Килина Диана

Пепел

ПЕПЕЛ

Диана Килина

Все права на изменение, распространение и продажу принадлежат автору. Любое копирование без согласования с автором запрещено.

По вопросам сотрудничества обращаться по e-mail: d.kilina@gmail.com

АННОТАЦИЯ

Говорят, одно решение может изменить все. Если бы я позволила ему сесть за руль, даже с учетом того, что он был слегка выпивший, все было бы иначе. Мы были бы пристегнуты. Он не отвлекся бы от дороги. Солнце не ослепило бы мне глаза, и я не закрыла бы их. Он бы сумел увернуться от проклятого внедорожника. Мы все были бы живы.

Существует ли жизнь после смерти? Я не знаю.

Но я точно знаю, что после смерти душа погружается в темноту, тонет в черном цвете, а после медленно-медленно всплывает на поверхность. Если это и есть жизнь – после смерти, то она безболезненна, одинока и бессмысленна.

До тех пор, пока ты не встретишь человека, который сможет показать тебе свет в конце тоннеля.

БЛАГОДАРНОСТИ

Выражаю благодарность моим друзьям, которые смогли дать объективную, непредвзятую оценку. Света, Юля, Оксана – огромное спасибо за поддержку. Вика, Карина, и девушка, чье имя не знаю, но помню ник smiroles – спасибо вам за интерес. Так же выражаю благодарность порталу liveinternet.ru, где я нашла своих первых читателей. Настюша – спасибо за обложку и теплые слова в адрес сырой рукописи! Аня – благодарю за профессиональные советы и трезвую оценку этого текста. Лена – тебе спасибо за нелюбовь к «сопливому» жанру, придирчивость и неоценимую помощь в исправлении ошибок.

Маша, хочу поблагодарить тебя за то, что ты была рядом в самый главный момент в моей жизни. Твои эмоции в тот день – одно из самых дорогих и ценных воспоминаний. Я безмерно тебе благодарна за то, что ты всегда рядом, каким–то немыслимым и незримым образом, хотя судьба часто разводит нас в разные стороны.

Хочу сказать спасибо моей маме, за то, что вырастила и воспитала, вложив в меня любовь к чтению. Моему мужу – за то, что научил излагать чувства на бумаге. Его родителям, за то, что воспитали такого Мужчину и Отца. Городу, в котором я родилась – за вдохновение, и людям, меня окружающим – за уроки.

Авторам и исполнителям песен «Шопен», «Белый ворон», «40 градусов», «Jungle», «Stay», «Je suis malade», «Radioactive» – спасибо за вдохновляющие мелодии и тексты, которые бьют в самое сердце.

Без вас «Пепла» бы не было. Спасибо, спасибо, спасибо!

Посвящается моему сыну.

В твоих глазах Вселенная мерцает и переливается миллионами звезд и созвездий.

Я люблю тебя больше жизни.

ПРОЛОГ

Думала, ты – королевских кровей.

Надела корону в сиянье камней.

Ты в мантии красной, с жезлом и гербом –

Боялась, что стану безгласой рабой.

О, как благодарна я милости неба,

Что ты королем от рождения не был.

Ты – нищий, а нищему нужно подать.

Так пусть снизойдет на тебя благодать.

О. Удачная

Я медленно ехал по ночной улице, тускло освещаемой фонарями, когда увидел ее.

Нет, не так.

Я медленно ехал по ночной улице, тускло освещаемой фонарями. Лобовое стекло машины заливало, как будто его поливали из брандспойта.

Нет, опять не так.

Я медленно ехал по ночной улице, тускло освещаемой фонарями. Лобовое стекло моей машины заливало, как будто его поливали из пожарной пушки. Брандспойт – это название наконечника этой пушки. Устаревшее название.

Я люблю точность. Со своей предыдущей пассией я расстался, потому что она не могла отгадать в игру синонимов название столицы Бразилии. После того случая, я открыл Википедию прямо на своем смартфоне, набрал слово "Бразилиа" в поисковике и вслух зачитал ей все подробности переноса столицы 21 апреля 1960 года. Почему зачитал вслух? Потому что я вообще сомневался, что она умеет читать. Я не люблю глупость. И люблю точность.

Так вот. Я медленно ехал, машину заливало, фонари тускло горели по обе стороны дороги. И тут я вижу ее.

Она шла под проливным дождем, босая и без зонта. Просто шлепала голыми ногами по асфальтовым лужам. Можете себе это представить? Ее черная рубашка насквозь промокла и прилипла к телу, волосы мокрыми сосульками свисали до лопаток. На ее плече висела сумочка, а на ремешке болтались туфли на высоких каблуках.

Я медленно подъехал к ней, чтобы не окатить водой, и опустил стекло в машине.

– Эй, у вас все в порядке? – спросил я неровным голосом по–русски.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Широко, искренне и по–детски. С ее ресниц стекала вода, тушь была размазана по лицу. Она улыбнулась мне, а потом потянула руку и вытащила наушники, которые я не заметил.

– Я просто музыку слушаю, – ответила она на чистом русском, и я улыбнулся.

Не прогадал.

– Под проливным дождем?

– Да. Это здорово, – она улыбнулась еще шире.

– Ты замерзнешь насмерть, – я рассмеялся, а затем продолжил, – Ты далеко живешь?

– Нет, на Суур–Амеерика.

– Садись, я тебя довезу

Она пожала плечами, потом посмотрела по сторонам и спросила, прищурившись:

– А ты не маньяк?

– Нет, – я покачал головой и улыбнулся, – Просто добрый самаритянин

Она прыснула, открыла дверь моей машины и села на пассажирское сиденье. На коврике под ней мгновенно образовалась лужа. Хорошо, что у меня салон кожаный, иначе вовек не высушу.

Я поехал вперед, а она, молча, смотрела в окно. Потом взяла свой мобильник, потыкала в экран пальцем и убрала его в сумочку, предварительно забрызгав дверцу машины.

– На перекрестке направо, – сказала она, – третий дом.

– Понял. Что слушаешь?

– Разное. Под настроение, – она снова улыбнулась и стала закручивать волосы пучком на голове.

– Не боишься одна так поздно возвращаться?

– А ты? – она вскинула бровь.

Очень сексуальный жест.

– Нет. Я на машине, и я мужчина. Что со мной станется? – сказал я, переводя взгляд на дорогу.

Из–за ливня приходилось ехать очень медленно, и меня это раздражало. Я любил свою машину и любил выжимать из нее максимум, а сейчас все ее лошадиные силы дремали под капотом.

– У меня хороший удар правой, – ответила незнакомка, – Как тебя зовут?

– Меня? – от неожиданности я чуть не подпрыгнул.

Я совсем не собирался знакомиться с какой–то сумасшедшей, которая ходит босиком под дождем.

Честно.

– Тут разве еще кто–то есть? – с издевкой сказала она.

– Нет. Эрик. Меня зовут Эрик.

– Очень приятно, Эрик. Нортман? – она хихикнула.

– Нет, не Нортман. Поклонница сериалов про вампиров? – я снова невольно улыбнулся.

– Нет, но Настоящую кровь смотрю только из–за него, – она расхохоталась.

– А тебя как зовут? – зачем-то спросил я.

– Хм, это сложный вопрос, - промычала она.

– В смысле?

– Если я скажу тебе свое настоящее имя, мне придется тебя убить, – наигранно грозно сказала она и фыркнула.

– Скажи не настоящее, – я пожал плечами.

– Дана.

– Дана, так Дана. Ты не ответила, почему так поздно ходишь по улицам?

– Шла с работы.

– Где работаешь?

– В баре, неподалеку от места, где ты меня забрал. Мы на месте.

Мы. Местоимение, именительный падеж, множественное число. Простое слово из двух букв. Почему тогда от него у меня внутри что–то дрогнуло, сорвалось вниз и бухнуло в пропасть?

Она уже надела туфли, открыла дверь машины и собралась выходить. Помедлив, она повернулась и сказала:

– Спасибо, добрый самаритянин. Будь осторожен на дороге.

С этими словами она выпорхнула из машины и скрылась в темноте подъезда. Я покачал головой, ругая себя за беспечность, и поехал домой.

Если бы я только знал, как изменится моя жизнь в следующие несколько недель, я никогда не подобрал бы ее. Даже, если бы на улице шел снег, а она была бы голая.

ГЛАВА 1

Я люблю свою квартиру. Она светлая, чистая и упорядоченная.

Книги на стеллаже вдоль стены стоят по алфавиту. Кухня сверкает стерильным блеском металла. Остров между гостиной и кухонной зоной начищен до блеска моей домработницей, и четко посередине всегда стоит стеклянная ваза со свежими фруктами. Пледы на диване сложены аккуратной стопкой и покоятся на спинке, где им и место.

Я люблю свою квартиру. Но почему-то мне не хватает в ней чего-то, какой-то неуловимой вещи, которую я не в силах описать словами.

Я подхожу к окну и смотрю на ночной Балтийский залив. Фонари вдоль променада уходят далеко вправо, освещая беговую дорожку. Слева сияют огни ночного города, столицы, если быть точным, а впереди только море. Волны медленно перекатываются на поверхности воды и, достигая берега, превращаются в белую пену, разбиваясь о камни. Автоответчик мигает красным, я подхожу к нему и нажимаю на кнопку, чтобы прослушать сообщения.

– Эрик, контракт подписан. Они наши! – радостно завопил в трубку мой партнер, – Ты проделал огромную работу, брат. Это надо отметить! – он перешел на заговорщицкий шепот, – Завтра идем в «Феникс» и это не обсуждается.

– Эрик, сынок, ты совсем забыл про нас с отцом, – проговорил автоответчик голосом моей матери, – Позвони нам, мы скучаем!

– Эрик, ты настоящий козел! – на этот раз автоответчик провизжал голосом Мии, моей экс–пассии, – Как ты мог закрыть аренду на мою квартиру? Ты забрал машину, а теперь выставил меня на улицу! У тебя денег – жопой жуй, что тебе станется от сраной тысячи евро в месяц?! Несчастный мелочный урод, я тебя ненавижу!

Я довольно улыбнулся. Меркантильная дура. Миа была младше меня на пятнадцать лет и почему–то была уверена в том, что мне этого должно быть достаточно. Впрочем, все девушки, с которыми у меня завязывались хоть какие–то отношения, были в этом уверены. Но с какой стати я должен оплачивать кому–то жилье, если мы расстались? Господи, о чем бабы вообще думают? Устройся на работу, попробуй заработать эту тысячу, и тогда мы поговорим.

Я пошел в спальню, так и не включив свет в гостиной. Снял галстук и рубашку, брюки и бросил их в корзину для грязного белья. На самом деле, они не были грязными, но я всегда надевал чистый костюм. Так я привык. Я подошел к кровати, идеально заправленной и одиноко холодной. Отодвинул покрывало, и лег на спину. Натяжной глянцевый потолок белого цвета отражал мой силуэт, и я закрыл глаза. Потом снова открыл их, и положил руки под голову. Силуэт повторил мои движения. Я вздохнул, перевернулся набок и заснул.

– Эрик, мне холодно

Она стояла под проливным дождем в красном шелковом платье. Оно прилипло к ее телу, окутав, словно вторая кожа

– Мне холодно – снова сказала она шепотом – Согрей меня

Она протянула мне руку, и я взял ее ладонь. Притянул к себе, и она послушно упала в мои объятия. Маленькая, хрупкая и замерзшая, она прижалась ко мне и обвила мою шею руками. Я наклонился, чтобы поцеловать ее, но понял, что остаюсь сухим, несмотря на ее мокрое платье.

Почему?

Я тоже стоял под дождем, но был сухим. Абсолютно.

– Почему я не намок? – слова вырываются из меня, а она проводит ладонью по моей щеке и поднимается на цыпочки. Близко–близко к моему лицу.

– Потому что, – шепчет она мне на ухо, касаясь руками моей щеки, – Это все нереально, – сказала она звуком моего будильника.

– Твою мать! – вырывается из меня, когда я просыпаюсь.

Мне приснилась Дана. Я проснулся со стояком, запутавшийся в одеяле и разочарованный, что сон так резко оборвался.

Конечно, про стояк можно было бы не упоминать, но иначе вы не поймете мои чувства. Я имею в виду то, что мужчине нормально просыпаться с утренней эрекцией, это физиология. Но просыпаться с эрекцией от того, что тебе снилась странная девушка, которую ты подвез домой прошлой ночью... Это не нормально. Это что–то из ряда вон. Я даже толком не разглядел ее вчера, потому что в салоне машины было темно.

Какого хрена она мне снится?

Будильник продолжал вопить, я стукнул по нему, и он заткнулся. Сел на кровати и почесал лоб.

Мне определенно все это не нравится.

Я встаю, иду в душ и, не снимая белья, залезаю под горячую струю. Жду, что мне полегчает, но сладкое сонное предвкушение меня не отпускает, и я мотаю головой, гоня грязные мысли прочь. Не стоит думать о ней, это была мимолетная встреча, которая ничего не значит.

Помывшись, я прошел в кухню и сделал кофе, набирая номер родителей. Мама сняла трубку сразу:

– Эрик? – проворковал голос матери по громкой связи.

– Мам, привет. Как вы? – я по привычке подошел с чашкой к окну.

– Хорошо, сынок. Ты совсем не звонишь нам, – укоризненно сказала она, – Как твои дела?

– Мам, у меня много работы, ты же знаешь.

– Знаю, но это не повод забывать про нас с отцом.

– Я про вас никогда не забываю. Как отец? – спрашиваю я, вглядываясь в сонный утренний город за моим окном.

– Отец целыми днями на рыбалке, – вздыхает она, – А я не знаю, чем себя занять. Записалась на уроки латинских танцев.

– Серьезно? – я рассмеялся, представив, как моя шестидесятилетняя мать танцует румбу.

– Да, – мама смеется в ответ, и я понимаю, как я по ним скучаю.

– Мам, у вас все есть? Деньги не нужны?

– Эрик, все есть, ничего не нужно. Просто приезжай как–нибудь. У нас красивые места.

– Мам, вы почти на крайнем севере и у вас холод собачий, – я поморщился. Не люблю холод.

– Это не холод, а чушь собачья, что ты говоришь! – возмутилась мама, – В Норвегии очень мягкий климат! А какие тут озера, ты даже не представляешь.

– Я постараюсь приехать. Может быть, летом возьму отпуск. Но не могу обещать, ты же знаешь.

– Знаю, сынок. Но мы тебе всегда рады и ждем. Помни об этом.

– Помню. Ладно, мам, мне пора ехать на работу. Передавай привет отцу!

– Эрик?

– Да?

– Береги себя. Мы тебя очень любим.

– Я знаю мам. Я вас тоже. Пока.

– Пока…

Я повесил трубку и вздохнул.

– Береги себя на дороге – произносит голос Даны в моей голове, и я снова усиленно ей трясу.

Хватит, хватит, хватит! Ты ее больше никогда не увидишь, успокойся! Сегодня ты придешь на работу, сделаешь еще пару десятков тысяч, потом пойдешь с другом в клуб, подцепишь какую–нибудь адекватную бабу, трахнешь ее и забудешь о вчерашнем недоразумении.

Да, именно так.

С этими мыслями, я позавтракал, допил свой кофе и стал собираться на работу.

ГЛАВА 2

Через двенадцать часов, я стоял на пороге клуба и до конца так и не понял, что я тут делаю. Вечер выдался холодным, несмотря на то, что утро было солнечное, и на носу был конец мая. Но для Эстонии такие перемены в погоде – норма. В прошлом году в середине апреля вообще снег лежал.

Обычный пятничный день, обычный день в офисе: переговоры, совещание, подписанный контракт. Нет смысла описывать мою работу, она скучна и неинтересна – это факт. Я бизнесмен, причем успешный. Я зарабатываю много денег. Я так же много их трачу. Могу себе позволить.

Игорь тащил меня в «Феникс» каждый раз, когда его жена укатывала с детьми к родителям. Происходило это обычно раз или два в месяц. Не то, что бы он ее не любил, напротив. Он ее обожал так же, как и в первый день знакомства в институте. Просто ему «нужно разнообразие в сексуальной жизни», так он выражался. А подцепить такое разнообразие проще всего было именно в «Фениксе». Во–первых, шлюхи тут элитарные: дорого одеты, качественно накрашены и сильно насиликонены. Приятным бонусом они не разговорчивы и хорошо знают свое дело. Во–вторых, с нашим статусом ошиваться в других местах было просто неприлично. Это не мои слова, это слова Игоря.

В общем, я стоял на пороге клуба и сделал шаг внутрь, качая головой. Что я тут делаю?

Я и сам не знаю.

Администратор Павел проводил нас к нашему столику в ВИП–зоне, мы заказали бутылку Martell и сразу приступили к делу.

– Эрик, братишка, как ты это делаешь? – восторженно говорил Игорь, оглядывая зал в поиске жертвы, – Ты подписал контракт на полмиллиона в год! Уму непостижимо.

– Видимо, я умею убеждать, – улыбаюсь я, – За полмиллиона!

– За полмиллиона! – отзывается эхом он.

Мы по традиции выпиваем первый залпом и стучим барабанную дробь по столу. Потом заводимся хохотом и расслабляемся под действием крепкого алкоголя.

Мы обсуждаем рабочие детали, смеемся и пьем, пьем, пьем.

Я уже не пьянею. Давно перестал. Я бы вообще с удовольствием не пил, но в «высшем» эстонском обществе не поймут такой эксцентричности.

– Опаньки, смотри, – Игорь сверкает глазами и кивает в сторону бара.

Там стоит компания девушек из четырех человек. Они разодеты, как и подобает в этом месте, только одна из них выбивается из общего интерьера заведения. Простые джинсы и черная рубашка, правда, туфли на ней за тысячу евро (я знаю, потому что купил такие же своей экс–пассии), волосы собраны в пучок.

Потом я приглядываюсь внимательнее… И узнаю Дану.

Она со скучающим видом стоит у бара. Ее подруги (если это подруги, а я надеюсь, что это не так) что–то живо обсуждают и оглядывают заведение короткими взглядами. Наверное, ищут, где сесть. Одна из них смотрит в нашу сторону и Игорь, конечно же, машет рукой, широко улыбаясь. Девушки переглядываются, и идут к нашему столику, предварительно дернув Дану за руку. Она, не поднимая головы, идет за ними.

Заметив тонкий провод, ведущий к ее ушам, я невольно улыбаюсь. Она в наушниках!

– Привет! К вам можно подсесть? – спрашивает миниатюрная блондинка двадцати пяти лет на вид.

Она одета в вызывающее серебристое платье, украшенное пайетками. В нем она похожа на рыбку, только не золотую. Ее надутые губы так и кричат о том, что она готова исполнить заветные три желания. Глаза так густо накрашены, что цвет не разобрать. Видимо, она – главарь этой банды шлюх. Снова надеюсь, Дана к ним не относится.

– Конечно! – радостно мяукает Игорь своим мачо–голосом (не знаю, как у него получается таким его делать) – Сегодня многолюдно, свободных столов нет.

– Пятница, – протягивает рыжая повыше и улыбается, плюхаясь на сиденье рядом с Игорем.

Третья, тоже блондинка устраивается возле нее. Я окидываю их ленивым взглядом. Обычные девочки на одну ночь, нацепившие свои лучшие платья. В поисках приключений и богатых папиков, такие забывают о том, кто они на самом деле. Они притворяются, юлят и врут, пытаясь показать себя лучше. Но опытный взгляд не обманешь: средний класс, съемная квартира на двоих или родительский дом, подработка на кассе в сети магазинов, слабые успехи на учебе и огромные амбиции. Просто заоблачные. Каждая из них искренне верит, что сможет встретить принца. Жаль, ведь к тридцати годам они будут настолько потасканы, что посмотрит на них только пятидесятилетний работник среднего звена в кампании, типа моей. К тридцати пяти блеск в их глазах окончательно погаснет, и они выскочат замуж за первого встречного и родят ребенка, лишь бы не упустить шанс стать матерью. Долго и счастливо не будет, вы выбрали неверный путь.

Я отворачиваюсь и смотрю на нее. Дана поднимает глаза, и мы встречаемся взглядом. Она улыбается и вытаскивает наушники.

– Эрик?

– Дана? – отвечаю я с улыбкой.

– Не ожидала увидеть тебя снова, – произносит она, садясь рядом.

Моя рука лежит на спинке диванчика, и я могу сделать одно движение, чтобы дотронуться до нее. Я хочу это сделать, но что–то в ее глазах, быстро метнувшихся к моей руке и потом обратно к лицу, меня останавливает. Пальцы невольно сжимаются в кулак, и я убираю руку.

– Если честно, я тоже. И уж точно не здесь.

– Это была не моя идея, – рассмеялась она, показывая взглядом на девушек, – Будь моя воля, я бы была где–нибудь в другом месте.

– Слушала бы музыку под дождем?

– Сегодня нет дождя, – улыбается она, – Дана.

Она протягивает руку Игорю, и он тоже представляется.

– Вы знакомы? – спрашивает он с удивлением, и легкой досадой.

Ага, значит, он тоже обратил на нее внимание.

Хотя, не обратить внимания невозможно. Весь ее вид кричит о том, что она не принадлежит этому месту, и вообще никому. Она не накрашена, прическа настолько простая, что кажется изысканной на фоне завитых и вытянутых локонов. Ворот рубашки немного приоткрыт, и я замечаю кусочек чернил на шее. Едва заметный, видимый только мне.

Она ловит мой взгляд и робко улыбается. Поправляет ворот и отвечает Игорю:

– Случайная встреча.

– Случайности не случайны, – вырывается у меня, и я замечаю, что она вздрагивает.

К нам подходит официантка, мы делаем заказ для девушек. Игорь что–то рассказывает им, я даже не вслушиваюсь. У него всегда одни и те же истории, и, конечно, он всегда умалчивает о жене и детях.

Вместо этого, я смотрю на Дану. Она незаметно надевает наушники и делает вид, что слушает Игоря, послушно кивая головой. В нужные минуты она улыбается или хмурится, смеется в голос, и я поражаюсь, как ловко у нее это удается.

– А вы чем занимаетесь? – спрашивает Игорь, и я с интересом смотрю, как она будет выкручиваться.

– Работаю в баре, – отвечает Дана.

Игорь улыбается, теряет интерес и переключается на студентку юридического факультета с рыжими волосами, а я не могу отвести от нее любопытных глаз.

– Как ты это делаешь?! – вырывается у меня.

Она улыбается, и отвечает:

– Я умею читать по губам

И заливается смехом. Я тоже расхохотался, да так, что живот свело.

– Здесь скучно, – говорю я с тоской, когда приступ смеха проходит.

– Так давай уйдем, – говорит она и вскидывает брови.

От неожиданности я подавился коньяком и уставился на нее. Теперь, с еще большим интересом.

– И куда мы пойдем?

– Куда угодно, – она пожимает плечами, и выходит из–за стола, – Пока, девочки! Хорошего вам вечера!

За столиком прекратились разговоры, и все уставились на ее удаляющийся силуэт.

Я даже не стал прощаться.

ГЛАВА 3

– Что тебе налить?

– Воду, пожалуйста

Я пожал плечами и достал из холодильника две бутылки минералки.

– С газами и без. Лимон?

– Лучше огурец, – она бросает невозмутимый взгляд на меня.

– Огурец?

– Да. С ним вкуснее.

– Я не знаю, есть ли у меня огурцы, – я задумчиво тру шею, а она улыбается.

– Ты бы слышал, как со стороны звучит эта фраза.

Мы снова смеемся. Господи, за последний час я смеялся так много, как не смеялся за последний год.

Или всю жизнь.

Мы просто гуляли по ночному городу, разговаривали обо всем на свете, много смеялись и шутили. Она прошла босиком по мостовой старого города, держа туфли в руках, и просила меня сделать то же самое, но я отказался, сославшись на холод. Она была красивая в ночном свете, очень красивая. Словами сложно описать эту красоту.

Ее лицо было своеобразным. Достаточно большие глаза, может быть, даже слишком большие для треугольного лица с заостренным подбородком. Нос был тонким, с аккуратной переносицей и слегка вздернутым кончиком. Особенно удивительными были уши Даны, как бы глупо это не звучало. Кончики были слегка заостренными и торчали в стороны, из–за чего она была похожа на эльфа. Это придавало ей моложавый и озорной вид, хотя что–то в ее глазах подсказывало мне, что ей около тридцати. Волосы были темными, почти черными. Я знал, что они длинные и мне очень хотелось их распустить, потрогать и пропустить через пальцы.

– Ты не пьешь совсем? Или только сегодня? – протягиваю ей две бутылки на выбор.

– Не пью, – она берет Боржоми, открывает ее и делает глоток.

– Почему?

– Зачем добровольно травить себя? – спрашивает она, проходя по комнате. Она опускает свободную руку на спинку дивана и трогает пледы. На стопке остается вмятина. И, клянусь, впервые в жизни мне не хочется что–то поправить, привести в первоначальный вид, – А зачем ты пьешь?

– Не знаю, – я пожимаю плечами, и смотрю на свой бокал с виски.

Лед растаял, стенки покрылись капельками конденсата и приятно холодят пальцы.

– Ты не пьяный, – задумчиво протянула она.

– Я настолько привык, что уже давно не пьянею.

– Тогда не пей. Зачем делать что–то, что тебе не нравится и не приносит удовольствия?

Ее слова бьют в самое сердце. Она права, настолько права, что мне даже нечего добавить. Но проблема не в том, что я пью без удовольствия. Проблема намного глубже.

Я беру вторую бутылку минералки, которую она не взяла, и откручиваю крышку. Делаю глоток воды, и мне хочется улыбнуться. Наверное, я это и делаю, потому что она тоже улыбается.

– Это были твои подруги? – спрашиваю я.

– Эти проститутки? – она вопросительно смотрит на меня, а я давлюсь водой – Нет! Я обслуживала их на работе, им не удалось там никого подцепить из туристов, и мы разговорились, – она замолчала, делая глоток, и продолжила, – В общем, я им понравилась, им было весело, и они потащили меня с собой. А я никогда не была в «Фениксе», вот и стало интересно.

– Ну и как тебе «Феникс»?

– Никак, – Дана пожимает плечами и подходит к окну.

– Никак?

– Да, это самое точное описание, – она улыбается, – Я бывала в местах и получше.

– Постой, ты сказала проститутки? – только сейчас до меня дошел смысл сказанного ею слова.

– Да, – она снова подняла брови.

Она перестанет когда–нибудь это делать?

– То есть они реальные…?

– Да, – Дана не дала мне договорить, и улыбнулась еще шире.

– Боже, бедный Игорь, – неожиданно я рассмеялся, – Представляю его разочарование.

– Разве он не за этим пришел туда?

– За этим, но платить за секс – больно ударит по его самолюбию, – я покачал головой, продолжая улыбаться.

– А ты?

Я замолчал, замер и перестал дышать.

– Что я?

– Ты туда, зачем пришел? – спрашивает она, и я судорожно пытаюсь найти достойный ответ.

«Просто развеяться» прозвучит дешево и наивно. «За кампанию» – значит, я тоже пришел туда напиться и снять девушку на ночь (а разве это не так?). Я пытался сообразить, что сказать, но она ответила за меня, отворачиваясь к окну.

– Ты сам не знаешь, – вздохнула она, – Красивый вид.

Я подхожу к окну и смотрю на залив. Поверхность воды отражает луну и огни города.

– Да, красивый. Насколько мне известно, он лучший в городе.

– Наверное, он стоил своих денег, – говорит она с полуулыбкой, – Посмотри на отражение. Такое ощущение, что огни города – это звезды, танцующие на воде. Но на небе не видно ни одной звездочки. Меня всегда это удивляло.

– Что именно? – спрашиваю я, как завороженный, глядя на воду вдали.

Огни, правда, танцуют, размываются, бегут по волнам. Белые, желтые, красные и синие, они перемешиваются между собой, и появляется множество разных, новых оттенков. Когда волна подходит к берегу, они закручиваются в спираль и исчезают. А потом снова появляются на поверхности, словно выныривают из воды. Я смотрю на небо – ни одной звезды, только слабое мерцание где–то вдали.

– То, что в городе такое небо. Только луна, – объясняет она, – Если как–нибудь окажешься за городом, или в лесу, взгляни на небо. Почувствуй разницу.

– Попробую.

– Что попробуешь?

– Попробую как–нибудь оказаться за городом, или в лесу. С моим графиком это проблематично устроить, – говорю я, продолжая смотреть в окно.

– Ты находишь время, чтобы прийти в ночной клуб и снять шлюху. Неужели тебе не найти время, чтобы выбраться в лес с палатками? – она смеется.

Но ее слова почему–то меня задевают.

– Ты не шлюха – отвечаю я, и смотрю на нее.

– А разве ты меня снял? – она смеется еще больше.

Ее смех приятный. Звонкий и легкий. Она смеется всем телом: глазами, губами, плечи ее подрагивают – естественно и непринужденно. Я понимаю, что безумно хочу ее поцеловать.

– Рояль, – кивает она на инструмент у книжного стеллажа, – Играешь?

– Нет.

– Зачем он тебе?

– Предмет интерьера, – я пожимаю плечами, как мальчишка.

Зачем я купил этот рояль? Я до сих пор не знаю. Он был белого цвета, и подходил этой комнате.

– Можно? – она подходит к роялю и проводит рукой по гладкой лакированной поверхности крышки.

– Да. Правда я не знаю, настроен он или нет.

– Сейчас проверим.

Она ставит бутылку на пол, поднимает крышку и нажимает несколько клавиш. Инструмент поддается и издает мелодичные звуки.

Она садится, кладет руки на клавиши и начинает играть.

Я подхожу ближе и, как завороженный, слушаю. Мелодия не знакома мне, но она очень красивая. И грустная.

– Ты можешь спеть? – вырывается из меня, и я замираю.

Она на секунду останавливается, и начинает играть дальше. Потом она делает вдох и поет:

Дотянись рукой – твоя. Нельзя, нельзя

Не смотри мне так в глаза.

Нельзя, нельзя.

Вспоминать, как рука в руке лежала, нельзя

Мне теперь мира мало, хоть мир во мне

На секунду звуки стихают, и я стою оглушенный этой тишиной. Дана продолжает:

Обманув саму себя, попала в плен

Мне всю ночь играл рояль

Шопен, Шопен

Поцелуй на моих губах горит огнем

И вся музыка сейчас ему, о нем

Звуки снова стихают, и она смотрит на меня.

– Странный выбор репертуара, – пытаюсь пошутить я, – Ты красиво поешь. И играешь тоже неплохо.

– Спасибо, – произносит она, закрывая крышку, – Он прекрасно настроен. Мне пора.

– Вызвать такси? – произношу я, пытаясь скрыть разочарование в своем голосе.

– Да, если не трудно. Где у тебя туалет?

Я указываю на дверь у выхода, и она скрывается за ней.

Заказываю такси, машину обещают через семь минут. Я подхожу к входной двери и опираюсь на нее. Слышу, как шумит вода в раковине и улыбаюсь.

Просто помыла руки или стесняется спустить воду в унитазе? Я давно заметил, что у женщин есть какой–то пунктик по этому поводу. Как будто ходить в туалет для принцесс противоестественно.

Дана выходит, и робко улыбается. Я помогаю ей надеть куртку, и не нарочно поправляю выбившийся локон за ухо. От этого жеста она замирает и оборачивается. Я смотрю на нее, и замечаю, что глаза у нее необычного цвета. Темно–зеленые, как малахит. А вокруг зрачка янтарный ободок.

– Оставь свой номер – прошу я, но она качает головой.

Я открываю дверь, она поворачивается, чтобы выйти, но резко останавливается. Целует меня в щеку и шепчет на ухо:

– Если я тебе понадоблюсь, ты найдешь способ увидеть меня снова.

ГЛАВА 4

Следующие две недели я честно пытался выбросить ее из головы.

Я работал, совещался, ходил на встречи. Я даже один раз переспал с какой–то блондинкой, которую встретил в ресторане во время одной из встреч с инвесторами. Она спала в моей постели, а я всю ночь не сомкнул глаз, смотря на отражение в натяжном потолке. Два силуэта – мужской и женский. Так естественно, обыденно и привычно, но это не помогло. Я смотрел, как белые волосы разлетелись по подушке, как чье–то тело мирно вздыхало рядом, и мечтал только об одном.

Я хотел, чтобы на ее месте была Дана.

Я не поправил пледы на следующий день после ее визита, не убрал открытую бутылку с водой с пола. Я испытал дикое разочарование, когда Хельга привела все в первоначальный вид. Я даже купил огурцы, налил в графин воды и нарезал пару штук туда. И это, правда, было намного вкуснее воды с лимоном. Я хотел, чтобы эта комната сохранила легкий след, который оставила Дана своим недолгим присутствием. Иногда мне даже казалось, что рояль издает звуки. Я серьезно.

Я никак не мог выбросить ее из головы. Постоянно думал о ней. Постоянно – это значит, что я просыпался от того, что она мне снилась. Засыпал, видя ее лицо перед глазами. Мне казалось, что я везде ее вижу – в офисе, в ресторанах, в клубах, за окном машины. Я помешался, ни дать, ни взять.

Вот и сейчас я сидел на обеде с Игорем, он мне что–то говорил, а я не расслышал ни слова. Потому что вспомнил, как она играла на рояле в моей гостиной и пела песню. Я нашел ее и скачал на свой мобильник. Иногда включал ее, сидя за роялем, на котором я даже не умел играть. Я просто открывал крышку, слегка прикасался к клавишам, пока играла песня и внимательно слушал. Каждое слово.

Я хочу, чтоб это был сон

Но, по–моему, я не сплю

Я болею тобой, я дышу тобой

Жаль, но я тебя люблю

Я псих.

– Эрик, что с тобой? Ты меня вообще слышишь? – выдернул меня в реальность голос Игоря

– Да, слышу. Просто задумался.

– О той девчонке? Из клуба? Как ее звали…

– Дана, – перебиваю я и осекаюсь.

– Да ты запал! – смеется он, – Хотя она хороша.

– Наверное.

– То есть, вы так и не переспали? – спрашивает Игорь удивленно.

– Я не собирался с ней спать. И вообще, она странная.

– В каком смысле – странная?

– Она шла босиком под дождем, когда я ее впервые встретил. Она постоянно в наушниках, даже тогда в клубе она тебя не слушала.

– Да ладно?! Но она со мной говорила.

– Она сказала, что умеет читать по губам, – я довольно улыбнулся, глядя на изумленное лицо своего друга, – И еще, она не пьет. Вообще.

– А она не буйная? Ты не заметил ничего подозрительного? – Игорь прищурился и стукнул пальцем по столу.

Это – его жест недоверия и обычный сигнал мне на переговорах.

– Нет, – я запнулся, – Она спокойная, рассудительная, умная. Просто странная. Не такая, как все.

– Да, брат, я тебе не завидую, – вздыхает он и проводит глазами официантку.

Она еще совсем юная, но уже приобрела пышные формы. Его типаж.

– Почему?

– Ну, запасть на женщину со странностями… – Игорь пожал плечами, – Ничего хорошего это не предвещает. Когда вы в последний раз встречались?

– Тогда в клубе.

– Две недели назад? – он округляет глаза и удивленно моргает – Чего ж ты ей не позвонишь?

– Она не оставила свой номер.

– Да уж. Ну, найди ее по нашим каналам. Это не проблема, – он говорит это, показывая жестом официантке принести счет. Она выбивает два чека, а потом плавным движением направляется в нашу сторону, широко ему улыбаясь.

– Я не знаю ее фамилии, адреса. Ничего. Я ничего о ней не знаю. Она просто случайная знакомая, – говорю я, кладя кредитку на стол.

– Которая не дает тебе покоя. Эрик, это добром не кончится, – Игорь кладет двадцатку в книжку со счетом. Туда же он вкладывает свою визитку и отдает все это девушке.

– Возможно. А может быть, я просто выброшу ее из головы.

– Не выбросишь. Это такой тип женщин – их невозможно выбросить из головы. Ты либо помешаешься на ней окончательно, либо получишь то, что хочешь и потеряешь интерес.

Получу то, что хочу. А чего я хочу?

Зачем делать то, чего ты не хочешь, и что не доставляет тебе удовольствие? – прозвучал в голове голос Даны, и я дернулся.

– Найди ее, – снова настойчиво говорит Игорь, – Трахни и покончи с этим.

Я ничего не ответил.

Мы закончили с обедом, и вернулись в офис. Я вошел в свой кабинет, сел за стол и открыл ноутбук. Экран загорелся черным, чистым цветом, без иконок программ на рабочем столе. Даже в компьютере у меня порядок. Никаких заставок, все по папкам. Только черный цвет и тонкая серая полоска внизу.

Найти ее. Но как?

Она говорила, что работает в баре неподалеку от места, где я ее забрал. Это был угол на пересечении улиц Койду и Комееди.

Открываю карты Google. Нахожу это место. Ищу на значках бары и рестораны. Нахожу один. Забиваю в поисковик название, и захожу на страничку. Спортивный бар. На фото простая обстановка, немного убогая и дешевая. Вижу экран на большой стене над столиками, вдоль другой стены расположены диванчики, огороженные перегородками. Потом нахожу фотографии с последнего чемпионата Европы по футболу. Листаю кадры, на которых полно людей, ищу ее лицо.

Вот она! На фотографии она стоит за стойкой в обнимку с каким–то здоровым парнем, больше похожим на качка. Они улыбаются. Он держит руку на ее талии, а она положила свою на его плечо. На его фоне она кажется совсем крошечной. Ее волосы распущены и растрепаны, на лице ни грамма косметики, но она все равно очень красивая. Ее глаза светятся, улыбка широкая, но что–то в ней не так. Ей нравится, что он ее обнимает, но она как–будто отсутствует.

Она одета в футболку сборной Италии с номером 10 и простые джинсы. Я замечаю на ее запястье татуировку. Приближаю снимок, навожу резкость, но татуировку не разобрать. Похоже на какую–то надпись, но больше я ничего не вижу.

Закрываю браузер и откатываюсь от стола. А чего я ждал? Она красивая, явно не дура, почему у нее не может быть парня? Может быть этот бар – их семейное дело. О чем я думал, и на что надеялся?

Я перевожу дыхание, снова открываю страничку этого бара, захожу в галерею. Листаю снимки дальше и нахожу еще один. Дана стоит боком к камере, но глаза ее смотрят прямо на меня. Она наклоняется к столику с подносом. За столиком сидит кто–то в футболке Итальянской сборной и его лицо разукрашено цветами флага: зеленый, белый, красный. Наверное, она улыбнулась ему, но фотограф перехватил ее взгляд. Сохраняю фотографию и еще раз на нее смотрю. Потом щелкаю правой кнопкой мыши, выбираю в выпадающем меню «Сделать фоном рабочего стола», всего секунду мешкаю и нажимаю.

Так мой компьютер лишился невинности. Теперь с экрана на меня смотрит ее лицо.

ГЛАВА 5

Бар «Чемпион» находится в небольшом переулке за стеклянной дверью. Вывеска гласит, что он работает с четверга по воскресенье с полудня до двух ночи. Я хватаюсь за ручку и почему–то медлю.

Зачем я сюда пришел? Я задаю себе этот вопрос и сразу же на него отвечаю.

Я хочу увидеть ее.

Я впервые в жизни отвечаю себе на вопрос «Зачем?».

Делаю глубокий вдох и вхожу.

В баре многолюдно, шумно и душно. Играет громкая музыка, что–то тяжелое, но все равно мелодичное. Рок, немного попсовый, но мне нравится. Необычно.

Иду к стойке и вижу парня с фотографии. Даны нигде не видно, может быть сегодня вообще не ее смена? Сажусь на высокий стул, и киваю бармену.

– Что будете? – спрашивает он.

Бейджик на его футболке сборной Бразилии говорит мне о том, что его зовут Руслан. Я ни разу в жизни не смотрел футбол, но с формами команд знаком. Они то и дело мелькают в рекламе или по телевизору. Руслан высокий, широкоплечий и очень крепкий. Видимо немало времени проводит в спортивном зале. Я немного ему завидую, сам я всегда хотел накачаться, но у меня не хватает на это времени. И терпения. Максимум, на что меня хватает, это пробежки два раза в неделю на беговой дорожке в самом престижном спортклубе. И то, эти пробежки мне нужны для статуса, и чтобы в перерывах здороваться с партнерами. Я работаю, даже занимаясь спортом. Удивительно, что бизнес не застает меня в постели или на толчке.

– Что у вас есть?

– Пиво, сидр, тоник.

– А покрепче?

– Виски двух сортов и водка, – улыбается он.

– Виски. Тот, что дороже.

Он улыбается еще шире, и берет бутылку с полки за спиной. Наливает мне в бокал и ставит на стол.

– Не убирайте бутылку, – говорю я.

Он пожимает плечами, и ставит бутылку на стол.

– Лед нужен?

– Было бы неплохо.

Он подходит к двери слева от себя, бьет ее ногой и кричит:

– Детка, притащи лед! – поворачивается ко мне, и подмигивает, – Сейчас все будет в лучшем виде.

Я смотрю на дверь и чего–то жду. Тут она открывается, и спиной выходит Дана, таща большую картонную коробку. В ней звенит стекло. На коробке лежит пакет со льдом.

– Неужто, кто–то решил опустошить твои запасы вискаря? – она смеется и видит меня.

У меня перехватывает дыхание. Я замечаю татуировку на предплечье, но не могу ее разобрать. Похоже на надпись. Дана тоже в футболке Бразилии с 10 номером. Неймар написано сзади. Она что, фанатка футбола?

– Привет! – произносят мои губы, и я улыбаюсь.

– Привет, – отвечает она, нахмурившись, и поворачивается к бармену, впихивая ему в руки коробку – Вот, твои бокалы, Руся. Если еще раз засунешь их так высоко, я тебя повешу.

– Слушаюсь и повинуюсь, мисс Злюка.

– Иди, заполняй накладные. Днем поставщик приезжал. Я справлюсь.

Она берет пакет со льдом, разрезает его ножницами и бросает пару кубиков в мой бокал.

– Итак. Эрик, – она сверлит меня взглядом и сейчас совсем не похожа на себя прежнюю, – Что ты здесь делаешь?

– Решил открыть новые места для себя, – мне почему–то становится смешно, и я улыбаюсь.

Она злится, что я нашел ее. Забавно. Она забавно злится.

– Сегодня открытие чемпионата мира по футболу. Здесь будет жарко. Ты болельщик? – она протирает стойку, на которую попало несколько капель подтаявшего льда

– Нет. На самом деле я никогда не смотрел футбол. Кто играет?

– Бразилия–Хорватия.

– На кого ставишь?

– А не видно? – она дергает футболку и улыбается.

Лед тронулся. Это хорошо.

– Бразилия. Хорошо играют?

– Лучше всех! Они пятикратные чемпионы мира. Неймар вообще бомба, но у них в сборной все такие. Они не играют, они танцуют! – выпалила она, и я рассмеялся – Что смешного? – хмурится ее лицо.

– Ничего, прости. Никогда не видел девушку, которая смотрит футбол.

– Все когда–то бывает в первый раз, – она пожимает плечами, – Мне надо отойти, отдать заказ. Никуда не сбежишь?

– Обычно ты сбегаешь, - я пожимаю плечами, прикладываясь к стакану с виски.

– Точно, – она хлопает себя по лбу и смеется, – Я забыла о своем амплуа.

Она берет поднос с бокалами и выходит в зал, разносит напитки по столикам, а я просто слежу за ней взглядом. Она порхает по залу, ставит бокалы, что–то говорит посетителям, улыбается и смеется. Ей нравится ее работа. Я это чувствую.

Внезапно мне становится не по себе. Я замечаю легкую тень зависти где–то в глубине себя. Когда–то я тоже мечтал о том, что буду работать и получать удовольствие. Я уже не помню точно, чем я хотел заниматься в молодости, но точно не инвестициями и акциями.

Я уехал учиться, потому что меня туда устроил отец. Он всю свою жизнь откладывал деньги на мое обучение, и, когда я окончил школу, даже не было речи, потратить эти деньги «впустую».

– Сынок, посмотри на нас! Я всю жизнь проработал на стройке, перебиваясь случайными заработками. Ты достоин большего! Ты должен стать большим человеком.

Ох, папа. Если бы ты знал, что большой человек ничего, абсолютно ничего, не значит в жизни.

– О чем задумался? – выдергивает меня из воспоминаний ее голос.

– Да так, ни о чем. Тебе здесь нравится?

– Да, – она осекается, – Почему мне должна не нравиться моя работа?

– Не знаю, – я пожимаю плечами, – Много зарабатываешь?

– Мне хватает, – улыбается она, – Деньги не главное в жизни.

– Но с ними жить намного проще.

– Ты ошибаешься, – отрезает она и замолкает.

Я пожимаю плечами, допивая свой виски. Наливаю еще, прямо из бутылки.

– Сколько я должен за нее? – киваю на бутыль среднячкового пойла

– Нисколько. Она стоит тут черт знает сколько времени. Здесь в почете пиво, – она улыбается мне снова, и мне становится тепло от ее улыбки.

– А твой… Начальник не будет против?

– Руся? Я тебя умоляю. Он мечтал о том дне, когда кто–нибудь приговорит ее.

– Почему не выбросить?

– Нельзя выбрасывать еду или напитки. Между прочим, в некоторых семьях дети голодают.

– Ну, эта бутылка им все равно не поможет.

– Почему же? – она закидывает полотенце на плечо. Забавный жест. – Хочешь помочь голодающим детям?

– Могу попробовать, – мне снова становится смешно.

Эрик Кааск и благотворительность? Это что–то новенькое.

– В каждом торговом центре есть корзины пищевого банка. Туда можно положить продукты, которые распределяют между бедными семьями. Эта бутылка стоила пятнадцать евро. Купи на них еды и положи ее в такую корзину.

– А почему просто не дать денег бедным? Или приюту?

– Потому что деньги – это просто бумага. Ребенок, который хочет есть, не поймет их ценность. Он не может съесть бумагу. А вот тарелка каши с маслом, или кусок хлеба с вареньем – это для него имеет ценность.

– Понял тебя. Попробую на днях, – я улыбаюсь

– Обещай мне, – ее лицо становиться серьезным.

– Что?

– Обещай, что потратишь пятнадцать евро на еду и отдашь ее бедным.

– Обещаю, – я смеюсь, – Завтра же дам распоряжение своей домработнице. Она как раз по субботам закупает продукты.

– Нет, – она хмурится, – Ты должен сделать это сам.

– Почему? – меня удивляет настойчивость ее тона

– Потому что я так хочу.

Меня словно прошибает током, я медленно обдумываю сказанное ей, а потом спрашиваю, затаив дыхание:

– Ты всегда получаешь то, что хочешь?

– Почти, – она опускает глаза и делает вид, что снова протирает стойку.

Но я знаю, что это притворство, столешница чистая и блестит от постоянной полировки.

– И что же тебе не удалось заполучить?

– Это не твое дело, – резко отвечает она.

Я остолбенел и раскрыл рот от удивления.

Почему она так злится, отвечая на простые вопросы? Где та милая девушка, с которой я познакомился? Неужели Игорь был прав, и она слегка того?

– МАЗИЛА! – кричит толпа позади нас.

Она поднимает глаза на большой экран, и с досады бросает полотенце на стойку

– Блин, автогол! Ничего, они еще отыграются, – она качает головой и прикусывает губу.

Теперь она становится похожей на девчонку, у которой отобрали любимую игрушку. Я совсем потерялся в переменах ее настроения.

– Ты можешь посмотреть повтор, – говорю я, выдержав паузу.

– Нет, нет, нет. Ты не понимаешь. Повтор – это не то. Посмотри на всех этих людей, – она окидывает взглядом зал, – Они пришли сюда ради того, чтобы видеть все вживую. В реальном времени. Сейчас на другом конце света лучшие из лучших начали битву за титул, которым удостаивались всего восемь стран, – она замолкает, – Всего восемь, Эрик! Ты даже не представляешь, что значит смотреть сейчас это матч.

– Я, правда, не представляю. Я никогда не смотрел футбол, – говорю я, и пожимаю плечами, – Я даже правил не знаю.

– Господи Боже, тебе сколько лет? – она закатывает глаза.

– Тридцать девять, – отвечаю я.

– И ты ни разу не смотрел футбол?

– Нет.

– То есть ты прожил половину жизни и не видел ни один матч? Ни один чемпионат? – она недоверчиво прищуривается.

– Нет, – я улыбаюсь и хмурюсь.

Я искренне не понимаю, что такого в том, что человек не смотрит футбол? Что такого особенного в этой игре?

– Да ты просто лузер! – она хохочет, и забирается на стойку.

Да, просто садится на столешницу, свесив ноги.

– Смотри на поле, – я поворачиваюсь к экрану, – Мальчики в желтых футболках – сборная Бразилии, как ты понял. В синих – Хорватии. Сборная – это лучшие игроки. Лучшие из лучших. Они играют в разных клубах, но раз в четыре года собираются, чтобы защищать честь страны.

Я внимательно ее слушаю, смотрю на поле, по которому перемещаются игроки и понимаю, что ничего не понимаю.

– Они должны просто забить гол?

– По сути да, но есть моменты, когда он не засчитывается. Правда, такое бывает редко.

– А если забивают в свои ворота как сейчас?

– Засчитывается, кроме случая, если мяч забит от ворот, с углового, штрафного или свободного удара.

– А это что такое? – я еще больше запутался.

– Вообще это маловажно, не забивай голову лишней информацией. Если такое произойдет, комментатор все равно объяснит. Дальше. Команда состоит из голкипера на воротах, защитников – это первая линия от ворот, полузащитников – вторая линия и нападающих…

– Третья линия от ворот – продолжаю я.

– Да, правильно. А ты схватываешь налету, – она улыбается, – Расстановка игроков может немного различаться, но смысл всегда примерно одинаковый. Я думаю по названиям все понятно.

– Ну да. Только с полузащитниками не очень. Как можно наполовину защищать ворота?

– Они выполняют вспомогательную функцию в зависимости от ситуации. Либо помогают защите, либо нападающим.

– Ясно.

– В общих чертах – это все, что тебе нужно знать о футболе. Теперь смотри игру. Посмотри, как играют бразильцы.

Я вглядываюсь в экран и слежу за желтыми футболками. Они перемещаются по полю туда–сюда, передавая друг другу мяч. То приближаются к воротам соперника, то отдаляются. Но все время мяч у них.

– Посмотри, как они пасуют. Передают мяч друг другу. Как четко и слаженно они работают. Между ними нет конкуренции, им неважно кто забьет гол. Для них главное просто его забить и выиграть. Посмотри на него.

Я смотрю на экран и вижу худощавого паренька со смешной прической. На вид ему и восемнадцати нет.

– Это Неймар да Сильва Сантос Жуниор. Один из самых успешных футболистов на сегодняшний день. Ему всего двадцать два. Молодой и очень талантливый. И быстрый. Иногда, когда он бежит с мячом к воротам, мне кажется, что он дыру в земле проделает.

Я смотрю за игроком и понимаю ее восхищение. Он, правда, двигается совершенно иначе, как будто он сверхчеловек. Вот мяч у него, он быстро бежит к воротам соперника. Так быстро, что только мелькают ноги в белых гольфах. Как будто у него сзади реактивный двигатель.

У меня захватывает дух. Он приближается к воротам, обходит противника, ловко уведя его в сторону, пасует другому игроку, тот отдает мяч обратно, но слишком сильно и он летит выше, чем нужно. Но паренек подпрыгивает, бьет головой и мяч в воротах Хорватии.

– ГОООООООООЛ! – вскрикивает толпа.

– ГООООООЛ! – кричит Дана рядом со мной.

– ГООООЛ! – кричу я.

Я, правда, кричу. Я переживаю щенячий восторг, эйфорию, счастье. От какого–то несчастного гола, забитого на двадцать девятой минуте. Я даже не заметил, как прошло почти двадцать минут с того момента, как я начал смотреть матч.

– Да! Молодец! – Дана радостно скачет за барной стойкой, – Я говорила – он лучший!

Я смеюсь. Заливаюсь смехом, так, что у меня сводит живот судорогой. Когда я успокаиваюсь, я еще наливаю себе виски и говорю:

– Да. Я определенно полюблю футбол. За Бразилию! – я поднимаю бокал.

Дана смеется в ответ. Потом поднимает в ответ невидимый бокал, и произносит:

– За Бразилию! – на выдохе говорит она, и мы продолжаем смотреть игру.

ГЛАВА 6

Я прилично надрался, что было для меня удивительным. Бразилия выиграла 3–1 у Хорватов, но Дана сказала, что пока это маловажно, нужно будет видеть результаты остальных отборочных игр. Я так орал, что, кажется, сорвал голос. И мне чертовски понравилось, когда она, после последнего, победного гола, бросилась ко мне с объятиями.

Конечно, это были не такие объятия, как мне хотелось бы. Но это было что–то необычное для меня. Дикое, неожиданное, импульсивное. Она часто дышала, радостно прыгала вокруг столиков, потом другие посетители бара принялись обниматься и какой–то парень даже похлопал меня по плечу. Меня облили пивом, но это не имело значения, потому что в этот момент Неймар забил второй гол. Я никого из них не знал, но у меня было ощущение, что я приобщился к чему–то важному. Как будто эти совершенно чужие для меня люди были дальними родственниками, с которыми мы собираемся раз в год на Рождество. И вот, мы, такие далекие и малознакомые, вдруг обнимаемся, и нас сплотил светлый праздник. И мы становимся одной семьей. Даже находясь с Игорем, у меня никогда не бывало таких ощущений.

Народ разошелся, Дана убирала со столов и поднимала стулья ножками вверх. Руслан загружал посуду в посудомойку. Мы перекинулись с ним парой слов, он оказался приятным парнем. С женой и ребенком. Дану он знает «всю свою сознательную жизнь» и она ему «как сестра». Я поверил, потому что даже в его брошенных фразах «Детка», «Малыш» не было ни капли страсти. Просто друзья, у которых такая странная манера общаться. Меня это даже забавляло.

– Руся – иди домой. Я все доделаю сама. Тебя Аня ждет.

Он улыбнулся уставшими глазами и покачал головой.

– Лучше вы идите. Мне еще накладные доделать надо.

– Сделаешь это завтра, сегодня был тяжелый день.

– Ладно, черт с тобой, – вздыхает Руслан, – Тебя хоть с ним оставить можно? – он кивает на меня и подмигивает. Я улыбаюсь.

– Можно. В любом случае у меня…

– …Хороший удар правой. Да–да, знаю. Ладно, я, пожалуй, и, правда, пойду. Эрик, было приятно познакомиться. И, если захочешь выпить, у меня осталась еще одна бутылка виски.

– И водка, – киваю я.

– Да, и водка. Но на самом деле, я держу ее на случай драки. Водка примиряет, так говорят в народе, – он разводит руками.

Мы смеемся как старые друзья, как будто знакомы друг с другом целую вечность. Я даже с Игорем так не смеюсь, хотя мы дружим десять лет.

– Пока, детка. И не гуляй под дождем!

Он выходит, а я с тоской смотрю ему вслед.

Такой обыкновенный человек. Небольшой спортивный бар в центре города, хорошая подруга, любимая жена и сын. У него совсем простая жизнь, но при этом он выглядит абсолютно счастливым. Я завидую ему. Да, я завидую.

– Итак, Эрик, – обращается ко мне Дана, – Как ты собрался добираться домой? Сегодня вряд ли удастся поймать такси.

– Вообще, я приехал сюда на машине. Но вряд ли смогу сесть за руль. Можно мне устроиться на вон том диване? – шучу я, киваю в дальний угол, и устало улыбаюсь.

– Я могу отвезти тебя. Правда у меня прав с собой нет… – говорит она хмурясь.

– Если остановят, я выкручусь. Я не против.

– Хорошо. Я сейчас закрою дверь, подготовлю бумаги для Руслана на завтра, и можно ехать. Смотри не усни тут. Я не смогу дотащить тебя на своем горбу.

– Постараюсь, – я улыбаюсь снова и провожаю ее взглядом.

Она скрывается в каморке, я слышу шелест бумаги. Мне стало любопытно, я встаю со своего места и захожу в подсобку, которая так же исполняет роль кабинета.

Дана стоит у стола, и раскладывает бумаги по стопкам. Потом берет желтый стикер, что–то пишет на нем, улыбается и лепит стикер на монитор. Выключает настольную лампу, стирает невидимые пылинки с подставки для ручек. Поднимает глаза и, видя меня в дверях, улыбается.

– Подглядываешь?

– Немного. Тут так мало места. Как вы справляетесь?

– Ну, летом полегче. Когда большие игры или чемпионаты, совсем хорошо. Руслан молодец, он не тратит много денег, а откладывает на периоды, когда мало клиентов. В общем – справляемся.

– Он хороший человек. Это видно.

– Да, он самый лучший, – она вздыхает, – И почему я не вышла за него замуж, когда он меня позвал?

– Он звал тебя замуж? – отголосок ревности пробегает где–то внутри меня.

– Да, но это было очень давно. Мы учились вместе.

– Встречались? – спрашиваю я осторожно.

– Нет, – она осекается, – Не знаю. Больше дружили.

– Странные отношения.

– Я не знаю, как объяснить. Он мне как брат, наверное. У меня нет брата, но я примерно такие же чувства испытываю. Было бы странно встречаться с братом.

– Правда. Но он тебе предлагал пожениться?

– Это было вроде как «Детка, ты самая лучшая на свете подруга и собутыльница. Выходи за меня замуж!». В тот момент он стоял в моей пижаме с розовыми слониками и тряс бутылкой бренди, – она смеется, вспоминая, – Не всерьез. Но сейчас я думаю, надо было согласиться.

– Мне страшно представить свадьбу, – я расслабленно опускаю плечи.

– Скорее всего, мы поженились бы на шашлыках в лесу. Или что–то в таком духе.

– Было бы забавно.

– Не то слово, – она снова улыбается, – Пошли. Я закончила тут.

Мы выходим в зал, я помогаю ей надеть куртку и слежу за тем, как она ставит сигнализацию. Мы выходим с заднего входа, она останавливается, чтобы закрыть дверь. Потом опирается о стену, достает пачку сигарет и закуривает.

Я смеюсь:

– Ты не пьешь, но куришь?

– Иногда.

– То есть травить себя алкоголем вредно, а курить нет?

– Почему, курить тоже вредно. Но от никотина не затуманивается сознание. Голова остается трезвой, – она забавно стучит пальцем по лбу.

– Не поспоришь. Угостишь?

– Пожалуйста, – Дана протягивает мне пачку.

Я закуриваю синий Winston, смотрю на сигарету и спрашиваю:

– Почему мужские?

– Что? – она в удивлении смотрит на меня, опять чертовски сексуально поднимая брови.

– Почему мужские сигареты? Обычно женщины выбирают тонкие, с ментолом. Изящные.

– Это притворство. На самом деле большинство женщин предпочитают простые, крепкие сигареты без добавок в виде ментола, вишни или коньяка. Крепкие, такие, чтоб горло драло, – она пожимает плечами, – Тонкие сигареты с ментолом придумали для тех, кто хочет казаться лучше, чем есть на самом деле.

– Интересная теория – буркнул я, уставившись на тлеющую сигарету.

Маленькие белые хлопья пепла слетели с ее кончика и закружились в воздухе. Я снова перевел взгляд на Дану, отвлекаясь от пепельного танца.

– Я проводила опрос, – она улыбается, тушит сигарету о стену и бросает окурок в урну возле двери, – Пошли, где там твоя машина.

– Я оставил ее у входа.

Она прошла мимо и свернула за угол. Я пошел следом, так и не докурив до конца.

Моя машина – моя особенная гордость. Единственная в стране, всего пятьсот экземпляров по всему миру. Я был одним из заказавших ее производство в 2008 году. Artega GT, двухместный спорткар с просторным кожаным салоном, шестискоростной коробкой передач, тремя сотнями добрых лошадиных сил. 75 тысяч евро железа, покрашенного в черный цвет. 75 тысяч скорости и драйва. Сто километров в час всего за пять секунд.

Я смотрю, как Дана приближается к моей машине, и снимаю сигнализацию. Артега приветливо мигает фарами и автоматически открывает дверь для водителя. Приятный бонус по индивидуальному заказу.

– Ух, ты! – протягивает Дана – В прошлый раз я ее не разглядела. Это Артега?

– Да, – я довольно улыбаюсь. Что ж, мой размер явно заценили, – Ты слышала о ней?

– Да. Я знаю, что это одна из самых редких машин в мире. Их всего пять сотен выпустили и все были распроданы еще до запуска конвейера, – она садится в салон, и ее голова скрывается из вида.

– Я был одним из вложивших в производство, – продолжаю я хвастаться, устраиваясь на пассажирском сидении. Это немного не привычно для меня.

Я никогда никому не разрешал садиться за руль Артеги. Обычно я покупал своим пассиям какой–нибудь автомобиль представительского класса. Ауди или Мерседес. Естественно, после расставания, машину я отправлял обратно в салон. К чему пустые траты?

– С ума сойти. А ее вообще водить простым смертным можно? – Дана пристегивается, и я делаю то же самое.

– Можно, – я поморщился от ее иронии, – Коробка передач простая. Только на педали лучше слишком сильно не давить. Она быстро разгоняется.

Она настраивает кресло под себя, сразу сообразив, что надо делать. Артегу продумали до мелочей: чтобы отодвинуть кресло, или поднять спинку нужно нажать всего пару кнопок. Я протягиваю ключи, она вставляет их в зажигание и, вздыхая, поворачивает ключ. Машина радостно урчит, как обласканная кошка.

– Господи, это божественно, – шепчет Дана, закрыв глаза, – Она как будто живая. Триста лошадиных сил… Я сейчас обделаюсь, – ее шепот срывается на писк, и я невольно улыбаюсь.

Молча, наблюдаю за ней. За неприкрытой детской радостью и восторгом, которую она испытывает, сидя за рулем этой машины. Я чувствую восхищение, искреннее восхищение и гордость от того, что она оценила ее по достоинству. Не потому, что она дорогая или редкая, а по тому, что эта машина может.

Она нажимает на сцепление и газ, машина резко трогается и замирает. Дана тоже замирает и не двигается, испуганно моргая глазами.

– Не бойся. Попробуй еще. Она податливая, – смеюсь я.

Она пробует снова, и машина плавно начинает движение. Мы выезжаем из переулка в полной тишине. Я не включил радио, она не спрашивает, просто сосредоточенно смотрит на дорогу. Я закрываю глаза и кладу голову на подголовник сиденья.

– Эрик, мы приехали. Здесь ворота, – слышу сквозь сон ее приятный голос.

Мы. Местоимение, именительный падеж, множественное число.

Я открываю глаза и смотрю вперед на металлические ворота.

– Точно. Я забыл, – я опускаю козырек над водительским сиденьем и тянусь к пульту. Потом останавливаюсь в нескольких сантиметрах от ее лица и спрашиваю, – Как ты доберешься домой?

– Попытаюсь вызвать такси, – она слабо улыбается и вжимается в сиденье.

Я заметил это, и отодвинулся от нее. Когда я это сделал, она расслабленно опустила плечи.

– Можешь поехать на ней обратно. Завтра заберу, – говорю я, разглядывая ворота впереди.

– А если остановят?

– Никто тебя не остановит, – устало отвечаю я, – Это единственная машина в стране, меня знает полгорода и каждый патрульный. Решат, что ты…

– Очередная девушка?

– Типа того. Тебя это напрягает?

Она хмурится, потом медленно гладит руль, обтянутый черной кожей, переключает передачу и сдает назад.

– Нет, – отвечает она с улыбкой, – Плевать, что подумают. Я душу дьяволу готова продать, чтобы на ней еще поездить.

Я смеюсь, открываю дверь и произношу только:

– Твоя душа принята. Катайся, сколько хочешь. Спокойно ночи.

ГЛАВА 7

– Эрик, это Дана. Я не оставила своего точного адреса вчера и воспользовалась голосовым набором в машине. Дом, наверное, ты помнишь, квартира двадцать три. Я буду дома до трех часов, надеюсь, ты успеешь. И да, доброе утро.

Я прослушал сообщение еще раз, допивая кофе. Хельга, моя домработница, зашла убраться, взять список продуктов и не удивилась, когда я встретил ее одетый в восемь утра. В субботу. Она привыкла к тому, что я постоянно работаю.

Я проснулся с легким похмельем и ненавязчивой головной болью. Выпил пару таблеток аспирина, проверил рабочую почту, позавтракал и ждал. Чего ждал? Наверное, этого звонка.

Прослушав сообщение в третий раз, я поймал радостный взгляд Хельги:

– Сынок, ты никак встретил девушку? – она радостно проворковала рядом со мной.

– Ага, – я расплылся в улыбке, как подросток.

Хельга очень напоминала мою мать. Она была чуть полновата, с небольшой проседью, но это ее ничуть не портило, напротив, придавало очень открытый и добрый вид. В ее голубых глазах загорелись искорки интереса, и она продолжила свой допрос:

– Хорошенькая?

– Очень. Любит футбол.

– Это здорово! Я давно не видела тебя таким, – она улыбнулась и поставила коробку с чистящими средствами на кухонный стол, – Ты весь светишься.

– Правда?

– Да. Я очень рада. Надеюсь у вас все сложится хорошо. Тебе почти сорок, а у тебя до сих пор не было толковых отношений, – Хельга укоризненно качает головой, и я хмурюсь.

– Что ты имеешь в виду под «толковыми»?

– Мальчик мой, под толковыми я имею в виду «нормальные» – она смеется, – С цветами, конфетами, прогулками под луной. После Загсом и роддомом.

У Хельги было три дочери и восемь внуков. Может уже девять. Она всегда твердила мне, что дети – это смысл жизни и великое счастье, но я не понимаю этого. Я не боюсь ответственности, просто мне кажется, что я ничего не могу дать своему ребенку. Ну, кроме денег. Я совершенно не умею выражать своих чувств, говорить с людьми и вообще не знаю, как признаваться в любви. Детям ведь надо говорить, что их любишь?

Я, наверное, поморщился, потому что она нахмурилась.

– Да ладно тебе, Хельга. Мы знакомы всего три недели, а вчера встретились в третий раз. К тому же, – добавляю, – Я зануда, трудоголик и шовинист. Она сбежит через месяц.

– Ну, во–первых, ты не зануда. А во–вторых, у тебя светлая душа. Надеюсь, она это сумеет разглядеть.

– Мне пора, – я допил кофе, подскочил и быстро пошел к выходу, чтобы не продолжать ненавистный разговор о моей личной жизни.

– Цветы купи! – крикнула она мне вслед, но я махнул рукой.

Я вызвал такси к дому, сел в машину и продиктовал адрес. Таксист оглядел меня, потом посмотрел на мой дом и, молча, пожал плечами.

Дорога не занимает много времени, в выходной день в Таллинне пробок нет, и машин на дороге мало. Такси подъехало к дому Даны, четырехэтажному зданию из каменных боков, я расплатился с водителем и вышел на тротуар. Моя машина стоит у подъезда, целая и невредимая. Впрочем, я не сомневался в обратном.

Я набираю в домофон всего две цифры два и три. Домофон хрипло гудит несколько секунд, потом замолкает, и я слышу писк открывшейся двери.

Даже не спросила кто. Как–то беспечно.

Подъезд маленький, но чистый и ухоженный. В пластиковых кадках стоят цветы, на стенах висят дешевые картины с трудноразличимыми пейзажами. В таких домах живет средний класс, простые работяги, как мой отец. Я сам вырос в таком же. Удивительно, но, чем богаче человек, тем меньше уюта вокруг него. В моем подъезде даже часы не висят, только белые стены, каменный пол и металлические перила лестницы.

Дверь распахнута, и из квартиры доносится музыка. Я захожу внутрь и оглядываюсь. Узенький коридор с двумя дверьми по обе стороны. Впереди маленькая гостиная с диваном и парой черных кресел–мешков. Я делаю шаг и останавливаюсь. Снимаю обувь и захожу в комнату.

В квартире явно сделана перепланировка. Изначально комнаты были отделены стенами, а кухня находилась дальше по коридору. Интересное решение: перенести дверь в ванную, убрать две стены, и получить что–то вроде студии. Спальня, наверное, справа по коридору.

– Привет, – говорит Дана, сделав музыку потише.

Она стоит слева от меня, на небольшой кухне в скандинавском стиле и что–то делает на ноутбуке. Стола нет, в комнату только выходит барная стойка с парой стульев. Мебель кажется деревянной, но при детальном разглядывании, я понимаю, что это всего лишь простенький ламинат.

– Привет.

– Ты что–то рано, – говорит она, – Кофе или чай?

– Кофе, – отвечаю я, проигнорировав ее замечание о времени моего визита.

На моих часах десять утра. Для субботы, и правда, рано.

– С молоком?

– Да. Без сахара.

– Отлично. Сахара все равно нет, – она улыбается, и я расслабляюсь.

Я чувствую себя неуютно в этой крохотной квартире. На мне костюм за десять тысяч и туфли за две, а это примерно половина стоимости этого жилья. Мне кажется, что стены шепчут: «Проваливай, богатый кусок дерьма; проваливай в свой пентхаус на своей дорогущей тачке, тебе здесь не место». Но, когда она улыбается, мне становится легко и хорошо.

Я прохожу к стойке и сажусь на высокий деревянный табурет. Бросаю еще один взгляд на комнату и замечаю, что по дивану разбросаны вязаные подушки, шкура из овчины и смятые пледы. Все в легком хаосе и беспорядке, как будто здесь только что сидела парочка, укутавшись в эти пледы, или сама Дана спала на этом диване. Все слишком непривычно для меня. Я люблю порядок.

– Не стоит сидеть на этом стуле, – говорит Дана, бросив на меня взгляд.

Она стоит у плиты и варит кофе в турке.

– Почему?

– Он может развалиться в любой момент. Руслан уже один раз рухнул, – она смеется, – Это было весело. Сядь на диван лучше.

Я встаю, и чувствую, что стул и правда трясется. Иду к дивану, отодвигаю плед и сажусь на холодное кожаное сиденье, слегка провалившееся, но мягкое.

– Как спал? – спрашивает она непринужденно

– Нормально.

– Голова? – она улыбается, я это чувствую

– Немного болела с утра. Аспирин помог.

– Чудеса медицины.

Дана разливает кофе в большие кружки с изображением старого Таллинна и подходит к дивану. Протягивает мне одну, я беру ее и делаю глоток. Она подтаскивает один из мешков к дивану, и садится рядом, положив ноги на мешок. Интересно. Никогда такого не видел.

– Я жил в такой же квартире, – я почему–то улыбаюсь, – Здесь была моя комната. Ты сделала перепланировку?

– Мои родители. Это их квартира.

– Вы живете вместе?

– Нет, они умерли, – говорит она спокойно, отпивая свой кофе.

– О, прости.

– Ничего, я уже пережила этот момент. А ты? Долго жил в такой же квартире? – она пристально смотрит на меня, и мне становится неловко под ее взглядом. Как–будто меня сканируют.

– До того, как уехал в университет. Все детство.

– Где ты учился? – в ее голосе звучит неподдельный интерес, и мне это нравится.

– В Гарварде.

– Ого. Круто, – она забавно кивает, словно дает положительную оценку.

– Ну да. Отец всю жизнь копил деньги на мою учебу. Вот и отправил меня в лучшее учебное заведение в мире.

– На кого ты учился?

– Институт государственного управления, экономическое развитие. Экономист я, если говорить простым языком. А ты?

– А я не училась ни в институте, ни тем более в Гарварде, – она смеется, – Окончила среднюю школу, и сразу пошла работать.

– Вот как. Не было желания поступить?

– Никакого.

– Почему?

– Мне казалось это тратой моего времени. Я смотрела на своих бывших одноклассников и, если честно, мне было их жаль. Они двенадцать лет посвятили учебе, а потом еще пять. В итоге добрая половина работает на средних должностях за мизерную зарплату, другая половина работает вообще не по специальности. Руся, например, юрист–криминалист, а заправляет баром.

– Интересная позиция. А как же вклад в будущее, знания?

– Будущее… – Дана на секунду замолкает и вздыхает, – Как будто от того, что ты просидишь несколько лет за учебниками ты сможешь на него повлиять, – она улыбается, – Что ты узнал в университете?

– Ну, я узнал экономические модели, рынки, об инвестициях…

– Нет, ты не понял, – она перебивает меня, – Какие знания тебе дала учеба? Ты назвал опыт, чужой опыт, который тебе просто передали. Ты применяешь его на практике, он тебе помогает зарабатывать деньги. Но окажись ты в лесу один без оружия, еды и спичек, как тебе помогут знания об инвестициях и акциях?

Я замолчал и нахмурился. Я никогда не думал об этом.

– Эрик?

– Да.

– Я тебя обидела? – она беспокойно взглянула на меня.

– Нет, просто я задумался. Я никогда не думал об учебе в таком ключе.

– Интересное открытие, правда? – она снова улыбнулась.

– Да. Интересное, – я улыбаюсь в ответ, и перевожу тему, – Какие планы на сегодня?

– Собираюсь кататься на роликах.

– На роликах?

– Да. Кстати, обычно я проезжаю мимо твоего дома.

– Помаши рукой в следующий раз.

– Обязательно. Буду размахивать изо всех сил, – Дана снова смеется, запрокинув голову.

Я снова замечаю кусочек татуировки на шее. Похоже на птицу, но никак не могу разобрать. И на руке определенно надпись, а на запястье римские цифры. Интересно, что они значат?

– Не хочешь пообедать со мной? – спрашиваю я, и у меня сердце замирает.

Я что, боюсь услышать отказ?

– Ты приглашаешь меня на свидание? – она улыбается, улыбается, улыбается.

Как же красиво она улыбается.

– Ну… – я задумываюсь, – Да. Да, я приглашаю тебя на свидание.

– И ты хочешь повести меня обедать?

– Ты же ешь еду? – я нахмурился, гадая, что такого странного в моем предложении.

– Конечно, ем, – она смеется, – Я думаю – это плохая идея.

– Почему? – я чувствую легкое огорчение

– Обед – это банально. У меня есть идея получше.

Кофе уже выпит. Она берет мою кружку и идет на кухню. Ставит посуду в раковину и разворачивается ко мне.

– Мы пойдем кататься на роликах вместе, – она подмигивает мне, и я удивленно заморгал глазами.

Снова мы. Почему меня так цепляет простое местоимение из двух букв?

ГЛАВА 8

Я сижу на стуле в спортивном магазине и примеряю ролики. Они с большими колесами, серого цвета с красными шнурками. Забавные.

– Может лучше эти? Они брутальные, – протягивает она мне другую пару, черного цвета.

Между зубами у нее зажат чупа–чупс, который она нашла в бардачке моей машины. Привет от моей бывшей. Та думала, что сосать конфету – это очень эротично. На самом деле, она постоянно стучала по ней зубами и с жутким хрустом грызла, от чего, под конец наших отношений, я начал боялся подпускать ее к своему члену.

– Брутальные? – я смотрю на них, и давлю приступ смеха. На нас итак уже продавцы косятся как на ненормальных, – Ролики?

– Ну да. И подойдут к твоему костюму. Кстати, у тебя есть вообще другая одежда? Или ты родился в рубашке и галстуке? – Дана говорит это, вытащив чупа–чупс и тряся им, как волшебной палочкой.

Вот у нее это выходит очень даже… Волнующе.

– Есть, конечно. Нужно будет заехать переодеться.

– Ну, так что? Эти с красными шнурками, – она показывает конфетой на то чудо, что у меня на ногах, – Или брутальные? – трясет черными роликами.

– Эти удобнее, – я шевелю пальцами, и они упираются в мягкую подкладку.

– Заметано.

Она берет коробку и идет на кассу. Там она берет серые перчатки и тоже отдает их продавцу. Я снимаю ролики, влезаю в свои туфли и смотрю краем глаза, как она расплачивается. Когда все готово, я подхожу к продавцу, и он заворачивает мои новые, и первые за всю жизнь, ролики в коробку, кладет ее в пакет и улыбается.

Мы выходим из магазина и идем по торговому центру. Дана шагает немного впереди, я догоняю ее.

– Сколько я тебе должен?

– Что? – она удивленно округляет глаза.

– За ролики. Ты расплатилась, – я киваю на пакет в ее руке.

– Нисколько. Это подарок, – она пожимает плечами и улыбается с чупа-чупсом во рту.

Да что, же это такое… Успокойся, извращенец!

– Подарок? – я останавливаюсь.

– Да, подарок. А что в том такого?

– Нет, ничего, – я качаю головой. Мне никогда не дарили подарков девушки, – Стой. Помнишь ты взяла с меня обещание положить продукты в пищевой банк? Ну, в корзину, для бедных?

– Да, помню. Ты его выполнил?

– Еще нет. Но сейчас выполню. Пошли, – я беру ее за руку и веду в сторону продуктового магазина, – Заодно поможешь мне выбрать. А то я даже не знаю, как выглядят обычные продукты.

Она смеется, обхватывает ладонью мою руку, и мы идем по магазину, словно влюбленная пара.

Приятное ощущение.

Она берет корзину у входа, и мы идем в отдел выпечки. Дана выбирает булку и хлеб, пару буханок. Потом мы идем к крупам, и набираем гречку и овсянку. В молочном отделе берем несколько пачек творога и две пачки яиц.

Я расплачиваюсь, получилось чуть больше пятнадцати евро. Разгружаем покупки в большую корзину у стойки информации. И идем на парковку.

– Уложился в сумму? – спрашивает Дана, продолжая сосать конфету.

Беспокойное дерганье в штанах заставляет меня нахмуриться.

– Немного больше вышло.

– Кто–то сможет питаться этим недели две.

– Ты серьезно? – я останавливаюсь как вкопанный посреди парковки.

– Да. А что тебя удивляет?

– Но мы же ничего особенного не купили…

– Еда – это еда, Эрик. Белки, жиры и углеводы. Поверь, пачка риса или буханка хлеба порадует голодного не меньше, чем устрицы или сыр с плесенью.

Очередное открытие.

Я хоть раз задумывался о том, что я могу просадить за вечер пару сотен евро, а кто–то получает такую зарплату и пытается выжить на эти деньги?

Я хоть раз заботился о ком–то?

Человек, живущий внутри меня, неодобрительно качает головой и укоризненно молчит. Ответ очевиден.

– Ты часто это делаешь? – спрашиваю я, открывая багажник и ставя туда пакет с моим подарком, – Помогаешь другим?

– Стараюсь делать это каждый день. По мелочи, то там, то сям.

– Что тебе это дает?

– Я чувствую себя человеком, – обыденно отвечает она, пожав плечами.

Опять удар под дых.

Как давно я ощущал себя человеком?

И ощущал ли, когда–либо?

– Хочешь повести? – спрашиваю я ее возле водительской двери.

– Неа. Сегодня я ди–джей.

Она садится в машину, а я занимаю свое место.

– У тебя тут наверняка Bluetooth есть?

– Да, должен быть. Поищи, там должна быть кнопка на панели.

– Нашла. Отличненько, – она заговорщицки улыбается и достает мобильник. Что–то щелкает, из колонок доносится звук, – Сконнектила. Заводи, чего уставился?

Я выполняю ее команду и гадаю, какая музыка ей нравится. Дома у меня она пела Ваенгу, но что–то мне подсказывает, что она не любитель попсы. Мы выезжаем с парковки, и направляемся в сторону моего дома. Она нажимает на телефон, и в моей машине играет музыка.

Песня с тяжелыми басами и ударными, на английском, но я легко перевожу слова:

Проживая жизнь не видя перемен

Слишком холодно, чтобы жить; слишком молод, чтобы умирать

Будешь ли ты переступать черту, делая выбор?

Просто выключи разум, это лучший выход

Дана качает головой в такт музыке. Улыбается своей ослепительной улыбкой и подпевает:

Просто иди за мной в джунгли

Бог оставил мои улицы, в самом сердце джунглей

Иди за мной в джунгли

Бог оставил мои улицы, в самом сердце джунглей

Я улыбаюсь, и позволяю этим звукам проникнуть меня. Я слушаю слова, понимаю их смысл.

– Кто это поет? – пытаюсь перекричать музыку.

– Амбассадорз и Джейми Эн Коммонз. Ее написал слепой парень, вложив в текст и музыку свои впечатления от жизни в Нью–Йорке.

– Да, это похоже на него. Особенно звуки, – я киваю, соглашаясь.

Нью–Йорк действительно такой: резкий, шумный, местами даже жестокий. Слушая эту песню, я как–будто заново очутился в этом огромном, но холодном городе. Я чувствовал себя там одиноко, поэтому вернулся после практики обратно в Эстонию, несмотря на то, что в Америке было больше возможностей. Наверное, это единственный мой безумный поступок в жизни.

– Крутой трек, – добавляю я.

Я потерял голову в городе огней

Бродя по закоулкам и неоновому свету

Когда я слышу гром, я чувствую дождь

Это – одно и то же самое для меня, только с разным названием

Я еду, быстро еду, выжимая максимум из Артеги. Не обращая внимания на сигналящие машины, я в буквальном смысле врываюсь в центр города, и проезжаю один из светофоров на красный. Нарушил? Сейчас мне плевать. В голове только звуки электрогитары и барабанов, а еще слова:

Просто иди за мной в джунгли

Бог оставил мои улицы, в самом сердце джунглей

Дана смеется, громко смеется и визжит, когда я резко вхожу в поворот на Нарвское шоссе. Она открывает окно на полную, поток прохладного воздуха врывается в салон машины, подхватывая ее волосы и кружа их. Она высовывает руку в окно и продолжает петь:

Просто иди за мной в джунгли

Бог оставил мои улицы, в самом сердце джунглей

Просто иди за мной

ГЛАВА 9

– Я чувствую себя идиотом, Дана – пробурчал я, вставая на ноги.

Я переоделся в серые треники и футболку, потом мы спустились вниз на улицу, перешли дорогу, и я вот стою здесь. Стою посреди беговой дорожки в серых роликах с красными шнурками и в серых перчатках без пальцев.

– Ты справишься. Я в тебя верю, – она прыснула и прикрыла рот рукой, – Прости, я не смеюсь. Не смеюсь. Давай, переставляй уже ноги. Я тебя поймаю.

Она тянет ко мне руки, и я делаю глубокий вдох. Потом выдох.

Снова вдох.

Я скольжу по асфальту, и немного проезжаю вперед.

– Отлично, но у тебя две ноги, не забывай об этом, – говорит Дана.

– Не издевайся, я никогда этого не делал.

Переставляю вторую ногу и снова проезжаю. Она отодвигается немного назад. Едет спиной вперед. Блин, я влип по–полной.

– Давай, ты же мечтаешь меня потискать. А ты не сможешь этого сделать, если будешь стоять на месте как истукан.

Помоги мне Боже.

Я делаю еще одно движение, потом еще. Я еду вперед.

– Получается! У тебя получается, – радостно пищит она, и я поднимаю глаза.

Я делаю еще шаг, и еще. Она отъезжает назад. Я смотрю на нее и снова двигаюсь, приближаясь. Я почти ухватил ее за руку. Еще немного.

Я хватаюсь за протянутую ладонь, и налетаю на нее. Каким–то чудом она устояла на месте, и я обрел равновесие. Мы стоим в обнимку в дурацких роликах посреди дороги. Она очень приятно пахнет.

– Это очень трудно, – говорю я, уставившись глазами в ее макушку, и переводя дыхание.

Она такая крошечная. До знакомства с ней я встречался в основном с моделями, а они все были примерно одного со мной роста. Стоять вот так и опускать голову, чтобы посмотреть на лицо спутницы – это странно для меня. Но приятно.

– И очень полезно. Я буквально слышу, как ты скрипишь. Ты вообще спортом занимаешься? – Дана качает головой и хмурится.

– Бегаю два раза в неделю, - буркнул я.

– Хреново бегаешь, хочу я заметить. Давай, у тебя на обучение есть пять минут. Я же не могу с тобой вечно возиться. Мне надо заниматься своей задницей, иначе она обвиснет и превратится в желе, – при этом она звонко шлепает себя по заду.

Что ты со мной делаешь?

– У тебя симпатичная задница, – пыхчу я, неловко переставляя ноги, и держась за нее.

Прям как Бэмби.

– Именно благодаря этим штукам, – она показывает пальцем на свои ролики. Они розовые.

Это так мило.

Она выскальзывает из моих рук, и отъезжает назад, потом разворачивается по кругу и останавливается.

– В общем, ты – как хочешь, а я занимаюсь спортом. Либо догоняй, либо признай, что ты дряхлая развалина. Догонишь – получишь приз.

Подмигнула и исчезла.

Женщины.

Ладно, Эрик, соберись. Это всего лишь треклятые ролики. Ты взрослый мужик, чего тебе стоит научиться кататься и держать равновесие?

Я медленно скольжу сначала правой, потом левой ногой. Еду вперед. Снова скольжу. Снова вперед.

Колени держать согнутыми. Я смогу, у меня получится.

Я еду.

Я еду по дорожке, немного медленно, но у меня получается.

Осваиваю движения, переставляю ноги, скольжу. Еду. Вижу ее силуэт вдали. Она летит, раскинув руки.

Догонишь – получишь приз.

Я догоняю ее, неловко объезжаю и кричу:

– Где мой приз?

Она проезжает мимо спиной вперед и щурится.

– А ты разве догнал?

Разворачивается и уезжает.

Я набираю скорость и пытаюсь ее нагнать. Она мчится так быстро, как ветер. Она двигается грациозно и красиво. И у нее офигенная задница. Я вижу, как мышцы напрягаются от каждого движения, и это так непередаваемо красиво. Ее движения немного странные, не симметричные. Я заметил это, когда она шла впереди меня в магазине. Но ее это не портит, а, напротив, передает походке неповторимый вид.

Я еду по дорожке, и ветер дует мне в лицо. Я смотрю вперед, она снова раскинула руки. Я улыбаюсь и делаю то же самое.

И я лечу. Я чувствую, что я лечу.

Мне хочется крикнуть об этом. Я хочу кричать всему миру, что я умею летать.

Я догоняю Дану, она едет рядом.

– Устал?

– Немного. В ногах непонятное ощущение. Вроде бы было больно, но теперь прошло

– Ступни привыкают. Я первое время всегда чувствовала боль, но минут через пятнадцать она проходит.

Мы едем рядом, не слишком близко, но и не слишком далеко, чтобы хорошо слышать друг друга.

– Давно катаешься? – спрашиваю я.

– Несколько лет.

– Падала? – я улыбаюсь.

– Миллион раз. Когда в первый раз встала на ролики, упала пять раз. Разодрала коленку и ободрала ладони.

– Поэтому ты в длинных штанах и печатках? – киваю головой на ее черные беговые лосины.

– Да, – натянуто говорит она, – Поэтому.

– Понятно.

– Как получилось, что ты прожил почти сорок лет, и ни разу не катался на роликах и не смотрел футбол?

– Не знаю. Наверное, я зануда.

– Ты не зануда, – она поднимает брови, – Кто тебе такое сказал?

– Никто, это только мое умозаключение после знакомства с тобой, – я улыбнулся, – Ты, правда, не считаешь меня занудой?

– Нет. Я вообще не считаю людей занудами. Не люблю вешать ярлыки.

– Разве тебе никогда не было скучно с кем–нибудь?

– Неа. Я стараюсь расшевелить людей.

– Как меня?

– Ага.

И у тебя получилось.

– Чем займемся после? – спрашиваю я с надеждой.

– Сегодня футбол, Эрик, - Дана с укором смотрит на меня, словно я маленький ребенок.

– О, я не знал.

– В шесть играет Алжир с Бельгией. В девять Аргентина с кем–то. В полночь будет матч Италии с Кореей, - говорит она, переводя взгляд на залив.

– Ты все их будешь смотреть?

– Нет, только Аргентину и Италию.

– Тоже любимчики? – я улыбаюсь как подросток.

– Ну да, типа того.

– А если в финале будет играть Бразилия, Аргентина и Италия? За кого будешь болеть?

– За всех сразу. Но больше, наверное, за Бразилию. А ты?

– Ну, я пока кроме Бразилии никого не видел.

– Можно посмотреть сегодня матчи, – тихо произносит она, так, что я чуть не прослушал.

– Вместе?

– Ну да.

– В баре?

– Нет, сегодня у меня выходной. Руся берет мне замену на время чемпионата, иначе я загнусь, – она смеется, – У тебя, или у меня. Но если тебе нравится в баре, то можно пойти и в бар.

– Давай у меня?

– Давай. Ну что, последний круг? Осилишь?

– Постараюсь.

Мы набираем скорость и едем еще один круг. Я выбрасываю все мысли из головы, просто еду, слушаю ветер в моих ушах и наслаждаюсь. Я замечаю, что сегодня красивый солнечный день, достаточно теплый для середины июня, но не слишком жаркий. Деревья распустились, трава зеленая–зеленая. Залив очень спокойный, где–то вдалеке летают чайки.

Я впервые замечаю, что меня окружает. И это красиво.

Я отвожу Дану, и еду домой, чтобы помыться и переодеться. По пути я проезжаю мимо супермаркета. Разворачиваюсь на дороге и заезжаю в магазин. Иду в продуктовый, долго стою перед экзотическими фруктами и разглядываю ананасы с клубникой. Так и не решившись взять стандартный набор соблазнителя, я набираю всякой ерунды: чипсы, нескольких бутылок Боржоми, себе беру пиво, орешки и сухарики. На обратном пути, я иду в мебельный, нахожу кресло мешок и покупаю одно, розового цвета, как ролики Даны.

Я прихожу домой и ставлю это кресло у дивана. Сажусь на него и закидываю ноги на мешок. Гранулы внутри хрустят, и мои ступни утопают в этом необычном наполнителе, обтянутом кожей. Я полностью расслабляюсь, и понимаю, что я впервые чувствую себя уютно в собственном доме.

ГЛАВА 10

– У тебя татуировка, – я киваю на ее запястье, – Что она значит?

Дана замирает на мгновение, а потом осторожно отвечает:

– Важная дата.

Я смотрю на черные римские цифры на ее левом запястье. ХХIII.VIII.MMIX

– Это был хороший день? – спрашиваю я

– Самый лучший, – тихо отвечает она.

Я не спрашиваю, что это за день, просто замолкаю. Я чувствую, что она не хочет об этом говорить.

– А эта? – киваю на правое предплечье. Там действительно надпись на латыни, я смог ее рассмотреть.

– Эту я сделала, когда закончила школу. Здесь написано «Господь – Пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться». 22 псалом.

– Интересно. Ты набожна?

– Не знаю, – она пожимает плечами, – Наверное, нет.

– Но у тебя на руке написан отрывок из псалма? – я хмурюсь.

– Понимаешь, я никогда не ходила в церковь. Вообще, я всегда отрицала церковь, церковные обеты и обряды. Я считаю, что все это пустое и не нужно. Я читала Библию. В ней нет ни слова о том, что человек должен исповедоваться каждое воскресенье или ходить на службы, – она замолкает, и задумывается – Однажды, я спросила свою маму, почему о некрещеных не молятся? Знаешь, что она ответила?

– Что?

– Что Бог не знает не крещеного. Мне кажется это чужим. В Библии сказано, что Господь любит каждого человека. Как он может не знать кого–то, если тот не крещен?

– Да, это было бы странно.

– Я сделала эту татуировку, потому что верила в Бога. Но не верила в церковь.

– Верила? То есть, сейчас не веришь?

– Я не уверена, что он есть, – она вздыхает и делает глоток воды из бутылки, – Посмотри, что творится в мире. Дети голодают, война и разруха. Люди убивают себя этим, – она кивает на бутылку пива в моей руке, – Убивают друг друга. Если бы Бог это видел, он бы стер нас с лица Земли и начал бы все заново. Если бы он был с нами, он бы никогда… – она осекается и замолкает. Качает головой, – В общем. Я не верю в то, что он еще с нами.

– Может быть, он взял отпуск? – шучу я, – А когда вернется, наведет порядок?

– Было бы неплохо, – она робко улыбается.

Мы сидим на диване в моей гостиной, и разговариваем ни о чем. Она закинула ноги на кресло–мешок. Когда она его увидела, она долго хохотала.

– Почему розовый?

– Не знаю. Просто захотелось.

– Господи, он смотрится здесь, как слон в посудной лавке.

– Зато оживляет интерьер, – я тоже смеюсь.

– Не то слово.

Я смотрю на нее, на ее темные волосы, собранные нелепым пучком на макушке. В них воткнута моя золотая ручка Паркер. Она всегда была моей любимой. И она отлично сочетается с темными волосами Даны.

Она одета в простые джинсы, небрежно потертые, словно им не один десяток лет. В белую майку, которая не скрывает ее татуировок. Надпись на правом предплечье, на ключице с той же стороны фраза Шекспира «Не знает юность совести упреков» и несколько крошечных птиц, словно улетающих с левого плеча.

– Я всегда мечтал о татуировке, – неожиданно для себя признаюсь я.

– Почему не сделал? – она с интересом смотрит на меня, как будто я мамонт.

– Не знаю, – пожимаю плечами, – Как–то не довелось.

– Что бы ты сделал?

– Не знаю. Может быть, ты посоветуешь, что–то?

– Ну, я тебя не очень хорошо знаю. Я бы сделала какую–нибудь надпись. Чтобы она напоминала тебе что–то важное.

– Сможешь придумать?

– Я? – она вскидывает брови и, вдобавок, складывает губы бантиком.

– Ты.

– Попробую. И ты сделаешь? – Дана чуть прищуривается.

Не верит, что я говорю искренне.

– Да.

– Серьезно?

– Абсолютно, – я улыбаюсь.

– Тогда придумаю, – она тоже улыбается, – Но я пойду с тобой, чтобы ты не струсил.

– Ты думаешь, что я могу струсить? – я смеюсь.

– Ну, когда я заставляла тебя надеть ролики, ты был готов сбежать.

– Нет, это не правда, – я мотаю головой и поджимаю губы.

Трусом я никогда не был.

– Правда. Ты был напуган, как мальчишка. У тебя на лице все было написано, – она смеется, потом замолкает, и хмурится, – Неужели для тебя так страшно открывать вид делать что–то новое?

– Я не хотел сбежать. Я просто боялся ударить в грязь лицом. В прямом смысле.

– Боялся упасть?

– Ага.

– Но почему? Ты боишься боли?

– Нет. Я боюсь падать.

Дана пожимает плечами, и хмурится еще сильнее. На ее лбу появляется тонкая морщинка. Забавная.

– Падать не страшно, Эрик. Страшно терять что–то, чем ты дорожишь больше жизни.

– Ты так говоришь, как будто знаешь, что это такое.

– Знаю.

– Да, твои родители, – я осекаюсь, – Я забыл.

Как я мог забыть?

– Мои родители… Ну, это было ожидаемо. Мама долго болела, а отчим слишком сильно ее любил. Я не была удивлена, когда он заболел следом, и ушел за ней. Я была к этому готова.

– Но все равно это больно – терять близких.

– Наверное. Я уже не чувствую боли. Просто живу дальше.

– Ты странная, тебе говорили об этом?

– Да, миллион раз, – она наконец–то улыбается.

– Жаль, хотелось быть оригинальным, – я смеюсь и смотрю на часы. Почти полночь. – Скоро начнется.

– Включай звук.

Я нажимаю кнопку на пульте, и телевизор начинает разговаривать.

Да, мы сидели с включенным телевизором, но с выключенным звуком. Я никогда раньше так не делал. Дана сказала, что нет смысла слушать рекламу или маловажную информацию. Какой толк, если я буду знать, что Олвейс не протекают или Чаппи – лучший корм для собак? Я согласился, выключил звук и даже не обращал внимания на телевизор.

Мы посмотрели одну игру, и я начал втягиваться в процесс. Было что–то интересное в том, как мужики бегают по полю за мячом, честно. Я искренне кричал «Гол!» и расстраивался, если мяч пролетал мимо ворот. Это было здорово. Я никогда не думал, что смогу так просто сидеть на своем диване и смотреть футбол. Я никогда этого не делал.

На экране мелькает логотип чемпионата, проходят кадры предыдущих игр. Комментатор говорит стандартную речь, я смотрю на игроков и расслабляюсь.

Игра начинается. Очень быстро заканчивается первый тайм, в ничью с нулевым счетом. Мы синхронно двигаемся на диване, то приподнимаясь в особо острые моменты, то в разочаровании падая на него. Мы почти не говорим. Просто смотрим игру.

Я невольно смеюсь, когда она бранит корейцев, если те подбираются к воротам. Я смеюсь, потому что она закрывает глаза руками, когда в ворота Италии летит мяч и чуть ли не плачет. Второй тайм закончился со счетом 2–1 в пользу Италии. Дана говорит, что это не удивительно, хотя у корейцев неплохая команда. Мне понравились итальянцы. Макаронники неплохо играют.

Она собрала пустую посуду и поднесла ее к раковине. Включила воду и сполоснула тарелки, поставив их на кухонный стол. Я наблюдал за ней сидя на диване. Наблюдал, как она двигается, осторожно держит дорогой хрусталь, словно боится, что я расстроюсь, если он разобьется.

К черту все!

Я встаю, и подхожу к ней сзади. Она оборачивается. Я смотрю в ее глаза странного цвета и хриплым голосом произношу:

– Можно я тебя поцелую?

Она осторожно кивает, и я прикасаюсь к ней губами. Легонько, как будто боюсь, что она исчезнет в моих руках. Как будто она сделана из дождя.

Она пахнет дождем.

Я целую ее так, как будто никогда никого в жизни не целовал до этого. Осторожно, изучая каждый миллиметр ее губ. Она отвечает на мой поцелуй и обвивает мою шею руками. Я хочу прикоснуться к ней, хочу поцеловать каждый сантиметр ее тела. Я отодвигаю лямку ее майки и поочередно целую каждую из семи птиц на ее плече. Кожа у нее светлая, цвета слоновой кости. Я подбираюсь к белой шее, и вдыхаю ее аромат. Она не говорит ни слова. Просто прижимается ко мне всем телом и позволяет себя целовать.

Я не заметил, как мои руки гладят ее по плечам, спускаясь ниже. Как я провожу ладонями по ее спине, и она вздрагивает. Как я опускаю руки ей на талию и осторожно тяну за край майки.

Она отстраняется, кладет горячие ладони на мои руки и тихо говорит:

– Стой. Я… Я не могу.

В ее глазах я вижу слезы, и меня это пугает. Она медленно ведет нашими рукам вверх, приподнимая майку и оголяя живот.

В следующую секунду весь мой мир перевернулся, встал с ног на голову и взорвался на миллион маленьких кусочков.

Весь ее живот покрывают языки пламени. Яркие, красно–оранжевые, разной толщины и ширины. Они пляшут по ее животу, такие реалистичные, что на долю секунду мне показалось, что она горит. Я моргнул, пригляделся и смог рассмотреть то, что под ними.

А под ними были шрамы. Глубокие рубцы, настолько глубоко вросшие в кожу, что было не разобрать, где они начинаются, и где заканчиваются. На животе не было ни сантиметра целой, невредимой кожи, все было покрыто сплошным огромным шрамом.

Словно ее кожа расплавилась, растеклась, а потом ее перемешали и прилепили обратно одним махом.

– Я сделала ее, чтобы хоть что–то почувствовать. Я ничего не чувствую от пояса до колен. Я хотела помнить хоть что–то, поэтому сделала огонь. Он напоминает мне, как я горела заживо, и что я могла чувствовать ту адскую боль.

Я веду рукой по шрамам и опускаюсь на колени. Расстегиваю пуговицу и молнию на ее джинсах и осторожно спускаю их ниже, как будто я могу причинить ей боль. Она меня не останавливает, просто оцепенела, словно статуя.

Я должен увидеть.

Шрамы заканчиваются на середине тазовых косточек, которые все называют «крыльями любви». Они просто обрываются куском кожи, который немного не соответствует по цвету. Я вижу швы, где была пришита эта кожа. Я не дышу.

– Они сделали все, что смогли. Пересадили кусок чьей–то кожи мне на бедра. Ожоги на животе были меньшей степени, и они посчитали, что заживет.

Я замечаю, что ее крылья любви немного асимметричны. Одно выше другого.

– Они собрали меня по кусочкам. В буквальном смысле, – тихо говорит она, – Но одного они так и не смогли сделать.

Я поднимаю глаза, и вижу, что она смотрит в окно, не моргая.

– Потому что невозможно собрать разбитое, уничтоженное и разорванное в клочья сердце. Невозможно вернуть человеку душу. Тело – ничто, всего лишь оболочка. Я умерла тогда, вместе с мужем и сыном.

Я сажусь, подогнув колени под себя. Смотрю на татуировку на ее запястье.

ХХIII.VIII.MMIX – 23 августа 2009 года.

Я дотрагиваюсь рукой до черной краски.

– В этот день родился мой сын.

Я чувствую, что горло сжимается в тиски, и я не могу вздохнуть.

– А через два года, пятнадцатого сентября его не стало.

Я хочу кричать, орать во все горло. Но не могу.

ГЛАВА 11

Я – птица Феникс, мой удел – огонь:

Сгорать дотла и снова возрождаться,

Но песню не положишь на ладонь,

А сердцем каждый волен обжигаться.

И каждый сам стремительный кузнец

Куёт своё, а не чужое счастье.

Себе подобными нас создавал Творец,

А мы греховны: нас сжигают страсти.

И Феникс вся из страсти и огня

Влачу останки обожжённых крыл,

Сгораю в пламени: оно внутри меня,

Но дух не тлен: он к новой жизни взмыл

О. Удачная

Мое тело плавится.

Я чувствую, как огонь покрывает мои ноги, подбираясь выше, к бедрам и животу.

Я чувствую нестерпимую боль. Я горю заживо. Мои ноги зажаты в тиски покореженным металлом.

Я ничего не вижу. Повсюду кровь, дым и огонь.

Огонь, огонь, огонь. Он везде. Я слышу крик.

Это я кричу.

– Саша! Сашенька! Саша!

Мне никто не отвечает. Только скрежет металла, хруст моих костей и треск огня. Что–то режет дверь снаружи. Я слышу чьи–то голоса и крики, шум сирен вдалеке.

– Саша! Сашенька! – рыдаю я и жду, что мой сын мне ответит. Жду, что он издаст хоть какой–то звук.

Но он не отвечает.

Я кричу, воплю во все горло.

Я чувствую холодный осенний воздух, ворвавшийся в салон того, что когда–то было нашей машиной. Я чувствую чьи–то руки, которые подхватывают меня.

Я больше не чувствую боли. Я ничего не чувствую.

Я вижу удаляющийся силуэт моего мужа, наполовину вылетевшего из машины. Он лежит на капоте, повернув голову в мою сторону. Я пытаюсь разглядеть его лицо, но у меня не получается.

Потому что у него нет лица. Только кровавое месиво там, где когда–то были голубые глаза, точеный нос и полные губы. Просто череп, покрытый разорванной кожей и кровью.

Я смотрю на заднее сиденье и вижу то, что было моим сыном всего несколько минут назад. Его крошечное тело неестественно изогнуто в детском автокресле. Голова практически оторвана от тела и болтается на чем–то тонком. Наверное, это сухожилия.

Я моргаю.

Он должен был выжить. Он был в безопасности. Это нереально.

Я умираю.

Да, наверное, я умираю.

Я не хочу больше жить.

Эрик сидит на полу, обхватив голову руками, и слушает мой рассказ. Я сижу напротив, опираясь спиной о кухонный остров.

Я говорю о том, чего никому не рассказывала. Никогда и никому я не рассказывала о том, что произошло три года назад. Руслан был рядом в больнице все месяцы, что я там пролежала. Он был рядом, когда я заново училась ходить. Он держал меня за руку, когда я позволила огню загореться на моем теле, делая эту проклятую татуировку. Но даже он не знает, что там произошло. Я не смогла рассказать ему про этот ад.

Я курила и сбрасывала пепел прямо на пол. Не шевелилась, чтобы серые хлопья не разлетелись по этой красивой, огромной, стерильной комнате. Сигарету я тоже затушила об пол. Он был покрыт мраморной плиткой, на которой уже завтра не останется следа. Жаль, что память не обладает таким свойством.

– Ему дали два года. Больше я о нем ничего не слышала.

Эрик молчит и смотрит на меня. В его глазах я не вижу жалости или отвращения к моему телу. У него абсолютно пустой взгляд, как будто я не изливала сейчас ему душу.

– Зачем ты мне это рассказываешь? – тихо спрашивает он.

– Я хочу, чтобы ты знал.

– Почему?

– Потому что тогда ты сможешь понять.

Мы молчим. На часах почти четыре утра. Он тянется к пачке сигарет и тоже закуривает, упираясь спиной в холодильник. Тоже сбрасывает пепел прямо на пол. Я продолжаю.

– Я три года просыпаюсь и засыпаю только с одной мыслью – почему я выжила? Для чего я живу дальше? Я не могу больше иметь детей, они все вырезали. Я никогда не смогу родить. Мое тело изуродовано шрамами и даже чернила не могут их скрыть. Я не живу, я существую. У меня нет смысла в жизни. Я – как робот. Просыпаюсь, чищу зубы, собираю волосы, иду на работу. Да, я смеюсь, улыбаюсь, но внутри я постоянно чувствую только темную, черную, непроходимую пустоту. Она всегда со мной. Я жду, что появится лучик надежды внутри, маленький просвет, но его нет. Нет уже целых три года. Ты когда–нибудь чувствовал что–то такое? Как зудит эта пустота внутри и оглушает тишина?

Он молчит.

– Я не могу тебе дать, что ты хочешь, Эрик, – мой голос дрожит, и я небольшим усилием воли поднимаюсь на ноги, и застегиваю свои джинсы, – Никто не прикасался ко мне с того дня. Я не могу этого допустить. Я боюсь рассыпаться на части.

Он продолжает молчать. Только затягивается едким дымом и выдыхает его снова и снова, не отрывая глаз от пола. Я стою над ним.

– Ты хороший человек. Это правда. Я вижу это. Нужно только, чтобы ты сам это разглядел. Тебе не стоит связываться со мной. Потому что я разрушена внутри, я уничтожена. Я не могу принести тебе счастья, я несу только хаос.

Я медленно разворачиваюсь и подхожу к двери. Беру куртку, обуваю кроссовки. Заношу руку, чтобы открыть дверь. И в оглушающей тишине я слышу тихое:

– Останься.

И я остаюсь.

ГЛАВА 12

Это была моя первая ночь за три года без кошмара.

Я проснулась на диване, завернутая в мягкий шерстяной плед. Глаза ослепило яркое полуденное солнце, и я невольно их зажмурила. Эрик спал на противоположной стороне, обхватив мои ноги руками.

Я посмотрела на него и снова отметила, какой он красивый. Он сказал, что ему тридцать девять, но я не дала бы больше тридцати. Высокий лоб обрамляли блестящие темно–русые волосы. Глаза были закрыты, но я знала, что они красивого желто–карего цвета, как растопленный мед. Волевая челюсть выдавала сильного человека, а высокие скулы добавляли немного строгости этому лицу.

Я медленно убрала ноги из его объятий, если это так можно было назвать, и тихонько села. За ночь от неудобной позы тело затекло, и я буквально чувствовала, как хрустят мои кости. Впрочем, я всегда это чувствовала.

Мне очень захотелось пить, и я бесшумно прошагала по мраморному полу к холодильнику. Открыла его, нашла бутылку Боржоми, и выпила половину залпом. Эрик так и не проснулся, поэтому я пожала плечами и решила оглядеться, и, заодно, найти ванную.

Квартира была просторная и светлая. Кухня, выполненная в белых и стальных тонах, была больше похожа на больничную операционную, а уж я знаю в них толк. Кухонный остров исполнял роль обеденного стола, по всей видимости. Если за ним вообще когда–либо ели. Гостиная, окруженная окнами от пола до потолка, с диваном у правой стены и роялем у левой. Он сказал, что не умеет играть и рояль – всего лишь предмет интерьера. Какой человек в здравом уме купит музыкальный инструмент, чтобы украсить жилище?

Я проследовала по коридору налево, мимо большого шкафа–купе с матовыми стеклянными дверьми. Здесь была одна–единственная дверь, по всей видимости, в спальню. Я открыла ее и зашла в помещение настолько чистое, что мне сначала показалось, что оно не реально. Постель заправлена, покрывало идеально разглажено. Наволочки на подушках стерильно–белые. Ковров нет, только светлый дощатый пол. Мебели минимум: кровать, две тумбочки и шкаф–купе на всю стену с зеркальными дверьми. Такое ощущение, что здесь вообще никто не живет. Комната была холодная и пустая.

Я огляделась и заметила дверь в углу. Пошла туда и нашла ванную. Она была в серых тонах, но такая же вылизанная. Несколько полотенец лежали на полке под зеркалом, свернутые в рулоны. Ни одного пятнышка на сантехнике или зеркале. Ни одной пылинки. Меня сморщило, и я включила воду в раковине, чтобы умыться. Там же, на полке, я нашла мыло и ополаскиватель для рта. Ими я и воспользовалась. Сполоснув руки по локоть, я пропустила волосы сквозь пальцы, придавая им более–менее аккуратный вид. Вряд ли педантичный Эрик обрадуется, если я воспользуюсь его расческой.

Взяв полотенце с полки, я вытерла лицо и посмотрела на кусок белой материи в руках. Подумала, улыбнулась про себя и небрежно бросила полотенце на раковину. Так намного лучше. Надо как–то нарушить этот холодный порядок. Я вернулась в гостиную. Эрик по–прежнему спал, правда, он перевернулся, и теперь одна его рука свисала с дивана.

Я прошла в кухню, снова открыла холодильник и нашла там пакет с огурцами, пачку нарезанной ветчины и сыр Филадельфия. Тихо открыла несколько шкафчиков в поиске хлеба, но ничего, кроме хлебцев с отрубями не нашла. Недолго думая, я взяла одну из вчерашних тарелок, положила на них хлебцы, сверху немного сыра и по куску ветчины. Завершили композицию огурцы, которые я по привычке тонко нарезала вдоль. Часть я бросила в графин и залила минералкой из холодильника. Завтрак готов. Я хотела сварить кофе, на самом деле я просто мечтала о кофе, но кофемашина очень шумит, а мне почему–то не хотелось будить Эрика. Поэтому я просто взяла телефон с наушниками, бутерброд, недопитую бутылку Боржоми и вышла на балкон, который обнаружила в спальне.

Я встала на пол, покрытый террасной доской, вставила в наушники в уши и, тщательно хрустя бутербродом, принялась рыться в своем мобильном в поиске достойной композиции для начала дня. Нужный мне трек нашелся сразу, я частенько включаю именно эту песню. Из наушников раздается знакомый гитарный мотив, потом удары барабанов и солист начинает петь. Я, естественно, знаю слова и их перевод наизусть.

Я пробуждаюсь среди пепла и пыли

Вытираю ржавчину, что выступает потом

Каждый вдох полон химикатов

Делаю глубокий вдох, и прохладный эстонский воздух заволакивает мои легкие.

Я разрушаюсь и собираюсь снова

Затем расплачиваюсь,

И выхожу из тюремного автобуса

Вот и все, это – апокалипсис

Я слушаю каждое слово и позволяю ему проникать в меня. Я смотрю на парковку внизу, на лес вдали и крыши частных домов и улыбаюсь. Начинаю непроизвольно двигаться на цыпочках в такт музыке и закрываю глаза. Делаю глубокий вдох и пою:

Я пробуждаюсь

Я чувствую это каждой костью

Этого достаточно, чтобы снести крышу

Добро пожаловать в новую эру!

В новую эру

Добро пожаловать в новую эру!

В новую эру[1]

Я танцую с бутылкой Боржоми в руках, под любимую песню на балконе у человека, который случайно повстречался на моем пути дождливой ночью. Я кружусь по теплым доскам, улыбаюсь и в следующую секунду замираю, как истукан.

Эрик стоит в балконной двери и широко улыбается.

Я хотела бы испытать неловкость, но на самом деле мне смешно. Вынимаю наушники, и говорю:

– Доброе утро, – чувствую, как мое лицо расплывается в улыбке.

Почему–то с ним я постоянно хочу улыбаться. Не то, что я была угрюмой, хотя я имела на это полное право. Просто обычно моя улыбка была не искренней. Я настолько отточила мастерство притворяться за эти три года, что никто не замечал, что я улыбаюсь только губами. А с Эриком я наконец–то стала улыбаться по–настоящему.

– Доброе, – отвечает он, – Зарядку делаешь?

– Типа того, – отвечаю я и смеюсь.

Интересная аналогия.

– Надо тоже попробовать твой метод.

– Я сделала завтрак, если это так можно назвать. Кофе не стала делать, чтобы тебя не будить. Эти машины очень шумные

– И я тебе очень благодарен, на самом деле. Я давно не спал до обеда, – он трет шею, – Уже несколько лет.

– Ты даже в выходные встаешь рано?

– Да. По факту – у меня нет выходных, – Эрик подходит к перилам балкона и наклоняется, кладя руки на перекладины, – Вчера и сегодня – редкое исключение. Очень редкое.

– Ух, ты. И ты решил не проваляться весь день в постели, а провел его со мной?

– Ага. И ни капли не жалею, – он улыбается.

Мне становится неловко. Я знаю, что он чего–то ждет от меня, и в принципе знаю, чего. И где–то в глубине души, очень глубоко, я бы тоже, наверное, этого хотела. Но я останавливаюсь каждый раз, когда думаю, что может быть у нас что–то могло бы получиться.

После аварии я прекратила все контакты с друзьями и родственниками. Я говорила только с мамой, но ее не стало через полгода. Не помню, чтобы я плакала на ее похоронах. И вообще не помню, чтобы я что–то чувствовала. Ее просто не стало, и все, хотя, иногда, я по ней скучаю. Я не могла видеть сочувствующие взгляды и откровенно лживое "Соболезнуем". Чушь, люди врут, когда говорят: "Скорбим вместе с тобой". Они даже не понимают, что мать, потерявшая ребенка, не чувствует скорби. Женщина, потерявшая любимого и не имевшая возможности похоронить его в открытом гробу, не чувствует боли. Она вообще ничего не чувствует.

Со мной рядом был только Руслан, но он мне как брат. Он был рядом все время, пока я собирала себя по кусочкам. Он читал мне газету каждый Божий день, пока я не начала разговаривать. Именно тогда я научилась читать по губам. Я помню, что он что–то говорил мне, но я ничего не слышала. В ушах постоянно стоял писк, и я никак не могла его заглушить. Тогда я стала пристально смотреть на его рот, когда он рассказывал мне о событиях, происходящих в мире. Я повторяла движения его губ. И, со временем, я начала его понимать. Гул в ушах стих только через два месяца. Тогда я и заговорила снова.

Я сменила номер, переехала в квартиру матери после ее смерти, продав прежнюю вместе с мебелью. Что–то из детских вещей Руслан раздал в приюты и по знакомым. Вещи мужа он сжег по моей просьбе. Я оставила всю свою жизнь "До" позади, перешагнула через себя и попыталась начать новую. И у меня это хреново получается.

Единственное и первое свидание, на которое я пошла, было спустя год после аварии. Все было хорошо до того момента, пока, играя в бильярд, я не наклонилась слишком низко и мой спутник не увидел лиловый рубец, поднимающийся по спине. Я помню ужас в его глазах тогда, но он промолчал. Мы закончили свидание, он любезно проводил меня домой и больше не звонил.

Вы не представляете, что для женщины значат шрамы. Посудите сами: во всех романах, во всех фильмах о любви главные героини прекрасны и идеальны. У них гладкая кожа красивого цвета без единого волоска. А теперь представьте, если главная героиня будет наполовину изуродована. Жалкое зрелище.

После той неудачи я прорыдала неделю, пересматривая старые фотографии и вспоминая себя прежнюю. Потом плюнула, собралась и поняла, что никто больше на меня не посмотрит обожающими глазами. Мне никогда не выйти на пляж в купальнике, и я никогда не испытаю удовольствие от прикосновений к моему животу или ногам. И тогда я попросила Руслана, чтобы он пошел со мной делать эту тату. Эскиз для меня нарисовал мастер Илья и, по совместительству, художник. Хочу признаться, что он сработал на пять с плюсом и, когда я впервые увидела ее завершенной, я испугалась. Мне показалось, что я действительно горю.

Когда я делала ее, слезы текли по моим щекам. Потому что я ощущала легкое покалывание на онемевшей, мертвой коже. И это было прекрасно, ощущать хоть что–то.

Фотографии я рассортировала и убрала в деревянную коробку. С тех пор я их не доставала.

Эрик мне нравился. Мне нравилась его улыбка, его тяжелый взгляд, когда я смеялась или приподнимала брови. Легкий эстонский акцент. Мне нравилось, что он слушает меня и, самое главное, слышит. Когда я говорила ему что–то, он тщательно обдумывал каждое слово. Мужчины редко страдают таким качеством.

Он не был ни плохим, ни хорошим. Просто человек, просто мужчина, с которым хотелось бы провести ночь, или пару ночей. Но я не могла этого сделать.

– Это приятно слышать, – отвечаю я.

Он стоит рядом, не делая никаких попыток до меня дотронуться. Просто улыбается, проводит рукой по своим волосам и говорит:

– Ну, я проснулся. Может, сделаешь кофе?

Мы возвращаемся в гостиную–кухню, и я иду к аппарату. Стандартная профессиональная кофемашина, мы с Русланом арендуем такую же для бара. Нажимаю две кнопки, подставляю кружку, и машина шипит, гудит и выдает мне порцию латте с обильной молочной пеной.

– Мне простой черный – произносит Эрик за спиной, и я вздрагиваю от неожиданности.

Нажимаю кнопку, подставляю чашку. Невольно улыбаюсь.

– Чего смешного? – спрашивает он озадаченно.

– Я как будто на работе, – я смеюсь, и он расслабляется, – Жать кнопку, подставить кружку. Два движения и кофе готов.

– Тебе не нравится? Хотела бы варить кофе в турке по двадцать раз за день?

– Определенно нет. Но, на мой взгляд, единственное достоинство этих машин – это обильная пена. Вкус отстойный.

– Согласен, – произносит он, делая глоток, – Я сто лет не пил кофе из турки.

– Ну, значит, у тебя есть повод наведываться ко мне на чашку кофе почаще, – вырывается у меня, и я замолкаю.

Что я только что сказала?

– А ты хотела бы этого? – произносит он, стоя совсем близко. Очень близко. Опасно близко. А я еще помню его поцелуи.

На самом деле каждый из них горит открытым пламенем на моей коже до сих пор.

– Почему бы и нет? – пожимаю плечами, пытаясь придать себе невозмутимый вид, – С тобой весело.

– Весело? – он удивляется, – Со мной?

– Да. А что здесь особенного?

– Мне никогда не говорили, что со мной весело, – уголки его губ немного дрогнули, и он вздохнул, – Я зануда, вот что. Я уже говорил.

– Знаешь, что я думаю? Я думаю, что это не ты зануда. А тот, кто вбил тебе это в голову, – я улыбаюсь, и он тоже улыбается.

У него красивая улыбка.

– Может быть, – говорит он, и убирает прядь моих волос за ухо.

Я вздрагиваю, и Эрик моментально одергивает руку.

– Прости, – шепчет он и отворачивается.

Я хотела бы положить руку его на плечо или погладить по щеке. Но я боюсь, что он расценит это как знак, как разрешение к действиям, а мне это не нужно.

– Ну, – протянула я, – Какие планы на сегодня?

– Была одна мыслишка. Но мне понадобится твоя помощь.

– Выкладывай.

– Я хочу сделать татуировку. А ты обещала придумать ее для меня.

ГЛАВА 13

– Ты точно уверен, что этого хочешь? – спрашиваю я с осторожностью, глядя на Эрика.

Он сидит на стуле без рубашки, сложив руки на спинке. Явно пытается сделать вид, что все в порядке, но я вижу, что капельки пота покрывают его лоб, по которому пролегает небольшая морщинка. Он хмурится, и качает головой.

– Еще не поздно отказаться от этой затеи, – выдавливаю из себя я, отчаянно борясь с желанием рассмеяться.

Он такой смешной, когда боится.

– Я хочу это сделать. Что ты придумала?

– Я не скажу, пока она не будет готова, – я заговорщицки улыбаюсь, – Ты сам об этом просил.

– Да, просто мне любопытно, – его голос дрожит, костяшки пальцев побелели, так он схватился за спинку стула.

– Не переживай, все будет очень пристойно, – я подмигиваю ему, и он неловко улыбается в ответ.

Входит Илья, держа в руках поднос с краской и аппаратом, похожим на маленький револьвер.

– Готовы? – спрашивает он, устраиваясь перед Эриком.

– Я–то да, а вот как он не могу сказать, – я развожу руками, и мы смеемся.

– Эрик, сегодня очень важный день – говорит Илья с энтузиазмом, обрабатывая ему кожу. Эрик немного морщится, когда татуировщик делает укол, но сразу же расслабляется, – Сегодня твоя кожа лишится девственности. На лопатке? – спрашивает Илья, и я киваю.

Эрик ничего не отвечает, только качает головой. Похоже, он сейчас обделается.

– Я могу держать тебя за руку, – вырывается у меня, и я пытаюсь подавить приступы смеха.

– Я смогу, – отвечает Эрик, но его глаза в ужасе округляются, когда тату–машинка начинает громко жужжать.

– Тебе сделали заморозку, ты ничего не почувствуешь. Я все на живую делала, – пытаюсь приободрить его я, но по его лицу я вижу, что это у меня плохо выходит.

– Готов? – спрашивает Илья, поднося аппарат ближе к Эриковой спине.

Эрик кивает, и иголка с чернилами касается его кожи. Он морщится, потом поднимает брови и смотрит на меня.

– Я практически ничего не чувствую. Только зуд, – говорит он.

– Я тебе говорила.

– Интересное ощущение. Даже немного жалею, что сделал укол.

– В следующий раз обойдемся без него, – произносит Илья за его спиной, – Похоже, ты втянешься.

Мы втроем смеемся. Я откидываюсь на кресле и расслабляюсь.

Илья был лучший мастером тату в городе, если не во всей стране. Его нашел Руслан, когда решил сделать портрет Ани на груди. Помимо татуировок, он был еще и художником. Это он нарисовал огонь для меня, а после перенес его на мое тело. Он был талантлив, но, самое главное, каким–то невероятным чутьем всегда определял, что человеку нужно.

Вот и сегодня мы долго выбирали, какую татуировку сделать Эрику. Я хотела, чтобы это была надпись по–французски из «Маленького принца» Экзюпери: Все дороги ведут к людям. Илья только покачал головой, и сказал, что это не то. Точнее, он сказал, что для такой тату еще рано. И предложил другой вариант, который мне понравился. Он расспросил о том, как живет Эрик, какие книги читает. Я видела у него на полках Карлоса Кастанеду, и Илья предложил одну фразу из первой книги «Учение Дона Хуана». Я согласилась, мы сделали перевод на испанский, я написала ее от руки, и в таком виде Илья перевел ее на кожу Эрику. Сейчас она начинает оживать под иглой с черной краской.

Вообще, надписи на теле делать недолго. Всего двадцать минут и готово. Так же и сейчас, мы не замечаем этого времени, разговариваем о чем–то отстраненном, когда Илья говорит:

– Готово!

Я вскакиваю и подхожу к Эрику. Смотрю на его лопатку. Теперь там красуется надпись. Илья сделал ее в одну строчку, полностью повторив мой почерк. Буквы немного припухлые, но я знаю, что это скоро пройдет.

– Смотрится отлично! – вырывается у меня.

– Может, мне покажете? – бурчит Эрик.

Мы вдвоем киваем ему на большое зеркало в углу, и Эрик пулей летит к нему. Поворачивается и разглядывает татуировку.

– Чтоб я сдох! – шепотом вырывается у него, – Это испанский?

– Да. Путь без сердца никогда не бывает радостным, – торжественно улыбаюсь я.

– Откуда ты узнала, что я поклонник Кастанеды? – он округляет глаза и смотрит на меня с изумлением.

– Я видела у тебя книги, – моя улыбка растянулась максимально широко, насколько это вообще возможно, – Угодила?

– Она лучшая в мире. Спасибо, – он кивает Илье.

Он расплачивается, внимательно слушает, как ухаживать за татуировкой, и мы выходим на узкую улочку в самом сердце города. Эрик провожает меня до дома, мы прощаемся, и он уходит.

Вот и все. Случайная встреча, несколько дней вместе и это закончилось. Я с грустью смотрю ему вслед, потом выдыхаю и иду домой.

Переживу как–нибудь. Бывало и хуже…

ГЛАВА 14

Дни завертелись обычным хороводом. Каждое утро я с криком открывала глаза, и по привычке изучала потолок, ожидая, что на нем появится что–то новое. Какая–нибудь трещинка или пылинка. Но потолок оставался прежним. Я работала в баре, возвращалась домой, ходила в магазин и каталась на роликах. К слову, теперь я ездила в другой конец города. Не хотела проезжать мимо его дома и смотреть в окна, гадая, там ли он. Ни к чему это все.

Он не звонил, не приезжал ко мне домой, не заходил в бар вечером. Я не видела его несколько дней. Не то, что бы меня это расстраивало, просто прощаясь в воскресенье, он ни слова не сказал о том, что мы больше не увидимся. Просто сказал "Пока" и улыбнулся. Я старалась не думать о нем.

Вот и сейчас, заполняя накладные в каморке бара, я не думала о нем.

Честно. Не думала.

– Детка, тут к тебе пришли, – голос Руслана прогремел за дверью, и я поморщилась.

Что за дурацкая привычка орать?

Я поправила футболку, слегка задравшуюся наверх, пригладила хвост на затылке и прошагала к двери. Схватилась за ручку и выдохнула.

Ну, кто же еще мог ко мне прийти? Ответ очевиден.

Сердце непривычно бешено колотилось в груди, когда я открывала дверь и выходила в зал. За стойкой сидел Эрик в черном костюме и темно–синем галстуке. Прям униформа, ни дать, ни взять.

– Привет, – сказали мои губы еще до того, как я успела что–то подумать.

– Привет, – ответил он, улыбаясь.

– Какими судьбами? – спросила я, предугадывая ответ.

– Решил выпить пива и посмотреть игру, – пожал он плечами.

– Слишком официальный вид, – улыбнулась я, – Хотя бы пиджак сними. Какое пиво будешь? – Руслан к этому моменту ретировался в подсобку, видимо, завершить мою работу.

– На твое усмотрение, – ответил Эрик, закатывая рукава белоснежной рубашки. Пиджак он снял и положил на стойку.

Я налила в высокий бокал светлое пиво и поставила его перед ним. Он сделал глоток и поднял брови:

– Неплохо. Совсем неплохо. Кто сегодня играет?

– Нигерия–США. Но матч только через два часа.

– Вот как, – он замолчал, снова делая глоток, – И чем можно заняться в это время?

– Обычные посетители просто надираются, – сказала я, и его лицо расплылось в улыбке.

– А я не обычный посетитель? – Эрик пристально посмотрел на меня, изучая глазами.

– Не знаю, – я пожала плечами, – Зачем ты пришел?

– Хотел тебя увидеть, – честно ответил он.

– Мог бы просто позвонить и назначить встречу, – раздраженно процедила я, и он рассмеялся.

Когда его приступ смеха прошел, он с улыбкой произнес то, что поставило меня в тупик:

– Дана, ты так и не дала мне номер своего телефона. Я приехал к тебе, но ты не ответила в домофон. Тогда я поехал сюда.

Господи, какая же я дура!

– Ты злилась на меня? – спрашивает он, а я судорожно ищу ответ в голове.

– Нет, – делаю паузу, – Не знаю.

– Ты хотела, чтобы я позвонил? – он вскидывает брови, повторяя мою обычную мимику, и я начинаю закипать:

– Наверное. К чему все это? Зачем ты задаешь такие вопросы?

– Просто хочу знать. Что плохого в том, что ты ждала моего звонка или хотела меня видеть? – он оценивающе смотрит на меня, а я пытаюсь собраться и не выдать своей реакции.

– Ничего. Просто, это неправильно. Я тебе объяснила. Я не могу... – я осекаюсь и замолкаю, опуская глаза в пол.

– Я помню, и понял тебя. Но, – он разводит руками, – Как видишь, я все равно здесь.

Мы молчим. Минуту, две, три. Потом он неожиданно спрашивает:

– А кто ставит музыку?

– Обычно я просто подключаю свой телефон к системе, – отвечаю я, все еще боясь поднять глаза.

– А можно мой подключить?

– Да, наверное, можно.

– Я тут одну песню нашел, хотел, чтобы ты послушала.

Эрик встает, обходит стойку и подходит ко мне. Вручает мне свой айфон последней модели, я меняю штекер под стойкой и подключаю его к системе.

Бульк–бульк. Стандартный звук при подсоединении. Посетители даже не замечают повисшей тишины в зале, просто продолжают пить и громко разговаривать. Зачем я вообще ставлю музыку?

Я возвращаю его телефон, и Эрик щелкает по экрану. Из колонок по всему залу доносится тихая мелодия. Потом он стучит в подсобку, приоткрывает дверь и говорит Руслану:

– Я украду ее на пару минут?

За дверью слышатся тяжелые шаги, это выходит мой босс и, по совместительству, лучший друг. Он широко улыбается своими ровными белыми зубами:

– Конечно.

Эрик поворачивается ко мне, и протягивает руку.

– Потанцуем?

Я вскидываю брови, от чего он хмурится, а потом мой разум берет выходной, и я отвечаю:

– Конечно.

Танцпола у нас в баре нет, поэтому мы встаем между столиков, благо народа немного. Я вкладываю свою ладонь в его руку, а другую кладу на плечо. Он приобнимает меня за талию, и мы начинаем медленно двигаться в такт музыке. Я давно не танцевала, и чувствую себя немного неловко, но Эрик берет всю инициативу на себя, и ведет меня сам. Я начинаю слушать слова:

Повода натянуты леской

И тянутся вдоль поднебесья

Так и я натянутым нервом

Твоим самым первым и честным

На реке корабль не местный

Не понятый водным течением

Это мне становится тесно

Уже не совместно

Мы стоим, не слишком близко, и не слишком далеко. Я чувствую его ровное сердцебиение, его размеренное дыхание. Я вижу, что он не сводит с меня глаз, и, внезапно, в его взгляде появляется что–то иное, необъяснимое и едва уловимое. И я слышу слова, которые бьют меня в самое сердце, так, что у меня перехватывает дыхание:

Если я дышу тобой

Может я еще живой

Теплый дождь идет зимой

Между небом и тобой

Музыка увеличивает темп и немного меняется. Я невольно улыбаюсь, и он отвечает мне. Поняв все без слов, он начинает двигать меня немного быстрее, раскачивая из стороны в сторону.

– Она мне нравится, – говорю я – Никогда не слышала.

– Я тоже. Это Макс Барских. Сегодня по радио услышал, и сразу о тебе вспомнил.

– Ты мне льстишь, Эрик, – смеюсь я, и он кружит меня под очередную порцию супер–романтичного припева.

Я немного взвизгиваю, когда он чуть наклоняет меня вниз, потом резко поднимает и кружит между столиков. Я обхватываю его шею руками, и мои пальцы невольно зарываются в его шелковистые волосы. Я вдыхаю аромат дорогого парфюма и шампуня. Он дышит мне в шею, потом легонько касается губами одной из моих птиц и на долю секунды замирает. Потом опускает меня на пол, прижимая на этот раз к себе плотнее, и кружит, кружит, кружит по залу. И все было бы хорошо, было бы просто замечательно, пока я не замечаю его напряженный взгляд за мою спину.

Я поворачиваю голову и вижу, как компания молодых ребят на диванах в углу смотрит на меня. Я опускаю глаза и понимаю, что моя футболка задралась, и край ее находится под ладонью Эрика, которая лежит у меня на талии. В том месте у меня шрам, который не удалось скрыть татуировкой. Игла не прошла сквозь зарубцевавшуюся ткань.

Я чувствую, что земля уходит из–под ног, а глаза наполняются слезами. Я вижу в их взгляде ужас, перемешанный с отвращением. И я готова разрыдаться и убежать, я даже дергаюсь в направлении черного выхода, но Эрик силой меня останавливает. И медленно–медленно опускает края моей футболки. Он не смотрит на меня, а смотрит только на тот злосчастный столик, и я вижу, что его глаза потемнели и бросают молнии. Парни сглатывают и опускают глаза, уставившись в свои напитки.

Мы стоим так еще несколько секунд (или минут). Я понимаю, что моя голова лежит под подбородком Эрика, а сам он обхватил меня руками.

– Прости, я не хотел, – шепчет он мне на ухо.

– Ты не виноват, – я пытаюсь отстраниться, но он не отпускает.

– Не уходи. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разнести их к чертям. Постой со мной еще минуту.

– Эрик, ничего страшного не произошло, – говорю я, поднимая на него глаза.

– Но они смотрели так... – он замолкает, закрывает глаза и качает головой.

– С отвращением? Да. С ужасом? Да, – я смотрю куда–то в сторону, а потом снова перевожу взгляд на него, – Я привыкла. Люди всегда смотрят, если их видят.

– Но это неправильно, – выдыхает он, – Ты не виновата в этом. Ты не урод, чтобы так на тебя смотреть.

– Ты ошибаешься. Для них я – урод, – шепотом говорю я, чувствуя, как глаза снова тяжелеют и набираются слезами.

– Нет! – он срывается, и его голос дрожит. Потом он прижимается губами к моим губам и произносит, – Не говори так. Ты самая красивая женщина, которую я, когда–либо видел.

Я закрываю глаза, и чувствую, как одинокая слезинка сбегает по моей щеке. Эрик высушивает ее большим пальцем, обхватив мою голову руками, и легонько целует туда, где она оставила свой след.

– Руслан может отпустить тебя пораньше? – говорит он, слегка улыбаясь, – Я хочу пригласить тебя на свидание.

– Попробуй спросить, – отвечаю я, чувствуя, как внутри все сжимается от радости, – Надеюсь, это будет не что–то банальное?

– Нет, поверь мне на слово, – он подмигивает, отпускает меня и идет к бару.

Что–то говорит Руслану, с его лица не сползает улыбка с тех пор, как он вышел из подсобки. Тот быстро кивает и смотрит на меня, дергая бровями. Эрик разворачивается ко мне, подхватывая свой пиджак, а Руслан произносит губами:

– Оттянись по полной.

Я улыбаюсь, когда Эрик приобнимает меня за плечи и выводит из бара. Вкладывает ключи от машины в мою руку и говорит:

– Сегодня ты за рулем. Нужно заехать переодеться и взять теплые вещи.

– Теплые вещи? – я останавливаюсь у открывшейся водительской двери.

– Да. Очень теплые вещи.

– Ты меня пугаешь.

– Помнишь, я говорил, что как–нибудь постараюсь выкроить время, чтобы выбраться в лес с палатками?

– Конечно, помню.

– Я его выкроил. Но мне нужна помощь с палаткой, – он расплывается в улыбке, и садится на пассажирское сиденье.

ГЛАВА 15

– Господи, Эрик. Да ты сдохнешь один в лесу. Ты даже с зажигалкой огонь развести не можешь, – ржала я, как конь, когда он, нахмурившись, пытался поднести обрывки вчерашней газеты к щепкам, заблаговременно купленным в супермаркете. Она уже в пятый раз гасла, – Дай мне, иначе ты всю бумагу спалишь, и мы замерзнем насмерть.

Я выхватила газету, оторвала еще один листок, свернула трубкой и подожгла один конец. Опустив ее вниз, я дала пламени разгореться и бросила ее в наш костер, обложенный серыми кирпичами.

– Вот как это делается, – сказала я, – Бумагу вниз опускать надо.

– Я неудачник, – пробурчал он, закутываясь в плед и садясь на бревно напротив костра.

Щепки стали потрескивать и загорелись. Пламя стало расходиться на дрова. Я подложила еще немного бумаги и уселась рядом с Эриком.

– Ты не неудачник. Но курс по выживанию в лесу тебе пройти не помешает. Держи, – я протянула ему термос с горячим какао, приготовленным мной дома.

Мы успели заехать ко мне, я говорила ему, где брать матрас с насосом, одеяла и теплые вещи, а сама кипятила молоко и собирала продукты. Эрик сообразил только, что нужно купить палатку и готовые дрова. Собственно, с этим набором он и забрал меня с работы. Когда мы добрались до озера, была почти полночь. Хорошо, что у меня остались походные вещи Руслана, иначе мы бы добрались сюда под утро.

В свете фар он тщетно пытался установить палатку, но справился только с моей помощью. Я старалась не смеяться, но, когда он принялся надувать матрас, не засунув его в палатку, я не выдержала и разразилась хохотом.

– Как ты его запихнешь в палатку? – спросила я, давя конвульсии.

Он почесал затылок и нахмурился, запихнул матрас в палатку и присоединил электрический насос, который все сделал сам.

И вот, мы сидим на бревне, перед нами горит небольшой костер, и пьем какао. Эрик поднял голову к небу и прошептал:

– Матерь Божья. Как же красиво.

Я последовала его примеру и посмотрела на калейдоскоп звезд. Улыбнулась. Да, это действительно красиво.

– Я даже представить такого не мог, – говорит он, отхлебывая прямо из термоса, – Всего сорок километров от города. А разница такая огромная.

– А я говорила, – вздыхаю я, – Смотри, большая медведица, – показываю ему на созвездие в центре неба. Звезды переливаются оттенками белого цвета, от серебристого до платинового. Их сияние пульсирующее, как будто они отмеряют жизнь вселенной, – Почему ее вообще называют так? Это же ковш.

– Красиво. А там? – он показывает на другое созвездие, немного меньшее по размерам – Это созвездие водолея?

– Кажется да. Похоже на него. Надо было взять бинокль, чтобы лучше разглядеть.

– Откуда у тебя бинокль?

– Мы с Русланом и Аней часто выезжали на природу с палатками. До того, как у нас родились дети… – я замолкаю на секунду, – Матрас, одеяла, вещи, все осталось с тех времен.

– Здорово, когда есть такие друзья.

– Угу, – мычу я, делая глоток.

– Глядя на вас с Русланом, мне кажется, что меня нет друзей, – с тоской говорит Эрик, продолжая смотреть на ночное небо

– А Игорь? Ну, тот, с кем ты был в клубе?

– Он партнер по бизнесу. Мы знакомы лет десять, но наше общение не заходит дальше обсуждений проектов, контрактов и... – он замолкает

– И баб, – заканчиваю я, расплываюсь в улыбке, – Эрик, можешь называть вещи своими именами. Я не маленькая девочка.

– Просто это не привычно, – он вздыхает, – Обычно я веду себя как джентльмен, не говорю лишнего и не делаю никаких глупостей. Пара коктейлей, быстрый секс, потом даю деньги на такси... в общем, с тобой все по–другому.

– Да, ты мне денег на такси не дал, – смеюсь я и замолкаю, когда он с ужасом уставился на меня, – Господи, да я же... Эрик, я же шучу!

Его лицо расслабляется, и он робко улыбается. Я ударяю его плечом, и он вздыхает.

– Знаешь, ты первый человек, который не чувствует ко мне жалости, – говорю я, глядя на языки пламени, танцующие на углях.

– Почему ты решила, что я не чувствую к тебе жалости?

– Не знаю. Твой взгляд не изменился после того, как я тебе рассказала.

– Но это еще ничего не значит. Может, я тщательно скрываю свои эмоции?

– Вряд ли. Ты не умеешь этого делать, – я смеюсь, – Обычно все написано на твоем лице предельно понятно.

– Господи, женщина, откуда ты свалилась на мою голову? – вздыхает он, – Ты знаешь меня лучше меня самого.

– Вышла из дождя, – улыбаюсь я.

– Почему ты села в мою машину? – серьезно спрашивает он.

– Сама не знаю. Это был очередной порыв.

– Очередной? То есть я не единственный? – возмущается Эрик и поджимает губы.

– Нет, я не это имела в виду, – я улыбаюсь и хихикаю. Потом вздыхаю и продолжаю уже серьезно, – Понимаешь, после той... Ну, в общем, вся моя жизнь изменилась. Я осознала, что в любой момент все может встать с ног на голову. Поэтому, когда ты притормозил рядом, я даже не думала, стоит ли садиться к тебе в машину. Просто села. Почему бы и нет?

– Резонно. Я никогда не совершал сумасшедших поступков до встречи с тобой.

– Я рада, что мне удалось тебя расшевелить.

– Я тоже, – он пристально смотрит на меня, потом переводит взгляд за мою спину, – В озере можно купаться?

– Насколько мне известно, да, – я оборачиваюсь и смотрю на ровную водную гладь, – Но сейчас холодно. Вода в середине июня еще не прогрелась. Если повезет с погодой, то через пару недель можно будет попробовать.

– Тогда вернемся сюда через пару недель.

– Неплохая идея, но я не купаюсь. На меня не шьют купальников, – я устало улыбаюсь и замолкаю, – Но я с радостью понаблюдаю за тобой.

Мы снова молчим. Я вижу, как он о чем–то усиленно думает, потом приоткрывает рот, чтобы задать какой–то вопрос и замолкает. Он допивает какао. Мы молчим еще какое–то время, разглядывая звезды, а потом залезаем в палатку, накрываясь одеялами до носа.

Я дала ему шерстяные носки Руслана из шерсти ангоры и такой же свитер, чтобы он не замерз. Сейчас его ноги высовываются из–под одеяла, и я могу видеть пушинки, торчащие в разные стороны. Эрик пошевелил пальцами, и я прыснула

– Прикольные, – говорит он, – И адски теплые.

Я ничего не ответила, только зевнула, даже не удосужившись прикрыть рот рукой. Мы лежим остаточно близко друг к другу, но сохраняя неловкую дистанцию. Я вижу, как Эрик кладет руки под голову и глубоко вздыхает. Потом он говорит:

– Здесь так светло, хотя ни одного фонаря нет. И воздух такой свежий. Я всерьез думаю переехать куда–нибудь за город.

– Тогда тебе придется сменить машину. Ты будешь работать только на бензин, если нужно будет наматывать по восемьдесят километров в день до работы и обратно.

– Нет, от моей крошки я никогда не избавлюсь, – с благоговением говорит он, – Но вот вторую машину стоит купить. Когда мы сюда ехали, я боялся, что ты оставишь подвеску на какой–нибудь коряге.

– Артега не подходит для загородной езды. Но я постаралась выбрать более–менее ровный маршрут. Здесь есть места получше, но туда только на танке.

– Ничего страшного. Я пережил этот момент, хотя честно, хотел плюнуть на эту затею и развернуться обратно.

– Почему не плюнул?

– Привык доводить все до конца.

– Это хорошая черта.

Я зеваю и потягиваюсь. Закрываю глаза и постепенно отдаюсь власти сна. Я слышу тихое: "Спокойной ночи" и засыпаю.

ГЛАВА 16

Утром я просыпаюсь одна в палатке. Солнце пробивается сквозь плотную ткань, окрашивая ее в красный цвет. Я слышу, как трещат угли, и Эрик что–то насвистывает на улице. Я отодвигаю одеяла, приподнимаюсь, и открываю молнию на входе. Высунув голову, я нахожу своего спутника без рубашки, сидящим у костра. Утро выдалось солнечное и теплое. Он расслабленно сидит спиной ко мне на бревне, опираясь локтями о колени.

– Как твоя татуировка? Не жалеешь, что ее сделал? – говорю я, увидев надпись на лопатке.

– Ни капли. Она красивая, – поворачивается он, – Почему такой выбор? Именно эта фраза, и именно испанский?

– Мне кажется, она тебе подходит.

Я снимаю теплую толстовку из флиса, в которой мне стало жарко и поправляю футболку. Эрик не сводит с меня глаз, но его взгляд лишен похоти. Мне это нравится.

– Путь без сердца никогда не бывает радостным, – цитирует он великого эзотерика, – Надо было наколоть ее на лбу, чтобы вспоминать об этом каждый раз, как смотрюсь в зеркало.

– Тогда она тебе быстро надоела бы, – говорю я, вылезая из палатки и потягиваясь, – Жрать так хочется. Что там у нас есть?

– Булочки, сосиски, сыр и печенье, – произносит он, помахав булочкой с отрубями и откусывая от нее кусок.

– Я буду все, – говорю я, выхватывая булку у него изо рта, – Делись с ближним, – мычу я, и мы смеемся.

Эрик уже разложил наш импровизированный завтрак на складном столике, который я тоже прихватила из дома, и мы спокойно едим, что–то обсуждаем и много–много смеемся.

Потом мы сдуваем матрас, собираем его и палатку, грузим все в багажник и уезжаем. Он очень осторожно едет по лесной дороге, видимо, переживая за машину. Он так напрягается, что на его лбу выступили капельки пота.

Когда мы выезжаем на шоссе, он расслабленно опускает плечи и говорит:

– Включи какую–нибудь песню.

– Какую?

– Любую, я доверяю твоему вкусу, – спокойно говорит он, не отрываясь от дороги.

Я достаю мобильник, уже привычным жестом жму кнопку Bluetooth соединения с машиной. Ищу в плейлисте и нахожу один приятный трек. Включаю и смотрю на Эрика. Он узнает эту песню, и его губы приподнимаются в улыбке.

– Hurts. Хороший выбор, – он начинает подпевать, и я невольно улыбаюсь.

Ждал долго нужного момента

Чтобы сказать, как любил

Но пока все высказать пытался

Остался один

У него очень приятный голос, но совершенно нет слуха. Когда он поет по–английски, его обычный легкий эстонский акцент вообще не заметен. Не удивительно, что он не играет на рояле. Ему на ухо наступил не медведь, а слон. И все же, он поет, пусть и паршиво, но полностью расслабляется и поет. Я громко смеюсь, глядя на него, и подпеваю:

Под ливнем мы прощаемся

Уходишь ты, и рассыпаюсь я

Останься, останься

Всю жизнь тебя одну любил

Но нужных слов не находил

Останься, останься[2]

Мы целый день провели вместе. Пили кофе с заправки, потом пообедали в кафе, где Эрик пытался обсудить какой–то контракт, пока я бросалась в него картошкой фри, закинув ноги ему на колени. Он собирал эту картошку, и вставлял соломку мне между пальцев, показывая жестами, чтобы я не громко смеялась. Это было невозможно.

После обеда мы покатались на роликах, правда он все–таки упал и подвернул ногу, так что остаток пути мы просто шли босиком вдоль моря, разговаривая о всякой ерунде. Мы купили по хот–догу, а потом решили обменяться ими. Оказалось, что он ненавидит майонез, а я кроме него больше ничего не добавляю к сосиске. Мой хот–дог он жевал с болью в глазах. Впрочем, его месть была изящна – ведь он любит горчицу, и вдобавок запихнул к булке с сосиской все соусы, кроме сальсы. Я получила настоящее пищевое изнасилование, и отомстила ему ванильным мороженым, размазанным по его футболке.

Вечером мы переоделись, и добрались в бар. Я работала, Эрик сидел за стойкой, рассказывая мне истории из своего детства и травя анекдоты на пару с Русланом. Когда, почти в два ночи, он привез меня домой, я не чувствовала ни ног, ни рук; мой голос сел, а живот болел от постоянного смеха так, как будто я пол дня качала пресс без остановки.

– Дана, у меня в среду будет одно мероприятие, – начал Эрик, когда я уже собралась выходить из машины, – Я хотел бы тебя пригласить с собой.

– Вечеринка?

– Скорее презентация. Будет куча скучного народу, фальшивых улыбок и раздутого самомнения. В общем, мне нужен человек, с которым я не сойду с ума в этой атмосфере, – он робко улыбается, – Ну и трезвый водитель не помешает.

– Поняла. Форма одежды?

– Вечернее платье. Если нужно, я могу... – начинает он, но я перебиваю:

– Все в порядке. У меня есть походящий вариант. Тогда до среды?

– До среды, – пристально смотрит он на меня, – Я заеду в семь.

– Хорошо...

Я вылезаю из машины, и иду к подъезду. Потом оборачиваюсь, и машу ему рукой. Он улыбается в ответ и медленно отъезжает от моего дома.

Я долго думаю, а потом набираю Руслана. Наверняка, он еще в баре:

– Руся, помнишь мое красное платье?

– Это, которое с пуговицами? – устало спрашивает он, перестав греметь посудой на том конце провода.

– Да.

– Так это не платье, а комплект. Помню, конечно. Это был лучший твой наряд.

– Ты его продал?

– Нет, так и не решился, оно где–то лежит в кладовке дома. А что?

– Оно мне нужно.

ГЛАВА 17

С трудом застегнув последнюю жемчужную пуговицу, я пригладила рубашку–боди из красного полупрозрачного шелка и вздохнула.

Последний раз я надевала это платье (или комплект, как говорил Руслан, не суть) примерно шесть лет назад на Рождество. В тот год мы проводили его в кампании друзей, а не в семейном кругу как обычно. Я еще не знала, что беременна и очень удивлялась, почему боди сидело на мне не так, как во время примерки в магазине.

Я вздрогнула от воспоминаний, которые должны были быть приятными, но на деле это оказалось не так. Быстро заморгала глазами, и еще раз оглядела себя.

Сейчас оно сидит так, как надо. Если бы только не шрамы, покрывающие мои ноги.

Я натянула юбку в пол из такой же ткани и застегнула пояс. Неплохо. Татуировок почти не видно, правда рукава слишком тонкие и надпись на предплечье просвечивает. Надеюсь, это не смутит Эрика и его скучную кампанию.

Я взяла черные туфли с красной подошвой, единственную пару на каблуках, которую я позволила себе купить после аварии. Да, это Лабутены. Да, тысяча евро. Да, я потратила на них свою трехмесячную зарплату. Да, это того стоило. Черная кожа, вырезанная кружевом, плотно облегала мои ступни, а каблук придавал изящность моей хромой походке.

Еще раз взглянув на себя в зеркало, я довольно ухмыльнулась. Красный шелк покрывал меня с головы до ног, окутав, словно вуаль. Блузка–боди застегивалась на множество маленьких пуговиц, а юбка была широкой и летящей. Я подняла волосы и заколола их на затылке, выпустив один локон, и накрасила губы алой помадой, в тон платью.

Домофон прозвонил один раз, я сразу сняла трубку и распахнула дверь. Прошла в спальню в поисках сумочки, которая валялась под кучей косметики и нижнего белья. Я никак не могла подобрать что–то соответствующее. В итоге пришлось остановиться на бесшовном комплекте телесного цвета, все остальное предательски просвечивало сквозь красную ткань.

Я услышала шаги в гостиной и мелодичный голос Эрика:

– Ты готова?

Не отвечая, я вышла и уставилась прямо на него. Он замер от удивления и раскрыл рот от того же.

– Я знаю, футболки мне идут больше, – я постаралась пошутить и снять напряжение

– Чтоб я сдох, – прошептал он, — Красное платье...

– Дыши, Эрик. Это всего лишь платье, – я прошла мимо него к столику в коридоре и сложила в сумочку телефон, наушники и ключи. – Ты идешь?

Он вышел вместе со мной, позволив мне захлопнуть дверь. Я давно поставила автоматический замок, чтобы не возиться с ключами, когда ухожу. Предательские пальцы частенько меня подводили, и я роняла связку. Дверь послушно щелкнула, я дернула ручку – закрыто.

Мы вышли из подъезда, в котором я чувствовала себя неуютно в своем наряде. Эрик полностью соответствовал себе: черный костюм, идеально сидящий на нем, серый галстук и белая рубашка. Когда мы сели в машину, он попросил взять из бардачка черную коробку, прошитую атласом, и достал из нее алый галстук. Я вскинула бровь, когда он завязывал его.

– Так лучше, – сказал он, глядя в зеркало на козырьке, и улыбнулся мне.

Не спорю.

Мы тронулись и поехали в центр города. Было светло, хотя солнце уже начало медленно опускаться к горизонту. Я всегда любила такое время суток, потому что мне нравился мягкий свет, который окружал все вокруг. Высокие дома стояли, окутанные легким сиянием, в окнах отражался желтовато–оранжевый цвет. Все вокруг выдавало приближающиеся сумерки, окутанные тайной. В общем — красиво.

Презентация, как назвал ее Эрик, проходила в лаунж–баре гостиницы Раддиссон, на двадцать четвертом этаже. Если быть точной, то на двадцать пятом. Этажом ниже был бар для посетителей и постояльцев, двадцать пятый был доступен только под бронь. Здесь я справляла свадьбу.

Супер.

Мы поднимались в отдельном лифте в кампании молчаливого администратора отеля. Он неловко улыбался, поглядывая то на меня, то на Эрика.

– Я вас узнал, — прощебетал он, глядя на меня

– Откуда? – я повела бровью, пытаясь подавить любопытство

– Вы у нас свадьбу справляли. Я видел вас на фотографии. Кажется, это было лет пять назад, или шесть, быть может...

– Шесть, — тихо выдала я, опуская глаза в пол лифта.

– Как ваш муж? – бесцеремонно спросил парень, и Эрик напрягся.

– Мой муж погиб, — ответила я, поднимая глаза.

– О, простите, я не хотел... – начал мычать администратор, двери лифта открылись, и он попятился к выходу, потупив взгляд.

Эрик взял меня за локоть и тихо сказал:

– Если хочешь, его здесь завтра не будет

– Не нужно. Пошли, нас ждут.

Он приобнимает меня за талию, устанавливая свои невидимые права, мы входим на площадку, и я вдыхаю прохладный июньский воздух. Под нами уже начинают загораться огни, где–то вдали солнце уходит за горизонт. Я бросаю взгляд на старый город с его высокими шпилями и флюгерами, потом на новые здания, не сочетающиеся с ними, и улыбаюсь. Я давно не видела вечерний Таллинн с этой высоты.

Эрик взял два бокала с шампанским с подноса официанта, и протянул один мне.

– Пить не обязательно, но держать в руках придется, – он улыбнулся и кивнул паре, стоящей неподалеку от нас. Отпил немного и потянул меня за собой. – Пошли. Мне нужно немного поработать лицом.

Мы подходили ко всем и каждому, здоровались и кивали. Эрик говорил преимущественно по–эстонски, изредка переходя на английский. Я не сразу поняла, почему, учитывая, что он прекрасно владеет русским языком. Позже он разъяснил:

– В эстонской среде есть большой пунктик по этому поводу, – шепнул он мне, когда мы стояли в стороне, – Обычно, заслышав русскую речь, эстонцы переходят на английский, даже если прекрасно владеют русским. Меня это бесит, – вздохнул он, проводя губами по моим волосам.

– Если бесит, почему ты так делаешь? – поморщилась я.

– Так принято, – он пожимает плечами, и улыбается Игорю, стоящему в дальнем углу площадки.

Я ничего не ответила, просто уставилась в свой бокал с выдохшимся шампанским. Я ходила, теребя длинную хрустальную ножку уже полчаса, и меня это начинало раздражать. Когда Эрик отошел поздороваться с Игорем и какими–то мужчинами, я поставила бокал на поднос официанта, проходящего мимо, и выдохнула. Так–то лучше.

К середине вечера я чувствовала себя как собака, у которой вместо шеи пружина, и она качается от каждого движения. Видели такие фигурки в машинах? Голова туда–сюда, туда–сюда. Странное ощущение. Еще хуже, было постоянно улыбаться. Иногда, мне казалось, что мое лицо треснет от натужных улыбок и фальшиво–радостных: «Tere[3]».

К концу вечера я не выдержала:

– У вас татуировка? – спросила высоченная блондинка наигранно высоким голосом, глядя на мою руку.

Она была, как силиконовая долина – вся сплошь из бокса и силикона. На две головы выше меня, плюс шпильки. Волосы цвета расплавленного золота, но слегка потемневшие корни выдавали фальшивость этого оттенка. Брови неестественно поднимались домиком, отчего ее хотелось «обнять и плакать».

– Да, и не одна, – оскалилась я, пытаясь изобразить улыбку.

– А мне свою пришлось вывести. Сделала по молодости какой–то китайский иероглиф. Хорошо, что шрама не осталось, – она изящно дотронулась до шеи, видимо в том месте и была несчастная наколка.

– Зачем вывели?

– Как же, милочка. Не по статусу, – блондинка брезгливо поморщила нос и поглядела на меня сверху вниз, как слон на мошку.

Я вздохнула, и качнула головой. Я хотела бы ответить что–то ехидное, но ее единственным и неоспоримым достоинством было то, что она первая заговорила со мной по–русски. Уже за это, я готова была ей простить все, даже этот надменный взгляд.

В этот момент Эрик приблизился ко мне, и снова приобнял за талию. Его спутник, лысоватый низенький мужчинка лет сорока тоже приобнял, только не меня, а блондинку.

– О чем беседуете, дамы? – поинтересовался на родном мне языке ее спутник.

– Милый, у нее татуировка. Это так свежо, – пролепетала дылда, и меня передернуло.

Я подняла руку и показала псалом на предплечье, просвечивающий сквозь тонкую ткань.

Дура я, надо было водолазный костюм одеть.

– Интересно, – пробормотал папик, жадно сверкнув глазами.

О, он любит тату? Что ж, блонди явно ошиблась на его счет.

– Вам тоже стоит сделать, – с вызовом бросила я силиконовой долине, и почувствовала, что Эрик задрожал. – Что–нибудь свежее и милое, – поддразнила я ее интонации, – Например, зайчика на попе. А если отвиснет, вставите пару имплантов. Вам пойдет, – почти выкрикнула я, когда Эрик оттаскивал меня в другую сторону.

Я не поднимала на него глаза и, наверное, впервые испытала чувство стыда из–за своей несдержанности.

– Прости, но она меня взбесила.

Он не ответил, и я рискнула посмотреть на него. Он беззвучно смеялся. Если быть точной, ржал, как конь, только звуки гасил кулаком. Я тоже прыснула и улыбнулась.

– Я давно так не веселился на подобных мероприятиях, – сказал он, приговаривая второй бокал. Или третий?

– Да, здесь очень мило и свежо, – сказала я, подражая голосу дылды.

– Хочешь уйти? – спросил Эрик серьезно.

– Больше всего на свете.

– Тогда пошли, – он взял меня за руку и повел к выходу.

– А твоя работа?

– Срать, – выругался он, растягивая гласную и вталкивая меня в лифт, – Игорь все сделает.

Нет, он не прижал меня к стенке лифта, и не начал лапать. Не стал жадно целовать, впиваясь губами, причиняя боль. Ничего этого он не сделал, но все равно мое сердце ухнуло, когда он в буквальном смысле поставил меня в лифт, и задержал руки на моем теле чуть дольше, чем нужно. И чуть ниже, чем позволяют приличия.

Лифт быстро спустился вниз и звякнул, мы вышли в холл отеля, и я остановилась, задумавшись буквально на секунду. Потом мои ноги сами понесли меня к стенду с фотографиями посетителей. Я встала у большой пробковой доски, на которую разноцветными кнопками были прикреплены фотографии разных лет. И я сразу нашла ее.

Себя прежнюю.

Она улыбалась с фотографии открытой, искренней улыбкой, какой я не улыбалась несколько лет. Ее приобнимал за плечи, накинув свой пиджак, высокий светловолосый мужчина с большими серо–голубыми глазами. Его взгляд был уставшим, но он все равно улыбался.

Он не хотел всего этого. Пышной свадьбы, гостей, банкета, скрипачей и певцов. Он хотел просто расписаться на берегу моря, но она закатила скандал, потому что хотела сказку.

Он подарил ей эту сказку, поступившись своими желаниями.

Она была в нежно–розовом платье с длинным шлейфом, украшенным живыми цветами. Волосы были завиты крупными локонами и спадали на плечи. Ее щеки раскраснелись от выпитого, а глаза светились счастьем.

Я моргнула и почувствовала, как горячая слезинка стекает по щеке. В ту же минуту, Эрик прижал меня к себе, и наклонился, целуя в щеку. Потом он сорвал фотографию с доски, пока никто не видел, и протянул ее мне:

– Она принадлежит тебе. Забери.

Я взяла снимок дрожащими руками, и погладила глянцевое изображение. Сложила фотографию и положила в сумочку.

– Пошли, – скомандовала я, когда голос пришел в норму, – Мне еще таксистом надо поработать и отвезти тебя домой.

Он только улыбнулся и кивнул, прикрыв глаза.

ГЛАВА 18

– Ты мне снилась, – прошептал он мне в шею, – В красном платье под дождем.

– Когда? – спросила я осипшим голосом.

– После нашей первой встречи. Я купил этот галстук через пару дней. Клянусь, я помешался на тебе тогда.

– Поэтому ты так отреагировал, когда увидел меня сегодня? – я закрыла глаза, прислушиваясь к его размеренному дыханию у себя над ухом.

– Да. Я чуть инфаркт не схватил.

– Я это заметила, – мои губы тронула легкая улыбка.

Мы стояли в его спальне, в приглушенном свете ночника. Я позволила ему медленно расстегивать пуговицы на блузке. Вот он приспускает блузку, обнажая мои плечи.

– Если ты скажешь, чтобы я остановился, я это сделаю, – прохрипел он, целуя птицу, улетающую с моего плеча, – Почему их семь?

Я вздрогнула. Неожиданно и очень вовремя.

– Семь смертных грехов. Эта, – я открываю глаза, и провожу пальцем по самой большой птице на шее, – Печаль. Следующая – гнев. Потом уныние, гордыня, тщеславие, чревоугодие, похоть и алчность. В моем персональном порядке убывания.

– Они красивые, – тихо говорит он, проводя губами по каждой.

– Не останавливайся, – шепчу я.

Эрик целует каждую птицу, и его поцелуи оставляют обжигающий след на моей коже. Он берет мои запястья, расстегивает пуговицы на манжетах, и распахнутая блузка безвольно стекает на мою талию. Потом отстраняется и меня обдает холодом. Я замерла, сжалась, застыла, когда он потянулся к моей юбке, и медленным движением расстегнул молнию сбоку. Юбка упала к моим ногам, и я задержала дыхание.

– Мне остановиться? – спрашивает он, положив руки мне на плечи.

Я медленно мотаю головой, зажмуриваясь, потому что я знаю, что стою перед зеркальным шкафом–купе. И я не могу взглянуть на свое отражение. Только не сейчас.

Я пытаюсь представить себя прежнюю. Без шрамов и татуировок. Я представляю, как его руки гуляют по моему телу, изучая его, поглощая его, впитывая его. Я представляю, что он дотрагивается до моего живота, до моих бедер, целует мои ноги, и я чувствую. Я так хочу это чувствовать…

Но его руки просто исчезают, растворяются, когда спускаются от груди к моему животу. Я ничего не ощущаю. Ни–че–го.

– Дана? – шепчет он где–то рядом, и я открываю глаза.

Он закрыл меня собой, и я не вижу своего отражения. Вздох облегчения вырывается из груди, и я обхватываю его руки, цепляясь за него, как за последнюю соломинку, держащую меня в этом мире.

Эрик не говорит ни слова. Просто целует меня, глубоко, осторожно и мягко. В ногах я чувствую волны тонкого шелка, но белье еще при мне. Он не торопится, дает мне шанс одуматься и убежать. Я запускаю руки в его мягкие волосы, и он шумно выдыхает мне в губы. Переступаю с ноги на ногу, и отбрасываю платье в сторону. Эрик отпускает меня и удивленно поднимает брови.

– Не останавливайся, – уверенно говорю я, притягивая его к себе.

Почему в романах о любви всегда так похабно описывают близость? «Он вошел в нее, и она радостно приняла его в себя», «Они двигались в одном ритме, пока не достигли пика наслаждения», «Ее плоть плотно сжимала его плоть» и бла–бла–бла.

Ничего этого не было. Мы просто занимались любовью, изучая друг друга. Я рассыпалась на части, расплавлялась и растекалась под его руками, которые снова по кусочкам собирали меня обратно. Я дышала его телом, пила его по глоточку, я не могла насытиться.

Я горела, горела дотла, и превращалась в пепел.

В пепел, разбросанный темными волосами по его подушкам. В пепел, вскидывающий руки над простынями. В пепел, обхватывающий его ногами и царапающий спину. В пепел, шепчущий в ночи: «Не останавливайся». Я превратилась в пепел, я стала пеплом. Я сгорела дотла, не чувствуя ни грамма боли. Я очистилась этим огнем, потому что впервые за три года, я снова почувствовала себя живой. Реальной. Чувствующей.

***

– Я сделаю новую татуировку, – прошептала, уткнувшись Эрику в шею.

Он лежал на животе, а я устроилась на его спине и гладила надпись моим почерком у него на лопатке.

Путь без сердца никогда не бывает радостным.

– Какую? – промычал он в подушку.

– Есть ручка и бумага?

Он потянулся к ночному столику и вытащил из ящика блокнот с прикрепленной к нему золотой ручкой, которая пару недель назад торчала в моих волосах. Я села на кровати, укутавшись в простыню, и написала дату нашего знакомства, в противоположном углу я сделала подпись «Alive[4]» и обвела все это в знак бесконечности. Показала Эрику, и он улыбнулся.

– Я предлагаю сделать ее вместе.

ГЛАВА 19

Я проснулась в десять утра, разбуженная легким ощущением прохлады. Эрика рядом не было, я развалилась поперек большой кровати, голая и счастливая. Интересно, а есть ли телешоу «Голые и счастливые»? Если есть, я однозначно победитель всех сезонов.

Сладко потянувшись, я уставилась на свое отражение в зеркале. Неплохой вид, учитывая почти бессонную ночь. Волосы похожи на мочалку, под глазами легкая припухлость, губы красные и надутые от укусов и поцелуев. Я невольно вспомнила вчерашнюю силиконовую долину и поморщилась.

В квартире стояла полная тишина. Эрик, скорее всего на работе, сегодня четверг. Ведь четверг, я ничего не путаю?

Я лежу на белых простынях, и все вокруг пахнет чем–то терпким и сладковатым. Мужской запах. Кажется, что моя кожа впитала его на сто процентов. Тело немного ноет, но это, наверное, нормально. Я еще раз бросаю взгляд на свое отражение, потом на красное платье, скомканное в углу, и улыбаюсь.

Все–таки не убрался.

У Эрика нездоровая страсть к порядку. По–моему этот случай даже в психиатрии описан. Все в нем выдает человека, который настолько привык все рассортировывать, раскладывать по полочкам, что даже немного тошно. Книги на полках стоят по алфавиту, девственно–чистая кухня, ни единой пылинки в гостиной и спальне, ванная с наполированной сантехникой. Разве нормальный мужчина будет регулярно начищать кран?

У него была домработница, но она приходит только по субботам со слов Эрика. А идеальный порядок был поддержан постоянно. В общем, странно. Я не грязнуля, но и носиться по дому с влажной тряпкой вытирая каждую пылинку, не буду.

Я прошла в ванную и встала под прохладный душ. Конечно, смывать с себя запахи прошлой ночи не хотелось, но освежиться не помешает. К тому же, я могу помыться мылом и шампунем Эрика, так что… Терять нечего.

После тщательной экзекуции с пеной, мылом и зубной пастой я наконец–то почувствовала себя человеком. Открыла шкаф в спальне, вытащила белую рубашку (других, в общем–то, и не было) и надела ее. Не ходить же в вечернем платье с утра?

Выйдя в гостиную, я нашла на кухонном острове записку и ключи от машины:

«Доброе утро. Я уехал на работу, не стал тебя будить. В час дня я могу выйти на обед, если тебе не сложно, забери меня, хочу провести это время с тобой.

У меня нет еще одного комплекта ключей от квартиры, второй у Хельги (домработница). Так что просто захлопни дверь и включи сигнализацию. Код 1312.

Номер офиса есть в голосовом наборе в машине, позвони, я продиктую адрес.

Эрик. Который не Нортман»

Мило. И лаконично.

У меня есть чуть больше двух часов. Нужно заехать домой переодеться, позвонить Русе и забрать Эрика. Должна успеть.

Я выпила кофе, съела творожную запеканку, найденную в холодильнике, надела юбку и, бросив последний взгляд в зеркало, вышла из квартиры. Спустившись на подземную парковку, я стала искать Артегу. Малышка стояла в дальнем углу. Я нажала на пульт от нее, и водительская дверь открылась. Понимаю, почему Эрик так влюблен в эту машину.

Сев за руль, я по привычке включила музыку, на этот раз я ткнула пальцем в небо, точнее в экран и заиграла песня Лободы «40 градусов». А что, вы думали, я только забугорную попсу слушаю? Под звуки виолончели и хриплый голос бывшей солистки Виа Гры, я поехала домой.

Туманом затуманил мысли

Все о нем, лишь о нем, все о нем

Почему некоторые песни оказываются такими пророческими? Почему некоторые тексты бьют в самое сердце, заставляя дышать с перебоями? Я не знаю ответа. Но эта песня мне нравится. Улыбаюсь, как малолетка, радостно покачивая в такт музыке головой.

Добравшись до дома, я скинула платье и вытащила из шкафа бежевую блузку без рукавов и черные брюки. Эрик наверняка будет в костюме, к тому же неизвестно, куда мы пойдем обедать, поэтому я решила изменить привычному для меня стилю. Туфли обую вчерашние, они подходят к любой одежде. Еще одно неоспоримое достоинство и плюс к тому, что я их все–таки купила.

Сев на диван, я набрала номер Руслана и прослушала пять длинных гудков. На шестой он взял трубку, пытаясь перекричать визги ребенка:

– Руся, я сегодня нужна тебе?

– Пока не знаю. Сегодня кто играет?

– По–моему никого важного.

– Значит, спокойно будет. Тогда отдыхай. Как ты?

– Отлично, – я расплываюсь в улыбке.

Но, конечно он не может ее видеть в разговоре по телефону

– Рад за тебя. Он мне нравится.

Он нравится, нравится мне, нравится, нравится так

Нравится, я без ума

– Мне тоже. Мы будем татуировки делать. Вместе.

– Смельчак. Это его первый опыт?

– Нет, я познакомила его с Ильей, – я смеюсь, – Думала, обделается, но ничего, выдержал.

– Держи его крепче, детка.

Держи меня крепче, мама, я сегодня пьяна

– Обязательно.

– Мне надо идти. Аня свалила в парикмахерскую, а мой сын – торнадо. Как она вообще с ним справляется? Мне кажется, он всю квартиру разнесет, – говорит он и сразу же замолкает.

– Держись там. До связи! – сухо отвечаю я, разглядывая цветочные обои в гостиной.

Он не стал продолжать разговор о сыне. Он знает, что это со мной делает.

– Пока!

Кладу трубку и смотрю на часы. Половина двенадцатого. Вот так всегда, когда ждешь чего–то, минуты превращаются в часы и движутся со скоростью улитки. Хотя, улитка порой быстрее.

Включив телевизор, я слушаю новостные сводки. На Украине война, в Сирии тоже. Переключаю на спортивный канал и просматриваю кадры последних игр, которые я благополучно пропустила из–за Эрика. Ничего существенного, только немцы явно претендуют на победу, и Италия выбыла. Обидно.

Я отвлекаюсь на «Анатомию страсти» и не замечаю, как пролетает время. Быстро одеваюсь, наношу капельку духов на запястья и выхожу из квартиры. Опаздывать не хочется, поэтому я давлю на педаль газа и срываюсь с места. Артега утробно рычит и мчит меня по городу с неимоверной скоростью. Сплошное удовольствие. Я включаю голосовой набор в машине, произношу слово «Офис» и слышу гудки из динамиков.

– Офис Эрика Кааск, – пропела по-эстонски тонким голоском секретарша, – Чем могу Вам помочь?

– Меня зовут Дана. Соедините с Эриком, – спокойно говорю я, гадая – какая она.

Наверняка молодая и красивая, с длинными стройными ногами.

– Секунду, – буркнула она, и я слышу короткий писк в динамиках.

– Дана? – пропел Эрик с придыханием.

– Куда ехать? – раздраженно бросила я, представляя противную симпатичную секретаршу, которая приносит ему кофе.

Почему–то я уверена, что она расстегивает пару пуговиц на блузке, чтобы показать свои прелести. И сто процентов, у нее короткая юбка, открывающая прекрасные ноги без шрамов. Пока он диктует адрес, я представляю, как он разглядывает эти ноги, и мысленно луплю ему пощечины. Немного успокоившись, я сворачиваю на Пярнусское шоссе, ведущее в район офисных зданий на окраине центра. Пробок нет, поэтому добираюсь быстро. В двенадцать пятьдесят я стою у офиса и жду его.

Эрик выходит в кампании длинноногой брюнетки, мило ему улыбающейся. Я сжимаю губы. Она одета в белую блузку и черный костюм–двойку. Юбка обнажает колени и прекрасные щиколотки. Я завидую ей. У нее нет шрамов и красивая кожа, как я и представляла.

Он останавливается у входа, видит меня и улыбается, забыв о брюнетке.

Получай фашист гранату!

Идет ко мне, даже не бросив пару слов на прощание своей спутнице. Она стоит, раскрыв рот и моргая от досады.

Знай наших!

В душе я ликую, но лицо стараюсь оставить невозмутимым. Эрик садится на пассажирское сиденье и щурится от полуденного солнца. Не говоря ни слова, он тянется ко мне и быстро целует в губы, задержавшись возле моего лица всего на секунду. Я ловлю глазом брюнетку, которая, надув губы смотрит на нас. Мне так и хочется показать ей средний палец.

– Куда едем, босс? – говорю я.

– Называй меня так всегда, пожалуйста, – смеется Эрик, – Поехали в яхт–клуб. Сегодня хорошая погода, можно на террасе посидеть.

– Слушаюсь, босс, – смеюсь в ответ, и трогаюсь с места, – Это была твоя секретутка?

– Кто?

– Секретарша твоя, это чудо с длинными ногами?

– Лиза. Нет, это секретутка, как ты выразилась, Игоря. А что?

– Мне не нравится ее юбка, – проворчала я, не отрываясь от дороги.

– Она и мизинца твоего не стоит, – вздыхает он, – Ты хорошо выглядишь.

– Спасибо. Старалась соответствовать.

– Но джинсы и футболка тебе идут больше, – я чувствую, как он улыбается.

– О да, а насколько в них удобнее, словами не передать.

Мы снова смеемся, и Эрик кладет свою руку на мою, нежно поглаживая кисть большим пальцем.

– Я скучал по тебе.

Я замираю на долю секунды, а потом отвечаю:

– Я тоже.

ГЛАВА 20

– Игорь, я не вернусь в офис. На моем столе лежат подготовленные контракты, забери их и отправь клиентам, – Эрик замолкает, а потом продолжает снова, – Понял. До связи.

Он немного хмурится, когда убирает телефон.

– Все в порядке? – спрашиваю я, приговаривая последний кусок вегетарианской пиццы с обильной сырной корочкой.

– Да, просто ему не нравится, что я забросил дела.

– Я тебя отвлекаю от работы? – я вскидываю бровь и наслаждаюсь тем, как он бесится от этого.

– Да, отвлекаешь. Ты специально? – он тянется ко мне под столом, снимает мою туфлю и кладет ногу себе на бедро.

– Ага, – расплываюсь в улыбке я, и дергаю бровями еще усерднее. Со стороны я, наверное, выгляжу как идиотка.

Как это может нравиться?

– Если ты еще раз так сделаешь, я тебя придушу, – хрипит Эрик и стискивает мою ногу.

– Как, так? – я вскидываю правую бровь, – Или так? – потом левую.

– Мать честная, что ты со мной делаешь, – выдыхает он и прижимает мою ногу к своему причинному месту.

Я тоже шумно выдыхаю, потому что его причинное место выросло до совсем неприличных размеров.

Ого, как быстро.

Я с улыбкой перевожу взгляд на яхты, стоящие передо мной. Они мирно покачиваются на волнах и недовольно скрипят, словно те нарушают их покой, ударяясь о борта. День сегодня солнечный и на удивление теплый. Я не взяла солнечные очки из дома, и поэтому жмурюсь на солнце. Внезапно яркий образ из воспоминаний всплывает, как утопленник, пытаясь ухватить меня и утащить с собой на дно:

Слишком много света в глаза. Вроде бы осень, но день такой солнечный, что впору на пляж в купальнике.

– На следующей неделе мои родители приезжают, – говорит Март, пока я перестраиваюсь в потоке.

– Отлично. Ты знаешь, я всегда им рада.

– Они тебе тоже. Я подумал, может быть, сходим куда–нибудь вдвоем?

Я пожимаю плечами, отчаянно пытаясь всматриваться в дорогу, но из–за солнца приходится щуриться. Даже козырек не спасает.

– Можно. А куда ты хочешь?

– В кино, например. Нет?

– Ты приглашаешь меня на свидание? – я невольно улыбаюсь.

– Ага. Ты мне отказываешь? – Март смеется.

– Ммм, все зависит от фильма и afterparty.

Март кладет руку мне на ногу, и проводит ладонью вверх по берду, задирая платье.

– Afterparty может быть, – он замолкает и гладит меня большим пальцем, – Горячим.

Я улыбаюсь и убираю его руку.

– Не отвлекай. Я за рулем.

– Да ладно тебе, давай подурачимся, – смеется Март, снова положив руку на мою ногу и пробираясь выше. Я чувствую тепло его руки в одном не очень пристойном месте и шумно выдыхаю.

– Март!

Улыбка сползла с моего лица. Я судорожно сглатываю и начинаю усиленно моргать, отгоняя видение. Лицо моего мужа с безупречными голубыми глазами и роковой улыбкой медленно растворяется, и на его месте появляется Эрик. Он продолжает поглаживать мою ступню, но его взгляд изменился. Теперь он смотрит обеспокоенно, изучая меня медовыми глазами, словно что-то почувствовал.

– Дана?

– Эрик, ты меня нервируешь, – хрипло говорю я.

– Ты меня тоже.

– Поехали ко мне?

Это я сказала?

– Поехали.

Он встает, не дожидаясь официанта, кладет крупную купюру на стол и выводит меня с террасы. Практически заталкивает в машину, сам садится за руль и едет самым коротким путем в направлении моего дома. До спальни мы не успеваем, потому что раздеваться начинаем прямо в подъезде.

Прижимая меня к двери, он открывает ее моими ключами и впихивает меня в квартиру, снимая мою расстегнутую блузку. Я, в общем–то, тоже не отстаю, правда, пуговицы на его рубашке плохо мне поддаются. В аварии повредился какой–то нерв в спине, и у меня нарушена мелкая моторика. Я не помню, говорила об этом Эрику или нет.

– Да рви, – рычит он, и я послушно разрываю предмет его гардероба стоимостью в пару сотен евро.

В следующую секунду я подлетаю в воздух, и наслаждаюсь поцелуями, которые покрывают мою грудь. Я запускаю пальцы в его волосы и вдыхаю их запах, снова и снова. Вот я на комоде в прихожей, снимаю остатки рубашки и майку с Эрика, бурча что–то вроде: «Почему на тебе одежды больше, чем на мне». Вот я падаю спиной на диван в гостиной и расстегиваю ему штаны. Эрик тихо смеется и вздрагивает, когда я провожу руками по его ребрам. Он целует меня в шею, потом в ключицу и впадинку под челюстью. Из меня вырывается тихий стон, когда он прикусывает мою нижнюю губу, и я растворяюсь в нем, вся без остатка. Мы занимаемся сексом, любовью – не суть. Близость можно обозвать как угодно, от этого она не престает быть близостью.

– Как–то стремительно стали развиваться события, – пробурчал Эрик мне в ухо, когда мы перевели дыхание.

– Не то слово, – ответила я.

Он отодвинулся и опустился на пол передо мной. Я тоже поднялась, и должна была смутиться, покраснеть, прикрыться руками. Но ничего этого не было. Он сел передо мной на колени и протянул руку, касаясь моего живота.

– Ты совсем ничего не чувствуешь? – шепотом спросил он, дотрагиваясь до пламени.

– Ничего.

– И так? – он положил руку на мое бедро, и сжал ее

– Немного.

– Так? – он провел другой рукой по тазовым косточкам.

– Здесь чувствую, – поморщилась я от легкой щекотки.

– И ниже тоже? – в его глазах что–то сверкнуло.

– Ниже тоже, – я рассмеялась, – Ты думал я ничего не чувствую во время секса?

Эрик покраснел и напрягся, выпрямив спину.

– Я не это имел ввиду. И, нет. Я так не думал. Ты получаешь удовольствие, я же не слепой.

– С самомнением у тебя все в порядке.

– Однозначно. Что ты чувствуешь, когда я до тебя дотрагиваюсь? – продолжил он, одновременно проводя руками по моим ногам.

– Немного непривычное ощущение.

– Почему? – он поднимает глаза, и сверлит меня взглядом.

– До меня никто не дотрагивался с тех пор. Я говорила.

– Я помню. Потому что ты не хотела?

– Нет, потому что они не смогли бы, – я пытаюсь свести ноги, но он останавливает меня.

– Ты стесняешься? – спрашивает он, и я судорожно ищу ответ на этот вопрос, – Чего ты боишься, Дана?

От звука моего имени, произнесенного в этот момент – момент невероятной близости, у меня внутри все рухнуло вниз. Я раньше не замечала, каким магнетизмом обладает его голос. Особенно легкий эстонский акцент, хотя он очень хорошо говорит по–русски, несмотря на то, что слова в предложениях расставляет странно.

– Я боюсь, что ты посмотришь на меня с отвращением, – честно говорю я, и кладу руки ему на запястья, останавливая их и отводя в сторону.

– Я хоть раз смотрел на тебя так?

– Нет.

– Тогда почему ты думаешь, что это может измениться? – он убирает руки, и позволяет мне принять приличную позу, если она такой может быть. Я же голая.

– Все меняется, Эрик. И люди тоже.

Он вздыхает и трет шею. Я смотрю на него, полностью раздетого, сидящего на моем полу и улыбаюсь. Он ловит мой взгляд и спрашивает:

– Что? Почему ты улыбаешься?

– Ты красивый, тебе говорили это?

– Не помню, – он пожимает плечами, – Я вообще–то мало разговариваю с людьми.

– Разве? По–моему ты только и делаешь, что болтаешь.

– Очень смешно, – бурчит он – Ты мне экскурсию проведешь? – он окидывает взглядом мою квартиру, – Мне интересно увидеть спальню. И может быть даже опробовать кровать.

Он подмигивает мне, и я снова смеюсь.

– Лучше загляни в ванную. Там гораздо больше простора для фантазии.

– Неплохая мысль, – он кивает.

– Предлагаю совершить ритуал омовения под Ленни Кравица, – я тянусь к пледу в углу дивана, беру его и накидываю на плечи.

Эрик дергает край мягкой флисовой ткани и стягивает ее с меня.

– Не смей, – говорит он, – Я хочу, чтобы ты ходила голая.

– Слушаюсь и повинуюсь, босс – я встаю с дивана, делаю небольшой книксен и, хихикая, добавляю, – Еще будут указания?

– Иди в задницу! – смеется он, и забирается на диван.

Он заваливается на него, вытягивает ноги на кресло–мешок и закидывает руки за голову.

Я оглядываю его и отчаянно борюсь с желанием облизнуться.

Нет, он не был полубогом. У него не было горы мышц, выдающегося размера в штанах или чего–то подобного, о чем пишут в любовных романах. Он был обычный мужчина, с подтянутой фигурой, длинными ногами и красивыми ступнями. Он не брил грудь, и ее покрывали мягкие темные волосы, совсем немного, но достаточно, чтобы придавать мужественности и сексуальности. Совершенно обычный человек, мужчина, застывший в естественной расслабленной позе на моем диване. Голый.

Я покачала головой и пошла в ванную. Включила воду, налила немного пены и вернулась в комнату, чтобы налить воды в графин и жестом позвала Эрика с собой.

Мы барахтались в теплой нежной пене, обсуждая существующие теории возникновения жизни на планете Земля. Эрик был уверенным приверженцем того, что мы – прямые потомки марсиан, которые прилетели сюда со своей погибающей планеты. Я настаивала на том, что люди жили здесь всегда, и теория Дарвина имеет место быть, но в обратном порядке деградации, а не эволюции.

Он сидел спиной ко мне, и наши ноги переплелись под водой. Ванная мне досталась от родителей, и она была огромная, так что мы вполне могли вытянуть ноги и наслаждаться моментом. Я потирала его плечи, пока он рассуждал о жизни на других планетах, и смеялась ему в шею, когда он рассказал о своей детской мечте стать космонавтом. Я всегда мечтала стать балериной, о чем радостно с ним поделилась. Правда мне пришлось добавить с досадой, что с растяжкой у меня были серьезные проблемы, поэтому я отзанималась хореографией два года и бросила это дело. Зато, я научилась играть на клавишных, ведь сольфеджио был обязательным предметом.

Мы. Мужчина и женщина, случайно повстречались ночью на дороге. У нас не было ничего общего, но что–то нас объединяло. Я впервые за три года почувствовала себя абсолютно счастливой. Я чувствовала, как пепел, в который превратилась моя душа, стал собираться, слипаясь во что–то твердое и целостное. Я поняла, что я снова хочу жить.

И что я живу, когда рядом он.

***

– Дана, можно задать тебе вопрос? – спросил Эрик, спустя неделю, сидя на диване у меня в гостиной.

Я пристроилась у него в ногах, с коробкой мятного мороженого в руках. Мы смотрели «Настоящую кровь» с самого начала, удивляясь обилию секса, мата и крови на экране. ЭйБиСи – однозначно масонский канал, и в полной мере отвечает плану по развращению людей. Если бы не Александр Скарсгодр, я бы вряд ли посмотрела эту муть.

– Конечно, можно, – ответила я

– Почему у тебя нет их фотографий?

Этим вопросом он ввел меня в ступор и заставил подняться. Я пыталась найти ответ, но не получалось.

– Не знаю, – честно ответила я, – Наверное, не хочу вспоминать.

– Но это же неправильно, – вздыхает он и притягивает меня к себе, – Нет ничего плохого в том, что ты боишься страшных воспоминаний. Но, наверняка, есть и хорошие. Мне кажется, что, убрав фотографии, ты предаешь их память.

Я замолчала, зарываясь в него лицом. Вдохнула его терпкий запах, ставший таким родным и знакомым. Потом отстранилась, и пошла в спальню. Эрик последовал за мной и встал в дверях.

Я открыла нижний ящик комода, где хранила разную ерунду: спичечные коробки, коллекцию монет, нитки с иголками и старые школьные тетради. И достала оттуда небольшую деревянную коробку, покрытую белой краской. Подошла к кровати и села на нее.

– Подойди сюда, – сказала я тихо, и Эрик опустился рядом.

Я медленно открыла коробку, словно это был ящик Пандоры, и этим действием я могла уничтожить весь мир. Подняла два свидетельства о смерти и достала толстую пачку фотографий. Они были тщательно рассортированы и скреплены между собой металлическими зажимами. Я взяла две самых больших и сняла зажимы, передавая одну пачку Эрику.

Он принялся молча рассматривать мои свадебные снимки, фотографии со свадебного путешествия, семейных праздников, отдыхов с палатками и шашлыков на природе. Я же держала вторую пачку в руках, так и не решившись на них взглянуть. Когда он вопросительно посмотрел на меня, он отложил фотографии в сторону и положил свою ладонь мне на руку.

– Можем сделать это вместе, – сказал он, и я перевернула стопку.

Я с белой полоской теста на беременность в руках. Фотография с первого УЗИ, где толком ничего не разобрать, только маленькая горошина. Вот второе УЗИ, 3D модель, где видно крошечное личико и ручки. Я с небольшим животом. Здесь живот побольше. На следующих фотографиях он уже огромный. Мы сделали их у фотографа. На них муж обнимает меня сзади, сложив руки на огромном, как арбуз, животе и смеется.

– Он тогда пинался, – вырывается у меня, – Когда сделали этот снимок.

Потом родильная палата и мое замученное лицо. На следующем снимке муж перерезает пуповину нашему новорожденному ребенку. Следующий кадр, я в слезах обнимаю кроху на своей груди. Еще одни кадр: мы оба плачем, смотря на нашего сына.

Вот ему неделя. Потом месяц. Он держит голову. Он сам перевернулся. Первая улыбка. Впервые встал на четвереньки. Первый зубик. Первый раз встал на ножки. Первые шаги вдоль дивана.

Я не плачу, просто перебираю эти фотографии и улыбаюсь.

– Он был похож на тебя, – говорит Эрик совсем близко.

– Да, все так говорили.

Я убираю семейные фотографии обратно в коробку и беру только один снимок. На нем я держу Сашеньку на руках. Ему было полгода, и я сделала стилистическую фотосессию. Саша был с ангельскими крыльями в белой рубашке, а я была в белоснежном платье и косой Тимошенко–style. Я убрала коробку обратно, в самый дальний угол ящика и поставила фотографию с сыном на ночной столик.

– Почему именно ее? – спросил Эрик, обнимая меня за плечи.

– Потому что на ней изображен тот, кого я любила.

– А мужа ты не любила? – он удивленно спрашивает это, а я поворачиваюсь к нему и прижимаюсь лбом к его лбу.

– Нет. Я никогда никого не любила, – выдавила из себя я, – Я поняла это ту секунду, когда взяла Сашу на руки. В тот момент ко мне пришло четкое понимание слова «любовь». Именно тогда я полюбила в первый и единственный раз в жизни.

Эрик молчал, перебирая мои волосы, упавшие мне на плечи.

– Я не могу объяснить, что чувствует мать. Я не могу донести до тебя силу этой любви. Но она не идет ни в какое сравнение с тем, что испытывают мужчина и женщина. Благодарность, преданность, страсть, восхищение. Люди называют это любовью, но это не так. Эти чувства даже близко не стоят с тем, что чувствует мать, когда смотрит на своего ребенка.

Он поцеловал меня в лоб и притянул к себе, прошептав:

– Не плачь.

Я кивнула, но предательские слезы все равно полились из моих глаз, вместе со словами, которые я была не в силах остановить.

– Знаешь, что я видела в его глазах? – я положила голову ему на плечо и прошептала, – Вселенную. Я видела в его глазах миллионы звезд и созвездий, солнечные системы, и это было прекрасно. Его дыхание было самым сладким звуком, который я слышала в своей жизни. Никакая музыка не сравнится с ним. Моцарт и Бах нервно курят в стороне со всеми своими величайшими произведениями. Его крошечные пальчики, которые дергали меня за волосы или случайно щипали за грудь, приносили мне самые теплые прикосновения. Его улыбка, когда он видел меня по утрам, заставляла весь мир вокруг светиться. И меня обволакивало этим светом, окутывало, как одеялом. Я заплакала от счастья, когда он встал на ручки и пополз. Потом, когда он сделал свои первые шаги мне навстречу и сказал «Мама». Я тогда заливалась слезами счастья. Ты, когда–нибудь испытывал такое?

– Нет, – выдыхает он, проводя рукой по моим волосам.

– Вот и я тоже больше этого не чувствовала. И никогда не почувствую.

Эрик отстранился немного и вытер мои слезы. Потом улыбнулся и сказал:

– Теперь я не знаю, как признаться тебе в любви.

– Не нужно, – моргнула я от удивления.

Он прячет лицо в моих волосах, проводит губами по моим грехам, целуя большую Печаль и продолжает:

– Просто будь со мной, – шепчет он мне в ухо, и я прижимаюсь к нему.

– Я с тобой, – отвечаю я.

– Не оставляй меня.

– Я никуда не уйду.

– Я люблю тебя, – говорит он.

И мне почему–то захотелось ответить тем же. Но я так и не смогла этого сделать.

ГЛАВА 21

Недели пролетали быстро и не заметно. Мы закончили чемпионат, Бразилия с треском проиграла Германии, потеряв Неймара и Тьяго Сильву в четвертьфинале. Я заливалась слезами, а Эрик качал меня на коленях и отчаянно сдерживал смех, когда я проклинала все на свете в связи с этим трагическим событием.

Он познакомил меня с Игорем и его женой, Машей. Я сделала вид, что Игоря вижу в первый раз, и он был преисполнен благодарности, многозначительно кивая во время разговоров. У них с Машей были замечательные дети. И сама Маша была замечательная. Я давно не встречала таких простых и открытых женщин, особенно, учитывая тот факт, что она была женой успешного бизнесмена. Она пожаловалась мне на свою полноту после вторых родов, и мы разговорились о занятиях спортом.

– Вы катаетесь на роликах, Дана? – спросила она меня с полными интереса глазами

– Маша, пожалуйста, на «ты». Не надо меня смущать.

Мы рассмеялись как хорошие подруги и продолжили беседу, когда к нам присоединились мужчины.

– Расскажи мне. У нас недалеко есть парк с неплохими дорожками. Может мне тоже стоит этим заняться?

– Это очень хороший способ поддерживать форму, к тому же дешевый и приятный – ответила я, и Эрик подхватил суть беседы

– О да, это и, правда, классно. Поначалу страшно до чертиков, а потом втягиваешься.

– А ты катался? – удивленно спросил Игорь, переводя взгляд то на меня, то на Эрика

– Она меня заставила, – Эрик развел руками, – Но это был интересный опыт.

– Да ладно, ты чуть не обделался, – рассмеялась я, – Я еще никогда не видела столько ужаса в человеческих глазах.

– Не правда. Мне было страшно, но совсем немного.

– Не ври, – скорчила гримасу я, – На самом деле это не так страшно. В конце концов, можно купить шлем и наколенники с перчатками, так что падения будут не страшны.

– Мне надо попробовать обязательно, – просияла Маша, – А ты можешь помочь мне выбрать ролики?

– Легко, – ответила я, и мы улыбнулись друг другу.

К вечеру мы устроились на террасе возле дома, укутавшись в пледы. Я прижалась к Эрику, завернутая в мягкую шерстяную ткань и его руки. Он водил носом по моим волосам и делал вид, что слушает Игоря, рассказывающего о его последней поездке в Париж. Маша укладывала детей спать, но безуспешно, о чем свидетельствовали периодические визги со второго этажа. Я не выдержала, и встала, чтобы предложить ей свою помощь.

– Ты куда? – спросил Эрик, когда я направилась к дому

– Помогу Маше справиться с детьми.

– Ты уверена? – в его глазах пробежало беспокойство.

– Конечно, Эрик. Вам же наплевать, а она такими темпами их до утра не уложит, – я вскинула бровь, и он метнул на меня обжигающий взгляд.

Довольно усмехнувшись, я прошла в дом, и поднялась по узкой деревянной лестнице.

Машу я нашла в детской, когда она пыталась укачать младшего сына, под возмущенное нытье старшего.

– Давай помогу, – сказала я и протянула руки.

Маша робко посмотрела на меня и вложила мне в руки ребенка.

– Сколько ему, – спросила я шепотом, начиная двигаться из стороны в сторону. Малыш с любопытством посмотрел на меня, нахмурился и зевнул. Потом начал медленно моргать. Это хороший признак. Управлюсь за пять минут.

Я оглядела детскую комнату, оформленную в стиле сафари. Стены были покрашены в желто–зеленый цвет, не слишком яркий, но и не бледный. На одной стене расположился стеллаж с игрушками, столик для рисования и телевизор. Эта же стена была покрыта фотообоями с изображением героев «Мадагаскара». Лев приветливо улыбался, а зебра стояла на передних лапах, как брейкдансер. На дальнем плане маячил пароход с пингвинами, а в воде у берега плавала бегемотиха Глория. Кровать старшего была заправлена постельным бельем с теми же героями, а колыбель маленького украшена зеленым балдахином и бортиком с кружевом.

– Девять месяцев. Старшему три года, и у него как раз сейчас кризис. Управиться практически невозможно. Получается, только если ложусь с ними вместе.

– Так почему сегодня по кроваткам?

– Игорь против совместного сна. Обычно он ночует в городе, у него там квартира, тогда мне попроще. А на выходных он и слышать не желает о детях в нашей постели, – она пожимает плечами, поглаживая своего старшего сына по голове.

Он вот–вот уснет мирным сном.

– Почему? – спрашиваю я, чувствуя, как моя неприязнь к Игорю начинает вырастать до невозможных размеров.

– Он считает, что у детей должна быть своя комната, а семейное ложе только для мужа и жены, – вздыхает Маша, – мужские заморочки. Если со старшим он еще кое–как терпел до полутора лет, пока я не прекратила грудное кормление, то сейчас он не готов себя ущемлять.

Вот козел!

Я промолчала, сглотнув, посмотрела на младенца в моих руках. Он сопел, надув щеки, и выпятив верхнюю губу. Все дети спят с одинаково мирным выражением лица. Где–то я слышала фразу: «Когда спят дети, даже ангелы молчат». Наверное, это недалеко от истины, если, конечно, ангелы существуют.

Я улыбнулась и кивнула Маше:

– Спит.

– Клади в кроватку.

Я послушно переложила ребенка в его кроватку. Младенец утонул в зеленых рюшах, и я поправила балдахин. Он сразу перевернулся на живот и зарылся лицом в тоненькую подушку. Сашка делал так же.

Черт!

Ком встал где–то в трахее, и я усердно пыталась пропихнуть его дальше, но получилось неважно. Маша добавила масла в огонь всего лишь одной фразой:

– Ты так быстро управилась. У тебя есть дети?

– Был, – осипшим голосом сказала я и направилась к двери.

Потом, я остановилась и выпалила, давясь слезами:

– Не слушай его. Спи вместе со своими детьми. Поверь, это самое ценное в жизни. И очень быстро проходит. Игорь – дурак, если этого не понимает.

С этими словами я вылетела из детской, и забежала в первую комнату, попавшуюся на моем пути. Это оказалась ванная. От нахлынувших воспоминаний мою грудь сдавило, словно по ней проехался асфальтоукладчик, и я принялась хватать ртом воздух. Я вцепилась с раковину так, что костяшки пальцев побелели, и отчаянно затрясла головой, прикусив нижнюю губу до боли.

В висках застучало, в ушах появился долгий, пронзительный писк и поле зрения вокруг меня стало сжиматься.

– Март, ты выпил. Я поведу, – резко сказала я, усаживая Сашку в автокресле.

Он послушно сложил ручки, когда я пристегнула его пятиточечным ремнем. Поцеловав сына в макушку, я поймала его довольную улыбку и подошла к багажнику, куда Март укладывал коляску.

– Я выпил полбанки пива. Два часа назад, – пожимает плечами он.

– Ну и что? Ты знаешь мое отношение к этому. Давай ключи! – говорю я, и он смеется.

– А ты знаешь, как я не люблю, когда ты за рулем.

Я вздыхаю, когда он тянется ко мне и обнимает меня за талию.

– Я поведу. Март, пожалуйста, давай не будем ругаться.

Чмокнув меня в лоб, мой муж отстранился и покачал головой. Потом закрыл багажник, протянул ключи от машины и зашагал к пассажирскому сиденью.

Я устроилась за рулем, пристегнулась и поморщилась от солнечного света, бьющего в глаза. Как назло, я снова забыла очки дома. Опустив козырек, я завела машину и тронулась с места.

– Баба за рулем – все равно, что обезьяна с гранатой, – проворковал мой муж и рассмеялся.

– Заткнись, – буркнула я, пытаясь сосредоточиться на дороге.

– Дана! – я услышала взволнованный голос Эрика в коридоре.

– Я здесь, – прохрипела я, и не знаю, то ли он услышал этот жалобный звук, то ли просто нашел меня по запаху, но он в ту же секунду открыл дверь в ванную, и оказался рядом.

Он подхватил меня, обвив руками мою талию, и прижал к себе. Я судорожно хватала воздух и цеплялась за него, чтобы не рухнуть в обморок.

– Все хорошо. Я с тобой. Я рядом, – говорил он мне на ухо, и я возвращалась в реальность маленькими шажками на звук его голоса.

Когда приступ прошел, он усадил меня на унитаз, а сам сел на корточки рядом. Заглянув в мое лицо, он нахмурился еще больше.

– Ты как?

– Уже лучше.

– Я говорил, что это была плохая идея? – он покачал головой, и я вжала шею в плечи.

– Нет, но намекал.

– Хочешь домой?

– Да, – в знак согласия я слабо кивнула.

– Сейчас вызову такси. Сиди здесь и никуда не уходи.

– Эрик, – начала я и осеклась, – Ничего им не говори. Скажи, что мне стало плохо.

– Хорошо.

Он вышел из ванной, и я услышала топот шагов по лестнице и приглушенные голоса. Потом шаги вернулись в коридор и оказались возле двери ванной. Эрик вернулся.

– Игорь вызовет машину.

– Можно я пока здесь побуду? – пролепетала я, приваливаясь к бочку унитаза и закрывая глаза

– Конечно. Не хочешь выходить?

– Нет. Я кое–что сказала Маше.

– Что ты ей сказала? – Эрик напрягся.

– Не переживай, о похождениях ее муженька я ничего не рассказала. Просто сказала ей, чтобы она не слушала его в отношении детей. Ты знаешь, ей очень тяжело с ними справляться. А он вместо помощи, давит на нее и устанавливает свои требования.

– Это их дело, – отчеканил Эрик и отвернулся к окну напротив двери.

– Я знаю. Просто меня это взбесило. Твой друг – козел.

Эрик гневно вздохнул и собрался что–то сказать, но я перебила его:

– Прости. Но это правда. И ты сам это знаешь.

Он выдохнул, опустил плечи и посмотрел на меня с такой тоской, что у меня защемило сердце.

Блин, не стоило, наверное, этого говорить. Я вспомнила слова Эрика о том, что у него нет друзей. Наверное, Игорь, каким бы он не был, был ему близок.

– Прости, – еще раз сказала я.

– Прощаю, – пробубнил он и развернулся ко мне, – Пошли. Машина приехала.

Мы быстро попрощались, я кивнула Игорю и Маше, которая смотрела на меня озабоченными глазами.

– Ты же не забудешь про ролики? – тихо сказала она, обнимая меня на прощание.

От этого жеста мне стало неловко, но я все же ответила на объятия и похлопала ее по спине.

– Нет. Я держу свои обещания.

– Оставь мне свой номер, – просияла она, и я послушно записала набор цифр в ее телефон и поставила рядом со своим именем смайлик.

Мы вышли за ворота и сели в такси. Эрик продиктовал свой адрес и посмотрел на меня. Наверное, выражение моего лица было очень удивленным, потому что он рассмеялся.

– Ты хотела к себе домой? Я ничего не имею против, но моя кровать больше, – шепнул он мне на ухо, и я расплылась в улыбке.

–К тебе, так к тебе.

Я повела бровью, он засопел и страстно впился в меня губами.

Об инциденте, произошедшем всего полчаса назад, я мигом забыла.

ГЛАВА 22

– У вас есть футболки немецкой сборной? – весело спросила я, заходя в спортивный магазин.

– Есть, но не все игроки. Какую именно вы хотите?

– Тринадцатый номер. Мужская, размер XL.

– Мюллер, – расплылся кассир в улыбке, – Хороший выбор.

Козел твой Мюллер, вместе со всей немецкой сборной.

Злобно пыхтя, я схватила толстовку сборной Бразилии своего размера и бросила ее на кассу. Улыбка кассира сползла с лица, а потом он ехидно оскалился и шепотом спросил:

– Ролевые игры? Германия неплохо вставила Бразилии.

Я подавилась слюной, которой секунду назад чуть не забрызгала все вокруг от ярости.

Это он на что намекает? Никакого чувства такта.

Я уже захотела позвать администратора и нажаловаться на хамство персонала, как сзади вырос Эрик и приобнял меня за талию.

– Нашла, что искала?

К этому времени предательская немецкая футболка скрылась в пакете и мой сюрприз не раскрылся. Я метнула молнии в кассира, он стоял, потупивши взгляд. И складывал мою толстовку.

– Нашла, – пробурчала я, подставляя щеку для поцелуя.

– Еще одна? У тебя же есть Неймар? – Эрик прищурился, когда увидел, что складывает в пакет хамоватый сотрудник магазина.

– Это толстовка.

Я снова отвесила злобный взгляд продавцу, который расплылся в улыбке.

Эрик искренне восхищался немецкой сборной, а в особенности Мюллером. Ему так понравилось, как тот забивал голы, что он заорал даже тогда, когда на одиннадцатой минуте матча мяч от Мюллера полетел в ворота Бразилии в полуфинале. Не знаю, насколько исказилось тогда мое лицо, но он долго смеялся. И до сих пор мне припоминает этот позорный матч.

Иуда.

– Что–то случилось? – спросил он, когда мы выходили из магазина на подземную парковку.

– Потом расскажу, – покачала головой я и улыбнулась.

Все–таки ролевые игры в майках сборных пробуждали кое–какие фантазии. Особенно, если понимать фразу «неплохо вставили» в немного опошленном смысле.

Сев на водительское сиденье, я завела мотор, и лишний раз насладилась сладким рычанием Артеги. Погладила руль и тронулась с места. Я начала привыкать к этой машине. Эрику нравилось, как я вожу, и он частенько отдавал мне бразды правления.

Вот и сегодня, был мой «водительский день». Утром он заехал ко мне, мы приняли душ вместе, позавтракали и направились в центр за покупками. Я отправила его в магазин электроники за беспроводными наушниками, которые он страстно возжелал заиметь, увидев в какой-то рекламе. Провода мешали ему во время езды на роликах. А сама купила предательскую немецкую футболку. Ему в подарок. У него скоро день рождения.

Эрик совсем освоился с моим телефоном на Андроиде (сам он был зомбированным обладателем яблокотехники) и каким–то неведомым мне чутьем всегда подбирал удачную музыку для совместного времяпровождения. Вот и сейчас из колонок Артеги плавно струились звуки супер–мелодичной песни на французском языке. Je suis malade, Лара Фабиан. Красивая песня о разбитом сердце. Я когда–то давно прочитала перевод.

Душа болеет, изнемогает, тлеет

Приходишь ты, когда не ждешь

Уходишь вновь – и в сердце нож

Утром он сказал, что у нас одна важная встреча днем, и попросил меня одеть что–нибудь понаряднее, поэтому я напялила серые брюки и черную блузку в крупный цветок. Я даже слегка подкрасилась по такому случаю. Эрик вообще часто стал меня таскать по разным мероприятиям: презентациям, вечеринкам, открытиям ресторанов и ночных клубов. Мой гардероб жалобно намекал мне на то, что его пора обновить парой платьев или хотя бы приличных костюмов. Я отрицала все эти намеки, тщетно пытаясь придать себе шикарный вид, используя то, что есть. И благодарила Бога за Лабутены, которые подходили к любому наряду. Все попытки Эрика меня одеть я отвергала.

– Эрик, я не кукла, чтобы меня наряжать, – сказала я в очередной раз, когда он завел подобный разговор.

– Я не считаю тебя куклой. Но я понимаю, что с твоей зарплатой тяжело соответствовать местам, в которые я тебя вожу.

– Не бери меня с собой, и проблема решена, – пробубнила я, глядя на свое отражение в зеркале.

Он вздохнул, покачал головой, и приобнял меня сзади, положив голову мне на плечо.

– Дана, я понимаю, что задеваю чувство твоего достоинства. Но мне будет приятно купить тебе платье или туфли. И я ничего не прошу взамен.

– Мне это не нужно. Это пустая трата денег. Я надену это платье один раз в жизни, а о его стоимости мне даже думать страшно. Ты сам знаешь, как я отношусь к бессмысленным тратам. Лучше на эти деньги…

– Да–да, помочь людям. Я знаю, – вздохнул он, целуя меня в шею, – Твоя взяла. На сегодня.

– Ты не оставишь эту тему? – я нахмурилась и на моем лбу пролегла морщинка. Точно такая же была у него.

– Никогда, – рассмеялся он, разворачивая меня лицом к себе и усаживая на комод.

Вот и сегодня, я наряженная и надушенная, ехала в самой эксклюзивной машине, с самым красивым мужчиной и под одну из самых красивых песен. Куда ехала, сама не знала.

Эрик сказал свернуть в сторону пригорода. Мы едем в частный сектор? Странно.

Через полчаса я притормозила у небольшого дома с брусчатой дорожкой. Возле дома стоял Volvo XC60 красного цвета. Как с обложки журнала. Сияющий и наполированный.

– Неплохо, – кивнула я на машину.

– Нравится? – пристально посмотрел на меня Эрик, выходя из машины, – Хотела бы себе такую?

– Не отказалась бы. Мой любимый цвет.

– Ага, – он задумчиво улыбнулся.

Он взял меня за руку, и мы пошли по дорожке к дому. Любопытство распирало, и я, не выдержав, спросила:

– Надеюсь, ты не притащил меня знакомиться с родителями?

– Нет, они живут в Норвегии. Надо как–нибудь тебя туда свозить, – Эрик расплылся в улыбке, – Сейчас сама все узнаешь. Потерпи немного.

Легко тебе говорить, мистер–загадочность.

Мы подошли к крыльцу, окруженному плющом, Эрик постучал в металлическую дверь, и она открылась. На пороге стояла невысокая женщина в темно–синем брючном костюме с папкой в руках.

– Кааск? – спросила она, глядя в свои бумажки.

– Да, – ответил Эрик, – Эрик и Дана.

Я перестала что–либо понимать и уставилась на него.

– Вы вовремя. Меня зовут Ирина. Проходите. Я вам все покажу, – она улыбнулась идеально ровной улыбкой и пропустила нас внутрь, – С какой комнаты вы хотели бы начать?

– Покажите нам первый этаж, для начала и расскажите о доме, – улыбнулся в ответ Эрик.

– Хорошо. Идите за мной. Дом спроектирован в двухтысячных, в те года как раз вошло в моду строить просторные холлы. Из прихожей мы попадаем именно в него, – сказала она, когда мы прошли в большое помещение с открытой планировкой, – Справа вход в гостиную и столовую, слева технические помещения, санузел и прачечная.

Она свернула направо, а я воспользовалась возможностью и шепнула Эрику:

– Что ты задумал? И почему мы Кааск?

– Ты можешь подождать с вопросами и просто осмотреть дом?

– Но… – начала я, но меня прервал голос экскурсовода Ирины:

– В гостиной есть камин и зона отдыха. Как видите, окна здесь небольшие, но с витражами. Здесь же дверь на террасу. Ее я лучше покажу вам из кухни.

Я оглянула комнату, оценила камин из красного кирпича и посмотрела на окно. Оно было действительно маленькое, прямоугольное, а наверху тонкая полоска из цветного стекла. Из–за этого в комнату проникали яркие разноцветные лучи и играли на полу красками. Пол был деревянный, из доски, просто покрашенной в белый цвет.

– Полы дубовые, – словно прочитала мои мысли Ирина, и я поморщилась, – Здесь – кухня.

Она распахнула раздвижные двери со стеклянными вставками и махнула рукой, приглашая нас внутрь. Я вошла в кухню, и мое сердце забилось с утроенной скоростью. Стиль прованс, все из белого дерева, словно покрытого глазурью. На верхних шкафчиках тоже были узорчатые витражи с изображениями птиц, нижние фасады были резными. Литые бронзовые ручки. Я невольно прошла к столешнице и провела рукой. Дерево. Дубовая столешница. В этой кухне все пахло деревом и уютом. Так и хотелось встать у плиты и варить борщи.

– Здесь тоже есть выход на террасу. Хотите посмотреть?

– Конечно, – выпалил Эрик, схватил меня за локоть и повел за собой. Я как завороженная смотрела на кухонную мебель. Мне всегда нравился такой стиль, и я об этом ему говорила.

– Террасу обновили в прошлом году, заменили доски и сделали навес из стекла.

Терраса была просторная и полностью накрытая навесом. Он был сделан очень интересно: кованые узорчатые рамы, переплетающиеся между собой, и сочетание матового с прозрачным стеклом. По деревянным доскам террасы пролегали узоры и блики. Прямо на выходе из кухни стоял большой круглый деревянный стол и шесть стульев. Чуть поодаль, ближе к входу в гостиную лежали сложенные шезлонги и стояла пара плетеных кресел.

– Хозяева уезжают заграницу на ПМЖ, так что вся мебель остается. Хочу добавить, что вам несказанно повезло, потому что владельцы дома дизайнеры и все обставлено со вкусом. Ничего лишнего, но очень уютно. Идеально для молодой семьи.

Что?

– Да, мы как раз ищем что–то похожее, – пропел Эрик, уставившись на меня изучающим взглядом, – Правда, дорогая?

– Конечно, милый, – выдавила из себя я и пообещала себе его прибить.

С особой жестокостью.

– Покажите нам спальни, – прокудахтал с энтузиазмом мой спутник, и я поморщилась.

Откуда такие слащавые нотки в его голосе?

Мы поднялись на второй этаж по деревянной лестнице, если я не ошибаюсь тоже дубовой, под верещания маклерши. Я буравила его взглядом, а он только улыбался все шире и шире.

– Здесь хозяйская спальня. Ее расположили сразу возле входа в самом большом помещении второго этажа, – она махнула рукой, – Ванная справа, выход из спальни в ванную имеется.

Мы зашли в просторную светлую комнату, и я едва не взвизгнула от восторга. Все во французском стиле: узенькие окна с декоративными коваными ставнями, тот же дощатый пол, просторная кровать в центре стены, туалетный столик с овальным зеркалом. Хрустальная люстра на потолке переливалась радужными оттенками, когда на нее попадали лучи солнца, и давала блики на стены и пол. На стенах по обе стороны кровати висели лампы в таком же стиле. У окна резное кресло–качалка с накинутой на него овечьей шкурой, а подоконник просто огроменный. Так и хочется залезть на него с чашкой утреннего кофе и смотреть в окно. Из которого, кстати, открывается вид на лесную тропинку. Красотища.

– Вы осматривайтесь, а мне нужно сделать пару звонков, – улыбнулась Ирина, и вышла за дверь.

Эрик плюхнулся на кровать и притянул меня к себе.

– Тебе нравится?

– Эрик, я ничего не понимаю. Почему она думает, что мы женаты?

– Потому что хозяева этого дома хотят продать его только семейной паре. А я хочу купить этот дом.

– Но они же могут узнать об обмане, – сначала спросила я, а потом до меня дошел смысл его последней фразы, – Зачем тебе этот дом?

Самый тупой вопрос, который только можно было задать. По шкале тупости он, наверное, превысил все сто процентов.

– Потому что я так хочу, – рассмеялся Эрик и посадил меня к себе на колени.

Резонно. Тем более, он может себе это позволить. И пяток таких же домов по всему миру.

– Ты не ответила. Тебе нравится?

– Он красивый. Особенно кухня. И этот туалетный столик, – я закусила губу, – Здесь как в голливудском фильме. А дорожка куда ведет? – кивнула я в окно.

– Здесь неподалеку дикий пляж.

Он замолчал и начал поглаживать меня между лопаток. Он всегда так делал, когда хотел меня успокоить или отвлечь. Потом поднял руку на мою шею, притянул к себе и поцеловал. Я запустила пальцы в его волосы, я обожала это делать, и он вздохнул.

– Я хочу купить этот дом и хочу, чтобы ты жила здесь вместе со мной, – прошептал он, – Пожалуйста.

На меня словно наехал поезд. Я уставилась на него и судорожно пыталась понять, какой смысл он вкладывает в это предложение. Жить с ним?

Нет, мы неплохо проводили время, встречаясь на выходных. Мы слушали музыку, танцевали, занимались сексом, вместе готовили, катались на роликах, смотрели футбол. Блин, чего только мы не делали вместе. Он даже давал мне возможность дышать, когда я задумывалась о муже и ребенке, терпел мои вспышки гнева на приемах и вечеринках. Мне было хорошо с ним, даже мои кошмары практически прошли, это правда, но жить вместе?

Это слишком… Много для меня.

Снова засыпать и просыпаться вместе с мужчиной. Строить планы на будущее. А дети? Он ведь наверняка захочет детей, определенно.

Я не смогу.

– Я не могу, – покачала я головой, – Нет, Эрик, это слишком для меня.

– Почему? Тебе со мной плохо? – он нахмурился.

– Хорошо, но… – я запнулась и вздохнула, – Я не могу дать тебе то, что ты хочешь. Я тебе говорила. Жить вместе – это значит создавать семью, а я…

– Мне не нужна семья. Я просто хочу быть с тобой.

– Но…

– Послушай, Дана, – начал он на вздохе, – Ты сама говорила мне, что нельзя терять время. Нельзя терять ни секунды, нужно делать то, то тебе нравится, – он замолчал и провел пальцем по моей щеке, а я зажмурилась, – Мне нравится быть с тобой. Я хочу купить этот дом и жить в нем с тобой.

– Я не смогу играть в семью, Эрик.

– Я знаю и не прошу тебя играть. Просто будь со мной. Какая разница, где? У меня, у тебя, или в этом доме?

Наверное, он прав, и разницы нет, но…

– Можно мне подумать? – спросила я с надеждой

– Только минуту, – рассмеялся он, снова целуя меня долгим, глубоким поцелуем, от которого бабочки в животе начинают порхать.

Какая до нелепости избитая фраза.

– Ладно. Черт с тобой. Я согласна.

– Правда? – он недоверчиво прищурился.

– Эрик, – я закатила глаза, – Почему ты всегда переспрашиваешь? А если я передумаю?

– Черт, я совсем об этом не подумал, – сказал он с улыбкой и в его медовых глазах заиграли золотистые искорки, – Значит, ты согласна, дорогая?

– О, Господи, да!

– Ну и ладненько. Пошли, осмотрим дом до конца, а потом поедем ко мне.

На втором этаже мы быстро осмотрели оставшиеся спальни. Одна была гостевой с отдельной ванной, вторая по плану была детской, но Эрик заранее попросил убрать оттуда мебель и сказал, что детей мы пока не планируем. Комната была небольшая, рядом с главной спальней, абсолютно пустая. Только светло–желтый ковролин и стены с сюжетом «Маленького принца» намекали на то, что это детская.

– Мы все переделаем здесь, – прошептал Эрик, когда я осматривала комнату, – Здесь может быть мой кабинет или комната отдыха.

Я кивнула и ничего не ответила. Слова застряли в горле. Я не любила детские. Думаю, понятно почему.

Когда мы вышли из дома и распрощались с Ириной, сюрпризы на этом не закончились. Красный Вольво отныне принадлежал мне.

Су–у–у–пер.

Я даже не стала спорить, просто взяла ключи и села за руль. Эрик поехал следом на Артеге.

«С ней он точно никогда не расстанется» – мелькнула мысль в голове, но я быстро ее прогнала.

ГЛАВА 23

Я ждала Машу, сидя в машине перед их с Игорем домом и поражалась размаху этого особняка. Шесть спален наверху, гостевой домик с двумя спальнями, крытый бассейн с баней. Зачем столько семье из четырех человек, с учетом того, что муж постоянно отсутствует и приезжает только на выходные? Дом, который собирался купить Эрик, был совсем другим.

Маша вышла на дорожку и махнула рукой. Она одета в спортивные брюки и футболку, заранее подготовившись к первому уроку езды на роликах. Мне скоро можно будет клуб открывать.

– Привет, – улыбнулась она, усаживаясь в машину.

– Привет.

– Классная машина, – выдала она, оглядывая просторный бежевый салон.

Эрик подобрал машину с учетом моего вкуса. Я любила сочетание красного с бежевым, он нашел такую модель. Приборная панель была оформлена в коричнево–черном цвете, с вставками под дерево. Руль покрыт бежевым пластиком и кожей. Короче – не машина, а мечта.

– Эрик, – закатила я глаза и покачала головой.

– Мужчины, они такие, – рассмеялась Маша, – Я хотела небольшой домик где–нибудь на берегу озера, но Игорь решил, что нужно строить просторный особняк, чтобы можно было принимать гостей.

– И часто у вас такое количество людей в доме, чтобы заполнить все спальни? – вырвалось у меня, когда я выезжала на главную дорогу, ведущую в центр.

– Ни разу не было с тех пор, как он построил его, – с грустью вздохнула Маша.

– А почему не пригласишь?

– Мой круг знакомых ограничивается друзьями и коллегами Игоря. У большинства из них другие интересы. Короче говоря – они редкие зануды. Стерпеть одного–двоих еще можно, но точно не толпу аналитиков, охотников за головами, инвесторов, и, тем более, их жен.

– Значит, нужно расширять круг знакомых, – стараюсь улыбнуться я, но в душе мне тошно.

Такое ощущение, что он построил эту крепость, чтобы держать ее в заключении. Моя неприязнь к Игорю разрослась до размеров Юпитера.

– Ты не водишь машину? – спрашиваю я, и Маша качает головой, – Почему?

– Игорь против. Он говорит, что баба за рулем…

– Все равно, что обезьяна с гранатой, – прошептала я и почувствовала, как кровь отлила от лица.

– Да, именно так, – рассмеялась Маша, и ее смех вывел меня из ступора.

Паника быстро отступила, и я расслабилась, уставившись на дорогу.

Мы быстро добираемся до города, и я подъезжаю к Виру. Свернув на парковку, я поднимаюсь по извилистому тоннелю и морщусь от того, как круто его построили. Поставив машину, я веду Машу в спортивный отдел, чтобы помочь ей с выбором роликов. Потом мы поедем на беговую дорожку, чтобы научиться кататься. В общей сложности, я проведу с ней несколько часов, и эта мысль меня не радует. Я боюсь, что она начнет расспрашивать о том, что произошло у них в доме. Я не хочу об этом говорить.

Мы подходим к стенду с роликами разного размера, цвета и даже для разных целей. Тут есть беговые, любительские, профессиональные – на любой вкус. Об это я говорю Маше, и мы подбираем несколько простых моделей для нее. Она начинает примерку и, на мое счастье, останавливается на третьей паре черного цвета.

– Удобно? – спрашиваю я.

– Да, они мягкие внутри.

– Не жмут?

– Вроде нет, – она пожимает плечами.

– Если будет неудобно или будут натирать, можно будет вернуться и обменять.

– Тогда берем их и поедем пробовать, – сияет Маша, и мы идем оплачивать покупку.

Кассир упаковывает обновку, а я изучаю ее лицо. Она выглядит счастливой, когда расплачивается кредиткой мужа. Интересно, ей пришлось спрашивать разрешение, чтобы съездить со мной в магазин за роликами? Как Игорь отреагировал на ее просьбу? Она вообще просит у него деньги, или может тратить столько, сколько хочет? Я смотрю на нее, и невольно думаю о том, ждет ли меня то же самое, если я стану жить вместе с Эриком.

Одно радует – я умею водить, так что в любой момент смогу взять и уехать. У Маши, похоже, такого варианта вообще нет.

Мы возвращаемся на парковку, я расплачиваюсь в автомате и сажусь за руль. Включив радио, я еду в сторону променада, на котором обычно и катаюсь. По иронии, дорожка пролегает мимо дома Эрика. Я пару лет проезжала мимо его окон, и засматривалась на этот дом, думая о том, какой же красивый оттуда вид. И вот, теперь, я частенько наслаждаюсь этим видом. Наверное, мысли материальны.

Я паркую машину напротив Русалки – памятника одноименному броненосцу. Шестнадцать метров гранита и бронзы возвышаются над уровнем моря, глаза скульптуры смотрят с красивого лица куда–то вдаль за горизонт. Всегда восхищалась этим памятником. Мне казалось, что она будто ждет ту сотню погибших в море в 1893 году. Вот–вот ее лицо озарится улыбкой и из воды выйдут моряки, пропавшие в этих водах. Но этого не происходит, и русалка по–прежнему смотрит с надеждой в море.

День выдался на редкость теплым. Я бы даже сказала жарким, если двадцать два градуса по Цельсию можно считать жаркими. Но для крошечной Эстонии в конце июля такая температура – сказка и большая редкость. Обычно в это время льют дожди.

Мы с Машей надеваем ролики, я объясняю ей как их правильно застегивать и помогаю подняться на дорожку. Сделав первые неловкие шаги, она, к моему удивлению, быстро осваивается. Уже через двадцать минут мы едем наперегонки, ловя взгляды редких попутчиков. Сделав круг, мы останавливаемся на скамейке прямо напротив дома Эрика.

– Ноги гудят? – спрашиваю я.

– Ага, – она сморщила свой точеный нос и слегка улыбнулась.

Что–то подсказывает мне, что ее аккуратный, ровный носик – работа пластического хирурга. Уж очень он идеален, на фоне остального лица. Она не была красавицей, скорее обычной, с миндалевидными серо–зелеными глазами в обрамлении светлых ресниц и достаточно полными губами. Мне понравилось, что волосы у нее не крашеные, естественного серо–русого цвета. Если бы она была блондинкой или шатенкой, то она выглядела бы точно так же, как любая другая женщина за тридцать. Но естественность скидывала с нее лет десять, как минимум. Я очень удивилась, когда Эрик сказал, что ей тридцать семь.

– Это пройдет, – отвечаю я.

Мы замолкаем, я всматриваюсь в окна высотки, ища глазами до боли знакомые мне. Если честно, я ума не приложу, где именно его окна.

– Эрик здесь живет? – неожиданно спрашивает Маша.

– Да, – отвечаю я, – Ты ни разу у него не была?

– Нет. Игорь редко водит меня в гости.

– Странный он, – вырывается у меня, и волна напряжения пробегает по моему телу.

Не стоило этого говорить.

– Почему?

Я судорожно пытаюсь подобрать слова, чтобы ее не обидеть и не выдать некоторых подробностей его жизни, о которых она явно не знает.

– Ну, он построил такой большой дом, но при этом вы не зовете гостей. И сам ни разу не привел тебя в гости к лучшему другу.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Дана, – вздыхает она, – Что он запер меня в золотой клетке. Но это не так. Он просто привык все контролировать.

– Не обижайся, но по–моему ты очень нуждаешься в хорошем друге.

– Это правда, но в остальном… – Маша изящно пожимает плечами, – У меня есть все. Любимый муж, дети, красивый дом. Я даже могу нанять прислугу, если захочу. В принципе, если бы я настояла на том, чтобы сделать права и купить машину, Игорь не стал бы сильно противиться. Просто я не стремлюсь к этому. Мне всего хватает.

– А общение?

– Ну, на самом деле, мне не интересен круг его знакомых. О чем говорить с женщинами, у которых кроме платьев и туфель больше ничего нет в голове? – она смеется, и я тоже невольно улыбаюсь, – Просто ты – другая, вот мне и стало интересно с тобой подружиться.

– В каком смысле – другая? – я настроила ушки на макушке и стала внимательно слушать.

– Не знаю, просто ты не такая, как жены его знакомых. Ты – простая. С тобой легко, – Маша едва улыбнулась уголками губ.

– Наверное, – вздыхаю я, пытаясь перевести от своей персоны, – А они с Эриком давно дружат?

– Лет десять, наверное. Эрик хороший. Между прочим, ты – первая девушка, которую он представил мне.

Опять она переводит тему на меня. Ой, не к добру.

– Серьезно? – мой голос получился слишком довольным.

– Да. Эрик всегда отличался от остальных знакомых Игоря. Те приводили каждый раз новую подружку, слащаво увещевая, что она «та самая – единственная». Причем с каждым годом подружка становилась все моложе и моложе, прямо пропорционально тому, как они старели. Через лет пять я начала боятся, что они начнут таскать с собой восьмиклассниц, – Маша забавно хихикнула и продолжила, – А Эрик всегда был один. Я даже некоторое время думала, что он – гей, – теперь она смеется, а я в изумлении уставилась на нее, – Серьезно. Ну, представь красивого мужчину, который из года в год приходит в гости один?

– Я бы подумала, что он со странностями.

– Вот–вот. Поэтому, когда Игорь рассказал о тебе, я обрадовалась. Ну, а когда увидела тебя, сразу все поняла.

– Игорь говорил обо мне?

– Ну да, он рассказал, что Эрик познакомился с девушкой, – в голосе Маши появились нотки напряжения, и мое любопытство подскочило на новый уровень.

– Я ему не нравлюсь? – неожиданно для себя спрашиваю я.

Маша пожимает плечами и отвечает:

– Не знаю. Он сказал, что ты – темная лошадка. Что о тебе ничего не известно и Эрик не рассказывает.

Ну конечно, Игорь, ты ведь привык делиться своими победами и ждешь того же от друга. Мне отчаянно хочется рассказать Маше, какой на самом деле ее муж. Перед глазами всплывает образ довольного Игоря, окруженного тремя проститутками и сладко рассказывающего о своей персоне, о своих достижениях в бизнесе, об успехах, обо всем, кроме семьи. Ни слова о жене и детях, хотя вот чем ему нужно гордиться.

– У Эрика скоро день рождения, – начинаю я и мысленно ругаю себя за то, что скажу дальше, – Приходите к нему в гости. Он не хочет праздновать, так что можно скромно посидеть вчетвером.

– Правда? – лицо Маши сияет.

– Да. Я вас приглашаю, Эрик не будет против.

Я в этом точно уверена?

– Мы придем, обязательно! А что ты ему подаришь?

– Футболку Мюллера из немецкой сборной, – морщусь я.

– Ты же болеешь за Бразилию?

– Да, но Эрику понравились немцы. Он оценит.

Неожиданно Маша громко и звонко рассмеялась.

– Наверное, для тебя это был тяжелый шаг – купить такую футболку.

– Ты даже не представляешь, – улыбаюсь я, – Я до сих пор борюсь с желанием порвать ее на кусочки.

– Чего не сделаешь ради любимого мужчины, – вздыхает Маша.

Я почему–то отвечаю:

– Да.

ГЛАВА 24

– Ты вообще собираешь вещи? – спросил Эрик через неделю.

В этот момент я как раз нарезала помидор для салата, рука дрогнула, и я полоснула ножом по пальцу.

Очень вовремя.

Подставив руку под холодную воду, я ответила:

– Потихоньку. Ты же говорил, что въехать туда можно будет в конце августа.

– Я поторопил Ирину. Документы уже готовы. На следующей неделе мне передадут ключи.

Кто бы сомневался.

– Значит, соберусь в быстром темпе, – улыбаюсь я, когда он приближается ко мне. Ловлю его озабоченный взгляд и отвечаю, – Порезалась.

– Дай поцелую и все пройдет, – лукаво улыбается Эрик и берет мою руку.

Нежно целует несчастный онемевший палец, потом второй, третий, а после всю ладонь покрывает поцелуями. Он прокладывает дорожку своими сухими губами по моему запястью, поднимается по предплечью и останавливается. Довольно смотрит на новую татуировку, и прикладывает свою руку к моей, с точно такой же.

Знак бесконечности. Живой и живая.

Я прижимаю его к себе, и он усаживает меня на столешницу. Я угодила прямо на сок от помидор и поморщилась, чувствуя, как мои джинсы намокают.

– Ты меня испачкал, – шепчу я, когда он приближает лицо для поцелуя.

– Сними их, – он дергает пуговицу джинсов и плавно расстегивает мою ширинку, – Ты же знаешь, я люблю смотреть на тебя без одежды.

Это правда. За эти два месяца я наконец–то перестала стесняться собственного тела. Он изучил каждый мой шрам, каждую впадинку и много раз говорил, что не видел ничего красивее. Я поверила ему. Он никогда не врет.

Эрик мягко приподнял меня и спустил джинсы мне на берда. Потом отстранился, стягивая их с моих ног. Через мгновение, он стоит передо мной, я обнимаю его ногами за талию, и мы дышим в друг друга.

– Как же наш ужин? – шепчу я, когда он принимается за мою футболку, снимая ее, чем заставляет меня поднять руки.

– Я не хочу есть, – отвечает он и целует меня в губы.

Я никак не могу привыкнуть к его поцелуям. Точнее, я к ним привыкла, но их действие вызывает нереальный щенячий восторг внутри. У него всегда мягкие губы, чуть суховатые, но горячие. Он давно перестал целовать меня изучающе, теперь он меня знает, знает каждую клеточку и знает, как довести меня одним поцелует до сумасшествия.

Вот и сейчас, он целует, одной рукой расстегивая мой лифчик, а второй распуская мои волосы. Они падают прохладной волной на плечи, и он зарывается в них лицом.

– А чего ты хочешь? – спрашиваю я.

– Я хочу тебя, – шепчет он, проводя своими горячими губами по моей шее, и спина покрывается мурашками.

Мне не нужно много времени, чтобы дотянуться до его брюк, и вот ремень летит на пол, пуговица поддается моим пальцам, ширинка с визгом расстегивается, и я спускаю с него штаны. Я принимаюсь за рубашку, расстегиваю только пару верхних пуговиц и тяну ее вверх, снимая через голову. Эрик довольно смеется и покрывает поцелуями мою грудь, потом возвращается к шее и татуировке с грехами. Не знаю почему, но он всегда это делает, аккуратно целует каждую птицу, словно боится, что они улетят под большим напором.

Одежда снята и валяется кучками на полу. Мы абсолютно голые, на его кухне, в его квартире. Ничего и никого нет рядом. Мы здесь и сейчас, любим друг друга, наслаждаемся друг другом, медленно, как будто это последнее мгновение нашей жизни, и мы хотим получить все сполна. С моих губ срывается стон, когда он медленно берет меня, потом еще один, когда он кусает меня за шею, и еще, и еще. Я задыхаюсь, но не от приступа паники или воспоминаний, а от удовольствия. Мое тело рассыпается на миллион кусочков, разлетается под его руками и губами. Я беру все, что он дает мне без остатка, он поглощает все от меня, и это прекрасно.

Потом мы стоим в ванной и хохочем, поливая друг друга то горячей, то холодной водой. На полу огромная лужа, но нам плевать. Эрик закутывает меня в белое пушистое полотенце и вытирает капли, стекающие с моих волос. Потом он забрасывает меня к себе на плечо, и тащит в спальню, где мы, так и не поужинав, падаем без сил на кровать и засыпаем.

Кошмар подкрался неожиданно и в тот самый момент, когда я его совершенно не ждала:

Слишком много света в глаза. Вроде бы осень, но день такой солнечный, что впору на пляж в купальнике.

– На следующей неделе мои родители приезжают, – говорит Март, пока я перестраиваюсь в потоке.

– Отлично. Ты знаешь, я всегда им рада.

– Они тебе тоже. Я подумал, может быть, сходим куда–нибудь вдвоем?

Я пожимаю плечами, отчаянно пытаясь всматриваться в дорогу, но из–за солнца приходится щуриться. Даже козырек не спасает.

– Можно. А куда ты хочешь?

– В кино, например. Нет?

– Ты приглашаешь меня на свидание? – я невольно улыбаюсь.

– Ага. Ты мне отказываешь? – Март смеется.

– Ммм, все зависит от фильма и afterparty.

Март кладет руку мне на ногу, и проводит ладонью вверх по берду, задирая платье.

– Afterparty может быть, – он замолкает и гладит меня большим пальцем, – Горячим.

Я улыбаюсь и убираю его руку.

– Не отвлекай. Я за рулем.

– Да ладно тебе, давай подурачимся, – смеется Март, снова положив руку на мою ногу и пробираясь выше. Я чувствую тепло его руки в одном не очень пристойном месте и шумно выдыхаю.

– Март!

Он отстегивает ремень безопасности и тянется к моим ногам. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он только смеется и целует меня в шею.

Я вздрагиваю и морщусь от сигнала, который посылает машина о том, что пассажир не пристегнул.

Пип–пип–пип–пип–пип.

Так пронзительно.

Пип–пип–пип–пип–пип.

Почему–то я слышу крик. Я смотрю в зеркало заднего вида и понимаю, что кричу я.

– Дана! Дана!!! – Эрик трясет меня за плечи, а я продолжаю кричать.

– Дана, я здесь! Я с тобой!!! – гремит он, поднимая меня и укладывая к себе на колени.

Я кричу, громко и пронзительно, но не отбиваюсь. Мой визг заволакивает разум, стоит звоном в ушах. Он отражается от стен комнаты и возвращается ко мне эхом. Я кричу, а Эрик качает меня на коленях, гладит по голове и тихо шепчет:

– Все хорошо, Дана. Все хорошо.

ГЛАВА 25

Через неделю мы ждем в гости Игоря и Машу. Эрик не хочет праздновать свой день рождения, да и примета плохая, но все же поддается моим уговорам. Я приготовила пиццу, тарталетки с сыром и чесноком, нарезала оливье – любимый салат Эрика. Натянув любимую футболку с десятым номером сборной Бразилии, я протянула имениннику свой подарок, завернутый в подарочную упаковку.

– Что это? – с любопытством спросил Эрик, вытирая голову полотенцем. Он как раз вышел из душа.

– Подарок.

– Что там? – допытывается он, и я начинаю смеяться.

– Эрик, открой и узнаешь.

Он садится на кровать рядом со мной и начинает раскрывать упаковку. Я никогда не заворачиваю подарки слишком плотно, я не люблю, когда рвут подарочную бумагу или коробку. Мне всегда хочется сохранить и упаковку тоже, ведь она – напоминание о том, как вручили подарок. Сколько времени потратили на его оформление, и потратили ли вообще.

Эрик бережно разворачивает шуршащую бумагу, словно догадавшись о моем замысле «целая подарочная упаковка» и его глаза округляются. На него смотрит число тринадцать и над ним красуется надпись Мюллер. Эрик хватает футболку и раскрывает ее, вытягивая перед собой.

– Ты… Это… Немецкая? – говорит он на выдохе.

– Угу, – довольно мычу я, забыв о том, что после последнего чемпионата я ненавижу немцев.

– Мне это не снится? – он прижимает белую ткань к груди и с интересом смотрит на меня, – А ты не убьешь меня, если я ее надену?

– Только сегодня, – я поднимаю руку в предупредительном жесте, – Сегодня можно. В остальное время держи ее подальше от меня, или я за себя не ручаюсь.

– Боже, Дана, это лучший подарок в моей жизни, – он снова смотрит на футболку, и шкала гордости в моем мозгу достигает своей критической отметки.

– Я серьезно, – продолжает он, – Я представляю, каких усилий тебе это стоило.

Он осматривает меня, останавливая взгляд на груди, на которой выбит номер десять зеленым цветом.

– О да, это было очень тяжело. Особенно учитывая глумление продавца, – надуваю губы я.

– Что он сделал? – в момент лицо Эрика посерьезнело, и он насупился.

– Он сказал, что это, – я брезгливо кивнула в сторону его подарка, – Неплохой выбор. Тогда я со злости взяла толстовку, и он спошлил про ролевые игры.

– Серьезно? – Эрик засмеялся, положив футболку на кровать.

– Ага. Так и сказал: «Ролевые игры? Германия неплохо вставила Бразилии».

От смеха Эрик рухнул на кровать, а я хмуро уставилась на него. Предатель.

Через минут пять он угомонился, снова сел и притянул меня к себе.

– У меня есть к тебе предложение, – прошептал он мне на ухо, – Правда я не уверен, что оно тебе понравится.

– Какое? – мычу я.

– Давай сегодня Бразилия вставит Германии.

О Боги, каким голосом он это сказал. От его тона я начала превращаться в лужицу прямо на кровати. Эрик, почувствовав это, начал стягивать с меня футболку.

– Я надену ее, а ты мою, – сказал он, приподнимая брови в вопросительном жесте.

– Ни за что, – рявкнула я, и он расхохотался.

– Ну ладно, я попытаюсь представить.

Он натянул мою десятку на себя, и я взорвалась смехом. Она растянулась до невозможности, туго обхватив его руки и грудь, открывая пупок и половину живота. Я смеялась во все горло и никак не могла успокоиться, но потом он сбросил полотенце и остался без трусов в женской желто–зеленой футболке. Я захлебнулась смехом, издавая только бульканье, и упала на кровать.

– Эрик, сними немедленно! Ты убьешь меня, – хохотала я, когда он принял какую–то нелепую модельную позу, и надул губы точь–в–точь как Неймар на своих selfie в instagram.

– Я похож?

– Ни капли.

– Тогда ладно, – он снял мою футболку и бросил ее на пол.

– Эй, осторожнее! Это мой талисман! – проворчала я, приподнявшись на локтях и уставившись на него.

Он остался без одежды, такой красивый в дневном свете, падающем полосками сквозь вертикальные жалюзи в спальне. У меня перехватило дух, когда он медленно двинулся в мою сторону, как кот, и лег на меня сверху, прижав к кровати.

– Спасибо, – прошептал он мне в губы, – Это лучший подарок в моей жизни. Честно.

– Не за что.

Я притянула его к себе и поцеловала. Потом отстранилась, вспомнив о гостях.

– Скоро Маша с Игорем приедут.

– У нас есть полчаса.

– Полчаса? Мы разве успеем? – я хихикнула как девчонка, когда он смачно поцеловал меня между грудей.

– Женщина, ты поднимаешь мою самооценку на новый уровень, – Эрик повел бровью, в точности как я, – Мы по–быстренькому.

Через полчаса я бежала в коридор открывать дверь Игорю с Машей, а Эрик натягивал штаны в спальне.

– Привет, – мое лицо растянулось в довольной улыбке, и Маша удивленно заморгала.

Игорь смотрел на меня с нескрываемым презрением. Какая муха его сегодня укусила? Он меня недолюбливал, я это понимала, но всегда старался вести себя сдержанно. А сейчас, Игорь так меня буравил своими серыми глазами, что мне захотелось испариться в воздухе.

– Привет, – ответила Маша, бросая любопытные взгляды за мою спину.

– Входите.

Я махнула рукой и впустила их в квартиру. В прихожей нарисовался Эрик в предательской футболке и широко улыбнулся, глядя на меня. Он по–хозяйски приобнял Машу и пожал руку Игорю, а я прошла на кухню, и принялась за посуду и угощения.

– Тебе нужна помощь? – Маша, как по волшебству, материализовалась рядом.

– Я почти закончила. Поставь тарелки на столик. Я думаю, лучше сесть на диван.

– Заметано.

Маша схватила тарелки и приборы, и мы быстро в четыре руки накрыли стеклянный журнальный столик–трансформер, приобретенный нами с Эриком накануне. Он неплохо вписался в интерьер, и удобно раскладывался, позволяя поставить все угощения и посуду на четверых.

– А это тут откуда? – махнул Игорь на кислотно–розовое кресло в углу у окна.

– Я купил, – ответил Эрик, – Прикольная штука, хочу заметить.

– Цвет какой–то странный, – фальшиво улыбнулся Игорь, и мы с Эриком переглянулись.

Я пожала плечами, а он только хмыкнул, подвинул мешок к дивану и уселся, положив на него ноги.

– Мне нравится, – сказал Эрик с довольной улыбкой.

Игорь сел рядом, притянув Машу. Я устроилась с краю, чтобы в случае чего быстрее добраться до кухни (или выпрыгнуть в окно). Друг Эрика явно не был настроен ко мне дружелюбно.

Мы перебросились парой фраз, мужчины выпили, и после этого обстановка стала немного свободнее. Но я то и дело ловила на себе взгляды Игоря, когда Маша восхищенно рассказывала о своих поездках и успехах на роликах.

– Я уже четыре кило скинула, – гордо сказала она.

– Круто, ты молодец. А с детьми кто сидит?

– У нас очень хорошая няня по соседству.

– Повезло вам. Моим друзьям приходится самим справляться, – вырывается у меня.

Зачем я говорю о них?

– У них тоже двое? – спрашивает Маша.

– Нет, у них один, но он на троих потянет. Мы с Русей работаем вместе…

– Спортивный бар, я тебе говорил, – кивнул Эрик Игорю и тот смерил меня злобным взглядом, – Надо нам туда как–нибудь сходить. Клевое место.

– Не сомневаюсь, – буркнул Игорь.

– Так вот, мы работаем вместе, и Аня одна с ребенком, – продолжила я, – Руслан говорит, что он – неуправляемый и никак не может понять, как она справляется.

– Да, сейчас очень гиперактивные дети пошли, – вздыхает Маша, – Нам еще повезло, но у соседей настоящие сорванцы. А как его зовут?

Я не поняла вопроса и переспросила:

– Кого?

– Ну, малыша твоих друзей.

– Я… Я… Саша, – словно выплевываю я и чувствую, как Эрик напрягся, – Его зовут Саша, – шепотом повторяю я.

– Красивое имя. Я тоже так хотела назвать старшего сына, но Игорю больше нравился Алексей.

– Чушь какая, ты выбирала имена детям, – неожиданно заговорил Игорь.

Я старалась дышать не слишком громко. Пространство вокруг меня стало сжиматься и сужаться. Я ощутила ладонь Эрика у себя между лопаток.

– А вот и нет, – заверещала Маша, – Когда я предложила назвать его Александром, ты визжал как недорезанный поросенок!

Дыши, Дана, дыши.

По глупой иронии я назвала сына точно так же, как сына своего лучшего друга. Разница у них была в пару месяцев, и мы часто спорили, кому первому в голову пришла ассоциация «Александр Македонский».

Сейчас Руслан никогда не называл его по имени при мне. И вообще старался не говорить о сыне.

– Ты как? – прошептал Эрик у меня над ухом.

– Нормально.

– О чем вы шепчетесь? – неожиданно спросила Маша, и я вздрогнула.

– Я спросил, хватит ли еды или нам нужно заказать что–нибудь, – спас положение Эрик.

– Хватит, конечно! – махнула рукой Маша, – Все так вкусно. Вы сами готовили?

– Это все Дана.

– Я так давно не ела ничего такого, – не унималась Маша, – Все так просто, но из–за этого необычно и вкусно.

– Если честно, я устал от изысков, – рассмеялся Эрик, – Кстати, Руся мне выдал тайну.

– Какую? – прохрипела я.

– Он сказал, что ты варишь самый вкусный в мире харчо.

Я выдохнула и заморгала.

– Я хочу попробовать, – теперь не унимался Эрик.

Я постаралась улыбнуться.

– Тогда я как–нибудь сварю его для тебя. Предварительно убив Руслана. На его костях получится неплохой бульон.

Он рассмеялся и смачно поцеловал меня в щеку.

– Мисс загадочность злится, когда выдают ее тайны, – снисходительно пояснил он гостям.

Ох, Эрик, мои тайны… Лучше бы тебе их не знать.

– Я пойду покурю, – пробубнила я и вышла из гостиной в спальню.

Встав на балкон и почувствовав ногами прохладные доски, я выдохнула и расслабилась.

Я так давно не сидела вот так в компании, что уже разучилась общаться по–человечески. Но, самое ужасное, что разговоры, которые должны были быть простыми и ни к чему не ведущими, вводили меня в ступор и ужас. Как я могу говорить о детях, когда перед глазами встает образ окровавленного сына с торчащим обломком машины в груди?

Я усиленно заморгала и смахнула ресницами подступившие слезы. Затянулась покрепче – едкий дым обволок легкие и разлился по телу легкой истомой.

– Не угостишь? – услышала я за спиной.

ГЛАВА 26

От хриплого голоса Игоря я вздрогнула и резко развернулась. Напряжение повисло в воздухе и накрыло меня волной. Я протянула ему пачку, и он медленно достал оттуда сигарету и зажигалку.

– Не знала, что ты куришь, – сказала я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Иногда балуюсь, – он пожимает плечами, выдыхая первые клубы дыма.

Я промолчала и уставилась на крыши частных домов вдалеке. Где–то там тот дом, который купил Эрик. В котором мы будем жить. Вместе.

– Итак, Дана. Давно хотел пообщаться с тобой.

– Что тебе мешало все это время?

– Присутствие посторонних, – он выпустил дым прямо мне в лицо.

Жест презрения и недоверия.

– О чем ты хочешь поговорить? – я сдержала порыв скинуть его с балкона и попыталась придать себе невозмутимый вид.

– Не о чем, а о ком. Я очень заинтересовался твоей персоной, – сказал он, опираясь одной рукой на балконные перила.

– Вот как? Спрашивай, – пожала плечами я.

– Это не мой метод, – протянул он, оглядывая меня с ног до головы.

Я снова замолчала, ожидая, что он скажет дальше. Игорь, молча, осматривал меня, задержав взгляд на животе. Меня затошнило.

– Я пытался навести о тебе справки. Правда, наткнулся на одну проблему, – он снова затянулся, а потом стукнул пальцем по сигарете, стряхивая пепел.

Белые хлопья закружились в воздухе, и разлетелись в разные стороны.

– Какую?

– О тебе ничего не известно. Точнее, все данные, которые мне удалось на тебя найти, имеют давность три года. Мне показалось это странным.

Вот черт!

– Я копнул глубже и нашел одну интересную личность. Катерина Смирнова, в девичестве Ольховская.

Я навалилась на балконные перила и отвернулась от него. Страх парализовал меня, сковал мое тело, и я просто молча, продолжала слушать то, что он говорит.

– На самом деле, Катюша не интересная личность. Интересны обстоятельства ее… Исчезновения, – Игорь ухмыльнулся, когда я бросила на него гневный взгляд, – Она попала в страшную аварию со своим сыном и мужем. Оба погибли на месте, а вот Катя выжила. И после этого… Инцидента исчезла.

– Заткнись, – прошипела я, резко метнувшись к нему.

– А то что? – довольно хмыкнул он.

– А то я расскажу твоей жене, какой ты козел и чем ты занимаешься вечерами в ночных клубах.

– Ты не посмеешь, – его лицо побагровело, – Хоть слово пикнешь, и папка с твоим досье упадет на стол Эрику.

– Эрик все знает, – решила сыграть ва–банк я и лицо Игоря на секунду исказила гримаса удивления, – Так что ты его не удивишь.

Я стояла вплотную к нему, и, слава Богу, он был одного со мной роста. Мы смотрели друг на друга в упор, словно хотели прожечь дыру насквозь.

– Если еще раз приблизишься ко мне с разговорами, я все ей расскажу. И тогда твоей «дольче вита» придет конец.

Я толкнула его плечом и вылетела с балкона. Он рванул следом и схватил меня за руку.

– Отпусти, – взвыла я, пытаясь выдернуть руку из цепкой хватки холодных пальцев.

Игорь прижал меня рукой к стене, и я оцепенела.

– Мне просто любопытно, – прошептал он, сверкнув глазами, – В медицинском заключении говорилось о пожаре в машине…

Все остальное происходило, как в тумане. Я поняла, что свободной рукой он тянет мою футболку вверх и попыталась вырваться, но он впечатал меня в стену.

– Господи Боже, – вырвалось у него, и он поднял глаза на меня.

За секунды на его лице промелькнула лавина эмоций. Ужас. Удивление. Отвращение. Жалость. Меня затрясло.

– Отпусти, – крикнула я, сглатывая слезы.

В ту же секунду Эрик влетел в спальню и уставился на нас. Он посмотрел на мое лицо, потом перевел глаза на Игоря и все, что я увидела, это руки, оттаскивающие Игоря от меня.

– Какого хрена ты к ней прикасаешься, – заорал Эрик и, кажется, стены затряслись.

– Твою мать, друг, с кем ты связался? Она же вся…

Игорь заткнулся на половине слова, потому что кулак Эрика впечатался ему в лицо. Я снова заморгала, и увидела боковым зрением Машу, стоящую в дверях.

Игорь размазал кровь, хлещущую из носа по лицу, и злобно сверкнул глазами. То, что он сказал дальше, добило меня, Эрика, и, кажется, Машу тоже.

– С каких пор ты стал извращенцем, Эрик? Тебя возбуждают шрамы? Она же урод!

– Пошел вон из моего дома! – прошипел Эрик, хватая Игоря за грудки.

Он потащил его в прихожую, Маша покорно отступила, продолжая смотреть испуганными глазами на меня. Я рванула в ванную, и, только закрыв за собой дверь, разревелась в голос.

Комната начала сжиматься вокруг меня. Воздух стал тяжелым. Я попыталась протолкнуть его через легкие, но у меня не вышло. Пронзительный визг в ушах постепенно становился громче и громче, став невыносимым. Я закрыла уши руками и закричала.

Пип–пип–пип–пип–пип

– Март, пристегнись! – пропищала я, когда он просунул руку между моих ног.

– Тогда мне будет неудобно, – шепнул мне в ухо муж, прикусывая мочку.

Я застонала от желания и истомы, которая разлилась по телу.

– Я за рулем.

– Плевать. Немного экстрима разнообразит нашу скучную семейную жизнь. Тем более, Сашка спит и ничего не увидит.

Март стянул бретельку платья и бюстгальтера, обнажив мою грудь. Я почувствовала его губы на своем соске, а потом он легонько прикусил его. От неожиданности я всхлипнула.

– Я знаю, что тебе так нравится, – промычал он, а я вцепилась в руль руками, – Я люблю тебя, Катя.

Я закрываю глаза от слепящего солнца и отвечаю:

– Я тоже тебя люблю.

Визг тормозов выдернул меня в реальность. На нас летел серый внедорожник. Время замедлилось. Я увидела за рулем машины мужчину, который в ужасе смотрел мне в глаза. Ударив по тормозам, я открыла рот в беззвучном крике, и в следующую секунду меня настигла темнота.

Когда я открыла глаза, я увидела только клубы дыма. Что–то в кровавых пятнах лежало на капоте. Я почувствовала, что горю и опустила глаза. Меня зажало между сиденьем и подушкой безопасности. Я судорожно начала ее спускать, обжигаясь о плавящийся пластик, и увидела языки пламени, поднимающиеся по платью.

Кто–то кричит.

Так громко…

Это я кричу.

– Саша! Сашенька! Саша!

Мне никто не отвечает. Только скрежет металла, хруст моих костей и треск огня. Кто–то режет машину снаружи, и кричит мне на эстонском, но я не понимаю ни слова.

– Саша! Сашенька! – рыдаю я и жду, что мой сын мне ответит. Жду, что он издаст хоть какой–то звук.

Но он не отвечает.

Я кричу, воплю во все горло.

Я чувствую холодный осенний воздух, ворвавшийся в салон того, что когда–то было нашей машиной. Я чувствую чьи–то руки, которые подхватывают меня.

Я больше не чувствую боли. Я ничего не чувствую.

Я вижу удаляющийся силуэт моего мужа, наполовину вылетевшего из машины. Он лежит на капоте, повернув голову в мою сторону. Я пытаюсь разглядеть его лицо, но у меня не получается.

Потому что у него нет лица. Только кровавое месиво там, где, когда–то были голубые глаза, точеный нос и полные губы. Просто череп, покрытый разорванной кожей и кровью.

Я смотрю на заднее сиденье и вижу то, что было моим сыном всего несколько минут назад.

Его крошечное тело неестественно изогнуто в детском автокресле. Голова практически оторвана от тела и болтается на чем–то тонком. Наверное, это сухожилия.

Я моргаю.

Я не вижу его лица. Оно залито кровью и в груди что–то торчит. Какой–то осколок. Он не двигается, ручки безвольно повисли сквозь ремень безопасности.

Этого не может быть. Эти кресла признаны самыми безопасными в мире. Он надежно зафиксирован, я всегда следила за этим. Его кресло всегда стояло на самом безопасном месте в машине, посередине. Все исследования говорили о том, что это самое безопасное место – ребенка не может зажать передним сиденьем, и он защищен от боковых ударов.

Он должен был выжить. Он был в безопасности. Это нереально.

Я – Катерина Смирнова. Я отвлеклась за рулем. Я убила своего мужа и своего сына.

Потом было расследование, водитель серого внедорожника был пьян. Его автоматически признали виновным в аварии. Я могла бы дать показания, рассказать, как все было, и тогда дело закрыли бы. Но я не смогла. Его осудили, а могли бы оправдать.

Я – Катерина Смирнова. Жена Марта Смирнова, мать Александра Смирнова. Их больше нет. И меня тоже больше нет. Я сменила имя, потому что умерла в тот день вместе с ними.

– Дана, открой! – кричал Эрик, барабаня в дверь, – Детка, открой, пожалуйста!

Теперь я – Дана. Дана Ольховская. Имя я выбрала наугад, фамилию вернула девичью. Когда меняешь имя, это нигде не фиксируется. Просто события предыдущей жизни перестают появляться. Новый человек рождается, как по волшебству, одним взмахом руки и парой строчек в компьютере.

Эрик вышиб дверь в ванную, и подхватил меня на руки. Приступ начал отпускать, когда я прижалась у его груди, и я задышала.

– Все хорошо, Дана. Все хорошо. Я с тобой.

– С ней все в порядке? – беспокойно прошептал голос Маши где–то надо мной.

– Нет, ей плохо, – сухо ответил Эрик, укладывая меня на кровать, – Принеси воды.

– Секунду…

Маша выбежала, а я осталась лежать без сил на руках у Эрика.

– Все хорошо. Это пройдет, – прошептал он, гладя меня по голове, – Девочка моя, все хорошо.

Из коридора послышались торопливые шаги.

– Держи, – сказала Маша, и я приоткрыла глаза.

– Детка, тебе надо попить. Ты так кричала.

Эрик протянул стакан к моим губам и аккуратно приподнял меня. Я сделала глоток, и почувствовала, как вода пробежала по высохшему горлу, причиняя боль.

– Вот так, так лучше. А теперь отдохни.

– Эрик, расскажи мне все, – тихо говорит Маша, но он не отвечает.

Только гладит меня по голове, пока я медленно погружаюсь в сон. Темнота снова наступает, но на этот раз тихая и спокойная.

– Все хорошо, – шепчет голос Эрика в этой темноте, – Я с тобой.

ГЛАВА 27

Утренний свет пробивается сквозь жалюзи, и я медленно открываю глаза. Эрик спит рядом, положив руку мне на талию. Я пошевелилась, и он сразу открыл глаза.

– Проснулась?

– Ага, – я пытаюсь улыбнуться и чувствую боль в губах. Дотрагиваюсь до них рукой и ощупываю небольшие ссадины.

– Ты вчера все губы искусала, – шепчет Эрик, кладя руку поверх моей, – Дана, мне так жаль. Я не хотел, чтобы все так вышло.

– Как Маша?

– Я ей все рассказал, – говорит он, отстраняясь и запуская руку себе в волосы.

Я замолчала, открыв рот от удивления.

– Все–все?

– Да. Все, с первой минуты. И про похождения Игоря тоже.

– Как она это восприняла? – сердце неровно подскочило.

– С достоинством. А у меня будто тонна с плеч свалилась, – он вздыхает и опускает плечи.

– Стало легче? – я села на кровати.

– Да. Надоело скрывать все это… Так лучше.

– Наверное, сейчас они выясняют отношения.

– Не думаю. Зная Машу, она, скорее всего, просто собрала детей и уехала к родителям.

– Игорь будет в бешенстве.

– Так ему и надо, – Эрик тоже сел и потянул шею, – Не хочешь рассказать, что вчера произошло?

Я замолчала. Рассказать – значит признаться в том, чтобы была за рулем нашей машины. Признаться в том, что я виновата в этой аварии. Если бы я не отвлеклась, все было бы иначе.

Я много раз прокручивала тот день в голове, как слайды. Март выпивает бокал пива за обедом. Через два часа мы собираемся ехать в город. Я забираю ключи. Пристегиваю Сашку. Солнце бьет в глаза. Март начинает приставать ко мне.

– Я люблю тебя, Катя.

– Я тоже тебя люблю.

Говорят, одно решение может изменить все. Если бы я позволила ему сесть за руль, даже с учетом того, что он был слегка выпивший, все было бы иначе. Мы были бы пристегнуты. Он не отвлекся бы от дороги. Солнце не ослепило бы мне глаза, и я не закрыла бы их. Он бы сумел увернуться от проклятого внедорожника. Мы все были бы живы.

– Не хочу. Это неважно, – я покачала головой и отвернулась.

– Хорошо. Неважно, – повторил Эрик.

Я поднялась с кровати и пошла на кухню. Включила кофемашину, и вернулась обратно, чтобы умыться. Эрик уже был в ванной. Я вошла в тот момент, когда он раздевался. Какая–то неведомая сила потянула меня к нему, и я прижалась губами к его груди. Он обнял меня и поцеловал в лоб. Я поняла, что плачу, и он отстранился.

– В чем дело? – спросил Эрик, вытирая мои щеки.

– Я люблю тебя, – прошептала я, зарываясь лицом в его ладони.

Его запах, его тепло обволакивали меня. Он стал таким родным, таким знакомым. Каждый изгиб его тела, каждый вдох и движение. Интонации голоса. Легкий акцент. Мягкие волосы. Медовые глаза и маленькие морщинки под ними. Светлая и теплая кожа. Он был моим спасением, моей жизнью, которую я потеряла три года назад.

– Я тоже тебя люблю, – шепнул он в ответ.

– Обещай, что это не изменится. Обещай, что не бросишь меня, – говорила я, как заколдованная.

– Обещаю.

***

После этих событий, Эрик избегал разговоров об Игоре. Я, естественно, тоже. Правда Маша позвонила через пару дней, спросила о моем самочувствии и рассказала о том, что он во всем признался. Ползал, как таракан, перед ней, пока она собирала вещи.

В тот день была пасмурная погода. Наверное, августовское небо предчувствовало беду. Я собирала вещи по коробкам, Эрик подписывал и наклеивал на них стикеры. Через три дня я перееду в новый дом. В наш дом. Эту квартиру я предложила Маше в аренду, и она с радостью согласилась, предварительно побывав у меня в гостях с огромной коробкой шоколадных конфет и пакетом кукурузных палочек. Мы с ней проговорили несколько часов, я рассказала свою историю. Маша спокойно выслушала, а потом улыбнулась и сказала:

– Господь не посылает нам испытаний, которые мы не в силах выдержать, – сделав паузу, она продолжила, – Я горжусь, что знакома с тобой. Я не встречала таких сильных людей.

Я, как обычно, громко включила музыку, поэтому мы не услышали звонок домофона. И не сразу услышали стук в дверь. Когда в нее начали долбить со всей силы, я выключила звук, и мы с Эриком переглянулись.

– Открывай, сука! – проорал Игорь на площадке.

Я вздрогнула и беспокойно заморгала.

– Какого черта его принесло? – прорычал Эрик, подходя к двери.

Когда он открыл ее, в мою прихожую ввалился пьяный в стельку Игорь. Он посмотрел пустыми холодными глазами на Эрика и промычал что–то похожее на:

– Ааа, ты тоже здесь.

Потом он перевел взгляд на меня, и он стал боле осмысленным.

– Ты ей все рассказала, тварь? – он двинулся в мою сторону, сжимая кулаки.

– Остынь, Игорь. Это был я, – Эрик встал у него на пути, и тот отчаянно заморгал.

– Ты?.. – он замолчал, переваривая информацию, – Брат… Как ты мог? – заскулил он, – Она подала на развод. Забрала детей…

– Я устал прикрывать тебя и врать, глядя ей в глаза. Она не заслужила этого. А теперь – проваливай отсюда!

– Хорошо обработала его да? – внимание Игоря снова переключилось на меня и его лицо пошло пятнами, – Но на меня это не подействует. Я встречался с его семьей. Ты знаешь, что он повесился в тюрьме?

– О чем ты? – спросил Эрик, пытаясь отпихнуть Игоря к двери.

– О том несчастном, который два года из–за нее получил. Мне все рассказали, шлюха!

Я похолодела. Повесился? Господи Боже… Я не знала. Я ничего о нем не знала…

– Он все видел! Ему никто не поверил, потому что он был пьян. Гребаное законодательство признало беднягу виновным автоматически. Но это ты во всем виновата!

Я – птица Феникс, мой удел – огонь…

Сердце сжало в тиски, когда Эрик обеспокоенно посмотрел на меня.

– О чем он?

Сгорать дотла и снова возрождаться…

– Ах, так значит он не в курсе всех подробностей кончины твоей семьи? – засмеялся Игорь, – Что же ты не рассказала?

– Дана, о чем он говорит? – настойчиво спросил Эрик.

– Я расскажу тебе, – Игорь пошатнулся и хлопнул Эрика по плечу, – Видишь ли, твоя Дана, и не Дана вовсе. Зовут ее Катерина Смирнова, она же Ольховская. Про аварию ты в курсе, вот только ты не знаешь самой пикантной подробности, – он замолчал и довольно ухмыльнулся, пока кровь отливала от моего лица, – Именно твоя Дана, она же Катя, была за рулем машины в тот день. Она отвлеклась на своего муженька, поэтому не успела среагировать и въехала в тот внедорожник. А потом не явилась в суд, и водиле дали срок. Хотя он не был виноват.

– Он был пьян, – прошептала я.

– Ты выехала на встречку, овца! Как ты вообще за руль ее пускаешь?! – бросил он Эрику.

Пип–пип–пип–пип–пип

– Март, пристегнись! – пропищала я, когда он просунул руку между моих ног.

– Тогда мне будет неудобно, – шепнул мне в ухо муж, прикусывая мочку.

Я застонала от желания и истомы, которая разлилась по телу.

– Я за рулем.

– Плевать. Немного экстрима разнообразит нашу скучную семейную жизнь. Тем более, Сашка спит и ничего не увидит.

Март стянул бретельку платья и бюстгальтера, обнажив мою грудь. Я почувствовала его губы на своем соске, а потом он легонько прикусил его. От неожиданности я всхлипнула.

– Я знаю, что тебе так нравится, – промычал он, а я вцепилась в руль руками, – Я люблю тебя, Катя.

Я закрываю глаза от слепящего солнца и отвечаю:

– Я тоже тебя люблю.

Визг тормозов выдернул меня в реальность.

Я на встречке.

На нас летел серый внедорожник. Время замедлилось. Я увидела за рулем машины мужчину, который в ужасе смотрел мне в глаза. Ударив по тормозам, я открыла рот в беззвучном крике, и в следующую секунду меня настигла темнота.

Когда я открыла глаза, я увидела только клубы дыма. Что–то в кровавых пятнах лежало на капоте. Я почувствовала, что горю и опустила глаза. Меня зажало между сиденьем и подушкой безопасности. Я судорожно начала ее спускать, обжигаясь о плавящийся пластик, и увидела языки пламени, поднимающиеся по платью.

Кто–то кричит.

Так громко…

Это я кричу.

Взгляд Эрика скользнул по мне. Он посмотрел мне в глаза, прямо в душу.

– Почему ты не сказала? – спросил он.

Я молчала. За секунды идиллия, которую я смогла построить вокруг себя, рухнула. Из–за одного взгляда. Всего одного, но он перечеркнул все, что было. Всего на один момент, на одну, едва уловимую долю секунду, Эрик посмотрел на меня так, как не смотрел никогда. Смесь осуждения с отвращением, я даже не могу описать этот взгляд.

Но песню не положишь на ладонь,

А сердцем каждый волен обжигаться.

Больше всего на свете я боялась таких взглядов. На меня смотрели так врачи, которые видели, что стало с моим телом. Полицейские и следователи, которые, о чем–то догадывались. Потом родственники и друзья семьи, когда узнали, что именно я была за рулем. Я все их выдержала, хотя это было ужасно больно. Но его взгляд был равносилен ножу в сердце. Мне казалось, что никогда он так на меня не посмотрит. Но реальность наехала на меня лавиной, снесла с ног и поставила все на свои места.

Я схватила ключи от Артеги и вылетела из квартиры, тряся головой, пытаясь прогнать приближающийся писк, и сбивая Игоря с ног. Бегом спустилась по лестнице, слыша крики Эрика:

– Дана, стой! Остановись!

Он пытался меня догнать, но я успела нажать на брелок. Дверь открылась, и я села внутрь, захлопывая ее на ходу.

– Стой! – кричал Эрик.

Я завела мотор и сорвалась с места.

И Феникс вся из страсти и огня

Влачу останки обожжённых крыл,

Сгораю в пламени: оно внутри меня,

Но дух не тлен: он к новой жизни взмыл

ГЛАВА 28

Мне позвонили из полиции через три часа. Сказали, что моя машина попала в аварию. Я связался с Русланом, поймал такси и примчался в больницу. Сейчас я сидел в комнате ожидания и смотрел, как Руслан меряет ее шагами. По его лицу ходят жевалки, он растерян, испуган и зол. Он сказал, что если с ней что–то случится, он меня убьет.

Большая дверь, ведущая в операционную, открывается, и я резко встаю на ноги. Я понимаю все без слов. Понимаю по каплям пота, покрывшим лоб дежурного хирурга. По его бегающему взгляду.

Ее больше нет.

Я вижу, что врач что–то говорит мне, но не понимаю, что. Я не умею читать по губам, как Дана. Он кладет руку на мое плечо и пытается приободрить меня робким похлопыванием. Я стою и смотрю на двери операционной и жду, жду, что она выйдет оттуда в футболке Неймара, сказав какую–нибудь колкость в мой адрес. Мир вокруг медленно завертелся вокруг простых слов, доносящихся до меня с гулким эхом, которые раньше для меня не значили ровным счетом ничего:

Ее больше нет.

Она умерла.

Нам очень жаль.

Руслан схватился за голову позади меня. Он завыл, как раненный зверь, а я молчу. Я просто разворачиваюсь и медленно ухожу из этого коридора. Из этого места.

Вся моя жизнь до встречи с ней была просто пустым звуком. Я просыпался каждое утро, но я спал. Я шел на работу, улыбался коллегам, договаривался с инвесторами, вкладывал деньги в акции. Я жил, как робот.

Я не умел дышать. Я не умел смеяться. Я не умел любить. Я не умел жить.

Она пробудила меня от глубокого, вечного сна и вернула к этой жизни. Это она стала самой жизнью. Когда я был с ней, все, все остальное было неважно. Только ее глаза, ее улыбка, то, как она вскидывала брови или издевалась надо мной. Я жил, когда она включала музыку в моей машине так громко, что внутренности сдавливало. Я жил, когда она лежала на диване в гостиной и смотрела какой–нибудь дурацкий сериал. Я жил, когда мы вместе смотрели футбол. Я жил с ней каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Я помню все моменты моей никчемной жизни, которая становилась значимой рядом с ней, и не помню ни одного без нее.

Вот она идет ночью, босиком под дождем. Прищуривается и спрашивает:

– А ты не маньяк?

Потом моя гостиная, рояль и ее пальцы на клавишах.

Она в баре, кричащая «Гол!» и прыгающая по полу, как ребенок.

Вот она держит меня за руку, и ведет за собой, а я боюсь упасть с этих проклятых роликов.

Она едет за рулем моей машины.

Она стоит в моей спальне и плачет, когда я трогаю ее шрамы.

Мы вместе делаем татуировки.

Мы притворяемся мужем и женой и осматриваем дом.

Мы. Местоимение. Именительный падеж. Множественное число.

Я прокручиваю все эти моменты, словно слайды в своей голове и чувствую, что–то теплое на моих щеках. Я поднимаю руку, дотрагиваюсь до лица и вижу слезы на своих ладонях. Я пробую их – они соленые.

Я никогда не пробовал свои слезы на вкус.

Я иду по городу и плачу.

Я. Местоимение. Именительный падеж. Единственное число.

ЭПИЛОГ

Прошло два или три года после того, как ее не стало. Я продал свою долю бизнеса Игорю, чему он был несказанно рад. Наши отношения не наладились, но кое–как мы смогли удержать бизнес на плаву.

Я встретил девушку, ее звали Алиса. Она была голубоглазая и светловолосая, как из сказки. Мы поженились в Нигерии, где встретились, работая волонтерами. Я хотел забыться, и нашел эту программу в интернете, собрался за один день, и уехал на полгода. Когда я раздавал воду и еду детям, я чувствовал себя человеком. Я понял, о чем говорила Дана, когда я спрашивал ее, зачем она помогает бедным. Там же мы с Алисой удочерили девочку, темнокожую и кудрявую, с большими карими глазами. Мы назвали ее София. Потом у нас родились три сына.

Я подарил тот дом Маше, иногда проезжал мимо и смотрел на него. Прийти к ним в гости я так и не смог. Она организовала маленький частный сад и занималась любимым делом – детьми. Сам я купил участок у озера, где мы останавливались в палатках, и построил небольшой коттедж прямо на берегу. Алиса знала о ней, но никогда не задавала лишних вопросов. В гараже я открыл мастерскую по дереву, вместе с сыновьями мы делали на заказ двери и оконные рамы. Каждую субботу я тратил ровно двадцать евро и оставлял продукты в корзине пищевого банка. Я прожил долгую, и почти счастливую жизнь.

Умер я скоропостижно, от острого инфаркта, во время похода в магазин.

И теперь, я стою один в темном тоннеле. Я чувствую легкий ветер и поднимаю глаза. Впереди горит свет, и я иду на него.

Я выхожу на песчаный берег и вижу только океан, бескрайний океан вокруг себя. Солнце заходит за горизонт, окрасив небо в розовые и фиолетовые краски. Вода голубая и прозрачная, я могу видеть причудливых разноцветных рыб и коралловый риф на глубине. Я иду по белому песку босыми ногами и не знаю, куда и зачем я иду.

Вдалеке я вижу небольшую хижину и направляюсь к ней. Она сделана из светлой соломы, почти белой от палящего солнца, и стоит в окружении пальм и кустарников яркого зеленого цвета. Листья шелестят на ветру, словно шепчут что–то. Из хижины доносятся обрывки песни. Я слышу слова:

Повода натянуты леской

И тянутся вдоль поднебесья

Так и я натянутым нервом

Твоим самым первым и честным

Я вижу, как кто–то выходил на песок и замираю.

Она улыбается и идет ко мне.

Если я дышу тобой

Может я еще живой

Теплый дождь идет зимой

Между небом и тобой

Ее длинные темные волосы развиваются бризом. Она одета в белый купальник, на плечи накинута вязаная шаль. На ее теле не осталось ни одного шрама, ни одной татуировки. Она чиста и не тронута, как в день своего рождения. Как она всегда мечтала.

Она подходит ко мне и, не сказав ни слова, целует. Я чувствую, что приятное тепло разливается по моему телу, похожее на ту жизнь, которой мне так не хватало.

– Где мы? – спрашиваю я.

– В Раю, – с улыбкой отвечает Дана, – Он все–таки существует.

– Твой сын здесь?

– Он вернулся на Землю. Детские души не задерживаются здесь надолго. Его отправили паре, которая пять лет не могла завести ребенка. Они его очень любят и берегут.

– Твой муж?

– Он нашел здесь родственную душу. Он счастлив.

Я замолкаю и пытаюсь осмыслить эти слова.

– Смотри, – она поднимает запястье, и я вижу знак бесконечность, который она сделала вместе со мной. Дата нашей встречи и подпись «Живая», – Она единственная осталась.

Я смотрю на свое запястье и вижу точно такую же татуировку.

ЖИВОЙ.

Она берет меня за руку, и мы уходим на закат. Белый песок под моими ногами превращается в пепел, который растворяет очередная волна.

АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ФИНАЛ

Дорогой читатель!

Я несказанно рада, если Ты дочитал мою книгу до этой строчки. Я хотела бы кое–что добавить ко всему написанному, и, надеюсь на понимание.

Когда я писала эту книгу, мои герои для меня, априори, должны были быть счастливы, прожить долгую жизнь, состариться вместе и умереть в один день с улыбкой на лице. Но в романе самое главное, чтобы читателя цепляло. Брало за душу. Многие смакуют грустный конец оживленнее и одухотвореннее. Поэтому финал был именно таким, каким вы его прочли. Но…

Я не могу несколькими нажатиями по клавиатуре убить свою героиню. С одной стороны – это логично. Она несчастна, ее судьба непроста. Ее душа отягощена виной, пониманием того, что ничего нельзя исправить и физическим напоминанием о той страшной аварии. Ее гибель – просто закономерность, которая должна была произойти. И все–таки, мне кажется, что она заслужила немного счастья. К тому же, я – женщина, и я люблю happy end.

Поэтому, я хотела бы предложить Вам альтернативный финал этой истории. Какой из них лучше – решать не мне.

ГЛАВА 28

Прошел месяц с тех пор, как Дана села в мою машину и уехала. Ее я больше не видел, Артегу я нашел у офиса на следующий день. В ней были ключи от Вольво, никаких записок или сообщений она не оставила.

Я тщетно пытался ее найти, ошивался у Руслана каждый вечер, но ее там не было. Она передала ему ключи от квартиры и попросила отдать их Маше. Руслан словом не обмолвился, где она и что с ней. Наверное, он и сам не знал. Изредка он только говорил, что с ней все в порядке.

Игоря я выгнал из фирмы. Последнее, что я о нем слышал, что он развелся с Машей и уехал во Францию, открывать свое дело. Мне было плевать, хотя я не мог его винить в том, что произошло. Он просто хотел рассказать правду, хотя она оказалась слишком жестокой.

Много раз прокручивал тот день в голове, по секундам. Вот мы собираем вещи под Ленни Кравица и Робби Уильямса. Я клею стикеры, Дана складывает свои вещи в коробки. Потом грохот в дверь, пьяный Игорь.

Ее глаза. В них было столько боли и отчаяния, хотя я так до конца и не понял, в чем была причина. Я гадал, почему она не рассказала мне всю правду. Никогда я бы не посчитал ее виноватой, не уличил бы ее во лжи. Неужели она так плохо меня знала? Мне казалось, что эта женщина изучила меня досконально. Иногда я думал, что она читает мои мысли. Почему она убежала, не дав даже слова сказать?

Я уставился на свои ноги в кислотно–розовом кресле и вздохнул. Перевел взгляд на окно, за которым лил проливной дождь и вспомнил день нашей первой встречи.

Она шла под таким же дождем, босая и без зонта. Просто шлепала голыми ногами по асфальтовым лужам. Ее черная рубашка насквозь промокла и прилипла к телу, волосы мокрыми сосульками свисали до лопаток. На ее плече висела сумочка, а на ремешке болтались туфли на высоких каблуках.

Я медленно подъехал к ней, чтобы не окатить водой, и опустил стекло в машине.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Широко, искренне и по–детски. С ее ресниц стекала вода, тушь была размазана по лицу. Она улыбалась мне, а потом потянула руку и вытащила наушники.

Ее лицо, такое красивое, не раз всплывало перед моими глазами. Ее странные глаза темно–зеленого цвета, тонкий нос, слегка вздернутый и губы, которые мне захотелось поцеловать сразу, как я бросил на них взгляд.

– Я просто музыку слушаю, – ответила она.

– Под проливным дождем?

– Да. Это здорово – она улыбнулась еще шире.

Ее страсть к футболу и вампирским сериалам, ее заливистый смех, и издевки над моей серьезностью всегда будоражили мою сущность.

Мы ведь были счастливы. По–настоящему счастливы. Почему она убежала?

Мы. Местоимение, именительный падеж, множественное число.

Ливень за окном продолжал идти, и я смотрел на разводы, стекающие по стеклу. Потом я взял телефон, наушники и вышел из квартиры. Спустившись на лифте вниз, я вышел на крытую парковку и надел наушники, которые моментально подключились к мобильнику. Недолго думая, я нашел один–единственный трек, который, как нельзя кстати, подходил к ситуации и нажал на «play».

Я вышел босой на асфальтовую дорожку и пошлепал по лужам через дорогу к променаду. Сентябрь выдался теплым, это первый дождливый день за весь месяц. Машины сигналили, но мне было плевать. Глаза заливало, я промок насквозь моментально, но не придал этому значения. В ушах звучала музыка, а в голове всплывали образы, словно слайды из прошлой жизни.

Вот она идет ночью, босиком под дождем. Прищуривается и спрашивает:

– А ты не маньяк?

Потом моя гостиная, рояль и ее пальцы на клавишах.

Она в баре, кричащая «Гол!» и прыгающая по полу, как ребенок.

Вот она держит меня за руку, и ведет за собой, а я боюсь упасть с этих проклятых роликов.

Она едет за рулем моей машины и поет песню.

Она стоит в моей спальне и плачет, когда я трогаю ее шрамы.

Мы вместе делаем татуировки.

Мы притворяемся мужем и женой и осматриваем дом.

Ждал так долго нужного момента,

Чтобы сказать, как любил…

Я продолжал идти по беговой дорожке, на которой не один раз катался вместе с Даной. Лужи были холодными, но этот холод был привычным. Такой я чувствовал внутри весь месяц. Я шел, сам не зная, куда и зачем. Просто шел вперед и слушал музыку. До тех пор, пока не увидел одинокий силуэт вдали.

Я сразу понял, что это она. Кто еще будет гулять ночью под дождем? Я ускорил шаг и быстро нагнал ее. Вода заливала лицо, я практически ничего не видел. Музыка в наушниках громко играла, разрывая душу на части.

Под ливнем мы прощаемся,

Уходишь ты, и рассыпаюсь я.

Я не сказал ни слова, просто стоял позади нее и чувствовал, как капли дождя стекают по моему лицу. Дана обернулась, легко и непринужденно, как она всегда это делала. Как будто знала, что я стою сзади. Она посмотрела на меня и улыбнулась. Точно так же, как тогда, в день нашей первой встречи.

– Я тоже слушаю музыку под дождем, – проорал я, пытаясь перекричать ливень, шум машин и пронзительный голос солиста Hurts.

Она наклонила голову и вскинула бровь. Потом рассмеялась и показала на свои уши. Я потянулся к ней и дернул за тонкий белый провод, запутавшийся в ее волосах. Потом сделал то же самое со своими наушниками и задал вопрос, мучающий меня целый месяц:

– Почему ты убежала?

– Я испугалась, – пожала плечами она.

– Где ты была?

– Уехала в Финляндию. Хотела оставить все здесь и начать новую жизнь.

– Получилось?

– Нет, – она замолчала и посмотрела на море. Капли барабанили по воде, оставляя мелкие круги. Дана улыбнулась и перевела взгляд на меня, – Я скучала по тебе.

– Я тоже скучал.

Она кивнула и притянула меня к себе. Когда я почувствовал ее в своих руках, я будто проснулся от глубокого сна. Она снова пахла дождем, вода стекала по ее лицу и ее губы немного дрожали от холода.

– Никогда больше не уходи, – прошептал я ей на ухо, а она зарылась лицом мне в шею, – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – услышал я.

И мое сердце снова забилось.

ЭПИЛОГ

Они все–таки переехали в тот дом и в детской сделали большую спортивную комнату в желто–зеленых цветах Бразильского флага, обставив ее мешками, сшитыми на манер футбольных мячей.

Эрик выкупил бар Руслана и помог ему с кредитом. Они часто пьют пиво по вечерам, и один раз даже выбрались в лес с палатками на шашлыки.

Он никогда не говорил о детях, зная, что это причинит Дане боль. Но, когда она через три года, предложила ему усыновить ребенка, он с радостью согласился. Они долго стояли в очереди, посещали психолога и социального работника, а через два года взяли на руки новорожденных близняшек–отказниц. Сейчас они сидят на террасе своего дома и смотрят, как девочки с золотистыми кудрявыми волосами играют в песочнице.

– Маша, не ешь песок! – крикнула Дана и направилась к дочке.

– Детка, она же просто изучает мир! – рассмеялся Эрик.

– В песке могут быть всякие бациллы, – проворчала она, – Выплюнь!

Машка послушно вытащила руку изо рта и начала плеваться песком. Она потянула маленькие ручки к матери, та взяла ее на руки.

– Да что же это такое… – закатила глаза Дана.

Вторая девочка, Даша, тоже потянула песок в рот. Эрик подошел к ней, взял ее на руки и вытер ей ручки. Потом он улыбнулся жене, и поцеловал ее в лоб.

– Ты ужасно ворчливая мамаша, ты знаешь это?

– Знаю, – вздохнула Дана.

Она поморщилась от яркого солнца и взглянула на девочку в своих руках. Та выпустила большой слюнявый пузырь, и посмотрела на него, скосив глаза. Он лопнул, и девочка звонко рассмеялась. Дана улыбнулась, покрывая поцелуями личико Машки. Эрик сделал то же самое с Дашей, которая игралась с золотым кулоном, висящим у него на шее.

Знак бесконечности. Такой же был у Даны. Они надели их друг на друга вместо колец в день своей свадьбы. Поженились осенью, в Норвегии, куда ездили к родителям Эрика.

Несколько лет понадобилось ей, чтобы найти в себе силы жить дальше. Ему понадобилась вся жизнь, чтобы найти ее.

КОНЕЦ

[1] Imagine Dragons - Radioactive

[2] Hurts - Stay

[3] Здравствуйте (эст.)

[4] Живая (англ.)

Content

Килина Диана Пепел