за стол.

Через некоторое время в гостиную вошел Фокс в сопровождении Уилла Помроя. Последний держал в руке две большие кружки с пивом, которые и поставил на столешницу.

– Благодарю, – сказал Аллейн. – У вас найдется минутка свободного времени?

– Найдется.

– В таком случае присаживайтесь.

Уилл некоторое время колебался, выбирая, куда сесть – в кресло или на стул. Наконец остановил свой выбор на стуле и опустился на самый краешек сиденья. Фокс достал блокнот. Аллейн выложил на поверхность стола три ключа.

– Полагаю, мы можем их вернуть, – сообщил он. – Надеюсь, вас обрадует известие о том, что «Плюмаж» снова имеет право функционировать в прежнем режиме?

– Спасибо. – Уилл протянул руку, сгреб со стола ключи и сунул в карман.

– Тема, которую мы хотим с вами обсудить, – продолжил Аллейн, – касается возможности нанесения на стрелку «дартс» крысиного яда, который хранился в угловом шкафчике частного бара. Итак, ваш отец…

– Да знаю я, что наговорил вам по этому поводу отец, – перебил детектива Уилл. – И в корне не согласен с его мнением. Ему, знаете ли, иногда приходят в голову весьма странные мысли.

– Это какие же? – поинтересовался Аллейн.

Уилл одарил детектива внимательным взглядом, но промолчал.

– Быть может, вы хотите сказать, что у вашего отца имеются кое-какие весьма странные идеи относительно мистера Роберта Леджа?

– Совершенно верно. Просто у отца зуб на Боба Леджа из-за его политических взглядов. И в том, что он говорит, нет ни правды, ни здравого смысла. Богом клянусь, что Боб Ледж не имеет никакого отношения к этой чертовой отравленной стреле. И я знал об этом наверняка еще до того, как кончилось дознание.

– Но откуда у вас такая уверенность в его непричастности к смерти мистера Уочмена?

– Потому что я наблюдал за Леджем. Стоял в углу между стойкой бара и мишенью и не сводил с него глаз.

– Все время? С той минуты, когда стрелки распаковали, и пока он не начал метать их в мишень?

– Да, – подтвердил Уилл, упрямо выпятив подбородок. – Все это время.

– Почему?

– Извините, не понял…

– Почему вы за ним наблюдали – да еще так внимательно?

– Потому что тогда все на него так смотрели. Из-за того, что он собирался сделать.

– Предположим, – произнес Аллейн, – что в полемическом задоре я бросил бы вам: «Мистер Ледж, держа стрелки в левой руке, на минутку сунул правую руку в карман пиджака». Что бы вы на это сказали?

– Сказал бы, что это ложь. Потому что он этого не делал. То есть не совал правую руку в карман, как вы позволили себе предположить.

– А почему вы так в этом уверены?

– Да потому что он был без пиджака, а главное – закатал рукава рубашки.

– И что с того? Разве это могло помешать ему сунуть руку в карман жилета или брюк?

– Жилетку он тоже снял, а рукава рубашки закатал до локтя. И я все время следил за его руками. Ну так вот: его правая ни разу не прикоснулась к брючному карману, да и вообще не опускалась ниже талии. Поскольку ему требовалось целиться перед каждым броском, его правая рука постоянно находилась в возвышенном положении, сжимая стрелу, а указательный палец лежал на ее острие. А еще он все время нахваливал новый комплект стрелок «дартс». Говорил, что они хорошо сделаны и отлично сбалансированы.

Уилл наклонился и устремил на Аллейна испытующий взгляд.

– Сами посудите, сэр, – сказал он. – Если бы Боб Ледж хотел нанести какой-либо вред своими стрелками, то он вряд ли стал бы привлекать к ним внимание. Ведь всякий раз, когда он расхваливал эти штуковины, мы все невольно переводили на них взгляд.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Аллейн. – Вряд ли при подобных обстоятельствах он стал бы привлекать к ним внимание.

– А я о чем говорю?

– Хорошо. С этим, кажется, разобрались. Потом, насколько я понимаю, он начал метать стрелки в цель и бросил одну за другой шесть штук. Их ведь было шесть, а не две или три, как утверждают некоторые?

– Точно так. Всего он метнул шесть стрелок, и все они были из новой упаковки. Обычно в игре «Вокруг циферблата» каждый игрок бросает всего три штуки, но на этот раз он тренировался перед демонстрацией особого трюка, для которого требовались все шесть.

– Все понятно. А что он сделал, когда закончил бросать?

– Отметил, что стрелки показали себя с лучшей стороны. И результат об этом свидетельствовал, поскольку все брошенные стрелки попали туда, куда нужно. Помню, после этого мистер Уочмен вытащил их из мишени и осмотрел. А потом приложил левую руку к мишени, передал правой стрелки Леджу и сказал: «Можете открывать огонь», – или что-то в этом роде.

Аллейн издал удивленный возглас, и Уилл быстро на него глянул.

– Кажется, на дознании вы об этом не говорили, – заметил Аллейн.

– О чем именно, сэр?

– О том, что мистер Уочмен вытащил стрелки из мишени и передал их Леджу.

– Только сегодня об этом вспомнил. И хотел при следующей встрече рассказать об этом мистеру Харперу.

– Странно, что вы вспомнили об этом только через две недели после инцидента.

– Неужели? – скривился Уилл. – Человек не обязан все помнить. Кроме того, после происшествия мы думали совсем о другом. Но поговорите со свидетелями, с моим отцом – и они, ручаюсь, тоже вспомнят об этом эпизоде.

– Хорошо, – кивнул Аллейн. – Будем считать, что вы действительно об этом забыли.

– Между прочим, – быстро сказал Уилл, – это очень важный эпизод. Когда мистер Уочмен передавал Бобу Леджу стрелки, они наверняка перемешались у него в руке, и если бы Ледж действительно отравил одну из них, то как, спрашивается, он бы ее нашел?

– Действительно. Ему было бы очень непросто это сделать. Что произошло потом?

– Боб взял стрелки, отошел на несколько шагов от мишени и начал метать. Он даже не смотрел на них. Брал одну за другой – и бросал. За ним трудно было уследить – очень быстро все делал.

– Пока четвертая стрелка не пробила палец жертвы, не так ли?

– Да, – мрачно подтвердил Уилл. – Вплоть до этого момента.

Аллейн некоторое время сидел в полном молчании. Фокс же поднялся с места, подошел с блокнотом в руке к окну и посмотрел поверх крыш Оттеркомби на море.

– Я вам скажу, в чем тут дело, – неожиданно произнес Уилл.

– В чем же? – с интересом осведомился Аллейн.

– Мне кажется, яд, обнаруженный на одной из этих стрел, – уловка преступника. Боба Леджа хотели подставить.

Уилл произнес это нарочито резко, как будто твердо знал, что его заявление встретит протест со стороны детективов. Но Аллейн на удивление спокойно отреагировал на его слова.

– Что ж, – ответил он. – И такое возможно.

– Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? – с большим чувством воскликнул Уилл. – Убийца решил отравить мистера Уочмена и бросил в его стаканчик яд, как только ему представилась такая возможность, а когда Боб Ледж проколол своей стрелой Уочмену палец, решил: вот редкий шанс свалить вину на другого. У убийцы был при себе яд, который он бросил в стаканчик мистера Уочмена, поэтому, когда все стали квохтать над распростертым телом, он незаметно намазал ядом нужную стрелку. Потом стаканчик разлетелся на мелкие кусочки, зато был обнаружен яд на стреле. Вот как все обстояло в реальности. И я не сомневаюсь, что убийца мистера Уочмена намеренно сделал все так, чтобы следствие сосредоточило внимание на Бобе Ледже.

Аллейн посмотрел на молодого человека в упор.

– У вас есть хоть какие-нибудь улики, подтверждающие вашу теорию?

Уилл некоторое время переводил взгляд с Аллейна на Фокса, словно хотел им что-то сказать, но потом, похоже, изменил свое мнение.

– Надеюсь, вы понимаете, – объяснил ему Аллейн, – что я не собираюсь вытягивать из вас информацию клещами? Но если вы действительно знаете что-то важное, я посоветовал бы рассказать нам об этом.

– Я твердо знаю только одно: Боб Ледж не имеет никакого отношения к отравленной стреле.

– Когда все закончилось и констебль начал искать эту стрелку, кажется, именно Ледж нашел ее?

– Совершенно верно! И мне представляется, это и есть то самое свидетельство, о котором вы говорили. Ведь если бы убийцей был он, то наверняка не упустил бы возможности стереть с нее яд, не так ли?

– Думаю, не упустил бы, – согласился Аллейн. – Так что в этих рассуждениях определенно есть рациональное зерно. Но в вашей теории также присутствует стаканчик для бренди. У кого, по-вашему, имелась возможность капнуть в этот стакан цианид?

Уилл покраснел до кончиков своих ярко-рыжих волос.

– У меня нет ни малейшего желания обвинять кого-либо в убийстве, – заявил он. – Зато я совершенно точно знаю, кто к этому не причастен, и выступаю в его защиту. У Боба Леджа из-за его политических взглядов могущественных покровителей нет, и никто, кроме меня, не замолвит за него словечко. Так что я буду и впредь отстаивать его невиновность, а свои догадки оставлю пока при себе.

– Послушайте, – мягко произнес Аллейн, – любая теория нуждается в подтверждении, но то, что сказали вы, меня до конца не убедило, хотя я понимаю вашу мотивацию. Так что мы, как это ни прискорбно, не станем полностью снимать подозрения с мистера Леджа – даже после столь пылкой речи в его защиту. И запомните одну вещь: лучший способ обелить Леджа – указать на того, кто действительно совершил это преступление.

– Я ничего об этом не знаю.

– Неужели?

– Точно так.

– Понятно, – протянул Аллейн. – Тогда скажите: далеко ли от этого пресловутого стаканчика стоял мистер Ледж, когда метал свои стрелки?

– Он и близко к нему не подходил. Стол, на который Уочмен поставил свой стаканчик, располагался рядом с мишенью. А Ледж находился от нее на расстоянии нескольких шагов. Практически в другом конце комнаты.

– А вы помните, кто стоял около этого стола?

Уилл сжал губы в нитку и промолчал.

– Хорошо. Давайте поставим вопрос иначе, – продолжил после небольшой паузы Аллейн. – Как вы думаете, мистер Пэриш мог при желании дотянуться до стакана?

– Думаю, что мог, сэр, – ответил Уилл.

II

– А теперь, Фокс, – произнес Аллейн, – нам нужно поговорить с мистером Себастьяном Пэришем. Если, конечно, он сейчас на территории гостиницы. Но мне почему-то кажется, что слишком далеко от нее он уйти не мог. Так что не сочтите за труд – прогуляйтесь по участку и найдите его.

Когда Фокс удалился, Аллейн основательно глотнул пива и принялся просматривать записи, сделанные его коллегой во время разговора с Уиллом Помроем. Между тем солнце окончательно скрылось за горизонтом, за окном сгустились сумерки, и деревушка Оттеркомби начала готовиться к благословенному вечернему отдыху. На пристани раздавались голоса рыбаков, вытаскивавших на берег свои лодки, а затем по каменным плитам дорожек протопали тяжелые сапоги возвращавшихся домой мужчин. Но скоро стихли и эти звуки, и до слуха Аллейна теперь доносился лишь приглушенный расстоянием шум прибоя.

Впрочем, в отличие от Оттеркомби, в «Плюмаже» никто, похоже, отдыхать не собирался. Во всяком случае, обслуживающий персонал. Тут время зря не теряли и, пользуясь временным затишьем в деревне, мыли и приводили в порядок частный бар, чтобы как можно скорее открыть его для посетителей. Так что по прошествии четверти часа покой Аллейна то и дело стали нарушать чьи-то голоса, взрывы смеха, скрип ступеней на лестнице и звяканье ведер. Неожиданно Аллейн услышал Фокса, обменивавшегося с кем-то репликами, потом разговор оборвался, и в наступившей тишине явственно прозвучали два слова: «разумеется, приду».

«Это наш актер», – подумал Аллейн.

В следующее мгновение боковая дверь частного бара с шумом распахнулась и захлопнулась, а еще через секунду в гостиную вошли Фокс и Себастьян Пэриш.

Так как вечер стоял теплый, Себастьян надел шорты и синюю рубашку, которые носил с таким шиком, что все производители летней одежды должны были, по идее, выстраиваться в очередь, чтобы упрашивать его как можно чаще показываться на людях в подобном виде. Помимо вышеупомянутого легкого гардероба, Себастьян обладал парой изумительно стройных загорелых ног, отливавших золотистым блеском, и в меру мускулистым загорелым торсом юного античного бога, украшенным обесцвеченными солнцем нежными завитками волос, проступавших на груди сквозь тончайшую ткань сорочки. В целом он производил впечатление чрезвычайно ухоженного, холеного и великолепно причесанного молодого человека, за которым вечно таскаются толпой массажисты, гримеры и парикмахеры, готовые в любой момент привести в порядок его внешность, даже броситься вслед за ним в море, если ему вдруг захочется искупаться. Иными словами, Себастьян Пэриш являлся идеальным образчиком особого типа мужской привлекательности, который так нравится женщинам, но мужчинам может показаться чуточку приторным. Пришедший с ним рыхлый полноватый Фокс, одетый в добротный шерстяной костюм, казался в сравнении с Себастьяном представителем иной человеческой породы или даже выходцем с другой планеты.

– Добрый вечер, инспектор, – поприветствовал детектива Пэриш.

– Добрый вечер, – кивнул Аллейн. – Прошу прощения за беспокойство.

Пэриш ответил ему выразительным взглядом из серии: «какие могут быть счеты между джентльменами?», после чего сделал шаг вперед и с выражением самого искреннего дружелюбия протянул руку.

– Всегда рад оказать посильную помощь, – заверил он.

Затем, присев на подлокотник стоявшего в комнате массивного кресла, стал с нескрываемым любопытством рассматривать детективов, переводя взгляд с одного на другого. Потом добавил:

– Мы все очень надеялись, что вы приедете. Остается только сожалеть, что вы не оказались здесь с самого начала.

– Мне кажется, – произнес Аллейн, – что местные полицейские тоже очень неплохо тут поработали.

– Разумеется, они сделали все, что смогли, – сказал Пэриш. – Не сомневаюсь, что все они очень приличные люди, но как полицейские, позволю себе заметить, наверняка оставляют желать лучшего. Между тем, если принять во внимание положение, которое занимал мой кузен, представляется очевидным, что это дело должен был расследовать именно Скотленд-Ярд.

Потом Пэриш посмотрел на Аллейна в упор и воскликнул:

– А ведь я вас знаю!

– Правда? – вежливо спросил Аллейн. – Признаться, я что-то не припомню…

– Я точно вас знаю, – повторил Пэриш, подпустив в голос драматизма. – Погодите минутку… Где же я вас видел? Ну разумеется! В книге «Знаменитые судебные процессы».

Он повернулся к Фоксу и одарил того взглядом, которому бы позавидовал принц-регент.

– Как его зовут? – осведомился Пэриш.

– Мистер Аллейн, сэр, – ответил Фокс и едва заметно подмигнул своему шефу.

– Аллейн! Господи! Ну конечно, Аллейн!

– Фокс, – произнес медоточивым голосом Аллейн, – не сочтите за труд подняться с места и закрыть дверь. – Затем подождал, когда его распоряжение будет выполнено, и приступил к непростой работе, заключавшейся в попытке извлечь максимум из сложившейся ситуации. – Мистер Пэриш, – сказал Аллейн. – Нас послали сюда провести изыскания, связанные со смертью вашего кузена. Местный суперинтендант предоставил в наше распоряжение весьма полный и достоверный отчет относительно обстоятельств, имеющих отношение к его смерти, но мы считаем своим долгом лично проверить все детали этого крайне прискорбного происшествия.

Пэриш взмахнул руками, будто крыльями, и, продемонстрировав детективам свои ладони, сказал:

– Ну конечно. Разве может быть иначе?

– Мы также подумали, что нам прежде всего следует переговорить с вами…

– Минуточку, – бросил Пэриш, перебивая детектива. – Для начала я должен узнать одну вещь. Скажите, мистер Аллейн, мой кузен стал жертвой несчастного случая или его все-таки убили?

Аллейн некоторое время рассматривал свои сложенные на столе руки, потом перевел взгляд на Пэриша.

– Мы не можем дать вам сейчас ответ на этот вопрос, но пока не обнаружили ничего, что указывало бы на несчастный случай.

– Это ужасно, – пробормотал Пэриш, и его голос впервые за время встречи показался детективам искренним и исполненным подлинного чувства.

– Но при этом надо иметь в виду, что свидетельства, говорящие в пользу инцидента, могут еще выплыть на поверхность.

– Очень на это надеюсь.

– Теперь, полагаю, вы понимаете, почему мы хотим прояснить все события, так или иначе связанные со смертью вашего кузена?

– А вы разговаривали со старым Помроем?

– Да.

– Надеюсь, он уже сообщил вам свое мнение относительно парня по фамилии Ледж?

Аллейн проигнорировал прозвучавший в словах Пэриша намек и ответил:

– Мы разговаривали с ним относительно местоположения, которое занимал в тот вечер каждый из гостей, когда мистер Ледж метал свои стрелки. Быть может, вы сообщите нам…

– Господи! Я уже тысячу раз прокручивал эту сцену в голове, но сомневаюсь, что смогу вспомнить что-то новое.

– Ну что ж, – сказал Аллейн. – Вам придется сообщить то, что вы помните.

Рассказ Пэриша очень походил на отчет Помроя, но актер, похоже, имел обыкновение дополнять собственные впечатления показаниями других свидетелей.

– Честно говоря, – произнес он, – я тогда выпил пинту пива и два стаканчика очень крепкого старого бренди, и по этой причине запечатлившаяся у меня в мозгу картина кристальной ясностью не отличается. Скорее она напоминает некий ночной кошмар, и это все, что я могу вам сказать.

– Вы помните, где стояли, когда мистер Ледж начал метать стрелки?

Аллейн заметил, как при этих словах непроизвольно дернулась красивая рука актера.

– Боюсь, что не помню точно… – ответил Пэриш после довольно долгой паузы.

– Можете, к примеру, сказать, приближались ли вы к столу, находившемуся рядом с мишенью?

– Возможно, приближался. Чтобы лучше видеть Леджа.

– Сохранился ли у вас в голове ясный образ Леджа, готовившегося бросать стрелки?

На лице у Пэриша появилось весьма эмоциональное выражение, которое Аллейн посчитал отражением усиленной работы памяти. Детектив быстро произнес:

– Наверняка помните. Сами же сказали, что смотрели на него. Просто в калейдоскопе сменяющих друг друга картин это изображение временами теряется. Тем не менее вы смотрели на него. И это главное. Кстати, он стоял к вам лицом?

– Он – да.

Аллейн пододвинул ему по поверхности стола листок бумаги.

– Здесь, как вы можете видеть, схематическое изображение бара, вид сверху. – Пэриш повернул голову и посмотрел на рисунок через плечо. – Вот мишень, которая находится не так далеко от стойки, как можно подумать. Ледж должен стоять вот тут. Как видим, этот сектор не слишком велик, и в углу за стойкой есть место только для одного человека, и этим человеком был Уилл Помрой. Стало быть, чтобы видеть лицо Леджа, вы должны находиться рядом со столом.

– Очень хорошо, – сказал Пэриш, успокаиваясь. – Я же не говорю, что меня там не было. Просто я малость перебрал и не слишком отчетливо это помню.

– Мы все понимаем. Но вот что я хотел бы узнать. Если вы смотрели на Леджа, то почти наверняка видели, каким образом у него в руках оказались стрелки после того, как он завершил серию тренировочных бросков.

– Да, видел. Мой кузен вытащил их из мишени и передал Леджу. Я это точно помню.

– Отлично, – сказал Аллейн. – Это важный момент, который мы хотели до конца прояснить с вашей помощью. Так что спасибо за содействие. И еще: если вы стояли там, где стояли – согласно нашему общему выводу, то, по идее, должны были видеть всю комнату. Могли бы вы указать местоположение прочих фигурантов этого дела?

– Насколько я помню, все они сгрудились за спиной у Леджа. За исключением Абеля, находившегося за стойкой бара. Ах да! Уилл, как вы совершенно верно заметили, скрывался в углу за стойкой. Да, кажется, все именно так и было.

– Значит, никто из этих людей не смог бы незаметно для вас подойти к столу, стоявшему рядом с мишенью?

– Думаю, никто не смог бы. Но какое это имеет значение?

– А разве вы не помните, – мягко сказал Аллейн, – что на этом столе находился стаканчик мистера Уочмена? Тот самый, куда мисс Мур налила бренди, когда жертве стало плохо?

III

Пэриш не относился к типу румяных молодых людей, тем не менее после вопроса Аллейна его лицо порозовело, а зрачки – расширились.

– Но ведь отравленной оказалась стрела, – пробормотал он. – И экспертиза показала это. Именно стрела – и ничто другое.

– Да, это так… Скажите, а к столу в это время кто-нибудь подходил?

– Не думаю.

– А после инцидента?

– Что вы имеете в виду?

– Какое положение вы лично тогда занимали?

– Ну, Люк, мой кузен, рухнул на диван, а я… устремился к нему. То есть не то чтобы устремился, но наклонился так, чтобы лучше его видеть. Помню, тогда я что-то сказал… но, как мне кажется, это к делу не относится.

– А вот нам очень бы хотелось знать, что вы тогда сказали.

– Кажется, предложил ему взять себя в руки. Я, видите ли, в тот момент не придал большого значения происходящему, поскольку Люку почти всегда становилось дурно, когда он видел собственную кровь. Подобная слабость замечалась за ним с детских лет.

– Кто-нибудь еще, кроме вас, знал его слабости?

– Не имею представления. Возможно, Норман знал. Я Нормана Кьюбитта имею в виду. Незадолго до смерти Люка мы с ним болтали и, в частности, обсуждали недостатки и слабости моего кузена. Кажется, я упомянул и об этой. Он мог запомнить.

– Мистер Пэриш, – сказал Аллейн. – Постарайтесь вспомнить, что произошло после того, как мистер Уочмен рухнул на диван. Нам хотелось бы узнать все до мелочей. Надеюсь, вы поможете нам в этом?

Пэриш поднялся на ноги и начал прогуливаться по комнате. Аллейну и до этого приходилось иметь дело с актерами, и он знал, что все их движения шире и выразительнее, чем у обычных людей. Это вошло у них в привычку, так что подобную демонстрацию эмоций, связанную с языком тела, нельзя рассматривать как реакцию на неудобный вопрос, просьбу или предположение. Во всяком случае, Пэриш передвигался по комнате так, как если бы делал это среди декораций по указке режиссера. Движения Пэриша, помимо всего прочего, были еще и очень изящными, но, по мнению Аллейна, он мог этого и не осознавать.

– Кажется, у меня в мозгу начинает что-то прорисовываться. – Пэриш внезапно остановился. – При этом не могу отделаться от впечатления, что пытаюсь вспомнить дурной сон. Хорошо помню, что мигали лампы, освещение было неровным, и это здорово мне мешает, не говоря уже о том, что тогда я несколько перебрал. Постараюсь думать об этом как о некой мизансцене с участием актеров, которую мне необходимо восстановить.

– По-моему, отличная мысль, – поддержал его Аллейн.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату заглянул человек с взлохмаченными волосами.

– Прошу извинить за вторжение, – произнес гость.

– Мистер Кьюбитт? – осведомился Аллейн. Пэриш мгновенно повернулся в сторону двери. – Рад вас видеть. Заходите, пожалуйста.

Кьюбитт вошел в гостиную и поставил к стене небольшое полотно, которое принес с собой. Пэриш же по всем правилам светского этикета представил его детективам.

– Очень приятно познакомиться, – кивнул Аллейн. – В данный момент мистер Пэриш пытается воссоздать сцену событий после инцидента со стрелкой.

– Ясно, – бросил Кьюбитт, расплываясь в улыбке. – Что ж, Себ, продолжай! Извини, что помешал.

С этими словами он опустился на стул у камина и закинул одну тощую ногу на другую под таким острым углом, что оставалось только удивляться, как это у него получилось.

– Продолжай, Себ, – повторил он.

Пэриша, казалось, эти слова сбили с мысли, но он тем не менее начал рассказывать, и с каждой минутой все увереннее, словно находя поддержку в звуках собственного голоса.

– Итак, – сказал он, – Люк распростерся на диване, стоявшем у левой стены.

– Левой со стороны актеров или публики? – с ухмылкой уточнил Кьюбитт.

– Левой со стороны публики. Я специально рассматриваю эти события как своего рода мизансцену, следовательно, в данный момент нахожусь в воображаемом зрительном зале…

– Понятненько.

– …а инспектор Аллейн хорошо знает помещение частного бара… Ну так вот: поначалу никто к Люку не прикасается. Его лицо становится белым как мел, и кажется, будто он потерял сознание. Я нахожусь недалеко от изголовья дивана, а Ледж стоит в том месте, откуда метал свои стрелки, и что-то говорит, похоже, выражает сожаление в связи с травмой. Вот теперь, кажется, я вижу все очень ясно. Странно, но подобный «театральный» подход все-таки приносит свои плоды. Ты, Норман и Децима пасетесь в баре. Децина сидит на высоком стуле в дальнем конце стойки. Уилл делает шаг из своего угла, чтобы приблизиться к месту событий, а Абель наклоняется над стойкой. Минуточку… Мисс Дарра чуть в стороне ото всех – сидит в закутке возле камина. Пьяный в стельку старый Джордж Нарк что-то говорит ей, опираясь о каминную полку. Похоже, картина была именно такой.

– Продолжайте, прошу вас, – призвал Аллейн.

– Как я уже говорил, лампочки мигают, и освещение неровное. Иногда фигуры почти полностью скрываются во мраке, а потом снова выступают на передний план, как если бы на них упал свет софита. Или… – Тут Пэриш посмотрел на Кьюбитта.

– Да, – сказал Кьюбитт. – И бренди тут ни при чем. Ты все говоришь правильно.

– Ну вот. Опять меня сбили с мысли, – с раздражением проворчал Пэриш. – И снова все будто затянуло сумраком. Может, ты продолжишь?

– В самом деле, мистер Кьюбитт, – произнес Аллейн, – почему бы вам не продолжить?

Кьюбитт достал трубку и начал набивать ее табаком. Его пальцы с тупыми, словно обрубленными кончиками были, как обычно, измазаны масляной краской.

– По-моему, многие на дознании говорили то же самое, – сообщил он. – Короче, у Себа и меня сложилось впечатление, что Уочмену просто стало дурно при виде крови. И насчет неровного освещения все правда. Лампочки часто мигали, и комната, если можно так выразиться, как бы пульсировала светом и тенями. Я почему-то запомнил руку Люка. Она лежала у него на груди так, словно он потянулся к носовому платку в карманчике рубашки. Ледж что-то сказал типа: «Господи, мне очень жаль, что так вышло. Неужели ему так плохо?» Что-то вроде этого. А потом он добавил: «Вы только посмотрите на его лицо! Похоже, у него сводит челюсти!» А ты, Себ, ответил на это: «Да ничего подобного», – и пустился в привычные рассуждения о чрезмерной чувствительности Люка.

– Откуда мне было знать, что с ним? А тебя послушать, так я прямо…

– Конечно, ты ничего не знал. Кто спорит? Но вот Ледж выглядел как в воду опущенный, а когда сказал про сведенные челюсти, Абель вышел из-за стойки, направился к угловому шкафчику и достал из аптечки бинты и бутылочку с йодом. Тут встрепенулась мисс Дарра и взяла у Абеля бинты. Абель же стал наносить на ранку йод, а когда сделал это, Уочмен содрогнулся всем телом, как если бы его ужалила оса. Тогда мисс Дарра сказала что-то про бренди. Децима Мур взяла со стойки бутылку и налила немного в стаканчик, стоявший на столе рядом с Люком.

– А мистер Пэриш находился близко от этого стола?

Кьюбитт затянулся и посмотрел на Аллейна.

– Близко, – сообщил он. – Ну так вот: Децима поднесла бренди Люку, а тому, похоже, стало в этот момент совсем плохо. Даже, кажется, конвульсии начались. – Кьюбитт сделал паузу. – Зрелище, короче, было ужасное, – добавил он изменившимся голосом. – Потом стаканчик отправился в полет, а мисс Дарра устремилась к Люку с бинтами. А потом в комнате погас свет.

– Все ясно, – сказал Аллейн. – Значит, начиная с того момента, когда Абель отправился за бинтами и йодом, и кончая тем, когда мистер Уочмен умер, все присутствующие находились вблизи дивана, на котором он лежал?

– Да. И для этого не надо было слишком далеко идти. В частности, Ледж, Уилл и мы с Себом почти не изменили своего положения в пространстве. Только Абель и обе женщины сделали несколько шагов.

– А когда освещение включилось снова, – произнес Аллейн, – эта картина не изменилась?

– Практически. Но…

– Слушаю вас?

Кьюбитт посмотрел на Аллейна в упор. В зубах у него торчала трубка, а руки ощупывали карманы в поисках не то спичек, не то кисета с табаком.

– Странное дело: как только погас свет, до моего слуха неожиданно донеслись многочисленные приглушенные звуки. Словно кто-то специально ждал этого момента, чтобы начать действовать.

Глава 11

Рутина

I

– Какого рода звуки вы слышали? – спросил Аллейн.

– Я знаю, что ты имеешь в виду, – вставил Пэриш, прежде чем Кьюбитт успел ответить. – Это Люк завозился на своем ложе. Возможно, у него начались предсмертные судороги. Боже! Как же все это ужасно…

– Я не об этом, – произнес Кьюбитт. – Поскольку знаю, какие звуки издавал Люк. Перед смертью он выбивал подошвами ботинок о спинку дивана что-то вроде частой дроби или стаккато, безостановочно сжимал и разжимал руки – ну и так далее.

– Ради бога! – взорвался Пэриш. – Перестань говорить о последних секундах жизни моего кузена в подобном тоне! Не понимаю, как можно обсуждать такие вещи, развалившись в кресле и покуривая трубку.

– Похоже, нам придется – хотим мы этого или нет, – заметил Кьюбитт.

– Я тоже так думаю, – согласился Аллейн. – Итак, какие еще звуки вы слышали, помимо звуков, которые издавал умирающий мистер Уочмен?

– Некое странное шуршание. Кто-то полз по полу, – ответил Кьюбитт.

Пэриш нетерпеливо взмахнул рукой, словно отметая слова приятеля.

– Мой дорогой Норман, – возмутился он, – ты говоришь совершеннейшую ерунду. «Кто-то полз по полу» – подумать только! Такое впечатление, что ты намеренно пытаешься создать у мистера Аллейна ложное представление о ситуации. Возможно, кто-то просто споткнулся в темноте, встал на колени, чтобы поддержать Люку голову, – или что-то в этом роде.

– Ничего подобного, – спокойно возразил Кьюбитт. – Кто-то в прямом смысле полз по полу. Более того, этот кто-то ткнулся головой мне в колени.

– А где вы тогда стояли? – осведомился Аллейн.

– У боковины в ногах дивана. Точнее, спиной к дивану.

– А откуда ты знаешь, что это была голова? – воскликнул Пэриш. – Может, ты спутал ее с ногой?

– Слава Создателю, я могу еще отличить голову от ноги, – сообщил Кьюбитт. – Даже в темноте.

– Возможно, кто-то хотел подобрать с пола стаканчик для бренди, – предположил Пэриш.

– Это случилось после того, как стаканчик упал на пол и разбился. – Кьюбитт посмотрел на Аллейна. – Когда зажегся свет, его осколки уже вовсю хрустели под ногами. Боюсь, мои наблюдения ничего не стоят, поскольку я понятия не имею, чья это была голова.

– Может, голова Леджа? – предположил Пэриш.

– Я только что сказал, Себ, – мягко проговорил Кьюбитт, – что понятия не имею, чья она. Просто я знаю, что кто-то толкнул меня головой. И сразу после этого убрался.

– Все ясно, – сказал Пэриш. – Это Абель.

– Почему Абель?

Пэриш повернулся к Аллейну.

– Он уронил бутылочку с йодом как раз перед тем, как погас свет. Я точно это помню. Должно быть, пытался ее найти.

– Если это и впрямь был Абель, – сказал Аллейн, – то он в своей миссии не преуспел. Как известно, бутылочку с йодом нашли потом под диваном.

– Так темнота же стояла.

– С этим не поспоришь, – согласился Аллейн. – Но почему вы решили, что это была голова Леджа?

Пэриш мгновенно насупился и помрачнел. Потом подошел к висевшему над камином зеркалу, сунул руки в карманы шортов, втянул живот и выпятил подбородок.

– Честно говоря, не знаю, – начал он. – Не хочу никого ни в чем обвинять. С другой стороны, мы с Норманом столько об этом говорили, что…

– Брось, Себ, – прервал его рассуждения Кьюбитт. – У нас нет против этого парня ни единой улики, и ты прекрасно об этом знаешь. Так что наши домыслы никакого интереса для мистера Аллейна не представляют. Я отлично отдаю себе отчет в том, что, говоря все это, мы подсознательно пытаемся выгородить себя. Полагаю, мистер Аллейн в курсе, что Уочмен мне тоже оставил по завещанию приличную сумму?

– Да, – подтвердил Аллейн.

– Ну вот. А это мотив, который ничуть не хуже любого другого. Даже, я бы сказал, куда весомее многих. Так что я не считаю себя вправе высказывать рискованные предположения, связанные с другими людьми.

Кьюбитт произнес это со значением, глядя в окно и чему-то улыбаясь.

– Такого рода события, – добавил он после паузы, – помимо всего прочего, являются своеобразной проверкой на порядочность.

– Если необходимы подобные проверки, – заметил Аллейн, – то, быть может, говорить о порядочности уже поздно?

– Интересная мысль, – сухо ответил Кьюбитт. – Спасибо. Я об этом как-то не подумал.

– Знаешь что, Норман? – сказал Пэриш с видом человека, которому не терпится вставить в разговор свои пять центов. – Я с тобой не согласен. Лично я не делаю никакого секрета из того, что Люк оставил мне большую часть своих денег. Если разобраться, он не мог поступить иначе. Ведь я как-никак самый близкий его родственник.

– Зато я, – сказал Кьюбитт, – никаких родственных связей с вашей семьей не имею.

– Ну что ты говоришь, старина! – воскликнул Пэриш. – Ты ведь был его лучшим другом. Мне сам Люк об этом сказал, когда… – Тут он неожиданно прикусил язык и замолчал.

– Давайте все-таки вернемся к мистеру Леджу, – предложил Аллейн. – Насколько я понял, вы хотели поговорить о нем, не так ли?

– Я хотел, – подтвердил Пэриш. – И мне плевать, Норман, что ты по этому поводу думаешь. Короче говоря, я никак не могу отделаться от мысли, что участие Леджа в этом грязном деле очевидно. Никто, кроме Леджа, не мог знать, что отравленная цианидом стрела может привести к подобной трагической развязке. И никто, кроме него, не мог метнуть ее в цель с такой убийственной точностью и хладнокровием. И в этой связи лично я ничего особенно загадочного или таинственного в этом деле не вижу.

– Но какой у него мог быть мотив? – осведомился Кьюбитт.

Аллейн сказал:

– Насколько я знаю, ваш кузен, мистер Пэриш, дал вам понять, что не знаком с этим человеком.

– Да, – согласился Пэриш. – Он дал мне это понять. Только я не верю, что это соответствует истине. У меня сложилось впечатление, что Люк узнал Леджа. Возможно, не в первую минуту, когда увидел, но позже – несомненно. Скажем, вечером в баре. Полагаю, вы в курсе, что Ледж врезался в машину моего кузена еще до того, как тот доехал до «Плюмажа»? Как-то это странно, не находите?

– К чему эти многозначительные намеки, Себ? – поинтересовался Кьюбитт. – И что странного может быть в этом столкновении? Всем известно, что дидлстокский перекресток – весьма опасное место, особенно если при повороте не смотреть по сторонам и гнать на большой скорости. Или ты намекаешь, что Ледж специально подкарауливал там Люка, намереваясь протаранить его на своей крохотной двухместной машинке?

– Только не надо передергивать. Я просто хотел сказать, что подобное совпадение, учитывая случившееся, кажется мне подозрительным.

– Давайте лучше поговорим о первом вечере в баре, – предложил Аллейн, решивший, что таких говорунов, как Пэриш и Кьюбитт, необходимо держать в узде и по возможности направлять их мысли в нужную сторону.

– Я могу вам рассказать об этом, если хотите, – произнес Пэриш. – Поскольку разговаривал с Люком за ужином. Тогда-то он и поведал мне о столкновении с Леджем, обругав его за неосторожную езду. Интересно, что Ледж все это время сидел на том самом диване, где Люк… короче, где все это потом случилось. Позже Люк заметил его, понял, что тот невольно подслушал наш разговор, и отправился налаживать с ним отношения. Даже принес свои извинения, так сказать, amende honorable[24], хотя не был ни в чем виноват, но Ледж отреагировал на его слова без всякого энтузиазма, пробормотав в ответ нечто невразумительное, и нам стало ясно, что он не расположен поддерживать разговор.

– Скажите, все это происходило в то время, когда Абель травил в гараже крыс?

– Что? Да-да – в то самое время.

– Значит, мистер Ледж в гараж не ходил и лично за этим процессом не наблюдал?

– Думаю, что нет. Но знал об этом. Поскольку Абель, когда вернулся, рассказал, где был, чем занимался, и предупредил всех о необходимости соблюдать осторожность.

На мгновение Пэриш заколебался, но потом все-таки продолжил:

– И еще одно. Мой кузен, который, как известно, славился своей въедливостью, неожиданно прицепился к Леджу как репей и начал задавать ему, скажем так, неудобные вопросы. Даже Норман посчитал, что Люк был слишком к нему придирчив.

– Да, посчитал, – согласился Норман. – Но приписал тогдашнюю настырность Люка свойственному ему тщеславию.

– Тщеславию? – переспросил Аллейн.

– Себ, конечно, со мной не согласится, – произнес Кьюбитт с усмешкой, – но в характере Уочмена оно присутствовало, причем с избытком. К примеру, ему подсознательно всегда хотелось всем нравиться, Ледж же повел себя таким образом, что можно было подумать, будто он стремится побыстрее от него отделаться, и это вызвало у Люка раздражение. Сначала они заспорили относительно того, так ли уж хорошо Ледж играет в дартс, как о нем говорят, после чего Люк заключил с ним на этот счет пари, которое проиграл. Дальше – больше. Они заспорили о политике, а затем Люк начал задавать Леджу вопросы о его работе, причем далеко не самым дружественным тоном. Тогда, как кажется, и прозвучало первое упоминание о пресловутом трюке со стрелками.

– Заметь, первым о нем упомянул Ледж, – со значением произнес Пэриш.

– Знаю. Но Люк стал настаивать на эксперименте.

– Скажите, мистер Кьюбитт, – спросил Аллейн, – а у вас не возникло впечатления, что эти двое раньше встречались?

Норман Кьюбитт запустил пятерню в волосы и в задумчивости еще больше взлохматил свою шевелюру.

– Я бы так не сказал, – наконец ответил он. – И вообще мне кажется, что мы уделяем слишком много внимания словам Уочмена, который, как известно, – тут он повторил слова Пэриша, – славился своей въедливостью.

Аллейн не стал говорить, что тоже был знаком с Уочменом и знал в том числе и об этой его черте, и просто спросил:

– Не можете ли вы, господа, вспомнить какой-нибудь конкретный факт, который указывал бы на то, что Уочмен все-таки встречал раньше Леджа?

– Хотя Люк хранил об этом молчание, но разговаривал и вел себя с ним так, что об этом можно было подумать, – подтвердил Пэриш. – Во всяком случае, он задавал Леджу вопросы о его работе таким тоном, словно знал за ним какие-то грешки. Не правда ли, Норман?

– Сейчас у меня всплыла в памяти фраза Уочмена относительно того, что кое-кто любит водить людей за нос, – сказал Кьюбитт. – Это, согласитесь, похоже на некий намек, не так ли? Кроме того, когда они обсуждали перипетии игры «Вокруг циферблата», Уочмен заметил, что существует другое название этой игры – «От звонка до звонка», и спросил Леджа, не приходилось ли ему слышать об этом.

– Неужели? – быстро спросил Аллейн.

– Точно так. Казалось бы, ничего особенного, но уж слишком мрачно и многозначительно Уочмен все это говорил. Так что любой мог бы подумать, что его слова обладают неким двойным смыслом.

– А слушая тебя, – поторопился вставить реплику Пэриш, – любой мог бы подумать, что ты пытаешься защитить Леджа. И это мне кажется странным.

– Вовсе я не пытаюсь защитить Леджа, – возмутился Кьюбитт. – Просто не хочу демонизировать его и выставлять в качестве некоего загадочного незнакомца – эдакого мистера Икса[25]. Между тем этот пресловутый мистер Икс – всего-навсего мелкий функционер левой просоветской организации, рассылающий марки с коммунистической символикой и – по странному совпадению – умеющий хорошо играть в дартс. Это не говоря уже о том, что никто еще не доказал, что яд на стрелку нанес именно он. Честно говоря, я мог бы присягнуть, что он этого не делал. Потому что я все время следил за его руками. Кстати сказать, руки у него на редкость некрасивые, а движения – неуклюжие. Не замечал, как у него иногда вываливались из пальцев монеты, когда он платил в баре за выпивку? Сомневаюсь, что ему хватило бы ловкости рук, чтобы незаметно намазать стрелку цианидом.

Аллейн посмотрел на Фокса.

– Вот и ответ на ваш вопрос.

– Какой вопрос? – осведомился Кьюбитт. – Или нам не полагается об этом знать?

– Мистер Фокс интересовался, не является ли Ледж профессиональным фокусником или ловким манипулятором, – сказал Аллейн.

– Почему бы и нет? – возразил Пэриш. – Все возможно в этом лучшем из миров.

– Готов держать пари, что Ледж не относится к такому типу парней, – пояснил Кьюбитт. – И в этом плане ничуть не лучше тебя или меня…

Неожиданно художник замолчал, и у него на лице впервые за все это время проступило смущение.

– Короче говоря, это абсурд, – добавил он.

Пэриш повернулся к Кьюбитту, наградив последнего молниеносным взглядом, в котором одновременно отразились страх и ненависть.

– Мне представляется, что ты слишком самоуверен, – сказал он. – И мое мнение тебя нисколько не интересует. В таком случае мне остается лишь извиниться перед мистером Аллейном и отправиться к себе в номер.

– Мой дорогой Себ… – начал было Кьюбитт.

Аллейн сказал:

– Отлично понимаю, мистер Пэриш, до какой степени вас утомило и вымотало это дело. Но можете быть уверены, что любая информация, связанная с возможным знакомством мистера Леджа с вашим кузеном, будет доведена до вашего сведения, как только мы об этом узнаем.

– Очень на это надеюсь, – пробормотал Пэриш. – Прошу извинить, если излагаю свои мысли путано или излишне эмоционально, но это дело действительно меня доконало.

«Похоже, какую-то свою роль цитирует», – подумал Аллейн, но сказал другое:

– Как уже было замечено, я отлично вас понимаю. Я и сам, признаться, сильно устал от всего этого. Тем не менее нам необходимо прояснить еще один пункт. Насколько нам известно, вы внимательно рассматривали и крутили в пальцах распечатанные стрелки до того, как они оказались в руках мистера Леджа. Так ли это?

При этих словах Пэриш, казалось, обратился в статую. Будто примерзнув к рогожке перед камином, на которой стоял, он во все глаза уставился на Аллейна, напомнив последнему в этот момент испуганного школьника.

– Да я бросил на них один только взгляд! – воскликнул он. – Это вам каждый скажет. – Тут он еще больше повысил голос и, что называется, взорвался: – Вот дьявольщина! Если так пойдет дальше, то вы, пожалуй, скажете еще, что это я убил своего кузена!

– Лично я ничего подобного говорить не собираюсь, – мягко произнес Аллейн. – Просто хочу спросить, кто еще, кроме вас, рассматривал эти стрелки, прежде чем они попали к мистеру Леджу?

Пэриш открыл было рот, но потом закрыл его. Когда же заговорил снова, его голос едва заметно подрагивал от сдерживаемого бессильного гнева.

– Вы только что сказали, что понимаете меня. Стало быть, понимаете также, насколько я взволнован и как трудно мне сейчас говорить?

Кьюбитт сказал:

– Думаю, я могу сообщить вам об этом, Аллейн. Абель распаковал стрелки и выложил на стойку бара. Пэриш взял одну или две и проверил их баланс. Так было дело, Себ?

– Можешь говорить что угодно, – откликнулся Пэриш. – Я не помню, как было дело. Да и почему я должен это помнить?

– Дорогой мистер Пэриш, вы никому ничего не должны, – ответил неожиданно развеселившийся Аллейн. – В самом деле, зачем вам помнить такие мелочи?

– Ну так вот, – продолжал между тем Кьюбитт. – Проверив баланс, Себастьян вернул стрелки на место, а после него их взял Уилл Помрой. Я даже помню, что он поднес их к лампе, чтобы лучше рассмотреть. А потом произнес пару фраз относительно того, что они сделаны иначе, чем старые, и у них в заостренной части нет свинцового кольца. А еще он сказал, что пластиковые стабилизаторы лучше перышек, и Абель стал что-то поправлять в оперении. – Кьюбитт сделал паузу, секунду или две колебался, но потом все-таки добавил: – Не знаю, важно ли это, но я убежден, что Пэриш ничего со стрелками не делал. Лишь поднял их со стойки и почти сразу положил на место.

– Спасибо, Норман, – сказал Пэриш. – Надеюсь, это все, мистер Аллейн?

– Только один вопрос. Последний. Кто-нибудь видел, как мисс Мур наливала бренди для мистера Уочмена?

Наступила мертвая тишина. Секундой позже Пэриш, потирая лоб, не то виновато, не то с испугом произнес:

– Я за ней не следил. Тем не менее не вижу смысла развивать эту тему, поскольку Децима Мур не имеет никакого отношения к…

– Знаешь что, Себ, – перебил его Кьюбитт, – думаю, тебе просто нужно ответить на поставленный вопрос, и все. Поскольку мистер Аллейн в любом случае встретится с Децимой и сам выяснит, имеет она отношение к этому делу или нет и насколько интересна ему как свидетель. Надеюсь, ты понимаешь, что он будет опрашивать всех без исключения, поскольку такова, – тут он с улыбкой посмотрел на Аллейна, – полицейская рутина. – Потом добавил: – Как видите, инспектор, я тоже кое-что знаю. Потому что регулярно читаю детективные романы.

– Совершенно верно, – подтвердил Аллейн. – «Рутиной» или «полицейской рутиной» мы называем подобные опросы свидетелей. Между прочим, рутина – это основа любого расследования, о чем авторы детективов, к сожалению, обычно умалчивают. Спросите почему? Отвечу: авторам бесконечные игры в вопросы и ответы кажутся безумно скучными, и они, изучая материалы того или иного дела, обычно их пропускают. И лишь некоторые идут на компромисс, вставляя в текст одну-единственную главу, которая в большинстве случаев носит именно такое название – «Рутина». Иными словами, сводят многодневную кропотливую работу к нескольким страничкам текста. Боже, как бы я хотел, чтобы мы могли следовать по тому же пути!

– Не сомневаюсь, – заметил Кьюбитт. – Что же касается мисс Децимы Мур, то я не обнаружил ничего примечательного в том, как она наливала бренди. Разве что отметил про себя, что она сделала это очень быстро. Кажется, все мы стояли около дивана, на котором лежал Уочмен, и кто-то сказал, что было бы неплохо дать ему глоток бренди. Тогда мисс Децима пробормотала, что стаканчик Уочмена пуст, и отправилась к бару за бутылкой. У меня сложилось впечатление, что она просто сунула горлышко бутылки в стаканчик и почти сразу после этого поднесла бренди Уочмену. Хочу также отметить, что они с Уочменом находились в прекрасных отношениях, так что, насколько я в курсе, у нее не было никаких причин убивать его.

– Господи! – вскричал Пэриш. – А я о чем говорил? Разумеется, таких причин у нее не было! Да и не могло быть.

– Ясно, – сказал Аллейн. – Благодарю за сотрудничество, джентльмены. Итак, мистер Пэриш находился рядом со столом, где Уочмен оставил свой пустой стаканчик для бренди, вплоть до инцидента. Из чего я делаю вывод, что мистер Пэриш наверняка бы заметил – так как просто не мог не заметить этого, – если бы кто-то совершил со стаканчиком какие-либо манипуляции. Поскольку все остальные, по его же словам, столпились за спиной у мистера Леджа. Вы согласны с этим, мистер Кьюбитт?

– Да, все так и стояли. За исключением Уилла, который притулился в углу между краем стойки и доской мишени. Но он тоже не смог бы незаметно дотронуться до стаканчика. Никто… – Кьюбитту неожиданно не хватило дыхания, и он с шумом втянул в легкие воздух.

– Продолжайте, прошу вас.

– По моему мнению, – произнес уже более спокойно Кьюбитт, – никто не прикасался к стаканчику и не смог бы этого сделать до того, как Децима налила в него бренди, ну и, разумеется, после этого. Никто.

– Еще раз большое спасибо, джентльмены, – поблагодарил Аллейн. – На этом, пожалуй, и закончим. Как говорится, на сегодня хватит.

II

– Который час, Фокс? – спросил Аллейн, поднимая голову и отрывая глаза от своих записей.

– Полдесятого, сэр.

– Ледж вернулся?

– Нет еще, мистер Аллейн, – ответил Фокс, подходя к двери и закрывая ее. Он всегда опускал голову, когда делал это, словно хотел получше рассмотреть дверную ручку или узнать, как действует механизм замка. Затем двинулся к столу, за которым восседал его начальник.

– Ледж, – заметил Фокс, медленно переставляя ноги, – единственный здесь, кто воздерживается от пива. Даже я выпил кружечку в общественном баре. Как выяснилось, гостевой начнет работать только завтра, так что я отправился в «народный» – как говорится, поближе к массам.

– А как там наш «старый осел»?

– Старина Нарк давно уже заседает там, и, насколько я мог заметить, его слова и поступки полностью соответствуют этому прозвищу. Неудивительно, что Абель воспылал к нему ненавистью. К примеру, Нарк демонстративно вытирает огромным красным платком свою пивную кружку, прежде чем подставить ее под кран. А уж какие ведет речи!

– В самом деле? И какие?

– Рассуждает о законах – не о чем-нибудь! – произнес Фокс с выражением глубочайшего отвращения на лице. – Начал, как только узнал, кто я и откуда приехал. Честно говоря, сэр, подобных глупостей я давно не слышал. Полагаю, вам просто необходимо поболтать с ним. Это вас взбодрит. Не говоря уже о том, что он выложит все теории преступления, какие только вообще существуют.

– Спасибо за предложение, – улыбнулся Аллейн. – А почему, интересно знать, Ледж не пьет пиво?

Фокс опустился в кресло.

– Из-за старого Помроя, – объяснил он. – Абель считает, что Уочмена прикончил Ледж, и всячески старается отвадить его от своего заведения. Короче, не наливает ему. А вот молодой Помрой, наоборот, ничего не имеет против его присутствия. Тем не менее Ледж уже успел развесить объявления и нашел-таки себе комнату в Иллингтоне. Говорят, переезжает в понедельник. Между прочим, в «народном» баре к нему относятся очень неплохо. Но рыбаки – ребята простые, даже, я бы сказал, бесхитростные. Им голову замутить нетрудно. Кстати, констебль Оутс, который патрулирует Оттеркомби, тоже находится там. Мечтает увидеть вас, сэр.

– Неужели? Что ж, рано или поздно мне придется встретиться с ним. Может, приведете его сюда? Все равно мы Леджа ждем…

Фокс вышел и через полминуты вернулся с констеблем.

– Констебль Оутс, сэр, – сообщил он.

Оутс разрумянился от волнения, но держался несколько скованно – то ли из уважения к лондонским сыщикам, то ли из соображений субординации. Войдя в гостиную, он встал по стойке «смирно» и, отдав честь, сунул шлем под мышку.

– Добрый вечер, Оутс, – сказал Аллейн.

– Добрый вечер, сэр.

– Мистер Харпер поставил меня в известность, что вы находились на дежурстве в Оттеркомби в тот самый вечер, когда умер мистер Уочмен. Скажите, пометки мелом в баре для гостей – ваших рук дело?

Констебль некоторое время обдумывал этот вопрос, потом ответил:

– Некоторые, сэр. В частности, на том месте, где мы нашли стрелку, и кое-какие возле дивана. Я использовал для этого мел, которым игроки подсчитывали очки.

– Это ваше первое дело такого рода?

– Так точно, сэр.

– Несмотря на это, вы, похоже, голову не потеряли.

После этих слов перед мысленным взором Оутса предстал образ молодого констебля из любимого детективного романа. Этот литературный герой, проявив удивительную наблюдательность и способность к дедукции, помог всемирно известному сыщику раскрыть нашумевшее дело, после чего получил заслуженное повышение по службе и обрел уважение со стороны коллег. А поскольку Оутс до определенной степени отождествлял себя с этим персонажем, ему на мгновение представилось, что у него появился шанс воплотить вымысел в реальность.

– Благодарю вас, сэр, – произнес Оутс.

– Хотелось бы узнать, как вы появились на сцене происшествия и что там увидели, – сказал Аллейн.

– Вы позволите изложить суть событий собственными словами, сэр? – спросил Оутс. – Рапорт-то я уже сдал.

– Сделайте одолжение, – попросил Аллейн.

Дик Оутс собрал мысли воедино, с шумом втянул в легкие воздух и начал свое повествование.

– Вечером в пятницу второго августа, – заговорил он – и в ужасе замер, так как понял, что от волнения дал петуха: и его голос неожиданно приобрел тембр, сходный с женским сопрано. Дик попытался взять себя в руки, сглотнул застрявший в горле комок и сделал новую попытку рассказать о случившемся. – Итак, в пятницу второго августа приблизительно в девять часов шестнадцать минут вечера, – произнес Оутс нарочито низким басовитым тоном, – я производил патрулирование данной прибрежной деревни и уже поднимался по «ступеням Оттеркомби», собираясь выйти на пристань и завершить там свой маршрут, как вдруг услышал чей-то голос, звавший меня по имени. Я прислушался. Голос доносился со стороны главного входа гостиницы «Плюмаж», которая, как известно, принадлежит местному предпринимателю мистеру Абелю Помрою. Я двинулся на звук и в скором времени оказался перед вышеупомянутой главной дверью, где встретил мистера Уильяма Помроя, сына предпринимателя, поставившего меня в известность о произошедшем в гостинице инциденте. В следующий момент в дверном проеме появилась мисс Децима Мур, сказавшая мне буквально следующее: «Нет никаких сомнений в том, что он умер». Я, призвав на помощь Бога и всех святых, произнес: «Скажите, ради Создателя, кто умер?» И мисс Мур ответила мне: «Уочмен», – после чего я проследовал в глубь дома и вошел в частный бар.

Оутс сделал паузу, чтобы перевести дух.

– Пока все очень неплохо, Оутс, – заверил Аллейн. – Но уж коли вы изъявили желание поведать об инциденте собственными словами, а не казенным языком рапорта, то уж, будьте любезны, рассказывайте об этом именно собственными словами. Тем более ваш рапорт мы уже прочитали. Меня прежде всего интересует, какое впечатление на вас произвело увиденное.

– Понятно, сэр, – сказал Оутс и вновь с шумом втянул в легкие воздух.

– Как по-вашему, люди, которых вы встретили в частном баре, были пьяны, слегка навеселе или же пребывали в идеально трезвом состоянии?

– У меня сложилось впечатление, сэр, что они были в изрядном подпитии, но потом протрезвели.

– Все?

– Когда я в девять часов вечера выходил на патрулирование, они были не то что пьяны, но здорово навеселе.

– В том числе и мистер Ледж?

– Вне всякого сомнения, – твердо ответил Оутс. – О чем свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что он, закуривая, не сразу попал мундштуком трубки в рот.

– При этом он отлично управлялся со стрелками, – заметил Фокс.

– Тогда – может быть, сэр. Как говорится, привычка – вторая натура. Но прошу вас учесть тот факт, что когда я ушел, все гости, включая Леджа, выпили по два стаканчика бренди. Так что мистер Ледж точно был «под мухой». Как и все остальные.

– А потом протрезвели от шока, узнав, что произошло? – высказал предположение Аллейн.

– Именно на это я и намекаю, сэр.

– Что-нибудь в поведении мистера Леджа или других гостей не натолкнуло вас на мысль, что это не был несчастный случай?

Оутс как при команде «вольно» расслабил ноги в коленях и даже позволил себе расстегнуть крючок на воротнике.

– Ледж, – продолжил он, – определенно находился не в своей тарелке. Но в этом нет ничего удивительного, поскольку за несколько минут до этого он вольно или невольно убил человека. По крайней мере, многие считали, что мистер Уочмен умер по его вине. Так что Ледж своим унылым потерянным видом выделялся из всех, сэр. Более того, он дрожал всем телом и безостановочно повторял, что причина смерти – столбняк или внезапные судороги, а он, Ледж, здесь совершенно ни при чем. Возможно, – подумав, добавил Оутс, – он притворялся, но со стороны его поведение при подобных обстоятельствах казалось совершенно естественным. А вот в поведении Абеля Помроя я не заметил ничего странного или необычного. Да, он был взволнован, но кто бы не разволновался, узрев в своем доме труп? Молодой Уилл Помрой все время смотрел на мисс Дециму Мур. Но в этом, на мой взгляд, тоже не заключалось ничего необычного, поскольку всем известно, что Уилл влюблен в нее. Тем более в тот момент глаза у нее были как блюдца, и она, казалось, вот-вот упадет в обморок. Впрочем, слава Создателю, она оказалась стойкой барышней, в обморок так и не упала и даже смогла рассказать мне, как в надежде оказать помощь поднесла мистеру Уочмену стаканчик бренди. Потом, правда, ушла из бара – вернее, молодой Уилл увел ее. Считал, должно быть, что девушке необходимо прилечь. Кстати, Уилл, на мой взгляд, точнее всех ответил на мои вопросы и полностью отдавал себе отчет в произошедшем.

– А как держались приятели?

– Два молодых джентльмена, сэр? Мистер Пэриш определенно дал слабину, был не в себе, порывался куда-то бежать и выкрикивал нечто невразумительное. Короче, совершенно себя не контролировал. Что же касается мистера Кьюбитта, то он резко отличался от своего товарища, то есть особенных эмоций не демонстрировал и пытался держать себя в руках, хотя тоже был бледен как мел и к тому месту, где лежал труп, старался не приближаться. И еще одно: он старательно избегал смотреть на покойного – я это точно помню. Но на все вопросы ответил спокойно и по существу. К тому же за врачом отправился именно он, и мне показалось, что ему очень хотелось как можно скорее оказаться на свежем воздухе. Иными словами, сэр, мистер Пэриш дал волю чувствам, а мистер Кьюбитт, наоборот, будто стиснул зубы и призвал на помощь всю свою выдержку. Хотя, вполне возможно, скорбел об усопшем ничуть не меньше мистера Пэриша.

– Понятно, – сказал Аллейн. – Продолжайте, прошу вас.

– Что касается остальных, сэр, хочу отметить, что мисс Дарра после короткого интервью почти сразу удалилась с места событий, как подобает даме ее возраста и положения, да и вообще вела себя на редкость разумно. То есть в обморок не падала и на вопросы отвечала по существу и довольно спокойно. Ее, конечно, тоже трясло, но не слишком сильно. Я обратил на это внимание, поскольку она – особа пухленькая, и когда таких пробирает дрожь, то это очень заметно. Кстати сказать, она большая любительница пошутить. И когда оправилась от шока, то, вероятно, вновь принялась зубоскалить.

– Даже так? Впрочем, это ее дело. Нам же осталось обсудить поведение мистера Джорджа Нарка. Он закрывает список фигурантов.

– А что тут обсуждать? Ничего не могу о нем сказать, кроме того, что он все время блевал и икал. Короче, был пьян как свинья.

– Ясно… Что ж, Оутс, вы дали нам очень неплохое описание действующих лиц этого спектакля. А теперь поговорим об отравленной стрелке. Где она находилась, когда вы нашли ее?

– Ее нашел Ледж, сэр. Я сразу осведомился о ее местонахождении, когда вошел в помещение. Но люди поначалу пребывали в ступоре и почти не реагировали на мои слова. Один только Ледж расхаживал по комнате и вслух задавался вопросами относительно того, не он ли убил Уочмена, возможно ли, чтобы такая маленькая стрелка убила человека, и не умер ли Уочмен от столбняка или внезапных судорог… ну и так далее. Тогда я подошел к нему и спросил: «Где эта чертова стрела?» Он некоторое время смотрел по сторонам, потом сказал: «Вот она!» – после чего наклонился и поднял ее с того места, где она лежала. Стрелка казалась влажной и была измазана кровью, сэр. А также, полагаю, ядом.

Оутс сделал паузу, а затем спросил:

– Вы позволите сказать вам одну вещь, сэр?

– Слушаю вас, Оутс.

– Все в один голос утверждают, что мистер Уочмен отшвырнул стрелку после того, как вырвал ее из пальца.

– И что же?

– Дело в том, что она не воткнулась, а лежала на полу, сэр.

– Что вы сказали?! – воскликнул Фокс.

– Говорю вам, сэр, – повторил Оутс, – что стрела лежала на полу, откуда ее поднял Ледж.

– Где именно? – быстро спросил Аллейн.

– Рядом со столом, сэр, – в стороне от того места, где собрались свидетели. А хочу вам напомнить, что стол находился между диваном и доской с мишенью.

– Понятно… – протянул Аллейн.

И тут произошло почти то же самое, что видел в своих мечтах Оутс.

Один из лучших лондонских сыщиков, звезда Скотленд-Ярда, старший детектив-инспектор Аллейн с одобрением посмотрел на него и сказал:

– Клянусь Богом, старина, кажется, вы подметили первый сто́ящий факт в этом запутанном деле.

Глава 12

Странное поведение мистера Леджа

I

После ухода Оутса детективы примерно до половины двенадцатого ночи обсуждали перипетии дела, отыскивая в нем противоречия и несообразности, и разрабатывали план дальнейших действий. И когда их первый вечер в Оттеркомби подошел к концу, Аллейн окончательно утвердился в мысли, что Уочмен стал жертвой убийства.

– Но тут, разумеется, могут иметь место всякого рода случайности, братец Фокс, которых я сейчас не замечаю, – размышлял он. – Ибо если баночка в крысиной норе, отравленная стрелка, газетные статьи и материалы следствия могут еще указать нам на фигуранта, который сделал это, то вопрос «как это было сделано» по-прежнему остается открытым. И еще одно: меня по-прежнему смущает найденный нами среди пепла осколок расплавленного стекла. Не знаю пока, как он вписывается в нашу схему, и вписывается ли вообще.

– Я спрашивал старого Абеля. Он утверждает, что камин чистили за день до трагедии, – сообщил Фокс.

– Необходимо также спросить наших экспертов, имеет ли этот осколок какое-либо отношение к разбитому стаканчику Уочмена. Будем надеяться, что не имеет, так как это упростит нашу работу. О господи…

Аллейн поднялся с места, потянулся всем телом, прошел к окну и выглянул на улицу. Взошедшая над Оттеркомби полная луна освещала крыши спящей деревушки. Все предметы отбрасывали столь контрастные тени, что чередование светлого и чернильно-черного создавало некое подобие строительного чертежа. Впрочем, этот ночной пейзаж можно было бы отнести также к миру волшебных сказок, поскольку хорошо известно, что все самое интересное и загадочное происходит именно в ночное время. Так, сидевшая на ветке старой ивы и смотревшая на луну кошка напоминала некое мистическое существо, ожидавшее встречи с привидением, готовым в любой момент вылететь из темного провала чердачного оконца какого-нибудь домика. Аллейн любил волшебные сказки и, глядя на крыши Оттеркомби, вспоминал произведения Джорджа Макдональда и, в частности, его мистическую историю «Принцесса и гоблин».

– Все спят, – сказал наконец Аллейн, подводя итог своим наблюдениям и размышлениям. – Кроме нас и мистера Роберта Леджа, который, кажется, до сих пор не вернулся в свою комнату.

– А вот, похоже, и его машина показалась, – заметил Фокс. – Посмотрите на дорожку, ведущую к тоннелю.

Машина, вернее, машинка, была очень маленькая и старая. Дребезжа, она подъехала к гостинице и медленно покатила к гаражу. Послышался скрип тормозов, едва слышный хлопок дверцы, затем донесся скрежет открывавшихся гаражных ворот.

– Это точно он, – подтвердил Фокс.

– Если так, – сказал Аллейн, – то вам, братец Фокс, придется пойти и доставить его сюда.

Фокс вышел из гостиной, оставив дверь открытой. Минутой позже Аллейн услышал звуки шагов скрытого темнотой субъекта, пересекшего двор и приблизившегося к гостинице со стороны боковой двери, после чего до него донесся голос Фокса.

– Добрый вечер, сэр, – сказал инспектор. – Надеюсь, я имею удовольствие видеть мистера Роберта Леджа?

В ответ послышалось нечто невразумительное.

– Не могли бы вы уделить нам несколько минут вашего свободного времени, сэр? Мы – офицеры полиции, приехавшие из Лондона. Полагаю, старший инспектор Аллейн будет рад перекинуться с вами парой слов.

И вновь после короткой паузы послышалось какое-то бормотание, которое Аллейн не мог разобрать. Впрочем, вскоре в коридоре раздались звуки шагов.

– Сюда, пожалуйста, – пригласил Фокс и ввел в гостиную мистера Роберта Леджа.

В следующее мгновение Аллейн увидел мужчину среднего роста, имевшего привычку слегка сутулиться. Гость обладал большой головой, очень светлыми, а при ближайшем рассмотрении почти совершенно седыми волосами, резкими чертами лица и мозолистыми руками. Глядя на то, как Ледж часто мигает от яркого света лампы, Аллейн подумал, что не слишком наблюдательный человек мог бы принять его за растерянное и беспомощное существо.

– Мистер Ледж? – уточнил он. – Прошу извинить, что мы позволили себе побеспокоить вас в столь поздний час. Садитесь, пожалуйста.

Фокс пододвинул ему стул, и в следующий момент Ледж, так и не сказав ни слова, опустился на сиденье. Неожиданно выяснилось, что он уселся прямо под лампой, и Аллейн не мог не обратить внимания на его костюм – некогда довольно дорогой и добротный, а ныне основательно истрепавшийся и выцветший. В общем и целом этот господин казался блеклой и неприметной личностью. Или, подумал Аллейн, старался производить такое впечатление. В данный момент Ледж нервно посматривал на Аллейна и Фокса, а его приоткрытый рот позволял рассмотреть крупные белые зубы явно искусственного происхождения.

– Хочется верить, – сказал Аллейн, – что вы уже догадались, зачем мы сюда приехали.

Ледж продолжал хранить молчание.

– Мы проводим расследование, связанное со смертью мистера Люка Уочмена.

– Неужели? – пробормотал Ледж и с шумом втянул в легкие воздух.

– Точно так. В этой связи нам бы хотелось прояснить два или три момента этого дела, и мы очень рассчитываем на ваше содействие.

Ледж моргнул и проговорил:

– Буду рад оказать вам всю возможную помощь.

Впрочем, выражение его лица свидетельствовало скорее об обратном.

– Скажите для начала, – задал вопрос Аллейн, – у вас уже сформировалась собственная теория произошедшего?

– Полагаю, что имел место несчастный случай.

– Вы действительно считаете, что такое возможно?

Ледж посмотрел на Аллейна так, будто последний сказал нечто совершенно невероятное.

– Возможно?.. – протянул он. – Почему бы и нет? На мой взгляд, это очень даже возможно. Особенно когда люди вместо крысоловок покупают отраву. А того аптекаря, который продал ее хозяину, надо вообще гнать с работы. Подобным типам в аптеках не место.

Он понизил голос и доверительным тоном произнес:

– Ведь это был цианид – страшный, смертельный яд. И когда я узнал о том, что он хранится в доме, меня, признаться, это шокировало. Впрочем, и коронер сказал, что так делать нельзя.

Когда он говорил, то слегка шепелявил и невнятно произносил некоторые согласные. Возможно, тому виной были искусственные зубы.

– Каким образом, по-вашему, этот страшный яд оказался на стреле, которой вы поранили мистера Уочмена?

Неожиданно Ледж протянул руку и покачал пальцем прямо перед носом у Аллейна, словно слова полицейского вызвали у него возмущение. По крайней мере, у него на лице проступило именно такое выражение.

– Вы что – подозреваете меня? – вскричал он. – Но я же ни в чем не виноват!

Аллейна настолько шокировал жест Леджа, характерный скорее для няньки или домоправительницы, что он на мгновение лишился дара речи.

– Я ни в чем не виноват, – повторил Ледж. – Да и жюри вынесло вердикт о несчастном случае.

– Дело будет подвергнуто пересмотру, поскольку в его канве обнаружено множество дыр. Иные ничуть не меньше, чем зев могилы.

– Уочмен умер, – прошептал Ледж. – И уже похоронен. Но я не убивал его. Я, если так можно выразиться, оказался орудием. А быть орудием смерти – не самая приятная вещь на свете.

– Совершенно с вами согласен. Поэтому в ваших же интересах помочь нам докопаться до сути этого дела.

– Как уже было сказано, я буду рад оказать вам всю возможную помощь, – с чувством произнес Ледж. – Меня, знаете ли, не особенно здесь любят. И подозревают во всех смертных грехах. По крайней мере некоторые. И это сильно меня нервирует, старший инспектор.

– А вот нервничать не надо, мистер Ледж, – посоветовал Аллейн. – К тому же мы не собираемся давить на вас. Просто хотим, чтобы вы ответили на некоторые вопросы. Например, где вы живете и как вас зовут? Нас интересует ваше полное имя.

Фокс неторопливо раскрыл блокнот. Ледж же неожиданно вскочил с места, встал прямо и вытянулся в струнку, словно позабыв о своей сутулости.

– Роберт Ледж, – торопливо проговорил он. – В настоящее время проживаю в гостинице «Плюмаж», Оттеркомби, Южный Девон. Место работы и должность: секретарь и казначей Левого движения Кумби. Почтовый адрес: главное почтовое управление, почтовый ящик 119, Иллингтон.

Отрапортовав, Ледж перевел дух и снова опустился на стул.

– Благодарю вас, – сказал Фокс.

– Сколько времени вы проживаете в данной местности, мистер Ледж? – спросил Аллейн.

– Десять месяцев. Живу у моря, поскольку у меня, как говорится, слабая грудь. Но ничего особенно серьезного. Так что хоть по этому поводу можно не нервничать. Однако назвать свое здоровье хорошим не могу. Поскольку страдаю от нарывов. Даже в ушах бывают. А это, знаете ли, очень неприятно и болезненно. Так что мой врач посоветовал мне поменять место жительства. Вот я и переехал.

– Понятно. И откуда переехали?

– Из Ливерпуля. Жил там на Южной Флаттери-стрит, дом 17. Не самое лучшее место для поддержания здоровья.

– Это был ваш постоянный адрес?

– Да. Жил там какое-то время. Также занимался секретарской деятельностью. Одно время специализировался на вакуумной чистке.

– На чем?

– На пылесосах, иначе говоря. Но продажа и ремонт этих бытовых приборов сказались на моих легких не лучшим образом. Кроме того, некоторые клиентки взяли себе за правило грубить мне и выговаривать за недостатки упомянутого товара. Короче говоря, устав от всего этого, я переключился на марки.

Интересно, что его речь, хотя и отличалась некоторой невнятностью, казалась тем не менее речью образованного человека. Так что Аллейн невольно задался вопросом, что заставило этого парня заниматься пылесосами и марками.

– Сколько лет вы прожили в Ливерпуле, мистер Ледж?

– Почти два года.

– А где жили до этого?

– В Лондоне. В Сити. Вообще-то я прирожденный лондонец. Но почему вы спрашиваете?

– Таков порядок, мистер Ледж. Или, как еще у нас говорят, «такова полицейская рутина», – ответил Аллейн и неожиданно подумал о Кьюбитте. – И вот что еще я хотел у вас узнать… Вы когда-нибудь встречались с мистером Уочменом до его приезда в Оттеркомби?

– Да. Было такое дело.

Аллейн поднял на Леджа глаза.

– Не могли бы сказать, когда и при каких обстоятельствах встречались с ним? Можете не отвечать, если не хотите. Ведь мы пока только беседуем.

– Не собираюсь ничего от вас скрывать, старший инспектор. Да и с какой стати? Все очень просто: наши машины столкнулись на перекрестке возле деревни Дидлсток. Должен заметить, что при этом столкновении мистер Уочмен показал себя истинным джентльменом и отнесся ко мне по-доброму.

После этих слов Аллейн так долго всматривался в лицо Леджа, что тот два или три раза нервно мигнул, а Фокс едва заметно улыбнулся.

– А до этого вы, значит, его не видели?

– Ну почему… Видел. В суде.

– Как вы сказали?

– Сказал, что видел его в суде. Когда я жил в Лондоне, мне приходилось довольно часто бывать в судах. Должен вам заметить, судебный процесс – весьма любопытное зрелище. И познавательное. Разумеется, мистер Уочмен меня не знал и ни разу со мной не разговаривал.

– Понятно…

Аллейн пододвинул к себе по поверхности стола лучшую чернильницу Абеля Помроя и некоторое время ее разглядывал.

– Скажите, мистер Ледж, – спросил он после паузы. – Сколько вы выпили в пятницу вечером? В общей сложности?

– Много, – быстро ответил Ледж. – И только сейчас я осознал это по-настоящему. Не так много, как другие, конечно, но все-таки в общей сложности количество выпитого оказалось значительным. Хотя я всегда стараюсь пить так, чтобы алкоголь не затуманивал голову. А вот в тот вечер перебрал. И тем не менее, если бы Уочмен не поднял тогда палец, как мне до сих пор кажется, эксперимент со стрелками прошел бы удачно, и я бы не задел его. Так я, по крайней мере, думаю. – Он скользнул взглядом по Аллейну и добавил: – Самое интересное, что я всегда играю в дартс лучше, когда немного выпью. Но в пятницу выпил слишком много и никогда себе этого не прощу.

– Сколько времени прошло, – осведомился Аллейн, – пока вы не осознали истинную суть произошедшего?

– О, довольно много. А когда наконец осознал, то сразу подумал, что он умер от столбняка. Или от внезапных судорог. В тот момент я совершенно забыл о хранившемся в шкафчике цианиде. Как и о том, что мистер Помрой во второй половине дня открывал шкафчик.

– А открывал он его для того…

– Я знаю, на что вы намекаете! – воскликнул Ледж и вновь помахал указательным пальцем перед носом старшего инспектора. – Хотите напомнить, что Помрой открывал его, чтобы достать йод и помазать им порезы у меня на лице? Полагаете, я мог это забыть? Повторяю, я оказался орудием убийства, и это печалит и нервирует меня до чрезвычайности! Возможно, Помрой сделал тогда что-то такое, из-за чего цианид попал на его пальцы, а потом… Я не знаю, что было потом, но яд каким-то образом оказался на моей стреле. – Его лицо дернулось, как если бы у него самого начались судороги. – И это ужасно. Боже, как это ужасно! – Он с минуту помолчал и, перейдя на шепот, произнес: – Меня все это просто расплющило! Если бы вы только знали, как я несчастен!

Невзрачные люди, лишенные какого-либо обаяния, обладают иногда даром произносить даже самые простые слова с удивительным пафосом. И что интересно, именно в этот момент их очень хочется пожалеть или выказать им сочувствие. Так, по крайней мере, думал Аллейн, созерцая перекошенное не то от душевной муки, не то от страха некрасивое лицо Леджа. Внезапно им овладело острое желание избавиться от него – сию минуту и любой ценой, и даже, если понадобится, дать ему хорошего пинка, чтобы побыстрее выметался из гостиной. Тем не менее он сдержал этот порыв невероятным усилием воли и спокойно спросил:

– Мистер Ледж! Надеюсь, вы не станете возражать, если мы снимем у вас отпечатки пальцев?

Ледж вскочил с места с такой поспешностью, что повалил стул, на котором сидел, после чего стал пятиться к двери. При этом он переводил взгляд с Аллейна на Фокса, а с Фокса – на Аллейна и безостановочно размахивал руками. Затем, устремив на Аллейна взор загнанного животного, воскликнул:

– О господи! Я знал, что этим все кончится и вы обязательно скажете это. Знал, знал…

В следующее мгновение он закрыл ладонями лицо и разрыдался.

II

– Прекратите, мистер Ледж, – сказал после затянувшейся паузы Аллейн. – Нельзя же в самом деле так распускаться. Если мистер Уочмен и впрямь умер из-за трагической случайности, как вы утверждаете, то вам нечего бояться. Кроме того, в процедуре снятия отпечатков пальцев ничего страшного нет.

– Нет, есть, – дрожащим голосом пробормотал Ледж. – Это совершенно неприемлемое предложение, которое я отвергаю. И всячески порицаю. Короче, я отказываюсь от этой процедуры. Отказываюсь – вы слышите?!

– Что ж, – произнес Аллейн ледяным голосом. – Если отказываетесь, значит, мы не будем этого делать.

Мистер Ледж достал из кармана носовой платок, высморкался, после чего посмотрел поверх платка на Аллейна.

– Все это, конечно, очень хорошо, – сказал он, – но я знаю, на какие хитрости и подлости способна полиция капиталистического государства. Скажем, вы подсунете мне некую фотографию для идентификации, а потом снимете с ее глянцевой поверхности мои отпечатки.

– Ну, сейчас мы вам ничего подсовывать не будем, – сообщил Аллейн. – Вы же предупредили, что знаете о подобном трюке.

– И все равно вы так или иначе возьмете у меня отпечатки обманным путем, а потом, основываясь на них, придете к неверным выводам. Да-да, именно так вы и поступите.

– И к каким же, по вашему мнению, неверным выводам мы придем?

– К неверным выводам на мой счет! – вскричал Ледж. – Вот к каким!

– По-моему, сейчас вы несете ахинею, – тихо сказал Аллейн. – И если собираетесь говорить подобные глупости и впредь, то ничего хорошего из этого не выйдет.

– Я вообще перестану говорить, чтобы вы не смогли выдвинуть против меня какое-нибудь абсурдное обвинение. Кроме того, вы не имеете права удерживать меня здесь вопреки моему желанию.

– Можете отправляться, куда вам вздумается, – холодно произнес Аллейн. – Фокс, откройте ему дверь!

Фокс распахнул дверь гостиной, Ледж двинулся было к ней, но на пороге неожиданно остановился.

– Боже! – воскликнул он с огромным внутренним убеждением. – Можно ли с таким упорством отказываться замечать очевидное? Неужели вы не понимаете, что я не смог бы убить Уочмена, даже если бы и захотел? Повторяю: я не делал этого! Ну почему вы не хотите оставить меня в покое?!

Он с шумом втянул в легкие воздух, всплеснул руками, будто демонстрируя овладевшие им отчаяние и безысходность, после чего повернулся и быстро вышел из комнаты.

Фокс замер у двери, положив ладонь на дверную ручку.

– По-моему, парень направился в гараж. Может, собирается сбежать?

– Сомневаюсь, – заметил Аллейн. – Во всяком случае, на такой машине это вряд ли ему удастся.

Фокс еще некоторое время стоял у двери, вслушиваясь в звуки ночи.

– Странный поворот событий, сэр, – заметил он, – не находите?

– Еще как нахожу… Надеюсь, вы думаете о том же, о чем и я?

– Похоже, он сидел, – ответил Фокс. – И не просто сидел, а, как говорится, мотал срок. И весьма значительный.

– Я тоже так думаю. Вы только посмотрите на его костюм. Уверен, что он был на нем, когда он входил в ворота тюрьмы. Судя по фасону, костюмчик сшили лет шесть назад, причем на заказ. У него нестандартная фигура, и готовый костюм вряд ли сидел бы на нем так хорошо, как этот.

– А вы обратили внимание на его руки?

– Разумеется. А также на прическу, походку и выражение глаз. Особенно на выражение глаз. У всех, кто оттуда выходит, – сказал Аллейн, – оно такое же тоскливое и усталое, как у мистера Леджа. Фокс, позвоните в Иллингтон и попросите Харпера отправить стрелку в лабораторию. На ней его отпечатки пальцев. Не самые хорошие, конечно, но для начала сойдут и такие.

Фокс вышел в коридор к аппарату, снял трубку и продиктовал дежурному все необходимые инструкции. Потом вернулся в гостиную.

– Все время задаюсь вопросом, – проговорил Фокс, – кто он такой и за что его посадили?

– Это нам еще предстоит узнать.

– Впрочем, кем бы этот тип ни был, вел он себя на редкость глупо, – заявил Фокс уверенно. – Неужели не понимал, что после сцены, которую он тут устроил, мы просто обязаны заполучить его отпечатки?

– И мы их заполучим. И идентифицируем, – заверил Аллейн. – Причем хитростью. Как он и предсказывал.

– Интересно, – задумчиво произнес Фокс, – что он сейчас делает?

– А вот я пойду и узнаю, – решил Аллейн. – Потерпите минутку.

Аллейн крадучись вышел из гостиной и оказался в коридоре. А поскольку Ледж оставил боковую дверь открытой, увидел залитый лунным светом внутренний дворик. Выскользнув из дома, Аллейн с кошачьей грацией бесшумно пересек двор и укрылся в густой тени гаражных ворот, где некоторое время стоял без движения, вслушиваясь в доносившиеся из гаража звуки, напоминавшие тихий шелест, который время от времени перекрывался тяжелым шумным дыханием. Потом послышался скрип половиц под подошвами сапог, после чего ритмичные шелестящие звуки возобновились. Аллейн отлепился от ворот, вновь пересек двор и, преследуемый по пятам собственной тенью, казавшейся в лунном свете угольно-черной и непомерно высокой, снова вошел в помещение.

Когда Аллейн проскользнул в гостиную, его губы изгибались в веселой довольной улыбке.

– Ну, что он там придумал? – спросил Фокс.

– Нечто такое, что никогда бы не пришло в голову тупым полицейским вроде нас, – ответил Аллейн. – Иными словами, мистер Ледж стирает с машины свои отпечатки.

– М-да, это уж точно не для средних умов, – хохотнул Фокс.

– Уже почти закончил полировать корпус, – сказал Аллейн. – Так что предлагаю выключить свет. Было бы жестоко заставлять его ждать слишком долго.

Фокс выключил свет, и детективы несколько минут сидели у открытого окна в полной темноте и тишине. Затем большие часы на здании почты пробили двенадцать раз, а спустя несколько секунд со двора донеслись звуки знакомых уже шагов и скрип гравия. Складывалось впечатление, что тот, кто шел к дому, едва заметно подволакивал ногу. Потом хлопнула боковая дверь, звуки шагов переместились в коридор, и вслед за этим на лестнице зажегся свет, узкая полоска которого проступила под дверью гостиной.

– Поднимается на верхний этаж, – прошептал Аллейн.

Ледж медленно поднялся по лестнице, выключил свет и застучал подошвами сапог по полу коридора над головами детективов. Потом открылась и закрылась дверь одной из комнат, и все стихло.

– Теперь наша очередь, – сказал Аллейн.

Детективы неслышно поднялись по темной лестнице и юркнули в комнату Аллейна, находившуюся рядом с лестничной площадкой. Струившийся из окна серебристый лунный свет освещал лестничную площадку и коридор, уходивший в глубь помещения.

– По-моему, он в последней по коридору комнате, – пробормотал Аллейн. – По крайней мере, там зажегся свет. Вполне возможно, сейчас он начнет стирать отпечатки пальцев со всех вещей и предметов меблировки.

– Вот глупость какая, – прошептал Фокс. – В жизни не слышал ни о чем подобном. Не понимаю, на что он надеется? Неужели не понимает, что мы так или иначе его отпечатки получим?

– Не удивлюсь, если завтра он спустится к завтраку в перчатках…

– Складывается впечатление, что он готов на все, – фыркнул Фокс.

– Ш-ш-ш! Он выходит!

– И куда направляется? В туалет?

– Вполне возможно.

Аллейн подкрался к двери и неслышно отодвинул щеколду.

– Что вы собираетесь делать? – нервно осведомился Фокс.

– Подглядывать за ним сквозь щелочку, – прошептал Аллейн. – Та-ак… Похоже, он выходит из туалета.

– Ну, чтобы сделать такой вывод, и подглядывать не надо. Тут и слуха достаточно.

– Пижаму надел. Подумать только! – пробормотал Аллейн, пропуская мимо ушей ворчание напарника. – Но и в пижаме выглядит ничуть не лучше, чем в костюме. О господи!

– Что такое?

– Пересек коридор и подошел к какой-то двери, – прошипел Аллейн. – Нагибается и что-то делает…

– Что именно?

– Не вижу. Он сейчас в густой тени. Ну вот: сделал, что хотел, и снова направился к себе в номер. Закрыл дверь, свет выключил. Похоже, решил лечь спать.

– Но не раньше, чем сделал свои темные дела, – пробормотал Фокс. – Хороший же секретарь и казначей у Левого движения Кумби! Итак, сколько времени предоставим ему на засыпание, мистер Аллейн? Уж очень хочется узнать, что он делал у той двери…

– Лично я жду еще десять минут, а затем отправляюсь на прогулку по коридору.

– На цыпочках?

– Нет. Быстро и без какой-либо маскировки, Фокс. Нужно, чтобы все выглядело естественно. Не могу отделаться от впечатления, что он подсунул под ту дверь какую-то записку. Очень странно.

– А сколько лет ее милости мисс Дарре? – поинтересовался Фокс.

– Какой же вы циничный тип, Фокс! Где-то там дверь молодого Помроя.

– Извините, сэр! Как-то не подумал об этом. Но чего только в этом мире не бывает!

Аллейн включил свет и начал быстро распаковывать чемодан, едва слышно насвистывая какую-то мелодию. Покончив с этим, снял одежду и надел пижаму и халат.

– Пожелайте мне удачи, – прошептал он, набросил на шею полотенце, взял несессер и вышел из комнаты.

Фокс кивнул, положил руки на колени и, вытянув шею, стал прислушиваться к доносившимся из коридора звукам. В ванной комнате неожиданно запели трубы, а потом из кранов полилась вода. В номере, что находился в конце коридора, кто-то всхрапнул, а потом начал выводить носом такие громкие рулады, что их было слышно даже у лестничной площадки. Прошло еще какое-то время. Потом дверь ванной комнаты заскрипела, через минуту или две в коридоре снова послышались шаги, а секундой позже в номер вернулся Аллейн.

Теперь полотенце было замотано у него вокруг горла, а длинные пряди мокрых волос комично свешивались на глаза. Фокс решил, что в этот момент его шеф похож на лесного фавна, который по странной прихоти судьбы обрядился после купания не в привычную тунику из цветов и листьев, а в халат и пижаму. Но самое интересное заключалось в том, что Аллейн большим и указательным пальцами держал за уголок некую сложенную вчетверо бумажку.

– А я с добычей, Фокс, – сказал Аллейн.

– И что же вам удалось добыть, сэр?

– Один только Господь знает! Может, записка с угрозами или, наоборот, признание в любви? Прошу вас: найдите мой рабочий саквояж, Фокс, и достаньте из него пинцет. С этой бумажкой надо обращаться очень осторожно. Вдруг на ней остались его отпечатки? Слава Создателю, я захватил из Лондона все необходимые инструменты и реактивы.

Фокс протянул шефу пинцет. Аллейн бросил бумажку на стеклянную крышку умывальника и аккуратно расправил свой трофей пинцетом. Заглянув через плечо шефа, Фокс увидел, что бумажка содержит сообщение: «Прошу позволения навестить Ваше привычное убежище. Это чрезвычайно важно. И срочно. Записку по прочтении уничтожить».

– Возможно, это что-то важное, – пробормотал Аллейн. – Напоминает просьбу о тайном рандеву…

– Где вы ее нашли, мистер Аллейн?

– Под дверью. Подцепил и вытащил посредством найденной в ванной комнате шпильки для волос. Благо щель между полом и дверью это позволяла.

– Это была дверь Уилла Помроя?

– Разве Уилл Помрой носит туфли на каблуках четвертого размера производства фирмы «Рафферти», Белфаст?

– Матерь Божья! – воскликнул Фокс. – Значит, послание все-таки адресовано ее милости Вайолет Дарре?

Глава 13

Мисс Дарра стоит на своем

I

Летом солнце на Кумби-бей всходит рано. Когда Аллейн в полшестого утра выглянул из окна, оно уже сияло над искрящимся морем. А вот крыши домиков Рыбной аллеи, прятавшейся в низине и окутанной предрассветным туманом, все еще казались чуточку белесыми. Впрочем, из многочисленных труб тянулись к небу дымки, из чего следовало, что деревня проснулась. Во всяком случае, по «ступеням Оттеркомби» кто-то уже шел, топая сапогами и насвистывая какую-то песенку.

Аллейн находился в полной боевой готовности уже около часа, так как ждал мистера Леджа. Включенное в текст записки слово «срочно» говорило о том, что встреча фигурантов должна произойти в самое ближайшее время, но, по мнению Аллейна, не раньше, чем мисс Дарра проснется и прочитает послание. А вот Ледж вполне мог отправиться на рандеву с самого утра, чтобы их не видели вместе.

Надо сказать, что Аллейну и Фоксу, прежде чем они легли спать, пришлось основательно потрудиться. В частности, они капнули в широкое плоское блюдо немного йода и положили туда записку так, чтобы она не соприкасалась с йодным раствором, после чего подержали ее в таком положении несколько минут. Затем настала очередь фотоаппарата – дорогой камеры с сильным объективом, позволявшим фотографировать даже при свете гостиничной лампы. Впрочем, довольно скоро выяснилось, что они могли обойтись и без фотосессии, так как отпечатков на записке не оказалось. Потом Фокс отправился к себе в комнату, Аллейн же, сложив записку, вновь подсунул ее под дверь и лишь после этого лег в постель и почти мгновенно заснул.

В утреннем воздухе пахло рыбой. Аллейн облокотился о подоконник и посмотрел налево. Почти в то же самое время из окна, находившегося на расстоянии трех футов от окна Аллейна, показалась физиономия Фокса и обозрела правую часть пейзажа. Как и его шеф, Фокс тоже был полностью одет и даже держал в руке котелок, чтобы в любой момент нацепить его на голову.

– Доброе утро, сэр, – прошептал Фокс, завершив осмотр своего сектора. – Приятное утро, не правда ли? Между прочим, наш общий друг только что поднялся с постели.

– И вас с добрым утром, братец Фокс. Вы правы – утро сегодня действительно роскошное, – согласился Аллейн. – Но расслабляться нельзя. Как договорились, встречаемся на лестничной площадке.

Аллейн подошел к двери и прислушался. Некоторое время до его слуха не доносилось ни единого звука, но потом в коридоре послышались уже хорошо знакомые шаги. Аллейн подождал еще несколько секунд, после чего неслышно открыл дверь и выскользнул наружу. Одновременно распахнулась дверь комнаты Фокса, и оба детектива едва не столкнулись на лестничной площадке. Это почти синхронное появление двух человек в тесном пространстве коридора чем-то напоминало цирковой номер.

– Будто разом из яйца вылупились, – с усмешкой заметил по этому поводу Аллейн и добавил: – Пойдемте, что ли?

Надо сказать, слежка – одно из самых сложных и утомительных полицейских мероприятий. Так что «стать чьей-то тенью», как иногда пишут романтически настроенные дилетанты, не так-то легко. Аллейн же, поступив в Скотленд-Ярд, хотя и ненавидел слежку лютой ненавистью, постарался тем не менее освоить ремесло филера как можно лучше – хотя бы для того, чтобы делать все необходимое на инстинктивном уровне и не забивать себе этим голову. И возможно, именно по этой причине проявил себя наилучшим образом на поприще детектива. Ну а если конкретно, то он выделял два типа слежки, которыми и пользовался. Первый тип: двигаться за объектом в зоне прямой видимости, но так, чтобы объект, даже увидев филера, не смог выделить его из толпы или задержать на нем внимание. И второй тип: держаться от объекта подальше, не позволяя тому ни при каких условиях увидеть следящего. В данной ситуации следовать за объектом в зоне прямой видимости не представлялось возможным, так как мистер Ледж, шагая ранним утром по тихой пустынной деревенской улице, обязательно увидел бы и узнал своих преследователей. Так что Аллейну и Фоксу оставалось одно: прибегнуть ко второму типу слежки.

Они спустились в холл тогда, когда мистер Ледж вышел на улицу. После чего Аллейн прошел в частный бар, а Фокс – в крохотное подобие офиса у главного входа. Проследив за тем, как Ледж прошел мимо окон бара, Аллейн сразу же просигналил Фоксу, и они быстро направились к боковому выходу, где, приоткрыв дверь, увидели, как Ледж, миновав гараж, направился к «ступеням Оттеркомби». Затем Фокс, повинуясь кивку Аллейна, тоже вышел на улицу, пересек двор и встал так, чтобы видеть пресловутые «ступени», отражавшиеся в окне одного из коттеджей. Когда же Ледж поднялся на пристань и повернул налево, Фокс, не особенно торопясь и стараясь держаться в тени строений, последовал за ним.

Между тем Аллейн открыл ворота гаража, сел в полицейский «Форд» и выехал задним ходом во двор, где, сняв пиджак и шляпу, выпустил из запасного колеса изрядное количество воздуха, достал насос и стал – без большого, впрочем, усердия, вновь его накачивать. Затем вернул запасное колесо на место и, открыв капот, принялся изучать состояние двигателя, не забывая время от времени бросать взгляд в сторону главной двери. Наконец дверь распахнулась и на улицу вышла ее милость мисс Дарра.

Честно говоря, Аллейн почти не задавал вопросов суперинтенданту относительно этой особы, а имевшие к ней отношение материалы дела просмотрел лишь мельком, поэтому был немало удивлен, когда обнаружил, до какой степени мисс Дарра полна. Она даже напомнила ему голубя-дутыша, цветные изображения которого так любят наклеивать на мешочки с сушеной лавандой. Нечего и говорить, что и платье, которое она носила, также отличалось внушительными размерами, а ее соломенная шляпа не уступала в поперечнике колесу телеги. За спиной у нее красовался небольшой рюкзачок, на плече висел этюдник, а в руке она держала палитру. Черты ее круглого лица поначалу показались Аллейну лишенными каких-либо эмоций, тем не менее, когда она, проходя по двору, одарила инспектора испытующим взглядом, последний оказался весьма острым и проницательным. Старший инспектор сделал вид, что не заметил этого взгляда, и еще ниже склонился над капотом «Форда», но когда мисс Дарра вышла со двора и двинулась по застроенной коттеджами Рыбной аллее, отметил про себя, что она также направилась к «ступеням Оттеркомби».

Выждав время и предоставив ей хорошую фору, Аллейн вновь надел пиджак и шляпу и последовал за ней.

Добравшись до начала «ступеней», Аллейн осторожно выглянул из-за стены дома и заметил, что мисс Дарра, достигнув южной оконечности Рыбной аллеи, повернула налево и принялась карабкаться по камням, стремясь добраться до наиболее удаленной от пристани части мола. Аллейн медленно пересек аллею и, укрываясь за стенами домов, зашагал в том же направлении. Продолжая действовать чрезвычайно осмотрительно и осторожно, он добрался до конца улицы и огляделся, высматривая наблюдательный пункт, который бы устроил его во всех отношениях. По счастью, в этой части деревни не было видно ни одного человека: рыболовецкая флотилия с рассветом отчалила, а местные домохозяйки или еще только просыпались, или готовили детям завтрак. Аллейн задержался на несколько минут у магазинчика Мэри Йо, находившегося на пересечении Рыбной аллеи и насыпной дороги, которая вела к дамбе. Пользуясь все теми же отражениями в оконных стеклах, он продолжал исподволь наблюдать за маневрами мисс Дарры, которая, взобравшись на мол и установив на ножки этюдник, опустилась на сиденье складного стульчика спиной к Оттеркомби, после чего, вставив в этюдник бумагу для эскизов и выдавив на палитру нужные краски, стала делать наброски.

Убедившись, что мисс Дарра погрузилась в работу и в ближайшее время никуда уходить не собирается, Аллейн проследовал к самым удаленным и неухоженным домикам деревушки, выстроившимся вдоль береговой черты. Эта часть селения считалась в Оттеркомби наименее респектабельной, поскольку тут обитали в основном чужаки, занимавшиеся различными подозрительными делами. В частности, у береговой черты располагалась крохотная гостиница Петронеллы Брум, сдававшей свои четыре комнаты невенчанным парочкам и субъектам без рекомендаций, а также таверна Уильяма Гласа, лишенного суперинтендантом Харпером лицензии, отчего спиртные напитки здесь продавались из-под полы. Эта своеобразная прибрежная улочка растянулась ярдов на двести, не больше, и пышно именовалась Саут-франт, или Южной набережной. Интересно, что по вечерам, когда ветхость домиков не бросалась в глаза, она приобретала даже особого рода привлекательность благодаря отражавшимся в воде красным фонарям и доносившимся из распахнутых окон взрывам хохота и звукам граммофонной музыки. Но в шесть утра тут пахло рыбой ничуть не меньше, чем на других улицах Оттеркомби, и стояла такая же мертвая тишина.

Аллейн подождал минут пять, пока в дальней части дамбы не вышел из-за причального сооружения Ледж и неслышным шагом преодолел несколько десятков ярдов, отделявших его от мисс Дарры, и расположился у нее в тылу. Однако в следующее мгновение ему пришлось быстро спуститься с дамбы к кромке прибоя и укрываться от посторонних взглядов за вытащенными на песок лодками, распяленными для просушки и ремонта рыбачьими сетями и торчавшими тут и там волноломами, напоминавшими редкие зубы некоего ископаемого морского чудовища. Нет, мисс Дарра по-прежнему его не видела, зато Ледж то и дело оглядывался, и Аллейн не мог позволить себе рисковать. Но как бы крепко он ни прижимался к стене дамбы, пенные струи прибоя до него все-таки доставали, в результате чего у него промокли не только туфли, но и манжеты брюк. Впрочем, в скором времени до него стали доноситься невнятные голоса фигурантов, и он, стремясь приблизиться к ним, был вынужден прошлепать по воде к полуразрушенному портовому складу и, чтобы хоть как-то защититься от влаги, вскарабкаться на торчавшее из стены бревно. Каково же было его удивление, когда, опустив глаза, он обнаружил прямо под собой небольшую лодочку, в которой со всеми удобствами расположился инспектор Фокс с раскрытым блокнотом в руке. Как выяснилось, начавшийся прибой подогнал его лодку прямо к дамбе.

– Опять мы с вами появляемся на сцене событий одновременно, шеф, – прошептал Фокс, помогая старшему инспектору усесться на выступающую носовую часть суденышка.

Аллейн кивнул, достал из кармана блокнот и навострил уши.

Необходимо отметить, что хотя голоса Леджа и мисс Дарры до лодки все-таки долетали, понять, о чем они говорили на дамбе, было не так просто. И не только из-за расстояния, но и из-за шума прибоя. Так что поначалу Аллейн ничего не мог разобрать, и лишь минутой позже, когда ему удалось полностью сосредоточиться на разговоре, звуки начали складываться в слова и вполне осмысленные фразы. В данный момент говорила мисс Дарра, имевшая странное обыкновение делать продолжительную паузу после каждого высказывания. Аллейн не мог понять, почему она так долго молчит в промежутке между фразами, пока до него не дошло, что она не только разговаривает, но еще и работает, нанося кисточкой акварель на бумагу и оценивая взглядом новый мазок.

– …мне кажется, я и без того слишком далеко зашла, согласившись встретиться с вами в этом Богом забытом месте, не так ли? Да, мне очень жаль, что вы… попали в эту переделку… и подверглись преследованиям со… стороны… жестокосердных людей… Но вы, надеюсь, не думаете, что я… и впредь стану себя… компрометировать… – Неожиданно ее речь снова сделалась неразборчивой и превратилась в приглушенное монотонное бормотание, которое Аллейн так и не смог разобрать. Поэтому вопросительно изогнул бровь и посмотрел на своего помощника, но последний лишь отрицательно покачал головой. Впрочем, в следующее мгновение дикция мисс Дарры внезапно улучшилась, и она довольно четко сказала буквально следующее:

– …прошу меня больше об этом не просить, потому что я не стану этого делать ни при каких условиях. – В ответ Ледж по своей всегдашней привычке забормотал что-то нечленораздельное, но мисс Дарра прервала его излияния громким возгласом: – Да-да, я отлично все это понимаю! – А минутой позже, но уже не так громко, добавила: – Только не думайте, что я вам не сочувствую. Сочувствую, и даже очень… – После чего последовала фраза, выпадавшая, казалось бы, из контекста предыдущего разговора: – Разумеется, я знаю, что вы ни при чем, тем не менее я не могу…

И тут впервые за два последних дня мистер Ледж довольно четко произнес:

– Коли так, то пусть моя кровь падет на вашу голову!

– Ах, какие ужасные вещи вы говорите! Но что бы вы ни говорили, прошу выражать свои мысли как можно тише. Вам-то бояться нечего, но вот мне…

Ледж снова понизил голос, но слух Аллейна уже приспособился к его бормотанию и научился вычленять из него отдельные слова и даже целые словосочетания и выражения.

– …загнанное животное… в тот момент, когда я… осознал вину… Только Бог знает… никогда не избавиться от этого…

Послышались звуки шагов, и когда мисс Дарра заговорила снова, ее голос зазвучал уже из другой точки – совсем близко. Определенно в процессе работы она переходила с места на места – должно быть, смотрела на свою работу с разных ракурсов. И вот приблизилась к краю дамбы.

– Обещаю вам, – сказала она, – что сделаю все от меня зависящее. Но на клятвопреступление не пойду…

– Клятвопреступление?! – раздраженно повторил Ледж, который, похоже, таскался за ней следом.

– Как бы это ни называлось… Но, повторяю, я сделаю все, что смогу. Меня лично их подозрения на ваш счет нисколько не беспокоят. Ведь должны же у них быть мозги, в конце концов. А если так, они рано или поздно поймут, что это невозможно.

– Но как вы не понимаете?.. Ведь они подумают… Господи, да они растрезвонят об этом на весь мир!

– Не думаю, что это так уж сильно отразится на вашем положении. Но как бы то ни было, я вам помогу. Потому что чувствую себя обязанной сделать это. И вы знаете почему… Но хватит об этом. Желаю вам не думать о плохом. Как говорится, будем надеяться на лучшее.

– Только не забывайте, как я попал в эту переделку.

– Не забыла и не забуду. А теперь прошу оставить меня, поскольку время идет, а мой набросок с каждой минутой представляется мне все более ужасающим. И знаете почему? Я никак не могу на нем сосредоточиться. И еще одно: не нужно, чтобы нас видели вместе.

– Как скажете. Я весь в вашей воле, – пробормотал Ледж.

И в следующее мгновение детективы услышали звуки его удаляющихся шагов.

II

Аллейн и Фокс завтракали в столовой. Кьюбитта и Пэриша здесь не было, зато за угловым столиком расположилась мисс Дарра, пожелавшая детективам доброго утра, когда они вошли в помещение. Она будто бы просматривала прессу, но Аллейн знал, что, прикрываясь газетой, она время от времени бросает в их сторону испытующие взгляды. Аллейн дважды ловил ее на этом, но она и не подумала смущаться, а когда их взгляды скрестились во второй раз, даже подмигнула и улыбнулась ему.

– Похоже, газеты у вас нет, – заметила она. – Не желаете ли ознакомиться со свежим номером «Иллингтонского курьера»?

– Большое спасибо за предложение, – сказал Аллейн, подходя к ее столику.

– А ведь вас зовут Родерик Аллейн, не так ли?

В ответ Аллейн лишь вежливо поклонился.

– Я узнала вас, потому что вы очень похожи на своего брата Джорджа, – сообщила мисс Дарра.

– Рад, что вы узнали меня, – ответил Аллейн, – хотя никогда не думал, что мы с братом так уж похожи.

– Я бы назвала это фамильным сходством. Ну и кроме того, я в курсе, что вы приехали, так как мне сообщил об этом хозяин гостиницы. Необходимо заметить, что вы куда более привлекательный джентльмен, чем ваш брат. А с Джорджем я познакомилась в Панчестауне в доме моего кузена Шона О’Дарра, с которым ваш брат водит дружбу. Меня же зовут Вайолет Дарра. Так что теперь вы знаете, кто столь дерзко на вас поглядывал.

– Мисс Дарра, – произнес Аллейн. – Хотел бы попросить вас после завтрака уделить нам с коллегой несколько минут своего драгоценного времени. Надеюсь, вы не против?

– Нисколько. Наверное, хотите поговорить по поводу того ужасного дела?

– Совершенно верно.

– Буду рада помочь, чем смогу. Сказать по правде, я просто обожаю всякие загадочные истории. Вернее, обожала. До этого кошмарного происшествия. Как выяснилось, не очень-то приятно оказаться в самой гуще подобных событий. Буду ждать вас в частном баре. Только, умоляю, никуда не спешите и позавтракайте как следует.

– Благодарю вас, – ответил Аллейн. Мисс Дарра выбралась из-за стола и прошествовала к двери, которую Аллейн открыл и придержал для нее. Она поблагодарила его кивком и, мило улыбнувшись, вышла из комнаты.

– Хладнокровная дамочка, – заметил Фокс, когда Аллейн вновь присоединился к нему. – И отлично держится. Никогда бы не подумал, что у нее есть какие-то тайны. А вы, шеф?

– Согласен с вами, братец Фокс. Я бы тоже ничего такого о ней не подумал, – сказал Аллейн. – И в этой связи задаюсь вопросом, какой линии поведения нужно придерживаться по отношению к ней. Похоже, она гораздо умнее, чем представляется.

– Это верно, – кивнул Фокс.

– Полагаю, Фокс, вам придется зазвать ее в свойственной вам дружелюбной манере в нашу гостиную, сделавшуюся своеобразным штабом расследования, о чем, кстати, все уже знают. Нужно постараться сделать так, чтобы наше интервью показалось ей официальным мероприятием. А то, боюсь, она начнет втягивать меня в ненужные разговоры о моем брате, напирая на дружеские отношения между нашими семьями. Хотя… – Аллейн неожиданно замолчал, потер нос и после небольшой паузы добавил: – Не исключаю вероятность того, что мне, возможно, удастся извлечь из этого какую-то пользу. Ну да поживем – увидим.

– А что – между вашими семьями и впрямь существуют дружеские отношения?

– Разве вы не слышали? Она знакома с моим братом, с которым, правда, у меня нет ни малейшего сходства, причем как в физическом плане, так и в ментальном. Но, быть может, я просто не объективен? Что вы думаете об этом, Фокс?

– Ничего не думаю, мистер Аллейн. Ибо не имел счастья быть представленным сэру Джорджу.

– Боюсь, это чванливый старый осел – и ничего больше… Вы уже позавтракали?

– Да, сэр. Благодарю вас.

– Раз так, я немедленно отправляюсь в гостиную, а вы, братец Фокс, – на розыски мисс Дарры. Очень надеюсь, что наше интервью с ней не выродится в некий фарс и пройдет удачно.

Аллейн вернулся в гостиную, а через минуту или две там объявились и мисс Дарра с Фоксом.

Будучи совсем еще молодым детективом, Аллейн с самого начала работы в Скотленд-Ярде взял себе за правило избегать инстинктивных реакций при знакомстве с новыми людьми, которые появлялись в его кабинете. В частности, постоянно внушал себе, что преступные склонности и очаровательная или просто располагающая внешность отнюдь не являются взаимоисключающими элементами и преспокойно могут уживаться в одном человеке. К сожалению, полностью отказаться от проявлений добрых чувств по отношению к приглянувшемуся ему фигуранту он так и не смог, и тут к нему на помощь, как ни странно, пришла культивировавшаяся в Скотленд-Ярде сдержанность, которую полицейскому офицеру требовалось демонстрировать при любых обстоятельствах. Таким образом, официальная манера поведения стала для него своеобразной броней, защищавшей его от внешнего воздействия, каким бы оно ни было.

Когда Аллейн познакомился с мисс Даррой, то сразу же подумал о том, что она представляется ему женщиной умной и доброжелательной, с которой вполне можно водить дружбу. А если так, то ему априори не хотелось видеть в ней особу с двойным дном, способную к нечестным поступкам. Однако он не мог и не должен был этого исключать, а потому, образно говоря, облачился в свою привычную тогу, сотканную из безукоризненной вежливости, сосредоточенности и умения подмечать каждую мелочь, которая не раз выручала его в затруднительных положениях.

– Надеюсь, вы извините меня за то, что я не пошел в частный бар, где вы меня ждали, – произнес Аллейн, – а пригласил в эту гостиную, которую мистер Помрой предложил нам использовать в качестве офиса? В свое оправдание могу лишь сказать, что здесь хранятся наши записи и документы по делу…

– Можете не волноваться, – перебила его мисс Дарра. – Я не маленькая девочка и все понимаю. – С этими словами она опустилась в кресло, которое ей услужливо пододвинул Фокс, и забросила ногу на ногу.

– Между прочим, – добавила она, устроившись в кресле, – здесь куда удобнее, чем в баре. А я, несмотря на сравнительно раннее время, уже порядком устала, поскольку поднялась с первыми лучами солнца и проработала в дальнем конце пристани часа два, делая наброски.

– Вероятно, близ моря масса приятных взгляду вещей и видов, которые стоит запечатлеть для вечности, – промурлыкал Аллейн. – Одна только старая дамба чего стоит…

– Похоже, у вас есть вкус, – заметила мисс Дарра. – Ведь я на этой дамбе и обосновалась. Быть может, вы меня там и видели?

– Мне кажется, – сказал Аллейн, не отвечая на ее вопрос напрямую, – вы проходили мимо, когда я возился с машиной во дворе рядом с гаражом.

– Верно, вы были там, когда я на рассвете шла на этюды. Но со двора дамбу не увидишь.

– Это точно, – быстро подтвердил Аллейн и добавил: – Впрочем, как бы мне ни было приятно рассуждать с вами о живописи, мисс Дарра, боюсь, нам придется переключиться на обсуждение куда более скучных вещей, касающихся того злосчастного дела. Я читал ваше заявление по данному поводу, а также свидетельские показания на дознании.

– В таком случае, – сказала мисс Дарра, – думаю, вы знаете все, что я могла сообщить по этому делу, а это, как вы понимаете, очень немного.

– Существуют несколько пунктов, которые мы хотели бы с вашей помощью уточнить, если вы, конечно, не против. Так, вы сообщили коронеру, что, по вашему мнению, ранка от стрелы не могла стать причиной смерти мистера Уочмена.

– Да, именно это я и сказала. И до сих пор уверена в том, что стрелка тут ни при чем. Крупный мужчина не мог умереть от ничтожного укола, сравнимого разве что с уколом иглы.

– И все-таки ранка была несколько большего размера, не находите?

– Не настолько, чтобы это могло сыграть какую-то роль.

– Однако эксперт обнаружил на этой стрелке цианид!

– Извините, но я ни в эти анализы, ни вашим деревенским экспертам не верю, – заявила мисс Дарра.

– Между прочим, стрелку подвергли анализу также и в Лондоне, – улыбнулся Аллейн. – А там, уверяю вас, очень квалифицированные эксперты.

– Возможно. Но даже самые квалифицированные специалисты допускают ошибки. Сама тысячу раз читала в газетах, какая трудная штука эта экспертиза, поскольку подчас приходится подвергать анализу ничтожные, в прямом смысле невидимые глазу дозы вещества, которые может уничтожить даже малейшая передозировка того или иного реактива. И еще одно: какими бы знающими эти химики ни были, когда им говорят, что нужно обнаружить цианид, они его и обнаруживают, закрывая глаза на данные, противоречащие подобному выводу. Впрочем, даже если цианид и был на стрелке, мистер Аллейн, то этот факт вовсе не противоречит моей теории. Поскольку эта самая «прусская кислота», цианид или еще какая-то кислота – боже, ну почему нельзя дать этому веществу одно-единственное название? – могла попасть на стрелку и на фабрике, и в магазине или даже оказаться на ней после того, когда все это произошло. Постфактум, так сказать…

– Извините, – произнес Аллейн. – Но я, кажется, не совсем вас понял…

– Я лишь хотела сказать, мистер Аллейн, что ни у кого из тех, кто находился в баре, не было ни единого шанса нанести яд на эту стрелку перед так называемым экспериментом. А если бы даже и был, то с какой стати это делать, если ты не провидец?

– Провидец? Вы намекаете на то, что никто не мог в точности знать, попадет стрелка в палец или нет?

– Именно.

– А мистер Ледж? – осведомился Аллейн. – Он ведь мог знать об этом, не так ли?

– Мог, – холодно согласилась мисс Дарра. – Но не знал. Я, мистер Аллейн, не отводила от него глаз с того момента, как он взял в руки стрелки, и до того, как поранил несчастного Уочмена. И мне не понадобилось для этого слишком много времени, поскольку весь этот, с позволения сказать, трюк продолжался не более нескольких секунд, так как стрелки летели в цель одна за другой. Ф-р-р-р! И все кончилось. Если понадобится, я могу даже присягнуть, что Ледж ничем стрелку не мазал!

– Понятно, – протянул Аллейн.

– Даже господа Помрой и Пэриш, которые не слишком хорошо относятся к Леджу, могут сказать вам, что у него не было ни единого шанса нанести яд на стрелу.

Мисс Дарра нервно всплеснула руками, а затем, сведя вместе пальцы, уперлась в них кончиком подбородка.

– Я отлично знаю, – продолжила она, – что у мистера Леджа здесь много недоброжелателей, и советую вам игнорировать их выпады в его адрес. Мистер Ледж – человек чрезвычайно тонкий и деликатный, и подобное отношение не может его не нервировать. Оставьте его в покое, мистер Аллейн, и займитесь поиском истинного убийцы, если, разумеется, в данном случае действительно имело место убийство.

– А что вы вообще думаете о Ледже? – спросил Аллейн.

– На мой взгляд, это очень приличный, тихий и скромный человек, на чью долю выпало много бед и неприятностей.

– Стало быть, вы кое-что о нем знаете? Очень хорошо, если так, поскольку мы пытались разузнать его подноготную, но не слишком в этом преуспели.

Впервые за время встречи мисс Дарра заколебалась, но лишь на секунду. Затем ответила:

– Я пробыла здесь вот уже три недели, которых вполне достаточно, чтобы составить собственное впечатление об этом человеке.

– Значит, никакой конкретной информации у вас нет? Только собственные мысли и выводы?

– Я знаю, что он прожил очень непростую жизнь и нашел в этих краях тихую гавань, где после жизненных бурь и невзгод решил бросить якорь. Дайте же отдых его измученной душе, мистер Аллейн! Ведь он не убийца, и ему претит даже сама мысль об этом.

– Если он не убийца, то ему нечего бояться.

– Откуда вы знаете, что ему нечего бояться, даже если он никого не убивал? По-моему, вы совершенно не понимаете его.

– Мне кажется, мы постепенно начинаем его понимать, мисс Дарра. Вчера, к примеру, я попросил его сдать отпечатки пальцев. Обычная рутина, знаете ли. Но он отказался. Почему, как вы думаете?

– Он испуган и находится в подавленном состоянии. Думает, что вы его подозреваете.

– В таком случае ему следовало бы самому заговорить об этой процедуре. Чтобы снять с себя все необоснованные подозрения. Но он взамен закатил нам с коллегой форменную истерику.

На лбу мисс Дарры появилась крохотная продольная морщинка, брови приподнялись, а уголки рта, наоборот, опустились. В этот момент она очень походила на рассерженного ребенка.

– Я и не утверждала, что он умен. Сказала лишь, что невиновен в убийстве.

– Существует только одно объяснение, которое, как мне кажется, может пролить свет на его странное поведение, – произнес Аллейн. – Вы знаете, какая самая распространенная причина отказа от сдачи отпечатков пальцев?

– Понятия не имею.

– Знание того, что они уже имеются в распоряжении полиции.

Мисс Дарра промолчала.

– И если Ледж ведет себя так именно по этой причине, – продолжил Аллейн, – то мы в самое ближайшее время докопаемся до правды. То есть, скажем прямо, если Ледж сидел в тюрьме, то мы довольно скоро узнаем, за что его осудили и какой срок он получил. Но для этого нам, возможно, придется арестовать его по подозрению в убийстве.

– И все это для того, – вскричала мисс Дарра, – чтобы доказать, что он не убивал Уочмена? Господи, сколько же бед ради этого ему еще предстоит пережить! И кто компенсирует ему моральные издержки? Неужели вы не понимаете, что все это может его раздавить?

– Тогда, чтобы этого не случилось, ему придется самому прийти к нам и чистосердечно рассказать о своей судимости.

– А откуда вы знаете, что у него есть судимость?

– Я так думаю, – сказал Аллейн. – Поскольку сегодня в шесть часов утра находился на моле, где вы делали наброски. Просто вы меня не видели.

Мисс Дарра широко раскрыла глаза, секунду всматривалась в лицо старшего инспектора, после чего, сведя на груди маленькие толстенькие ладошки, громко расхохоталась.

– Боже, какой же дурой вы меня выставили! – воскликнула она.

III

Хотя мисс Дарра довольно добродушно отнеслась к факту слежки за ней и даже признала, что встречалась на моле с Леджем, ничего существенного, кроме этого признания, вытянуть из нее не удалось. Ибо она сразу перевела разговор на Аллейна, засыпав его комплиментами и несколько раз повторив, что из расставленных им сетей никому выскользнуть не удастся. И этот бессмысленный, в общем, треп продолжался довольно долго, пока детектив окончательно не уяснил, что наливное яблочко в лице мисс Дарры так просто не укусишь, поскольку оно обладает способностью выскальзывать из рук всякий раз, когда ты открываешь рот.

В результате Аллейн оказался в затруднительном положении, поскольку записи, которые сделали они с Фоксом, сидя в лодке у мола, грешили множеством пробелов и, указывая в нужном направлении, никакой конкретики не содержали.

Необходимо заметить, что детективы были сильно ограничены в своей деятельности правилами, запрещавшими слишком давить на фигуранта во время интервью, поскольку это самое «слишком» можно трактовать очень широко. Иными словами, даже если детективу и удавалось во время допроса добиться некоего признания, то следовало иметь в виду, что коронное жюри могло его и не принять, усмотрев в нем нарушение вышеупомянутых правил. Что уж тут говорить о тех случаях, когда допрашиваемый не сознавался в злонамеренности своих поступков, да еще и приносил жалобу адвокату относительно чрезмерности оказанного на него давления.

Хорошо уже одно то, что мисс Дарра не отрицала возможности существования полицейского досье на Леджа. Аллейн же, приняв это как отправную точку, пошел дальше и заключил, что судимость у Леджа действительно была, и мисс Дарра отлично об этом знала.

– Спасибо, что не сердитесь на меня, – проговорил Аллейн.

– Помилуйте, да за что же? – Тут она рассмеялась.

– За то, что я прятался в лодке около мола и слушал вашу беседу.

– Но ведь это ваша работа, не так ли? Так с какой стати мне на вас злиться? Боюсь только, что вы могли неверно истолковать услышанное.

– В таком случае, – заметил Аллейн, – я расскажу, какие выводы сделал из вашего разговора, а вы поправите меня, если я ошибся.

– Ну что ж, – с улыбкой сказала мисс Дарра. – Приступайте.

– Прежде всего я думаю, что Ледж действительно сидел в тюрьме, вы знаете об этом и сочувствуете ему. И вы не станете говорить ничего, что могло бы ему навредить, если, конечно, вам не придется ради этого делать ложные заявления. Это верно?

– В той части, что я буду продолжать держать рот на замке.

– Как вы, однако, со мной суровы, – произнес с ухмылкой Аллейн. – Тем не менее я уверен, что если бы Ледж не сидел за решеткой, то вы вряд ли бы разразились в ответ на мои слова театральным смехом. И не дали бы мне понять, что я мог неверно истолковать этот разговор.

– Вы и вправду так думаете?

– Так и думаю. И что более важно, очень рекомендую вам рассказать мне все, что вы знаете о Ледже. Даже если вы этого не сделаете, Ледж запоет в любом случае, особенно когда мы посадим его в камеру по подозрению в убийстве. Кстати, передайте ему, что мы можем в любой момент подвергнуть его аресту, поскольку его поведение показалось нам чрезвычайно подозрительным. – Аллейн помолчал, внимательно посмотрел на мисс Дарру, и добавил: – Полагаю, что нечто подобное вы сегодня ему уже говорили. Но не уверен, что он правильно это воспринял. Впрочем, мы можем обойтись и без процедуры снятия отпечатков. Ведь он держал в руках стрелку, не так ли? А это значит, что отпечатки его пальцев должны были на ней остаться. Честно говоря, я догадывался, что он сидел, и попросил его сдать отпечатки прежде всего потому, что хотел взглянуть на его реакцию. И его реакция лишь убедила меня в том, что я прав. Между прочим, мы уже попросили суперинтенданта Иллингтона отослать стрелку в Бюро отпечатков. И завтра, полагаю, нам по телефону сообщат о результатах.

– Пусть сообщают, – произнесла мисс Дарра, расцветая в улыбке.

– Кстати, вы в курсе, что придерживаете необходимую для расследования информацию и я, по идее, должен взять вас на заметку?

– Ну и берите на здоровье. Я ведь не о себе забочусь, а о Ледже, – сказала мисс Дарра. – Не понимаю, почему вы не можете оставить его в покое? Вы зря тратите на него свой пыл и время, а между тем из-за ваших нападок он может впасть в депрессию и что-нибудь с собой сделать. Забудьте о нем, ладно?

– Не могу, – покачал головой Аллейн. – Пока следствие не закончится, мы всех вас будем держать под колпаком.

На лице мисс Дарры проступила печаль, а ладони будто сами собой сложились вместе, словно она собиралась молиться.

– Вы, старший инспектор, лаете не на то дерево, – пробормотала она. – Я, конечно, никого не обвиняю, но присмотритесь и к другим фигурантам, особенно к тем, кто ближе к дому.

Когда удивленный инспектор осведомился, что она имеет в виду, мисс Дарра лишь повторила свои прежние слова:

– Присмотритесь к тем, кто ближе к дому, инспектор. Больше я вам ничего не скажу.

Глава 14

Преступление и мистер Ледж

I

– Берите шляпу, Фокс, – сказал Аллейн, поднимаясь. – Мы с вами отправляемся в путешествие на ферму «Кэрри Эдж», чтобы перемолвиться словом с мисс Мур. По словам мисс Дарры, ферма находится на расстоянии мили с четвертью от въезда в тоннель. Возможно, по дороге мы встретим Кьюбитта, который пишет портрет Пэриша. Так что путешествие обещает быть интересным. Итак, в путь!

Выходя, Фокс снял с вешалки твердый фетровый котелок, который обычно брал с собой, когда служебные обязанности требовали его присутствия в деревне. Уилл Помрой стоял у главной двери в гостиницу, и Аллейн попросил его одолжить ему трость из пестрой коллекции тростей и палок, хранившихся в ящике при входе.

– Пользуйтесь, – коротко сказал Уилл.

– Большое спасибо. Скажите, чтобы попасть на ферму «Кэрри Эдж», мы должны повернуть направо от главной дороги, ведь так?

– «Кэрри Эдж»?.. – протянул Уилл и внимательно на них посмотрел.

– Да, – кивнул Аллейн. – Ведь там живет мисс Децима Мур, не правда ли?

– Думаю, сегодня утром вы ее там не застанете.

– О чем вы там говорите, сынок? – крикнул старый Помрой из частного бара. – Если джентльмены ищут мисс Десси, то сегодня она должна отправиться за покупками, которые обычно делает в субботу утром.

Уилл раздраженно дернул плечом.

– Похоже, отец, ты знаешь привычки всех наших соседей, – пробормотал он.

– Спасибо, мистер Помрой! – крикнул Аллейн, повернувшись на голос из частного бара. – Коли так, то мы, возможно, встретимся с ней по дороге.

– Если только мисс Десси не поедет на машине, – отозвался Абель, высовываясь из двери. – Но насколько я знаю, она предпочитает ходить пешком.

Старик одарил сына испытующим взглядом, после чего посмотрел на детективов.

– И все-таки мы рискнем, – сказал Аллейн. – Постараемся вернуться к ленчу, мистер Помрой.

– Очень хорошо, джентльмены.

Аллейн и Фокс вышли из дома и двинулись по подъездной дорожке к тоннелю. Когда дошли до него, Аллейн повернулся и посмотрел на «Плюмаж». Уилл продолжал стоять в дверях и гипнотизировать их взглядом. Когда же Аллейн снова повернулся, чтобы идти дальше, Помрой-младший вернулся в дом и направился в бар.

– Даю голову на отсечение, – произнес старший инспектор, – что Уилл отправился звонить мисс Мур в надежде поймать на выходе и сообщить о наших планах. Ну и наплевать. Эта барышня отлично знает, что рано или поздно мы встретимся с ней для конфиденциальной беседы.

Детективы вошли в темное жерло тоннеля.

– Любопытно, братец Фокс, не правда ли? – проговорил Аллейн, оглядывая осклизлые каменные стены тоннеля, в которых его голос отзывался эхом. – Похоже, в стародавние времена тоннель перегораживался воротами, чтобы деревушка Оттеркомби могла отгородиться от всего мира. И еще: здесь ужасно скользко, и мисс Мур должна быть воистину бесстрашным водителем, чтобы ездить тут на машине, – особенно в дождливую погоду.

Через некоторое время они вышли из «трубы» и снова окунулись в яркое солнечное утро. От тоннеля в сторону Иллингтона уходило пыльное ухабистое шоссе, именовавшееся здесь «главной дорогой», справа и слева виднелись склоны поросших травой холмов, купы деревьев, а за ними – береговая черта с белой пенной полосой прибоя. Таков Девон в районе побережья, обитатели которого веками жили интересами своих деревенек и местечек, в то время как мимо них то и дело проплывали большие корабли, отправлявшиеся в дальние края.

– Судя по всему, дальше нам надо идти по этой дорожке, поскольку она справа от шоссе, – решил Аллейн.

Детективы поднялись на холм и двинулись по тропе, обогнув заросли кустов и крохотную полянку со слегка примятой травой.

– Хорошее местечко для любовных свиданий, – пробурчал Фокс.

– Согласен, – сказал старший инспектор. – Вечером можете привести сюда пышущую здоровьем особу, которая кормила нас завтраком.

– Миссис Ивс?

– Ее самую. Но необходимо прийти сюда пораньше, поскольку, как видно, это очень популярное место. Взгляните только на разбросанные здесь многочисленные окурки!

Неожиданно Аллейн наклонился и поднял два из них.

– Вот они – те самые прославленные улики, о которых так любят распространяться авторы детективных романов. Тенденция прослеживается со времен старины Конан Дойла, так как он первый уделял им повышенное внимание и описывал во всех деталях, на основании которых делал многие важные выводы. Но нам, рядовым сыщикам-трудягам, до автора Шерлока Холмса, конечно, далеко. Хотя… Этот окурок, к примеру, имеет сбоку надпись «Дахабейх» и был полноценной сигаретой одного из дорогих египетских сортов. А между тем Харпер говорил, что обнаружил в кармане Уочмена именно египетские сигареты. Сомневаюсь, что в Оттеркомби кто-то, кроме Уочмена, курил сигареты этого сорта. По крайней мере, Пэриш и Кьюбитт, я точно знаю, предпочитают виргинский табак. А вот на этом окурке, обратите внимание, остались следы оранжево-коричневой помады.

– Мисс Дарра такую не использует, – заметил Фокс.

– И миссис Ивс тоже. А раз так, давайте повнимательнее приглядимся к этому месту, Фокс. Похоже, незадолго до того, как данные сигареты здесь выкурили, прошел дождь, поскольку в почве отпечатались следы женских каблуков. И довольно острых, поскольку отпечатки глубокие.

– Если судить по характеру отпечатков и следам на траве, – произнес Фокс, – вышеупомянутая особа женского пола сидела здесь – или даже лежала. Заметны также следы борьбы. Интересно, как протекало это свидание и чем закончилось.

– Любопытно, не правда ли? – Аллейн задумчиво наморщил лоб. – «Присмотритесь к тем, кто ближе к дому» – так, кажется, сказала мисс Дарра? Хотелось бы знать, что она имела в виду, поскольку улик у нас по-прежнему крайне мало, и дело в его нынешнем состоянии на пересмотр в суде никак не тянет. Поэтому приветствуются любые теории. Давайте посмотрим, не осталось ли здесь отпечатков мужских подошв. Кажется, вот один. Но не слишком хороший.

– И кому он принадлежит? Уочмену?

– А вот это нам и предстоит выяснить. Возможно, мы тянем пустышку, но мне так или иначе придется вернуться в гостиницу.

Аллейн прошел по тропинке, спустился с холма и исчез в зеве тоннеля. Через четверть часа он вернулся, неся в руке свой саквояж и какой-то старый ящик.

– Как вы любите говорить, Фокс, – произнес Аллейн, – лучше сделать все, что только можно, чтобы потом не сожалеть о несделанном.

С этими словами он открыл саквояж, в котором, помимо всего прочего, находились резиновая чашка, фляжка с водой, пакетик с гипсом и разбрызгиватель с неким веществом. И пока Аллейн опрыскивал следы шеллаком[26] и отламывал нижние ветки кустов, Фокс размешивал в резиновой чашке гипсовый порошок с водой. Когда раствор был готов, детективы залили им четыре лучших отпечатка из найденных ими следов, укрепив гипс тонкими прямыми веточками и добавив для лучшего застывания щепотку соли. Когда гипс застыл, Аллейн осторожно вынул отливки из земли, после чего завернул их в тонкую ткань и спрятал в саквояж, а следы накрыл ящиком, который затем придавил камнями и засыпал ветками и сухой травой.

– Может, еще понадобятся, – прокомментировал он дело своих рук и добавил: – Ну что – идем дальше?

Они поднялись на вершину холма, откуда увидели в оконечности мыса мистера Кьюбитта, чуть ли не прыгавшего из стороны в сторону перед мольбертом и напоминавшего своими резкими дергаными движениями марионетку, а также позировавшего ему Пэриша.

– Придется, как видно, к ним присоединиться, – заметил Аллейн, – тем более они нас заметили. Посмотрите, какие академические позы принимает Пэриш. Ничего удивительного. Во-первых, это в его характере, а во‑вторых, как я слышал от своей супруги Трой, Кьюбитт собирается выставляться на вернисаже в Академии художеств. Давайте пройдем еще немного по этой тропинке, а потом спустимся, не возражаете?

Они прошли по вершине холма еще несколько десятков ярдов, пока не увидели пологий склон, внизу которого снова обнаружили отпечатки ног и еще кое-какие следы. Аллейн наклонился и некоторое время исследовал их взглядом.

– Тут определенно стоял складной стульчик, – пробормотал он. – А вот и пустая туба от акварельных красок. Похоже, это еще одно любимое убежище мисс Дарры. Интересно, была ли она здесь в ту роковую пятницу? Хотя отсюда других фигурантов не видно, зато слышны их голоса.

– Если и слышны, то не очень хорошо.

– Возбужденные или рассерженные слышны… Ладно, пойдемте дальше, что ли.

Когда они спустились по склону и двинулись к оконечности мыса, Кьюбитт как ни в чем не бывало продолжал обрабатывать кистью натянутый на подрамник холст, но Пэриш уже начал поворачивать голову в их сторону. Когда же они подошли поближе, Кьюбитт крикнул им через плечо:

– Надеюсь, вы пришли сюда не для того, чтобы задавать вопросы? Лично я сейчас очень занят.

– Ничего страшного, – сказал Аллейн. – Мы подождем.

Детектив обошел приятелей по краю скалы и с вальяжным видом отпускника преспокойно улегся на землю. Фокс последовал за шефом и присел рядом. Под ними морские волны с шумом накатывались на прибрежные камни, разбрасывая по пляжу клочки пены и водорослей, а над головой с пронзительными криками кружились чайки, то скрываясь в тени скал, то снова поблескивая оперением на солнце.

– Какое все-таки величественное зрелище, – задумчиво произнес Аллейн, глядя на прибой. – Когда смотришь, с какой яростью волны вновь и вновь обрушиваются на прибрежные скалы и бетонные зубцы волноломов, невольно начинаешь думать о том, что в этом заключается некий смысл. Особенно если принять во внимание, что это происходит на протяжении тысяч и тысяч лет. А как вам въевшиеся в поверхность скал узоры засохших водорослей, похожие на иероглифы, которые невольно хочется расшифровать? А ветры, которые день за днем гонят к берегу волны прибоя? Неужели это бессмысленно? Или за всем скрывается воля некоего вселенского разума или высшего существа, которое одно только и знает, почему все так устроено и делается подобным образом? Чем больше я об этом думаю, тем чаще прихожу к выводу, что некие события, кажущиеся нам порой бессмысленными, обладают на самом деле скрытой внутренней логикой, которую мы можем понять, лишь сделав над собой огромное усилие или кардинально изменив точку зрения. Как ни странно, такое бывает и с некоторыми полицейскими расследованиями, представляющимися на первый взгляд нагромождением нелепых, ничем не связанных и ничего не значащих фактов… Ну, все. Больше не могу смотреть вниз. С детства не переношу высоты. Голова кружится…

– А вот и мистер Кьюбитт пожаловал, – неожиданно произнес Фокс, выслушав монолог шефа без единого замечания или комментария.

Аллейн перекатился на другой бок и увидел приближающегося Кьюбитта, казавшегося на фоне светлого неба плоским силуэтом, вырезанным из черной бумаги.

– Мы решили передохнуть, – сообщил Кьюбитт, подходя к детективам. – Прошу прощения за не слишком любезный прием, но когда вы появились, я работал над одним очень трудным местом на полотне и мне требовалась полная сосредоточенность.

– Мы тоже просим извинения за беспокойство, – сказал Аллейн. – Я догадываюсь, как чувствует себя художник, когда кто-то грубо вмешивается в его творческий процесс.

Кьюбитт опустился на траву рядом с детективами.

– Я пытаюсь сохранить влажность красок на всем полотне, чтобы иметь возможность мгновенно внести нужные изменения, – объяснил он. – И остановить мою кисть в такой момент – все равно что разрушить концертный строй.

– Боже мой! – воскликнул Аллейн. – Неужели вы работаете с таким напряжением и без единого перерыва на протяжении вот уже трех часов?

– Слава Создателю, мне удалось достать новые медленно сохнущие краски, которые сохраняют влажность до двух дней. Но все равно приходится пошевеливаться.

– Не сомневаюсь, особенно если учесть, каких размеров у вас холст!

На краю мыса появился Пэриш.

– Разве вы не собираетесь бросить хотя бы один взгляд на мой портрет?

Кьюбитт посмотрел на Аллейна и Фокса.

– Можете полюбоваться на него, если хотите.

– Я – очень хочу, – ответил Аллейн.

Все они разом поднялись на ноги и направились к тому месту, где стоял мольберт.

Темная фигура проступала на фоне голубого неба. Хотя в работе присутствовали черты так называемого примитивизма, ощущения пустоты не создавалось. Наоборот, портрет отличался глубиной и насыщенной цветовой гаммой и, казалось, был написан на едином дыхании.

– А ведь неплохо, – заметил Аллейн. – Да что там неплохо – просто отлично!

Пэриш, наклонив голову набок, произнес:

– Вам действительно нравится?

Кьюбитт, перебивая его, спросил детектива:

– А вы сами случайно не пишете?

– Я – нет, – ответил Аллейн. – Но моя жена на самом деле занимается живописью.

– И выставляется?

– Да, – сказал инспектор. – Кстати, ее зовут Трой.

– Неужели? – воскликнул Кьюбитт. – А я и не знал, что это ваша жена.

– Согласитесь, как художница она ничего, – проворковал Аллейн.

– Ничего? – переспросил Кьюбитт. – Лично я считаю ее одной из лучших!

– Как вы думаете, – вновь вступил в разговор Пэриш, – я похож на себя на этом портрете? Мне все время кажется, что глаза не похожи. Я и Норману говорил об этом. Хотя портрет мне, конечно, нравится. Прекрасная работа, старина.

– Твоя оценка, Себ, – сказал Кьюбитт, – для меня важнее всех сокровищ на свете. Что же касается моей манеры – это попытка чуть-чуть подправить природу.

– Ну если так, – промолвил Пэриш, – то я снимаю свои претензии, Норман. А насчет глаз – это лишь мои предположения.

– Сколько времени вы уже трудитесь над этим портретом? – спросил Аллейн.

– Сегодня шестой день пошел. Правда, я сделал пару набросков еще до катастрофы, но потом в силу известных причин несколько дней не прикасался к ним.

– Это естественно, – заметил Пэриш. – Нам тогда было не до этого.

– Понятное дело, – сухо согласился Кьюбитт.

– Скажите мне одну вещь, – произнес Аллейн. – Вам не приходилось встречать мистера Уочмена, когда вы возвращались с места работы или на пути туда?

В этот момент Кьюбитт наносил ножом на полотно синюю краску. Неожиданно его пальцы разжались, нож вывалился из них и упал на холст, едва не задев его. У Пэриша отвисла челюсть, и он быстро посмотрел на Кьюбитта, словно хотел его о чем-то спросить.

– О чем вы? – осведомился Кьюбитт. – Ведь он пробыл здесь меньше суток и умер на следующий день после приезда.

– Правильно. Он умер в пятницу, – уточнил Аллейн. – Вы работали на берегу в пятницу утром?

– Да.

– А мистер Уочмен был с вами?

– Нет, – быстро ответил Кьюбитт. – Когда мы отправились в сторону пристани, он еще спал.

– Вы встречались с ним на пути в гостиницу?

– Боюсь, что нет, – сказал Пэриш.

– Даже на тропе у зарослей кустов над главной дорогой?

– Не думаю, – покачал головой Пэриш.

– Нет, – произнес Кьюбитт чуть громче, чем следовало. – Мы с ним не встречались. А почему вы спрашиваете?

– Он находился там какое-то время, – довольно расплывчато объяснил Аллейн.

– Надеюсь, вы не станете возражать, если я вернусь к работе? – поинтересовался Кьюбитт. – Как известно, солнце на месте не стоит.

– Разумеется, – кивнул инспектор.

Пэриш вновь принял академическую позу. Кьюбитт посмотрел на него и, набрав кистью намешанную краску, протянул руку к холсту, чтобы сделать очередной мазок. Аллейн заметил, что при этом его рука слегка подрагивала.

– Боюсь, работу придется прекратить, – бросил Кьюбитт. – Солнце уже ушло, и освещение изменилось.

– Куда же оно ушло? – запротестовал Пэриш. – Сейчас еще и десяти нет.

– Ничего не могу поделать, – сказал Кьюбитт и отложил кисть и палитру.

– Вам виднее, – заметил Аллейн. – Самое главное – не испортить это прекрасное полотно.

– Пожалуй… Да и работать, честно говоря, что-то расхотелось.

– Это мы виноваты, – проговорил Аллейн. – Явились без приглашения и сбили вас с творческого настроя. Просим покорно нас извинить.

– Какая ерунда… – протянул Пэриш. – Ваше появление – ничто по сравнению с явлением милашки Вайолет. Она имеет обыкновение устанавливать свой этюдник за спиной у Нормана, после чего пытается копировать каждый его мазок.

– Все далеко не так трагично, как ты говоришь, Себ.

– Ну не знаю. Лично мне кажется, что она способна кого угодно довести до нервного срыва, – усмехнулся Пэриш. – Представляю, как она изводила своего несчастного кузена Брайони, когда тот вышел из тюрьмы. Оттого он, наверное, и помер.

– Что вы сказали?! – воскликнул Аллейн.

– Сказал, что у нее вроде как был родственник по имени Брайони. Говорили, он какой-то там лорд или что-то в этом роде. Короче говоря, попался на некой финансовой махинации – ну и получил срок.

– Брайони, – медленно произнес Аллейн, будто пробуя это имя на вкус. – А он что – действительно ее кузен?

– Так говорят. Кстати, вы помните его дело?

– Смутно, – сказал инспектор. – Очень смутно. Скажите, а мисс Дарры утром в ту злополучную пятницу здесь случайно не было?

– Была, как не быть, – ответил Пэриш. – Вон там сидела. Как раз в той стороне, откуда вы пришли. Похоже, там у нее что-то вроде места для уединенных размышлений. Притащится туда с этюдником – и сидит чуть ли не до самого вечера. Прямо Божье наказание какое-то, честное слово. Не каждый день, разумеется, но в ту пятницу точно сидела.

– Одно слово – энтузиастка, – пробормотал Аллейн. – И мы, чтобы не уподобляться ей, не станем более навязывать вам свое присутствие. По идее, нам давно уже пора быть на ферме «Кэрри Эдж».

– Собираетесь изводить своими вопросами прекрасную Дециму? – поинтересовался Пэриш. – Как бы вам не пришлось из-за этого иметь дело с Уиллом Помроем.

– Себ, – сказал Кьюбитт. – Очень тебя прошу: прекрати сплетничать и говорить глупости. Кстати, Аллейн, мисс Мур по субботам обычно ходит за покупками. Так что вы рискуете не застать ее дома.

– Нам Уилл Помрой то же самое сказал. Но мы питаем надежды встретить ее на пути в Оттеркомби. А вам желаем снова настроиться на творческий лад и вернуться к работе. Пойдемте, Фокс.

II

Обойдя окружавшие мыс скалы, детективы увидели грунтовую дорожку, которая, петляя среди холмов, уводила в сторону от моря.

– Надеюсь, это та самая дорога, которая ведет к ферме, – сказал Аллейн. – Кстати, Фокс, вы заметили, что господа Пэриш и Кьюбитт солгали нам по поводу Уочмена? Полагаю, они все-таки видели его на холме у зарослей кустарника.

– Разумеется. В отличие от Пэриша, мистер Кьюбитт не слишком хороший актер.

– Да, лгать он не умеет. Зато отлично управляется с красками и холстом. Надо будет расспросить о нем жену.

Неожиданно Аллейн остановился и, с силой ткнув кончиком трости в землю, воскликнул:

– Вот дьявольщина! Совсем забыл, из-за чего лорд Брайони попал под суд.

– Насколько я знаю, он был как-то связан с махинациями Монтегю Трингля.

– Точно. И получил за это «как-то» шесть месяцев тюрьмы, если не больше… Господи, Фокс, мне сейчас пришла в голову одна сногсшибательная мысль. Знаете, о чем я подумал?

– Нет, сэр.

– О том, что на этом процессе Люк Уочмен защищал лорда Брайони.

– Что-то не припомню, сэр.

– Наверняка вспомните, если пороетесь в памяти. Обязаны вспомнить. Мы же просматривали материалы по этому делу в газетах. Ну так вот: Люк Уочмен защищал Брайони, а мисс Дарра, оказывается, его кузина. Странно все это, как ни крути. Чертовски странно.

– Да уж… Получается, что она вписывается в дело Уочмена чуть ли не с двух разных сторон.

– Ладно. Забудем пока об этом. У нас на повестке дня масса не столь важных вопросов, на которые тем не менее необходимо получить ответ. К примеру, я хотел бы знать, пользуется ли мисс Мур оранжево-коричневой помадой. И вот что я вам еще скажу, Фокс. По-моему, Кьюбитт неравнодушен к этой особе.

– Вы имеете в виду, что он влюблен в мисс Мур, сэр?

– Даже, я бы сказал, голову от любви потерял. Неужели не заметили, как изменилось вчера его лицо, когда он заговорил о ней? То же самое произошло и четверть часа назад. По какой-то непонятной причине ему не хочется, чтобы мы с ней встретились. Кстати, Уиллу Помрою тоже. Хотел бы я знать, как она выглядит. Неужели настолько красива?

Аллейн узнал, как выглядит Децима Мур, буквально через тридцать секунд. Поскольку не успели детективы перевести дух, как упомянутая особа появилась на тропе, выйдя танцующей походкой из-за ближайшего холма. Девушка носила голубую юбку, джемпер цвета ржавчины и обладала волнистыми волосами, сверкающими, как алмазы, глазами и полными губами, намазанными оранжево-коричневой помадой. Заметив на тропе двух джентльменов, она замерла было от неожиданности, но в следующее мгновение справилась с собой и уверенным шагом двинулась им навстречу.

Аллейн снял шляпу и стал ждать, когда Децима поравняется с ними.

– Мисс Мур?

– Да.

Девушка остановилась, но ее поза, казалось, свидетельствовала о том, что больше минуты остановка не продлится.

– Мы полагали, что если вы уже вышли из дома, то нам почти наверняка удастся перехватить вас по дороге, – сказал Аллейн. – Разрешите представиться: мы – офицеры полиции. Не могли бы вы уделить нам несколько минут вашего драгоценного времени?

– Могла бы.

– Мне очень жаль беспокоить вас, но наше дело такого деликатного свойства, что…

– Если так, то будет лучше, если мы все вернемся на ферму, – решила Децима. – Она вон за тем холмом.

– Боюсь, возвращение лишь увеличит доставленное вам неудобство, мисс.

– Ничего страшного. Я могу сходить в Кумби за покупками и позже.

– Мы не задержим вас надолго. Так что возвращаться, полагаю, никакого смысла нет.

Децима заколебалась.

– Ладно, – наконец произнесла она, – мы поступим следующим образом.

С этими словами девушка сошла с дороги и опустилась на отполированный временем обломок скалы, каких здесь имелось в изобилии. Аллейн и Фокс присоединились к ней.

Она поглядывала на детективов с неосознанным вызовом, что свойственно или очень красивым и умным женщинам, подсознательно уверенным в своих чарах и способности дать исчерпывающий ответ на любой вопрос, или, наоборот, простушкам, не понимающим сути происходящего. Никто прежде не говорил Аллейну, что мисс Мур – совершенно очаровательная особа, и теперь он невольно задавался вопросом, как такая девушка могла увлечься Уиллом Помроем? Если, конечно, подобное действительно имело место.

– Полагаю, ваше появление здесь связано со смертью Люка Уочмена? – спросила Децима.

– Да. Нас послали сюда для прояснения некоторых моментов этого дела.

– Следует ли из этого, что в полиции получила приоритет версия убийства? – спокойно поинтересовалась Децима. – Или вы на подобные вопросы не отвечаете?

– Да, – подтвердил Аллейн с улыбкой. – На подобные вопросы мы не отвечаем.

– Я так и подумала.

– В настоящее время, – продолжил инспектор, – мы пытаемся проследить все перемещения мистера Уочмена с момента его приезда в «Плюмаж» и вплоть до вечера пятницы, когда произошел инцидент.

– Зачем?

– Чтобы собрать все нити этого дела воедино и попытаться получить максимально достоверную картину произошедшего.

– Понятно…

– Пока что все очень неплохо укладывается в нашу схему – за исключением утра пятницы.

Аллейн заметил, как после этих слов Децима бросила быстрый взгляд в сторону тоннеля Оттеркомби. Это заняло не более секунды, поскольку в следующее мгновение ее глаза были вновь устремлены на старшего инспектора.

– Он вышел из гостиницы, – сказал Аллейн, – вскоре после завтрака. Мистер Помрой видел, как он вошел в тоннель. Это произошло минут за десять до того, как вы покинули Оттеркомби. Скажите, вы встретили мистера Уочмена на пути домой?

– Да, – ответила Децима. – Я его видела.

– Уточните, где именно, пожалуйста.

– На холме справа от тоннеля у зарослей кустов. Он лежал на траве, и я подумала, что он спит.

– Он проснулся, когда вы проходили мимо?

– О да. – Девушка нервно обняла тонкими руками колени.

– Вы остановились в этот момент, мисс Мур?

– Да. На пару минут, не больше.

– Не могли бы вы рассказать нам, о чем говорили с мистером Уочменом?

– Ни о чем таком, что могло бы помочь в ваших изысканиях. Так, обсуждали кое-какие теории.

– Теории?

– Поговорили немного о политике, если такой ответ вас больше устроит. Надеюсь, вы уже слышали, что я поддерживаю красных? Что же касается мистера Уочмена, то моя точка зрения вызвала у него раздражение. Но, как я уже говорила, разговор продолжался очень недолго. Минуту или две, вряд ли больше.

– Полагаю, этот разговор был каким-то образом связан с Левым движением Кумби, – предположил Аллейн.

– Вы в этом уверены?

Аллейн напустил на лицо виноватое выражение.

– Я просто подумал, что такое вполне могло быть, – сказал он. – Как-никак вы – член этой организации, и было бы совершенно естественно, если бы затронули в разговоре и эту тему, не так ли?

– Естественно, говорите? – вопросом на вопрос ответила Децима.

– Вы правильно сделали, что выразили удивление в связи с тем, что я вам сказал, – покаянно произнес инспектор. – В самом деле, я перескакиваю от вывода к выводу, не подкрепляя их конкретными фактами или доказательствами. А в нашей работе подобное не приветствуется. Не так ли, Фокс?

– Совершенно верно, сэр.

Между тем Аллейн выудил из кармана свой блокнот.

– В свете всего вышесказанного хотелось бы упорядочить полученную от вас информацию, – заметил он. – Итак, в каком часу вы встретили Уочмена?

– В десять утра.

– Примерно в десять утра – так у нас говорят, если свидетель не смотрел на часы. Вы встретились с ним случайно и подумали, что он спит. Затем у вас завязалась дискуссия на политические темы, в которой Левое движение Кумби не упоминалось.

– Я этого не говорила, что вы отлично знаете.

– В таком случае уточните: упоминалось или не упоминалось. Ведь я должен опираться на факты, не правда ли? – произнес Аллейн с таким неподдельным смирением в голосе, что Децима неожиданно расплылась в улыбке.

– Ладно, – сказала она. – Признаю, что мы говорили о данной организации, хотя это тоже не относится к делу.

– Если бы вы знали, сколько таких вот блокнотов я заполнил не относящимися к этому делу сведениями, то вы, ручаюсь, посочувствовали бы мне, – заметил Аллейн.

– В нашем движении никто столько не пишет – тем более не по делу. И у нас нет бумажной волокиты, сравнимой с полицейской, – заявила Децима.

– Рад слышать, – мрачно произнес Аллейн. – Но вернемся к вашему спору. Надеюсь, он протекал в дружественной обстановке?

– Несомненно, – подтвердила Децима.

– Вы упоминали в нем мистера Леджа?

– Прежде чем мы продолжим этот разговор, – сказала девушка, – я хотела бы сообщить вам одну вещь.

Аллейн быстро поднял глаза. Она хмурилась, ее взор блуждал в отдалении, обозревая прибрежные скалы, а тонкие пальцы крепко сплелись между собой.

– Рекомендую вам оставить Роберта Леджа в покое, – наконец проговорила Децима. – Даже если Уочмена и убили, то это сделал не Ледж.

– Откуда вы это знаете, мисс Мур?

– Я наблюдала за ним. У него не было ни единого шанса. Прочие свидетели скажут вам то же самое. К примеру, Уилл, Норман Кьюбитт, мисс Дарра. Мы сравнивали наши показания и единодушно пришли к этому выводу.

– Вы не включили в этот список мистера Пэриша, не так ли?

– Потому что он глупец.

– А что вы думаете о мистере Абеле Помрое?

Неожиданно девушка залилась легким и очень красивым румянцем.

– Мистер Помрой, конечно, не дурак, но имеет большой зуб на Боба. Кроме того, мистер Помрой – ярый сторонник тори и думает, что мы с Уиллом находимся под сильным влиянием Леджа. Но при этом у Помроя нет никаких разумных аргументов против Леджа. Он просто убедил себя в том, что Боб виноват – и все тут. Так что в его негативном отношении к Леджу много детского, и вы, не сомневаюсь, заметили это. Это же элементарная психология, не правда ли?

Аллейн удивленно поднял бровь. Децима продолжала пристально смотреть на него.

– Я не стану дискутировать с вами по этому поводу, – наконец проговорил Аллейн.

– В таком случае…

– Похоже, свидетели разделились на две группы: одни поддерживают Леджа, а другие выступают против него. Замечена одна интересная особенность, касающаяся сторонников Леджа. Они не только выступают за его невиновность, но и сами искренне в нее верят. Казалось бы, в таком случае они должны поддерживать все наши мероприятия, связанные с установлением истины, предлагать свою помощь, направленную на выявление подноготной Леджа. Ведь ему, по их мнению, никакая опасность при любом расследовании не грозит. Но этого, однако, не наблюдается. Более того, когда мы задаем вопросы, касающиеся данного человека, они стараются держать рот на замке. Почему так происходит, как по-вашему? И почему вы, мисс Мур, требуете от нас оставить мистера Леджа в покое?

– Но я не знаю…

– Все-то вы знаете, – мягко, но настойчиво произнес Аллейн.

Децима повернула голову и посмотрела на него в упор.

– Кажется, на жестокого человека вы не похожи, – проговорила она с сомнением в голосе.

– Рад слышать подобный лестный отзыв.

– Просто я имею в виду, что в вас нет ничего от робота. Иными словами, поступив работать в полицию, вы не стали бездушным полицейским чиновником. И я не вижу причин, которые помешали бы мне поделиться с вами некоторой конфиденциальной информацией, поскольку думаю, что вы не используете ее во вред невиновному.

– В чем в чем, но в этом меня еще никогда не обвиняли.

– Если так, слушайте, – сказала Децима. – У Боба Леджа в тот вечер была назначена встреча в Иллингтоне. И он собирался на нее ехать. И поехал бы, если бы Уилл не убедил его этого не делать. Уилл сказал ему, что глупо пытаться проехать сквозь тоннель, наполовину залитый водой.

Девушка внимательно наблюдала за Аллейном, пока говорила, а потом быстро добавила:

– Ага! Похоже, вы этого не знали!

Инспектор промолчал.

– Спросите Уилла. Расспросите человека в Иллингтоне, с которым Ледж договаривался о встрече.

– Местная полиция проверила эту информацию, – произнес Аллейн. – Мы не сомневаемся, что договоренность о встрече имелась. Но мы также знаем, что Ледж на нее не приехал.

– Потому что не смог. Вы бы тоже не смогли проехать через практически затопленный тоннель.

– Даже не пытался бы, – согласился Аллейн. – Но мы не придаем большого значения этой несостоявшейся встрече. А вот вы почему-то придаете. Ведь это вы подняли данный вопрос, не так ли?

– Я просто хотела привлечь ваше внимание к тому факту, что мистер Ледж не мог знать о надвигающейся буре.

– Ну, если у него не болит спина в связи с резким изменением атмосферного давления… Тогда, наверное, не мог.

– Я сейчас о другом. Ведь если имело место убийство, то оно, скорее всего, было предумышленным. Хотя бы это вы отрицать не будете?

– Нет. Этого я отрицать не буду.

– Отлично. А теперь предположим, что убийца – он. И не знает, что разразится буря. Согласитесь, было бы подозрительно, если бы он отказался от заранее оговоренной встречи без какой-либо видимой причины.

– Согласен. Это выглядело бы подозрительно. Но я одного понять не могу: почему мистер Ледж сам не рассказал мне все это?

– Потому что он на грани нервного срыва из-за того, что некоторые свидетели настроены против него. Кроме того, вчера вечером вы так на него насели, что он лишился всякой способности к рациональному мышлению. А еще…

– Минуточку! – воскликнул Аллейн. – Откуда эти сведения? Вы что – встречались с ним сегодня утром?

Если Дециму и смутил вопрос, она постаралась этого не показать. А потому напустилась на старшего инспектора:

– Да, я видела его! И едва узнала. Он весь словно комок напряженных нервов и близок к истерике. Еще немного – и он сознается в преступлении, которого не совершал.

– А как насчет преступления, которое он совершил? – осведомился Аллейн. – В нем он сознаваться не собирается? В этом было бы куда больше смысла, вы не находите?

Похоже, эти слова пробрали ее до костей. Девушка вздрогнула, с шумом втянула в легкие воздух и приложила кончики дрожащих пальцев к губам. Теперь она сильно походила на маленького провинившегося ребенка.

– Значит, вы знали об этом с самого начала? – пролепетала она.

Глава 15

Дела амурные

I

Аллейн ждал, что Децима разгневается на него, выпустит, как говорится, свои иголки, в крайнем случае изобразит непонимание. Но ее внезапная капитуляция, вызвавшая у него немалое удивление, заставила быстро принять решение. И он решил сказать ей правду – до определенных пределов, разумеется. Ложь она бы мгновенно распознала. А тут, что называется, откровенность за откровенность.

– Мы ждем, – произнес он, – рапорта относительно его отпечатков. И когда получим его, у нас появится официальное подтверждение, что на Леджа заведено уголовное дело. Но мы действительно подозревали его в сокрытии этой информации с самого начала, а после ваших слов лишь утвердились в своих подозрениях.

– И вы, значит, мгновенно сложив два и два, пришли к абсурдному решению? – возмущенно воскликнула девушка.

– Почему абсурдному? Извините, но я вас не совсем понимаю.

– Да потому что почти наверняка подумали, что раз он не пришел к вам и не сказал: «Да, я находился под судом и следствием», – то он, стало быть, и есть убийца. Но при этом вам совершенно наплевать на его чувства. А вы имеете хотя бы отдаленное представление о том, что может чувствовать человек, который, отсидев срок в тюрьме, пытается вернуться в общество, чтобы заработать на кусок хлеба? Думали ли о том, что происходит с несчастным, которого вы сажаете за решетку? Как меняются его сознание, образ мыслей, взгляды на жизнь? Сильно в этом сомневаюсь. Зато вы в оба глаза следите за такими людьми, когда они выходят на свободу, чтобы, не дай бог, они не устроились на хорошее место, и считаете своим долгом предупреждать возможного работодателя о наличии темного пятна в их биографии. На мой взгляд, осужденных лучше сразу посылать на виселицу, чем подрезать им потом крылья, не позволяя возродиться к новой жизни.

– С моей точки зрения, это ужасная аналогия, – возразил Аллейн. – И ко всему прочему ложная.

– Ничего подобного. Разве вы не понимаете, почему Ледж так напуган? Он только что перестал отмечаться в полиции и наконец получил небольшой кусочек свободы. И страшно боится снова оказаться за решеткой. Пусть даже его страх не обоснован. И потому я говорю вам: оставьте его в покое! Оставьте его в покое!

– Как давно вы знаете о том, что он сидел? – поинтересовался Аллейн.

Децима неожиданно вскочила с места и провела рукой по лбу, как будто у нее заболела голова.

– Скажем так, какое-то время.

– Он сам вам в этом признался? И когда, если не секрет?

– Когда получил работу, – сухо ответила Децима.

Аллейн не поверил ей, но тем не менее очень вежливо спросил:

– Наверное, подобная откровенность вас шокировала, не так ли? – А поскольку Децима промолчала, добавил: – А вы знаете, за что он попал в тюрьму?

– Не знаю и не хочу знать. И не надо говорить мне об этом. Что бы он ни сделал, бедняга, то получил за это сполна. И даже сверх меры. Не желаю ничего об этом слышать.

Аллейн, глядя на ее горячность, с некоторым удивлением подумал, что она и в самом деле не желает знать, за что Ледж получил срок. И отражение этой мысли, должно быть, промелькнуло у него на лице, поскольку взгляд Децимы сделался еще более недружелюбным, даже, пожалуй, враждебным.

Испектор тут же поторопился сказать:

– Впрочем, все это не так важно. В действительности я бы хотел узнать совсем другое. В то утро, когда вы встретились с Уочменом на тропе у кустов, вы находились с ним наедине? Все время, пока разговаривали?

У девушки на лице проступила тревога, и Аллейн подумал, что на этот раз она боится не за Леджа, а за себя. Во всяком случае, глаза у нее расширились, а щеки побледнели, чего раньше не наблюдалось.

– Да. То есть нет. Кажется, в самом конце разговора, когда я собралась уходить, на тропе появились Норман Кьюбитт и Себастьян Пэриш.

– Вам кажется?

– Нет. Эти двое стали подниматься по тропе. Теперь я вспомнила это совершенно точно.

– И тем не менее, – произнес Аллейн, – когда я спросил у них сегодня, видели ли они утром в пятницу Уочмена, они заявили, что не видели.

– Наверное, они просто об этом забыли.

– Неужели вы сами верите в то, что говорите? Они припомнили каждое слово, сказанное Уочменом в последние часы его жизни. И говорили об этом со всей уверенностью. Как же они могли забыть о встрече с ним? Ведь когда вы ушли, они почти наверняка проводили его до гостиницы!

– Они не забыли об этом, – проговорила Децима.

– Значит, все-таки не забыли?

– Не забыли, но не сказали вам. Из-за меня. Потому что… хм… считают себя джентльменами.

Аллейн молчал, ожидая продолжения.

– Ну и пусть себе считают, – заявила девушка. – Мне такого рода благородство несвойственно. Поэтому я расскажу вам все. Эти господа вспугнули Уочмена, когда последний, скажем так, попытался покуситься на мою скромность. Мне его попытки не доставляли удовольствия, и я прямо сказала, что в этой связи думаю о нем. Полагаю, Кьюбитт и Пэриш услышали это и испугались, что вы переключите внимание с Роберта Леджа на мою персону.

– Возможно, – согласился Аллейн. – Похоже, они сомневаются в моих способностях детектива и принимают за какого-то хамелеона.

– Надеюсь, – с вызовом произнесла Децима, – тот факт, что я вырвалась из объятий Уочмена и нелицеприятно по этому поводу высказалась, еще не делает из меня убийцу?

– Я, во всяком случае, за главную рабочую гипотезу этот факт бы не принял. Но поскольку полицейские, как известно, напрочь лишены деликатности, я задам еще один нескромный вопрос. Скажите, а раньше мистер Уочмен ничего подобного по отношению к вам себе не позволял?

Бледное лицо Децимы неожиданно стало наливаться краской. Аллейн подумал, что она удивительно привлекательное существо, после чего сразу же задался вопросом, какие тайны могут скрываться за столь очаровательной наружностью. Во всяком случае, смотреть ему в глаза Дециме, похоже, было невмоготу. Фокс тоже обратил внимание на овладевшее девушкой смущение, кашлянул и с делано равнодушным видом стал обозревать окрестности. Аллейн же ждал ответа, продолжая гипнотизировать ее взглядом. Наконец она подняла глаза.

– Подобные поползновения с его стороны имели место и раньше, – пробормотала она.

Одновременно в ее внешности произошли некоторые изменения. Лицо обрело наконец нормальные природные краски, сковывавшее ее напряжение исчезло, а в голосе более не слышалось вызова.

– Полагаю, он просто ничего не мог с собой поделать, – сказала она, а потом, одарив Аллейна странным взглядом, добавила: – Но все это уже не имеет никакого значения. Так что не следует думать о нем плохо. Поскольку раньше я сама большого неудобства из-за этого не испытывала.

Окутывавшая девушку аура образованности и светскости, за что так ратовала ее мать, будто бы испарилась, и Децима Мур превратилась в обыкновенную деревенскую красавицу, не чуждавшуюся легкого флирта и, как говорится, умевшую строить глазки. Так что слухи о ее возможной помолвке с Уиллом Помроем уже не казались Аллейну чем-то невероятным. Она же, словно читая его мысли, добавила:

– Буду весьма благодарна, если вы не скажете об этом Уиллу. Он ничего об этом не знает, а если узнает, то вряд ли поймет меня.

– Обещаю, насколько это возможно, держать рот на замке. Значит, мистер Уочмен, если можно так выразиться, уже заигрывал с вами?

С минуту помолчав, Децина ответила:

– Да. Но раньше у нас до насилия как-то не доходило.

– До насилия… – удивленно протянул Аллейн. – В прямом смысле?

– Боюсь, что так.

Девушка поднялась на ноги и отступила от обломка скалы, на котором сидела, после чего выпрямилась и расправила плечи, вновь обретая присущую ей уверенность. И когда заговорила снова, в ее тоне проступала холодность, смешанная с иронией:

– Люк был большим женолюбом и считал себя совершенно неотразимым. Но в отношении меня просчитался – и никак не мог заставить себя в это поверить. Это все уязвленное самолюбие, поскольку я точно знаю, что он никогда меня не любил.

– Неужели?

– Точно вам говорю. У нас была маленькая несерьезная интрижка, которой я не придаю никакого значения и о которой очень хочу поскорее забыть. Но Себ и Норман, похоже, придерживаются другого мнения, оттого и солгали вам. Они не поняли сути и сосредоточили внимание лишь на обрывках фраз и жестах.

«Ну вот, – подумал Аллейн, – теперь она снова трансформировалась в хорошо воспитанную сдержанную светскую леди». Но сказал другое:

– Значит, Уочмен до этого утра не был вам особенно неприятен?

– Признаться, я никогда не считала его особенно неприятным.

– Я просто хотел узнать, – уточнил Аллейн, – занимался ли он когда-нибудь с вами любовью?

– Я уже сказала вам, что он никогда меня не любил.

– Похоже, я неверно сформулировал вопрос, извините. Скажите в таком случае, мисс Мур: раньше вы с ним целовались?

– Это становится утомительным, – протянула Децима. – Кажется, я уже объяснила вам, что наши отношения не имели никакого значения ни для меня, ни для Уочмена и по этой причине не представляют интереса для вас.

– Почему бы, если так, – сказал Аллейн, – вам не дать прямой ответ на прямо поставленный вопрос и не покончить со всем этим?

– Хорошо, – кивнула Децима, переводя дух. – Я дам ответ, который вам требуется. Я ничего не значила для него, а он ничего не значил для меня. И до той злосчастной пятницы был для меня самым обыкновенным знакомым. – Она повернулась к Фоксу. – Запишите это. Потому что другого ответа не будет. Запишите.

– Спасибо за подсказку, мисс, – галантно отозвался Фокс. – Но уверяю вас, в ней не было нужды, поскольку я и без того в точности записал все ваши слова.

II

– Вы закончили? – спросила Децима, полностью, казалось, восстановившая былое ровное и спокойное расположение духа. – Или хотите узнать что-нибудь еще? Может, я должна дословно воспроизвести все свои разговоры с Уочменом, начиная со дня нашего знакомства?

– Нет, – сказал Аллейн. – Мы стараемся проводить интервью таким образом, чтобы процедура не шла вразрез с установленными в полиции правилами. Так что прочие вопросы будут лишены агрессивно-наступательного характера, как вам, возможно, показалось. Они конкретны и касаются стаканчика с бренди, которым вы хотели подкрепить угасающие силы мистера Уочмена, а также бутылки, из которой наливали упомянутый напиток.

– Отлично. С чего начнем?

– С описания этого фрагмента произошедшего.

– Я уже рассказывала об этом констеблю Оутсу и коронеру. Итак, кто-то сказал, что Уочмену нужно налить бренди. Я огляделась и увидела стаканчик Люка, который находился на столе между диваном, где он лежал, и доской мишени. Так как в стаканчике не осталось ни капли бренди, я перевела взгляд на стойку бара, где стояла бутылка. Дальше я сделала все очень быстро. Взяла бутылку и налила из нее немного в стакан. Прошу заметить: ничего, кроме бренди, я в стакан не наливала и не подкладывала. Я не могу этого доказать, но я этого не делала.

– Но, быть может, это сможем доказать мы? Кто-нибудь находился рядом со столом? Видел, как вы наливали бренди?

– О господи, – сказала Децима с вновь обозначившейся нервозностью в голосе. – Ну откуда мне это знать? Кажется, ближе всех к столу располагался Себастьян Пэриш. Возможно, он все видел. Но я точно не знаю. Я поднесла стакан Люку, подождала какое-то время, пока Абель Помрой обрабатывал ему палец йодом, а потом ухитрилась влить немного бренди ему в рот. Совсем немного. Я даже не уверена, что он его проглотил. Но вы, полагаю, в это не поверите.

– Мисс Мур, – Аллейн внимательно посмотрел на девушку. – Вы не представляете, как нам хочется верить в то, что все без исключения свидетели дают правдивые показания. – Он было заколебался, но через секунду продолжил: – Мы, знаете ли, большую часть своего рабочего дня только тем и занимаемся, что задаем различные вопросы. И в силу этого у нас выработалось своего рода шестое чувство, позволяющее понять, когда нам лгут, а когда говорят правду. К сожалению, это самое шестое чувство к делу, что называется, не пришьешь, и мы вынуждены препарировать практически каждую фразу, отыскивая в ней крупицы истины, хотя внутренний голос, быть может, и уверяет нас в бессмысленности этой затеи. То же самое относится и к уликам, которые могут свидетельствовать как в пользу того или иного фигуранта, так и против него. Поэтому мы тоже многократно их проверяем и перепроверяем, хотя, бывает, заранее знаем ответ, пусть и на подсознательном уровне. И все это делается для того, чтобы не допустить ошибки, которая в нашей работе не имеет права на существование, ибо может самым трагическим образом сказаться не только на судьбе человека, но и на самой его жизни.

– Я выслушала вас с чувством глубочайшего удовлетворения, – произнесла Децима с плохо скрытой иронией в голосе, – и, перефразируя Вольтера, скажу так: все к лучшему в нашей лучшей в мире полиции.

– Я всего лишь хотел привлечь ваше внимание к тому, насколько важны в нашем деле дотошность и скрупулезность. К примеру, вы забыли упомянуть, что после того, как вы дали мистеру Уочмену бренди, он едва слышно произнес одно-единственное слово: «Отравлен». Скажите, это имело место – или, быть может, некоторые свидетели ошибаются?

– Да, он так и сказал.

– А у вас не сложилось впечатления, что это слово имело отношение к бренди?

– Нет, не сложилось. Хотя и не знаю, что говорит об этом ваше знаменитое шестое чувство. Может, о том, что я лгу? На мой взгляд, он пытался проглотить бренди, а когда понял, что не в состоянии этого сделать, охарактеризовал свое состояние. Он произнес это слово сквозь стиснутые зубы, и видели бы вы, какой ужас и отчаяние проступили в этот миг у него на лице. А потом у него дернулась рука. Мисс Дарра как раз в этот момент собиралась бинтовать ему палец. И тут же в комнате погас свет.

– И сколько времени, по-вашему, его не было?

– Трудно сказать. Никто точно не знает. И я в том числе. Лично мне показалось, что затемнение длилось вечность. Кто-то щелкнул выключателем. Я это помню. Должно быть, хотел проверить, не выключили ли свет случайно. Короче, это был настоящий кошмар. Кругом кромешная тьма, по оконным стеклам барабанит дождь, под ногами хрустит стекло – как позже выяснилось, осколки разлетелись чуть ли не по всей комнате. А потом мы услышали голос Люка, походивший скорее на кошачье мяуканье, чем на голос человека. И в следующее мгновение его ноги начали выколачивать дробь о спинку дивана. А еще, когда погас свет, все сразу закричали…

Децима говорила очень быстро, попеременно сжимая и разжимая пальцы.

– Смешно, – пробормотала она. – Я или вообще не могу говорить об этом, или, начав, не могу остановиться. Все говорю, говорю и говорю… Странно, не правда ли? Полагаю, бедняга Уочмен очень тогда страдал. Как если бы его пытали током. Или потрошили… Лично я испытываю перед физической болью неимоверный ужас. И от одного только страха перед ней отреклась бы от всего на свете…

– Правда? – воскликнул Аллейн. – И от своих политических воззрений тоже?

– Нет, – ответила Децима. – От этого бы не отреклась. Наверное, прежде покончила бы жизнь самоубийством – или что-нибудь в этом роде. Впрочем, очень может быть, что не боль заставила Уочмена стискивать зубы или выбивать каблуками дробь о спинку дивана. Возможно, это каким-то образом связано с рефлекторной или нервной деятельностью. В любом случае за минуту или две до смерти он находился под воздействием сильнейшего нервного стресса.

– Полагаю, – заметил Аллейн, – что от всего увиденного у вас тоже нервы были на пределе.

– Что вы можете знать о нервах?! – воскликнула Децима напитанным ядом голосом. – Для вас нервы – пустое место. Вы наверняка еще и не такое видели и ко всему привыкли. Так что смерть Уочмена, его умирание для вас всего лишь последовательность неких фактов. И вы хотите, чтобы я, наблюдавшая за всем этим собственными глазами, дала вам их детальное описание? Как он скрежетал зубами, к примеру, или как от смертной муки кусал себе губы?

– Ну нет, – сказал Аллейн. – Ничего подобного я от вас не требую. Если разобраться, я задал вам всего два важных для меня вопроса – о ваших взаимоотношениях с Уочменом и о бренди, которым вы поили его незадолго до смерти.

– Кажется, я ответила на оба. Если это именно то, что вы хотели знать. И еще одно: мне сейчас очень тяжело, и я более не в состоянии переносить процедуру допроса. Позвольте мне…

Ее голос неожиданно прервался, будто кто-то выключил его, и девушка расширившимися от удивления глазами посмотрела поверх головы Аллейна на что-то, находившееся у него за спиной.

Аллейн повернулся и увидел на вершине холма черный на фоне моря силуэт Кьюбитта.

– Норман! – вскричала Децима.

Кьюбитт внял ее призыву, быстро спустился с холма и, подойдя к девушке, ободряющим жестом коснулся ее руки.

– Что здесь происходит? – спросил он.

– Я не могу более этого терпеть, Норман.

Не глядя на Аллейна и Фокса, Кьюбитт сказал:

– Вы вовсе не обязаны давать показания заезжим экспертам, если это вызывает тягостное чувство или хотя бы в малейшей степени беспокоит вас. Я больше скажу: вы имеете полное право послать их к черту.

С этими словами он потянул Дециму за руку в сторону от детективов, наградив Аллейна не слишком любезным взглядом через плечо.

– По-моему, я выставила себя перед этими господами полной дурой, – прошептала Децима и посмотрела на Кьюбитта так, словно увидела его впервые в жизни.

– Какого дьявола вы ее мучаете?! – возмутился Норман.

– Исключительно из-за присущего нам профессионального жестокосердия, – спокойно ответил Аллейн.

– Все нормально, – пробормотала Децима. – Он не мучил меня. Просто задавал вопросы. То есть делал свою проклятую работу.

Нервно покусывая губы, девушка продолжала всматриваться в лицо Кьюбитта сверкавшими от слез глазами.

– Ах, Норман! – сказала она. – Вы не поверите, но я показала себя во всей красе, продемонстрировав крайнюю несдержанность, непоследовательность в суждениях и повышенную эмоциональность, свойственную слабой женщине! Я даже пару раз переходила на крик, чего никак от себя не ожидала.

– Неужели? – воскликнул Кьюбитт.

Сейчас, подумал Аллейн, он ее поцелует. Но сказал другое:

– Благодарю вас за интервью, мисс Мур. И прошу простить за доставленное беспокойство. Очень надеюсь, что нам больше не придется терзать вас расспросами.

– Послушайте, Аллейн, – Кьюбитт повернулся к детективу. – Если вам взбредет в голову провести новое интервью с мисс Мур, то я буду настаивать на своем присутствии. Заявляю вам это совершенно серьезно.

Прежде чем Аллейн успел отреагировать на это странное заявление, Децима возразила:

– Боюсь, дорогой друг, вы не можете на этом настаивать. Вы ведь не мой муж, не так ли?

– Что ж, это можно устроить, – сказал Кьюбитт. – Вы выйдете за меня замуж?

– Фокс, перестаньте глазеть на эту парочку, – произнес Аллейн. – По-моему, нам давно уже пора возвращаться в Оттеркомби.

III

– Итак, мистер Аллейн, – заговорил Фокс, когда они удалились от места событий на расстояние, при котором риск быть услышанными сводился к нулю. – Мы стали свидетелями весьма забавных вещей, какие при нашем роде деятельности не так уж часто приходится наблюдать. Ибо трудно представить более странный момент для предложения руки и сердца. Как вы думаете, он вынашивал этот план какое-то время или все получилось спонтанно?

– Склоняюсь к спонтанному варианту, Фокс. Похоже, голова у него пошла кругом и ретивое взыграло в тот момент, когда глаза у девушки наполнились слезами. Должен вам заметить, что мисс Мур – совершенно очаровательное существо. Или вы придерживаетесь другого мнения?

– Она действительно очень хороша, сэр, – согласился Фокс. – Но если мне не изменяет память, супер сказал, что она предпочитает водить компанию с молодым Помроем?

– Это он от нее без ума.

– Мне представляется, сэр, что она из другой социальной группы. И на будущую трактирщицу совсем не похожа.

– Заметьте, Фокс: это вам так представляется. Я же воздержусь пока от комментариев.

– Как бы то ни было, непонятно, что она будет делать дальше. Бросит молодого Помроя и переметнется к Кьюбитту? Лично я считаю, что именно так и будет.

– А вот меня куда больше интересует правда о ее отношениях с Уочменом, – заметил Аллейн.

– Полагаете, сэр, что между ними было что-то серьезное? Встречи с поцелуями при луне или даже интим?

– Не уверен. Но эта мысль уж точно не доставляет мне никакого удовольствия.

– Что бы вы ни говорили, сэр, но в ней есть нечто от femme fatale[27], – осторожно произнес Фокс. – Кроме того, современная молодежь позволяет себе, если можно так выразиться, насмехаться над глупыми условностями. Нынешние женщины, как мне кажется…

Аллейн перебил его:

– Я все знаю, Фокс. Она – весьма рациональная, образованная, умная и ультрасовременная особа, но я готов биться об заклад, что под всем этим скрывается исконное крестьянское начало, которое прорывается тогда, когда она менее всего этого ожидает. Так что я почти не сомневаюсь в том, что она стыдится своей интрижки с Уочменом, в чем бы это ни выражалось. И что характерно, одновременно злится за это на себя. И еще одно: я не верю, что она до той роковой пятницы была в курсе относительно тюремного заключения Леджа. Но все это лишь мои догадки, так что давайте на время забудем о них. И сосредоточимся на раннем ланче и предстоящей встрече с доктором Шоу. Хочу расспросить его о характере травмы на пальце Уочмена. Так что прибавим шагу, хорошо?

До деревни они добирались той же дорогой, какой шли к мысу, подобрав на обратном пути оставленный старшим инспектором в кустах саквояж с инструментами, реактивами и торчавшими из него гипсовыми отливками. А поскольку Аллейну не хотелось показываться с этими вещами в гостинице, детективы временно укрыли их на заднем сиденье своего автомобиля в гараже, после чего уже с пустыми руками направились к главному входу «Плюмажа». Но там-то и угодили в ловушку, так как на лавочке у входа сидел старый Абель Помрой в компании с очень худым и высоким человеком, обладавшим длинным лошадиным лицом, декорированным висячими усами и выпученными глупыми глазами. Последние смотрели в упор на Фокса, который, узнав в сидевшем мистера Джорджа Нарка, поторопился отвести взгляд в сторону.

– Нашли место, которое искали, джентльмены? – спросил Абель.

– Да, мистер Помрой, благодарю вас, – сказал Аллейн.

– Если так, то прогулка была неблизкой и вы, должно быть, основательно вспотели.

– Не только вспотели, но и возжаждали, – с улыбкой ответил инспектор.

– Стало быть, не прочь пропустить по пинте светлого? Я вас правильно понял, джентльмены?

– Абсолютно, – продолжая улыбаться, подтвердил Аллейн.

Услышав это, мистер Нарк откашлялся. Абель же, наградив его наименее любезным взглядом из своего арсенала, поторопился подняться с места и возглавить шествие в направлении гостевого бара.

– Доброе утро, сэр, – сказал мистер Нарк, прежде чем Фокс успел протиснуться в дверь.

– Доброе утро, мистер Нарк, – пробормотал Фокс.

– Уж и не знаю, что вы по этому поводу думаете, но я бы на вашем месте не слишком торопился прикасаться к пиву в «Плюмаже», – предупредил мистер Нарк, отправившись тем не менее вслед за Фоксом в частный бар.

Абель довольно быстро принес Аллейну и Фоксу по пинте светлого.

– Мне как обычно, – заявил с величественным видом мистер Нарк.

Абель, не сказав ни слова, сначала протер сверкающую кружку большой льняной салфеткой, после чего налил в нее полпинты мягкого и полпинты горького.

– Спасибо, – пробурчал мистер Нарк. – Рад, что ты начал протирать кружки из соображений осторожности. Конечно, по большому счету, кружку следовало бы сначала обдать кипятком и уж потом протирать, но не уверен, что закон этого требует. – Мистер Нарк устремил взгляд на детективов. – Надо будет пролистать Свод законов Британской империи. Может, там есть прямое указание на это, а может, и нет.

– Только не надо делать вид, будто ты разбираешься в законах, – сказал Абель с проступившей в голосе злостью. – Мы все равно в это не поверим.

Мистер Нарк одарил приятеля-врага скептической улыбкой, затем, глотнув пива, почмокал губами, будто производил дегустацию того, что ему было налито, после чего уставился на кружку.

– Ну, – сварливо произнес Абель, – что не так в этот раз? Надеюсь, яда ты, по крайней мере, не обнаружил?

– Похоже, на этот раз все в порядке, – примирительно сообщил мистер Нарк. – Открыл новую бочку, не так ли?

Абель проигнорировал его вопрос, взял со стойки хрустальный графин, ранее помещавшийся в угловом шкафчике, и, вставив в горлышко воронку, принялся переливать в него «Амонтильядо», бутылку которого принес из погреба.

– Опять что-то химичишь, Абель? – осведомился мистер Нарк, внимательно следивший за процессом. – И какого дьявола ты притащил сюда этот графин, стоявший раньше в шкафу с отравой?

Абель снова проигнорировал его и заговорил с Аллейном и Фоксом с таким видом, словно Нарка не было в комнате. В частности, рассказал детективам о различных способах очистки стекла, которые использовала миссис Ивс, отмывая упомянутый выше графин после изъятия из углового шкафчика. Затем, закончив рассказ, налил всем по стаканчику «Амонтильядо», от которого детективы при сложившихся обстоятельствах никак не могли отказаться. Мистер Нарк, наблюдая за тем, как Аллейн и Фокс пригубили напиток, заявил, что они куда более смелые люди, нежели он сам.

– Прошу извинить меня, джентльмены, – Абель по-прежнему обращался исключительно к Аллейну и Фоксу, – но мне необходимо срочно отлучиться по хозяйственным делам и переговорить с миссис Ивс. Так что если я вдруг вам понадоблюсь, не сочтите за труд нажать на кнопку звонка.

– Разумеется, мистер Помрой, – сказал Аллейн, – мы все понимаем.

Абель кивнул и удалился, оставив инспекторов наедине с мистером Нарком.

– Прелестное утро, – заметил мистер Нарк, заводя светский разговор.

Аллейн согласился с ним.

– Хотя я считаю, – произнес мистер Нарк заговорщицким тоном, – что такие слова, как «погода» и «климат», люди используют преимущественно в бытовых досужих разговорах, забывая о науке, – он еще ближе придвинулся к Аллейну и Фоксу, – которая рассматривает эти вещи на совершенно ином уровне. Извините за любопытство, но вы, надеюсь, считаете себя людьми науки?

– Только не я. – Аллейн добродушно улыбнулся. – Я – полицейский, мистер Нарк, и этим все сказано.

– Собственно, я к этому и веду, – продолжил Нарк. – Ведь вы, будучи государственным служащим, не можете не понимать, что, применяя научные методы дознания и – шире – новейшие научные достижения, вы самым наилучшим образом исполняете свой долг. Взять хотя бы отпечатки пальцев! Ведь глупый преступник, уверенный в своей безнаказанности, но оставляющий повсюду отпечатки пальцев, в конечном счете обязательно будет посрамлен просвещенным криминалистом, который, методично снимая эти самые отпечатки и анализируя их, не оставляет ему ни малейшей возможности уйти от ответственности.

Интересно, что мистер Нарк, приближаясь в процессе повествования к намеченной жертве, все сильнее повышал голос. Так что Аллейн, чье лицо находилось теперь на расстоянии каких-нибудь двадцати дюймов от раскрасневшейся физиономии Нарка, не мог отделаться от впечатления, что имеет дело не со скромным посетителем сельского гостиничного бара, а с громогласным и нагловатым заезжим аукционистом.

– Между прочим, – давил на слушателей Нарк, – я имею обыкновение читать книги. Да-с, джентльмены… А кроме того, постоянно учусь – занимаюсь, так сказать, самообразованием. Как вы думаете, сколько я за свою жизнь прочитал печатных слов? Имеете хотя бы приблизительное представление?..

– Боюсь, что не имеем, – пробормотал Аллейн. – К нашему большому стыду…

– Пятьдесят восемь миллионов! – выпалил Нарк, разгорячившись еще больше. – А это, между прочим, свидетельствует о том, что я каждый вечер постигал около четырехсот слов – многие из которых, прошу заметить, были пятисложными! – на протяжении последних сорока лет. Начал, когда мне исполнилось пятнадцать. Тогда я сказал себе: плыви или утони – и, как видите, выплыл. Сомневаюсь, что кому-нибудь из вас довелось прочитать такое капитальное издание, как, скажем, «Эволюция специй»?

– Да уж. Как-то не приходилось…

– А между тем это удивительно познавательная книга. Настоящий шедевр. Я изучал ее год! Но и другие отрасли знания не оставили меня равнодушным. К примеру, последние два года я сконцентрировал внимание почти исключительно на криминалистике. Читал материалы судебных процессов над известными преступниками, жизнеописания знаменитых убийц, пособия по криминалистике – и так далее и тому подобное. Уж такой я человек: все – или ничего! И смею вас заверить, что кое-что в криминалистической науке теперь понимаю.

С этими словами мистер Нарк одним глотком добил свою пинту, затем, как всякий методичный человек, старательно обсосал усы и посмотрел краем глаза на Аллейна.

– То, над чем вы сейчас работаете, джентльмены, – произнес Нарк после паузы уже более тихим голосом, – я бы назвал премиленьким, аккуратным дельцем. Не поймите меня неправильно, джентльмены, – я вовсе не считаю его таким уж элементарным. Уверен, однако, что вам с вашими талантами потребуется не более двух дней, чтобы раскрыть его. Два дня – это максимум, не правда ли?

– Ничего не могу сказать вам по этому поводу, мистер Нарк, – ответил Аллейн.

– Между прочим, я был свидетелем…

– И проходили в этом качестве по данному делу? Однако, насколько я знаю…

– Нет, до выступления на дознании меня не допустили, – торопливо перебил его Нарк. – Его полицейское величество суперинтендант Николас Харпер постарался. Тем не менее я видел, как все происходило. Более того, досконально изучил материалы дела и теперь имею собственную точку зрения на произошедшее. Боюсь, она вас не заинтересует, однако к некоторым самостоятельным выводам, отличным от прочих, я все-таки пришел.

Аллейн подумал, что выводы мистера Нарка вряд ли будут отличаться умом или оригинальностью. Однако доброжелательно кивнул, дескать, выкладывайте, чего там, и даже предложил угостить его выпивкой. Мистер Нарк, разумеется, подобного шанса не упустил и собственноручно нацедил себе из бочки пива.

– Полагаю, – произнес он, сделав предварительно хороший глоток, – что я знаю об этом деле не меньше других и рассматриваю его как сознательную или случайную преступную халатность. А потому Николас Харпер, считающий, что в данном случае имело место умышленное убийство, выглядит совершеннейшим дураком. Хотя, конечно, парни, отправляющиеся пропустить пинту горького в «Плюмаж», которым владеет Абель Помрой, здорово рискуют. И не только своим здоровьем, но и жизнью.

– Вы вот сказали: преступная халатность. Но как такое могло произойти?

Даже если мистер Нарк в этом не сомневался, то дать разумное объяснение тому, каким образом яд из-за чьей-то «преступной халатности» оказался на стреле, уж точно был не в состоянии. А потому, напустив на себя чрезвычайно загадочный вид, попытался отделаться намеками и ссылками на некие мистические обстоятельства. Будучи же окончательно припертым Аллейном к стене, сделал весьма странное заявление, в котором, стремясь придать своим словам в глазах лондонских сыщиков необходимую весомость, апеллировал, как это ни удивительно, к Библии.

– Все мы знаем о том, что произошло в садах Эдема, – бормотал он. – Но как образованные люди мы также знаем, что это всего-навсего легенда. С другой стороны, никто не убедит меня в том, что порченых яблок не бывает. Я сам выращиваю яблоки, а значит, отвечаю за свои слова. И поднесла Адаму такое яблоко женщина. И, заметьте, по своей собственной инициативе, а не по наущению какого-то там змея, в чем пытается нас уверить невежественный составитель Книги Бытия. Если разобраться, то женщина порочна по самой своей природе, и за большинством преступлений, вольных или невольных, всегда стоит особа прекрасного пола. Недаром французские детективы говорят: «шерше ля фам» – ищите женщину. И это необходимо иметь в виду. Я вам больше скажу – это ужасное дело началось за год до нынешних событий, и знают о нем три оставшихся ныне в живых человека. А их было четыре.

У Аллейна упало сердце, так как ему неожиданно пришло в голову, что он просто не имеет права оставить заявление Нарка без внимания. Нарк, однако, несмотря на стремление доказать правоту и достичь славы, так сказать, деревенского масштаба, опасался называть вещи своими именами и уж тем более упоминать чьи-то имена. Потому что боялся закона, к которому, что бы о нем ни говорил, относился с большим трепетом. И Аллейн, чтобы разговорить его, решил прибегнуть к аналогичной манере речи, исполненной иносказаний, намеков и недомолвок.

В этой связи он сказал:

– Вы говорите очень интересные вещи, мистер Нарк. Странно, не правда ли, Фокс? Но мистер Нарк по наитию, – он подчеркнул голосом это «магическое» слово, – по наитию пришел к тем же выводам, что и мы сами, имея под рукой все материалы дела.

Фокс одарил своего шефа озадаченным взглядом, свидетельствовавшим о том, что он не понимает затеянной им игры. Между тем Аллейн, продолжая гнуть свою линию, громким голосом осведомился:

– Надеюсь, вы понимаете, на что я намекаю?

Фокс наконец понял.

– Так точно, сэр, – ответил он. – Думаю, нам просто необходимо принять мистера Нарка в наши ряды.

Мистер Нарк вздрогнул и застегнул пиджак на все пуговицы.

– Готов оказать вам всю возможную помощь, джентльмены.

Однако, несмотря на озвученную Нарком готовность оказать сыщикам всемерную помощь, вытянуть из него нужную информацию оказалось очень непростым делом. Ибо он старательно избегал какой-либо конкретики, и в его ответах упомянутая ранее женщина так и осталась «некой особой прекрасного пола». И тогда Аллейн решил сконцентрироваться на Дециме.

– Мисс Мур, – задумчиво произнес он, – была крайне опечалена безвременной кончиной мистера Уочмена.

– Неужели? – удивился мистер Нарк. – Хотя все может быть. Я ничего не понимаю в женщинах. Так что все может быть… Хм!

Аллейн изобразил на губах улыбку умудренного жизнью человека, после чего они с Фоксом обменялись многозначительными взглядами.

– Вы способны проникать взглядом сквозь пространство и время, мистер Нарк, – заметил Аллейн.

– Мои выводы основаны на фактах. Представим себе одну вещь, – сказал мистер Нарк, который к тому времени дегустировал уже третью пинту горького, отчего несколько расслабился и разговорился, забыв отчасти о привычной осторожности. – Итак, представим себе одну вещь, которая, впрочем, может и не соответствовать действительности. Это скорее своего рода иллюстрация, некий образ, если вам угодно. Стало быть, в один прекрасный вечер я иду по Яблочной аллее и слышу по ту сторону забора, огораживающего сад старого Джима Мура, голоса одной парочки. Разумеется, после этого я прихожу к определенным выводам. Вы бы тоже к ним пришли, не так ли?

– Без сомнения, мистер Нарк, без сомнения…

– Именно. И если я, – продолжил мистер Нарк, – останавливаюсь около забора в этом месте… то, разумеется, не для того, чтобы подслушивать, а чтобы идентифицировать говорящих. И если я слышу женский голос, который ожидал услышать, после чего слышу мужской, который услышать здесь вовсе не ожидал, то… – мистер Нарк никак не мог добраться до конца фразы, – то мне может прийти в голову мысль, что все это добром не кончится. Особенно при том условии, что я не верю в непорочность женской натуры. И если я через двенадцать месяцев после этого стану свидетелем ужасных событий, то что, по-вашему, я при таких обстоятельствах скажу?

Мистер Нарк вскинул над головой руку, словно давая понять, что никто, кроме него, не должен отвечать на этот вопрос, а потом сделал паузу. Такую длинную, что Фокс успел выбить пальцами по поверхности стола дробь, а Аллейн – достать и закурить сигарету.

– Итак, что, по-вашему, я при таких условиях скажу? – повторил вопрос Нарк и сам себе ответил: – А ничего. Ни единого, черт возьми, слова.

– Но почему? – воскликнул Аллейн.

– Потому что сами знаете, о чем я в этот момент подумаю.

– Не знаю. О чем вы подумаете в этот момент, мистер Нарк? – раздраженно осведомился Аллейн, начиная терять терпение.

– О том, что если хочу остаться в живых, то мне лучше держать рот на замке. Вот о чем я подумаю, джентльмены. И промолчу. Или скажу, что знать ничего не знаю.

Тут мистер Нарк с многозначительным видом поднял указательный палец, посмотрел с ухмылкой на Аллейна и быстрым шагом направился к двери. Однако на пороге неожиданно остановился и вновь повернулся к детективам.

– Только прошу не считать мой рассказ заявлением. Тем более официальным, – произнес он. – Как я уже говорил, это была своего рода аллегория, не имеющая никакого отношения к закону. Так что на этом вы меня не поймаете. Я хорошо знаю, что значит давать присягу в суде. И тем не менее помните мои слова и ищите женщину. Как говорится, «шерше ля фам».

Глава 16

Аллейн превышает полномочия

I

После ленча Аллейн внес в свой рапорт полученные им в ходе расследования новые сведения, и Фокс, чинно глядя перед собой, перепечатал рапорт на машинке в нескольких экземплярах. Потом Аллейн переговорил в баре с Абелем Помроем и вернулся от него с тремя стаканчиками для бренди. Один из них он расколотил кочергой, после чего сложил осколки в предназначенную для них пустую жестянку. Два других были тщательно завернуты в бумагу и уложены в саквояж вместе с копией рапорта. Затем Аллейн провел какое-то время в баре, бросая стрелки в пол, дабы убедиться, что они способны втыкаться в половицы ничуть не хуже, чем в мишень. Завершив эти занятия, которые со стороны могли бы показаться как минимум странными, оба детектива отбыли в Иллингтон. Тем временем погода испортилась, пошел дождь, и дороги сделались грязными и скользкими.

Как бы то ни было, детективы успешно доехали до Иллингтона, где Аллейн высадил Фокса у магазина Уолворта, а сам отправился к доктору Шоу, чей дом находился в конце главной улицы. Там старшего инспектора провели в кабинет, где пахло кожаной обивкой диванов, раствором йода и прочими медикаментами. Встретивший его доктор Шоу отличался уверенными манерами и четкостью в выражении мыслей.

– Надеюсь, я не очень вам помешал, – осведомился Аллейн, пожимая доктору руку. – Ваши пациенты…

– Не беспокойтесь. Раньше двух прием не начнется. А дама, что расположилась в приемной, страдает исключительно от ипохондрии, то есть от вымышленной болезни. Так что пусть посидит еще. Между нами, она чертовски мне надоела. Присаживайтесь, инспектор. О чем бы вы хотели поговорить со мной?

– Меня интересуют две вещи: ранка Уочмена и стрелка, которая воткнулась ему в палец. Сразу предупреждаю, что я читал полицейский рапорт и отчет по дознанию.

– Полезное чтение, хотя в этих документах и существуют заметные для специалиста досадные пробелы… Ну да бог с ними. Коронер Мордаунт, ведший дознание, – человек умный, так что вряд ли упустил слишком много. Между прочим, был в молодости известным бактериологом. Они с Харпером, составляя бумаги, думали более всего о том, чтобы рапорты с официальной точки зрения представлялись безупречными и были понятны членам жюри. А что вы хотели узнать о ранке?

– Обнаружены ли в ней следы цианида, «прусской кислоты» или чего-нибудь в том же духе?

– Нет. Кстати, к нам приезжал эксперт из Лондона, возможно, из Скотленд-Ярда. Знающий человек. Кстати, мы с Мордаунтом находились в лаборатории вместе с ним, когда он делал анализы, но, честно говоря, не надеялись на положительный результат.

– Почему? – поинтересовался Аллейн.

– Две причины. Ранка довольно сильно кровоточила, и даже если цианид попал в ткани, то кровь должна была его вымыть. Это не говоря уже о том, что цианид очень летуч.

– Тем не менее следы цианида на стрелке все-таки были найдены.

– Да. Благодаря Оутсу, который почти сразу спрятал ее в бутылку от содовой воды с притертой пробкой. С пальцем, как вы сами понимаете, такое не сделаешь.

– Но если даже все так, как вы говорите, все равно странно, что цианид сохранился, если принять в рассуждение его летучесть.

Доктор Шоу издал возглас, похожий на стон, и поскреб ногтями щеку.

– Совершенно справедливо, – заметил он. – Странно, и даже очень.

– Не следует ли из этого, что кислота Шееле или пятидесятипроцентный раствор «прусской кислоты», назовите как угодно, были нанесены на стрелку непосредственно перед тем, как констебль Оутс упрятал ее в бутылку?

– Похоже на то. Кстати, я так и думал с самого начала.

– Скажите, доктор, в какое время вы прибыли на место происшествия?

– Полагаю, через полчаса после смерти жертвы.

– Ну а теперь, что называется, между нами. Как вы думаете, способен ли даже сильный раствор цианида сохранить свои летальные свойства при условии продолжительного пребывания на открытом воздухе? Скажем, в течение двадцати минут или получаса?

Доктор Шоу сунул руки в карманы и некоторое время с задумчивым видом расхаживал по комнате.

– Я, видите ли, не токсиколог, – протянул он, – но доктор Мордаунт кое-что в этом понимает, и мы основывались на его знании проблемы. Он же считает, что такое возможно. Особенно если учесть, что Уочмен обладал повышенной чувствительностью к цианиду, о чем говорил Пэришу и Кьюбитту в вечер перед трагедией.

– Знаю. Я читал об этом в материалах дознания. Значит, доктор, вы полагаете, что подобный дополнительный фактор мог сработать?

– Честно говоря, мы с подобными обстоятельствами еще не сталкивались. Но эксперты считают, что мог. Следует также иметь в виду, что стрелка была брошена с большой силой и не только проткнула ноготь и кожу, но и достигла кости. Так что упомянутый выше фактор и впрямь мог сработать, даже если яд в значительной степени и выдохся.

– А во рту, значит, никаких следов цианида не обнаружено?

– Нет. Но это вовсе не исключает того, что яд мог попасть в организм через рот.

– О господи! – вскричал Аллейн. – Как все сложно. Ведь яд в тканях вроде бы не обнаружен? Хотя, как заявляют свидетели, цианидом пропахла вся комната!

– Свидетели, как всегда, все путают. Комната пропахла бренди, если вы запахи имеете в виду. Говорят, тело жертвы тоже. Но, между нами, бренди является антидотом и его обычно дают в случае отравления цианидом. Как и марганец, глюкозу и дюжину прочих снадобий, которые, признаться, помогают мало, если яд уже проник в кровь.

– Скажите, а у вас весы есть? – неожиданно осведомился Аллейн. – Медицинские или химические? Можно и побольше размером, но обязательно точные.

– Весы, говорите? Разумеется. Но зачем они вам?

– Мой помощник Фокс будет здесь через несколько минут. Он, помимо всего прочего, должен был зайти в полицейский участок, чтобы взять там осколки разбитого стаканчика из-под бренди. У меня, знаете ли, возникла одна абсурдная идея, которую я хотел бы проверить в вашем присутствии, хотя весы есть и в гостинице «Плюмаж».

– Буду рад принять участие в эксперименте. Только мне необходимо отделаться от той мнительной особы, что сидит у меня в приемной. Думаю, я не заставлю вас ждать слишком долго, поскольку вернусь сразу же, как только сделаю ей небольшое внушение.

С этими словами Шоу открыл дверь и вышел в приемную. Скоро оттуда донесся его голос, странным образом изменившийся и сделавшийся на удивление пронзительным и неприятным.

– …возьмите себя в руки в конце концов… нельзя же так распускаться… взяли себе за правило, понимаете ли, ходить ко мне чуть ли не каждый день… у вас что – хобби такое? Прошу в следующий раз обращаться к собственному лечащему врачу… сделаете мне тем самым огромное одолжение…

Как только доктор вернулся, в коридоре задребезжал звонок, а минутой позже в кабинет вошли инспектор Фокс и суперинтендант Харпер.

– Здравствуйте, джентльмены, – поприветствовал присутствующих суперинтендант. – Как знал, что здесь затевается что-то интересное. Это не говоря уже о том, что и мне есть чем вас порадовать. – Харпер понизил голос и добавил: – Посылал своего парня в Лондон на молочном фургоне, чтобы он передал в Центральную картотеку отпечатков нашу стрелку «дартс». Как думаете, что там обнаружили?

– Наверняка что-то интересное, Ник, – усмехнулся Аллейн. – В противном случае вы бы не улыбались сейчас как именинник.

– Это точно. Ну так вот: найденные на стрелке отпечатки принадлежат некоему мистеру Монтегю Тринглу, отсидевшему четыре года за растрату и вышедшему из ворот тюрьмы Бродмур двадцать шесть месяцев назад.

– Аплодисменты, – с улыбкой сказал Аллейн. – А также громкие выкрики «браво» из партера!

– Приятно слышать… Но, джентльмены, это еще не самое интересное. Как думаете, кто защищал на процессе одного из подсудимых и свалил всю вину на Трингла?

– Не кто иной, как королевский адвокат Люк Уочмен – ныне покойный?

– Совершенно верно. Стало быть, у нас на руках бывший заключенный Ледж, который, возможно, считает, что оказался за решеткой по вине вышеупомянутого Уочмена. Прошу также учесть, что Ледж после отбытия наказания начал возвращаться к нормальной жизни, устроился на теплое местечко и вдруг – бах! – неожиданно встретил в «Плюмаже» того самого человека, который, как он считал, не только засадил его в тюрьму, но и мог рассказать окружающим о его прошлом.

– А теперь, господа, настала моя очередь кое-чем удивить вас, – сообщил Аллейн. – Как вы думаете, кто проходил на процессе по одному делу с Монтегю Тринглом, но, в отличие от последнего, отделался всего шестью месяцами тюрьмы?

– Лорд Брайони. В свое время этот скандальный процесс наделал много шума.

– Точно так. Лорд Брайони – несчастный кузен мисс Дарры.

– Мисс Дарры? Боже мой! А я-то считал, что она никак не вписывается в картину и просто не может быть связана с этим делом.

– Если не считать того, что она тайно встречается с мистером Тринглом-Леджем, – заметил Аллейн и рассказал присутствующим о своих утренних наблюдениях и интервью с упомянутой дамой.

– Ну и дела! – воскликнул Харпер. – А случай-то становится все более и более интересным… Но я, честно говоря, хотел встретиться с вами, чтобы обсудить вопрос относительно задержания Леджа. Как думаете, пора выписывать ордер на его арест?

– Сомневаюсь, что есть смысл арестовывать его сейчас, Ник, – ответил Аллейн.

– Почему?

– Мне представляется, что хороший адвокат сможет опротестовать этот арест по причине так называемых недостаточных оснований. И я могу объяснить вам, как он это сделает.

II

Однако Аллейн не успел завершить свои объяснения, поскольку раздавшийся за окном рев мотора сообщил им о прибытии полковника Брэммингтона. Через пару минут вышеупомянутый полковник в сопровождении доктора Шоу влетел в кабинет врача.

– Увидел на улице машину, – вскричал полковник, – и понял, что в кабинете нашего эскулапа собрались лучшие умы, какие только есть в британской полиции! Своего рода поэты в деле расследования преступлений.

Доктор Шоу ухмыльнулся и поставил на стол небольшие весы с набором разновесов. Полковник Брэммингтон вскользь глянул на весы, после чего, попросив у Аллейна сигарету, с шумом плюхнулся в кресло.

– Наш великий доктор, – начал он, – считает любопытство неотъемлемой составной чертой всякого неординарного характера, обладающего интеллектом и стремлением к познанию. Не сомневаюсь, что все вы, господа, наделены им в должной степени. Потому и хочу вас послушать, поскольку мне самому из-за большого живота проявлять любопытство, а именно: искать следы, улики, ползать по полу с лупой и вести слежку, – несколько затруднительно. Спички у кого-нибудь есть? О, большое спасибо…

Харпер, сидевший вполоборота к главному констеблю, пристально посмотрел на Фокса, который, будто под воздействием его въедливого взгляда, сунул руку в карман и выложил на стол жестяную коробочку.

– Вот то, что вы просили, мистер инспектор, – произнес он.

– Отлично, – сказал Аллейн, машинально взвешивая коробочку в руке, а затем вытряхивая ее содержимое на весы.

– Что это? – осведомился полковник Брэммингтон, поворачиваясь к столу. – Стекло? Ага! Похоже, это осколки того самого стаканчика для бренди, которые числятся в нашем списке улик. Так – нет?

– Точно так, сэр, – сказал Аллейн.

– Но зачем, скажите на милость, вы их взвешиваете?

– А затем, сэр, – очень вежливо ответил старший инспектор, – чтобы узнать их вес.

– Шутите, да? – с добродушной улыбкой произнес полковник. – Ну и сколько эти осколки весят?

– Две унции и сорок восемь гран. Не так ли, доктор Шоу?

– Совершенно верно.

Аллейн вернул стеклянные фрагменты в коробочку и отложил в сторону, после чего достал из кармана еще одну жестянку.

– В этой коробочке, – счел нужным объяснить свои действия Аллейн, – находятся осколки идентичного стаканчика, за который я заплатил Абелю Помрою полтора шиллинга. Прошу учесть, что это его лучшие стаканы для бренди.

С этими словами он высыпал на чашку весов новую сверкающую стеклянную россыпь.

– Боже мой, – едва слышно пробормотал Аллейн, бросив взгляд на шкалу. – Вы только посмотрите на это! Две унции и двадцать четыре грана.

– Однако! – воскликнул Харпер. – Эти осколки весят куда меньше. Стекло, что ли, более легкое?

– Ничего подобного, – возразил Аллейн. – Стекло такое же, поскольку стаканчики одинаковые. Абель собственной рукой достал их для меня со специальной полки. Кстати, у меня, кроме разбитых, есть еще и парочка целых. Давайте взвесим и их, Фокс.

Фокс достал из портфеля упомянутые выше стаканы и взвесил оба по отдельности. Каждый весил ровно две унции и двадцать четыре грана.

– Прошу обратить внимание на одно обстоятельство, – вступил в разговор суперинтендант Харпер. – Хотя мои люди, собирая в баре осколки, старались изо всех сил, нет сомнения, что самые мелкие, завалившиеся в щели между паркетинами или за плинтус, были нами утрачены. Из чего следует, что их общий вес должен быть даже меньше, чем две унции и двадцать четыре грана.

– Догадываюсь, – кивнул Аллейн.

– Но если так, то почему?..

– Должно быть, что-то еще стеклянное разбили, – заметил полковник Брэммингтон. – Возможно, чьи-то очки. Или еще один стаканчик. Свидетели в своем большинстве были сильно на взводе, так что не вижу в этом ничего удивительного. Кстати, Уочмен носил очки?

– Носил, – подтвердил доктор Шоу. – И они висели у него на цепочке на шее. Целехонькие.

– А вот мне почему-то кажется, что ни других стаканчиков, ни очков никто не разбивал, – сказал Аллейн. – Я всех об этом спрашивал, но ответы были негативные. И еще одно: если мне не изменяет память, вы, Харпер, нашли все осколки в одном месте, не так ли?

– До определенной степени. Все-таки их успели разнести ногами. Поэтому не удивлюсь, если кое-что прилипло к подошвам. Чтоб их черти взяли, эти осколки! – вскричал в сердцах Харпер. – Первая партия просто обязана весить меньше!

С этими словами он принялся взвешивать заново и осколки, и стаканчики, но при всех его стараниях результаты остались неизменными. Осколки стаканчика Уочмена были на двадцать четыре грана тяжелее целого стакана из того же набора.

– Все это достойно удивления, – произнес полковник Брэммингтон.

Аллейн сидел за столом и созерцал разложенную на бумажном листе кучку стеклянных осколков. Затем Фокс передал ему пинцет, и старший инспектор стал раскладывать кусочки битого стекла по размерам. Остальные, склонившись над столом, наблюдали за его манипуляциями.

– Но это же очевидно, что осколки от одного стакана, – пробасил наконец Брэммингтон. – Видно по краю скола.

Аллейн вместо ответа достал из кармана ювелирную лупу.

В глазах полковника мелькнуло неподдельное удивление.

– Однако… – протянул он. – Не удивлюсь, если в следующий раз вы принесете с собой микроскоп.

– Да, мы в Скотленд-Ярде уделяем вещественным свидетельствам повышенное внимание, – ответил Аллейн. – И не зря. К примеру, вот эти три или четыре фрагмента, возможно, не имеют к нашему стаканчику никакого отношения. Кстати, а почему бы нам их не взвесить?

Аллейн положил выделенные из общей массы четыре осколка на чашку весов.

– Тридцать один гран. Видите, Харпер? Возможно, именно из-за них вес у первой партии осколков больше, чем у второй.

– Вы что же, думаете, эти осколки из стекла другого сорта? – спросил Харпер.

– Да, я так думаю. Они отличаются по цвету и, если вы приглядитесь, то наверняка заметите, что и чуть толще прочих.

– Он может написать монографию об осколках разбитых стаканов и рюмок! – воскликнул неожиданно пришедший в хорошее расположение духа полковник Брэммингтон. – Надеюсь, Аллейн, вы позволите воспользоваться вашей ювелирной лупой?

С этими словами полковник склонился над столом.

– Эти осколки действительно отличаются от прочих, – наконец заключил он. – Так что вы совершенно правы, мой дорогой Аллейн. Но что это может означать? Неужели это осколки от бутылочки с йодом? Хотя нет. В отчете написано, что флакон с йодом найден под диваном без каких-либо повреждений.

– Что интересного вы узнали в Уолворте, Фокс? – спросил Аллейн.

– Ничего особенного, сэр. Я и в другие магазины заходил, но там мне сказали, что в Иллингтоне в это время такой товар почти не покупают. Да и вообще в местной торговле сейчас застой.

– Вы, Аллейн, снимаете покровы с тайны один за другим, – заметил полковник Брэммингтон, – но я не могу отделаться от ощущения, что таких покровов у вас еще много. Скажите на милость, к чему вы затеяли этот разговор о покупках и магазинах?

– Готов объяснить, сэр, – сказал Аллейн.

– Предлагаю отложить объяснение до более удобного времени. Предпочитаю оставаться вашим доктором Ватсоном и продолжать удивляться вам. Надеюсь, вы пообедаете у меня сегодня вечером? Отлично. Тогда и поговорим.

– Неужели вам не хочется узнать, к каким выводам пришел Аллейн, сэр? – спросил Харпер со сварливыми нотками в голосе. – Ваша позиция…

– Не хочется. Вот моя позиция. Предпочитаю слышать ангельские голоса в горних высях и считать, что мир полон загадок и тайн. К тому же все это предварительные выводы. А вот подборку обнаруженных Аллейном новейших фактов возьму обязательно, чтобы почитать на досуге. Подобно Овидию, я люблю воспевать факты.

– Если мне не изменяет память, сэр, Овидий воспевал только такие факты, какие сам же и придумывал, – вставил Аллейн. – Впрочем, я действительно обновил свой рапорт по этому делу и могу предложить его вашему вниманию.

С этими словами Аллейн вынул из портфеля и протянул полковнику одну из копий доклада. Получив бумаги, Брэммингтон неожиданно пришел в чрезвычайно возбужденное состояние, вскочил с места и устремился к двери. Но на пороге остановился и, устремив взгляд на доктора Шоу, осведомился срывающимся голосом:

– Надеюсь, доктор, вы тоже почтите меня своим присутствием?

– Благодарю за приглашение, сэр, – ответил доктор Шоу. – Прикажете надеть смокинг и галстук-бабочку?

– Надевайте все что угодно. У нас, если можно так выразиться, обед в боевой обстановке. Но из этого вовсе не следует, что у меня не найдется накрахмаленной скатерти или льняных салфеток. Вы приедете, Харпер?

– Был бы рад, сэр, но, боюсь, что не удастся выбраться. Слишком много дел…

– Все понятно. В таком случае у меня сегодня вечером только три гостя: Аллейн, Шоу и…

– И Фокс, – напомнил полковнику Аллейн.

– Ну, разумеется. Отлично. Оревуар…

– Хотел спросить вас об одной вещи, – произнес Харпер.

– Господи! О какой же?

– Думаю, сэр, сейчас это не имеет смысла, поскольку вы очень уж торопитесь. – Харпер с подчеркнутой вежливостью распахнул перед полковником дверь. – Желаю вам удачного дня, сэр.

– До свидания, Харпер, до свидания, – произнес скороговоркой Брэммингтон и в следующий момент скрылся в дверном проеме.

– Если политика перестройки и модернизации полиции продолжится, – пробормотал Харпер с кислым выражением лица, – и все главные констебли будут такими, как этот, то мне, боюсь, придется переквалифицироваться в ретрограды и стать противником новых веяний. Кстати, вы не думали о том, что если старший брат полковника, чье здоровье, как известно, оставляет желать лучшего, переселится в лучший мир, то наш шеф станет лордом? Лордом, подумать только! А между тем я до сих пор не могу взять в толк, откуда он берет все те фразы, которые с таким энтузиазмом озвучивает? Из головы или из книг? Что вы думаете по этому поводу, доктор?

– Не обладая ни мозгами полковника, ни его памятью, ни даже его библиотекой, я не могу ответить на этот вопрос, суперинтендант, – уклончиво ответил доктор Шоу.

III

После того как автомобиль полковника исчез в клубах пыли, Аллейн, Фокс и Харпер переместились из кабинета доктора Шоу в здание полицейского управления Иллингтона, где довольно долго обсуждали рапорт Аллейна, а также сравнивали сделанные им гипсовые слепки следов с туфлями Уочмена, которые были на нем в день смерти. Когда выяснилось, что гипсовые слепки и подошвы туфель Уочмена идентичны, полицейские завели серьезный разговор относительно выявленных Аллейном новых фактов. При этом Аллейн говорил, а остальные слушали, изредка задавая вопросы. Затем офицеры устроили своеобразную выставку вещественных доказательств, разложив на большом столе суперинтенданта Харпера все эти вещи. А именно: бутылку из-под бренди, осколки разбитого стаканчика, флакон из-под йодного раствора, покрытую пятнами старую газету, фарфоровую плошку, которую Абель наполнил цианидом и поместил в крысиную нору, а также закрытую притертой пробкой бутылочку с кислотой Шееле. Харпер добавил к этой пестрой коллекции тщательно закупоренный флакон с составом, который лично слил из находившейся в крысиной норе фарфоровой плошки.

– Ага! – воскликнул Аллейн. – Вот та самая жидкость, которая хранилась в плошке в крысиной норе. Полагаю, ее необходимо подвергнуть анализу. Быть может, этим займется доктор Мордаунт? Но нет, это явится нарушением протокола. Так что лучше отправить ее в Лондон.

– Думаете, наш убийца достал яд в гараже? – спросил Харпер.

– Точно так.

– Но плошка-то была полной!

– Очень может быть, – сказал Аллейн.

– Намекаете на то, что кто-то разбавил яд водой? – медленно выговаривая слова, спросил Харпер.

– Да, Ник.

– Понятно… – протянул Харпер и замолчал.

– Крыс травил Абель Помрой, – продолжил Аллейн. – По крайней мере, согласно показаниям свидетелей, именно он задвинул плошку в нору, после чего заткнул дыру тряпкой. При этом присутствовали Уилл Помрой, мисс Мур, Ледж, заглянувший в гараж лишь на минуту, а также парочка рыбаков, которые бросили один только взгляд в помещение гаража по пути в общественный бар, по причине чего не были идентифицированы. Чуть позже Абель Помрой объявил во всеуслышание, чем занимался в гараже, и призвал людей к осторожности, так что попытка установить, кто именно побывал в гараже, возможно, уже потеряла актуальность. С другой стороны, нельзя отрицать тот факт, что кто-то из клиентов «Плюмажа» мог воспользоваться полученной информацией, навестить гараж чуть попозже и, вскрыв нору, отлить яд из плошки в какой-нибудь пузырек. Тем более в тот вечер люди постоянно входили в бар и выходили из него, и установить с точностью, как перемещались клиенты «Плюмажа» по территории гостиницы, не представляется возможным. Далее: проданный аптекарем Ноггинсом насыщенный раствор кислоты Шееле в смеси с «прусской кислотой» является весьма летучим, легко испаряющимся составом, пары которого прикончили по меньшей мере одну крысу, из чего можно сделать вывод, что плошка с ядом была извлечена из норы не сразу, а через какое-то время после обработки помещения. С другой стороны, считается, что находившийся в плошке состав мог испариться в течение часа или чуть большего времени. Я не специалист по ядам, поэтому ничего утверждать не буду, но полагаю, что в этой области можно поэкспериментировать или навести справки у химиков. Тем не менее если информация о времени испарения соответствует истине, то я могу выдвинуть следующую версию произошедшего: наш убийца заглянул в гараж в течение часа после того, как там побывал Абель, и отлил яд во флакон с плотно притертой пробкой, который затем хранил у себя в ожидании удобной минуты.

– Но как вы догадались, что кто-то отлил яд из плошки? На ней, как все знают, остались отпечатки одного только Абеля Помроя. Складывается такое впечатление, что, кроме Абеля, до нее никто не дотрагивался.

– Неужели вам ничего не приходит в голову?..

– Ни слова больше! – вскричал Харпер. – Кажется, я все понял…

Тут суперинтендант разразился потоком проклятий, так что со стороны можно было подумать, что посетившее его озарение нашло свое выражение исключительно в виде экспрессивных идиоматических выражений.

– Все так, – согласился с ним Аллейн, который, казалось, самым чудесным образом сумел расшифровать его сумбурную речь. – По крайней мере, похоже на это, не правда ли?

– Похоже, вы говорите? – вскричал Харпер. – Да там все буквально вопит об этом! Все-таки я неважный детектив. Упустил из виду важнейшую особенность, касающуюся высокой летучести цианида! И прислушался к словам Абеля, сказавшего, что в плошке сколько было, столько и осталось. То есть, когда я раскупорил нору, плошка была полна до краев, и я это отметил, но о том, что в ней может быть вода, даже не подумал! Сфотографировал плошку, а потом вернул ее на место, не забыв, по счастью, перелить ее содержимое в плотно закупориваемый сосуд. Между нами, до этой минуты я считал, что преступник достал яд из углового шкафчика в частном баре. Это же надо так просчитаться!

– Отпечатки Абеля, – сказал Аллейн, – все еще можно обнаружить на ключе от шкафчика и его ручке. А ведь дверцу нельзя открыть, не воспользовавшись предварительно ключом и не повернув ручки. Доктор Шоу лично наблюдал за процессом открывания, а затем проследил за снятием отпечатков. И если бы шкаф открыл кто-то другой, то он или оставил бы собственные отпечатки или, надев перчатки, повредил отпечатки Абеля, или стер бы все отпечатки вообще. Так что, на мой взгляд, преступник до полки с цианидом в шкафчике добраться не мог.

– Вот черт! Мне все об этом говорили. Но я полагал, что преступнику каким-то образом удалось сделать это.

– Не расстраивайтесь, мистер Харпер, – произнес Фокс. – Я тоже совершенно упустил эти факты из виду, пока мистер Аллейн не указал мне на них.

– Мне просто повезло, – пояснил Аллейн. – Прочитал в поезде брошюру Тейлора о цианидах. Но специалистом по части ядов я себя по-прежнему не считаю.

– Что ж, людям свойственно ошибаться, – согласился Харпер, вновь приходя в хорошее расположение духа. – Даже коронер и доктор Шоу не подумали об этом, когда констебль Оутс рассказывал им об обнаружении плошки с ядом в крысиной норе. Тем более Абель утверждал, что количество жидкости в плошке нисколько не изменилось. Тогда о высокой летучести цианида никто почему-то не вспомнил.

– Оутс первым заглянул в крысиную нору, – заметил Аллейн, – когда с момента помещения в нее плошки прошло немногим более двадцати шести часов. Но я сомневаюсь, что он или доктор Шоу были в тот момент в курсе особенностей находившегося в плошке раствора.

– Преступник мог просто окунуть стрелку в цианид, – сказал Харпер. – Я и о таком подумал. Правда, не стал в эту мысль углубляться. Но теперь…

– Но теперь мы точно знаем, что стрелка была смазана ядом незадолго до того, как констебль Оутс положил ее в бутылочку из-под содовой и закрыл пробкой. Понимаете, Харпер, к чему я клоню?

– Разумеется, – протянул суперинтендант без большого желания. – Но картина может измениться, если мы представим, что склянка с ядом находилась у Леджа и он нанес цианид на стрелку непосредственно перед броском.

– Ледж этого не делал, – покачал головой Аллейн. – Уж поверьте мне на слово. Это неуклюжий человек с мозолистыми руками и толстыми грубыми пальцами. А чтобы незаметно нанести цианид на стрелку в то время, когда за вашими руками следят семь пар глаз, требуется ловкость фокусника высшей квалификации. Даже Абель Помрой, который в глубине души считает убийцей Леджа, не в состоянии объяснить, как он сделал это. Пэриш, который тоже очень не прочь подставить Леджа, точно так же не может выдвинуть ни одного разумного аргумента в этом плане. Кроме того, Уилл Помрой, мисс Мур, мисс Дарра и Кьюбитт готовы хоть сейчас засвидетельствовать под присягой, что Ледж в момент броска стоял прямо под лампой и при всем желании не мог незаметно достать флакон с ядом и нанести цианид не только на четвертую стрелку, но и на любую другую из них.

– Но как бы то ни было, без стрелки мы не можем объяснить проникновение цианида в организм жертвы.

– Это правда, – согласился Аллейн. – Не можем. Пока. Но если немного подумать…

IV

Часы пробили пять, но детективы все еще оставались в полицейском участке. Аллейн продолжал обсуждать с Харпером свой рапорт. В частности, дал ему почитать последние интервью со свидетелями, а также разделил в присутствии супера материальные свидетельства на две группы: «важные» и «не очень». Затем он налил «прусскую кислоту» в фарфоровую плошку и, чтобы воспроизвести условия «крысиной норы», поставил ее в выдвижной ящик стола. Через сорок шесть минут после этого детективы выдвинули ящик и убедились, что за это время цианид испарился почти наполовину.

– Итак, – заговорил Аллейн, – если найденная вами в крысиной норе жидкость есть не что иное, как обыкновенная вода, то убийца, похоже, навестил гараж в этом временном промежутке – то есть ориентировочно в течение сорока шести минут после обработки помещения. Теперь снова вернемся к тому вечеру, когда Уочмен насмехался над Леджем, а Уилл Помрой из-за этого пришел в дурное расположение духа. Тогда, если помните, Ледж впервые продемонстрировал Уочмену свое искусство по части метания стрел. Сеанс не занял слишком много времени и продолжался всего пять или шесть секунд. Это произошло после того, как Абель Помрой завершил обработку цианидом крысиной норы в гараже, а Ледж вернулся из общественного бара и присоединился к гостям, затеявшим игру «Вокруг циферблата»…

– Думаю, у него все-таки было время, чтобы ненадолго выйти из гостиницы, – перебил его Харпер, – а если так, то он мог наведаться и в гараж.

– Теоретически мог, Ник, но подождите минуточку. Согласно вашему же рапорту, в тот вечер все клиенты «Плюмажа», за исключением мисс Дарры, отправившейся спать, оставались в частном баре до его закрытия. Так что наши сорок пять или сорок шесть минут при таком раскладе как бы повисают в воздухе.

– И все же, – сказал Харпер, – я буду настаивать на том, что если не Ледж, то кто-нибудь другой из клиентов мог выйти из бара на несколько минут, не будучи замеченным.

– Не буду спорить с этим, раз вы упомянули и о других клиентах. Однако мы сможем доказать перед судом лишь возможность подобного действия, по крайней мере при наличии свидетельств, которыми в данный момент располагаем. Лучше вернемся к раствору, который вы собственноручно извлекли из крысиной норы. Фокс, будьте любезны, принесите мой саквояж… Благодарю вас. Интересно, что мистер Ноггинс, продавая свой препарат, отмерил его щедрой рукой, так что мы со спокойной душой можем использовать половину, не лишая работы лабораторию Скотленд-Ярда. Иными словами, поставим химический опыт сами, дабы не мучиться больше неведением.

С этими словами Аллейн извлек из саквояжа две небольшие стеклянные воронки, два круглых стеклышка от часов и флакон с притертой пробкой.

– Нитрат серебра. Необходимый реактив для опыта, – объяснил Аллейн. – Надеюсь, вы в состоянии снабдить нас горячей водой, Ник? Отлично… Все остальные приготовления я беру на себя.

Харпер, уже смекнувший к тому времени, в чем будет заключаться опыт, принес из лаборатории кувшин с горячей водой и большую фотографическую кювету прямоугольной формы.

Аллейн налил в кювету горячую воду, заполнил на четверть найденным Харпером составом одну из купленных Фоксом фарфоровых плошек, а другую, точно такую же, – раствором из флакона, стоявшего на полке в угловом шкафчике Абеля, после чего, накрыв плошки стеклышками, предварительно смоченными раствором нитрата серебра, поставил эти плошки в кювету.

– А теперь, Фокс, – сказал Аллейн, – прочтите дважды молитву «Отче наш». – Он повернулся к Харперу и добавил: – Думаю, этого времени вполне хватит для того, чтобы задуманная мной химическая реакция осуществилась.

Как только Фокс завершил свою благочестивую миссию, офицеры во все глаза уставились на закрывавшие плошки стеклышки, покрытые изнутри нитратом серебра. Одно из них так и осталось почти прозрачным, зато другое, закрывавшее плошку с цианидом, помутнело и в скором времени приобрело цвет молочного порошка.

– Это, без сомнения, цианид, – сообщил Аллейн, ткнув пальцем во вторую плошку, – а вот здесь – тут он указал на плошку, накрытую прозрачным стеклышком – самая обыкновенная вода. Да, Фокс, вода – и ничего больше. Разве что с ничтожно малой примесью цианида, не способной убить и муху. Теперь, когда наш опыт удался, попрошу вас перелить оба эти вещества в соответствующие флаконы. Надо же оставить необходимый для анализа объем жидкостей сотрудникам лаборатории Скотленд-Ярда, не так ли?

– Полагаю, – предположил Харпер, – в свете вновь полученных данных нам нет смысла рассматривать цианид, хранившийся в угловом шкафчике Абеля.

– Не уверен, – возразил Аллейн, раскладывая на ладони кусочки стекла, не соответствовавшие по оттенку и толщине осколкам разбитого стаканчика из-под бренди. Затем, присоединив к ним оплавленные стеклянные комочки, найденные в золе камина, добавил: – Дело еще не закончено. Более того, далеко от завершения, поэтому кто знает, к чему нас приведет дальнейшее расследование. Может быть, нам еще придется вернуться к упомянутому шкафчику. Подумайте об этом, Харпер.

Суперинтендант некоторое время рассматривал лежавшие на руке у Аллейна стеклышки, после чего хлопнул себя ладонью по лбу.

– Кажется, – медленно произнес он, – я догадываюсь, на что вы намекаете. Но уверен, что вам будет стоить огромного труда доказать это.

– Знаю, – ответил Аллейн. – Но я постараюсь, Ник. Очень постараюсь.

Глава 17

Мистер Фокс дегустирует шерри

I

Пэриш спустился в бар, напевая: «Сердце красавицы склонно к измене…» Как выяснилось, у него был довольно сильный лирический баритон, который актер развил, пробуя свои силы в жанре музыкальной комедии. Пел он, надо сказать, стильно и довольно громко, так что сторонний наблюдатель в жизни бы не поверил, что слова арии герцога вырываются из его уст механически и исполнитель почти не отдает себе в этом отчета.

– Но изменяю им раньше я-я-я… – завершил Пэриш свое импровизированное выступление, входя в двери бара.

– Добрый вечер, сэр, – поздоровался стоявший за стойкой Абель. – Все поете?

Пэриш виновато улыбнулся.

– Ах, Абель, – вздохнул он, – у меня вовсе не так легко на душе, как вам, может быть, кажется. Ну и кроме того, мой покойный кузен терпеть не мог вытянутых физиономий, так что, надеюсь, он меня простит.

– Действительно, мистер Уочмен любил пошутить, – с легкостью согласился с ним Абель. – И шутил чуть ли не до самой смерти.

– Да уж… – протянул мистер Нарк, покачав головой. Норман Кьюбитт оторвался от своей кружки и посмотрел на Пэриша, удивленно выгнув бровь. Находившийся тут же в баре Ледж быстро переместился в закуток перед камином, где расположилась со своим вязаньем мисс Дарра, словно стремясь оказаться под ее защитой.

– Что будете пить, мистер Пэриш? – спросил Абель.

– «Требл Экстру». Мне нужно что-нибудь крепкое, – ответил Пэриш, после чего, повернув голову к Кьюбитту, с деланой веселостью добавил: – Привет, старина. Как продвигается работа?

– Отлично, Себ. – Норман посмотрел на часы, показывавшие четверть восьмого, и сообщил нечто неожиданное: – Подумываю о том, чтобы начать еще одно большое полотно.

– Не может быть… И кого собираешься избрать в качестве модели?

– Дециму Мур, – сказал Кьюбитт, поставив кружку на стойку бара. – Она была настолько добра, что согласилась позировать мне.

– И где ты хочешь ее запечатлеть? – поинтересовался Пэриш.

– На ее ферме «Кэрри Эдж». Где-нибудь у спуска к морю. Кстати, у нее есть отличный красный свитер. Красное в сочетании с синевой моря – моя любимая цветовая гамма. Картина, полагаю, будет представлять собой портрет в полный рост.

– Ага! – воскликнула мисс Дарра, отрываясь от своего вязанья. – Все-таки решили последовать моему совету. Значит, не зря я твердила вам изо дня в день, что лучшей модели вам не сыскать. Не сомневаюсь, что ваша новая картина станет шедевром, ибо трудно найти более очаровательное существо, нежели мисс Децима.

– Но дорогой друг, – Пэриш удивленно посмотрел на приятеля. – Мы через день-два уезжаем. Ты ни за что не сможешь закончить эту работу.

– Я собирался сказать тебе одну вещь, но чуть позже, – произнес Кьюбитт. – Однако раз уж так вышло, скажу сейчас. Дело в том, что я решил на какое-то время задержаться здесь.

На лице у Пэриша проступило обиженное выражение.

– Это, конечно, твое дело, – проговорил он. – Но лично я не останусь здесь ни при каких условиях. Даже не проси. Это место исполнено для меня печальных воспоминаний.

– Кроме того, – сухо уточнил Кьюбитт, – у тебя на этой неделе начинаются репетиции, не так ли?

– Что верно, то верно. – Пэриш вскинул над головой руки, после чего расслабленным движением опустил, позволив им безвольно повиснуть вдоль тела. – Опять эта чертова работа, – добавил он с видом христианского мученика. – Но ничего не поделаешь. Это не говоря уже о том, что домой мне, как видно, придется ехать на поезде.

– Разумеется, я подброшу тебя до Иллингтона.

– Спасибо, старина! Ну а дальше придется трястись по железке до самого Лондона. Но ничего, надо привыкать к тяготам и однообразию будней.

– Главное, не морщи верхнюю губу, – с улыбкой заметил Кьюбитт. – Тебе это не идет.

Неожиданно распахнулась дверь, и в бар вошел Аллейн. На нем были смокинг, крахмальная рубашка и галстук-бабочка. Кто-то однажды сказал ему, что он похож одновременно на монаха и испанского гранда. Но когда он надевал смокинг, в его обличии, разумеется, преобладал испанский гранд. Пэриш одарил его скользящим оценивающим взглядом, мистер Нарк в изумлении выпучил глаза, а мисс Дарра улыбнулась. Кьюбитт же, взлохматив рукой волосы, вскричал:

– Леди и джентльмены! А вот и местный граф прибыл. Или графский судья…

Хотя Кьюбитт, казалось бы, пошутил, шутка, похоже, не удалась, так как никто не засмеялся. Ледж, увидев детектива, еще глубже забился в каминный закуток, а все остальные словно приуныли. Складывалось впечатление, что от Аллейна исходили некие флюиды, влиявшие на присутствующих не самым лучшим образом.

Между тем Аллейн подошел к стойке, заказал две порции лучшего шерри и предупредил Абеля, что сегодня они с Фоксом вернутся поздно.

– Могу ли я попросить у вас ключ от входной двери, мистер Помрой?

– Я оставлю открытой боковую дверь, сэр, – пообещал Абель. – Так что ключ вам не понадобится. К тому же в наших краях отродясь не было преступников. До самого последнего времени… – Тут Абель сделал паузу и со значением посмотрел на Леджа.

– Вот и славно! – воскликнул Аллейн. – Кстати, далеко ли отсюда до усадьбы полковника Брэммингтона?

– Около восьми миль, сэр. Домовладение называется Шэнкли-корт. Роскошное местечко, надо вам сказать, сэр. Железные ворота, огромный парк… Ну и так далее. Когда проедете после Иллингтона четыре мили, не забудьте повернуть налево у Мэн-оф-Девон.

– Понятно. Кажется, не очень далеко, – сказал Аллейн. – Значит, еще полчасика побыть у вас сможем.

При этих словах Кьюбитт вышел из бара.

Неожиданно Аллейн взял льняную салфетку и попытался обернуть ею свою левую руку – да так неудачно, что она упала, продемонстрировав алое пятно на поверхности.

Тогда Аллейн полез в нагрудный карман за платком, но, как выяснилось, тот уже нес на себе аналогичное украшение в виде алого пятна.

– Черт бы побрал этот порез, – пробормотал Аллейн. – Теперь придется тащиться в номер за новым платком.

– Порезали руку? – осведомился Абель.

– Скорее пропорол, наткнувшись на ржавый гвоздь в гараже.

– В гараже? Ничего удивительного! – вскричал мистер Нарк. – Опасное место, сэр. Там не только руку, но и ногу можно ржавым гвоздем пропороть. Это не говоря уже о том, что там в атмосфере витают пары цианида.

– Ну ясное дело! – мгновенно вскипел Абель. – Тебя послушать, Джордж Нарк, так у меня до сих пор по всему домовладению эти чертовы пары витают. Остается только задаваться вопросом, зачем ты сюда ходишь?.. Мистер Аллейн! Я сейчас же сделаю вам перевязку, если хотите.

– Да, немного бинта и перекиси водорода мне бы не помешали.

– Не берите ничего из того гадкого шкафчика, – воскликнул мистер Нарк, – если не хотите ввести в организм какую-нибудь дрянь!

– Ты отлично знаешь, – заявил Абель, – что после того фатального случая я буквально выскреб все ящики в том шкафу. Это не говоря уже о том, что Николас Харпер забрал мою аптечку первой помощи, хотя она и была совершенно безвредной.

– И бутылочку с йодом тоже, – заметил мистер Нарк. – Так что ты не можешь предложить инспектору йод, не важно, был он отравлен или нет.

– У меня наверху есть еще одна аптечка, – сообщил Абель. – В шкафчике в ванной комнате. Уилл! – Абель заглянул в «народный» бар. – Принеси из ванной второй набор первой помощи. И побыстрее!

– Да не волнуйтесь вы так, мистер Помрой, – сказал Аллейн. – Как-нибудь обойдусь платком. Не стоит беспокоиться…

– Никакого беспокойства, сэр! Просто ранку необходимо обработать антисептиком. Тем более, вы говорите, что поцарапались о ржавый гвоздь. А в таких случаях нет ничего лучше йода. Это я вам как военный санитар говорю. Мне, мистер Аллейн, довелось побывать во Франции во время войны, и я госпитальные процедуры хорошо знаю. И не обращайте внимания на Джорджа Нарка. Он хоть и читал научные журналы, но в антисептике и санитарии ничего не смыслит, уверяю вас.

Открылись двери, и в частный бар вошел Уилл Помрой. Положив на барную стойку небольшую картонную коробку с аптечкой, парень, не сказав ни слова, снова направился в общественный бар.

Абель открыл коробку.

– Совсем новая аптечка, – пояснил он. – Купил у разъездного торговца всего за два дня до инцидента. А это что такое? Уилл!

– Слушаю, отец. – Уилл вернулся к стойке.

– Флакон с йодом пропал.

– Хм…

– Где йод, я тебя спрашиваю?

– Откуда я знаю? Но его здесь нет, это точно, – подтвердил Уилл.

– Сам вижу… И кто его взял?

– Понятия не имею. Лично я не брал…

– Еще раз хочу сказать, чтобы вы не беспокоились, – произнес Аллейн. – Как вы могли заметить, крови из ранки вытекло достаточно, так что она чистая. Нужен лишь кусочек бинта, чтобы сделать повязку, – и дело с концом. Кроме того, в этот набор первой помощи йод, возможно, не входит.

– Нет, входит! – вскричал Абель. – Здесь написано. Никак не пойму, кто мог его взять? Миссис Ивс!

Сердито взывая к своей домоправительнице, Абель Помрой вышел из-за стойки и скрылся в глубине дома.

Тем временем Аллейн наложил на ранку кусочек стерильного бинта, а мисс Дарра закрепила его полоской лейкопластыря. Затем детектив вышел из частного бара, держа в одной руке бокал с шерри для себя, а в другой – для Фокса. Последний стоял в своей комнате перед зеркалом и, отчаянно морщась, пытался завязать мрачной расцветки галстук. Заметив в зеркале входившего в номер шефа, Фокс сказал:

– Хорошо, что я захватил темно-синий костюм, мистер Аллейн. Это, конечно, не смокинг, но, думаю, сойдет.

– Лучше бы вы, братец Фокс, попросили меня договориться с полковником о встрече «без галстуков». Тогда бы и переодеваться не пришлось.

– Вам, мистер Аллейн, очень идет смокинг. Так что вам просто необходимо переодеваться к обеду. Это на мне такие вещи сидят нелепо. Зная об этом, я так и не озаботился покупкой смокинга. Ну а единственную свою крахмальную рубашку сжег утюгом при попытке погладить, когда у нас был срочный выезд в ночной клуб. Между прочим, даже если бы все это у меня имелось, полковник наверняка бы решил, что я выпендриваюсь и эти вещи мне не положены из-за ничтожного социального статуса… Кстати, вы выяснили то, что хотели, мистер Аллейн?

– Абель купил новый набор первой помощи за два дня до смерти Уочмена. Ну так вот: кто-то забрал из коробки флакон с йодом, и Абель никак не может его найти.

– Правда?

Фокс повязал наконец галстук, сбил щелчком с рукава невидимую пылинку и еще раз оглядел себя в зеркале.

– Чуть не забыл… Я вымыл бритву, которой вы порезали себе руку, – сказал он.

– Спасибо, Фокс. Кажется, я немного переборщил с порезом. Испачкал кровью лучшую льняную салфетку Абеля, не говоря уже о стойке бара. Но со стороны все выглядело очень убедительно. Так, который сейчас час? Половина восьмого? Похоже, еще слишком рано выезжать. Давайте еще раз все обдумаем.

– Как скажете, сэр! – Фокс взял свой бокал с шерри, поднял его и торжественно возгласил: – Ваше здоровье, мистер Аллейн!

II

Децима обещала прийти на мыс Кумби-хед в восемь часов вечера. Кьюбитт опустился на выдававшуюся вперед базальтовую глыбу и стал смотреть на бурлившее под ним море, пытаясь, как прежде Аллейн, обнаружить смысл в иероглифах, начертанных природой на прибрежных скалах. Эти своеобразные послания к человечеству, казалось, несли в себе важную идею, но Кьюбитт так и не смог расшифровать их и понял, что они уж точно оставлены здесь не для него. Кстати, Аллейн ранее пришел к точно такому же выводу.

Тогда Кьюбитт сосредоточил внимание на окружавшей его богатейшей цветовой гамме, пытаясь проверить гармонию алгеброй и свести природные краски к номерам, выдавленным на свинцовых тюбиках масляных красок. Потом художник подумал о том, что, придя сюда завтра утром, сделает неплохой набросок этой части мыса, и удовлетворенно вздохнул.

– Но созданный сейчас в воображении образ необходимо сохранить в памяти, чтобы не думать завтра, с чего начинать, – пробормотал он с отсутствующим видом.

Художник настолько углубился в свои мысли, что не расслышал, как к нему подошла Децима, и вздрогнул, когда она с ним заговорила:

– Норман?

На фоне голубого неба силуэт девушки показался Кьюбитту почти черным и слишком вытянутым в высоту. – Наверное, потому, что он смотрел на нее снизу вверх. Кьюбитт поднялся на ноги, расправил плечи и посмотрел ей в лицо.

– До чего же красивая… – протянул он. – Мне все кажется, что ты – античная богиня, вышедшая из моря.

Девушка потупилась и промолчала. Тогда Кьюбитт взял ее за руку и отвел туда, где росли деревья, а их силуэты не проступали на фоне моря. Они стояли и смотрели друг другу в глаза.

– Никак не могу отделаться от смущения, – проговорила Децима. – По идее, я должна была испытывать стыд, сочувствие к Уиллу, сильнейшее душевное волнение и беспокойство. Но ничего этого не чувствую. И с самого утра задаюсь одним-единственным вопросом: как случилось, что мы неожиданно и почти мгновенно влюбились?

– Для тебя это, может, и неожиданно, – ответил Кьюбитт. – Но не для меня.

– Но… Неужели это правда? И как давно?

– С прошлого года. А если точнее, то с первой недели лета прошлого года.

Децима отвернулась от него и стала смотреть в сторону.

– Но разве ты не знал? Честно говоря, я думала, что ты догадываешься…

– О тебе и Люке? Да, догадывался.

– Обо всем?

– Да, моя дорогая.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ничего этого не было, – тихо сказала Децима. – Мне ужасно стыдно. И не из-за каких-то моральных соображений, а по той простой причине, что я показала себя настоящей дурой. Поскольку сама перед собой притворялась, что лишь ублажаю свое женское естество, хотя на самом деле совершенно потеряла голову и вела себя подобно какой-нибудь деревенской молочнице.

– Но ты ведь любишь пролетариат, не так ли? – произнес Кьюбитт. – А деревенские молочницы – тоже пролетарки и ничем не хуже других представителей этого славного класса.

– Ты бестактен, – пробормотала Децима, улыбаясь и плача одновременно, а потом бросилась в распахнутые им объятия.

– Если бы ты только знала, как я тебя люблю, – прошептал Кьюбитт.

– А на первый взгляд не скажешь. Уверена, что человек со стороны ни за что бы об этом не догадался.

– Ты так думаешь? На самом деле те, кому надо, догадались.

– Кто?! – в ужасе воскликнула Децима. – Надеюсь, не Уилл?

– Нет. Мисс Дарра. Сама мне об этом сказала. Я тоже заметил, как она на меня смотрела, когда ты оказывалась поблизости. А я, Господь свидетель, чего только не делал, чтобы как можно реже смотреть на тебя. Хотя мечтал смотреть на тебя не отрываясь.

Через некоторое время Децима высвободилась из его объятий.

– Боюсь, я не должна обниматься с тобой, – пробормотала девушка. – Потому что это может плохо кончиться. А нам сейчас нужно быть особенно осторожными.

– Понял тебя. Действительно, пора возвращаться с небес на землю. Впредь обещаю руководствоваться не чувствами, а разумом. Вот сигарета, Децима. Покури, тебе поможет. И бога ради – не смотри на меня. Лучше сядь. Вот сюда. И послушай, что я тебе скажу. Ты помнишь утро того рокового дня?

– Когда вы с Себастьяном перевалили через холм и вышли на тропинку?

– Да. В тот самый момент, когда ты говорила Люку, что можешь его убить. Скажи, это ты сделала?

– Нет, что ты…

– Ну, разумеется. Я тоже его не убивал. Но в это утро все мы наделали кучу ошибок. К примеру, мы с Себом отрицали, что видели Люка, возвращаясь с мыса Кумби-хед в тот день. И мне кажется, Аллейн не поверил нам. Поэтому я испытал неприятное чувство, когда детектив заявил, что собирается переговорить с тобой. Прямо не знал, что и делать. Подумав, я потащился за ним, отправив Себа в гостиницу. Но, похоже, опоздал. Ты ведь сказала ему об этом, не так ли?

– Я сказала, что в то утро мы с Люком поругались, поскольку Люк пытался… хм… поцеловать меня, применив силу. А обо всем остальном я ему не сказала. Короче, солгала. Сказала, что раньше он ко мне не приставал. Странное дело, но я вдруг ужасно испугалась и буквально заледенела от страха. Не знаю, что вы с Себастьяном наговорили этому полицейскому, но я опасалась, что если он узнает о моих с Люком отношениях и ссоре, то… Ну, ты знаешь, как говорят? Что яд – оружие женщины, и все такое… И эта мысль преследовала меня. Так что не помню точно, что именно сказала ему. Я просто потеряла голову. А тут еще второй полицейский подошел… Фокс, кажется, его фамилия. Он все время что-то писал в своем блокноте. Ну а потом появился ты… и я немного расслабилась. Тебе этого не понять. Это словно стоишь один в темноте ночи и трясешься от страха, и вдруг кто-то неожиданно приходит тебе на помощь и становится рядом.

– А почему ты не осталась со мной, когда они ушли?

– Не знаю. Мне было необходимо подумать. Противоречивые чувства и эмоции просто захлестывали меня.

– Я очень боялся, что ты не придешь сюда сегодня вечером, Децима.

– А мне и впрямь не следовало сюда приходить. Потому что есть еще Уилл, и я ума не приложу, как с ним быть.

– Расскажи ему обо всем.

– Это станет для него настоящим шоком, – проговорила Децима. – И у него почти наверняка начнется депрессия.

– А ты вышла бы за него замуж, если бы между нами ничего не произошло?

– Я не говорила, что выйду за него.

– Вот я и спрашиваю тебя об этом.

– Боюсь, я потеряла всякую веру в институт брака.

– Ты узнаешь, правда ли это, только когда испытаешь на себе его узы, дорогая.

– Я дочь фермера. Крестьянка, если уж на то пошло.

– Худшее в вашем коммунизме, – сказал Кьюбитт, – это ваш снобизм. Только и думаете что о своей классовой принадлежности. А все остальное для вас не играет роли… Ну-ка, иди сюда…

– Норман, – произнесла Децима, не сдвинувшись с места, – как ты думаешь, кто сделал это?

– Не знаю. Даже представить себе не могу.

Кьюбитт взял ее за руки, приложил ладони к своей груди и, секунду помолчав, ровным голосом поинтересовался:

– Скажи, Уилл догадывался о твоей интрижке с Уочменом?

Децима отдалилась от Кьюбитта и посмотрела на него в упор.

– Ты что – думаешь, что Уочмена убил Уилл?

– Я спрашиваю: он догадывался?

– Думаю, что нет…

– А вот я склоняюсь к мысли, что догадывался, – заметил Кьюбитт.

III

Когда Аллейн удалился, атмосфера в частном баре изменилась. Посетители оживились. Пэриш обменялся парой фраз с Абелем, мисс Дарра спросила Леджа, когда тот переезжает в Иллингтон, а мистер Нарк, откашлявшись, заговорил таким громким голосом, что внимание собравшихся мигом переключилось на него.

– Итак, – сказал он, – наш инспектор спросил, как доехать до Шэнкли-корт, не так ли? Что ж, именно этого я и ожидал.

Абель фыркнул.

– Именно этого я и ожидал, – повторил твердым голосом мистер Нарк. – Поскольку лично беседовал со старшим инспектором сегодня утром.

– Ничего удивительного, – заметил Абель. – Этот парень свое дело знает. Съездит в Шэнкли-корт, посоветуется с кем надо, после чего защелкнет на ком-нибудь наручники.

– Абель, – усмехнулся мистер Нарк, – ты совершенно безнадежный человек. Но я не виню тебя за это. Парень с таким грузом на совести, как у тебя, просто не может отвечать за свои слова.

– С таким грузом на совести, как у тебя! – злобно повторил Абель. – Кажется, ты на что-то намекаешь, не правда ли? Но раз так, почему бы тебе просто не заявить во всеуслышание, что убийца – это я?

– Потому что ты не убийца, Абель. Умышленное убийство – одно дело, а преступная халатность – совсем другое. И я дал это понять старшему инспектору, хотя вовсе не собирался учить известного лондонского детектива тому, как правильно делать свою работу.

– Чему ты не собирался учить старшего инспектора?..

В спор вклинилась мисс Дарра:

– Я уверена, что в это тяжелое время всем нам нужно проявить выдержку и терпеливо ждать завершения данного дела, вне зависимости от того, имел ли место несчастный случай или… что-то другое. В любом случае это деяние тяжело отразилось на всех нас, и я бы порекомендовала всем быть сдержаннее и чуточку добрее по отношению друг к другу.

Пэриш случайно перехватил взгляд Абеля и заметил, что старик, как и некоторые из присутствующих, в эту минуту сосредоточили внимание на Ледже.

– Не верю, – воскликнул Пэриш, – что подобное ужасное преступление может остаться безнаказанным. Не знаю, как вы, но моя душа найдет хотя бы относительное успокоение лишь после того, как смерть моего кузена будет отомщена.

– При всем том, мистер Пэриш, – с чувством заметила мисс Дарра, – это преступление не должно ожесточить ваше сердце. Между тем сейчас вы говорили как граф Монте-Кристо, возможно, сами того не желая, но именно этот образ возник перед моим внутренним взором.

– По-вашему, я ожесточился? – осведомился хорошо поставленным голосом красавец актер. – А что? Очень может быть. Возможно, я и в самом деле стал таким.

На мгновение на лице мисс Дарры промелькнуло нечто, похожее на иронию. Но тут же исчезло.

– Скажем так: вы ожесточились, но лишь самую капельку. Ибо вы очень добрый человек, – произнесла женщина с непередаваемой интонацией в голосе, в котором лишь очень чуткий слушатель смог бы разобрать саркастические нотки.

Неожиданно сверху донеслись звуки какой-то суматохи. Мужской голос произнес на повышенных тонах нечто неразборчивое, после чего послышался стук каблуков и кто-то пробежал рысью по коридору, разделявшему комнаты на втором этаже.

– Похоже, у наших сыщиков что-то случилось, – высказал предположение Пэриш. – Дебаты у них, что ли, такие эмоциональные?

Ему никто не ответил. Мисс Дарра снова взялась за свое вязание, а мистер Нарк принялся с отсутствующим видом ковырять зубочисткой в зубах. Пэриш же, так и не дождавшись реакции окружающих, допил свое пиво и поставил кружку на стойку.

– Мы все хотим, чтобы этого человека поймали, – неожиданно сказал Ледж. Как обычно, он говорил так, словно у него во рту находился посторонний предмет. Иными словами, его дикция была далека от идеальной, и понять его было не просто. Кроме того, он выглядел отнюдь не лучшим образом и, судя по всему, сильно нервничал.

Мисс Дарра одарила его сочувственным взглядом и мягким голосом произнесла:

– Несомненно.

– А между тем эти люди ведут себя самым неподобающим образом, – продолжил Ледж. – Пытаются запугивать, давят на свидетелей… Не знаю, как вы, но лично я собираюсь написать на них жалобу в Скотленд-Ярд. Этим людям там не место!

Пэриш, словно изображая следователя, роль которого ему довелось сыграть в одном из фильмов, расставил ноги и, держа голову несколько набок, просверлил беднягу пронизывающим взглядом.

– Нервничаете, Ледж? – осведомился он хрипловатым прокуренным голосом, продолжая имитировать манеры опытного сыщика. – Напрасно. Невиновному нечего бояться.

– Нервничаю? Ничего подобного, мистер Пэриш! – огрызнулся Ледж. – А на что это вы намекали, когда сказали, что…

– Прошу вас, джентльмены… – попытался призвать их к порядку старый Абель.

Внезапно до их слуха донеслись звуки быстрых шагов с лестницы, дверь распахнулась, и в дверном проеме возник Аллейн. Увидев его лицо, мисс Дарра только ахнула; мгновением позже издал сдавленное восклицание Пэриш. В этот момент он уже не походил на заправского детектива.

– Никому не выходить из комнаты! – вскричал Аллейн. – Надеюсь, это понятно? И еще: какой номер телефона у доктора Шоу?

– Иллингтон пятьсот семьдесят девять, сэр, – еле выговорил Абель.

Оставив дверь открытой, Аллейн бросился к телефонному аппарату, висевшему в коридоре. Но, набрав номер, в следующую секунду вновь появился в дверном проеме с трубкой у уха.

– Надеюсь, вы понимаете, – прошипел сыщик, – что все должны оставаться на своих местах? Где Кьюбитт?

– Ушел куда-то… – протянул Пэриш. – Но в чем дело, мистер Аллейн? Произошло что-то ужасное?

Однако детектив уже разговаривал с кем-то по телефону.

– Доктор Шоу? Вышел? Так позовите его, черт возьми! И как можно скорее. Да. Жду… – Произнося эти слова, Аллейн гипнотизировал присутствующих тяжелым взглядом.

– Только что случился крайне неприятный инцидент, – произнес наконец старший инспектор. – Где бутылка с шерри?

– Вот она, сэр, – пробормотал Абель.

– Возьмите ее за горлышко около пробки, заприте в ящике под стойкой, а ключ передайте мне. Доктор Шоу? Это Аллейн. Немедленно приезжайте в «Плюмаж». Еще один аналогичный случай отравления. Да, я дал ему рвотное. Кажется, подействовало, но он все еще плох. Говорите, надо сделать искусственное дыхание? Сделаю, не сомневайтесь. А вы, ради бога, поторапливайтесь! Сейчас важна каждая минута…

Закончив говорить, Аллейн взял у трактирщика ключ, снова прошел к телефону и начал набирать другой номер, одновременно отдавая команды:

– Абель! Заприте двери, ставни и оба бара. Ключи принесите мне… Полицейское управление Иллингтона? Оутс? Старший инспектор Аллейн. Хватайте суперинтенданта Харпера и приезжайте вместе с ним в «Плюмаж». Немедленно! Дело не терпит отлагательств.

С этими словами Аллейн повесил трубку. Тем временем Абель уже закрывал ставни и двери в «народном» баре. Аллейн прошел к окнам в частном баре и лично захлопнул ставни.

– Если кто-нибудь попытается открыть ставни или выйти отсюда, – заявил он, – то будет арестован по обвинению в предумышленном убийстве. Все, кто находится в гостинице, должны собраться здесь и вести себя тихо, как мышки. Надеюсь, я ясно выразил свою мысль?

– Послушайте… – начал было Пэриш.

– Молчать! – гаркнул Аллейн, и все, кто хотел что-либо сказать, разом забыли об этом. Тем временем Абель ввел в помещение парочку удивленных и малость напуганных рыбаков, проводивших время в общественном баре. Вслед за ними в комнату вошел Уилл Помрой, после чего дверь захлопнулась, а в замочной скважине провернулся ключ. Затем Абель подошел к старшему инспектору и вручил ему все ключи от дверей, шкафов и ставен.

– А вас, – сказал Аллейн, выводя трактирщика из помещения и закрывая на ключ частный бар, – попрошу следовать за мной.

И помчался вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две или три ступеньки. Запыхавшийся Абель едва поспевал за ним.

Дверь комнаты Аллейна была распахнута, а на его постели сидел Фокс. Рядом на полу стоял тазик с умывальника. Лицо Фокса отливало гипсовой белизной и казалось неестественно напряженным. Когда же он, увидев Аллейна, попытался что-то сказать, его рот странным образом перекосился, челюсть лязгнула, а голос неожиданно обрел басовитые нотки. Пробормотав нечто неразборчивое, Фокс ткнул пальцем в тазик.

– Вам опять захотелось поблевать, старина? – осведомился Аллейн, поднимая тазик и устанавливая его приятелю на колени. – Слава богу!

Фокс ничего не ответил и неожиданно начал валиться с постели лицом вперед – да так быстро, что Аллейн едва успел его поймать.

– Уберите к черту этот тазик! – воскликнул Аллейн, обращаясь к старому Помрою. – Парня нужно срочно положить на пол.

Абель сделал так, как сказал старший инспектор, после чего мужчины объединенными усилиями аккуратно поместили Фокса на лежавший на полу потертый коврик. Затем Аллейн снял с Фокса галстук, отстегнул воротничок рубашки и вообще расстегнул все застежки на одежде, чтобы инспектору стало легче дышать. Все это время Аллейну не давала покоя находившаяся на периферии сознания странная мысль, что он вынужден проделывать подобные манипуляции со стариной Фоксом, которого знает, кажется, уже тысячу лет.

Потом Аллейн начал делать Фоксу искусственное дыхание методом сведения и разведения верхних конечностей – ритмично и сильно, – а Абель следил за тем, чтобы больному ничего не мешало и воздух беспрепятственно проникал в его легкие.

– Когда устанете, сэр, – сказал Абель, – я за вас поработаю.

Но Аллейн почти не чувствовал собственного тела. Сейчас у них с Фоксом было одно тело на двоих, как и дыхание, и даже пот. Пока он трудился, его сознание то и дело посещали различные образы, со страшной быстротой сменявшие друг друга, будто в калейдоскопе. Перед своим мысленным взором он видел то паровую машину с работающими шатунами, то стаканчик с недопитым шерри, стоявший на прикроватном столике, то свисавший с постели похожий на змею темно-синий галстук… Наконец Фокс открыл глаза. Его зрачки неестественно расширились, поэтому взгляд инспектора был, казалось, лишен какого-либо выражения. Но Аллейну было трудно это заметить, поскольку его собственные глаза заливал едкий пот. Так что он скорее ощутил, чем увидел, как вздрогнуло и встрепенулось лежавшее на полу тело Фокса.

– Так-то лучше, – сказал Аллейн, придвигая поближе тазик. – Теперь ему самое время поблевать.

С этими словами Аллейн перевернул на бок Фокса, который, следуя совету своего шефа, в полной мере воспользовался представившейся ему возможностью.

– А теперь бренди, – велел Аллейн. – Лежит в сумке в гардеробе.

Когда Абель передал ему фляжку, Аллейн открутил крышку, понюхал содержимое сосуда, после чего набрал в рот небольшую порцию напитка, подумал, что бренди ничего себе, и сглотнул. Затем налил в крышку еще немного бренди и влил его в рот Фокса.

Пронзительно зазвонил телефон в коридоре внизу.

– Спуститесь и спросите, кто звонит, – сказал Аллейн.

Абель распрямился и вышел из комнаты.

– Фокс, – позвал коллегу Аллейн. – Фокс, старина, как вы себя чувствуете?

Губы Фокса задвигались. Аллейн достал из кармана платок и вытер полное лицо детектива.

– Черт знает, как все это не вовремя, – едва слышно пролепетал он. – Вы уж извините, шеф.

– Бросьте говорить ерунду, старина, – мягко произнес Аллейн.

Глава 18

Мистер Ледж совершает правонарушение

I

– Мне лучше, – сказал Фокс. – И я хочу сесть.

Аллейн приподнял коллегу и помог ему опереться спиной о ножку кровати.

Внизу послышался шум мотора подъехавшего к «Плюмажу» автомобиля, после чего по ступеням простучали каблуки и послышались звуки голосов. Минутой позже в комнату вошел Абель.

– Доктор приехал, – сообщил старик. – И суперинтендант Ник Харпер с полицией. А по телефону звонит полковник Брэммингтон, страшно ругается и спрашивает, долго ли еще ему вас ждать?

– О господи! – вскричал Аллейн. – Абель, передайте ему мои извинения и расскажите о том, что у нас случилось. Возможно, после этого он сам к нам приедет. Кстати, а где доктор?

– Здесь, – подал голос доктор Шоу, входя в комнату. – Здравствуйте, господа. Ну-с, какие у нас проблемы?

С этими словами он подошел к Фоксу.

– Мне уже лучше, доктор, – проговорил Фокс. – К счастью, меня основательно вытошнило.

Доктор Шоу пощупал ему пульс, посмотрел глаза и согласно кивнул.

– Думаю, необходимо провести полное очищение организма. Так что пожалуйте в ванную, мистер Фокс. А вы, Аллейн, сохраните содержимое тазика.

Доктор достал из саквояжа клистирную трубку и кивком головы указал Фоксу на дверь ванной комнаты.

В комнату вошел Харпер.

– Я оставил Оутса и других своих людей в помещениях на первом этаже, – сообщил суперинтендант. – Итак, что у вас случилось?

– Фокс выпил немного шерри, – начал рассказывать Аллейн, – вот из этого бокала. А потом ему стало плохо. На всякий случай я приказал гостям «Плюмажа» сидеть в частном баре и не расходиться. Вам, мистер Помрой, тоже придется к ним присоединиться.

– Выполняйте распоряжение, Абель, – произнес Харпер.

– Иду… Уже иду, – проворчал старик и направился к двери.

– Думаю, Ник, вам следует спуститься в бар вместе с Абелем, – сказал суперинтенданту Аллейн. – Напомните Оутсу, чтобы не спускал глаз с Леджа. Абель покажет вам графин, из которого наливал шерри. Принесите его сюда. Вот вам перчатки и ключи. Кстати, было бы неплохо обыскать всех, кто сидит в баре. Скорее всего, ничего интересного вы у них не найдете, но порядок требует этого. Мисс Дарру, разумеется, не трогайте.

Харпер вышел из комнаты вслед за Абелем.

– А вы пили шерри, Аллейн? – спросил доктор Шоу.

– Я? Нет.

– Вы уверены?

– Абсолютно. А что?

– Выглядите вы не лучшим образом, вот что.

– Я в порядке.

– Просто мистер Аллейн отдал все свои силы, чтобы спасти мне жизнь, – прошептал Фокс.

– Как, вы еще здесь? – воскликнул доктор Шоу и, взяв Фокса под руку, увел в ванную комнату.

Когда врач с пациентом удалились, Аллейн достал из кармана конверт, накрыл им бокал Фокса, а сверху поместил блюдце, взятое с умывальника.

Потом открыл свой саквояж, достал из него небольшую воронку и склянку с притертой пробкой, после чего, понюхав содержимое своего бокала, перелил его с помощью воронки в склянку. Затем наклеил на склянку бумажку и написал на ней несколько слов. Проделывая все это, инспектор обратил внимание, что у него дрожат руки, поморщился и пощупал у себя пульс. Пульс частил. Инспектор снова поморщился, достал фляжку с бренди и основательно из нее глотнул.

Вернулся Харпер.

– Оутс и другой мой парень обыскивают клиентов бара, – доложил он. – Пока возражений нет.

– Думаю, и не будет. Садитесь, Ник, и слушайте, – сказал Аллейн. – И задвиньте куда-нибудь этот чертов тазик. Пусть им занимается Шоу, а нам видеть его совершенно не обязательно. Кстати, я немного не в форме из-за всего этого, так что не обращайте внимания.

Харпер задвинул тазик за умывальник и снова опустился в кресло.

– Вчера вечером, – начал Аллейн, – Абель открыл бутылку старого шерри, и мы с Фоксом выпили по бокальчику. А сегодня без четверти час Абель перелил шерри в графин. И мы с Фоксом снова выпили по бокальчику – уже из графина. В это время в баре находился Джордж Нарк. Потом подтянулись мисс Дарра, Ледж, Пэриш, Кьюбитт и Уилл Помрой, и мы все немного поговорили о достоинствах шерри. Все гости знали, что Абель открыл эту бутылку специально для нас с Фоксом. Примерно сорок минут назад Абель снова налил нам с Фоксом два бокала. Фокс выпил, и через полминуты ему стало очень плохо. Симптомы были такие же, как и при отравлении цианидом. Я могу поклясться, что Абель ничего в бокалы не подбросил, поскольку наблюдал за ним. Вот бокал Фокса. Я накрыл его, чем смог, но, полагаю, нам нужно побыстрее перелить остатки шерри в посуду с притертой крышкой. Если вы пороетесь в моем саквояже, то найдете в нем флакон, отвечающий этим требованиям. На туалетном столике лежит небольшая воронка. Воспользуйтесь ею, но предварительно сполосните в рукомойнике, поскольку я уже использовал ее, когда переливал в герметичную посуду содержимое своего бокала. Я бы, разумеется, сделал все это сам, но, повторяю, чувствую себя не лучшим образом и у меня дрожат руки.

Харпер сделал то, о чем его попросил Аллейн.

– Не понимаю, зачем преступнику все эти сложности, – заметил он. – Как-то это глупо, не находите? Ну, убил бы он вас обоих – а дальше что? Или он от злости пошел на это? Или запаниковал?..

– Думаю, ни то, ни другое, – произнес Аллейн. – Мне представляется, что это последняя попытка оживить теорию «несчастного случая». Точно так же, как цианид самым таинственным образом попал на стрелку «дартс», он оказался и в графине с шерри. Этот графин, видите ли, стоял раньше в настенном шкафчике, где хранился флакон с цианидом. Но потом миссис Ивс достала его оттуда и раз десять промыла кипятком. Сомневаюсь, что кто-нибудь, кроме Нарка и Абеля, знал об этом. Полагаю, нас хотят навести на мысль, что графин пропитался парами яда и поэтому способен отравить любой напиток, содержащийся в нем.

Суперинтендант покачал головой и выругался, охарактеризовав преступника хлестким непечатным словом.

– Он такой и есть, – согласился с супером Аллейн. – Но если бы мы с Фоксом и впрямь отправились в лучший мир, вам, Харпер, потребовалось бы приложить чертову прорву усилий, чтобы доказать, что в данном случае имело место предумышленное убийство. Возможно, я ошибаюсь в своих предположениях, но в любом случае это деяние демонстрирует нам две вещи. Преступник, во‑первых, носил яд при себе и, во‑вторых, оказался в частном баре сегодня примерно без четверти час, когда Абель переливал шерри из бутылки в графин. Или чуть позже этого времени. В самое ближайшее время нам предстоит обыскать комнаты постояльцев. Почти уверен, что мы ничего там не найдем, но, как я уже говорил раньше, таковы правила. А теперь я, с вашего разрешения, Харпер, пойду посмотрю, как там дела у Фокса.

Бледный как смерть Фокс сидел на краю ванны, безвольно опустив голову. Доктор Шоу мыл руки под краном.

– Сейчас ваш друг вне опасности, – сообщил доктор. – Но ему необходимо полежать в постели.

– Чтоб меня черти взяли, если я лягу в постель, – пробормотал инспектор. – Особенно сейчас. Не лягу – и все тут.

Аллейн взял его под руку и помог подняться.

– Еще как ляжете, Фокс, – сказал он. – Тем более это приказ. Так что извольте проследовать в спальню.

Уложив Фокса и оставив доктора Шоу присматривать за ним, Аллейн и Харпер отправились обыскивать комнаты.

II

Харпер сказал, что со времени первого обыска комнаты жильцов не претерпели почти никаких изменений. Так, в апартаментах Кьюбитта по-прежнему сильно пахло растворителями, а интерьер напоминал обстановку художественной студии. На полках стояли бутылки со скипидаром и различными маслами, углы загромождали незаконченные работы, а на столиках лежали коробки с красками. Подоконник был завален использованными выдавленными тюбиками. Несмотря на сильное головокружение, Аллейн трудолюбиво откручивал крышечки и обнюхивал содержимое бутылок и флаконов. Даже наполовину выдавленные тюбики с масляными красками не избежали его внимания.

– Похоже, мы занимаемся бессмысленной работой, – сказал старший инспектор. – У всех этих растворителей и красок слишком специфический запах. И если бы кто-то капнул мне в бокал скипидара, я бы сразу это почувствовал.

– У «прусской кислоты» или цианида тоже специфический запах. И довольно сильный.

– Правильно. Цианид пахнет миндалем. Сладковатый такой аромат… Кстати, вы читали отчет об отравлении Распутина?

– Как-то не пришлось, – сказал Харпер.

– Юсупов бросил цианид в вино, чтобы отбить запах. И Распутин выпил несколько бокалов без каких-либо последствий для себя.

– Но…

– Считается, что находившийся в вине сахар нейтрализовал цианид. Возможно, аналогичная реакция ослабила яд и в бокале Фокса. Что же до запаха миндаля, то хороший старый шерри обладает чрезвычайно богатым букетом, способным приглушить любой запах.

– Все это, конечно, хорошо, но я никак не могу взять в толк, что мы, собственно, ищем?

– Все, что угодно, способное содержать яд, оказавшийся в графине. Разумеется, преступник первым делом постарался бы избавиться от него, но чего только в нашей практике не бывает…

Потом они перешли в ванную и увидели в шкафчике над краном коробку с новой аптечкой первой помощи. Аллейн спросил, находился ли в этой коробке флакон с йодом в тот день, когда супер обыскивал комнаты жильцов в первый раз. Харпер ответил, что тогда йода в коробке не было. Он лично осмотрел и шкафчик, и коробку, но ничего похожего на йод не обнаружил.

Выйдя из номера художника, Аллейн и Харпер разделились. Аллейн отправился в комнаты Леджа и Пэриша, а супер взял на себя все остальные. В комнате Пэриша старший инспектор прихватил с собой небольшой пустой флакончик. По-видимому, раньше в нем находились таблетки, и какой-либо запах у флакончика отсутствовал. В комнате Леджа на туалетном столике обнаружилась полупустая бутылочка с густой розоватой жидкостью с резким антисептическим запахом. Насколько Аллейн помнил, Ледж использовал упомянутый препарат для лечения ушей, но на всякий случай захватил и эту бутылочку, после чего обыскал встроенные шкафы, гардероб и карманы висевших в нем брюк и пиджаков, но ничего достойного внимания там не нашел. Комната Абеля поражала спартанской обстановкой и чистотой, а в помещении, где обитал Уилл, наоборот, царил ужасный беспорядок и было множество книг. Утомительная и кропотливая работа продолжалась несколько часов, а ее вектор был направлен сверху вниз, то есть постепенно приближался к частному бару, где в данный момент констебль Оутс и его приятель-полицейский составляли компанию обитателям «Плюмажа», которые вели себя тихо, как мышки. Лишь изредка Аллейн слышал приглушенные реплики Пэриша или мистера Нарка. Неожиданно часы на башенке Оттеркомби медленно и важно пробили десять, после чего в доме установилась полная тишина, которая, впрочем, секундой позже была нарушена громкими звуками, донесшимися из частного бара. Услышав шум, Аллейн с Харпером почти одновременно выскочили в коридор.

– Похоже, у кого-то не выдержали нервы, – заметил Харпер.

Действительно, внизу кто-то крикнул фальцетом нечто неразборчивое, после чего послышался грохот переворачиваемой мебели и топот подбитых гвоздями тяжелых сапог. Офицеры, не сговариваясь, устремились вниз по лестнице и, распахнув дверь, ворвались в помещение. Там их взгляду предстал вопивший как помешанный Ледж, вырывавшийся из крепких рук пытавшихся удержать его на месте Оутса и другого констебля.

– Что здесь происходит? – осведомился Харпер.

– Имела место попытка побега, сэр, – произнес Оутс, орошая капавшей из носа кровью черный воротник полицейского мундира. – А также попытка оказать сопротивление представителям власти.

– Мне наплевать, как вы квалифицируете мои действия! – вскричал Ледж. – Просто у меня не хватило сил терпеть дольше эту муку…

– Замолчите, глупый вы человек, – произнес Оутс и повернулся к офицерам. – Он действительно пытался бежать, сэр. Сидел себе тихо-мирно, как все остальные, и вдруг ни с того ни с сего сорвался с места и бросился к двери. А когда мы попытались ему в этом воспрепятствовать, вступил с нами в драку, перевернул стол и, между прочим, ударом кулака разбил мне нос. Так что в свете всего вышеперечисленного вы, Роберт Ледж, считаетесь находящимся под арестом. Я также должен предупредить вас о том, что вы можете хранить молчание, так как каждое сказанное вами в дальнейшем слово может быть использовано в качестве свидетельства против вас. И прекратите вырываться! Говорю же вам – вы арестованы.

– Я арестован! О боже – я арестован! – простонал Ледж. – Затравлен, запуган, загнан, доведен до нервного срыва – и арестован! Я знаю, что это значит. И не хочу больше сидеть в тюрьме. Оставьте меня в покое, чтоб вас всех черти взяли! Отпустите меня. Немедленно!

С этими словами он носком ботинка ударил Оутса по лодыжке. Оутс выругался и заломил арестованному руку за спину. Ледж пронзительно вскрикнул и обмяк.

– Да, мы посадим вас в камеру, – с печалью в голосе сообщил Харпер. – Вынуждены посадить. А если будете буянить, то наденем на вас наручники. Так что ведите себя прилично.

– Я буду сопротивляться, – вскричал Ледж, вновь поднимая голову. – Пока… пока вы не убьете меня.

– Уведите его, – велел Харпер. – Заприте в какой-нибудь свободной комнате на втором этаже. И охраняйте. Оба!

Леджа, продолжавшего вырываться из рук полицейских и цеплявшегося руками и ногами за дверные створки, косяки и малейшие неровности пола, наконец выволокли из помещения.

– Похоже, у бедняги окончательно поехала крыша, – пробормотала мисс Дарра.

Кьюбитт сказал:

– Послушайте, все это ужасно… Если он невиновен, тогда какого черта?..

– Невиновен! – воскликнул Пэриш. – Должен заметить, что для невиновного его поведение представляется весьма странным.

Уилл Помрой пересек комнату и остановился напротив Аллейна и Харпера.

– За что его арестовали? – спросил он.

– За нападение на констебля и попытку воспрепятствовать полиции в исполнении ее обязанностей, – ответил Харпер.

– Неужели вам непонятно, что его до этого довели? Что ж, если в этой стране такое правосудие, то чем раньше здесь произойдет революция, тем лучше будет для всех. И еще: разве можно требовать адекватного поведения от человека, находящегося в невменяемом состоянии?

– Хватит, Уилл, – попытался остановить его Харпер.

– «Хватит»! Вот ответ, который получаешь от полицейского, по какому бы поводу ты к нему ни обратился! Но меня такой ответ не устраивает. Потому что Боб Ледж – мой товарищ…

– Ну если так, – сказал Аллейн, – то прежде чем что-либо говорить, нужно хорошенько подумать. Надеюсь, вы не считаете, что мистер Харпер должен выстроить своих констеблей в ряд для того, чтобы вашему товарищу Роберту Леджу было удобнее бить их кулаком по носу? Так что Ледж будет сидеть! Пока по крайней мере не избавится от владеющего им агрессивного состояния. – Аллейн повернулся к Харперу. – Побудьте здесь, хорошо? Я же схожу и узнаю, как самочувствие Фокса, после чего немедленно вернусь.

Аллейн взлетел вверх по лестнице и встретил на лестничной площадке Оутса.

– Мой приятель отвел Леджа в помещение для дежурных полицейских при гостинице, сэр, – сообщил Оутс.

– Отлично. Пусть посидит с ним, пока тот не успокоится. Вам же следует сбегать в ванную комнату, включить холодную воду, остановить с ее помощью кровь и только после этого вернуться к исполнению своих обязанностей. Короче говоря, когда будете готовы, вернетесь в частный бар и поможете мистеру Харперу.

Оутс повернулся и направился в ванную. Аллейн же открыл дверь комнаты Фокса и прислушался. Фокс дышал глубоко и ритмично. Аллейн тихонько прикрыл дверную створку и спустился в частный бар.

III

Похоже, ему предстоит в последний раз созерцать компанию из частного бара, так сказать, в полном составе. Аллейн провел в «Плюмаже» чуть больше двадцати четырех часов, но временами ему казалось, что с тех пор, как он здесь обосновался, прошла уже целая неделя. Но как бы то ни было, за это время он успел так хорошо узнать здешних обитателей, что, казалось, изучил все их реакции, особенности голоса и даже мимику. К примеру, Кьюбитт во время интервью имел обыкновение кривить рот в ироничной улыбке, Пэриш выпячивал нижнюю челюсть, мисс Дарра подслеповато щурилась, Уилл Помрой смотрел на собеседника исподлобья, неосознанно дергал щекой и краснел, а старый Абель как-то по-детски широко распахивал глаза. Мистер Нарк, наоборот, придавал лицу чрезвычайно важное выражение, будто знал нечто такое, что неведомо всем остальным. Так что не было ничего удивительного в том, что иногда все эти люди представлялись старшему инспектору марионетками, способными совершать несложные движения и произносить ограниченный набор фраз лишь тогда, когда их дергали за ниточки, и ему становилось скучно. Но как бы то ни было, избежать очередного разговора с ними он не мог. Ведь убийцу так и не нашли. Кроме того, что всего два или три часа назад Фокса пытались отравить.

– Полагаю, – холодно произнес он, – я все-таки должен вам рассказать, что здесь произошло. Итак, между без четверти часа и пятью минутами восьмого сего дня кто-то подбросил яд в графин с шерри, предназначавшимся для меня и детектива Фокса. Надеюсь, вы понимаете, что по этой причине всем вам придется поведать о своих перемещениях начиная с двенадцати сорока пяти пополудни. Мы с мистером Харпером выслушаем ваши показания в гостиной, вызывая вас туда по очереди. А во избежание коллективного обсуждения упомянутого происшествия вместе с вами в баре будет находиться констебль Оутс, которому велено самым решительным образом пресекать подобные разговоры. Надеюсь, все понятно? Очень хорошо. А начнем опрос мы с мистера Кьюбитта, если, конечно, он не возражает.

Аллейн подумал, что его ждет утомительная рутинная работа без больших надежд на решающий успех. Ведь если разобраться, у всех этих людей почти наверняка отсутствует алиби, и каждый из них имел возможность в течение указанного времени проникнуть в бар, подбросить в графин яд, а потом незаметно покинуть помещение. Да, Абель имел обыкновение в середине дня задвигать шторку барной стойки и запирать ее на замок, но каждый из гостей знал, где находится ключ. Это не говоря уже о том, что помещение бара практически не закрывалось, и сам Аллейн неоднократно замечал, что бывали моменты, когда бар при открытых дверях зиял пустотой.

Кьюбитт сказал, что с двух до шести дня писал этюды у моря и вернулся в гостиницу лишь к обеду. Да, он находился в помещении частного бара, когда Аллейн и Фокс заглянули в него, чтобы выпить шерри, но сразу же после этого ушел, чтобы встретиться с мисс Мур в Кумби-хед. Прочие свидетели рассказали истории в том же духе – за исключением старого Помроя, честно признавшегося в том, что он какое-то время провел в баре, где читал газету. Все остальные всячески отрицали свое пребывание в баре в одиночестве после того, как Абель перелил шерри из бутылки в графин. И Аллейну после продолжавшегося более часа изматывающего опроса так и не удалось подтвердить или опровергнуть их показания. Последним перед старшим инспектором предстал мистер Ледж, находившийся в состоянии глубочайшей депрессии и начавший свое сообщение с серии протестных заявлений, связанных с его задержанием. Своим жалким видом и нытьем этот субъект едва не довел до нервного срыва самого старшего инспектора, но последний, сделав над собой невероятное усилие, продолжал с прежним отстраненным выражением лица задавать ему стандартные вопросы. В конце разговора Аллейн сказал:

– Мистер Ледж! Как вы могли заметить, мы с мистером Фоксом приехали в «Плюмаж» только вчера вечером, но с тех пор провели более дюжины интервью и навели множество справок. Интересно, что из всех гостей «Плюмажа» один только вы отрицательно охарактеризовали наш метод проведения расследования. Почему?

Некоторое время Ледж хранил полное молчание и лишь смотрел на Аллейна с таким видом, словно суть происходящего ускользала от его сознания. Кроме того, он почти не двигался, будто пребывая в состоянии ступора, – лишь время от времени облизывал пересохшие губы и теребил дрожащими пальцами лацкан своего пиджака. Наконец из его уст вырвалось несколько звуков, которые, впрочем, было невозможно расшифровать.

– Кажется, вы что-то сказали, мистер Ледж?

– Это не имеет никакого значения. Поскольку, что бы я ни сказал, это будет использоваться как свидетельство против меня.

Выслушав Леджа, старший инспектор сделал минутную паузу и лишь после этого заговорил снова:

– Думаю, я имею право вам сообщить, что стрелка «дартс» с вашими отпечатками была отправлена сегодня утром в Лондонское бюро дактилоскопии, где ваши отпечатки идентифицировали, а результаты идентификации передали мне посредством телефонограммы.

Ледж в отчаянии взмахнул руками.

– В телефонограмме же сообщалось, – продолжил Аллейн, – что означенные отпечатки принадлежат некоему Монтегю Тринглу, приговоренному к шести годам тюремного заключения за преследуемые законом финансовые махинации. Далее в телефонограмме говорилось, что шестилетнее тюремное заключение было сокращено до четырехлетнего, которое упомянутый Монтегю Трингл и отбыл полностью двадцать шесть месяцев назад. – Аллейн снова сделал продолжительную паузу, в течение которой лицо Леджа приобрело пепельный оттенок, после чего вернулся к затронутой им теме: – Вы не могли не знать, что полиция все это выяснит, поэтому закономерен вопрос: почему вы не сказали мне все это раньше?

– Почему?! – вскричал Ледж, снова в отчаянии заламывая руки. – Вы знаете почему, поскольку давно работаете в органах правопорядка. Разве вам не понятно, что с тех пор, как я вышел за ворота тюрьмы, меня пугает само слово «полиция» и те вопросы, которые имеют обыкновение задавать полицейские. Особенно когда узнают, что перед ними человек с уголовным прошлым. Об отношении к подобным людям я уже не говорю. Их в буквальном смысле травят, рассказывают их подноготную всем и каждому, захлопывают у них перед носом все двери. Остается только удивляться, что вы, зная все это, спрашиваете, почему я отказался с вами откровенничать!

– Ладно, – проговорил Аллейн. – Давайте пока оставим этот вопрос. Лучше скажите мне, что вы делали сегодня днем?

– Вот куда вы клоните! – завопил Ледж, в пронзительном голосе которого, как ни странно, прорывались иногда нотки уличного религиозного проповедника. – Туда, куда я и опасался. Но вы не можете спрашивать меня об этом. Потому что… потому что это отвратительно!

– Чушь какая-то, – пробормотал Аллейн.

– «Чушь», вы говорите? – окончательно распаляясь, вскричал Ледж. – Вот как! – Он неожиданно вытянул руку и помахал указательным пальцем прямо перед носом у старшего инспектора. – Вы не имеете права так разговаривать со мной, сэр! Да знаете ли вы, кто я такой? До случившегося со мной несчастья я, между прочим, считался одним из величайших финансовых умов Сити! Позвольте поставить вас в известность, что из всех живущих на земле людей только три человека предсказывали экономический кризис 29-го и 30-го годов, и одним из этой троицы был ваш покорный слуга! Так что если бы меня не предали в процессе осуществления одной очень крупной и рискованной сделки, то сейчас я находился бы в положении, позволяющем вызывать из Лондона лучших детективов Англии вроде вас или, наоборот, отказываться от их услуг небрежным движением руки!

Надо сказать, что подобный напор со стороны бывшего заключенного буквально ошеломил Аллейна, но он тем не менее сумел сохранить видимость хладнокровия и продолжить допрос Леджа, который, немного успокоившись, через некоторое время дал-таки требовавшиеся инспектору показания. В частности, сообщил о том, что весь день собирал книги, документы, записи и образцы филателистических товаров и укладывал их в багажник своей машины, а также писал деловые письма, которые неоднократно порывался продемонстрировать Аллейну. Последний, однако, от этого отказался, тем более что уже просмотрел их во время обыска и не нашел в них ничего для себя интересного. Закончив интервью, Аллейн передал Леджа под опеку констебля Оутса, из ноздрей которого торчали кусочки ваты.

– Полагаю, вам необходимо отвезти его в участок, – сказал Аллейн.

– Я требую освобождения под залог, – дрожащим голосом воскликнул Ледж.

– Мистер Харпер разберется с этим, – заявил Аллейн. – Пока же вы официально находитесь под арестом за противоправное поведение.

– Я никого не убивал. Но понимаю, к чему вы клоните. Это начало конца. Хотите пытками вырвать у меня признание, да? Но я клянусь всем святым…

– Вы арестованы за нападение на офицеров полиции, – устало произнес Аллейн. – В связи с чем я должен повторить, что вы имеете право хранить молчание, ибо с этого момента каждое произнесенное вами слово может быть использовано против вас.

Покончив с этим, Аллейн мысленно возблагодарил Господа, когда вновь впавшего в истерику Леджа наконец увели. Харпер, Оутс и еще один констебль должны были отвезти его в Иллинггтон и посадить под замок в камеру предварительного заключения.

– Между прочим, полковник опять прикатил в участок, – сказал замороженным голосом Харпер. – Оттуда и звонил, когда вы находились наверху. Похоже, у него опять машина сломалась. Не понимаю, почему он, занимая такой высокий пост и обладая неплохим состоянием, продолжает ездить на старье и не купит себе новую машину. Но не будем об этом… Кстати, он хочет, чтобы я привез его сюда или, наоборот, отвез вас к нему. Короче говоря, несмотря на поздний час, нам сегодня от него не отделаться, как бы ни хотелось.

– Прежде чем куда-либо ехать, мне необходимо проведать Фокса и снова уложить его спать, если он проснулся, – ответил Аллейн. – Кроме того, я должен переговорить с доктором о его состоянии.

– Большое спасибо за заботу, сэр, но ничего этого не требуется.

Аллейн повернулся на голос и, своему к большому удивлению, увидел в дверном проеме Фокса с котелком на голове и полностью готового, так сказать, к выходу.

Глава 19

Главный констебль в роли доктора Ватсона

I

– Готов приступить к исполнению своих обязанностей, если вам требуется помощь, мистер Аллейн, – заявил Фокс.

– Вы совершенно невозможный человек, старина, – нарочито сердито сказал Аллейн. – Немедленно отправляйтесь в постель.

– Со всем уважением, сэр, но мне бы этого не хотелось. Я отлично выспался и чувствую себя совсем неплохо. Так что, если вы позволите…

– Братец Фокс, – мягко проговорил Аллейн, – неужели мы с вами будем спорить?

– Надеюсь, что нет, сэр, – спокойно ответил Фокс. – Вот уже шесть лет я хочу сказать вам хоть слово поперек, но вы ни разу не дали мне для этого повода. Полагаю, из-за вашего развитого чувства такта и прекрасного воспитания.

– Фокс, чтоб вас черти взяли! Говорю же – отправляйтесь в постель.

– Если для вас этот вопрос не слишком принципиален, то я предпочел бы…

– Мистер Фокс! – произнес громким голосом Аллейн, но неожиданно замолчал. Харпер смущенно кашлянул и направился к двери. Аллейн же вполголоса выругался, схватил Фокса за руку и втолкнул в кресло, стоявшее перед камином. Затем, присев на корточки перед каминной решеткой, начал растапливать камин.

– Буду весьма вам обязан, Ник, – сказал он через плечо, – если вы привезете полковника Брэммингтона сюда. Объясните ему, что серьезные обстоятельства требуют моего пребывания в «Плюмаже». Хорошо?

– Я вполне способен доехать до Иллингтона… – начал было Фокс.

– Молчите, невозможный вы человек, – перебил его Аллейн.

Харпер согласно кивнул и вышел.

– Вы позволяете себе самовольничать, – заметил Аллейн, продолжая разговор с подчиненным. – А что говорится об этом в Своде правил британской полиции, помните? Там, между прочим, сказано, что самоволие – одна из форм нарушения дисциплины и считается «недопустимым». – Он бросил взгляд на разгорающееся пламя и повторил: – Считается «недопустимым».

Фокс затрясся от беззвучного смеха.

– Сейчас я иду в бар, – сообщил старший инспектор, – вы же будете сидеть здесь, и если только попробуете вылезти из кресла, то я верну вас на место, применив силу. Смотрите упомянутый Свод правил, пункт 13.

– Если так, я вызову в качестве свидетеля суперинтенданта, сэр. Смотрите Свод правил, пункт 17, – ответил Фокс и, прекращая этот иронический обмен репликами, расплылся в доброй улыбке.

Когда Аллейн вернулся в частный бар, там по-прежнему стоял на часах констебль Оутс. Мисс Дарра сидела на диванчике и вязала, Пэриш смотрел в окно сквозь декоративные прорези в закрытых ставнях, а Кьюбитт чиркал карандашом в блокноте для набросков, который постоянно таскал с собой в кармане. Абель Помрой расположился на стуле за одним из столиков, Уилл стоял в углу, все больше наливаясь злобой, мистер Нарк же обозревал помещение и его невольных затворников со свойственным ему выражением скептика, познавшего худшие стороны жизни.

Аллейн заговорил:

– Можете снова открыть бар, мистер Помрой, если у вас есть такое желание. Прошу всех присутствующих извинить меня за то, что злоупотребил вашим терпением. Но я не мог отпустить вас раньше, так как мы проводили обыск жилых помещений. Завтра вам предложат подписать показания, которые вы дали мистеру Харперу. Ну а пока вы можете подняться в свои комнаты. Покидать «Плюмаж» без специального разрешения запрещается. Что же касается мистера Нарка, то он имеет полное право вернуться домой.

Со стороны лестницы донеслись тяжелые шаги, и все как по команде повернулись на звук. Харпер и второй констебль конвоировали к выходу скованного наручниками Леджа, за уходом которого теперь напряженно следили шесть пар глаз.

Неожиданно мисс Дарра подала голос:

– Приободритесь, старина! Все это лишь досадные мелочи. Обещаю внести за вас залог.

Уилл сделал шаг в сторону Леджа.

– Я хочу поговорить с ним.

– Говорите, – разрешил Аллейн.

– Мне очень жаль, что все так обернулось, дружище, – произнес Уилл. – Но какое бы обвинение ни выдвинули против тебя эти так называемые органы правопорядка, ты должен знать, что партии на это наплевать. Так что все мы помыслами и душой по-прежнему будем с тобой. Эх, зря я не разбил нос другому полицейскому и не отправился за решетку в твоей компании.

– Полицейские так круто за меня взялись, что, боюсь, мне скоро оттуда не выбраться.

– Знаю. И желаю тебе терпения и удачи.

– Хватит болтать! – сказал Харпер. – Давайте двигайтесь. Оутс, вы едете?

Оутс кивнул и вышел из комнаты, и Аллейн закрыл за ним дверь.

– Лично я, – заявил Пэриш, – называю это шагом в правильном направлении, мистер Аллейн.

– Прикуси язык, Себ, хорошо? – бросил Кьюбитт.

– Вы на что это намекаете, мистер Пэриш? – осведомился Уилл. – Полагаю, вам нужно следить за своими словами.

– А ничего другого и не скажешь, – произнес Абель.

– Эх, отец… Если бы у меня был твой язык… – начал было Уилл.

– То вы, полагаю, вырвали бы его из своих уст, – закончил за него фразу Аллейн и добавил: – Желаю вам доброй ночи, джентльмены!

Гости один за другим начали покидать помещение. Но один только Пэриш сопроводил свой уход словами. Должно быть, сказалась актерская привычка эффектно обставлять финальную сцену.

– Надеюсь, – произнес он, – меня не привлекут к ответственности за ложное обвинение и диффамацию, если я назову отъезд этого субъекта в Иллингтон началом конца?

– Можете быть спокойны, мистер Пэриш, – вежливо ответил Аллейн. – К ответственности за диффамацию вас не привлекут.

Пэриш весело засмеялся и двинулся вверх по лестнице вслед за другими гостями.

Одна только мисс Дарра никуда, похоже, уходить не собиралась. Сложив свое вязанье в сумочку для рукоделия, она сняла очки и пристально посмотрела на Аллейна.

– Думаю, вы были вынуждены отправить того беднягу в кутузку, – сказала она. – Уж больно глупо он себя повел. Но вы же знаете, что он представляет собой просто клубок обнаженных нервов, не так ли? Сейчас ему врач нужен, а не полиция.

– Вы имеете в виду мистера Монтегю Трингла? – лениво растягивая слова, осведомился Аллейн.

– Ага! Стало быть, этот псевдосекрет выплыл-таки на поверхность? – не моргнула глазом мисс Дарра. – Странно, что этого не случилось раньше. Впрочем, я в любом случае свою часть договора выполнила.

– Был бы не прочь узнать, в чем этот договор заключался, – заметил Аллейн.

– Неужели не догадываетесь?

– Да вот задаюсь вопросом, не явился ли он следствием обещания семейства лорда Брауни присматривать за мистером Тринглом.

– Какой вы умный! – воскликнула мисс Дарра. – Обязательно будете носить треуголку с плюмажем, если, конечно, главный комиссар полиции носит подобный головной убор. Вы правильно рассудили, ибо все именно так и было. Мой несчастный кузен Брауни всегда чувствовал себя ответственным за провал махинации. Слишком неосмотрительно он себя вел и постоянно зарывался, а такого в финансовых операциях допускать нельзя. Ничего не поделаешь, он был совершенно не приспособлен к бизнесу, и ему даже в голову не могло прийти, что в деле, в которое он влез, не все чисто. Впрочем, ему бы и это сошло с рук, если бы он не давал воли языку. А так все раскрылось, и в результате он оказался на скамье подсудимых. По счастью, жюри пришло к выводу, что он всего лишь марионетка в чужих руках, по причине чего ему удалось отделаться самым мягким приговором из всех возможных. Тем более стал распространяться слух, что факты подтасованы и имела место судебная ошибка. Трингл же с самого начала говорил именно так. А он имел на моего кузена сильнейшее влияние, буквально околдовал его, хотя сейчас, посмотрев на Трингла, этого не скажешь. Вы же сами видели, каким он стал, не правда ли? Но в свое время это был очень даже симпатичный парень с черными как вороново крыло волосами и великолепными зубами. Сейчас, разумеется, его трудно узнать, особенно если принять во внимание, что волосы у него поседели, а вместо натуральных зубов, выбитых в тюрьме, ему вставили фарфоровые китайские. Но как бы там ни было, мой кузен перед смертью взял со своих домочадцев слово, что они будут приглядывать за Тринглом, когда тот выйдет из тюрьмы. И Трингл стал своего рода грузом на совести семейства Брауни, и я не берусь утверждать, что он об этом не знал или не пытался это использовать. Короче говоря, мы с ним находились в контакте, и он написал нам отсюда письмо, где сообщил, что сменил имя и фамилию и что ему нужны деньги. Нельзя сказать, что наше семейство обладает слишком толстой чековой книжкой, тем не менее на семейном совете было решено откомандировать меня в Оттеркомби, чтобы я имела возможность лично оценить его нынешнее моральное состояние и, так сказать, материальное положение. Тем более я и сама собиралась на этюды к морю. Не стану рассказывать о том, какие темы мы с ним обсуждали, поскольку это не имеет никакого отношения к данному делу. Скажу только, что нынешнее состояние Трингла мне не понравилось, и я искренне хотела, чтобы вы оставили его в покое, но, как сейчас понимаю, это невозможно. Подумать только – этот бедолага набросился с кулаками на двух полицейских при исполнении! Однако прошу вас иметь в виду, что в случае, если потребуется залог, я готова внести его.

– Благодарю за очень интересный рассказ, – сказал Аллейн. – Несомненно, он поможет расследованию. Но хотелось бы узнать у вас еще одну вещь: скажите, вы делали наброски мыса Кумби-хед, расположившись среди скал со стороны тоннеля?

Мисс Дарра задумчиво на него посмотрела.

– Делала.

– По утрам?

– Да, обычно я занимаюсь своими художествами с восходом солнца.

– Были ли вы в указанном месте после того, как мистер Уочмен приехал в Оттеркомби?

Мисс Дарра глянула на него в упор.

– Да, была, – подтвердила она.

– Мы с мистером Фоксом видели, где вы устанавливали свой мольберт. Скажите, находясь в том месте, вы слышали разговор между мисс Мур и мистером Уочменом?

Мисс Дарра сложила свои пухлые ладошки и одарила инспектора мрачным взглядом.

– Ответьте, пожалуйста. Это важно, – произнес Аллейн.

– Слышала. Не могла не слышать, даже если бы и хотела. Но к тому времени, когда мне пришло в голову встать и продемонстрировать свой силуэт на фоне неба, разговор зашел так далеко, что я не отважилась.

Вайолет быстро посмотрела на него исподлобья и торопливо добавила:

– Только очень вас прошу, не вздумайте представлять себе какие-нибудь неприличности.

– Уж и не знаю, что я должен представлять. Вы намекаете, что между ними имела место любовная близость?

– Ну уж нет… Скорее обратное.

– Ссора, что ли?

– Пожалуй, это слово ближе к истине.

– Вы именно эту сцену имели в виду, когда посоветовали мне заниматься изысканиями ближе к дому?

– Точно так. Но не думайте, пожалуйста, что я намекаю на виновность девушки. Совсем нет. Просто мне пришло в голову, что их разговор, кроме меня, мог подслушать и кто-нибудь другой. Вот, собственно, и все, что я хотела сказать.

Мисс Дарра стиснула в руках свою сумку для рукоделия и поднялась с места.

– Что касается обыска, – добавила она, – то суперинтендант избавил меня от этой процедуры. Сказал, что перекладывает это на ваши плечи.

– Знаю, – проговорил Аллейн. – Если так, то вы, надеюсь, не станете возражать, если миссис Ивс поднимется вместе с вами в ваш номер?

– Ни в малейшей степени.

– В таком случае я приглашу ее, – сказал инспектор.

II

В ожидании Харпера и главного констебля Аллейн внес в свой рапорт полученные им новейшие сведения и обсудил их с Фоксом, который, вежливо игнорируя распоряжение шефа отправляться спать, продолжал сидеть в глубоком кресле перед камином.

– У меня сейчас внутри не то что яда – вообще ничего нет, – заявил Фокс, словно пытаясь оправдать свое самовольство. – Наш доктор, если можно так выразиться, провел у меня в кишках генеральную уборку, использовав вместо пылесоса клистир. И мне сразу стало лучше.

Аллейн хмыкнул.

– Вот только клистир мне не понравился, – добавил Фокс.

– Возможно, вам, дорогой друг, придется пережить еще не одну такую генеральную уборку, – предположил Аллейн. – Это уж как доктор решит.

– Вы так думаете, мистер Аллейн? Тогда мне лучше не попадаться ему на глаза. Но что я слышу? Уж не шум ли автомобильного мотора? Похоже, кто-то едет к нам со стороны тоннеля, вы не находите?

– Скорее всего, главный констебль. Надо будет попросить его выписать ордер на арест. На этот раз, братец Фокс, мы должны продемонстрировать максимальную оперативность и решительность.

– Ну вот. А вы, помнится, расписывали мне в поезде прелести спокойной деревенской жизни.

– Увы, покой нам только снится.

– Ничего. В любом случае нам еще придется посещать деревни. По тому или иному делу. Тогда, возможно, и насладимся мирными видами английской провинции.

– Возможно… Но машина, кажется, остановилась. Прямо у двери «Плюмажа».

Автомобиль действительно заехал во двор отеля и притормозил. Потом хлопнула дверца, и с улицы послышался голос полковника Брэммингтона, который через минуту или две влетел в гостиную в сопровождении суперинтенданта Харпера и констебля Оутса. На полковнике были надеты смокинг и крахмальная рубашка без галстука. Верхняя запонка у него на вороте отсутствовала, давая возможность созерцать изрядный кусок розовой полковничьей груди. Определенно полковник задержался внизу, чтобы смочить водой и расчесать растрепавшиеся во время поездки волосы. При этом, правда, он не удосужился завязать шнурки, и они двумя черными змейками тянулись за ботинками, а черные носки висели мешочками. Последнее свидетельствовало о том, что полковник, помимо галстука и запонки на воротнике, избавился также и от поддерживающих зажимов для носков. В руке полковник держал зеленую тирольскую шапочку, какими часто покрывают голову при езде на велосипеде.

– Прошу простить меня, сэр, что я позволил себе… – начал было извиняться Аллейн, но полковник отмел его извинения небрежным жестом.

– Бросьте, Аллейн. Произошел инцидент, которого никто не мог предвидеть. Мне же, как вы понимаете, пришлось по этой причине съесть двойную порцию мяса и выпить чуть больше вина, нежели я намеревался. Вообще-то врачи не рекомендуют мне злоупотреблять крепкими винами и жирным мясом, но я воспользовался вашим отсутствием и позволил себе насладиться пищей, благо повар наготовил на четверых. Все-таки жаль, что вы не приехали ко мне, ибо обед удался на славу. Но я не стану расписывать его достоинства, дабы не вызвать у вас повышенного слюноотделения.

– Уверен, сэр, что это был лучший обед в Иллингтоне и его окрестностях за последние несколько лет, – заметил Аллейн. – Но обстоятельства подчас вносят в наши планы существенные коррективы. Бедняга Фокс…

– Ни слова больше! – вскричал полковник, перебивая инспектора. – Я уже слышал о том, что его пытались отравить. И, возможно, не только его. Харпер мне все рассказал. Остается только задаваться вопросом, когда вы, Аллейн, начнете производить аресты. Что же касается Фокса, то нам, быть может, следует отправить его в постель? Пусть отлежится и как следует выспится. Впрочем, он, похоже, не так уж плохо себя чувствует. Что вы пили, Фокс? Шерри «Амонтильядо»? Мне так и сказали… Подумать только, негодяй бросил яд в такой великолепный напиток! Это настоящее святотатство – вот что я вам скажу!

С этими словами полковник Брэммингтон плюхнулся в кресло и потребовал сигарету. Получив ее, он принялся рыться в карманах в поисках зажигалки, заодно выложив на стол какие-то смятые бумаги, в которых Аллейн не без труда узнал перепечатанные через копирку странички из своего доклада.

– Между прочим, прочитал ваш рапорт, – сообщил полковник, заметив удивление в глазах Аллейна. – И пока вы столь щедро расходовали свои силы, оживляя коллегу Фокса, изучил сделанные вами выводы. Отличная работа. И весьма компактная, так как вы пишете коротко и ясно, не злоупотребляя принятыми в полиции канцелярскими оборотами. Кроме того, вы, насколько я понял, настоящий гений дедукции, так что мне остается одно: сделаться на время вашим доктором Ватсоном. Иными словами, вы будете излагать свои умозаключения, я же – говорить глупости, удивляться и задавать вопросы. Договорились? Кстати, в этом баре есть хоть какой-нибудь алкогольный напиток, не отравленный цианидом? Или, чтобы найти его, нужно спуститься в погреб?

Аллейн проскользнул в частный бар, прошел к барной стойке, достал из ящика три бутылки крепкого эля «Требл Экстра», откупорил их и отнес вместе с кружками в гостиную.

– Нам нужен дегустатор, чтобы провести проверку на яд, – заметил полковник Брэммингтон. – Такие были при дворе Борджиа, помните? Как жаль, что этот болван Нарк уже ушел.

– Иногда, – произнес Аллейн, – мне становится жаль, что упомянутый мистер Нарк сам не стал жертвой отравления. Впрочем, у нас, полагаю, нет причин опасаться яда: пиво я только что откупорил, а кружки вымыл собственными руками.

С этими словами он вытер бутылки полотенцем и разлил пиво по кружкам.

– Что-то мне боязно, – сказал полковник, наблюдая за манипуляциями старшего инспектора. – Может, ну его к черту – этот «Требл Экстра»?

– Ни о чем не беспокойтесь, – успокоил его Аллейн, сделав большой глоток из своей кружки. – Пиво отличное.

– Поскольку судорог у вас нет, глаза не стекленеют, а выражение лица удовлетворенное, то напиток, похоже, и впрямь ничего себе, – произнес Брэммингтон, в свою очередь делая глоток. – Что ж, пиво действительно неплохое. Тут вы совершенно правы. Однако мы отвлеклись от темы. Из рассказа Харпера я понял, что вы уже пришли к какому-то решению. Я же, изучив материалы дела и ваш рапорт, тоже пришел к кое-каким выводам. Так что давайте немного изменим план этого импровизированного совещания. Сначала я изложу собственные мысли относительно этого дела, а вы выскажете свое мнение и внесете необходимые коррективы в мою теорию. Ну а ваше выступление, Аллейн, мы оставим, что называется, на десерт. Надеюсь, вы не против?

– Буду рад познакомиться с плодами ваших размышлений, сэр, – согласился Аллейн, сожалея о том, что у него нет возможности прямо сейчас завалиться спать.

– Отлично, – заключил полковник, раскладывая на столе и расправляя ребром ладони перепечатанные под копирку мятые странички рапорта старшего инспектора. На некоторых из них Аллейн заметил карандашные пометки, сделанные рукой главного констебля поверх отпечатанного текста. – Буду преподносить вам свои выводы в том порядке, в каком они приходили мне в голову, – как раз в духе доктора Ватсона, роль которого, если вы еще не забыли, я взял на себя. Позволю себе напомнить, что все ватсоны на свете апеллируют прежде всего к рациональному началу и безыскусной логике простого обывателя. Так что попрошу сильно меня не ругать и слишком громко не смеяться. Итак, я начинаю. Все готовы?

– Так точно, сэр, – ответил Аллейн.

III

– Когда это дело впервые попалось мне на глаза, – сказал полковник Брэммингтон, – оно показалось мне сравнительно простым, несмотря на запутанные обстоятельства и вызывавшее большие сомнения орудие преступления. Иными словами, я сразу отказался от мысли о несчастном случае и пришел к выводу, что в Оттеркомби имело место умышленное убийство. Причем весьма оригинальное убийство, если можно так выразиться.

Полковник сделал паузу и посмотрел на Харпера, у которого от удивления округлились глаза.

– В конце концов, – продолжил полковник, – я не имел чести знать жертву лично. А убийства я вообще очень люблю, поскольку считаю, что они будоражат людей и вносят свежую струю в унылое застойное существование наших провинциальных полицейских участков. И не надо так на меня смотреть, суперинтендант Харпер! Если эта часть моей речи шокировала вас, можете рассматривать ее как своего рода ораторский прием или фигуру речи, призванные возбудить интерес у слушателей. Итак, повторюсь: я люблю убийства, а убийство в Оттеркомби вызвало у меня истинное восхищение. Потому что Ледж представлялся мне хитрым и коварным злодеем, который подготовил преступление с присущими ему хладнокровием, умом и выдумкой, использовав к своему преимуществу всю доставшуюся ему по воле случая информацию. К примеру, ему удалось подслушать рассказ о повышенной чувствительности Уочмена к цианиду. Кроме того, он видел, как Помрой поставил флакон с «прусской кислотой» в угловой шкафчик частного бара. Ну а если принять во внимание тот факт, что аналогичная кислота была обнаружена на стрелке «дартс», убившей Уочмена, то, спрашивается, какие еще доказательства его вины нам нужны? Правда, мотив убийства какое-то время оставался неясным, но когда я узнал, что Ледж, по мнению Аллейна, отбывал срок в заключении, то появился и искомый мотив. Ибо Ледж в этой местности достиг положения политического лидера и уважаемого делового человека, который пользовался авторитетом и которому местные жители доверяли свои деньги. Адвокат Уочмен, видевший этого типа в суде, в характерной для него иронической манере дал понять, что узнал его. А Ледж испугался разоблачения, краха всех своих жизненных планов и убил Уочмена. Вот так все просто – именно так я думал об этом деле, джентльмены. Вплоть до сегодняшнего дня.

Сказав это, полковник Брэммингтон сделал изрядный глоток из большой кружки с пивом, после чего откинулся на спинку стула, жалобно заскрипевшего под его мощным телом.

– Но сегодня днем, – продолжил он, – я испытал немалое удивление, когда узнал, что Аллейн не собирается арестовывать Леджа, после чего снова достал все материалы этого дела, просмотрел их от начала до конца и изменил свое мнение. Возможно, потому, что впервые очень внимательно, строчка за строчкой, прочитал показания свидетелей. Последние же в один голос утверждали, что Ледж не имел ни малейшей возможность намазать стрелку ядом. Кроме того, меня поразил ваш, Аллейн, рассказ о его руках. Особенно в той его части, где вы писали, какие они у него неуклюжие, грубые и мозолистые. Действительно, такие руки определенно не могли принадлежать фокуснику, шулеру или какому-нибудь другому ловкому манипулятору, чья профессия требует повышенной чувствительности и гибкости пальцев. Тем не менее яд был обнаружен на стрелке «дартс». Закономерен вопрос: кто, если не Ледж, намазал ее цианидом? Особенно если учесть, что цианид летуч и его должны были нанести на стрелку незадолго до того, как Оутс положил ее в бутылочку из-под содовой с притертой крышкой. И тогда я снова задался вопросом, не был ли этот инцидент несчастным случаем и не повинен ли в нем Абель Помрой, у которого яд каким-то образом остался на одежде или на стойке бара, где он распечатывал коробочку со стрелками. Сейчас я понимаю, что это было наивное предположение. Особенно в свете всплывшего на поверхность факта, что в фарфоровой плошке, стоявшей в крысиной норе, обнаружилась не отрава, а самая обыкновенная вода. Из этого можно сделать вывод, что цианид изъяли оттуда сразу или в очень скором времени после того, как Абель закончил работать в гараже. По большому счету, это мог сделать любой из гостей «Плюмажа». Но здесь, однако ж, надо иметь в виду, что новые стрелки держали в руках только четверо фигурантов: Ледж, старый и молодой Помрои и Пэриш. Но один только Ледж метал стрелы в мишень, и сам Уочмен после испытательной серии бросков вытащил их из мишени и передал Леджу. И вот тут, – полковник Брэммингтон напустил на лицо выражение ложной скромности, – мне, как представляется, удалось узнать кое-что новое. Что, как вы думаете?

– Я могу попытаться ответить на ваш вопрос, сэр, – вступил в разговор Аллейн. – Возможно, вы имели в виду, что после того как стрелки во время первой серии бросков воткнулись в мишень, а затем были из нее извлечены, то находившийся на них яд, если, конечно, он на них находился, мог при подобных манипуляциях с легкостью стереться с их заостренной части?

– О господи! – воскликнул главный констебль.

Потом он некоторое время хранил молчание, а когда заговорил снова, в его голосе проступило едва заметное удивление.

– Честно говоря, я имел в виду совсем другое, но то, что сообщили вы, тоже, как ни странно, льет воду на мою мельницу. Между тем я лишь хотел заметить, что, когда Уочмен вытащил стрелки из мишени и передал их Леджу, последний ни за что не смог бы узнать, какая из них отравлена. А это, мой дорогой Аллейн, в свою очередь, навело меня на мысль, что или все стрелки были отравлены, или стрелка, проткнувшая палец Уочмена, была намазана ядом уже после инцидента.

Сказав это, главный констебль пристально посмотрел на Аллейна.

– Совершенно верно, сэр, – подтвердил Аллейн. – Или одно – или другое.

– Значит, вы согласны со мной? Тоже думали об этом?

– Уилл Помрой озвучил вторую альтернативу, – пояснил Аллейн.

– Вот дьявольщина! Но как бы то ни было, я пришел к выводу, что Ледж ни при каких условиях не мог отравить даже одну стрелку, не говоря уже о шести, которые держал в руках всего несколько секунд до того, как начал исполнять свой трюк. И уж тем более Ледж не стал бы мазать ядом стрелку после того, как видел собственными глазами смерть Уочмена. Это бессмысленно – зачем ему подставляться? А вот кто-то другой действительно намазал стрелку ядом. Когда все кончилось. Только для того, чтобы его подставить. Итак, дорогой мой Аллейн, лишь благодаря вашей мудрости и проницательности я вычеркнул Леджа из списка подозреваемых и, прочитав ваш рапорт, переключился на других фигурантов. Стало быть, закономерен вопрос: кто из семи других обитателей и посетителей «Плюмажа», а их осталось семь, если включить в их число мисс Дарру и мисс Мур, – мог с легкостью изъять цианид из крысиной норы и воспользоваться им? Возможно, кто-то из Помроев, поскольку любое их перемещение по дому или участку «Плюмажа» вряд ли вызовет у кого-то подозрение. Я уж не говорю о том, что на фарфоровой плошке из крысиной норы были обнаружены только отпечатки Абеля Помроя. Кроме того, Абель мог нанести яд на стрелку, поскольку именно он распечатал новую пачку «дартс». А кто, спрашивается, принес яд в дом? Опять же Абель Помрой. Честно говоря, позабыв на время о мотиве, я первым делом подумал о старом Абеле. А на второе место… не надо так смотреть на меня, суперинтендант Харпер, даже у главного констебля, как у любого другого человека, могут быть любимчики – я бы поставил Уилла Помроя. Кстати, Аллейн, ваше интервью с невозможным мистером Нарком показалось мне не слишком содержательным. Тем не менее в куче глупостей, которые он вам наговорил, мне удалось обнаружить крайне расплывчатый намек на любовное свидание между мисс Мур и Уочменом во время первого визита адвоката в Оттеркомби. А еще, как мне кажется, Нарк намекнул на то, что Уилл Помрой тоже находился в это время в Яблочной аллее и, стоя у ограды, подслушал разговор этой парочки, в частности уверения сторон в сильной взаимной приязни. А это, если разобраться, уже зачатки мотива. Поскольку в промежутке между двумя летними сезонами Уилл Помрой и сам стал ухлестывать за мисс Мур и, насколько я понял, его чувство день ото дня крепло. И очень может быть, что, когда Уочмен этим летом вернулся, Уилл Помрой воспринял это как попытку продолжения прошлогодней интрижки. Далее. Предположим, что Пэриш и Кьюбитт, встретившие парочку на горной тропе в момент объяснения, намекнули Уиллу об этой встрече. И вот вам уже не зачатки, а самый что ни на есть реальный мотив. Ибо ревность – одна из наиболее серьезных побудительных причин для убийства. Это не говоря уже о том, что Уилл держал стрелки в руках, когда его отец распечатал новую упаковку. Могла у него быть при этом в кармане склянка с цианидом? Прошу заметить, что за Уиллом Помроем никто специально тогда не наблюдал – в отличие от Леджа, на которого в тот момент были устремлены глаза всех присутствующих. Впрочем, ваши выводы относительно тренировочной серии бросков основательно подмывают и эту теорию, Аллейн. Кстати, не могли бы вы принести мне еще одну бутылочку этого чудесного пива? Большое спасибо…

Но в общем и целом меня в качестве главного подозреваемого больше устраивает Помрой-старший. Поскольку все видели, с каким пылом Уилл Помрой защищал Леджа. Ну а если так, то зачем Уиллу его подставлять? Другое дело – Абель Помрой. Он, как все знают, Леджа терпеть не может и, более того, с самого начала объявил его убийцей. Но давайте пока забудем о нем, ибо я собирался уделить равное внимание всем фигурантам. В этой связи я, хотя и не без колебаний, позволю себе повернуться в сторону наших дам. Скажу сразу: о мисс Дарре я мало что знаю, за исключением того, что она, по словам Аллейна, связана с Леджем и демонстрирует по отношению к нему, если так можно выразиться, семейный интерес. А фамильное древо, как известно, может отбрасывать очень густую тень. Ха! Но вот проигнорировать в данной ситуации мисс Мур я, увы, не в состоянии, особенно если принять во внимание намеки Нарка относительно любовных отношений между упомянутой девицей и мистером Уочменом. Насколько я понял, мисс Мур в интервью с вами подобные отношения всячески отрицала, но что, если они действительно имели место и любовь с ее стороны трансформировалась в пресловутую ненависть? О чем, скажите, свидетельствуют отпечатки их следов на горной дороге среди зарослей кустов? О ссоре? Уж не боялась ли она, что бывший возлюбленный попытается открыть глаза на ее счет Уиллу Помрою, с которым, как говорят, она сейчас почти что помолвлена? Интересно также, имелась ли у нее возможность помешать разоблачению? Сторонний наблюдатель наверняка ответит на этот вопрос утвердительно, поскольку кто, как не она, поднесла стаканчик с бренди находившемуся в полубессознательном состоянии Уочмену. А значит, могла и подбросить ему в бренди яд? Но тут я, как в случае с молодым Помроем, вынужден сделать паузу. Поскольку тот, кто отравил Уочмена, одновременно пытался подставить Леджа, а мисс Мур, насколько я знаю, защищала Леджа с не меньшим пылом и убежденностью в своей правоте, нежели Уилл Помрой. Поэтому я исключаю мисс Мур из числа подозреваемых. Пока, по крайней мере. И переключаюсь на мистеров Пэриша и Кьюбитта, у которых, можно сказать, мотив для убийства просто классический, ибо крупная сумма денег представляется мне ничуть не меньшим искушением, нежели то самое яблоко из садов Эдема. Итак, какие у нас против них факты? Да, Кьюбитт стрелки в руках не держал, но если принять за основу вторую альтернативу, вполне мог намазать ядом стрелку после того, как ее отбросил Уочмен. Но если стрелка предназначалась для отвода глаз и не убила Уочмена, то что его убило? Возможно, бренди? Считается, что преступники, совершая злодеяния, склонны к шаблонам и повторениям, и попытка покушения на вас с Фоксом, как кажется, подтверждает эту теорию. Стало быть, субъект, убивший Уочмена, подбросил ему в бренди яд, не так ли? Возможно, тот же человек хотел убрать и вас с Фоксом, добавив цианид в ваши бокалы с шерри? Здесь, однако, я сделаю отступление, ибо отпечатки пальцев, обнаруженные на фарфоровой плошке в крысиной норе, казалось бы, обеляют и Кьюбитта, и Пэриша, поскольку принадлежат Абелю Помрою. Конечно, убийца мог изъять цианид из плошки посредством какого-нибудь приспособления или инструмента, и при таком условии я вынужден сосредоточить все свое внимание на Пэрише.

Полковник Брэммингтон одарил Аллейна вопрошающим взглядом, и тот, не сказав ни слова, выдал ему очередную сигарету.

– На Пэрише, – повторил полковник, закуривая. – Поскольку существует один пункт, который я считаю чрезвычайно важным. А именно: цианид купил не кто иной, как Пэриш. И если верить аптекарю Ноггинсу, все тот же Пэриш попросил его сделать раствор покрепче. И он же привез эту отраву в гостиницу. Старый Помрой сказал, что когда Пэриш передал ему флакон, последний был запечатан и залит воском. Уместен вопрос: можно ли вскрыть флакон, а потом снова залить его воском так, чтобы этого никто не заметил? Но если это возможно, зачем тогда тратить время на плошку, спрятанную в крысиной норе? Но предположим, что воск и печать на флаконе повреждены не были. И Пэриш передал Абелю флакон в целости и сохранности, а потом… отправился за ядом к крысиной норе. Зачем, спрашивается, ему такие сложности? А затем, чтобы отвести от себя подозрения. Ведь он всегда мог сказать: «Если бы я хотел воспользоваться этой дьявольской отравой, то, уж конечно, мне было бы удобнее отлить яд в другую емкость, когда флакон находился у меня в руках». Подумав об этом, я уже было решил, что напал на след, и еще раз прочитал записи, сделанные констеблем Оутсом непосредственно на месте происшествия, когда гости, основательно разогретые бренди, находились под воздействием сильнейших эмоций от смерти Уочмена, которую видели собственными глазами. В результате я выяснил, что на дегустации «Курвуазье» настоял Пэриш в компании с Уочменом. Кроме того, Пэриш одобрительными возгласами и аплодисментами приветствовал идею эксперимента со стрелками. И тогда я задался вопросом: уж не выстраивал ли тогда Пэриш нужную ему ситуацию, зная, что у него в кармане находится пузырек с роковой отравой? Возможно, он надеялся, что опьяневший от бренди Ледж промахнется, и тогда он, Пэриш, сможет осуществить свой план. Разумеется, дорогой Аллейн, что это были чистой воды спекуляции с моей стороны. Но потом я совершенно неожиданно узнал, что когда мисс Мур налила в стаканчик бренди, чтобы подкрепить силы Уочмена, все это время рядом со столиком, на котором стоял этот стаканчик, находился Пэриш – и никто другой. И при подобном раскладе один только Пэриш мог бросить яд в этот стаканчик. Кроме того, Пэриш знал, что если Ледж промахнется и поранит Уочмена, последний, увидев собственную кровь, обязательно почувствует себя плохо. Итак, Пэриш приложил руку к тому, чтобы опасный эксперимент со стрелками состоялся, а также все время находился рядом со столиком, на котором стоял стаканчик Уочмена.

Полковник Брэммингтон хлопнул ладонью по подлокотнику кресла и ткнул волосатым пальцем в Аллейна.

– Более того! – вскричал он. – Пэриш никогда не обвинял Леджа напрямую, как это делал, к примеру, старый Абель Помрой. Но на его виновность намекал. А намеки и шепотки, как говаривал философ Бэкон, – лучший способ навлечь подозрения на человека. И эти подозрения, по мнению Пэриша, должны были получить материальные подтверждения. Итак, моя теория относительно причастности к убийству Пэриша состоит в том, что он извлек цианид из фарфоровой плошки, помещавшейся в крысиной норе, как только Абель закончил работу в гараже и вернулся в «Плюмаж». Ах да! Я совсем забыл об альтернативной теории, согласно которой он мог отлить яд из флакона, а потом снова залить его расплавленным воском. Что же касается яда в крысиной норе, то он мог просто заменить его обычной водой, не повредив отпечатков Помроя, чтобы запутать следствие. Разумеется, эта версия порождает множество вопросов, и я не уверен, что смогу ответить на все, особенно если меня примется интервьюировать Аллейн. Тем не менее, джентльмены, я хочу привлечь ваше внимание к еще одной важной, на мой взгляд, вещи. Пэриш слышал, что Уочмен обладает повышенной чувствительностью к цианиду. Это не говоря уже о том, что он знал об обмороках Уочмена, имевшего обыкновение терять сознание при виде собственной крови. И еще одно. Когда Уочмен начал подтрунивать над Леджем, последний выразил сомнение в его способности вынести испытание, связанное с метанием стрел в незащищенную руку, и Уочмен, не желая демонстрировать свою слабость, почти согласился на этот эксперимент. Пэриш же намотал все это на ус и, когда на следующий вечер все стали угощаться бренди, решил, что появилась возможность осуществить его план, и приступил к его реализации. То есть предложил всем выпить еще немного бренди, а затем устроить состязание на меткость. Когда в результате этого состязания Ледж промахнулся и ранил Уочмена и последнему стало дурно, Пэриш со склянкой яда в кармане находился рядом со столиком, на котором стоял стаканчик Уочмена. Потом мисс Мур налила бренди в этот стаканчик, куда Пэриш уже успел бросить яд. А потом погас свет, и Пэриш, встав на четвереньки и задев при этом головой Кьюбитта, пополз в полной темноте по комнате, нашел отброшенную Уочменом стрелку и намазал ее ядом. После этого, поднявшись на ноги, он раздавил каблуком опустевшую склянку, а самый крупный осколок, отличавшийся оттенком и толщиной от осколков стаканчика, бросил в жерло камина. Далее он говорил и действовал в полном соответствии с моей теорией, согласно которой именно он убил своего кузена. Таким образом, джентльмены, в конкурсе подозреваемых я присуждаю первое место Себастьяну Пэришу.

Сказав это, полковник Брэммингтон обвел взглядом находившихся в комнате детективов. Но несмотря на не слишком естественное выражение скромности, которое он напустил на себя, в его блестящих глазах проступал вызов.

– Итак, – произнес он после минутной паузы. – Я завершил свое повествование. Можете назвать его эссе в стиле доктора Ватсона. Теперь, по идее, мой ментор должен одарить меня снисходительным взглядом и приступить к разгрому моих неуклюжих умозаключений, выпятив нижнюю челюсть и едва заметно скривив в иронической ухмылке рот.

– Ничего подобного не будет, сэр, – возразил Аллейн. – Наоборот, позвольте поздравить вас за созданный вами чрезвычайно подробный обзор фактов и сделанные на их основе весьма глубокие умозаключения.

Полковник Брэммингтон, очень крупный и краснолицый мужчина, покраснел, казалось, еще больше и, если подобное выражение применимо к особе столь высокого ранга, расплылся в самодовольной улыбке.

– Неужели? – медленно произнес он. – Значит, в своих рассуждениях я не допустил слишком грубых ошибок и мои умозаключения во многом сходны с вашими?

– Совершенно верно, – подтвердил Аллейн. – Грубых ошибок вы не допустили, и ваши умозаключения во многом сходны с моими. За исключением нескольких пунктов.

– Ну, – протянул полковник, – я вовсе не претендую на абсолютную непогрешимость. Интересно только, в каких пунктах мы с вами не сошлись. Может быть, назовете их?

– Хорошо, – произнес Аллейн с виноватыми нотками в голосе, бросая смущенный взгляд на суперинтенданта Харпера и коллегу Фокса. – В сущности, определенную важность представляет лишь один пункт. С моей… то есть с нашей точки зрения на это дело, вы неверно идентифицировали преступника.

Глава 20

Предположения и факты

I

Секунду или две после этого Аллейн ждал или сильнейшего эмоционального выплеска, или, что хуже, тягостного молчания. На всякий случай он даже изменил свое положение в пространстве, пытаясь своим торсом закрыть физиономию суперинтенданта, на которой проступило выражение неподдельного довольства. По счастью, реакция главного констебля оказалась на удивление доброжелательной. Правда, сначала он вздрогнул, словно от укола иглы, отчего его крахмальная рубашка захрустела, но когда заговорил снова, его голос оказался странно спокойным и мягким.

– Ваша манера изложения, дорогой Аллейн, – сказал он, – безукоризненна, как у Честертона[28]. Хоть вы и отказываете мне в правильности главного вывода, ваши слова можно принять за комплимент. Говорите, я неверно идентифицировал преступника? Но это ведь не мелочь, не так ли? Выходит, все мои рассуждения и дедукции оказались неверными…

– Ничего подобного, сэр. Ваша теория о причастности Пэриша подтверждается фактами. И Пэриш действительно мог убить Уочмена, причем одним из тех способов, о которых вы упомянули.

– Что же в таком случае показалось вам ошибочным?

– Одно обстоятельство. Ибо единственное средство – бренди, – которым он мог воспользоваться для отравления, исключает его из числа подозреваемых. По той простой причине, что Пэриш не мог знать, в какой стаканчик будет налит «Курвуазье», чтобы бросить в него отраву. Не мог – и все тут. Возможно, это не столь очевидно на первый взгляд, но мы вернемся к этому позже. Боюсь, дело до сих пор представляется весьма туманным и сомнительным, поскольку у нас очень мало улик, которые указывали бы на убийцу напрямую, но ни одна из них, на мой взгляд, не обвиняет Пэриша.

– Какие же улики вы имеете в виду? Ах да! Еще одну кружечку пива, пожалуйста! Боюсь, без пива ваши дедукции могут до меня не дойти.

– Раз мы заговорили об уликах, – произнес Аллейн, вновь наполняя кружку полковника, – то давайте начнем с бутылочки из-под йода. Вернее, двух таких бутылочек.

– Двух? Не может быть!

– Именно так, сэр. В каком порядке прикажете их рассматривать? В том, в каком они появляются на сцене событий?

– Как вам удобнее, дорогой Аллейн, как вам удобнее…

– Вы, сэр, закончили свои рассуждения на Себастьяне Пэрише. Я же, пожалуй, начну именно с него. Предположим, что убийцей и в самом деле был Пэриш. Но как же ему в таком случае повезло! Ибо все обстоятельства при подобном раскладе складываются в пользу Пэриша и изобличают Уочмена. Тот факт, что бренди появился на стойке бара в вечер после принятия им рокового решения, можно посчитать удивительным подарком судьбы. Он не знал наверняка, что Ледж ранит Уочмена. Он лишь надеялся, что Ледж под воздействием бренди попадет не туда, куда метил. Но раз уж это случилось, он должен был в кратчайшее время спланировать серию чрезвычайно тонких и опасных маневров. И как же странно он себя при этом вел! Едва не лишил себя алиби, взявшись перебирать стрелки, особенно если учесть, что он прочил Леджа на роль главного подозреваемого. После инцидента он, вместо того чтобы бросить яд в стаканчик для бренди и отодвинуться от него на почтительное расстояние, продолжал стоять рядом со столиком, словно хотел, чтобы свидетели зафиксировали его местоположение в этой точке пространства. И еще одно: откуда ему было знать, что мисс Мур нальет бренди именно в этот стаканчик? Как известно, в комнате в тот момент стояли в разных местах семь аналогичных стаканчиков. Кроме того, она могла достать из ящика чистый стакан. Интересно, что при этом Пэриш не сделал ни малейшей попытки передать ей стаканчик, который находился в непосредственной близости от него. Девушка сама сделала выбор. И этот аргумент в равной степени относится ко всем остальным свидетелям, поскольку никто, кроме нее, не знал, какой стакан она выберет.

– Уж не намекаете ли вы на то?.. Ох, извините, что перебил, – сказал полковник Брэммингтон.

– Совершенно с вами согласен, сэр. Но лишь при том условии, что мы исключим желание убийцы любой ценой подставить Леджа. Но у него нашлись защитники, а потому из списка подозреваемых можно исключить и Кьюбитта, и мисс Дарру, и Уилла Помроя, и уж, конечно, мисс Мур, несмотря на то что она наливала бренди Уочмену. Ибо все они как один заявили, что Ледж не мог смазать стрелки ядом. Не имел такой возможности. Как видите, я рассматриваю эту проблему с разных сторон.

– Подождите! – вскричал вдруг полковник, но так же быстро угомонился, как начал. – Нет, ничего. Продолжайте, пожалуйста, старший инспектор.

– Продолжаю. Из всех обитателей «Плюмажа» только Абель Помрой и Пэриш обвиняли Леджа. Абель, по крайней мере, открытым текстом обвинил Леджа в предумышленном убийстве. Более того, он даже приехал в Лондон, чтобы довести до нас свою точку зрения.

– Между прочим, старый Помрой был моим первым подозреваемым, – заметил полковник.

– Я помню, сэр. Но вернемся к истории с бренди. В соответствии с причинами, которые я уже объяснил и, надеюсь, объясню в дальнейшем, мы исходим из постулата, что цианид был нанесен на стрелку не до того, как она пронзила палец Уочмена, а после этого. В противном случае яд стерся бы с заостренных частей при извлечении стрелок из мишени, и даже если какие-то его частицы на одной из них остались, их смыла бы пролившаяся из раны Уочмена кровь, которая, как известно, обильно увлажнила метательный снаряд. Тем не менее цианид на стрелке был все-таки обнаружен, но повторюсь, после инцидента. Уочмен же, как мне представляется, был отравлен не при посредстве стрелы и не с помощью бренди. В таком случае как?

– Но, мой дорогой друг, в бутылочке из-под йода яд не обнаружен. Ее нашли и исследовали. Нет там цианида!

– Точно так, сэр. А теперь позвольте сообщить об улике, о которой вы не знаете. Поскольку если бы знали, то и выводы, весьма вероятно, сделали бы другие. Не так давно нам удалось установить, что за несколько часов до убийства из аптечки первой помощи из ванной комнаты на втором этаже исчез точно такой же флакон из-под йода.

Полковник Брэммингтон открыл было рот, будто намереваясь заговорить, но потом, судя по всему, передумал, закрыл рот и махнул рукой. Продолжайте, мол.

– Изначально бутылочка с остатками йода находилась в аптечке первой помощи, помещавшейся на полке в угловом шкафчике в частном баре, – сказал Аллейн, повинуясь жесту полковника. – Самая что ни на есть невинная бутылочка с отпечатками одного только Абеля. Потом к ним прибавились отпечатки Леджа, когда он позаимствовал у Абеля йод, чтобы дезинфицировать порез на подбородке. Абель сам выдал ему этот флакончик. И эта невинная, так сказать, бутылочка и была найдена, по моему мнению, под диваном в частном баре. А вот та бутылочка, из которой Абель потом заливал йодом ранку на пальце Уочмена, самым волшебным образом трансформировалась в более крупные осколки, найденные суперинтендантом вместе с осколками стаканчика из-под бренди, и в небольшой фрагмент спекшегося стекла, обнаруженного нами с Фоксом среди пепла в жерле камина.

– Ага! – воскликнул полковник, вскакивая с места. – Теперь, кажется, до меня дошло. Летальный флакон со смешанным с йодом цианидом взяли из аптечки в ванной и заменили им невинный флакончик. Понятное дело, что на ручке шкафа были обнаружены только отпечатки Абеля – ну и так далее… И Абель Помрой лично достал этот флакон из шкафа и собственными руками залил находившимся в нем раствором ранку на пальце Уочмена. Великолепная придумка!

– Абсолютно с вами согласен, сэр, – кивнул Аллейн.

– Ну а если так, Аллейн, то я окончательно посылаю к черту свою вторую любовь и, снедаемый нетерпением и ревностью, возвращаюсь к первой. Но как вы сможете доказать эту вашу гипотезу?

– В самом деле, как? Мы очень надеемся, что эксперты помогут нам установить идентичность более крупных осколков с тем типом стекла, из которого обычно изготавливаются бутылочки для йода. Это, конечно, не прямая улика, но тем не менее… Кроме того, как я уже говорил, у нас есть и другие улики.

– Одного не пойму: какой у него мог быть мотив?

– У кого, сэр?

– У старого Помроя, разумеется.

Аллейн одарил его удивленным взглядом.

– Извините, сэр. Похоже, я не до конца осознал вашу мысль. Насколько мне известно, у Абеля не было ни единого мотива желать смерти мистеру Уочмену.

– К чему это вы клоните, инспектор?

– К тому, сэр, что Абеля Помроя вряд ли можно назвать вашей, так сказать, самой первой любовью. Ибо если мы примем за основу теорию с бутылочками из-под йода, то в этом случае нам придется признать, что о ранении Уочмена было известно заранее. А кому это могло быть заранее известно, сэр? Одному только Леджу.

II

Потребовалась вторая половина последней бутылки крепкого эля «Требл Экстра», чтобы снизить накал эмоций у главного констебля. По счастью, упомянутая доза подействовала на него как должно, и полковник успокоился.

– Действительно, – сказал он, – поначалу мною владела совсем другая идея. И теперь у меня такое чувство, что я по собственной глупости сбросил в этой партии главный козырь. Ведь Ледж именно этим козырем и был. Продолжайте, мой дорогой Аллейн. Раскройте вашу мысль. Кажется, Джон Локк[29] сказал, что одно дело – показать человеку его ошибку, и совсем другое – убедить его в своей правоте. Вы мне мою ошибку показали. Так что теперь вам осталось продемонстрировать нам истину. Причем так, чтобы все мы в нее поверили.

– Странное дело, – произнес Аллейн, – но с самого начала почти всем нам казалось, что мистер Ледж – тот человек, который нам нужен. Во всяком случае, мистер Харпер считал так. Да и вы, сэр, тоже. Сегодня днем я сказал Харперу, что мы с Фоксом пришли к тому же самому заключению. Просто вы попросили не говорить вам ничего серьезного перед обедом, и мы подчинились, хотя обсуждали эту теорию в Иллингтоне и до вашего приезда, и после вашего отъезда. Харпер выступал за немедленный арест Леджа, а я, возможно ошибочно, думал, что мы должны предоставить ему еще немного времени, чтобы петля потуже затянулась. Полагал, что наши свидетельства посчитают в значительной степени притянутыми за уши и основанными на предубеждении, и завершить дело prima facie[30], то есть без сучка и задоринки, у нас не получится.

– Наверняка у вас есть свидетельства, которые окажутся достаточно весомыми для любого жюри. Расскажите же о них поскорее!

– Начнем с того, – сказал Аллейн, – что, по нашему мнению, Ледж с самого начала планировал придать этому преступлению видимость инцидента. Без сомнения, он считал, что это дело завершится дознанием в офисе коронера. И держал себя в полном соответствии с теорией несчастного случая. То есть изображал безутешного субъекта, угнетенного осознанием того, что в силу трагических обстоятельств и по воле злого рока убил совершенно незнакомого человека. Это полностью объясняет его поведение после смерти Уочмена, во время дознания и в последующие дни. Короче говоря, он все поставил на карту несчастного случая, и сейчас отлично видно, как сильно рисковал. Но так уж вышло, что этот огромный риск почти оправдался, и Ледж едва не ушел безнаказанным. Если бы старый Абель не поднял такой шум вокруг этого дела ради спасения доброго имени своей гостиницы, а мистер Нарк и его сторонники не разозлили свыше всякой меры суперинтенданта Харпера, то вполне могло статься, что это дело завершилось бы на стадии принятого офисом коронера вердикта. Что же касается возможного мотива Леджа, то мы исследовали его в первую очередь. И пришли к выводу, что мотив относится к тем временам, когда Ледж звался Монтегю Трингл и находился под судом из-за крупной финансовой махинации, организатором которой был. Как не так давно выяснилось, в результате его деятельности разорились многие люди, а трое из них даже покончили жизнь самоубийством. Не говоря уже о длинном списке клерков и чиновников, которые в связи с этим потеряли работу. Короче говоря, дело вышло скандальное. Далее. Уочмен, защищая на этом процессе лорда Брайони, сумел свалить большую часть вины на Леджа – или на Трингла, которого, похоже, нам придется вскоре называть именно этим именем. Но пока для нашего удобства пусть он побудет Леджем. Итак, Уочмен обвинил на процессе его во всех тяжких, и, по моему мнению, в значительной степени благодаря его выступлению в суде Ледж получил столь значительный срок. Хочу заметить, что в те годы Ледж носил эспаньолку и усы, а его волосы еще не подернулись сединой. Иными словами, его внешность сильно изменилась, когда он вышел из тюрьмы. Пережив после освобождения ряд жизненных испытаний и невзгод в Ливерпуле и Лондоне, он приехал на побережье, якобы страдая от болей в груди и заболевания ушей, для лечения которого привез некий лечебный препарат и пипетку. Харпер нашел эту пипетку, когда обыскивал номер Леджа на следующее утро после смерти Уочмена. Но сейчас ее там нет.

– Совершенно верно, – низким хрипловатым голосом подтвердил Харпер.

– Необходимо заметить, что Ледж неплохо устроился в Иллингтоне и Оттеркомби, продавая раритетные марки и исполняя обязанности казначея молодой растущей организации. Мы обязательно проверим расчетные книги и финансовые документы Левого движения Кумби. Полагаю, что и здесь он занялся прежними финансовыми махинациями, хотя и в значительно меньшем масштабе, так как нынче через его руки проходят куда меньшие суммы, чем в прошлом. Так или иначе, но его новый бизнес работал как часы, когда в Оттеркомби совершенно неожиданно для него прикатил Уочмен. Полагаю, небольшое дорожное происшествие, в которое попали они с Уочменом на пути в деревню, вызвало у Леджа настоящий шок, поскольку он сразу узнал адвоката лорда Брайони. А вот Уочмен сначала его не узнал. По крайней мере, Ледж, сидя в закутке у камина, слышал разговор между Пэришем и адвокатом, в котором последний сообщил актеру о столкновении с машиной неизвестного ему человека. Тем не менее Ледж решил на всякий случай уехать из «Плюмажа», но не успел, так как Уочмену взбрело в голову подружиться с ним, чтобы окончательно уладить небольшой дорожный инцидент. Во время беседы Ледж, чтобы не выдать себя, старался отделываться молчанием, чем вызвал некоторое раздражение у адвоката, решившего, что тот пытается его игнорировать. В это время распахнулись двери, и в частный бар ворвалась компания во главе с Абелем Помроем, только что закончившим травить в гараже крыс. Завязался общий разговор, из которого стало ясно, что Ледж бесподобно играет в дартс. В результате Ледж принял предложенное Уочменом пари и выиграл его. По-видимому, это вызвало у Уочмена еще большее раздражение, и он стал задавать Леджу бестактные вопросы относительно его работы, места жительства и политических убеждений. Я просмотрел показания свидетелей, касавшиеся того вечера, и пришел к выводу, что Уочмен вел разговор в несколько агрессивной манере. Потом Люк предложил Леджу сыграть в игру «Вокруг циферблата» и то ли случайно, то ли намеренно добавил, что в определенных кругах она называется «От звонка до звонка». Надеюсь, все понимают, на что Уочмен намекал? Думаю, адвокат все-таки узнал Леджа и затеял с ним пикировку, сходную с игрой кошки с мышкой. В свое время я встречался с Уочменом и знаю, что в его характере наряду с тщеславием присутствовала также и жестокость. Полагаю, довольно скоро Ледж понял, что Уочмен тоже узнал его, и вышел из частного бара, переместившись в зал для местных жителей. Думаю, он на какое-то время покинул не только этот зал, но и гостиницу и отправился в гараж, где с помощью пипетки от своего флакона с лекарством изъял цианид из фарфоровой плошки, помещавшейся в крысиной норе. Так сказать, на всякий случай.

– Оригинальная трактовка событий, – прокомментировал полковник Брэммингтон, – хотя все еще на уровне гипотезы.

– Знаю. Но, прошу заметить, в обсуждении этого дела мы пока что на полпути. При всем том Ледж уже арестован, хотя мы находимся здесь чуть больше тридцати часов. Правда, пока лишь за нападение на констебля Оутса. Но будь мы здесь в тот роковой вечер, нам бы наверняка удалось просчитать время отсутствия Леджа и документально доказать, что он имел возможность наведаться в гараж и забрать оттуда яд, и это стало бы большим подспорьем для нашего расследования. Впрочем, хоть вы и назвали нашу теорию гипотезой, у нас, помимо догадок, имеются еще и факты. По крайней мере, мы точно знаем, что один лишь Ледж мог контролировать полет стрелки.

– Это верно.

– Продолжим… На следующий день, то есть в день убийства, Ледж старался никому не показываться на глаза. По крайней мере, спустился в бар лишь во второй половине дня, когда все остальные постояльцы уже прогуливались или писали этюды на мысе или пристани. Он мотивировал свое появление тем, что порезался во время бритья, и попросил у Абеля йод, чтобы прижечь ранку. Абель достал из шкафчика коробку с аптечкой первой помощи и передал ее Леджу, который вернулся в бар через несколько минут с залитым йодом порезом. Полагаю, что за это время он успел заменить флакончик с йодом, находившийся в коробке, на тот, что лежал в аналогичном наборе первой помощи на полке ванной комнаты. В первый же флакончик, где йода оставалось не так много, он добавил яда, отцеженного им из плошки в крысиной норе. Подобный ловкий маневр позволил ему сделать всю грязную работу руками Абеля. Не говоря уж о том, что упомянутые манипуляции давали ему шанс оправдать появление своих отпечатков пальцев на флаконе с йодом, если вдруг они будут-таки обнаружены в ходе расследования. Интересно, что в вечер рокового дня у Леджа была намечена деловая встреча в Иллингтоне. Однако в пять часов пополудни разразилась буря, и Ледж, возможно, решил, что это перст судьбы, поскольку выехать из тоннеля Оттеркомби не представлялось возможным. Кроме того, буря стала бы прекрасным оправданием его отказа от поездки в Иллингтон, тем более оба Помроя в один голос отговаривали его ехать, утверждая, что дорога находится в ужасном состоянии. Когда Уилл Помрой чуть позже поднялся к нему в номер, он заметил, что Ледж пребывает в весьма задумчивом состоянии. Тем не менее это не помешало ему снова спуститься в бар и присоединиться к собравшейся там компании. Полагаю, тогда он окончательно пришел к мысли не отказываться от демонстрации своего трюка, если Уочмен его попросит, и поранить того стрелкой. Похоже, в тот момент он думал, что, если это случится, повернутый на антисептике Абель обязательно достанет из шкафчика свою аптечку с тем самым флаконом, где йод был смешан с цианидом. Короче говоря, все получилось так, как он задумал. Тут особенно интересны два момента. Появление на барной стойке бутылки с бренди и последующее ее распитие. Как ни странно, это неожиданное в общем развитие событий Ледж ухитрился использовать как преимущество. Он сидел рядом с камином и довольно умело изображал постепенное опьянение, поскольку этот факт, зафиксированный свидетелями, мог помочь ему оправдать промах во время исполнения трюка. Рядом с его стулом мы обнаружили ящик с дровами и газетами для растопки, одну из которых он незаметно поливал бренди из своего стаканчика. Любопытно, что эта газета так и осталась лежать в упомянутом ящике с того самого вечера. Мы с Фоксом считаем, что эксперты, исследовав газету, могут обнаружить остатки бренди, впитавшегося в газетную бумагу. Жидкость хотя и выветрилась, но характерные пятна на газете все-таки остались. Итак, изображая пьющего, Ледж внимательно рассматривал гостей бара, задаваясь вопросом, будут ли они в состоянии подтвердить то обстоятельство, что он ни при каких условиях не мог нанести цианид на стрелку. К счастью для него, Уилл, Абель, мисс Дарра и мисс Мур остались трезвыми. И это подводит нас ко второму моменту, о котором я упоминал ранее. Главной задачей Леджа в тот момент было обеспечить себе стопроцентное алиби. Вот почему он с готовностью согласился использовать для своего трюка новые стрелки, купленные Абелем Помроем. И когда все их рассматривали, сам он стоял под яркой лампой, позволяя обозревать себя со всех сторон, и ждал, когда эти стрелки передадут ему. Более того, он даже закатал рукава рубашки, как делают фокусники, давая понять публике, что им негде спрятать ту или иную вещь. Затем Пэриш, Абель, Уилл и Уочмен передали ему стрелки, и он, как бы проводя тест, одну за другой вогнал их в мишень. Здесь, прошу заметить, кроется его первая ошибка, но если бы он не провел испытаний, это, согласитесь, выглядело бы странно. Потом Уочмен вытащил стрелки из мишени и передал ему, а сам приложил руку к мишени, растопырив пальцы, после чего началось исполнение трюка. И шесть свидетелей позже подтвердили под присягой, что Ледж никаких подозрительных манипуляций со стрелками не совершал, ибо были полностью в этом убеждены.

Аллейн сделал паузу.

– Боюсь, друзья, я совсем вас заговорил, – сказал он, – но обещаю, что вторая часть моего рассказа будет куда короче. Уочмен, когда ему в палец вонзилась стрела, сразу же вырвал ее из раны и швырнул на пол. Потом уже, когда Уочмен умер и происходил опрос присутствующих, констебль Оутс, помимо всего прочего, попросил гостей найти эту пресловутую стрелку, которую нашел и передал ему не кто иной, как Ледж. Но у Оутса острый взгляд, и он заметил стрелку почти одновременно с Леджем, а также обратил внимание на один любопытный факт. Стрелка лежала на полу рядом со столом, а между тем всякий, кто играет в дартс, скажет, что при попытке бросить или отбросить стрелку она обыкновенно во что-то втыкается. Уж так устроен данный метательный снаряд, и от этого факта не отмахнешься. Иными словами, она должна была торчать в полу, а не лежать на нем. И это, кстати, подтвердили свидетели, сказав, что Уочмен не положил, к примеру, стрелку на стол, а именно отбросил ее. Но оставим пока эту сцену и сосредоточим внимание на освещении бара. Как известно, из-за бури лампочки все время мигали, и освещение, если так можно выразиться, было нестабильным, неровным. И все к этому привыкли. Но вот совершенно неожиданно, еще до того, как Уочмен умер, свет погас, комнату поглотила кромешная тьма, и находившиеся в состоянии нервного стресса обитатели бара малость запаниковали, и овладевшая людьми паника нашла свое отражение в том, что некоторые из них принялись хаотично перемещаться по комнате. При этом они, не отдавая себе отчета, давили ногами все, что попадалось им на пути. В частности, растоптали чуть ли не в пыль упавший стаканчик из-под бренди. Кстати, именно в тот момент всеобщей тихой паники Кьюбитт почувствовал, как кто-то ткнулся головой ему в колени. Примерно в это время или чуть раньше мисс Мур услышала щелканье выключателя и подумала, что кто-то пытается включить свет. Но она ошиблась, ибо Ледж, наоборот, перевел тумблер выключателя в нижнее положение именно для того, чтобы свет случайно не зажегся. Обеспечив себе таким образом определенные гарантии в этом плане, Ледж встал на четвереньки и нырнул под стол, чтобы заменить фатальный пузырек с йодом на, так сказать, совершенно безвредный, изъятый им из аптечки ранее. После этого он, вероятно, решил, что толстое донышко пузырька так просто подошвой не раздавишь, и швырнул его в тлеющий камин, оставив прочие осколки на полу среди осколков стаканчика из-под бренди. Помните, Ледж крикнул, что надо подбросить в камин дров, чтобы осветить помещение? Он и в самом деле подбросил в камин поленце, но только для того, чтобы деформировать или уничтожить улику. Впрочем, вспышка пламени была недолгой и не слишком яркой и не помешала Леджу незаметно найти фатальную стрелку и намазать ее ядом, тем более он заранее зафиксировал взглядом ее расположение. Тут он допустил вторую грубую ошибку, оставив на стрелке множество своих отпечатков. А ведь мы, кажется, уже доказали, что стрелка была отравлена после инцидента, и если бы ее передал констеблю кто-то другой, то, несомненно, оставил бы на ней собственные отпечатки или по крайней мере частично стер или повредил отпечатки Леджа. Ему вообще не следовало к ней прикасаться после всего, и тогда мы, возможно, решили бы, что цианид с нее или испарился, или был смыт кровью.

– Никак не могу взять в толк, – проговорил полковник, – какого дьявола ему понадобилось обмазывать стрелу ядом, а потом еще собственными руками передавать констеблю. К чему так рисковать и усложнять себе жизнь?

– А к тому, – ответил Аллейн, – чтобы мы подумали так, как подумали. А именно: «Кто нашел стрелу? Ледж. Но если так, то у него была возможность стереть с нее яд. Однако он этого не сделал. Следовательно, Ледж не может быть убийцей!» Как я уже имел честь вам докладывать, в основе плана Леджа лежала теория «несчастного случая». И он приложил максимум усилий к тому, чтобы никто не заподозрил его в каких-либо манипуляциях со стрелками до инцидента. И концовка этого спектакля явилась вполне логичным завершением его плана.

– При всем том, мой дорогой друг, – заметил полковник, – этот его план высветился пока только в ваших с Фоксом головах, и не известно, как воспримут эту гипотезу присяжные. В данный момент единственная указывающая на него вещественная улика – стрелка с его отпечатками, намазанная ядом.

– Тут я с вами, пожалуй, соглашусь, – кивнул Аллейн. – Потому-то я и просил сегодня Харпера не торопиться с его арестом. Мы отдаем себе отчет в том, что выстраиваем дело против Леджа на основании нескольких фактов и множества весьма сомнительных, с точки зрения жюри, предположений. Так что нам с Фоксом остается только надеяться, что мы найдем достаточное количество улик, чтобы крепко припереть этого парня к стене. Мы также очень надеемся, что это произойдет раньше, чем Ледж выйдет из камеры предварительного заключения за учиненный им здесь дебош и нападение на офицеров полиции. Иными словами, мы надеемся, что нам удастся трансформировать предположения в факты. Надо сказать, вплоть до сегодняшнего вечера я ждал, что у Леджа произойдет нервный срыв и он сам себя выдаст. И дождался… дозы цианида в бокале с шерри. Вероятно, ему удалось незаметно проскользнуть в помещение бара и вылить остатки имевшегося в его распоряжении яда в графин с «Амонтильядо». Удивительное дело: он хранил эти последние капли цианида в каком-нибудь флаконе с тех пор, как убил Уочмена. Но, разумеется, не держал при себе. Ведь мы обыскивали его и ничего не нашли. Как, равным образом, не нашли ничего подозрительного и в его комнате. Возможно, этот флакон или бутылочка хранится в снятой им новой комнате в Иллингтоне либо в каком-нибудь тайнике за пределами «Плюмажа» или даже на его территории. Не сомневаюсь также, что Ледж лишь сегодня днем избавился от пипетки, с помощью которой вытянул цианид из фарфоровой плошки в крысиной норе. Ведь если бы он использовал ее только для этого, то давно бы уже хорошенько промыл и положил на туалетный столик рядом со своим антисептическим препаратом против нарывов в ушах. Но так как Харпер при обыске его комнаты этой пипетки не обнаружил, то остается только предположить, что он воспользовался ею также и для того, чтобы отравить шерри в графине, а потом куда-то засунул – вместе с неизвестным сосудом, в котором находились остатки яда. Обещаю, что мы с Фоксом приложим максимум усилий, чтобы найти их.

Аллейн сделал паузу, обвел долгим взглядом серьезные лица сидевших перед ним полицейских и поднял длинный указательный палец.

– Даже если мы найдем в какой-нибудь щели один только резиновый верх от пипетки Леджа, то и в этом случае сможем сказать: «К черту предположения! И да здравствуют факты!»

III

– То, что вы собираетесь искать, – произнес полковник Брэммингтон после долгой паузы, – это не что иное, как иголка в огромном стоге сена.

– Думаю, не все так плохо, сэр. Сегодня во время ланча неожиданно полил сильнейший дождь, продолжавшийся не менее часа. А Ледж, между прочим, с тех пор ботинки не менял, никуда не ездил и по округе не прогуливался. Но когда мы в последний раз виделись с ним в частном баре, я заметил, что его обувь чуть потемнела от влаги и к подошве кое-где налипла грязь. Но очень немного. Из этого я сделал вывод, что он, возможно, пару раз пересекал двор, но за ограду не выходил, поскольку все дороги за пределами «Плюмажа» буквально утопают в грязи. Таким образом, он или выбросил пипетку со склянкой в окно, или спрятал их где-нибудь в доме или гараже.

– В сортире, – с мрачным выражением лица предположил Фокс.

– Очень может быть, братец Фокс. Так что нам, возможно, придется попробовать себя в роли сантехников. Но прежде всего необходимо иметь в виду, что Ледж должен был избавиться от этих вещей как можно быстрее. Он же не знал, когда мы приступим к дегустации шерри. Кстати, я взял на вооружение одну ценную аксиому, которую озвучил наш дорогой полковник. А вы, сэр, между прочим, сказали, что большинство преступников склонны в своих деяниях к шаблонам и повторениям. Как, к примеру, Ледж избавился от флакончика с цианидом и йодом? Раздавил каблуком, а самые массивные фрагменты стекла швырнул в камин. Закономерен вопрос: что бы он сделал, если бы ему потребовалось в спешке избавиться от еще одного стеклянного изделия? Вполне возможно, поступил бы аналогичным образом. Как обычный преступник, ибо он отнюдь не гений преступного мира. Правда, камин в частном баре не горел, зато, как мы установили, Ледж во второй половине дня несколько раз наведывался в гараж. Кажется, укладывал в багажник своего автомобиля кое-какие книги и вещи. Полагаю, нам первым делом нужно обыскать автомобиль и гараж.

Аллейн повернулся к Оутсу.

– Может, возьмете эту миссию на себя, констебль? Начнете по крайней мере?

– С большим удовольствием, сэр. Спасибо, сэр.

– Тщательно обыщите машину и помещение гаража. Полагаю, минут через десять я присоединюсь к вам.

– При обыске главное – методичность, Оутс, – наставительно произнес Харпер. – Помните, что я вам об этом говорил?

– Так точно, сэр, – ответил Оутс и вышел из комнаты.

– Полагаю, миссис Ивс еще не в постели, – заметил Аллейн. – Она поздно ложится.

– Пойду узнаю, где она, сэр, – проговорил Фокс.

– Вы никуда не пойдете и останетесь там, где сидите. Я сам ее найду, – заявил Аллейн.

Старший инспектор обнаружил миссис Ивс в спальне. Но, как он и думал, спать она еще не легла, а лишь успела вытащить из волос заколки, скреплявшие прическу. Поэтому Аллейн решил задать ей несколько вопросов о Ледже. Как выяснилось, она приходила к нему днем с чашкой заказанного им чая. В тот момент он паковал книги и еще какие-то вещи. Домоправительница не могла вспомнить точно, когда именно это было, сказала только, что где-то между тремя и четырьмя часами пополудни. Она добавила, что видела его флакон с антисептическим препаратом и пипетку на туалетном столике.

– Я потому еще про пипетку вспомнила, – пояснила миссис Ивс, – что она была мокрая, и пара капель воды скатились на полировку. Обычно эта пипетка была измазана розовым составом из флакона, который Ледж использовал для лечения ушей. «Как раз хотела вам сказать, что пора бы ее помыть, – заметила я, – а вы, оказывается, ее уже и помыли». Странно, но эти мои слова вызвали у него раздражение, чуть ли не злость. По крайней мере, мне так показалось.

– Вы сразу после этого ушли из его комнаты? – спросил Аллейн.

– Разумеется, сэр, – недовольным тоном произнесла женщина. – Как только поняла, что мое присутствие его тяготит. Ведь я предложила помочь ему паковать книги, но он сразу же отказался. Тогда я хлопнула дверью и отправилась по своим делам. К тому же мне еще предстояло натереть полы.

– Скажите, миссис Ивс, где вы натирали полы, когда ушли из комнаты мистера Леджа?

– В коридоре между комнатами, сэр. Но лучше бы не делала этого, поскольку мистер Ледж то и дело выходил из комнаты в коридор, а потом снова возвращался и заляпал все полы грязью. По-моему, носил стопки книг и какие-то свертки в гараж.

– А в ванную на этом этаже или в другие комнаты он случайно не заходил?

Услышав этот вопрос, миссис Ивс почему-то покраснела.

– Тогда, когда я натирала полы, – нет. Он раза два или три выходил и входил, а потом отправился в бар для гостей. После него в бар спустились мистер Пэриш и мистер Кьюбитт. А в скором времени вы поднялись по лестнице, сэр, и зашли к себе, чтобы переодеться.

Аллейн поблагодарил ее, выбрался через чердачное окно на крышу, некоторое время высматривал что-то в трещине на деревянном наличнике под окном у Леджа, а затем вернулся в гостиную.

– Нам повезло, – сообщил он и передал находившимся в гостиной джентльменам слова миссис Ивс относительно пипетки и флакона с антисептическим составом. – Теперь понятно, почему пипетка не была измазана розовой жидкостью. Он вымыл ее как раз перед приходом миссис Ивс и, когда она обратила на это внимание, запаниковал и решил избавиться от нее.

– Между прочим, – заметил Харпер, – у всех глазных и ушных пипеток на конце имеется такая резиновая пимпочка, чтобы точнее отмеривать капли.

– Он спустил ее в унитаз, – бросил Фокс. – Вместе с резиновой пимпочкой.

– Он не заходил в туалет, братец Фокс. Миссис Ивс заметила бы это, поскольку натирала полы в коридоре на втором этаже. А внизу туалета нет. Остаются гараж или какое-нибудь укромное местечко во дворе. Ага! Вот и Оутс пожаловал.

В гостиную и впрямь вошел констебль Оутс. Щеки у него раскраснелись. Похоже, от приятного волнения.

– Ну? – коротко осведомился Харпер.

– В соответствии с данными мне инструкциями, сэр, – начал докладывать констебль, – я приступил к обыску помещения…

– А нельзя ли покороче? – в раздражении гаркнул полковник Брэммингтон.

– Не реагируйте на слова полковника и думайте только о деле, Оутс! – воскликнул Харпер. – Короче, вы нашли что-нибудь?

– Осколки стекла, сэр. Очень мелкие. Кто-то замел их под мешковину, постланную на полу гаража, сэр.

– Мы обязательно все это исследуем, – сказал Аллейн. – Что-нибудь еще?

– Потом я обыскал машину, сэр, но ничего интересного не нашел. Затем, заметив, что бак для охлаждения почти опустел, решил долить в него воды. И когда бак наполнился, на поверхность всплыла вот эта вещь, сэр.

Констебль вытянул руку и разжал ладонь.

На ней лежала та самая резиновая пимпочка, которую надевают на кончик глазных и ушных пипеток.

– Что ж, – воскликнул Аллейн, – как я и говорил: «К черту предположения! И да здравствуют факты!»

Третье мая, 1939 года

Новая Зеландия

Примечания

1

Кофетуй – в английском фольклоре – африканский царь. Был женоненавистником, но однажды влюбился в нищенку и женился на ней. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Здесь говорят по-французски (фр.).

3

Написано в 1861 г.

4

Написано в 1882 г.

5

Книга Найо Марш «Прелюдия к смерти» была написана в 1939 году.

6

До свидания (фр.).

7

Род Борджиа произошел из Испании. Лукреция Борджиа – внебрачная дочь Папы Римского Александра VI и его любовницы Ваноццы деи Каттанеи. По преданию, она вручала надоевшим любовникам ключ от тугого замка своей спальни. В спешке кавалер ранил пальцы об едва заметный острый шип на рукоятке и через сутки умирал. Сколько мужчин она убила таким способом, неизвестно.

8

С давних времен над свежей могилой принято говорить о мнимых и действительных добродетелях умершего; положено говорить nil nisi bene – ничего, кроме хорошего (лат.).

9

Самовяз – галстук в виде ленты, завязываемой на себе тем, кто его надевает.

10

Популярный железнодорожный справочник, который издавался в Англии с 1839 по 1961 год. Назван по имени его создателя Жоржа Брэдшо (1801–1853). В железнодорожном справочнике «Брэдшо» указывалась средняя скорость движения от 36 до 48 миль в час. До появления железных дорог в тихих английских городках сверяли ход часов, руководствуясь местной традицией. Теперь же население всей страны впервые получило возможность проверять точность своих часов по справочнику «Брэдшо».

11

Полковник Блимп – персонаж, созданный в 1930-е гг. карикатуристом Д. Лоу; олицетворял косность, шовинизм, реакционные политические взгляды.

12

Высокая церковь – направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму.

13

Ярд – мера длины, равная 0,9144 метра. (Здесь и далее примеч. пер.)

14

Миля – мера длины, равная 1,609 километра.

15

Придуманная автором организация левого толка (прокоммунистическая). Таких в Англии в 30-е годы было довольно много, причем среди членов левого движения насчитывалось немало студентов элитных вузов.

16

Кислота Шееле – синильная кислота, которая называлась также кислотой Шееле по имени химика, который ее открыл. Как и все вещества, бывает разной концентрации. «Прусская кислота» (Prussic acid) – водный раствор синильной кислоты, иначе гидроген цианида.

17

Намек на известное изречение «morituri te salutant» – идущие на смерть приветствуют тебя (Цезарь).

18

«Удвоение» – термин при игре в дартс.

19

Намек на известное выражение «Отсидеть от звонка до звонка».

20

Коронер – буквально: представитель короля. Должностное лицо в британской системе правосудия, занимающееся наиболее тяжкими преступлениями, в основном умышленными убийствами. Именно коронер дает ответ на вопрос, является ли покойный жертвой предумышленного убийства.

21

Намек на старинную английскую песню «Кукушечка». «Настало лето, поет кукушечка…»

22

Старинная английская мера веса. 1 стоун – 6,34 килограмма.

23

Система Бертильона – система опознания преступника по антропометрическим данным. Введена французом Альфонсом Бертильоном в конце века, когда об отпечатках пальцев еще никто и не слышал.

24

Amende honorable (англ.) – публичное признание вины.

25

Мистер Икс – герой одноименной оперетты Кальмана.

26

Шеллак – природный лак на основе древесной смолы.

27

La Femme fatale – роковая женщина (фр.).

28

Честертон, Гилберт Кийт – английский писатель конца XIX – начала XX века, автор рассказов об отце Брауне.

29

Локк, Джон – британский педагог и психолог XVIII века.

30

С первого взгляда (лат.).

Content

Найо Марш
Прелюдия к убийству; Смерть в баре. Сборник

Прелюдия к убийству

Глава 1 Собрание в Пен-Куко

Глава 2 Шесть ролей и семь актеров

Глава 3 Они выбирают пьесу

Глава 4 О музыке

Глава 5 За Клаудифолдом

Глава 6 Репетиция

Глава 7 Подробности

Глава 8 Несчастье

Глава 9 Отдел уголовного розыска

Глава 10 По мнению Темплетта

Глава 11 По мнению Ропера

Глава 12 Новые подробности

Глава 13 Воскресное утро

Глава 14 Что рассказали Джернигэмы

Глава 15 Аллейн идет в церковь

Глава 16 Происшествие на Топ-Лейне

Глава 17 Признание священника

Глава 18 Таинственная леди

Глава 19 Заявление Темплетта

Глава 20 Что рассказала мисс Райт

Глава 21 Что рассказал мистер Саул Трантер

Глава 22 Письмо к Трой

Глава 23 Испуганная леди

Глава 24 Причуды мисс П

Глава 25 Заключительные подробности

Глава 26 Мисс Прентис чувствует сквозняк

Глава 27 Окончание дела

Смерть в баре

Глава 1 «Плюмаж»

Глава 2 Выход Уочмена

Глава 3 Второй выход Уочмена

Глава 4 Тот самый вечер

Глава 5 Ошибка мистера Леджа

Глава 6 Дознание

Глава 7 Жалоба трактирщика

Глава 8 Аллейн в Иллингтоне

Глава 9 Аллейн в «Плюмаже»

Глава 10 Стаканчик и стрелка

Глава 11 Рутина

Глава 12 Странное поведение мистера Леджа

Глава 13 Мисс Дарра стоит на своем

Глава 14 Преступление и мистер Ледж

Глава 15 Дела амурные

Глава 16 Аллейн превышает полномочия

Глава 17 Мистер Фокс дегустирует шерри

Глава 18 Мистер Ледж совершает правонарушение

Глава 19 Главный констебль в роли доктора Ватсона

Глава 20 Предположения и факты

Примечания