Владимир Першанин

«Зверобои» штурмуют Берлин. От Зееловских высот до Рейхстага

В оформлении переплета использована иллюстрация художника И. Варавина

© Першанин В.Н., 2015

© ООО «Издательство «Яуза», 2015

* * *

Глава 1. «Ночь и туман»

30 января 1945 года советские войска с ходу заняли город Ландсберг в северо-восточной части Германии. Успешно завершалась Висло-Одерская операция. Отступавшие части вермахта, обескровленные ударами Красной Армии, не имели возможности оборонять город и спешно отходили к реке Одер, где создавалась мощная оборонительная линия.

Советские войска преследовали врага, не задерживаясь на второстепенных участках, к которым относился и Ландсберг. Однако у небольшой бронетанковой группы было свое задание.

Достаточно важное, для выполнения которого была выделена батарея тяжелых самоходно-артиллерийских установок ИСУ-152, танковая рота, десант, авиационные специалисты и даже представитель штаба фронта.

Где-то в стороне от центрального шоссе — «рейхсштрассе № 1», ведущего к Берлину, находился немецкий аэродром. Прямое расстояние от него до столицы рейха составляло сто двадцать километров. Захватить в исправности взлетную полосу, самолеты, возможно находившиеся там, не дать им взлететь или уничтожить — это стало бы еще одним важным шагом в предстоящей битве за Берлин.

В те же январские дни, в обстановке полной секретности, силами войск СС и другими службами Гиммлера, проводилась операция под кодовым названием «Ночь и туман». Что-то зловещее и затаенное угадывалось в этом коротком названии.

Бронетанковой группе, куда входила батарея тяжелых самоходных установок из трех машин (их часто называли «зверобоями»), под командованием капитана Александра Чистякова, было суждено не только вступить в бой за аэродром, но и столкнуться с «ребятами Гиммлера», торопившимися закончить свою операцию.

Головная «тридцатьчетверка» угодила под взрыв фугаса. Немецкие саперы хорошо постарались, выдолбив на обочине бетонки объемистую яму. В нее вложили бомбу — «полусотку», взрывчатку, несколько противотанковых мин и баллон с горючей смесью.

Рвануло крепко, подняв столб мерзлой земли и снега. Горючая смесь вспухла огненным шаром, выпустив облако густого маслянистого дыма, разлилась пылающими островками на бетонке, шипящем от жара снегу, на броне головной «тридцатьчетверки».

Танк подбросило, выбило несколько колес, лопнула гусеница, а башню сорвало с погона и перекосило.

Со вторым фугасом немецкие саперы поспешили. Он взорвался вхолостую, метрах в семи от самоход-но-артиллерийской установки капитана Чистякова. Машину встряхнуло, по броне лязгнули осколки. Голубым пламенем горела на рубке липкая смесь.

— Василий, смахни ее, — крикнул капитан, одно временно всматриваясь в перископ.

Заряжающий, сержант Василий Манихин, рослый, широкоплечий, в замасленном комбинезоне, выскочил наружу. По-крестьянски умело орудуя лопатой, счищал потеки липкой, пузырящейся от огня, горючей смеси.

Обернулся к десантникам, которые дружно спрыгнули с брони на обочину сразу после первого взрыва.

— Что, сыграло очко? — поддел он бойца, чья каска едва выглядывала из снега. — Автомат хоть подбери.

Сержант Манихин воевал с Александром Чистяковым с лета сорок третьего года. До этого послужил в пехоте, пройдя окружение, бомбежки, ходил в лобовые безнадежные атаки. Был бойцом тертым, побывавшим в переделках.

Машина вдруг поползла вперед, одновременно разворачиваясь стволом своей шестидюймовой гаубицы-пушки в сторону какой-то цели. Манихин от неожиданности уронил прилипший к лопате комок горючей смеси, который сразу прожег носок сапога.

— У-ой, твою дивизию! — толкая сапог в снег, матерился заряжающий.

— Что, жгёть? — немедленно подковырнул его солдат, счищавший с автомата снег. — А ты рот не разявай.

— Манихин, — окликнул Василия наводчик Коля Марфин. — Прыгай в машину. Живее!

Впереди звонко и часто били 85-миллиметровые танковые орудия. Рядом гулко ахнула «шестидюймовка» соседней самоходки лейтенанта Алексея Воробьева. Жутко завыла, прессуя холодный воздух, немецкая бронебойная болванка, пролетевшая над машиной комбата Александра Чистякова.

Танки, идущие впереди, наткнулись на засаду, чего, впрочем, и следовало ожидать. На пути к аэродрому немцы наверняка должны были оставить заслон.

Колонну возглавлял майор Лыков из штаба фронта. Он очень спешил, рассчитывая захватить взлетную полосу раньше, чем ее взорвут. Кроме того, по данным разведки, возле аэродрома находились склады боеприпасов, горючего и ремонтная база, откуда не успели эвакуировать десятка два поврежденных самолетов.

Низкая облачность и снег мешали задействовать авиацию, поэтому майор торопился блокировать аэродром с земли. Хотя, как и многие «летуны», относился свысока к пехоте, танкистам и прочим наземным войскам.

Лыков ехал на американском бронетранспортере «Скаут», специально выделенном для такого ответственного задания. «Скаут» развивал скорость 80 километров в час. Майор, в сопровождении мотоциклистов, то и дело обгонял колонну. Его раздражало, что танки и самоходки двигаются слишком медленно.

У майора были все шансы угодить под взрыв фугаса, который бы разнес «Скаут» на куски. Лыкова спасло то, что механик-водитель, не терпевший лишнего риска и суеты, придерживал машину. Знал, что броня толщиной двенадцать миллиметров не защитит от снарядов и осколков. Лучше вперед не лезть.

Когда рванул первый фугас, механик мгновенно скатился на обочину, по опыту зная, что последует далее.

Сержант не ошибся. Мотоцикл разведки, вырвавшийся слишком далеко вперед, перехлестнула трасса бронебойно-зажигательных пуль, от которых он сразу вспыхнул.

Уцелевший разведчик выскочил из коляски и пополз прочь. Второй мотоцикл круто развернулся, уходя от пулеметных очередей и разрывов мин. Снежный вихрь из-под колес отчасти прикрывал его и дал возможность уйти.

А на бугор выкатились две приземистые артиллерийские установки с длинноствольными пятиметровыми орудиями. Ударили первые выстрелы.

Официально они именовались «истребители танков Т-4-70». Но чаще, как и остальные немецкие самоходки, их называли «штурмгешютце» (штурмовые орудия), а сокращенно — «штуги».

Машины, выползшие на бугор, имели броню восемь сантиметров и высоту менее двух метров. Скошенная рубка, массивный корпус и литая орудийная маска, которую сами немцы окрестили «свиное рыло», делали эту машину похожей на крупного диковинного зверя. Что-то вроде носорога. Хоть и тяжелого, но верткого и опасного.

«Штуга» этой модели имела такое же орудие, как у знаменитого танка «Пантера»: скорострельное, с точной оптикой и высокой начальной скоростью 75-миллиметрового снаряда.

Одним из первых выстрелов пробило башню другой «тридцатьчетверки». Раскаленная болванка разорвала тело наводчика, смертельно ранила командира танковой роты и, шипя, воспламенила порох в снарядах боеукладки.

Башня быстро наполнилась ядовитой гарью. Заряжающий откинул люк и увидел, что командиру и наводчику уже не помочь. Брызги горящего в лопнувших гильзах пороха обожгли руки, задымился комбинезон.

Понимая, что в любую секунду начнут детонировать осколочно-фугасные головки, заряжающий выпрыгнул из люка. Успели также выскочить механик-водитель и стрелок-радист.

Отбежав в сторону от дороги, они видели, как взрывы сотрясают их машину, затем вспыхнула солярка.

«Тридцатьчетверка», двигавшаяся следом, получила снаряд в лобовую часть и застыла на бетонной полосе.

На этом преимущества внезапного нападения были исчерпаны. В сторону немецких машин уже летели снаряды уцелевших «тридцатьчетверок». Наводили свои шестидюймовые стволы все три самоходки капитана Чистякова.

«Штуги», сделав еще по одному выстрелу, скатились с бугра. Несмотря на численное превосходство русских, отступать они не собирались. Бой шел на дистанции километра, где преимущество в точности наводки было на стороне немецких машин.

Кроме того, их поддерживали пять-шесть минометов. Не самое опасное оружие против танков. Но огонь они вели довольно плотный. Вместе с осколочно-фугасными минами летели фосфорные.

Попасть навесным огнем в танк или самоходку довольно сложно. Но их вспышки раскидывали фосфорную начинку, которая давала высокую температуру горения, способную поджечь бронированные машины, не говоря о грузовиках.

От осколков погибли и были ранены несколько десантников. Водители «студебеккеров» отгоняли машины подальше. Для них минометный огонь был опасен. Один из грузовиков хлестнуло осколками по брезентовому тенту, вскрикнул раненый авиатехник. В строю оставались четыре танка и три «зверобоя» — батарея Чистякова была неполная. Две самоходки потеряли в предыдущих боях. Еще один танк хоть и был подбит, но стоял на месте. Башня его поворачивалась и могла вести огонь.

— Кончайте с ними! — кричал в рацию майор Лыков, обращаясь к командиру танковой роты. — Вы что, не в состоянии справиться с двумя фрицами?

Ротный, опытный танкист, его не слышал. Удар был нанесен настолько внезапно, что он не успел среагировать и погиб вместе со своим экипажем.

— Не отвечает, — сказал радист.

— Ну, соедини тогда с командиром этих сараев с гаубицами!

Лыков не успел толком познакомиться с командирами танков и самоходок. Оглушенный взрывом фугаса, растерявшись при виде двух горящих «тридцатьчетверок», он не знал, что делать.

В первую очередь от него требовалось захватить в исправности или с минимальными повреждениями взлетную полосу. Это позволило бы в считаные часы перебросить сюда истребительный полк и взять под контроль небо на подступах к Кюстрину и Зееловским высотам.

Радист соединил майора с Чистяковым.

— Вы чем там занимаетесь? — обрушился штабной летчик на капитана.

— Уходите с линии огня. Вы что, не видите пушки возле пруда? — крикнул в ответ командир батареи.

— Вот, черт! — первым среагировал механик-водитель бронетранспортера. Он разглядел две противотанковые 75-миллиметровые «гадюки» между вязами на берегу замерзшего небольшого пруда. Их снаряды пробили бы «Скаут» насквозь, но немцы не торопились себя обнаруживать. Их главной целью были танки и «зверобои».

— Петро, бери «гадюки» на себя, — приказал Чистяков командиру второй самоходки и своему заместителю Петру Тырсину. — Только не приближайся к ним.

— Понял, — отозвался старший лейтенант, провоевавший два года в гаубичной артиллерии и направленный после переподготовки прошлым летом в самоходный полк.

Стрелять он умел, и Чистяков на него надеялся. Сам капитан вместе с командиром третьей машины Воробьевым открыли огонь по вновь появившейся «штуге».

Плохо было то, что Чистякову не подчинялись танкисты, оставшиеся без своего ротного командира. От Лыкова толку в этом вопросе мало. Ладно, сами разберутся.

Осколочно-фугасные снаряды самоходок весили сорок пять килограммов и даже близким взрывом могли вывести из строя «штугу». Однако прицельность шестидюймовых гаубиц МЛ-20, которыми были вооружены «зверобои», в стрельбе по движущимся машинам оставляла желать лучшего.

Пока снаряды шли мимо. Громоздкие на первый взгляд «штуги» стреляли, быстро меняя позиции. «Тридцатьчетверки» вели огонь активно, но в основном на ходу, не желая подставляться под точные выстрелы длинноствольных «семидесятипяток».

Они зацепили «штугу», выбив сноп искр. Но бронебойная болванка не пробила лобовую броню, хотя пушка калибра 85 миллиметров врезала крепко.

От сильного удара немецкая машина встала как вкопанная, а затем снова набрала ход, выпустив в ответ кумулятивный снаряд. Смертельно опасный и для танков, и для «зверобоев».

Он врезался в мерзлую землю и с грохотом прожег ее огненной струей. Вспышка расплавила почву и снег. Облако пара смешалось с дымом, в разные стороны разлетелись комья земли.

Заряжающий Вася Манихин невольно покосился на обугленную плешину, где с веселым треском горела прошлогодняя смятая трава. Полгода назад Манихин попал под удар кумулятивного снаряда. Тогда погибли двое ребят из экипажа. Осталось в памяти, как раскаленная волна воспламенила машину, на нем тлел комбинезон и лопалась от сильного жара кожа на руках и лице. Он задыхался, терял сознание, и наружу его с трудом вытащил Александр Чистяков.

— Миша, бери правее. — Капитан показал направление механику-водителю Савушкину.

Старшина понял, что командир намеревается выйти наперерез немецкому штурмовому орудию, которое сбоку представляло собой удобную мишень из-за удлиненной громоздкой рубки.

Новая самоходка ИСУ-152, на которую пересел прошлой осенью командир батареи Чистяков, была хорошо бронирована, имела более надежный двигатель, но уступала прежнему «зверобою» в скорости. Впрочем, сейчас все решала не скорость, а точность выстрела.

— Михаил, дорожка! — крикнул капитан.

Савушкин затормозил. Машину весом сорок шесть тонн протянуло по обледенелой земле метра два. Тяжелый ствол пушки качнулся вверх-вниз. Николай Марфин замер у прицела.

— Колька, давай, — тянул на одной ноте заряжающий Манихин. — Ну… чего ждешь?

Звук выстрела шестидюймового орудия был оглушителен, пробковые танкошлемы защищали уши лишь отчасти. Грохот бил по голове, как огромная оплеуха. Не каждый заряжающий мог быстро загнать в ствол новый заряд.

Вася Манихин постиг эту науку в совершенстве. Выбросил в люк воняющую тухлым яйцом горячую гильзу, подхватил и забросил в казенник новую гильзу и фугасный снаряд. Куда угодили первым выстрелом, он не знал. Не было времени глянуть.

Учитывая расстояние, врезали удачно. Фугас рванул с недолетом в несколько шагов, но взрывная волна и осколки сделали свое дело.

Согнуло, разорвало два боковых броневых экрана. Вместе с гусеницей вывернуло пару катков. «Штуга» по инерции продолжала разворот. Ведущее колесо, с которого сползла гусеничная лента, вращалось вхолостую. Снег на месте взрыва стал бурым от копоти и машинного масла, брызнувшего из поврежденной ходовой системы.

— Выстрел! — снова скомандовал Чистяков.

— Есть выстрел! Второй снаряд рванул тоже с недолетом. Однако взрывная волна сорвала напрочь защитный экран в центре, смяла одно из нижних колес и окончательно обездвижила тяжелую машину.

— Добиваем гада! — орал азартный в бою Манихин, забрасывая в ствол новый снаряд.

Но крепко помятую «штугу» добили танкисты. Две «тридцатьчетверки», приблизившись к немцу на скорости полста километров, соревнуясь друг с другом, всаживали в неподвижную цель снаряд за снарядом. Из отверстий в броне потянул дым, показались языки пламени.

— На готовое примчались, — бурчал наводчик Коля Марфин. — Теперь эту «штугу» себе запишут.

Александра Чистякова больше заботила судьба самоходки Петра Тырсина. Старший лейтенант удачным выстрелом разнес противотанковую пушку, прятавшуюся среди вязов. Другой снаряд контузил часть расчета второй «гадюки», но скорострельная «семидесятипятка» тоже угодила в машину Тырсина.

Самоходка осела на левую сторону, но продолжала вести огонь. Взрыв подломил вяз, который рухнул возле «семидесятипятки», подняв снежное облако. Орудие Петра Тырсина выпустило очередной снаряд, а когда снег осел, Чистяков увидел опрокинутую пушку и убегавший расчет.

— Куда, сволочи! — матерился Коля Марфин и выстрелил, целясь в немецких артиллеристов.

Расстояние было велико, вряд ли он кого-то достал. Чистяков приказал гнать к машине Тырсина.

— Живой? — крикнул он, высовываясь из люка.

— Кажись, — тряс головой его заместитель. — Оглушило малость. И заряжающего ранило.

Поединок с «гадюками» дался ему нелегко. Снаряд порвал гусеницу и смял ведущее колесо. Еще две болванки оставили глубокие отметины, но броню не пробили.

На разостланной шинели лежал заряжающий. Он был ранен мелкими осколками брони. Кроме того, удар снаряда крепко приложил парня телом о стенку рубки.

— Два или три ребра сломаны, — сказал наводчик, делавший перевязку. Угадав тревогу и страх в глазах молодого сержанта, поспешил успокоить его: — Не смертельно, жить будешь.

— Петро, санитаров подошлю позже, — сказал Чистяков. — Занимай вместе с танкистами круговую оборону, а мы к аэродрому двигаем.

Туда же отступало второе штурмовое орудие, огрызаясь огнем длинноствольной пушки. Приближаться к нему было опасно. Снаряды летели довольно точно, а «штуга» уходила зигзагами, делая короткие остановки для прицельных выстрелов.

Сунувшийся было напролом лейтенант Алексей Воробьев словил бронебойную болванку, которая ударила в скошенный борт рубки, оглушила экипаж и контузила наводчика. За прицел сел Воробьев и стал наводить орудие в цель.

Стрелял он неплохо и училище прошлым летом закончил в числе лучших. Уже имел опыт боев, но схватка с вражеским танком или самоходкой — это не стрельба по мишени. Нервы да еще полученный встречный удар не давали точно прицелиться.

Лейтенант Воробьев, лишь неделю назад получивший вторую звездочку на погоны и медаль «За отвагу», выпускал снаряд за снарядом, уменьшая и без того невеликий боезапас тяжелой самоходки.

— Леша, не торопись, — посоветовал механик. — Бей с остановки.

Совет оказался дельным. Лейтенант двумя фугасами все же догнал «штугу». Один из них взорвался возле кормовой части и повредил двигатель. Тот заглох, снова завелся, но работал рывками. «Штуга» потеряла скорость. Единственное, что ее спасало, меткая стрельба немецкого экипажа.

Бронебойная болванка отрикошетила от мерзлой земли и ударила в рубку «зверобоя» рядом с орудием. Сильный толчок сбросил с сиденья лейтенанта Воробьева и выбил рычаги из рук.

Вперед вырвалась «тридцатьчетверка» и всадила подкалиберный снаряд в лобовую броню «штуги». Машина задымила, из люков выпрыгивал экипаж, следом показались языки пламени.

Но упрямый молодой лейтенант не желал уступать победу. Ведь «штугу» подбил он. Значит, должен поставить последнюю точку. Фугас был уже в стволе, а самолюбие помогло навести орудие точно в цель.

Трехпудовый снаряд взорвался под брюхом «штуги», проломил броню и согнул длинноствольную пушку. Вспыхнул бензин, сдетонировали сразу несколько снарядов, выламывая куски брони. Самоходка горела от носа до кормы, окутавшись клубами сизого дыма.

— Так ее, сучку немецкую! — оценил действия своего начальника экипаж. — Кто скажет, что не мы ее раскурочили!

— Молодец, Воробей! — поддержал по рации товарища Петр Тырсин, следивший за схваткой. — Как надо уделал фрица.

Лейтенант Воробьев не любил прозвище, которым за спиной окрестили его. Но правильно решил, что не в прозвище дело. Сработал нормально, если замкомандира батареи хвалит.

— Горит фашист, — высунувшись из рубки, лихо сплюнул девятнадцатилетний лейтенант. — Сейчас рванет.

Аэродром находился в трех километрах от места боя. Из «студебеккеров» выскакивали авиационные техники и солдаты охраны. С завидной расторопностью оцепляли территорию, выставлялись посты.

— Чего раньше сюда не спешили? — посмеивались над ними танкисты и самоходчики. — Пушки, что ли, испугались?

И кивали на развороченную 105-миллиметровую зенитку. Ее оставили для защиты аэродрома или не сумели эвакуировать из-за поврежденного лафета. Орудие успело сделать всего с полдесятка выстрелов. Зенитку с ходу разнесли фугасными снарядами «тридцатьчетверки».

Они же обстреляли спешно уходившие немецкие автомашины, в которые грузили оборудование и горючее. Водители вовремя разглядели русские танки и успели уйти из-под снарядов.

Взлетная полоса оказалась почти неповрежденной, чему больше всего обрадовался майор Лыков. Правда, немцы успели поджечь бензохранилище, которое полыхало с оглушительным треском. Языки пламени переплетались на высоте десятков метров. Авиационный керосин, смешавшись со смазочным маслом, гудел, выплескивая вместе с огнем густые клубы дыма.

— Хрен с ним, с горючим, — отмахнулся представитель штаба. — У нас своего хватит. Подвезем. Главное — взлетная полоса наша.

Немцы успели также поджечь и взорвать часть поврежденных самолетов. Те, которые уцелели, имели довольно жалкий вид. У немецких техников руки до них не дошли. Истребители и штурмовики с черными крестами на фюзеляжах были сплошь издырявлены в воздушных боях.

У некоторых подломились при посадке шасси, и они лежали на брюхе. У других отвалились или погнулись крылья, обгорели двигатели. Лыков с удовлетворением рассматривал работу своих коллег.

— Это вам, гады, не сорок первый год, — обходя «Мессершмитт» с вывернутыми пробоинами от 20-миллиметровых авиапушек, потирал руки майор. — Получили по полной!

Именно тогда начинал воевать на устаревшем истребителе И-16 («ишачке») лейтенант Лыков. Был трижды сбит, сам «приземлил» с десяток немецких самолетов и после тяжелого ранения был переведен на штабную работу.

Кроме всего прочего, майор искал новые реактивные истребители «Мессершмитт-262», которые надлежало взять под охрану. Но таковых не оказалось. Зато уцелел обширный продовольственно-вещевой склад, возле которого уже собралась толпа.

Экипажи танков, самоходок, десантники тащили коробки с продуктами, ромом, вином, добротные авиационные куртки и меховые унты. Кое-кто из десантников уже прикладывался к откупоренным бутылкам.

Лыков дал попользоваться добычей, затем скрестил руки.

— Хорош! Склады закрыты.

— Это почему закрыты? Мы тут кровь проливали, а для нас харчей жалко.

— Несправедливо!

Но авиационный интендант уже расставил посты, а солдаты роты обслуживания сдернули с плеч карабины.

Вмешался Чистяков, который, несмотря на свои двадцать два года, всегда брал инициативу в руки, распоряжался по-деловому и лишней болтовни не терпел.

— Кто старший из танковой роты?

— Ну я, — отозвался закопченный старший лейтенант с перевязанной ладонью. — Ротный сгорел вместе с машиной.

— Командуй своими. Мы пока в немецком тылу. Анархию прекращай. Экипажи машины бросили, трофеи ищут.

Старший лейтенант был мужик понятливый и сразу включился в дело. Требовалось срочно вывезти раненых и обгоревших, которых набралось свыше сорока человек. Около двадцати погибли. Десантники и танкисты, понесшие самые большие потери, мрачно рассуждали:

— Зато километр взлетной полосы отвоевали.

— У огня погрелись…

— Консервами и барахлом на складе разжились.

Раненых погрузили на «студебеккеры» и отправили в Ландсберг. Для погибших долбили могилу, расширяя воронку на небольшом холме. У танкистов в строю остались четыре машины, еще две требовали ремонта. Два танка сгорели.

Чистякову повезло больше — он не лез вперед так неосторожно, как погибший командир танковой роты. Но досталось и его батарее. С разрешения Лыкова он сгонял на «Виллисе» к подбитой самоходке Петра Тырсина, своего неофициального заместителя.

Тырсину было за тридцать — самый старший по возрасту командир в батарее. В овчинной безрукавке и промасленном комбинезоне он вместе с поредевшим экипажем занимался ремонтом. Отложив кувалду, доложил Чистякову:

— Раненого эвакуировали, «студебеккер» подъезжал.

— Как он? Сильно ранен?

— Ничего, выживет. Его ребрами крепко приложило, а осколочные ранения неглубокие. Могло и хуже быть. Мы в корпус два снаряда словили. Болванка ходовое колесо смяла, и гусеница, вот, порвана.

— Почему вдвоем с механиком работаете? Где остальные?

— Радист связь налаживает, а наводчик на бугре с автоматом нас сторожит. Мы тут в чистом поле одни ковыряемся, да еще танк подбитый, вон, почти за километр.

Смуглый, с темными кудрями, похожий на грека, Петр Тырсин снял танкошлем, вытер пот с лица — намахался кувалдой. Вытряхнул из пачки трофейную сигарету, угостил Чистякова. Закурил и механик, сержант в заскорузлой телогрейке.

— Где сигаретами разжились?

— У фрицев, которые по нам стреляли.

— Туго пришлось?

— Метко сволочи бьют. Если бы ближе подъехали, они бы нас кумулятивными снарядами пожгли. А болванки броню не взяли, хотя оглушило крепко.

— Пушки вдребезги, — похвалился радист, который тоже вылез покурить. — И семь мертвяков. Некоторых по кускам раскидало.

Петр Тырсин служил в армии с начала тридцатых, начав с рядового бойца. Закончив артиллерийское училище, долго командовал гаубичным взводом. Войну встретил под Смоленском, воевал на Дону, дошел до Днепра, был несколько раз ранен. Когда стало остро не хватать командиров тяжелых самоходных установок, снова переучивался и стал командиром «зверобоя».

Петр Семенович Тырсин был мастер на все руки, воевал расчетливо и умело. По службе его не продвигали из-за малого образования — пять классов сельской школы. Да и сам он на глаза начальству не лез, держался в тени. Но дело свое знал и выполнял на совесть.

Бронебойный снаряд вмял, расколол ведущее колесо и застрял в нижней части лобовой брони, напротив места механика-водителя. Остатки колеса уже выбили и пытались вытащить застрявшую болванку, которая будет мешать при установке нового колеса.

— «Гадюки», глянуть не на что, — материл Тырсин компактные немецкие пушки калибра 75 миллиметров. — Высота — метр с колесами, а лупят крепко.

— Поэтому я тебе их поручил, — сказал Чистяков. — Метко бьешь. За километр их не просто достать.

— Чего там, — отмахнулся старший лейтенант. — Гаубица мощная, прицел тоже неплохой. Но с десяток снарядов потратили.

— Товарищ капитан, — торопил Чистякова сержант, водитель «Виллиса». — Товарищ Лыков на полчаса машину дал. Пора возвращаться.

— Езжай, Александр, — затоптал в снег окурок Петр Тырсин. — Если что, танкисты помогут. Главное, чтобы ремонтники быстрее приезжали. Торчим тут в степи…

Но не все танкисты могли в случае столкновения с отступающими немцами помочь неполному экипажу старшего лейтенанта.

В ближней к нему «тридцатьчетверке» хотя бы проворачивалась башня и действовало орудие. Другой танк был сильно поврежден, а из двух сгоревших вытаскивали обугленные тела. Запах жженой резины смешивался с духом горелой плоти.

Сержант-шофер, привыкший на «Виллисе» возить начальство, сморщил нос и увеличил скорость.

— Стой! — толкнул его в плечо Чистяков.

Сержант затормозил и вопросительно глянул на капитана.

— Товарищ Лыков ждут!

— Подождут…

Александр вылез и подошел к «тридцатьчетверке», угодившей под взрыв фугаса. На ходу снял танкошлем. Оглядел исковерканную машину, вокруг которой темнело пятно растаявшего снега. Останки танкистов укладывали на плащ-палатки.

Некоторых разорвало на части. Предстояло идентифицировать тела. Чистяков знал по опыту, что опознать всех не удастся. Разложат то, что осталось, на равные части, завернут потуже в брезент — вечный вам покой, ребята!

— Весь экипаж? — спросил Александр.

— Все пятеро, — подтвердил младший лейтенант. — В той машине четверо уцелели, а в третьей всего один, да и тот обгорел, как свечка. Вряд ли выживет.

— Ладно, поехали мы, — не нашелся, что сказать в ответ, Чистяков. А когда машина тронулась, буркнул, глядя на недовольного шофера: — Понюхал, чем танковый бой пахнет? Набрал трофейной жратвы, ногу поставить некуда.

Александр пнул звякнувшие картонные ящики, которые не поместились в багажнике и громоздились друг на друге между сиденьями.

— Зря вы, товарищ капитан, — обидчиво поджал губы круглолицый водитель. — Вы, конечно, офицер заслуженный, в орденах. Но и я уже полтора года на фронте. Братана потерял, погиб он, а сам я ранетый в ногу снарядом прошлой осенью.

— Осколком, — машинально поправил его Чистяков. — Снаряд тебя бы, как тех танкистов, разорвал.

— Пусть осколком. Все равно кровь пролил.

— Герой! Орден тебе. Ладно, не куксись, — доставая папиросы, сказал комбат. — Закурим «беломора» На войне никому не сладко.

— Это точно, — согласился шофер, принимая папиросу. — Дорого нам этот аэродром обошелся.

— Фрицы воевать умеют. А за свою землю зубами цепляться будут.

Пока отсутствовали, на аэродроме появились неожиданные гости. Трое мужчин в полосатых лагерных робах и таких же шапочках с нашивками-номерами. Один был одет в немецкую шинель, покрытую засохшей кровью, — должно быть, снял с трупа.

Все трое были истощены, выпирали скулы, а глаза ввалились в подлобье. Чистяков уже не раз встречал узников концлагерей или тюрем. Кроме истощения, они выделялись серым неживым цветом кожи и глубоко запавшими тусклыми глазами.

Оказалось, все трое убежали из пересыльного лагеря. Двое были поляки, третий то ли норвежец, то ли швед. Поляк в шинели торопливо говорил, глотая слова и задыхаясь от возбуждения.

В их лагере последние дни шла эвакуация и одновременно массовые расстрелы. Сейчас охрана, кажется, разбежалась.

— Гонялись за нами на машинах, — рассказывал поляк. — Некоторых убили, другие спаслись.

Кто-то из танкистов принес две трофейные теплые куртки. Заключенным совали хлеб, колбасу, консервы. Налили всем троим в кружки трофейного рома.

— За победу!

— За Красную Армию!

Видимо, последние несколько дней они не видели пищи. Мужчины жевали хлеб, колбасу, но не могли проглотить еду. Проталкивали разжеванные куски пальцами в горло, давились, кашляли.

— Вы когда последний раз ели? — спросил майор. Поляк показал четыре пальца.

— Четыре дня. Может, больше.

— Им чаю вскипятить надо, а то помрут, — сказал пожилой старшина. — Заворот кишок может случиться.

— Дайте воды для начала, — вмешался Чистяков. — Не суйте куски, и правда, помрут. Ваш лагерь далеко отсюда?

Из торопливых объяснений поняли, что до лагеря километров шесть, а место называется Зеленая Гора.

— Зелена Гора, — несколько раз повторил поляк. — Клятое място.

— Там живые остались?

Все трое пожимали плечами. Наверное, остались, если немцы не добили. Возможно, кто-то сумел спрятаться.

— Швабы два дня людей стреляли, — рассказывал поляк. — Многих побили.

— А немцы, фрицы в лагере еще есть? — допытывался Лыков.

— Не знаем. Может, и есть. Большинство сбежали.

Майор Лыков отвел Чистякова в сторону.

— Возьми с собой «тридцатьчетверку» и бойцов десятка полтора. Проверь, что и как. А я в штаб сообщу, пусть пришлют особистов и врачей.

Пересыльный концлагерь представлял из себя квадрат шириной с полкилометра, огороженный двумя рядами колючей проволоки. Его спешно возвели осенью сорок четвертого года и использовали как временный пункт для содержания военнопленных и антифашистов, которых собирались эвакуировать на запад.

Часть узников, больных, ослабевших, расстреливали и закапывали в ямах за лагерем. Когда стало ясно, что советские войска наступают слишком быстро, была спешно разработана операция «Ночь и туман».

Нацистские лидеры любили подобные названия, в которых им виделся древний арийский дух, который возвышал германскую решительность в борьбе с врагами рейха.

На самом деле происходила очередная бойня. В разных местах: лагерях, тюрьмах, в подвалах гестапо — снова звучали выстрелы, пулеметные и автоматные очереди. Убивали военнопленных, заложников, политических врагов рейха и просто людей, которые, по мнению нацистов, не имели права на дальнейшую жизнь.

В пересыльном лагере возле поселка Зеленая Гора, согласно обнаруженным документам, были расстреляны 1160 заключенных. Это были поляки, русские, чехи, словаки, французы, югославы, немцы и люди других национальностей.

Когда тяжелая самоходка капитана Чистякова и «тридцатьчетверка» младшего лейтенанта Олега Васильченко приближались к лагерю, первое, что они увидели, — поднимавшийся дым.

Ворота были распахнуты, догорали бараки и щитовой дом, где размещалась охрана. Две многоместные армейские палатки тоже пытались сжечь, но влажный брезент выгорел лишь кусками, тлела солома, служившая подстилкой для заключенных. Между бараками лежали мертвые тела в знакомых полосатых робах, но их было немного.

— А где остальные? — спросил Чистяков.

— Там, за лагерем, — показывали направление все трое заключенных, сидевшие на броне самоходки вместе с десантниками.

За лагерем, в низине, обнаружили ров, заполненный расстрелянными людьми. Капитан Чистяков воевал с мая сорок второго, повидал многое. Но такое зрелище предстало перед ним впервые. Глубокая яма была завалена сотнями тел в полосатых робах. Обычно эсэсовцы успевали замести следы своих спецопераций. Заровнять ямы, набитые казненными, сжечь тела. Но здесь времени у них не хватило.

Все произошло совсем недавно. Часть заключенных расстреливали, возможно, в тот час, когда танки и самоходки вступили в бой с немецким заслоном возле аэродрома.

Следы на снегу были совсем свежие, кровь не везде успела застыть. В том месте, где стоял пулемет, из которого расстреливали заключенных, снег растаял до земли на площадке в несколько квадратных метров. Сотни горячих гильз, пламя, бьющее из ствола, и раскаленный ствол растопили его, обуглили траву.

Во рву началось какое-то шевеление. Расталкивая мертвых, пытались выбраться уцелевшие. Им помогали вылезти из ямы, кого-то перевязывали, наливали трофейный ром, отдавали старые бушлаты, куски брезента. Десантники вытряхивали из вещмешков запасное белье, полотенца, портянки — все, что могло согреть окоченевших заключенных. Мороз был не сильный. Но холодный сырой ветер продувал изможденных людей насквозь. Многие садились на снег, другие что-то бессвязно рассказывали, некоторые плакали.

— Русские есть? — выкрикнул Чистяков.

— Есть, — поднялся рослый, казавшийся еще более худым и костлявым, человек неопределенного возраста. — Красноармеец Зосимов, восемьсот одиннадцатый стрелковый полк, Западный фронт.

— Строй всех уцелевших и веди к лагерю. Здесь вы померзнете. Кто не может идти, подвезем на броне.

Группа, человек пятнадцать, медленно потянулась к лагерю. Командир «тридцатьчетверки» Олег Васильченко, закончивший два месяца назад танковое училище, застыл возле рва.

Он не мог отвести взгляда от груды тел. Ближний к краю заключенный лежал с запрокинутой головой, рот был широко открыт в жуткой неживой улыбке. Его сосед словно подмигивал танкисту прищуренным глазом, второй был выбит. На спине одного из расстрелянных отпечаталась строчка рваных выходных отверстий, но крови было немного.

— Дошли бедолаги, крови почти не осталось, — сказал заряжающий из экипажа младшего лейтенанта. — Закуришь, Олег?

Командир машины молча кивнул, а сержант-заряжающий, поднося зажигалку, сочувственно предложил:

— Поехали отсюда, Олег. Нечего тут топтаться.

— Нечего, — послушно согласился огорошенный зрелищем москвич Олег Васильченко, которому недавно исполнилось восемнадцать лет.

Каких-то несколько месяцев назад он заканчивал десятый класс. Мама пекла пирожки с картошкой, а на Первое мая ездили с классом за город, где Олег впервые осмелился поцеловать свою девушку. Она пишет, что любит и ждет его, а здесь этот ров, забитый мертвыми телами. И запах чего-то кислого, неживого.

Десантники натянули остатки одной из палаток, затопили печку. Небольшими кусочками кормили заключенных, а Никита Зосимов, красноармеец давно не существующего восемьсот одиннадцатого стрелкового полка, простуженным голосом рассказывал, что происходило в лагере в последние дни.

— Сначала расстреливали ослабевших и больных. Из остальных формировали колонны и уводили под конвоем на запад. Дня три назад началась суета, фронт уже приближался. Тогда начали отбирать целые группы и расстреливали в овраге за лагерем, а вчера и сегодня стрельба уже не прекращалась. Некоторые пытались убежать. Кое-кому в суматохе это удалось, — отхлебывая горячий отвар, продолжал свой рассказ Никита. — Но их догоняли на машинах. Тоже стреляли или давили колесами. Больных побили прямо в бараке и зажгли его.

— Так, так, — кивал поляк, который с двумя другими заключенными добрался до аэродрома и встретил бронетанковую группу. — Эсэсманы как озверели. Тех, кто не мог идти, били лопатами и кирками, это они лежат возле бараков.

— Вот сучье племя, — матерился десантник. — Жаль, что мы не успели. Перебили бы сволочей.

— Когда уехала охрана? — спросил Чистяков.

— Часа полтора назад. А перед этим собрали колонну человек восемьдесят, — сказал Зосимов. — Французы, голландцы, норвеги, сколько-то чехов. Как я понял, офицеров или гражданских, кого приказано было эвакуировать. Что-то вроде заложников, товар для обмена. Их пешком погнали. Они, в лучшем случае, километров пятнадцать сумели пройти. Можно догнать.

— Догнать, — оживились бойцы. — Раздавить к чертовой матери эсэсовцев, а людей спасти.

— Разрешите, товарищ капитан, — тянулся, как в школе, восемнадцатилетний танкист Олег Васильченко. — Мы их в момент догоним.

Чистяков не хотел рисковать и делить надвое свой маленький отряд, состоявший из двух машин и небольшой группы десантников. Подходили заключенные, сумевшие спрятаться и переждать. Главной задачей было оказать помощь и спасти хотя бы этих людей, которых уже набралось более сотни.

Практически раздетых, трясущихся от холода и кашля. Некоторые украдкой съели слишком много пищи, которую совали им бойцы, и мучились от сильных болей в желудке.

Однако настрой бойцов догнать уходящую колонну и спасти еще несколько десятков заключенных переломил решение Чистякова оставаться всем на месте. Направиться в погоню двумя машинами было рискованно. На лагерь могла наткнуться отступающая немецкая часть и добить выживших заключенных.

Решил, что останется со своей самоходкой и частью десантников здесь. Будет ждать врачей и особистов. Кроме того, танк Т-34-85 развивал скорость свыше пятидесяти километров в час, а его тяжелая машина ИСУ-152 — лишь тридцать пять.

— Давай, Олег, — хлопнул парня по плечу капитан. — Если сумеешь спасти людей, большое дело сделаешь.

Дорогу вызвались показать поляк и красноармеец Никита Зосимов.

Младший лейтенант Васильченко, возбужденный, обошел машину, еще раз проверил гусеницы и ловко запрыгнул на броню.

Этот азарт да и вся ситуация не слишком нравились Чистякову.

Догнать, уничтожить врагов, спасти антифашистов, наших военнопленных. Но ведь это не прогулка, а местность вокруг представляет на языке военных «слоеный пирог». Наши передовые части ушли вперед, торопясь к Одеру, городу-крепости Кюстрину. Однако в тылу прорываются к своим десятки больших и малых немецких подразделений. Они обозлены и сметают все на пути.

— Слышь, Олег, — сказал Чистяков. — Ты осторожнее там. И держи постоянную связь.

Улыбающийся, возбужденный мальчик-танкист уже нырнул в люк.

— Все будет в порядке, товарищ капитан!

И лихо козырнул, бросив ладонь к танкошлему, как это умеют делать вчерашние курсанты.

Колонна из восьмидесяти заключенных и девяти сопровождающих их охранников успела пройти километров двенадцать. Люди шагали с трудом, некоторые падали и долго не могли подняться. Имелась повозка, но она была загружена продовольствием (в основном для охраны), боеприпасами и теплой одеждой.

Начальник конвоя, сорокалетний шарфюрер, вначале заставлял заключенных нести ослабевших на себе, но на заснеженную дорогу валились сразу двое-трое. Это раздражало охрану.

— Не церемонься ты с ними, — с досадой сказал его помощник, молодой эсэсовец. — Эти двое уже не могут идти. Лучше их пристрелить. Куда такую ораву тащить? Стемнеет, начнут разбегаться. А то и на нас набросятся.

Шарфюрер неопределенно махнул рукой. Война близилась к концу. По слухам, захваченных в плен эсэсовцев судили, и виновных в расстрелах военнопленных и заложников приговаривали к смертной казни. У него накопилось и так немало грехов, не хотелось увеличивать их число.

Помощник воспринял жест начальника как согласие и двумя выстрелами в голову уложил обоих заключенных. Это подстегнуло остальных. Люди зашагали быстрее. Но вскоре пришлось добить еще нескольких ослабевших, а пожилой чешский священник встал на колени и, перекрестившись, попросил его застрелить.

— У меня опухли ноги, я закончил свой путь на грешной земле.

— Как хочешь, — пожал плечами эсэсовец и, зайдя сбоку, выстрелил старику в ухо. Усмехнувшись, спросил: — Может, кто-то еще устал?

Спустя какое-то время колонну догнал бронетранспортер «Ганомаг» и легкий гусеничный вездеход с противотанковой пушкой на прицепе. Будь это солдаты вермахта, они бы просто проехали мимо. Отношения между вермахтом и частями СС были не слишком дружелюбными. Но в машинах сидели такие же «ребята Гиммлера». Кто-то из офицеров узнал шарфюрера и приказал водителю остановиться.

— Юрген, русские захватили аэродром, и два танка торчат на бугре в вашем лагере. А по центральному шоссе их войска идут сплошным потоком.

— Быстро они двигаются, — озабоченно заметил шарфюрер. — Если узнали про нашу колонну, то наверняка кинутся догонять.

— Я тоже так думаю. Тебе и твоим людям несладко придется. «Иваны» не дадут вам легко умереть. Кончай со своими доходягами и садись к нам. Повозку тоже можешь бросить.

Шарфюрер колебался. Он не сомневался, что обозленные лагерники направят русских танкистов по их следам. Через полчаса они могут быть здесь, а это верная смерть для охранников.

Но в колонне были заключенные, которых предписывалось довести до места живыми. Это были старшие офицеры, политические деятели, промышленники. Пока была возможность, их подкармливали и берегли для переговоров с американцами или англичанами.

— Я отвечаю за них, — колебался шарфюрер. — Мне придется отчитываться. А они плетутся так медленно, что человек семь пришлось пристрелить.

— Кто и за что сейчас отвечает? — вмешался в разговор молодой эсэсовец. — Лучше, если нас раздавят живьем, и мы будем подыхать с расплющенными ногами?

Полковник французского генштаба выступил вперед:

— Разумнее отпустить нас. Вы же понимаете, война проиграна. Это убийство не пройдет вам просто так. Здесь не простые заключенные, а…

Договорить он не успел. Эсэсовец нажал на спуск автомата. Полковник упал лицом в снег.

— Ну что, кончаем остальных?

— И побыстрее, — поглядел на часы офицер, выпрыгнувший из бронетранспортера.

Люди застыли в молчании, кто-то молился. Раздались автоматные очереди, заключенные бросились в разные стороны. Расчет спаренного пулемета МГ-42, тревожно оглядывающийся на дорогу, тоже открыл огонь.

Через десяток минут все было кончено. Конвоиры торопливо грузились в десантный отсек бронетранспортера. Хоть с трудом, но уместились. Последним взобрался молодой эсэсовец. Он добивал раненых, раскалившийся ствол автомата дымился.

— Поехали! Кого не добили, подохнут в снегу.

«Тридцатьчетверка» младшего лейтенанта Олега Васильченко шла на скорости по дороге, где четко отпечатались следы лагерной колонны. По обочинам виднелись заснеженные холмы и поля, островки соснового леса, березы.

— Германия, а места как в России, — вздохнул один из десантников.

— То не есть Германия, — обвел рукой окрестности поляк в подаренном бушлате. — То есть земля Польска, а город назывался не Ландсберг, а Гожув Великопольский. Старый город, тысяча лет ему. Швабы эту землю захватили.

— Конец швабам, — хлопнул его по плечу подвыпивший десантник. — Берлин на горизонте.

— Так, так, — кивал поляк. — Скоро Одер, а за ним Берлин, клятое место.

— От него одни развалины остались.

— Варшаву тоже до земли разрушили, — вздохнул поляк. — Долго вы ее освобождали.

— Как могли, — резко отозвался сержант. — Не видел, сколько за Вислой братских могил осталось?

Поляк промолчал. Сержант и остальные десантники уже не раз слышали подобные упреки, что советские войска не слишком торопились освобождать Варшаву, когда там началось восстание. Сержант тоже предпочел закруглить разговор. Польшу и ее разрушенную столицу освобождали с большими потерями, ломая ожесточенное сопротивление вермахта. За что оправдываться?

Убитых заключенных заметили издалека. Васильченко приказал увеличить скорость. Остановились возле разбросанных тел, вокруг которых растеклась не успевшая застыть кровь. Двое уцелевших узников выползли на дорогу, оба были перевязаны обрывками одежды. Они смотрели на русских солдат, не веря в свое спасение.

— В живых больше никого не осталось? — спросил Васильченко.

— Нет. Швабы хоть и торопились, но добили всех. Патронов не жалели. Особенно старался молодой эсэсовец, сопляк, лет восемнадцати. Он всех ослабевших добивал.

— Давно немцы уехали?

— С полчаса назад. Вы их догоните, у них бронетранспортер и маленький тягач с пушкой.

Полчаса — достаточный срок, чтобы оторваться от преследования. Но «тридцатьчетверка» была более скоростной машиной, чем «Ганомаг», не говоря уже о тягаче с пушкой. Кроме того, проселочная дорога то ныряла в низины, то шла вокруг холмов. Тягач с пушкой по ней не разгонится.

Младший лейтенант вскоре разглядел в бинокль две машины. Наклонился к механику:

— Прибавь газу, — и добавил, обращаясь к заряжающему: — Бьем осколочными, готовь заряды.

Младший сержант кивнул и заменил бронебойный снаряд на осколочно-фугасный. С расстояния полутора километров сделали два торопливых выстрела.

— Надо с остановки, — посоветовал более опытный, чем его командир, старший сержант-наводчик.

Еще три снаряда, выпущенные с остановки, взорвались ближе к цели. А последний, третий, разметал снег и куски мерзлой земли рядом с задним бортом бронетранспортера.

Крупные осколки десятикилограммового снаряда разорвали гусеницу, пробили в нескольких местах броню десантного отсека. «Ганомаг» уполз под укрытие вязов на обочине, но деревья не могли защитить шестиметровый корпус.

Артиллеристы спешно отцепляли приземистую противотанковую пушку калибра 75 миллиметров. Этот поединок был обречен на провал. «Гадюка» с такого расстояния не могла пробить броню танка Т-34-85, а смертельно опасные кумулятивные снаряды были эффективны лишь на дистанции 600–700 метров.

После десятка выстрелов с обеих сторон осколочно-фугасный снаряд «тридцатьчетверки» опрокинул пушку, раскидал в разные стороны расчет. Десант и двое заключенных (поляк и русский) кричали, грозя немцам кулаками:

— Что, нажрались, сволочи!

— Командир, добивай гадов!

Васильченко решил приблизиться, чтобы не тратить лишние снаряды. Эсэсовцы тем временем погрузили на тягач своих раненых и контуженных камрадов. Оставшиеся залегли на обочине за деревьями.

Не доезжая двухсот метров, младший лейтенант поджег еще одним снарядом бронетранспортер. Танковые пулеметы били длинными очередями, прижимая уцелевших эсэсовцев к земле. Десантники вели огонь из автоматов.

— Ну-ка, врежь еще пару осколочных, — приказал наводчику Олег Васильченко. — Прижухли! Живыми мы вас не выпустим.

Взрывы подняли снеговую завесу, переломили вяз. В разные стороны полетели срезанные осколками ветки с других деревьев. Возбужденный, как ему казалось, окончательной победой, младший лейтенант скомандовал механику-водителю:

— Дави гадов, пока не очухались!

Механик хоть и неплохой специалист, но достаточного опыта не имел. Зато в один голос закричали наводчик и заряжающий:

— Командир, не подходи близко! Слышишь? Фаустпатроны!

Непонятно, разобрал ли сквозь рев мотора их слова восемнадцатилетний младший лейтенант, вступивший в свой первый настоящий бой. В неярком свете пасмурного зимнего полудня сверкнула одна и вторая вспышка. Фаустпатронов в тот период у немцев хватало.

Один заряд прошел мимо, зато второй гранатометчик подпустил стремительно приближавшуюся русскую «тридцатьчетверку» поближе.

Кумулятивный заряд прожег броню, убил наповал наводчика. Командир и заряжающий были контужены. Кроме того, у Васильченко сильно обожгло руки — боль сковывала движения.

Наводчик в своем промасленном комбинезоне горел, пламя подбиралось к боеукладке. Сержант-заряжающий из последних сил тащил к люку тело командира. От сильного жара вспыхнул порох сразу в нескольких гильзах. Одна за другой взорвались осколочно-фугасные снаряды, кромсая все внутри башни. Живых в ней никого не осталось.

Успели выскочить механик-водитель и стрелок-радист. По ним вели огонь из автоматов, но отделение десантников с ревом и руганью уже подбегали к позициям эсэсовцев.

Десантники были из числа опытных, побывавших в переделках бойцов. Эсэсовцы больше специализировались на расстрелах, но отбивались отчаянно, зная, что пощады им не ждать.

Толку от их торопливой и беспорядочной стрельбы было мало. У некоторых заедали перегревшиеся автоматы, пули из карабинов летели куда попало.

— Цельтесь лучше, — призывал шарфюрер, выпуская короткие прицельные очереди. — Танк горит, мы отобьемся.

Сержант, командир отделения, бросил гранату, следом метнули «лимонки» и легкие РГ-42 другие бойцы. Взрыв подбросил шарфюрера, начальника конвоя.

Другой эсэсовец, не обращая внимания на раны, опустошал быстрыми очередями магазин автомата. Свалил молодого десантника, прицелился в сержанта, но тот опередил его, выпустив очередь из скорострельного ППШ в лицо.

Крик смертельно раненного немца на секунду перекрыл треск выстрелов. Началась рукопашная схватка. В ход пошли приклады, ножи, саперные лопатки.

Эсэсовцы, занимавшиеся всю войну охраной лагерей и карательными операциями, первый раз попали в подобную мясорубку. Русских было всего с десяток, но напор и рев десантного отделения казались атакой целого взвода.

— Жри, сука! Всех в землю втопчем.

— Куда, блин! — догонял рубящим ударом саперной лопатки убегавшего эсэсовца десантник в окровавленном бушлате.

Другой охранник выхватил из кобуры пистолет, но лишь успел передернуть затвор. Широкий отточенный нож вошел ему под ребра. Десантник выдернул из обмякшей руки «вальтер» и, тяжело дыша, искал новую цель.

Красноармеец Никита Зосимов из погибшего 811-го стрелкового полка, в бушлате поверх лагерной робы и подаренной пилотке, вцепился костлявыми пальцами в глотку эсэсовцу, который не успел перезарядить автомат.

Немец был физически крепче истощенного лагерника, но столько ненависти и злости скопилось в костлявом теле, что бывший колхозник из деревни Матышево Пензенской области, собрав все силы, раздавил эсэсовцу гортань.

Изо рта, пузырясь, потекла кровь. Никита отдернул руки, потянулся было за автоматом, но увидел другого эсэсовца. В него вцепился поляк, не отстававший от товарища. Они не могли осилить стокилограммового охранника, который с легкостью разбросал их в стороны, — оба весили меньше, чем он один.

Поляк, ломая зубы, вцепился в ногу, обтянутую теплыми суконными штанами. Никита Зосимов дергал из ножен на поясе эсэсовца стилет. Подбежавший десантник с маху обрушил кованый приклад ППШ сбоку в челюсть. А Зосимов все же выдернул нож-стилет и несколько раз вонзил лезвие в живот солдату с ненавистными «молниями» в петлицах.

Бой заканчивался. Большинство эсэсовцев были убиты. Двое убегали вдоль речки, поросшей редкими кустами. Вслед им стреляли, но они уже были далеко. Десантники опускали автоматы и торопились собрать трофеи. У солдат «Ваффен СС» всегда можно было найти что-то ценное.

На краю оврага остался стоять лишь красноармеец Зосимов. Он стрелял из трофейной винтовки. Опустошив обойму, выдергивал из пулеметной ленты, висевшей на шее, несколько патронов и продолжал нажимать на спуск, размеренно двигая затвором.

— Эй, земляк, угомонись, — окликнул его сержант-десантник. — До фрицев километра полтора.

— А пуля на три летит.

— Ладно, пошли… надо ребят похоронить и раненых побыстрее вынести.

Последующие два дня командир батареи Александр Чистяков вместе со своим экипажем и десантниками провел в пересыльном лагере.

Приехали офицеры военной прокуратуры, особого отдела (тогда он назывался СМЕРШ) и, конечно, политработники вместе с корреспондентами армейской газеты. Прибыла машина с врачами, медсестрами, санитарами. Привезли две полевые кухни и палатки для освобожденных заключенных.

На грузовике доставили теплое белье, бушлаты, обувь. После бани людей переодели. Немецкую форму, подобранную заключенными, увезли. Как ни странно, но многие оставили свои лагерные полосатые робы с нашивками-номерами.

— Зачем они вам? — спросил один из санитаров.

— Я четыре года ее носил, — ответил поляк. — Привезу домой на память. Эти четыре года до конца жизни не забудешь.

Хотя военных вполне хватало, капитану с его самоходной установкой было приказано остаться для охраны, пока не прибудет комендантская рота.

Как оказалось, это было не лишней предосторожностью. За первые сутки мимо бывшего лагеря прошли две немецкие отступающие группы. Если первая, немногочисленная, резко свернула в сторону, то вторая ввязалась в бой.

Кроме бронетранспортеров и грузовиков, в колонне двигались два танка Т-4 и самоходная установка «Веспе», вооруженная 105-миллиметровой гаубицей.

Как оказалось, это был механизированный батальон, принадлежавший к войскам СС. Они посчитали, что заключенные в лагере не уничтожены, и пошли прямо на колючую проволоку.

Экипаж Чистякова сумел с расстояния километра разбить немецкую самоходку, имевшую довольно слабую броню, но сильную гаубицу Один из бронебойных снарядов, весом пятнадцать килограммов, врезался в мерзлую землю рядом со «зверобоем».

Отрикошетил, ударил в рубку (спасла броня толщиной девять сантиметров) и закрутился юлой на вытоптанном снегу. Два других снаряда прошли мимо, а выстрелить четвертый раз самоходной гаубице не дали.

Шестидюймовый фугас «зверобоя» взорвался в нескольких шагах от «Веспе», смял десятитонную машину, загорелся двигатель.

Если с «Веспе» удалось справиться довольно быстро, то оба танка хоть и замедлили ход, но открыли беглый огонь из своих 75-миллиметровых удлиненных пушек.

Десантники, офицеры прокуратуры и СМЕРШа, санитары стреляли по пехоте. Пулеметные очереди бронетранспортеров крошили остатки полусгоревших бараков, дырявили палатки, хлестали по брустверам наскоро выдолбленных окопов.

Оба «панцера» не рисковали приближаться, но «зверобой» Чистякова поймал еще один снаряд, которым тяжело контузило молодого стрелка-радиста. Осколочными снарядами был убит один из офицеров СМЕРШа и тяжело ранены двое санитаров.

Неизвестно, чем бы закончился бой, но колонна внезапно развернулась и спешно ушла на запад, оставив горящую самоходку «Веспе» и несколько убитых эсэсовцев.

Командир самоходно-артиллерийского полка Пантелеев вышел в очередной раз на связь. Хотя подполковник знал Чистякова еще со времен училища и продвигал по должности как способного командира, на этот раз с трудом скрывал раздражение.

— Ты долго там околачиваться будешь? Под Кюстрином бои идут, а твоя рота неизвестно чем занимается.

— Особисты приказали находиться в освобожденном лагере. Связывайтесь с ними. — И в свою очередь перешел в наступление: — Товарищ подполковник, ремонтников никак не дождемся. Машина Тырсина без ведущего колеса стоит, сварка требуется.

— Я договорился с танкистами. Они выслали ремонтный взвод. Помогут и вам.

На этом разговор закончился, а капитану Чистякову весь следующий день пришлось сопровождать особистов и политработников.

— Ты ведь заключенных освобождал? — спрашивали его.

— Не успел я никого освободить, — с досадой отмахивался двадцатидвухлетний капитан Александр Чистяков. — Немцы почти всех перестреляли. Более сотни человек собрал, а остальные во рву лежат. И еще человек семьдесят возле дороги расстреляли.

Прибывшие бойцы из комендантской роты и санитары вытаскивали из рва тела расстрелянных. Газетчики щелкали затворами фотоаппаратов. Офицеры военной прокуратуры составляли акт о массовом уничтожении военнопленных.

Пожилой военюрист с тремя большими звездами на погонах опрашивал Чистякова.

— Значит, вы первые прорвались к лагерю?

— Выходит, так. Моя самоходка и танк лейтенанта Васильченко.

— А тех, кто расстреливал, не успели застать?

— Нет, товарищ полковник. Если бы застал, на гусеницы бы намотал.

Юристу было за пятьдесят. Худой, с морщинистым угловатым лицом, он курил папиросы «Казбек» и с любопытством рассматривал молодого капитана.

— Тебе сколько годков, сынок?

— Двадцать два, товарищ полковник. А что?

— Ничего. Закуривай папиросу. А у меня сыну двадцать четыре было. Танкист, под Витебском погиб в прошлом году. Давно на фронте?

— С мая сорок второго. Сначала в артиллерии, затем военное училище в Челябинске закончил. На «зверобоях» с Курской дуги.

— Значит, никого из охраны не застал?

— Я нет. А ребята-танкисты, которые колонну догоняли, перебили оставшихся охранников. Танк потеряли, фаустпатроном сожгли. Командир, лейтенант Васильченко, погиб и наводчик. Они вместе с десантниками несколько заключенных успели спасти.

— Понятно. Я их опрошу.

Чистяков написал рапорт, в котором изложил все события.

— Ладно, иди, отдыхай, — пробежав лист бумаги, сказал юрист.

— Мне только и отдыхать! Одна машина подбитая в поле торчит, другая аэродром охраняет. Из полка по рации допытываются, почему в тылу отсиживаюсь.

— Завтра отпущу. А пока отдохни. Война не скоро кончится.

И состоялся еще один разговор, с красноармейцем Зосимовым Никитой. Десантники переодели его в военную форму, он остался в отделении и к особистам идти не хотел. Попросил Чистякова:

— Возьмите меня к себе, товарищ капитан.

— Как я тебя без документов возьму? Тебе в особый отдел идти надо, проверку пройти, они решат, что с тобой дальше делать.

— Снова в лагерь загонят. Начнут допытываться, почему на фрицев работал, не сбежал, в подпольной деятельности не участвовал. Возьмите, товарищ капитан! Насиделся я в лагерях досыта. Иначе только и остается, что сбегать и к любой воинской части прибиваться. Вы-то хоть меня знаете. Я в бою двух эсэсовцев прикончил. Одного задушил, а другого ножом в брюхо.

— Где автомат взял?

— Ребята-десантники дали. Сержант говорит, если Чистяков разрешит, мы тебя к себе возьмем.

— Добрые ребята, — усмехнулся Александр. — Всех готовы пригреть.

— Не всех. Они же видят, понимают человека. И вы человек душевный. Посоветовали, поговори, мол, с капитаном, он тоже поймет. В самоходном полку своя десантная рота, она вам подчиняется.

— Не мне, а командиру полка.

— А подполковник вас уважает. Вы с ним с сорок третьего воюете. Обузой вам не буду, а злости на фрицев у меня хватает.

— Все ты про меня знаешь. А я вот про тебя ни хрена. Может, ты полицай переодетый.

Никита отрицательно замотал головой:

— Меня бы свои задушили.

— Ладно, пойдем, поговорим. Только не бреши, как ты в немецких лагерях против фрицев героически боролся. Не поверю.

— Как было, так и расскажу.

Никита Зосимов, девятьсот двенадцатого года рождения, после окончания срочной службы в тридцать шестом году вернулся в свою деревню. Женился, родил двух дочерей. Работал в колхозе конюхом, а в июне сорок первого снова был призван в армию. Но уже на войну.

Полтора месяца воевал под Смоленском, где шли ожесточенные бои. Немцы рвались к Москве, делалось все возможное, чтобы их остановить.

— Как вспомню тот июль, не по себе делается. Бомбежки непрерывные, жара, беженцев толпы. Нас танковыми атаками пытались смять. Приказ был жесткий, отступать запрещали. Пока артиллерия имелась, мы ответные удары наносили крепкие. Смоленск два раза из рук в руки переходил. Хоть и наших погибло много, но и фрицы по зубам получали. Своими глазами видел, сколько горелых немецких танков на полях осталось.

В плен Никита Зосимов попал вместе с остатками своего батальона, когда выбирались из окружения. Шли по дороге, их обогнали немцы. Со смехом рассматривали, сидя на броне, запыленных, измотанных долгим отступлением русских солдат.

— Комиссара нашего сразу расстреляли, а больше никого не тронули, — рассказывал Никита. — До зимы сидели в пересыльном лагере. Там над нами поиздевались вволю, а больше всех полицаи из Западной Украины старались. Выявляли коммунистов, политруков, а особенно евреев. Тех не просто расстреливали, а штыками протыкали и на повозках живыми еще закапывать везли. Впрочем, всем доставалось. От голодухи и холода каждый день люди десятками умирали. А когда зима наступила, и счет потеряли.

Года полтора Никита работал на цементном заводе, затем перевезли в Польшу. Восстанавливали дороги. Осенью сорок четвертого человек пятьсот перебросили под Ландсберг, строить пересыльный лагерь. Там и оставался до января в бригаде хозобслуги. Часто водили на аэродром закапывать воронки, ровнять взлетную полосу.

— После бомбежек немцы обозленные ходили, — сворачивал очередную цигарку Никита Зосимов. — Потери несли, своих хоронили. Однажды мы увидели два догорающих самолета. Во время работы кто-то невпопад засмеялся. Офицеру показалось, что мы радуемся. Выдернул у охранника автомат, как врежет очередь. Двоих наповал, а третьему бедро раздробило. До вечера мучился, пока не помер.

В январе пошли слухи, что в ближайшее время лагерь ликвидируют, а заключенных расстреляют. Думал, все, конец пришел. Действительно, мелкими партиями стали людей расстреливать. Помог поляк, который хорошо знал здешние места, земля-то польская.

Когда бомбили аэродром, воспользовались суматохой и сбежали. Дня четыре в лесу прятались. Пальцы отморозили, хвою с сосен жевали. Когда увидели, что немцы покинули лагерь, вернулись туда. Куда еще зимой деваться? Возле догоравших бараков хотя бы согрелись.

— Ну что, возьмете к себе? — вопросительно смотрел на Александра исхудавший мужик с опухшими обмороженными пальцами, выглядевший намного старше своих тридцати двух лет.

— Никита, на обед зовут, — подошел поближе сержант, командир отделения десантников.

— Это ты ему автомат дал? — спросил Чистяков.

— Я. А что? Заслужил в бою. Отобрать?

— Не надо, если заслужил. Шагайте обедать.

Не зная, как решить эту проблему, Чистяков напрямую обратился к военюристу в звании полковника. Тот внимательно выслушал капитана, покряхтел:

— Твоего дружка должна комиссия проверить. Может, он на охрану работал, своих выдавал.

— Нет, — решительно замотал головой Чистяков. — Тогда бы не стал рисковать и в бой кидаться. Двоих эсэсовцев, считай, голыми руками прикончил. Вот сколько злости у человека накопилось.

— Решать этот вопрос не в твоей компетенции. Командир полка может решение принять, да и то по согласованию с особым отделом. Ладно, не морочь мне голову.

И усмехнулся, глядя на Чистякова. Решай, мол, сам. Так понял его усмешку командир самоходно-артиллерийской батареи.

Еще через сутки, после того как отремонтировали поврежденную самоходку, Чистяков получил приказ отправляться к месту дислокации своей части. На броне одной из самоходок ехал боец без документов — Никита Зосимов.

Самоходно-артиллерийские установки и танки, спрямляя путь, миновали не пострадавший в боях город Ландсберг и направились дальше. Но это не значит, что в этой местности не было вообще боевых действий.

Бои происходили повсюду, немецкие части оборонялись отчаянно. На воинском кладбище в городе Гожув Великопольский (бывший Ландсберг), который был снова возвращен после войны Польше, похоронены 3700 советских и польских солдат и офицеров, погибших при освобождении этой местности.

Там же в братских и одиночных могилах покоятся останки более двух тысяч военнопленных разных национальностей, погибших в немецком концентрационном лагере.

Глава 2. Кюстринский узел

В тот день, когда бронетанковая группа под командованием капитана Чистякова, шла по направлению к городу Кюстрин на соединение со своими частями, завершалась одна из крупнейших операций Второй мировой войны, Висло-Одерская наступательная операция.

В ней участвовали войска 1-го Белорусского, 1-го Украинского фронтов, а также 1-я армия Войска Польского.

В ходе наступления, продолжавшегося с 12 января по 3 февраля 1945 года, было пройдено с тяжелыми боями более пятисот километров, освобождена Варшава и значительная часть Польши. Красная Армия вышла к реке Одер, захватив ряд плацдармов на его западном берегу. До Берлина оставалось около ста километров.

Наступление 1-го Белорусского фронта, куда входил тяжелый артиллерийский полк подполковника Пантелеева, временно приостановилось, хотя отдельные части продолжали вести бои.

Давали знать о себе большие потери, понесенные в боях. В прорывах, где участвовал полк Пантелеева, тяжелым самоходно-артиллерийским установкам зачастую противостояли в массовом порядке немецкие танки нового поколения «Тигр» и «Пантера», противотанковые орудия калибра от 88 до 128 миллиметров. Достаточно сказать, что к началу 1945 года немецкой промышленностью были выпущены около двух тысяч «Тигров» и шесть тысяч «Пантер».

«Зверобоям», которые часто вступали с ними в поединки, приходилось нелегко. Если в начале наступления в полку насчитывалась 21 тяжелая самоходно-артиллерийская установка, то к концу января остались в строю менее половины машин. Понес существенные потери личный состав.

Полк располагался в сосновом лесу километрах в двадцати от города Кюстрин. В капонирах, среди деревьев, стояли всего четыре самоходки. С вмятинами на броне и обгоревшей краской. Еще две приводили в порядок в ремонтной роте.

Командир полка Иван Васильевич Пантелеев обнял Чистякова.

— Все три машины привел. Молодец, Саня! Я опасался, возле аэродрома фрицы нанесут вам крепкий удар.

— Нанесли. У танкистов две машины сгорели и одну потеряли, когда заключенных освобождали. Да и нам досталось. Тырсин Петр двое суток с выбитым колесом в степи простоял, гусеницу по частям собирали. Плюс два попадания из «семидесятипятки». Танкисты помогли подремонтироваться, но последние километры машину на буксире тащили. Заряжающего у него тяжело ранили — в госпиталь отправили. Да и остальной экипаж от таких ударов еще в себя не пришел.

— Сам как?

— Тоже одно попадание огребли, правда, броню не пробило. Стрелка-радиста контузило, в санбате лежит, экипаж тоже неполный. Двигатель барахлит, так что у меня всего одна машина в боевой готовности. Трое суток концлагерь немецкий сторожили, вернее, что от него осталось. Перед нашим приходом эсэсовцы почти тысячу человек расстреляли, целый ров телами набили. Меня комиссия как свидетеля опрашивала, акты подписывал.

— Двадцать седьмого января наши концлагерь Освенцим освободили. Там целая фабрика смерти была. По слухам, сотни тысяч людей угробили. Газовые камеры обнаружили, специальные печи для сжигания тел.

Пантелеев и Чистяков закурили, с минуту сидели молча. Затем командир полка сказал:

— А у нас три дня назад Леонид Лучко погиб. Из засады тяжелый снаряд прямо в лоб машины угодил. Один человек из экипажа успел выбраться.

— Эх, Леня, Леня… не дожил до победы.

Капитан Леонид Лучко, единственный в полку имел орден Ленина. Пришел с пополнением в конце лета сорок четвертого. Хороший, простой мужик, имел на счету больше десятка немецких танков.

В блиндаж, пригнувшись, вошел замполит Боровицкий, грузный, высокого роста, единственный полковник среди руководства полка. Остальные менялись, получали ранения, некоторые погибли. Пантелеев службу в полку начал весной сорок третьего в должности командира батареи.

Горел, был дважды ранен, а нынешнюю высокую должность получил, когда уходил на повышение командир полка Реутов. Оценили боевой опыт Пантелеева, умение принять быстрое и верное решение в сложной ситуации.

У Бориса Аркадьевича Боровицкого служба протекала ровно. Как пришел в сорок третьем году замполитом, когда формировался тяжелый самоходно-артиллерийский полк, так и оставался им, повышаясь в звании с майора до полковника.

Еще прибавлялись ордена-медали, и рос понемногу живот. Борису Аркадьевичу в люк самоходки ни к чему лезть, а на броню для фотографии на память подчиненные подсадят.

По-комиссарски душевно улыбнулся боевому командиру батареи Чистякову, пожал руку своей пухлой влажноватой ладонью.

— Ну, вот, снова в сборе.

Все эти приветливые улыбки и фразы получались у замполита как-то легковесно и не к месту.

К чему изображать радость, если за неполный месяц сгорели шесть самоходок, погибла половина их экипажей, в том числе два командира батарей. От десантной роты всего взвод остался. А сколько искалеченных, обгоревших ребят в госпиталь угодили! Выжили или нет — неизвестно. Госпитали в тылу остались.

«Зверобоев», как правило, используют на самых тяжелых участках. Схватываются с «Тиграми», «Пантерами», штурмуют доты и укрепления, откуда едва не в упор бьют тяжелые немецкие орудия, которые проламывают любую броню.

— Ты, говорят, концлагерь освобождал?

— Скорее охранял, товарищ полковник. Немцы успели почти всех заключенных пострелять. Спаслись чуть больше ста человек.

— Фашисты, а не немцы, — поправил замполит Чистякова. — Мы в Германию вступили, надо четко разделять немецкий народ от фашистов. Который, кстати, тоже пострадал от нацизма.

— Не знаю, как они страдали, — обронил Александр. — А подвалы на хуторах едой набиты и вино бочками.

— Молодежь, — добродушно пожурил политически незрелого комбата полковник. — Пора бы понимать ситуацию.

На груди замполита, который за два года службы ни разу не участвовал в боях и шарахался от переднего края, как черт от ладана, блестели ордена и медали. Их каждый вечер аккуратно начищал ординарец. Даже скромно желтела нашивка за легкое ранение — задело шальным осколком.

Решали кадровые вопросы. Оставалась вакантной должность командира третьей батареи. Самоходок тоже не хватало, но обещали прислать в ближайшее время. Командира батареи следовало подобрать заранее.

— Иди, Чистяков, занимайся своими делами, — небрежно кивнул капитану Боровицкий.

Неожиданно вмешался Иван Васильевич Пантелеев:

— А что, капитан Чистяков в этом вопросе права голоса не имеет? Он в полку с момента формирования служит. Людей хорошо знает. И Глущенко с Ворониным пригласить надо.

Боровицкий имел привычку никогда не спорить с вышестоящими начальниками. Придержал Чистякова и послал дежурного за остальными командирами батарей.

Юрий Назарович Глущенко, командир первой батареи, высокий, с тонкими чертами лица, сел рядом с Чистяковым, пожал руку. Он лет восемь служил в танковых войсках. Затем был переведен в самоходный полк и считался самым опытным комбатом, хотя имел лишь капитанское звание.

— Живой-здоровый? — спросил он.

— Живой. Поглядел, что фрицы в концлагерях творят.

— Наслышан.

Комбат четвертой батареи, старший лейтенант Воронин опустился на скамейку у входа, махнул рукой в знак приветствия Чистякову. С тяжелым подбородком, мощными плечами и угловатым лицом, испещренным мелкими оспинами от ожогов, он отличался немногословностью и, как обычно, выглядел угрюмо.

Война, не щадившая никого, обошлась с Григорием Ворониным особенно жестоко. Он потерял жену, двоих детей и мать, погибших во время бомбежки в Ростове. Младший брат пропал без вести еще в сорок первом под Киевом, и с тех пор ни слуху ни духу.

Все это отучило его улыбаться, а оживлялся Воронин, лишь когда выпивал. Он не мог избавиться от ноющей душевной боли, а редкие шутки были мрачными, как и лицо.

Боровицкий на одном из совещаний, где оживленно рассказывал об очередном победоносном наступлении наших войск, поймал угрюмый взгляд Воронина и сделал ему замечание:

— У вас такое выражение лица, товарищ старший лейтенант, будто вы не рады нашим успехам. Или чему-то не верите?

— Как не поверить! — буркнул Воронин. — Мы наступаем, фрицы драпают.

— А что, не так?

— Не совсем. Крепко немцы дерутся.

— Фашисты, а не немцы, — завел свою любимую пластинку замполит. — Мы уже за границей, и надо понимать ситуацию. Отличать простых людей от фашистов.

— Какие люди? — хриплым, словно каркающим голосом, отозвался Григорий Воронин. — Немцы, что ли? Так они для меня не люди.

— Думайте, что говорите! У вас подчиненные. Вы их такими же обозленными хотите сделать?

В чем-то полковник был прав, но ненависти во многих командирах и бойцах накопилось более, чем достаточно.

Тем временем Пантелеев продолжал совещание:

— Вместе с техникой получим пополнение в личном составе. Но что за офицеры придут, неизвестно. Я бы хотел на должность командира третьей батареи выдвинуть кого-то из опытных офицеров нашего полка. Полагаю, что достойные кандидатуры у нас в полку найдутся. Воюем вместе, друг друга знаем. Прошу высказываться.

После короткого спора остановились на двух кандидатурах — Николая Серова и Петра Тырсина. Лейтенант Коля Серов воевал в экипаже Чистякова наводчиком еще в сорок третьем году. Участвовал в боях под Орлом, где за подбитую «Пантеру» был награжден орденом Красной Звезды. После ранения закончил ускоренные курсы военного училища и в прошлом году сумел снова попасть в свой полк.

— Парень смелый, решительный, — отметил Пантелеев. — Хотя по возрасту еще молодой. Ты как считаешь, Сан Саныч?

— Постарше бы кого надо, — отозвался Чистяков. — Серову двадцать один год.

— А тебе двадцать два, — засмеялся кто-то из присутствующих. — Да и то три недели назад исполнилось.

— И поопытнее командир нужен, — настаивал капитан. — Пять тяжелых гаубиц в артиллерийском полку, считай, дивизион. А у нас целое ударное подразделение. Пусть Николай не обижается, но я думаю, Петра Тырсина пора выдвигать. Воюет три года, рассудительный мужик, зря на рожон не полезет. И смелости у него достаточно. Считаю, самая подходящая кандидатура.

— Отпускать из своей батареи не жалко?

— Не жалко. Пусть растет, капитана получит.

— Боишься, что подсидит, — снова засмеялись вокруг, — поэтому и выдвигаешь на повышение.

Командир полка, Иван Васильевич Пантелеев, оглядел Тырсина и Серова, затем подвел итог:

— Я тоже считаю, что старшего лейтенанта Тырсина на батарею пора ставить. Командир решительный и опыта набрался, дай бог каждому. Так что поздравляю, Петр Семенович, с новой должностью.

Когда решение было принято, Пантелеев добавил:

— Тырсина я переведу вместе с машиной. В третьей батарее всего одна самоходка осталась, а у Чистякова три.

На этом совещание закончилось, и комбаты отправились каждый к себе. У выхода придержали Петра Тырсина.

— Вечером встречу бы отметить, — предложил Григорий Воронин.

— Я не против, — заулыбался Тырсин. — Две фляжки рома запас.

А Чистяков сходил к Серову и, обняв за плечи старого товарища, сказал:

— Николай, на меня не обижайся. На совещании обсуждали, кого комбатом ставить. Назначили Тырсина Петра, я тоже его кандидатуру поддержал, хотя и тебя упоминали. Но ты на своем месте. Воюешь нормально, наградами не обделен, а батарея для тебя рановато.

— Ладно, чего там… я за должностями не гонюсь.

Но, судя по тону, самолюбивый лейтенант был обижен именно на Чистякова. Хотя решение принимал командир полка, а Петр Тырсин давно считался кандидатом на выдвижение. По опыту, деловым качествам, да и по возрасту. Петру Семеновичу Тырсину было уже за тридцать. Технику знал хорошо, воевал под Сталинградом, освобождал Харьков, Киев.

— Повоюю и рядовым, — поджал губы Коля Серов.

— Каким рядовым? У тебя самая мощная самоходка в подчинении, экипаж, десантники.

— Ну, ну, рассуждай дальше. У тебя это хорошо получается.

— Колька, не дури, — разозлился Чистяков. — Ты хоть сам понимаешь, что такое пятью «зверобоями» командовать? Батарею порой посылают стрелковый полк поддерживать или танковый батальон. И все на нас оглядываются: у вас броня, пушки шесть дюймов. Там решения мгновенно принимать надо, а ты всего полгода назад ускоренные курсы закончил.

Разошлись недовольные друг другом.

Как обычно бывает, на месте временной стоянки полк догнала почта. Чистяков получил сразу три письма: от матери, младшего брата Феди и Кати Макеевой. Старшая сестра Таня, учительница в начальной школе, родила девочку. Но детей учить некому, сестра продолжает работать, прибегает на переменах покормить дочь, а с ребенком сидят по очереди мать и младшие сестренки.

Шестого января исполнилось полгода, как погиб в бою под Минском отец. Мать ходила в церковь, поставила свечку. Много в селе мужиков погибли и без вести пропали. Некоторые угодили в плен, от двоих-троих пришли письма после освобождения. Что и как с ними, не пишут. Вроде бы после проверки снова направят в действующую армию. Главное — живы.

Брат Федя, окончивший училище связи в мае сорок четвертого года, писал из госпиталя, куда попадал уже второй раз.

Письмо было как всегда бодрым. Федя сообщил, что недавно получил вторую звездочку на погоны, а в госпитале познакомился с хорошей девушкой. Отношения у них завязываются серьезные, подумывают о том, чтобы пожениться.

Саня только вздохнул. Девятнадцатилетний Федя влюблялся во всех девушек, с кем сводила его судьба. Описывал на целой странице, какая хорошая и душевная подруга появилась у него. Но не догадался сказать хотя бы в двух словах, что за ранение получил и долго ли пробудет в госпитале.

Зато приписал в конце письма, что его представили к ордену Красной Звезды. Было бы очень неплохо его получить, воюет больше чем полгода, а ни одной награды. Неудобно перед родней.

Чистяков глянул на штемпель, письмо шло полтора месяца, пока догнало адресат у города Кюстрин. Эх, Федька, бог с ними с орденами-медалями! Главное, вернись живым. За полгода второе ранение, а война не сбавляет обороты, забирает все больше жизней.

Третье письмо читал не спеша. Пришло оно от Кати Макеевой, дочери погибшего директора МТС, где работал до войны мастером Саня Чистяков. Подругой ее вроде не назовешь, почти не встречались. Хотя Саня ей нравился, а покойный ее отец не против был выдать за него свою дочь.

Не сложилось. И писать ему Катя на фронт стала лишь после гибели своего отца. Сначала новости о друзьях сообщала и ни слова о каких-то чувствах. Постепенно характер писем изменился, а Саня вдруг сам заговорил о том, что она ему нравится и он по Кате скучает.

В этом письме Катя прислала по его просьбе свою фотокарточку. За три года, что не виделись (Саню призвали в феврале сорок второго), девушка еще больше похорошела. Сколько же ей исполнилось? В мае, кажется, будет двадцать.

Перечитав еще раз письмо, не выдержав, показал фотографию Васе Манихину. Тот был в курсе его истории.

— Красивая деваха. Вернешься домой, женись.

— Подумаю… может, и женюсь.

Сержант Манихин был парень простой. Однако старше своего командира на шесть лет, а потому на правах старого друга иногда поучал его жизни.

— Катька тебе постоянно пишет, значит, неравнодушна. Любовь не любовь, но тянется к тебе. Смотри, не прозевай.

Капитан глянул еще раз на фотографию и аккуратно вложил ее в документы.

Вечером обмывали назначение Петра Тырсина на должность командира батареи. Пили разбавленный спирт, закусывали консервами, которые добыли на немецком аэродроме. Кроме всех четверых комбатов, присутствовал лейтенант Павел Рогожкин, давний товарищ Чистякова, с кем вместе учились и воевали с сорок третьего года.

Приглашали и Николая Серова, но тот будто специально напросился дежурить. Чистяков зашел за ним. Лейтенант отмахнулся:

— Гуляйте без меня. Я подежурю, чтобы фрицы оставшиеся самоходки не сперли.

Судя по всему, Николай, добродушный по характеру, уже отошел от неприятного разговора. Тем более был назначен заместителем Тырсина и представлен за последние бои к ордену Красной Звезды.

— У нас в батарее всего две машины, — когда сели покурить, смеялся лейтенант Серов. — И командир с заместителем. Командовать некем. Подежурю, раз больше делать нечего.

— Завтра обещали пополнение, работы прибавится.

— Хоть завтра, хоть послезавтра. Я не тороплюсь.

Третьей батарее досталось. В недавних боях сгорели сразу две машины. На глазах у Серова погиб комбат Лучко.

Если с Николаем Серовым отношения снова наладились, то с давним однополчанином Павлом Рогожкиным все обстояло сложнее.

По-разному складываются судьбы людей. С одной стороны, Рогожкину везло — один из немногих командиров «зверобоев», который сумел остаться в живых после двух лет войны.

Большинство тех, кто начинал службу во вновь сформированном в сорок третьем году тяжелом самоходно-артиллерийском полку, либо погибли, либо выбыли после ранений.

Но служба у Павла Рогожкина шла не слишком удачно. В первом бою, еще на Курской дуге, немецкий подкалиберный снаряд прошил броню самоходки в полуметре от него.

На глазах у младшего лейтенанта истек кровью, получив огромную сквозную рану, сержант-наводчик. Вспышкой порохового заряда сожгло до костей руку заряжающему (позже ее ампутировали), а сам Павел был контужен и оглушен. С тех пор в когда-то способном курсанте поселился непреодолимый страх перед смертью.

Эта жуткая сцена, когда он сам, в горящем комбинезоне едва выбрался из машины, а вокруг взрывались мины, которые в любую секунду могли его добить, надломили парня. За проявленную трусость Павла Рогожкина перевели в пехотную роту. Он сумел вернуться на прежнее место командира «зверобоя» после ожесточенных боев, где неплохо себя проявил.

Однако авторитет до конца восстановить не сумел. Продолжал оставаться командиром машины, хотя его товарищи повышались в званиях и должностях, награждались орденами.

За два года Рогожкин «вырос» с младшего лейтенанта до лейтенанта и лишь недавно получил свой первый орден. Когда погиб его командир батареи Лучко, он числился какое-то время неофициальным комбатом, хотя командовал лишь своей машиной.

Теперь у него появился новый командир, бывший взводный из гаубичной батареи, и это в очередной раз болезненно кольнуло парня, хотя последнее время он воевал неплохо. Все же переборол свой проклятый страх.

Он временами то завидовал, то раздражался, глядя на Саню Чистякова, с кем вместе закончил одно училище, но как по-разному складывается служба! Чистяков уже капитан, весь в орденах, известен даже в штабе корпуса, в газетах о нем не раз писали. А Рогожкин два года самоходкой командует, и никаких перспектив. Ему даже собственный экипаж сочувствует — самое дрянное дело для офицера.

На этот товарищеский ужин решили собраться узким кружком, только комбаты, но Чистяков позвал старого товарища Пашу Рогожкина, и он сидел с командирами батарей вроде на равных.

Подняли очередной тост за победу, за вновь испеченного комбата, которому, по слухам, Пантелеев не сегодня завтра собирался присвоить капитанское звание.

Практически все командиры тяжелых самоходно-артиллерийских батарей имели по четыре звездочки на погонах. Исключение составлял Григорий Воронин. Он ненавидел немцев как никто другой. Гибель семьи и детей сделали его не только беспощадным в бою, но и зарядили такой ненавистью к немцам, что за ним поневоле приглядывали товарищи и даже подчиненные.

Осенью сорок четвертого года с ним уже был случай. В бою захватили группу пленных, в том числе несколько эсэсовцев. Живыми они сдавались редко, да и солдаты, зная, что они из себя представляют, в плен их не брали, как и власовцев.

Но тогда захватили сразу не меньше роты, и среди солдат вермахта затесались два эсэсовских офицера. Старший лейтенант Воронин словно искал для себя неприятность. Увидев сидевших на обочине пленных, соскочил с машины и безошибочно разглядел у двоих черные петлицы с «молниями».

— Что, отвоевались? — насмешливо спросил он.

Молодой эсэсовец тоже будто искал себе беду. Не обращая внимания на громоздкого русского самоходчика в замасленном комбинезоне, с демонстративным оживлением переговаривался со своим коллегой, даже чему-то засмеялся.

— Глухой, что ли? — побагровел от злости Воронин. — Я спрашиваю, навоевался или еще хочешь?

Многие эсэсовцы, служившие в карательных частях, понимали русский язык. Офицер коротко ответил, что для него война закончилась, а вот для русского танкиста она только начинается. И пусть лейтенант не думает, что его ждет легкая прогулка.

Второй эсэсовец, угадав, чем может закончиться дело, отшатнулся, а Воронин, выхватив из кармана комбинезона пистолет, дважды выстрелил в молодого. Остальные пленные испуганно уставились на обозленного русского офицера.

Дело вполне могло закончиться трибуналом, но самоходчики, заступаясь за своего командира, твердили на допросах, что эсэсовец оскорблял командование Красной Армии и лично Верховного Главнокомандующего.

Следователь особого отдела оглядел три ордена старшего лейтенанта, две нашивки за тяжелые ранения и обматерил Воронина:

— Мститель! Додумался, у всех на глазах счеты с фрицами сводить. Ты один, что ли, семью потерял? Скажи спасибо ребятам из экипажа, что они тебя, как отца родного, защищали. Пошел вон, и смотри больше не попадайся!

Григория Воронина временно отстранили от должности командира батареи, но вскоре вернули на место. Опытных комбатов не хватало.

— А ходить будешь в старших лейтенантах, — заключил Пантелеев, которому тоже досталось от руководства. — Пока не поумнеешь.

Полк пополнялся машинами. В основном это были новые ИСУ-152, с толщиной брони девять сантиметров. Приходили и самоходки первого выпуска СУ-152, прошедшие ремонт, восстановленные после повреждений, полученных в боях.

Броневая защита у них была не такая сильная (семь с половиной сантиметров), но машины обладали скоростью сорок километров в час, на 5–7 километров выше, чем у новых самоходок.

Обновили зенитное прикрытие, слабое место большинства подразделений. Два бронетранспортера с 20-миллиметровыми автоматами попали под бомбежку и сгорели еще в начале зимы.

Вместо них получили три грузовика «Порше» с металлическими кузовами. На каждом — трехствольная пулеметная установка ДШК калибра 12,7 миллиметра. Неплохая защита от немецких штурмовиков.

Чистяков получил две новые самоходки, которые пришли вместе с экипажами. Своим заместителем капитан назначил старшего лейтенанта Виктора Ерофеева, воевавшего на тяжелых самоходках более года. До этого командовал «тридцатьчетверкой».

Второй командир был из молодых. Недавно закончил военное училище, но уже участвовал в боях за Варшаву.

В один из дней Чистяков вместе с Глущенко и заместителем командира полка Григорием Ивановичем Фоминым, с которым воевал вместе с сорок третьего года, отправился на рекогносцировку к городу Кюстрин, возле которого временно затормозилось наступление наших войск.

Кюстрин, расположенный в месте слияния рек Одер и Варта, был одной из старейших крепостей Германии. Хотя время и многочисленные войны частично разрушили укрепления, но к сорок пятому году в Кюстрине были возведены новые бетонные форты, множество дотов, подземные убежища, усилена артиллерийская защита.

В Кюстрине сходились семь веток железных дорог, пролегала шоссейная дорога «рейхсштрассе № 1» на Берлин. Гарнизон города-крепости составлял 17 тысяч солдат и офицеров.

Комендантом был назначен генерал-лейтенант войск СС Фридрих Рейнефарт, отличившийся особой жестокостью при подавлении Варшавского восстания. Его боялись и подчиненные, зная, что за отступление без приказа генерал-эсэсовец виновных не щадит.

К концу февраля Кюстрин находился в полукольце окружения. Бои на разных участках продолжались, но генеральное наступление еще предстояло. Наблюдая за городом в бинокль, Чистяков убеждался, что бои на этом участке будут жестокими.

На берегу реки стояли несколько сгоревших танков, валялись обломки понтонов, торчали остовы сгоревших грузовиков. Из крепости время от времени летели снаряды в сторону обнаруженных артиллерийских наблюдателей и гаубичных батарей, расположенных в лесу и оврагах.

Заметили и самоходчиков. Тяжелый снаряд взорвался метрах в семидесяти. Под ногами ощутимо вздрогнула земля. Решили переждать обстрел в траншее, которых было вырыто на берегу достаточно. Закурили, присев на утоптанный снег.

Юрий Назарович Глущенко получил несколько дней назад майорское звание. По штату командирам батарей тяжелых самоходных установок эти звания были предусмотрены давно. Но из-за нехватки машин батареи состояли обычно из трех-четырех самоходок. Майорские звездочки большинству комбатов не светили — слишком малочисленные подразделения.

Когда полки увеличили до двадцати одной машины, а батареи до пяти самоходок, наиболее опытным комбатам стали присваивать «майора».

Снаряды рвались где-то правее. Пользуясь передышкой, Фомин подмигнул Глущенко:

— Майора получил, а обмыть не догадался.

— Вчера обмывали.

— Не знаю. Меня не было.

— Ну, обмоем еще раз.

Глущенко достал из планшета плоскую трофейную фляжку на пятьсот граммов, встряхнул ее.

— Спирт, небось? — поморщился Фомин.

— Обижаешь, Григорий Иваныч. Коньяк трофейный.

— Ну, как же! Ты ведь теперь майор.

Пересидеть обстрел спокойно и допить коньяк не удалось. Немцы открыли огонь бризантными снарядами. Они взрывались на высоте полусотни метров, рассыпая сверху веер осколков. Сидели, прижавшись к стенкам траншеи, гадая повезет — не повезет.

Один из зарядов взорвался поблизости, осколки взрыли бруствер, несколько штук вонзились в дно траншеи под ногами у самоходчиков. Неизвестно, чем бы все кончилось, но открыла огонь наша артиллерия, и немецкие гаубицы понемногу замолкли.

Еще с неделю продолжалась переформировка, затем объявили приказ готовиться к наступлению.

Бои за Кюстрин и плацдармы на правом берегу Одера шли, практически не прекращаясь. Основной удар был нанесен в первых числах марта. В течение трех дней немецкий гарнизон был расчленен на несколько частей.

Город-крепость оборонялся ожесточенно, несмотря на постоянные удары советской авиации и артиллерийский обстрел. В нем участвовали бригада 203-миллиметровых гаубиц и дивизион из шести 280-миллиметровых мортир, самых мощных сухопутных орудий Красной Армии.

Снаряды весом около трехсот килограммов летели в сторону укреплений, нанося огромные разрушения. Даже на расстоянии сотен метров немецкие солдаты получали контузии, обрушивались подземные форты и укрытия, где прятались защитники крепости.

Слыша сотрясающие землю удары, наши бойцы, особенно те, кто помнил сорок первый и сорок второй годы, с нескрываемой злостью переговаривались:

— Жрите досыта, гады!

— Получай, фриц, подарок за Ленинград!

— А это за Севастополь!

Десятого марта после упорных боев была захвачена железнодорожная станция Кюстрин. Железнодорожные ветки на Берлин с востока были перерезаны. Пытаясь удержать остатки крепости, немцы взорвали мосты через Варту.

В течение нескольких дней шли уличные бои в самой укрепленной части Кюстрина, фортах Нейштадта. Здесь участвовали две батареи тяжелого самоходно-артиллерийского полка подполковника Пантелеева.

Первая и вторая батареи Глущенко и Чистякова выдвинулись на исходные позиции туманным мартовским утром. Вместе с ними находился подполковник Фомин, взвод десантников и зенитно-пулеметная установка.

Обе батареи были укомплектованы до полной штатной численности, по пять машин в каждой. На расстоянии стоял «студебеккер», загруженный снарядами, так как даже полуторный боезапас каждого из «зверобоев» составлял всего тридцать снарядов.

Тяжелые самоходки обычно действовали совместно с танками, но сейчас у них была другая задача — взламывать укрепления.

Батарея Чистякова рассредоточилась среди развалин домов, кое-где торчали деревья. Ждали, когда откроют огонь немецкие орудия, чтобы ударить с наибольшей эффективностью. Комбат обошел машины. Почувствовал нервное напряжение экипажей, особенно молодых.

— Мы же почти на открытом месте стоим, — шепотом, словно его могли услышать немцы, поделился своими опасениями один из командиров, младший лейтенант Анатолий Корсак. — Откроют огонь или авиация налетит…

— Передвинь свою машину вон к той стене, — перебил его Чистяков. — Авиации в такую погоду можно не бояться. А когда дальнобойные орудия из фортов стрелять начнут, тогда и наша работа начнется. Ты свой участок обстрела знаешь, жди команды.

Туман понемногу рассеивался. Где-то правее шло наступление. Слышался гул танковых моторов, вели огонь полевые пушки и минометы.

Расстояние до главного форта и дотов составляло немногим более километра. Орудия, спрятанные за броневыми заслонками и в узких каменных амбразурах, пока молчали.

К Чистякову подошел его заместитель Виктор Ерофеев и сообщил, что между развалин в сторону батареи продвигаются десятка три немецких пехотинцев с фаустпатронами и ручными пулеметами.

— Вон там, — показывал старший лейтенант. Капитан и сам разглядел в бинокль цепочку солдат, пробирающихся через каменные завалы.

— Пугнуть бы их, да не хочется раньше времени себя обнаруживать.

— У нас десантников всего семнадцать человек, — сказал Виктор Ерофеев. — И один ручной пулемет.

— Дай им команду выдвинуться метров на двести вперед. Подожди минуту. — Позвал Манихина: — Василий, сбегай, отнеси десантникам наш трофейный МГ и ленты к нему.

— А мы чем обороняться будем? — начал спорить заряжающий.

— У нас автоматов четыре штуки.

— Ну и что? Раздадим все, а сами…

— Быстрее, Василий.

Манихин, бурча, вытащил трофейный пулемет, коробки с лентами и запасной ствол.

Вскоре впереди послышалась стрельба. Десантники оттесняли пехотный немецкий взвод, не давая им приблизиться к самоходкам. Вряд ли бы они сумели сдержать упорное продвижение немецкого штурмового взвода, но подоспела пехота.

Пулеметная и автоматная стрельба длились с полчаса. Послышались взрывы гранат, затем бой затих. Пехотная рота, видимо, закрепилась среди развалин. Мимо самоходок пронесли тела двух погибших десантников. На самодельных носилках эвакуировали в тыл тяжело раненных. Один из носильщиков снял шапку, вытер пот и пробурчал:

— Ну, вот, как всегда. Бой еще не начался, а у нас пять человек из строя выбыли.

— Уходите в тыл быстрее, — поторопил их Чистяков. — Сейчас обстрел начнется.

Наблюдатели с форта разглядели скопление наших войск. Открыли пристрелочный огонь две гаубицы — «стопятки». Капитан занял свое место в машине. Новый радист Вадим Линьков протянул ему трубку:

— Вас заместитель командира полка вызывает.

— Чего ждешь? — раздался голос подполковника Фомина.

— В кого стрелять? Две «стопятки» нас дразнят. Ударим, когда тяжелая артиллерия огонь откроет.

— Ну, жди-жди. Не больше десяти минут. Меня уже подковырнули. На прогулку десять «зверобоев» вывел?

— Надо выждать, — упрямо повторил капитан.

Чистяков знал, как только его батарея обнаружит себя, на него обрушится огонь более тяжелых орудий. Выгоднее ударить первыми. Тем более вели наступление пехотные части, подтягивались танки, и немцы в ближайшее время усилят огонь. Так оно и произошло. Подключились к обстрелу еще несколько «стопяток», минометная батарея. Затем открылись заслонки в амбразурах центрального форта, и ахнули гулкие выстрелы 173-миллиметровых орудий.

Батарея открыла в ответ огонь усиленными бетонобойными снарядами. Цели были распределены заранее. Ерофеев вложил один и другой снаряд в дот, где укрывалось тяжелое орудие. Прочный железобетон не поддавался. Второе орудие, по которому вела огонь самоходка Чистякова, разворачивала ствол в его сторону. Механик Савушкин ахнул:

— В нас целятся. Товарищ капи…

Договорить не успел. Фугасный снаряд весом семьдесят килограммов разорвался с оглушительным грохотом в двадцати шагах от «зверобоя» и снес остаток кирпичной стены.

О броню лязгнули осколки, а спустя несколько секунд свалился обломок сцементированных вместе нескольких кирпичей, который разлетелся как бомба. Удар был такой силы, что наводчика Николая Марфина сбросило с сиденья, Чистякова оглушило. Снаряд был в стволе, но мешала целиться завеса кирпичной пыли.

— Миша, двигай вперед, — толкнул механика Александр.

Самоходка выскочила на открытое место. Капитан знал, что скорострельность этого тяжелого орудия всего один выстрел в минуту, но эта минута уже прошла. Новый снаряд прорезал клубящуюся бурую завесу и взорвался там, где только что стояла их машина. На таком расстоянии дальнобойные орудия поражали цели с большой точностью.

Почти одновременно с ним рванули два фугасных заряда гаубиц — «стопяток». Еще одна зубная боль!

Тяжелая самоходка ИСУ-152 в нормальной обстановке могла выпускать три снаряда в минуту. Но это в нормальной…

Обломок стены ударил по броне крепко. Пробить не пробил, но практически весь экипаж был в разной степени контужен.

Марфин лежал, не в силах подняться. Механик Савушкин, не выпуская рычагов, задирал голову, из носа текла струйка крови. Вася Манихин сидел в обнимку с гильзой, ожидая команды.

Требовалось заново прицелиться. Чистяков наводил орудие, и происходило это медленнее, чем он хотел.

За три года, начав службу сержантом, Александр достаточно пострелял по разным целям. Вначале в гаубичной батарее, затем, после училища, в самоходно-артиллерийском полку. Но угодить в амбразуру с расстояния более километра было сложно.

Фугас врезался ниже цели. Капитан не учел, что бетонобойный снаряд тяжелее обычного. Вася Манихин перезарядил орудие. Чистяков немного поднял прицел. На этот раз угодил на уровне амбразуры, но метра на полтора левее.

Бетонная стена толщиной полтора метра, усиленная стальной арматурой, держала удары. Но попадание в стену рядом с амбразурой дало результаты. Чистяков разглядел едва заметную тонкую трещину, протянувшуюся к амбразуре. Если всадить в это место еще один снаряд…

Ответный фугас прошел над машиной. Волна сжатого воздуха и инверсионный след были такими мощными, что толчок снова качнул «самоходку». В запасе минута, надо успеть. Сержант Манихин работал лихорадочно, сбросив бушлат и что-то выкрикивая.

Пушка-гаубица МЛ-20 успела выпустить три снаряда, и один из них врезался, куда надо. Тонкая нить лопнувшего бетона превратилась в широкую трещину, в которой зияла полуметровая дыра.

Снаряды по-прежнему не могли разрушить дот. Но сквозь дыру внутрь ударила взрывная волна, сноп огня и каменных осколков. Они накрыли часть расчета, что-то повредили в огромном орудии весом семнадцать тонн с длинным восьмиметровым стволом.

Чистяков крикнул радисту:

— Передай Воробьеву, пусть переносит огонь на второе орудие. Надо помочь Ерофееву.

Сам он не был уверен, что дальнобойная пушка, знакомой ему модели К-18, выведена из строя. Чистяков выпустил еще два снаряда. Один из них, переломив перемычку, взорвался наконец внутри дота.

Вспыхнули объемистые гильзы с артиллерийским порохом, шипящее пламя клубком выкатилось из амбразуры. Спустя минуту сдетонировали сразу несколько снарядов. Дот осел, из развороченной амбразуры выбивался дым.

— Уделали гробину, мать ее! — высунувшись в люк, орал Василий Манихин. — Со «зверобоями» решили тягаться.

— Самоходку подбили! — не менее громко выкрикнул механик Миша Савушкин.

— Чью? Нашу? — застыл сержант Манихин.

— Разуй глаза…

Тяжелый снаряд достал машину лейтенанта Анатолия Корсака. Он получил старую, побывавшую в боях СУ-152 с броней толщиной семь с половиной сантиметров.

Фугас взорвался метрах в трех перед «зверобоем». Воронка была неглубокая, но семьдесят килограммов взрывчатки и металла ударили крепко. Лопнули обе гусеницы, а с правой стороны сорвало ведущее колесо.

Основной удар пришелся под брюхо, была вмята и лопнула броня. Массивную пушку выбило из креплений. Но машина не загорелась, а из верхнего люка с трудом выбирались трое ребят из экипажа. Кое-как сползли по броне и, шатаясь, отбежали в сторону.

— Механик накрылся, — пробормотал Савушкин.

— И радист тоже, — пожалел своего коллегу новый радист Валентин Линьков. — Крепко их уделали.

— Меняем позицию, — напомнил экипажу, что бой еще не закончен, капитан Чистяков.

Теперь сразу три самоходки всаживали снаряды во второй дот с дальнобойным орудием. После двух десятков выстрелов взломали бетонную стену. Тяжелая пушка замолчала — либо вышла из строя, либо ее вытащили из полуразрушенного укрепления.

Но один из выстрелов угодил в подносчиков боеприпасов, которые таскали снаряды из «студебеккера» поближе к «зверобоям». В мгновенной вспышке и столбе взметнувшейся земли исчез, как и не было, рослый солдат из хозобслуги. Его разнесло в мелкие клочья.

Взрывная волна догнала старшину, который стоял поодаль и, подкинув в воздух, с силой ударила о землю. Снаряды из дальнобойных немецких пушек К-18 летят втрое быстрее скорости звука. Услышать их приближение невозможно.

Санитар расстегнул на груди старшины полушубок, гимнастерку, приложил ухо к груди.

— Умер, — коротко обронил он и накрыл лицо убитого шапкой.

— И так видно, — сказал рябой ефрейтор. — Шея набок вывернута. Хорошо пожил наш старшина, и одежка справная, и морда, то бишь, лицо круглое. А перед смертью обоссался со страху.

Ефрейтор показал пальцем на желтое пятно, расплывшееся на подтаявшем грязном снегу.

— Дурак ты, — сказал санитар. — Он испугаться неуспел, а мочевой пузырь сам собой после смерти сокращается. Тебя грохнут, тоже лужа будет.

Он произнес это со злостью потому, что не любил в людях зависти. А рябой ефрейтор в измятой шинели явно завидовал старшине, который пристроился очень неплохо, а сейчас, когда старшина погиб, злорадствовал.

Двое бойцов в возрасте, попавшие в хозвзвод после ранений, осуждающе поглядели на ефрейтора. Им тоже не понравилось такое неуважительное отношение к смерти, которая подстерегает на войне каждого. Оба имели семьи, по нескольку детей и ценили жизнь, зная, как ждут их дома.

Тем временем показались «тридцатьчетверки» с десантом на броне. После того как замолчали тяжелые орудия в дотах, они торопились миновать открытое место. Следом быстрыми перебежками пошла пехота. Лошади парами тянули легкие пушки.

«Зверобои» перенесли огонь на гаубицы — «стопятки». Там поднимались столбы земли, раскрошенного бетона, детонировали от попаданий тяжелых фугасов гаубичные заряды.

Подполковник Фомин подошел к Чистякову. Экипаж, расстреляв весь боезапас, торопливо загружал в люки снаряды.

— Неплохо врезали по «семидюймовкам», — сказал он. — Они крови нам много попортили. Два дня назад гаубичную батарею с землей смешали. Воронки метров шесть в диаметре.

— Видел. Мощные пушки были, — ответил Александр и, прикуривая протянутую подполковником папиросу, спросил: — Мы наступать будем?

— Наш полк пока в резерве. Переправы наведут, тогда решат.

Фомин, Чистяков и остальные командиры машин подошли к разбитой самоходке. Из перекошенного люка уже вытащили мертвые тела механика-водителя и радиста. Остальной экипаж был контужен, у заряжающего сломана рука. Лейтенант Анатолий Корсак с трудом поднялся и приложил руку к перевязанной голове:

— Товарищ подполковник, машина получила повреждения во время обстрела вражеского форта. Два человека погибли.

Он закашлялся. Фомин подозвал санитара:

— Отведи лейтенанта к другим раненым. Его в санбат надо.

— Не надо меня в санбат. Отлежусь в санчасти. Ребят похороните по-человечески. Недолго вместе повоевали.

С ревом заработали реактивные шестиствольные минометы, которые прозвали «ишаками» за характерный звук летящих мин.

— Ложись! — крикнул Фомин. — Сюда летят.

Это была обычная привычка немецких артиллеристов — отомстить за своих и оставить последнее слово за собой.

Дали залп сразу восемь или десять минометов. Удар был в основном направлен на батарею Глущенко, но несколько мин с грохотом взорвались неподалеку.

Загорелся «студебеккер». Основную часть снарядов из него уже выгрузили. Оставшиеся сдетонировали. Сначала взлетели с шипением объемистые гильзы с порохом, затем рванули фугасные головки.

«Студебеккер» разнесло, осталась лишь рама с горящими колесами. Одна из гильз, размером с увесистый чурбак, ударилась донышком о снег, шагах в пяти от Фомина и Чистякова. В ней еще искрил, догорал порох и шипел снег.

— Могла бы на меня или тебя свалиться, — вставая, отряхивал снег Григорий Фомин. — Глупая была бы смерть. Гильзой убило!

— А старшину не глупо угробило? — отозвался Александр. — Никогда под обстрел не лез, а сегодня решил лично боеприпасы сопроводить. С сорок первого на фронте.

— Расторопный был, — сказал Фомин. — Даже три медали заслужил.

Появился Глущенко и сообщил, что погиб один из командиров машин, недавно прибывший младший лейтенант. Когда раздался залп, он стоял, высунувшись по пояс в люке. Не желая показаться трусом, неторопливо погасил цигарку и взялся за крышку люка, чтобы закрыть ее.

Не успел. Парень забыл, что осколки мин и снарядов разлетаются со скоростью девятьсот метров в секунду. Он, наверное, даже не успел понять, что произошло. Крупный осколок угодил ему в голову раньше, чем младший лейтенант услышал взрыв.

До вечера обе батареи вели огонь, поддерживая наступление. «Студебеккеры» и трехтонки ЗИС-5 подвозили снаряды. Экипажи оглохли от грохота шестидюймовых орудий.

Одна из гаубиц вышла из строя. Отдача повредила замок. Машину пришлось отправить в тыл. Остальные восемь самоходок посылали тяжелые снаряды в каменные и бетонные форты.

Сумели разрушить толстостенную башню, на крыше которой стояли зенитные автоматы. Плотно подогнанные камни поддавались с трудом. Лишь после двух-трех попаданий в одно место кладка давала трещины, обваливались целые куски.

Орудие калибра 128 миллиметров, установленное на втором этаже, огрызалось тяжелыми снарядами. Прежде чем его сумели уничтожить, один из фугасов угодил в «зверобой» из батареи Глущенко.

Проломило броню, машина загорелась. Из экипажа не удалось спастись никому. Остальные самоходки сосредоточили огонь на амбразуре, в башне начался пожар. Затем верхушка, едва державшаяся после многих попаданий, рухнула. На месте мощного сооружения остался торчать кусок обгорелой стены.

Возвращались в сумерках. Люди были измотаны, многие контужены. На буксире тянули поврежденный «зверобой» Анатолия Корсака.

В кузов «студебеккера» погрузили тела погибших. От сгоревшего экипажа почти ничего не осталось, лишь плотно увязанные брезентовые свертки.

Манихин, загибая пальцы, считал потери:

— Два командира самоходок накрылись, один экипаж целиком. Двоих из взвода боепитания… старшину. Это сколько будет?

— Ты десантников забыл, — сказал Миша Савушкин. — Им тоже крепко досталось.

— Постреляли, — угрюмо отозвался Коля Марфин, пришедший в себя только к вечеру. — Башка как чугунная. Я бы грамм сто выпил… или триста.

— До места потерпишь.

— Потерплю…

Радист Валентин Линьков спал, прикорнув в своем закутке. За сегодняшний день он насмотрелся на смерть, пережил и страх и отчаяние, как это бывает в первом бою. А сейчас словно провалился в темноту, иногда беспокойно вскрикивая во сне.

Его преследовал вой реактивных мин, взрывы, сотрясающие землю и машину. Он удивлялся, почему снаряды взрываются без огня, только мощный толчок и взлетающий фонтан земли, дыма, битых кирпичей. Затем приснилась комната в большой коммунальной квартире, вся семья за столом. Он оживленно рассказывал, как метко вела огонь по фашистской крепости их тяжелая самоходка, и размахивал руками.

Понемногу Валентин успокоился. Его никто не будил.

Штурм Кюстрина, а также входившей в его территорию крепости Нейштадт, по словам некоторых историков, стал своего рода генеральной репетицией уличных боев в Берлине.

Здесь наши войска натолкнулись на многочисленные форты, доты, укрепления. В них были превращены жилые дома и промышленные здания, занимающие ключевые позиции.

Танки и самоходные установки, штурмовавшие город-крепость, несли основные потери не от артиллерии, а от фаустпатронов.

Значительная часть немецкой артиллерии была уничтожена контрбатарейным огнем и авиацией. Фаустпатроны наши генералы всегда недооценивали. Это было оружие ближнего боя, какие-то палки с набалдашниками, а до ближнего боя многие генералы просто не желали нисходить.

Мыслили более высокими категориями. Но выстрелы из укрытий, кумулятивные мины, выпущенные с расстояния полусотни метров, поджигали или наносили тяжелые повреждения десяткам танков, самоходкам СУ-76 и СУ-85, тяжелым «зверобоям», которые в уличных боях прямой наводкой перемалывали укрепления.

Командиры полков и батальонов перестраивали свою тактику на ходу, пуская вперед пехоту и обстреливая каждое подозрительное место или обычные окна в здании.

Блокированный и практически взятый Кюстрин немецкие войска пытались отбить. Отсюда открывался прямой путь к Берлину.

Двадцать седьмого марта состоялся один из наиболее мощных контрударов. В нем участвовали десятки танков «Тигр» (в том числе 70-тонные «королевские тигры»), «Пантеры». В наступлении участвовали более пятидесяти самоходных установок «Хетцер», скоростных и хорошо бронированных.

Однако контрнаступление захлебнулось. Часть машин вследствие неподготовленности операции угодили на минные поля, другие были уничтожены советской артиллерией. Массированный огонь «катюш», вой реактивных снарядов довершили разгром наступавшей немецкой бронетехники и пехоты.

Неудачно закончились и другие попытки деблокировать Кюстрин. Тридцатого марта 1945 года, после двухмесячных боев, Кюстрин и прилегающая к нему местность были взяты. Главным итогом этих боев стало создание в непосредственной близости от Берлина Кюстринского плацдарма.

Его глубина и размеры позволяли собрать крупную ударную группировку для наступления на столицу Третьего рейха. Два месяца войска 1-го Белорусского фронта под командованием Георгия Жукова готовили такой плацдарм и вели бои на небольшом, но важном участке.

Впереди был Берлин. Но впереди были и Зееловские высоты. Еще один мощный рубеж обороны на подступах к германской столице.

Глава 3. Передышка

Почти два месяца тяжелый самоходно-артиллерийский полк подполковника Пантелеева пробыл в резерве.

Однако назвать это передышкой можно было лишь с большой натяжкой. В течение февраля — марта шло переформирование полка и учеба личного состава.

Двадцать одна самоходная установка, вооруженная дальнобойными орудиями калибра 152 миллиметра, представляла собой мощный ударный кулак. Таких полков было немного, и они входили в резерв Верховного главного командования Красной Армии.

В преддверии битвы за Берлин их значение возрастало. В марте батареи Глущенко и Чистякова участвовали в уничтожении укреплений и тяжелой артиллерии города-крепости Кюстрин. Одна самоходка сгорела вместе с экипажем, другая была сильно повреждена. В уличных боях принимала участие батарея Воронина, там тоже имелись потери.

Однако это была не столько необходимость, сколько «обкатка» экипажей перед завершающим сражением войны. За два неполных года боевых действий техника и личный состав полка сменились полностью два раза.

Можно было по пальцам пересчитать самоходчиков, начинавших воевать в мае сорок третьего года. Командир полка Пантелеев, который командовал тогда батареей, Фомин, Чистяков, Рогожкин, Серов, несколько сержантов, в том числе Василий Манихин.

Ну и, конечно, бессменный замполит полка Боровицкий по прозвищу «Любой ценой». Это была любимая фраза бывшего партийного секретаря горкома партии. Вперед, любой ценой! Впрочем, свою жизнь он берег и считал, что она в эту цену не входит и очень нужна стране.

Еще Борис Аркадьевич любил награды. Имел три ордена и три медали. Понимая, что и дальше обвешиваться орденами несолидно, намекал на медали. Пантелеев, да и другие подсмеивались над ним.

— Ну зачем тебе еще одна медаль «За боевые заслуги»? Это же солдатская награда. В крайнем случае, для молодых лейтенантов.

— Война закончится, в обкоме партии в первую очередь на ордена-медали посмотрят. У нас ведь как? Чем больше заслуг, тем выше должность. До войны был третьим секретарем горкома, а сейчас, думаю, не ниже второго поставят. А то и первым.

— Ранений у тебя маловато, — с серьезным видом рассуждал замкомандира полка Григорий Фомин. — Скажут, в тылу отсиживался.

— Самоходчики всегда на острие, — неуверенно заявил Боровицкий. — И дурак поймет, что я в боевых действиях участвовал.

— Дураки как раз не поймут. В атаку тебе бы разок сходить. Говорят, серьезные бои предстоят на Зееловских высотах. Возглавишь батарею, будешь прорывать оборону.

— Я — полковник! Полковники батареями не командуют.

— Наши батареи по мощности артиллерийскому дивизиону не уступают. Плюс десант. Есть где себя показать.

— У комиссаров другая задача. Боевой дух бойцов поднимать.

Вроде полушутливый разговор. Чего не позубоскалить во время передышки! Но Пантелеев и Фомин, участвовавшие в боях и прорывах, не раз получавшие тяжелые ранения, относились к рассуждениям замполита брезгливо.

Только вчера похоронили двенадцать бойцов и командиров, погибших в бою под Кюстрином, а замполит о будущих должностях рассуждает.

Чистяков в тот день ездил на ремонтную базу, сопровождал разбитую самоходку. Майор-ремонтник, осмотрев искореженный «зверобой», безошибочно определил:

— Механик и радист наверняка погибли, а остальной экипаж в санбате.

— Командир машины остался. В полковой санчасти решил отлежаться. Ну что с машиной?

— На завод отправим. Шарахнуло крепко.

Поговорили с майором о том о сем, и Чистяков вернулся к себе. Полк менял дислокацию. Остановились в сосновом лесу, неподалеку от Кюстрина. Маскировали машины, заправляли их горючим.

Впрочем, работы было немного. До этого здесь стояла немецкая танковая часть, имелись капониры, защитные щели. Даже небольшие, крытые бревнами и землей погреба для боеприпасов и горючего.

Хотя шли двадцатые числа марта, погода была промозглая, теплом и не пахло. Накануне прошел дождь со снегом. Почти всю зиму ночевали в машинах, шалашах, случайных постройках. Это считалось нормальным явлением — тяготы войны. Однако люди простужались, а во время сильных холодов некоторые отморозили пальцы на руках и ногах.

Сейчас выделили для экипажей жилье. Первой и второй батарее достался флигель, в котором сохранилась даже часть окон и была исправна печь. Вася Манихин, страдавший больше всех от холода, тут же выбрал себе место у печки.

— Хоть отогреемся, — обнимал он обитую жестью круглую голландскую печь. — Надо за дровами идти. Эй, молодежь, собирайся.

Забили фанерой выбитые окна, а сушняк набрали поблизости. Несмотря на войну, сосновый лес был ухожен. Спиленные ветки и засохшие деревья были собраны в аккуратные штабеля.

Пройдя немного поглубже, наткнулись на немецкое кладбище. Десятка три крестов из отполированных брусков, таблички с именами, фамилиями, даты рождения и смерти. Обычно при отступлении немцы сравнивали кладбища с землей, а это оставили.

— Надеются, что вернутся, — сказал Василий Манихин. — А вот хрен им! Поворота не будет.

Валентин Линьков, самый грамотный из всех, читал имена и фамилии. Удивлялся:

— Молодняка сколько! Этому семнадцать лет, этим троим по восемнадцать. Глянь, а того Адольфом зовут. Тезка Гитлера.

— Где тезка? — встрепенулся один из самоходчиков.

Подойдя поближе, несколькими ударами свалил крест, рубанул топором по табличке.

— Адольф сраный… снести этот могильник к чертовой матери!

— Пусть себе лежат, — рассудительно заметил сержант Василий Манихин. — Когда война кончится, матери-отцы приедут. Давайте дрова собирать, нечего ерундой заниматься.

Впрочем, дрова особенно и не понадобились. В сарае обнаружили груду угольных брикетов бурого цвета, которые неплохо горели.

— Сейчас жить можно, — сидел возле гудящей печки Манихин.

Вместе с Николаем Марфиным и механиком Савушкиным они выпили трофейного рома и, покуривая, ждали ужина.

— Жалко, женского пола поблизости нет, — рассуждал Николай Марфин. — Пообщались бы.

— На немецком? — поддел его грамотей Линьков. — Ты же ничего, кроме «Гитлер капут!», не знаешь.

— Договорились бы, — щурился разомлевший от тепла наводчик.

Глущенко и Чистякову, как командирам, экипажи великодушно уступили отдельную комнатку, где имелись две настоящие кровати, стол и кресло.

В соседнем фольварке жили девушки — связистки из роты связи. Коля Марфин, как самый шустрый, поторопился нанести визит, но его бесцеремонно развернула женщина, старшина роты:

— Чего надо, усатый?

— Познакомиться пришел.

— Люди отдыхают, а тебе, видно, делать нечего.

— Нечего, — подтвердил сержант. — Не все же время воевать.

— Иди, иди к себе… успеешь познакомиться.

Но вначале личному составу полка предстояло познакомиться с общей оперативной обстановкой вокруг Берлина, и особенно с участком Зееловских высот.

Это была цепь высоких, зачастую довольно крутых холмов к западу от реки Одер. Пойма реки к концу марта представляла болотистую равнину. Кроме того, немецкие инженеры разрушили часть дамбы, что повысило уровень реки.

Во многих местах неглубокий слой воды, который хоть и с трудом, но можно было преодолеть, пересекался низинами и оврагами. Получались ловушки, в которые могли попасть люди и техника.

Но самое главное, Зееловские высоты представляли глубоко эшелонированную оборонительную полосу. Девятая армия вермахта, оборонявшая высоты, насчитывала 200 тысяч человек, 600 танков, 2600 орудий разного калибра. За поймой реки было возведено три линии обороны: бетонные доты, бункеры, траншеи, противотанковые заграждения.

О планах командования в полку могли только догадываться. Многие считали, что командующий 1-м Белорусским фронтом маршал Жуков обойдет высоты, где затруднено продвижение бронетехники, и начнет окружение Берлина.

Однако в конце марта и начале апреля тяжелые самоходные установки совместно с танками и пехотой прошли обкатку на участке пересеченной местности, похожей по рельефу на Зееловские высоты. Здесь возвышались такие же холмы, часто довольно крутые. Склоны разрезали овраги, на дне которых струилась талая вода.

Широкие долины во время тренировок объявлялись «заминированными». Для учебных атак оставляли извилистые склоны и низины, где густо сплетался кустарник, а гусеницы вязли в топкой почве.

Порой машины зарывались в болотистую жижу. Двигатели ревели, перегревались. Застрявшие танки и самоходки брали на буксир, набрасывая на крюки тросы, и вытягивали на сухое место усилиями сразу двух машин или тягачей. Заляпанные грязью экипажи после возни в холодной воде сушили комбинезоны на горячих жалюзи моторов и материли на чем свет стоит эти учебные марши.

— Теперь ясно, куда нас бросят, — выразил мнение экипажа механик Савушкин. — Туго там придется.

— Гиблое место, — поддержал его Вася Манихин, выкручивая мокрые портянки. — И как всегда, нам больше всех достается.

— Чего ноете? — усмехнулся Чистяков. — Два месяца отдыхали. А сейчас потренируемся. По таким же горкам под огнем придется катить. Впрочем, каким путем двинем, никто не знает.

— Выходит, мы не тренируемся, а фрицев обманываем, — сказал наводчик Коля Марфин.

Остальные промолчали. Чего зря трепаться? Все равно до последнего часа направление удара будет храниться в секрете.

Достаточно мощные двигатели самоходок ИСУ-152 позволяли брать подъемы с углом возвышения тридцать пять градусов, преодолевать рвы шириной около трех метров и глубиной в рост человека.

Танки Т-34-85 уступали по ряду показателей «зверобоям». Максимальный угол подъема не превышал тридцати градусов, меньшей была глубина брода.

В то же время «тридцатьчетверки» развивали скорость гораздо выше, чем ИСУ-152.

Кроме того, тяжелые самоходки, имевшие штатный боезапас всего двадцать снарядов (у танков — шестьдесят), сопровождали грузовые «студебеккеры» и «порше», загруженные дополнительным запасом снарядов. От командиров требовалось четко налаженное взаимодействие техники и десантных взводов. Это замедляло продвижение «зверобоев».

— В траншеи вперед десанта не лезть! — повторял подполковник Пантелеев. — Вся немецкая пехота прошла обучение по борьбе с танками. Любое отделение имеет несколько фаустпатронов. Кстати, появились образцы с прицельной дальностью до ста метров. «Тридцатьчетверки» хотя бы пулеметами подозрительные места прочесывают, а вам вдвойне осторожнее надо быть.

— Ясно, — кивали командиры батарей.

Заместитель Пантелеева Григорий Фомин достал из прорезиненного чехла гранату необычного вида, похожую на обрезанный фаустпатрон, с таким же массивным набалдашником.

— Знакомая штука, — сказал Глущенко.

— Знакомая, — подтвердил Фомин. — Ручная кумулятивная граната. Это последний образец. Вес 950 граммов, удобная рукоятка, усиленный заряд. Во время броска раскрывается ленточный стабилизатор, и граната приземляется точно взрывателем на броню. Результат — прошибает пятнадцать сантиметров брони, дыра диаметром три сантиметра, а вспышка выжигает внутри машины все живое. Так что следите за гранатометчиками.

— Кстати, — добавил Пантелеев. — Из уважения к нашим «зверобоям» немцы создали специальные команды для борьбы с тяжелыми танками и самоходками. Рекомендовано не подставлять под наши снаряды «Тигры» и «Пантеры». Применять артиллерию, заманивать тяжелые русские машины в засады, использовать фугасные огнеметы.

— На хрен бы такое уважение! — пробурчал Григорий Воронин. — Видел я, как одним махом огнеметный баллон на ИСУ-122 обрушили. Ребята даже люки открыть не успели. Пять человек как в печке сгорели. Лопатами головешки выгребали.

— А у нас мало сгорали от снарядов? Особенно от 88-миллиметровых, — вздохнул Петр Тырсин.

— Ладно, закончим совещание хорошими новостями. Получен приказ присвоить командиру самоходно-артиллерийской установки Григорию Афанасьевичу Воронину очередное воинское звание «капитан». Поздравляю, Гриша!

Пантелеев вручил расплывшемуся в улыбке Воронину погоны с четырьмя звездочками.

— Служу трудовому народу! — козырнул старший лейтенант и еще шире заулыбался. — Сегодня и обмоем. Приглашаю всех. Вас персонально, Иван Васильевич!

Командир полка знал, что Воронин, заглушая свою боль по погибшей семье, частенько перехватывает лишку, когда выпивает. Но портить ему настроение в такой день не хотелось.

— Приду обязательно. Только ты бутылками стол не заставляй. Лучше чего-нибудь вкусного, домашнего приготовь.

— Сделаем! У меня заряжающий мясо со специями хорошо тушит. Он постарается для такого случая.

Дни пробегали быстро, принося разные события. Чистякова вызвал к себе особист Беляев. В его комнате сидел, растерянно улыбаясь, бывший военнопленный Никита Зосимов, вернувшийся после проверки.

С ним получилась следующая история. После боя у Ландсберга Чистяков привез Зосимова в полк. Но по совету Фомина, сразу поставил в известность представителя СМЕРШа капитана Беляева.

Тот служил в полку давно и свои высокие полномочия не выставлял. Разбирался по всем вопросам рассудительно, без лишнего крика или нравоучений. От офицерского коллектива себя не отделял, иной раз вместе выпивали.

Однако на этот раз представитель СМЕРШа резко отчитал комбата:

— Ты с огнем играешь, Александр. Забыл, какой статус имеет полк? Резерв Верховного главнокомандования. Ты можешь ручаться, что твой Зосимов тот, за кого себя выдает? А если это бывший полицай или власовец?

Зосимова отправили на проверку. Правда, не в фильтрационный лагерь, где он мог застрять надолго, а то и вообще затеряться, а в особый отдел корпуса. Повезло, что Беляев лично занялся этим вопросом, нашел нужные подтверждения, и проверка закончилась сравнительно быстро.

Сыграли свою роль показания десантников о том, что бывший заключенный Зосимов активно участвовал в бою и уничтожил двух эсэсовцев.

— Александр, подготовь рапорт, укажи свое мнение о военнопленном Зосимове, — сказал особист. — Пантелеев согласен зачислить его в штат десантной роты. Даже политотдел одобрил. Пусть, мол, искупает вину и рассказывает людям о фашистских концлагерях. Ну что, Никита, будешь искупать вину?

Беляев насмешливо посматривал на красноармейца.

— Так точно, — вставая, козырнул тот.

— А в чем твоя вина, знаешь?

— Присягу нарушил… на немцев работал. — Зосимов растерянно поглядел на Чистякова. — В общем, сдался в плен и…

— Все, иди, — перебил его Беляев. — Найдешь командира десантной роты. Предписание у тебя на руках, будешь продолжать службу.

От особиста вышли вместе. Красноармеец крепко пожал руку Чистякову:

— Спасибо большое, товарищ капитан.

— За что спасибо? Не сегодня завтра в бой пойдешь. Немцы дерутся отчаянно, потери несем большие.

— По крайней мере, с чистой совестью домой вернусь. А если не вернусь… — Никита запутался еще больше и обреченно махнул рукой: — Как будет, так и будет! Кому что на роду написано.

Чистяков сам отвел Зосимова к командиру десантной роты Олегу Пухову. Младший лейтенант пришел в полк прошлым летом, сразу угодил в гущу боев, был ранен. Отлежав сколько-то в медсанбате, снова вернулся в полк.

Взводом командовал неплохо, повышался в званиях, а в конце сорок четвертого года был назначен ротным. Сейчас в уверенном в себе старшем лейтенанте Пухове было уже не узнать растерянного «шестимесячного» младшего лейтенанта, впервые попавшего на передовую.

Один он из взводных командиров остался, а со временем заменил ротного. Остальные погибли или по ранению выбыли. Тоже судьба. А может, щуплый, невысокого роста парень оказался шустрее, увереннее других. По-разному люди привыкают к войне — Олег Пухов учился быстро.

Успевал первым выстрелить в ближнем бою, где надо, рисковал, но и без нужды на рожон не лез. Приклеенное поначалу десантниками прозвище Пушок так же быстро отклеилось. Боевой парень. Поздоровавшись с Чистяковым, Олег скептически оглядел бывшего военнопленного.

— Значит, в лагере всю войну прокуковал?

На груди девятнадцатилетнего старшего лейтенанта позвякивали две медали, блестел вишневой эмалью орден Красной Звезды, а на поясе висел трофейный «парабеллум».

— Он не в пионерском лагере три с лишним года провел, — резко заметил капитан. — Совершил из лагеря побег, нам помогал. Двух эсэсовцев в бою прибил. Так что бросай свой тон. Их в том лагере меньше сотни из двух тысяч осталось. Остальных давно постреляли и в ров побросали.

— Слышал я. Ребята рассказывали.

— Ну, если рассказывали, нечего проверки устраивать. А в десант сажай его на мою самоходку, я ему верю. И покорми человека, голодный, наверное.

В последующие несколько дней Чистяков получил для своей батареи новую самоходку. Анатолий Корсак уже выписался из санчасти и вместе с экипажем готовил машину для боевых действий.

Для усиления бронезащиты самоходок от кумулятивных снарядов и фаустпатронов, было приказано навесить на лобовую броню и частично на борта запасные звенья гусениц.

— Вряд ли поможет, — скептически качал головой механик Савушкин. — Снаряд «восемь-восемь» любую броню пробьет.

Вмешался Манихин, который рассказал, как в сорок втором году, когда он служил в пехоте, его товарища спас от осколка металлический портсигар в нагрудном кармане.

— Осколок величиной с косточку от сливы, — показывал размеры Василий. — И с зазубренными краями. Ну и что ты думаешь?

— Ничего я не думаю и в сказки не верю.

— Застрял в портсигаре. Ударило крепко, даже ребро сломало, а портсигар от смерти человека спас. Вот тебе и сказка.

Таких историй о счастливых случаях ходило бессчетное множество. Поэтому Миша Савушкин лишь отмахнулся:

— Сравнил осколок с кумулятивным снарядом! От него одно спасение, вовремя увернуться или первым выстрелить.

Коля Марфин, решительный по характеру и не отягощенный мыслями о семье и детях, заметил:

— Кумулятивный снаряд нашу броню метров за пятьсот возьмет. А мы за километр любой танк или пушку накроем.

— Как наводчик, так снайпер! — фыркал Савушкин. — Пока под Ландсбергом две «штуги» уделали, четыре танка потеряли, и самоходка Тырсина три дня подбитая в степи простояла.

— Там не только «штуги» были, а еще две противотанковые пушки и зенитка 105 миллиметров, — перечислял Марфин. — А потеряли всего два танка, которые сгорели. Два других уже отремонтировали.

— И мы снаряд в рубку словили, радист в госпиталь попал.

— У каждого своя судьба, — задумчиво рассуждал Вася Манихин. — Но гусеничные звенья навесим. Лучше двойные, для надежности. Меня жена и дети ждут.

Чистяков услышал часть разговора, когда возвращался из штаба. Сложным был настрой бойцов весной сорок пятого.

С одной стороны, война к концу идет. Берлин совсем рядом. А с другой стороны, сколько еще народу погибнет, пока все закончится. Многие бойцы уже на мирную жизнь настраиваются, особенно после двухмесячной передышки. Только нет уверенности, что доживешь до этих мирных дней.

Подошел, покурил с экипажем. Изображать сейчас бодрость и уверенность ни к чему. Такое поведение только раздражение вызывает. Отбросил окурок, поднялся:

— Давайте за работу.

Приподнял тяжелое гусеничное звено, ему помог Манихин, взялись за работу и остальные. Целый день закрепляли на лобовой броне гусеничные звенья. Поможет не поможет, но дополнительная защита уверенности прибавляет.

Захватив самоходчиков из других экипажей, сходил на склад. Частично заменяли стрелковое оружие. На каждый экипаж выдали по два компактных автомата Судаева со складными прикладами. Впрочем, оружия у самоходчиков хватало, особенно трофейного. Оно заменяло пулеметы, так необходимые во время авиационных налетов, а особенно против немецких пехотинцев. Обещали установить на рубках пулеметы, но так и не установили.

Однажды вечером к Чистякову подошел Николай Серов и сообщил, что вместе с Павлом Рогожкиным собираются в гости к связисткам.

— Пошли с нами. Захватим чего-нибудь вкусного из трофеев, отдохнем с девушками. Я договорился, они там скучают по вечерам, примут нас нормально.

— Времени нет, — почесал стриженый затылок двадцатидвухлетний комбат Александр Чистяков.

— Что, уставы все учишь?

К связисткам он был сходить не против. Но недавно снова получил письмо от Кати Макеевой, которую уже считал своей подругой.

— Посидим, выпьем, потанцуем, — оживленно уговаривал капитана бывший механик-водитель его самоходки, а теперь командир машины Коля Серов. — Не сегодня завтра наступление начнется. Встряхнемся маленько напоследок. Бои пойдут, там уже не до гулянок будет. Да и много ли на войне каждому из нас жизни отпущено?

Возможно, Саня и отказался бы. Подруга письма пишет, да и сам он уже командир батареи, под началом полтора десятка офицеров и сержантов, пять боевых машин. Тем более связисток он не знал.

Но Чистякова просил составить компанию и старый товарищ Павел Рогожкин, с кем учились в Челябинском военном училище и вместе воевали с сорок третьего года.

Не пойдешь, Пашка обидится, скажет, что нос задирает. Александр уже комбат, капитан, три ордена имеет, а Павел Рогожкин всего лишь лейтенант, по-прежнему командир машины. В общем, согласился.

Связистки занимали небольшой флигель. Коля Серов, судя по всему, сошелся со своей подругой довольно близко. Чистяков и Рогожкин новых знакомых увидели первый раз. Как обычно, и те и другие вели себя скованно.

Девушку, которая сидела напротив Чистякова, звали Люда. Она была довольно миловидная и смотрелась броско, в туго обтягивающей грудь гимнастерке с двумя медалями «За боевые заслуги».

Соседка Сани явно уступала Людмиле. Звали ее Настя, она показалась Сане невзрачной и какой-то серой. Капитан, хоть и без особого желания, пытался острить, чем-то привлечь ее, но девушка натянуто улыбалась и почти все время молчала.

Саня Чистяков имел не слишком большой опыт в любовных делах, однако знал, что в таких компаниях выбор делают девушки. Он видел, что Паше тоже понравилась Люда, и решил ему не мешать.

Стол накрыли неплохой. Кроме водки и ликера, стояли банки с трофейными консервами, копченая колбаса, шоколад. Вскоре все оживились, но веселье пошло не совсем в ту сторону.

Если Настя вела себя скованно со своим соседом, то Люда обращала больше внимания на Чистякова, смеялась над его шутками, улыбалась ему, а когда начались танцы, взяла полностью инициативу на себя. Пригласила его на танго и, прижимаясь к Сане, завела разговор о чувствах, которых так не хватает на войне.

Паше Рогожкину это не понравилось. Он дождался перерыва в танцах, отозвал Чистякова на улицу.

— Что, если капитан и комбат, то можно на старых товарищей плевать, — нервно закуривая папиросу, обрушился он на Саню. — Ты же видишь, что я рядом с ней сижу. Зачем отбивать чужую подружку, пользуясь своим положением?

Чистяков растерялся. Затем попытался спокойно объяснить:

— Паша, мы же не свататься пришли, а просто…

— Что просто? Обвешался звездочками и орденами и ведешь себя, как хозяин. Колька Серов тебя ведь рядом с Настей посадил, вот и занимайся ею. Так я говорю, Николай?

Благодушно настроенный и неплохо выпивший Коля Серов лишь засмеялся и обнял обоих:

— Чего вы ссоритесь из-за девчонок? Ты, Пашка, не прав. Мало ли кто с кем рядом сидит. Людмилке больше Саня понравился, не мешай им и не устраивай свары.

— Я тебе про Люду сразу сказал, это моя девушка. Понимая, что самолюбивый лейтенант окончательно испортит всем настроение, Чистяков заявил:

— Иди, Паша, приглашай ее на танец, развлекай. Я побуду с Настей, чтобы хоть ей настроение не портить, а потом домой уйду.

Люда неплохо приложилась к ликеру. Вначале ничего не поняла, потом разозлилась на Саню.

— Я к тебе со всей душой, а ты к другой перекидываешься?

И пошла танцевать с довольным собой Пашей. Видимо, красивой Людмиле было в общем-то безразлично, с кем провести вечер. Тем более оказалось, что у нее имеется постоянный кавалер, который куда-то на пару дней уехал.

— А ты предатель! — заявила она Сане. — Думаешь, если капитан, я бегать за тобой буду? Обнимайся со своей Настюхой.

Чистяков уже ни с кем обниматься не хотел. Тем более вспомнил погибшую медсестру Ольгу из их санчасти, с которой встречались прошлым летом. И еще письма от Кати.

Немного потанцевал с Настей, а затем стал собираться к себе. Девушка, которая молчала весь вечер, обиделась:

— Я вам совсем не понравилась? Так бы и сказали. Нечего голову морочить.

— Почему не понравилась? — смутился Саня. — Вы очень даже симпатичная. Но у меня батарея, люди. Я всего на пару часов отпросился. Мне надо идти.

— Точно? Кто вас там так сильно ждет?

— Да, точно. Обстановка такая, надолго батарею не оставишь.

— Тогда я вас провожу.

— Проводите немного, если есть желание.

Пошли провожаться. При свете луны лицо девушки казалось загадочным и красивым. Оба остановились, и Саня поцеловал ее. Настя отстранилась.

— Я же вам не нравлюсь?

— Брось это «выканье». Мы что, не можем просто поговорить?

— Можем, — послушно отозвалась Настя и сама потянулась к Сане.

Провожанье затянулось до ночи. Настя рассказала, что она из Саратова, а на фронт пошла в сорок четвертом.

— Добровольцем?

— Я на узле связи телефонисткой работала. Вызвали в райком комсомола, вручили текст заявления. Армии нужны связистки. Три месяца проходили подготовку, а в ноябре сорок четвертого направили в отдельную роту связи. Я, между прочим, младший сержант, командир отделения. Правда, медали не научилась зарабатывать, как некоторые, — она запнулась, что-то недоговаривая.

— Поцеловать-то вас еще можно, товарищ сержант?

Целовались жадно, девушка вздрагивала и прижималась к Сане. Шептала что-то ласковое. Но когда он стал расстегивать пуговицы гимнастерки, тихо проговорила:

— Не надо. Я не могу вот так, с первого раза. Хотя ты мне очень нравишься. Мы же еще встретимся?

Они успели встретиться еще два раза. Третье свидание не состоялось. Полк срочно подняли по тревоге. Машины выстраивались в боевую колонну.

— Куда двигаемся? — спросил Вася Манихин.

— Здесь одна дорога, на Берлин, — отозвался Чистяков.

Впереди вырисовывались далекие холмы. Это были Зееловские высоты.

Глава 4. Зееловские высоты. Начало

В пять часов утра 16 апреля, затемно, началась артиллерийская и авиационная подготовка войск 1-го Белорусского фронта. Она длилась всего тридцать минут, но отличалась высокой интенсивностью.

Грохот орудий разных калибров, светящиеся стрелы «катюш» с воем накрывали взрывами немецкие укрепления. Эскадрильи штурмовиков и пикирующих бомбардировщиков сменяли друг друга, сбрасывая тяжелые авиабомбы.

Чистяков стоял по пояс в люке своей самоходки, пытаясь разглядеть в бинокль, что происходит впереди. Кроме дыма и вспышек ничего видно не было.

— Во дают, — бормотал наводчик Коля Марфин. — Молотят из всех калибров. Там уже, наверное, на три метра вглубь все разворочено.

Действительно, артиллерийский обстрел был мощным. На смену гаубичным снарядам калибра 122 и 152 миллиметра летели снаряды куда более тяжелые, которые словно распарывали ночной воздух.

Полет их был стремительным, и одновременно угадывалась большая масса. Завихрения воздуха оставляли невидимый инверсионный след. В этой полосе гасли и расплывались звезды. Затем где-то впереди раскатисто отдавался взрыв. Эхо, отражаясь от холмов, повторяло звук, который гасился новым оглушительным грохотом.

Внезапно вспыхнул свет десятков зенитных прожекторов, установленных на расстоянии двухсот метров друг от друга. Лучи гигантскими щупальцами пробивали темноту и упирались в клубы дыма и зарево пожаров.

В наступившей тишине шевелилась людская масса, устремившаяся вперед. Лошади тянули легкие пушки, минометы. И все это происходило в звенящей тишине, пришедшей на смену взрывам.

Затем стали проявляться новые звуки, поднялась пулеметная стрельба, слышались команды, ржание лошадей. Самоходный полк Пантелеева и танковая бригада, с которой предстояло выступить совместно, пока оставались на своих позициях.

Впереди все сильнее разгорался бой, вступило в действие какое-то количество танков, но основное наступление через заболоченную низину и пойменный лес вели пехотные части.

Экипаж самоходки Александра Чистякова маялся в напряжении, так же как и экипажи других машин. Хуже нет этих растянутых до бесконечности минут перед атакой. Все дружно курили и негромко переговаривались. Вопросов комбату не задавали, хотя у каждого вертелась одна мысль — скоро ли придет их черед?

— Обычно танки начинают, а тут чего-то по-другому, — гадал наводчик Коля Марфин.

— Прошли танки, — сказал Манихин. — Рота или две. Наверное, в другом месте главный удар.

— Ждать и догонять — хуже всего.

— На войне лучше не торопиться, — рассуждал самый старший по возрасту Василий Манихин. — В декабре сорок второго мы под Воронежем вот так же в окопах сидели, сигнала к атаке ждали. А у дружка нервы не выдерживают, издергался весь. Скорее бы, что ли! И затвором клацкает и зубами.

— Ну и что дальше?

— Дождались сигнала, выскочили. Шагов семьдесят пробежали, у него мина, считай, под ногами рванула. Только обрубок в воздух подкинуло, и другого парня осколками свалило.

— А ты дальше скачешь, — желчно поддел его Марфин. — На фрицев со штыком. Шустрый парень!

— Не пробежал я далеко, — добродушно ответил Манихин. — Тоже под мину угодил. В госпитале полтора месяца отвалялся, и кончилась моя служба в пехоте. Отправили на артиллериста учиться. А потом прямиком в экипаж товарища Чистякова. Он тогда «зверобоем» старого образца командовал.

— За что же тебя так отличили?

— Сразу угадали, что лучше, чем я, заряжающего не найдут. Снаряд сорок пять килограммов весит, а я мешки по четыре пуда ворочал. Вот с тех пор и воюем вместе, не считая коротких перерывов, когда в медсанбате лежали.

В самоходке снова воцарилось молчание. Висел махорочный дым, люки слегка приоткрыли.

Возился на своем сиденье и громко вздыхал механик Савушкин. Молчал и новый радист Линьков Валентин. Он пока права голоса не имел, так как в боях еще не участвовал, а курсы радиотелеграфистов закончил месяца два назад.

— Слышишь, Сан Саныч, — на правах старого однополчанина обратился к Чистякову сержант Манихин. — Мы в резерве, что ли?

Комбат не ответил. Наклонившись к Линькову, приказал:

— Валентин, проверь рацию.

— С кем связаться?

— Ну, давай с майором Глущенко. Оба комбата понимали, что никаких переговоров по рации, касающихся будущего наступления, вести не имеют права. Просто обменялись ничего не значащими фразами.

— Курите. Некуда торопиться, — возвращая трубку Линькову, сказал Чистяков. — Успеем, навоюемся.

Он снова высунулся в люк. Пока напряженно ждали, незаметно рассвело. В бинокль капитан разглядел саперов, которые наводили переправу и мостили гать. В редком, избитом снарядами лесу шел бой. Кажется, наши продвинулись километра на три-четыре.

По саперам открыли огонь гаубицы — «стопятки». Александр уже давно научился различать этот самый массовый калибр немецкой дивизионной артиллерии. Фонтаны грязи, мутной воды, древесного крошева взлетали, нащупывая переправу и гать.

— «Рама» — сучка, огонь корректирует, — высунувшись в соседний люк, показал рукой Марфин.

— И в сорок втором летали, и сейчас летают, — рассуждал Василий Манихин. — И никакой черт их не возьмет. Я за войну всего два раза видел, как их сбивали. Истребители…

Высунувшийся тоже в свой люк, механик Савушкин охнул и выругался. Один из снарядов угодил точно в лебедку, которой поднимали тяжелые бревна. Взрыв раскидал в разные стороны скучившихся саперов, разнес лебедку.

— Во, сволочи, сразу троих ребят накрыли!

— Двоих, — поправил его Манихин. — Третий выбирается.

Полдня тяжелый самоходный полк Пантелеева и танковая бригада, которым предстояло действовать совместно, простояли на исходных позициях, затем получили приказ начать движение.

Георгий Жуков, командующий 1-м Белорусским фронтом, позже вспоминал, что отдал приказ ввести в сражение Первую и Вторую танковые армии, когда убедился, что наступающая пехота (и небольшое количество бронетехники) не смогли продвинуться дальше подножия Зееловских холмов.

Этим же приказом был изменен общий план действий. Вместо окружения Берлина сотни боевых машин начали прорыв обороны с целью дальнейшего рывка прямиком на столицу Третьего рейха. Расстояние до нее составляло девяносто километров.

Миновали переправу и заболоченный участок берега. Батарее Чистякова предстояло поддерживать в бою танковый батальон майора Рябухина. На броне самоходок находился усиленный десантный взвод. На «тридцатьчетверках» разместилась пехотная рота и взвод саперов.

Как обычно, танки шли впереди. Дорога через пойменный лес была разбита. Машины прижимались к обочинам, чтобы избежать колдобин, заполненных мутной жижей и крошевом перемолотых гусеницами бревен.

В одном месте застрял по самый кузов «студебеккер». Его пытались вытащить, но, не рассчитав рывок, выдрали тросом передний мост. Машина уткнулась капотом в заполненную водой яму, водитель сидел в кузове.

«Тридцатьчетверка», идущая перед самоходкой Чистякова, забуксовала в грязи. Механик дал слишком сильный газ. Танк крутнуло и всей массой прижало к борту «студебеккера», и без того смятого проходящими машинами.

Борт лопнул, словно выстрелила небольшая пушка. Металлические дуги, на которых болтались обрывки брезента, согнулись. Шофер, мокрый, заляпанный грязью, матерился и грозил кулаком десантникам, сидевшим на броне.

Ему тоже отвечали матюками и советовали убираться подальше, пока не утопили вместе со «студером».

— Я вам утоплю! — выкрикивал в ответ замерзший шофер, который, видать по всему, торчал здесь давно и согревался спиртом. — Разбросались такими машинами, а она тыщи стоит!

Миша Савушкин провел самоходку аккуратно. Глубина полтора метра ему не мешала. Кроме того, он, навалившись, подмял осину и расширил проход для остальных машин.

Старшина сочувствовал измученному шоферу, который не мог бросить дорогостоящую американскую технику даже на час. «Студебеккеры» ценились высоко — приберут к рукам даже в такой суматохе. Подцепят и уволокут вместе с оторванным мостом.

Миновали поляну, которую ломаной линией пересекала траншея с отсечными ходами и пулеметными гнездами.

Все было перепахано снарядами и бомбами. Многочисленные воронки наползали друг на друга, траншея была наполовину завалена землей, кое-где дымили сгоревшие блиндажи, виднелись тела убитых немецких солдат.

Позиция противотанковой батареи была пристреляна заранее. На нее обрушили несколько десятков тяжелых гаубичных снарядов. Три длинноствольные пушки были искорежены и разбиты. Четвертая стояла с вывернутым стволом.

Здесь же, усиливая разрушения, сдетонировали ящики со снарядами. Валялось множество смятых гильз, разбитых зарядных ящиков. Защитные щели, в которых прятались артиллеристы, были завалены землей. По всему было видно, что мало кто из них уцелел. Выползли несколько человек, но их добила пехота.

В одном месте полузасыпанный труп прижало бревном, торчали ноги в коротких сапогах с блестящими подковами. Несколько тел лежали поперек колеи. Объезжать их возможности не было, они были сплющены в блин.

Бетонный дот приподняло и раскололо попаданием авиабомбы. В глубокой воронке стояла болотная жижа и тоже лежали трупы немецких солдат.

— Сбросили, чтобы проезду не мешали, — сказал один из десантников.

— Там им самое место, — сплюнул другой.

Возле следующей траншеи разбросались тела наших бойцов. Судя по изорванным пулями бушлатам и шинелям, они угодили под пулеметные очереди. Пулеметчики тоже не ушли далеко.

Расчет станкового МГ-42 закидали гранатами. Разбитый станок-тренога опрокинулся на тела двух пулеметчиков. Расплылась застывшая кровь, покрывая коркой груды стреляных гильз.

На краю леса остановились. Дальше начиналось открытое поле, переходящее в склон длинной извилистой гряды. Здесь пытались наступать. На склоне лежали несколько десятков погибших красноармейцев. Застыли три самоходки СУ-76.

Они поддерживали наступление пехоты на рассвете, когда еще не было закончено строительство переправы. Вместе с пехотой могли пройти только эти легкие артиллерийские установки.

Их расстреляли с вершины гряды. Рубки самоходок были разворочены, машины сгорели, остались обугленные каркасы. Чистяков рассматривал в бинокль склон, изрытый воронками.

Здесь предстояло наступать, а точнее, прорывать немецкую оборону его батарее совместно с танковым батальоном и пехотой, которая отступила и находилась где-то неподалеку. Расстояние до вершины составляло километра полтора. Самоходки и пехоту близко не подпустили и расстреляли метрах в четырехстах от дороги.

— Склоны наверняка заминированы, — сказал Антон Рябухин.

Чистяков с ним согласился. Какое-то время продолжали наблюдать, перекидываясь короткими фразами. Советовались, что делать дальше. Командир саперного взвода, старшина Авдеев, пославший разведку, подтвердил, что склон заминирован.

— По-светлому мы ничего не сделаем, — показывал он на тела убитых красноармейцев и сгоревшие самоходки. — Надо темноты ждать, тогда начнем разминирование. Ребята всего шагов двадцать проползли, пулеметы такой огонь открыли, что головы не поднять.

— Так нам и дадут до ночи рассиживаться! — сплюнул Рябухин.

Комбат он был молодой, из тех, кого быстро выдвинула война. Старшина-сапер был постарше и на рожон лезть не собирался. Чистяков с ним согласился, тщательно осматривая склоны в бинокль.

— Ну и что будем делать? — спросил Рябухин у Чистякова, который хоть и был младше по званию, но опыта имел побольше. — Ждать с моря погоды?

— Сначала оглядимся, — коротко отозвался капитан. — Напролом не пойдем. До нас уже пытались лезть, весь склон убитыми завален.

Подошел лейтенант с перевязанной рукой. Он сообщил, что штурмовой полк, в котором он командовал стрелковым взводом, с утра предпринял несколько неудачных атак.

— Поддержка слабая: батарея «сушек» да «сорокапятки». Три самоходки немцы сожгли, пушки тоже почти все выбили. Больше сотни бойцов на склонах оставили. Кругом мины понатыканы, а сверху из всех стволов бьют. Холмы не слишком высокие, хотели, как всегда, нахрапом взять, только ничего не получилось. Одна атака, за ней вторая, третья. А в четвертую бойцов уже не поднять, хоть стреляй их на месте.

— Ну и где сейчас твой полк?

— Приказали передислоцироваться и атаковать на другом участке. А меня с санитарами раненых охранять оставили.

— Много их?

— Почти двести человек было. Большинство уже эвакуировали, человек сорок осталось. Жду транспорт.

— Туго вам пришлось, — посочувствовал лейтенанту танковый комбат Антон Рябухин.

— Фрицы такой огонь вели, голову не поднять. Да и сейчас дорогу под обстрелом держат. Вы дальше не суйтесь. Угодите под раздачу. Место открытое, лишь небольшой лесок в километре отсюда.

Словно подтверждая слова лейтенанта, с холма ударили минометы. Пришлось залечь и переждать обстрел.

— Долго нам рассиживаться не дадут, — сказал Чистяков. — Того и гляди, гаубицы огонь откроют. Укрытие у нас хилое. Склоны заминированы?

— В основном да, — ответил лейтенант. — Но проходы имеются. Когда мы фрицев прижали, они вдоль того оврага наверх уходили. Там вроде мин нет.

— А чего же вы их не преследовали?

— Какое там преследование. Триста человек из строя выбыли, двух комбатов потеряли. Взводные впереди шли, половина на склонах осталась, командовать некому. Да и без танковой поддержки много не навоюешь. Была батарея «сушек», три сгорели, одну подбили. Пятый экипаж говорит: «Мы с такими дураками под огонь больше не полезем». И уехали.

— Правильно сделали, — усмехнулся Чистяков.

Огневые точки немцы замаскировали неплохо.

Виднелся лишь массивный ствол «Тигра», закопанного в землю, и две противотанковые пушки. Судя по всему, основная часть артиллерии пряталась за холмами.

— Неподалеку и второй танк закопан, его отсюда не видать, — сообщил лейтенант.

Справа слышалась стрельба, там продолжалось наступление. Рябухина вызвали к рации, а Чистяков, помогая лейтенанту прикурить папиросу, спросил:

— Значит, за холмом тоже артиллерия имеется?

— Минометы, штук шесть, не меньше. И гаубицы — «стопятки». Они сильный огонь вели, когда полк в атаку поднялся. А «Тигры» молчали. Вас, наверное, поджидают.

Вернулся Рябухин. Сообщил, что командир бригады приказал начинать наступление.

— Наорал на меня. До вечера собрались на холмы любоваться? Я объяснил, что пехоту ждем. А он мне: «У вас десантники имеются. Атакуйте немедленно!»

Чистяков и Рябухин не знали, что, начиная штурм Зееловских высот, командование фронта столкнулось с гораздо более мощной обороной, чем рассчитывали.

В течение дня одной из механизированных бригад удалось нащупать слабое место и прорваться вглубь немецкой обороны. За ним втянулся механизированный корпус.

Угадав чутьем опытного полководца намечавшийся успех, маршал Жуков бросил в прорыв главные силы двух танковых армий. В числе сотен танков и самоходных установок действовал тяжелый самоходно-артиллерийский полк Пантелеева.

Ждать пехоту было уже некогда, сейчас все решала быстрота. Поэтому бронетанковые части атаковали порой с минимальной поддержкой пехоты. Многое решала инициатива командиров и экипажей.

— Если в лоб полезем, сгорим, как эти три «коломбины», — кивнул Чистяков на разбитые легкие самоходки. — А подъем вдоль оврага узкий. Если склон поползет, закувыркаются наши коробочки. Но рисковать придется.

Майор Рябухин, тоже воевавший с сорок второго года, с ним согласился. После короткого совещания приняли решение наступать с двух сторон, чтобы не угробить все машины, если угодят в ловушку.

Самоходка Чистякова и старшего лейтенанта Родиона Астахова вместе с четырьмя танками взбирались по слабо накатанной колее вдоль склона оврага. Здесь, по словам раненого лейтенанта, отступала немецкая часть. Имелась надежда, что склон не успели заминировать.

Еще шесть танков и самоходка Леши Воробьева стояли среди деревьев, готовые поддержать огнем товарищей. Два «зверобоя» и вторая танковая рота под командой комбата Рябухина, делая крюк, шла через лес, чтобы ударить с другого фланга.

Подъем был довольно крутой, а мягкая весенняя почва еще больше усложняла движение машин. Из-под гусениц, идущих впереди «тридцатьчетверок», летели комья земли, танки зарывались на полметра и с трудом прокладывали путь.

Пятисотсильные двигатели ревели с такой силой, что Чистяков понял — никакой скрытности не получится. Не легче приходилось и самоходкам. Сказывалась масса — сорок шесть тонн.

Самым опасным было то, что дорога, проходящая по краю оврага, могла обвалиться. Тогда машины сползли или рухнули бы в овраг. Об этом думать не хотелось. И неизвестно, что ждет наверху. Наверняка немцы уже подтянули какие-то силы.

— Лучше бы мы впереди шли, — не очень искренне заявил Михаил Савушкин. — Поменьше шума было бы.

А Коля Марфин, напряженно цеплявшийся за рукоятки наводки, проговорил хриплым голосом:

— Те три «сушки» впереди двигались. Экипажи вместе с машинами сгорели.

— Ты откуда знаешь? — раздраженно отозвался Василий Манихин. — Они в бой с откинутым брезентом идут, могли выпрыгнуть.

— Тебе все запросто. Они в лобовую атаку шли, а броня тридцать пять миллиметров. Любой снаряд насквозь его просадит.

Закончить спор не успели. Впереди захлопали пушечные выстрелы, затрещали пулеметы. Все это перемешалось с раскатистыми взрывами. Экипаж понял, что ведут огонь и немцы, и наши «тридцатьчетверки», вырвавшиеся наверх.

— Миша, ходу! — крикнул Чистяков и повернулся к наводчику Марфину. — Стреляй, как увидишь цель.

Целью была траншея боевого охранения метрах в двухстах. «Тридцатьчетверки» сработали неплохо, разбив прямым попаданием фугасного снаряда закопанную под самый ствол 75-миллиметровую противотанковую пушку.

Но первый выстрел был за фрицами, и они успели всадить в лоб головной «тридцатьчетверке» кумулятивный снаряд. Будь у немцев на этом участке побольше артиллерии, они подожгли бы все четыре танка, а возможно, и самоходки.

Однако это было лишь боевое охранение у оврага, где танковой атаки русских не ожидали. Пушка была всего одна. Успели выстрелить два реактивных ружья «Панцершрек», но двести метров для них было предельное расстояние.

«Тридцатьчетверка» командира танковой роты дымила и стояла неподвижно. Зато вели беглый огонь сразу три танка, стреляли длинными очередями соскочившие на землю десантники.

Траншея и все, что там находилось, были размолоты десятикилограммовыми снарядами 85-миллиметровых танковых орудий. Понимая, что держать оборону они здесь не смогут, с полдесятка уцелевших немецких солдат убегали, отстреливаясь на ходу.

Десантники добили их и бежали вслед за танками. Всех охватил азарт. Сумели взобраться на холм, теперь только наступать!

Один из бегущих десантников споткнулся, разбил колено о камень. Но сразу же поднялся и, хромая, матерясь на ходу, выпустил остаток диска в немецкого унтер-офицера, пытавшегося укрыться в воронке.

— Ну и Толян! На ходу подметки рвет.

Кто-то уже шарил в карманах убитых в поисках трофеев, отстегивал часы. Десантник приложился к фляжке с ромом, сделал один, второй глоток, закашлялся.

— Что, крепкий шнапс?

— Дай попробовать.

Видя, что танкисты справляются с врагом сами, Чистяков остановил самоходку неподалеку от горевшей «тридцатьчетверки». Там взрывались сразу по нескольку штук снаряды.

Башню сотрясало, выбило оба люка, взрывная волна погасила на секунду огонь, затем он вспыхнул с новой силой. В стороне сидели двое уцелевших танкистов из экипажа, оцепенело уставившись на ревущее пламя.

— Ротный погиб, — сказал один из них, обращаясь к Чистякову.

— Вы сами как?

— Оглушило маленько, и руку вот прижгло. А трое ребят как в печке горят. Головешек не соберешь.

Чистяков снял шлем. Подобную картину он видел уже много раз. С усилием выползла наверх самоходка Родиона Астахова, забуксовавшая в вязкой почве. В этот момент кто-то закричал:

— «Тигры»!

В голосе десантника не слышалось испуга, который когда-то внушал этот самый мощный немецкий танк. Через несколько секунд раздался лязгающий удар о броню. «Тридцатьчетверка» дернулась и крутнулась на ходу.

Младший лейтенант, командир машины, стоявший по грудь в люке, ахнул и провалился вниз.

«Тридцатьчетверка» продолжала вращение. Из люка выбивались струйки дыма. Заглушая остальные звуки, завыла бронебойная болванка и пронеслась над головами десантников.

Чистяков тоже разглядел «Тигр». Тяжелый немецкий танк стоял метрах в восьмистах среди редких деревьев и кустарника. Наверное, он только что появился, и невысокая поросль не могла скрыть его массивный корпус высотой почти три метра.

Обе «тридцатьчетверки» успели выстрелить. Кто-то из них попал в цель. Но снаряд отрикошетил от брони толщиной десять сантиметров и лишь выбил сноп искр.

Самоходка Чистякова, двигавшаяся следом, тоже выстрелила на ходу. Наводчик Марфин явно поторопился, да и сам Чистяков не успел дать команду остановиться. Шансов попасть в немецкий танк на таком расстоянии с ходу было очень немного. Гаубица-пушка МЛ-20, которой был вооружен «зверобой», требовала точной наводки.

Тяжелый фугас взорвался с перелетом, а длинноствольное орудие «Тигра», калибра 88 миллиметров, имевшее хорошую оптику и прицельность, уже разворачивалось в сторону машины комбата.

Манихин лихорадочно перезаряжал гаубицу, но опередить скорострельное орудие «Тигра» все равно бы не сумел. Экипаж замер. В такой момент хочется исчезнуть, зарыться в землю.

— Мишка, назад! — скомандовал капитан.

Механик тоже действовал быстро, зная, что в эти секунды решается жизнь всего экипажа. Но не просто увести тяжелую самоходку из-под прицела «Тигра», который поражает наши танки с расстояния полутора километров.

— Господи, помоги, — бормотал комсомолец Коля Марфин.

Но «зверобой» комбата и весь его экипаж спасла не помощь с небес, а одна из уцелевших «тридцатьчетверок». Она выстрелила на секунду раньше и угодила в башню тяжелого танка. Снаряд снова ушел рикошетом. Однако сильный удар встряхнул «Тигр» и сбил прицел немецкого наводчика.

Раскаленная болванка калибра 88 миллиметров пронеслась рядом с самоходкой Чистякова. Врезалась в каменистый пригорок и снесла его, разбросав раскрошенные камни и облако земли.

Можно было только удивляться быстроте, с которой передвигался немецкий танк весом пятьдесят пять тонн. Семисотсильный двигатель под управлением опытного механика стремительно уводил «Тигр» из-под смертельно опасного для него снаряда русского «зверобоя».

Фугас взорвался на том месте, где всего несколько секунд назад стоял «Тигр». Обер-лейтенант, командир машины, получил два чувствительных удара в броню «Тигра». Сейчас он торопился укрыть свой тяжелый танк в низине, вызвать подмогу и, немного отдышавшись, продолжить бой.

Обер-лейтенант обладал достаточным опытом, а его экипаж имел на счету десяток уничтоженных русских танков, несколько артиллерийских батарей. Однако в данный момент ситуация складывалась не в его пользу.

С дальнего расстояния он бы выбил русские машины. Но взобравшиеся на холм танки и самоходки оказались слишком близко. Обер-лейтенант уже уничтожил одну «тридцатьчетверку», остальные приумерили пыл, но продолжали двигаться в его сторону. И особенно опасными были два «зверобоя» с их шестидюймовыми орудиями.

Напарник обер-лейтенанта, второй «Тигр», куда-то подевался. На другом фланге слышалась частая стрельба. Возможно, там тоже намечается прорыв.

Обер-лейтенант связался с майором, комендантом укрепрайона.

— Русские выползли наверх. Два танка мы уничтожили, но еще два и пара тяжелых самоходок ведут огонь. Пришлите помощь, я не могу связаться со вторым экипажем.

— Я перебросил его на другой участок, — ответил майор. — Но подмогу минут через двадцать пришлю.

— Если мы только проживем эти двадцать минут, — невесело усмехнулся обер-лейтенант. — Выжидать русские не собираются.

Чистяков отдал приказ атаковать. Перед этим связался по рации с Родионом Астаховым.

— Остаешься на месте и ведешь огонь по низине, где укрылся «Тигр». Не давай ему выползти.

— Понял, открываем огонь.

Самоходка Чистякова и две «тридцатьчетверки» двинулись вперед. Капитан отлично понимал, насколько опасна эта атака. В сорок третьем году под Орлом «Тигр», укрывшийся на холме, выбивал наши танки один за другим.

Тогда же сгорела от прямого попадания самоходка Пантелеева, он командовал тогда батареей и кое-как сумел выбраться из горевшей машины.

Сейчас, судя по всему, «Тигр» крепко тряхнули попадания 85-миллиметровых снарядов. Экипажи «Тигров», которые комплектовались два года назад наиболее опытными танкистами, уже повыбиты в боях. Пополнялись хоть и бывалыми специалистами, но уступали прежнему составу.

Так или иначе, но зеленых новичков в «Тигры» и «Пантеры» не сажали. Через считаные минуты будет нанесен удар по атакующим машинам. А для этого «Тигр» обязательно вымахнет на возвышенность. Появление его будет стремительным, а выстрел точным. Оптика у фрицев первоклассная.

— Дорожка, — скомандовал капитан механику Савушкину.

Марфин намертво вцепился в ручки наводки, а «Тигр» вынырнул метров на сорок левее того места, куда падали снаряды, выпущенные старшим лейтенантом Астаховым.

Сейчас для немца были одинаково опасны и «тридцатьчетверки» и русский «зверобой» с его мощной пушкой. Но головной танк был ближе и оказался на линии огня. Орудие «Тигра» поймало его в перекрестье прицела, ствол дернулся от отдачи.

Бронебойный снаряд «Тигра» пробивал на дистанции километра одиннадцать сантиметров брони. Расстояние до «тридцатьчетверки» было вдвое меньше, а лобовая броня составляла 5–6 сантиметров.

Раскаленная болванка пробила ее насквозь, разорвав тело механика и проламывая перегородку, ударила в двигатель, который сразу загорелся. Командир танкового взвода пытался выбраться, не замечая, что у него оторвана ступня и сломана сильным ударом вторая нога.

Лейтенанту было двадцать лет, его ждали мать, младшие братья, невеста, и он очень хотел жить. Ему помогал оглушенный, задыхающийся от дыма наводчик. Он сумел вытолкнуть тело командира наружу.

Следом карабкался сержант-заряжающий. Языки пламени хлестали его, сжигая комбинезон, кожу. Дымились от жара сапоги, но сержант упрямо цеплялся за жизнь и тоже успел выскочить.

За его спиной сдетонировали снаряды, опрокинув парня на землю. Он пополз прочь, а когда оглянулся, увидел, что развороченная машина горит, как скирда соломы. Время от времени там взрывался очередной снаряд, сотрясая машину и расплескивая в стороны языки пламени. За считаные минуты полученная с завода новая «тридцатьчетверка» превратилась в груду горящего железа.

Добрался до командира и наводчика. Нестерпимо жгло ноги. Обожженными пальцами сержант начал стаскивать сапоги. Они спеклись и разламывались на куски. Босым ступням стало сразу легче. Он тер их о траву, не обращая внимания на стрельбу.

— Выбрался, — бормотал он. — Что же это творится…

— Командир умер, — сказал наводчик. — Кровью истек наш лейтенант.

Но заряжающий его не слышал. Он знал только одно, что сам побывал в лапах смерти и выбрался чудом.

— Живой, — повторял он. — Живой…

Сквозь пелену в глазах и боль в обожженном теле он увидел стоявшего на коленях земляка-наводчика и закивал ему:

— Выбрались… думал все, конец мне.

— А лейтенант умер.

— Жаль… хороший парень был.

Третья, последняя «тридцатьчетверка» из танкового взвода остановилась и выстрелила с места. Снаряд ударил в лобовую часть башни немецкого танка рядом с орудием и застрял в прочной и вязкой гомогенной броне.

Это попадание практически вывело из строя орудие «Тигра». Контуженного наводчика сбросило с сиденья. Заменивший его обер-лейтенант тщетно пытался довернуть заклинившую рукоятку поворота. От бессилия и напряжения по лицу командира танка стекали крупные капли пота. Он позвал заряжающего:

— Помоги провернуть рукоятку.

Заряжающий кинулся к нему на помощь, но отпущенное им время истекало. Механик-водитель видел массивный ствол русской самоходной гаубицы и пытался увести танк из-под удара шестидюймового снаряда.

— Курт, она нас прикончит! — нажимая на спуск пулемета, кричал стрелок-радист. — Уходи в любое укрытие!

Фугас, выпущенный наводчиком Колей Марфиным, взорвался под брюхом «Тигра», проломив броню и сорвав с оси ведущее колесо вместе с обрывками гусеницы. Стрелок-радист был убит, а механик, не чувствуя ног, пытался подтянуться к люку.

«Тридцатьчетверка» всадила еще один снаряд, который прошил треснувшую броню. Раскаленная болванка раскидала в стороны разорванные тела обер-лейтенанта и заряжающего, врезалась в боеукладку и воспламенила порох в массивных гильзах. От детонации взорвались сразу несколько снарядов, перекосив тяжелую башню.

Старший лейтенант Родион Астахов, не дожидаясь команды, догонял самоходку Чистякова и уцелевший танк — единственный из четырех, которые взобрались на холм.

Кроме горящего «Тигра», он пока не видел вражеских машин, но не сомневался, что они появятся. Если наши «тридцатьчетверки» и самоходки сумели вклиниться в оборону, то немцы сделают все возможное, чтобы не дать им продвинуться дальше.

Это хорошо понимал и капитан Чистяков. Связался по рации со старшим из танкистов, прикрывающих его группу снизу.

— Как обстановка?

— Немцы стреляют, мы в ответ.

— Срочно направляй один свой взвод вместе с самоходкой Воробьева наверх.

— А где наш командир роты? Он почему молчит?

— Убили его. И три танка из строя вышли.

Чистяков не уточнял, что все три танка сгорели. Не хотел вносить лишнюю нервозность. Коротко добавил:

— Осторожнее на склоне. Там почва сползает.

И отключил рацию.

Командир укрепрайона, сорокалетний майор, прошедший войну в Испании, воевавший в Африке и на Восточном фронте, был назначен на новую должность осенью прошлого года.

Тогда здесь был глубокий тыл. Красная Армия наступала, американцы и англичане открыли второй фронт. Но это еще не означало, что они побеждают Германию. Шли ожесточенные бои с переменным успехом.

Части Красной Армии и союзники несли тяжелые потери, а мощное наступление вермахта в Арденнах застопорило боевые действия американцев и англичан во Франции. В немецкой армии появлялось новое, самое совершенное оружие. Реактивные истребители «Мессершмитт-262» хозяйничали в небе, сбивая десятками вражеские самолеты. В подземных лабораториях завершалась работа по созданию сверхмощной бомбы, способной уничтожить одним ударом целую вражескую дивизию.

Мысли о том, что русские могут оказаться на Зееловских высотах, в 90 километрах от Берлина, казались абсурдными.

Точнее, такая возможность даже не обсуждалась, но опытный майор допускал любой вариант, как и многие его коллеги, прошедшие эту страшную войну не в штабах, а в окопах.

Майора не слишком обескуражила неудачно закончившаяся для вермахта Курская битва и быстрый рывок русских частей на сотни километров к Днепру.

Здесь до декабря сорок третьего Красная Армия несла огромные потери, форсируя Днепр и взламывая укрепления Восточного вала. Киев был оставлен во избежание лишних жертв. И дальнейшее отступление немецкой армии было отнюдь не бегством и чередовалось с мощными контрударами.

Майора встревожило открытие в Нормандии второго фронта. Однако американцы и англичане продвигались не слишком быстро, а зимой в Арденнах им был нанесен сокрушительный удар.

Наблюдая за всеми превратностями затянувшейся войны, майор добросовестно выполнял свой долг. Здесь, на Зееловских высотах, он превратил свой участок обороны в хорошо укрепленную зону. Тем более часть сооружений были уже оборудованы до его прихода.

Артиллерийская подготовка и налет русской авиации ранним утром 16 апреля не застали майора врасплох. Гарнизон был укрыт в убежищах и защитных щелях с тыльной стороны холма. Здесь были оборудованы подземные казематы с бетонными двухметровыми перекрытиями, запасными выходами и даже с герметической защитой.

Майор (тогда он был капитаном) видел, как в сорок втором году под Севастополем русских моряков, прятавшихся в подземных катакомбах, уничтожали отравляющими газами. Закономерно ожидал, что русские могут ответить тем же, чтобы ускорить взятие Берлина.

Отравляющие вещества Красная Армия не использовала, а потери, понесенные в ходе артиллерийской подготовки, оказались вполне терпимыми. Были убиты и выбыли из строя ранеными и контужеными около тридцати человек.

Неприятным сюрпризом стало применение русскими тяжелой артиллерии калибра восемь дюймов. Снаряд весом 140 килограммов разрушил бетонный бункер, где погибли сразу одиннадцать солдат.

Другой снаряд разнес зенитное орудие, там тоже имелись жертвы. В целом гарнизон укрепрайона сохранил боеспособность. Атаку русской пехоты и легких самоходок отбили сравнительно легко. Повторные атаки также не принесли русским успеха.

Однако майор не питал иллюзий, что им дадут спокойно расстреливать с холмов наступающие цепи.

Несмотря на то что Зееловские высоты обороняла армия численностью двести тысяч человек, он знал, что им противостоит маршал Жуков, известный своими победами и способный на самые неожиданные решения.

Так оно и получилось. Во второй половине дня началось массовое наступление бронетанковых частей. Пока это были передовые отряды, но за этим шагом угадывался предстоящий мощный натиск.

Танки и тяжелые русские самоходки атаковали сразу на нескольких участках. Теперь они прорвались на высоту по узкой, почти непроходимой дороге вдоль оврага.

Из-за нехватки людей там находилось лишь боевое охранение, вооруженное гранатометами и фаустпатронами. Имелась также противотанковая пушка, которая была уничтожена вместе с группой охранения. Бой вел единственный «Тигр», который воевал пока в одиночку и которому требовалась подмога.

Майор среагировал быстро. Он отлично понимал, с какой стремительностью расширяются вбитые в оборону клинья.

Снимать с позиций противотанковые пушки и перебрасывать на новое место требовало довольно много времени. Он без колебаний отдал приказ срочно выдвинуть на правый фланг три штурмовых орудия из резерва и взвод саперов-подрывников.

Решение было верным. Пока он отдавал распоряжение, ему сообщили, что по той же самой дороге вдоль оврага поднимаются наверх еще три русских «тридцатьчетверки» и тяжелая самоходка с десантом на броне.

На левом фланге под прикрытием двух тяжелых самоходок также готовились к наступлению русские танки. Но склоны были крутые, и «тридцатьчетверки» выбирали места для броска наверх.

— Пусть пробуют, там все заминировано, — сказал майор своему заместителю. — Разберемся и с теми и с другими.

Заместитель, капитан, занявший эту должность после тяжелого ранения под Варшавой, машинально кивнул. Он не разделял оптимизма своего шефа. Не менее двадцати танков и самоходных установок наступают на их укрепрайон, а майор будто не понимает всей опасности.

На самом деле майор четко осознавал всю серьезность положения. Русские будут штурмовать, пока не пробьют коридор в направлении Берлина. Тем более ими командует Жуков. Для достижения своей цели он будет бросать в наступление все новые и новые танковые части, не обращая внимания на потери. Зееловские высоты станут лишь временной преградой на пути Красной Армии. Но показывать подчиненным свою неуверенность майор не хотел.

Среди его солдат и офицеров, готовых воевать до последнего, достаточно тех, кто уже потерял веру в победу. Их удерживает дисциплина и страх за семьи, с которыми расправятся победители (так утверждает Геббельс). Лучше придерживать свои эмоции и не сеять пессимизм.

— Возьмите мотоцикл и двигайте на правый фланг. Держите со мной постоянную связь, — надевая каску, приказал своему заместителю майор. — Я гляну, кто к нам ломится слева.

Узкий подъем по склону оврага лишь с большой натяжкой можно было назвать дорогой.

Четыре танка и два «зверобоя» сумели подняться наверх. Многотонная масса машин сдвинула пласты влажной земли. В одном месте обрушился целый уступ, дорога сузилась до предела. В некоторых местах ее пересекали глубокие трещины, которые могли вызвать новые обвалы.

Следующие три танка хоть и с трудом, но взбирались наверх. Самоходке Алексея Воробьева не везло — она угодила на оползень.

Будь механик-водитель менее опытным, тяжелая самоходка рухнула бы вместе со сползающей почвой в овраг. Механик развернул машину на сорок пять градусов и, рискуя перевернуться, сумел увести «зверобой» из зоны оползня.

Самоходка весом сорок шесть тонн застыла поперек склона в нескольких шагах от обрыва. Десант рассыпался в стороне, растерянно глядя на машину, готовую рухнуть вниз. Растерялся и лейтенант Воробьев, впервые попавший в такую ситуацию.

По лицу механика стекали крупные капли пота. Двигатель работал на малых оборотах, а нога давила на педаль сцепления. Сержант знал, что глушить мотор нельзя, но и малейшее движение могло снова вызвать оползень.

— Ну что, рискнем, лейтенант? Двинем помалу…

Запищала рация. Один из опытных танкистов подсказывал снизу:

— Только не газуй. Взбирайся потихоньку вверх на малом ходу… шагом.

— Шагом, — повторил лейтенант и напряженно усмехнулся.

Когда машина тронулась, с кормы, оборвав крепления, полетели ящики со снарядами. Все невольно ахнули. Вниз катились массивные гильзы, гаубичные головки. От взрыва спасли предохранительные колпачки, которые не смялись от ударов о влажную почву.

Через десяток минут самоходка вскарабкалась наверх. Механик выключил перегревшийся двигатель, в котором что-то булькало и дымило. Экипаж не успел прийти в себя и отдышаться, заглядывая в глубокую расщелину, из которой вряд ли бы выбрались живыми.

Впереди снова ударили орудийные выстрелы, послышались взрывы. Лейтенант Воробьев вытер пот со лба и крикнул десантникам:

— Не отставать!

Три немецких штурмовых орудия «штурмгешютце», или «штуги», как их чаще называли, двигались навстречу танкам и самоходкам.

Это были машины одной из последних модификаций, с лобовой броней семь сантиметров и длинноствольными пушками.

Сравнительно небольшой калибр компенсировался высокой начальной скоростью снарядов, точностью наводки, наличием в боезапасе кумулятивных зарядов, способных на расстоянии шестисот метров пробить броню любых танков или самоходок.

Все три машины вынырнули внезапно. Выстрелы разнокалиберных орудий ударили, обгоняя друг друга, дробно, словно очередь огромного пулемета. Торопились и наши, и немецкие наводчики, в цель никто не попал.

Пока экипажи Чистякова и Астахова перезаряжали свои тяжелые гаубицы, «штуги» успели выстрелить несколько раз. В ответ летели снаряды единственной уцелевшей «тридцатьчетверки».

Немецкие артиллеристы выбрали главной целью русские «зверобои» — они представляли наибольшую опасность. Самоходка Родиона Астахова получила попадание кумулятивным снарядом. Расстояние было велико и броню не пробило.

Машину встряхнуло, а на лобовой части рубки появилась оплавленная вмятина, которая с полминуты светилась малиновым жаром раскаленного металла. Мелкие осколки брони вонзились в наводчика. Оказывать ему помощь времени не было, старший лейтенант Астахов ловил в прицел немецкую «штугу».

Сержант вскрикнул, зажимая раны. Заряжающий тоже получил несколько осколков, но они лишь оцарапали, обожгли его, разодрали танкошлем.

«Зверобой» Чистякова получил удар в верхушку рубки. Бронебойный снаряд отрикошетил, но толчок был такой сильный, что капитан едва удержался на своем сиденье. Васю Манихина опрокинуло на спину вместе с гаубичной гильзой, которую он крепко прижимал к груди. Хотел выругаться, но зашлось дыхание. Он с трудом поднялся и перезарядил орудие.

«Тридцатьчетверка» сумела использовать мощность своей 85-миллиметровки и проломила десятикилограммовым снарядом лобовую броню «штуги». Механик был убит, командир контужен.

Приплюснутая рубка немецкой самоходки наполнилась дымом — раскаленная болванка воспламенила обивку кресел, куртки, сброшенные в горячке.

Огонь подбирался к боеукладке, где с германской аккуратностью стояли в гнездах остроносые снаряды. Экипаж из четырех человек был наполовину выведен из строя, и перспектива вырисовывалась мрачная. Либо русские добьют их следующим выстрелом, либо через считаные минуты вспыхнет порох в гильзах, и начнут детонировать снаряды.

Наводчик отбросил смятый огнетушитель, который уже ничем не мог помочь, и крикнул заряжающему:

— Вытаскиваем лейтенанта. У нас всего пара минут в запасе.

Невысокий плотный лейтенант оказался неожиданно тяжелым. Наводчик вылез наверх и тащил его за руки. Бронебойный снаряд врезался в рубку в метре от ног.

Удар, встряхнувший «штугу», заставил выпустить руки лейтенанта и сбросил его вниз. Наводчик полз, отталкиваясь от земли рукой и ногой. Другая половина тела не действовала.

Он был уже метрах в десяти от машины, когда вспыхнул порох в унитарных снарядах, а затем стали вылетать и взрываться фугасные головки, вспучив крышу рубки. Наводчику повезло, он единственный остался в живых. Мертвый экипаж размалывало взрывами внутри горевшей машины.

Две другие «штуги» вели беглый огонь. Но стреляли они на ходу, не рискуя останавливаться, — в них тоже летели снаряды.

Командир «зверобоя» старший лейтенант Астахов пересел в кресло наводчика. Он выцеливал немецкую машину, ведущую наиболее активную стрельбу. Эти приземистые верткие «штуги» были знакомы ему еще с сорок второго года. Тогда у них была короткая, похожая на обрубок пушка и более тонкая броня.

Сейчас ствол 75-миллиметровки удлинили до трех с половиной метров, а утолщенная вдвое броня имела дополнительную защиту — гусеничные звенья.

С ними всегда было не просто сражаться. Компактные, низкие по высоте, они хорошо маскировались даже среди травы или кустарника. Наносили удары из засады и тут же исчезали.

Родион Астахов нажал на педаль спуска. Гаубица грохнула, и одновременно в броню «зверобоя» врезался немецкий снаряд. Астахов, с трудом удержавшись на сиденье, видел, как его фугас поднял фонтан земли рядом со «штугой», разорвав гусеницу и смяв нижние колеса.

— Подковали гадину. Еще снаряд!

Заряжающий из экипажа Астахова наклонился, чтобы выбросить дымящуюся гильзу, и растерянно замер.

— Откатник пробило!

Старший лейтенант только сейчас заметил, что казенник орудия остался в крайнем положении. Масло из откатного устройства, которое возвращало ствол на место, вытекало быстрой струйкой.

— Сашка, двигай отсюда, мы на открытом месте!

Куда двигать, Астахов не уточнил. Механик-водитель сам видел небольшую низину метрах в пятнадцати от машины. Там можно было временно укрыться от снарядов. Это совсем рядом! Но в любом бою даже полтора десятка метров могут стать непреодолимым препятствием.

Навстречу «зверобою» по той же низине бежали несколько саперов-подрывников с фаустпатронами и противотанковыми минами. Бежавший впереди унтер-офицер уже пристраивал на плече трубу с набалдашником.

В отчаянной попытке спасти машину и экипаж, Родион Астахов откинул крышку люка и выдернул из кармана пистолет. Искать автомат времени не оставалось.

Старший лейтенант воевал с осени сорок второго. Прошел Сталинград на легком Т-70, где горел первый раз. Воевал на Днепре, где снова угодил под снаряд и был ранен. Кажется, ему везло, выбирался из самых трудных ситуаций, но сейчас все складывалось хуже некуда.

Родион Астахов женился перед войной. Сын появился на свет, когда он был уже на фронте. В сорок четвертом жена приезжала к нему в госпиталь, и они пробыли вместе четыре дня.

Может, самые счастливые дни, которые они провели втроем: Родион, жена и сын. Как быстро все пролетело…

Астахов стрелял из потертого ТТ, полученного еще в училище, выкрикивая какие-то слова, зная, что это последние слова и секунды в его недолгой жизни.

И давил на педаль газа механик-водитель Сашка, ровесник лейтенанта, надеясь смахнуть на ходу скоростью и массой немецких солдат в сетчатых касках и камуфляжных куртках. Яркая вспышка погасила дневной свет, но механик упрямо вел машину вперед.

Смерть экипажа самоходной установки Родиона Астахова была мгновенной. Один и другой фаустпатрон с расстояния сорока метров прошили броню. Вспышки, прожигающие самый прочный металл, убили всех пятерых самоходчиков.

Но машина продолжала катиться, надвигаясь на немецких саперов всей своей массой. На броне лопалась и сгорала краска, языки огня выбивались из люка, двигатель захлебывался, делая последние обороты. «Зверобой» умирал, как живое существо, пытаясь подмять под себя врага и отомстить за погибший экипаж.

Еще один выстрел фаустпатрона остановил самоходку. Саперы спешили прочь, поддерживая под руки раненого унтер-офицера. Одна из пуль, выпущенная погибшим командиром машины Родионом Астаховым, угодила ему в лицо.

Саперы торопились. Последняя третья «штуга» отступала. Мимо промчалась русская самоходка и следом «тридцатьчетверка». Экипажи машин не заметили отделение немецких саперов.

Набирали ход еще три танка и такая же тяжелая самоходка, сумевшие выползти наверх по обвалившейся колее. Стреляя на ходу, бежали десантники, которые обязательно заметят саперов и смахнут все отделение, не задумываясь.

— Что будем делать, Дитрих? — спрашивали они обер-ефрейтора, заменившего тяжело раненного командира. — Может, поднять руки, пока не поздно? Мы же не эсэсовцы, а простые солдаты.

— Думаешь, русские это простят? — показал пальцем на горевшую самоходку один из саперов. — Да еще три танка сожгли.

— В этой мясорубке хоть ноги поднимай, — огрызнулся молодой сапер. — Пощады не будет. Нас одиннадцать человек, надо драться.

— Ударим из автоматов, фаустпатронов, а затем попытаемся прорваться к оврагу, — поддержал его обер-ефрейтор с новым автоматом МП-43.

— А что делать с командиром? Он, кажется, потерял сознание.

Это были саперы из штурмовой роты, специально подготовленные для борьбы с русскими танками. Как и многие солдаты вермахта, они мало верили, что в горячке боя их пощадят, если они поднимут руки.

— После всего, что натворили в России, нас…

Молодой сапер не успел закончить свою мысль.

Один из десантников, подбежав к краю низины, увидел сбившихся в кучу немцев и на секунду замер.

Хотел ли он крикнуть заученную фразу «Хенде хох!» или открыть огонь из автомата, осталось неизвестно. Обер-ефрейтор, державший наготове свой МП-43, дал короткую очередь. Русский упал и покатился по склону.

— Дурак! — в отчаянии выкрикнул сапер постарше и тоже вскинул автомат. — Нас перебьют в этой яме. Прорываемся!

Восемь человек вымахнули наверх (тяжело раненного унтер-офицера оставили). Стреляя на ходу, они бежали в сторону оврага.

Но обученные и хорошо вооруженные саперы упустили время, потратив несколько минут на бесплодный спор. Кроме того, в группе не было единства. Двое солдат постарше не примкнули к остальным и, бросив оружие, подняли руки. Они поняли, что шансы прорваться ничтожно малы. Лучше сдаться на милость победителей.

Остальные восемь человек угодили под огонь десантников, умелых и быстрых в бою, набравших достаточно опыта за годы войны.

Саперы падали один за другим. Они успели достать пулями двоих десантников, но это лишь прибавило русским злости. Молодой немецкий солдат, опустошив магазин автомата, понял, что не успеет его перезарядить. Пригнувшись, бежал к оврагу.

Тренированное в лагерях гитлерюгенда тело легко отталкивалось от земли, он бросил мешавший ему автомат. Сапер пробежал мимо разваленной траншеи боевого охранения, мельком глянув на тела убитых.

Ему казалось, он летит над землей, а до спасительного оврага оставалось всего ничего. Удар в спину лишь прибавил скорости. Он не заметил момента, когда исчез горизонт, его заслонила земля, о которую он ударился всем телом.

— Удрать хотел сучонок! — бормотал десантник и дал для верности еще одну очередь в пытавшегося подняться немца.

Обер-ефрейтор и еще один уцелевший сапер бежали с оружием в руках. Тяжелое дыхание, треск выстрелов помешали услышать им неожиданно возникший звук. Когда ефрейтор повернул голову, он увидел стремительно надвигавшийся русский танк.

Окутанная выхлопами дыма, громадина ревела, лязгали гусеницы. Господи, они прозевали собственную смерть! Обер-ефрейтор сделал невозможное. Он сумел отпрыгнуть и вывернуться из-под лязгающих гусениц.

Его напарника ударило, разбило о броню, а крутнувшаяся гусеничная лента размолола траками тело. Танк промчался мимо. Ефрейтор, не отрывая взгляда от сплющенных, вмятых в землю останков, сдернул с плеча фаустпатрон.

Десантник, бежавший следом за «тридцатьчетверкой», нажал на спуск ППШ. Пули угодили ефрейтору в живот, он тщетно зажимал раны ладонями, кровь остановить не удавалось.

Десантник нагнулся, подобрал фаустпатрон, не забыл отстегнуть часы и прибавил шагу, догоняя своих.

Двоих немецких саперов, поднявших руки, спасло лишь то, что поблизости оказался взводный лейтенант. Десантники, обозленные гибелью товарищей, видели горевшие танки и самоходки и щадить врага не собирались.

— А ну угомонились! — крикнул молодой лейтенант с перевязанной шеей (задело осколком) и заслонил собой пленных. — «Языки» пригодятся, тем более саперы.

Единственное уцелевшее штурмовое орудие не могло прикрыть отступавших саперов. «Штуга» получила несколько попаданий и торопилась убраться, пока еще работал двигатель. Посылая снаряды в русские танки, она сумела уйти.

Но и атака бронетанковой группы замедляла свой темп. Из укрытия вели огонь несколько гаубиц — «стопяток». Одна «тридцатьчетверка была повреждена близким попаданием. Вскоре был подбит фаустпатроном еще один танк.

Немецкий лейтенант, командир саперного взвода, понимал, что убегать бессмысленно — русские машины их догонят. Он приказал остаткам взвода занять пустующую траншею, на холмах их было в достатке. Глубокая траншея казалась надежным укрытием.

— Будем сражаться, — заявил он.

За считаные недели до конца войны, когда исход был абсолютно ясен, немецкие солдаты по-прежнему воспринимали высокопарные призывы как должное.

Многих сумели убедить, что именно сейчас наступила переломная точка. Война сказочным образом повернется лицом к отважным воинам рейха. Русские, прошедшие с боями половину Европы, будут остановлены у Берлина, а затем начнется их бегство. Удивительно, но вера в эту абсурдную идею была еще сильна.

Она подкреплялась слухами о сверхмощной бомбе, способной смести с лица земли целую русскую дивизию. Шли разговоры о стремительном марше танковых армий, давно сформированных, находившихся в резерве, а сейчас готовых обрушиться на советские части, смять их и повернуть вспять.

Два десятка саперов получили команду и, не слишком задумываясь, приступили к ее выполнению. У каждого солдата имелся фаустпатрон, одна-две противотанковые гранаты, магнитные мины. Пулеметчики устанавливали скорострельный МГ-42, который быстро уничтожит десантников.

— Подпустите танки поближе и открывайте огонь, — инструктировал подчиненных лейтенант. — Когда их машины загорятся, пойдем на прорыв.

— Вряд ли русские подставятся, — негромко заметил один из саперов. — Они размолотят траншею, не подходя близко.

Его не услышали. Однако одну «тридцатьчетверку» подбить сумели. Молодой командир танка хотел с маху смести остатки немецкого взвода и угодил под кумулятивный заряд.

Чистяков вовремя заметил опасность и приказал остальным машинам не приближаться к траншее.

— Их десантники добьют! Обходите стороной.

Но впереди оказалось минное поле. Подорвалась самоходка лейтенанта Воробьева, который неосторожно вылетел вперед, торопясь вступить в бой.

Повезло, что мина не проломила днище, а лишь порвала гусеницу и вывернула одно из нижних колес. И сразу открыли огонь гаубицы — «стопятки», спрятанные где-то в укрытии.

Снаряды падали густо и довольно точно. Оставлять обездвиженную машину под огнем было нельзя. Чистяков подогнал свою самоходку поближе, стали набрасывать трос. Снаряд рванул в нескольких шагах. Заряжающий из экипажа Леши Воробьева свалился на подломленных ногах лицом вниз.

Когда перевернули тело, увидели, что крупный осколок угодил в грудь. Комбинезон и ватная жилетка были разорваны и пропитаны кровью. Радист Линьков широко раскрытыми глазами уставился на умирающего. Он еще не привык к внезапным смертям в бою.

— Быстрее, — торопил экипажи капитан. — Валентин, бери трос!

Машину Воробьева кое-как вытащили из-под обстрела. Танкисты вели огонь и тоже отходили.

Отступать не хотелось, но другого выхода не оставалось. Машины загнали под прикрытие каменистого гребня. Перевязывали раненых, осматривали повреждения.

Самоходку Воробьева притащили без правой гусеницы. Ее скрутило во время транспортировки. Прикинули, что работы хватит на всю ночь. Запасных гусеничных звеньев хватало, искали ось для вывернутого колеса.

Остатки немецкого саперного взвода отбивались отчаянно, десантники несли потери. Один из командиров машин развернул орудие в сторону траншеи и крикнул десантникам:

— Осторожнее! Сейчас я по ним осколочными врежу.

Несколько выстрелов развалили траншею, перебили большинство саперов. Офицер и двое-трое солдат, отстреливаясь из автоматов, пытались вырваться из кольца.

Никита Зосимов и другие десантники били вслед из автоматов. Одного немца уложили, подранили офицера. Но его подхватил уцелевший солдат и вытащил под прикрытием гаубичного огня.

В экипаже Воробьева, кроме заряжающего, погиб от сильного удара о броню стрелок-радист. Сам лейтенант был контужен.

«Тридцатьчетверке», в которую угодил фаустпатрон, отчасти повезло. Там погиб механик, но остальной экипаж уцелел. Спасли открытые люки. Мгновенная вспышка кумулятивного заряда обожгла танкистов, полопалась кожа, кого-то оглушило.

Но четверо человек остались в строю и даже сумели погасить пламя. Вышли из строя прицел и панорама, сгорела электропроводка. Проводку можно было починить, а стрелять пришлось бы, целясь через ствол пушки.

Чистяков связался с Пантелеевым и коротко доложил обстановку. В строю остались одна самоходная установка и три танка.

— Еще две машины ремонтируем. Нужны боеприпасы, особенно к «зверобою», и в первую очередь надо срочно эвакуировать раненых.

— Наступать не сможешь?

— Впереди минное поле. Саперы начнут работу, как стемнеет.

Экипаж Чистякова прислушивался к переговорам и мрачно рассуждал:

— Куда лезть? На мины? И снарядов кот наплакал. Десантники сидели возле машины, курили. Кто-то хлебнул трофейного рома, но бодрости это не прибавляло. Холодный апрельский день приближался к вечеру.

Люди вымотались, хотели хоть какой-то передышки, чего-нибудь перекусить, выпить, а завтра как бог даст.

Подполковник Пантелеев по своей обычной привычке решения принимал быстрые и четкие. Через пятнадцать минут снова запищала рация. Пантелеев говорил коротко и отрывисто:

— Занимайте оборону. Через два часа тем же путем выносите раненых. Внизу встретимся и решим остальные вопросы. Отбой.

Немцы довольно активно пеленговали переговоры. Поэтому командир полка был предельно краток.

— Насчет харчей и наркомовских, наверное, догадаются? — спросил кто-то из десантников.

— Догадаются, — ответил Чистяков. — Всем проверить оружие и быть готовым к отражению атаки.

Десантники подбирали фаустпатроны, автоматы, патроны. Свой боезапас за этот долгий день они почти израсходовали. Никита Зосимов обзавелся трофейными часами. Поднял с земли немецкую винтовку, вытряхнул из подсумков убитого сапера запасные обоймы, подобрал несколько гранат.

Чистяков сходил к раненым. Их было более двадцати человек. Двое сильно обожженные. Имелись контуженные, которые либо беспокойно вскакивали и пытались куда-то идти, или неподвижно лежали, вялые и безразличные ко всему. Санинструктор пожаловался:

— Измучились люди. Быстрее бы их в санбат. Трое умерли. А у меня бинты да йод, остальное все израсходовал.

Танкисты принесли несколько трофейных индивидуальных пакетов и бачок со спиртом.

— Обгоревшим ребятам спирта налей. Пусть хоть поспят немного.

Зееловские высоты погрузились в темноту, взлетали ракеты. В разных местах что-то горело.

Глава 5. Ночь и день

Через полтора часа, когда стемнело, по тому же обрывистому склону спустили вниз раненых. Было ясно, что танки или самоходки здесь уже не пройдут, — от узкой дороги осталась тропа, по которой с трудом спускали носилки.

Внизу Чистякова ждал заместитель командира полка Григорий Фомин. Пожали друг другу руки, сели за танком перекурить и обсудить обстановку.

— Спасибо, что на мины в атаку не погнали, — сказал капитан. — Остатки людей бы угробили и ничего бы не добились.

— Пантелеев настоял на передышке, — ответил Григорий Фомин. — В штабе разрывались: «Вперед, только вперед!» Но Пантелеев уперся, и командир танковой бригады его поддержал. Самое главное, и в других местах большого успеха не добились, а потери большие. Вы хоть высоту оседлали.

— Постой, Григорий, — перебил его Чистяков. — Я команду дам, чтобы снаряды вручную наверх тащили. Другого выхода нет.

Тяжелые ящики втаскивали по двое, замирая, когда взлетали осветительные ракеты. Немцы время от времени начинали минометный обстрел, стучали пулеметные очереди.

— Эти три танка я у тебя забираю, — сказал Фомин. — Им здесь все равно не подняться.

— Забирай, только десантников мне оставь. Людей не хватает.

Обсудили план действий. Чистякову предстояло на рассвете ударить по немецким укреплениям и полностью занять высоту. Тогда остальные танковые роты и самоходки при поддержке пехоты сумеют тоже продвинуться вперед.

— Этот холм как прыщ на хреновом месте, — погасил папиросный окурок Фомин. — Пытались прорваться правее, в двух километрах отсюда. Сверху «Тигр» и 88-миллиметровка из дота ударили. Плюс гаубицы — «стопятки» и противотанковые пушки. Потеряли самоходку и четыре танка. Десантникам головы поднять не давали. Убитых и раненых около сотни человек. Поставили на прямую наводку гаубичную батарею из артполка, чтобы атаку поддержать. Через полчаса всего одно орудие осталось. В общем, пока вы окончательно высотой не овладеете, толку на нашем участке не будет.

— Она не баба, чтобы ею овладеть, — огрызнулся Чистяков. — Три танка и самоходка Родиона Астахова сгорели. Ночью головешки вытаскивать будем. Остались четыре машины, еще две ремонтируем. Плюс минное поле. Если вы не поддержите нас как следует, добьют всю мою группу. Фрицы тоже не спят — готовятся.

— Поддержим. За это не волнуйся.

— Там две мои самоходки вместе с Рябухиным воюют. Виктор Ерофеев и Толя Корсак. Они хоть живые?

— Живые. Воюют неплохо.

— Ну, дай бог. Устал я своих ребят хоронить.

Немцы почуяли движение, запустили несколько осветительных ракет, а следом посыпались мины. Кто-то вскрикнул, по склону покатился снаряд. Неизвестно, чем бы все кончилось, но Фомин связался по рации со штабом бригады.

— Товарищ полковник, мы боеприпасы Чистякову подвезли. Фрицы поднять наверх их мешают. Помогите огоньком.

Там ситуацию поняли и открыли ответный огонь наши минометы. Вскоре перестрелка закончилась, и Фомин дал приказ командиру танкового взвода запускать двигатели.

— Ну что, до завтра, Александр!

— До завтра. Если ночью фрицы какую-нибудь гадость не устроют.

— Часа в два ночи свяжемся по рации, сообщишь, как разминирование идет. Уточним начало атаки.

Здесь, на вершине в общем-то не слишком высокого холма, продолжал дуть холодный и влажный апрельский ветер. Саперы ползком разминировали полосу шириной метров пятьдесят.

Чтобы дать возможность им работать, по договоренности с Фоминым, на правом фланге наступления ревели танковые моторы и вели огонь минометы. Раза три за ночь из укрытий дали несколько залпов тяжелые самоходки.

Майор, комендант укрепрайона, не сомневался, что на рассвете, а может, и в темноте его атакуют недобитые танки и самоходные установки, прорвавшиеся на высоту.

Он был также уверен, что русские активно разминируют какой-то участок для будущей атаки. Это подтвердила и разведка. Но определить, где работают саперы, было сложно.

Чистяков сформировал три саперные группы: одну основную и две отвлекающие. Пленные немецкие саперы начертили более-менее достоверную картину минного поля. Хотя знали далеко не все.

— Хотите жить — вспоминайте, — поставил жесткое условие капитан.

И два сапера, подавленные, уверенные, что русские будут их пытать, выдали всю информацию. Но без карты информация могла помочь только отчасти. Саперы старшины Авдеева работали вслепую.

Комендант укрепрайона сосредоточил на полосе будущей атаки огонь минометов, непрерывно взлетали ракеты. Пулеметчики ловили любые движения и стреляли. Несомненно, русские саперы несли потери. Однако такая активность дала вскоре обратный результат.

На его участок обрушили ответный огонь тяжелые 120-миллиметровые минометы. Русские решили не мелочиться, и десятки мин весом шестнадцать килограммов каждая окутали позиции густым дымом. Прямые попадания разворотили противотанковую пушку, блиндаж, где находились более десятка солдат.

Эти увесистые чушки, набирая высоту, падали вниз, как бомбы, с таким же воем и свистом. Капитан, заместитель коменданта, едва не угодил под взрыв. Его отбросило метра на три. А когда он поднял голову, то увидел впереди воронку и отползающего пулеметчика с оторванными ногами.

Саперы тоже несли потери, но упорно пробивались сквозь хитросплетение противопехотных и танковых мин. Порой раздавался взрыв. Срабатывала невидимая в темноте ловушка, и все знали, что сапер погиб. Мины взрывались возле головы, в руках и убивали чаще всего наповал.

У молодого сапера не выдержали нервы, когда на глазах оторвало по самые плечи обе руки его товарищу. Он пополз прочь, не думая ни о чем, лишь бы уйти от этого ужаса.

Его остановил старшина Авдеев, командир саперного взвода.

— Не разминируем до утра — нас здесь всех на рассвете добьют. А ну возвращайся!

Ствол нагана смотрел в лицо восемнадцатилетнему мальчишке — саперу, и тот отчетливо понимал, что старшина сейчас выстрелит.

— Не могу я… взорвемся мы на этих минах.

— Тогда пойдем вместе. Не вздумай улизнуть. Старшина спрятал наган и пополз вместе с сапером.

«Тридцатьчетверку», поврежденную взрывом фаустпатрона, удалось восстановить. К рассвету кое-как склепали и натянули гусеницу на самоходку Воробьева. Колесо закрепили, но, оглядев ходовую часть, Чистяков только покачал головой. Далеко этот «зверобой» не уйдет.

Главное — действует орудие, а передвигаться придется осторожно. Четыре танка, две самоходки и около сотни десантников — не так и мало. Если ударить дружно, результат будет.

Обходя машины, Чистяков повторял одно и то же:

— Ребята, выход только один. Либо мы их, либо они нас. Бежать некуда, позади склон да овраг.

— Все мы понимаем, — сказал командир десантной роты Олег Пухов. — Боеприпасов маловато. Всего по диску на автомат, гранат тоже в обрез. Одна надежда, что у фрицев разживемся.

Снарядов было тоже не густо, особенно к орудиям самоходок. Их продолжали подтаскивать снизу измотанные подъемами с тяжелым грузом бойцы из взвода боепитания.

Перед рассветом старшина и два его помощника принесли термосы с кашей, хлеб, махорку и бачок с разбавленным спиртом.

Самоходчики, как и танкисты, перед боем не пили, слишком быстрая реакция требовалась в предстоящей атаке. Десантники не отказывались и опрокидывали по «сто пятьдесят», загрызая спирт сухарем или занюхивая рукавом бушлата. Пшенную кашу со свининой не трогали. Срабатывало старое солдатское правило, идти в бой с пустым желудком. Поймаешь пулю в набитое брюхо — верная смерть.

Перекусывали только некоторые танкисты и самоходчики. К ним присоединился Никита Зосимов, который слишком наголодался в лагерях. Старшина выудил из термоса еще кусок мяса и доложил в котелок бойца, чью невеселую судьбу все уже знали.

— Ешь, Никита, пока не остыло. Такой каши, небось, давно не едал? Четвертушку свиной туши в котел заложили.

— Давно, — соглашался бывший военнопленный, не отрываясь от котелка. — Кажется, никогда не наемся.

— Чем фрицы-то вас кормили? — спросил один из бойцов.

— Свеклой, брюквой, картошкой мороженой. А на дорожных работах суп из свиных голов варили. Там без еды камни да землю не поворочаешь. Кто обессилел — считай, кранты.

— Старался, значит, — поддел его другой боец.

Никита внимательно поглядел на него. Он уже чувствовал себя уверенно и мог ответить, как следует:

— Может, ты и герой, но не дай бог пройти, что я прошел. У нас в лагере под Винницей виселица никогда не пустовала. Виноват или нет, а кого-нибудь каждое утро из строя выдергивали и в петлю совали. У эсэсовцев шутка такая была: «Чтобы веселее работали».

— Не обращай, Никита, на дурака внимания, — сказал сидевший на броне самоходки Василий Манихин. — Он на войне без году неделя, а язык распускает как бывалый.

Но Зосимову, после выпитой водки и в ожидании атаки, не давали покоя воспоминания.

— Щебенку трамбуем, песок таскаем, а между нами полицаи расхаживают. В сорок третьем многих немцев на фронт отправили, потери большие. Заменили украинскими полицаями и пожилыми немцами из резерва.

— Ну и как они?

— Старики особенно не придирались, а полицаи-западники изо всех сил выслуживались. Один с наганом в руке все время ходил. А в барабане один патрон. Подкрадется к какому-нибудь доходяге со спины, ствол к уху приставит и курком «щелк!». У человека от страха дыхание перехватывает, иной раз штаны мокрые делаются, а он ржет: «Вот вам, москали, русская рулетка!» Поначалу вхолостую щелкал, а потом одному да второму голову насквозь прострелил. Патроны у наганов сильные, навылет пули бьют, только мозги вылетают. Мы его, как огня, боялись.

— И чем все кончилось? — спросил Вася Манихин.

— Немцы-охранники у него наган забрали. Хватит, мол, дурить, рабочей силы и так не хватает.

— Гляди-ка, еще уговаривали суку! Он что, там главный был?

— Так они его сами побаивались. Донесет наверх, что охранники пленным сочувствуют и дисциплину не держат, могут в окопы отправить. А это верная смерть. Наши уже крепко наступали.

Рассвет еще не начался, но на востоке тускнели звезды и вырисовывалась светлая полоска. Разговоры приумолкли. Все ждали сигнала к атаке.

Однако первой атаковала штурмовая группа из тридцати человек, которая с помощью саперов прошла через минное поле на правом фланге. Ее целью было поднять шум в тылу укрепрайона, отвлечь на себя внимание, а при возможности уничтожить часть огневых точек. Подполковник Фомин, как мог, помогал Чистякову.

Трое разведчиков сумели бесшумно снять ножами передовой пост и осторожно продвигались вглубь. При свете ракет заметили пулеметный расчет. Окружив его, так же быстро расправились с двумя пулеметчиками и развернули скорострельный МГ-42 в сторону немецких позиций.

Группа была хорошо подготовлена, состояла из опытных бойцов. Однако на войне многое решает случайность. Третий номер пулеметного расчета, посланный на кухню за горячим кофе, возвращаясь, услыхал шум.

Это был семнадцатилетний доброволец из гитлерюгенда. Он боялся ночи, предстоящего боя, но в то же время хотел отличиться, чтобы его признали настоящим солдатом.

Примером для него служил бесстрашный диверсант Отто Скорцени, творивший сказочные подвиги. Парня трясло от страха, он поставил на землю термос с кофе и приготовил автомат, с которым никогда не расставался. Палец плясал на спусковом крючке.

Расстояние до окопа составляло шагов пятнадцать. Поначалу солдат не мог понять, что происходит. Возможно, его камрады просто греются, толкая друг друга. Он растерянно замер, не зная, что делать дальше. В какой-то момент парень хотел окликнуть старшего расчета, но решил подождать.

В эту минуту на бруствер выбрался разведчик. Немец сразу понял, что это русский солдат. Его выдавал маскхалат и чужой автомат с круглым диском. Семнадцатилетний доброволец нажал на спуск, одновременно крича во весь голос: «Тревога! Русские!»

Магазин автомата МП-40 опустел за считаные секунды. Руки неопытного солдата тряслись, но дело он свое сделал. Две пули угодили в разведчика, остальные разлетелись куда попало.

Немец пытался перезарядить автомат, но не мог нашарить запасной магазин. Когда он наконец выдернул его из подсумка, перед глазами вдруг мелькнула стремительная тень. Невольно вырвавшийся крик оборвался. Разведчик вытер нож о шинель солдата и снял с плеча свой автомат.

Внезапность нападения была утеряна, предстоял бой. Теперь нельзя было терять ни минуты. Три десятка разведчиков и саперов быстро охватывали передний край вражеских позиций.

Старший лейтенант, командир разведвзвода стрелкового полка, хорошо подготовил штурмовую группу. В ходе внезапного ночного нападения он хотел также отомстить засевшим на холме немцам за своих товарищей, которые атаковали голые высоты и погибли на склонах. За два года в разведке он привык действовать в темноте.

— Самойлов, блиндаж! — показал взводный направление своему помощнику, старшему сержанту.

Сам он с группой саперов и разведчиков бежал к доту и артиллерийским позициям.

Из блиндажа выбегали солдаты (они спали одетые) с автоматами и карабинами в руках. Первые пять-шесть немцев были срезаны очередями в упор, остальные отступили внутрь и закрыли за собой массивную, обитую железом дверь.

Они действовали без паники. Майор, комендант укрепрайона, тоже готовил своих людей на совесть. Просчитав подобную ситуацию, унтер-офицер, старший в блиндаже, распоряжался быстро и толково.

Из окошка под потолком полетели небольшие, похожие на гусиное яйцо, гранаты М-39. Удобные для броска из укрытия, они взрывались перед блиндажом одна за другой. Добивали раненых камрадов, но и срезали двоих саперов, намеревавшихся вынести зарядом взрывчатки дверь.

Старший сержант Самойлов успел со своими разведчиками отскочить за изгиб траншеи. Осколок пробил ему щеку, он с трудом мог отдавать команды.

— Противотанковыми…

Он закашлялся, сплюнул кровь. Противотанковая граната взорвалась, не долетев до двери, но смяла ее. В образовавшуюся щель расторопный разведчик успел бросить две «лимонки» и едва увернулся от автоматной очереди.

Из блиндажа выскакивали уцелевшие солдаты. С другой стороны отделение Самойлова зажали пришедшие на выручку саперы и расстреливали разведчиков сверху вниз. Это был ближний бой, когда красноармейцы и солдаты вермахта стреляли друг в друга в упор.

Добраться до массивного дота, где пряталось 88-миллиметровое орудие, не удалось. Одну из своих главных огневых точек немцы охраняли хорошо. Ударил крупнокалиберный пулемет, открыл огонь из автоматов гарнизон дота.

Понимая, что дот взорвать не удастся, старший лейтенант сумел со своей группой прорваться к батарее противотанковых пушек.

Но и здесь обстановка оказалась сложная. Возле 75-миллиметровых «гадюк» находились дежурные артиллеристы. Кроме того, уже подбегала остальная часть расчетов.

Как и в Красной Армии, артиллеристы немецких противотанковых батарей привыкли действовать слаженно и быстро, как это требовалось при отражении танковых атак.

Русских танков пока не наблюдалось, расчеты вели беглый огонь по разведчикам и саперам. Люди падали один за другим. Старший лейтенант, понимая, что медлить нельзя, приказал огнеметчику:

— Начинай представление!

— До капониров метров семьдесят. Не достану.

— Ближе нас не подпустят. Врежь им отсюда.

Сержант-огнеметчик со своим ранцевым огнеметом, бьющим на сорок метров, знал, что старший лейтенант не дает команды впустую. Значит, так надо.

Это действительно напоминало жуткое представление. Шипящая струя пламени зажгла прошлогоднюю сухую траву. Тысячеградусная жидкость кипела, осветив все вокруг багровым зловещим светом.

Емкость бака составляла восемь литров. Сержант выпускал огненную струю расчетливыми вспышками, поворачивая ствол по дуге. Огонь хоть и не достал капониры, но сыграл свою роль.

Это было оружие, рассчитанное не только на уничтожение вражеских целей, но и на психику людей. Клубящееся пламя заставило немецких артиллеристов попятиться, они ожидали новых ударов, сжигающих людей заживо.

Воспользовавшись короткой заминкой, два отделения бросились на батарею с флангов. Они сумели взорвать одну из пушек и повредить вторую. К третьей бежал сапер с зарядом взрывчатки. Он поднял его над головой, готовясь швырнуть. Уже догорал бикфордов шнур, подбираясь к брускам тротила.

Автоматная очередь перебила саперу колено, он упал рядом с плотно увязанными брусками. Такие попадания обездвиживают человека, он способен лишь крутиться на месте, отталкиваясь ладонями от земли.

Четыре килограмма взрывчатки должны были взорваться через несколько секунд. Пожилой сапер понял, что суетиться уже не к чему, он обречен. Немец, стрелявший в него, снова поднял автомат. При свете горящей огнесмеси увидел слезу на щеке русского солдата, нажал на спуск и торопливо опустился в окоп.

Взрыв разметал тело сапера, оглушил немца. Он проглядел старшего лейтенанта, который все же попытался взорвать еще одну пушку. Русский бросил две «лимонки». Они не вывели из строя орудие, но осколки наполовину выбили расчет.

Понимая, что остатки его взвода больше ничего сделать не смогут, старший лейтенант дал команду на отход. Не более десятка бойцов из тридцати с боем вырывались из кольца. Остальные были убиты или тяжело ранены. Их пытались преследовать, но штурмовой взвод отбивался отчаянно. Немцы несли потери и залегли. Из траншеи вел огонь станковый пулемет МГ-42.

Старший лейтенант вставил в паз последний магазин и короткими очередями пытался погасить вспышки скорострельного пулемета, не дающего подняться бойцам.

Поединок закончился не в его пользу. Две пули пробили плечо, еще одна полоснула по шее. Он понял, что встать уже не сумеет.

Старший лейтенант слишком многое потерял на этой войне: отца, двух братьев, большинство друзей. Он принимал смерть без особой жалости к себе. Мать умерла прошлой осенью, и плакать о нем будет некому.

Человек шесть разведчиков и саперов, пригнувшись, бежали вниз, к своим. Они сделали, что смогли, и хотели спастись, имея на это право. Своего командира разведчики вынести не сумели — слишком плотный огонь преследовал их. Все же они попытались сделать это, но угодили под пулеметную очередь. Лишь двое прорвались сквозь плотный огонь, скатились вниз по склону и добрались до своих.

Командир разведвзвода не смог сорвать с пояса последнюю «лимонку». Но сумел выдернуть кольцо. В наступившей тишине взрыв ударил особенно звонко.

— Покончили с ночными диверсантами? — спрашивал по телефону комендант укрепрайона.

— Так точно, — ответил заместитель. — Но дрались они крепко.

— Ну, ждите теперь настоящей атаки. Наверняка двинутся танки и русские «зверобои».

Опытный майор не ошибся. В незаметно наступившем рассвете двинулись вперед танки и самоходки группы Чистякова.

С другой стороны ударили гаубицы, и тоже послышался гул моторов. Русские плотно обложили его укрепрайон.

Семнадцатого апреля, с рассветом, бои на Зееловских высотах возобновились с новой силой.

Бронетанковая группа капитана Чистякова продвигалась по очищенной саперами полосе в минных заграждениях. Дорого досталась эта полоса саперному взводу во главе со старшиной Филиппом Авдеевым. Полтора десятка бойцов остались на минном поле.

То в одном, то в другом месте лежало тело погибшего сапера, словно вехи, показывающие путь. Одни подорвались на минах, на их изорванные тела было жутко смотреть. Другие погибли от пулеметного огня, когда пули буквально стригли траву, не давая продвигаться вперед.

Никита Зосимов шел со своим отделением впереди самоходки Чистякова. Немцы пока молчали, возможно, подпускали русских поближе. В рассветном тумане расплывались деревья, фигуры бойцов. Требовалось шагать строго по разминированной полосе, отмеченной по краям небольшими флажками.

Никита обошел тело сапера, не в силах оторвать глаз от останков. Видимо, тот вывинчивал взрыватель, а мина находилась перед ним. Что-то недосмотрел в темноте, и взрыв снес половину черепа, оторвал кисти рук. Пятно застывшей крови покрывало траву.

Со стороны немецких позиций открыли огонь два пулемета.

— Вперед, перебежками! — командовал сержант, исполнявший обязанности командира взвода.

Трассеры неслись из полутьмы. Зосимов всем телом ощущал их смертельный прерывистый свист, когда они проносились мимо. Целились именно в него, тридцатидвухлетнего молодого мужика, выжившего в лагерях и набиравшегося сил после тех страшных лет.

А ведь Никиту ждет вся его большая семья, и несколько дней назад он наконец получил от них первое письмо, первую весточку за три с половиной года.

Танки и тяжелые самоходки пока молчали, они ждали, когда появятся цели. Атаку поддерживали лишь несколько ручных пулеметов. Впереди споткнулся и упал десантник. Никита нагнулся, чтобы помочь. Успел разглядеть разодранный на боку бушлат и клочья окровавленной ваты.

Зосимова толкнул в спину сержант.

— Вперед, не задерживайся. Ему санитары помогут.

А через минуту ударили сразу три немецких пушки, и следом звонко захлопали танковые орудия. Светящая жаром бронебойная болванка, рассекая воздух, с воем пронеслась метрах в пяти от Зосимова. Пучок сжатого воздуха толкнул его. Показалось, что он даже ощутил жар раскаленного металла.

Спасаясь от пулеметных трасс, десантники ложились на землю, некоторые прятались в низинах. Деревья здесь почти не росли, а кусты оставались по-зимнему голыми и не могли служить защитой.

Зосимов лежал у подножия такого куста на пригорке. В нескольких шагах от него ворочался раненный в ноги десантник. Никита дал одну и вторую очередь наугад, приподнялся, хотел подползти к раненому.

Пулеметная трасса пронеслась над головой, брызнули срезанные прутья. Немец повел трассу дальше и перехлестнул раненого. Тело дернулось, из шинели полетели клочки.

«Господи, помоги», — шептал Зосимов и нажимал на спуск.

— Вперед! — простуженно кричал взводный. — Все вперед!

Десантники поднимались и снова делали перебежки. Все понимали, что на голых буграх задерживаться нельзя. Пулеметы простреливают их вдоль и поперек.

«Тридцатьчетверка» вела огонь на ходу из орудия и обоих пулеметов. Это прибавило решимости, и десантники сделали новый рывок. Сержант, командир взвода, снова оказавшийся рядом с Никитой, скалил зубы в усмешке:

— Страшно? Бежим следом за танком. Не отставай.

Танк казался надежной защитой, к ним присоединились еще с полдесятка десантников. Бежали, не замечая выхлопов дыма.

Самоходку Чистякова, которая шла следом, сильно встряхнуло. Лязгающий удар снаряда сбил с ног Василия Манихина. Наводчика Колю Марфина ударило о резиновый край прицела и рассекло бровь. На его место сел Александр.

— Семьдесят пять миллиметров! — выкрикнул Манихин. — «Гадюка» бьет.

— А может, танк, — простонал Марфин, зажимая ладонью лицо, по которому струйкой стекала кровь.

Механик Савушкин вел машину зигзагами, опасно наползая гусеницами на край расчищенного саперами прохода. Он боялся следующего попадания снаряда и нервничал. А тут еще минное поле с обеих сторон, до которого расстояние — считаные метры.

— Мишка, стой! — скомандовал Чистяков. — Стой, тебе говорят.

Он не видел цели, тряска мешала ему. И вообще, следовало оглядеться. Шагах в сорока стоял танк с развороченной гусеницей и срезанным подкрылком. Башенное орудие посылало снаряд за снарядом, а механик рывками уводил машину с линии огня.

Саня Чистяков увидел главную цель. Серую коробку дота, откуда торчал ствол орудия. Это была не «семидесятипятка», а что-то более серьезное. Наверное, противотанковое орудие «восемь-восемь».

— Стреляй, командир, — громко и пронзительно кричал Миша Савушкин. — Оно сейчас нас уделает!

Голос сорвался, и обычно хладнокровный механик хрипел что-то невнятное. Его можно было понять. В рассветном тумане они сблизились метров на триста с орудием 88 миллиметров, упрятанным в железобетонную коробку, которая пробьет их самоходку насквозь.

Но от напряжения или страха старшина Савушкин не понимал, что они находятся вне зоны обстрела этого шестиметрового орудия. Узкая амбразура смотрела на равнину и дорогу перед оврагом.

Внутри дота имелось какое-то пространство, чтобы развернуть орудие и обстреливать подходы с фланга. Однако в горячке старшина загнал самоходку едва не на тыльную сторону холма. Повезло, что не наткнулись на мины.

Зато это мощное орудие дотянулось до подбитой «тридцатьчетверки», посылающей в него снаряд за снарядом. Дот окутался облаком серой цементной пыли от попаданий танковых фугасов, но пробить бетонную стену они не могли.

Немецкое орудие с длинным набалдашником дульного тормоза поймало на самом краю разворота упрямый русский танк. До башни не дотянулось, но врезало болванку в нижнюю часть корпуса между люком механика-водителя и гусеницей.

Удар был сильный. Сорвало с креплений и перекосило массивный передний люк, порвало гусеницу и смяло два колеса. Гореть там было нечему, машина весом тридцать две тонны завалилась на правый бок.

Все это отчетливо видели Миша Савушкин и радист Линьков. Чистякову некогда было глядеть по сторонам, он подводил прицел гаубицы-пушки к амбразуре. Выстрел!

Фугасный снаряд ударил в лобовую часть дота под острым углом и взорвался в воздухе, отрикошетив от стены. Манихин лихорадочно перезаряжал орудие, а лейтенант Воробьев на своей самоходке намеревался подойти ближе и врезать по амбразуре точнее.

— Линьков! — кричал радисту капитан, не отрываясь от прицела. — Пусть Воробьев остается на месте и не лезет вперед.

Услышав, как, чавкнув, закрылся хорошо смазанный казенник, снова нажал на спуск. На этот раз Чистяков стрелял в боковую стену дота, которая наверняка была менее толстой.

Снаряды били по ней тоже под острым углом, но сыграло свою роль небольшое расстояние. Третий или четвертый по счету фугас врезался в раскрошенную щербину и рванул с полной силой, пробив сквозную дыру. Не такое и большое было это отверстие. Но взрывная волна, град осколков и кусков бетона ударили внутрь. Смели половину расчета, свернули часть механизмов наводки.

Самоходка лейтенанта Воробьева, вовремя остановившись, тоже стреляла, и очередным снарядом наводчик пробил еще одну дыру. Полуразбитый дот наполнился дымом, из задних дверей выскочили двое уцелевших артиллеристов. Они сумели сделать шаг-другой, упали и поползли прочь. Десантники посылали в их сторону торопливые автоматные очереди.

Внутри дота что-то горело, и в любую минуту могли сдетонировать снаряды.

— Автомат! Где автомат? — выкрикивал лейтенант Воробьев. — Я их сейчас пришибу. Они Серегу убили!

Наводчик, старше других по возрасту и самый опытный сержант в экипаже, понял, что напряжение двухдневного боя, гибель экипажа Астахова, смерть их заряжающего Сергея Косых надломили молодого командира.

— Давай снаряд, — заорал он на Воробьева, который временно взял на себя обязанности заряжающего. — Не видишь, «гадюка» впереди!

Противотанковую 75-миллиметровую пушку — «гадюку» разбили сразу из нескольких орудий. Три танка, две самоходки и пополненный за ночь десант продвигались вперед.

Перевалив очередной подъем, Чистяков увидел впереди позицию гаубичного дивизиона. Восемь орудий с массивными дульными тормозами вели огонь по какой-то цели.

Заметив приближающиеся танки и самоходки, все восемь расчетов стали торопливо разворачивать стволы в сторону русских машин.

Эти сильные и довольно скорострельные гаубицы в советских справочниках почему-то упорно относили к классу легкой артиллерии. Однако фугасный снаряд «стопятки» весил 15 килограммов и был опасен для любой бронетехники. Особенно когда расстояние было не слишком большое.

Сейчас оно не превышало семисот метров, а расчеты разворачивали двухтонные орудия с завидной быстротой.

Коля Марфин, которого успели перевязать и поставили вторым заряжающим, облизнул пересохшие губы. Восемь гаубиц сразу!

— Сейчас дадут, — прошептал он. — Вот это салют получится… из восьми стволов.

Батарея Петра Тырсина, самоходки Виктора Ерофеева, Анатолия Корсака и полтора десятка танков набирали скорость, охватывая немецкий укрепрайон с правого фланга. Полчаса назад закончилась ночная вылазка разведвзвода. Сейчас в глубине немецких позиций слышались орудийные выстрелы и взрывы — наступала группа Чистякова.

Как было условлено, танки и «зверобои» разделились тоже на две группы. Рота «тридцатьчетверок» под командой комбата Рябухина двигалась в направлении высоты, вдоль низины, расчищенной ночью от мин. Механики сбавляли скорость, опасаясь оставшихся мин.

Слегка приотстав, за ними шла батарея Тырсина, состоящая из четырех машин. Одну самоходку потеряли вчера. Снаряд пробил лобовую броню, два человека из экипажа погибли, а трое других получили сильные ожоги. Самоходки Ерофеева, Корсака и три танка резко свернули вправо, делая крюк.

Сверху ударил залп. Пока вела огонь батарея гаубиц — «стопяток», но скоро ударит из дота тяжелое противотанковое орудие и 75-миллиметровые «гадюки».

«Тигр» удалось вчера уничтожить, но на высоте хватало стволов и без него. Самой опасной точкой оставался дот, который так и не удалось разрушить. Для этого требовалось подойти ближе, но немцы не дали этого сделать. Помешало минное поле и плотный артиллерийский огонь.

Сегодня атаку поддерживала батарея тяжелых 120-миллиметровых минометов и трехдюймовые пушки ЗИС-3. Мины взрывались вокруг дота, одна угодила в верхнюю часть, но, кажется, вреда не причинила.

Медленно открылась заслонка, и с расстояния восьмисот метров ударил первый выстрел. Самоходки послали несколько снарядов в ответ, однако попасть в амбразуру не смогли, а толстые стены дота держали удары.

Очередной снаряд, выпущенный из дота, накрыл «тридцатьчетверку». Разворачиваясь, она сползала в низину, и ей удалось уйти из-под огня.

Спустя минуты подорвалась на мине другая «тридцатьчетверка». Ее добили выстрелом из дота, и сразу усилили огонь противотанковые пушки.

В темноте саперы обезвредили не все мины. Этому танку не повезло. Взрыв не только порвал гусеницу, но и вынес два колеса, лопнули тяги. Покидать обездвиженную «тридцатьчетверку» с исправным орудием экипаж не имел права.

Командир принял свое решение. Двое контуженных танкистов выбрались наружу и бежали к низине. Башенное орудие вело огонь и разбило одну из «гадюк». Вторая с большой точностью всадила снаряд в полуоткрытый люк.

Там сидел погибший механик. Он не ощутил удара, разрывающего его тело. Вскрикнул лейтенант, которому этот снаряд смял и перебил ногу. Он продолжал цепляться за рукоятки поворота орудия, но чувствовал, что теряет сознание.

— Данила, уходи, — прошептал он, однако заряжающий медлил.

— Слышишь меня, — губы теряющего сознание лейтенанта едва шевелились. — Спасайся, чего зря погибать.

— Слышу. Сейчас…

Потерянная минута не оставила заряжающему шанса выжить. Сдетонировал фугасный снаряд в боеукладке, вспыхнул порох сразу в нескольких гильзах. Младший сержант-заряжающий горел вместе со своим командиром.

Боль и отчаяние вытолкнули его наружу. Он продолжал гореть, перевалившись через край люка. Обозленные экипажи других машин стреляли, посылая снаряд за снарядом, и хотели продолжить атаку, но их остановила команда майора Рябухина, который понял, что танки не смогут прорваться к вершине.

— Назад! Всем отходить. Нас прикроют самоходки.

Три «зверобоя» посылали снизу вверх тяжелые фугасы. Четвертая самоходка получила удар в лобовую броню и скатывалась по склону. Командир и наводчик были контужены. Механик-водитель не рискнул разворачиваться и подставлять под снаряды более уязвимую бортовую часть, колеса и гусеницы.

Павел Рогожкин пересел за прицел (он неплохо стрелял) и сумел вложить фугас в основание дота. Ответный выстрел, как огромным зубилом, ударил вскользь по броне, пропахав глубокую борозду.

Если бы 88-миллиметровая раскаленная болванка прошла на десяток сантиметров правее, она бы наверняка пробила рубку и разнесла все внутри. У заряжающего вывалился из рук снаряд, а от сильного толчка выключилось зажигание.

Это страшно, когда в бою вдруг наступает такая тишина. Она пахнет смертью и лишает даже смелых людей самообладания. Рвался к люку молодой радист. Его отпихнул ногой механик.

— Не мешай! Сиди на месте.

— Убьют ведь…

Над головой ахнуло орудие, которое зарядил сам Рогожкин. Самоходка Тырсина разбила противотанковую пушку. Поддерживая самоходку, вели беглый огонь «тридцатьчетверки». И неожиданно зачихал, завелся двигатель.

— Живем, — кричал механик-водитель и, рискуя опрокинуться, торопился увести машину из-под огня.

Атака сорвалась. Еще одну «тридцатьчетверку» догнал снаряд из дота. Ее сумели вытащить на буксире. На склоне горел танк с обугленным телом заряжающего на башне.

Первую машину, укрывшуюся в низине, добивали снаряды «стопяток». Когда загорелась и эта «тридцатьчетверка», трое уцелевших танкистов пересидели обстрел под уступом и добрались до своих.

— Почему прекратили атаку? — наседал на комбата Рябухина представитель штаба, подполковник в круглых очках. — Вы преодолели две трети расстояния. Еще рывок…

Контуженный комбат, сняв танкошлем, тряс головой и что-то бормотал. Наводчик совал ему фляжку то ли с водой, то ли с водкой.

— Хлебните, товарищ майор.

В низине вдруг ахнул взрыв. Сдетонировали снаряды в «тридцатьчетверке».

— Вы меня слышите, Рябухин? — тряс за плечо комбата штабной подполковник. — Почему прекратили атаку?

— Чего тебя слушать? — вдруг прорвало молодого комбата с тремя орденами и тремя нашивками за ранения. — Я половину батальона потерял. Всего за вечер и за утро. Наверху мины. Чего ты от меня хочешь? Угробить оставшиеся танки?

— Вы мне не тыкайте! — взвился подполковник. — Заелся, Рябухин. Был приказ…

Медсестра, оттолкнув подполковника, усадила комбата на траву.

— Антон, успокойся. Дай я посмотрю.

— Нечего там смотреть. Но медсестра, судя по всему, достаточно близкая к майору, быстро ощупывала коротко стриженную голову Рябухина и гладила его круглые мальчишеские щеки, не обращая внимания на подполковника.

— Ты все время лезешь вперед. Нельзя так. Тебя контузило, надо немного полежать.

— Хватит, Даша, — пытался встать комбат. — Мне боевую задачу решать надо.

— Подожди, голову перевяжу. О броню, видать, приложился.

Подполковник, что-то бурча, подошел к капитану Тырсину. Командир батареи понял, что штабист может настоять на повторной бесплодной атаке, и торопился разъяснить сложившуюся тяжелую обстановку.

— Мины наверху везде понатыканы, — козырнув, доложил он. — У меня две самоходки повреждения получили. Вон, гляньте, как машину лейтенанта Рогожкина приласкало. Трое самоходчиков из строя вышли, контузии получили. Экипажи неполные, надо срочно замену искать.

Неизвестно, какое решение принял бы штабист, но к нему подошел командир батареи 76-миллиметровых пушек ЗИС-3 и, пользуясь моментом, сообщил:

— Я отвел батарею в укрытие. Большие потери от минометного обстрела. Убиты и тяжело ранены шестнадцать человек, осколками повреждены прицелы на двух орудиях. Боекомплект израсходован практически полностью, ждем подвоза снарядов.

Подполковник растерялся. Исходя из сложившейся обстановки, продолжать атаку на этом участке было бессмысленно. Но и отсиживаться командование им не даст. Если Жуков дал приказ наступать, то его невыполнение грозит чем угодно, вплоть до расстрела на месте.

Подполковника инструктировали жестко: «Не церемониться! Гнать всех вперед, не давать никому отсиживаться. Трусов можете расстреливать лично». Он так и не понял, насколько серьезно было это сказано. К смертной казни за трусость приговаривает суд, военный трибунал. А он всего лишь штабист.

Пока подполковник раздумывал, что делать дальше, вышел на связь капитан Чистяков и доложил, что ведет наступление.

— Молодец Чистяков, — сказал Фомин. — Наступает активно. А там и мы повторим атаку, только отдышимся немного.

— Что мне докладывать в штаб? Объяснять, что батареи тяжелых самоходок и танковая рота с моря погоды ждут?

— Бой за высоту продолжается, — четко выговорил замкомандира полка. — Так и доложите. «Зверобои» и танки наносят удары. Несут потери, но высоту мы возьмем.

Через полчаса пришло короткое сообщение от командира самоходки Виктора Ерофеева:

— Здесь есть возможность прорваться с тыла. Пришлите еще несколько машин. Вы найдете нас по следам гусениц.

Глава 6. Прорыв

Старший лейтенант Виктор Ерофеев со своей небольшой группой из двух «зверобоев» и трех танков решил не приближаться к подножию холмов, а сделал внушительный крюк. Таким образом он хотел избежать риска нарваться на минное поле и обеспечить внезапность атаки, которую в этом месте могут не ожидать.

Когда на пути встала заболоченная низина, он сразу направил вперед разведку. Четверо десантников из тех, кто поопытнее, перешли ее вброд и дали знак, что машины здесь пройдут. Кроме того, механик-водитель его самоходки прощупал почву под водой и, вернувшись, подтвердил, что рискнуть можно.

— Воды по колено. Ила и тины хватает, но думаю, что одолеем.

Рискнули. Машины на малом ходу, напрягая всю мощь двигателей, прошли пятисотметровую низину и, выбравшись на сухое место, оказались на западной стороне гряды. Переход дался нелегко.

«Тридцатьчетверку» с закипевшим двигателем и замкнувшей электропроводкой пришлось оставить на выходе из болота.

— Здесь на час работы, — сказал младший лейтенант, командир танка. — Не меньше.

— Надо бы и остальным машинам остыть, — настаивал механик-водитель самоходки Ерофеева.

Действительно, танки и «зверобои», перебравшись через такую преграду, выглядели неважно. Жалюзи раскалились, прогорела одна из выхлопных труб, на гусеницы намотались пучки водорослей и тины. Однако старший лейтенант знал, что сейчас самое главное — быстрота.

— Очистить гусеницы и проверить уровень масла, — посмотрев на часы, приказал он. Глянул на лейтенанта, командира взвода десантников. — Помогай, чего стоишь. Через пятнадцать минут двигаем дальше, пока нас тут не засекли.

Командир второй самоходки, Анатолий Корсак, сел на место своего молодого механика, завел двигатель, глянул на приборы.

— Если не уверен, я сам дальше поведу.

Лейтенант Корсак, родом из степного астраханского села, работал на тракторе с шестнадцати лет и полтора года отвоевал в танковом батальоне. Он видел, что механик растерялся, когда их небольшая группа оказалась в немецком тылу.

— Чего там, — почесал затылок конопатый парнишка, неплохой механик, но имевший мало боевого опыта. — Справлюсь я.

Четыре машины приближались к дороге, огибающей гряду. Впереди показались два грузовика. Ерофеев уже предупредил экипаж не стрелять из орудий без команды.

Грузовики, это были машины «Опель-Блитц», слегка замедлили ход. Было видно, что они хорошо загружены. Водители не сразу поняли, что сюда прорвались русские. Когда разглядели и резко прибавили скорость, две «тридцатьчетверки» уже приближались.

Головная с ходу ударила грузовик и опрокинула его на обочину. Второй «Опель» уходил. Пулеметные очереди хлестнули по земле, выбивая фонтанчики, несколько пуль пробили верхушку кабины.

Из машины выскочил шофер и сопровождающий его унтер-офицер. Оба подняли руки — убегать от танковых пулеметов было бессмысленно.

К разочарованию экипажей и десантников, обе машины везли только боеприпасы, поживиться было нечем. Пленные, смешивая русские и немецкие слова, рассказали, что дорога ведет к укрепрайону.

Километрах в трех впереди обочины прикрывают два штурмовых орудия и пехотный взвод с пулеметами и фаустпатронами. Подальше расположен дот с орудием «восемь-восемь» и гаубичная батарея. В разных местах укрыты противотанковые пушки.

Решения, которые принимаются спешно, на ходу, граничат с большим риском. Ерофеев раздумывал недолго. По затихшим позади звукам боя он понял, что атака батальона Рябухина и самоходок Тырсина закончилась неудачей. Скорее всего, они угодили на минное поле. Зато где-то впереди слышались орудийные выстрелы, в том числе тяжелых гаубиц. Там наверняка вел бой капитан Чистяков, командир его батареи. Если его не поддержать, вряд ли он продержится долго. Выход один — идти вперед и тоже принимать бой, несмотря на превосходящие силы противника.

Водитель «Опеля» плохо говорил по-русски. Но сорокалетний немец, имевший троих детей, сразу понял, что от него требуется, и согласно закивал головой. Он поможет русским камрадам, он всего лишь шофер, пролетарий, и никогда не был фашистом. Он с самого начала ненавидел Гитлера, который привел страну к катастрофе.

— Помолчи, философ, — оборвал его Ерофеев и приказал раздеть унтер-офицера.

Маскарад, который смотрится весело только в дурацких боевиках, как правило, редко заканчивается удачей. Однако командир взвода десантников, Андрей Дергач, по приказу старшего лейтенанта, торопливо натягивал на себя брюки, френч, камуфляжную куртку и кепи — добротную форму, которые носили тыловики.

— Что делать с унтером?

Ерофеев оглянулся на застывшего под холодным ветром, крепкого, хорошо упитанного немца лет тридцати пяти. Судя по его рыхлому телу и отсутствию выправки, он не был кадровым военным. Ему выпала удача служить в тыловых частях, но, кажется, удача подходила к концу.

Несмотря на холод, унтер-офицер вытирал ладонью пот со лба. Он чувствовал, если с него сняли форму, то, скорее всего, расстреляют. Господи, надо же было так вляпаться!

— Товарищ, я не фашист. Эрнст Тельман… товарищ Сталин.

Он выжимал из себя еще какие-то слова, которые должны были вызвать сочувствие, изменить безжалостный приговор, который читался на лице русского офицера с пятнами ожогов на шее.

На секунды их взгляды встретились. Виктор Ерофеев потерял на войне брата, отец пропал без вести еще в сорок первом. Осенью его самоходку подбили. Он сумел выбраться из горящей машины вместе с механиком. Остальные ребята, с которыми он воевал вместе несколько месяцев, сгорели. Экипаж танка, который шел впереди и был подбит, выпрыгивал и пытался спастись.

Их расстреливали из пулемета, не жалея патронов, и пули рвали, подбрасывали уже мертвые тела. Ненависть, которая не скоро уйдет, читалась в глазах русского офицера.

— Заканчивайте с ним…

Близкая неизбежная смерть ломает людей и покрепче, чем этот рыхлый, совсем не боевой тыловик. Он съеживался, бледнел, а губы повторяли:

— Товарищ… я не фашист.

— А кто ты? — не выдержал десантник. — Снарядов две машины вез, чтобы нас гробить. Молчал бы…

Другой десантник, младший сержант, слегка подтолкнул унтера к обочине и отвел на десяток шагов. Тот упирался и оглядывался на Ерофеева. В глазах угадывалась такая тоска, что восемнадцатилетнему младшему сержанту стало не по себе. Остальные молча ждали.

— Чего застыли? Проверьте ящики, — сказал взводный Дергач. — Если есть ручные гранаты, возьмите штук по пять. Они нам наверняка пригодятся. Не на прогулку двигаем.

Затрещала автоматная очередь. Десантники торопливо копались в ящиках. Какое-то количество гранат нашли и рассовали их за пояса и в противогазные сумки.

— Там еще один фриц… с поломанной ногой. С ним что делать? — спросил кто-то из бойцов.

Вместо ответа старший лейтенант оглядел переодетого взводного и усмехнулся:

— Куртка великовата… ладно, сойдет. Автомат замени. С ППШ, что ли, будешь светиться?

Возле опрокинутого грузовика хлопнул выстрел. Добили второго шофера. Ерофеев инструктировал взводного Андрея Дергача, лейтенанта лет двадцати.

— Никаких разговоров вести не пытайся. Ты же все равно по-немецки ни бельмеса.

— Тройка с минусом в аттестате. Но десяток фраз на войне выучил.

— Лучше помалкивай. Твоя задача отвлекать на себя внимание и следить за шофером. Моя самоходка двинется следом.

Из кузова, накрытого брезентом, уже выгружали последние ящики. Внутри разместилось отделение десантников во главе с сержантом.

— Не всполошатся раньше времени? — с сомнением оглядел «зверобой» и «тридцатьчетверки» лейтенант-десантник. Звезды бы как следует затерли.

— Как получится, — хлопнул его по плечу Ерофеев. — А получится как надо!

Андрей Дергач был призван из Ростовской области. Почти земляки с Виктором Ерофеевым.

— Двинулись, земеля!

— Трогай, — сказал лейтенант немцу-водителю. — И без фокусов.

Именно в эти минуты Виктор Ерофеев связался по рации с Фоминым и передал короткое сообщение. Он рассчитывал на успех внезапного удара с тыла, но ему требовалась помощь.

Комендант укрепрайона предусмотрел многое. На подъеме дорогу перегораживали бетонные плиты, а по обочинам торчали таблички с надписями «мины». Пост состоял из трех солдат полевой жандармерии. Впереди торчала на холме длинноствольная самоходная установка «штурмгешютце».

Лейтенант Андрей Дергач находился на фронте около года. Был ранен, награжден медалью и уже имел достаточный опыт.

Он сразу понял, что натасканные жандармы разгадают не слишком затейливый план прорваться вперед под прикрытием немецкого грузовика.

Так оно и произошло. Двое жандармов замахали издалека руками, требуя, чтобы колонна остановилась, не доезжая до поста. Третий бросился к мотоциклу и поднял трубку рации, установленную на багажнике. До мотоцикла было метров семьдесят — из немецкого автомата МП-40 можно промахнуться.

— Вперед, — толкнул шофера в бок лейтенант.

— Они будут стрелять и убьют нас.

— Я тебя убью раньше. Гони! — высунувшись из кабины, дал команду отделению: — Огонь!

Десантники были вооружены более прицельными и дальнобойными отечественными автоматами ППШ. Сержант среагировал мгновенно. Откинул брезент, и сразу несколько автоматных очередей свалили постовых, ударили по мотоциклу и склонившемуся над рацией старшему из жандармов. Не успев включить рацию, унтер-офицер, раненный в спину и ноги, упал, закрутился, а затем поднял руку с зажатой в ней ракетницей.

— Ах, сволочь…

Андрей Дергач стрелял в него длинными очередями. Поняли опасность и другие десантники. Пули перебили руку, хлестали по добротной шинели, перетянутой портупеей. Унтер не сумел выпустить сигнальную ракету и остался лежать возле мотоцикла. Окровавленные пальцы продолжали сжимать рукоятку ракетницы.

Расстояние от поста до «штуги» составляло около километра. Обе самоходки ударили из своих гаубиц одновременно, с короткой остановки. Столбы взметнувшейся земли и дыма закрыли приземистую немецкую машину.

Когда дым осел, увидели, что «штуга» стоит на месте, хотя и не стреляет. На всякий случай добавили еще два фугаса, выпустили несколько бронебойных снарядов обе «тридцатьчетверки». Немецкая самоходка завалилась набок, из развороченной рубки шел дым. Снарядов на нее не пожалели.

— Вперед! — дал команду Ерофеев.

Грузовик был уже не нужен, но продолжал ехать впереди, обладая большей скоростью, чем танки и «зверобои». Вспомнил ли кто в эти минуты слова пленного, что дорогу прикрывают два штурмовых орудия?

Вряд ли. Слишком стремительно развивались события. Небольшая колонна набирала скорость. «Опель» шел впереди, чуть отставали «тридцатьчетверки» и заметно отстали обе тяжелые самоходки.

— Уменьшить скорость! — кричал в рацию Ерофеев, снова собирая машины в один кулак.

Но какие-то минуты были упущены. Вторая «штуга», хорошо замаскированная, приземистая, почти незаметная в кустарнике, выстрелила в «тридцатьчетверку», идущую следом за грузовиком.

Кумулятивный снаряд, выпущенный с расстояния трехсот метров, пробил боковую броню танка пониже башни. Выстрел был точный. С хорошей оптикой на таком расстоянии не промахнешься. Мгновенная вспышка внутри «тридцатьчетверки» превратилась в клубок огня, который сжигал тела экипажа, воспламенял промасленное тряпье и раскалял снаряды, готовые сдетонировать.

Успел выскочить механик-водитель. Потянул за руку стрелка-радиста, который за что-то зацепился. Пламя выбилось острым скрученным языком, прожигая радиста. Но механик, мелкий ростом, жилистый, продолжал упрямо вытаскивать товарища. Они воевали вместе полгода, и механик не мог оставить его.

В раскалившихся снарядных гильзах вспыхнул порох, разрывая их оболочку и превращая пламя в ослепительный огненный сноп. Механик все же выдернул товарища, который горел, как факел, от сапог и до спины.

Он сорвал с себя куртку, намереваясь сбить пламя, но обезумевший от боли стрелок-радист оттолкнул его, вскочил и куда-то побежал. Болевой шок лишил радиста возможности осознавать, что с ним происходит. Он из последних сил пытался убежать из огня, который сжигал его заживо. Сил хватило на десяток шагов, и он свалился на траву, которая тоже вспыхнула.

За считанные минуты произошло многое. Немец-шофер повернул машину к узкой траншее, где находился пехотный взвод. Лейтенант Дергач вырвал у него руль, нажал на педаль тормоза. Водитель, извернувшись, ударил Андрея кулаком в лицо и вывалился из кабины. Он бежал изо всех сил и кричал на ходу:

— Камераден, нихт шиссен! Не стреляйте!

Но пулеметчик в траншее не хотел рисковать и длинной очередью прошил колеса и радиатор. Он понимал, что с машиной что-то не так. Однако не стал стрелять в унтер-офицера, сидящего в кабине, и на всякий случай дал еще одну очередь по колесам.

Скорострельность «штуги» составляла несколько выстрелов в минуту. Она успела выпустить еще три снаряда, целясь в массивную русскую самоходку «Дозеноффер» — консервный нож, так иногда называли эти громадины, способные вскрыть своим снарядом, как консервную банку, даже «королевский тигр».

Опытный немецкий наводчик не промахнулся. Лейтенант Анатолий Корсак, выживший после попадания тяжелой реактивной мины под Кюстрином, свалился с сиденья после одного и второго удара в рубку. Ему снова повезло. Снаряд прошел мимо и врезался в моторное отделение. Самоходка загорелась. Лейтенант выскочил вместе с заряжающим. Трое других ребят из экипажа были контужены и остались в рубке, где, как в печке, разгоралось пламя.

Вторая «тридцатьчетверка» прошила снарядом лобовую броню «штуги», но немецкая машина еще шевелилась. Ее добил фугас, выпущенный Виктором Ерофеевым. Снаряд весом сорок пять килограммов проломил рубку и взорвался внутри, вспучив крышу, и напрочь вынес оба люка вместе с обломками, смятыми гильзами и клочьями тел немецкого экипажа.

Немецкому шоферу сегодня везло. Его не расстреляли русские, он сумел под огнем добежать до траншеи и в трех словах изложил командиру взвода, обер-фельдфебелю, свою историю.

— Разберемся после, — сказал тот, продолжая стрелять из автомата, — молодец ты или засранец. А пока бери фаустпатрон. Умеешь им пользоваться?

— Так точно.

Но уцелевшая самоходка и «тридцатьчетверка» не собирались подставляться под фаустпатроны. Траншею развалили несколькими орудийными выстрелами. Остатки взвода во главе с лейтенантом убегали по узкому и глубокому отсечному ходу.

Солдаты кляли на чем свет стоит дотошного майора, начальника укрепрайона, который заставлял их всю зиму долбить траншеи, ходы, укрытия. Работали даже когда шел снег или мела пурга, что вызывало общую злость.

— Что, у нас мало военнопленных? — бурчали они. — Если дело в секретности, их после окончания работ можно расстрелять.

— Сынок, — услышав подобные разговоры, укоряюще выговорил командир молодому солдату. — Пленные перелопатят холмы кое-как. Укрытия нужны вам, а не доходягам из лагерей.

Майор оказался прав. Человек двадцать пять убегали по узкой траншее. Впереди была извилистая промоина, а там дальше они окажутся под защитой дота и своей артиллерии.

Самоходки и танк, не желая терять внезапность, двигались по дороге. Им было важнее ударить по огневым точкам, и на убегавший взвод они внимания не обращали. Зато, спрямляя расстояние, преследовал пехотинцев грузовой «Опель», за руль которого сел один из десантников.

Увидев приближавшуюся машину, обер-фельдфебель приказал шоферу:

— У тебя есть фаустпатрон, оставайся здесь и перехвати грузовик. Ты его отдал русским, тебе и расхлебывать кашу.

Он оставил с водителем еще одного солдата.

— Прикончите «Опель» и догоняйте нас.

Солдат тоскливо посмотрел вслед спешно спасавшемуся взводу и обругал шофера, который привез сюда русских солдат.

— Думаешь, мы много навоюем вдвоем? Не стой, как пень, беги на перехват со своим фаустпатроном. Промахнешься — нам конец.

Сам он приготовил к стрельбе автомат и достал две гранаты.

Шофер поспешил и выстрелил из фаустпатрона раньше времени. Огненный шар взорвался с недолетом. Солдат прицелился и нажал на спуск своего МП-40. Однако десантники были гораздо опытнее и очередями из ППШ ранили автоматчика и догнали шофера.

— Зря ты стрелял в нас, — сказал лейтенант Дергач. — Два раза в плен не берут.

Выстрел из кузова свалил не слишком удачливого шофера на дно траншеи. Грузовик развернулся и, набирая скорость, погнал вслед за самоходкой и танком.

На другом конце укрепрайона шел бой. Группе Чистякова, с его двумя «зверобоями» и четырьмя танками, удалось воспользоваться внезапностью и огнем шести орудий вывести из строя три гаубицы-«стопятки». Артиллерийские расчеты были опытные и, несмотря на потери, сразу открыли стрельбу.

Ответными снарядами была подбита «тридцатьчетверка» и получила попадание самоходная установка лейтенанта Воробьева. Мало того, когда механик уводил поврежденную машину, лопнули скрепленные в нескольких местах гусеницы.

Лезть напролом на гаубицы? Это означало потерять все оставшиеся машины. Тем более гаубица-«стопятка» точным попаданием способна вывести из строя «тридцатьчетверку» одним выстрелом.

Впереди слышались орудийные выстрелы и взрывы. Там тоже шел бой. Чистяков собрал десантников, их было человек семьдесят. Неполная рота старшего лейтенанта Олега Пухова.

Команды отдавал быстро, не советуясь. Обстановка требовала срочных действий. Гаубицы продолжали вести огонь, хоть и неточный из-за отсутствия корректировщика, но медлить было нельзя. Поставил задачу командиру танкового взвода.

— Берешь шестьдесят человек на броню и обходишь гаубицы с левого фланга. Там у немцев тыл, мин не должно быть. Я вместе с Воробьевым открываю отвлекающий огонь. Ударишь с фланга. Задача понятная?

— Понятная, — отозвались танкист и Олег Пухов.

— Отделение десантников оставляешь мне для поддержки. Никита, ты где?

— Здесь, — выступил вперед Зосимов.

— Останешься вместе со мной.

— Так точно.

Теперь все решала быстрота. «Тридцатьчетверки» уходили во фланг. Чистяков сказал Воробьеву:

— Будешь посылать снаряды вместе со мной. Ты из укрытия, а я буду выскакивать.

— Подобьют они тебя, Александр.

— Нет другого выхода.

Дальнейшее запомнилось Чистякову и его экипажу как опасная и грохочущая игра в догонялки. Зарядив орудие, его «зверобой» выскакивал на пригорок и после короткого прицеливания выпускал осколочный снаряд в сторону артиллерийских позиций.

Затем механик Савушкин немедленно давал задний ход. Они буквально слетали с пригорка, а вслед неслись снаряды «стопяток». Прямых попаданий в самоходку пока удавалось избежать. Осколки лязгали по броне, взлетала земля, ударяя крупными комьями по крыше и бортам рубки.

Кажется, очередным снарядом они угодили в гаубицу. Орудийный капонир развалило, там что-то горело, вспыхивал от огня порох в гильзах. Лишние секунды остановки, чтобы осмотреться, едва не закончились плачевно. Фугас весом пятнадцать килограммов взорвался, отрикошетив от брони на расстоянии метра.

Удар был сокрушительный. Только девять сантиметров брони смогли выдержать напор взрывной волны, встряхнувшей машину. Несколько крупных осколков и донышко снаряда сплющились о броневую плиту, оставив глубокие вмятины.

Никто из экипажа не удержался от сильного толчка на своих местах, людей раскидало внутри рубки. Заряжающий Вася Манихин приложился лицом к резиновому коврику, наводчик Коля Марфин ворочался возле орудия и безуспешно пытался встать, из носа и ушей текла кровь.

Чистяков разбил локоть и почти оглох. Не слыша собственного голоса, кричал радисту Линькову, испуганно сжавшемуся в комок:

— Очнись, Валентин!

— Я… я ничего.

В глазах парня отражался еще не прошедший страх. Наверное, он думал, что им всем пришел конец. Зашевелился, двинул рычагами механик Савушкин.

— Слушай, командир, мы ведь допрыгаемся. Думаешь, эти гаубицы против нас игрушки? Если бы снаряд взорвался на броне…

— Помолчи, Михаил, — перебил его Чистяков. — Не с тобой разговаривают. Валентин, свяжись с Воробьевым, пусть прекращает огонь. Василий, сколько у нас снарядов осталось?

— Восемь или девять, — шепелявил разбитыми губами Василий Манихин. — Быстрее бы их выпустить. Прикончат нас к чертям эти гаубицы. Ну, ей-богу, к чему лоб под фугасы подставлять?

— Дожидайся! — снова подал голос Савушкин. — У нас капитан упрямый, у Воробья снаряды заберем. Война до победного конца.

Чистяков хотел осадить старшину, но смолчал. Люди за сутки боев видели, как гибнут экипажи и машины, а последний снаряд мог прикончить их всех.

В эти минуты впереди усилилась стрельба. Никита Зосимов подбежал к самоходке и крикнул:

— Товарищ капитан, танкисты с фланга ударили. И десантники атакуют.

Он вопросительно смотрел на Чистякова, пальцы нетерпеливо теребили ремень автомата.

— Помочь бы им…

Капитан поймал себя на мысли, что он тоже, как и его экипаж, надломлен. Страх смерти в таких ситуациях присутствует всегда, его можно только пересилить. Чистяков через силу улыбался и отдавал команды. Хотя улыбка его больше напоминала гримасу, сказывалась контузия и попадание снаряда, едва не угробившего весь экипаж.

— Никита, сажай отделение на броню. Михаил, двигай вперед, на подмогу танкистам. Веселей, ребята, самое страшное позади.

После гибели сержанта получилось так, что во главе отделения встал бывший военнопленный Зосимов. Может, потому что был старше других и разворотливей.

Чистяков не догадался спросить у Василия Манихина, заряжено ли орудие. Увидел, тот стоит наготове с гильзой, чтобы вставить новый заряд. Значит, «шестидюймовка» готова к бою.

— Эх, Васька, золотой ты парень. Доживем до победы, ей-богу, доживем!

— Он золотой, я серебряный, — бормотал старшина Савушкин, выводя машину из укрытия. — Цены нам нет.

На склоне холма царила неразбериха. Три танка и рота десантников уже вклинились в немецкие позиции, там шел бой. Чистяков поймал в прицел один из капониров и со второго выстрела накрыл гаубицу.

— Не комбат, а шнайпер, — шепелявил Манихин, ловко выкидывая стреляную гильзу и заряжая орудие. — Готово!

Целиться было трудно. Капитан никак не мог отыскать следующую цель. Десантники волной захлестнули позиции гаубичного дивизиона, там шла рукопашная схватка с артиллеристами.

Когда «зверобой» Чистякова спустился вниз, бой уже заканчивался. Почти все гаубицы были смяты или разбиты, вокруг лежали тела немецких артиллеристов. Они дрались до последнего, доказывая лишний раз, что победа обойдется дорого.

Если капитан со своей группой добился успеха и готовился к следующему броску, то у танкового комбата Рябухина и батареи «зверобоев» Тырсина дела шли неважно. Майор не рискнул разделять основную часть бронетехники и послал на помощь Ерофееву лишь самоходку Павла Рогожкина и одну «тридцатьчетверку».

С оставшимися машинами майор Рябухин снова предпринял атаку. До конца не продуманную, обреченную с самого начала на провал, так как атаку повторяли на том же месте.

Молодой самолюбивый комбат не захотел тащиться в хвосте какого-то старшего лейтенанта. Ерофеев якобы вышел в тыл, но просил подмоги. Значит, у него дела шли не так успешно. Между тем где-то неподалеку наступала группа Чистякова.

Еще одно усилие, и танки Рябухина при поддержке «зверобоев» Тырсина ворвутся на высоту, и можно докладывать об успехе. Одобрил решительность комбата и штабной подполковник.

Лишь подруга майора, санинструктор Даша Васильева, ходившая на третьем месяце беременности, кинулась к Антону Рябухину и пыталась оттащить его от машины.

— Ты же ранен… у нас будет ребенок. — Она выкрикивала еще какие-то бессвязные слова. — Ты не вернешься!

Это произвело тягостное впечатление на танкистов и очень не понравилось полполковнику из штаба.

— Уведите ее. С каких пор женщины танками командуют?

Ситуацию мог бы изменить замкомандира полка Григорий Фомин. Но его вызвали на другой участок, где вела упорный бой батарея Глущенко.

Тырсин угрюмо наблюдал за происходящим. Атака началась и уже через четверть часа застопорилась. Это был центр укрепрайона, где находился его комендант. Он знал, что, потеряв главную опорную точку, гарнизон будет уничтожен.

Вела беглый огонь спрятанная в бетонном доте 88-миллиметровая дальнобойная пушка. Это было самое опасное для «зверобоев» и танков орудие. Подключилась батарея 105-миллиметровых гаубиц, несколько минометов. На прямую наводку выкатили три противотанковые пушки.

По узкой промоине, под прикрытием дымовых шашек, спустилось отделение гранатометчиков во главе с молодым немецким лейтенантом, готовым сражаться до конца и уничтожать русские машины огнем в упор. Солдаты, обученные борьбе с танками, несли на плечах по два фаустпатрона, на поясах висели кумулятивные противотанковые гранаты. Они знали, русские пойдут в атаку тем же путем.

«Тридцатьчетверка» майора Рябухина была подбита одной из первых снарядом, выпущенным из дота. Не отошедший от контузии, двадцатисемилетний командир батальона с трудом выбрался из машины и побежал к следующему танку, чтобы вскочить на него и продолжить атаку.

Он наступил на противопехотную мину, взрыв подбросил его тело с исковерканной, полуоторванной ступней. Внизу кричала Даша Васильева и рвалась из рук державших ее бойцов.

— Спасите его! Бога ради!

Танкисты, любившие своего командира, потерявшего сегодня всякую осторожность, подхватили его и вынесли в безопасное место. Разрезали сапог, переглянулись, и самый опытный из них отделил ножом ступню, болтавшуюся на сухожилиях и клочках кожи. Туго перетянув ногу жгутом, вынесли майора под прикрытием отступающих танков и «зверобоев».

На склоне остались три горящих «тридцатьчетверки». Самоходки вели огонь, понимая, что только их тяжелые снаряды дадут возможность отойти уцелевшим танкам и пехоте.

Немецкий лейтенант сбежал по протоке вниз. Он сбросил каску, куртку и встал у края обрыва, светловолосый, спортивно сложенный, в ладно подогнанном кителе с серебристыми новенькими погонами. В него стреляли, но пули пролетали мимо. Лейтенант презирал в эти минуты смерть и, вскинув на плечо фаустпатрон, целился в ближайшую к нему массивную русскую самоходку.

Его отец был простым жестянщиком, не знавшим в жизни ничего, кроме своего подвала — мастерской, наполненной вонью канифоли, ржавыми кастрюлями и прохудившимися ведрами.

Его сын не хотел такой жизни и, закончив с отличием военное училище, удостоился личной встречи с фюрером, который благословил молодого офицера на бой с врагами Германии. Сейчас он стоял так высоко, как ни один из обитателей их рабочего предместья.

Задержав дыхание, лейтенант нажал на спуск. Звук выстрела превратился в оглушительный грохот. Наверное, это взорвалась русская самоходка. И одновременно резкая боль согнула красавца-лейтенанта пополам.

В замутненных смертельной раной глазах метались блики, он видел горящую самоходку и одновременно зажимал ладонью живот, в котором толчками отдавалась боль.

Один из бойцов-десантников передернул затвор карабина, собираясь добить немца, пытавшегося поджечь самоходку. Со смертью нельзя играть. Лейтенант был слишком самоуверен, упоен собственным бесстрашием. Пуля, выпущенная русским солдатом, пробила ему низ живота.

Спасать лейтенанта было некому. Его отделение угодило под огонь пулеметов, мертвые тела остались в русле высохшего ручья.

Он промахнулся, когда целился в «зверобой», и принял горящую траву за подбитую русскую машину.

Самоходка, избежавшая попадания фаустпатрона, продолжала стрелять, медленно отступая. На ней сосредоточили огонь сразу несколько пушек, и один из кумулятивных снарядов пробил броню. Из горящей машины успели выскочить лишь два человека.

Капитан Тырсин, опытный стрелок, скрипя зубами от злости, снес фугасом противотанковую пушку вместе с каменистым гребнем, за которым она пряталась. Взрыв раскидал артиллерийский расчет. Кто-то остался лежать неподалеку от развороченной «гадюки», кто-то уползал с перебитыми ногами. Достать бетонный дот капитан не мог, его закрывала вершина холма.

Зато машина Петра Тырсина получила одно и второе попадание, задымил двигатель. Уходя от новых снарядов, быстро спустились вниз, где в укрытии стояли уцелевшие танки и самоходки.

Подполковник из штаба хотел сообщить по рации своему начальству о неудаче, но его удержал капитан Тырсин.

— Наверху идет бой. Фрицам долго не продержаться. Максимум час…

А в нескольких шагах грузили на мотоцикл, чтобы срочно отправить в санбат, майора Антона Рябухина. Он был без сознания и не слышал того, что говорили десантники, понесшие самые большие потери.

— Снова без ума полезли, ну и нахлебались. Половину роты положили ни за хрен собачий. Эх, командиры!

— У нас в отделении трое из девяти бойцов остались…

— И танки вовсю горят. Без ума полез комбат. Надо было вначале дот ликвидировать, он на километр все вокруг простреливает.

Медсестра Даша Васильева не слышала этих слов. Мало ли гибнет на войне солдат и танкистов. Для нее главным было спасти близкого человека, с которым она собиралась связать свою жизнь.

— Поехали быстрее, — торопила она водителя мотоцикла. — Чего ты копаешься?

— Ты хоть не вякай, — огрызнулся сержант. — Выживет твой майор, а ребят на склоне никто не оживит.

Для беременной женщины и майора Рябухина война закончилась.

Три танка, самоходки Виктора Ерофеева и Павла Рогожкина с десантом на броне стали той группой, которая наносила завершающий удар с тыла. Они расстреляли прямой наводкой две противотанковые пушки и батарею «стопяток», в которой оставались три гаубицы. Одна «тридцатьчетверка» была подбита.

Бетонный дот возле командного пункта имел возможность вести огонь в двух направлениях. Дальнобойное орудие калибра 88 миллиметров не давало продвинуться наступавшим машинам. Десантники, спрыгнув с брони, залегли, спасаясь от плотного пулеметного огня и летящих сверху мин.

Вокруг командного пункта скапливались уцелевшие немецкие пехотинцы, саперы, минометчики и сразу вступали в бой. Чтобы добить их, требовалось вывести из строя дот.

— Павел, бери дот на себя, — приказал Ерофеев. — Мы поддержим тебя огнем.

Лейтенант Рогожкин, которого считали в полку неудачником (а когда-то и трусом), ответил «есть». Зато без особого воодушевления воспринял приказ его экипаж.

— Проще ударить всем сразу, — мрачно заметил механик-водитель. — Чего мы в одиночку попрем? Мишень на голом поле.

— Танковое орудие бетон не возьмет, — сказал наводчик.

— А Ерофеев самый умный? Отсидеться решил.

Механик явно тянул время. Рогожкин уже наметил маршрут и отрывисто показывал ориентиры механику и наводчику.

— Пройдем вдоль гребня, затем повернем налево.

— Там открытое место…

— Проскочим. Главное добраться до кустарника метрах в четырехстах от дота и сразу открыть огонь. С такого расстояния мы его накроем.

— Если нас не прихлопнут фаустпатроном из какой-нибудь ямы. По пути их много нарыто. Удобные места для засады. Сюда фрицы со всей округи сползлись. Видать, Чистяков их крепко прижимает.

— На броне будет отделение десантников.

— Они спрыгнут после первой же пулеметной очереди.

Павел Рогожкин понял, что экипаж ему не доверяет. До этого вроде ладили, а сейчас, когда получили опасную задачу, отношение снова изменилось.

Лишняя болтовня только осложняла задание, и лейтенант изменил тон. Приказал механику проверить давление масла, предупредил десант, чтобы внимательно смотрели по сторонам и сразу открывали огонь, если увидят немецких пехотинцев. Снаряд уже был в казеннике.

— Двигаем, — скомандовал он.

Самоходчики были отчасти правы. Местность для маневрирования и подходы к доту оказались не самые удачные. Вокруг находились запасные траншеи и капониры. Большинство из них были пустые. Основная часть гарнизона сосредоточилась возле командного пункта. Но и здесь находились засады. Уже через сотню метров из окопов ударили гранатометчики.

Заряд фаустпатрона не долетел до цели, а 30-миллиметровая кумулятивная граната не пробила броню. Десантники, вопреки опасениям экипажа, бросать самоходку не пытались и открыли дружный огонь из автоматов.

Миновали полузасыпанный капонир, откуда торчали обломки противотанковой пушки. Проводили глазами раненого артиллериста, пытавшегося спрятаться.

— Тоже жить хочет, — невесело усмехнулся механик.

Но десантники, которые несли постоянные потери, дали несколько очередей и добили немца.

— Чтобы в спину не пальнул!

Пока «зверобой» находился вне зоны обстрела, но едва выскочили на открытое место, выстрелило орудие из дота. Болванка ударилась о каменистую землю, отрикошетила и врезалась в кусты, которые сразу задымились.

— Началось, — бормотал наводчик. — Стреляем?

— Рано. Отсюда мы стену не пробьем.

Павел сидел за прицелом и знал, что необходимо подойти ближе.

— Стреляй, — теребили его наводчик и заряжающий.

Новый снаряд пронесся в нескольких метрах от самоходки и закувыркался, разбрасывая искры. Угол обстрела из амбразуры оказался более широким, чем ожидал лейтенант. Третий снаряд мог стать смертельным для экипажа и машины.

Эти раскаленные десятикилограммовые болванки, летящие со скоростью девятьсот метров в секунду, проламывают броню и крушат в рубке все подряд, оставляя людям мало шансов выжить.

Обе «тридцатьчетверки» и самоходка Ерофеева вели бой с гарнизоном укрепрайона. Что там творится, Рогожкин не видел, но помощь, судя по всему, они оказать не могли.

Из траншеи ударили пулеметные очереди, вылетел огненный шар фаустпатрона. Здесь, в центре укрепрайона, стрелковых точек хватало.

— Десант прыгает, — почти радостно объявил механик. — Я же говорил! Кранты нам приходят.

— Бери левее, вон к тем кустам. Теперь стой!

Механик упрямо вел машину подальше от опасного места. Под уклон, откуда стрелять было невозможно, зато сам будешь в безопасности. Он хотел спастись и не верил в успех атаки.

— Дорожка! — заорал лейтенант. — Оглох, что ли, или от страха сдурел?

Механик хотел съязвить в ответ, но получил толчок сапогом в спину и понял, что их лейтенант сильно изменился и твердо намерен уничтожить дот. Трусости он не потерпит.

Самоходка резко затормозила. До бетонной коробки оставалось четыреста метров. Павел нажал на спуск. Попал в цель с первого раза. Он еще в училище считался одним из лучших стрелков. Но снаряд врезался в основание, где слой бетона гораздо толще. Зато такие попадания хорошо встряхивают бетонные коробки и дают трещины.

Второй снаряд поднял облако цементной пыли, а орудие внутри дота замолчало.

— Бей, командир! Уделай его! — кричали наводчик и механик.

Экипаж с надеждой смотрел на лейтенанта, а заряжающий докладывал:

— Бетонобойный снаряд зарядил. Единственный в боекомплекте.

Дослушать его не успели. Грохнула пушка-гаубица, выталкивая тяжелый снаряд, и одновременно огрызнулось орудие «восемь-восемь» из амбразуры дота.

Болванка ударила в нижнюю лобовую часть брони, снесла запасные траки, подвешенные для дополнительной защиты, и, скользнув вниз, врезалась в зашипевшую от жара землю.

Рогожкин выстрелил точнее. Его утяжеленный фугасный снаряд взорвался под амбразурой. Вывернул кусок бетона, а взрывная волна хлестнула внутри дота, сминая орудийный ствол, раскидывая в стороны расчет. Из развороченной амбразуры потянула струя дыма, плясали языки пламени.

— Уделали! — кричал наводчик. — Молодец, Пашка!

Заряжающий уже перезарядил орудие.

— Врежем еще разок для верности?

— Надо оглядеться, — ответил лейтенант Рогожкин. — Чего механик молчит? Максим, что с тобой?

Двадцатилетний механик-водитель Максим Усков не отвечал. Он и так был небольшого роста, а сейчас свернулся в комок и тихо стонал. Ему требовалась помощь, но из окопа возле горящего дота стреляли из гранатомета и автоматов.

Павел выпустил еще один снаряд. На месте окопа взлетел фонтан земли, дымилась глубокая воронка. В ту же минуту начали детонировать снаряды внутри горящего дота. Вначале вспыхивал порох в массивных гильзах, освещая внутренности полуразрушенного дота слепящим желто-белым светом.

Взрывались по нескольку штук сразу фугасные головки, затем шарахнул боезапас в орудийном погребе. Обвалилась одна стена, вынесло и отбросило смятые металлические ворота, через которые вкатывали в дот орудие.

Убегали несколько уцелевших артиллеристов. По ним открыли стрельбу подоспевшие десантники. Расстояние было большое, они мазали. Но это уже не имело значения — из-под уклона показалась одна, другая «тридцатьчетверка». Следом выползла самоходка Чистякова. Лейтенант Рогожкин узнал ее по номеру.

— Наши! — орал экипаж. — Конец фрицам.

Кто-то дал сгоряча очередь вверх. Рогожкин вместе с заряжающим вытащили механика. Десятикилограммовый снаряд, ударивший в броню, натворил дел, хотя машина осталась целой.

Зато доживал последние минуты механик, воевавший сначала на танках, а затем на самоходке. Сильный удар по броне раздробил ему кости ног, отбил внутренности. Лицо старшего сержанта пожелтело и сморщилось.

— Доктора мне, — почти неслышно шептали губы, с которых тянулась клейкая бурая слюна. — Я жить хочу…

— Какой там доктор, — тихо проговорил заряжающий, снимая танкошлем. — Все печёнки отбило. Отходит механик наш.

Долгий бой за хорошо укрепленную высоту, одну из многих на Зееловских холмах, подходил к концу. Комендант окруженного и полуразбитого укрепрайона пытался организовать круговую оборону. Но подполковник Фомин, обозленный гибелью людей и бессмысленным упорством немцев, сам раненный в руку, приказал дать несколько залпов из гаубиц «зверобоев».

— Не хотят сдаваться, пусть подыхают!

Тяжелые снаряды сносили блиндажи, выворачивали бронеколпаки с крупнокалиберными пулеметами. На месте траншей дымились огромные воронки. Продолжали упрямо вести огонь эсэсовцы, сбившиеся в крепкий кулак. Им уже давно внушили, что русские эсэсовцев в плен не берут. Все они были повязаны круговой порукой, принимая участие в казнях пленных и заложников.

Подполковник дал приказ собрать огнеметчиков. Сразу полдесятка фугасных и ранцевых огнеметов обрушили шипящие струи огня на позицию эсэсовцев. Там творилось невообразимое. Горящие фигуры, крича, метались по траншее, выскакивали наверх. Кто-то катался по земле, пытаясь сбить пламя. Но липкая смесь, способная прожечь металл, не оставляла им шансов на жизнь.

В разных местах подняли белые тряпки, нательные рубашки. Сдавались не только солдаты вермахта, но и эсэсовцы. В плен сдались около ста пятидесяти человек, оборонявших укрепрайон. Вдвое больше были убиты.

Сумели выскользнуть из кольца единицы. Это были остатки роты эсэсовцев, выскочившие из траншей, прежде чем ударили огнеметы. Большинство сумели пробежать только несколько десятков шагов. Десантники развернули трофейный пулемет и стреляли вслед длинными очередями.

Никита Зосимов и его отделение опустошали диски автоматов, не жалея патронов. Сам он погнался вслед и швырнул две гранаты, которые до цели не долетели. Впрочем, живых эсэсовцев уже не оставалось, лишь двое-трое скатились в узкий овраг под прикрытие кустарника.

Наши потери при взятии этого укрепрайона были значительно больше. Командир полка Пантелеев, приехавший на место боя, смотрел на сгоревшие «зверобои», танки, тела десантников и пехотинцев из стрелкового полка.

— Дорого нам встанут эти высоты, — сказал он. — Сутки возле чертова холма провозились, а для погибших не меньше двух братских могил копать придется.

К нему подошел Чистяков, козырнул. Пантелеев оглядел закопченного капитана с перевязанной рукой.

— Повоевал, Саня?

— Все воевали, Иван Васильевич. Потери большие.

— Вижу.

К Пантелееву подвели майора, коменданта укрепрайона. Тот старался держаться уверенно, но в глазах читалась обреченность. Внимательно глянув на него, Пантелеев зло обронил:

— Угадал, фриц. Перебить вас всех оставшихся и оставить здесь гнить. Или ты другое предлагаешь?

— Говорили, что Красная Армия не расстреливает военнопленных.

— Не расстреливает… ладно, ведите их на сборный пункт.

Когда пленных увели, Петр Тырсин доложил подполковнику:

— Виктор Ерофеев молодец. Сумел прорваться с боем в тыл и хорошо ударил. Без него мы бы еще долго провозились.

— Представь к ордену.

— И Рогожкин Павел тоже отличился.

— Наступал не в ту сторону? — усмехнулся Пантелеев.

— Смело действовал. На прямую наводку вышел и дот развалил с 88-миллиметровкой внутри. Снаряд поймал, но дело до конца довел. У него механик погиб.

— Ладно, все герои. Приведите в порядок машины, загружайтесь снарядами. Обед скоро привезут.

Четверо суток, с 16 по 19 апреля, длилось сражение за Зееловские высоты. Маршал Георгий Жуков все это время находился среди наступающих войск, держа руку на пульсе боевых действий.

Сохранились его приказы, где он отмечал смелые действия частей и их командиров. В то же время давал жесткую оценку и требовал решительности от тех генералов, которые вели наступление пассивно, прятались в тылу.

Вот лишь некоторые строки из приказов: «…командиры корпусов Юшук, Дремов, Бабаджанян за полем боя и за действием своих войск не наблюдают, отсиживаются в тылах (10–12 километров). Обстановки эти генералы не знают и плетутся в хвосте событий».

Жуков предупреждал о недопустимости топтания на месте и медлительности при штурме Зееловских высот, где немецкие войска имеют все возможности для обороны и нанесения ударов. Завязнуть в лабиринте холмов, оврагов, затопленных низин означало новые большие потери.

Упорные бои не прекращались трое суток, с 16 по 18 апреля. На следующий день в 12 часов дня была проведена мощная артиллерийская и авиационная подготовка, в результате которой часть вражеских укреплений была сметена с лица земли.

К исходу дня 19 апреля Зееловские высоты были преодолены. В ходе боев погибло пять тысяч советских бойцов и командиров. Если сопоставить эти потери с накалом боев против двухсоттысячной 9-й немецкой армии, оборонявшей эти высоты, то они оказались гораздо меньше немецких.

Девятая армия была разгромлена. Остатки ее добивали и после того как наши войска вышли на оперативный простор и двинулись, не снижая темпа, на Берлин.

Одиннадцатый корпус «Ваффен СС», побросав тяжелое вооружение, бежал на юго-запад, чтобы сдаться американским войскам. Были окружены и уничтожены отборные (гренадерские) танковые дивизии «Курмарк» и «Нидерланды», большинство пехотных дивизий.

Всего в Берлин сумели прорваться около 14 тысяч немецких солдат и офицеров и небольшая часть техники. Характерно, что из этого числа четыре тысячи человек были шведы из панцергренадерской дивизии «Норланд». Остатки этих подразделений стали самым крупным и последним вливанием в оборону столицы рейха.

Жуков, как никто другой, понимал, что если он даст возможность отойти на Берлин с Зееловских высот 9-й армии, то 200 тысяч человек превратят гарнизон Берлина в сильный кулак, который затруднит штурм города и нанесет Красной Армии значительные потери.

Он не допустил этого. Уничтоженные немецкие дивизии, сотни танков, штурмовых орудий, которых так ждали в Берлине, остались на Зееловских холмах и в болотистых низинах. Битва за Зееловские высоты стала преддверием штурма Берлина.

Глава 7. Путь на Берлин

Тяжелый самоходно-артиллерийский полк подполковника Пантелеева, действовавший на разных участках, понес немалые потери и сосредоточился недалеко от небольшого немецкого городка Фройденбург.

Вначале остатки полка планировалось включить в состав наступающих на Берлин частей. Представитель штаба армии, осмотрев машины и выстроенные перед ними экипажи, только покачал головой и дал сутки на подготовку.

Из двадцати одной самоходки шесть сгорели или были разбиты. Повреждения различной степени получили почти все оставшиеся «зверобои». В строю осталось восемь машин, еще семь требовали срочного ремонта.

Несмотря на усиленную броню толщиной девять сантиметров, рубки некоторых машин были пробиты насквозь. И каждая пробоина стоила чьей-то жизни, а порой и двух. Пользуясь условиями гористой местности, зарослями кустарника, немецкие артиллеристы зачастую стреляли едва не в упор.

Широко применялись зенитные 88-миллиметровые орудия, обладающие большой прицельной дальностью и пробивающие броню самоходок на расстоянии двух километров.

Чистяков подошел к машине командира четвертой батареи Григория Воронина. Грузный, обычно смурной капитан, потерявший на войне всю семью, на этот раз был оживлен. Он показывал окружавшим его офицерам пробоины в броне его машины.

— Одна… две… четыре. Это только сквозные. А всего одиннадцать попаданий. И ничего, пережили.

Не слишком ценивший собственную жизнь, Григорий Воронин мельком упомянул, что погиб наводчик и был тяжело ранен заряжающий — оторвало руку.

Оказалось, Воронин схватился в одиночку с батареей 75-миллиметровых противотанковых пушек.

Они ударили из засады, сразу подожгли две «тридцатьчетверки» и всадили подкалиберный снаряд в лобовую броню «зверобоя».

— Вот так я один против четырех стволов остался, — рассказывал Воронин. — В горячке промазал. Пока орудие перезаряжали, еще один снаряд словили. Наводчика наповал, только брызги во все стороны. Но я все же одну «гадюку» накрыл, вдребезги разнесло.

По голосу чувствовалось, что старший лейтенант хватил по своей привычке кружку водки, но Пантелеев замечание не сделал. В ближайшие сутки его машина будет ремонтироваться, и комбат мог позволить себе расслабиться.

Понимая, что перезаряжать орудие некогда, Воронин пошел на полном ходу прямо на батарею. В громоздкую самоходку угодили еще несколько снарядов.

— Видно, у фрицев нервы не выдержали, — продолжал свой рассказ капитан, — мазали часто. А когда мы на позицию влетели, разбегаться стали. Они думали, мы им «Хенде хох!» кричать начнем, а мы пушку с расчетом в блин раскатали, не поймешь, где железяки, а где куски тел. Только хруст стоял. Затем другую и третью таким же макаром разделали. Двое фрицев руки подняли, а я механику кричу: «Дави сволочей». Тоже одни ошметки остались.

Чистяков заметил, что поджал губы Виктор Ерофеев, отошел подальше Петр Тырсин. В рассказе и торжествующем голосе Воронина звучала нервозность, почти истеричность.

— Заряжающий твой жив? Ты хоть поинтересовался? — резко спросил Чистяков. — Он в полку с сорок третьего года воюет. До санбата не так и далеко от нас. А его без сознания туда отвозили.

— При чем тут заряжающий? — огрызнулся Воронин. — Мне батарею в порядок приводить надо. Одна машина сгорела, а две срочно ремонтировать надо.

— А на людей тебе наплевать. Новых из резерва пришлют.

— Зато ты у нас очень заботливый.

— Хватит, Григорий, успокойся, — перебил его майор Глущенко, самый авторитетный комбат в полку. — Тебе крепко досталось. Иди, поспи пару часов.

— Это не мне, а фрицам долбаным досталось. Давил я их гадов вместе с их сраными пушками. А потом два грузовика из орудия накрыл. Разлетелись на куски вместе с немчурой. Удрать хотели. Я им мстил и мстить буду…

Голос Воронина перешел на крик. Появился замполит Боровицкий, который тоже сообразил, что много пережившего комбата понесло не туда.

— Иди, иди, отдыхай, Григорий Афанасьевич. Воевал ты смело, как положено. Будешь представлен к награде.

— Какая награда? — взвился Воронин. — Я не за ордена воюю, а за Родину. За погибших братьев фрицев бью.

Его с трудом удалось увести. Теперь все смотрели на Боровицкого, и тому стало не по себе. Офицерам зачитывали приказ маршала Жукова о том, что штурм Зееловских высот затягивается. Прямо указывалось, что командиры всех рангов должны быть постоянно в действующих частях и личным примером вдохновлять подчиненных.

Командир полка Пантелеев и его заместитель Григорий Фомин все эти дни находились на переднем крае. Фомин, бывший разведчик, руководил первой и третьей батареями «зверобоев», получил контузию.

Когда добивали эсэсовцев, бросился в самую гущу боя и сам попал в окружение. Вместе с несколькими разведчиками пробились к своим, вступив в рукопашную схватку. Русского подполковника пытался достать стилетом один из эсэсовских офицеров.

Фомин едва успел увернуться, подставил под удар автомат с расстрелянным диском, а затем этим же ППШ оглушил и добил эсэсовца.

Зампотех полка со своей ремонтной бригадой нередко устранял повреждения под огнем. Его специалисты — оружейники, слесари, электрики носили с собой трофейный пулемет и пускали его в ход, когда оказывались в сложной ситуации. В ремонтной роте, как и в других подразделениях полка, имелись убитые и раненые.

Где находился четыре дня замполит Борис Аркадьевич Боровицкий, можно было только догадываться. Где-то в тылу. Командир полка Пантелеев предпочитал с ним не связываться. Он уже получал замечания от политработников высокого ранга, чтобы меньше вмешивался в дела своего замполита.

Отношение офицеров-самоходчиков, в котором не чувствовалось уважения к его должности, задевало Боровицкого. Им политотдел приказать ничего не мог, и они смотрели на полковника, увешанного орденами, молча и выжидающе. С Ворониным разобрались (у человека нервы не выдержали), что скажет замполит дальше?

— Свежую прессу получали? — строго спросил полковник. — Там опубликованы новые приказы Верховного Главнокомандующего товарища Сталина.

— Получали, — желчно отозвался комбат Петр Тырсин. — Ваш помощник два раза целые пачки привозил. Только читать некогда было. Воевали да погибших хоронили. У меня одна самоходка вместе с экипажем сгорела, другая подбита. Десантников половина выбыло. И в других батареях потери не меньше. Танкисты с десяток машин потеряли.

— Ну, немцев здесь уничтожено гораздо больше, — помолчав, сказал Боровицкий. — И Зееловские высоты от врага очищены.

— Оборону прорвали, это ясно, — продолжал Тырсин. — А бои еще во многих местах продолжаются.

— Это мелочи, — отмахнулся Боровицкий. — Девятая немецкая армия практически разгромлена, остатки добивают.

И дал задание своему помощнику подсчитать потери, которые понесли немцы в укрепрайоне, для доклада в политотдел. Когда молодой лейтенант подошел с блокнотом к Александру Чистякову, капитан пожал плечами:

— Я не считал. Мы же вместе с танкистами действовали. «Тигр» уничтожили, две «штуги», гаубиц штук семь-восемь.

— Маловато, — чесал карандашом затылок политработник. — Батарея тяжелых самоходок — это пять машин да танковая рота. А вы всего три танка уничтожили. Маловато…

— Слушай, иди отсюда, — не выдержал капитан. — Математик хренов!

— А немецких солдат и офицеров много побили? Мне же поручили сосчитать для доклада в политотдел.

— Ходи и считай! Тебе все равно делать нечего. Хоть на врага вблизи посмотришь.

— Шутите, товарищ комбат. Я один их не сумею посчитать. Они по всему холму разбросаны.

— Пиши «тыща», не ошибешься, все будут довольны, — засмеялся Чистяков. — Вон к Ерофееву подойди и к Воробьеву. Они тебе подробно расскажут. Может, статью про них в газетку черкнешь.

Подступал сырой апрельский вечер. Ремонтная рота во главе с зампотехом полка продолжала ремонт поврежденных машин. Искрила электросварка, к генератору подсоединили переносные лампы. Вместе с ремонтниками работали экипажи. Знали, что пока не устранят недоделки, отдохнуть не удастся.

Командиры батарей собрались в кружок возле небольшого костра. Вообще-то разводить огонь запрещалось, но электросварка и лампы все равно демаскировали позиции.

По периметру поста были выставлены посты с пулеметами. Кое-где еще продолжалась стрельба. Шипя, взлетали осветительные ракеты. В городке догорал островерхий каменный дом. Потихоньку наливали в кружки трофейный коньяк и ром. Закусывали сухарями и трофейным шпиком.

Пантелеев «употреблять» не запрещал, надеясь, что комбаты меру знают. Капитана Воронина назначили дежурным. Он потягивал кислое вино и жаловался, что надеялся хорошо выпить, отдохнуть, а тут посты обходи всю ночь.

Обменивались впечатлениями о четырех днях почти непрерывных боев. Командир первой батареи Юрий Назарович Глущенко негромко рассуждал:

— Эсэсовцы и молодняк из гитлерюгенда отчаянно дрались. А те, кто постарше, особой резвости не проявляли. Ждут не дождутся, когда все закончится.

— Но воюют тоже упрямо, — сказал Чистяков. — В плен до последнего почти никто не сдавался.

— Я вчера видел сразу троих немецких офицеров повешенных, — проговорил Глущенко. — Дисциплину держат крепко. За всю войну такого не встречал. Висят два лейтенанта и майор. Оставили без приказа боевые позиции.

— Юрий Назарыч, — спросил Тырсин. — Ты человек грамотный. Много болтают о новой сверхмощной бомбе, которая ход войны изменит. Как думаешь, брехня или что-то есть на самом деле?

Майор пошевелил угли в костре, задумался.

— Конструкторы у них умные. Одни реактивные «Мессершмитты» чего стоят. Сам наблюдал, как пара штук в эскадрилью штурмовиков врезалась. Скорость — не уследишь. За считаные минуты четыре «Ила» своими пушками разнесли. Ну и что толку? «Мессеров» всего два было, погоду они не сделают. Прогнали их наши истребители. А насчет бомбы? «Дорнье-217» четыре тонны груза несет, может, и пять поднимет. Начинят пятитонную чушку самой мощной взрывчаткой, грохоту много будет. А толку?

— Не хватит у них времени что-то сверхмощное придумать, — согласился Чистяков. — Упустили они свои возможности. Пашка Рогожкин неплохо себя показал, — перевел разговор на другую тему капитан. — Дрался смело. Вылечился парень от своей болезни. Надо бы его поддержать, а то всю войну в лейтенантах ходит.

— Я Фомину намекнул, — сказал Глущенко. — Обещал с Пантелеевым поговорить. Ордена раньше Берлина вряд ли кто получит, а насчет звания Рогожкину можно решить.

К ночи заснули измотанные экипажи. В некоторых машинах пополнили выбывших сержантов. Механиков, у кого самоходки были приведены в порядок, уложили спать пораньше. Им целый день вести машины, если завтра продолжится наступление.

В экипаже Чистякова решали, как поступить с наводчиком Колей Марфиным. От сильного удара у него заплыл правый глаз, лицо опухло. Чистяков хотел заменить его и найти другого наводчика. А Николая Марфина отправить хотя бы в санчасть.

Однако наводчик 152-миллиметровой гаубицы-пушки — специальность не менее дефицитная, чем механик-водитель. Да и то, механика можно найти в резерве танковой бригады, а наводчика где найдешь?

Александр поговорил с одним, другим из числа тех, кто недавно пришел или остался без машины. Не глянулись они капитану. Молодой сержант в боях практически не участвовал, а другой кандидат, лет на двенадцать постарше, жаловался на контузию и желания снова садиться в самоходку не испытывал.

— Боишься, что ли? — не выдержал Чистяков. — Так и скажи.

— Контужен я… третий раз, между прочим. А доктор говорит, мол, годишься к строевой. Ему лишь бы выпихнуть человека.

Не слишком молодого старшину-наводчика можно было понять. Он отвоевал три года и хотел переждать последние недели войны в тихом месте.

— Не получится у тебя отсидеться, — с трудом сдерживая раздражение, сказал Чистяков. — Сам знаешь, какие потери понесли. Через день-два новые машины придут, и для тебя место найдется.

— Ничего, я подожду, — вежливо ответил старшина с двумя медалями и орденом на груди. — Спешить не буду.

Чистяков молча повернулся и зашагал к себе.

В батарее остались три машины. Ремонт самоходки Леши Воробьева заканчивался. Он уже приходил и сообщил, что через пару часов будет на месте.

Экипаж укомплектовали. Остался не у дел лейтенант Анатолий Корсак, командир сгоревшей самоходки. Можно сказать, что ему везло. Под Кюстрином двухпудовая мина реактивного миномета угодила в рубку, но броню не пробила. Толя Корсак получил сильную контузию, отлежал несколько дней в санбате и снова вернулся в строй.

Три дня назад его «зверобой» сгорел от двух попаданий снарядов, погибли три человека из экипажа. Лейтенанта крепко ударило о броню, он снова отлежался пару дней и вернулся в батарею. Уходить в резерв Анатолий наотрез отказался.

— Неизвестно, куда попаду, — упрямо твердил лейтенант. — А я к своей батарее привык. Оставьте меня, товарищ капитан.

Решили, что временно Корсак будет находиться в экипаже Чистякова, а там видно будет.

Двадцать первого апреля 1945 года, с рассветом, тяжелый самоходно-артиллерийский полк Пантелеева двинулся в сторону Берлина. В строю находились всего четырнадцать «зверобоев». Треть самоходок сгорели или вышли из строя после тяжелых повреждений.

Это были уже не те машины, которые 16 апреля вступили в бой на Зееловских высотах — свежепокрашенные, некоторые недавно пришедшие с завода.

Большинство самоходок несли на себе следы попаданий снарядов и крупных осколков. Виднелись заваренные пробоины от снарядов, краска обгорела, гусеницы и колеса были частично заменены. Заметно уменьшилось число десантников, они понесли на высотах самые большие потери.

Грузовики с боеприпасами и ремонтным оборудованием были тоже поклеваны пулями и осколками. Осталась всего одна зенитная установка. Впрочем, на все это мало обращали внимания. Впереди был Берлин.

Несмотря на то что столица рейха была крепко разрушена бомбардировками союзной авиации, город был превращен в крепость, которую предстояло упорно штурмовать.

Гарнизон Берлина в середине апреля 1945 года составлял свыше 100 тысяч солдат и офицеров. Сюда также входили члены гитлерюгенда, отряды фолькштурма, так называемого «народного ополчения», куда загоняли всех мужчин до 60 лет и старше.

Но уже в двадцатых числах апреля гарнизон увеличился до 300 тысяч человек, за счет отступающих со всех сторон немецких частей. Конечно, эти группы, хоть и малочисленные, не могли за считанные дни стать полноценной армией.

Однако в городе поддерживалась жесткая дисциплина, оборона была разбита на секторы. В Берлине находились три тысячи орудий и минометов, около 300 танков, большое количество боеприпасов. В многочисленных дотах и бункерах были оборудованы огневые точки, улицы перекрыты заграждениями и простреливались со всех сторон.

Двадцатого апреля, на пятый день Берлинской операции, дальнобойная артиллерия советских частей открыла огонь по столице рейха, а 21 апреля передовые части 1-го Белорусского фронта, прорвавшиеся с боями через Зееловские высоты, достигли северной и юго-восточной окраины немецкой столицы.

С утра двадцать первого апреля по направлению к Берлину с разных сторон продвигались десятки советских полков, бригад, дивизий. Около полудня полк Пантелеева вступил в бой на подходах к небольшому городу Петерсхаген.

Танковая бригада, вместе с которой наступал самоходно-артиллерийский полк, натолкнулась на неожиданное препятствие. Дорога и обочины были перегорожены рядами массивных бетонных надолбов, оплетенных колючей проволокой и кольцами «путанки», тонкой сталистой проволокой.

Попытки обойти этот участок закончились неудачей. Немцы открыли дамбы и залили окрестные поля тонким слоем воды. Не успевшая просохнуть весенняя земля превратилась в топь.

Сначала завязли два мотоцикла разведки. Их кое-как вытащили и пустили танковый взвод «тридцатьчетверок». Они осторожно двинулись по гребню, торчавшему узкой неровной полосой среди водной глади. Впереди шло отделение саперов.

Вскоре они наткнулись на мины и принялись их обезвреживать. «Тридцатьчетверки» стояли, готовые открыть огонь. Внезапно впереди раздался сильный взрыв.

Сработал фугас, который перегородил узкий гребень глубокой воронкой. В нее хлынула вода, путь был перекрыт. Саперы, подхватив контуженого товарища, побежали к танкам, которые медленно пятились назад. Но уйти им не дали. Участок был заранее пристрелян, и на «тридцатьчетверки» обрушились тяжелые гаубичные снаряды.

Немецкие 150-миллиметровые орудия стреляли издалека, не было заметно ни пламени, ни дыма. Но уже через несколько минут фугасный снаряд взорвался возле гусениц «тридцатьчетверки», обездвижив машину.

Ее торопливо взяли на буксир, тросы приготовили заранее. Однако снаряд не только сорвал гусеницу, но и выбил колеса, согнул тяги. «Тридцатьчетверку» буквально волокли. С одной стороны часть колес не вращались, машина зарывалась в землю.

Еще несколько снарядов перебили трос и прямым попаданием накрыли вторую «тридцатьчетверку». Командир третьей машины, рискуя, обошел оба горящих танка по воде. Раза два забуксовал, но все же выскочил на сушу.

Саперы, которые резали в это время на дороге «путанку» и колючую проволоку, наткнулись на противопехотные мины. Их было понатыкано десятки. Начиная от мелких, пластмассовых, величиной с детскую ладошку и заканчивая «прыгающими» минами, весом полтора килограмма, взрывающимися в воздухе и поражающими все живое в радиусе тридцати метров.

Мины располагались в несколько слоев, многие были сплетены между собой и рассчитаны на неизвлекаемость. Взорвался один, второй сапер, остальные замедлили работу. Осторожно вытащили тяжело раненного товарища с оторванной рукой.

Как это часто случается, тут же отыскался решительный начальник в звании полковника. Он тыкал трофейным пистолетом в капитана, командира саперной роты и кричал:

— Немедленно разминировать дорогу! Пристрелю как труса. Впереди Берлин, а мы тут загораем.

Капитан не был трусом и работал вместе со своими саперами. Когда прогремели еще два взрыва, а в воздухе рванула «мина-лягушка», вперед выступил командир полка Пантелеев:

— Вы разве не видите, что это бесполезно? Дайте приказ расчистить дорогу от транспорта и зевак. Мы пробьем брешь в заграждении тяжелыми снарядами.

Такое иногда практиковалось, когда не было другого выхода. Однако расчистить забитую машинами и повозками дорогу оказалось не просто. Сзади напирали, а головные машины стояли вплотную к заграждениям. Полковник с «вальтером» куда-то исчез, а издалека снова заработали тяжелая немецкая батарея и 80-миллиметровые минометы.

Через четверть часа дорога опустела. Горела еще одна «тридцатьчетверка», были разбиты несколько грузовиков, повсюду лежали тела погибших и тяжело раненных бойцов.

Сумели примерно засечь место, откуда вели огонь орудия и минометы. Командир танковой бригады выделил несколько «тридцатьчетверок», их усилили батареей Петра Тырсина и направили в обход, приказав уничтожить немецкие огневые позиции.

Какая-то пехотная часть двинулась через затопленное поле. Люди и повозки вязли в раскисшей почве, иногда проваливались в ямы. Тяжелые немецкие орудия пока молчали, зато пехотный полк непрерывно обстреливали из минометов.

Чистяков смотрел на вытянувшуюся колонну бредущих по колено в воде бойцов. Взрывы мин то в одном, то в другом месте накрывали людей. Санитары вытаскивали убитых и раненых, грузили их на повозки. Лошади с трудом тянули тяжелый груз, шарахаясь от разрывов мин.

Не выдержав, Чистяков выругался. Что, сейчас сорок второй год, когда целый полк через болото под обстрелом гонят? Он понимал обстановку. Войска трех фронтов: 1-го и 2-го Белорусских, 1-го Украинского наступают на Берлин, и все три маршала — Жуков, Рокоссовский, Конев хотят быть первыми.

Но к чему такая спешка? Или хотят приурочить взятие столицы рейха к «красной дате» — 1 Мая, дню солидарности трудящихся?

Батарея Глущенко, в которой были четыре машины, открыла огонь по заграждениям. Сначала выпустили по пять снарядов первые две самоходки, затем их заменила вторая пара.

Взрывы разламывали надолбы, взлетали куски бетона, металлические прутья. Детонировали противопехотки, добавляя в грохот шестидюймовых снарядов непрерывный треск мелких мин. Иногда взрывались тяжелые противотанковые «тарелки» весом по 8—12 килограммов.

Из «студебеккера» выгружали снаряды и несли их к самоходкам. Уже подогнали тягачи с тросами, чтобы стаскивать на обочину обломки. Саперы опробовали генератор, который даст ток, чтобы срезать торчавшие из земли металлические швеллеры и прутья.

Чистяков поднял голову и увидел несколько темных точек. Это приближались немецкие самолеты. Его батарея из трех машин стояла на обочине под прикрытием вязов, на которых только набухали почки. Никаким прикрытием они служить не могли.

— Воздух! — кричали со всех сторон.

Зенитчики разворачивали трехствольную пулеметную установку. Хлопала 37-миллиметровая автоматическая пушка, перекрывая немецким самолетам путь белыми комками взрывов. Но, как всегда, на марше зениток не хватало, а нашего авиационного прикрытия в небе видно не было.

— Гля, немецкие самолеты! — возмущенно кричал Вася Манихин. — Откуда они взялись?

— Закрыть люки, — приказал Чистяков и передал по рации двум другим экипажам: — Всем оставаться на местах.

Знакомое сосущее чувство заставило его крепко стиснуть зубы. К бомбежкам нельзя привыкнуть, хотя капитан прошел через десятки авианалетов. Особенно летом сорок второго года, когда в небе с утра до вечера безраздельно хозяйничали «Мессершмитты» и «юнкерсы». Но ведь сейчас не сорок второй год!

— Чтобы вы сдохли! — бормотал механик Савушкин. — А наши «ястребки» где?

Несмотря на мощный напор частей Красной Армии, бои на подступах к Берлину шли повсеместно.

В исторических материалах отмечались ожесточенные бои возле Цоссенского оборонительного района, прикрывающего столицу рейха с юга. Глубина оборонительных полос достигала пятнадцати километров. Местность изобиловала заболоченными участками, лесами, озерами, где с трудом проходила техника.

Бои здесь шли три дня, с 20 по 22 апреля, хотя на других участках наши части прорвались в Берлин.

Шли упорные бои за город Шпренберг, где также сосредоточилась сильная группировка немецких войск. О масштабе боев говорят такие цифры: чтобы прорвать оборону и взять город Шпренберг, были сосредоточены 14 артиллерийских бригад, насчитывающих более тысячи орудий и минометов, 150 реактивных установок «катюша». Мощный артиллерийский огонь и активные действия авиации позволили быстро совершить прорыв.

Офицеры и бойцы, имевшие опыт боев, другого и не ожидали. В Берлине, в своей подземной канцелярии оставался Адольф Гитлер, который провозгласил войну до последнего немца. В окопах порой находились шестнадцатилетние подростки, а в фолькштурм сгоняли пожилых мужчин любого возраста, лишь бы могли держать в руках оружие. Дисциплина в вермахте держалась на высоком уровне, за оставление позиций без приказа и дезертирства виновных расстреливали или вешали.

Восемь «тридцатьчетверок» и четыре самоходки Петра Тырсина объезжали по дамбе залитую водой низину. В одном месте их обстреляли из противотанковой пушки. Бронебойные снаряды летели издалека.

Некоторые ударяли в дамбу, другие с воем проносились над машинами. Раскаленная болванка расщепила вяз, который загорелся, но вскоре погас. Наполненное соком дерево заливало огонь, не желая погибать весной накануне цветения. Эффекта такая стрельба с большого расстояния не давала, зато предупреждала о приближении русских машин.

Батарею из десяти 80-миллиметровых минометов обнаружили в низине среди редкого осинника. «Тридцатьчетверки», двигавшиеся впереди, открыли огонь с ходу.

Снаряды разваливали двойные окопы. Взлетали фонтаны влажной земли, смятые минометные стволы, человеческие тела. Командир танковой роты, тридцатилетний капитан, не рискнул приблизиться вплотную.

В боях на Зееловских высотах он потерял от выстрелов фаустпатронов два танка и не хотел повторять ошибки. Когда орудия прекратили огонь, вперед бросились десантники.

Петр Тырсин спросил по рации танкиста:

— Помощь не нужна?

— Сами справимся. Берегите снаряды, неизвестно, что еще впереди.

От минометной батареи почти ничего не осталось. Десятка полтора минометчиков успели скрыться в густом перелеске.

Десантники осторожно обходили изрытые воронками позиции. Лежали тела убитых, в одном месте горел блиндаж. Быстрая и бескровная победа притупила осторожность. Бойцы по привычке принялись собирать трофеи. Несколько человек столпились у трупа немецкого обер-лейтенанта. Перевернув тело, сняли добротный кожаный плащ.

— Погоны спороть, и носи в любую погоду, — сворачивал плащ в плотный тючок старший сержант, помощник командира взвода.

— Собираемся, — крикнул танкист. — Нам еще орудийную батарею разыскать надо.

Но с батареей все получилось гораздо сложнее. Четыре дальнобойных 150-миллиметровых орудия, державшие под обстрелом дорогу, увидели приближавшиеся танки и самоходки издалека. Эти массивные двенадцатитонные пушки, благодаря хорошей оптике, обладали высокой точностью стрельбы.

Они открыли огонь с расстояния полутора километров. Причем стреляли только два орудия, а два других, стоящие поодаль, ждали своей очереди, когда русские машины подойдут поближе.

Попасть в «тридцатьчетверки», атакующие со скоростью пятьдесят километров в час, было не просто. Первые снаряды пролетели мимо. Зато вложила в цель фугасный снаряд одна из самоходок батареи Тырсина. По договоренности с танкистами они прикрывали атаку «тридцатьчетверок» с места.

Взрыв тяжелого снаряда «зверобоя» встряхнул немецкое орудие, расчет раскидало взрывной волной. Два артиллериста были убиты, а командир орудия, обер-фельдфебель, встал за прицел. Он отлично понимал всю невыгодность и даже обреченность их положения.

Эти малоподвижные дальнобойные батареи эффективны в системе укрепленных узлов обороны, когда их прикрывают зенитки, противотанковые пушки. Сейчас, раскиданные на подступах к Берлину, они неизбежно станут жертвой маневренных танковых атак или будут уничтожены тяжелыми русскими самоходками. Командир батареи, сорокасемилетний майор, участник той давней Первой мировой войны против русских, англичан и французов, тоже понимал безнадежность положения, в которое его поставили.

Главную часть своей задачи артиллеристы выполнили. Перекрыли движение русских частей по одной из дорог, ведущих к Берлину. Перекрыли на какие-то часы, в лучшем случае на полдня. Но русские недолго будут стоять на месте, а их танки и тяжелые самоходки уже окружают батарею.

Эта обреченность болезненно сдавливала грудь старому артиллеристу. Восемьдесят человек, находящихся в его подчинении, выполнят свой долг до конца. Но он избегал смотреть им в глаза, зная, что поросший кустарником холм станет для него и его солдат последним местом на земле. Здесь их вместе и закопают.

Майор предлагал вчера своему начальству нанести удар по наступающим войскам и передислоцировать батарею ближе к Берлину. Там она принесет больше пользы.

— Куда еще ближе? — устало ответил его начальник, командир тяжелого артполка. — Вы и так стоите на подступах к городу. Снарядов завезли достаточно, сражайтесь до конца.

Полковник уважал своего опытного и рассудительного командира батареи. Ему хотелось сказать майору что-нибудь теплое. Они были одного возраста и когда-то учились вместе в кадетском училище. Полковник знал его семью, детей, внуков.

— Все будет в порядке, Дитрих, — сказал он. — У тебя достаточно сил, чтобы ударить по «Иванам».

— Конечно, — согласился майор и положил трубку.

Он не услышал от старого приятеля одной важной для себя и своих солдат вещи. Разрешения, в случае крайне тяжелого положения, взорвать орудия и пробиваться из кольца. Разговор шел о борьбе с русскими до конца.

Боеприпасов на батарее хватало. Фугасных, осколочных, шрапнельных зарядов. Для отражения танковой атаки имелись два станковых гранатомета, запас фаустпатронов. Две 20-миллиметровых зенитных пушки должны были защитить батарею от русской авиации. Должны… но вряд ли они сумеют отбить атаку эскадрильи пикирующих бомбардировщиков.

— Третье орудие накрыло, — доложил запыхавшийся помощник. — Выведено из строя снарядом самоходки. Приближаются восемь танков.

— Танки подпустите поближе. Два орудия ведут огонь по самоходкам, третье пусть пугнет русских танкистов. Направьте по встречным траншеям три группы саперов с фаустпатронами.

— Так точно, господин майор.

Командир батареи надел каску и поднялся из блиндажа на свой командный пункт. Очередной русский снаряд прошелестел над головой и взорвался в кустарнике.

Русские «тридцатьчетверки» с длинноствольными орудиями на скорости охватывали батарею с флангов. Двигались они быстро, стреляя на ходу. Один из танков вышел напрямую и исчез, накрытый фонтаном мощного взрыва дальнобойного орудия.

Но бой не продлится долго. Майор это чувствовал. Русских не остановят никакие потери. Они тоже будут драться до конца.

Самоходки подбили еще одно орудие. Каким бы мощным ни был снаряд 152-миллиметровой пушки-гаубицы, требовалось прямое или близкое попадание, чтобы вывести из строя массивное двенадцатитонное орудие. Расчеты несли потери, но разворачивали стволы и посылали снаряд за снарядом.

Взрыв проломил броню «зверобоя». Машина загорелась, а спустя считаные минуты начали вспыхивать гильзы с пороховыми зарядами. Пламя заполнило рубку, сжигая все внутри.

Из пяти человек экипажа успел спастись лишь заряжающий. Он отбежал на десяток шагов, когда сдетонировали сразу несколько фугасных боеголовок, разорвав сварной шов рубки. Взрывы согнули массивные плиты, из отверстий выбивались языки огня.

Комбат Петр Тырсин приказал по рации двигаться вперед. «Тридцатьчетверки» уже приблизились к батарее и расстреливали позиции едва не в упор. Взрывы обрушивали капониры, накрывая расчеты. Три дальнобойных орудия из четырех были выведены из строя. Их расчеты были убиты или тяжело ранены.

Четвертое орудие выстрелило в самоходку Тырсина. Снаряд прошел рядом. Волна спрессованного воздуха ударила, встряхнула машину, словно удар тяжелого бревна. Понадобилась минута, чтобы прийти в себя и навести пушку-гаубицу на цель.

Взрыв фугасного снаряда «зверобоя» подбросил, согнул массивный ствол. Орудие завалилось набок, из капонира выбирались уцелевшие артиллеристы. «Тридцатьчетверка» стреляла по разбегавшемуся расчету из обоих пулеметов. Однако командир танка приблизился на опасное расстояние.

Укрытый в небольшом окопе станковый гранатомет напоминал легкую пушку начала войны. Но это было куда более грозное оружие, появившееся в частях вермахта в конце сорок четвертого года. Гранатомет носил легковесное прозвище «куколка» из-за своих небольших размеров.

Однако реактивные мины весом два килограмма с кумулятивными зарядами пробивали на расстоянии двести метров броню и танков, и самоходок.

Командир «тридцатьчетверки», молодой лейтенант, послал снаряд в 20-миллиметровую зенитную пушку. С удовлетворением отметил, что снаряд попал в цель, и приказал механику:

— Давай вперед!

Последнее, что они увидели, это вспышка, вырвавшаяся из ствола хорошо замаскированного гранатомета. Через секунду мина пробила броню, а вспышка кумулятивного заряда заполнила боевое отделение танка огненным клубком.

Танк не успел загореться, вспышка была мгновенной. Но ее хватило, чтобы выжечь кислород в закрытой машине, оплавить приборы наведения, а экипаж задохнулся в отравленном раскаленном воздухе. «Тридцатьчетверка» просто застыла, с заглохшим двигателем. Со стороны казалось, что сейчас зазвенит стартер и танк продолжит бой. Однако весь экипаж погиб.

Второй гранатомет тоже сумел попасть в другую «тридцатьчетверку», она загорелась, но три человека из экипажа успели выпрыгнуть.

Отставшие танки и самоходки вели огонь, сметая все подозрительные места снарядами. Пулеметные очереди танковых пулеметов догнали расчет «куколки». Двое гранатометчиков свалились на изрытую землю, третий, с перебитым плечом, съежился в траншее, закрыв голову рукой.

Майор, командир батареи, видел, как на позиции ворвались десантники. Часть артиллеристов открыли огонь из карабинов и автоматов, но их уничтожали одного за другим. Рослые парни, в туго перепоясанных бушлатах, атаковали умело. Прикрывая друг друга огнем, вскакивали на брустверы траншей и стреляли сверху вниз из своих автоматов с емкими круглыми дисками.

Расчет уцелевшей 20-миллиметровой зенитной пушки в отчаянии развернул ствол и ударил трассирующей очередью. Для стрельбы на близком расстоянии по наземным целям пушка весом четыреста килограммов была малоэффективна. Бросить же свое орудие зенитчики не имели права.

Они успели прошить снарядами двух десантников. Их товарищи, увидев тела со сквозными рваными ранами, бросились на артиллеристов и перебили расчет прикладами и саперными лопатками. Заряжающий, мальчишка-доброволец, оглядываясь, пытался убежать.

На глазах немецкого майора десантник догнал парня и рубанул по шее отточенной лопаткой. Не обращая внимания на брызги крови, нагнулся, отстегнул часы и вдруг перехватил взгляд майора.

— Ребята, там командный пункт!

Командир батареи понял: если он хочет спасти хотя бы часть уцелевших артиллеристов, надо сдаваться. Майор во времена Первой мировой войны провел полгода в русском плену, знал этот варварский язык и, стараясь не терять достоинства, крикнул:

— Мы сдаемся! — Опасаясь, что его не поймут, он добавил, замахав рукой: — Не стреляйте, сдаемся!

Надо отдать должное дисциплинированным офицерам вермахта, сдавались они, когда положение складывалось безнадежное. Такое поведение можно назвать мужеством, чувством долга, но майор опомнился слишком поздно. Горящие машины и тела погибших десантников уже усилили накал боя до такой степени, что его трудно было остановить просто словами.

Майор был убит очередью в голову. Пули пробили добротную каску и свалили старого вояку на землю. В разных концах разбитой дальнобойной батареи добивали убегавших солдат. Поднимать руки в такой ситуации было бесполезно.

На поле горели две «тридцатьчетверки» и самоходная установка, лежали погибшие десантники.

Из танка, подбитого кумулятивной миной, вытаскивали тела погибшего экипажа. Они казались невредимыми. Кому-то пытались делать искусственное дыхание. Но посиневшая кожа и обожженные невидящие глаза говорили, что все они мертвы. Самому старшему из экипажа Т-34-85 было двадцать лет.

На колонну, сбившуюся возле бетонных заграждений и залитого водой поля, налетела шестерка штурмовиков «Фокке-Вульф-190». Это были скоростные машины одной из последних моделей. Каждая несла тысячу двести килограммов бомбового груза.

Они пикировали один за другим, сбрасывая тяжелые «стокилограммовки», мелкие противотанковые бомбы кумулятивного действия, кассеты с осколочными гранатами, похожие на рубчатые консервные банки.

Удар был нанесен довольно точно. Уже после первого захода горели две «тридцатьчетверки», несколько грузовиков, разливалась огромная горящая лужа бензина из разбитой цистерны.

Затем пилоты штурмовиков пошли на второй заход. Все шестеро были молодые парни, недавно закончившие училище. Гордые меткими попаданиями, они обрушили на русских огонь бортового оружия. Каждый «Фокке-Вульф» был вооружен двумя авиапушками и двумя крупнокалиберными пулеметами.

Четыре машины штурмовали колонну, а третья пара догоняла пехотный полк, шагавший по затопленному полю. Трудно представить отчаяние солдат, которые видели, как приближается смерть, — никакого укрытия поблизости не было.

— Курт, а ведь мы прикончим эту толпу, — передал по рации ведущий пилот на головном самолете. — Идем на высоте двухсот метров.

— Ясно, — коротко ответил ведомый. — Им конец!

Каждый из этих штурмовиков имел размах крыльев десять метров, а двигатель мощностью 1700 лошадиных сил разгонял машину до скорости 630 километров в час. Две пушки и два пулемета головного «Фокке-Вульфа» выстилали полосу трассирующих пуль и снарядов.

Бойцы пехотного полка падали в кипевшую от ударов воду. Некоторые поднимались и, не ощущая в горячке смертельных ран, упрямо брели, истекая кровью, чтобы снова свалиться через несколько шагов в воду и уже не встать.

Другие бежали, надеясь отыскать защиту под одинокими деревьями. Лошади ломали оглобли и стремились вырваться из полосы жуткого рева моторов и бурой от крови воды.

Пара немецких штурмовиков отстрелялась на этом заходе неплохо, но дальше все пошло кувырком. Оба пилота видели во время учебы на летных курсах многочисленные ролики, в которых отважные асы «Люфтваффе» громили русские самолеты на земле и с легкостью разваливали на куски метким огнем в воздухе. Это было давно, и это было правдой.

Но сейчас шел апрель сорок пятого года, упиваться своими прошлыми успехами было опасно. Тем более в последнее время успехи были нечастые, и немецкая авиация несла большие потери.

Первым опасность почувствовал девятнадцатилетний пилот Курт. Его с легкостью догнал свалившийся из-под облаков скоростной истребитель «Як-9». Два снаряда калибра 20 миллиметров врезались в двигатель, а строчка крупнокалиберных пуль прошила основание крыла, оставляя рваные отверстия.

Двигатель замолчал, а пилот явственно услышал свист воздуха, под напором которого выгибалось пробитое крыло. Высота двести метров хороша для ведения огня — можно выцеливать отдельного офицера на коне или артиллерийскую упряжку. Но эта высота очень опасна для подбитого самолета.

Парашютом уже не воспользуешься, а тяжелый капот неудержимо заваливает машину носом в землю. Вернее, в болотистую жижу. Если не разобьешься, то придется долго и мучительно захлебываться. Да и русские рядом — вряд ли они пощадят его.

Курт все же сумел посадить дымившийся самолет и даже не разбил его. Машина врезалась в жидкую грязь, отвалилось крыло, а вода плескалась в десятке сантиметров от лица. Фонарь кабины от сильного удара заклинило.

Пытаясь открыть его, Курт вскрикнул от боли — у него было сломано запястье левой руки. Однако он не оставлял попыток выбить фонарь и выбраться наружу. Кабину заполнял дым, и летчик боялся сгореть заживо. Он задрал голову, наверху сцепились в стремительных виражах его ведущий и русский истребитель.

Курт навалился всем телом на стекло и вдруг увидел красноармейца, который стоял в нескольких шагах с винтовкой навскидку. Он был небольшого роста, в длинной шинели. С минуту они смотрели друг на друга.

— Помогите вылезти… ради бога, — закричал немец. — Я ранен.

Но маленький русский (это был повозочный из хозвзвода) что-то быстро заговорил, грозя кулаком. Одна из пуль ранила вскользь его коня. Обозленный боец пробежал метров триста, чтобы отомстить сразу за все, и в том числе за раненого коня.

Курт лихорадочно рылся в кармане, собираясь достать фотографию отца, матери, погибшего брата и невесты, которая его ждет. В конце войны немцы часто совали эти семейные снимки в надежде на жалость победителей. Зачастую это не срабатывало, у русских солдат накопился слишком большой счет за погибшую родню и товарищей. Но вдруг этот солдат пощадит его, поможет…

Красноармеец поднял винтовку и нажал на спуск. После второго выстрела пуля прошила армированное стекло. Солдат выстрелил еще раз и побежал к своей колонне — его уже торопили.

Пилот с пробитым плечом и сломанной рукой остался в своем самолете. Из раны текла кровь, мутилось сознание. Машина уже погрузилась в вязкий ил до половины фюзеляжа — мутные мелкие волны плескали в стекло. Холодная талая вода поднялась в кабине выше пояса, тело коченело, все заволакивал туман.

Эскадрилья советских истребителей сбила еще два «Фокке-Вульфа». Остальные ушли на скорости в облака. Их догоняли «Яки», посылая вслед пушечные и пулеметные трассы. Упускать немецкие самолеты они не собирались.

На дороге взорвали одну и другую полосу заграждений. Техника и люди двинулись вперед. Вернулись остатки бронетанковой группы, которая уничтожила минометную и дальнобойную батареи.

Петр Тырсин доложил командиру полка о потерях. Пантелеев кивнул и поторопил капитана — надо было наверстывать упущенное время.

По дороге еще дважды вступали в короткие бои. Немецкие заслоны не могли противостоять массе советских войск, двигающихся к столице рейха.

На исходе ночи впереди увидели далекое зарево. Оно росло, растворяя темноту, слышалась отдаленная канонада. Проснулся заряжающий Василий Манихин, выглянул в люк.

— Что там? — зевая со сна, спросил он.

— Берлин, — коротко отозвался капитан Чистяков, стоявший в люке.

— Дошли, мать его, — встрепенулся тоже проснувшийся наводчик Коля Марфин. — Теперь вам конец, фрицы!

— Не радуйся, — отозвался измотанный долгой дорогой механик Савушкин. — Здесь еще крепко повоевать придется.

Глава 8. Бои среди развалин

Самоходно-артиллерийский полк подполковника Пантелеева вместе с танковой бригадой вышел на северо-восточную окраину Берлина к полудню.

День был солнечный. Но пелена дыма, которая не рассеивалась всю последнюю неделю, затянула небо. Лишь изредка проглядывал затененный диск солнца. Воздух был пропитан запахом гари, а порывы ветра несли облака сизого пепла.

В столице рейха в те дни горело все. И особенно много бумаги. Из подвалов и хранилищ бесчисленных имперских учреждений вытаскивали кипы, мешки, ящики документов. Совсем недавно они определяли порядок правления завоеванными странами Европы, судьбы целых народов.

Печати с распластанным орлом и свастикой в когтях скрепляли приказы, распоряжения, ценой которых были зачастую тысячи жизней. Сейчас все это спешно сжигалось, уничтожались следы преступлений. Ни в одном месте на земле не носилось в воздухе столько пепла.

И еще надписи на стенах: «Германия останется немецкой!» Разноцветные листовки изображали мужественных солдат вермахта. С суровыми сосредоточенными лицами и занесенными для удара винтовками с ножевыми штыками, от которых трусливо шарахались человечки в карикатурных шинелях и нахлобученных касках с красными звездами.

Плакаты не соответствовали действительности. Немцы никогда не были сильны в штыковых боях и всячески уклонялись от рукопашных схваток даже в период своих успехов в начале войны.

На других листках к мужеству на арийских лицах прибавлялась ненависть. За спиной немецкого солдата в страхе сжималась белокурая девушка, а штык пронзал красноармейца-азиата, варвара с узкими глазами и оскаленным ртом, набитым кривыми острыми зубами. Солдат спасал девушку, а заодно и себя.

И шли вперед непобедимые «панцеры», сметая русские танки, а самолеты с крестами армадой неслись на врага.

Возможно, сколько-то дней назад эти картинки поднимали дух и солдат, и жителей Берлина. Но сейчас они выглядели дурной насмешкой. Красная Армия упорно наступала, ее солдаты совсем не походили на карикатурных персонажей листовок и уже вступили в Берлин. Не лучше обстояли дела на других участках фронта.

Самоходки шли через линию прорванной обороны. Из перепаханных артиллерийским огнем траншей доносился трупный запах, торчало смятое железо.

Лица мертвых немецких солдат не выражали плакатного мужества. Серая кожа, безвольно отвисшие челюсти, мутный взгляд в никуда. Их было много. Часть тел стащили с дороги, чтобы не превращать ее в месиво.

Других убрать не успели, их расплющили, разорвали гусеницы танков. Германские пушки разных калибров, которые должны были остановить нашествие с востока, были смяты, искорежены. Некоторые стояли в капонирах совершенно невредимые, высились ящики снарядов. Расчеты были убиты либо сбежали, спасая свою жизнь.

Бои шли упорные, и трусливо бежавших было мало. Сгоревшие «тридцатьчетверки» стояли возле таких же обгорелых «панцеров» и штурмовых орудий. Тела наших погибших бойцов в основном убрали, но в разных местах еще лежали солдаты в знакомых защитных шинелях или бушлатах.

Приветствуя «зверобоев», из наполовину обрушенного дома вылетел шипящий заряд фаустпатрона. До машины не долетел, взорвался среди постриженных кустов, которые вспыхнули ярким костром. Одна из самоходок, развернувшись, выпустила фугасный снаряд, обрушилось полстены. Десантники азартно стреляли из автоматов.

— Достаточно, — высунувшись из люка, скомандовал Фомин. — Еще настреляетесь.

После долгого марша самоходки остановились в небольшом парке под прикрытием деревьев. Развернулась полевая кухня, подъехал бензовоз, заправляли машины горючим. Затем загружали снаряды, в том числе усиленные бетонобойные.

Комендантский взвод выставил посты, десантники улеглись спать. От начальства вернулся командир полка Пантелеев и рассказал в общих словах обстановку в городе.

Бои идут повсеместно. Берлин укрепили основательно. Пехота продвигается вместе с танками, самоходками, орудиями. Особую опасность представляют бетонные бункеры и доты, а также гранатометчики, засевшие в развалинах.

— Большие потери несем от огня фаустпатронов. Стреляют из подвалов, канализационных люков и сразу исчезают. В общем, без десанта и пехоты ни шагу.

— Сколько отсюда до Рейхстага? — спросил комбат Петр Тырсин.

— Километров пять по прямой. Но вы сами знаете, на войне напрямик не ходят.

— А имперская канцелярия Гитлера? Вот бы кого взять. Сразу война кончится.

— Мужики, — отмахнулся Пантелеев. — Давайте про Гитлера речь вообще не вести. Его разыскивают те, кому положено. У нас будет своя задача. Через пару часов вы ее получите. А пока готовьте машины и отдыхайте.

Когда все стали расходиться, Пантелеев придержал Чистякова.

— Александр, сходите вместе с Фоминым, оглядитесь. С собой возьмите пару-тройку десантников, саперов. От полка дальше, чем на километр, не удаляйтесь.

Шли цепочкой. Впереди двое саперов, за ними подполковник Фомин и Чистяков. Трое десантников из взвода разведки настороженно оглядывались по сторонам. Впрочем, пока вокруг находились наши передовые части.

Разворачивались батареи разных калибров, в том числе зенитные. Дивизион «катюш» спешно маскировали и окапывали. Гвардейские минометы «катюши» предназначались для ведения огня по площадям. Значит, центр города пока в руках немцев.

Это опровергало скоропалительные высказывания политработников, что наши части прорвались едва не к Рейхстагу.

— Впереди еще Шпрее, — заметил Фомин. — Река, считай, посреди города течет. Хоть и неширокая, за то простреливается вдоль и поперек.

Мимо проехали несколько повозок с ранеными.

— Что, машин не хватает? — спросил один из разведчиков.

— Мы от вокзала раненых вывозим, — ответил санитар. — Там сплошные развалины, только лошадки и выручают. В некоторых местах машины не пройдут, только танки да наши повозки.

Задавать вопрос «как там?» никто не стал. Судя по нестихающей стрельбе, взрывам снарядов и мин, бои не прекращаются. Вышли к железной дороге. Поезда последние недели здесь не ходили.

Стояли несколько сгоревших вагонов и артиллерийская железнодорожная установка, приземистая, как черепаха. Из массивных башен выглядывали стволы двух 105-миллиметровых зенитных орудий, которые нередко использовали против советской бронетехники.

Братья-славяне, видимо, крепко разозлились на зловредную «черепаху». Броня была издырявлена попаданиями снарядов. Одна из башен взорвалась. В разные стороны торчали острые края развороченной и уже тронутой ржавчиной брони.

Четырехствольная 20-миллиметровая зенитка «маузер» была смята, стволы согнуты, а возле платформы лежало тело артиллериста. Внутри «черепахи» находились, судя по всему, и другие убитые. Ощутимо несло разложившейся плотью.

Увидели и две подбитые «тридцатьчетверки». Они вылетели прямо под огонь железнодорожной установки. Тяжелые снаряды пробили броню насквозь. Одна машина сгорела, башня отлетела в сторону. Другая «тридцатьчетверка» выгорела лишь частично, но разбита она была крепко. Показав на оплавленные отверстия в башне и возле люка механика, Чистяков сказал:

— Наверное, весь экипаж накрылся. Эти чушки все перемололи внутри.

— Вон братская могила, — кивнул разведчик.

Холм был довольно большой, а на листе фанеры теснились десятка полтора фамилий. Железнодорожное полотно являлось удобной позицией для обороны. Возле перевернутых вагонов были выкопаны траншеи, окопы, стояла разбитая противотанковая пушка. Тела убитых немецких солдат сбросили в один из окопов и слегка присыпали землей пополам со щебенкой.

Неподалеку тянулась еще одна железнодорожная колея. Под ее прикрытием разместилась батарея тяжелых 120-миллиметровых минометов. Расчеты отдыхали, а командир батареи, капитан лет сорока пяти, в круглых очках, предупредил Фомина:

— Сильно не высовывайтесь, снайперы бьют. Да и в нашу сторону мины иногда подсыпают.

Осмотрели в бинокль окрестности, здесь предстояло продвигаться самоходно-артиллерийскому полку и танкам вместе с пехотой. Место представляло собой узел коммуникации. Среди полуразрушенных домов возвышалось массивное сооружение — вокзал Лертер.

Виднелись другие железнодорожные пути, эстакада, обрушившаяся на рельсы. Слева тянулся довольно широкий канал, его перегораживал взорванный железнодорожный мост.

— Шпрее отсюда не видно? — спросил Фомин у капитана-минометчика.

— Если только на эстакаду взобраться. Но там все под огнем. Кстати, мост через реку фрицы до сих пор держат. Не взрывают. Надеются, что он им еще пригодится.

— Он бы и нам пригодился.

— Конечно, — подтвердил капитан. — Шпрее всего шириной тридцать-сорок метров, можно сказать, речушка. А берега камнем облицованы, отвесные, и орудий понатыкано.

— Мост Мольтке, — сказал Чистяков. — Громкое название. Читал я про него, фельдмаршал Мольтке еще в девятнадцатом веке теорию «блицкрига» проповедовал.

— Легко они его не отдадут, — прикурил папиросу капитан. — А на другом берегу тоже узелки крепкие. Одно лишь здание гестапо чего стоит. Они его из скромности министерством внутренних дел окрестили, но живодерня есть живодерня. Целую крепость соорудили. Стены и так под два метра толщиной, их еще рельсами, бетоном, земляными насыпями усилили.

— Сам ходил смотреть? — спросил подполковник Фомин.

— А кто же еще? — удивился очкастый, не слишком военного вида капитан, больше похожий на школьного учителя. — Захватил двоих ребят, и прогулялись с перископом. Засекли кое-какие огневые точки, доты, чтобы не вслепую мины тратить. Боеприпасы у нас не дешевые, каждая мина шестнадцать килограммов весит. Фосфорные недавно получили. Тут у фрицев неподалеку бетонный форт с двумя тяжелыми орудиями находился. Сожгли к чертовой матери, со всеми потрохами.

— Вы по профессии кто? — спросил Чистяков, неожиданно для себя переходя на «вы».

— Преподаватель математики в техникуме. Никогда не думал, что минометами командовать буду. В сорок втором призвали, подучили немного, а как нужные углы вычислять, я и сам дошел.

— Зовут-то вас как?

— Супонин Николай Захарович. То бишь капитан Супонин. Увидимся еще. Когда в наступление пойдете, мимо нас двигаться будете. Имейте в виду, немцы «Пантеры» подогнали, штуки две-три. Они пока молчат, выжидают, когда танки наступать начнут.

Солдат принес капитану котелок с обедом. Остановился поодаль, терпеливо ожидая, когда закончится разговор. Комбат смутился, махнул рукой.

— Позже… я с людьми разговариваю, успею еще пообедать.

— Ладно, до встречи, Николай Захарович, — поднялся Фомин и пожал ему руку. — Спасибо за информацию, особенно насчет «Пантер».

Когда отошли, заметил:

— Сразу видно, опытный командир, хоть и выправки военной не имеет. Сам на передовую ходит, цели уточняет. А ведь мог бы и подчиненных послать. Там ведь стреляют, а ему уже за сорок.

— На нашего учителя физики похож, — сказал Чистяков.

— Тоже воюет?

— Воевал. Его раньше призвали, пропал без вести.

Как обычно, батареи «зверобоев» закрепляли за танковыми ротами и батальонами. К удивлению Чистякова, командиром танкового батальона, за которым закрепили три его машины, оказался старый знакомый Шаламов Юрий Федотович. С ним вместе лежали в августе прошлого года в санбате, какое-то время воевали, а затем следы потерялись.

И вот сейчас шебутной энергичный майор (тогда он был капитаном) обнял Саню Чистякова:

— Жив, молодой? Да ты уже капитан!

— А ты майор, Юрий Федотович!

— Э, что про меня говорить? Мне майором года два назад следовало быть. Ровесники, кто не погиб, полками и бригадами командуют.

На груди бывалого майора, кроме прежних орденов, блестел полководческий орден Александра Невского.

Вспомнили общих знакомых, покурили. Прошедший всю войну и горевший три раза в танках, комбат Шаламов рассказывал историю своего перевода в танковую бригаду.

— Я в полку первым батальоном командовал. Меня после боев под Варшавой на повышение нацеливали. Кстати, «Александра Невского» я там получил. А в марте вляпался в историю. Городок небольшой взяли, остановились на ремонт, батальон потери большие понес. За три дня расслабились, загуляли маленько, с мадьярками познакомились. В общем, нюх потеряли. Ночью просыпаюсь, стрельба, грохот — немцы отступившие прорвались.

Шаламов щелкнул портсигаром, протянул Чистякову папиросу.

— Закуривай… ну, вот, зевнуло боевое охранение. Прорвались немцы. Собственно, они в бой вступать не собирались, своих догоняли. А в городке уже тыловые части разместились, лазарет, ремонтная база. Я хоть и не старший там был, комендант имелся, но досталось и коменданту, и мне, и еще некоторым. Коменданта на передовую отправили ротой командовать и до капитана понизили. На меня особист поглядел, а мы с ним знакомы были. Знал, что я три раза в танках горел, а недавно орден получил из рук командарма. Ну что с тобой делать? Дисциплину нарушил, фрицев прозевал. За такие вещи и под суд можно попасть. Пожалели, учли прежние заслуги. Перевели в танковую бригаду на ту же должность. Чтобы глаза начальству не мозолил.

— Бывает, — посочувствовал старому танкисту Чистяков. — Но ты в принципе ничего не потерял. Был комбатом, им же и остался.

— Много ты понимаешь. В полку всего три батальона, а я первым командовал. В любой момент могли, учитывая опыт, поставить командиром полка. А в бригаде таких, как я, хватает с избытком. Придется войну майором заканчивать.

Вечером собрались, хорошо выпили. Шаламов обнимал Глущенко, Колю Серова, Рогожкина. Расчувствовался, даже пустил слезу, вспоминая погибших.

Неожиданно получилась неприятная стычка с Павлом Рогожкиным. Шаламов расхваливал Чистякова, бывшего наводчика, а теперь командира машины Николая Серова. Вроде в шутку, хлопнул по спине Пашу Рогожкина.

— А ты все в лейтенантах засиделся! Колька Серов сержантом был, а сейчас лейтенант. Саню Чистякова комбатом поставили, уже капитан. Догоняй друзей! Отстал ты что-то.

Сказано было просто, без подковырки. Комбат Шаламов говорил, что думал, и от души желал давнему приятелю удачи. Но подвыпивший Павел Рогожкин огрызнулся, что некоторые командиры не могут забыть его прошлые ошибки.

— Ты кого имеешь в виду? — спросил напрямую Чистяков.

— Хотя бы тебя, — понесло обиженного Рогожкина. — Вы с Пантелеевым старые дружки, а он меня что-то не жалует. Не с твоей ли подачи? Когда я на Зееловских высотах дот размолотил, он словно и не заметил. А я под снарядами к этому доту шел.

— Иван Васильевич командир полка. Какой он мне дружок? — разозлился Чистяков. — Я с ним речи о тебе не заводил.

В общем, ругнулись. Потом, благодаря спокойному и рассудительному Глущенко, помирились, выпили еще и разошлись вроде без обид.

Следующие сутки приводили в порядок технику. Полк получил три новые машины, одну из них передали в батарею Чистякова. А рано утром, когда еще не рассеялся туман, смешанный с дымом десятков пожаров, полк вступил в бой.

Две «Пантеры», самые удачные танки вермахта, вели редкий прицельный огонь из-за насыпи железной дороги. Шесть тысяч этих машин было выпущено на заводах Германии. Сильный получился танк. Девять-десять сантиметров лобовая броня с рациональным, острым углом наклона (как у «тридцатьчетверки»), которую пробьет не всякий снаряд, и часто дает рикошет.

Длинноствольная 75-миллиметровая пушка, скорострельная, с точной оптикой, позволяла за километр пробивать броню всех наших танков и даже тяжелых «зверобоев». Опасная, скоростная машина с мощным двигателем в 700 лошадиных сил.

«Зверобой» возьмет ее за километр и полтора. Но поединки получаются далеко не равные. Не сравнить быструю и точную стрельбу пятиметровой пушки «Пантеры» с навесным огнем пушки-гаубицы МЛ-20, которой вооружены тяжелые самоходки.

«Тридцатьчетверки», с орудиями калибра 85 миллиметров, тоже уступают этим опасным «кошкам» и прошибают их лобовую броню на расстоянии 700–800 метров. Поэтому застопорилась атака первой роты батальона Шаламова и батареи самоходок Чистякова.

Две «Пантеры» не удержат танковый батальон и четыре «зверобоя», хотя и нанесут немалые потери.

Но «кошки» задают тон. Кроме них, ведут огонь несколько самоходок «Хетцер», компактные, верткие, высотой два метра, хорошо бронированные. 75-миллиметровая пушка длиной три с половиной метра прикрыта сферической дополнительной броней. «Свиное рыло» — называют этот нарост немецкие самоходчики, но он хорошо прикрывает лобовую часть самоходки, а сама машина именуется «истребитель танков».

В разных местах замаскированы в капонирах противотанковые пушки, минометы, устроены засады. Дома здесь в основном разрушены авиабомбами, но в развалинах удобно прятаться пулеметчикам и снайперам.

Двухсотметровая эстакада, обрушившаяся на двойную железнодорожную линию, тоже представляет собой неплохое прикрытие. Пакгаузы, станционные постройки, вагоны на рельсах — все превращено в огневые точки.

Сплошной линии обороны, на которой можно сосредоточить артиллерийский огонь, не существует. Ударить могут и в лоб, и с фланга. А могут пропустить танки и поджечь их фаустпатронами с тыла.

Для компактных «хетцеров», 75-миллиметровых «гадюк», места очень удобные. «Пантеры» тоже чувствуют себя в этой мешанине неплохо, у каждой заранее приготовлены несколько укрытий.

Немецкая пехота тоже не занимает какую-то сплошную линию, а сосредоточена в укрытиях: где взвод, где пулеметное отделение, где минометчики.

У майора Шаламова батальон неполный — восемнадцать «тридцатьчетверок». У Чистякова четыре самоходки. На броне десант. Наступает также пехотный батальон. Однако атака быстро захлебывается.

«Пантеры» подбили два головных танка. Самоходка Ерофеева получила снаряд в верхнюю часть рубки и отошла в укрытие.

Пехоту прижали к земле многочисленные пулеметы и взрывы мин. Командир пехотного батальона заявил, что пока не уничтожат пулеметные точки, наступать бесполезно.

— У меня уже сорок человек из строя выбыли, в том числе три командира взвода. Почему танки бездействуют?

Юрий Шаламов, в бою обычно активный, порой и чрезмерно, на этот раз не торопился. Разглядывал в бинокль местность, смотрел на горящую «тридцатьчетверку». Второй танк сумели под прикрытием дымовых шашек оттащить в безопасное место. Но машина с пробитой насквозь башней, сорванной с погона, вышла из строя. Погибли два человека из экипажа.

«Пантеры» пока молчат, зато ведут огонь минометы. Майор Шаламов, старший в этой штурмовой группе, понимает, что долго им отсиживаться не дадут. Атаку предстоит продолжить, и снова ударят из укрытия длинноствольные пушки «Пантер».

Командир минометной батареи, Николай Супонин, хоть и находится здесь всего несколько дней, окрестности изучил хорошо. Показывает на обрушенную эстакаду.

— Самая высокая точка. Если сумеете взять, то оттуда «Пантеры» разглядите и остальные позиции.

Это понимают все, но эстакада хорошо прикрыта артиллерией и пулеметами. Танковый комбат раздумывает недолго и отдает приказ продолжить атаку.

— Чистяков, вместе с Супониным дайте пяток залпов, и пехота сразу начинает движение.

Супонин не подчиняется Шаламову, он из другого подразделения. Однако согласно кивает. Эстакада ему как бельмо на глазу. Едва его минометы начинают вести огонь, как оттуда летят ответные мины и не дают поднять голову пулеметы.

Пехотный комбат все еще раздумывает.

— Движение, это как? — нервно спрашивает он. — Снова бросать людей под огонь или атакуем вместе с танками?

— Вместе, — коротко заканчивает совещание комбат Шаламов. — И «зверобои» тоже двинутся следом.

Два десятка шестидюймовых фугасов и тридцать 120-миллиметровых мин (по пять выстрелов на ствол) накрыли лежавшую на путях эстакаду фонтанами бетонного крошева, щебня, обломками шпал. Снаряд «зверобоя» пробил перекрытие эстакады и взорвался в капонире, где пряталось противотанковое орудие «восемь-восемь», готовое к отражению атаки.

Выстрелить оно так и не успело. Фугас размолол четырехтонную пушку, раскидал в стороны колеса, оторванную станину, тела артиллеристов. Сдетонировал ящик со снарядами, выбросив клубящееся облако дыма и горящего пороха.

В другом месте мина угодила в укрытие пехотного отделения, завалив обломками сразу несколько солдат. На месте окопа, где был установлен крупнокалиберный пулемет, дымилась воронка. Горели просмоленные обломки шпал. Из задымленных укрытий выбегали немецкие минометчики, чтобы вдохнуть чистого воздуха.

Понимая, что гарнизон участка оглушен и еще не пришел в себя, пехотный комбат выпустил зеленую ракету — сигнал к атаке. Бойцы поднимались неохотно, многие выжидали.

Замполит батальона, молодой капитан (полная противоположность разъевшемуся орденоносцу Боровицкому), вскочил, потрясая пистолетом:

— За Родину! Вперед!

Пуля простегнула шинель, раненый капитан шатнулся, но упрямо шел вперед, зажимая простреленный бок. Двинулись «тридцатьчетверки», за ними «зверобои».

Ожила одна из «Пантер», укрытая в капонире. Медленно разворачивалось пятиметровое орудие с массивным дульным тормозом. Наводчик был опытный и знал, что поразит цель.

— Лови русскую самоходку, — приказал ему лейтенант, командир машины. — Эта громадина самая опасная для нас.

— Они далеко, и насыпь мешает.

— Бей тогда по ближнему танку.

Снаряд преодолел километровое расстояние в течение секунды. Ударил в лобовую часть башни, но километр — немалое расстояние, а башенную броню «тридцатьчетверки» к весне сорок пятого года усилили до девяти сантиметров.

Удар был мощный. Отбросило, смяло сотрясением тело сержанта-наводчика с медалями «За оборону Сталинграда» и «За отвагу». Но снаряд не пробил сработанную на совесть уральскую броню, а место наводчика уже занял младший лейтенант, командир машины. Заглохший от удара двигатель снова заработал.

«Пантера», мгновенно перезарядив орудие, готовилась добить вторым выстрелом «тридцатьчетверку», ее экипаж и восемнадцатилетнего командира. Видевший все это, старый вояка Шаламов только застонал от бессилия. Выручить обреченный танк он не мог, «Пантеру» заслоняла насыпь.

Но судьба людей на войне непредсказуема. Капитан Супонин, преподаватель математики из Воронежа, уже разглядел «Пантеру». Место было пристреляно, оставалось только свериться с заранее вычерченной таблицей.

На это ушло несколько секунд. Не жалея зарядов, Николай Захарович Супонин, потерявший на фронте старшего сына-танкиста, дал залп сразу из всех шести минометов своей батареи.

Шесть 120-миллиметровых мин — это почти сто килограммов взрывчатки и стальных осколков, разлетающихся со скоростью девятьсот метров в секунду. Мины взорвались довольно кучно.

Хотя прямых попаданий не было, одна из фугасных мин рванула на бруствере, в метре от «Пантеры». Машину крепко встряхнуло. Сверху обрушились комья земли, камни, а несколько крупных осколков ударили, как зубилом, по бортовой броне немецкого танка.

Экипаж из пяти человек оглушило, сбило прицел. Выпущенный снаряд, готовый добить «тридцатьчетверку», прошел мимо, а чтобы зарядить новый, требовалось уже больше времени — контуженный экипаж «Пантеры» приходил в себя. Затем стало не до стрельбы. Спасаясь от следующего залпа тяжелых минометов, немецкий лейтенант приказал срочно сменить позицию.

Это прежде всего означало — выбраться из обнаруженного русскими капонира. В обычной ситуации семисотсильный двигатель «Майбах» вытолкнул бы машину задним ходом, как пробку, и она на скорости ушла бы в запасное укрытие.

— Быстрее, — торопил он механика.

Но опытный механик-водитель видел, что быстро не получится. Выход из капонира преграждала воронка от другой мины. Чтобы ее преодолеть, требовалось время, хоть и небольшое. На полминуты «Пантера» с ее массой сорок пять тонн застыла на месте. Гусеницы бешено перемалывали бруствер воронки, медленно продвигая танк по аппарели — выезду из капонира.

Потерянные в бою полминуты — это много. Зачастую они становятся ценой жизни. «Тридцатьчетверка» младшего лейтенанта успела выстрелить, снаряд отрикошетил от брони и с воем ввинтился в небо. Новый удар замедлил движение «Пантеры», двигатель работал с перебоями.

Старший лейтенант Виктор Ерофеев уже многому научился от своего комбата. Упустить момент было нельзя. Он остановил самоходку и наводил гаубицу на смертельно опасную «кошку», уже готовую вырваться на простор.

Фугасный снаряд взорвался с недолетом немного правее машины. «Пантеру» в очередной раз встряхнуло, полетели оторванные листы броневого экрана, прикрывающего гусеницы, но это было мелочью. Машина выбралась из ловушки, но пятиметровый ствол орудия согнуло и вывернуло из гнезда.

Мощный танк, которых у обороняющихся было не так и много, перестал быть боевой единицей. Механик торопливо уводил поврежденную машину с оглушенным экипажем подальше от летящих снарядов. По дороге ее остановил патруль полевой жандармерии.

— Удираете? — насмешливо спросил фельдфебель с алюминиевой бляхой на груди.

Лейтенант с перевязанной головой высунулся из люка.

— Не видишь, что машина подбита?

— Все я вижу, — огрызнулся фельдфебель. — Танк исправный, только пушку согнуло. Снимайте пулеметы и оставляйте двух пулеметчиков. У нас их не хватает, а русские напирают. Не забудьте коробки с лентами выгрузить.

Спорить было бесполезно. После небольшой перепалки двое танкистов, взвалив на плечи пулеметы, направились к траншее.

Пехота, танки и самоходные установки торопились захватить эстакаду и прилегающие к ней железнодорожные пути.

Шаламов ввел в действие весь свой батальон (шестнадцать машин), охватывая цель с флангов. Его танки уже получили несколько попаданий, но продолжали атаку.

Зато не повезло лейтенанту Воробьеву. Самый молодой из командиров «зверобоев», он слишком торопился, забыв, что главное его оружие — шестидюймовая пушка-гаубица. От него требовалась меткая стрельба, а не молодецкий рывок вслед за танками.

— Лешка, стой! — пытался связаться с ним по рации Чистяков.

Капитан почти физически ощущал присутствие еще одной или двух «Пантер». Они наверняка ударят по своему главному врагу — «зверобоям».

Неизвестно, что случилось с рацией, но лейтенант Воробьев приостановился лишь на несколько секунд. Послал фугас под эстакаду, где прятались немецкие огневые точки, и снова рванул вперед, увлекая азартом атаки весь экипаж.

Увернуться от летящего в тебя снаряда «Пантеры» почти невозможно. Масса бронебойной болванки составляла всего шесть килограммов. Но разогнавшийся до скорости тысяча метров в секунду, светящийся малиновым жаром, снаряд с легкостью просадил броню самоходки.

Погиб механик-водитель, успевший крикнуть за секунду до своей смерти:

— Командир, «Пантера»!

Сам командир, Алексей Воробьев, с оторванной ногой, терял сознание и что-то бессвязно шептал. Успел выбраться через передний люк радист, с ужасом глядя на разорванное тело механика. Выскочил заряжающий, видя, что Воробьеву уже не помочь, а через короткое время загорелись массивные гильзы, наполненные артиллерийским порохом.

«Зверобой» горел вместе с тремя самоходчиками. Детонировали фугасные снаряды, выбив заднюю стенку рубки. Пламя скручивалось кольцами, исчезало, погашенное взрывной волной, и с новой силой гудело, сжигая боевую машину и людей.

Комбат Шаламов словно искал смерти, выскочив вперед. От снаряда «Пантеры» его спасли обломки эстакады, зато достал снаряд противотанковой пушки. Разметал гусеничные звенья на лобовой броне, пропахал глубокую борозду и отрикошетил.

— Ах ты, сучка!

Отчаянный майор возглавлял атаку, которую было уже не остановить. Кто же посмеет остановиться, если впереди сам комбат, трижды горевший, не щадивший в бою ни своих, ни чужих. Он был мастером таких тактических прорывов, чутко улавливая нужный момент для рывка.

Позади него крутилась на порванной гусенице подбитая, дымящаяся «тридцатьчетверка», а Шаламов удовлетворенно оглядел цепь несущихся машин. Поймал в прицел «гадюку» под эстакадой и точным выстрелом разнес ее 85-миллиметровым снарядом.

Чистяков, перескочив через рельсы, пытался не упустить вторую «Пантеру». Она исчезла за высокой насыпью, снова появилась и круто развернулась, выбросив из-под траков фонтан земли и щебня.

Ее командир, обер-лейтенант, не уступал в лихости комбату Шаламову и намеревался встретить русский «дозеноффнер» снарядом с ходу. Обер-лейтенант был так же молод, как Саня Чистяков, и не боялся смерти. Он был уверен в себе и своем экипаже.

Правда, боевого опыта у него было меньше, а лихость не всегда способна заменить опыт. Выпущенный с разворота снаряд прошел мимо самоходки. Пушка-полуавтомат уже выбросила дымящуюся гильзу, а заряжающий, словно играючи, забросил в казенник новый снаряд с хищной бронебойной головкой.

Чистяков знал, ему не тягаться в скорострельности и точности прицела с «Пантерой». У него был в запасе всего один выстрел. Если промахнется, то «кошка» выпустит два или три снаряда, и его самоходка будет гореть так же, как «зверобой» Воробьева.

Экипаж застыл, молча глядя, как целится капитан. Было слышно, как работает на самых малых оборотах двигатель (чтобы не сотрясать машину) и шумно дышит Вася Манихин.

Орудие выстрелило, но экипаж не услышал бьющего по ушам оглушающего грохота. Все были слишком напряжены и понимали всю опасность поединка. Попал командир или нет? Манихин загонял в ствол новый заряд.

Чистяков вложил фугас с недолетом. Трудно угодить в нужную точку с восьмисот метров. Близкий взрыв разорвал левую гусеницу «Пантеры». Фонтан щебенки и земли поднялся в воздух. Но машина была способна вести огонь. Длинный ствол с набалдашником дульного тормоза доворачивался в их сторону.

— Амба, сейчас он нас накроет, — шептал наводчик Коля Марфин с перевязанным правым глазом.

Он был вроде не у дел и обреченно ждал прожигающего броню удара.

Наводчик «Пантеры» успел выстрелить, но куда улетел снаряд, никто не понял. Не успели. Вначале рванул один фугас, следом второй.

Стрелял лейтенант Толя Корсак, который пока сам попадал под мины и снаряды, но сейчас выстрелил довольно точно и вышиб ведущее колесо вместе с оборванным куском гусеницы.

Лейтенант-танкист, видя, как самоходки долбят «Пантеру», тоже открыл огонь. С короткой остановки вторым выстрелом вложил десятикилограммовую болванку в основание башни и сорвал ее с погона. «Пантера» загорелась. Лейтенант Корсак кричал наводчику:

— Добивай ее, чего смотришь! Наша добыча!

Бой приблизился к эстакаде, там мелькали фигуры десантников и бойцов стрелкового батальона.

Никита Зосимов бежал со своим отделением вдоль железнодорожного полотна. Отделением его маленькую группу из шести человек было назвать трудно. Половина бойцов выбыли убитыми и ранеными на Зееловских высотах.

С утра сержант Зосимов получил пополнение: мелкого ростом солдата-повозочного и ефрейтора из тыловиков. Укрепляя штурмовые роты, начальство безжалостно подчищало тылы. Но пусть хоть такие вояки! С утра отделение насчитывало всего четыре человека.

Впереди молотил длинными очередями знакомый сержанту скорострельный МГ-42, рассеивая веер трассирующих пуль. Зосимов оказался со своим отделением на левом фланге, неподалеку бежали еще бойцы из его взвода. Оглядев своих людей, Никита подозвал ефрейтора. Он хотел сразу оценить, чего стоят новички.

— Подползешь еще метров на двадцать и бросишь гранаты. Определишь место, где пулемет, по звуку. Всему отделению там делать нечего, только фрицев вспугнем. Справишься один.

Ефрейтор мялся, вытаскивая из подсумка «лимонки» и похожие на консервные банки, легкие РГ-42.

— А вдруг фрицы меня услышат?

— Тогда они бросят гранаты.

— У меня нога плохо гнется…

Зосимов посмотрел на второго новичка. Хоть и мелкий ростом, он производил впечатление как шустрый и расторопный боец. У него была запоминающая фамилия — Белка, а звали Иван.

— Ваня, гранатами запасся?

— Конечно, есть. Шесть штук.

— Поползете вместе с ефрейтором. Винтовку оставь, она тебе только мешать будет.

— Как же я без винтовки?

— Костя, — подозвал Зосимов своего помощника. — Отдай Белке наган. На время. Умеешь обращаться?

— Так точно, товарищ…

— Ладно, ползите быстрее, ребята, а мы вас прикроем.

Иван Белка был тем солдатом, который стрелял в подбитого немецкого летчика. Он служил в хозвзводе уже полгода, выйдя из госпиталя после тяжелого ранения.

Воевал с декабря сорок второго года, нахлебался в пехоте досыта холода, вшей, был трижды ранен в атаках и рассчитывал закончить войну в хозвзводе. Даже жене об этом писал, ну и накаркал. На его место посадили солдата постарше, а взводный лишь пожал плечами:

— Повоюй напоследок, Ваня. Разнарядка на троих человек пришла.

Спорить было не о чем. Иван лишь вздохнул и погладил напоследок коня.

— Берегите Серого. У него рана еще не зажила, под сиденьем банка с мазью лежит. Утром и вечером натирайте.

Конь потянулся к хозяину бархатистыми губами, глаза смотрели по-человечески печально. Животина, а понимал, что расстаются. Потрепал по холке и зашагал к штабу, где было место сбора.

Ефрейтор Ивану доверия не внушал, в штабе писарем служил, задницу протирал, а наград поровну: по две медали «За боевые заслуги». Только у Белки плюс к этому три ранения и контузия.

— Я впереди поползу, — сразу взял на себя инициативу Иван. — Делай все, как я. Гранаты бросал когда-нибудь?

— Бросал, — соврал писарь.

— Тогда двинулись.

Со стороны задание не казалось таким уж сложным. Не открытое поле. Кругом воронки, пулеметный расчет за полотном дороги. Но по своему опыту красноармеец Белка, двадцати семи лет от роду, знал, что случиться может всякое.

Мог поймать в прицел снайпер с эстакады, хотя она осталась в стороне. Могли быть и мины, о которых лучше не думать. Полз, сжимая в руке «лимонку», тащилась по земле тяжелая кавалерийская шинель, в которой удобно спать, но для боя одежка неуклюжая.

До пулемета оставалось немного. Он дал пристрелочную очередь, затем заработал во всю силу, посылая двадцать пуль в секунду. Черт с ним, пусть стреляет. Значит, фрицам не до них.

Но произошло неожиданное. Вдруг показалась голова немецкого солдата в массивной каске, следом плечи и готовый к стрельбе автомат. Иван от неожиданности оцепенел. Понял одно: автомат его в момент прикончит, старый наган не поможет. Раздумывал недолго, все решали секунды. Закричал истошным голосом:

— Взвод, ура! Бей фрицев!

Выкрикивал что-то еще. Рассчитал верно. Немец не стал рисковать и мгновенно присел, успев дать короткую очередь. Когда опомнится, либо снова высунется со своим МП-40, либо бросит гранату. Кто кого опередит!

Иван лихорадочно выдергивал кольца из «лимонок» и кидал их одну за другой. Ударили несколько взрывов подряд, кто-то вскрикнул. Белка вскочил и, путаясь в полах шинели, перебежал через насыпь.

Возле опрокинутого станкового пулемета МГ-42 ворочались два раненых солдата. Немец с автоматом лежал немного в стороне и снова пытался подняться.

— Ты кого убить хочешь? — кричал Иван, выдергивая из-за отворота шинели зацепившийся за подкладку наган. — У меня двое детей малых. Я тебя, сволочь…

Выдернул, цепко перехватил рубчатую рукоятку потертого до белизны нагана и нажимал раз за разом на спуск. Попал в горячке или нет, непонятно. Но бежало на выручку отделение и стреляло на ходу. Немец так и не успел подняться, добили и пулеметчиков.

На минуту задержались. Сдернули с убитых часы, подобрали гранаты. Иван сбросил шинель. Понял, что в дальнейшем бою она будет только мешать. Сержант Зосимов одобрил:

— Правильно. Сейчас и в гимнастерке не холодно, а то таскаешь на себе хламиду до щиколоток. В ней только путаться. К вечеру бушлат найдем.

Еще посоветовал:

— Возьми у фрица автомат. Ты же теперь десантник, с автоматом сподручнее. Пользоваться умеешь?

— Я-то? С сорок второго воюю.

Иван Белка попал на передовую 30 декабря сорок второго года и уже на следующий день был ранен в первой своей атаке. Успел раза три выстрелить и упал, срезанный пулеметной очередью. Сегодня он немецким пулеметчикам отомстил.

Подобрал прикладистый МП-40, выдернул из подсумка убитого немца три запасных магазина. Пошарил за голенищем сапога, извлек еще два и блестящий нож-кинжал.

— Молодец, Белка, — оценил действия подчиненного Зосимов. — С пулеметным расчетом лихо разобрался. А нож десантнику всегда нужен. Объясни мне только, почему закричал, когда немца увидел? Со страху, что ли?

— Другого выхода не было, — пожал плечами Иван. — Он бы меня опередил. Я «лимонки» в руках держал, а у него автомат наготове. Прикончил бы в момент. Пока кольцо выдернешь, пока запал сработает… Я и решил, лучше заорать погромче. Сам испугался, но и фриц растерялся. Выиграл минуту и «лимонками» их компанию забросал. Не слишком точно, но всех оглушил.

— Находчивый ты парень, хоть и ростом мелкий, — засмеялся Никита Зосимов. — Я бы, пожалуй, не догадался.

— У тебя автомат, товарищ сержант. Ты бы отбился. А у меня вся жизнь перед глазами промелькнула. Умирать-то не хотелось, вот и закричал, немца с толку сбил.

— Ефрейтор наш тоже две гранаты бросил, но в спешке кольца не выдернул. Ладно, научится. А теперь бегом к эстакаде.

Бой продолжался. Зажатые с двух сторон немецкие солдаты, в том числе старики из фолькштурма, отступали. Наученные опытом прошлой войны, уходили умело, прикрывая друг друга огнем.

Узел обороны, отмеченный на карте под названием «эстакада», продолжал огрызаться огнем. Стреляли несколько пулеметов, три противотанковые пушки. Танки ближе пятисот метров приближаться не рисковали, маневрировали, посылая снаряды в те места, откуда вели огонь пушки.

Спрятанные в бетонных укрытиях 75-миллиметровки стреляли довольно точно. Подбили еще один танк.

Самоходки Чистякова и Корсака, загрузившись снарядами, открыли огонь прямой наводкой. Мощные взрывы доламывали эстакаду, обрушивая бетонные плиты, асфальтовые пласты. Замолчала одна, вторая пушка. Пехота, замыкая круг, нанесла удар с тыла.

Эстакаду захватили. Командир роты десанта Олег Пухов рассматривал с вершины окрестности. Хорошо виден был мост Мольтке, пересекавший неширокую мутную Шпрее, сжатую каменными и гранитными плитами.

Заполненная талой водой, река бурлила, закручивая в водоворотах деревянные обломки, ветки деревьев, тела людей. Спрятанные за каменным парапетом, вели огонь 105-миллиметровые гаубицы, тяжелые немецкие самоходки «штурмгешютце».

Танковая атака батальона Шаламова выдыхалась. Из укрытий приземистые верткие «хетцеры» сумели поджечь еще одну «тридцатьчетверку». Залегла под минометным огнем пехота.

Апрельский день клонился к вечеру. Из-за реки дали несколько залпов шестиствольные реактивные минометы. Одна из тяжелых мин порвала гусеницу на самоходке Толи Корсака, вывернула колесо.

Пришел приказ закрепиться на занятых позициях. Люди были настолько измотаны, что встретили его без особой радости.

Чистяков вместе с Глущенко вскарабкались на эстакаду. Сумерки мешали разглядеть, что там впереди. Тянулись в разные стороны пулеметные трассы, доносилась канонада. В бурлящей воде Шпрее отражались блики осветительных ракет.

Глава 9. Мост Мольтке

Гарнизон Берлина продолжал упорную и безнадежную оборону города. Трудно было представить более разношерстное и многонациональное войско. Здесь воевали четыре тысячи шведов из дивизии СС «Нордланд», подразделения австрийцев, венгров, западные украинцы, власовцы. В Берлине насчитывалось 300 подразделений фолькштурма и гитлерюгенда.

Не следует преуменьшать их боеспособность. В гарнизон входили также элитные части СС, десантники, артиллерийские полки, батальоны тяжелых танков и штурмовых орудий. Несмотря на то что к 25 апреля город был полностью окружен частями Красной Армии, накал боев не снижался.

Можно долго рассуждать о причинах такого упорства. Но я назову несколько очевидных фактов. В Берлине находились два миллиона мирных жителей, большинство солдат считали, что спасают их от варваров-большевиков.

Многие офицеры и солдаты (особенно войск СС) хорошо знали, что им предстоит отвечать за массовые казни заложников и военнопленных, карательные операции. Власовцы тоже не рассчитывали на пощаду.

Кроме того, до последних апрельских дней ходили упорные слухи, что грядет великий переворот в войне. Много говорили о сверхбомбе, которая изобретена, вот-вот будет пущена в ход, сжигая целые русские дивизии и корпуса.

Большие надежды возлагались на 12-ю танковую армию генерала Венка. Обычную танковую армию, мощь которой раздули до невиданных размеров. Изображали чуть ли не армаду бронетехники, способную нанести смертельный удар русским. Слухи эти подогревал сам фюрер, повторяя: «Вот скоро ударит Венк, и тогда все изменится».

Танковая армия Венка была разгромлена до 26 апреля, а ее остатки бежали и сдались американцам.

Ходили слухи о подготовленной втайне операции «Клаузевиц», что-то вроде всеобщего восстания немецкого народа, который погонит русских завоевателей с германской земли.

Гитлер и его окружение не знали реальной обстановки и практически потеряли управление войсками. В рейхсканцелярии царила неразбериха, издавались противоречивые приказы, которые некому было выполнять. Фюрер писал свое политическое завещание, некоторые из его соратников вели тайные переговоры с союзниками. А солдаты на улицах Берлина продолжали умирать, защищая доживающий последние дни Третий рейх.

В течение нескольких дней танковая бригада, тяжелый самоходно-артиллерийский полк Пантелеева (он получил звание полковника) и пехотные части вели упорные бои в северной части города, пробиваясь к реке Шпрее.

За ней находилось превращенное в крепость огромное здание МВД (гестапо). Уже виднелся купол Рейхстага, который защищали пять тысяч солдат и офицеров, артиллерия и танки.

Погиб командир третьей батареи капитан Петр Семенович Тырсин. Один из самых опытных и перспективных офицеров полка. Простой и хороший человек, которого все уважали.

Улица, на которой его «зверобой» угодил под выстрел фаустпатрона, называлась Моабитштрассе и шла с северо-запада через город к мосту Мольтке.

Петр Тырсин знал, насколько опасно продвигаться среди развалин, огрызающихся огнем. Дорогу перегородил бетонный бункер, где два орудия и несколько пулеметов вели плотный огонь. В двадцати шагах горела «тридцатьчетверка», лежали тела погибших танкистов и десантников.

«Зверобой» капитана посылал снаряд за снарядом. Сумел развалить бункер, но получил попадание из противотанковой пушки и стал отходить — орудие не действовало, наводчик был убит.

— Рогожкин, выдвигайся, — услышали последнюю команду капитана, переданную по рации. — Мы отходим, машина повреждена.

Через минуту из подвального окна почти в упор раздался выстрел фаустпатрона. Самоходка задымилась. Спасая машину и экипаж, механик уходил задним ходом, но следующее попадание остановило «зверобой».

Заряжающий с трудом вытащил раненого командира. Из окон вели автоматный огонь, швыряли гранаты. Капитан и сержант упали рядом с дымящимся «зверобоем».

Радист замешкался. Кажется, он вызывал на помощь Павла Рогожкина, командира единственной самоходки, находившейся поблизости. Сумел ли он связаться с лейтенантом, неизвестно. Затем стали детонировать снаряды, вспыхнула солярка. Подоспевшие десантники и сержант-заряжающий, отстреливаясь из автоматов, вынесли Петра Тырсина из-под огня.

Капитан был еще жив. Его пытались перевязать, но он истекал кровью. В комбата угодили с десяток пуль, в том числе несколько разрывных. В последние секунды он открыл глаза, с усилием прошептал:

— Как быстро все…

Сержант-заряжающий, единственный оставшийся в живых из всего экипажа, через полчаса с упреком высказал Рогожкину:

— Что же вы на выручку не пришли, товарищ лейтенант?

— Я бы не успел… тоже бой вел, — сказал Павел Рогожкин.

— А капитан вас звал. Верил, что не бросите его.

Лейтенант ничего не ответил и зашагал к своей самоходке.

После нескольких дней боев и понесенных потерь полк Пантелеева занял оборону неподалеку от реки. Одновременно вели ремонт поврежденных машин.

Смерть Петра Тырсина Чистяков воспринял болезненно. За три года войны он терял и других близких друзей. Боль со временем притуплялась, сам ходил рядом со смертью. Но сейчас в нем что-то надломилось. Он молчал на похоронах, а когда поминали комбата, у него задергалась щека, и все подумали, Александр заплачет.

Чистяков не заплакал, но поспешно ушел и отлеживался остаток дня в полуразрушенном доме, который отвели первой и второй батарее. С ним пытался заговорить Глущенко, но Саня его оборвал:

— Не надо, Юрий Назарович. Я не барышня, чтобы меня утешать. Ребята гибнут один за другим, скоро и моя очередь. Чудес на свете не бывает. Позавчера бронебойный снаряд прямо в лоб летел. Я думал, вот она смерть, а болванка в чугунный столб ударила, пополам рассекла. Ну, и в сторону ушла. Я потом сходил, глянул. Снаряд от орудия «восемь-восемь» валяется. Такие наповал бьют, никакая броня не спасает.

Майор Глущенко внимательно посмотрел на Саню, промолчал. Но через час вернулся. Заговорил уже другим тоном.

— До конца войны отлеживаться собрался? Корсак вторые сутки в ремонтной роте торчит. Все чухаются. От экипажа перегаром несет, а лейтенант не знает, что делать. Твоя машина вся в грязи, подчиненные тоже без дела шатаются. Вставай, наводи порядок.

— Сейчас, полежу немного.

— Вставай, Саня. Через день-другой снова в бой, а машины не готовы. Даже не заправлены.

Чистяков встал, покачнулся.

— Ты что, запил с горя?

— Нет, голова что-то кружится.

— Смотри у меня! На кого надеяться? На твоего Рогожкина? Воронин хоть и копается, но опять выпивши. Ну, с ним бесполезно спорить. После гибели семьи он от боя до боя живет. А на тебя Пантелеев надеется. У нас с тобой по три машины остались. В других батареях всего по две.

Стало неудобно перед Глущенко. Поднялся, сходил в ремонтную роту, занялся делами.

Вечером поужинали с экипажем. Самоходка была к бою готова, заправили горючим, загрузили полный боекомплект, двадцать снарядов. Еще десяток лежали в укрытии, их погрузят непосредственно перед боем.

Экипаж Ерофеева тоже был готов, за него Саня был спокоен. Сходил еще раз к ремонтникам, где приводили в порядок машину Корсака. Наконец подобрали два колеса взамен поврежденных, поставили их на место, готовились натягивать гусеницу.

Встретились с Павлом Рогожкиным. В его батарее остались всего две самоходки. Исполнять обязанности комбата назначили Рогожкина.

Он был в хорошем настроении, слегка навеселе. Сели перекурить.

— Выпьем по соточке? — предложил Павел и засмеялся. — За мое повышение, хоть временно, но комбатом побуду. Такое дело обмыть надо, хотя бы с близким другом.

Когда опрокинули по сто граммов и закурили, Рогожкин спросил:

— Мне «старшего лейтенанта» обещали, но что-то придерживают. Не знаешь почему?

В другой ситуации Чистяков пожал бы плечами. Но сейчас всколыхнулась недавняя боль. Петро Тырсин сражался до последнего, ждал подмогу. Раздражала непонятливость Павла Рогожкина.

— А ты не догадываешься?

— Из-за гибели Петра Тырсина? Но я действительно не мог прийти к нему на помощь.

— У некоторых другое мнение. Считают, что ты не слишком торопился.

— И ты тоже так думаешь? Все никак не можешь забыть сорок третий год? Ну, был грех, дал слабину. Сейчас вроде нормально воюю, претензий нет.

— Я рядом с Петром Тырсиным не был, — резко отозвался Чистяков. — Но дрались там крепко, десантники помогали.

— Чего ж танкисты не помогли?

— Может, хватит? — поднимаясь, сказал Александр. — Почему да зачем… каждый за себя ответ держит. Тырсин тебя вызывал, а не танкистов.

Звание Рогожкину «зарубил» Григорий Фомин, более категоричный и резкий, чем командир полка Пантелеев. Подполковник прямо заявил, не скрывая своей неприязни к лейтенанту:

— Не пришел на выручку товарищу, какое ему повышение в звании?

— Но командовать временно батареей я его утвердил, — сказал Пантелеев. — На второй самоходке младший лейтенант совсем новичок. Не его же ставить?

— Пусть руководит, — пожал плечами Григорий Фомин. — Тем более в батарее всего две машины остались. С сорок третьего воюет, справится как-нибудь.

Бои в Берлине не прекращались. В одних местах наши войска прорывались вперед. В других, понеся большие потери, накапливали силы и отражали контратаки врага.

На участке, где находился тяжелый самоходно-артиллерийский полк полковника Пантелеева, обстановка складывалась сложная. Штурмовые группы вышли к реке, но основные силы наступающих войск сумели занять улицу Моабитштрассе, однако прорваться к мосту не смогли.

Расстояние от моста Мольтке до Рейхстага составляло около двух километров. Это была сплошная полоса железобетонных дотов, укрепленных зданий, а оборону держали здесь в основном солдаты из элитных частей СС. Готов был драться до конца батальон фолькштурма, составленный из ветеранов нацистской партии и активистов гитлерюгенда.

В ночь на 28 апреля по улице, ведущей к Рейхстагу, прошли три усиленные роты курсантов морской школы из Ростока, переброшенные сюда на транспортных самолетах.

Хорошо подготовленные, намеренные сражаться до последнего человека, они гордо вышагивали, цокая подкованными ботинками. Они считали, что с их прибытием обстановка коренным образом изменится, а русские разобьют лбы о такие подразделения, количество которых будет постоянно увеличиваться.

Однако это была одна из последних немецких частей, которую сумели перебросить в окруженный Берлин, и никакого решающего значения она не сыграла.

Полковник Пантелеев, комбаты Глущенко и Чистяков рано утром наблюдали из траншеи за береговыми укреплениями.

Даже на расстоянии слышался шум бурлящей воды, а гранитные берега возвышались на три-четыре метра. Серые коробки бетонных дотов торчали повсюду. Большинство из них имели орудийные и пулеметные амбразуры для кругового обстрела.

Выше по течению была предпринята попытка форсировать неширокую реку. Несмотря на мощную поддержку артиллерии, катера и резиновые лодки попадали под перекрестный огонь и тонули, не преодолев эти десятки метров.

Одну из десантных лодок, издырявленную пулями, пронесло мимо течением. Ее провожали пулеметные очереди. Проплыло тело бойца в камуфляжном костюме. Пулеметы из амбразур с новой силой ударили по мертвому десантнику.

— Если не возьмем мост, то людей погубим здесь без счета, — проговорил Юрий Назарович Глущенко.

Задача полка еще не была определена, но Пантелеев понял из разговоров в штабе, что им предстоит с близкого расстояния уничтожать доты. Уже подтянуты дивизионы тяжелой артиллерии, но все они будут вести огонь из укрытий, не приближаясь к реке. Орудия и гаубицы слишком уязвимы, и лишь «зверобои» имеют броневую защиту и достаточную мощность своих снарядов.

Когда возвращались, Пантелеев высказал вслух мысль, которую держали при себе комбаты:

— Предстоит дуэль почище, чем под Кюстрином. Думаю, что обстрел укреплений придется вести метров с шестисот.

— Прибавь еще сотню метров, — попросил Глущенко. — Надо хотя бы обезопасить самоходки от кумулятивных снарядов. Я уже не говорю про бронебойные болванки «восемь-восемь». Туго придется.

— Нам обещают подослать еще две-три самоходки из армейской ремонтной базы.

— Тогда повоюем, — иронично заметил Чистяков.

— Ты чего как дед бубнишь? — хлопнул его по плечу Юрий Глущенко. — Видел сам, как они свою речку укрепили? Не завидую ребятам, которые мост штурмовать будут.

Апрельский день проходил быстро. Усиливали броню самоходок, навешивая звенья гусениц. Достали несколько панцирных сеток и натянули поверх брони — говорят, защищают от кумулятивных снарядов.

Оглядели со всех сторон машину Корсака, обвешанную сетками. Ерофеев недовольно фыркал:

— Не «зверобой», а ходячая кровать. Вот она спасет, эта сетка!

У остальных самоходчиков такая защита тоже доверия не внушала.

— Гусеничные звенья еще подвесим, — предложил Коля Марфин. — А с сетками связываться не будем.

Подвезли новые зажигательные снаряды. Оружейник полка долго объяснял, как правильно обращаться с взрывателями.

— Снарядные головки наполнены фосфорной смесью, — напоминал капитан. — С ними будьте поосторожнее. Лучше везти на броне. Если сдетонируют, машины, как свечки, вспыхнут.

— Они и без вашего фосфора хорошо горят, — желчно заметил механик Савушкин. — Когда немецкий снаряд в цель попадает.

Пришли обещанные самоходки из армейской ремонтной базы. Одну передали в батарею Павла Рогожкина, другую получил Александр Чистяков. Третью машину оставил для себя командир полка Иван Васильевич Пантелеев.

Теперь во всех четырех батареях стало по три машины. И неожиданно присвоили «старшего лейтенанта» Паше Рогожкину.

— Пусть растет парень, — сказал своему заместителю Пантелеев. — А если в бою за мост хорошо себя покажет, утвердим на должность комбата.

Григорий Фомин хотел возразить, но полковник оборвал его:

— Прекратим всякие счеты. Струсил когда-то или не струсил! Последнее время Рогожкин неплохо воюет. И экипаж его уважает.

Замполит Боровицкий тут же поддержал Пантелеева:

— Людям надо доверять. Если оступился человек, это не значит, что он потерян. Красноармеец Зосимов в плен сдался, можно сказать, Родине изменил, но ему поверили, и сейчас воюет не хуже других. Сержанта получил, отделением командует. Вот так-то, уважаемый Григорий Иваныч.

Однако подполковник привык оставлять последнее слово за собой.

— Кстати, Борис Аркадьевич, ты своего помощника отдай в десантную роту. Офицеров край как не хватает. Двумя взводами сержанты командуют.

— Взводным, что ли, назначить?

— Да хоть замполитом.

— Замполиты в ротах не предусмотрены.

— Ладно, таскай его за собой. Старший лейтенант бумажки пишет, а сержанты взводами командуют.

Вечером уже точно знали, что с рассветом предстоит бой. Штурм моста Мольтке, переправа через Шпрее, уничтожение укреплений. Сейчас, когда до Рейхстага остались считаные километры, все понимали, что наступление будет идти, несмотря ни на какие потери.

Разным было настроение людей в ту ночь. Одни чувствовали, что завтра с ними случится что-то плохое, писали прощальные письма родным. Другие, оживленные, считали, все будет нормально. Война доживает последние дни, и они вернутся домой.

Выпивать не запрещали, хотя комбаты следили, чтобы экипажи не перехватывали. Тем более трофейный ром и вино имелись в каждом экипаже. Павел Рогожкин, теперь старший лейтенант, слегка навеселе, в очередной раз проверял машины, что-то насвистывал и шутил.

— Не свистите вы, товарищ комбат, — не выдержал пожилой механик. — Примета плохая. Все на свете можно просвистеть, даже собственную жизнь.

— Хорошо, — с легкостью согласился Павел. — Ну-ка, давай еще разок двигатель опробуем.

Серьезными и сосредоточенными были сержант Никита Зосимов и его новый товарищ Иван Белка. Оба написали письма женам, матерям. Не прощальные, обычные, в которых невольно пробивались советы, как жить дальше, если что-то с ними случится.

Опять помрачнел комбат Чистяков. Выпили со старым товарищем Колей Серовым, пожелали друг другу выжить.

Григорий Воронин, которого поставили дежурным по полку (чтобы не перехватил лишнего), ходил, улыбаясь.

— Завтра дадим фрицам как следует!

И ночью было принято еще одно решение. К Пантелееву пришли Боровицкий и Фомин. Оба убедили полковника, чтобы он не лез в бой, а руководил с командного пункта.

— Случись что, некому командовать будет.

Место Пантелеева в самоходке занял Григорий Фомин.

Медленно подступал рассвет. Начинался один из последних апрельских дней сорок пятого года.

Вторая и третья батарея под командованием подполковника Фомина еще в темноте выдвинулись на исходные позиции, с левой стороны моста Мольтке, выше по течению реки. Первая и четвертая батареи стояли неподалеку у разрушенного моста через канал.

Прошла артиллерийская подготовка, вперед двинулись танки и пехота. Амбразуры дотов на левом берегу Шпрее осветились вспышками орудийных выстрелов и пулеметных очередей.

Чтобы не перегревать стволы, «зверобои» вели огонь по очереди. Уже через несколько выстрелов рубка самоходки Чистякова заполнилась дымом. Открыли люки, хотя была опасность поймать сверху мину, которые во множестве летели из-за реки.

— Выстрел! — командовал Чистяков.

Коля Марфин нажимал на спуск, а Василий Манихин выбрасывал наружу горячую гильзу. Снова заряжали орудие и ждали команды.

Дым застилал видимость. За дотами горели остатки разрушенных зданий, по которым вели огонь длинноствольные шестидюймовые орудия, стоявшие в капонирах подальше от реки.

Самоходки не меняли позиции и не маневрировали. Полк был включен в систему подавления артиллерийского огня и укреплений. Шло методичное разрушение дотов. Некоторые из них представляли собой форты, пряча за полутораметровыми стенами по два-три орудия и несколько пулеметов.

Пока особых успехов не наблюдалось. Снаряды не пробивали мощные железобетонные сооружения, а попадания в амбразуры были редкие. Дали приказ спуститься в капониры, охладить стволы и пополнить запас снарядов.

Жадно вдыхали сырой воздух, тоже напитанный дымом, но не такой, как внутри машины. От грохота люди не слышали друг друга, приходилось кричать.

— Даем стране угля! — возбужденно выкрикивал Коля Марфин. — Вобьем мы фрицев в землю!

Бойцы из взвода боепитания помогали загружать снаряды. Марфин и Манихин поливали водой раскалившийся ствол. Это требовалось делать не спеша, чтобы в металле не образовались микротрещины. Но самоходчики невольно торопились. С левого берега летели снаряды и мины.

Там хватало высотных зданий, хоть и полуразрушенных. С них корректировали огонь, и немецкие снаряды падали довольно точно. Хотелось снова забраться под спасительную броню «зверобоя».

Первыми жертвами на глазах Александра Чистякова стали двое бойцов из взвода боепитания. Мина взорвалась в нескольких шагах. Оба бойца упали, выронив тяжелый ящик. Солдаты были сплошь избиты осколками, из бушлатов торчали клочья ваты.

Ящик раскололся. Снаряд не задело, а гильза, тоже пробитая осколками, дымилась, затем вдруг вспыхнул порох, металлический стакан, шипя, закрутился по земле.

Раненых торопливо перевязывали. С левого берега разглядели цель и обрушили залп шестиствольных минометов. Разлетелся деревянный кузов «студебеккера», водитель вывалился из кабины и отползал прочь. Одна из тяжелых мин рванула, не долетев десяти шагов до самоходки Толи Корсака.

— По местам, — крикнул Чистяков.

Пришлось сменить позицию. Снова открыли огонь по дотам. Удачным попаданием вскрыли амбразуру, на месте которой образовалась дымящаяся дыра.

Батарея Рогожкина долбила массивный дот с двумя 88-миллиметровыми орудиями. После нескольких попаданий образовалась извилистая трещина, одно немецкое орудие замолчало. Старший лейтенант высунулся из люка, «зверобой» слегка развернулся.

Чистяков перехватил его взгляд и махнул рукой: «Добивай!»

Но выстрелило второе орудие. Бронебойный снаряд угодил в верхнюю часть рубки, пробил ее. Комбат Рогожкин дернулся и провалился в люк, из которого уже шел дым.

Успели выскочить механик и радист. Механик снова полез сгоряча назад, но навстречу ему выплеснулось пламя. Вскрикнув, он покатился по земле. Оттащив его в сторону, радист кричал:

— Воды дайте! Лицо обожгло.

— Глаза целые? — ощупывая пальцами вздувшуюся от огня кожу, испуганно спрашивал механик.

— Целые… целые.

— А комбата пополам разорвало…

— Вместе с ним там еще два человека остались…

Подбежавшие десантники смотрели, как пламя и взрывы зарядов разрывают швы на броне. Тяжелое орудие уткнулось стволом в землю.

Глава 10. Путь к Рейхстагу

Немецкое командование до последнего не делало попыток взорвать единственный оставшийся в Берлине мост через Шпрее. Его обороняли ожесточенно. Возможно, оставляя возможность для войск, сосредоточенных в центре города и в том числе в Рейхстаге, прорваться из Берлина на запад, если поступит приказ.

А такая возможность существовала. Комендант Берлина генерал Вейдлинг, понимая, что положение гарнизона безнадежное, разработал план прорыва войск из города на запад. Однако его план Гитлером принят не был. Последовал ответ:

— Мы будем драться до конца.

К этому времени Гитлер определил свою судьбу. Живым в руки русских он не попадет. А судьба двух миллионов жителей города ему была уже безразлична. Именно в последние апрельские дни психически надломленным вождем нации часто повторялась фраза: «Если Германия потерпит поражение, немцы не имеют права на дальнейшую жизнь».

Батареи тяжелых самоходок полка Пантелеева следовали за штурмовыми группами, поддерживая их огнем. Многие доты были разбиты, горели от попаданий фосфорных снарядов. С расстояния четырехсот метров и ближе огонь шестидюймовых орудий стал более эффективным.

Попадания в амбразуры взламывали бетонные коробки изнутри. Взрывы выбивали расчеты, уничтожали орудия. Из трещин и рваных отверстий вырывались языки пламени. С грохотом детонировали снаряды. Лишь немногие артиллерийские расчеты успевали спастись. Но и приблизившиеся на опасное расстояние «зверобои» несли потери.

В батарее Александра Чистякова угодила под кумулятивный снаряд самоходка лейтенанта-новичка. Его экипаж вел огонь довольно метко, но, меняя позицию, лейтенант неосторожно подставился под прямой выстрел.

Выскочили механик и радист. Остальные три человека из экипажа остались в горящей машине. Старшина Савушкин, как завороженный, смотрел на огромный костер. Детонирующие снаряды выбивали люки, выбрасывая огненные клубки и мелкие обломки.

— И хоронить некого будет, — бормотал механик.

— Им теперь все равно, — отозвался Николай Марфин. — И Пашке Рогожкину тоже все равно. Командир, глянь на переправу.

— Вижу, — сказал Чистяков, наблюдавший из люка за рекой.

Из пролома в гранитных плитах спускали резиновые лодки. В них спрыгивали бойцы из саперного штурмового батальона и торопливо выгребали к левому берегу. Их поддерживали огнем танки комбата Юрия Шаламова, минометы. Расчеты «дегтяревых» и десантники стреляли, отвлекая на себя внимание.

Но вместительные лодки (в каждой по пять бойцов) перехлестывали пулеметными очередями. Крупнокалиберные пули разрывали людей и резиновые борта. Никита Зосимов первый раз в жизни видел, что вода может стать красной от крови.

Противоположного берега достигали два-три бойца из десяти. Они втискивались в проломы, карабкались наверх и погибали, пытаясь с боем прорваться дальше. Эсэсовцы, прячась за парапетом, бросали гранаты. Некоторые поднимались в рост и длинными очередями расстреливали людей и лодки.

Как правило, выпустить второй магазин не успевали. Их выбивали десантники, тела падали в бурлящую мутную воду Шпрее.

— Они пьяные, что ли? — удивился Савушкин.

— А какие же? — мрачно отозвался Чистяков, глядя на гибнувшую переправу. — Разворачивайте машину.

Выпустили подряд три снаряда. Взломали еще один дот и добавили в него фосфорный заряд. Взрывы обрушили крышу. Из горящих обломков выползали охваченные языками пламени, кричавшие от боли эсэсовцы.

— Сколько снарядов осталось? — спросил капитан.

— Всего два, — весело ответил Манихин. — Добиваем?

— Подожди, надо осмотреться.

Бой шел уже на подступах к мосту. Оба снаряда всадили в бетонное укрепление, откуда вела беглый огонь 75-миллиметровая «гадюка». С удовлетворением проследили, как взлетел столб бетонных обломков, смятое тело артиллериста.

— Вот так! — кричал Марфин.

— Отходим, капитан, — теребил Чистякова механик.

В этот момент снаряд потряс самоходку. Снаряд угодил в боковую часть рубки, но шел под углом и броню не пробил.

— Пронесло, кажись, — поднялся с колен Вася Манихин и вдруг уставился в одну точку. — Кольку приложило…

Снаряд ударил крепко. Броня изнутри выгнулась, а несколько осколков вонзились в голову и лицо старшего сержанта Марфина.

Когда машину отвели в укрытие и вытащили тело наводчика, увидели, что он мертв. Крупный осколок пробил танкошлем и вывернул височную кость. В его смерть вначале не поверили. Наводчику Коле Марфину доставалось столько ударов и контузий, что к этому успели привыкнуть. Он отлеживался несколько дней в санчасти, реже — в санбате, и каждый раз возвращался с улыбкой на конопатом круглом лице.

— Что, не ждали? А я вот он. Выпить чего-нибудь найдется? Врачи только таблетками и порошками пичкают.

Сейчас все было кончено. Куда-то исчезли веснушки, лицо стало серое и безжизненное. Он умер еще в самоходке, хотя кровь еще выбивало мелкими толчками.

— Все, нет Кольки, — растерянно пробормотал Манихин. — А один осколок и мне достался… в руку.

— Давай перевяжу, — пробормотал Савушкин, не двигаясь с места и держа в руке бинт, который так и не понадобился Марфину.

Смерть гуляла вокруг. Горели танки, погиб экипаж Паши Рогожкина, но это пока не касалось «зверобоя» Чистякова. И вот старуха с косой догнала шебутного, веселого наводчика.

Подошел подполковник Фомин. Снял и надел танкошлем.

— Чего стоим?

— За снарядами приехали.

— Загружайтесь. Марфина после похороните. У Глущенко тоже потери. Ты меня слышишь, Саня?

— Слышу, — отозвался Чистяков.

Бой за мост продолжался до темноты. Кое-где сумели переправиться на лодках отдельные группы. В ночь на 29 апреля сразу несколько штурмовых батальонов прорвали оборону и захватили мост Мольтке.

Однако на левом берегу наступающие войска наткнулись на ряды сплошных оборонительных укреплений. Здание министерства внутренних дел (гестапо) представляло собой крепость. Стены нижних этажей достигали в толщину двух метров и были усилены рельсами, железобетонными подушками, земляной насыпью.

Путь от моста Мольтке вел к Рейхстагу и был перекрыт дотами, траншеями, бронеколпаками, противотанковыми рвами, заполненными водой.

Плацдарм, захваченный частями Красной Армии на левом берегу, превратился в место непрерывного боя. Из бойниц здания МВД вели огонь десятки пушек и пулеметов.

Капитан Чистяков видел, как из капониров на правом берегу эту крепость пытались разрушить тяжелые орудия. Нижние этажи не пробивали даже 203-миллиметровые гаубицы особой мощности, а там была сосредоточена основная часть огневых точек.

Вскоре две восемнадцатитонные гаубицы были выведены из строя огнем орудий и тяжелых минометов. Расчеты остальных гаубиц вели огонь, неся большие потери. Временами эти мощные орудия было некому обслуживать, расчеты гибли и получали тяжелые ранения.

Дело сдвинулось, когда на здание-крепость обрушились бомбы пикирующих бомбардировщиков и штурмовиков Ил-2. Авиация тоже несла потери, на крышах стояли многочисленные зенитные установки.

Действия авиации были ограничены, вокруг находились наши войска. К многочисленным орудиям прибавился огонь 160-миллиметровых минометов. Это было новое и довольно эффективное оружие. Мины, весом сорок килограммов, набирая высоту, с воем летели вниз, пробивая чердачные перекрытия, взрывались, разнося перегородки и уничтожая огневые точки.

Немецкие зенитчики разворачивали стволы своих установок, выискивая в небе советские самолеты. Этот минный обстрел больше напоминал бомбежку. Одно из попаданий подбросило счетверенную 20-миллиметровую зенитку и сбросило ее с крыши вместе с расчетом.

В другом месте сразу несколько тяжелых мин вынесли кусок стены, начался пожар. С правого берега усилили стрельбу батареи 85-миллиметровых зенитных орудий. Обладая высокой прицельностью, они посылали снаряды в окна.

Эсэсовцы, офицеры гестапо (государственной тайной полиции) больше привыкли иметь дело с арестованными, чем участвовать в боях. Но выхода у них не оставалось, на пощаду они не рассчитывали и дрались ожесточенно.

Во внутренней тюрьме расстреливали последних заключенных. У кого-то из гестаповцев не выдерживали нервы. Они вставали в проемы окон, одетые в свою эффектную черную форму, с «черепами» и молниями в петлицах, и, что-то выкрикивая, стреляли из автоматов.

Пулеметные очереди смахивали их вниз. Другие офицеры, видя, что им долго не продержаться, пытались выскочить из дома-крепости с тыльной стороны, примыкающей к Шпрее.

Одни ломали ноги, других добивали свои же «ребята Гиммлера», видя в них дезертиров. Некоторые бросались в стремительную холодную воду Шпрее и тонули.

Танки батальона Шаламова и две батареи «зверобоев» продвигались вперед. Пулеметный огонь заставлял десантников прижиматься к машинам. По броне непрерывно звякали пули и осколки.

Загорелась одна из «тридцатьчетверок». Из подвального окна в нее угодил кумулятивный снаряд. Из распахнутых люков успели выскочить трое танкистов. На одном из них горел комбинезон. Он кричал от боли и вырывался из рук товарищей, которые пытались сорвать с него горящий комбинезон. Они обжигали руки, ткань расползалась, тлела гимнастерка.

На груду кирпичей вскарабкался высокий худой солдат в мундире и каске с эмблемой СС. Пристраивая на плече фаустпатрон, он возбужденно выкрикивал:

— «Иваны» горят… это я их подбил!

Выстрел фаустпатрона угодил под ноги танкисту, отбросил в сторону его обгоревшего товарища. Танкист пытался подняться, но у него была оторвана нога и болталась на клочьях кожи.

Сержант-наводчик бросился на молодого эсэсовца. Немцу было лет семнадцать, не больше. Он выдернул из кобуры «вальтер», но передернуть затвор не смог, видимо, забыл снять пистолет с предохранителя. Испуганно попятился. Сержант, с закопченным лицом и обожженными руками, схватил его за горло и стал душить, брызгая в лицо слюной.

— Курва фашистская… мы два года вместе воевали. Смерти хотел? Сейчас получишь.

Хрустнула передавленная гортань, эсэсовец обмяк, глаза вылезли из орбит. На помощь камраду выскочил еще один немец с карабином в руках. Выстрелить он не успел. Сержант двумя прыжками оказался рядом и с такой злостью крутнул карабин, что вывернул второму эсэсовцу руку.

Сержант не пытался стрелять. Размахнувшись, с силой ударил по каске — разлетелся на части приклад.

— Лови, гаденыш!

Танкист перехватил ствол поудобнее и обрушил казенник вместе с затвором, ломая немцу ключицу. Никита Зосимов на секунду замер, он еще не видел такой ожесточенной схватки.

Точнее, это была не схватка. Крепкий сержант-танкист убил двух эсэсовцев в течение минуты и, отчаянно матерясь, бежал безоружный в сторону третьего, появившегося в дверном проеме.

— Куда? Тебя убьют! — выкрикнул Никита Зосимов и нажал на спуск ППШ.

На помощь спешили Иван Белка и остальные бойцы из отделения.

Подполковник Фомин показал цель наводчику «зверобоя»:

— Врежь вон по той бойнице!

Это была узкая щель, выдолбленная в полутораметровой стене здания. Оттуда вела огонь противотанковая пушка. Расстояние не превышало двухсот метров — снаряд легко пробьет броню самоходки.

Они выскочили из проулка и неожиданно оказались перед полуразрушенным четырехэтажным домом. Фугас, выпущенный с ходу, взорвался у гранитного основания дома, брызнуло облако раскрошенного камня.

Сильный удар сбил прицел немецким артиллеристам. Болванка ударила в верхнюю часть рубки и отрикошетила, оставив на броне глубокую вмятину. Второй снаряд скорострельной «гадюки» угодил бы в цель, но экипаж спас опытный механик, снова нырнувший задним ходом в проулок.

Две «тридцатьчетверки» двигались осторожно, стреляя по очереди из орудий. Десантники прижимались к стене дома.

— Свяжись с ними, — приказал подполковник радисту. — Пусть не лезут вперед. Нарвутся…

На снаряд или фаустпатрон можно было нарваться в любом месте. Здесь, в центре города, стреляли отовсюду, даже из люков канализации. Стена рядом с самоходкой была глухая, без окон. Тылы прикрывали несколько десантников. Но непонятно откуда вылетели две противотанковые гранаты и взорвались в нескольких шагах от «зверобоя».

Похожие на обрезанные фаустпатроны, с матерчатыми стабилизаторами, они с грохотом взорвались, прожигая раскаленной струей асфальт. В неглубоких воронках горела и пузырилась жидкая масса, выстилая густой дым.

Фомин с автоматом высунулся из люка. Гранаты бросили из пожарного выхода, от которого шла вниз металлическая лестница. Обитая жестью, дверь приоткрылась, и вылетела еще одна граната.

Подполковник дал длинную очередь, открыли огонь десантники.

— Вперед! Здесь нас добьют, — махнул рукой заместитель командира полка. — На выезде делаем короткую остановку, и сразу выстрел по амбразуре. Эй, десант, не отставать!

Механик сопел, сжимая рычаги.

— Десантников бы вперед пустить. Подобьют нас.

Неизвестно, какое решение принял бы подполковник. Но на площадь выбежали сразу пять-шесть пехотинцев из штурмового батальона. Они не лезли напролом, прижимались к стене дома.

Сержант огляделся и махнул рукой, давая команду отделению перебежать в подъезд следующего дома. Все это происходило в двух десятках шагов, экипаж самоходной установки хорошо видел происходящее.

Отделение угодило под длинную очередь скорострельного «МГ-42». Бойцы падали один за другим. Кинжальный огонь из окна простегивал каждого строчкой пуль, убивая наповал. Уцелел лишь красноармеец, спрятавшийся за толстой липой, с ветвями, срезанными осколками.

Пулеметчики сделали минутную передышку и снова открыли огонь. Податливая древесина разлетелась кусками, а солдат вжимался в ствол, едва не обнимая свое последнее укрытие.

— Убьют парня, — сказал подполковник. — А ну, вперед!

Самоходка рывком вылетела из проулка и, крутнувшись, развернулась стволом к полуразрушенному дому. Снаряд, выпущенный из амбразуры, пролетел рядом. «Зверобой» выручили две «тридцатьчетверки», стрелявшие из пушек и пулеметов.

Грохнула тяжелая гаубица-пушка. Но стены были настолько толстые, что фугас лишь выбил гранитную плиту и оставил щербину в многослойной кирпичной кладке.

— Зажигательным! — командовал Фомин, но заряжающий уже загнал в казенник фугасный снаряд.

С расстояния две сотни метров наводчик угодил в угол амбразуры. Взрыв вывел пушку из строя, отбросив ее в глубину помещения. Но в доме находилась и другая артиллерия.

Бронебойная болванка врезалась в ствольную подушку, отбросила наводчика, однако броню «зверобоя» не пробила. Вторая наверняка пробьет!

В течение нескольких минут с обеих сторон шла непрерывная стрельба. Снаряды самоходки и двух «тридцатьчетверок», влетая в окна, крушили перегородки, разбивали пушки, тяжелые пулеметы. В засыпанных известкой комнатах лежали тела убитых немецких солдат.

Когда к месту боя подоспели Чистяков и второй «зверобой» из его батареи, из окон дома шел дым, кое-где выплескивались языки пламени. Но горела и одна из «тридцатьчетверок», а самоходка подполковника Фомина стояла, накренившись, и дымила. Взрывом вынесло два колеса и разорвало гусеницу. Отчетливо виднелись несколько пробоин.

Экипаж пытался выбраться наружу. Пулеметные и автоматные очереди высекали искры из брони, не давая открыть люки. Десантники, воспользовавшись артиллерийской поддержкой, ворвались в дом, но застряли на первом этаже. Там шла стрельба, взрывались гранаты.

Чистяков приказал бросить несколько дымовых шашек и послал три снаряда в окна, откуда вели наиболее интенсивный огонь. Развалило простенок между двумя окнами, тяжелый снаряд разнес противотанковую пушку.

Там что-то горело, детонировали снаряды. Оставить машину Чистяков не мог, капитан действовал за наводчика. Приказал Манихину и радисту Линькову:

— Помогите выбраться Фомину и остальным. Только осторожнее, там стрельба вовсю идет.

Из переднего люка Манихин и Линьков вытащили погибшего механика. Следом подполковника Фомина и наводчика.

Подошли несколько танков из батальона Шаламова, в доме с новой силой разгорелся бой. Чистяков вылез наружу. Наводчик был контужен, а заместитель командира полка, бывший начальник разведки Григорий Иванович Фомин доживал последние минуты.

Попаданием снаряда была раздроблена нога, удар о казенник орудия проломил грудную клетку. В сознание он уже не приходил и умер спустя несколько минут.

Горевшую самоходку сумели потушить. В ней почти не осталось снарядов, но один или два, сдетонировав, разнесли все внутри, выбив верхние люки. Чистяков связался с командиром полка. Коротко доложил:

— Фомин погиб. Тело мы вытащили. Экипаж тоже почти весь погиб. Десантники потери несут.

Пантелеев с полминуты молчал, затем коротко отозвался:

— Заместителем я назначаю майора Глущенко. Ты командуй своей группой. Поддерживай Шаламова.

— Так точно. Боезапас только пополнить надо.

Десантники и бойцы штурмового батальона теснили немецких солдат, защищавших четырехэтажный дом. По приказу коменданта гарнизона Зейдлинга жители Берлина, покидая свое жилье, обязаны были оставить открытыми все двери. Это облегчало перемещение немецких подразделений, но и упрощало действия наших солдат.

Никита Зосимов прорывался на второй этаж. Под его началом находились полтора десятка десантников, остатки взвода. Лейтенант был тяжело ранен, и его эвакуировали.

Иван Белка, пристроив на плече фаустпатрон, выстрелил снизу вверх. Заряд влетел в комнату, откуда вели огонь пулеметчики. Кто-то из бойцов бросился по лестнице к площадке второго этажа.

— Назад! — крикнул Иван.

Боец едва увернулся от автоматной очереди и скатился вниз.

— Надо еще туда шарахнуть.

Трофейных фаустпатронов хватало, но пользоваться ими умели далеко не все. Один заряд ушел в потолок, засыпав кусками штукатурки бойцов. Иван Белка снова угодил в цель.

Взвод, стреляя из автоматов, вбежал по лестнице на второй этаж. Кроме разбитого пулемета и нескольких трупов здесь никого не осталось. Защитники дома перебрались выше.

Гранаты и автоматные очереди сверху заставили взвод укрыться за стеной. Двое бойцов были убиты. Легкораненые оставались в строю, перевязывая друг друга.

— Слушай, Иван, — подозвал бойца сержант Зосимов. — Обидно ребят терять возле Рейхстага.

— А где он, Рейхстаг? — машинально спросил Белка.

— В окно глянь.

Огромное, почерневшее от копоти здание с большим куполом возвышалось на другой стороне площади. Его непрерывно обстреливала тяжелая артиллерия. Взрывы выбивали кирпич из стен, рушили надстройки. Сверкали вспышки пулеметных очередей, орудийных выстрелов. Во многих местах Рейхстаг выгорел, купол дымился.

— Такую громадину взять дивизии не хватит.

— Нам свой дом хотя бы отбить, — сказал Никита Зосимов. — Возьми человека три, и попробуйте прорваться через соседний подъезд. Там все разбито, фрицев поменьше. Ударите сверху гранатами, а мы поддержим.

Появился командир роты старший лейтенант Олег Пухов. С ним были тоже десятка полтора десантников, рота несла большие потери. Решили, что трех-четырех человек мало. Надо пробиваться отделением.

Собирали гранаты, трофейных боеприпасов было в достатке. Затем осторожно карабкались по разбитой лестнице на четвертый этаж. Лицом к лицу столкнулись с несколькими эсэсовцами, которые перетаскивали станковый пулемет.

Началась рукопашная схватка. Это были подготовленные умелые солдаты, но злость и напор десантников сыграли свою роль. Трое эсэсовцев остались лежать возле пулемета. Четвертый, стреляя из пистолета, исчез в лабиринте помещений.

— Кидайте гранаты, чего ждете? — выдернул кольцо «лимонки» Иван Белка.

Вниз полетели гранаты, развернули трофейный пулемет. Главной задачей было проложить дорогу танкам и самоходкам, которых непрерывно обстреливали из фаустпатронов.

Возле отбитого дома собрались танки батальона Шаламова, самоходки, пехота. Санитары выносили раненых. Машины загружали боеприпасами, десантники заряжали диски автоматов.

Из шести «зверобоев» второй и третьей батареи остались всего три машины, которые объединили в одну батарею. Наводчикам в свою самоходку Александр Чистяков взял лейтенанта Колю Серова, чья машина сгорела. Ждали остальные батареи и командира полка Пантелеева.

Мимо провели группу пленных, в том числе несколько офицеров. Нельзя сказать, что это была понурая толпа. Офицеры пытались показать свою независимость, даже переговаривались друг с другом. В поведении солдат чувствовалась напряженность. Они не знали, что будет с ними, хотя всем обещали сохранить жизнь.

Не так много брали пленных в ходе ожесточенных уличных боев. Когда идет схватка, руки поднимать поздно, там дерутся до конца.

Механик Савушкин вдруг поднялся и направился к немецкому лейтенанту, шагавшему с краю.

— Михаил, не дури! — крикнул вслед Чистяков.

Конвоир тоже приостановился, но старшина в замасленном комбинезоне спокойно снял с немца добротный кожаный ремень с пустой кобурой.

— Пригодится, а ты, фриц, шагай, — хлопнул он немца по плечу. — Нах Сибирь. Поморозишь там свой арийский нос.

Побледневшее лицо пленного медленно приобретало прежний вид. Он почти не сомневался, что русский танкист решил отомстить ему за что-то. Примолкли и остальные офицеры.

Конвоир промолчал и сделал пленным знак ускорить шаг.

Вскоре подъехали остатки первой и четвертой батарей. Там тоже оставались три машины. С вмятинами от снарядов и обгоревшей краской, они остановились рядом. Экипажи принялись торопливо загружать снаряды. Механики проверяли двигатели.

Командиры машин собрались в кружок. Лейтенант Серов рассказывал, как погиб комбат Григорий Воронин.

— В упор по доту из орудия садил. Разбил дот, затем двинулся к дому на той стороне улицы. Его «Тигр» из засады достал. Трое ребят успели выскочить, а Григорий с наводчиком так и остались в горящей машине.

— Смелый комбат был, — сказал Толя Корсак. — А «Тигр» прикончили?

— Раздолбали, как бог черепаху. Всадили пару фугасов да еще зажигательный добавили. Сгорел вместе со всей командой.

К Юрию Назаровичу Глущенко подошел незнакомый подполковник.

— Когда ваша батарея загрузится снарядами, двигайтесь к площади Кенингсплац. Там укрепления сильные, поможете пехоте.

— У меня не батарея, а полк, — поправил подполковника Глущенко. — Сейчас двинем. Командир полка из штаба вернется, танки, вон, собираются.

— А эта площадь ведь к Рейхстагу примыкает, — сказал Чистяков. — Значит, и его обстреливать будем. Дошли ведь!

— Дошли, — согласился Глущенко. — Правда, всего шесть машин остались из двадцати одной. Но шарахнем за весь полк.

Затем появился Пантелеев. Вылез из бронетранспортера, снял танкошлем. Помолчали, обменялись несколькими фразами. Подбежал майор Шаламов.

— Ну что, двигаем?

— Двинем, не торопись. Рейхстаг вон уже. Сейчас снаряды загрузят.

Полковник снова надел танкошлем и подошел к «зверобою» Анатолия Корсака.

— Последний бой, так, что ли? Потеснитесь там, для меня место оставьте. Или отдохнешь, Анатолий?

— Ну уж нет. До Рейхстага дошел и отдыхать… так не пойдет.

Заработали двигатели танков и «зверобоев». Заметно поредевшая колонна перестраивалась в боевой порядок.

Content

Владимир Першанин
«Зверобои» штурмуют Берлин. От Зееловских высот до Рейхстага

Глава 1. «Ночь и туман»

Глава 2. Кюстринский узел

Глава 3. Передышка

Глава 4. Зееловские высоты. Начало

Глава 5. Ночь и день

Глава 6. Прорыв

Глава 7. Путь на Берлин

Глава 8. Бои среди развалин

Глава 9. Мост Мольтке

Глава 10. Путь к Рейхстагу