Фэй Уэлдон

Подруги

ПРЕДИСЛОВИЕ

Женский литературный труд во все времена ценился в Англии высоко. Куртуазный рыцарский век, выдвинувший идеал служения Прекрасной Даме, с почтительным восторгом воспринял одухотворенные легенды Мари де Франс, поэтессы, жившей при дворе английского короля Генриха II. Примеры литературного творчества женщин в последующие столетия довольно редки, несмотря на то что женщины все активнее стремятся вырваться из четырех стен своего маленького царства: предметом их интереса становятся литература, искусство, философия, медицина. И хотя Англия времен Ренессанса не дала миру писательниц, способных потягаться славой с англо-нормандкой Мари, но созданный экономическими и духовными условиями «эмансипированный» женский тип с блеском представлен прежде всего героинями Шекспира — владеющими несколькими языками, начитанными в литературе, энергичными, насмешливыми и вольными, самостоятельными в суждениях. Впрочем, право на самостоятельность суждений — и в реальной жизни, и в творчестве — приходилось отстаивать не одному поколению англичанок.

Начиная с рубежа XVIII–XIX веков, когда английское буржуазное общество вступает в эпоху зрелости, усугубив и без того приниженное, подчиненное положение в нем женщины, писательницы страны все активнее утверждают свою роль в создании духовной культуры нации. Творческий вклад Дж. Остин, сестер Бронте, Дж, Элиот, Э. Гаскелл в английскую и мировую литературу трудно переоценить. Наряду с другими классиками «золотого века» английского романа они стали основательницами мощной реалистической традиции. В то же время многим романисткам, особенно жившим в викторианскую эпоху, приходилось изгонять, преодолевать в себе милое, нежное, податливое женское существо, предпочитавшее не вникать в проблемы, подвластные мужскому уму, а терпеливо исполнять свою роль возлюбленной и матери, — словом, «ангела в доме», о котором в иную эпоху писала их знаменитая соотечественница В. Вульф, почерпнув этот все еще актуальный в начале XX века образ-метафору у поэта-викторианца К. Пэтмора, без тени иронии воспевшего в нем идеал своей эпохи.

Об этом «ангеле в доме» вспоминала и Фэй Уэлдон, выступая на встрече советских и английских писателей в Москве осенью 1984 года. Уэлдон заметила, что английские писательницы и сегодня, принимаясь за книгу, вынуждены отстранять от себя это призрачное существо, преодолевать устоявшееся мнение о том, что удел литератора-женщины — романтический взгляд на действительность. В ходе московской дискуссии о роли литературы в современном мире Уэлдон не раз подчеркивала, что писателю не стоит и браться за перо, если он не мечтает об изменении жизни, о совершенствовании человека.

С этой точки зрения позиция, занятая Ф. Уэлдон уже в 60-е годы, годы ее вступления в литературу, была достаточно четкой. Присутствующие в ее романах и пьесах критика общества, неудовлетворенность ролью в нем женщины, с симпатией изображенное стремление современниц к самовыражению и самоутверждению были восприняты в те времена как вызов, чуть ли не как подрыв общественных устоев.

«Ангел» постепенно сдавал свои позиции — женщины-литераторы смело поднимали в своих книгах серьезные общественно значимые проблемы, объективно воссоздавали нравственный климат современной Англии. И все же у целого ряда писательниц выявилась своеобразная доминанта, круг характерных для их, творчества тем и вопросов, позволяющий объединить их деятельность в искусстве под общим, быть может несколько условным, термином — «женская проза».

Появление этой прозы тесно связано с новой волной женского движения, которое прошло в своем развитии несколько этапов. Оно зародилось в эпоху буржуазных революций, провозгласивших лозунг свободы и равенства людей, но на деле ни в одной из европейских стран не предоставивших женщинам равных прав с мужчинами, и первоначально ставило своей целью достижение экономического равноправия, а впоследствии перекинулось в область политической борьбы, коснулось семейных отношений. В Англии феминизм особенно широко распространился во второй половине XIX века в форме суфражизма — движения за предоставление женщинам избирательных прав.

Современное женское движение, как и порожденная им «женская проза», — явления иного порядка. Они возникли в идейной близости к весьма противоречивому по целям и социально неоднородному молодежному движению 60-х годов, которое бунтовало и против поколения отцов, и против позднекапиталистического общества, и против западной цивилизации и культуры вообще. Идеологами его выступили так называемые «новые левые». Они предложили крайне спорные методы социального и этического обновления общества, в том числе «сексуальную революцию», под влияние которой на Западе попали достаточно широкие слои молодежи.

Включившись в это леворадикальное общедемократическое движение, феминизм, а одновременно и «женская проза» внесли в него свой вклад — гуманистическую критику буржуазной системы, стремление выявить кризис буржуазной семьи, невозможность для женщин адекватно реализовать в буржуазном обществе свои способности. С другой стороны, женское движение той поры имело и свои леворадикальные издержки: целый ряд писательниц принялись пропагандировать нигилистические нравственные концепции, идеи «половой свободы» и «сексуального раскрепощения». Если молодые бунтари 60-х годов, подвергая критике ценности старшего поколения, подменяли социальные конфликты возрастными, то феминистки, в лице наиболее экстремистски настроенных представительниц, видели путь к свободе в создании особого мира, без мужчин.

Позднее, в конце 70-х годов, когда отчетливо проявились болезненно-уродливые последствия нигилизма, создательницы «женской прозы» обнаружили в жизни своих современниц нарастающую девальвацию нравственных представлений, исчезновение подлинного чувства любви, невозможность для многих женщин счастья материнства, гнетущий стандарт потребительского бытия…

Для лучших образцов сегодняшней «женской прозы», к числу которых относятся и собранные в этой книге произведения Ф. Уэлдон, характерны проницательные суждения об обществе, глубокие и искренние раздумья об «уделе человеческом».

Вполне объяснима гордость, с какой Ф. Уэлдон говорила советским коллегам о литературных успехах соотечественниц: «В настоящее время женщины едва ли не доминируют на литературной арене Великобритании… Они создают умную и достаточно интересную литературу». В словах писательницы, быть может, и присутствует некоторое преувеличение, но нельзя не согласиться с тем, что в британской прозе возникло новое явление — интересная и значительная «женская проза». Разумеется, не всю литературу, создаваемую женщинами, следует относить к «женской», или, по определению английской критики, «феминистской прозе», а только ту, что исследует комплекс определенных идейно-этических проблем.

Первые романы Фэй Уэлдон конца 60-х годов при всей «камерности» их тематики трудно назвать камерными: сама атмосфера бурного десятилетия, отмеченного в истории западного мира значительным общественным подъемом, разнообразными формами протеста против системы ценностей буржуазного общества, привносила в ее раннюю прозу элементы социальной критики, меткие суждения о кризисе общества. По словам самой писательницы, ее творчество тех лет можно назвать «социальным». Его характеризуют такие книги, как «Шутка толстухи» (1967), «Между нами девушками» (1971), «Подруги» (1974).

Роман «Шутка толстухи» (1967) — первое произведение крупной формы в творчестве Уэлдон — был замечен критикой, но значительным событием в литературной жизни того времени не стал. Большую популярность «Шутка толстухи» получила в 1981 году, когда была переиздана вместе с подборкой новых рассказов под общим названием «Наблюдая себя, наблюдаю тебя». Новое издание отчетливо высветило тенденции, позволяющие сблизить эти не совпадающие во времени произведения писательницы. Их объединяет, во-первых, традиционный для всего творчества Уэлдон взгляд на положение женщины в буржуазной Англии, в буржуазной семье. Но главное, их роднит стремление исследовать общие закономерности духовного развития западного общества, в частности проблемы отчуждения в нем человека, гибели личности в тисках потребительства.

Уже в этом первом романе Уэлдон сумела найти и разработать художественную форму, прекрасно передающую социально-психологический настрой ее прозы. Чувствуется, что здесь ей пригодился опыт работы на телевидении в качестве драматурга и сценариста. Структура повествования у Уэлдон очень гибкая — авторский рассказ, прямая речь, монологи и диалоги. Частая смена планов, монтаж параллельных сюжетных линий рождают ощущение кинематографичности ее прозы. Словно становясь на время телережиссером, Ф. Уэлдон устанавливает камеру, обводит телеглазом приметы внешнего пространства, затем включает микрофон, и читатель становится свидетелем диалогов, происходящих в студии и порой откровенно расписанных «по ролям». Зачастую Уэлдон прямо обращается к читателю, приглашая его прислушаться к той или иной беседе.

Надо сказать, что такие поиски писательницы в области формы во многом смыкаются с традицией документализма, столь популярной в литературе целого ряда стран, согласно которой автор выступает как хроникер, бесстрастно протоколирующий события.

Насыщенность диалогами — принципиальная черта художественной манеры Ф. Уэлдон. И роман «Шутка толстухи», фактически представляющий собой развернутую цепь диалогов, не исключение — в такой манере построены все ее последующие книги. В рассуждениях молоденькой сотрудницы рекламного агентства Сьюзен и ее подружки Бренды звучат модные в 60-е годы идеи «сексуального раскрепощения». Ф. Уэлдон показывает, что они активно затронули людей типа Сьюзен, неглубоких, лишенных подлинной культуры чувств. Неудовлетворенная своей ролью в обществе, Сьюзен мечтает о том, чтобы окружающие видели в ней личность. Но современная женщина может реализовать себя прежде всего в творчестве, в работе, Сьюзен же склонна получать от жизни прежде всего разнообразные, в том числе и эротические, удовольствия. Другой тип эмансипированной женщины представлен в романе располневшей и рано состарившейся из-за семейных неурядиц Эстер. Ее взгляд на женскую долю иной, отличный от «левых» суждений Сьюзен, хотя и не во всем последовательный. Тяжело пережив крах своих отношений с мужем Эланом, Эстер превращается временами в глашатая самых крайних идей женского движения, заявляя, что искать равноправия в мире, созданном мужчинами, нелепо. Вместе с тем Ф. Уэлдон наделяет Эстер способностью более трезво судить о причинах своего недовольства жизнью. Оно порождено влиянием викторианства. Возникший в Англии во времена пуританской революции нравственный кодекс в XIX веке, в царствование королевы Виктории, превратился в окостенелую систему принципов, скрывающих под благопристойной личиной ущербность и порок. В современном английском обществе он возродился в стиле жизни мелкобуржуазных слоев. Хотя Ф. Уэлдон и не разработала эту тему столь же основательно, как, например, М. Дрэббл, в романе есть тем не менее удачный образ мыслящей в викторианском духе матери Эстер, душевно черствой, эгоистичной, но постоянно выступающей с высокоморальными поучениями. С точки зрения этой дамы, главное в браке — «комфорт, статус, деньги в банке». Боясь поддаться влиянию матери, Эстер бунтует, бежит из дому, пытаясь отстоять свое право быть личностью, а не вещью. Однако со временем ее затягивают домашняя рутина, болото мещанства. И лишь когда отработанный жизненный цикл вдруг приостановился — Элан, чтобы не отставать от моды на молодость, вводит в доме жесточайшую диету, — Эстер начинает понимать, что ее существование лишено смысла, ей так и не удалось реализовать свои способности, ее поглотили вещи. Она и сама превратилась в вещь.

Тема подчинения человека вещам, нереализованности личности в условиях потребительского общества звучала в «женской прозе» 60-х годов несколько приглушенно, главным для романисток было тогда доказательство невозможности женского самоутверждения в обществе. И достоинство первого романа Уэлдон как раз в том, что автор, при всем своем внимании к сугубо женской проблематике, стремится вывести книгу к проблематике общечеловеческой, показывая, что потребительство в равной мере калечит судьбы всех людей. И Эстер, и ее муж Элан, и другие герои книги — отчужденные люди, не способные стать счастливыми и вести полноценную жизнь.

Роман «Подруги» закрепил за Уэлдон славу способного и оригинального прозаика. Конечно, он тоже находится в русле женской тематики. Вместе с тем пределы камерного, семейного мира в романе, представляемом советскому читателю, безусловно расширяются. Он содержит меткие, точные и весьма проницательные наблюдения над бытом и нравами среднего класса Англии на протяжении нескольких десятилетий XX века.

Художественные приемы, использованные в этой книге, хорошо разработаны Уэлдон и, можно сказать, традиционны для ее прозы. Роман «Подруги» состоит из маленьких главок-эссе, главок-рассказов, в которых, как в тщательно выписанном сценарии, повествуется о жизни трех подруг: Хлои, Марджори и Грейс, — членов их семей, родных, знакомых… Гибкая структура романа вмещает в себя эпизоды их детства и ранней юности в дни войны, наиболее существенные события начала их самостоятельного пути, относящиеся к 60-м годам, и картины жизни, развернутые во временном потоке 70-х годов. Как и в «Шутке толстухи», автор делает читателя очевидцем происходящего, пользуясь удачно найденным приемом театрализованного диалога. Чаще всего рассказчиком в «Подругах» выступает Хлоя Эванс, жена литератора Оливера Рудора и мать двух родных и трех приемных детей. Не случайно именно Хлое дано право излагать историю своей жизни и жизни ее подруг, ибо она представляет «женское большинство», в нравственно-философском плане романа воплощая тот тип женской этики, который вкладывался столетиями. Хлоя видит смысл своей жизни в отведенной ей самой природой роли — быть матерью, хранить тепло домашнего очага, в умении «понимать и прощать», посвятив себя служению людям. Добрая, отзывчивая, всепрощающая, кроткая женщина — этот образ словно проходит через все времена, повторяясь и в Гвинет Эванс, матери Хлои, и в Эстер Сонгфорд, приютившей во время войны эвакуированных подруг, и в Мидж, жене Патрика, детей которой, после ее смерти, воспитывает Хлоя.

Марджори и Грейс — подруги Хлои — представляют два других женских типа. Марджори — наиболее современный, демонстрирующий все преимущества и все издержки эмансипации. Деловая, интеллектуальная женщина, видный продюсер на телевидении, Марджори давно уже сравнялась заработком с мужчинами и экономически вполне независима. Она рассталась даже с последней слабостью женского пола, потеряв способность плакать, — выплакала все свои слезы в детстве, в котором была лишена родительского тепла. Уже тогда Марджори чувствовала себя гораздо уютнее в иллюзорном мире, в созданной воображением античной эпохе, о которой она пишет великолепные сочинения. Ей легче изъясняться мертвым языком латыни, чем изыскивать возможности взаимопонимания с матерью, глубоко равнодушной к дочери. Впоследствии единственная сфера, где Марджори чувствует себя уверенно, — это работа, мир телевидения и кино, то есть снова иллюзия, «блики на экране», неподлинная жизнь, которая не может внушить тревогу. Все проблемы в ней решаются одним росчерком пера в собственном сценарии.

В реальной жизни, отмеченной холодом одиночества, лишенной настоящего чувства и возможности осуществить свое природное предназначение, Марджори разобраться труднее. «Ходячая Черная Дыра», — невесело шутит она. Самоутверждение Марджори в «мужской», интеллектуальной, сфере не принесло ей личного счастья, не возместило в конечном итоге дефицит естественных и искренних человеческих чувств. В перспективе у Марджори, помимо деловой карьеры, — «дрянные обеды в дрянных забегаловках, с друзьями, которым дай бог управиться со своими напастями, а на мои уж тем более наплевать», да жалкая подделка под семейные обязанности в виде стирки белья Патрику, опустившемуся, равнодушному к ней человеку, в прошлом, правда, проявлявшему к ней участливое внимание.

Третья ипостась современной женщины представлена образом Грейс Сонгфорд. В иносказательном плане романа это — тип женщины-возлюбленной. В своей жизни Грейс всегда приспосабливается к обстоятельствам, разделяя взгляды тех мужчин, с которыми сводит ее судьба. Свои социальные позиции она меняет одновременно с возлюбленными, «как меняет цвет хамелеон, смотря по тому, к какому камню он приник». Подлинности и оригинальности Грейс лишена и в искусстве — природа наделила ее даром художника, но и в живописи Грейс прежде всего имитатор и стилизатор: ее «Ван Гогами» увешаны стены школьных коридоров. Сформировалась Грейс в неблагополучной семейной атмосфере — отец изощрялся в искусстве домашнего садизма, а мать терпеливо несла свой крест жены рабыни, старательно оберегая дочь от возможных душевных травм. В итоге Грейс выросла избалованной эгоисткой, равнодушной к своим дочерним обязанностям. За свое себялюбие и приспособленчество Грейс впоследствии расплачивается — потерей детей, — но и эту трагедию ей дано пережить, так и не подвергнув решительной переоценке нравственные основы своего существования. Грейс продолжает скользить по поверхности жизни, правда «за счет других: наступит, растопчет и пойдет дальше». Веселая, легкая и при этом весьма расчетливая, Грейс все же так и не стала счастливой, да и не могла стать: она была куплена богатым и преуспевающим мужем как красивая вещь, а надоев владельцу, брошена за ненужностью. В сорок лет Грейс, сохранившая внешнюю привлекательность, прожигает жизнь с Себастьяном, молодым режиссером, эксплуатирующим модную в «левых» кругах тему забастовки. К суетной суматошной жизни молодежной богемы она внешне вполне адаптировалась, как раньше к роли жены богача.

Однако есть у Грейс, с виду легко приспосабливающейся к веяниям моды (на платье, интерьер, на идеи, наконец), основа, не подверженная изменениям, — социальный снобизм, «жажда привилегий», вскормленные провинциальной средой высшего «среднего класса» и ревниво оберегаемые.

Рассказывая о жизни Грейс, Уэлдон как бы «состыковывает» два повествовательных уровня, на которых строится роман: социальный и этико-философский. При этом философское начало не выступает в книге само по себе, а вырастает из достоверной мозаики нравов, расстановки персонажей, многозначительных деталей. Важнейшие компоненты «женского удела» — материнство, любовь-страсть, работа — разведены, рассмотрены писательницей как варианты судеб разных женщин. И хотя мораль рассказанной истории прямо не декларируется, автор подводит к выводу о том, что женская судьба, лишенная хотя бы одного из этих элементов, становится ущербной, неполноценной.

История подруг, прочитанная на социальном или даже социально-историческом уровне, — это история поколения, сформированного грозовой эпохой 40-х годов. В главках-ретроспекциях возникают картины военного детства и юности подруг, эпизоды из жизни их родителей, представителей разных слоев английского общества.

Суровой осенью 1940 года, когда поезд привез в тихий провинциальный городок шестьдесят эвакуированных детей из Лондона, страдающего от бомбежек гитлеровской авиации, друзей, как замечает Хлоя, не выбирали, их наживали. Общие радости и печали военных лет связали судьбы подруг в прочный узел. Домом, который приютил Марджори, а затем и Хлою, влачившую жалкое существование в каморке при трактире «Роза и корона», стала усадьба «Тополя», принадлежавшая родителям Грейс, Эстер и Эдвину Сонгфорд. «Тополя» — это не просто семейное гнездо, особняк в эдвардианском стиле, с аллеями и садом, это семейный уклад, «Англия в чистом виде, костяк нации, твердыня, неподвластная переменам». А царит здесь Эдвин Сонгфорд, в прошлом британский «офицер и джентльмен», теперь, увы, только джентльмен. После скандального увольнения из армии, где жестокие законы общественной иерархии соблюдались особенно строго, Эдвин ощущает себя несправедливо «выключенным» из привычной системы отношений. С крушением принципов, которые организовывали его бытие, устанавливая сравнительную ценность людей, с уничтожением веками складывавшихся в Англии кастовых канонов Эдвину примириться трудно. Он живет в постоянном страхе потерять капитал, утратить свои привилегии. Он боится «рабочего класса, ему мерещится, как под дверь, за которой укрылась Привилегия, просачиваются, точно в паводок, зловещие воды социализма».

Ф. Уэлдон удается показать особую живучесть кастовых различий в провинциальной Англии и иронически их прокомментировать. Вечно недовольный, желчный домашний тиран Эдвин все же «некоронованный король» Алдена. Будучи непременным участником разного рода благотворительных мероприятий, он неизменно занимает на них самые почетные места. С началом войны амбиции Эдвина заметно возросли — он стал важным лицом, организатором сил местной обороны, но по мере того, как война близится к концу, «патриот» сникает. Война выдвинула свою иерархию ценностей — Эдвина все чаще теснят с его «законного» почетного места. А в собственном доме ему приходится теперь быть равно обходительным и с официанткиной дочкой Хлоей, и с Марджори, у которой мать из хорошего общества, а родную дочь отдавать не в частную, а в деревенскую школу, где учится «чумазая голытьба».

Вообще к поляризации общественных сил Уэлдон очень чутка — пустая грызня наверху из-за сытости и кружка для подаяния внизу, дамы в меховых манто и разутые дети, богатство и бедность. Родители подруг не случайно отнесены автором к разным классовым сферам. На полюсе бедности — Гвинет с Хлоей. Уэлдон рисует правдивую картину жизни эксплуатируемой и бедствующей поденщицы и ее дочки, делающей уроки при неярком освещении в каморке за ситцевой занавеской, а затем встающей ни свет ни заря, чтобы за жалкие гроши почистить обувь жильцам гостиницы при «Розе и короне».

Совсем в другом мире обретается Элен, мать Марджори. Элен богата, красива, живет в свое удовольствие, заводит любовников, устраивает благотворительные вечера, на которых распространяется о долге и верности, при этом начисто забывая и о муже, ушедшем добровольцем на войну и оказавшемся в лагере для военнопленных, и о дочери, тоскующей в «Тополях» по родительской любви. Для таких, как Элен, умеющих сохранить свои привилегии в любые времена, даже война была несерьезной, карнавальной, вроде ее мундира цвета хаки, призванного еще больше оттенить хрупкую красоту его обладательницы. «Ложь и алые ноготки» — в этом вся Элен, наделенная характерными пороками ее круга: снобизмом, лицемерием, эгоизмом.

В книге Уэлдон немало ярких эпизодов, передающих всю серьезность происходившего, зримо воскрешающих атмосферу 40-х годов, реалии той суровой эпохи: бомбежки Лондона, груды развалин, в которых обнаруживают убитых, буханье зениток, новые авиабазы, военные лагеря, растрепанные странички продовольственных карточек, горе матерей, таких, как Блаженная Голубка, которая появилась в Алдене в поисках своих пропавших в эвакуации мальчиков. Уэлдон выступает в этих эпизодах как мастер детали, емкой и умело подобранной, а временами использует даже звукопись, добиваясь эффекта «звучащего» времени:

«Жуж-жж-ит. Что — пчела? Или оса? Нет, это жужжит бомба. Самолет-снаряд, последняя надежда Гитлера…» Кстати, прием звукописи станет для прозы Уэлдон традиционным.

Повзрослевшие подруги, их близкие проходят перед читателем и в 60-е годы — время молодежных бунтов, вершиной которых стали события знаменитого парижского мая 68-го года, возникающие в памяти Франсуазы, волны «сексуальной революции», плодами которой пользуются герои и героини книги, период утверждения «массовой культуры»… Об этом тоже идет речь в романе, хотя ретроспективные эпизоды 40-х годов выглядят, пожалуй, более основательно.

В «Подругах» Уэлдон не раз касается проблем искусства, разных его обличий в современном мире. Одна из сторон этой емкой темы связана с образом художника Патрика Бейтса, изображенного в книге с оттенком демонизма. В реалистической ткани повествования эта фигура выглядит довольно чужеродно, особенно в главах о прошлом, вызывая ассоциации с мифологическим Паном, с персонажами «готической» литературы, а отчасти и с героями Д.Г. Лоуренса, вкладывавшего, правда, большее этико-философское содержание в образы героев, живущих в соответствии с законами естества. Превращение Патрика из любвеобильного молодого Пана в безобразного скрягу и холодного артиста очерчено Уэлдон резко, но мотивировано слабо. На социально-бытовом уровне книги Патрикова натура не подвержена изменениям — «неистовый мрак» и «разрушительная и коварная» стихия не вдруг, не внезапно снизошли на него, а жили в нем всегда — это нравственный релятивизм, неспособность к подлинному чувству и в жизни, и в искусстве.

Иную ипостась современного художника воплощает собой Оливер, муж Хлои. Оливер — человек талантливый, но свой талант он предал, став одним из наиболее популярных творцов «массовой культуры». Оливер, содрогаясь от отвращения к себе, сочиняет и дешевые детективы, и киносценарии для ведущих кинокомпаний, «расхожую стряпню», в его же собственном определении, но все это приносит неплохой доход в том обществе, в котором Оливер интегрировался почти безболезненно. Ощущая выхолощенность своего искусства, Оливер на словах ополчается против коммерциализации, против беззастенчивого культа потребления, на деле же он великолепно к ним приспособился, привык к вещам, дарующим комфорт, тягу к которому он стыдливо маскирует разного рода «опрощенными» формами быта — в его доме моют посуду и стирают белье вручную, пол натирают щеткой, а готовят на угольной плите, чтобы «не слишком порывать связь с природой». Правда, связь эту осуществляет, естественно, его жена Хлоя, поскольку кухня, хозяйство, дети целиком на ее попечении, а сам Оливер в это время озабочен проблемами экологии — дымок домашнего очага не должен загрязнять окружающую среду!

Роман Уэлдон интересен, конечно, и как семейный роман. Он точен в изображении психологии мужчин и женщин, нюансов человеческих отношений. Героини откровенно рассказывают о себе: ни один из аспектов жизни «слабого пола» не оставлен без внимания. Писательница рассматривает проблемы супружеской жизни, распределения нагрузки в семье, воспитания детей, досуга… Однако пристальное внимание к семейным проблемам, к обыденности не перерастает в заземленную бытийность благодаря всепроникающей и тонкой иронии Уэлдон, заставляющей вспомнить нравоописательную традицию, основанную «несравненной» Джейн Остин, тонким знатоком нравов и обычаев своей социальной среды. Кстати, об устойчивом интересе Уэлдон к творчеству Дж. Остин свидетельствует ее телеинсценировка романа Остин «Гордость и предубеждение», а также книга-эссе «Письма к Элис. По первом прочтении Джейн Остин» (1984). Особенно явно звучит остиновская интонация в алденских эпизодах романа, социологически точных и психологически достоверных, полных тонких наблюдений повседневных человеческих отношений — словом, сделанных рукой мастера.

В последовавших за «Подругами» романах «Помни обо мне» (1976), «Слова совета» (1977) и даже в «Праксис» (1978), выдвинутом на присуждение ведущей литературной премии страны, Уэлдон не сказала ничего принципиально нового по сравнению с ее более ранними книгами, решая проблему женской судьбы и создавая многоликий и правдивый портрет своей современницы.

Повторяемость сюжетных ходов, некоторая исчерпанность найденных изобразительных приемов, по всей видимости, и обусловили тот поиск новых форм и решений, который идет в творчестве Уэлдон в начале 80-х годов. Уэлдон создает романы, в которых нарастает занимательность интриги, подчеркнуто напряжен сюжет, вводятся элементы детектива и триллера (романы «Гриб-дождевик» (1980), «Дитя президента» (1982), «Жизнь и любовь дьяволицы» (1983). Наметившиеся тенденции позволяют говорить о движении Уэлдон в сторону «популярной» литературы, о принадлежности названных романов к некой «пограничной» — «промежуточной», как принято теперь говорить, — зоне между подлинной литературой и подделками под нее. В то же время, анализируя новые явления в прозе Уэлдон, нельзя не учитывать особенности развития литературного процесса на нынешнем этапе. 70-е годы отмечены в литературе ростом документализма, тягой к факту. На московской встрече Уэлдон говорила о том, что газеты, кино, телевидение предоставили современному человеку возможность ежедневно знакомиться с множеством фактов: «Люди предпочитают теперь сухую информацию, факты, чураясь эмоций». Современный роман не мог не откликнуться на эту ситуацию. И сама Уэлдон отдала щедрую дань документализму как на раннем этапе творчества, так и в 80-е годы. В частности, в романе «Гриб-дождевик» писательница чередует традиционную для нее манеру повествования о судьбе героини, открывающей в себе на лоне природы естественное, изначально заложенное в любой женщине материнское чувство, с экспериментальными главами, которые напоминают медицинский учебник.

Тем не менее фронтальное наступление документализма не могло, видимо, не вызвать и обратной реакции — поворота литературы к вымыслу, повышения доли фантастического в романе, тяги к драматизации. В одной из московских бесед Уэлдон подчеркнула, что в настоящее время ее привлекают драматические повороты человеческих судеб, изучение опыта классиков. Высокая оценка роли воображения, способности выстроить на основе глубокого знания реальности вымышленный сюжет содержится в последней на сегодняшний день беллетризованной книге Уэлдон «Письма к Элис» с ее развернутой метафорой Города Воображения, в центре которого высится величественный Дворец Шекспира. Кстати, именно на периферии этого города размещаются кварталы «популярной» литературы.

Авторского отношения к подобного рода изданиям как к периферийным тоже нельзя не учесть, равно как и полемики с «тривиальной» литературой, содержащейся в самих романах Уэлдон, в том числе и в последних. Например, в романе «Жизнь и любовь дьяволицы» с иронией говорится об авторе пустых мелодраматических романов, по имени Мэри Фишер (невольно думается, что ее имя не случайно совпало с именем западногерманской писательницы Марии Луизы Фишер, наводнившей Европу своими банальными историями любви). Этот девятый по счету роман Уэлдон дает наглядное представление о том зыбком равновесии между чистой занимательностью и серьезным, правдивым показом реальности, которое проявилось в ее романах 80-х годов. Роман «Жизнь и любовь дьяволицы» откровенно развлекателен — с неослабевающим вниманием следишь за интригой, в центре которой полуфантастическое превращение ординарной, некрасивой женщины по имени Руфь, жены и матери, в равнодушную к людским счастью и горю дьяволицу. Читая роман, трудно избавиться от мысли, что в этом превращении есть что-то жутковатое, ибо оно происходит отнюдь не в метафорическом смысле, а прямо-таки физически. Писательница в своих интервью предпочитает называть этот роман притчей о превращении — о нем мечтают многие женщины, задавленные жизнью, бытом, страдающие от отсутствия любви. Книжные ассоциации вызывает и имя героини — Руфь, — подобно своему библейскому прототипу, она трудолюбива, верна, стоически переносит все лишения, выпавшие на ее долю. Но до поры до времени. Узнав о страсти, охватившей ее мужа Боббо к богатой, красивой, удачливой Мэри Фишер, автору пустых сентиментальных романов, Руфь решает им отомстить. В результате предпринятых Руфью дьявольски хитроумных действий Боббо, обвиненный в мошенничестве, оказывается в тюрьме, а Мэри, истерзанная обрушившимися на нее бытовыми и прочими проблемами, заболевает неизлечимой болезнью и погибает. Сама же Руфь, с помощью пластических операций полностью изменившая свой облик и ставшая похожей как две капли воды на Мэри Фишер, вселяется в принадлежавший Мэри роскошный дом-башню на побережье и даже сочиняет роман в духе своей соперницы.

Сконструированный Уэлдон сюжет — одновременно многоликая, сделанная рукой мастера картина нравов. И это определенно наиболее сильная сторона книги. Писательница помещает свою героиню то в бедняцкие районы Лондона, то в дом престарелых, то в женскую коммуну, то в респектабельный дом известного судьи. Все эти эпизоды социологически точны, психологически выверены, но, безусловно, не могут смягчить впечатления незначительности жизненных усилий самой Руфи: ее скитания по «земным пределам» свелись к мелкому итогу — богатому дому, поддельной красоте, дарующей власть над людьми, сочинительству пошлых историй, словом, к существованию, лишенному подлинных ценностей.

В конце 70-х годов самими плодотворными оказались поиски Уэлдон и новом для нее «малом жанре», жанре рассказа. Талант рассказчицы Уэлдон обнаруживала уже в своих романах — в небольших главках-эпизодах, главках-ретроспекциях она демонстрировала умение воссоздать с помощью емких, фактурных деталей атмосферу времени, психологический настрой, набросать четкий профиль характера. В рассказе как таковом эти свойства повествовательной манеры Уэлдон раскрылись особенно ярко. В первой опубликованной ею подборке рассказов — «Наблюдая себя, наблюдаю тебя» — слово «наблюдаю», удачно вынесенное в заглавие, по сути, выявляет творческую устремленность Уэлдон, ее подход к изображаемому. Писательница действительно выступает превосходным наблюдателем самых разнообразных нравов и обычаев, то трезво отстраненным, то по-доброму подсмеивающимся, то взывающим к сопереживанию и сочувствию. Широко пользуясь иронией во всей гамме ее оттенков — от бичующей («Рождественская елка») до мягкой и изящной («Уикенд», «Энджел, воплощенная невинность»), — Уэлдон, однако же, не встает в позу морального превосходства над своими героями, а, напротив, стремится быть сопричастной судьбам и страстям своих современников, сохранить теплую и живую человечность, не отделяя тем самым свои наблюдения над ними от наблюдений над собой.

Сбалансированность насмешливой ироничности и лиризма формирует неповторимый эмоциональный облик этого сборника. С этой точки зрения наиболее социально звучащий и остроироничный рассказ «Рождественская елка» и наиболее лиричный, несколько исповедальный по тону рассказ «Энджел» заслуживают пристального внимания, так как дают представление о характере «малой» прозы Уэлдон.

В открывающем сборник рассказе «Рождественская елка» со всей полнотой обнаруживается способность Уэлдон охватить в пределах «малого» повествования историю целой жизни. Молодость писателя Брайена Смита, человека с подчеркнуто обыденной, «стертой» фамилией, позволяющей предположить распространенность «смитовского» феномена, пришлась на 60-е годы, когда он, подхватив модные бунтарские темы десятилетия, прославился своими нападками на английских буржуа. Но подлинных убеждений у Смита не было и в ту пору. Одна из его случайных подружек метко замечает, что сей милый «левачок» на баррикады не поднимется. Существо Смита и в жизни, и в искусстве — приспособленчество, мимикрия, утрата «корней», которые некогда связывали его с пролетарской средой. Поэтому в 70-е годы, когда пора бунтарства миновала и буржуазия, что аплодировала в театре «разоблачительным» пьесам Смита, настороженно относится к любым проявлениям непокорства, Брайену вновь приходится приспосабливаться к изменившимся вкусам и социальным тенденциям. Модно богатство, моден коммерческий кинематограф, скроенный по голливудской мерке, модны, наконец, поиски «корней», «возвращение к истокам» — и Смит приспосабливается и к этой моде, как ранее к моде на «левизну». Он занят бесплодными переделками чужих киносценариев, хлопочет на телевидении, чувствует, что исписался, и в поисках гармонии с самим собою решает отбыть в провинцию, приобщиться к простому и естественному образу жизни «людей земли». Он женится на деревенской девушке, слепо уверовав в ее чистоту и невинность, в надежде, что она вернет ему утраченные корни. Но женитьба на Линде, хитрой и расчетливой лгунье, оборачивается фарсом, а не идиллией. Новая сельская родня, уродливая, страдающая дурной наследственностью, выкачивающая из Брайена деньги, крайне далека от того спасительного идеала, что рисовался в воображении Смита. Он, правда, остается в глухой провинции, мечтая о пробуждении творческого начала, но весь ход повествования убеждает в обратном — липовый «спаситель общества», лишенный корней сочинитель приспособится в итоге и к этой убогой и пошлой жизни, будет и дальше вместе с женой уничтожать корни живого, как корни рождественской елки, которые в семье Линды окунают в кипяток.

Нравоописательная традиция, развиваемая Уэлдон в рассказе «Рождественская елка» с его полными гротеска картинами жизненного уклада обывателей в провинциальной глухомани, сменяется тонкими психологическими наблюдениями в рассказе «Энджел, воплощенная невинность».

В зеленом Глостершире, в одиноко стоящем загородном доме XVI века, поселяется молодая супружеская чета, восходящая звезда английской живописи Эдвард Холст и его юная жена Энджел, которой, как никому другому, подходит ее имя — «ангел», — настолько она мила, деликатна, застенчива, в ней словно материализовался тот «ангел», о котором вспоминала Уэлдон в связи со статьей В. Вульф. Благополучие семьи солидно подкреплено отцом Энджел, автором популярных детективов. Энджел богата, в финансовом плане не зависит от мужа, которому, к слову сказать, обеспечила «путь наверх», освободив его от необходимости ютиться в нищенской мансарде и думать о хлебе насущном. Однако Энджел не способна убедить себя в том, что «с деньгами женщина свободна». Она строит свою семейную жизнь в соответствии с правилами, которые вызвали бы негодование защитниц женских прав конца 60-х годов: безропотно, по своей воле надевает на себя семейные оковы, выполняя в доме всю грязную работу и тщательно оберегая тишину, необходимую ее молодому гению. Трудов Энджел муж не замечает, а, напротив, придирается к мелочам, грубит. Однако искусственно поддерживаемая Энджел гармония довольно быстро нарушается — она заявляет Эдварду о своем желании стать матерью, ибо для Энджел подлинная любовь лишь та, что находит свое завершение в детях и «превращает секс в любовь». Для Эдварда ребенок — угроза спокойному и устоявшемуся миру, где до сих пор царил он один. Возмущенный упорством жены, Эдвард жестоко избивает ее и вскоре покидает дом. Становится ясно, что патриархальные порядки, основой которых является подчиненное положение женщины в семье, столь же далеки от истинной нравственности, как и старинный дом от уюта и безмятежного покоя — он полон шелестов, стонов, невольно наводящих на мысль о призраках. Уэлдон подводит к выводу о том, что принятие устаревших, отживших свой век правил грозит обесцениванием личности, утратой индивидуальности, одиночеством. Энджел, «воплощенная невинность», перестает ею быть, она покидает старинный особняк, населенный вполне современными фантомами: эгоизмом, жестокостью, непониманием, — чтобы испытать счастье материнства, полноту существования.

Тонкие и проницательные суждения об извечной «женской доле» содержатся и в других рассказах сборника «Наблюдая себя, наблюдаю тебя», лучшие из которых представлены в этой книге советскому читателю.

Во время своего недавнего визита в Советский Союз Ф. Уэлдон рассказывала о подготовленном ею к изданию новом сборнике прозы. Незаурядное мастерство рассказчицы, проявленное Ф. Уэлдон в произведениях «малой формы», предвещает интересную встречу с талантливой писательницей.

Героини Ф. Уэлдон, их социальное бунтарство взяты из самой жизни — отстаивание женщинами духовной независимости в буржуазном обществе, борьба за равноправие в политической и экономической сферах, за раскрепощение в семье для современного женского движения по-прежнему актуальны. В то же время соотечественницы Уэлдон принимают сейчас более деятельное участие в широком демократическом движении за мир и ядерное разоружение. И хотя Уэлдон не упоминает в своих книгах о реальных «выходах» женского движения на современном его этапе, нетрудно все же представить себе лучших ее героинь в лагере английских женщин в Гринэм-Коммон, самоотверженно сражающихся против американского милитаризма.

Н. Конева

Подруги

1

Понимать и прощать. Этому учила меня мама, бедная христианская душа, терпеливая и безответная, — этому завету следовала сама, по этой причине умерла одинокой, в убожестве и забвении. Подметки у ее несчастных тапочек, которые я достала из-под кровати и выкинула, чтобы не позорить ее в глазах похоронщика, прохудились насквозь от услужливого шарканья. Шарк-шарк. Шлеп-пошлеп. Туда-сюда с пыльной тряпкой — вот и жизнь прошла.

В архиве Сомерсет-хауса, где отмечены все наши рождения и смерти, наши свадьбы и наши разводы, хранится свидетельство о рождении, в котором я значусь как Эванс Хлоя, родители — Эванс Гвинет, урожденная Джоунс, и Эванс Дэвид, маляр, проживающие по адресу: 10, Альберт-Виллас, Каледониан-роуд, Лондон, N-1; дата рождения — 20 февраля 1930 года. Эванс Хлоя, пол — женский. Свидетельства о моей смерти там пока еще нет, хотя, роясь в картотеке, заполняющей сегодня эту, как некогда казалось, бесконечную анфиладу георгианских покоев, я вдруг поразилась, обнаружив, что смутно рассчитываю найти его.

Рано или поздно, разумеется, там появится и это свидетельство.

Пойми и прости, говорила мне мать, и я старалась — до изнурения. Мне бы толику злости, чтобы подхлестнула меня, снова вернула к жизни. Да где ее взять, эту злость? Кто мне тут поможет? Друзья? Своих друзей — своих подруг — я, сколько помню себя, только и делала, что понимала и прощала.

Марджори, Грейс и я.

С этими мыслями Хлоя ждала сна; с ними заснула.

2

— Бесцельно ворошить прошлое, — говорит наутро Хлое ее муж Оливер, когда она, присев на край его кровати, смотрит, как он наливает себе кофе из керамического французского кофейника. Сегодня — день, когда в жизни у Хлои произойдут перемены, как они происходят в жизни у тихих людей, то есть знаменуясь сдвигами не столько в поступках, сколько в оценках. Хлое это утро представляется вполне обыденным, если не считать того, что она проснулась с ощущением бодрости, с сознанием, что впервые после смерти матери ей наконец позволено стряхнуть с себя скорбь, и того, что, когда Оливер заявляет, будто прошлое ворошить бесцельно, она самым решительным образом с ним не согласна.

Что касается Оливера, он рад, что ночь позади, — не потому, что дурно спал, а потому, что спал чересчур крепко и терзался кошмарами. Кошмары постоянно вьются над изголовьем его украшенной медными шишечками кровати, подстерегая минуту, когда он уснет чересчур глубоко или безмятежно, и тогда нападают.

Оливер спит без пижамы. Он худощав, мускулист, волосат, и волосы у него на груди тронуты сединой. Было время, он сидел в постели выпрямясь, на кипенно-белых простынях, черные лоснистые волосы стлались по смуглой коже, упругая черная шевелюра завивалась на висках в тугие кудри, заряжаясь буйством, как думалось порою Хлое, от горячности его убеждений и неистовства антипатий.

Теперь Оливер полулежит на коричневых немнущихся териленовых наволочках, седая грудь придает ему несвежий и пришибленный вид, даже его неистовство поумерилось, а шевелюра, сильно поредев, самым заурядным образом спадает вниз. Его семейство не замечает в нем перемен. Им представляется, что и во внешнем мире он по-прежнему король, точно так же как в своих собственных владениях, — на самом деле от этого королевства он давным-давно отрекся. Он властелин лишь у себя дома, и больше нигде.

Завтрак Оливеру подают на подносе. Он завтракает отдельно от других. Шум и веселое оживление с утра пораньше действуют ему на нервы. Когда ночные ощущения и мысли еще не отлетели, гомон и ужимки детей — по большей части к тому же не его детей — воспринимаются как зловещая шарада, которую нарочно разыгрывают ему в насмешку.

И потому так повелось, что, покуда Франсуаза готовит завтрак детям, Хлоя с подносом идет к Оливеру. После завтрака он пойдет к себе в кабинет писать — или по крайней мере пытаться писать — свой роман.

— Да, — с готовностью соглашается Хлоя, безбожно кривя душой, — ворошить прошлое ни к чему.

Но Оливера не умилостивишь даже готовностью поддакивать.

— Тогда почему ты полагаешь, — спрашивает он, — будто причина моих кошмаров уходит корнями в прошлое? Куда вероятнее, что причина — Франсуазины обеды. Она упорно готовит на сливочном масле. Чем преподносить мне избитые истины из психологии, не лучше ли проследить, чтобы она готовила на растительном?

— Франсуаза родом из Нормандии, — говорит Хлоя. — А не с юга. Привычку к сливочному маслу у них усваивают с детства.

— А ты не думаешь, что она хочет извести меня холестерином? — Это говорится и в шутку, и всерьез. Ночные кошмары рассеялись еще не до конца.

— Если бы ей вздумалось кого извести, — говорит Хлоя, — то, уж конечно, меня.

У Оливера есть на сей счет сомнения. Он делится ими с Хлоей, но теперь вообще не получает ответа.

— Ты не в амурном ли настроении, — говорит Оливер, показывая, что и сам вот-вот готов поддаться соблазну.

— Нет, — жалея его, говорит Хлоя. Она поднимает штору и глядит в сад. Стоит март месяц. Зимняя непогода отступила: из черной земли уже вылезают на припек зеленые стрелки нарциссов. За вечнозеленой тисовой изгородью виден медный шпиль деревенской церкви, с яркой прозеленью у острия. Сердце Хлои радуется.

Однако солнце бьет в глаза Оливеру. Он недоволен, и, спеша избавить его от неприятных ощущений, Хлоя вновь опускает штору, но все же успевает заметить на свободной подушке, рядом с Оливеровой, длинный черный волос — волос Франсуазы. Хлоя снимает волос и бросает в мусорную корзинку. Оливер не выносит неопрятности.

— Извини, что я разбрюзжался, — говорит Оливер. — Насчет Франсуазы — если тебя это задевает, ты знаешь, тебе достаточно только сказать.

— Что ты, меня это не задевает, — говорит Хлоя, и, кажется, говорит правду.

Впрочем, что-то в ней изменилось. Да-да, определенно. Послушайте-ка ее.

— Я думаю сегодня съездить в Лондон, — говорит Хлоя, которая терпеть не может город, давку и машины.

— Зачем?

Она должна подумать и отвечает не сразу.

— Вероятно, повидаться с Марджори и Грейс.

— Зачем?

— Мы друзья.

— Это мне достаточно хорошо известно. Отчего ты себе выбираешь таких странных друзей?

— Друзей не выбирают. Их наживают. Они — наша отрада, но в такой же мере — наш долг.

— Ведь они тебе даже не очень приятны.

Он прав. Хлое иной раз неприятна Марджори, иной раз — Грейс, бывает, что обе сразу. Но не в том суть.

— Откуда ты знаешь, что они найдут время с тобой встретиться? — продолжает он. — Неужели каждый обязан сразу все бросить лишь потому, что ты вспомнила о его существовании? Удивительно, как ты сосредоточена на себе.

— Что же, значит, положусь на судьбу.

— Да и проезд стоит диких денег, — говорит Оливер. — А кто присмотрит за детьми?

— Франсуаза.

— Нельзя столько навьючивать на Франсуазу. Ее дело — готовить, убирать, вести хозяйство. Смотреть за детьми не входит в ее обязанности.

Он ждет, не укажет ли ему жена, что еще не входит в обязанности Франсуазы, но Хлоя лишь замечает миролюбиво:

— Дети и сами за собой присмотрят, не маленькие.

И справедливо замечает.

3

В полдесятого у Хлои сердце екает от страха при мысли о поездке в Лондон всем наперекор, но в пять минут одиннадцатого наконец-то пробуждается от сна некая добрая фея, и с ее помощью Хлоя вновь обретает мужество. Она звонит по телефону.

Иниго, Имоджин, Кевин, Кестрел и Стэноп размечают на лужайке площадку для бадминтона на предстоящий сезон. Кровные Хлоины дети — старший и младшая. Иниго восемнадцать лет; Имоджин — восемь. В промежутке между ними — духовные чада: Кевин, Кестрел и Стэноп. Их густо приправленный солью стрекот беззаботно порхает по саду, пока Хлоя пытается дозвониться сначала в Лондон, дозвонясь в Лондон — на Би-би-си, дозвонясь на Би-би-си, через бесконечных секретарей и редакторов, — до Марджори.

Подумать только, размышляет Хлоя. Подумать, что эти дети как ни в чем не бывало пускают в ход слова, которые над их колыбелью люди швыряли друг другу в лицо с такой исступленной яростью.

Хотя родной матерью Хлоя приходится лишь Имоджин и Иниго, ей приятно сознавать, что своим появлением на свет обязаны ей все дети. У четырех из них — Кевина, Кестрел, Стэнопа и Имоджин — общий отец, некий Патрик Бейтс. Отец Иниго — Оливер. Мать Стэнопа — Грейс. Мать Кевина и Кестрел, Мидж (законная жена Патрика), умерла. Имоджин, по невинности, считает своим отцом Оливера. От Стэнопа, из соображений, понятных его матери Грейс, и больше никому, скрывают, кто его настоящий отец. И поскольку взрослые с нечистой совестью склонны оберегать детей от правды, возможно, менее жестокой, чем ложь, дети живут в предположительно блаженном неведении, что Стэноп и Имоджин доводятся сводными братом и сестрой не только друг другу, но еще и Кевину и Кестрел.

Так по крайней мере предполагает Хлоя.

Но вот голос на другом конце провода называет себя именем Марджори.

— Что ты звонишь? — спрашивает Марджори. — Что с тобой? Что-нибудь случилось?

— Ничего, — говорит Хлоя.

— A-а. — Возможно ли, что в голосе Марджори звучит некоторое разочарование? — Ты легко дозвонилась? Меня за четыре недели четыре раза переводили в другую комнату. Будь я мужчиной, не посмели бы. Ты знаешь, чем меня сейчас заставляют заниматься? Скучнейшей многосерийкой, просто мухи дохнут. Плод совокупных усилий не одной редакции на протяжении долгих недель. Как мне было сказано. В тринадцати сериях, по роману о жизни разведенной дамы средних лет, жертвы современных нравов и зыбкости современного общества. Это мне в наказание за то, что для разнообразия попросила себе детективный сериал «Автомашины Z». Нравятся полицейские и воры — получай дамские терзания, не говоря уж об ассистентах режиссера, которых никак не уволишь, поскольку они сидят здесь с незапамятных времен.

Хлоя весьма отдаленно представляет себе, о чем ведет речь Марджори, но не может не восхищаться ею за способность пробивать себе дорогу в этом мире и зарабатывать деньги. При всем том у Марджори нет ни мужа, ни детей, что Хлоя расценивает как большое несчастье и что, несмотря на сознание собственного ничтожества, придает ей — домашней хозяйке, которая вырвалась на денек в Лондон и ничего не смыслит в контрактах и режиссерах, — решимости спросить, не пообедает ли Марджори с нею сегодня.

— Эта французская девка все еще живет у вас? — спрашивает Марджори.

— Да, — говорит Хлоя голосом, в котором слышится: ну и что из этого?

— В таком случае, — говорит Марджори, — я обедаю с тобой, а два бездарных режиссера и еще более бездарный автор подождут до другого раза. Ибо яснее ясного, что должно случиться. Она не удовольствуется твоим мужем. Ей понадобятся также твои дети и твой дом. Года не пройдет, как тебя выпрут и ты останешься ни с чем.

Какой упрощенный взгляд на вещи у незамужних, думает Хлоя. Что она понимает, Марджори? Она говорит это вслух.

— Я с утра до ночи читаю сценарии, — возражает Марджори, — в них это происходит сплошь да рядом. Я, если можно так выразиться, отлично знаю жизнь с чужого голоса. А в жизни, как уверяют мои сценаристы, такое делается, что нарочно не придумаешь. Гляди, не подсыпали бы тебе яду в суп. Ну, стало быть, полпервого в «Итальяно».

Она бросает трубку, не сказав Хлое, где находится ресторан, — редкое умение давать одной рукой и отнимать другой.

4

Марджори, Грейс и я.

Кто бы поверил в детские годы, когда мы втроем вступали в жизнь, что Марджори сумеет ворочать важными делами, перестанет лить слезы, подлаживаться, задабривать, усвоит этот деловитый и саркастический тон? А тем более — что она будет зарабатывать шестнадцать тысяч фунтов в год.

Бедная маленькая Марджори, с грушевидной фигурой, мелкокучерявой головой и жирной кожей, с печальными, полными недоумения глазами и острым умом, продирающимся сквозь обманчивую видимость, точно хлебная пила, которой кромсают замороженную рыбину. Отвергнутая вновь и вновь, не сломленная, но из честности не умеющая скрыть, что ее опять отвергли.

Вот уже двадцать пять лет, как Марджори, по ее словам, не плачет. Все слезы выплакала в детстве, объясняет она, не осталось ни капли. (У Грейс, наоборот, теперь глаза на мокром месте, а в детстве всегда были сухие. Может быть, каждому из нас назначено пролить за свою жизнь столько-то, и не больше. Моя мать согласилась бы с этим.) Заодно со слезными протоками у Марджори, похоже, высохло и все остальное. Лоно, кожа, грудь и мозг. Правду сказать, она усохла у нас на глазах уже давно, когда умер ее Бен, любимый и единственный. И лишь раз в месяц, всегда точно в полнолуние, обнаруживается, что в ней иссякли еще не все соки.

Бедная маленькая Марджори, которой досталось вести жизнь мужчины, предаваясь плотским утехам, когда и если представится случай, поневоле довольствуясь тем, что существуешь сама по себе. Бездетная, лишенная возможности красть по мелочам из прошлого и будущего, какою услаждаем себя мы, остальные, более плодовитые, более властно вовлеченные в безостановочный поток поколений, и по-прежнему наделенная, себе на беду, телом и естественными влечениями женщины.

5

Десять пятнадцать. Если Хлоя рассчитывает к обеду попасть в «Итальяно», ей нужно поспеть на поезд одиннадцать пятнадцать до Ливерпуль-стрит. И раньше чем уехать из дому столь внезапно, нарушив плавное течение жизни по привычному руслу, ей, естественно, предстоит за это откупиться.

Прежде всего — объяснение с детьми, которые, конечно, пожелают узнать, куда она едет, и зачем, и что им привезет в подарок — без этого ей не получить от них негласное добро на отъезд. Итак.

Имоджин (8 лет). В Лондон? А мне с тобой можно?

Хлоя. Нет.

Имоджин. Почему?

Хлоя. Тебе будет неинтересно.

Имоджин. Нет, интересно.

Хлоя. Да нет. Я еду поговорить с друзьями, вот и все.

Иниго (18 лет). Если неинтересно, зачем ты едешь?

Хлоя. Иногда приятно бывает отлучиться из дому.

Стэноп (12 лет). А дома разве неприятно?

Кестрел (12 лет). Ты нам привезешь что-нибудь?

Хлоя. Постараюсь.

Кевин (14 лет). Друзья — женщины или мужчины?

Хлоя. Женщины.

Иниго. Да уж, будем надеяться.

Имоджин. А почему мне тоже нельзя? Здесь делать нечего. Только в бадминтон играть, а мне надоело.

Хлоя. Тогда помоги Франсуазе.

Имоджин. Не хочу помогать Франсуазе. Я с тобой хочу.

Стэноп. Увидишь маму, привет ей. Это ты с ней едешь повидаться?

Хлоя. Ты же знаешь, твоя мама переехала на новую квартиру. Должно быть, ужасно занята.

Имоджин. Раз уж ты уезжаешь, то можно у нас будет на обед жареная рыба с картошкой? Из кафе?

Хлоя. Это очень дорогое удовольствие.

Кестрел. Кататься в Лондон — тоже.

Хлоя. Ну, хорошо.

Иниго. Тебя отец отвезет на станцию? Хлоя. Едва ли. Он работает.

Иниго. Тогда я тебя подкину, так и быть.

О доблестный Иниго. На той неделе он сдал на водительские права.

Дальше очередь Франсуазы, которая колдует над маринадом, бурча себе что-то под нос. Это плотная девица, волосатая и смышленая, не особенно красивая, зато в высшей степени чувственная на вид. Сей вид дан ей от рождения и объясняется не столько свойствами ее натуры, сколько низким лбом и короткой верхней губой.

Франсуаза. А что я дам детям на обед?

Хлоя. Они просят рыбу с жареной картошкой.

Франсуаза. Но это расточительство.

Хлоя. Разок не страшно, в виде исключения. Проедетесь в деревню, Иниго вас отвезет.

Франсуаза не возражает. Она даже улыбается.

Хлоя. Дивный запах у этого маринада.

Франсуаза. Мясо будет вымачиваться всего лишь четыре часа. Это недостаточно. Его следовало опустить в маринад с вечера, но я утомлена и вследствие этого становлюсь забывчивой.

Хлоя. Если хотите завтра взять выходной…

Франсуаза. Завтра мне нужно готовить lièvre для воскресного ужина. Это любимое блюдо Оливера. Как будет lièvre по-английски?

Хлоя. Заяц.

Франсуаза прошла серьезный курс английского языка, однако не перестает совершенствоваться.

После Франсуазы — Оливер. Но Оливер, ожесточась из-за ее отъезда, сменил возражения на безучастность. Он работает у себя в кабинете и на этот раз действительно стучит на машинке. Обычно, когда ей в утренние часы случается нарушить его уединение, он бездействует, задумчиво глядя в окно.

Оливер. Ну что, значит, уезжаешь?

Хлоя. Да. У тебя хорошо подвигается?

Оливер. Пишу письмо в «Таймс». Его не напечатают.

Хлоя. Отчего же? А вдруг.

Оливер. Не напечатают, потому что я его не отошлю.

Хлоя. Не хочешь мне почитать сегодня? Ведь поездку можно спокойно отложить.

Оливер имеет обыкновение читать законченные куски Хлое и лишь после этого править их.

Оливер. Не говори глупости.

Он вновь поворачивается к машинке.

Это не восторженное напутствие, но все же — разрешение ехать.

Пока Иниго выводит из гаража «мини», Хлоя по новому номеру звонит Грейс в Холланд-Парк и спрашивает, где находится «Итальяно».

— Ох, это лучше не знать, — говорит Грейс.

— Прошу тебя. Я тороплюсь.

— Шепердс-Буш, в конце бетонной дорожки. Макароны не опасны, от телятины держись подальше.

— И потом, Грейс, ты не поговоришь со Стэнопом? Сейчас в школе каникулы. Пасха. Он вчера приехал. Позвать его к телефону?

— Некогда, я укладываю чемоданы, — отвечает Грейс. — Мы с Себастьяном вечером улетаем в Канн. Стэнопу я пришлю открытку. Он будет доволен. Он, в сущности, вовсе не рвется со мной разговаривать, и ты это прекрасно знаешь. Он изнывает от неловкости, когда мы говорим по телефону. Что у нас общего, в самом деле? Любишь ты, Хлоя, пилить.

— Он же твой сын.

— Это ты вспоминаешь, только когда тебе удобно. Кевин и Кестрел тоже небось у тебя?

— Да.

Наступает молчание. Многие считают, что Грейс повинна в смерти Мидж. Мидж, матери Кевина и Кестрел.

— Великомученица ты наша, — единственное, что находит нужным сказать по этому поводу Грейс. — А французская девка уже небось забралась в постельку к Оливеру?

— Да. Угадала.

— Поздравляю. Ну что же, лови момент. Удобный случай вышвырнуть Оливера из дому, подать на развод и жить потом весь век на его деньги.

— Не хочу.

— Что именно? Разводиться или жить на его деньги?

— Ни того, ни другого. Мне правда пора. Я опоздаю на поезд.

Грейс обожает подробности. Будь то трагедия или злодейство, роды, изнасилование, инфаркт, автомобильная катастрофа, убийство или самоубийство — рассказчику давным-давно осточертеет его история, но Грейс не успокоится, пока не выведает все детали, не докопается до мельчайших подробностей. «Хорошо, но что он при этом сказал? А она не кричала? И глаза выкатились? А в каком положении его нашли? Что, баранка прямо насквозь его проткнула? Да, но где они могли сжечь послед?» — Грейс знает все про последы и что их по правилам следует сжигать. А если роды принимают на дому и сжечь негде, то акушерка должна отнести послед в мусоросжигатель родильного дома. Иначе он может угодить в лапы к ведьмам.

— Ты после обеда не зайдешь ко мне сегодня? — говорит Грейс.

— Могу, — говорит Хлоя, и сердце у нее падает. Отчего? Ведь они с Грейс — подруги.

— С кем ты обедаешь?

— С Марджори.

— Я так и полагала, — говорит Грейс. — Никто, кроме Марджори, ногой не ступит в «Итальяно» под страхом смерти, а смерти ей не миновать, если отведает минестроне. Привет ей от меня, и передай, что я надеюсь, она не вздумает выкупать свои усы в супе.

И, сказав Хлое свой новый адрес, она кладет трубку.

Грейс, которой давно перевалило за сорок, живет с Себастьяном, которому двадцать пять лет. Хлоя считает себя выше ее в моральном отношении.

6

Грейс, Марджори и я.

Кто бы мог поверить в те детские далекие годы.

Грейс, такая талантливая, такая отважная и отчаянная, живет теперь за счет мужчин. Впрочем, так уж устроен мир, не она первая, не она последняя, а жить как-то надо каждой.

Грейс жалуется на долги, на возлюбленных, с которыми невозможно ладить, а у самой, как ни поглядишь, всегда найдется дом, который можно продать, гравюра Рембрандта, чтобы отдать в заклад, кто-то, кто пригласит поужинать или согреет в постели. Нас, остальных, пугают бедность, лишения, разлука, одиночество, старость. Грейс пугает отсутствие хорошего парикмахера. Прежде чем стать такой, она, несомненно, прошла, наподобие павловской подопытной собачки, суровую выучку, обжегшись не раз и не два, но подозреваю, что далеко не последнюю роль тут сыграли и природные наклонности.

Грейс красива и зачастую умеет быть малоприятна в общении — мне подчас приходит в голову, что эта вторая особенность придает ей больше привлекательности, чем первая.

С годами красота Грейс не блекнет — можно подумать, она только ярче расцветает от каждой вспышки гнева и приступа слез. Грейс выглядит ужасно, когда плачет, я наблюдала это сколько раз: глаза красные, заплывшие — жутко смотреть, рот распух от ударов, шея в отметинах — не от любовных укусов, от попыток задушить, и, безусловно, неспроста. Но гляньте на нее завтра — неузнаваема. Вновь свежий глянец и нетронутость, на крепкой белой шее — ожерелье, в ясных глазах — насмешливое равнодушие.

Грейс легкоранима, но раны ее затягиваются подозрительно быстро.

7

Марджори, Грейс и я. Как безрассудно мы любили.

Грейс любила своего Кристи, а потом он десять лет был для нее худшим из злодеев, и после этого она стала любить себя (при том, что она себе же, как говорится, злейший враг).

Марджори любила и любит свою мать, которая нередко забывала не только о том, как ее зовут, но и вообще о ее существовании.

Я, Хлоя, любила Оливера.

Каждая из нас любила в свое время Патрика Бейтса, а Марджори любит и поныне, да что толку.

Сегодня я не очень-то знаю, что понимать под словом «любовь». Мать, помнится, говорила мне однажды, что это сила, которая побуждает людей обращаться вокруг друг друга по заданной орбите и на определенном расстоянии, как обращаются планеты вокруг солнца, а луна, это холодное создание, — вокруг земли.

Покойница мать любила, бедная, своего хозяина, тайно, целых двадцать лет, и ни единого раза не изведала близости с ним, так что подобное представление о любви было для нее естественным. Во всяком случае, бесспорно, что вместе с силой, притягивающей нас к другому человеку, возникает и сила, которая нас в равной мере отталкивает, и в нашем внутреннем мире мы, подобно пылинкам в солнечном луче, пребываем, повинуясь этим силам, в безостановочном танце, мы лавируем и кружим подле предмета нашей любви, всегда слишком близко, всегда чересчур далеко, томясь по единению и в то же время страшась его.

Я помню волшебство любви. Еще бы мне не помнить. Иногда вдруг тебя коснется что-нибудь — косой луч солнца в саду поутру, пение ли, запах или чья-то рука, — и тело вспомнит, что такое любовь, и воспарит душа, сызнова уверовав в своего Творца, и все твое существо опять трепещет от воспоминаний о том высоком восторге, который некогда так властно преображал бедный наш одержимый разум, бедное одержимое тело.

Ничего хорошего из этого для нас не вышло.

8

Марджори, Грейс и я. Как мы безрассудно любили — и как губили. Произвели, на троих, шесть человек детей и, как бы для ровного счета, отправили на тот свет человек шесть родных и близких. И хотя такие деяния не принято считать убийством, мы-то в глубине души знаем, что убили. Никто из них не лежал бы сейчас в гробу, когда бы не наше небрежение — ну а иных мы свели в могилу, желая им смерти, отравляя при жизни воздух, которым они дышали. На кого-то взвалили непомерную тяжесть материнской или супружеской любви, задавили, задушили.

Наша вина.

По вине Грейс не стало ее Кристи. Это произошло наутро после того, как он в третий раз женился, теперь уже на Калифорнии. Всю ночь Грейс не давала ему спать, сперва названивала по телефону, потом звонила в дверь, потом принялась выкрикивать через дверь непристойности, давая Калифорнии наставления, покуда ее не прогнал полицейский. Утром, в изнеможении, Кристи на своем новом «мазерати» вылетел с автострады № 1 на обочину, перевернулся и погиб — не сразу и в адских мучениях. Алименты с его смертью прекратились, и Грейс осталась ни с чем (по ее представлениям), не считая запущенного дома на северо-западе Лондона, в Сент-Джонз-Вуде. У Калифорнии, невзирая на принадлежность к «детям-цветам»[1], обнаружились толковые адвокаты и брачный контракт, не обесцененный в глазах закона сугубой мимолетностью брака, а потому в то же утро она проснулась миллионершей.

По вине Марджори не стало ее Бена, с которым (прибегая к расхожему в то время обороту) она жила во грехе. Как-то вечером Бен полез менять лампочку, потянулся взять новую у неповоротливой Марджори, упал со стула, ушиб себе шею и спустя немного пошел на травматологический пункт выяснить, почему так болит.

Через три часа из больницы позвонили, чтобы Марджори забирала его. Она пришла, ее встретил старичок в разбитых ботинках и белом халате и повел в очень холодную, облицованную кафелем комнату, где за матовыми окнами тускло светила полная луна. Он выдвинул из стены ящик, в ящике лежал Бен, мертвый. При падении, сказали ей потом, у него треснул позвонок, а когда он сидел, дожидаясь своей очереди, две половинки кости терлись друг о друга и по невероятной случайности перетерли какой-то жизненно важный нерв.

Марджори была на седьмом месяце и медлительна в движениях — потому-то, несомненно, Бен потянулся так далеко и упал. Ребенок родился недоношенный и не выжил.

Две смерти на счету у Марджори. Ее даже не позвали на похороны — Бенова родня также сочла, что во всем повинна она, проклятая совратительница. А у ребеночка похорон не было. Врач завернул его в пеленку и унес, как ветеринар уносит мертвого щенка.

Что касается меня, Хлои, по моей вине не стало мамы, которую, не считаясь с ее волей, я положила на гинекологическую операцию. Маленький, просто крошечный за ненадобностью орган оказался поражен не фиброзом, как полагала я, а все-таки раком.

Странно, стоит лишь произнести роковое слово, как болезнь, тлеющая, пока ее не распознали, мгновенно вспыхивает, бурно разгорается. Тело словно подхватывает поданную ему мысль и потом уже не может от нее отказаться. Мать не хотела ложиться в больницу, это я настояла. Меня раздражало ее бездействие, я полагала, что оно вызвано физиологическими причинами, скрытыми в глубинах ее женского естества. Если только их вырвать оттуда, думала я, отсечь раз и навсегда, мать почувствует себя лучше, займется собой, не будет больше страдать, не будет понимать и прощать — меня, моих детей, мужа, подруг и свою собственную обездоленность.

А она вместо этого умерла, как будто бесполезный крошечный орган заключал в себе всю ее жизненную силу.

9

Иниго везет свою мать Хлою на станцию Эгден. Он ведет машину без колебаний и страха, спокойно, со знанием дела, явно рассматривая ее как полезный инструмент, а отнюдь не средство дать выход неким своим затаенным и предосудительным наклонностям.

Хлоя не может понять, за какие заслуги достался ей в сыновья этот образец совершенства — широкоплечий, с дружелюбным взглядом, смуглой гладкой кожей и глянцевитой упругостью черных волос, такой похожий на отца внешне и такой непохожий складом характера. Этот сын, который держится с нею ласково, с отцом — с церемонной почтительностью, лишь самую малость тронутой иронией, сдает экзамены, не злоупотребляет наркотиками, сторонится врагов и понимает друзей — им же имя легион — и сейчас не просто отвозит ее на станцию, но сам вызвался это сделать.

Возможно, размышляет она, у эссекской плоской земли, столь гнетуще невзрачной, что можно впасть в тоску, пригодной разве что для капустных и летных полей да строительства поселков городского типа, набрался Иниго того, что есть в ней добротного и несуетного, а еще вероятней, сам сотворил себе микросреду обитания, полную гармонии и красоты, коль скоро господь бог для него такую сотворить не удосужился.

Не видно даже знакомых с детства живых изгородей — выкорчеваны во славу прогресса и капустоуборочных машин. Солнце ушло. Ушли надежды, которые сулило раннее утро. Редкие уцелевшие деревья стоят бурые, заскорузлые от прошлогодних плетей, цепляющихся за них; поля неопрятны от мусора, который накопился за зиму.

Что за прихоть судьбы, думает Хлоя, обрекла ее жить всю жизнь на этих считанных квадратных милях английской земли? Сперва, давным-давно, — в Алдене, дочкой Гвинет, подружкой Марджори и Грейс. Теперь, после короткой передышки, — в Эгдене, на десять миль дальше по железной дороге, женою Оливера.

А там, где сейчас эгденский торговый центр, стояла раньше деревенская больничка, в которой родилась Грейс, первый и единственный отпрыск Эдвина и Эстер Сонгфорд. Так по крайней мере считали они — Грейс склонна была не признавать в них родителей, а за собой — дочерних обязанностей по отношению к ним. И притом не без оснований, пусть самых шатких и сомнительных, ибо примерно через год после того, как родилась Грейс, городок Эгден и окрестные деревушки всколыхнула скандальная история, которая положила конец существованию сельской больнички: старшая медсестра, особа немолодая и со странностями, изобрела новый научный метод опознавать новорожденных не по бирке, а по отпечатку, снятому с большого пальца ноги, что привело к замешательству среди персонала и неизбежной путанице среди младенцев, которых, в количестве шести душ, три с лишним года спустя возникла необходимость перераспределить между шестью парами родителей, на основании анализа крови, внешних данных, установленных черт характера и, разумеется, родительского инстинкта. К несказанному восторгу газетчиков, как отечественных, так и зарубежных. С шестью разобрались, а как насчет других? Все детские годы, а случалось, что и после, Грейс тешила свое воображение, мысленно определяя себя в дочери то к одной, то к другой богатой и знатной супружеской паре. Уверенность, что тебя перепутали при рождении, — явление довольно обычное среди маленьких девочек, а Грейс дай только палец в образе полоумной медицинской сестры, она и всю руку откусит, и не допросишься, чтобы помогла матери мыть посуду, даже в те дни, когда у прислуги выходной.

Сонгфорды жили в Алдене, в массивном особняке, построенном при Эдуарде VII, в первом десятилетии века, и носящем название «Тополя». Дом был обсажен тополями, имелись также обширный сад, детские качели, теннисный корт, просторные мезонины, садовник, приходящая прислуга, кладовая, уставленная банками с домашними компотами и вареньем, гостиные со шторами английского ситца, с пухлыми диванами, персидскими ковриками, китайскими коврами, обилием бамбуковой мебели, с восточными безделушками — память о военной службе Грейсова папеньки в Индии, откуда его с позором выставили, — и одиноким книжным шкафчиком, где помещались Британская энциклопедия в двенадцати томах, разрозненные путеводители, географический атлас, два романа Дорнфорда Йейтса, три полицейских романа Саппера и «Свет погас» Редьярда Киплинга.

Сюда, в этот дом, эвакуировалась Марджори в 1940 году, приехав на поезде, который по ошибке остановился в Алдене. Хлоя же по ошибке оказалась в этом поезде, и лишь по упомянутой счастливой случайности им с Гвинет, едущей наниматься подавальщицей в трактир «Роза и корона», привелось сойти в Алдене.

Когда мы еще дети, столько всякого вокруг случается по ошибке. Потом мы вырастаем, мы приучаемся видеть за событиями некую схему и вынуждены признать, что такой штуки, как случайность, не существует. Мы ляпаем бестактности, потому что хотим обидеть, ломаем ногу, потому что не желаем идти пешком, выходим замуж не за того, потому что не можем себе позволить такую роскошь, как счастье, садимся не на тот поезд, потому что вовсе не жаждем доехать до места назначения.

А что сказать, когда поезд делает остановку не на той станции, высаживает там, где не надо, шестьдесят человек детей, и от этого меняется весь ход их жизни, — что тогда?

10

Теперь вообразите себе картину: 1940 год, осеннее утро; поезд, в котором сидят Марджори и Хлоя, приближается к Алдену. На станции с отцом, некоронованным королем деревушки, ждет Грейс, принцесса, одетая как принц — в брюки и свитер — вопреки материнской просьбе, но в полном соответствии с сокровенным материнским желанием. Ее мать хотела мальчика.

Стук-перестук, пых-тит паровоз по плоским полям. Не в Игрушечном ли это городке происходит? Похоже. День жаркий, безветренный, лучезарный. В Лондоне — паника, здесь — ничего похожего. Где-то на юго-востоке война, возможно, нависла черной тучей, сюда она долетает легким облачком, благодаря покровительственным ценам на продукты и субсидиям в помощь фермерам. Наконец-то полная занятость среди местного населения — на алденском пустыре прокладывают взлетно-посадочные полосы для «спитфайров». И, спасаясь от черной тучи, катит на ясное солнышко поезд — локомотив и два вагона. Белый дымок мило стелется над полями, где местные поселяне вырывают луковицы нарцисса и сажают картошку.

Внутри игрушечного поезда наблюдается несколько менее идиллическая картина. Вагоны (и два-то выкроили с трудом) набиты до отказа, дети перепуганы, они ревут, буянят, блюют и делают в штаны. Уборной в поезде нет. На полу — моря и горы. Это — эвакуированные из Лондона. Им второпях нацепили на шею таблички и спровадили в безопасное место, подальше от гитлеровских бомб. Многие не успели попрощаться с родителями, большинство не понимают, что это с ними делают. Есть такие, и их немало, которым кажется, что бомбежки в тысячу раз лучше.

Посреди этого бедлама благонравно и чинно, разумеется, сидит маленькая Хлоя, крепко ухватясь за руку Гвинет. Матери в этом поезде определенно большая ценность. Что до Гвинет, она просто вся исстрадалась. Кругом грязь и ужас, а она безоружна, нет под рукой привычных средств от всех напастей — воды, мыла, ведра и тряпки.

Мало того, в этом поезде Гвинет очутилась по чистой случайности, перепутав платформу № 7 с платформой № 8, и вследствие этого разминулась со своими чемоданами, в которых, аккуратно упакованное, расправленное, переложенное папиросной бумагой, находится все ее земное достояние. И теперь ее гложет забота: в шелковом, схваченном резинкой кармашке того чемодана, что поменьше, вместе со свидетельством о рождении мужа и его бережно свернутыми в рулончик миниатюрными пейзажами лежит карточка с историей его болезни. Гвинет стащила ее в больнице, где он умер, и с тех пор терзается опасением, как бы кто-нибудь из начальства не хватился и не уличил ее в преступлении. Но уничтожить улику у нее не хватило духу. Теперь она ругает себя за это. Вдруг содержимое чемодана вздумают проверить, наткнутся на краденые бумаги и посадят ее в тюрьму? Что тогда будет с Хлоей?

Что будет с Хлоей. Этот припев Гвинет повторяет на разные лады вот уже десять лет.

Она решает, как только чемодан придет в «Розу и корону», тотчас уничтожить карточку. Гвинет начинает новую жизнь — подавальщицы и прислуги за все в обмен на кров и стол для себя и Хлои плюс к этому пять шиллингов в неделю на карманные расходы.

Хорошо, что Гвинет так любит наводить чистоту, вдове с ребенком будущее вряд ли может сулить что-либо иное.

11

Напротив Хлои и Гвинет сидит некрасивая, тощенькая девочка и, насупясь, поглядывает на них исподлобья полными слез, бесцветными, глубоко посаженными и чуть косящими глазами. Марджори. У нее копна мелкокучерявых каштановых волос с частоколом коричневых металлических заколок, чтобы не лезли в глаза. Она не привыкла к такому языку и поведению, как у других детей в вагоне. До недавнего времени ее оберегали и ограждали. Потом Дик, отец Марджори, к всеобщему огорчению, пошел добровольцем в армию, и Элен, ее мать, забрала ее из частной загородной школы и отдала в обыкновенную, по месту жительства, которая в срочном порядке закрылась. Не успела открыться опять на недельку, как ее эвакуировали, а с нею вместе — Марджори.

Или, как Марджорина мать, прелестная и высокопринципиальная арийка Элен, только вчера вечером писала своему красивому, мятущемуся духом и высокопринципиальному еврею-мужу, а Марджориному отцу:

«В этом бедствии мы все на равных. Пусть Марджори разделит общую участь. Их везут, кажется, куда-то в Эссекс. С такими прыщами полезно побыть на свежем воздухе. От лондонского они, увы, размножились неимоверно. Я съезжу проведаю ее при первой возможности, хотя сам знаешь, какая теперь свистопляска с поездами, и, вообще, я предложила разместить у нас в доме приют для польских офицеров и взяла на себя обязанности хозяйки, так что можешь себе представить, как буду занята. Не беспокойся, все твои книги и бумаги я в целости и сохранности убрала на чердак, а библиотеку освободила для танцев. Бедные, что за кошмар эта война, и, если кто-то пригреет их немножко, они с лихвой это заслужили».

Дику, отправленному куда-то в Шотландию руководить производством сапог-веллингтонов для Женской королевской (вспомогательной) службы артиллерийских войск, довольно затруднительно чему бы то ни было препятствовать. Да, Элен забрала Марджори из частной школы, не спросив его совета, — но ведь и он пошел в армию, не спросив совета Элен. Явился в один прекрасный вечер домой, с опозданием, хотя знал, что будут гости, и сказал: так, мол, и так, — а назавтра его и след простыл. Ну кто так себя ведет?

Да, Элен убрала его книги и бумаги на чердак, где протекает крыша, но он сам виноват, надо было позаботиться о починке крыши (она ему сто раз напоминала), а не бегать по митингам. И если она пожелает изменить ему, то так и сделает, и поделом, и он знает это. Ибо в ту ночь, когда родилась Марджори, Дик спал с женой друга — второй женщиной за всю свою жизнь, а жена друга, то ли в порыве мстительного злорадства, то ли со скуки, сказала Элен, Дик все это знает и потому бессилен.

А вот свою дочь Марджори Дик почти не знает. Сперва она жила под опекой няни, потом уехала в школу. Он говорит себе, что с нею все обойдется. Обидно, что дурнушка, жаль девочку, но его жизнь отныне — это армия. С Гитлером он способен воевать. С Элен — нет.

Что касается Элен, она просто понять не может, за какие провинности в чудесные, развеселые бездетные годы ее замужества ей после досталась в дочери Марджори. Уродина и подлиза, чье рождение стоило Элен мужа.

И вот маленькая Марджори, потерянная, никому не нужная, сидит с табличкой на шее, смотрит, как надежно лежит в руке Гвинет Хлоина ручка в белой перчатке, и, не выдержав, плачет. Хлоя, которой хочется для верности табличку на шею, как у других, не выдерживает гама, вони от рвоты и нечистот и тоже плачет.

Гвинет тоже не может сдержать слез. Она вынимает из кармана белоснежный носовой платок, прикладывает к лицу дочки, потом к своему, потом заодно и к Марджориному, раз уж ему случилось очутиться рядом.

Так прибывает поезд в Алден. Ему полагалось бы, как мы знаем, проехать дальше, в Эгден, — в Алдене должен был сделать остановку лишь дополнительный поезд, с платформы № 6,— но машинист был невнимателен, читая путевой лист.

12

На платформе комиссию по встрече эвакуированных возглавляет отец Грейс, Эдвин. Плотный, лысый, с истошным смехом и, как принято было выражаться, бравой военной выправкой. Иными словами, привычкой стоять, неестественно выпятив грудь и вздернув подбородок. Так же браво, грудь колесом, весь подтянутый, собранный, без единого признака малодушия или горечи, подставлял он руку под трость, которой его наказывал отец, когда он приносил из школы плохие отметки — а приносил он их постоянно; с этой же горделивой выправкой он принимал в дальнейшей жизни воинские награды и с нею же стоял перед военным трибуналом, когда его увольняли из армии, без которой он не мыслил себе существования. Стоять в такой неестественной позе человеку вредно, и у Эдвина часто болит спина.

Эдвину скоро пятьдесят, и он считает, что недурно освоился с гражданской жизнью, хоть и поныне, через пятнадцать лет, ему порой дико бывает просыпаться в ситцевом уюте, под журчание женских голосов, а не топот сапог, лязг оружия и рык команды. Тогда он подолгу лежит в постели, охваченный отчаянием, и призывает смерть, а Эстер внизу все неистовей гремит посудой, напоминая о завтраке. Глаза у него воспаленные, близко посаженные на узком лице, под нависшими веками. Нос — тонкий и длинный, усы рыжеватой щетинистой полосой перерезают лицо и поникают вниз, скрывая чуткий рот.

Он — занятой человек, хотя нигде не работает. Пусть его выгнали из армии — а в деревне знают об этом, — но дворянином он остался, а это налагает обязательства. Выставки цветов, деревенские праздники, служение обществу, принципы, излагаемые в местном трактире. Бесконечные поездки в Лондон на переговоры с юристами, препятствующими ему в получении наследства. Тревоги о судьбе опрометчиво вложенного капитала, забота о том, чтобы ни крошки от него не отломилось на прожитие, вопреки мотовке (как он считает) жене. Да еще справляйся с собственными сильнейшими приступами беспокойства и тоски. Да теперь еще сколачивай отряды местной обороны. Да каждый вечер наведывайся в «Розу и корону» — там от восьми тридцати до закрытия король общается с пародом. Пить он, как и подобает джентльмену, умеет. По крайней мере так считает он сам.

Его жена имеет основания считать иначе, но помалкивает. Грейс у Эдвина одна. Муж и жена в равной мере огорчены тем, что у них нет других детей, но откуда им взяться, когда интимные отношения между супругами вот уже который год как зашли в тупик?

Что до Грейс, она стоит на платформе в самом скверном расположении духа.

13

У Грейс нет ни малейшего желания жить под одной крышей с какими-то эвакуированными. Она негодует, что отец так безропотно покорился предписаниям, принуждающим ее к этому. Притом она мечтала, что, когда ей исполнится двенадцать, ее пошлют в пансион, а теперь, когда грянула война и что-то не похоже, чтобы отец заполучил когда-нибудь пресловутое наследство, и акции, которые он держит, падают день ото дня, ее, видно, уже не отпустят из дому.

К тому же, если придется ходить в деревенскую школу — а похоже, придется, — ее наверняка ждет там глубокое унижение. Она не переоценивает свои способности к наукам, вполне резонно, и подозревает, что чумазая голытьба может свободно обставить ее по письму и арифметике.

Грейс — тоненькая, красивая, надменная девочка с точеным скуластым личиком, зеленоглазая, с шелковистыми рыжими волосами и нередкой при таких волосах матово-молочной кожей. Она ни в мать, ни в отца. Когда ей действуют на нервы, она хамит, когда в чем-нибудь перечат — закусывает удила, а сколько она себя помнит, ей вечно действуют на нервы и перечат.

Вот какой разговор происходит в то утро в «Тополях», за завтраком, приготовленным любящими, но неумелыми руками Эстер Сонгфорд, матери Грейс и супруги Эдвина. Эстер подает овсянку, яичницу с ветчиной, почки, гренки, грибы — пережарены, правда, но по крайней мере свежие, она собрала их, встав спозаранку, — и джексоновский «утренний» чай.

Карточную систему, понятно, ощущают на себе до поры до времени только в среде городских пролетариев. На гастрономических привычках имущего сословия она еще не сказалась. Война на страницах газет — не та сила, которая способна подорвать извечную услужливость бакалейщиков. В недалеком будущем настоящая война сделает из них всесильных тиранов, которые будут только рады возможности сквитаться с теми, кто еще недавно кичливо и мелочно тиранил их самих. А пока обстановку за завтраком в «Тополях» портит не столько нехватка продуктов, сколько избыток раздражительности. Грейс сидит, красная от злости.

Эдвин. Не дуйся, Грейс. Мы примем к себе эвакуированного, и точка. Надо подавать пример другим.

Эстер. Она не дуется, Эдвин. Притихла немножко, вот и все. Не кричи на нее, будь добр. Грейс, душенька, ешь овсянку и не серди отца.

Грейс. Она подгорела.

Эстер. Самую малость, душенька.

Эдвин (глумливо). Как говорится, сущее объедение, но местами.

Эстер. Боюсь, все дело в кастрюлях, Эдвин. Они истерлись почти до дыр. Право, пора их заменить. Мне стыдно давать миссис Довер их чистить.

Новые кастрюли Эстер выпрашивает у мужа битых семь лет — тщетно. Эдвин ведет строжайший счет каждому грошу, отпущенному на хозяйство. Не столько из скупости, сколько из опасения внезапно впасть в нужду, ибо живет в вечном страхе, что не сегодня завтра и его пенсию, и доходы с капитала, и недвижимость сметет с лица земли катастрофа — война, государственный переворот, стихийное бедствие. Он боится рабочего класса, ему мерещится, как под дверь, за которой укрылась Привилегия, просачиваются, точно в паводок, зловещие воды социализма.

И когда, помахивая терновой тросточкой — типичный здравомыслящий англичанин с головы до пят, — Эдвин прогуливается по сельским тропинкам, то не подумайте, будто он подставляет лицо благодетельному солнышку, нет — он принюхивается, нет ли в воздухе первых признаков вражеских отравляющих веществ, коим предстоит с минуты на минуту окутать Британские острова.

Эдвин. У худого столяра, Эстер, всегда рубанок виноват. Ни о каких новых кастрюлях в настоящее время, естественно, не может быть и речи. Идет война. Металл нужен для оружия. Я просто удивлен, что ты заводишь такие разговоры, где твой патриотизм?

Эстер. Ох, правда. Мне и в голову не пришло. Прости, пожалуйста. Давай сюда овсянку, Грейс, я сама ее съем.

Грейс, не говоря спасибо, отодвигает от себя тарелку. Матери, по ее мнению, для того и созданы, чтобы подбирать отбросы, поглощать свидетельства своей кулинарной несостоятельности.

Грейс. Мне? Жить вместе с каким-нибудь уличным сопляком из Ист-Энда? Молли (подруга) говорит, что тетка пустила к себе эвакуированных, так они навезли полно блох, гнид, делают в постель, спят прямо в белье и плохо пахнут. Пап, ни в коем случае. Только не в моем доме.

Эстер. В нашем, Грейс. Ничего, справимся как-нибудь. Подумай, сколькому ты их можешь научить. Надо делиться тем хорошим, что тебе досталось. Бедняжечки, одни, без матерей. Многие даже ни разу в жизни не видели овцу или корову, и уж подавно — деревенскую усадьбу. Папа совершенно прав. Все мы, Грейс, душенька, должны сплотиться воедино, и дети тоже.

Грейс. Зачем?

Эстер. Иначе нам не победить мистера Гитлера.

Грейс. Тогда пусть лучше он нас победит.

Не чересчур ли далеко она зашла? Да, чересчур.

Эдвин. А ну-ка ступай к себе в комнату, Грейс.

Грейс. Но я еще не доела.

И все-таки она уходит. Она побаивается своего гневливого родителя, особенно в утреннее время. Эстер — тоже.

Эдвин. Эстер, ты вконец распустила девчонку. Будем надеяться, эвакуированная пособьет с нее спеси. Я тебя записал на девочку.

Эстер. Ой. Я, честно говоря, рассчитывала на мальчика, помогал бы мне в саду.

Эдвин. В саду! Никакого сада отныне не будет. Будет огород. Боюсь, Эстер, что цветочным выставкам, равно как и твоим победам на них, пришел конец. Война, не время забавляться рюшками да финтифлюшками.

У Эстер темнеет в глазах.

Ибо Эстер, которая способна дальше заглянуть в будущее, нежели ее супруг, проводит много времени, работая в саду, и сад благодаря ее попечениям цветет и благоухает. Шелковые газоны, ухоженные клумбы, изобильный розарий — от роз у Эдвина першит в горле и щекочет в носу — уже много лет средоточие ее интересов, ее единоличные владения. Теперь Эдвин, судя по всему, считает себя вправе посягнуть на них.

Что ж, идея посягательства на чужие владения, несомненно, витает в воздухе. И все военные годы по саду метут туда-сюда смерчи сражений — сегодня Эдвиновы лук и морковь теснят цветочные бордюры Эстер, завтра — наоборот.

В то утро, когда объявлена междоусобица, Эстер пребывает в чрезвычайно расстроенных чувствах. Она уходит на кухню и принимается соскребать со стенок кастрюли горелую овсянку, стараясь не ронять слезы в мыльную воду.

Кто же она, эта Эстер, жена Эдвина (неоспоримо), мать Грейс (предположительно), названная мать Марджори и Хлои? Она — дочь приходского священника. Служение людям у нее в крови, и она считает, что хотя бы ради детей обязана оставаться мужественной, не унывать и не жаловаться. Подобно мужу, она терзается ощущением утраты. Он утратил карьеру и честь. Она утратила веру, проснулась как-то утром с безрадостным сознанием, что отец недолюбливает ее — его сердце отдано сыновьям, с сознанием, что господь, если он и существует, отнюдь не всеблаг. Теперь она несчастна из-за Эдвина, и только из-за Эдвина, однако он, как и ее отец, есть данность в ее бытии, и она к этой данности привыкла.

Она вышла замуж поздно, в тридцать лет, когда родители умерли, оставив ей небольшие деньги. Ее миловидность несколько поблекла: большие, слегка навыкате, глаза, много пушистых волос, увядшая кожа. День-деньской она хлопочет по дому, безостановочно и бестолково.

С мужем они спят врозь с тех пор, как родилась Грейс (а роды были тяжелые, а хотелось ей мальчика). И в лучшие-то времена физическая близость стоила ей огорчений, а ему — усилий.

Поэтому в такое утро, как сегодня, он готов ненавидеть ее и будет, будет, будет сажать морковь на ее клумбах. Столько в ней добродетельного упорства, столько хорошего тона в мешковатых твидовых юбках и бесформенных вязаных кофточках, столько неразбуженной красоты в скрытом под ними теле! Эта ее нетронутость доводит Эдвина прямо-таки до исступления. До грани удара. Еще немного, и у него лопнет сердце. Ну а она — она прекрасно знает, как изводит его своей добропорядочностью, отзывчивостью, нравственным превосходством. Но что же ей делать? Опуститься до уровня грубого мужлана? Никогда. Она терпеть его не может в такое утро.

И будет, будет сажать розы, и пусть он чихает и кашляет.

День, как видите, начался не лучшим образом для Грейс, и Эдвина, и Эстер. Сейчас, на станции, Грейс держит отца за руку не потому, что простила его, а потому, что, когда кругом толкутся одни женщины и дети, любой мужчина в цене и все должны знать, что он принадлежит ей.

14

Обыкновенно на станции Алден — тишина и благодать. Редко когда соберется за раз больше пяти человек пассажиров, а у добросовестного, домовитого начальника станции мистера Фелла всегда вдоволь времени и охоты вылизывать ее и лелеять. На платформе — чистота и порядок, название станции выложено живыми цветами на зеленом, ухоженном дерне насыпи, комната ожиданий отделана в викторианском стиле, освещается газовыми рожками и отапливается камином. Формально комната ожидания предназначена лишь для пассажиров первого класса, но в зимнее время двери ее, по воле мистера Фелла, открыты и для пассажиров третьего.

Сегодня на станции шум, толкотня, неразбериха, у мистера Фелла — приступ астмы, он задыхается и судорожно ловит воздух, уединясь у себя в кабинете. Церковные колокола приветственно разносят по окрестности радушный трезвон — в последний раз, ибо завтра правительство надолго запретит звонить в колокола по всей стране, из тех соображений, что это может каким-то образом способствовать немцам; паровоз, которому решительно не положено делать здесь остановку (про что никто не знает, кроме мистера Фелла, а мистер Фелл знает, но не может сказать из-за астмы), спускает пары; ответственный за эвакуацию, нимало всем этим не смущаясь, бодро выкликает по списку имена детей, которых здесь нет и в помине.

Дети ревут, взрослые возмущаются, собаки заливаются лаем.

Бразды правления привычно берет в свои руки Эдвин Сонгфорд. Он повергает в молчание колокола, паровоз и ответственного за эвакуацию. Он дает мистеру Феллу хлебнуть коньяку из карманной фляжки (стекло, оправленное в кожу и серебро) и выясняет то, что и без того давным-давно ясно: либо на станции остановился не тот поезд, либо поезд привез не тех детей.

Ждали эвакуированных из Хакни, иначе говоря — Ист-Энда. Приехали дети из Килбурна, то есть уэст-эндской части Лондона.

Ничуть не обескураженный, напротив, скорей воодушевленный сим обстоятельством — ибо среди приличной английской публики уже успели снискать себе печальную известность эвакуированные из Ист-Энда, которые не разбирают, где кресло, где сортир, и за которыми повсюду неотступно следуют их хваткие, злющие как ведьмы сквернословки матери и их не отпугнешь ни подчеркнутой учтивостью, ни ссылкой на отсутствие свободной кровати, ни указом правительства, — Эдвин отдает распоряжение собравшимся местным жителям, как тем, кто почище, так и из простых, разбирать уэст-эндских детишек, кому какой по вкусу. Плечистые мальчики и хозяйственного вида девочки идут нарасхват.

Марджори остается.

Грейс глядит и видит существо, которое наверняка будет как никто угнетать своим присутствием ее мать и раздражать отца. Она дергает Эдвина за рукав.

— Давай возьмем эту, — говорит Грейс.

— Придется, — говорит Эдвин. — Других не осталось.

Раз-два и готово, решилась судьба.

Возможно, впрочем, если вникнуть поглубже, обнаружится, что люди лучше, а фортуна добрей, чем нам кажется на первый взгляд. Возможно, Грейс остановила свой выбор на Марджори не со зла, а из желания помочь, угадав, как совпадают те чувства, которые Марджори выдает наружу, а она сама прячет в себе.

И возможно, не из расчета выбрала себе Хлоя «Тополя» вторым домом, Эстер — второй матерью, Грейс и Марджори — в подруги, а прозрев их тайные горести, их душевную неустроенность. Суть не в том, что она воспользовалась ими или они — друг другом в корыстных интересах, просто они льнули друг к другу, ища поддержки и утешения.

Как знать.

15

Теперь станция Алден закрыта, снесена с плеч железной дороги топором доктора Бичинга[2]. По путям слоняются бродяги. Вдоль путей тянутся изумительные россыпи полевых и садовых цветов, память о чудаке, который изъездил когда-то вдоль и поперек всю Англию по железной дороге с мешками цветочных семян, пригоршнями разбрасывая их из вагонного окна по встречному эдвардианскому ветру.

Станция Эгден, что в десяти милях, осталась нетронутой. Здесь Иниго высаживает взрослую Хлою, и она успевает на лондонский поезд, имея еще две минуты в запасе.

Как и предсказывал Иниго.

В «Итальяно» Хлоя приходит минута в минуту. Марджори — нет. Марджори опаздывает, ее, бесспорно, задерживают важные дела. Хлоя в сомнении, радоваться ли ей за Марджори или сердиться за себя.

Девочкой Марджори лезет из кожи вон, стараясь всем угодить. Если держаться молодцом, думает она, не хныкать, вести себя примерно, приедет мама, которую она любит, и заберет ее домой. Это — прямой вызов богу, но бог что-то не обнаруживает готовности принять его, хотя Марджори исправно ходит с Эстер в церковь не только по утрам в воскресенье, но и в среду вечером. (Грейс, безбожница с младых ногтей, в церковь ходить отказывается, точнее, каждый раз, как ходит, хлопается там в обморок, что, в сущности, одно и то же.)

А Элен все не торопится приехать за дочерью и взять ее домой.

Вскоре Марджори, как все единодушно признают и каковы бы ни были ее побуждения, становится для Эстер замечательной дочерью, какой в жизни не была ее родная дочка Грейс.

Марджори застилает постели, за столом ест и похваливает, напускает Эдвину ванну, скачет по дому, треща без умолку, всегда на подхвате, учится музыке, лучше всех сдает экзамены, тычется головой в колени Эстер, когда ей плохо, приносит Эстер полевые цветы, когда ей хорошо, советуется, что надеть и кому что сказать.

А Элен, родная мать, не только не приезжает за нею, но даже письма не напишет.

Марджори робеет перед Эдвином, но превозмогает робость так успешно, что ей сообщают о диспозиции союзных и вражеских войск, после чего она год за годом сопровождает его в передвижениях, вслед за войной, по Европе, Африке и Азии, совершаемых по карте, разложенной на столе в библиотеке.

А Дик, родной отец, тоже не приезжает за ней. Да и как ему приехать? Он находится во Франции и, может быть, даже пишет ей, на имя матери, но то ли письма не доходят, то ли мать забывает пересылать их, почем мы знаем?

Что касается Грейс, война ее не занимает. Грейс отреклась от родителей, этих серых, скучных людишек, которые теперь в восторге от Марджори, кукушки в чужом гнезде; Грейс решает, что ее определенно подменили. Она дуется, она болтается без дела, она ноет. Она забывает застилать постель, но никогда не забудет доставить неприятность. Грейс — натура артистическая и гордится этим. Она рисует. Она занимается живописью. Она лепит. Она подолгу сидит перед зеркалом и закатывает истерики при лунном свете. Она поверяет свои секреты Хлое. Хлоя, хотя и дочь простой официантки, прекрасно воспитана, умна, занятна, на взрослых — за исключением родной матери, Гвинет, — смотрит как на равных и видит в них врагов. Однако в отличие от Грейс умеет держать свое мнение при себе. Эдвин и Эстер со своей стороны смотрят на Хлою с облегчением, уповая, что она послужит благим примером для Грейс, и зазывают к себе в дом. Она приходит — чистенькая, вежливая, сдержанная, почтительная к старшим. На Грейс и Марджори ее присутствие действует как некий катализатор.

При Хлое Грейс способна вести себя в отношении Марджори вполне пристойно и даже выказывать что-то вроде дружеского расположения.

Марджори в саду учится выращивать к рождеству морозник, оберегать его бледные, нежные цветы от слизняков и сырости.

Грейс снисходит до выращивания брюссельской капусты под руководством отца и в 1942 году получает первую премию на школьном конкурсе.

Хлоя, которая ютится вдвоем с матерью в дощатой каморке за «Розой и короной», учится подрезать те самые розы, от которых у Эдвина разыгрывается астма.

А Элен по-прежнему не пишет.

Марджори прилежно учится, выходит на первое место по всем предметам, кроме спортивных игр, рисования, пения и физкультуры. У окружающих она вызывает одновременно жалость и восхищение. Все сладости, какие полагаются ей по карточкам, она раздает, чаще недругам, но, случается, и друзьям — кому мятный леденец, кому фруктовую подушечку. Покупает себе любовь, скажете вы — ну что ж, ей, бедняжке, сойдет и такая, купленная.

А Элен все не едет.

16

Ныне Марджори куда как осмелела и заставляет Хлою ждать себя. Хлою сажают за столик между дверью на кухню и туалетом. Чтобы скоротать время, она заказывает аперитив — кампари, и ей приносят дюбонне. Хлоя не выражает недовольства. Хлоя понимает, что у официанта могут быть свои сложности, и прощает его. Да и потом, при всех обстоятельствах Хлоя заранее на стороне официанта, а не обедающего.

Так и Гвинет в те давние годы, вкалывая не за страх, а за совесть в «Розе и короне», редко когда выражает недовольство.

Гвинет не унывает, только ужасно устает и по выходным непременно проводит утро в постели. Она встает в полседьмого и редко ложится спать раньше полуночи, а выходной у нее раз в неделю.

По утрам, свежая и бодрая после мертвецкого сна, Гвинет полна энергии. Она с удовольствием распахивает окна, выгоняя из трактира нагретый, спертый воздух и впуская свежесть и прохладу. С удовольствием вытирает со столов кольца от пивных кружек, а после, когда средства для полировки мебели исчезают с прилавков, скажет только: «Не беда! А руки на что!» — и трет еще усердней.

Даже мужское поклонение Гвинет принимает с удовольствием, покуда ее и их разделяет трактирная стойка, а поскольку скоро в десяти милях от Алдена появляются как военный лагерь, так и авиабаза, то в «Розе и короне» всегда полно мужчин в военной форме, как офицерского звания, так и рядовых, которые поклоняются ей. У Гвинет хорошенькое, ясное личико, полная грудь и стройные ножки.

Гвинет не гнушается никакой работой, даже когда речь идет о том, чтобы подтирать воскресным утром блевотину после вчерашней попойки или мыть сортиры. В конце концов, это напачкали защитники ее страны. Должен же кто-то убирать, а мужчины, когда напьются, плохо владеют собой. Это жизнь.

Гвинет умеет и сготовить и подать, и, когда мистер и миссис Ликок решают завести в трактире горячие обеды, Гвинет делает и то и другое за счет своего обеденного перерыва.

Гвинет привораживает клиентов и никогда не дает повода для сплетен.

Ликоки только диву даются, как это они прежде обходились без Гвинет.

Работали больше, очень просто.

— Ты не хочешь попросить прибавки? — пробует как-то подсказать ей Хлоя, улучив редкую минуту, когда Гвинет при ней открыто жалуется как на форму, так и на содержание своей жизни. Ликоки открыли в «Укромном уголке» буфет — что это лишняя работа, еще куда ни шло, но что они даже не заикнулись о своем намерении — это для Гвинет обида.

Просить о прибавке? Гвинет поражена, что Хлое могла прийти в голову такая мысль.

— Сами прибавят, если найдут, что я того стою, — говорит она. — Притом не забывай, как я им обязана. Многие ли согласились бы взять женщину с ребенком? У нас есть крыша над головой, Хлоя, нам повезло. К тому же сейчас война, нехорошо думать о себе. Глупости, это я так, оттого что нездоровится. Буфет в «Укромном уголке», конечно, будет очень кстати.

— Может, тебе поговорить с Ликоками, чтобы наняли вторую женщину? — настаивает Хлоя. — Ты не можешь делать все одна.

— Это будет нехорошо. Пусть лучше та женщина работает для фронта. Что, если какому-нибудь летчику не достанется парашют из-за моего эгоизма?

— Тогда тебе, может быть, уйти и устроиться на другую работу? — не унимается Хлоя, которой надоело носить платья, сшитые из клетчатых скатертей, прожженных сигаретами и потому признанных негодными. Платья Хлое шьет Гвинет, в те вечера, когда ее отпускают с работы.

В общем — да, Гвинет согласна, что так было бы разумней, но она страшится перемен. У нее есть подозрение, что, как ни худо здесь, по ту сторону горы может оказаться в тысячу раз хуже, ну а кроме того, господь непременно вознаградит ее за муки и долготерпение.

Правда, пока что подобных поползновений с его стороны отнюдь не наблюдается.

Наоборот, можно подумать, что господь бог определенно недолюбливает Гвинет. Для начала он отнимает у нее отца, который гибнет во время аварии на шахте, и мать, которую сводит в могилу горе. Затем, когда она — славная уэльская девушка, первая в классе по домоводству — живет у своей няни, преподносит ей в суженые красивого молодого шахтера по имени Дэвид Эванс.

С благосклонной улыбкой взирает Всевышний Лицемер (Марджорина аттестация) на свадьбу, посылая ради такого случая безоблачный, лучезарный денек. Для того только, чтобы примерно через месяц раздуть пожаром искру таланта, которая до сей поры тлела себе неприметно в груди молодожена, вследствие чего молодожен проникается убеждением, что незачем ему до самой смерти прозябать на рудниках, а надо ехать в Лондон, писать картины и водить знакомство с художниками и писателями.

Забросив молодых в Лондон и водворив на Каледониан-роуд, бог вслед за тем насылает на Гвинет беременность, притом тяжелую — хоть, кажется, никто ревностней ее не ходит в церковь, — лишая ее тем самым возможности работать, а Дэвида — зарабатывать на пропитание иначе как малярной кистью. Далее он обрушивает на Лондон ненастную погоду — а так как он позаботился отправить Дэвида в забой с двенадцати лет и испортить ему легкие, Дэвид заболевает туберкулезом, неуклонно чахнет год от года и, когда Хлое исполняется пять лет, отбывает наконец в объятья всевышнего, предоставляя Гвинет исключительно самой себе.

А из картин, написанных Дэвидом в санатории, то ли по предпочтению, то ли из-за нехватки сил, времени, холста одна лишь превышала размером 5X3 (в дюймах), да и то ненамного: 6X4, да и та пошла хозяйке в счет квартирной платы за последнюю неделю.

После чего Гвинет — которой некуда податься, потому что у нее есть на руках Хлоя, нет денег, а няня умерла, — не остается другого выхода, как только согласиться на первое прибежище, какое посылает ей господь в образе Дэвидова друга, ирландца-пацифиста Патрика, который любит ее и готов о ней заботиться.

Гвинет поселяется с Патом на Кэнви-Айленде, в фургоне, оборудованном под жилье, и не унывает. Здесь ей никто не мешает спокойно растить Хлою, вести нескончаемую борьбу с грязью, которая то и дело приливной волной подбирается к стенкам фургона. Спасибо господь позаботился, чтобы у Пата все больше энергии уходило на речи и выпивку и соответственно все меньше ее оставалось на плотские утехи и Гвинет не слишком страдала бы от сознания, что грешит, изменяя мужу, который ей все-таки муж, даже после того как господь оставил от него одни сухие кости.

Тем не менее, когда начинается война и Пата интернируют как элемент, представляющий опасность для государства, а в фургоне при поисках вещественных улик учиняет разгром полиция, Гвинет не без облегчения понимает, что господь тем самым вновь повелевает ей перебираться на другое место.

Знакомый священник сводит ее с Ликоками.

Короче, учитывая все это, Гвинет решает, что во избежание дальнейших крайностей со стороны всевышнего ей теперь лучше сидеть и не рыпаться.

Кроме того, Гвинет влюблена в мистера Ликока.

Что до девочки Хлои, она ходит в деревенскую школу, где, сидя между Марджори и Грейс, постигает премудрости древнегреческого и латыни и хитросплетения феодальной системы, а в небе над ее головой тем временем дяденьки в самолетах ведут войну, развязанную не ими.

А после уроков, если все в порядке, если Грейс не повздорила с нею и не разругалась на всю жизнь с Марджори, Хлоя нередко идет пить чай в «Тополя», где ее привечает Эстер. Ни для кого в деревне не секрет, как из Гвинет выжимают соки на работе и как невесело живется сиротке Хлое. В кондитерской хозяйка норовит потихоньку сунуть ей в кармашек мятных конфет, а учителя в школе почти никогда не придираются к ней. Хлоя не помнит времени, когда ее не старались бы пригреть, пожалеть, приласкать за ее невзгоды.

После чая Хлоя возвращается в «Розу и корону», в комнатку на заднем дворе, где живет вдвоем с матерью. Здесь, за столиком, который с трудом помещается между двумя жесткими койками, она делает уроки. Одежда висит в углу за занавеской. Их пожитки немногочисленны. Рулон с отцовскими картинами, надежно завернутый в плотную бумагу, хранится у матери под кроватью. На картинах — копер той самой шахты, которую он так ненавидел и боялся, хотя она, быть может, оказалась бы для него меньшим злом, чем Лондон, с его туманами и холодами. Возможно, он и сам пришел к такому заключению перед смертью, во всяком случае, шахты написаны так правдиво, с таким любовным вниманием к деталям, словно художник стремился передать очарование дорогих ему мест.

А под Хлоиной кроватью, в картонной коробке, где лежат свидетельства о рождении, браке, смерти, есть альбом семейных фотографий, приданое Гвинет. Гвинет в детстве, Гвинет с родителями, дядьями и тетками, двоюродными братьями и сестрами. Куда они все подевались? Хлоя не знает. Разъехались кто куда, затерялись. Здесь же и свадебные фотографии — памятный лучезарный день, резкие тени от фигур жениха и невесты на стене часовни.

Хлоя подолгу рассматривает фотографии, но не часто. Она боится, как бы крапчатое черно-белое изображение не вытеснило мало-помалу у нее из памяти зыбкие черты отцовского лица. Конечно, в конце концов так и происходит.

Отцовский температурный листок Хлоя знает наизусть. Краденую историю болезни она прячет под матрасом. В день, когда он умер, отмечает она, температура у него была нормальная. ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД — размашисто написано на карточке красным карандашом.

Прощай, отец.

В семь Хлоя с матерью ужинают на кухне «Розы и короны». Это скудная трапеза. Ну что ж, на то и война. Гвинет разрешается брать из буфета пироги, но ей неловко.

После ужина Хлоя помогает матери мыть пивные кружки. Ей не платят за это, но, как говорят Ликоки, работа отвлекает ее от проказ.

К тому же Гвинет любит бывать в это время с дочерью, пользуясь им, дабы наставлять Хлою в житейской мудрости.

Откуда ей знать, что затасканные истины, которые она преподносит девочке, почерпнутые из ненадежных источников вроде дешевых журналов, церковных проповедей и чувствительных застольных откровений, сплошь да рядом резко не совпадающие с истинами, которые почерпнуты ею из личного житейского опыта, чаще всего ложны, а случается, и опасны? Гвинет пятится от правды, жмется к невежеству и обнаруживает, что полуправда и суеверие, сплетаясь, образуют симпатичную подушечку, на которую так удобно опираться в жизни кроткому созданию, которое ни за что ни про что невзлюбил его Создатель.

«Красная фланель греет лучше белой», —

утверждает Гвинет.

«Браки заключаются на небесах».

«Поспешишь, людей насмешишь».

«От работы еще никто не умирал».

«Береженого бог бережет».

«Курочка по зернышку клюет и сыта бывает».

«За битого двух небитых дают».

«От ушиба на груди бывает (шепотом) рак».

«Голенький ох, а за голеньким — бог».

«Настоящую даму всегда узнаешь по обуви».

И так далее. Хлоя, усталая, сонная, наводит зеркальный блеск на стаканы и терпеливо внимает, стараясь мотать на ус. Она послушная девочка.

Гвинет тревожится, что Хлоя столько времени бывает в «Тополях», боится, как бы она там не надоела, и набирается смелости попросить, чтобы ее раз в неделю на полдня отпускали с работы, тогда она сможет уделять дочери больше внимания. Услышав это, миссис Ликок, бойкая, шустрая дамочка с жестким взглядом, ревностная католичка, издает смятенный возглас, призывая матерь божью, и валится в постель с болью в груди, а добродушное, румяное лицо мистера Ликока дня на два омрачается, пока он обдумывает, как отнестись к этой просьбе. Похоже, он не столько раздосадован, сколько опечален.

Гвинет в ужасе, что доставила им такие огорчения. Она берет свою просьбу назад, но Ликоки охают и ахают над нею еще не одну неделю. Они не в силах пережить этот случай и мусолят его, как голодный пес, которому наконец-то швырнули кость.

Если это из-за денег, говорит мистер Ликок, можно договориться, что Хлоя будет за два шиллинга в неделю чистить обувь постояльцам, — в трактире к этому времени сдаются восемь комнат.

— Это не из-за денег… — говорит Гвинет.

— Если из-за того, что вы слишком устаете, — в волнении говорит миссис Ликок, сходя с лестницы, — я могу вам достать апельсинового сока. Министерство питания распродает по дешевке в Стортфорде — переложили химикалий от порчи, малыши отказываются, но взрослые прекрасно пьют. Он очень вас взбодрит.

И Гвинет не получает полудня в прибавку к выходному. Зато Хлоя, перед тем как идти чистить ботинки, каждое утро получает ложку густого апельсинового сиропа с резким привкусом серной кислоты, а для ящика с банками Гвинет приходится с этих пор выкраивать свободное место под кроватью.

Как-то зимним утром, наугад протягивая в темноте ложку ко рту Хлои — окна с вечера наглухо зашторены для затемнения, — Гвинет прыскает со смеху.

— Ой, не могу, — говорит она. — Умора, а не жизнь.

Ха-ха.

Вот почему теперь, когда португалец-официант подает вместо кампари дюбонне в плохо вымытом стакане, Хлоя не произносит ни звука. Ей понятно, что для него неприятней всего обслуживать женщин, по его представлениям, это унизительно. Ей понятно, что на него взваливают чересчур много работы, а платят слишком мало, что на нем наживаются, пользуясь его беззащитностью в чужой стране, а самое для него оскорбительное — что ей это понятно.

И она все сидит и ждет.

17

Без десяти час в «Итальяно» появляется Марджори. На ней все дорогое и кожаное, но от этого в ней прибавилось не обольстительности, а опасения, как бы не испортилась погода. На Хлое, высокой, очень стройной, — пастельных тонов шелковая блузка и замшевые брюки. У нее маленькие руки и ноги, ясное, изящных очертаний лицо и коротко стриженные темные волосы. Она щедро тратит Оливеровы деньги на одежду, постоянно опасаясь, как бы вновь не наступили дни, когда придется ходить в платьях, сшитых из скатертей с дырками от сигарет.

— Ты совсем мальчишка, — говорит Марджори. — Полагаешь, ничего?

У Марджори в руке ярко-зеленая пластиковая сумка из прачечной самообслуживания, набитая влажным бельем.

— И потом, разве можно сидеть за таким столом, — говорит Марджори. — Ты что, с ума сошла? Мы же фактически въехали в мужской туалет.

— Оставь, неважно, — молит Хлоя, но Марджори настаивает, и их спешно пересаживают за столик у окна. Сумку с бельем она засовывает под стул и награждает официанта милой улыбкой; он отвечает ей враждебным взглядом. Они заказывают закуску. Им подают пересушенную фасоль, крутые яйца под магазинным майонезом, сардины из консервной банки и дряблую редиску, красиво разложенную на салатных листьях из ярко-зеленого пластика.

Марджори уписывает за обе щеки. Хлоя с изумлением наблюдает.

— Что ты не прикончишь ее? — спрашивает Марджори, подразумевая Франсуазу. — Хочешь, могу дать таблетки.

— Да я вполне счастлива, Марджори, — говорит Хлоя. — Я не подвержена ревности. Это низменное чувство.

— Кто тебе сказал? Оливер?

— Каждый живет, как умеет, — говорит Хлоя, — и каждый, разумеется, вправе удовлетворять свои потребности, когда и как ему угодно.

— Ага, они, значит, удовлетворяй, а ты нет.

— А у меня их и не так-то много в последнее время.

— Это кто говорит? Оливер.

Но Хлое, когда речь идет о них с Оливером, трудно вспомнить, кто что первым сказал.

— Я очень дурно обошлась с Оливером, — говорит Хлоя. — Если это он мне в отместку, то еще очень по-божески. Можно стерпеть. Только давай оставим эту тему. Чье это белье?

— Патрика.

— Я думала, ты этим больше не занимаешься, — говорит Хлоя.

У Марджори утомленный вид. Лицо усталое, осунулось, непослушные кудряшки торчат во все стороны.

— Кому-то же этим надо заниматься, — говорит она.

— Не обязательно, — говорит Хлоя. — Мог бы держать белье как есть, пока городские власти не отдадут распоряжение о принудительной дезинфекции.

— До этого у Патрика еще не дошло, — говорит Марджори.

— Я, возможно, совсем мальчишка, — говорит Хлоя. — Но не странно ли, что ты, видный продюсер на телевидении, должна таскать в стирку Патриково белье? Ты ему не жена.

— Мне знаешь что обидно, — говорит Марджори, — как ведут себя его другие дамы. У многих в доме наверняка стиральные автоматы, непонятно, отчего бы им тоже не вносить свою лепту. Если их хватает на то, чтобы спускаться к нему по этой его лестнице — местные хиппи в последнее время устроили на ней что-то вроде общественной уборной, — значит, хватит и на то, чтобы разбирать его грязное белье. Я свое все отдаю в прачечную, а вот отдать Патриково не хватает духу. Деньги бы ладно — но как-то совестно.

— Извини, о Патрике мне бы тоже не хотелось разговаривать, — говорит Хлоя. — Это не к добру.

Патрик Бейтс живет в грязном полуподвале и пишет там в полутьме картины. За них очень недурно платят, хотя уже не так, как десять лет назад, когда он был на вершине славы. По слухам, Патрик очень богат, но сам божится, что не кладет деньги в банк, а сжигает. Тратит он, во всяком случае, гроши. С тех пор как не стало Мидж, жены Патрика, его странности делаются все заметнее. Когда Мидж умерла, он плясал на ее могиле.

Патрик всегда писал небольшие картины — теперь они близки к миниатюрам. Для него не редкость разместить целый гарем на холсте, отмеренном по бутербродной тарелке; краску он наносит косметическими кисточками. Патрик — скряга. Он попрошайничает, клянчит еду и одежду. Ему сорок семь, но выглядит он старше. Щеки у него ввалились над беззубыми деснами — он жалеет деньги на зубных врачей. Когда разболится зуб, сам его вырывает.

Хлоя не видела Патрика девять лет, с того дня, как пошла к нему просить денег на Кевина и Кестрел — Оливер, на которого легли заботы по их содержанию, ворчал и злился — и вместо денег принесла Имоджин.

Теперь она предпочитает не говорить о Патрике и не думать. Вычеркнуть его из жизни. Хочет, чтобы он не общался с детьми. Этот человек — стихия, разрушительная и коварная. Он прошелся по ее жизни, подобно ангелу смерти, под личиной то злобного гнома, то бога Пана.

— «Что делал Пан, великий бог, в камышах на речном берегу»[3], — говорит она. В тринадцать лет, готовясь к конкурсу по декламации, они зубрили эти стихи наизусть. Премия досталась Хлое.

— Действительно — что? Это мы все постоянно хотели знать, — едко говорит Марджори. — Что касается Патрика, тебе стоило бы о нем поговорить. Он, как-никак, папаша всем этим деткам.

— Заочный отец иной раз хуже, чем никакой, — говорит Хлоя. — И потом, у них все стены увешаны его картинами, так что в известном смысле он, как и его гены, всегда незримо с ними. Оливер не может их не накупать, несмотря ни на что. Ты себе не представляешь, какое количество их умещается на одной стене — я подчас думаю, им конца не будет.

— Сопьется Патрик, помрет — вот и будет конец, — говорит Марджори.

И Хлое не жаль это слышать.

— А у Оливера тогда будет самое богатое в стране собрание бейтсовских картин и бейтсовских отпрысков. Ему это придется по вкусу.

— Не смешно, — говорит Хлоя. Она думает, что зря приехала в Лондон.

— А может быть, Оливер задумал развратить детей, — продолжает Марджори. — Для того и накупает столько Бейтсов. Не говоря о том, конечно, что это делается просто назло тебе.

Патрик пишет женщин — во всех видах, положениях и состояниях. Хлое ни разу не приходило в голову, что от них у кого-нибудь в доме может пострадать нравственность. Оливер — в те дни, когда он играл с Патриком в покер и говорил ей много интересного и она верила, — утверждал, что в Патриковой работе проявляется все подспудное великодушие и благородство его натуры.

— С чего бы Оливеру что-либо делать мне назло? — спрашивает Хлоя.

— Бог его знает, — отвечает Марджори. — Будь это все изложено в сценарии — я бы, пожалуй, сказала. А так как это жизнь — понятия не имею.

Она вдруг мрачнеет, как всегда разом, без всякого перехода.

— Ненавижу свою жизнь, — говорит она. — Все — как бы сквозь тусклое стекло[4], а в утешение — дрянные обеды в дрянных забегаловках с друзьями, которым дай бог управиться со своими напастями, а на мои уж тем более наплевать.

— Мне не наплевать, — говорит Хлоя, которая слишком давно знает Марджори и не приходит в замешательство от подобных речей. — Я полагала, тебе по крайней мере нравится твоя работа.

— Работа? Да что работа. Ничего. Блики на экране. Я столько сил ухлопала, чтобы добиться своего положения, а теперь оно вроде ничего не значит. Так, четыре разные комнаты за четыре недели, препирательства, по чину ли мне ковер в кабинете, и начальство — уже не просто продюсер, а начальник производства. Мне никогда не будут доверять. Да и с какой стати? Не могу я принимать всерьез их поганые блики на экране. В них ничего общего с жизнью. Говоришь об этом, а в ответ делают обиженное лицо.

— Ты сама себе выбрала такую жизнь, — говорит Хлоя. — Могла бы завести себе мужа и детей.

— Раз не завела, стало быть, не могла. Того, что по-настоящему хочется, у меня никогда не будет. Я тупиковый вариант, такой уж уродилась. Ходячая Черная Дыра. Во мне — пустота, бездонный провал, швыряй в него всех мужей и детей, какие есть на свете, все равно не заполнишь. Ты такая же, и Грейс тоже. Никогда жизнь не даст нам то, что было нужно, лучше бы уж на нас бомба упала в детстве, не мучились бы напрасно.

Марджори, Грейс и я.

Что нам все-таки было нужно?

Не так много. Пожалуй, лишь та мать и тот отец, какие достались при рождении. Пожалуй, чтобы они не отступались от нас, а признавали за своих. Чтобы матери любили нас, выкладывались ради нас, не жалея себя. Чтобы понемногу выпускали жизнь из рук, уступая ее нашим молодым пальцам. И улыбались при этом.

А когда этого нет — что тогда?

Марджори, Грейс и я.

Марджори в детстве, куда ни пойдешь, непременно увяжется следом, с лицом, полным укоризны. Как бы невзначай ввернет колкость и на целый день испортит настроение. Такое тоже прощать?

— Официанткина дочка, — обзывает Марджори Хлою, возвращаясь из школы в тот день, когда Хлоя победила на конкурсе по декламации. — Ее издалека учуешь, за милю разит пивом.

Это, конечно, вранье. В Алдене никто отродясь столько не мылся, как Гвинет и Хлоя. Они мылятся, они трут себя мочалкой, отмывают до скрипа каждую складочку, ополаскиваются. Выменивают мыло даже на масляные карточки. Повсюду чистота и свежесть — между пальцами ног, за ушами, под грудью, в пупке. Особенно. Трут себя, соскребая обиду — на других, на судьбу, на себя, — и в конце концов оттирают почти бесследно.

А сколько в них гордыни, как умеют они обе терпеть и прощать до конца. На подоконнике каморки — ряд коробочек, в каждой — особая горстка мелочи. На газ, на свет (у них в комнате — электрический счетчик), на книжки, на проезд; деньги на обед, карманные деньги. Сидят у себя в спальне, денежки считают. А король — не с ними, он сидит на чужой кровати, пряник доедает[5]. Мистер Ликок.

Он слишком много пьет. Он ходит красный. У него широкая, твердая ладонь. Он кладет ее на локоть Гвинет, и Гвинет трепещет и улыбается. Хлоя видит это.

— Бедный, — говорит Гвинет. — Жена с ним плохо обращается. Что за ужас. Разве это жизнь?

Понимать и прощать, твердит Гвинет. Понимать мужей, жен, отцов, матерей. Прощать грызню наверху и кружку для подаяния — внизу, понимать дам в меховых манто и разутых детей. Понимать ученость в школе — Иона, Иов, природа божества… понимать, что такое Гитлер и Английский банк; понимать, отчего так некрасиво ведут себя Золушкины сестры. Проповедовать смирение женам и снисходительность — мужьям, терпение — родителям и терпимость — их детям. В мире нет совершенства; сопротивляться — значит расходовать силы, потребные на то, чтобы выжить. Стисни зубы, крепись. Понимай, принимай, смиряйся, памятуя о неизбежности собственного конца, о собственной неотвратимой тленности. Чего желать? Какой смысл? Есть ли смысл желать чего-то, если скоро тебе конец? Жди часа своего хладнокровно и с достоинством — вот и все, что ты можешь.

Ох, мама, чему только ты меня учила! И какой жалкий, подобострастный, ханжеский избрала способ уйти — изношенные тапочки аккуратно поставлены под кровать, все чинно, и никто не осудит…

18

Листья несъедобного салата давно пустуют. Официант отводит глаза под взглядом Марджори. Марджори, которой неблагоприятные обстоятельства всегда придают сил, заметно оживляется. Беседа — тоже. Итак.

Марджори. Ты сегодня увидишь Грейс?

Хлоя. Да.

Марджори (сердито). В таком случае, очень мило, что у тебя нашлось время и для меня. Удивительно, как это ты не сочла за беспокойство.

Хлоя. Не говори глупости.

Марджори. Мы теперь нечасто видимся с Грейс. Ей жаль меня, мне — ее, хотя она всегда на коне, в итоге.

Хлоя. А она про тебя спрашивала.

Марджори. Ну и что, подумаешь. Младенец-порнокороль все еще при ней?

Хлоя. Какой же он младенец. Ему двадцать пять лет.

Марджори. Видимо, надо сказать спасибо, что не семнадцать. Что он порнокороль — это ты не отрицаешь? Гонит ленты с голышами.

Хлоя. Ничего подобного, он снимает отличные, глубокие картины. Когда удается раздобыть денег.

Марджори. Это чьи слова? Оливера?

Хлоя. Да.

Марджори. Он, видно, тоже из Оливеровых прихвостней.

Хлоя. Ты почему так взъелась на Оливера?

Марджори. Потому что есть хочется, а официант хамит. И потому что ты — по его вине — страдаешь.

Хлоя. Не по его вине. Мужчина не виноват, когда женщина страдает. Женщины сами повинны в своих несчастьях.

Марджори. А это чьи слова? Опять Оливера?

Хлоя. Да.

Официант забирает лжесалат и приносит шпинат с колбасками по-гречески — коронное блюдо у «Итальяно», как утверждает Марджори. Блюдо передержали на раскаленном гриле, колбаса шкварчит, шпинатная слякоть подернулась зеленой корочкой. Они принимаются за еду.

Марджори. Увидишь Грейс, не забудь сказать ей, что я в настоящее время — одинокая девушка.

Хлоя. Это еще зачем?

Марджори. Она будет дико счастлива. А я искренне желаю Грейс счастья.

Хлоя, скрипнув зубами, сдерживается и молча жует колбасу.

Марджори. Нет, правда, пускай Грейс будет счастлива, я не против. Но до чего же ей всегда легко и весело. Я знаю, это за счет других — наступит, растопчет и пойдет дальше, меня просто зависть берет. Может, пока еще не поздно, мне тоже завести ребеночка и отдать тебе, а, Хлоя?

Хлоя. Нет уж, благодарю.

Марджори. Ну, вот видишь. Небось опять с минуты на минуту собирается куда-нибудь?

Хлоя. В Канн.

Марджори. Райская жизнь. Всегда все ей доставалось.

Хлоя. Не скажи. Тебе тоже перепало кое-что.

Марджори. Что, интересно?

Хлоя. Эстер и Эдвин. Ты украла их любовь.

Марджори. Да, но мне было нужно другое.

Она, кажется, не на шутку озадачена. Такое случается нечасто.

— Отличная колбаса, — говорит Марджори машинально и жует еще усерднее. Это у нее привычка — хвалить все подряд, заполняя время, когда нужно над чем-то поразмыслить. «Ой, вкуснотища!» — восклицала Марджори в далекие алденские дни, когда Эстер подавала густое, как клей, желе из красной смородины, которое никто видеть не мог. «Объедение!» — когда на столе появлялись вареные луковицы в виде комков под белым соусом, сотворенным Эстер из отрубей на молочном порошке, разведенном водой и заправленном свиным салом.

И всем больно за Марджори, столь очевидны ее намерения, столь благородны усилия быть хорошей и показывать, что все хорошо.

Семейный уклад в «Тополях». Англия в чистом виде. Костяк нации, твердыня, неподвластная переменам.

Эстер старается, чтобы в хозяйстве ничто не пропадало. Добавляет в холодный саговый пудинг томатного соусу, соли — и готов суп. Подбирает в траве на краю сада переспелые, раскисшие сливы и варит повидло. Кладет под гнет цветы — и они становятся нетленными. Стелет простыни то одним концом к голове, то другим, чтобы подольше не протирались. Молится, не зная устали, о спасении души, о Марджори, о Грейс, о Хлое, чтобы росли хорошими и все у них было хорошо. Молится, чтобы Эдвину простилось.

Когда Эдвин удит рыбу или выясняет отношения с юристами, Эстер расторопна и деловита. Когда он возвращается домой, она вновь обмякает и все у нее не ладится — кастрюли подгорают, ванна переливается, нога подворачивается, и Эстер растягивает себе связки.

Для Эдвина наступают трудные времена. Сформированный им отряд местной обороны вливается в более крупное соединение, и Эдвину некем командовать. Этот удар гонит его опять в «Розу и корону», откуда, укрепясь духом под бременем воинских обязанностей, он начал было нерешительно, как крот из норы, выползать на белый свет. А в «Укромном уголке» уже, увы, совсем иначе, чем было. То и дело на законном Эдвиновом месте рассядется обыкновенный солдат или рядовой летчик и не желает освобождать его, даже когда попросишь. Нередко в трактир набивается всякий сброд, и вполне естественные патриотические высказывания во славу Черчилля и его методов ведения войны вызывают обидный смех. И пиво кончается то и дело.

За десять месяцев Эдвин старится на десять лет. Хмель и гневливость метят ему лицо сетью багровых жил. Его усы седеют. Он все чаще взрывается, хандрит, страдает от приступов астмы и крайнего раздражения на жену. Желудок, который на протяжении лет стоически переваривал стряпню Эстер, теперь бунтует при одной мысли о еде.

Эдвин заметно совершенствуется в искусстве домашнего садизма.

Вообразим себе воскресный день, достаточно показательный для этих месяцев, когда горе, досада, отчаяние бушуют у Эдвина в душе и мир и люди, обитающие в нем, предстают перед ним точно в кривом зеркале.

Сияет солнце. Разгар лета. Море зовет. В баке хватит бензина, чтобы съездить на пляж и обратно. Эстер, урезая неделю от общей нормы, наготовила бутербродов с настоящим сливочным маслом и селедочной пастой. Хлоя принесла четыре крутых яйца — подношение ее матери от пьянчужки фермера, в тщетной надежде, что это ему зачтется в те дни, когда пиво на исходе, а виски уже кончилось. Грейс надела свое лучшее платье — красное ситцевое, в голубой горошек, Марджори вымела из «райли» мусор и до глянца начистила сиденья из настоящей кожи. У соседей одолжили надувной пляжный мяч и с трудом — девочки тянутся в рост так быстро, а карточек на одежду так мало — ухитрились обеспечить всех приличными купальниками.

Отъезд назначен на десять утра. Часы в прихожей бьют десять; Эстер с девочками собираются у гаража. (Эдвин не любит ждать, а когда приходится, вполне способен набрать воды в рот на всю дорогу.) Четверть одиннадцатого — Эдвин не появляется.

Хлою — она меньше других способна навлечь на себя неудовольствие — отряжают в библиотеку. Эдвин сидит и угрюмо смотрит в окно. Вопреки ожиданиям на нем вместо спортивной рубашки и свободных брюк форма местной обороны.

— Мистер Сонгфорд, мы готовы, — говорит Хлоя.

— Готовы? — Он вопросительно поднимает брови.

— Мы же едем к морю, — отваживается она.

— К морю? Страна на краю гибели, а мы едем к морю? Что за бред?

— Все ждут, — застенчиво говорит Хлоя. Эдвин решительно направляется к гаражу. Хлоя семенит следом. На ней материнские белые сандалеты. Мать и дочь носят туфли одного и того же детского размера, и найти обувь по ноге для них всегда проблема.

— Так-с! — В голосе Эдвина веселость. Он скалит зубы в нарочито широкой улыбке. — По-вашему, эта поездка так уж необходима?

— Еще бы, пап! — говорит Грейс. — Иначе я помру от скуки.

— Мы давно готовы, ждем тебя, — подает голос Эстер. — А какое замечательное у нас с собой угощение! Слышишь, как море зовет? Я — слышу.

— А я начистила сиденья, — говорит Марджори.

Эдвин стоит, скалит зубы и ждет. Эстер попадается на удочку. Как всегда.

— Ты в форме едешь? — спрашивает она.

— А что — нельзя, по-твоему? Разве я не имею права?

— Конечно, милый, имеешь. Я просто подумала, не будет ли тебе жарковато. Такой чудный день!

— Будь любезна, предоставь мне самому судить, какой температурный режим мне больше подходит. — Лицо у Эдвина наливается кровью. На виске пульсирует жила. Дети отступают от них, забиваются со своими пожитками в автомобиль и надеются на чудо.

— Я напрасно это сказала, — говорит Эстер. — Прости, пожалуйста.

— Напрасно или нет, но сказала, — цедит Эдвин. — А раз так, давай разберемся, что ты сказала. Ты хочешь, чтобы из всех мужчин я один на всем пляже был без формы. Извини, я не тот человек, чтобы легко смотреть на такие вещи. Этот пикник, Эстер, задуман тобой единственно с целью унизить меня в глазах любого встречного хлюста. Я тебя насквозь вижу, Эстер.

Но, милый мой…

— Жарковато! В форме! Невозможная женщина.

Он широким шагом идет назад к дому.

— Эдвин! — жалобно взывает она. — Эдвин, ты куда?

— К себе в кабинет.

— Зачем?

— Писать письма. Ты против?

— Но мы же собрались на пляж. — Эстер в слезах. — Я и бутерброды приготовила.

Эдвин запирается в кабинете. Девочки, поникшие, обескураженные, выбираются из автомобиля. Эстер берет себя в руки и бодрится.

— Папа что-то устал, как обидно. А мы с вами давайте устроим пикник на речке — давайте? Корзинку донесем и пешком. Это недалеко.

Но они качают головой. Им уже ничего не хочется. День испорчен.

Эдвин сидит в кабинете. Часы бьют одиннадцать, потом двенадцать. Если до сих пор еще теплилась надежда, что он сменит гнев на милость, то теперь она улетучивается. Стоит гнетущая жара. В доме тихо. Эстер поджаривает на обед бутерброды. Грейс рисует. Марджори делает уроки. Из-под двери кабинета выползают, клубясь, миазмы ненависти, уныния, злобы.

К чаю Хлоя приходит обратно в «Розу и корону» и возвращает матери четыре яйца.

Нелегкие времена — для Эдвина и для всех окружающих.

Эстер подумывает изредка, что не мешало бы самой научиться водить машину, но пасует перед первым же препятствием, не решаясь попросить об этом Эдвина.

Теперь вообразим себе другую картину, тоже в воскресный день, тоже летом, но уже двенадцать лет спустя, когда сказочный брак Грейс и Кристи в самом расцвете. (У других женщин бывает — или не бывает — сказочная кухня; у Грейс был сказочный брак.)

У дверей ждет «мерседес», в «мерседесе» — малыши Грейс: мальчик и девочка, няня-испанка, корзина с провизией для пикника от «Харродза» (alia tempora, alii mores[6]) и ящик шампанского для добрых знакомых, к которым они собрались в гости, — у знакомых коттедж на Суссекском взморье.

На длинный капот «мерседеса», вся розовая, ублаготворенная, опирается Грейс. На ней — открытое платье из белого хлопка; в вырезе, как в изящной раме, — высокая, полная грудь. Грейс мечтательно смотрит на небо, провожает глазами птичек. Вспоминается ли ей прошлое, отец с матерью, другое время, другие вылазки на природу? Сомнительно. Грейс не большая охотница наводить мосты между прошлым и настоящим.

А вот и Кристи сбегает с лестницы, перепрыгивая через ступеньки, весь — сгусток деловой распорядительности и финансовой сметки. Рост, плечи, свеж и выбрит, мужественное арийское лицо — мечта, а не муж.

При виде Грейс он останавливается как вкопанный. Она улыбается ему. Улыбка томная, полная неги, она приводит на память недавние наслаждения, — никогда еще Грейс так не улыбалась ему, и никогда уже не будет.

Но что это? Что мы слышим? За что Кристи ругает ее? Не он ли так пылко обнимал и ласкал ее еще ночью и, позвольте, не он ли еще за завтраком необыкновенно мило вел себя с нею, когда ел ветчину и пил кофе? А теперь — такие слова? Бесстыдница, халда? В чем дело? Платье? Вся грудь на виду, как у шлюхи?

Да, но сегодня так жарко. Потому она и надела это платье, из-за жары, и только, она клянется, что за вздор, у нее и в мыслях не было соблазнять их доброго знакомого — женатого к тому же на ее любимой подруге — в его коттедже на Суссекском взморье. Какая жестокая, незаслуженная обида, он просто садист, этот Кристи. Радужное настроение Грейс разлетается вдребезги. Малыши ревут. Няня бледнеет от ужаса.

Правда, муж любимой подруги действительно не раз бросал восхищенные взгляды на Грейсово декольте. Правда, позлить подругу действительно было бы приятно. Правда и то, что события минувшей ночи и власть над Кристи, которой они ее наделили и которой он теперь так страшится и противится, направили полет ее амурной фантазии не только к мужу любимой подруги, но и ко всем мужчинам, какие есть на свете. Не так уж Кристи не прав, как подозревает в холодной глубине своей убогой души. Что касается Грейс, она — воплощенная невинность. Она надела такое платье только из-за жары; глаза у нее наливаются слезами. Кристи испортил ей весь день, все будущее, всю жизнь. Горькие упреки срываются с ее дрожащих губ, и Кристи молча поворачивается и уходит к себе в контору.

Первый раз за семь месяцев удалось ему выкроить свободное от работы воскресенье, и полюбуйтесь, во что она его обратила!

Грейс часто приводит этот случай как свидетельство злонамеренности Кристи и собственного стоицизма — убедясь, что с ним вообще невозможно, она ответила на это вполне разумным шагом, научилась водить машину и с первого же захода сдала на права. А так как Кристи не позволял ей водить «мерседес», боясь, что она может сломать коробку передач, она за пятьдесят фунтов продалась в номере гостиницы «Риджентс-Парк» скрипачу-армянину и купила собственную машину. Если верить ее словам.

Хотя Джералдин, инспектор социального обеспечения и вторая жена Кристи, утверждала совсем иное.

— Я доподлинно знаю, — говорила она как-то Хлое, — что Грейс получила права с четвертого захода. А насчет армянина и что она якобы спала с ним за деньги — это типичный плод ее больного воображения и, боюсь, одно из проявлений ее психической неполноценности, а также, если угодно, лишний довод, что ее никоим образом не следует подпускать близко к детям, пусть даже на субботу и воскресенье. В гостинице «Риджентс-Парк»! Какая женщина пойдет на такое, а если б и решилась, швейцар не пустит ее в гостиницу, я уверена. Это в высшей степени респектабельное заведение. Я туда ходила пить чай. И потом — пятьдесят фунтов! Кто это столько даст за Грейс? Армяне — народ очень дошлый, красная цена проститутке — три фунта, а сообразить, что почем в нашей валюте, не так уж трудно. Грейс, бедная, по словам Кристи, холодна как лед, и в этом тоже, понятно, одна из причин ее несчастий… Ну, а к себе в контору Кристи ушел в то воскресенье не потому, что взбеленился, — ему позвонили, что рушится одно из построенных им зданий и необходимо, чтобы он ехал на место происшествия.

Это последнее утверждение и впрямь похоже на правду. Кристи был инженер-строитель, и здания у него рушились сплошь да рядом.

Хлоя, искренне расположенная к Джералдин, жалела ее, соглашаясь с Грейс, что Кристи женился на этой добропорядочной, приличной молодой женщине с единственной целью — закрепить за собой детей. И хотя Джералдин в ту пору явственно обнаруживала невозмутимое и снисходительное самодовольство бездетной, незнакомой с судами жены, уверенной, что любые трудности, будь они матримониального, социального или политического свойства, легко решаются, стоит лишь проявить немного доброй воли, чуточку здравого смысла и самую малость сдержанности, Хлоя знала, что жизнь и время ее от этого излечат.

Так и получилось. Как только детей благополучно и надежно отдали на попечение отца и его новой жены и Грейс отказалась от каких бы то ни было притязаний на них, Кристи выгнал Джералдин, подверг ее долгому и унизительному бракоразводному процессу и сочетался однодневным браком с нестяжательницей в теории и хапугой на практике Калифорнией, а Джералдин осталась в итоге с двумя приемышами, которых не слишком любила и не в состоянии была содержать, и уж никто больше не слышал от нее высказываний вроде «Нет плохих детей, есть плохие родители» или «Каждый — творец своего счастья», отчего она, как человек, сильно выиграла.

19

К тому времени, как официант забирает у них пустые тарелки, в «Итальяно» почти безлюдно. Марджори, невзирая на это, изучает меню и заказывает себе с Хлоей сладкий крем сабайон. Никогда не сдается, думает о ней Хлоя, никогда не щадит себя. Набивается на неприятности затем, чтобы после их преодолеть. Вечно, словно в губительном омуте, барахтается в кромешной гуще чрезвычайных происшествий, того и гляди пойдет на дно, то захлебывается, то опять всплывает на поверхность, возмущенно отдуваясь, упорно отказываясь протянуть руку и схватиться за спасательный круг.

— Как твоя мама? — осведомляется Хлоя. Элен первая столкнула Марджори в омут, потому-то она и не желает выбраться из него.

Ну да. Вот послушайте ее.

— Мама? Великолепно! — говорит Марджори. — Ей на будущей неделе исполнится семьдесят. А в том месяце про нее напечатали в «Боге». Ты не видела? Неужели? Я уверена была, что ты читаешь «Вог». Она устраивает фешенебельные обеды для политиков, которые предпочитают мальчиков девочкам. Все очень лихо и с душком. Не знаю, отдает ли она себе отчет в том, что происходит, но для старушек немало значит, когда их замечают и ценят — верно? — и они обожают друг друга среди цветов, за кружевными скатертями и «петухом по-тунисски», приготовленным бесподобным маленьким Сулейманом, которого вывезли с Босфора.

— Надеюсь, это он стирает кружевные скатерти, — говорит Хлоя, для которой скатерти всегда сущее наказанье, потому что ее мужу Оливеру без них кусок не лезет в горло, а стиральной машины у нее нет.

— Скатерти ей стираю я, — говорит Марджори. — Забираю в воскресенье, стираю вручную в теплой мыльной воде, до вечера они сушатся у меня во дворике, а в понедельник утром я с работы отсылаю их назад на такси. Хорошо бы мне поселиться с нею и смотреть за ней как следует, но ты же знаешь, у нее всегда был слишком независимый характер.

— Я вижу, стирки у тебя хватает, — говорит Хлоя. — Матери — столовое белье, Патрику — нижнее.

— А чем еще мне заполнять свободное время? — спрашивает Марджори. — И кто еще согласится это делать для них?

Сабайон, как ни странно, приносят густой, горячий, вкусный. Официант, подавая его, даже удостаивает их улыбкой. Возможно, это не неприязнь его грызла раньше, а обыкновенный стыд. Марджори улыбается ему в ответ. Она все-таки одержала победу.

— Могла бы прачку нанимать, — отваживается Хлоя.

— Что ты. — Марджори поражена. — Она не может сорить деньгами. Знаешь, как люди в старости тревожатся за будущее — оттого, видимо, что у них его осталось всего ничего. Ей вот даже приходится продавать Фрогнал-хаус.

— И давно пора. — Хлоя невзлюбила Элен с того самого дня, когда подслушала, как она осуждает за излишний либерализм Эстер, которая позволяет дочери якшаться с деревенскими детьми. Иначе говоря, с официанткиной дочерью Хлоей. Так, во всяком случае, Хлоя истолковала ее слова.

Фрогнал-хаус, в котором Элен провела первые, счастливые годы совместной жизни с Диком, уже пятнадцать лет стоит нежилой, а Элен все раздумывает, продавать ли его. Время от времени туда самовольно вселяются бездомные или хиппи и выселяются снова, когда им вздумается.

— Он ей дорог как память, — говорит Марджори. — Ей с ним нелегко расстаться.

— Его, вероятно, и ремонтировать-то уже нельзя, — говорит Хлоя. — А она как раз того и дожидается. Его придется снести, городские власти разрешат построить на этом месте многоквартирный дом, и она разбогатеет.

— Да ничего похожего, — говорит Марджори. — Фрогнал-хаус никогда не развалится. Это же сплошной бетонный монолит. Она вовсе не так уж расчетлива, ей просто нужны деньги.

Элен уже много лет продает картины, собранные Диком в двадцатые годы. И очень недурно нажилась на этом. К несчастью, первые издания, за которые можно было бы выручить еще больше, в конце концов погибли, сгнив на чердаке под дырявой крышей.

Когда Дик ушел воевать, на крыше отставала одна-единственная черепица, но в Хампстед-Хит, сотрясая землю, забухали зенитки, и от толчков отстали еще тридцать две. О чем и сообщил однажды Элен доброволец пожарной охраны, который дежурил на крыше с ведром песка на случай, если немцы сбросят зажигалки. А Элен в дождливый день сходила на чердак и, обследовав плесневеющие страницы, не удосужилась даже переложить книги в другое место, где не течет.

Его книги. Его вина. Упустишь случай пеняй на себя.

— Не понимаю, почему бы тебе самой не жить во Фрогнале, — говорит Хлоя, хотя прекрасно знает почему и какая это для Марджори больная тема. Просто, по мере того как Марджори оттаивает, веселеет, Хлою все больше разбирает желание говорить ей гадости. — Столько места пропадает даром.

И:

— Надеюсь, у нее хотя бы хватает совести приглашать тебя на свои шикарные приемы, в благодарность, что ты все это ей стираешь. — Прекрасно зная, что Элен этого не делает.

И наконец:

— Ты Патрику только нижнее белье стираешь или постельное тоже? На котором он спит с леди Икс и леди Игрек, пока ты топчешься за порогом?

Кажется, ей удалось не разозлить Марджори, а только огорчить.

— Ты сегодня не похожа на себя, — говорит Марджори. — Что-то у тебя стряслось. Вот почему ты захотела со мной встретиться. Впрочем, все мы знаем, что стряслось. Ты двадцать лет замужем за неподходящим человеком и не порываешь с ним — в основном из трусости, тщеславия и алчности.

Хлоя молчит. Марджори, выждав минуту, замечает:

— Сама не пойму, зачем только я хожу в этот гнусный ресторан. Обслуживают из рук вон, кормят тухлятиной, официант с приветом, и это нас нарочно посадили на самом сквозняке.

— Правильно, — говорит Хлоя.

Марджори прыскает. Хлоя всхлипывает.

— Ох, Марджори, — говорит Хлоя.

— Вот именно — ох, — говорит Марджори. — Ничего никогда не меняется.

— Нет, меняется, — говорит Хлоя. — Обязательно должно меняться.

И все-таки — нет, в сущности. Все то же — что раньше, что теперь. Просишь хлеба, а тебе кладут в руку камень.

20

Наконец! В Алден навестить свою дочь является Элен. Как она хороша, как элегантна, как неподвластна времени! Как пленяет она Эстер Сонгфорд, кокетничает с Эдвином — кладет алый ноготок на запыленный лацкан, завораживает.

Приезжает на машине с шофером. Не женщина, а сливки и розовые лепестки. Чулочки — чистейший шелк, краешек нижней юбки оторочен кружевом. Широко открытые невинные глаза на овальном личике и пушистые завитки очень светлых, коротко стриженных волос.

(Где-то за тридевять земель Дику, голодному и холодному, снится Элен в объятьях вражеских офицеров на полу в библиотеке, под дырявой крышей — и недаром снится… Элен спит без сновидений.)

— Ах, милые, — приговаривает она, — милые мои. — И обнимает всех вместе и каждого в отдельности, но Марджори почему-то реже других. И Эстер, которая не привыкла ни до кого дотрагиваться, восхищена и очарована пожатием бархатной теплой ручки, мягким, ласковым прикосновением нежной щечки к своей щеке.

— Какие страшные времена, — горестно вздыхает Элен, — война — это ужасно. Я перед вами в неоплатном долгу, что вы приютили Марджори. Она так славно прижилась у вас.

— И пусть живет сколько хочет, — говорит Эстер Сонгфорд. Какой нескладной ощущает она себя в этой поношенной коричневой юбке и вязаной кофточке, как она жаждет заслужить одобрение Элен.

— Видите ли… — начинает Эдвин.

— Только пока мы не подыщем себе что-нибудь за городом — в Лондоне сейчас так опасно, — я буду каждую неделю посылать вам на нее гинею, — говорит Элен. — Обязана, хоть такую малость. Конечно, мне нелегко живется. Я ведь, по сути дела, совсем одна на свете. Родители мужа, к сожалению, знать не желают девочку. Они, видите ли, евреи, и очень ортодоксальные, не признают ребенка, а себя, естественно, тем самым избавили от лишних расходов! Я уверена, все сводится к этому. Но мне от того не легче.

Так Марджори впервые узнает, что у нее отец — еврей. Что ж, поделом, не подслушивай у замочной скважины.

— Мы позаботимся о ней, — говорит Эдвин. — Бедная маленькая Марджори. Это наш святой долг, черт возьми. Подкормить, вернуть ей румянец, сделать из нее настоящего мужчину. — Он потрясен несправедливостью ортодоксов. Он человек не злой — в отношении кого угодно, кроме Эстер. — Детям сейчас не место в Лондоне. Я слышал, Ист-Энду крепко досталось.

— Да, но какова в народе сила духа — невероятно! — говорит Элен. — Наверху сущий ад, а люди сидят в бомбоубежище и поют. Я, знаете, тружусь день и ночь. Впрочем, всем приходится трудиться, время такое. Оказываю поддержку молодым матерям. У них, несчастных, кругом соблазны. Если мужа призвали в армию, жена получает за него всего двадцать восемь шиллингов — в неделю! Подумать только! Как можно на эти гроши содержать семью? Невозможно, разумеется, притом в Лондоне столько солдат на холостом положении, что, боюсь, надо ждать полного падения нравов. Да, в Лондоне детям определенно не место.

— Но, мам… — Марджори ухитрилась каким-то образом проникнуть в комнату и дергает мать за рукав, как будто специально вознамерилась вывести ее из терпения. — Все эвакуированные давно вернулись в город. Я одна осталась, во всей деревне.

— Марджори, — строго говорит Элен. — Помни, дареному коню в зубы не смотрят, Сонгфорды столько сделали для тебя, а ты? Фу, как неприлично.

Марджори вспыхивает. Из глаз у нее брызжут слезы.

— Такая хныкса, вы уж не взыщите, — говорит Элен. — Боюсь, это у нее наследственное. Не ребенок, а ходячая Стена плача.

— Марджори — прекрасная девочка, — мужественно вступается Эстер.

— Ну что ж, — говорит Элен. — Мне пора.

— Не останетесь ли к чаю? — предлагает Эдвин. — Нельзя ли соблазнить вас кусочком орехового торта?

— Я бы с удовольствием, но долг не велит. Сегодня вечером у меня в Приюте встреча молодых солдаток, — говорит Элен. — Мне по-настоящему вообще не полагалось бы бросать их и приезжать сюда, но я не могла не убедиться, что Марджори устроена и благополучна.

— Мам, останься, пожалуйста, — не выдерживает Марджори. — Сейчас еще рано.

— Не приставай ко мне, девочка. Мы должны вернуться в Лондон засветло. Не забудь про затемнение.

Шофер распахивает перед ней дверцу. Это молодой блондин, красивый, пышущий здоровьем, одет в какую-то форму, только трудно сказать — в ливрею или военный мундир.

Эдвин усаживает ее в машину, укутывает меховым пологом.

— Ах, эта война, — шелестит она задушевно и женственно, — эта война! Поразительно! Она перевернула мне всю жизнь. Я была такой эгоисткой. Нет все же худа без добра. Какое чудо этот мир, ах, какое чудо!

Эдвин зачарованно таращит глаза.

Мурлычет мотор. К машине подбегает Марджори.

— Мама, а как отец? — говорит она. — Где он?

— Совершенно не имею представления, — говорит Элен, — но это ничего не значит. Письма теперь идут целую вечность. Ни на что нельзя рассчитывать.

— Но как же, мама…

Элен обворожительно улыбается, треплет дочь по щеке, закрывает окно — и уносится прочь.

Однако в алденском воздухе она надолго всколыхнула невидимые потоки.

— Поразительно, — говорит Эдвин жене поздно вечером за чашкой какао. Эстер варит какао не на молоке, а на воде.

— Что?

— Ее возраст.

— Что же в нем поразительного? — спрашивает Эстер.

— Вы с нею, должно быть, одних лет — а посмотреть на нее и посмотреть на тебя. — И Эстер больно уязвлена, а Эдвину, взбудораженному и растревоженному, этого и надо.

Шелковые нижние юбочки, отороченные кружевом! Блондины шоферы!

— Когда я вырасту, — сообщает Грейс перед сном Марджори, — я буду как твоя мама.

Марджори хлюпает носом у себя в постели и не отвечает.

Ложь и алые ноготки!

В полумиле от «Тополей», в комнатенке за «Розой и короной», лежит и не спит Хлоя. Грубые простыни, тонкое одеяло, пружины железной кровати проржавели, очесы грубой шерсти, которыми набит матрас, свалялись комками. Неужели так будет всю жизнь, думает Хлоя. Из открытых окон «Укромного уголка» доносится пивной смрад и обрывки песен. Там ее мать — улыбается, подает, моет, вытирает, подавляя брезгливость. Хлопают двери, орут голоса. Во двор, налакавшись пива, выскакивают мужчины, блюют, справляют нужду. По субботним вечерам, когда из Стортфорда наезжают заводские работницы, по всему двору обнимаются парочки — возня, стоны. Хлоя при свете карманного фонарика читает Библию.

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни…»[7].

А что, если придут?..

Второй раз Элен вынуждена ехать поездом, а не на машине. Бензина не хватает. Зато ее сопровождает галантный польский офицер. Он щелкает каблуками, он кланяется, он ни слова не говорит по-английски. Теперь Элен тоже одета в форму. Форма — загадочного происхождения, но мешковатое хаки сильней оттеняет хрупкую прелесть Элен. Можно подумать, она нарядилась в маскарадный костюм.

Элен бледна и трепетна, она покидает польского офицера на озадаченную Эстер и уводит Эдвина прогуляться по лесу. Где между ними происходит такая примерно беседа.

Элен. Я знаю, вы мне друг, я чувствую, что могу вам довериться. И Эстер тоже — конечно! Но когда нужно спросить совета, с мужчиной как-то… вы меня понимаете. Это ничего, что я вас так бесцеремонно утащила? Я бы ни в коем случае не хотела задеть Эстер. Я перед ней в таком долгу.

Эдвин. При ней остался поляк. Каждому свое.

Элен. Это верно. И дети при ней. Она ведь так любит детей! Эдвин, я наконец-то получила вести от Дика. Я думала, он в Шотландии, но нет, оказывается, его послали во Францию. Должно быть, по недоразумению — ну кто в здравом уме пошлет Дика туда, где идут бои? Он для этого чересчур уж интеллигент, да еще еврей. Сергей говорит, что из них получаются никуда не годные солдаты! Дик, знаете ли, раньше состоял в Союзе обета мира[8]. Я, признаться, тоже — вероятно, слишком поддалась влиянию Дикки. Я знаю, это звучит ужасно, но с тех пор, как его нет, я нашла себя. Понимаете, я тоже была социалистка. Да, да, представьте! Считала, что простой народ — это вполне разумные люди, только им не досталось такого образования и тех преимуществ, как нам, но теперь мне кажется, что они сплошь тупицы. Сергей — он, между прочим, граф — говорит, что коммунизм заведомо обречен, из-за глупости рабочих масс. По крайней мере так я поняла — мы с ним объясняемся по-французски. Оба одинаково скверно. Да, так суть в том, понимаете ли, что Дик попал в плен, а это для меня такой позор. Я знаю, он не виноват, но ничего не могу с собой поделать, невольно приходит в голову, что он нашел себе легкий выход из положения, типичный для еврея, если уж называть вещи своими именами. Такая бесхребетность, такая низость. Будет, как офицер и джентльмен, жить себе в уюте и холе до конца войны, в полной безопасности, пока мы здесь мыкаемся и сидим под бомбежками. Я даже допускаю, что с этим умыслом он и пошел добровольцем. Потому что с ним такой поступок никак не вяжется. Вы не могли бы за меня сказать об этом Марджори? Мне очень трудно вести с ней разговоры о ее отце. Знаете, ведь в ту ночь, когда она родилась, он изменил мне, — и я чуть не умерла.

У Эдвина такое просто не укладывается в голове. У Элен тоже, и она не скрывает этого.

Бедный Дик, которого поняла, пожалела, пригрела Рода, лучшая подруга Элен, шумливая, разухабистая, нелепая, выбранная в лучшие подруги для выгодного контраста. Что было делать Дику в ту ночь, когда появилась на свет Марджори? Сестры в родильном доме гнали его прочь от дверей — мужчине здесь нечего делать, роды — женская забота; огромная, не похожая на себя жена — это все он виноват, грубое животное; супружеские отношения запрещены врачами на время беременности — вредно младенцу, а после рождения младенца запрещены еще на три месяца — вредно для матери, а Элен всегда рада поверить чему угодно, если ее это устраивает. Как — что было делать, возмущались друзья Роды (бывшие) и Элен. Ясно что — решительно отвернуться от Роды (это в наши дни естественные вожделения принято считать движущей и творческой силой, в то время их считали признаком слабости), прикусить язык, затаить дыхание, скрепиться, и все были бы спасены.

Так считала поруганная, обиженная Элен — затем ли она явила себя ему во всей первозданной прелести, чтобы получить этот удар, — ей всегда было трудновато определить, где причина, где следствие. (Элен верила, вполне искренне, что все неприятности Марджори происходят от ее прыщей, а не наоборот.) Обида обратилась в благородное негодование, переросла в привычку и теперь наконец обернулась преимуществом.

Эдвин. Милое, храброе вы созданье.

Элен. И все равно мне хотелось бы сохранить у девочки веру в отца. По-моему, это так важно. Если мы будем все время вместе, боюсь, как бы мое ожесточение не перелилось через край и не запятнало ее чистую душу. Ей просто некуда деваться. Мои родители — в Австралии, а родители Дика… им я, видите ли, всегда была нехороша. Мнят о себе бог весть что — это они-то! Сергей говорит, евреев следует интернировать, они прирожденные предатели. В Лондоне сейчас находиться опасно для жизни, но я обязана, я не могу сбежать, это противно моей натуре. Мистер Черчилль говорит, все мы должны оставаться на местах и помогать по мере сил, а уж как Лондон нуждается в помощи — вы себе не представляете! Одни не желают вылезать из бомбоубежища, а других туда не загонишь. Первые рискуют умереть от болезней, остальные — под бомбами или на пожаре. А какая распущенность! Я веду работу среди падших женщин с детьми. Приглашаю к себе на чай, заводим с ними патефон, слушаем пластинки, я хочу доказать им, что и в этих условиях можно оставаться цивилизованными людьми, вовсе не обязательно опускаться до уровня животных. И что за мученье содержать в чистоте такой огромный дом: нанять уборщицу стоит бешеных денег, а содержать — и подавно. Одна запросила у меня шиллинг шесть пенсов в час, хотя с ее-то венами на ногах таких денег никогда не отработать… Фи, Эдвин, проказник вы эдакий, давайте-ка лучше поворачивать назад. Эстер бог знает что подумает. Какая удача — найти таких замечательных друзей и такой чудный дом для Марджори.

И они возвращаются назад, и Элен, оторвав польского графа от созерцания хозяйкиных роз, увлекает его за собой, мимоходом целует на прощание Марджори, и Эдвин начисто забывает сказать Марджори, что ее отца взяли в плен, а Эстер потом дня два приходится очень солоно, потому что Эдвин придирается к ее внешности, ее стряпне, ее мотовству, обхождению с детьми — к самому факту ее существования — и наконец, окончательно выведенный из себя ее страдальческим, недоумевающим лицом, перекапывает ее клумбу, засаженную львиным зевом, и сеет на этом месте лук.

Хлоя и Грейс помогают ему.

21

Летом 1943 года Марджори на день едет в Лондон к матери. Воскресенье. Фрогнал-хаус, построенный в 1933 году одним из ведущих архитекторов в виде как бы бетонного корабля с иллюминаторами вместо окон, теперь больше напоминает обшарпанный ковчег, сидящий на мели в непролазных дебрях кустарника и ползучих сорняков. Всех молодых садовников призвали в армию, а старые предпочитают наниматься к менее прижимистым хозяйкам.

Элен, впрочем, не падает духом. Она по-прежнему устраивает приемы, и от гостей отбою нет. Польские офицеры всех мастей, проводящие в Лондоне отпуск, два-три знакомых по Союзу обета мира, отрекшихся за это время от былых заблуждений; художники, которые раньше едва перебивались картинами, а ныне уверенно подвизаются на ниве военного плаката; бывшие писатели-авангардисты, ныне военные корреспонденты с хорошим заработком — все ищут отдохновения и отрады у нее в доме. Торговцы, небезразличные к чарам Элен, щедрой рукой отпускают ей продукты сверх нормы, и приемы устраиваются на широкую ногу.

Элен не может бросить гостей, и Марджори никто не встречает, ей приходится самой добираться с Ливерпуль-стрит в Хампстед на автобусе, который везет ее по еще дымящимся развалинам Сити — из-за груды кирпичей высовывается предмет, который она, с высоты второго этажа, принимает в первую минуту за мешок, а потом догадывается, что это верхняя половина трупа. Решает сказать кондуктору, но передумывает. Вероятно, об этом знают и без нее. Она боится поставить себя в глупое положение.

Она пытается рассказать про мертвеца Элен, но Элен не слушает, ей не до того. Она занимает гостей, рассказывая, какой самостоятельной стала Марджори благодаря тому, что живет за городом и ходит в сельскую школу. Марджори, накрывая на стол к обеду, ловит обрывок разговора матери с одной из ее знакомых.

Вот какой.

Элен. Бедный милый Дик! Не знаю, чего ему будет сильнее недоставать в неволе. Секса или культуры. Вы можете вообразить себе Дика без Книжного клуба левых[9], «Нью стейтсмена»[10] или «Аполлона»[11]? А в лагеря доходит разве что «Тит-битс» какой-нибудь да «Эсквайр»[12]— через Красный Крест, если не ошибаюсь. Как бы у него там без привычной гимнастики не отсохли мозги за ненадобностью, и не только мозги! Он никогда не умел прибегать к внутренним ресурсам.

Марджори. Мам…

Элен. Иди, не мешай, Марджори.

Марджори. Значит, папа в плену?

Элен. Ну разумеется, милая. Ведь мистер Сонгфорд тебе говорил.

Марджори, перерыв маленький палисандровый материнский письменный стол, находит адрес лагеря военнопленных, в котором содержится ее отец. Каждую неделю она отправляет по этому адресу пространное письмо, переписывая целые страницы из «Аполлона» и «Нью стейтсмена», целые рассказы из «Нью рейтинга»[13] в издании «Пингвин»; Хлоя помогает, строча одну страницу за другой, хотя ей полагалось бы в это время делать уроки, а Грейс — «настоящая маленькая художница», по отзыву учительницы, — срисовывает на почтовую бумагу наброски Генри Мура и картины Пола Нэша, и они отбывают туда же. (У Грейс — редкий дар изобразительного подражания, возьмет карандаш и с полупрезрительной, полузаносчивой небрежностью несколькими штрихами скопирует чей-нибудь подлинник.) Доходят ли письма до адресата, никто из них не знает. Ответа, во всяком случае, нет. Что, кажется, не так уж для них и важно.

— Я думаю, он умер под пытками, — говорит однажды за чаем Грейс. — Ты же знаешь, что такое немцы.

— Перестань, Грейс. Он офицер и джентльмен, — говорит, обнадеживая, Эстер, — такое бывает только с рядовыми. Не огорчай, пожалуйста, Марджори.

Но Грейс норовит делать это при каждом удобном случае, и не удивительно. Школьный табель Марджори — это что-то неслыханное. Первый учебный год в классической школе она заканчивает первой по всем предметам; на втором месте — Хлоя. Грейс заканчивает с наградой по рисованию и «при желании могла бы учиться лучше» почти по всему остальному. И хотя у Грейс все нормально с родителями, и живет она тоже вполне нормально и в своем доме, с годами эти преимущества все более утрачивают свою привлекательность. Возможности Грейс ограничены тем, что наличествует, иначе говоря Эдвином — вспыльчивым, опрометчивым и рыхлокожим. Марджори, у которой отца нет в наличности, и Хлоя, у которой отца нет вообще, живут в мире возможностей, которые уже не сбылись и еще не сбылись.

Марджори посылает свой школьный табель матери и получает ответ, в котором о табеле нет ни слова, зато сказано, что Элен на год уезжает в Нью-Йорк работать в одном из комитетов содействия «Свободной Франции». О чем Марджори предлагается поставить в известность мистера и миссис Сонгфорд.

Марджори ставит. Никакой гинеи в неделю на ее содержание давным-давно не поступает.

— Ты занялась бы каким-нибудь делом для фронта, — находит нужным сказать по этому поводу Эдвин своей жене, — а то сидишь сиднем на мягком месте целыми днями.

Эстер редко удается присесть хотя бы на минутку. Такое время — день-деньской нужно латать, чинить, перешивать. Заготовлять впрок черную смородину, чтобы ни ягодки не пропало, добавлять вареную репу в джем, чтобы подольше растянуть, вбивать в крем сироп на патоке вместо яиц — яиц не достать даже здесь, в деревне — не успеет курица снести яйцо, как его тут же подхватит на лету чиновник какого-нибудь ведомства. Одной капусты вволю. Ну и, конечно, всяческой огородной овощи.

— Я буду петь на концерте для солдат, — объявляет Эстер, восстав наконец в ответ на мужнины несправедливые придирки. До замужества Эстер мечтала стать оперной певицей. Эдвин приходит в ужас.

— Ты сделаешь из себя посмешище, — говорит он. — И из меня тоже.

Но Эстер упирается, и Эдвин пытается уговорить устроителей концерта, чтобы ее выступление отменили. Устроители не согласны, и Эстер выходит петь. Стоит перед залом, битком набитым мужчинами, — немолодая, со своими красными, натруженными руками и утраченными чаяниями, и поет — что бы вы думали? — Брехтову балладу «А что получила жена солдата?»:

А что получила супруга в презент

Из Города Света — Парижа?

Пришел из Парижа роскошный наряд,

Глаза, говорят, у соседок горят:

Вот это наряд! Из Парижа!

А что получила супруга в презент

Из далекой морозной России?

Из России пришла к ней вдовья вуаль,

Большая печаль и вдовья вуаль

Пришли к ней из дальней России[14].

Голос у нее чистый, сильный, молодой, исполнение безошибочное и уверенное. Она кончает петь, и наступает тишина. Потом — рукоплесканья, им нет конца. Видно, что она довольна таким приемом, но не удивлена. Она отказывается петь на бис.

— Достаточно, — говорит она. — Мне и этого хватит на всю жизнь.

Должно хватить, выбора нет.

— Бывает, — говорит Хлое Гвинет, — что не блестит — а все же золото. Не часто, но бывает. — И на сей раз Хлое чудится в ее словах чистая правда.

Эдвин не слышит, как поет жена, не становится свидетелем ее триумфа. Часа за два до ее выступления он смещает себе позвонок, ложится в постель, а после так мучается от боли, что не слушает, когда ему хотят рассказать про то, как все это было.

22

— Я знаю, в чем беда, — говорит Марджори, когда они ждут кофе, — и твоя, и моя. Это все плакат «Оставайтесь на местах». Он врезался нам в сознание намертво.

Ах да. Плакат «Оставайтесь на местах» на доске объявлений — в церкви, в трактире, в школе, в «Женском институте»[15], на станции, рядом с рецептами морковных коржиков и картофельной запеканки с треской, рекомендованными Министерством питания.

ЧТО Я ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ,

если услышу, что на британских берегах высадились немцы? Оставаться на месте. Сказать себе: этим займутся наши парни. Где бы я ни был — на работе или дома, — я не скажу: «Надо удирать отсюда», я не тронусь с места.

— Я не трогаюсь с места на работе, ты — дома, — говорит Марджори. — Ай да пай-девочки мы с тобой.

Чик, чик, чик, стрекочут ножницы продавца, отстригая талоны у карточек. Маленькие пачечки маргарина, совсем малюсенькие — масла, квадратики сыра переходят из рук в руки через прилавок. Дынный джем, молочный порошок. Вот и все на эту неделю. Залистанные, растрепанные книжечки продовольственных карточек. Удостоверения личности — предмет гордости для мелюзги. Так значит, вот кто я такой! Число самоубийств резко сокращается. Уровень здоровья подскакивает вверх. Когда негде взять жареную картошку, поневоле жуешь морковь. Дети военного времени вымахивают вверх, на дюйм обгоняя довоенных. Час твоего торжества, Великобритания!

В автобусах полно женщин в косынках, повязанных тюрбаном, это работницы с военного завода едут к началу смены. У хозяйки кондитерской убит на фронте сын. Брат пекаря возвращается безногим. Садовник, который когда-то помогал Эстер ухаживать за цветочными бордюрами, пропал без вести. Молодые ребята с аэродрома, завсегдатаи «Розы и короны», веселые, шумные, красивые, не появляются в трактире в привычный час. Их места занимают другие, точно так же облокачиваются на стойку, толкутся, спрашивают себе ту же выпивку. Как отличить, где те, где эти.

По ночам Гвинет изредка плачет. О чем? Хлоя не знает. О себе, может быть, или о том, что делается на свете. Утром она снова подтянута, расторопна. Делает с Хлоей по радио утреннюю зарядку, хотя в комнатенке негде повернуться. Хлоя, размахивая руками, попадает по стене и ломает себе мизинец. Что же — война. Лишения, которые ты терпишь, больше не на твоей совести.

Милях в полутора от деревни сбивают немецкий бомбардировщик. Обугленные останки, самолетные и человеческие, оцепляют. Через неделю Марджори натыкается в какой-то канаве на оторванную человеческую руку в форменном рукаве.

Всегда — Марджори.

— Плакат тут ни при чем, — говорит Хлоя. — Я люблю мужа.

— Люблю! — фыркает Марджори. — Что за новости? В твои-то годы?

Она встает, идет к кофейному автомату и наливает себе и Хлое кофе. Официанта нигде не видать. Хлоя ждет не дождется, когда они уйдут из ресторана, но Марджори не намерена сдаваться.

— Так можно дойти черт-те до чего, — говорит Марджори. — С какой стати ты миришься с Франсуазой?

— Потому что она украшает жизнь Оливеру, — говорит Хлоя.

— А тебе?

— А мне она жизнь не портит, — сдержанно говорит Хлоя.

— Не портит? А надо бы, — говорит Марджори.

Тебе-то почем знать, гневно думает Хлоя. Ты не замужем, никогда не была, никогда не будешь, а туда же, с такой уверенностью судишь, что надо, что не надо.

— Ты в мамочку пошла, — вкрадчиво продолжает Марджори. — Всем без конца спускаешь. Долготерпение — это недуг, и ты заразилась им от нее.

— Все это вопрос альтернативы, — говорит Хлоя. — Какой способ выжить оставался матери, если не мириться? Что оставалось делать Эстер, как не терпеть Эдвина? Как она иначе могла бы жить? Женщины живут не по выбору, а сообразуясь с необходимостью.

— Когда не зарабатывают, — говорит Марджори.

— Я пробовала, — говорит Хлоя. — Стала зарабатывать, и с этого все пошло вкривь и вкось. Кстати, что ты ни говори, а Эстер Сонгфорд жилось не так уж худо. В семейной жизни это не редкость, это ТОЛЬКО СО стороны все выглядит так ужасно.

— Не выглядит, — говорит Марджори. — А есть.

— Она жила своим внутренним миром, его ничто не могло затронуть.

— Неправда, — говорит Марджори. — Затрагивало, и ранило, и разрушало. Эстер безумно страдала, когда Эдвин над ней измывался или Грейс начинала ей грубить, я это точно знаю. Мне приходилось наблюдать, как она храбрится.

— Все было не так, — говорит Хлоя. — Были у нее свои радости, и немало. Цветы в саду, дом, заботы, чтобы всего на всех хватило. А какой она становилась резвушкой в отсутствие Эдвина!

И правда — Эстер подчас резвилась как котенок ветреным вечером, кружила по кухне, дурачась, пританцовывая, напевая, к восторгу и замешательству девочек.

— Нам не страшен серый волк! — распевала она, но в полдвенадцатого, когда отворялась парадная дверь и возвращался из трактира Эдвин, ей было страшно, и недаром.

23

Как-то воскресным утром Хлоя приходит в «Тополя» раньше обычного и застает Эстер в слезах, среди немытой с вечера посуды. Правый глаз у нее заплыл, под глазом — синяк, из губы сочится кровь. На ней старенькое платье из зеленого вельвета, ткань выцвела от времени, обрела благородство. От слез глаза ее кажутся огромными, горе разгладило морщинки, протравленные заботой. Она похожа на очень хорошенькую девочку. И говорит она Хлое вот что:

— Понимаешь, свалилась с лестницы. Никак не приду в себя. Ты не поставишь чайник, Хлоя? Выпьем с тобой по чашечке? Не выношу, когда в доме уныние, а ты? А задавать тон — это дело жены и матери, я всегда так считала. Мужчины, вообще говоря, угрюмый народ, воспринимают решительно все как личную обиду, ну и стараешься разрядить обстановку где шуточкой, где прибауткой. Как ты сегодня мило выглядишь, Хлоя. Всегда такая чистенькая, опрятная — умница девочка. Грейс, наверно, еще храпит, и ее отец тоже. Это он после «Розы и короны» — патриот называется! Целый вечер наливаться пивом, потом целое утро валяться в постели, а в промежутках взрываться по каждому поводу! Впрочем, мне грех жаловаться. Спасибо, что вообще вышла замуж, — я, признаться, была невзрачной девушкой и с мистером Сонгфордом встретилась довольно поздно. Знаешь, я ведь всегда мечтала стать певицей, но внешность подкачала, да и родители, конечно, не позволили бы ни под каким видом. Вот капрал Бейтс предлагает, чтобы я спела на сельском празднике «И пробил час»[16], но боюсь, муж даже слышать не захочет. Тем более он, к сожалению, так настроен против самого капрала — признаться, он по натуре отчасти расположен впадать в крайности — и просто слушать не желает, чтобы праздник устроили у нас в саду, говорит, пускай устраивают, как издавна повелось, в саду у священника. Я объясняю, что это неподходящее место, среди солдат так много ирландцев-католиков, но боюсь, он не самый рассудительный человек на свете. Я так сочувствую капралу Бейтсу, так он, бедняга, старается, и что бы там ни говорили — вот уж кто поистине джентльмен. Никогда в жизни не поднимет руку на женщину, я уверена.

Однако даже школьнице Хлое очевидно, что джентльменом Патрика Бейтса не назовешь. Архангелом Люцифером до падения — еще куда ни шло, выскочкой — пожалуй, но никак не джентльменом.

Джентльмен не станет трезвонить о своих амурных похождениях, а Патрик Бейтс способен и не на такое.

Ему двадцать два года, Патрику Бейтсу. Отец, алкоголик и уголовник, погиб (как он говорит) по пьяной лавочке в поножовщине. Мать (как он говорит) — манчестерская проститутка. Патрик, плод сего злополучного брака, воспитывался (как он говорит) у незамужней тетки в Морнингсайде, этом тонном пригороде Эдинбурга.

Патрику Бейтсу (как он сам говорит) все нипочем — мужья, отцы, братья, собственная натура. Он коренаст и крепок. Блестящие синие глаза, жесткие рыжеватые волосы.

Все зрелые женщины в деревне охвачены любовным томлением по Патрику Бейтсу, все молоденькие девушки сохнут и чахнут. В чем та особая сила, которой наделен Патрик, — не только в том, вероятно, что он пронзает взглядом самую глубь женских смятенных глаз, что окружает женщину сосредоточенным и восхищенным вниманием?

Марджори по прошествии лет утверждала, что в присутствии Патрика женщина чувствовала себя достойной такого внимания. Столь ненасытна была его тяга к женскому началу, что сметала на своем пути все побочные соображения, и женщина уже не думала, слишком она стара или чересчур молода, грудаста или плоскогруда, неопытна или искушена, доступна или излишне чопорна, — женщина попросту ощущала себя женщиной и знала, что Патрику этого вполне достаточно.

Грейс утверждала, что не женщин, а себя он расценивал как предмет вожделений и этим покорял.

Хлоя же в те дни просто видела в нем доброго, участливого, чуткого человека. Это после, когда отлетели молодость и задор, когда яства, которых он алкал, оставили у него во рту полынную горечь, — лишь тогда, на самой вершине, застопорилось что-то в громыхающей колеснице Патриковой фортуны, дало сбой, и она покатилась вспять, расплескивая по пути лужицы сердечности и благодушия, взбаламучивая со дна изначальную вязкую муть — сумбур, и скаредность, и скверну.

Патрик Бейтс отвечает за зрелищное обслуживание[17]местной летной части. У священника повышается кровяное давление, и какое-то время за танцы, вист, праздники урожая, сбор макулатуры и металлолома и тому подобное в деревне отвечает тоже Патрик. Он как будто озадачен, что ему досталось такое занятие, а впрочем, оно, несомненно, предпочтительнее, чем быть, допустим, хвостовым стрелком, вроде тех, чьи останки регулярно вымывают шлангом из вернувшихся с задания самолетов. Не для того он, Патрик, так далеко пошел, едва начав жить, чтобы так унизительно кончить, о чем он и заявляет во всеуслышание в «Укромном уголке».

Не всякого будут после таких слов угощать выпивкой, но популярность и обаяние Патрика Бейтса безграничны.

Один Эдвин Сонгфорд, как ни странно, относится к нему в эти дни с недоверием, видит губительный оскал за белозубой улыбкой, чует паразитический душок конечного умысла, смутно прозревает в будущем опустошенность и распад. Да только кому в эти дни охота прислушиваться к суждениям Эдвина Сонгфорда? В мире столько перемен, в Эдвине Сонгфорде — никаких. Брюшко у Эдвина оттопырилось от пива, что ни вечер он с пеной у рта громит тех, кто вынашивает идеи социализма, бастует, нанимает на работу женщин, — он требует, чтобы махинации на черном рынке и половые извращения карались смертной казнью. Кто будет слушать, когда он излагает свои сомнения касательно Патрика? Разве что Эстер, да и то по необходимости.

Миссис Сонгфорд берет из рук Хлои чашку чаю.

— Спасибо тебе, милая. У меня страшная сухость в горле. Не проходит со дня концерта. Должно быть, перенапрягла связки. Эдвин, вероятно, совершенно прав — незачем выставлять себя на посмешище. Воистину не стоит труда. Да и горло меня тревожит. Моя мать умерла от мучительной болезни — она сперва поражает одно, а потом расползается повсюду. У нее перешла на горло. Отец требовал, чтобы мы каждый кусок пережевывали шестьдесят четыре раза, для сохранения слизистой желудка. Чудеснейший был человек, однако, как я теперь вижу, не без причуд в отношении еды. Говорить за едой нам воспрещалось строго-настрого. Мать, естественно, ничего не могла поделать, раз вышла замуж — терпи, но атмосфера в доме была безрадостная. Унывать никак нельзя, и я бодрюсь изо всех сил, не хочу стать такой же, как мама, а когда подумаешь, каково на фронте нашим бедным солдатикам, то видишь, что в сравнении с этим все твои горести — ничто.

Не последняя среди горестей Эстер — Грейс, бутон, для которого близится пора расцвета. В пол-одиннадцатого, когда мать уже в постели, а отец дотягивает последнюю кружку в «Розе и короне», Грейс крадется прочь из «Тополей». Она подстерегает Патрика, когда он выходит из общего бара. До ворот лагеря, в котором размещается летная часть, они с Патриком идут вдвоем.

Что происходит по дороге?

Кто знает… но вид у Грейс лукавый и ублаженный, и Хлоя ненавидит ее, как никогда раньше и никогда потом — хотя и не последний раз в жизни.

На Хлою в присутствии Патрика нападает столбняк. Грейс при нем выставляет себя напоказ, Марджори его развлекает; Хлоя способна лишь сидеть с пересохшим ртом и пялить глаза.

Все три учатся теперь в Челмсфордской классической школе. Темно-синие сарафаны в складку, перехваченные на поясе (о талии пока говорить не приходится) шнуром. Белая блузка. Галстук в полоску. Панама летом, фетровая шляпа зимой, и отсидка после уроков, если поймают с непокрытой головой. Черные, штопаные фильдеперсовые чулки и — в зимнее время — комбинация.

Комбинацию (слово имеет двоякий смысл, но употреблялось всегда лишь в одном) натягивали на голое тело. Она начиналась у горла и кончалась почти у колен. Из жесткой, кусачей желтовато-белой шерстяной фланели, у горла застегивалась на дряблые пуговицы, которые с трудом пролезали в тугие петли (обметанные по тесьме, чтобы не лохматились), а снизу — на два встречных язычка, которые удобно расстегивать в уборной.

Зимой Грейс поутру выходит из дома в комбинации и на автобусной остановке снимает ее за кустом, даже когда идет снег.

Для Марджори и Хлои важнее не мерзнуть.

Марджори перестала писать отцу. Культура больше ничего не значит. В пятнадцать лет все силы девичьей души поглощены самокопанием. (От которого ее всеми силами старается отвлечь классическая школа, заставляя часами готовить уроки.) Из Нью-Йорка приходит письмо от Элен, с припиской, что ее настигло наконец извещение Организации военнопленных, в котором сказано, что Дик, отец Марджори, жив и частично сохранил зрение в одном глазу.

Хлоя, помимо Патрика, влюблена в учителя истории. В обоих случаях ее любовь безнадежна, мучительна и, как уверена Хлоя, свидетельствует о ее испорченности.

Боже сохрани заикнуться о ней кому-нибудь. Хлоя приучается страдать молча.

Грейс не намерена страдать ни в коем случае. После долгих уговоров она вырывает у матери признание, что уже доросла до лифчика. Покупается лифчик. На нем стоит государственный знак: «Практичная одежда»[18]. Он сшит из прочной ткани и имеет сугубо практическое назначение. Дня два Грейс, как другие девочки, ходит с горизонтальным уступом на месте бюста.

Грейс не смиряется с уступом. Снова и снова она кипятит в кастрюле топорный предмет, пока каленая ткань не теряет первоначальные свойства. Потом красит лифчик в черный цвет.

Таким он бросается в глаза учительнице физкультуры, когда, за отсутствием комбинации, беззастенчиво просвечивает сквозь сетчатую спортивную аэртексовскую[19] майку Грейс во время игры в травяной хоккей.

И вызывает нижеследующий диалог.

Учительница. Грейс, милая, по-моему, на тебе не слишком подходящий лифчик.

Грейс. В каком смысле?

Учительница. Приличные девушки не носят черное белье.

Грейс. Почему?

Учительница. Потому что как узнать, чистое оно или нет?

Грейс. Запомнить, когда в последний раз стирано. А потом, если черное, то какая разница? Тем более что в военное время мы все обязаны экономить мыло. А говорят, мужчинам больше нравится черное белье. Как по-вашему, правда это?

Учительница. Только мужчинам определенного сорта. Тем мужчинам, которые будут представлять интерес для тебя, нравится, когда женщина безукоризненно чиста душой и телом, включая белье.

Грейс. Да, вы так думаете? Ну, раз из-за этого столько шума, я буду ходить вообще без лифчика.

И ходит. Все кругом твердят в один голос, что Грейс плохо кончит. Ее едва не исключают из школы за то, что она оказывает дурное влияние на остальных школьниц, однако талант к рисованию спасает дело. Шутка сказать — все школьные коридоры увешаны лже-Ван Гогами работы Грейс.

24

Марджори, Грейс и Хлоя.

— Ты что-то неважно выглядишь, — говорит Марджори Хлое, когда они наконец покидают «Итальяно». — Нездоровится или из-за того, что ведешь такую жизнь?

— Нездоровится, — говорит Хлоя. — Я веду вполне нормальную жизнь.

— Ты, кстати, знаешь, какой сегодня день? — не унимается Марджори.

Хлоя провожает ее до Телецентра; они шагают по направлению к стадиону «Уайт-сити», мимо вопиющего худосочия парка Шепердс-Буш-Грин. Дизельная гарь щекочет им ноздри.

— Не знаю, — говорит Хлоя. — Какой?

Сегодня.

Сегодня Хлоины дети — плоть от ее плоти, от ее одержимости, ее любви — размечают на английской лужайке площадку для бадминтона. Они сыты; у них нет ни глистов, ни трахомы, ни чахотки. По телеэкрану они знакомы с идеей насилия во всех ее проявлениях, в действительности могли получить о ней представление самое большее по взрыву шутихи на школьной перемене или по разбитой машине, которую, проезжая мимо, увидели на дороге. И незаметно, чтобы они уж очень дивились своей счастливой судьбе.

А ведь кто мог поверить при их появлении на свет, что их ждет такое завидное будущее? Между тем незаметно, чтобы они уж очень ценили жертву Хлои, хоть это ей обязаны тем, что все сложилось для них так благополучно, — если только считать, что это жертва, ибо, в конечном счете, не то ли мы делаем, что хотим?

Это внушает Хлое Оливер, когда она жалуется, что ей трудно справляться с детьми. И кто дает деньги, спрашивает он? Не ты, а я. Верно, думает про себя Хлоя, но тебе-то деньги даются легко. Я же отдаю свое время, энергию, самое жизнь. Дети набираются сил за счет матери; по мере того как крепнут они, она слабеет.

Иниго и Имоджин. Кевин, Кестрел и Стэноп. Бедный Стэноп.

Сегодня Хлоя обедает с Марджори. Затем едет повидаться с Грейс. Кто бы мог подумать, после всего, что им когда-нибудь будет снова приятно видеться друг с другом?

Сегодня Эстер Сонгфорд нет в живых. Там, где некогда росли розы — о луке и капусте мы поминать не станем, — вырос пяток одноэтажных дач. «Тополя» приобрел какой-то подрядчик. Он использует дом как складское помещение для стройматериалов и ждет, когда он обрушится и на его месте разрешат построить роскошный многоквартирный дом. Скоро построят автостраду. Меловой карьер засыпали; там, где когда-то боролись за жизнь и нашли смерть сыновья Блаженной Голубки, пролегла дорога к автостраде.

Сегодня мистер Сонгфорд живет в борнмутском доме для престарелых. Грейс навещает его редко.

Сегодня работы Патрика стоят от семисот пятидесяти (те, что побольше) до двух тысяч (самые крошечные) фунтов стерлингов. Женщины на его картинах любят, рожают, умирают или уже мертвы; размыто маячат в несметных волнах домашней стихии.

В 1947 году Хлоя показывает Патрику Бейтсу картины или, вернее сказать, миниатюры своего отца. Он приходит для этого в комнатенку за «Розой и короной» в десять тридцать вечера, когда Гвинет еще не кончила мыть пивные кружки. Хлоя ложится ничком на пол и шарит у матери под кроватью, стараясь обнаружить среди картонок и ящиков рулон с отцовскими работами. Она находит его в глубине, у самой стенки. Теперь она уже почти вся под кроватью, на виду только ее семнадцатилетние ноги.

Пол такой чистый, что Хлоино клетчатое платьице даже не запылилось. Не будь Гвинет такая чистюля, Хлоя, может быть, давно прекратила бы поиски, и Патрику никогда не привелось бы увидеть живопись Хлоина отца, а заодно и гладкие, вытянутые Хлоины ноги.

Вот так, на радость или на беду, решается наша участь. Иниго, Имоджин, Кевин, Кестрел, Стэноп — ниточка тянется назад, к Дэвиду Эвансу, мужественному, изнуренному недугом человеку, который сидит на больничной койке, готовый в который раз ощутить во рту вкус крови, и с безукоризненной точностью наносит краски на квадратики холста, движимый то ли одержимостью, то ли оптимизмом. Мужество не напрасно, мучительные усилия вырвать из уродства красоту не пропадают даром. Думаешь, что они забыты, никчемны, погребены и истлели где-то под толщей земли, а они, глядишь, непонятно как выбились наружу, взвихрили новые токи жизненной силы.

Патрик смотрит на работы Дэвида Эванса с потрясенным лицом.

— Да, — говорит он. — Очень интересно.

И снова молчит.

— Ну и ну, — говорит он. — Чем не способ избежать смерти.

Хлоя вся раскраснелась, елозя по полу.

— А тебе не хотелось бы иметь от меня ребеночка? — спрашивает Патрик, и Хлое кажется, что лучшего ей для себя невозможно желать. К несказанному Хлоину изумлению и радости, Патрик тотчас же, тут же, на кровати ее матери, переходит от слов к делу. Важность этого события непомерна, хотя удовольствие от него среднее, оно, как переход ко сну или как пробуждение от сна, открывает для Хлои совершенно иной мир. Она догадывается, что мир этот небезопасен, стоит в нем оступиться — и полетишь в тартарары, однако в нем-то и обитают избранные.

Через полчаса Патрику пора возвращаться в лагерь.

— Никому не говори, — наставляет он ее. — Снаружи — забудь напрочь. Про себя, внутри, — помни. Это пойдет тебе на пользу.

Наутро, когда Хлоя встает, ей почти не верится, что все это было на самом деле. Патрик с этих пор не глядит в ее сторону, и страдания вновь возвращают ее к действительности.

Ребеночка у нее от Патрика не предвидится, ВО всяком случае на этот раз. Хлоя этим недовольна — богоподобность Патрика существенно подорвана.

25

— Нет, — говорит Хлоя. — Я не знаю, какой сегодня день.

Сегодня девять месяцев, как в дом к Рудорам водворилась Франсуаза. И три месяца, как у нее завязались близкие отношения с хозяином. У Хлои они почти год как прекратились. Обездолена ли этим Хлоя? Она и сама не знает.

Пока Хлоя спит вместе с мужем, ее не оставляют надежды — не только что ей воздастся ночью, но и что днем заполнятся пустоты в ее душе.

Заботься обо мне, взывает к нему каждый ее вздох во сне и наяву, лелей меня, люби меня, жалей. Будь безупречен. Безупречен не в твоем понимании, а в моем. Будь совершенством не только в отношении меня, но и по отношению к нашим детям. Всем нашим детям. Не сиди за работой, не пей, не раздражайся — это отвлекает тебя от дела. Твое дело — я. Заполняй меня, заполняй мои пустоты. Довершай меня.

Хотя в душе Хлоя знает, что заполнить ее невозможно. Иные раны проникли слишком глубоко, защитные оболочки прорваны, и их уже не залатаешь. Сколько бы он ни изливал на нее заботы и любви, они всегда будут капля за каплей сочиться наружу, оставляя ее в конечном счете такой же опустошенной.

И все-таки, пока она делит с ним ложе, она не в силах заглушить в себе надежды.

Когда же ей в нем отказано, они больше не тревожат ее. С нею дурно обошлись, зато избавили от надежд. Плетись себе в сторонку с поля боя, уноси свои раны, и нет уже надобности прикидываться, будто ты цела и невредима. Какое облегчение! Лишь бы дети ничего не замечали.

Но они замечают, конечно. Иниго и Имоджин, Кевин и Кестрел. Стэноп — тоже.

— Ладно уж, — уступает Хлоя, — говори, что сегодня за день.

Мимо, сотрясая землю, проезжает тяжелый джаггернаут[20], держа путь на автостраду № 4 и по ней на запад.

Не грозит ли ей прямая опасность стать героической размазней на семейном фронте, такой, как мать, как миссис Сонгфорд — та по крайней мере сумела хотя бы умереть опозоренной. Такой, как миллионы и миллионы женщин, постыдно и до последнего вздоха плетущихся в кусты.

— Сегодня, — говорит Марджори, — ровно восемнадцать лет, как я пошла в больницу забрать Бена и увидела покойника в ящике. И ровно неделя, как я ходила к врачу и он сказал, что мне нужно все вырезать — дикость, что я каждый раз теряю столько крови, — и я не знаю, что делать. Только ты, Хлоя, будь добра, не давай мне советов, я на тебя больше не полагаюсь. С тех пор как возникла Франсуаза. Ты не представляешь себе, до чего меня это расстроило. Я надеялась, что хотя бы ты сумеешь найти счастье.

Что Хлое сказать на это? Ей плакать хочется — о себе, обо всех.

26

Сегодня Грейс живет с Себастьяном, который на пятнадцать лет ее моложе. Или, верней сказать, Себастьян живет с Грейс. Деньги, возможно, у Грейс, но талант, обаяние, будущее — у Себастьяна. Это он выбирает, с кем ему жить, и придирчиво выбирает. Грейс ныне склонна довольствоваться тем, что подвернется. Себастьян — кинорежиссер, то есть был бы кинорежиссером, если бы ухитрился раздобыть денег на постановку картины. Режиссуре его учили в частной школе, колледж он кончал по специальности «визуальная коммуникация».

Сегодня Грейс живет в недостроенной квартире на верхнем этаже большого дома в Холланд-Парке. Она живет здесь шесть месяцев, из них последние три — с Себастьяном. Сюда и приходит Хлоя с ней повидаться.

Рабочие начали ломать стены, объединяя три комнаты в одну, но на полпути бросили работу и ушли. В квартире и на подступах к ней навалены груды оббитой штукатурки, влажные вороха содранных обоев; недоклеенные полосы новых обоев до сих пор раскатаны на козлах. В открытых банках затвердевает краска. Хлоя машинально закрывает банки крышками.

Грейс, присев на полу, сушит перед электрообогревателем густые рыжие волосы. Она расчистила себе жизненное пространство у окна, застелила пол коврами, разбросала подушки, установила проигрыватель, воткнула в розетку электрический чайник и маленький холодильник и обитает на этом пятачке.

— Ничего не убирай, — говорит Грейс. — Я, возможно, подам в суд. Пускай видят, какой разгром, — чем хуже, тем лучше.

С годами Грейс определенно приобрела вкус с сутяжничеству. Когда-то она стояла в суде и что-то выкрикивала в беспамятстве, заливаясь слезами, — теперь судебная процедура доставляет ей удовольствие. И вот какой разговор происходит у нее с ее подругой Хлоей.

Грейс. Ну и как Марджорины усы? Или она теперь бреется?

Хлоя. У нее голова занята более увлекательными вещами.

Грейс. Это чем же? Работой на Би-би-си? А как Патрик? Она не говорила?

Хлоя. Патрик все тот же, сумасшедший и скряга.

Грейс. Почему бы ей не поселиться у него? Сэкономили бы вдвое на квартире и удобствах.

Хлоя. Он ее пока не приглашает.

Грейс. Что за жуткая привычка идти на поводу у мужчины. Вы с ней можете состязаться в этом. Как тебе моя квартирка — восторг?

Хлоя. Трудно сказать.

Грейс. У-у, ненавижу! Кошмар какой-то.

Хлоя. Незачем было переезжать. Спокойно могла бы оставить себе дом в Сент-Джонз-Вуде.

Грейс. Ничего не могла. Он продан. Мне нужны были деньги. Сколько можно было морочить покупателя. Его жена каждую минуту рожала детей, он каждую минуту жаловался, и в конце концов меня выставили на улицу — образно говоря. Скваттеры[21] за меня, бездомную, не вступились.

Хлоя. Но ведь дом — это все твое состояние. Ну кончатся эти деньги — что ты будешь делать, Грейс?

Грейс. Умру. Мерзкий здесь район, правда? Эдакая резервация для среднего класса. Полно подслеповатых теток с кудряшками, одетых во все кожаное, и каждая — с плюшевым мишкой. А нормальных людей выжили. Что за помойка творилась в квартире, когда я въезжала, — ты себе не представляешь. Пять человек детей, папаша в тюрьме, у мамаши туберкулез, пол записан до того, что хлюпает под ногами. Я было попробовала его покрасить — все равно вонища, позвала мастеров настилать новый. Только сняли половицы, въезжает Себастьян и говорит, что тогда уж имеет смысл привести в порядок всю квартиру, стали ломать перегородки — приходят из муниципального совета и заявляют, что это вовсе не перегородки, а несущие стены, и такая перестройка незаконна, и где у нас на нее разрешение — ну, мастера, естественно, махнули рукой и ушли. Я заплатила им вперед — Себастьян надоумил, говорит, так полагается, чтобы показать, что ты им доверяешь. Потом Себастьян заказал знакомому архитектору эскизы и напал в пивной на других мастеров — это они здесь устроили разгром, они вообще-то с киностудии, но решили заняться другой работой, ты ведь знаешь, что происходит в кинопромышленности, — но тут соседи состряпали кляузу, что от наших затей может пострадать внешний вид дома, а мастеров тем временем все-таки пригласили на картину, и нельзя было отказаться — фильм снимали в Белфасте, и первоначальная группа распалась — ну что тебе объяснять. Сама все знаешь. Хлопот не оберешься с этой недвижимостью.

Хлоя. Что случилось с туберкулезной мамашей?

Грейс. Тебя только это интересует?

Хлоя. Да.

Грейс. Не знаю. Не спрашивала. По-моему, какое-то агентство переселило ее куда-то на окраину. Я ей дала тысячу фунтов, чтобы освободила мне квартиру. Для такой, как она, это состояние.

Хлоя. А где комната Стэнопа?

Грейс. Это надо спросить у архитектора. У него задумано нечто вроде подвесного скворечника для гостей. Откровенно говоря, он не внушает мне доверия. Одни эскизы на скорую руку, да бездна выдумки, да много разговоров — и никаких конкретных цифр.

Хлоя. Тогда зачем было нанимать?

Грейс. Это приятель Себастьяна.

Хлоя. Но это твои деньги.

Грейс. Не мои, а Кристи. Лежит он сейчас в могиле — или в урне, это несущественно, — и радуется, что я такая растяпа. Я в жизни сама не заработала гроша, в том смысле, как это принято понимать. Не знала бы, с какой стороны подступиться, в случае надобности. Вот петь в опере — это бы я не прочь, заметь себе.

Хлоя. Как твоя мама?

Грейс. Ой нет, только не как мама. Я и забыла про нее. Если это семейное, тогда я пас, терпеть не могу. Как у Стэнопа насчет музыкальности?

Хлоя. Никогда никаких разговоров на эту тему, только о футболе. Это же твой сын, а не мой. Тебе же табели присылают из школы, в любое время можешь справиться по соответствующей рубрике — «Посторонние увлечения», вероятно.

Грейс. Не читаю я школьные табели. Их следовало бы вообще упразднить. Нечего вторгаться к ребенку в душу. Школа обязана обеспечить ему анонимность.

Хлоя. В таком случае Стэнопу, пожалуй, лучше учиться в обычной, государственной. Тем более что он и сам туда рвется.

Грейс. Вечно ты, Хлоя, потакаешь детям. Ну что может Стэноп смыслить, в его-то годы? Ему несравненно лучше в частном интернате. Хорошие учителя, первоклассное оборудование, великолепный спортивный комплекс, да и друзей уже, должно быть, тьма.

Хлоя. Он не из тех, кто легко заводит себе друзей.

Грейс. Тогда подумай, как ему будет плохо в обычной школе.

Хлоя. Ты ему сама говорила, что он в интернате, только пока у тебя не устроится с постоянным жильем.

Грейс. Да? А это, по-твоему, называется — устроилось? И нет у меня доверия к этому архитектору. Я лично сомневаюсь, чтобы Стэнопу понравилось жить в подвесном скворечнике, а ты? Нет уж, пускай остается там, где есть. И не отдам я его ни в какую обычную школу, что это ему вздумалось?

Хлоя. Он хочет играть не в регби, а в футбол.

Грейс. Вот видишь, глупости, и больше ничего. К тому же с таким дурацким именем, как Стэноп, его только засмеют среди всей этой шпаны.

Социальные позиции Грейс меняет одновременно с возлюбленными, как меняет цвет хамелеон, смотря по тому, к какому камню он приник. Однако ревнивая жажда привилегий нет-нет да и дает себя знать. В данное время Грейс не задумываясь взорвет Итон — или по крайней мере запалит фитиль взрывчатки, подложенной Себастьяном, — однако сына в обычную школу не отдаст.

Хлоя. Это ты его так назвала, Грейс. Требовала, чтобы непременно был Стэноп, хотя все тебя отговаривали.

Грейс. Что ж, согласна, весь эпизод со Стэнопом — нелепость. Надо было сделать аборт. Зря я тебя послушалась, Хлоя. Стэноп — на твоей совести. Нравится тебе мое платье?

Хлоя. Нет.

На Грейс — темно-синее шелковое платье, сшитое году в 1946, подол у него неровный, швы разлезлись. Оно печально опало на маленькой груди Грейс, как бы тоскуя о более мощных формах прежней владелицы.

Грейс. Правда? А мне нравится. Купила на Портобелло[22]. Такое было у Марджориной матери. Вдруг это оно и есть, как ты думаешь? Мне всегда хотелось стать похожей на Элен.

Хлоя. Вот и стала.

Это говорится без приязни.

27

Январь 1945 года. Элен вернулась из Нью-Йорка и внезапно объявляется в «Тополях». Восемь часов утра, землю припорошил снежок. Элен сует в дрожащую руку Марджори десять шиллингов и преподносит Эстер Сонгфорд банку лососины. Эстер заметно отяжелела — у нее отекают ноги, ее мучает одышка, — задыхаясь, она с грехом пополам бормочет слова благодарности.

— С Эстер все благополучно? — Элен, сама участливость, увлекает Эдвина в сторону. — Она ужасно выглядит!

Элен не заглушила мотор своего «бэби-остина». Она приехала всего на минутку. Ее пассажир, с лицом серым и перекошенным, стоит на дороге, притоптывая ногами от холода, и отказывается войти в дом. Он, как объясняет Элен, политический деятель, лейборист.

— Эстер просто растолстела, — говорит Эдвин. — Объедается картошкой. Совершенно распустилась.

— Сейчас никому нельзя распускаться, — говорит Элен. — Мы выигрываем войну, но нам еще предстоит выиграть мир.

Элен, даже в восемь утра, элегантна. На ней тонкое темно-синее платье в точечку, с подложенными плечами и юбкой в складку, меховое манто и нейлоновые чулки, доселе не виданные в Алдене. Туфли — нового фасона, на танкетке. Волосы, высоко поднятые спереди, гладко обтекают голову, а у плеч вновь вздымаются полукругом, точно морская волна, которая раздумала обрушиться. Подобный эффект достигается ценой немалых усилий, однако последняя мода требует, чтобы волосы меньше всего напоминали самих себя, то же относится и к лицу. Природные изъяны кожи скрыты под толстым слоем густых, как тесто, апельсинового оттенка румян; бантик из ярко-красной помады вносит существенные поправки в очертания рта, каким его замыслил создать господь бог.

Вид у Элен ненатуральный, зато прелестный. Эстер плотнее кутается в старенький капот и, прижимая к себе банку лососины, опускается на стул, облегчает нагрузку на свои несчастные больные ноги. Ей постоянно нездоровится.

— Я на одну минуту, милые, — говорит Элен, и все обступают ее, теснясь, точно пчелы вокруг банки с медом. — Марджори, собирайся-ка в конце недели обратно в Лондон.

— Что вы, как можно — под бомбежку, — подает голос со стула Эстер Сонгфорд. Элен не удостаивает ее вниманием.

— Но мне сейчас нельзя уезжать, — говорит Марджори. — Как же тогда экзамены на аттестат зрелости? И вступительные, в институт?

Эдвин, насупясь, бросает на нее неодобрительный взгляд.

— Кого ты больше любишь — отца или школу? — говорит Элен. — То-то. Есть основания полагать, что его в скором времени репатриируют, во имя гуманности. После всего, что он перенес, ему захочется, чтобы его окружали близкие. А теперь мне пора мчаться дальше. Джон спешит на очень важное совещание. Я обещала, что подвезу его, это куда уютней, чем на поезде, только нельзя выключать мотор, он потом никак не заводится. Я его уверяю, что не беда, если опоздает, такую важную персону будут с восторгом ждать хоть целый день, но он все-таки страшно волнуется.

И она уносится прочь.

Когда Хлоя рассказывает матери, что Марджори возвращается в Лондон, у Гвинет навертываются слезы.

— Что ты? — в недоумении спрашивает Хлоя. — Ведь она едет домой!

— Ох, эта война, — говорит Гвинет. — Что же она с нами сделала!

Руки у Гвинет покрыты сыпью, на них неприятно смотреть. Врач говорит, это от мытья посуды и недостатка витаминов, но, даже если так, что она может поделать?

— А мы? — спрашивает Хлоя. — Мы после войны вернемся в Лондон?

Но Гвинет уезжать не хочет.

— Тебе нужно быть здесь, пока не кончишь учиться.

Гвинет гордится Хлоей; хорошенькая, ладная, смышленая дочка — ее единственное достижение в жизни. Она расцветает от малейшего успеха Хлои в школе, приходит в смятение от малейшей ее головной боли. Она печется о благе дочери бескорыстно, ни на что не рассчитывая взамен, она успокаивает, поглаживает, поощряет, внушает — наставляет в долготерпении и стойкости.

До тех пор, впрочем, покуда Хлоины интересы не сталкиваются с интересами Ликоков. В этом случае предпочтение отдается Ликокам. Гвинет любит мистера Ликока. Разве допустила бы она иначе, чтобы Хлоя, в ущерб своему здоровью и силам, вставала зимой в шесть утра и чистила ботинки постояльцам, и накрывала столы для завтрака, и подстерегала поутру молочника, чтобы перехватить для «Розы и короны» побольше молока, а со временем, когда подросла и подучилась, допоздна засиживалась над счетами после того, как трактир закроется на ночь? И все — за так, если не считать мистер Ликоковой улыбки.

— Какая честь для нас, — говорит Гвинет. И верит в это, и Хлоя — тоже.

Гвинет некуда ехать. Ей уже за сорок, и у нее ни гроша. Жизнь в «Розе и короне» как-то образовалась, утряслась, на основе каторжной работы с примесью острых ощущений. Она уверена, что мистер Ликок ее тоже любит. Недаром же, в тех редких случаях, когда им удается остаться наедине, он говорит ей это, вперемешку с поцелуями. Они созданы друг для друга, говорит он, но их любовь не может — ни-ни — идти дальше поцелуев. Пусть Гвинет не ищет себе другое место — нет-нет, — без нее он будет несчастлив. Да, и пусть она не просит прибавки к жалованью или свободных от работы часов, иначе, не дай бог, жена обо всем догадается.

И столь сильно у Гвинет сознание вины от этих тайных свиданий, столь велико возбуждение, что она верит и не задается вопросами. Годы проходят быстро, а она все с надеждой смотрит в будущее, все старается поймать украдкой брошенный взгляд, все боится и ждет, что миссис Ликок увидит и поймет. И чем сильнее ощущает Гвинет свою вину из-за мужа, тем более теплым и жалостливым чувством проникается к жене, по-птичьи шустрой и бойкой дамочке, вынужденной довольствоваться унылым однообразием законной и гласной любви.

Гвинет уверена, стоит ей лишь заикнуться, и мистер Ликок будет принадлежать ей — и все оттягивает эту минуту, не произносит заветное слово. Так и влачат они свое существование, одинокие женщины, делая хорошую мину при плохой игре, придавая значение незначащей фразе, принимая рассчитанное сластолюбие за любовь, читая вожделение в мимолетном взгляде — надеясь, хотя надежды нет. Так старятся они в обманных лучах самообольщения, но, как знать, не лучше ли это, чем стариться в холодном свете жестокой правды.

28

В том углу квартиры, который служит спальней, Грейс собирается в дорогу. Иными словами — вытряхивает на пол содержимое комода, отбирает нужное и рассовывает по пухлым кожаным сумкам, обнаруживая столько же привязанности к старым драным трусикам, как к джемперу от Ива Сен-Лорана.

То и дело, роясь в тряпичных ворохах — как рылась девочкой в ворохах осенних листьев, — Грейс подносит к лицу кофточку или лифчик, понюхает и, если найдет, что дурно пахнет, либо выбросит в мусорное ведро, значит, вещь уже никуда не годится, либо, обильно спрыснув одеколоном, швырнет обратно. Хлоя, любуясь и осуждая, наблюдает.

Чем такая, как Грейс, берет Себастьяна? — размышляет Хлоя. Пролистай кипу женских журналов за целый месяц — и не найдешь ответа. Во всяком случае, не домашними добродетелями, и уж тем более не умением стать надежным и отдохновенным прибежищем среди житейского моря. Помимо строительного мусора, пол завален книгами, хлебными корками, неоплаченными счетами, мышеловками, винными пробками, порожними бутылками, коробочками из-под камамбера. По небрежно вытертым подтекам на полу видно, что в уборной недавно был засор. На балконе высится местами заскорузлая, местами блестящая конструкция, воздвигнутая Грейс из серебряной фольги от картонок, в которых отпускают на вынос еду в китайской кулинарии. Вот вам и художественный талант.

Грейс. Если тебя воротит от этого беспорядка, не смотри. Ты жалкое, малодушное, робкое существо — в мать пошла. Думаешь, если не наводить чистоту, никто тебя не полюбит.

Хлоя (кривя душой). Совсем не в том дело. Просто если не наводить чистоту, это кончится тифом.

Грейс (безмятежно). У нас и крысы водятся. Это должно произвести впечатление на суде. Я их подкармливаю.

Хлоя. Надо позвать других рабочих. Невозможно жить в такой обстановке.

Грейс. Надо? А как, скажи на милость? Откуда взять денег, пока рабочие не возместят мне убытки?

Хлоя. Грейс, у тебя должны быть деньги. Ты только что продала дом на Акейша-роуд.

Грейс. Все отдала Себастьяну. Он задумал снимать полнометражный фильм о забастовке на Уорикширских угольных рудниках в тридцать третьем году.

Хлоя (в ужасе). Грейс!

Сколько раз с точно таким же ужасом вырывалось у нее это слово. Возможно, Грейс и выкидывает свои коленца из желания услышать его? В устах Хлои оно звучит как набатный колокол.

Грейс. Себастьян считает, все равно это деньги Кристи, и, значит, их следует как можно скорее скормить обратно обществу, из которого он их выдоил.

Хлоя. Что за вздор!

Грейс. Ты полагаешь? Во всяком случае, я непременно получу их обратно. Я участвую в прибылях.

Хлоя. В каких прибылях? Не сходи с ума. Если ты собралась вложить деньги в кинокартину, то почему сначала не спросила у Оливера?

Грейс. Потому что я люблю не Оливера. Я люблю Себастьяна. И вообще, Оливер принадлежит к иному миру. Он слишком устарел. Что за обывательская у тебя душонка, Хлоя. Ты даже побелела вся.

Хлоя. А кто будет платить за обучение Стэнопа?

Грейс. Пожалуй, ему придется все-таки ходить в обычную школу. Ты довольна? Только имей в виду, это я не из принципа, а по необходимости.

Хлоя. Боже, даруй мне силы.

Это любимое Оливерово присловье.

Грейс. Не волнуйся ты так. Стивен сказал, сценарий прекрасный. И стоит вложить в него деньги. Он говорит, мир как раз созрел для фильмов протеста.

Хлоя. Но Стивен занимается не кинофильмами, а рекламой.

Стивен — брат Грейс. Ему двадцать семь лет.

29

1945 год, весна. Гитлер отступает. Эстер Сонгфорд непрерывно прибавляет в весе, несмотря на строгую карточную систему. Две унции масла в неделю, три — маргарина, одно яйцо и шесть унций мяса. Хлеб и картошку тоже дают по карточкам, как, впрочем, и почти все другие продукты. Только в моркови и капусте нет недостатка. Эстер, экономя топливо, варит их в той же воде.

— Переваливаешься с боку на бок, как старая корова, — говорит Эдвин, и Эстер плачет. Ей хотелось бы снова стать молодой, быстрой, стройной и не перемогаться все время. Хотелось бы стать похожей на Элен и нравиться мужу. Она принимает по ложечкам инжирный сироп в надежде, что это поможет. Ей кто-то сказал, что толстеют от горячей пищи, и она ждет, пока обед не остынет на тарелке, чем возмущает и раздражает Грейс. Грейс в эти дни раздражается по любому поводу.

Эдвин толкует про белки и углеводы, но Эстер ничего не хочет слышать. Неглупая, казалось бы, женщина, но к пище и к собственному здоровью относится крайне неразумно.

Субботний вечер; из Лондона на субботу и воскресенье приехала Марджори — они с Грейс и Хлоей сидят за столом и играют с Эстер в «Монополию». Толстый живот мешает Эстер придвинуться ближе к столу. Юбка не сходится у нее на талии и застегнута большой английской булавкой; поверх юбки выпущена свободная зеленая блуза из тонкой бумажной ткани.

Под блузой прокатывается рябь. Видно, как под тонким ситцем что-то вздымается и выпирает у Эстер в животе. В нем определенно что-то живое.

— Смотрите! — Марджори застывает с занесенной рукой, не успев поставить «гостиницу» на Пэлл-Мэлл (Марджори по обыкновению выигрывает. Везет в азартных играх, не везет в любви). Все смотрят.

— Там что-то ворочается, — говорит Марджори.

Миссис Сонгфорд с трудом поднимается на ноги, бледная от потрясения и внезапной догадки.

— Не может быть, — говорит она. — Мне слишком много лет. Я думала, это у меня от старости.

Но это не от старости, и это может быть — и месяца через два в деревенской больничке рождается Стивен.

Конец войны — трудная для всех пора. Уровень адреналина в кровеносных сосудах народа резко падает — неизбежен и упадок в настроении. И он наступает. Страх внезапной смерти сменяется страхом за свою судьбу, кошмары наяву вновь перебираются в сновиденья. Нет больше оправданий и отговорок. Дети должны потесниться, уступая место отцам, которых они не помнят; любимые мужья теперь для жен предмет забот, а не просто разговоров; женщинам приходится бросать работу и вновь посвящать себя домашнему очагу, как и положено в мирное время всякой порядочной женщине. Пришествие Гитлера не состоится, но не состоится и пришествие мессии; расправы не будет, но не будет и спасения. Зато наблюдается лихорадочное оживление на личном фронте и скачок рождаемости, который в десятилетие от 1950 до 1960 года приведет к небывалому наплыву учащихся в школы.

А пока что в стране ощутимы пробелы в части медицинского обслуживания — не хватает обезболивающих средств, крови для переливания и тем более — врачей и сестер. В списке первоочередных надобностей страны акушерство по обыкновению занимает одно из последних мест. Эстер, бедная, после долгих мук, когда акушерка, суровая старая дева, цыкает на нее, чтобы вела себя смирно, рожает ребенка с помощью острых стальных щипцов. Младенца уносят в детскую, и все уходят пить чай, оставив Эстер без присмотра — у нее открывается кровотечение, и она умирает.

Несчастный случай, болезнь, смерть — и сообщество, именуемое семьей, доныне, казалось бы, прочное, устойчивое, рушится на глазах, обращаясь в ничто с какой-то странной готовностью, будто только того и дожидалось. Похоже, что хаос и распад — норма, а светлые промежутки — отклонение, чистая случайность. Ты живешь, и то одно, то другое у тебя не ладится, идет через пень-колоду, твои дни полны мелких и досадных неурядиц, но оглянись на них издалека, и увидишь нектар и розы. «Монополия»! Цветочные выставки! Табели успеваемости! Ежевичные пудинги и распри из-за луковых грядок!

Хорошее было, светлое время в «Тополях» — а все Эстер, все ее каждодневные хлопоты, ее усердие, хотя никому тогда не приходило в голову сказать ей за это спасибо. Знала ли она, что ее старания окупятся? Что Марджори, Грейс и Хлою она снабдила пищей, которая в трудные минуты будет поддерживать их силы до лучших времен? Или видела себя такой, какой, по его уверениям, виделась супругу — нескладехой и рохлей, медлительно пережевывающей в мозгу жвачку дней своих, как когда-то, по велению отца, снова, снова и снова пережевывала каждый кусок пищи?

В то время когда рождается младенец и умирает мать, Грейс исполняется семнадцать лет. Предполагалось, что осенью она поступит в художественное училище Слейд-скул обучаться изобразительным искусствам. Да, но как быть с сироткой, этим краснолицым орущим комочком с бессмысленными глазенками и впалыми висками? Может быть, Грейс останется дома и будет смотреть за ним?

Нет, Грейс не будет.

Эдвин, и без того сокрушенный смертью Эстер — дни его опустели, носки не стираны, обед не готов, вечера в трактире пресны, не сдобренные солью ее укоризны, — ищет спасения в безумстве и ярости. Он не желает разговаривать с Грейс, этим холодным, бессердечным чудовищем. Он отказывается платить за ее обучение в Слейд-скул, но Эстер, как выясняется, оставила дочери двести фунтов, о существовании которых он не подозревал, и это он тоже не в силах забыть или простить. Какое-то время он совершенно невменяем. Родные говорят, что нужно нанять экономку для присмотра за домом и новорожденным, а подразумевают — и за ним самим, однако он не согласен. Его будут только обманывать, пользуясь его бедственным положением, он это твердо знает. Некогда румяное лицо его побледнело, осунулось, брюшко опало, в эти дни он не меньше Эстер похож на мертвеца.

На цветочных клумбах буйствуют сорняки. Замечаете, как все сговорились против него, даже сама природа? К тому времени как Эдвин вновь обретает рассудок, он успевает продать «Тополя», купить себе в Борнмуте одноэтажный домик, а младенца отдать на воспитание жене старшего брата Эстер — добродушной вдовице по имени Элейн, которая ходит в мужской рубашке, твидовом костюме и грубых башмаках и живет душа в душу с приятельницей, которую зовут Оливия и у которой явственно пробиваются над губою черные усы.

Элейн с Оливией разводят собак в пригороде Хоршема[23], где и подрастает Стивен, без горя и забот, не считая тех случаев, когда его, заиграясь, собьет с ног неуклюжий лабрадор.

Подрастает, прямо скажем, изрядно, и к двадцати семи годам, при росте пять футов десять дюймов, набирает двести восемьдесят фунтов весу. У него такие же, как у Эстер, выцветшие глаза навыкате, сильно увеличенные толстыми стеклами очков, рыжеватые волосы и волевой подбородок. Он наделен острым умом и чутьем прирожденного коммерсанта. Работает он по рекламной части.

Грейс поначалу стыдилась Стивена. Оно и понятно: Стивен связан с тяжелым периодом в ее жизни и своим несвоевременным появлением на свет причинил ей много неприятностей. Стивен был толст, неказист и беспросветно непрезентабелен. С недавних пор, однако, на землистом Стивеновом лице заиграл отраженный рекламный глянец, черты его отвердели — неунывающий предпринимательский дух, который движет миром коммерции, наложил на них свой отпечаток, что придает ему в глазах Грейс известную привлекательность. Теперь она поглядывает в его сторону с надеждой, начиная видеть в нем уже не обузу, но ценное приобретение.

Грейс. Ты, надеюсь, понимаешь, что Стивен — сын Патрика?

Хлоя оглушена — внешние звуки отдаляются, в ушах стоит легкий звон, их словно бы закладывает ватой.

Грейс. Будем уповать, что Стэноп не окончательно безнадежен, раз доводится единокровным братом Стивену. Может, есть смысл направить Стэнопа на стезю рекламы? Оливер не будет против?

Хлоя. Не верю я, что Стивен — сын Патрика. Не могу поверить. Твоя мать была не такая. Женщины так не поступали.

Грейс. Все женщины такие. И все так поступают. Это наконец-то доказано. В одном гемпширском городишке только что провели обследование населения по группам крови, и обнаружилось, что как минимум каждый четвертый ребенок никоим образом не мог родиться от своего отца. Как минимум!

Хлоя. Я сделала бы из этого лишь тот вывод, что в местном родильном доме плохо поставлено дело и новорожденных подменивают. Патрик был совсем мальчик в то время. Эстер годилась ему в матери.

Грейс. Ну и что, я тоже гожусь в матери Себастьяну. Возможно, это у нас семейная черта. Стивен и похож-то на Патрика, разве ты не видишь?

Хлоя. Как тут увидеть, под таким слоем жира?

Грейс. И к тому же в нем мощно проявляется творческое начало! Вечно что-нибудь придумывает, создает — совсем как Патрик.

И верно — Патрик в молодые годы положительно одержим духом творчества. Там, где было ничто, он непременно должен вызвать к жизни нечто — картину, любительский концерт, сад, роман как в том, так и в другом смысле, — без устали перекрывая бездну, разделяющую нечто и ничто.

Грейс. И потом он, совсем как Патрик, тоже все знает.

В 1945 году можно только поражаться, до чего много Патрик знает такого, что никому больше в Алдене не известно. Он знает, что Гитлера финансировал Английский банк, что Черчилль — никчемный параноик, знает, что секс не греховен, а граммофонные пластинки не обязательно выпускать маленькими и быстроиграющими, а можно бы изготовлять большие, долгоиграющие, или даже записывать звук на ленту, да не дают крупные предприниматели, поскольку это противоречит их интересам. Он знает, что настанет день, когда человек полетит на Луну, и что после войны ты не будешь считать себя избранником судьбы потому лишь, что тебе выпало родиться под британским флагом. Он знает, какая участь постигает в Германии евреев. И знает, как осчастливить Марджори, Грейс и Хлою.

По неясным до поры до времени причинам Марджори он осчастливить не торопится.

Танцуя с Марджори вальс на празднике в честь открытия второго фронта, он говорит, показывая на самых красивых молодых военных, какие есть в зале.

— Вот этот, и этот, и этот, — говорит он, — все они лечатся от дурной болезни.

Грейс. Да и вообще — ты что, не знаешь Патрика. Была бы юбка, все прочее несущественно. А у мамы были красивые ноги, и, ты помнишь, она постоянно возилась в саду с цветами, наклонясь к земле. Что бы мне взять с собой — синее бикини или черный купальник?

Тело у Грейс по сей день сохранилось поджарое, гладкое. Она красиво загорает.

Хлоя. Купальник.

Но Грейс, понюхав купальник, уже швырнула его в мусорное ведро.

Хлоя. Слушай, Грейс, кончай ты все время врать, а? И так у тебя в жизни, по-моему, хватало трудностей, зачем опять баламутить?

Грейс, не отвечая, глядит на Хлою с улыбкой. И Хлое вспоминается Эстер Сонгфорд на кухне — молодая, обиженная, в слезах, — и в душу к Хлое закрадывается сомнение.

Грейс. Ты, Хлоя, подчас ведешь себя не лучше Блаженной Голубки. Знаешь, что правда, а верить отказываешься.

30

Все военные годы в Алден, точно призрак, является Блаженная Голубка. Приезжает в конце недели на лондонском поезде и бродит по деревушке, останавливает прохожих, стучится в двери, неизменно улыбаясь, неизменно заискивая.

— Вы не видали, голубка, моих сыновей? Сирила и Эрнеста?

Она раздает женщинам полевые цветы, мужчинам — поцелуи, словно предлагая выкуп в обмен на добрые вести.

— На Сириле, голубчик, зеленая фуфаечка. Я сама вязала. На Эрнесте — бордовенькая, поменьше.

Когда смеркалось, она сникала и ехала назад, сидя в поезде тихо и чинно, как всякая другая.

Сирил и Эрнест похоронены на алденском кладбище. Приехав в деревню, они назавтра же сбежали посреди ночи домой, в Лондон, и, переходя по льду в темноте меловой карьер, утонули. Их эвакуировали в Алден со школой, не предупредив родителей, не сообщив им ничего и потом, дабы сведения о детях не перехватил ненароком немецкий шпион. Говорят, Блаженная Голубка спала со школьным учителем, надеясь выпытать, куда отправили ее мальчиков, но и тогда он не смог сказать ничего определенного. Твердил только — в Эссекс, а мало ли в Эссексе деревень.

Блаженная Голубка приезжает в Алден на другой день после того, как ее сыновей похоронили. Местный священник рассказывает ей, как они погибли, но до нее это, кажется, не доходит. Он подводит ее за руку к свежей могиле, но она только смотрит невидящими глазами и говорит: «Пожалуйста, скажите, где они, я вас за это поцелую. А хотите — не только поцелую».

Не удивительно, если у священника после этого повышается давление.

Она совсем молоденькая, лет двадцати с небольшим, и хорошенькая, но вскоре на лице у нее появляется угрюмое выражение, которое старит ее. Муж у нее в действующей армии, но где именно — тайна, и вернуться ему не суждено. Он объявлен пропавшим без вести и, скорее всего, убит. Обстоятельства его смерти также держат в тайне. Тайны для нее, несчастной, сделались так привычны, что она попросту не может уже доверять тому, что ей говорят.

31

Перепрыгивая через две ступеньки, по лестнице взбегает Себастьян — худой, веселый, отчаянный, — взбегает, точно за ним по пятам волчицей гонится старость, не давая ему сбавить шаг. К удивлению Грейс, он как будто очень рад видеть Хлою. Он прижимает угловатую от неловкости Хлою к своей заношенной джинсовой рубашке, спрашивает, как она поживает, осведомляется даже о Марджори.

— Готовится к гинекологической операции, — говорит Хлоя.

— Черт, уже вступила, значит, в операционный пояс! — говорит Себастьян.

У Себастьяна пояс широкий, кожаный, с бронзовой пряжкой в виде змеи, заглатывающей орла. Как властвует и глумится он над миром! С каким содроганием шарахается прочь от всего, что сулит скуку и одиночество. Мир страждет, но какое Себастьяну дело!

Себастьян ничем не обязан миру — разве что, считает он, фактом своего существования и удовольствием, которое оно ему доставляет.

Себастьяновы ягодицы четко обрисованы линялыми джинсами. Хлою, к ее изумлению, неожиданно пронизывает желание — прямиком от глаз до лона, минуя стороною мозг. Не то ли самое, думается ей, ощутила Эстер Сонгфорд, когда, оторвавшись от клумбы с геранью, встретилась взглядом с Патриком Бейтсом?

Снаружи — забудь. Про себя, внутри, — помни. Это пойдет тебе на пользу.

— У Марджори всегда нелады внутри, — говорит Грейс, с откровенной поспешностью выпроваживая Хлою за дверь. — Сплошная морока. Ей будет только лучше без внутренностей.

Что ж, прощая ей, думает Хлоя, если у тебя мать умерла при родах, а родила единокровного брата одного из твоих детей, у тебя и впрямь есть основания считать, что с женскими внутренностями — сплошная морока.

— Грейс, — озабоченно спрашивает Хлоя, медля уходить, — ведь твоя мама ничего не знала про тебя и Патрика, правда?

Но в глазах у Грейс внезапно вспыхивает злорадство.

— До чего ты меня злишь, Хлоя, — говорит она. — Да разве это важно? Разве важно, к примеру, что теперь Франсуаза спит с твоим мужем? Тем более что все это — твоих же рук дело. Ты упорно подсовывала Франсуазу ему под нос. Думаешь, я не видела?

Хлою бьет дрожь, ее разумный, устроенный мир летит вверх тормашками.

— Что я тебе сделала? — спрашивает она. — За что ты меня так?

— Ты — была, этого достаточно, — говорит Грейс. — Ты и Марджори. Хорошая парочка кукушек в моем гнезде. Это вы свели в гроб мою мать. Вымотали у нее все силы.

И Грейс, зайдя в квартиру, хлопает дверью, а бедная Хлоя в расстроенных чувствах едет к себе в Эгден справляться с Франсуазой и дотемна пропалывать клумбы с геранью.

32

Марджори, Грейс и я.

У нас свои жгучие тайны, свои предрассудки, свои убеждения, в которых сплелись воедино правда и вымысел. Свои женские страхи, столь же обоснованные, сколь и вздорные. Свой жизненный опыт, которым мы делимся друг с другом. Нисколько не похожий на то, что мы узнавали по романам и учебникам.

Мы получали аттестаты, дипломы, степени. Прошли через выкидыши, аборты, роды. Нам с Марджори довелось лечиться в кожной клинике. Мы до сих пор стесняемся называть вслух свои причинные места. Знакомы с ними вслепую, за глаза. И во многом от них зависим.

Грейс считает, что забеременеть легче всего с непривычки. Оттого-то это случается так часто с неопытными девушками. Грейс уверена, что у нее неблагополучно по женской части. Каждый день она обследует себе грудь, ища признаков рака, — и каждый день обнаруживает у себя новые шишки и затвердения. Врачам, которые смотрят ее, она не доверяет.

От будущих детей Грейс избавляется как у сомнительных дешевых врачей, так и в дорогих клиниках. Она обожает наркоз и не испытывает потом ничего, кроме облегчения, что ее больше не мутит.

Говорят «любишь кататься, люби и саночки возить», но к Грейс эта пословица неприменима.

Марджори считает, что, единожды не справясь с задачей доносить ребенка до положенного срока, она лишилась этой привилегии навсегда. Она полагает себя бесплодной и уверена, что это к лучшему, поскольку все равно способна была бы произвести на свет только уродца. Как дала ей понять молодая дрянь, сестра из клиники кожных болезней, в которой Марджори имела несчастье проходить курс лечения, — и чему Марджори предпочитает верить.

Разве что от Патрика могла бы она, пожалуй, родить нормального ребенка, думает Марджори, но Патрик, увы, использует ее всего-навсего как прачку.

Марджори ходит по врачам, ездит по оздоровительным лагерям, отмечает у себя дома премьеры своих телефильмов и не разыгрывает недотрогу, если кому-то вздумалось остаться у нее после того, как все разошлись.

Я, Хлоя, считаю, что смысл близости — дети. Что появление ребенка, в иных случаях, предначертано — самые неподходящие люди сойдутся, произведут дитя и, совершив это, разойдутся вновь, ошарашенные содеянным. У благодушнейших здоровяков ни с того ни с сего рождаются хилые, жалкие заморыши, и нет во всем этом ни капли справедливости. Что дети, как ты им в том ни помогай, как ни препятствуй, по существу, не меняются со дня рождения и до того дня, как покинут дом.

Я, Хлоя, уверена, что, если не присматриваться и не прислушиваться, все твои органы будут функционировать нормально, острый луч пытливости вредит им.

Обследуй себе грудь сегодня, и завтра нащупаешь роковую опухоль. Не знаю, подтвердит ли это статистика, но опыт — подтверждает.

Я, Хлоя, считаю, что мое назначение — быть матерью, а не возлюбленной. Допустить, что одно совместимо с другим, я не могу — хоть разум твердит мне обратное — и потому мирюсь с тем, что Оливер спит с Франсуазой. Таким образом мне удается сохранить чувство собственного достоинства.

К тому же матери полагается всегда быть начеку. А быть начеку, предаваясь любовным восторгам, — противоестественно.

33

Зеленая тля облепляет жимолость пышной пеной. Это сразу бросается Хлое в глаза по приезде из Лондона. Тля плодится, подобно помелу из фильма «Ученик чародея». Зелененькие малютки попросту выползают из задней части у тех, что покрупней и постарше. О чем Хлое однажды с изумлением поведал Оливер.

Опрыскав жимолость неядовитым раствором, которым в доме пользуются по настоянию Оливера, после чего живая пена опадает примерно на одну десятую, Хлоя идет на кухню, навстречу своим семейным проблемам.

Франсуаза стоит у плиты и готовит boeuf-en-daube[24]. Электроприборы на кухне отсутствуют, не считая холодильника, без которого Оливеру затруднительно было бы охлаждать шампанское. Оливер не выносит электроприборов, их шум действует ему на нервы. Они для него символизируют то, что всего гаже, — буржуазное благополучие. Он считает, что, когда одна половина человечества пухнет с голоду, а другую губит беззастенчивый культ потребления, с моральной точки зрения более приемлемо, если посуду моют и белье стирают вручную, пол натирают, ползая на коленях со щеткой в руках, а готовят на дровяной или угольной плите, не пользуясь электрической, дабы не слишком порывать связь с природой.

Все комнаты в доме отапливаются каминами. В нарушение Указа о загрязнении воздуха, это верно, однако Оливеру совершенно очевидно, что не дымок домашнего очага отравляет воздух, а трубы промышленных предприятий. Что же касается автомашин (а их у Оливера две: универсал «пежо» и «мустанг»), то их доля в загрязнении воздуха составляет каких-нибудь ничтожных шесть процентов, и ни для кого не секрет, что нападки на владельцев частных автомашин есть всего-навсего отвлекающий маневр, инспирированный заправилами большого бизнеса.

Из года в год руки у Хлои набрякают от стирки, в них въедается пыль и зола, застревают занозы от мытья деревянных полов. В споры с Оливером Хлоя больше не вступает. В искусстве спорить ей за ним не угнаться. Да и что спорить? И так ясно — все рассуждения Оливера об окружающем мире справедливы. Она и сама знает, что дровяная плита печет лучше электрической, что руки ломаются реже, чем посудомоечные и стиральные машины, что в морозильнике продукты теряют естественный вкус и аромат, что дорогие ковры страдают от пылесоса, что безнравственно препоручать другим женщинам делать за тебя черную работу, что центральное отопление расслабляет, ковры от стены до стены свидетельствуют о наступлении старости, а неядовитая жидкость от тли сохраняет жизнь бабочкам.

Теперь Франсуазин черед жить в соответствии с принципами, которые проповедует Оливер. Родной дом ее в городе Реймсе изобилует современными удобствами, вплоть до электроножа, чтобы экономно нарезать тонкими ломтиками превосходное мясо, и автоматической овощерезки. Сегодня Франсуаза с презрением отвергает эти технические ухищрения.

Когда Хлоя приходит на кухню, лицо у Франсуазы залито луковыми слезами. Хлое приятно их видеть. Приятно видеть, как вместе с луковой шелухой слетает прочь хваленая галльская сноровка. А под нею обнаруживается все та же обыкновенная баба, покорно угождающая вздорным прихотям мужчины.

Оливер считает, что вздорные прихоти ему чужды и его требования в высшей степени основательны.

Оливер пишет киносценарии для ведущих американских кинокомпаний. Недруги (коим нет числа) утверждают, будто его сценарии — расхожая стряпня. Друзья (их раз-два и обчелся) упирают на то, что они высокопрофессиональны. Сценарии приносят Оливеру хороший доход. Заветное Оливерово желание — писать романы. Он не задумываясь променял бы хороший доход на хорошие отзывы литературных критиков.

В то время, когда Хлоя знакомится с Оливером, он — стипендиат Бристольского университета. Подобно фениксу, материализовался он из каменного пепелища разбомбленного Ист-Энда, чтобы штудировать английскую литературу. Родители у Оливера — евреи, выходцы из России. Мать недавно умерла от рака, и отец на общественные средства судится с магазином, где его жене, за неделю до смерти, продали меховое пальто, под которым она и скончалась, а теперь в магазине отказываются взять пальто назад и вернуть деньги.

— Они прекрасно видели, что она умирает, — не перестает твердить Оливеров отец, Дэнни, уже шестую неделю по шесть раз за вечер. Оливер считал. — Ничего себе магазин — продать меховое пальто умирающей женщине! По ней с первого взгляда видно было, что она при смерти.

Оливер ненавидит отца, ненавидит своих сестер, ненавидит Ист-Энд, ненавидит правительства, по воле которых с неба сыпались бомбы, убивали его товарищей, разрушили взрывом садик, любовно насаженный им на заднем дворе, между собачьей конурой и веревкой, на которой сушилось белье. Пропади все они пропадом, а с ними вместе — супчик из курочки, йом-киппур[25] и бритоголовые еврейские жены[26].

Как-то вечером, в изрядном подпитии, Оливер приходит на студенческую вечеринку. Вообразим себе эту картину.

Насквозь прокуренное студенческое жилье (время такое, курит каждый, кому по карману сигареты, о раке легких слыхали немногие, о том, что эта болезнь как-то связана с курением, — и подавно никто, хотя уносит она, надо полагать, не меньше жизней, чем сегодня), по стенам развешаны рекламы путешествий (преимущественно по Кипру), оплывают свечи (воск образует причудливые сталактитовые наросты, не то что нынче, когда аккуратный столбик свечи тает скучно и неинтересно); в оплетенных соломой бутылях — кьянти, ряды темноватых зубов обнажены в широких улыбках; молодым людям по двадцать с небольшим, за плечами воинская служба, у иных — как романтично! — даже в действующей армии, на них мятые серые брюки, белые рубашки без галстуков — как смело! — свитера приглушенных тонов, короткая стрижка; девушки прямо со школьной скамьи — ловкие блузки, юбки в складку, волосы подстрижены елочкой или застыли в волнах перманента, грим наложен густо и неумело, в душе — соответственно темпераменту — забота о том, как бы сохранить (вариант — утратить) невинность, а лучше бы, в идеале, утратив, все-таки чудом и сохранить.

На эту-то вечеринку, сразу после полуночи, когда разговоры, как водится, затихают и парочки поникают в горизонтальных и невинных объятьях, и является Оливер.

Оливер не похож на англичанина. Оливер чересчур черен, волосат, чересчур обуян духом недовольства — чересчур, скажем прямо, еврей. Не то чтобы кто-нибудь из присутствующих был антисемитом — напротив, однако у всех такое ощущение, что с Оливером трудно, и ему самому и другим. Он ввязывается в споры с преподавателями, он оскорбляет всякого, кто вздумает сунуться к нему с помощью, он не согласен с учебной программой и системой экзаменов — а не для того ли, скажите на милость, и существуют университеты? — он жалуется на мизерность своей стипендии, хотя мог бы, как все другие, и за то сказать спасибо, что получает ее, он требует себе лишнее одеяло и подушку помягче, не считаясь с тем, что в конце концов эти удобства обеспечивает ему многострадальный налогоплательщик.

В чем бы они там ни выражались, конечно, эти самые налоги. Как построено общество, в котором они живут, имеют представление лишь немногие, остальные знать не знают, да им и наплевать. Оливер — знает. Недаром отец его принимался горестно причитать, а мать хваталась за сердце, когда к ним раз в полгода приходил коричневый конверт со штампом муниципального совета. Муниципальный совет? Это еще что за зверь такой?

Оливер допивает последние капли кьянти, какие еще остались на дне бутылок. Ему неприятны эти люди. Он пришел на вечеринку лишь потому, что никак не мог уснуть. Он чувствует, что мучительное прошлое и отсутствие предрассудочной узости взглядов дают ему основание считать себя выше тех, кто здесь собрался. Между тем для него не секрет, что они-то убеждены в своем превосходстве, относятся к нему покровительственно, терпят его в своей среде на правах убогого, что ли, приносящего удачу, точно ставя себе в заслугу собственное нерушимое самодовольство, а его муки обращая в некую шуточку.

А уж девушки! У, как он их ненавидит, их округлую речь, их округлую грудь, скромно выглядывающую из выреза блузки, их папочек и мамочек, их арийскую благовоспитанность. Иные, стремясь избежать исступленных обвинений в чистоплюйстве и бездушии, даже зловредно соглашаются ублажать его в постели — но и тут, когда, казалось бы, его победа неоспорима, умудряются сохранять за собой превосходство, снисходительно одаряя его лаской. Он может причинить им боль, может довести их до слез, но, как бы он, образно говоря, ни выкручивал мягкие руки их внутреннего «я», он бессилен пробудить в их душе низость или злобу.

Их благовоспитанность, их порядочность непомерны. У нормальных людей так не бывает. Нормальные люди дерут глотку и буянят, объедаются и рыгают, душат в объятиях любимых, потрясают кулаками, когда во вселенной бушует гроза, бросая вызов Создателю, который через минуту не преминет сразить их молнией. А эти английские девочки, с воркующими и безропотными голосками, с покорными сердчишками, чье самое страшное преступление — разве что мяч, посланный в свои ворота во время игры в травяной хоккей, — они ему чужие. Он волен поступать с ними, как ему вздумается, и, если обставит при этом белокурого улыбчивого мальчишку, с трезвым, осмысленным взглядом бывалого солдата, — что ж, тем лучше.

Оливер в армию не попал — из-за плоскостопия.

34

Ужин, судя по всему, запаздывает. Раз Франсуаза еще режет лук, значит, тушеному мясу далеко до готовности. Франсуаза вытирает глаза и с упреком взглядывает на Хлою. По вечерам, даже в хорошие дни, пронзительная живость слетает у Франсуазы с лица, и оно неряшливо обмякает, точно сомлел питающий его дух. Сегодня лицо у нее серое от усталости, уголок глаза подергивается.

Вот и хорошо, думает Хлоя. И отлично. И спохватывается — это что еще за гадость? Славно же потрудились надо мной Марджори и Грейс!

Хлоя. Что-нибудь случилось?

Франсуаза. Нет.

Хлоя. Хорошо прошел день?

Франсуаза. Да.

Хлоя. И дети помогали?

Франсуаза. Да.

Хлоя. У вас утомленный вид. Хотите, я вас сменю?

Франсуаза. В этом нет необходимости. Все уже сделано.

Хлоя. Вы не слишком опаздываете с ужином?

Франсуаза. Он будет подан на стол в четверть первого.

Ага, значит, Оливер тоже неважно провел день. Так как, если день не задался, Оливер имеет обыкновение откладывать ужин на завтра.

Хлоя. А как же тогда дети?

Франсуаза. Оливер (послушайте только, с какой плотоядной галльской обольстительностью выговаривает она это имя — Оли-вээр!) говорит, пусть дети едят рыбные палочки. И вообще, говорит, жалко скармливать мелюзге тонкое блюдо.

Хлоя. Боюсь, Франсуаза, так у вас чересчур затянется рабочий день. Давайте я останусь и уберу потом со стола.

Франсуаза. Нет. В этом нет надобности. Мне за то и платят деньги, к тому же пламя литературного таланта следует не тушить, но раздувать. Я горжусь, что могу служить ему.

По голосу чувствуется, что она на пределе.

Хлоя. Вам нужно хорошенько выспаться.

Франсуаза. Оливер говорит, наукой доказано, что женским особям требуется меньше сна, нежели мужским.

Хлоя. Наука, она докажет.

Франсуаза. Можно, я чем-то поделюсь с вами, миссис Рудор?

Хлоя. Конечно.

Ох, что еще?

Франсуаза. Мистер Рудор хочет, чтобы я посещала занятия по английскому языку. Но английские курсы так далеко, а автобусы ходят так редко, что я положительно теряюсь.

Хлоя. Но вы и так прекрасно говорите по-английски, Франсуаза. На редкость бегло и естественно.

Франсуаза. Мистер Рудор желает, чтобы я говорила еще лучше и могла бы, когда он читает мне свои сочинения, формулировать свои суждения должным образом.

Хлоя (помолчав). И часто он, Франсуаза, читает вам свои сочинения? Я и не подозревала!

Да, это новость. Это обида — и немалая. У Хлои занимается дух от боли под ребрами. Пожалуй, Марджори и Грейс правы. Пожалуй, ее окружают враги, пожалуй, забраться в постель для Франсуазы всего лишь первый шаг.

Франсуаза. Сегодня я впервые удостоилась этой чести. Он позвал вас, миссис Рудор, но вас не было. Вы были в Лондоне, навещали подруг. Творческий жар так легко остудить, и потому, когда он попросил меня занять ваше место в кресле, мне было неудобно отказаться. Он просил меня также откровенно высказать мое мнение, однако, когда я высказала, заметил, что мне нужно брать уроки английского.

Хлоя. Надеюсь, ваше мнение не было нелестным, Франсуаза.

Франсуаза. Возможно, он прав. Возможно, я бестолкова и невежественна. Со мной всегда так. Меня неверно понимают и не ценят.

Хлоя. Мы все очень вас ценим, Франсуаза.

Франсуаза. И я совершенно одна, у меня нет друзей в этой стране, а ведь я всегда стараюсь, как лучше. Стараюсь всем угодить, такая у меня дурная привычка. Наверно, мне лучше вернуться на родину. Я вижу, вы меня недолюбливаете.

Хлоя. Ошибаетесь, Франсуаза. Вас бы не было здесь, если б я вас недолюбливала.

Франсуаза обхватывает Хлою за шею, прижимается щекой к ее волосам. Она выше ростом, чем Хлоя. Ее выходка, отчасти ребяческая, отчасти неуместная, будоражит Хлою. Эта плоть как бы вобрала в себя близость к Оливеру, как бы отчасти принадлежит и ему. Нетрудно вообразить, что это Оливер обнимает Хлою руками Франсуазы — дарит ей некую опосредованную ласку через третье лицо. Хлоя стоит недвижимо, не отвергая ее, но и не отвечая. Франсуаза отступает назад, и тотчас подспудный смысл ее порыва — коварство, или злой умысел, или хотя бы раскаяние — рассеивается, остается чистое ребячество. Как ребенок, она за считанные секунды утешилась, горе прошло, а вместе с ним — враждебность и сознание вины.

Франсуаза. А, так вы меня простили. Все опять хорошо. Мы все будем счастливы. А повидаться с подругами в самом деле так приятно, в особенности когда это давние, закадычные подруги. Оливер говорит, вас с ними водой не разольешь, и это про вас сказано: вор вора кроет. Вы правильно сделали, что поехали в Лондон, мы в этом сходимся, Оливер и я. Друзей сохранять очень важно — после определенного возраста.

Вор вора кроет! Что же крали они друг у друга, Марджори, Грейс и Хлоя — молодые, отчаянные? Да все. Родителей и возлюбленных, детей, даже представление о себе.

Но перед этой галльской нахалкой Хлоя отступается от подруг.

Хлоя (греша против истины). Не очень-то они для меня важны.

Франсуаза. Какая жалость! Я, конечно, другое дело. В моем возрасте не обязательно иметь много друзей. Возлюбленных — да. Друзей — нет. И уж во всяком случае — подруг, подругам нельзя доверять.

Франсуазин жених накануне свадьбы сбежал с ее лучшей подругой.

35

По настоянию Элен Марджори покидает «Тополя» и водворяется в хэмпстедский дом. Война, ковыляя на перебитых ногах, близится к концу.

Жуж-жж-ит.

Что — пчела?

Или оса?

Нет, это жужжит бомба.

Самолет-снаряд, последняя надежда Гитлера, тайное оружие отчаяния.

Бомба-робот, майский жук, пукалка, ну а если отбросить эмоции — самолет-снаряд.

Пока раздавалось жужжанье, можно было не волноваться. Но вот жужжанье смолкало, и тогда ты знал, что бомба вот-вот упадет, причем не исключено, что на тебя.

Марджори, одна-одинешенька в огромном Фрогнал-хаусе, слышит те же бомбы, что и Оливер у себя в Ист-Энде. Она приветствует их жужжанье. Кто-то где-то думает о ней. Вот до чего дошла Марджори.

Ну а Элен? Элен упорхнула на юго-запад Англии, в Тонтон, там у нее очередная штаб-квартира. Ходит Элен в пламенно-алой фуражке, красит губы пламенно-алой помадой, возит на машине генерала и останавливается в тех же гостиницах, что и он. Ее, как и Марджори, угнетает Фрогнал-хаус. Хлопья отсырелой штукатурки свисают с потолка в длинных, низких, изогнутых комнатах. Металлические карнизы для штор, что бегут по потолку, сходясь и расходясь, точно рельсы возле железнодорожного узла, проржавели. Рыжие чешуйки осыпаются с них на белесую, давным-давно не вощенную, покоробленную от сырости мебель. Ползучие плети сорняков жмутся к дому, заглядывают в иллюминаторы. Крыша по-прежнему протекает; в доме завелась сухая гниль, постель и книги насквозь пропахли плесенью.

Элен нет дела, в каком состоянии дом и его обстановка. Она считает, что это мужская забота. Что не мешает ей жаловаться, как в нем тоскливо и уныло. Наезжая в Лондон, Элен останавливается в гостинице «Коннот», где и ныне подают к чаю огуречные сандвичи, и не переступает порога Фрогнал-хауса. Марджори, напротив, редко выходит за его порог. А как же — вдруг воры, нельзя допустить, чтобы дом пустовал. (Элен живет в вечном страхе перед грабителями и насильниками. Знакомым мужчинам, будь они хоть генералы, хоть кто, вменяется в обязанность заглядывать под кровать, без этого ей не уснуть спокойно.) Да и потом, со дня на день вернется Дик. В письме из Красного Креста сказано, что его должны репатриировать, во имя гуманности. Стели ему постель, Марджори.

Вот и живет Марджори одна в запущенном, пыльном, промозглом доме. Готовится заочно сдавать экзамены на аттестат зрелости. Латынь, греческий и французский. Элен, хоть и не перестает сетовать на дороговизну, все-таки оплачивает счета, которые присылает школа. На жизнь она дает дочери десять шиллингов в неделю.

По понедельникам Марджори ходит в магазин за продуктами, какие полагаются ей на неделю по карточкам, отправляет по почте выполненные задания и возвращается домой. Зачастую от одного понедельника до другого она не выходит на улицу. Раз в месяц, на субботу и воскресенье, ездит в Алден к Сонгфордам. Ездить чаще ей не по карману.

Однажды, когда Элен проездом в Лондоне, она встречается с дочерью за обедом в «Конноте». С томным видом Элен отдает должное кеджери, жаркому из рыбы, риса и пряных приправ.

На Элен кремовый чесучовый костюмчик и желтая шляпа. Годы как будто не старят ее, лишь прибавляют ей изысканности. Марджори одета в серую поношенную отцовскую фуфайку, завалявшуюся в платяном шкафу, и коричневую юбку, которую дала ей поносить Грейс. В честь такого события, как обед в «Конноте», она повязала шею бордовым шарфом. И разговор у них за обедом происходит вот какой.

Элен. Что ты так отощала, Марджори? Надеюсь, ты не забываешь делать упражнения для бюста.

Марджори. Не забываю, мама.

Элен. Корпишь день-деньской над книжками, согнувшись в три погибели! Это же портит фигуру.

Марджори. Ну, портить-то особенно нечего.

Элен. Главное — верить самой в свою привлекательность, Марджори, тогда и другие поверят. Я все-таки неспокойна за тебя. Тебе не слишком одиноко? Бр-р, одна в пустом доме…

Марджори. Не беспокойся напрасно, мама. Пожалуйста. У меня все в порядке.

Элен. Понимаешь, кому-то быть в доме необходимо. Сторожа в такое время взять негде. Хорошую прислугу теперь днем с огнем не сыщешь. Говорят, всех призвали на военную службу, хотя я подозреваю, они просто набивают себе цену, и это в дни всенародного бедствия! А если бы и нашелся сторож, это все равно что своими руками отдать вору ключи от дома! Скажи, а ты ешь достаточно?

Марджори. Конечно, мама.

Элен. Я знаю, нормы сейчас очень скудные, а впрочем, всем нам приходится в чем-то себе отказывать. Тем более ты от природы субтильна, тебе и по карточкам должно всего хватать с лихвой. Кстати, а на одежду карточки ты с собой не захватила? Вот умница. Сколько тут у тебя набралось талонов? Шестьдесят семь? Дивно! Я как раз присмотрела себе на распродаже у «Харродза» премилое зимнее пальтишко такой мерзлячке, как я, положительно небезопасно возить своих генералов, если не укутаться потеплей. Тебе-то хорошо, сиди себе у камина и грейся сколько угодно.

Марджори. Я никак угля не раздобуду.

Элен. Боже ты мой, где твоя смекалка? В саду, дорогая моя, столько валежника, что топке линкора хватит на целый месяц. И будь добра, Марджори, не оставляй после себя на кухне крошки, слышишь? Мне только мышей недоставало в доме. А как у тебя подвигаются занятия?

Марджори. Очень хорошо. За сочинение по латыни получила пять с плюсом.

Элен. Хм, обязаны же они хоть что-нибудь давать, когда дерут такие деньги. Не сомневаюсь, все эти преподаватели со степенями — мошенники и дезертиры, если не почище. Иначе шли бы работать в приличные школы. Не сиди, милая, с таким кислым лицом, помни, скоро тебя ждет встреча с папой.

Марджори мысленно видит, как по изящной и неметеной лестнице к ней бредет, спотыкаясь, слепой незнакомый калека, называет ее дочерью, — и сердце у нее падает.

Элен. Что бы нам придумать, Марджори, насчет твоих волос? Нельзя показываться отцу на глаза дурнушкой. Мы же знаем, какой он ценитель женской красоты. И потом, выглядеть как можно лучше — долг женщины, особенно во время войны. Пусть мужчины по крайней мере знают, за что воюют. Попробуй-ка, пожалуй, расчесывать их щеткой по сто раз с обеих сторон.

Марджори. Пробовала. Они стали какие-то сальные.

Элен. Лучше сальные волосы, чем стог сена.

Марджори возвращается домой. Элен дает ей сверх обычного десять шиллингов, и Марджори благодарна. Она покупает на десять шиллингов бумаги и прочих канцелярских принадлежностей для своих заочных заданий.

Марджори надеется, что ей недолго ждать, когда на нее упадет самолет-снаряд. Ей начинает казаться, что в доме завелись привидения. Она долго набирается храбрости, когда нужно пройти из гостиной на кухню. Между ними словно нависла незримая завеса, и Марджори едва удается отдернуть ее. А на кухне навстречу ей подымается неведомая сила, твердя настойчиво и беззвучно: уходи, ступай отсюда. Чаще всего Марджори так и поступает.

Свои продукты Марджори съедает сырыми в столовой, а воду набирает в ванной комнате.

Ей становится все труднее выходить на улицу. Впрочем, ей и ходить-то особенно некуда. Встречные представляются ей далекими, чужими, точно обитают на иной планете. Когда она ходит по понедельникам за покупками, собственный голос звучит для нее глухо, как из-под воды, гулом отдается в ушах. А слова звучат такой тарабарщиной, что ей странно, когда продавец понимает их и выдает ей продукты в обмен на деньги и карточки.

Марджори семнадцать лет. Она живет в страшном сне. Только со страниц учебников к ней по каплям просачивается жизнь. И Марджори составляет очень толковый ответ на задания некой мисс Дженет Фэрфакс, магистра гуманитарных наук, которая проверяет ее сочинения по латыни, присовокупляя время от времени слова ободрения — превосходная работа! Бездна вкуса! Какая свобода во владении языком, не только живым, но и мертвым!

Марджори готова допустить, что магистр — дутая величина. Либо мошенница, либо дезертир, отлынивает от службы во Вспомогательных территориальных войсках. Либо просто старая дева, которая содержит кафе и ничего не смыслит в науках. Тем не менее ей приятно. Чуточку теплее становится окоченелой душе.

Марджори приходит домой из магазина. Занимается, ест, прибирает в доме и в сумерках запирается у себя в комнате, забаррикадировав двери. Но неведомое, что обитает на кухне, перешло уже и в столовую. Оно расползается. Марджори ест в спальне. На той стороне дома, где ванная, не так страшно. В иллюминаторы над лестницей светит солнце, разбрызгивая по каменным пологим ступеням лужицы желтого света.

Жуж-жж-ит. Ближе и ближе! Лебединая песня Гитлера. Упади сюда, прошу тебя. Пощади другого. Выбери меня.

Но нет.

На другом конце улицы — мужская частная школа. Все военные годы школьники жили в эвакуации, а недавно вернулись в Лондон. Мимо Марджориных окон проходят туда-сюда молодые люди, и заговорить с ними ей представляется совершенно невозможным.

Среди ночи Марджори просыпается. В комнате кто-то есть — или что-то. Бешено колотится сердце, рука крадучись тянется зажечь лампу у кровати. Щелк! Нет. Ничего. Лишь сознание, что оно здесь, в комнате, что оно приползло из кухни. Для чего бы? Марджори пулей вылетает за дверь, пробивается сквозь невидимую завесу, и завеса нехотя расступается, пропуская ее. Всю ночь Марджори сидит на лестнице, освещенной электрическими лампочками, а за иллюминаторами сияет полная луна.

Назавтра возвращается ее отец. Дик. На одном глазу у него повязка, другой помутнел, но кое-что видит. Несмотря на это, Дик ходит, выставив перед собой прямую руку, словно бы отстраняя препятствия на своем пути. Он страшно худ, на голове у него ежик едва отросших волос. Марджори его совсем не помнит; у Дика же явно есть о чем поразмыслить помимо нее. Его приводит сотрудница Красного Креста. Заботливо укладывает в постель и говорит Марджори, что нужно просто ждать и ни о чем не тревожиться.

А где же Элен? А Элен на Шетландских островах, сопровождает американского генерала, который обследует Северную линию оборонительных сооружений. И к тому же давно мечтал поглядеть на шетландских овец, а точнее, с самого детства, когда ходил в шетландском дорогом свитерочке. Когда-то еще представится ему в жизни такая возможность? Элен, равно безотказная днем и ночью, везет его к овцам на машине. Марджори немедленно дает ей телеграмму — но до Шетландских островов далеко, и почта работает с перебоями, и Элен телеграмму не получает.

Так проходит понедельник.

Марджори пробуждается к жизни, она не задумываясь идет на кухню. Заваривает чай и поджаривает для Дика гренки, бухнув на сковородку недельную норму масла. Дик спит, лежа на спине, просыпается, ест и опять ложится. Временами просто лежит с открытыми глазами, помаргивает, думает. О чем?

Так проходит вторник.

Жуж-жж-ит.

Не падай, прошу тебя.

Уф, пронесло.

Так проходит среда.

Дик садится, улыбается, берет Марджори за руку.

— Ну что, Маргаринчик, — говорит он. — Не окрестить ли нам тебя Маслицем. — И опять засыпает. Какое, оказывается, небывалое и драгоценное чудо — масло!

Так проходит четверг.

Ночь. Марджори спит. Дик встает с постели и по освещенной луною лестнице идет на чердак обследовать свои книги. Он видит плесень, он слышит запах гнили. Он спускается на кухню и умирает от сердечного приступа.

Это происходит в пятницу.

Марджори находит Дика на кухонном полу. Возвращается Элен. В Красном Кресте объясняют, что такого исхода следовало ожидать — кажется, они это дали понять достаточно ясно? Элен объявляет, что во всем виновата Марджори, потому что не вызвала ее домой. Во всяком случае, она ужасно расстроена.

Так проходят суббота и воскресенье.

Марджори едет в Бишопс-Стортфорд сдавать экзамен по латыни. Какая ты бесчувственная и жестокая, говорит Элен.

Так проходит понедельник.

Ничего себе неделька!

Жуж-жж-ит.

Кыш, окаянная муха, отвяжись!

По всем трем предметам Марджори кончает с отличием.

36

Марджори, Грейс и я. Как справляемся мы с приступами ужаса и боли, которые обрушивает на нас наше замужество, наша жизнь? Когда мы лежим в постели без сна и знаем, что, если не предпринять что-нибудь (а предпринять мы бессильны), случится самое страшное: погибнут дети, или попадут в тюрьму, или станут калеками или же распадется наш дом, нас покинут, нам уготовано забвение и одиночество. Когда мы рыдаем и плачем, и хлопаем дверью, и знаем, что нас обманывают и предают, помыкают нами, нас не желают понять, и жизнь разбита, и уже ничего не поправишь. Когда мы одиноко бродим в ночи, замышляя убийство, самоубийство, супружескую измену, месть — и идем домой, и ложимся спать, а наутро встаем с красными глазами, и все идет по-старому.

А самое страшное — либо случается, либо нет. И не понять, действительно ли надругались над тобой или тебе только кажется. Жизнь продолжается.

Марджори справляется с ударами, уходя в болезни. Она запугивает себя сердцебиениями, смещением позвонков, вывихами, желудочными коликами. Выкарабкивается из беспричинных страхов и плюхается в депрессию. Сдает очередной экзамен, а у самой раскалывается голова и дрожат руки. Составляет очередную докладную записку. В очередной раз меняет работу. Жизнь продолжается.

Грейс — немедленно действует. Выталкивает взашей провинившегося любовника, бьется в истерике, вцепляется кому-то в глотку, разбивает семью — свою или чужую, выкрикивает по телефону непристойности, очередной раз подает в суд, требует наложить арест на имущество и, спустив пары, утихомиривается. Идет к парикмахеру и настаивает, чтобы маникюрша делала ей и педикюр. Жизнь продолжается.

Я же, Хлоя, как до меня моя мать и Эстер Сонгфорд, следую иной традиции. Не отклоняюсь от общего русла, по которому, как я подозреваю, устремляется в своих действиях и противодействиях женское большинство — когда покинутые жены нанимаются в прислуги, разведенные ходят убирать квартиры, забытые матери набирают детские прогулочные группы, а несчастные дочери уходят из дому и едут за границу помогать по хозяйству и учиться языку в семье какого-нибудь иностранца.

Скреби и мой, заглушая тоску, окунай руки в мыльную воду, выгребай мусор из раковины, утирай ребячьи носы, гни спину под бременем постылой домашней поденщины, а в конце дня уже ломит поясницу, а суставы уже сковывает артрит. Жизнь продолжается.

37

Грейс выходит замуж первой и приезжает в Алден покрасоваться, показать себя — на пальце кольцо, позади свадьба в белом подвенечном платье (символ невинности), рядом — Кристи.

Кто поверил бы в это годом раньше, когда Грейс едет в Лондон поступать в художественное училище Слейд-скул и провожают ее на алденской станции только Гвинет, да Хлоя, да местный священник. Мать — на кладбище, придурковатый отец — в лечебнице, «Тополя» будут проданы не сегодня завтра. Грейс, уже не тоненькая, а просто исхудалая, заметно нервничает, она словоохотлива и против обыкновения ластится ко всем.

— Жалко, нет Марджори, — говорит Грейс. Они стоят на станции, дожидаясь, когда придет игрушечный поезд. Начало октября, сырой, пасмурный день. Хлоя в эти дни не перестает дивиться непривычной мягкости Грейс. Грейс даже просовывает руку в перчатке под локоть Гвинет, а ведь обычно она держится с матерью своей подруги отчужденно, высокомерно — Гвинет, что ни говори, всего-навсего подавальщица из трактира, даром что держится как воспитанная дама и речь ее ласкает слух.

Но после смерти матери Грейс ненадолго становится скромней и тише и отвечает благодарностью на участие.

— Помните, как вы с Марджори приехали сюда в первый раз? — говорит Грейс. — Сколько было тогда народу кругом. А теперь что-то никого. Повсюду запустение.

— Страшная вонь тогда стояла в поезде, — говорит Гвинет. — Да и время было суровое, грозное. Сейчас — куда лучше.

И все-таки со щемящим сердцем вспоминают они те дни — дни невинных радостей, звонкое время роста. Послевоенный мир угрюм, сер, немолод. Лишения, работа — тоска зеленая. Летные поля закрыты, американцы вернулись домой, военных демобилизовали. Уехал даже Патрик, увозя с собой греховное возбуждение, и добродетель и благопристойность вновь воцарились в Алдене. Эстеровы клумбы заросли одичалой капустой, зато по Эдвиновым решеткам для фасоли карабкаются розы. Никто не одержал верх: ни Эдвин, ни Эстер. В конечном счете оба они оказались на равных.

— Смотри же, Грейс, будь осторожна, детка, — наставляет Гвинет. — Ты слишком молода, рано тебе пускаться одной по житейским волнам.

Священник подыскал для Грейс комнату в Фулеме[27], ее ждет место в Слейде, у нее двести фунтов в банке, и ей не терпится уехать, но Гвинет не перестает тревожиться.

— Не моложе Хлои, — говорит Грейс. Хлое на следующей неделе ехать в Бристольский университет. Гвинет никак не свыкнется с этой мыслью. Семнадцать лет она во всем подчиняла свою жизнь потребностям Хлои. Теперь, когда у нее не осталось сил, чтобы воспользоваться свободой, она свободна.

— И все-таки тебе рано, — говорит Гвинет.

— Ничего, — говорит Грейс. — В Лондоне Марджори. Я буду не одна.

— И запомни, — говорит Гвинет, — никогда не оставайся наедине с мужчиной, тогда и в беду не попадешь. Нехитрое правило. Надеюсь, Хлоя тоже его запомнит.

— Я уверен, что в Слейде есть отделение СХД, — говорит священник.

— СХД? — переспрашивает Грейс.

— Студенческое христианское движение. И в Бристоле тоже, Хлоя. Они вам помогут общаться с другой молодежью, под должным наблюдением. Мы, старые чудаки с духовным саном, не ханжи — тоже понимаем, что девочки хотят встречаться с мальчиками, а мальчики — с девочками.

Грейс вспоминается грязная канава, в которой она лежала в обнимку с Патриком. Хлое — материнская койка и не запертая за Патриком дверь.

— Конечно, — вежливо отзывается Грейс.

— Конечно, — не менее вежливо вторит ей Хлоя.

— Тебе бы повременить годик, — не унимается Гвинет.

Стоит уйти одной матери, как ее место заступает другая.

— Теперь уже поздно, — говорит Грейс.

Грейс сожгла свои корабли. Ее мать умерла, маленького братишку увезли, отец лечится от нервного расстройства. Во всем виновата она, Грейс, и она спит и видит, как бы вырваться из Алдена.

— Почему, не поздно, — говорит Хлоя. — Не садись на поезд, вот и все.

Хлоя опасается, как бы Грейс не встретилась в Лондоне с Патриком. Чего доброго — даже в Слейде. Недаром Патрик, обычно такой скрытный, обмолвился однажды, что после войны, как бывший военнослужащий, воспользуется государственной субсидией на образование и поступит в художественную школу. А вдруг Грейс известно больше, чем ей? Спросить нельзя. Хлоя и Грейс, боясь узнать ужасное, никогда не заговаривают о Патрике, и от этого главного умолчания тянется целая цепь мелких побочных умолчаний.

Все же, если тобой позабавились и бросили, уж лучше молчать об этом. Иначе крайне унизительно. Это понимают обе.

А между тем подозрения Хлои напрасны. Не в Слейд поступает Патрик, а в Камберуэллскую художественную школу в южной части Лондона и если с кем и встречается, так это преимущественно с Марджори. У Марджори, как-никак, в полном распоряжении большой дом, а платить за жилье, когда можно не платить, не в Патриковых правилах. Он отыскивает у себя в записной книжке ее адрес. Адрес дала ему Хлоя.

Патрик. Потрясающий дом! Полный декаданс!

Марджори. Я бы навела порядок, да не представляю себе, за что сперва браться.

Патрик. Это было бы варварством. Мне он нравится именно таким. Ты что, здесь совсем одна?

Марджори. Да. Мама в Южной Африке.

Патрик. И тебе не бывает одиноко?

Марджори. Бывает.

Патрик. Замки, судя по виду, не очень-то надежные.

Марджори. Совсем ненадежные. Иногда проснешься утром, парадная дверь — настежь. А кухней я вообще не пользуюсь, там водятся духи.

Патрик. Это чьи же?

Марджори. Я сказала бы, дух моего отца, но это началось задолго до того, как он умер там, на кухне. Хотя, возможно, временные измерения у духов не совпадают с нашими.

Патрик. Дух — проекция живого человека, а не мертвого. Он давно убрался бы отсюда, если бы ты сама не была так подавлена и несчастна.

Марджори. Почему ты решил, что я подавлена и несчастна?

Патрик. А по прыщам на подбородке.

Марджори до того поражена, что забывает обидеться. Мысль о том, что между душевным состоянием и телесным существует взаимосвязь, потрясает ее, словно откровение.

Марджори. И какой же есть способ от этого избавиться?

Патрик. Очень доступный. Пустить меня в жильцы.

Патрик улыбается ей. Какой он сильный, молодой, здоровый и широкоплечий; как разумна, бесхитростна и необременительна его просьба. Можно подумать, он не уголовника сын, а фермера.

Марджори. Мама не любит, когда в доме чужие.

Патрик. Твоя мама — в Южной Африке.

А ведь верно, проносится в голове у Марджори, с оттенком — мыслимо ли? — злой радости.

Патрик. И потом, какой же я чужой.

Опять верно. Однажды, в 1946 году, Патрик целовался с Марджори, упираясь сильными ладонями в ее ладошки, пригвоздив ее спиной к стволу тополя, и как знать, чем бы это кончилось, если бы внезапно не брызнул дождик — или, точней, если б не тополь им подвернулся, который без толку воздевает к небу свои ветви, а приличное раскидистое дерево, под которым можно укрыться. Какая дрожь охватила тогда Марджори! Патрик Бейтс, взрослый мужчина в военной форме, а что она? Так, нескладная, некрасивая дочка Элен, и больше ничего. «Ничего, — сказал он тогда, словно зная о ней такое, чего не знала она сама, а что может быть сладостней этого. — Не беда».

И Марджори отступает в сторону, а Патрик вступает в дом. Он глядит на длинный потолок гостиной, где сбегаются и вновь разбегаются карнизы, на которых висят коричневые, травленные молью шторы.

Патрик. Что это за сырое пятно?

Марджори. По-моему, с крышей неладно. Хуже всего, когда пройдет дождь. Непонятно. До крыши еще два этажа. Как может доходить досюда сырость?

Патрик. Я этим займусь.

Но до этого у него так и не доходят руки.

Патрик въезжает со своими красками, с холстами и подрамниками, с чемоданами и располагается в гостиной. Днем ходит в Камберуэлл, вечерами пишет; сперва натюрморты, потом — Марджори, сперва в одежде, потом — обнаженную. Ни на что иное он в отношении ее не покушается. Ему не нужно, чтобы она готовила ему, стирала или убирала. Он довольствуется вареными бобами и ест их прямо из банки, не разогревая, а Марджори удивляется, как она сама до такого не додумалась, и следует его примеру. Гордые, полные сил, они в эти дни не желают никому и ничем быть обязанными.

Прыщи понемногу сходят у Марджори с подбородка.

Элен переезжает в Австралию. Она забывает внести плату за два триместра в Бедфорд-Колледж, где Марджори изучает классическую литературу. Секретарь вызывает Марджори к себе и, говоря об Элен, беззлобно вздыхает — ох уж эти трудные родители. Негодующая Марджори пылко вступается за мать, предпочитая свалить ее вину на почту. По совету Патрика она продает три портрета Этти[28], по пятнадцати фунтов каждый, и платит за обучение. Портреты валялись в саду, в дровяном сарае, Патрик наткнулся на них и принес в дом.

Как-то ночью Марджори, которой в последнее время спалось безмятежно, вдруг просыпается, в ужасе ощутив у себя на щеке призрачное дыхание, и летит к Патрику, ища защиты. Патрик, не раздеваясь, спит на полу под грудой одеял рядом с длинным, некогда роскошным диваном. Он не пускает Марджори к себе, хотя и сам не очень-то понимает почему.

Он прогоняет ее назад, в спальню, где дышит и колышется темнота, которую в эту ночь не в силах рассеять никакое электричество.

— Если ты — избранница нечистой силы, — объясняет он ей за завтраком, поедая из банки холодные макароны с сыром, — а я очень подозреваю, что так оно и есть, — тогда кто я такой, чтобы вторгаться между тобою и демонами, которыми ты одержима? Это слишком опасно.

— Да, но я так боюсь, — говорит она. — И вообще, что это ты несешь? Я же знаю, это только проекция и нервы и так далее. — Она не влюблена в Патрика. Он чересчур ей близок. Он для нее как бы и отец, и брат, все вместе.

— А ты лежи себе и получай удовольствие, — говорит Патрик. — Как всякая другая женщина. Кто вас знает, что вы там плодите, ты и твой гость из иного измерения. Не с домом твоим неладно, а с тобой. Очень мне надо подцепить от тебя душевную проказу.

— Это не заразная болезнь, — убито говорит Марджори. Неужели к ней так и будет липнуть без конца все страшное?

А болезнь-то, пожалуй, у нее все-таки заразная, по крайней мере она так или иначе перелается. Через несколько месяцев Патрик приходит из колледжа с непочатой бутылкой коньяку «Гран-Марнье», найденной в сточной канаве, и они с Марджори распивают ее вдвоем, а утром, в тяжком похмелье, просыпаются вдвоем на полу, и не разберешь, где чья нога и рука, и, хотя в памяти у Марджори не сохраняется четких впечатлений о том, что именно произошло накануне, тело ее твердо знает, что сегодня оно уже не такое, как вчера, — так, неведомо для себя, получает она нечто вроде разового пропуска в те миры, о существовании которых дотоле знала лишь понаслышке.

Что касается Патрика, то примерно с этих пор присущее ему добродушие определенно заволакивается мутной пеленой, или, быть может, дело лишь в том, что на свойствах его личности начинает сказываться неистовый мрак, которым было отмечено его вступление в жизнь, — как бы то ни было, он обретает отныне дар навлекать несчастья, не столько на себя, сколько на головы других, менее к ним приспособленных людей. Сам-то Патрик, можно сказать, с младых ногтей приобрел иммунитет против Марджориной болезни — другие, которым больше повезло при рождении, им не обладают. Этих других отныне и выискивает Патрик, дабы в свою очередь заразить губительным недугом.

Редко случается, чтобы близость одного человека с другим ничего не значила и ни к чему не вела; в лучшем случае она порождает детей, в худшем — смерть, в самых низменных своих проявлениях — болезнь и унижение, в наиболее обыденных — общественное положение и умиротворенность, в самых глубоких и сокровенных — духовное обновление, прилив сил, счастье, и никакими морями «Гран-Марнье» не смоешь ни единого ее мига.

Все те безликие, непримечательные, что снуют взад-вперед по улицам наших городов, — не следует недооценивать их, ту силу, какую носит в себе каждый, ту роль, какая отведена ему в великом и замысловатом порядке вещей.

У Патрика нет привычки недооценивать людей. В этом его сила.

Однажды к Марджори в Фрогнал-хаус заходит Грейс и, обнаружив там Патрика, моментально исчезает. Грейс в эти дни выдает себя за непорочную девственницу.

Ибо Грейсов Кристи считает чрезвычайно существенным, чтобы любимая им женщина была непорочна, при том что сам же всеми силами стремится ее от этой непорочности избавить.

38

Кристи в том году — Завидный Жених номер один. Месяц за месяцем лежат на земле, все уплотняясь, зимние снега, пол-Европы голодает, и бомбардировщики летят в Германию не с бомбами, а с продовольствием; газ еле теплится, бессильно опадая, электрические лампочки мигают; незнакомые люди, ища поддержки и тепла, жмутся ближе друг к другу — и, как светоч надежды и упованья, сияет на Грейсовом горизонте Кристи. Образец мужского совершенства, четкий, твердый, стремительный. Мечта, предел желаний. Уже не диплом, не служение искусству, не слава и признание — нет. Один Кристи.

Грейс любит его. И как! Сердце у нее колотится при виде его, нутро млеет от томления. Но она не хочет, она не может поддаться его объятьям. Под строгим присмотром он везет ее кататься на яхте (да, он ходит под парусами); под несколько менее строгим берет с собой в горы (да, он занимается альпинизмом). Он предлагает купить ей квартиру (да, ему это по средствам), но она отказывается. Нет, Кристи, спасибо, не надо брильянтов. И часиков на руку тоже. Не надо подкупать меня дорогими подарками, мой ненаглядный. Шоколад — да, ах как мило! И орхидеи — да, и обеды в ресторане, и провожанье на такси, и поцелуй — тоже да, и — да, ты можешь положить мне руку на грудь (ая-яй, как мы нехорошо себя ведем), и — быстро, быстро — спокойной ночи, Кристи. Единственный, любимый, самый лучший. Я умереть готова за тебя, но спать с тобой — не согласна.

По дороге домой Кристи делает остановку в Сохо и проводит час с проституткой. Как еще ему остаться в живых?

Она любит его. Она стремится во что бы то ни стало выйти за него замуж. Как еще ей остаться в живых?

— Я не могу, — лепечет сквозь слезы Грейс, выскальзывая из его объятий где-то на пустынном берегу. Ночь. Светит луна. Весь мир затаился в ожидании. — Не могу. Я не такая. Я знаю, если я скажу нет, ты оставишь меня, и тогда я умру, но все-таки — нет, нет, нет. Ах, Кристи, если бы ты знал, как я тебя люблю!

Ах, как она отчаянно рискует! Кристи и впрямь близок к тому, чтобы ее оставить, она и не подозревает, насколько близок. Грейс смущает его покой, сперва ночью, а потом и днем, а у Кристи дел по горло, его ждет строительство, ждет контора, люди, его ждет впереди миллион.

Грейс получает в Слейде Первый приз, который присуждается неофициально — не самой лучшей, а самой обольстительной студентке года. Кристи остается. Он уважает успех. У Грейс невероятные глаза; кожа, в усиленной борьбе за непорочность, обретает матовую порочную бледность. При ходьбе у нее изредка подламываются колени, точно у жеребенка, который делает первые шаги. Стоит лишь подтолкнуть ее, чудится Кристи, и она упадет, точно спелый плод.

А Грейс, как ни подталкивай, не падает. И побеждает.

— Грейс, ты согласна стать моей женой?

Какого жениха подцепила, твердят все кругом в один голос! Тридцатилетний высокий красавец, выходец из Южной Африки, сын крупного землевладельца; юность в богатом доме, среди сожженного африканским солнцем вельда и чернокожих слуг, наивные представления об английской жизни, почерпнутые из кинофильмов вроде «Кавалькады», «Миссис Минивер», «Недолгой встречи», «Достань с неба звезду»; состояние, нажитое на предварительно напряженном бетоне, внедрение новых, облегченных конструкций. Оказывается, в наши дни на лондонской глине можно вести высотное строительство, какое раньше никому и не снилось. Лондон может стать Нью-Йорком. Кристи первым додумывается до этого. С коэффициентом безопасности пока неясно. Никто с уверенностью не может сказать что-либо по этому поводу. Если у кого-то возникают сомнения, Кристи не колеблясь их отметает.

Свадьбу Кристи устраивает с той же распорядительностью, с какой устраивает все остальное. От мечты устроить точь-в-точь такую же, как в кинофильме «Отец невесты», он вынужден отказаться, поскольку мать невесты в могиле, а отец — в Борнмуте и ничего общего с невестой иметь не желает, но все, что зависит от Кристи, — сделано.

Сначала — венчание, церковь в суссекской деревушке, где у Кристи живет тетка-англичанка. Потом — прием в шатре, разбитом в саду. Сияет солнце, звонят колокола, цветут цветы, невеста, непорочная, прекрасная, воздушная, идет в белом платье к алтарю. Жених становится рядом, священник благословляет их союз. Где вы еще видели такую очаровательную пару? Огуречные сандвичи, клубника, шампанское. И гроза. Смех, слезы, молодые садятся в «бентли», впереди — медовый месяц в Корнуолле, сзади, по обычаю, привязаны старые башмаки.

Ах, эти рыбацкие домики, эти безлюдные, скалистые берега. Целуйся и обнимайся, сколько душе угодно, кругом, на многие мили, — ни души. (Теперь не то. Через пять минут какой-нибудь спасатель заберет тебя за непристойное поведение в общественном месте.) Кристи насытился, Грейс, полная томности и неги, — тоже. Деликатно, но настойчиво он осведомляется насчет ее утраченной девственности. Это немаловажное обстоятельство.

Увлечение верховой ездой, говорит она.

Что ж, в конце концов, бывает и такое.

Потом — назад, в Сент-Джонз-Вуд, к обязанностям молодой супруги. И нет, казалось бы, в эту пору невинности никаких видимых оснований сомневаться, что Грейс и Кристи будут, как в сказке, жить-поживать и добра наживать в любви и согласии.

Грейс ухитряется даже забеременеть в первую брачную ночь.

Что за верный глаз, какая ловкость, удачливость! Вести так смело игру с судьбой! Какое чувство меры — точно знать, чего хочешь, и не замахиваться на большее.

Хорошее время!

В марте у Грейс рождается мальчик. Пьер. Через два года она рожает Петру. Дети — хрупкие, слабенькие, плаксивые, как будто деды и прадеды вложили всю свою могутность в родителей, ничего не оставив на долю следующего колена. Грейс любит их без памяти.

А Марджори! Марджори едет на свадьбу Грейс. (Патрика не приглашают.) Она счастлива за подругу, и кожа у нее на лице гладкая, без единого пупырышка. На ней платье нового силуэта, с мягкими, неподложенными плечами, узкое в талии и с пышной юбкой, — и, между прочим, могла бы не стараться девушка, потому что на свадьбе, спасаясь от грозы под дубом, она знакомится с Беном, которому решительно все равно, как она выглядит, но очень нравится слушать, что она говорит.

Не проходит и трех недель, как она бросает Фрогнал-хаус и перебирается в тесную квартирку в западной части Килбурна, где живет Бен. Бен учится на архитектора и приглашен на свадьбу потому, что Кристи связан деловыми отношениями с его отцом. Самому Бену те методы, которыми Кристи пользуется в делах, не говоря уже о строительстве, внушают серьезное недоверие, но он держит его при себе. Родные Бена — сионисты. Марджори в сомнении, не следует ли ей, дочери еврея, с сочувствием относящейся к этой многострадальной нации, тоже перейти в иудейскую веру? Однако Бен, который приемлет свой иудаизм скорее в политическом, нежели религиозном аспекте, считает это излишним. А пожениться — с этим они всегда успеют. Оба твердо верят, что впереди у них долгая совместная жизнь. К тому же, если пожениться, Марджори теряет стипендию, которую после многочисленных писем от адвоката и высочайших повелений от Элен из далекой Мексики ей наконец-то с неохотой предоставляют местные власти.

Хлоя тоже получает приглашение на свадьбу Грейс, но приехать не может. У Хлои сейчас совершенно иные заботы.

39

Хлоя вызывается приготовить ужин детям, но Франсуаза, которая уже совсем повеселела, забыв о мимолетном огорчении, слышать об этом не желает. Хлое разрешается в крайнем случае подсобить ей, но не более того. Франсуаза хозяйничает на Хлоиной кухне, как у себя дома. Хлое как-то неловко, точно не Франсуаза, а она здесь чужая.

Есть люди, думается Хлое, которые всюду умеют чувствовать себя как дома. Франсуаза, беззаботно мурлыкая себе под нос, громыхает кухонной посудой, принадлежащей другой женщине, и в ус не дует. Хлое же понадобилось самое малое лет десять, чтобы освоиться в собственном доме. Как будто, с детства бездомная, вынужденная ютиться вместе с матерью в единственной убогой комнатенке, она считает себя не вправе завести нормальный дом. Зрелые годы ее отравлены сознанием, что она в этой жизни ни на что не имеет права и может обладать лишь тем, что урвет для себя украдкой, когда никто не видит.

Чему, понятно, в немалой степени способствует Оливер, безгранично расширяя пределы своего влияния, ибо он, и он один, решает, какого цвета клеить обои в комнате для гостей, какими книгами уставить полки, каким газетам быть поутру в почтовом ящике, какими продуктами заполнять кладовую, чем опрыскивать тлю в саду и сколько должно быть денег у Хлои в кармане. И в то же время Хлоя не может не признать, что повинны здесь, как водится, обе стороны. Одна протягивает загребущие руки, другая, то ли из робости и лени, то ли по глупости, а может быть, в силу привычки, не дает себе труда отвести их. В конце концов, Хлое достаточно зайти в магазин садово-огородных принадлежностей, купить нужный ядохимикат для истребления насекомых, набрать его в опрыскиватель вместо мыльной воды — и прости-прощай, уважаемая тля.

Другой вопрос, сделает ли она это. Ответ: нет, не сделает.

Когда Оливер впервые встречается с Хлоей, она чинно восседает на подушке. Она стесняется и чувствует себя среди других не в своей тарелке. А выражается это в том, что она задирает породистый точеный носик и напускает на себя неприступность. У Хлои нет молодого человека, и ей охота, естественно, чтобы приписывалось это не неумению завлекать, а сугубой разборчивости. Тем более что она вообще мнительна и ранима, ей унизительно сознавать, что ее жалеют, а ее действительно жалеют, так как у нее нет приличного дома, приличной семьи, приличного платья — и даже, как она подозревает, приличного бюста. (Не бюст, а недоразумение, эти скромные припухлости, которые она так старательно намыливает, и ополаскивает, и вытирает по утрам. Ерунда какая-то. Правда, сравнивать ей по-настоящему не с чем — другие девушки, подобно ее матери, одеваются и раздеваются, моются и вытираются либо в одиночестве, либо занавесясь полотенцем.) И хотя за последнее время она фунтов на пятнадцать прибавила в весе — живет в студенческом общежитии и пополнела от избытка картошки и недостатка личного счастья, — этот лишний вес, похоже, целиком отложился на бедрах. Что, если ей суждено кончить с грушевидной фигурой, как у Марджори? Вот что пугает ее пуще всего. И сейчас, когда она, задрав носик, восседает на подушке, ей туго врезается в живот пояс ситцевой юбчонки. Ситчик — очень славненький, розовый в клеточку — служил некогда занавеской у входа в женский туалет в «Розе и короне», пока не выгорел безнадежно на предвечернем солнце.

Итак, Оливер приходит на вечеринку поздно, и только потому приходит, что никак не мог уснуть, а вообще хозяина он терпеть не может, гостей соответственно тоже, а про Хлою ошибочно решает, что эту девчонку, восседающую на подушке, чистюлю и недотрогу и наверняка из тех, что особенно бесят его при ближайшем знакомстве, привел председатель Студенческого театрального общества, который сидит у Хлоиных ног, положив на них голову единственно по той причине, что голова у него трещит и ему не мил белый свет. Когда же наконец он находит в себе силы встать и отправиться на поиски недопитой бутылки, Оливер занимает его место. Он поглаживает Хлоину лодыжку. Хлоя опускает глаза и видит черную курчавую шевелюру, шелковистую и буйную. Закрадывается ли к ней в эту минуту предчувствие, сколь привычна ей станет эта самая шевелюра? Сколь бессчетно ей предстоит наблюдать за завтраком, как упруго курчавится эта шевелюра, как постепенно редеет, опадает? Пожалуй. А иначе зачем бы ей оставаться на месте, и слушать, и отвечать, не повинуясь первоначальному побуждению встать и уйти или хотя бы уж, на худой конец, убрать подальше от него свою лодыжку, а вместе с нею — и свое будущее?

Оливер. Почему это вы так много о себе воображаете?

Хлоя лишается дара речи.

Оливер. Ага, стало быть, не снисходите до ответа!

Как черны у него глаза, как гневен рот. Рукава его рубашки закатаны. Его руки волосаты и мускулисты. Он подвигается и садится на подушку рядом с ней. Хлоя незаметно отъезжает на самый краешек, но все равно их тела соприкасаются. Оливер усмехается.

Оливер. Что вы, девушки, так трясетесь над собой?

Хлоя по обыкновению немедленно чувствует себя виноватой. Стоит кому-нибудь заметить: «Идет дождь», как Хлоя тотчас отзывается: «Извините».

Хлоя (верна себе). Извините.

Оливер. Да вы не виноваты. Воспитание такое… Какие у вас красивые ручки. Сразу видно, не очень-то они знакомы со стиркой, угадал? А вот у меня мать умерла оттого, что брала стирку на дом. Нажила себе рак печени. Жавелевые пары канцерогенны, как вы знаете.

Нет, Хлоя не знает. Она потрясена. Оливер придвигается ближе. Другие парочки давно заняли горизонтальное положение, одни они вертикальны. Две свечи догорают, остальные кто-то задул. Глаза Оливера поблескивают в темноте. От побуждения встать и уйти не осталось и следа.

Оливер. Не огорчайтесь, она была представительницей трудового сословия, и только. Такая, знаете ли, комическая фигурка, какие вам не раз встречались в романах. Одно несомненно — этим, что разлеглись на полу, никогда не опрокинуть существующих порядков. Слишком уж озабочены личной жизнью. Согласна ли она и может ли он, и если она согласна, то, значит, он определенно не может. Кого волнует Маркс, когда они до сих пор не разберутся с Эллисом и «Психологией секса»? Вы хотя бы отдаленно догадываетесь, о чем я толкую?

Хлоя. Нет.

Оливер. Тогда и толковать ни к чему. Расскажите мне лучше о себе.

Хлоя. Не о чем рассказывать.

И он ей верит.

Оливер. Почему у тебя холодные руки? И что ты такая скованная? Почему не расслабишься? Хочешь, пойдем ко мне?

Хлоя, зачарованная, позволяет ему увести себя в мансарду, где он живет. Оливер кипятит чай и разливает его по оловянным кружкам. Возвращаться в общежитие ей поздно — у нее есть пропуск, но он действителен только до часу ночи, потом двери запирают, но Хлое все равно, она не собирается отягощать его своими затруднениями. Не велика беда — перелезет через забор, чем она лучше других.

Оливер рассказывает ей, как умерла его мать, как гнусно повел себя отец, как погибли под бомбами его садик и два его школьных товарища. Он клянет правительство, клянет войну, свое происхождение, свою религию — все это опостылело ему. Он плачет! Хлоя никогда не видела, как мужчины плачут. Не знала, что так бывает. На глаза у нее тоже наворачиваются слезы.

— Лучше бы я плакала за тебя, — говорит она, и вполне искренне. Она обеими руками отталкивает от себя счастье, чудачка.

У Оливера, вообще говоря, нет обыкновения плакать. Сейчас ему и совестно и отрадно. Что она делает с ним, эта тихая, неулыбчивая девочка? Вникает в его горести, готова их разделить — не спешит, как большинство других его знакомых, от них отмежеваться. Оливеру в те дни и в голову не приходит, что прошлое следует похоронить и забыть, — в это Оливер уверует после. Впрочем, после у него есть Хлоя, которая несет за него бремя прошлого. Он, в конце концов, зарабатывает деньги для семьи. Так что Хлое сам бог велел приноравливаться к особенностям его характера.

Но сейчас, раздевая ее, он дрожит; он ведет ее к постели. Ей, как видно, не требуется ни уговоров, ни обещаний. И он уже не хочет ни позлить ее, ни обидеть. Он хочет ее сохранить.

Оливер Рудор и Хлоя Эванс. Любовь с первого взгляда!

Ибо Хлоя не сомневается, что любит его. Она согласилась бы хоть весь остаток жизни провести в его постели, так ей мучительно покидать ее. Хлоя, эта трусиха, которая никогда не отваживалась загадывать на будущее из страха, как бы своими дерзновенными мечтами не потревожить от сна неведомую злую силу, которая подхватит ее и водворит опять на кухню в трактире «Роза и корона», способна теперь оторваться от учебников и, мечтательно подняв глаза, рисовать себя в будущем рука об руку с Оливером Рудором.

Хлоя очень быстро и очень сильно худеет. Ей некогда забежать в студенческую столовую пообедать, она слишком занята приготовлением обеда для Оливера, творя чудеса кулинарного искусства на Оливеровой газовой плитке. Она постоянно недосыпает, так как ей редко случается перелезть через забор общежития и юркнуть в постель раньше четырех утра, а консультации по социологии начинаются уже в девять. (У Оливера занятия только с одиннадцати.) По вечерам, в те минуты, когда они не целуются, она по самоучителю учится печатать на машинке, чтобы на соответствующем уровне перепечатывать Оливеровы сочинения.

Хлоя пишет матери, не затем, чтобы хоть словом упомянуть про Оливера, — она спрашивает, не может ли Гвинет раздобыть ей пишущую машинку. И это Хлоя, которая никогда и ни о чем не просит! Заботливая Гвинет тотчас исполняет просьбу, на целых три месяца отказываясь ради этого от свободных вечеров по четвергам. Добросердечная миссис Ликок идет ей навстречу — да, «Розе и короне» давно не мешает заиметь новую машинку, а старую могла бы, пожалуй, приобрести у них Гвинет, и по очень божеской цене, учитывая, как в стране туго с металлом, в том числе и с «Олимпиями» тридцатилетней давности.

Что касается Оливера, он положительно оттаивает. У него даже заводятся кой-какие друзья, привлеченные отчасти переменой, которая произошла в нем, а отчасти — Хлоиной стряпней. Приятно посмотреть, как Оливер и Хлоя норовят при всякой возможности взяться за руки, касаются друг друга под столом ногами, без похоти — похоть удовлетворена, скорее как добрые товарищи.

В гости к Оливеру приезжают сестры, взяв отпуск на работе — обе работают телефонистками. Они все делают сообща, двуглавое, четырехгрудое чудище его детства. Взгляните, как они вразвалочку вплывают к нему в комнату, неся с собою дары — домашнее печенье с тмином и кофе в зернах, — завитые белокурые волосы уложены в одинаковые высокие прически, одинаковые белые тонкие блузки, с одинаковыми же пуговками, лопаются на мощной груди. Они и смеются-то похоже, хриповато и заразительно, обе излучают насмешливое благодушие; на руке у каждой красуется обручальное кольцо, у одной — с бриллиантом, у другой — с изумрудом. Хлое они нравятся. Ей непонятно, отчего эти смешливые и жизнерадостные девахи наводят на Оливера такой ужас. Он шепчет ей на ухо секрет, в котором не признался бы никому другому: в детстве, когда они, старшие сестры, купали его, маленького, они щелкали пальцем по его крошечному кранику и хохотали — беззлобно, правда, но хохотали! Хлоя, сочувственно ужасаясь, качает головой.

Однако признания признаниями, но Оливер на всякий случай просит Хлою убрать из-под его кровати свои тапочки — вдруг заметят. Хлоя, как-никак, шикса[29], и время от времени он вспоминает об этом.

Хлоя падает в обморок. Истощение или беременность? Скоро ее начинает тошнить по утрам. Значит, беременность. До сих пор Хлоя внушала себе, что не может забеременеть — что она не взрослая, а все еще девочка, и сумела внушить это Оливеру. Были два месяца, когда она могла бы забеременеть, но все обошлось, и они утвердились в этой уверенности. На третий месяц она беременеет — вот так неожиданность!

Ведь такое случается только с другими! Оливер и Хлоя ничего не предпринимают, стараясь переварить трудноусвояемую и ошеломляющую новость.

Хлоя набухает, как почка по весне, и ее положение не укрывается от зоркого глаза университетской казначейши, когда она приходит осведомиться, все ли у Хлои благополучно по части нравственности. «Мы здесь in loco parentis, знаете ли, вместо родителей». Вслед за тем Хлое приходит вежливое письмо из ректората с просьбой покинуть стены университета, поскольку предлагаемый курс обучения не приносит ей пользы, а списки жаждущих поступить достаточно длинны. Возражать не имеет смысла, так как назавтра же приходит письмо из местного отдела народного образования с уведомлением, что ее лишили стипендии. Явно нешуточное осложнение для матери-одиночки, хотя, сказать по правде, образование отступает для нее теперь на второй план. Если не ходить на лекции, останется больше времени на то, чтобы ухаживать за Оливером.

Две недели Оливер с Хлоей ломают голову, сочиняя тактичное письмо Гвинет, и тем не менее Гвинет потрясена этой новостью. Она заболевает гриппом и целую неделю лежит в постели. За все годы, что Гвинет служит в «Розе и короне», она не болела ни разу. Миссис Ликок удерживает у нее половину жалованья.

40

Плодитесь и размножайтесь. Для Марджори, Грейс и меня — задачка посложней, чем может показаться. А подумать, с какой легкостью ее решает корова, пчела, рыбка-колюшка, жаба, паучиха! Каждая, естественно, на свой лад, и, уж конечно, манера ухаживать у той же, скажем, паучихи черной вдовы куда своеобразней, нежели те приемы, к каким прибегает любая из нас. А впрочем, у них нет выбора. Они реагируют на раздражители, и только.

Покажите рыбке-колюшке красноперую спинку, и — бултых! — устремились прочь икринки искать себе долю, на собственный страх и риск. Рыбку никто и не спрашивает. Так получается, и точка. И никому не приходит в голову укорять ее. Никто не скажет, не могла, дескать, выметать икру в теплый день — поди, иззябнут малыши, — да и заводь догадалась на всей реке выбрать такую, где полным-полно щук, а под боком — быстрина, о чем ты только думала! Согласись, лучше бы тебе их вовсе не рожать, чем обрекать на такие мытарства, никудышная, безмозглая мамаша!.. Ничего похожего! Бултых — и пошли-поехали икринки, и никаких комментариев.

Бултых! — разрешилась Грейс, и в какой укромной, незамутненной, спокойной заводи! Персональные сиделки, частная больница, личный гинеколог, няня наготове, чтобы с рук на руки принимать младенца от молочной сестры.

И сын — сын, как и загадывал Кристи. И сколько денег, чтобы смягчить удар, сколько цветов!

Ибо первый ребенок — всегда удар, и не вздумайте обольщаться на этот счет. Пригнитесь ниже, почуяв его приближение. Девочка-жена становится матерью. На месте престижной красавицы — неопрятное, затюканное, беспомощное существо. Прислушайтесь к неумолчному речитативу. Помогай мне, заботься обо мне, пестуй меня, причитает она. Меня и ребенка. Мы драгоценные, мы хрупкие, да — потолок нужен голубой, на него ребенку смотреть, бревно ты этакое. А ты крась, когда приходишь с работы, и неужели нельзя приходить пораньше? ЗАБОТЬСЯ ОБО МНЕ, бессовестный! Ну как мы пойдем в гости, когда мне кормить. Нет, один ты тоже не пойдешь.

Ну а он — он невозможен, хуже всякого младенца, он привередничает за столом, кидается на людей от недосыпания, он напивается, скандалит, простужается, подкидывает, играя, ребенка к потолку и не успевает поймать. Где ты, где, любящий муж и отец? А ведь мы мечтали, что будем счастливы, неделимы, непохожи на других! Она, огромная, как гора, взрывоопасная, тяжело шлепает по дому, выпятив живот и грудь, в смятении и отчаянии спрашивая себя, что за чудовище досталось ей в мужья. То ли с ребенком нянчиться, то ли с этим бесноватым!

Tout casse, tout lasse, все ломается, все меняется.

Посмотрите, что выкинул Дик, когда Элен рожала Марджори. И видите, каких натворил бед!

Tout passe, tout casse, все течет, все приедается.

Когда Пьеру минуло две недели, Кристи, разрабатывая проект павильона мод на выставке 1951 года, допустил серьезные ошибки в расчетах конструкции и, обнаружив их, не потрудился забрать чертежи назад на доработку.

Что ж, неудивительно, Кристи целую неделю не спал, а прелестные соски Грейс воспалились и растрескались, тронешь — криком кричит, и он прогнал молочную сестру за явную и преступную небрежность, дав сестре пять минут на сборы и жалованье за пять месяцев вперед, — ну а потом, само собой, целых три дня искали другую и не могли найти, и Грейс рыдала, взывая к покойнице матери, а друзья, толпясь подле ее постели, косились на Кристи как на злодея.

Неописуемый кошмар!

Когда Иниго минуло три недели, Оливер уехал удить рыбу. Невозможно работать, когда в доме ребенок, а Оливеру нужно было срочно дописывать сценарий. Ему всегда лучше работается у воды.

Через две недели после того, как родилась Петра, Кристи, бросив ребенка дома, умчал Грейс на Багамские острова. Сказал, что ему необходимо отдохнуть от детей. Пока он был в отъезде, у недостроенного павильона рухнула крыша, придавив насмерть троих — двух строительных рабочих, это не в счет, но третий был у Кристи главным инженером. Непридавленных на месте происшествия не оказалось, так что заикнуться о преступной небрежности было некому; до ушей Грейс, например, вообще не дошел слух об этом несчастье — Грейс лежала в Багамской больнице с грудницей. Операцию сделали неумело, у Грейс по сей день на груди виден шрам. Кристи подал в суд, но добился лишь возмещения убытков в две с половиной тысячи фунтов и широкой огласки. Поскольку грудь — предмет сенсационный, а смертью никого не удивишь.

Ох эти дети! При рождении первенца удар обрушивается с сокрушительной силой, с каждым последующим немного мягчает, однако многодетные переносят его тяжелей, начиная переживать заранее. Боль, пожалуй, притупляется — саднит, но не режет.

Пока Эстер лежала в больнице в ожидании Стивена, Эдвин выкапывал картошку и сажал вместо нее луковицы нарцисса, готовя Эстер к весне приятный сюрприз. Она — как, впрочем, и он — так и не увидела цветы, не узнала, что может торжествовать победу.

Ну а Патрик? А что Патрик? Когда тихоня Мидж ждала Кевина, Патрик запечатлел на полотне каждую ступень ее беременности и помышлял запечатлеть сами роды, да только отец Мидж вовремя успел схватить дочь в охапку и увезти на «скорой помощи» — то есть, строго говоря, не очень-то вовремя: Кевин родился на больничных ступенях, и, таким образом, при большем количестве свидетелей, чем если бы родился дома, — а Патрик пришел в такую ярость, что заявил, пускай тогда отец ее и навещает, а не я. С какой стати? Больницы приносят несчастье, а я суеверен. Так и не навестил ни разу. А когда Мидж рожала Кестрел в больнице святого Георгия, Патрик сидел в родилке рядом, у постели Грейс, и держал ее за руку, пока она рожала Стэнопа. И слава богу, что хоть кто-то сидел — дело было в канун рождества, сестры распевали в палатах рождественские гимны, а молодые врачи-интерны уже успели хлебнуть.

Никогда не беременейте в марте, не раз повторяла потом Грейс, если собираетесь донашивать. Никогда не рожайте детей в канун рождества.

41

На пятом месяце у Хлои случается выкидыш, и она теряет ребенка. Хлоя оплакивает его, Оливер тоже. Что-то утрачено, и оба чувствуют это. Силы извне напали на них и отняли невосполнимое. А все же до чего приятно горевать сообща, знать, что твоя утрата — общая утрата, и утешать друг друга!

В суеверной поспешности Хлоя и Оливер регистрируют свой брак в Бристоле, не дожидаясь, пока стрясется несчастье пострашней. Ребенка, конечно, не вернешь, как и Хлоин диплом, но еще не поздно сохранить друг друга. Ну и потом, на женатом положении Оливер вправе получать вдвое большую стипендию, и они с Хлоей могут позволить себе жить относительно безбедно: он учится, она готовит ему и согревает его постель, и оба согласны, что в выигрыше при этом главным образом она.

Хорошее время. Холостые студенты валом валят к ним в мансарду поглядеть на семейную жизнь.

Хлоя пишет Гвинет, но не о том, что выходит замуж, а лишь о том, что потеряла ребенка. Почему? Возможно, из опасения, как бы Гвинет, которой выпало в жизни так мало счастья, не вздумалось омрачить счастье дочери неодобрением или слезами или, что еще хуже, стоять при бракосочетании, храбро улыбаясь и осуждая в душе несерьезность гражданского обряда, а возможно, в смутной надежде избавить мать от тяжких воспоминаний о собственном замужестве, о вдовстве и от сознания, что отныне ее жизнь кончена и начинается Хлоина.

Как бы то ни было, для верности или по доброте душевной Хлоя поступает жестоко и ничего не пишет.

Скрывает свою женитьбу от родных и Оливер. А он почему? Дело вот в чем — примерно в то время, когда у Хлои случился выкидыш, сестры Оливера вышли замуж, и на пышной двойной церемонии, когда смешались воедино радость и скорбь и Оливеров отец ухнул все свои сбережения на свадебный пир и свадебный ритуал, на цветы и музыкантов, Оливер не присутствует: садясь в поезд, которому предстоит везти его на свадьбу, он разрывает себе ахиллово сухожилие. Боль страшная, нельзя ступить ни шагу — как корчится и стонет Оливер на платформе! Хлоя, которая пришла его проводить (ее на свадьбу, естественно, не пригласили), едва не лишается чувств от испуга и жалости — сестры (по его предположениям, ибо они не отвечают ему на письмо) обижены, и отец (опять-таки по предположениям) тоже глубоко уязвлен черствой натурой своего ученого, но безбожного сына. Стремится ли Оливер усугубить обиду (это бывает, когда мы видим, что нечаянно обидели кого-то), скрывая собственную женитьбу, или же сама женитьба его предпринята в пику родным? Ибо, согласно традиционным представлениям, бытующим в семействе Рудоров, с шиксами спят, но на них не женятся, а кто такая Хлоя, как не типичная шикса — христианка, и притом легкого поведения?

Если бы кто-нибудь подступился тогда с этим вопросом к Оливеру, он, сделав непроницаемое лицо, сказал бы: «Моих родных совершенно не касается, кого, как, когда и почему я беру в жены».

Именно этими словами — не женюсь, а беру в жены, поскольку в этом тоже проявилась бы одна из черт его натуры.

Когда Оливер получает степень бакалавра с отличием — к великому своему разочарованию, всего лишь третьего класса, а не первого, как твердо рассчитывал, — они с Хлоей переезжают в Лондон. Живут в одной комнате — она же и спальня, и гостиная — в Баттерси, прямо под трубами теплоцентрали, от которых по небу над ними стелется облако черного дыма. Было это в дни, когда Лондон еще не сверкал чистотой, как сегодня, и по городу, отравляя жизнь и легкие его обитателей, ползли туманы, смешанные с копотью и дымом.

Хлоя, потратив на ученье полтора десятка лет, так ни на кого и не выучилась и потому считает, что ей повезло, когда устраивается продавщицей в универсальный магазин стандартных цен «Бритиш хоум сторз», в отдел, торгующий так называемыми двойками — вязаный джемперочек с короткими рукавами и к нему кофточка с длинными, на пуговицах, того же (обыкновенно пастельного) оттенка. Изредка ее переводят в ювелирный отдел, где продаются нитки искусственного жемчуга, придающие двойкам законченный вид. Ей нравится ее работа — складывать, разглаживать, мерить, подавать — все движения ее выверены, точны, женственны, сдержанны. Редко кто умеет так отдаваться работе. Очень скоро ей предлагают перейти на более высокую должность — помощника администратора, но она отказывается. Тогда ей пришлось бы кончать работу на полчаса позже и приходить домой после Оливера. Она считает своим долгом приходить раньше мужа, включить отопление, приготовить горячий чай. От копоти и тумана у Оливера бывают приступы кашля.

Узаконенная и постоянная близость с мужчиной для Хлои — источник такой поразительной, немыслимой радости, что она, боясь небесной кары, исполняется набожности. По пути домой нет-нет да и завернет в католическую церковь умиротворить Создателя, поставив ему свечку.

И по-прежнему не сообщает Гвинет, что вышла замуж. Пишет матери письма, но не приезжает навестить.

Оливер работает попеременно то школьным учителем, временно замещая тех, кто болен или в отпуске, то дежурным администратором на радио Би-би-си, то нанимается в кафе «Лайонз» жарить гренки по-валлийски и так далее, но повсюду держится (по мнению работодателей) с таким гонором, что сработаться с ним невозможно, и его увольняют даже с таких мест, откуда не увольняют никогда и никого, что для них с Хлоей служит предметом своеобразной гордости.

Какая он незаурядная личность, этот Оливер, как неустрашим и честен, что за цельная натура! Можно ли не любить такого? Оливер — лютый враг богатых, власть имущих, благополучных, удачливых, красивых. Добродетель для Оливера тождественна неумению добиваться успеха, неподкупность — прозябанию в бедности. Оливер плохо спит по ночам, его мучают кошмары, и он с криком просыпается; он безумно страдает от мигреней, несварения желудка, бронхита, похмелья и депрессий. Что ж, Хлое все это было известно.

Хлоя только рада делить с Оливером его невзгоды. Она вместе с ним переживает его депрессии, унимает его мигрени, восхищается стилем его прозы, лечит его от несварения желудка и терпеливо сносит приступы ярости, которым он подвержен, зная, что, как бы он ни орал, ни швырялся тарелками, как бы ни доводил ее в конце концов до слез, гнев его обращен не на нее, а на него самого. Зная также, что к вечеру, отбушевав, он опомнится с удивленным видом и прижмет ее к груди, любя ее, как самого себя, — а может ли женщина требовать от мужчины большего? Тоже по-своему счастливое время. Лучами этого счастья и озарена их жизнь — не только в будущем, но и в прошлом.

Что, как не провидение этого счастья, утешало Хлою в детстве, когда она лежала, полная страхов, на своей жесткой койке; в чем, как не в этом будущем счастье, черпал в детстве Оливер надежду и упорство, без конца сажая и пересаживая свой садик, сколько ни оседало сверху копоти, сколько ни гадили кошки и собаки, как ни безжалостно топтали сестры своими ножищами его нежные саженцы. Его-то, это счастье, и не могут забыть сегодня Хлоя и Оливер, оттого и кружат, не в силах оторваться друг от друга, то окунаясь в события своей жизни, то вновь выныривая; их дети, ее подруги, Патрик Бейтс — насколько больше, как выясняется, напутано, накручено в ее молодой жизни, чем у него, к той первой ночи, которая свела их, — и как все это впоследствии разрослось, расцвело пышным цветом и обратилось в тлен.

Разумеется, неизбежно наступает день, когда они едут нанести визит Гвинет. Из-за уставленной пивными кружками стойки бара в «Розе и короне» Гвинет смотрит на молодую пару и в первую минуту, как бы умышленно, не узнает дочь.

Хлоя. Мама.

Гвинет (помолчав). А, это ты, Хлоя.

Хлоя. Мама, мне нужно тебе что-то сказать.

Гвинет. Я знаю, ты вышла замуж. Приезжала Марджори и рассказала мне.

Подруги. Вот они, подруги.

Хлоя (с возмущением). Так что же ты тогда не писала…

Гвинет смотрит на нее и молчит.

Хлоя (в смятении). Мама, не надо так.

Гвинет постарела, погрустнела, у нее усталые глаза. Хлоя — в самом зените своей прелести, лучше ей уже не бывать. После неудачной беременности она, точно бабочка, трепещет на неуловимой грани, что разделяет девочку и женщину, она тянет нектар и оттуда и отсюда.

Гвинет идет убирать посуду со столиков.

Оливер. Это я виноват, миссис Эванс.

Гвинет (когда возвращается). Вам, вероятно, говорили, вы как две капли воды похожи на Хлоиного отца. Надеюсь, у вас крепкие легкие. Получше проветривай простыни, Хлоя.

В этом — прощение, примирение, отпущение грехов. Гвинет с Хлоей обнимаются, всплакнув, хотя за столько лет совместной жизни не приучились к подобным проявлениям нежности. Миссис Ликок разрешает Гвинет накормить молодоженов бесплатным ужином и даже посидеть с ними в «Укромном уголке», покуда они едят. Впрочем, воскресными вечерами посетителей в трактире мало.

Хлоя полагает, что вслед за этим Оливер, казалось бы, тоже должен представить ее родным. О чем и говорит ему однажды ночью, когда они лежат без сна в своей единственной комнате. Оливера сотрясает кашель. Туман застилает окна, заползает в щели, без труда проникает сквозь тонкие шторы. Оливер зарабатывает сказочные деньги, пятнадцать фунтов в неделю, но ни за что не истратит лишнего гроша. Он работает в кинокомпании «Рэнк организейшн», где начинал с восьми фунтов в неделю и откуда, несмотря на громогласные ниспровержения коммерческой кинопромышленности, на ежедневные публичные обличения ее в буфете как вавилонской блудницы киноискусства, на послеобеденные возлияния, которые он позволяет себе, его не увольняют. А напротив, расценивая подобное поведение как признак одаренности, настаивают на его повышении. Ему поручают написать сценарий одного фильма, затем — другого. В нем открывается подлинный талант по этой части. Требуха, дешевые детективы, но Оливер пишет их с захватывающей увлеченностью, придавая им внутреннюю обоснованность и правдоподобие, в чем не знает себе равных, — и содрогается от отвращения к себе, когда ставит последнюю точку.

Хлоя. Тебе не кажется, что нам пора съездить навестить твою родню?

Оливер. У меня нет родни. Только отец. Сестры, слава те господи, перешли в ведение мужей, и, будем надеяться, это им по плечу. Дяди и тетки — на марше из Гоулдерз-Грин и Стамфорд-Хилл на Бишопс-авеню. (Обычная для английских евреев схема передвижения от нищеты в Ист-Энде к процветанию в северной части Лондона.) Родни у меня, Хлоя, меньше, чем у тебя.

Хлоя. Не будем устраивать соревнований, Оливер.

Ей бы не следовало говорить такие вещи, да она и не говорит, как правило. Но если она ввела Оливера в круг своей семьи, мог бы и он по крайней мере сделать для нее то же самое? Уж не стыдится ли он ее? Замужняя жизнь начинает преподносить Хлое сложности, о существовании которых она поначалу не догадывалась. Можно, конечно, найти выход, продолжая без конца подчинять ему свои интересы, как было до сих пор. Оливер поворачивается к ней спиной и пытается уснуть. Но не тут-то было.

Хлоя. И потом, Оливер, родной мой, глупо жить как мы, когда ты столько зарабатываешь. Все мое жалованье уходит на квартиру, это два фунта два шиллинга, на еду — три фунта, как я ни изворачиваюсь, и на твой транспорт — это шесть шиллингов в неделю, и у меня на все про все остается три шиллинга.

Оливер. Ты сама предложила откладывать деньги.

Хлоя. Да, но не целиком все твое жалованье!

Оливер. Не хочешь ли ты сказать, что я скряга?

Хлоя. Конечно, нет, милый. Ведь мы не ссоримся, правда? Мы никогда не ссоримся. Но понимаешь, я штопаю и латаю, и все равно трусики у меня разлезаются, твои носки, наверно, натирают тебе мозоли штопкой, простыни по два раза перевернуты краями внутрь, а серединой наружу — неужели ты не обратил внимания, — а лопатка для яичницы до того истерлась, что прогибается, когда подцепишь яичницу, и она падает. У меня два яйца из-за этого пропали на той неделе — даром выброшенные деньги. Мы и купили-то ее подержанную, на распродаже старья. Мне бы хоть еще три шиллинга на расходы, я бы тогда купила подкладку для штор, и тебе бы лучше спалось. То туман наползает с улицы, то фонари мешают спать. Ты таким не был раньше, Оливер.

Оливер. Ради бога, Хлоя, кончай пилить. Мне завтра вставать в восемь и тащиться на другой конец Лондона, и с полдесятого до полшестого растлевать свою душу, чтобы прокормить тебя. Не будь я женат, я бы в жизни не стал этим заниматься, можешь быть уверена.

Хлоя глотает слезы и ненадолго замолкает.

Хлоя (спустя немного). И всегда-то ты валишься с ног от усталости, как приходишь домой, и почему тебя нет до восьми часов, если работа заканчивается в полшестого, и у тебя тяжелый характер, мне надоело, мне плохо, я уже не рада, что вышла за тебя.

Оливер. Взаимно.

Хлоя в ужасе. Она так горько рыдает, что Оливер в тревоге принимается утешать ее, они не спят до четырех утра, а назавтра у Оливера поднимается температура, и он вынужден остаться дома.

Хлоя, укоротив свой язычок и свои запросы, продолжает убирать, чинить и штопать, улыбаться, варить пюре из репы, купленной по цене два пенса фунт, пока в один прекрасный вечер, в пятницу, Оливер не является домой с бутылкой виски. Он выпивает ее в мрачном молчании, прихлебывая из кружки для чистки зубов, хмуро уставясь на пламя газового камина с четырьмя покореженными горелками.

Хлоя, наученная горьким опытом, не спрашивает его, в чем дело. Она надевает ночную рубашку из «Бритиш хоум сторз» — десять процентов скидки для служащих магазина, — ложится в постель и пытается уснуть.

В два часа ночи Оливер будит ее; она одевается, и они идут пешком в Челси, а оттуда на такси (с ума сойти!) едут по какому-то адресу в районе Хакни-роуд. Хлою наконец везут показывать мистеру Рудору-старшему.

— Ну как же так, среди ночи, — говорит Хлоя.

— А он всю ночь не смыкает глаз, — говорит Оливер, — во всяком случае, я от него только это и слышал всю жизнь. Так что день ли, ночь ли — какая разница?

И бедного старичка, который мирно посапывает под периной в задней спальне своего дома (две комнаты внизу, две наверху), подымают с кровати, и он плетется открывать дверь. Бездомные кошки, истошно мяукая, шныряют по его мусорным ящикам.

Заспанный мистер Рудор как будто нимало не обескуражен, что блудный сын пожаловал в столь неурочный час, напротив, старческие глазки его загораются веселым удовольствием при виде утраченного было источника забав и развлечений.

Он угощает Хлою чаем с гренками и показывает семейные фотографии, снятые на отдыхе, особенно радуясь одной: пятилетний Оливер, в чем мать родила, на борнмутском пляже, с лопаткой, ведерком и морской звездой.

Оливер. Извини, что мы так поздно.

Отец. Пришли-таки среди ночи. Но девушка таки первый сорт. Захотел показать отцу, таки понятно.

Оливер. Мы три месяца как женаты.

Отец. Это таки да, женаты.

Оливер. Она гойка. Кикса.

Отец. Лишь бы смотрела, чтобы муж не пил.

Заметно, что Оливерова отца разбирает безудержная веселость.

Оливер. Досадно, что я не был на свадьбе у сестер.

Отец. Как, разве не был? А у меня почему-то полное впечатление, что я видел тебя.

Оливер. Нет. Я повредил себе ногу. Болела адски. Я послал телеграмму.

Отец. Телеграмм наприсылали! Сотни! И почему их бедная мама не дожила до этого дня?

Нет, Оливеру его не пронять. Мистер Рудор усаживает Хлою удобней и заводит долгий, нудный, подробный рассказ о своей незатихающей тяжбе с «Домом меха» — так называется магазин, в котором его жене продали меховое пальто, хотя видели, что дни ее сочтены. Ночь тянется бесконечно. Хлою неодолимо клонит ко сну. Ей, в отличие от Оливера и его отца, с утра идти на работу. Оливер ерзает на стуле.

Оливер (перебивая). Насчет денег, отец. Как у тебя насчет денег?

Отец. Тихо, мальчик. А на следующей неделе, Хлоя, буквально на следующей неделе у них хватило нахальства прислать мне счет, вот взгляните… стойте, куда он подевался? Если я потерял его, все пропало… ага, вот он. Видите число? Двадцать пятое. А инициалы зачеркнуты, видите? Заменили машинистку, явный признак нечистой совести…

Оливер. Я бы мог помогать тебе, отец, если нужно, — два фунта в неделю. Я занят в кинопромышленности, недурно зарабатываю.

Отец. Цыц, мальчишка! Хотите знать мое мнение, Хлоя, — у машинистки рука не поднялась напечатать такое бездушное, корыстное…

Оливер. Три фунта в неделю, отец.

Наступает молчание.

Оливер. Но с условием, что ты не будешь их тратить на адвокатов. И не будешь судиться с доктором Ричменом, что недоглядел. Он сделал все, что мог, — уж если искать причины, мама умерла от непосильной работы, и ты это знаешь.

Он не говорит, что возлагает вину за смерть матери на отца, но это очевидно. Он убежден, что это отец своей скаредностью и упрямством превратил жизнь матери в пытку, и не устает повторять это Хлое. Мистер Рудор взвешивает сравнительные преимущества синицы в руке и журавля в небе — а проще сказать, ста пятидесяти фунтов в год от Оливера и предполагаемых полутора тысяч от доктора Ричмена — и отдает предпочтение синице.

Он, кажется, даже готов принимать Оливера более или менее всерьез, и на заре, когда Оливер с Хлоей собираются уходить, наконец-то разрешается сакраментальной фразой.

Отец. Ты разбил сердце старику отцу, мальчик. Жениться на шиксе!

И исторгает из полузабытых глубин национального самосознания вопль: «Ай-ай-ай!»

Довольный Оливер еще раз подталкивает локтем в бок осовелую Хлою, и, окруженные рассветной красотой, они пускаются пешком в обратный путь. Хлоя натирает волдыри на ногах. Она обута в тапочки, и подметки у них прохудились. На работе ее в этот день качает от усталости.

Скупость слетает с Оливера, как смирительная рубашка, которую сдернули с плеч. Душа в нем растет и ширится. Получив заказ на очередной сценарий, он требует себе гонорара на тех же условиях, что у внештатных авторов, и добивается своего. Из этих денег он платит первый взнос за дом в Фулеме, и они переезжают туда. Словно бы в благодарность, Хлоя опять беременеет, много лежит в постели и в положенный срок благополучно рожает Оливеру сына, Иниго.

42

Захочет ли Иниго, которому пошел девятнадцатый год, есть с младшими детьми рыбные палочки или дождется, пока поспеет boeuf-en-daube? Среди взрослых Иниго чувствует себя вполне свободно, сплошь да рядом обнаруживая превосходство над старшими своей искушенностью и добропорядочностью — в разговоре они невольно соизмеряются с его присутствием, как бы прислушиваясь к себе со стороны его оценивающим и чистым ухом, — но он любит бывать с братьями и сестрами, как кровными (Имоджин), так и благоприобретенными (Кевин, Кестрел и Стэноп).

У деревенских жителей нередко бытует убеждение — а среди собаководов оно практически неоспоримо, — что, если самка хоть раз покрыта самцом не той породы, она теряет способность производить чистопородное потомство. Так, можно смело сбрасывать со счетов овчарку, ежели ей вздумалось погулять вечерок с лабрадором; так, корову покрывают для верности два раза подряд двумя быками, с учетом достоинств первого по молочной линии, а второго — по мясной. Иниго — сын Оливера, однако не передалось ли ему кое-что от Патрика? Хотите верьте, хотите нет, но, при несхожести в сложении, они со Стэнопом до того похожи, что невозможно не принять их за братьев, и опять-таки вы обнаружите у Иниго и Имоджин общие черты сходства с Патриком, и никаких — с Хлоей. Отовсюду устремлены на Хлою поверх стола синие жесткие глаза — пример торжества грубой жизненной силы над духовностью.

И не подумайте, будто Хлоя вынашивала Иниго с мыслями о Патрике, — ничуть не бывало. Может быть, вспомнила мимоходом раза два за все время. Знала, что он живет у Марджори, и только, и давным-давно дала Оливеру обстоятельный отчет о том, что было между нею и Патриком на материнской койке, из-под которой она только что вылезла. Она предпочла бы изложить это событие в самых общих чертах, на обстоятельности настаивал Оливер. Оливера занимали подробности.

Теперь, предоставив Хлое чистить картошку на гарнир к рыбным палочкам, Франсуаза идет искать Иниго и выяснить, будет ли он ужинать с детьми или — в ущерб своему здоровью и силам — поздно ночью, со взрослыми.

Франсуаза — психолог, с дипломом бакалавра. Ей двадцать восемь лет. Она — единственная дочь лучшего в Реймсе ресторатора. Вообразите ее себе в одно прекрасное утро с чемоданом в руке на заплеванном, неметеном вокзале Виктория — она только что сошла с поезда, на который пересела с парохода. Из дома Франсуаза уезжала потрясенная и потерянная — жених, с которым она восемь лет как обручилась, бросил ее накануне свадьбы ради ее же лучшей подруги.

Как после этого оставаться в Реймсе, терпеть сочувствие друзей и родных? А с другой стороны, куда ей податься, приехав в Лондон?

Вот в эти-то критические минуты, когда жизнь, казалось бы, зашла в тупик, к нам, как не раз указывала Хлое Грейс, нежданно-негаданно поспешает помощь. Хлопнув дверью, уходит муж, и в тот же день на пороге возникает поклонник, о котором мы до сих пор знать ничего не знали. Попадает под машину любимый пес, а в распахнутое окно уже влетает невесть откуда ручной попугай. Вместе с извещением, что вы просрочили закладную, почта приносит письмо, что дядюшка оставил вам виллу в Испании. Глядите в оба, принимая от судьбы эти нечаянные дары, предостерегает Грейс. С ними обыкновенно сопряжены осложнения. С поклонником — беременность, с попугаем — попугайная болезнь пситтакоз, с виллой — престарелые родственники. Следуя той же логике, Франсуаза, растерянная и беспомощная, лишась прошлого и не зная будущего, не отчаивается в это утро на вокзале Виктория — и правильно делает.

Потому что на перроне к Франсуазе подходит Тереза, французская девушка той разновидности, какую особенно презирает Франсуаза, — маленькая, беленькая, робкая, целомудренная и набожная, — просит присмотреть за чемоданом и при первых же звуках французской речи заливается слезами. Тереза возвращается из самого сердца сельской Англии к своей chère maman[30], проведя страшные три недели помощницей по хозяйству в невозможном английском семействе, где все дети от разных родителей, где не признают ни бога, ни пылесоса, ни стиральной машины, ужинают зачастую в полночь, требуют много, а платят мало, хозяин дома считается крупной творческой величиной и якобы работает для кино, но на самом деле занят тем, что сидит и пишет какую-то очень важную книгу, и поэтому даже кинозвезды к нему не вхожи, а ей он делал неприличные намеки и явно рассчитывал соблазнить, а хозяйка дома, которой издательство только что вернуло назад ее роман, ходит целыми днями злая и придирается. Вчера вечером, когда Терезе предложили, как простой крестьянке, печь хлеб, она собралась и уехала. Жизнь ужас как огорчительна, правда? Снаряжая Терезу в английский дом, chère maman дала ей фартук в оборочках, чтобы открывать в нем дверь милордам, но уж какие там милорды…

Франсуаза, которая к литературному творчеству во всех его видах относится с большим почтением, выпытывает у Терезы адрес семейства и направляет свои стопы к Хлоиному порогу.

Хлоя в эти дни настроена и впрямь неважно. Лет за восемь, работая втайне от всех, побарывая неверие в свои силы, она ухитряется написать роман. Посылает его на собственный страх и риск в издательство, где, к ее немалому изумлению, его принимают если не восторженно, то, во всяком случае, горячо. Оливер рукопись не читал и не читает до тех пор, пока она не уходит в типографию.

Что ж, оно и понятно, Оливер в это время крайне занят, и не очень веселыми делами. Отснят, наконец-то, и вышел на экраны фильм по его последнему сценарию, написанному ценой изрядных издержек как эмоционального, так и денежного свойства, в котором Оливер, отступив от обычной для себя схемы — раздутая смета плюс кинозвезды первой величины плюс полицейско-детективный сюжет и в итоге коммерческий успех, — сосредоточивается на душевных переливах тонкой натуры (по утверждению иных — себя), коей изменила жена (как полагают — Хлоя), а критика принимает фильм не то чтобы в штыки, но с полнейшим пренебрежением, и никто, как в Англии, так и за границей, не рвется его показывать.

Неудивительно, таким образом, если Оливер до сих пор не удосужился заглянуть в женину рукопись. А когда удосужился, требует, чтобы рукопись немедленно изъяли из производства. Издатели не согласны. Оливер — отцовская страсть к адвокатам все-таки передалась ему — добивается через суд запрета на издание, и его приостанавливают, хоть это обходится Оливеру недешево. В мягчайших выражениях, какие только мыслимы в устах страдальца от вздорных прихотей жены, он обращается к Хлое.

Оливер. Хлоюшка, ангел мой бесценный, ты что же это с нами делаешь? Трезвонить на весь свет о семейных дрязгах! Навредила бы детям, себе, мне, а чего ради? Никакие творческие воспарения того не стоят. Это большое достижение, Хлоя, роман был принят, его достоинства очевидны для нас обоих, хоть он, что греха таить, и не ахти какое великое произведение. Разве этого мало? Ты моя умница, ты моя писательница! Но знаешь, эти автобиографические сюжеты — коварная штука. Мало кого трогают, откровенно говоря.

Хлоя. Оливер, только человек с больным воображением может решить, что этот роман — про нас. Он написан о сестрах-близнецах.

Оливер. Вот именно, моя радость, и прообразом для них послужили мои сестры, скажешь нет?

Хлоя. Твои сестры — не близнецы.

Но Оливер прав, и она это знает, и сопротивление ее сломлено. Она в самом деле поживилась кое-чем для романа у его сестер, этих жизнерадостных молодых насмешниц, которые ей так нравятся, а ему нет, она без спроса черпала из источников, питающих их деятельный и веселый дух, и оттого ощущает себя воровкой. Тем не менее она какое-то время излишне часто сердится на Имоджин.

И мало того — возлагает на себя моральную ответственность за Оливеровы денежные неурядицы, ибо из-за ее нескромной прихоти Оливер вынужден уплатить издательству в возмещение убытков полторы тысячи фунтов, усугубив свою задолженность банку, и без того отягощенную его попыткой самовыражения на киноэкране.

Оливер, по словам Грейс, подвержен расстройству в денежных делах, как другие — расстройству желудка.

С тех самых пор, как Оливер подчинился необходимости содержать отца, для него в порядке вещей не вылезать из долгов, а главная установка в жизни — не тратить как можно меньше, а зарабатывать как можно больше, что не мешает ему требовать от своих домашних умеренности и бережливости; когда же, как нередко случается, из почтового ящика к нему разом сыплются в ладони чеки на десятки тысяч фунтов, после чего любой менее взыскательный смертный по гроб жизни позабыл бы про денежные заботы, Оливер пускается в биржевые авантюры и просаживает деньги до гроша, с твердым убеждением, что побудила его к этому, неким таинственным образом, Хлоя.

На этот раз Хлоя не может не признать, что его тревожные бессонные ночи действительно на ее совести. Она решает поступить ученицей товароведа в кембриджский универсальный магазин довольно-таки средней руки. Узнав, сколько ей будут платить, Оливер заявляет, что ее затея — пустая трата времени и сил за счет семейного благополучия в настоящем и будущем, но это тот редкий случай, когда Хлоя настаивает на своем. Она нанимает себе в помощницы Терезу, за мизерное жалованье загружает ее выше головы, следуя наставлениям Оливера, и вся кипит, наблюдая, как Тереза ходит с лицом великомученицы. Она, Хлоя, умеет по крайней мере страдать с бодрым видом. Не тому ли ее учила однажды Эстер Сонгфорд? Она то ворчит, то рявкает на незадачливую Терезу.

И разве Хлое не поделом, если, спасаясь бегством с этой каторги, Тереза встречает на вокзале Виктория Франсуазу и косвенно толкает ее к Хлоиному порогу? Впрочем, справедливости ради заметим, что на такую, как Тереза, начал бы рявкать даже святой.

Вот как представляет Хлоя свое семейство Франсуазе при первом знакомстве.

Хлоя. Мой муж — писатель. Ему нужен покой, тишина и порядок в доме, без этого он не может работать. У него капризный желудок, ему нельзя есть яйца, от них у него болит живот. Он следит за своим весом и не ест углеводов, кроме того, мы, по возможности, избегаем животных жиров, из опасения, как бы у него не повысился холестерин в крови. А так, вообще, он очень любит вкусно поесть. Утром — легкий завтрак в постели, только кофе и хлеб с маслом, но хлеб должен быть свежий, поэтому мы печем его сами. Первое время этим буду по-прежнему заниматься я — тесто я ставлю с вечера, а за час до его завтрака сажаю хлеб в духовку. Что касается кофе, его нужно варить из свежемолотых зерен — растворимого он не переносит. У него начинается астма. А хорошего качества кофе в зернах не так-то просто достать, но раз я теперь буду ездить в Кембридж на работу, я, конечно, смогу покупать его там в обеденный перерыв. Только вы мне напоминайте! Следите, чтобы я не забывала, иначе у меня весь день пойдет насмарку. Иниго восемнадцать лет, он в этом году кончает школу. Имоджин — восемь, она ходит в начальную школу тут неподалеку. Приходит домой обедать. Другие дети, их трое, проводят дома школьные каникулы и праздники. Кевину четырнадцать, Кестрел и Стэнопу — двенадцать. У них общий день рождения, сочельник. С бытовыми приборами у нас в хозяйстве, боюсь, нелады, мы предпочитаем обходиться естественными средствами. Но я буду помогать вам со стиркой. Мальчики есть мальчики, сами понимаете. Здоровье, к счастью, у всех отменное, вот только Оливер страдает мигренями. И потом, его безумно изводит бессонница. Он сражается с ней целые ночи напролет, а когда засыпает, его мучают кошмары. Мы спим в разных комнатах. Иначе нельзя. Я, знаете, храплю. У меня подолгу не проходит простуда, нос закладывает — ну и, одним словом… Мне нужно, чтобы кто-то вел хозяйство, пока я на работе. Кормил, одевал, заботился обо всех. Не так даже помощница нужна или прислуга, как замена.

Франсуаза. Вы хотите, чтобы кто-то заменил вас?

Блестящие карие глаза Франсуазы словно задернуты шторками. На подбородке у нее волосатые родинки, руки сильные, толстые; короткие ноги. Глуповатое выражение лица, хотя она далеко не глупа.

— Да, — говорит Хлоя. — Я хочу, чтобы меня заменили.

И это правда. В ее супружеской жизни настала минута, когда она рада была бы уйти от Оливера.

Потому что Оливер только и знает, что цепляется к Хлое каждую минуту. Если она встает из-за стола, она суетлива. Если не встает — разлепилась. Если что-то рассказывает — трещит как сорока. Если молчит — надулась как мышь на крупу. Хлое нестерпимо лежать с Оливером в одной постели. Она задыхается. Оливер утверждает, что Хлоя не дает ему спать своим храпом — родная жена держит сторону его заклятого врага, Бессонницы. Хлоя переходит спать в другую комнату. Она сложила оружие.

У детей в глазах тревога. Они зорко наблюдают за родителями. Имоджин хмуро замыкается в себе. У Иниго высыпают прыщи на лице.

Легко сказать — уйти. А как? Куда? Допустим, Оливер согласится взять на себя заботы об Иниго, но ведь остаются еще Имоджин, Кевин, Кестрел, Стэноп — как Хлое содержать их без Оливеровых денег? Отыщется ли во всей Англии такой суд, чтобы признал, что Оливер обращался с ней жестоко? Хлоя сильно сомневается. Судопроизводство вершат мужчины. И возможно, они будут правы, эти слуги закона, — не Оливер к ней жесток, а она сама невыносима, то суетлива, то ленива, если не трещит как сорока, значит, дуется, точно мышь на крупу, и холодна в постели.

Холодна! Не она ли когда-то лежала, так тесно прильнув к Оливеру, спала крепким сном, сплетясь с ним ногами, или обнимала его в полусне, чувствуя, как возносится из своей дневной оболочки, воплощаясь в иное «я», ночное, великолепно своевольное, и горячие кони мироздания мчат ее еженощно на мерном скаку, — это она-то холодна! Ныне ею всецело владеет ее дневное «я», даже во сне, — ущербное, мелочное, мстительное, живущее в разладе с мерными ритмами вселенной и к тому же тлетворное — от одного ее взгляда хиреют цветы в горшках.

Конечно, не исключено, что цветы хиреют от паразитов, но Оливер утверждает, что виновата Хлоя, которая забывает их поливать.

Да. Ее безусловно может заменить Франсуаза. Безусловно!

43

Однажды утром, когда проходит полгода с тех пор, как у них водворилась Франсуаза, Хлоя стоит на кухне и торопливо допивает чашку кофе — ей пора убегать на автобус, который везет ее к поезду, который везет ее на работу в Кембридж. Учебный год в разгаре. Иниго уже ушел в школу. Имоджин, в сопровождении Франсуазы, — тоже. По вторникам Франсуаза работает в школе логопедом, что ее очень устраивает. Хлою бы тоже очень устроила такая работа, да ей в голову не пришло предложить школе свои услуги.

На кухню, в отвратительном настроении (что ей сразу заметно по его ссутуленным плечам), входит Оливер, и вот какой происходит между ними разговор.

Оливер. Хлоя, я должен тебе что-то сказать.

Хлоя. Может быть, это терпит до вечера? Мне не хотелось бы опаздывать на работу.

Оливер. Вообще говоря, это самым существенным образом касается наших общих интересов. Но поскольку речь идет не о заработке, а всего лишь о людях и их счастье, тебе это, вполне понятно, может показаться не столь важным. Ступай, мой друг. А то, не дай бог, пропустишь автобус. И завтра в Кембридже, страшно сказать, будет ощущаться нехватка бордового кримплена! Ступай же, Хлоя, не изменяй своему призванию.

Хлоя садится и снимает перчатки.

Хлоя. Я поеду на следующем автобусе.

Оливер. Вот спасибо. Тронут, что ты проявляешь такую заботу о семье. Ни одна женщина в Англии больше не носит перчаток, только ты одна.

Хлоя. Извини, если они тебя раздражают. Я бы тоже не носила, но по утрам холодно, а в автобусе не топят. Разрешал бы мне брать машину, тогда бы перчатки не понадобились.

Оливер. Хлоя, когда ты последний раз брала машину, отвалилась выхлопная труба. Если тебе не хватает ума сообразить, что через колдобину не переезжают задним ходом, значит, тебе нечего делать за рулем. Может стрястись что угодно.

Хлоя. Это была не колдобина, это был бугор на подъездной дороге. С каждым могло случиться.

Оливер. Я тебя не виню и не ругаю, я только говорю, что, когда ты берешь машину, у меня душа не на месте, я не могу писать, а если я в ближайшее время не закончу роман, одному богу известно, на что мы будем жить.

Хлоя. На киносценарии, вероятно.

Оливер. Этой трухой я заниматься больше не намерен.

Хлоя. Ты за меня волнуешься или за машину?

Оливер. За тебя. Ты, я вижу, не в духе, Хлоя. Пожалуй, езжай-ка ты, в самом деле, на работу.

Хлоя. Прости. Напрасно я это сказала. Не сдержалась.

Оливер (великодушно). Ничего. Я и сам не на высоте. Не привык я тревожиться насчет денег. Столько расходов последнее время, а все твои милые издатели, изволь откупайся от них.

Хлоя. Оливер, а ведь они, как ни удивительно, до сих пор согласны печатать книгу. Подумай, может быть, все-таки есть смысл хотя бы показать твоим сестрам рукопись — посмотрим, узнают они себя или нет?

Оливер. Благодарю покорно. Очень мне нужно, чтобы родные сестры подали на меня в суд. Мало я из-за этих тяжб натерпелся в молодости. С меня хватит.

Хлоя слишком много себе позволила. И к тому же пропустила автобус. Дома теперь несколько дней будет сплошное несчастье, да и на работе не слаще.

Оливер. Я пришел на кухню, собираясь сказать что-то важное, а мне вместо этого в очередной раз навязывают перебранку и сведение счетов. Я не хочу с тобой браниться, Хлоя. Мне это — нож острый в сердце. Я хочу спокойно и трезво поговорить о Франсуазе.

Хлоя. Ах, вот что. О Франсуазе. Про это я знаю.

Оливер. Откуда?

Хлоя. Я застилаю постели.

Оливер. Постели обязана застилать Франсуаза, я ей деньги плачу за это.

Хлоя. У нее и так хватает дел. А плачу ей, кстати, я.

Оливер. Все правильно, она делает за тебя работу, ты отдаешь ей часть своего заработка.

Хлоя. Да я не жалуюсь.

Оливер. А я — жалуюсь. У тебя так мало остается, что ты практически не участвуешь в общих расходах. Содержать этот кошмарный дом становится немыслимо. Дети позволяют себе черт-те что — никто и не думает их одергивать. Электричество, как я убедился, горит всю ночь, приемники и те не выключаются. А тут еще на носу школьные каникулы, ублюдки нагрянут всей оравой…

Хлоя (свирепо). Они не ублюдки.

Оливер. Я пошутил. Видишь, Хлоя, ты ищешь случая устроить скандал. Это чересчур далеко зашло, в такой тяжелой обстановке находиться нестерпимо. Как я могу писать, если у меня нет покоя в семье?

Хлоя. Если бы мы, как раньше, спали вместе — то есть, я хочу сказать, просто в одной комнате…

Оливер. Ты храпишь. От этого с ума можно сойти.

Хлоя. Или хотя бы…

Оливер. Нет.

Хлоя. Это началось с тех пор, как появилась Имоджин.

Оливер. Что за вздор. Имоджин появилась восемь лет назад. Я признал девочку как свою родную дочь. Чего еще ты можешь требовать?

Хлоя. Но меня ты с тех пор не признаешь.

Оливер. Чепуху ты говоришь. Раз тебе захотелось переспать с Патриком Бейтсом, ты имела на это полное право. Каждый из нас должен быть волен следовать своим плотским влечениям.

Хлоя. Таким, как Франсуаза, ты имеешь в виду.

Оливер. Да.

Хлоя (в слезах). Это Имоджин нам напортила, сознайся.

А как же, разумеется, напортила, маленькая прелестница, длинноногая, синеглазая щебетунья с рыжеватой головкой и ямочкой на подбородке. Отсекла Хлою и Оливера друг от друга, точно скальпель хирурга, разъединяющий сиамских близнецов, обрекая каждого жить отныне своей, обособленной жизнью. С мясом оторвала друг от друга — у Оливера словно дыра осталась зиять в боку, сквозь которую от него утекает жизненная энергия.

Жуж-жж-ит! Это, подобно авиабомбе, врезается в толщу Оливеровой жизни Патрик Бейтс. Бабах! Падает бомба, чиня гибель и опустошение, сметая напрочь плоды чужих усилий. Что разбито, то разбито; как ни склеивай, ни латай — со стороны, может, и не заметят, но ты, кто своими глазами наблюдал, как образовалась трещина, знаешь, что все уже не то.

Оливер смотрит на Имоджин, делает все, что положено делать отцу, а в развороченном боку такая боль, словно туда всадили нож.

Оливер ходит по врачам, жалуясь на боль в боку, и врачи теряются, не находя ей объяснения.

(«Погоди, теперь он провозгласит, что его жжет клеймо позора», — предупреждает Хлою Грейс. И Хлоя, встречаясь с Марджори, говорит, что с Грейс стало невозможно общаться — все умничает. «Только слова, и ни капли чувства», — сетует Хлоя одной своей подруге на другую.)

— Ничего Имоджин не напортила, — отвечает Хлое Оливер. — Я прослежу, чтобы утром Франсуаза была у себя в комнате. Незачем сбивать с толку детей. А ты помни, что я тебя очень люблю. А Франсуаза помогает мне наладить сон.

— Очень она волосатая, ты не находишь? — говорит Хлоя.

— Свидетельство страстной натуры, — говорит Оливер, и Хлоя не развивает эту тему, опасаясь, как бы та боль, что теснит ей грудь, не переместилась в сознание, чего, впрочем, не произойдет, если соблюдать меры предосторожности.

— Я опоздала на автобус, — упавшим голосом говорит Хлоя.

— Я тебя сам отвезу, — великодушно объявляет Оливер, и действительно отвозит, и по дороге в Кембридж пытается изложить ей причины своего недовольства тем, что она ходит на службу. Хлоя, говорит он, нужна ему дома. Только тогда у него спокойно на душе. А теперь, когда у него пошла наконец работа над романом, ему прямо-таки необходимо, чтобы она была рядом в течение дня, на случай, если ему понадобится прочесть написанное вслух, проверить, ритмично ли он строит фразы. Да нет, конечно, Франсуаза для этого не годится. Во-первых, она иностранка. А потом, он вовсе не полагается на ее суждение и творческое чутье, как полагается на Хлоины. Ему нужна Хлоя, и никто другой, пусть она это усвоит. Она его жена. Ей всецело отданы его чувства, с нею связано его прошлое, настоящее, будущее. Просто в одной-единственной области, притом столь ограниченной и малозначащей, как секс, ему нужна другая женщина, моложе и чтобы не храпела и принимала такие отношения естественно и пристойно, а Франсуаза как нельзя лучше отвечает этим требованиям, да еще и снимает с Хлоиных плеч бремя домашних забот. Так вот, не может ли Хлоя попросить у старшего товароведа, чтобы на те три месяца, пока он допишет середину романа, ей дали отпуск? А точнее, с сегодняшнего дня? Если ее хозяева считают, что она ценный работник, то с удовольствием пойдут ей навстречу.

Хлоя просит об отпуске. Хлоя теряет работу.

— Ты была не на своем месте, — говорит Оливер, — потому и не произвела должного впечатления. Иначе тебя постарались бы удержать любой ценой, зная, что это окупится. И слава богу, что ты с ними разделалась, а то поглядела бы на себя — вечно усталая, подавленная, в скверном настроении. Фурункулами пошла.

К Хлое возвращается нормальное расположение духа, Оливера покидает недовольство, и в доме воцаряется благодать. Дети, получив опять возможность дышать свободно, расцветают.

Франсуаза ложится в полночь, час бодрствует и ровно в час ночи переходит со своей постели на Оливерову, а в два часа утра, приготовив Оливеру на сон грядущий чашку горячего шоколада, возвращается снова к себе. В восемь она встает и помогает Хлое накормить детей завтраком. Хлоя же встает в полвосьмого и сажает в духовку хлеб, которым Оливер позавтракает в девять. Хлеб пропекается до готовности за полчаса, а потом целый час остывает. Горячий хлеб, как известно, вреден для пищеварения.

С двенадцати до двух часов дня Хлоя сидит у Оливера (Имоджин, которая не слишком пылко обожает Франсуазу, с некоторых пор перешла на школьные обеды, не дрогнув перед засильем капусты и прочих гадостей) и дожидается, не возникнет ли у него потребность ей почитать. Время от времени воздух оглашают отдельные пассажи — чаще стоит тишина. С десяти до одиннадцати Оливер усердно печатает, с одиннадцати до двенадцати перечитывает и обдумывает написанное и сплошь да рядом яростно все перечеркивает. Настает день, когда он объявляет, что, по всей видимости, Хлоино присутствие тормозит полет его творческой мысли; вслед за тем Хлоя сидит уже в гостиной и ждет, когда в ней возникнет надобность. Проходит еще некоторое время, и надобность перестает возникать начисто, и вот тогда-то, в одно весеннее утро, ей приходит фантазия съездить на денек в Лондон и потолковать с подругами. С Грейс и Марджори.

У которых, если вдуматься, вполне хватает собственных бед. Стоит ли удивляться, если они не находят ни сил, ни времени особенно вдаваться в Хлоины беды и способны лишь бросить ей на ходу необдуманный, а может быть, и нарочито неверный совет: «Разводись! Бросай его! Гони ее вон!» И вправе ли она считать, что не заслужила такого? Но все-таки она на них в обиде.

44

Марджори, Грейс и я.

Марджори выпало накоротке свести знакомство со смертью. Печальные карие глаза ее будто созданы для созерцания Костлявой, крепкие ноги — для того, чтобы споткнуться о бездыханное тело на полу. Патрик Бейтс сказал однажды, что от нее разит тленом и потому она единственная в мире женщина, с которой он, переспав один раз, больше спать не желает. Даже в юности кожа у нее была шершавая — шелушилась от сухости, словно не у подростка, а у умирающей.

Девочкой Марджори смело подбирала дохлых птиц — пусть даже в них уже завелись черви — и хоронила в земле. Мы с Грейс отводили глаза.

Ей, столь привычной к смерти, стоит усилий прямо смотреть в лицо жизни. Ей проще встречаться с жизнью на страницах книги, наблюдать, как мерцают картины ее на экране. В мире поставщиков массовой информации таких беглецов от действительности пруд пруди.

Одну попытку Марджори сделала. Отдадим ей должное. Стала жить со своим Беном и шесть месяцев носила его дитя. Бен умер, и через два дня Марджори обнаружила у себя легкие — просто не о чем говорить — следы крови и ощутила общее недомогание. Позвонила врачу. Врач, к ее удивлению, тотчас явился и уложил ее в постель, болтая без умолку и отпуская шуточки, чтобы она не унывала. А у нее и в мыслях нет унывать.

— Удастся сохранить — хорошо, — говорит она. — Не удастся — тоже не страшно.

Врач был маленький, тонкий в кости — вылитый эльфик. Он ей понравился. Уж он-то много раз видел, как умирают люди.

Он сказал, какие у нее шансы на то, чтобы сохранить ребенка, избежать выкидыша. Пятьдесят на пятьдесят, не отчаивайтесь, сказал, — и она не отчаивается.

Однако к вечеру чаша весов качнулась, счет изменился — не в ее пользу.

Сильная боль. Да, это схватка. Уже прошла, но боюсь, что шансы теперь — сорок против шестидесяти. А впрочем, мало ли как еще может повернуться! Выше носик, девочка. Тем не менее он вызывает «скорую помощь».

Внезапное кровотечение так же внезапно прекращается. Тридцать против семидесяти. А ее так красит беременность. Кожа больше не шелушится, прекрасный цвет лица, на душе — мир и покой. Даже волосы сделались послушными и обрамляют ее лицо шелковистыми кольцами. Матери она ничего не сказала. Раз в кои-то веки восстала против того, чтобы нагрянула мать и все перевернула.

Снова боль, и на этот раз у Марджори искажается лицо. Она площе вытягивается на кровати. Двадцать против восьмидесяти, считает врач. Бедное крошечное дитя, как оно рвется на свободу — или, может быть, это ее потрясенная душа изгоняет его, не в силах более дарить ему приют? Как знать. Ясно одно, такому маленькому не выжить. А «скорая» все не едет. Сбилась с пути и никак не отыщет ее дом.

Снова кровь, схватка, стоны.

Десять против девяноста.

Пять против девяноста пяти.

Один против девяноста девяти.

Ноль против ста.

Прощай, малыш. Ага, вот и ты.

Жизнь обрывается.

За Грейс в этом смысле, конечно, никому не угнаться. Грейс убивает. Грейс делает аборты — шутя. Вроде как зуб выдернуть, говорит. Она заранее предвкушает это удовольствие. Так драматично, мужчина мается, наркоз — сплошной восторг, просыпаешься с полным ощущением, что перерыва во времени вовсе не было. Чудо! Марджори полагает, что, если бы Грейс в свое время исполнила волю отца и согласилась смотреть за своим маленьким братишкой, Стивеном, она едва ли впоследствии предавалась бы с таким азартом истреблению жизни в самом зачатке. Я, Хлоя, склонна думать, что тут прежде всего сыграл роль тот милый способ, каким Кристи вытравил из Грейс материнский инстинкт. Ибо некогда Грейс этим инстинктом обладала — она дикой волчицей выла по украденным у нее детенышам.

Я это слышала. Вот почему я воспитываю за нее Стэнопа, и вот почему Оливер мне это разрешает. Мы понимаем, отчего сама Грейс — не может. Мы наблюдали, как это совершалось.

Мне, Хлое, видеть мертвых не приводилось. Приводилось стоять у гроба, и думать о том, кто там лежит, и казнить себя за это. Я бы десять детей завела, будь на то моя воля, не противься этому Оливер и собственный здравый смысл. Ответом на смерть служит жизнь, еще и еще раз жизнь, потому-то нашей планете и грозит перенаселение. Во всяком случае, так утверждают.

Бросай ты Оливера, говорит Марджори. Разводись, говорит Грейс. Спасайся, пока не поздно, говорят они в один голос. Да только не очень по ним заметно, чтобы сами они обрели для себя спасение…

45

Иниго говорит, что, хотя ему завтра идти в школу, он подождет, пока не поспеет boeuf-en-daube. В школу он ходит последний год. Если кончит с отличием, поступит в Йоркский университет. Иниго вырос, в восемнадцать лет его поздно учить, как себя вести, когда есть, как одеваться, как преуспеть в этом мире — короче, учить его чему-либо поздно. Он распоряжается собою самостоятельно. Он хорошо сложен, с приметной, яркой внешностью, отцовским ястребиным носом, упругой черной шевелюрой — нестриженой и оттого образующей вокруг головы шарообразный курчавый ореол — и синими жесткими глазами. Он играет в регби.

От Хлои Иниго, судя по всему, оторвался окончательно. Папочкин сын, а от матери только принимает услуги. Хлоя досадует на него. Он, кажется, считает Оливера молодцом, что тот залучил к себе в постель Франсуазу — сына Оливер тоже посвятил в свои отношения с нею, придерживаясь того взгляда, что с молодежью следует быть откровенным в интимных вопросах, и Хлоя подозревает, что, слушая вдвоем пластинки или удя рыбу, они, похохатывая, делятся друг с другом опытом — ну ты, дескать, даешь, греховодник.

Хлое обидно. Для того ли она его растила? Учила понимать, прощать, терпеть, любить, воспитывала так заботливо, с такой открытой душой, терпимостью, вниманием? И что же? Вырос похотливым хищником, как мужчины ее поколения! Так что на Иниго ей тоже уповать не приходится.

Кевину — четырнадцать. Это жилистый, худой подросток, с такими же, как у отца, рыжими жесткими волосами, синими глазами, с той же ямочкой на подбородке, только Патрик — плотный, коренастый, а Кевин — жилистый. Он постоянно хочет есть. Накладывает полную тарелку, придвигает к себе и, ограждая левой рукой от всякого, кому вздумается чем-нибудь поживиться, правой набивает рот. Первые три года своей жизни он голодал. Похоже, после этого ему уже вовек не наесться досыта. Учится он в масонской школе-интернате, откуда его сейчас отпустили на пасхальные каникулы. Коротко стриженная голова, лицо покрыто нездоровой бледностью, глуховатый голос так не похож на чистый, звучный голос Иниго. Собирает все подряд — почтовые марки, полевые цветы, номерные знаки с автомашин. Вся комната его завалена блокнотами, картонками картотек. Сосредоточенно и упорно одолевает школу, занятия, каникулы в Хлоином доме и никогда не спрашивает про своего отца.

Сейчас он высказывается в пользу рыбных палочек, Кестрел — тоже.

Его сестре Кестрел двенадцать лет. День рождения у нее приходится на сочельник. Она учится в одной школе с братом, где обучение для мальчиков и девочек раздельное. Кестрел не хочет взрослеть. Ходит в носочках и сандалиях и с удовольствием носила бы все каникулы школьную форму, если бы Хлоя не отнимала силой. Коротко подстригает волосы и, куда бы ни шла, повсюду таскает с собой, как оружие, тетрадку с домашним заданием. Школу обожает; она староста в классе и, по мнению Хлои, вряд ли пользуется у одноклассниц особой любовью. Кестрел считает своим долгом поучать всех и каждого: кому, что, когда и как нужно делать — и заклеивает пластырем прыщики на подбородке. От своей матери, Мидж, она унаследовала волосы мышиной масти и наивное круглое личико, но синие, жесткие глаза и подбородок с ямочкой достались ей от Патрика.

Стэноп тоже отдает предпочтение рыбным палочкам. Boeuf-en-daube отпугивает его своим иностранным названием. Его день рождения тоже приходится на сочельник. Они с Кестрел родились в один день и в одной и той же больнице — святого Георгия, что на площади Гайд-Парк-Корнер. Мидж, мать Кестрел, поступила туда честь по чести, как положено; Грейс доставили в срочном порядке прямиком из большого универсального магазина, где она, тронув за плечо продавщицу парфюмерного отдела, произнесла: «Извините, пожалуйста, я рожаю».

В лице Стэнопа читается озадаченность и отвага. Он учится в закрытой частной школе, куда прием строго ограничен.

Внешне он похож на Кевина, которого боготворит, но черты его тоньше, одухотвореннее. Явно предназначенный природой не для спортивных состязаний, Стэноп только ими и бредит. Готов загонять себя до полусмерти, участвуя в кроссах. В прошлом триместре его пришлось уносить на носилках с гаревой дорожки, когда он свалился без сил, пробежав три четверти дистанции. Шел первым. Из школы сообщили об этом Грейс, но она забыла передать Хлое, и никто не приехал проведать его, пока он лежал в школьном изоляторе. Ни одна живая душа.

Следуя наставлениям Грейс, Хлоя вынуждена поддерживать легенду, будто отцом Стэнопа был летчик, который разбился, когда Стэнопу был от роду один день. «Худо ли, — говорит Грейс, — все лучше, чем знать, что твой родитель — Патрик Бейтс». Когда Хлоя пробует возражать, указывая на никчемность этой затеи, Грейс становится в оскорбленную позу. «Мать я ему или нет?» — вопрошает она.

Когда-нибудь, когда Стэноп возмужает, закалится, Хлоя скажет ему правду. А он с каждым новым приездом на каникулы выглядит все более хрупким, чутким, ранимым и не закаляется, хоть плачь.

Имоджин — Хлоина любимица. Камень тронется, слушая щебетанье этой плутовки. Любовь Имоджин к Оливеру беспредельна. И Оливер, который проклинает тот час, когда Имоджин родилась на свет, тает перед этой любовью.

Как же Хлое уйти? Как рассечь это хитросплетение нитей доверия, зависимости, надежды во имя такой зыбкой, ненадежной субстанции, как личное счастье?..

Франсуаза поджаривает целых две дюжины рыбных палочек. А что поделаешь? Оливер находит обе пачки в морозилке, где тесно даже его шампанскому, и с невыразимым отвращением к свежемороженым полуфабрикатам натурально извлекает их оттуда и кладет на холодильник, где они в скором времени оттаивают и размякают — либо срочно швыряй на сковородку, либо в помойное ведро.

Хлоя нарезала соломкой четыре фунта картошки. Специальной сетки, чтобы опускать ее в кипящий жир, в доме нет, так как Оливер не признает картошки во фритюре, но Франсуаза прекрасно обходится сотейником и лопаточкой, которой снимают омлет со сковородки.

Хлоя открывает две банки зеленого горошка.

Франсуаза и Хлоя садятся по обоим концам стола, дети рассаживаются между ними. Хохот, шуточки. Стэнопу посчастливилось найти запретную бутылку томатного соуса. Здорово! Оливер раньше полуночи носа не высунет из своей комнаты.

Удивительно всем им хорошо!

46

— Современный образ жизни много лучше, — говорит Франсуаза, когда они с Хлоей моют посуду.

В гостиной дети смотрят по телевизору фильм «Звездной тропой». Телевизор маленький, портативный. Оливер полагает, что, если уж опускаешься до уровня массовой культуры, а вернее, бескультурья, меньшее зло — купить маленький, а не брать напрокат большой. Детям, кажется, все равно. Чем труднее разглядеть изображение, тем внимательней их жадные взгляды.

— Серьезно? — с неподдельным любопытством спрашивает Хлоя. — Вы уверены?

— Такой жизни, как у моей мамы, я бы не потерпела.

— А разве у вас другая? — машинально спрашивает Хлоя, думая о своем. Настроение у нее переменилось. Почему Оливеру сегодня во что бы то ни стало понадобилось читать Франсуазе, если ей, Хлое, ему вот уже несколько недель читать нечего? Будто нарочно ждал удобного случая ее унизить, пользуясь ее отсутствием. И не просто ждал, кстати, — сам навязывал ей безделье, зная, что оно погонит ее из дому. Да нет, Оливер не способен на такое. Конечно, нет. Тем более когда речь идет о его работе.

— Чем у мамы? Еще бы, ничего общего, — возмущенно говорит Франсуаза.

— Посуду вот моете.

— Да, но суть совершенно иная. Совершенно иные обстоятельства.

Видно, что Франсуаза не на шутку всполошилась.

— Mon Dieu[31], — продолжает она, — в шестьдесят восьмом я сражалась на баррикадах. Меня забрали в полицию. Избивали, не посмотрели, что женщина. Потом выпустили. Мы с товарищами заперлись в актовом зале и объявили голодовку. Я долго не сдавалась. Но нельзя же было, в конце концов, допустить, чтобы меня исключили. Мне был нужен диплом.

— Для чего же?

— Ради моей личной свободы. Ради свободы Франции я сделала все, что могла. Я пострадала за Францию. Но мне важна была и моя свобода.

— И это вы называете свободой?

Франсуаза с таким остервенением трет стакан, что он, того и гляди, лопнет.

— Легче, легче, — говорит Хлоя.

— Виновата, — говорит Франсуаза. — Это, наверно, от усталости. Я не высыпаюсь.

— Зато я высыпаюсь, — говорит Хлоя.

Молчание. Франсуаза сливает в фаянсовую миску жир, в котором жарилась картошка. Хлоя замешивает тесто для булочек на завтрак Оливеру.

— Это временно, — говорит Франсуаза. — Вы должны понять. Дайте срок, и я найду себе работу по специальности. У подруги, на которой женился мой жених, нет высшего образования, она училась на кондитера. Мне бы открыто и свободно вступить в связь с моим женихом, как я и собиралась, а я пошла на поводу у родителей, и они принялись готовить свадьбу по всем правилам. Подруга тоже приехала на свадьбу и сманила жениха. Какое унижение! Как кондитер, подруга зарабатывала больше, чем я в отделе народного образования, и потом, она красивей. У нее тоже растет пушок на лице, но у блондинки не так заметно. И все же больно, когда тебя променяли на такое ничтожество. Я решилась ехать в Англию, ибо в этой стране отношения между мужчиной и женщиной свободные, достойные, честные. В какой другой европейской стране мы могли бы так счастливо жить втроем?

— Вот именно, — говорит Хлоя.

— Хорошо бы моя мама была вроде вас, привечала отцовских любовниц, принимала их в доме. Все равно я-то с ними водила дружбу, от меня они ничего не скрывали. Незачем делать тайну из отношений между полами.

На кой черт сдалась Оливеру эта девица, думает Хлоя. Нелепа, суха, скучна. Или, может быть, как раз поэтому?

Входит Иниго, в руках у него грязная белая майка.

— Полюбуйтесь, — говорит он сокрушенно. — Это же моя футболка. Мне завтра играть, а она не стирана.

— Я выстираю, — с готовностью отзывается Франсуаза. — Выжму как следует, повешу у плиты, и до завтра успеет высохнуть.

В знак благодарности Иниго щиплет Франсуазу за мягкое место. И психолог с дипломом, взвизгнув, подпрыгивает, фыркает, заливается краской.

Хлоя уходит от них, подсаживается к детям и смотрит, как Капитан и мистер Спок расправляются со злокозненными инопланетянами, которые то и дело проникают на космический корабль в образе прекрасных и маловыразительных дев.

Кевин, Кестрел и Стэноп подвигаются на диване, освобождая Хлое место. Это совершается молча, вслепую. Никто ни на секунду не отрывает глаз от экрана. Имоджин, забыв про свои восемь лет, перебирается с пола к ней на колени. Расступились, принимая Хлою, и вновь сомкнулись вокруг нее. У Хлои отлегает от сердца. Женский удел — дети, думает она. Все прочее — сверх программы, роскошь, подачка судьбы.

Судьба! Не будем думать, что ее так-то легко обойти, изменить заданную раз и навсегда схему нашей жизни. Фата-Моргана — дама коварная и своенравная. Мудрейшие из нас знают, как вести себя с нею — желать как бы вскользь, ненароком, никогда не ломиться напролом в надежде или страхе. Допусти самую мысль о поражении — и навлечешь его на себя, а между тем, не допустив такой мысли, поражения не избежать. Думай — но мимоходом, краешком ума. Загоришься желанием, воспылаешь надеждой — я все-таки рожу ребенка, выйду замуж, мне все-таки простится, я все-таки встану на ноги, — и судьба с неумолимой жестокостью отвернется от тебя. Ты прямо чувствуешь, с каким упорством она над тобой издевается. То, чего пуще всего страшишься, — происходит, повторяется снова и снова, и ты — да, ты, и никто другой, — тащишься к старости бездетной, калекой, с камнем вины на шее за смерть близких, и самые горькие страхи твои сбылись, и рухнули заветные надежды.

Не вожделей же, не алкай, не моли, пав на колени, — тут-то и заприметит незримое око твою склоненную голову. Не опережай судьбу, следуй за ней по пятам, крадучись, невидимкой, приноравливаясь к ее поступи. Если у тебя воспалился сустав на пальце, не жди, что завтра заживет. Иначе пройдет неделя, и у тебя станет одним пальцем меньше. Будь начеку. Ох, будь начеку!

У Иниго жар. Ему шесть лет. Хлоя просыпается от его кашля. Идет посмотреть, в чем дело. Три часа ночи, ей нестерпимо хочется спать. Она ставит ему градусник. Температура — за сорок. Хлоя снова ложится в постель. Ей снится, что наутро она находит Иниго мертвым. И что же? Что видит она, пробудясь от тяжкого забытья, когда светает и настает пора вставать? Иниго здоровехонек, температура у него упала. Что произошло, пока тянулась ночь? Ангел ли прошелестел крылами над кроваткой или на смену нерадивой бесстыднице матери спустилась с небес другая, лучшая, уберегла и спасла?

У кроватки моей первый ангел в ногах,

Второй стоит у меня в головах,

Третий молитву мою стережет,

Четвертый душу мою заберет[32].

Этому стишку научил Иниго его маленький товарищ, Майкл О’Брайен. Может быть, стишок его и спас? Кто бы ни спас, но только не Хлоя. Иниго мурлычет стишок себе под нос перед сном, как другие шестилетки убаюкивают себя грубоватыми считалочками, подцепленными на улице.

Который час?

Час сейчас!

Полицейский видит нас.

Мы раздеты?

Ничего,

Можно снять штаны с него[33].

Иниго девять лет. Иниго свалился с крыши гаража, упал ничком. Упал и лежит. Мальчишки сбегаются посмотреть, переворачивают его. Одни в испуге разбегаются по домам, другие бегут за Хлоей. Хлоя прилетает стрелой, белая как мел, белее Иниго, в голове — сумбур и мельтешение и внезапная ясность: это конец. Чем навсегда врежется в память эта страшная картина? Шагов за двести от тебя бессильно распластан на земле мальчик. Твой? Да, твой сын. Почему это выпало тебе, не другой, безвестной матери? Почему он не подымается? Прикидывается понарошку? Или в самом деле не дышит, а ты никак не добежишь, а ноги пудовые, их не оторвать от земли, как бывает в страшном сне. Так вот что предвещали эти сны? Но нет. Иниго жив. Он дышит. Стонет. Лицо у него в грязи и крови, на виске рваная бескровная рана — что там, под этим месивом? Смотреть страшно, а как на самом деле — может, еще страшней? Что делать? Собираются соседи. И длится, длится без конца замедленная съемка. К доктору? Нет, мальчика нельзя поднимать. «Скорую»? Когда-то еще приедет. Некий добрый самаритянин приводит машину.

— Погодите минутку, — говорит Хлоя, — дайте я его чуточку приведу в порядок.

Все ждут. Кто-то подает ей влажное полотенце. Хлоя обтирает сыну лицо. Первое, что делает всякая мать в критическую минуту, — так кошка вылизывает котенка. Послюни носовой платок, оботри лицо, руки, одерни рубашечку, наведи чистоту и опрятность, вернись к привычному распорядку бытия. И уж потом — соображай.

— Зря вы это, — говорит кто-то. — Чем хуже вид, тем быстрее в больнице примут меры.

Но, глядя, как подергивается всем телом Иниго, как разливается синева по его расцарапанному лицу, никто не сомневается, что в больнице и так поспешат принять меры. Хлоя садится сзади, Иниго укладывают к ней на колени, суют ей в машину сумочку. Иниго в глубоком обмороке. Только обморок ли это? До больницы ехать одну милю.

Выжил! Три трещины в черепе, но ни одной вдавленной, мозг не поврежден, раны на лице неглубокие, на обеих ногах смещены коленные чашечки. Первые два часа он раз шесть оказывается на волосок от смерти из-за шока. А потом обошлось.

Иниго лежит в больнице три недели. Хлоя теряет девять фунтов веса. Это к лучшему, Оливер говорит, что она слишком растолстела.

Ох подруги, закадычные мои подружки, какие вы умницы, что не рожаете детей вообще или избавляетесь от них. Делайте аборты, операции, глотайте таблетки — все лучше. Дай жизнь другому, и вместе с нею ты дашь ему власть терзать тебя, тысячекратно множить твою боль, вовлекать тебя в свои страдания.

Что Иниго! — лежит себе без чувств, пока машина, поминутно останавливаясь, рывками движется по дороге. (Добрый самаритянин — не лучший из водителей, он колесит, сбивается с пути. Да, видимо, нужно было вызвать «скорую помощь».) Что Иниго! — попробуйте, каково быть Хлоей, изнывать сразу за двоих.

И от родителей — тоже держитесь подальше. Бегите от родных мест в чужую страну, на другой край света, лишь бы не ходить к ним по воскресеньям пить чай, не видеть, как рушится незыблемая некогда твердыня силы. Будьте как Патрик Бейтс. Замкнитесь на себе.

Блаженны сироты и пустоцветы, бесплодные телом и душой.

Слышно, как на кухне хохочет Иниго и взвизгивает Франсуаза. Фильм «Звездной тропой» кончился. Его сменяет международная панорама. Телевизор переводят на другой канал, где идет многосерийный американский фильм «Лесными тропами».

47

Хлоя сидит на диване, окруженная детьми, и размышляет, прислушиваясь к тому, что ей нашептывает на ухо змей-искуситель.

Может быть, Оливер хочет, чтобы Франсуаза родила ему ребенка? Не в этом ли все дело? У него только один свой, может быть, ему этого мало? Или позыв к творчеству, из-за которого он так богат и нищ, и шут, снова вылился у Оливера в жалкое подражание Патрику?

Не потому ли он и выбрал Франсуазу, обойдя вниманием хорошеньких, смышленых девочек, какие некогда с надеждой гроздьями вешались ему на шею? Не потому ли, что у Франсуазы широкие бедра и безмятежная повадка плодовитой самки? Меж тем как она, Хлоя, худа и издергана, и без конца у нее были выкидыши — до Иниго, после Иниго, пока не настал черед Имоджин, — словно она назло ему ввергала плоть от плоти его обратно в небытие? Возможно, Оливер не разделял с нею горе, а вынашивал обиду?

Не задумал ли Оливер сквитаться с ней? Может быть, в этом разгадка? Дождался, что Хлое поздно начинать сначала и жизнь ее уже неотделима от его жизни, хоть это вовсе не значит, что и он неразрывно связан с нею? Дождался, что ей поздно противопоставить сопернице соперника и смело обострить отношения? Это ей поздно вести войну на измор; ему — не поздно. Он знает, что она немолода, устала, ей уже не на что надеяться, и, если завтра он всучит ей дитя — на, расти, беру у тебя, так и быть, еще двадцать лет твоей жизни, — она согласно кивнет головой и будет печь на одну булочку больше.

Это ночные страхи, думает Хлоя. Им нет здесь места, покуда телевизор оттесняет тьму полчищами собственных суетных теней. Это подруги забивают ей голову вздором, это все закадычные ее подружки.

Не мог Оливер затаить на нее обиду, у него нет на то оснований.

Ведь Оливер сам выискал Патрика, сам набивался к Патрику в друзья, в почитатели таланта, в поверенные его тайн, в собутыльники, игорные партнеры — да и в сводники, прости, господи, — в те годы, пока Патрик писал портреты и был признан (не всеми) вторым Гойей и звезды театра, экрана, финансовые воротилы, видные политики поодиночке или вдвоем стучались в более чем скромные двери его «полуотдельного» (ах, как оригинально!) дома, а после (ах, как самобытно!) валом валили в надоблачный особнячок на крыше, в котором Патрик жил с Грейс, а спустя еще какое-то время, когда покончила с собою Мидж, просачивались в зарешеченный полуподвал, в котором он обитает поныне. Разве не Оливер настоял, чтобы Патрик, достигнув зенита славы, писал Хлою — буквально вынудил ее ходить и позировать ему изо дня в день, чуть ли не обнаженной? На что же еще, интересно, мог он рассчитывать?

Было это в начале шестидесятых, когда Англия, образно говоря, открыла, что бог отошел в прошлое, что юность и любовь прекрасны, старость и умудренность опытом — горьки, а вымысел важнее, чем действительность.

Вырез до пупа, мини-юбочка — дразнящий ветер перемен, а что в итоге? В итоге — Имоджин, поколение, с детства не уверенное в будущем, озабоченное вопросом, не прорвет ли сверхзвуковой «Конкорд» земную атмосферу и как бы целесообразнее распорядиться потомством в две с четвертью души, какое причитается каждому из них.

Хорошее время для Патрика — пока еще не иссквалыжничался до того, чтобы жалеть денег на краски. Его еще не бросила Грейс; он еще не отплясывал на могиле у Мидж.

И для Оливера хорошие дни. На счету — четыре киноэпопеи голливудского производства, то и дело поездки в Америку, иногда в сопровождении Хлои и Иниго с няней, иногда — без. Большой дом в Хампстеде; блестящие светские друзья с длинными неанглийскими фамилиями. Ночами он ласков с Хлоей, они смеются вместе над причудами судьбы, которая осыпает тебя непрошеными милостями и скупится уделить желаемое, ему — признание критики, ей — детей.

И все же — славные дни, покуда не закралось в них недовольство, попойки, покер ночи напролет и загулы, такие тяжкие, буйные, отчаянные, что о супружеской верности и говорить смешно, не началась эта его дружба с Патриком, когда их кружило вдвоем по Лондону, по кабакам, по клубам, по знакомым, где эти двое, такие яркие, заметные, необыкновенные, были в любой час ночи желанными гостями.

Потом домой, где Патрика ждали Мидж, завтрак и работа. А Оливера — Хлоя, рвота, похмельная тоска и постепенное прозрение, сознание, что вожделенный недуг, связь с Аполлоном по прямому проводу, достался Патрику, а на долю его, Оливера, выпали одни симптомы, связь через плохонький коммутатор, и, сколько ни толкись подле Патрика, этому горю не поможешь.

Не очень счастливая пора для Хлои.

Бедная Хлоя спит и не спит всю ночь на тонких простынях, деля мягчайшее ложе только с мягчайшей подушкой, прислушивается, не подъехал ли к дому Оливер, вздрагивает и просыпается от каждого шороха — такси ли остановилось, пробежала кошка, прислуга ли крадется в ванную — второй раз, уж не беременна ли? — а Оливера все нет. Где он сейчас? В чьей постели? Напился до бесчувствия и валяется у девки, лежит в объятьях общей знакомой, модной, прыткой, молодой? У которой, возможно, провел ночь и вчера и позавчера? Как я могу держаться с достоинством при друзьях, беспечно улыбаться в гостях, где мы бываем вместе, если я знаю и все знают, что кто угодно и что угодно тебе милей меня?

— Все дамы — моногамы, — вздыхает Оливер, увидев ее за завтраком с опухшими красными глазами. — Тирьям, тирьям, тирьям. Адамы — полигамы. Отсюда столько драм.

— Рухляди натащила, — он говорит, оглядывая прекрасную старинную мебель, которую она любовно собирает. — И зачем она тебе? Ты погрязла в быту, Хлоя. Омещанилась в известной мере. Вещи, люди. Люди, вещи. Все-то ты хочешь прикарманить, Хлоя. Напрасно, ничего не выйдет.

— Ты патологически ревнива, — он говорит. — Это признак духовной незрелости.

— Что тебе волноваться, не понимаю, — он говорит. — Другие женщины? Они не в счет. Жена моя — ты.

— Послушай, — говорит он с раздражением, — ради бога, пошла бы тоже развлеклась. Я не против.

Он врет без зазрения совести, но она верит. Ей никто не нужен, кроме Оливера. Ему (говорит он) это тягостно, он смешон в глазах других. Он превыше всего печется о ее счастье, но как быть, если творческой его натуре (говорит он) потребно каждую ночь вкушать от юной свежей женской плоти…

Мало-помалу боль стихает, во всяком случае уходит вглубь и затаивается. Хлоя отдает много времени школе, где учится Иниго, по вторникам работает в библиотеке, по пятницам водит школьников в бассейн. Она помогает в местной женской консультации и ходит на занятия в помощь будущим матерям, тая надежду вновь примкнуть к их числу.

Ох этот Оливер! Он приносит откуда-то дурную болезнь и награждает ею Хлою. Оба легко и быстро излечиваются. С такими деньгами, как у Оливера, несложно найти самых лучших врачей, какие позволят себе побалагурить с больным, но выболтать его тайну — никогда; Оливер потрясен этим эпизодом больше Хлои, и ей воздается за долготерпение — наскучив ночными похождениями, Оливер сидит дома и смотрит телевизор.

Не очень-то счастливое время и для Мидж. Ночами Патрик пропадает невесть где, днем работает как одержимый, запершись у себя в мастерской, и забывает купить для семьи продукты — впрочем, такая особенность водилась за ним и прежде, ибо сам он способен сутками ничего не есть, когда увлечен работой, а раз он сам может обходиться без еды, то почему не могут они? Разве они, Мидж и маленький Кевин, — не часть его самого? Патрик не дает Мидж денег на хозяйство (считая, что она никудышная хозяйка и, дай ей только волю, пустит его по миру, транжиря деньги на квартиру, пеленки, стиральные порошки), а определяет размеры семейных потребностей самолично.

На что у Патрика уходят деньги? Друзья качают головой, глядя на исхудалое лицо Мидж, на ее тихое, тощенькое дитя и жалкую обстановку — все раздобыто с бору по сосенке, кем-то пожертвовано; ничего купленного. Мидж знает одно — Патрик, не задумываясь, выложит десять фунтов нищему на улице, но попробуй она заикнуться, что ей не хватает на жизнь, и он взбеленится и прекратит на несколько дней с ней разговаривать. Ей важнее его благорасположение, а не его подачки. Вместе с тем ей внушает тревогу вялость Кевина, и, разрываясь меж стремлением угодить Патрику и досыта накормить сына, она наживает себе язву желудка.

Мидж на месяц ложится в больницу, а Кевина забирают на это время ее родители, и на их хлебах мальчик быстро поправляется. В ее отсутствие с Патриком в мастерской спит Грейс и сидит рядом, когда он пишет портреты своих заказчиц. Мидж и подумать не посмела бы о подобных притязаниях.

Совсем, в сущности, неплохое время для Грейс. Разведена с Кристи, безучастна к судьбе Пьера и Петры (что на двух разных языках означает «камень»), живет за милую душу с Патриком и травит вторую жену Кристи, Джералдин, из ночи в ночь тяжело дышит в ее телефонную трубку, малюет на ее «мини» пронзительной нитроэмалью «Берегитесь — убийца!», строчит хозяевам Джералдин на работу, ее подопечным, родственникам, друзьям, что Джералдин в прошлом — уголовница и проститутка, а в настоящем — двоемужница и переодетый извращенец, пока ее наконец не призывают к порядку блюстители закона.

— Джералдин тебе не сделала ничего плохого, — вразумляет подругу Хлоя. — Она не виновата. Уймись ты в конце концов.

— Какая мне разница, кто виноват, — говорит Грейс. — Мне так веселей. Хулиганство, Хлоя, очень прибавляет бодрости. Ты бы попробовала как-нибудь. До того втягиваешься, что трудно бросить.

А впрочем, Грейс относится к Джералдин с состраданием и часто звонит ей на службу в рабочее время, чтобы сказать об этом, объясняя, что Кристи не любит Джералдин и любить не может, поскольку любить ее вроде бы не за что, а женился на ней единственно затем, чтобы отсудить у нее, Грейс, Пьера и Петру.

Джералдин — инспектор социального обеспечения по детским вопросам, незлая, хотя и несколько бесцветная душа. Она в свою очередь тоже жалеет Грейс, считая ее ненормальной, о чем не прочь сказать напрямик, когда Грейс доводит ее до белого каления.

Грейс, разумеется, права, называя причины, которые побудили Кристи жениться на Джералдин. Грейс вообще раньше всех раскусила Кристи. Жаль только, говорит Марджори, что у Грейс, на поверку самой из них принципиальной — ведь вот из принципа бросила Кристи, а не из бабьих мелочных счетов, — свет исконной праведности почти не виден за нагромождением диких выходок.

И для Марджори, хотите верьте, хотите нет, тоже совсем неплохое время. Марджори пробивается наверх по служебной лестнице Би-би-си. Вооруженная дипломом с отличием по двум специальностям и свидетельством об окончании курсов машинисток-стенографисток, она становится сперва секретарем, потом научным консультантом, а потом и ассистентом все того же режиссера-венгра по имени Марко, который не умеет говорить ни о чем другом, кроме как о собственном — и в самом деле незаурядном — таланте.

Вот какой разговор происходит между Грейс и Хлоей, когда они в ту пору обсуждают свою подругу.

Грейс. Влюблена как кошка. Точно тебе говорю, иначе его же невозможно вынести.

Хлоя. Ей, между прочим, за то и деньги платят, чтобы выносила. Притом она многому учится у Марко. Сама говорит.

Грейс. Ишачит на него, вот и вся наука. Монтажные листы варганит за него и тэдэ. После озвучивания спит с ним для разрядки, уж это как водится. Как бы входит в обязанности ассистента.

Хлоя. Марджори не так-то легко вскружить голову. Ей, знаешь, ума не занимать.

Грейс. Что женщине пользы от ума? Взять меня хотя бы. Нет, Марджори стала на Би-би-си девочкой на подхвате. Долюшка — не позавидуешь! Ассистенту режиссера вовек не выйти замуж. Сами виноваты. Взвалят на себя всю работу и хлопают глазами, если им за это скажут спасибо. Отказываются от дани признания в пользу очередного кумира — режиссера, продюсера, я не знаю. Заполняют пустоту внутри, посвящая себя культу массовой информации. Наподобие монашек.

Хлоя. Как можно быть одновременно монашкой и девочкой на подхвате?

Грейс. До чего буквально ты все понимаешь, Хлоя. Оливер от тебя, должно быть, на стенку лезет. Этот ее Марко, вероятно, женат?

Хлоя. Вероятно.

Грейс (с торжеством). Вот видишь! Так и будет лепить для него монтажные листы и посылать цветы его супруге, пока он загорает на Багамах, снимая три с половиной кадра, которые займут три с половиной секунды в его нудной ленте, хотя мог бы с тем же успехом снять их и в Лондоне. Будет его дожидаться по гроб жизни. И поделом ей — совесть надо иметь, не черта путаться с женатыми мужчинами.

Грейс торопится на свиданье с Патриком. Завтра выписывают из больницы Мидж. Хлоя слабо вякает что-то, пытаясь возразить, но Грейс не обращает внимания.

Грейс, может быть, и раскусила Кристи, но относительно Марджори сильно заблуждается. Марджори удается избежать участи, подстерегающей ее, как растение-мухоловка подстерегает муху, она становится сперва режиссером, а там и режиссером-постановщиком. Ей приходится сносить злословие, какое неизменно сопутствует женщине, если она успешно делает карьеру — когда до хрипоты обсуждают и осуждают ее наружность, привычки, манеру одеваться, — терпеть намеки, что, раз она добилась положения, какому позавидует не один солидный умелый мужчина, значит, по-видимому, судьба в чем-то обделила ее по линии женской привлекательности. Все это для нее не ново — по сути, лишь перепев описания ее персоны, которое не раз так красноречиво предлагала ей родная мать.

И все же — славное время. Нет худа без добра, думает порой Марджори, зажав в кулак бедное свое, иззябшее сердце. Сохрани она ребенка, достигла бы она таких высот? Останься в живых Бен — захотела бы достигнуть?

48

Для Гвинет, лишенной Хлои, это дни прозябания.

Хлоя едет в Алден повидаться с матерью. Берет с собой Иниго — ему восемь лет. Оливер купил для Гвинет домик неподалеку от «Розы и короны», в котором Гвинет спит по ночам и драит полы в выходной день, и не видно, чтобы сердце ее пылало благодарностью за такую поправку ее житейских обстоятельств.

В это воскресенье Ликоки как раз едут отдыхать в Италию. Трактир, по всей проформе, оставлен на попечение Гвинет — до сих пор это в подобных случаях лишь подразумевалось. «Роза и корона» процветает: двадцать коек для постояльцев, десять ванных, при единственной пожарной лестнице, и ресторан с большим выбором отменных вин, шеф-поваром испанцем и официантками из Португалии. Общий бар исчез, а с ним и доброе недорогое пиво местного производства; над заведением витает дух «Укромного уголка», несколько облагороженный, естественно, за счет псевдовикторианской, в розовых тонах, отделки, которая пришла на смену старой, бордовой.

Гвинет получает четыре фунта в неделю плюс харчи. Пятьсот процентов надбавки к первоначальному заработку, как любит подчеркнуть миссис Ликок. Встает теперь Гвинет в семь утра, укладывается в полночь. Официантки, отданные ей под начало, зарабатывают вдвое больше, но Гвинет вроде бы даже гордится, что ей так мало платят.

— Всего четыре фунта, — произносит Гвинет с почтительным ужасом. — Нынче за такие деньги никто не пойдет работать.

Она всегда рада Хлое и не налюбуется на Иниго, но при этом ее, кажется, очень мало занимает дочкино житье-бытье в Лондоне. Хлое так отчасти проще, но вместе с тем и досадно. Похоже, что, выйдя замуж, она стала для матери чужой.

И немудрено: сошлась с Оливером, забеременела, вышла замуж — все без ведома и тем более благословения матери, а такие поступки вряд ли рассчитаны на укрепление родственных уз. Они скорее свидетельствуют о стремлении эти узы ослабить, продиктованном безотчетной, но разрушительной тягой самоопределиться, какая подчас столь явственно и грозно прослеживается в поступках любящих дочек по отношению к их любящим матерям. Отсюда и отчуждение.

Гвинет все поняла и все простила, но от дочери теперь держится на отдалении.

— Официантки такие распустехи, — жалуется она Хлое. — Никакой выучки. За ними нужен глаз да глаз. — И хотя у нее выходной, не стряпает дома, а ведет Хлою обедать в ресторан, где можно заодно приглядеть, как, что и кому подают, принимают, готовят.

Гвинет оправдывается.

— Я почти не готовлю дома, — говорит она. — Никак не привыкну готовить для себя одной. Сколько труда — а оценить, кроме меня, некому. И вообще, как поем одна, так живот дурит. Не по себе мне от тишины. Пускай гремит посуда, тут гаркнет кто-нибудь, там поскандалят, лишь бы не безобразничали — вот это по мне.

Официант приносит Иниго гору жареной картошки — персональный знак внимания от повара. Мальчику лестно, что его так выделяют, он дарит мать и бабушку широкой улыбкой. Красивый мальчик, ясноглазый. Хлоина любовь к Иниго в этом возрасте горит таким чистым, ярким светом, что жжет ее, пожалуй, больнее, чем жгла когда-нибудь любовь к Оливеру. Хлоя едва притрагивается к ветчине и ананасу. Ей в последнее время редко хочется есть.

Хлоя. Мам, когда бросишь работу, тебе поневоле придется больше бывать дома. Ты уж постарайся привыкнуть.

Гвинет (с содроганием). Я не брошу работу, пока ноги держат.

Хлоя. Какой смысл? Тебе нет больше надобности работать. Тем более если у тебя расширены вены…

Гвинет. Совсем чуть-чуть…

Хлоя. И еще какие-то неполадки…

Гвинет жаловалась, что, несмотря на возраст, у нее бывают время от времени небольшие кровотечения.

Гвинет. Надо не думать о них — тогда пройдет.

Гвинет спрашивает у Хлои про Марджори. Она видела ее фамилию на экране телевизора — правда, мелкими буквами, в конце титра — и очень за нее рада.

Гвинет. Такая способная девочка. Вы все трое были способные, не головки, а золото.

Набравшись храбрости, спрашивает и про Грейс. Сведения о Грейс почти всегда ошеломительны.

Хлоя. Грейс? Судится.

Гвинет. Что ж, тоже занятие — до поры до времени не будет делать глупостей. А как Стэноп? Надо же такую кличку дать ребенку!

Хлоя. Он больше у меня. За ним смотрит женщина, которая мне помогает по хозяйству.

Гвинет. Это к лучшему, что у тебя, хотя и лишняя нагрузка на твои плечи. Какая уж она мать! Бросить такого малыша без присмотра!

Как-то вечером, когда Стэнопу минуло два года, Грейс уходит кутить, а спящего сына запирает в квартире. Он просыпается и в страшном испуге крутит наобум телефонный диск, попадает на международную, его занимают разговором, успокаивают, а тем временем выясняют, с какого номера он звонит, и сообщают о происшествии куда следует.

В три часа утра Грейс является домой, с нею — какой-то нигериец в национальном одеянии, а дома сидят полицейский, представитель Национального общества защиты детей от жестокого обращения, а также работник Министерства здравоохранения и социального обеспечения, из отдела по детским вопросам.

Грейс можно пожалеть. Этот случай получает широкую огласку. Доходит даже до Гвинет в захолустном Алдене.

Еще больше можно пожалеть Стэнопа.

Грейс соглашается отдать сына Хлое. Ей он не нужен. Это Хлоя отговорила ее делать аборт, пускай Хлоя и отвечает за последствия, так будет только справедливо.

Гвинет. Бедная Грейс. Бедняжечка. По виду — шик, а тронешь — пшик.

Она протягивает руку и поглаживает Хлою по плечу в кратком порыве самозабвенной и ограждающей материнской любви, какая некогда владела ею всецело.

Гвинет. Слава богу, что у тебя все хорошо. Я старалась дать тебе все, что в моих силах, но это была такая малость. А ты выросла вон какая, мне словно бы даже не по чину такая дочь. Оливер-то не против, что ты взяла Стэнопа?

Хлоя. Да нет. Он очень высокого мнения о Патрике Бейтсе.

Гвинет (с несвойственной ей резкостью). Почему бы это, непонятно. Я, честно говоря, никогда не могла уразуметь, чем он берет людей. В недобрый день его сюда пригнали. Жаль, что к нам, а не в Абердин. Перебаламутил всех девчонок, и вас троих не обошел. Бедная жена, и за что она только все ему прощает.

Хлоя. Он очень талантливый человек.

Официант повел Иниго обследовать контейнеры с мороженым. Четверо за соседним столиком — в серых костюмах, нетерпеливые, деловые — проявляют признаки недовольства, что им долго не несут бифштексы.

Гвинет извиняется и скрывается на кухне. Гвинет основательно раздалась в бедрах, талия у нее заплыла пухлой плотью. Значит, здорова, думает Хлоя, иначе худела бы, наверно. На соседний столик подали бифштексы, четверо в серых костюмах принимаются за еду. Гвинет возвращается, умиротворенная.

Гвинет. Скажите, талантливый! Ну и что с того? У тебя тоже отец был талантливый, а свой долг перед семьей не забывал. Знал, что на первом месте — обычная жизнь. А прочее — пустое мечтание.

Хлоя (глухо). Отца нет в живых. Если бы он писал картины, а не красил стены домов, он, может быть, жил бы по сей день.

Гвинет. Он сам сделал выбор, и не ошибся. Не так живи, как хочется, а как долг велит.

Хлоя. Неправда. Человек должен делать, что хочет. А не то жди беды.

Никогда в жизни они не были так готовы повздорить. Гвинет сжимает рот. Хлоя облизывает губы. В ней поднимается, непонятно почему, злоба на мать. Четверо за соседним столиком дают какие-то наставления официанту, после чего он как бы невзначай останавливается возле Гвинет.

Официант. Новые хозяева. Исподтишники подколодные, эти Ликоки. Продали заведение, и все молчком. Небось даже вам не сказали.

Гвинет мертвеет. Сейчас она такая, какой Хлоя запомнила ее двадцать пять лет назад, когда она вдовой вернулась из санатория, куда уезжала мужней женой.

Все верно. Ликоки продали «Розу и корону» на корню крупной корпорации, владеющей сетью гостиниц. А почему бы и нет, собственно? У Ликоков так было задумано давным-давно, а теперь ему шестьдесят, ей пятьдесят пять, Гвинет следовало это предвидеть. Да, они не посвятили ее в свои планы — а разве они обязаны? Кто такая Гвинет? Прислуга.

Так пытается убедить себя Гвинет — так же она прежде пыталась убедить себя, что Хлоя взрослая и не обязана приглашать ее на свадьбу. И, повторяя это без конца, убеждает себя, и, когда возвращаются из поездки Ликоки, Гвинет встречает их улыбкой, а через месяц, когда они отбывают в Уэльс, вручив ей на прощанье в подарок абажур, она машет им вслед рукой и обещает писать, и лишь неделю спустя, когда новые хозяева ставят на ее место молоденькую работницу одной из своих гостиниц, а Гвинет выбрасывают на улицу, она дивится вскользь, как же это Ликоки не позаботились закрепить место за ней. Двадцать лет служила им верой и правдой!

Гвинет сидит у себя в домике, размышляет ни о чем, а когда по прошествии немалого времени к ней опять приезжает Хлоя, жалуется ей на боли в животе; Хлоя уговаривает ее показаться врачу, но она упирается.

— Это от непривычной еды, — говорит она, — ничего страшного. Ты не беспокойся, Хлоя, мне тут хорошо живется — и кто только не забегает меня навестить! А какую милую открытку я получила от Ликоков — они купили домик на Мальте.

— Нелюди поганые, — говорит Хлоя.

— Не надо, что ты, — говорит Гвинет. — Они всегда так хорошо обращались со мной.

— Эксплуатировали в хвост и в гриву, — кричит Хлоя. — Обводили вокруг пальца, глумились над тобой, а ты напрашивалась на это. Всю жизнь ты ковриком стлалась людям под ноги. Неужели ты не способна возмутиться? Возненавидеть их? Где твоя гордость?

Она мечет громы и молнии — мать ничего не понимает. Хлое никогда еще не было так худо. Оливер две ночи шляется где-то с Патриком. Рыщет, как блудливый кот, в поисках ночных приключений. Если я его люблю, говорит себе Хлоя, я не должна ему мешать, пусть живет, как хочет, что может быть отвратительнее ревнивой жены, — и, рассуждая так, начинает сама себе верить. Недаром она мамина дочка. Когда Оливер вернется домой, она встретит его улыбкой, подаст кофе и расскажет, с кем говорила по телефону и кого видела.

Его это бесит. Он нарочно пытается вывести ее из себя. Но ему это не удается. Даже когда надо идти к венерологу, она превозмогает гнев и дает волю только огорчению.

Оливер смиряется — сидит дома, ругает Патрика, не пьет, пишет очередной сценарий. Что это — победа или только отсрочка перед поражением? Хлоя предпочитает думать, что победа. Днем Оливер отмалчивается и глядит на нее волком, по ночам истязает ее и себя в мрачном исступлении, а она все равно улыбается, покоряясь, и если утром она вся в синяках — не беда, на то и любовь, тем она и сладка.

А пока она правдами и неправдами вынудила Гвинет показаться гинекологу. Если предложат операцию, соглашайся, говорит Хлоя. Освободись, избавься, вырежь. Почувствуешь себя человеком, не просто женщиной, и, возможно, воспрянешь духом, распрямишься, а то совсем поникла, жалко смотреть.

— Рак, — говорит врач, осмотрев Гвинет, и, заметьте, рак уже повсюду, что ни тронь.

— В мое время, — говорит Марион, приятельница Гвинет и хозяйка кондитерской, — эту болезнь вслух не называли, и правильно делали. Назовешь — и накличешь.

49

Дети улеглись спать. Но спит один Кевин. Едва только Кевинова голова коснется подушки, как прожитый день уже бесследно вытравлен из сознания сном, словно целым озером воды плеснули на горящую свечку. Остальные не спят. Стэноп изучает сводки о ходе состязаний на первенство страны по футболу, тая мечту стать победителем в Клубе знатоков и тем произвести впечатление на свою мамочку. Кестрел с широко открытыми глазами лежит в темноте, напрягая и расслабляя икры — тренируется для победной игры в травяной хоккей. Имоджин, развитая не по годам, читает Библию, как читала когда-то ее мать.

«И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни…»

Не пришли. Хотя бы это удалось Хлое.

Иниго ждет полуночного ужина. В восемнадцать лет жизнь его обрела соразмерность. Выдержкой и достоинством Иниго может потягаться с седым стариком. В шестнадцать он необузданно предавался сексу, осаждаемый и ублажаемый табунами потерянных девочек тринадцати — пятнадцати лет, которые бились в истерике на уроках, хлопались без сил на спортплощадке, оглушенные снотворными, стимуляторами, марихуаной и ЛСД, и хватались за секс как за соломинку в море родительских страхов и тревог. Теперь, года два спустя, девочки остепенились. Зубрят перед экзаменами, чистят туфли, не подводят глаза — только что не вернули себе потерянную невинность, а на вечеринках не просто перестали отключаться, воспаряя в иные миры, но не прочь были бы танцевать вальс и фокстрот, да не умеют.

Иниго намерен заняться политикой и совершить социалистическую революцию, что столь очевидно не удалось сделать его родителям. Его кумиры — Кропоткин и Энгельс. Маркса и Ленина он считает людьми несерьезными, а увлечение ими скоропреходящей модой. Мао Цзэдуна — поэтом, и не более того. Хотя бы это удалось Хлое.

Boeuf-en-daube готов. Рис откинут на дуршлаг, салат перемешан. Франсуаза накрыла стол и украсила его весенним букетом. Нарвала крокусов. Хлое не приходилось видеть, чтобы кто-нибудь рвал крокусы. Она думала, эти цветочки неотделимы от земли, в которой растут, но, выходит, ошибалась.

Иниго идет звать Оливера. Когда Оливер не в настроении, за ним обычно отряжают Иниго. Иниго — гордость Оливера, плоть от плоти его, плод его любви; его не стыдно представить знакомым, с ним можно запросто поделиться интимной тайной, и вдобавок ко всему он — председатель школьного астрономического общества! Это вам не куриный супчик и не вопль «ай-ай-ай!». Недалек тот день, когда он поступит в Оксфорд, и добиваться стипендии ему нет нужды.

Хотя бы это удалось Оливеру.

Оливер неважно провел день. Теперь сидит и угрюмо подводит неутешительные его итоги. Вот их перечень.

1. Письмо от отца с просьбой, чтобы сын починил крышу бедному старому папе. Крыша течет. Дом Рудоров давно назначен на снос и стоит, одиноко ветшая, в океане строительной грязи, а адвокаты мистера Рудора (за Оливеров счет) оспаривают тем временем распоряжение о его продаже по государственной цене.

2. Два звонка по телефону от сестер. Неунывающие и плодовитые, они живут теперь в двух шагах друг от друга на шикарной Бишопс-авеню — предел мечтаний! — причесаны у дорогого парикмахера, наманикюренные ногти горят рубинами, у каждой свой шофер и своя кредитная карточка. Сестры намекают, что, поскольку их мужья не далее как на этой неделе пожертвовали целое состояние в Фонд обороны Израиля, а Оливер (проявив, по их мнению, антисионизм, а по его мнению — элементарный здравый смысл) не пожертвовал ни гроша, он за это обязан не просто починить отцу крышу, но настелить новую. Вдобавок они сходили вдвоем на последнюю Оливерову картину, которую без его ведома крутят в «Художественном» на Гоулдерз-Грин, и буквально помирали со смеху, молодчина, братик. Оливер не припомнит, чтобы в сценарии имелась хотя бы одна смешная фраза.

3. Хлоя ездила в Лондон повидаться с подругами. Безразличие его напускное — под ложечкой свербит от беспокойства. Предает она его? Разбирает по косточкам? Потешается над ним вместе с ними? Страх, что над ним потешаются, преследует Оливера неизбывно. Покинув совещание, на котором обсуждали его сценарий, он прислоняется к закрытой двери и вслушивается — не смеются ли над ним? И частенько оказывается, что да, смеются.

4. Оливер устроил-таки чтение завершенной главы Франсуазе, искусно и необидно удалив из дому Хлою, в расчете снискать себе поддержку и одобрение, в надежде, что на литературной стезе встретит со стороны Франсуазы ту же готовность и понимание, что и в постели, а вместо этого натолкнулся лишь на злостную неподатливость, вплоть до поползновений выискивать у него грамматические ошибки. Он было вообразил, что Франсуаза, плотная, по-крестьянски крепко сбитая, с ленивой усмешкой, воплощает в себе первобытную женскую мудрость, справедливо полагая, что университетская ученость лишь тонким наносным слоем прикрывает природную непосредственность ее восприятий, однако первозданная мудрость обернулась тупостью, безыскусственность — ограниченностью, а прямодушие — косностью. Франсуаза способна улавливать лишь построение фраз и глуха к внутреннему их содержанию, к сложной гармонии их взаимного сопряжения; она не наделена хотя бы той естественной добротой и тактом, в которых, при всех недостатках, не откажешь Хлое, и не умеет смолчать, если ей что-то не по вкусу.

Теперь он страшится прихода ночи — страшится неукоснительного прихода Франсуазы к нему в постель. Неважный выдался день для Оливера.

Будьте покойны, он найдет способы отыграться.

— Ты что-то в компаниях не бываешь последнее время, — укоряет он Иниго, когда сын приходит сказать, что ужин подан. — Как ни посмотришь, все дома.

— Эти компании — пустая трата времени, — говорит Иниго.

— А что — не пустая? — изрекает его отец с цинизмом, приличествующим сединам, и Иниго вежливо улыбается.

— Считаешь меня ненужной старой галошей? — с надеждой задирается Оливер.

— Считаю, что ты очень серьезный и достойный человек, — искренним голосом отвечает Иниго. Уж не потешается ли над отцом? — Крыша над головой не течет, — продолжает Иниго, — счета оплачены, отношения в семье, пусть несколько своеобразные, налажены прочно, вроде бы никто не жалуется. Что еще можно требовать от родителей?

— Я рад, что ты приемлешь Франсуазу, — говорит Оливер, всеми силами порываясь затеять свару, которой Иниго всеми силами старается избежать.

— А я рад, что ты ее приемлешь, — говорит Иниго. — Утомительно, поди, с молодой бабенкой, в твои-то годы.

— Нисколько, — говорит Оливер. — Тебе, как я понимаю, и три зараз нипочем?

— Случалось и такое, — говорит Иниго, — только радости от этого маловато. И идея принадлежала не мне. Меня лично не привлекают такие игры.

Так и есть, потешается, паршивец.

Оливер сидит во главе стола, Хлоя на другом конце — накладывает еду на тарелки. Иниго и Франсуаза сидят друг против друга. Оливер сутулит плечи. Шея у него подергивается. Как продержаться, пока идет этот ужин? — думает Хлоя. Укороти язык, наказывает она себе, отшучивайся и помни, ради Иниго — да и ради Франсуазы — ты должна крепиться, владеть собой, не показывать вида.

И вот какая идет за столом беседа.

Оливер. Хорошо прокатилась в Лондон, Хлоя?

Хлоя. Хорошо, спасибо.

Оливер. Вот что значит родиться женщиной! Гуляй себе по городу, покупай тряпки-шляпки, а муж сиди работай как каторжный.

Хлоя. Честно говоря, я покупками не занималась. А если подвела тебя своим отсутствием — извини.

Оливер. Шутка, Хлоя. Ух, до чего мы серьезные! Нисколько ты меня не подвела. Читал Франсуазе, и все дела. Она прекрасный критик — в известных пределах. Верно я сказал, Франсуаза?

Франсуаза. Я говорю, что думаю. А по-другому не умею.

Оливер. Вообразите, не у всякого и на такое хватает смелости. Вот пошлем вас на курсы, и подучитесь чуточку английскому, идет? И тогда, Хлоя, мы снимем с тебя это бремя.

Хлоя. Для меня это не бремя, Оливер, ты сам знаешь. Я только рада, если могу помочь.

Оливер. Когда речь идет о сценарии, Хлоя, — можешь. И даже очень. Это чисто коммерческая продукция и потому вполне тебе доступна. Другое дело — роман. Область чистой литературы созвучнее Франсуазе. На то она и человек с высшим образованием.

Иниго. Мама тоже училась в институте — правда, мам? Как вышло, что ты осталась без диплома?

Хлоя не отвечает. Голос не повинуется ей, глаза наливаются слезами.

Оливер. Ну-ка, Хлоя? Что ж ты не отвечаешь сыну?

Иниго. Вот что, ребята. Чую, что это застолье не сулит мне приятных минут. Симптомы налицо. Пойду-ка я, пожалуй, поужинаю в обществе телевизора, если присутствующие не возражают.

Оливер. Сегодня ничего не идет.

Иниго. Во! Что и требуется для душевного покоя. Обалденная жратва, Франсуазочка.

Он берет свою тарелку и уходит.

Оливер. Не знаю, Хлоя, зачем было портить парню настроение. Чего ты добилась?

Хлоя. Это получилось нечаянно.

Оливер. К чему этот трагический, замогильный тон? Следи за собой, не то уподобишься своей мамаше. Ты что — ревнуешь? В этом причина? Приревновала меня к Франсуазе?

Хлоя. Вовсе нет.

Оливер. А я боюсь, что да. Ладно, я не могу допустить, чтобы ты впадала в минор. Раз тебе неприятно, не буду читать Франсуазе. Хотя одному богу известно, как мне тогда быть. Ну хорошо. Так кого же ты повидала в Лондоне? Марджори и Грейс, разумеется.

Хлоя. Да. Я тебе говорила.

Оливер. И что же они тебе советуют?

Хлоя. Прости, не понимаю.

Оливер. Да я и сам тебе скажу. Марджори говорит, гони из дому Франсуазу, а Грейс — разводись с Оливером и сдери с него как можно больше алиментов.

Франсуаза. Пардон, я не улавливаю. Оливер, вы так тихо говорите, мне почти не слышно, а разговор, по-моему, о чем-то важном.

Оливер. Нет-нет. Вам показалось. Мы обсуждаем сплетни, кривотолки, наветы, а говорить я буду, как мне вздумается.

Франсуаза. Еще раз пардон.

Оливер. Итак, Хлоя?

Хлоя. Я не спрашивала у них совета. Я им вообще не говорила про нас с тобой. Советы были непрошеные.

Оливер. Лезут, дуры, не в свои дела. Что ж, если тебе улыбается такая судьба, как у них, — давай, слушайся их. А что? Может, и жить будешь с ними. Совет да любовь.

Франсуаза. Наверно, вам приятнее остаться вдвоем. Наверно, мне лучше пойти к Иниго.

Оливер. Сидите, Франсуаза. Видишь, Хлоя, теперь ты и Франсуазе портишь настроение. Ну и стервозная же ты особа.

Хлоя. Неправда. Это ты портишь ей настроение. Чепуха происходит какая-то.

Оливер. А хочешь знать, почему тебе на самом деле нельзя послушаться их дружеских советов и почему ты в слезах и в миноре? Могу сказать. Тебе при всем желании не выгнать Франсуазу из дому, по той простой причине, что это — мой дом, я в нем хозяин, я здесь держу кого хочу и тебя не спрашиваю. Тебе не развестись со мной, потому что Франсуаза в этом доме с твоего благословения, о чем и тебе и твоим подругам отлично известно, а стало быть, я не нарушил супружеский долг и чист в глазах закона. А кроме того, кто тогда обеспечит детей?

Хлоя не притрагивалась к еде. Соус у нее на тарелке подернулся пленкой. Она пытается внушить себе, что Оливер все это говорит не всерьез и завтра будет с нею предельно мил и нежен. Каков большей частью и бывает после того, как отведет душу. Лишь бы самой не сорваться — и все еще образуется.

Хлоя. Мало ли что они скажут — я не слушаю. Ты же знаешь.

Оливер. Тогда с какой стати было тащиться к ним в Лондон? Уж если приспичило и время некуда девать, сходила бы на концерт, приобщилась к культурной жизни, как и пристало стареющей матери семейства.

Хлоя. Ты, кажется, утром не слишком удерживал меня, Оливер, когда я уезжала.

А вот это ей говорить не следовало.

Оливер. Я тебе, милочка, не сторож. Делай что хочешь, бывай где хочешь. Лишь бы не бросала на меня детей. Меня больше волнует, зачем ты вообще вернулась. Оставалась бы в Лондоне.

Хлоя. Не надо, Оливер. Прошу тебя.

Оливер. Нет, вы послушайте! До чего мы деликатные. Нечего лебезить. Любовника завела бы, что ли, чем нагонять на окружающих мрак и тоску. Ты ведь когда-то шустрая была по этой части. В чем дело — Патрик больше на тебя не зарится?

Хлоя. Мы с Патриком Бейтсом не виделись девять лет.

Оливер. Ах да, виноват. Ты, по всей видимости, не способна поддерживать дружеские отношения с мужчиной. Во всем видишь только секс. Если б вы с ним и встретились, Хлоя, ты не могла бы оценить его по достоинству — полезла бы к нему в постель, по старой памяти, и низвела все, чем он богат, к постыдной и нелепой пошлости.

Франсуаза. Оливер, вы не совсем справедливы.

Оливер. Молчать!

Хлоя. Он с ума сошел, Франсуаза. Не обращайте внимания.

Слезы боли и ярости текут у нее по лицу. Он наблюдает, с улыбкой.

Оливер. Нет, это ты сошла с ума. Сидит тут за моим столом, когда она давным-давно не нужна. Тебе здесь делать нечего, поняла? Ты даже еду не готовишь. Людям смотреть неловко, как ты за меня цепляешься.

Ее рука тянется к ножу. Зарезать его, мучителя! Оливер с размаху хлопком пригвождает ей руку к столу.

Оливер. Разделаться со мной задумала? Ах ты, убийца. Сколько детей моих повытравляла.

Хлоя кидается вон из комнаты. Рука болит нестерпимо.

Оливер (ей вслед). И не надейся, что я отдам тебе Имоджин. Она по закону моя, ты знаешь.

Иниго пускает звук в телевизоре на полную мощность. Теперь родительские голоса не слышны, но он слышит их сердцем. У него рябит в глазах — чего доброго, разыгрывается мигрень. Он, как и Оливер, подвержен мигреням.

Все это я уже слышал сто раз, думает Иниго. Разница лишь в деталях, сущность всегда одна и та же. Он мечтает о том времени, когда сможет уехать из дому, и от души рад за Имоджин — Иниго нежно любит сестричку, — что она рано ложится спать.

50

Хлоя лежит на кровати и плачет.

Хлою подмывает ринуться назад на кухню и выплеснуть Оливеру в лицо все, что накипело на душе: яд, желчь, упреки, оскорбления, — но она сдерживается.

Хлоя сознает, что в известном смысле одержала победу, вызвав Оливера на очевидную несправедливость. Оливер поступил ужасно. На сей раз в этом сомнений быть не может. Он сам не может это не признать. Она же вела себя безукоризненно. Правда, схватилась за нож, но Оливер повредил ей руку, и, значит, тут они квиты. Даже если он мнит, что она провинилась.

Хлое не приходит в голову принимать все, что наговорил Оливер, за чистую монету. Такое говорилось и раньше, но он же первый не придавал этому значения.

Оливер, бедный Оливер, зря он так опрометчиво швырялся словами.

Хлоя погружается в полузабытье. Горе сопровождает ее в мир сновидений, дом словно бы наваливается на нее всей тяжестью, стропила рушатся, изъеденные скорбью.

Когда-то к Хлое и Оливеру прибежала посреди ночи Грейс, в таком состоянии, как сейчас Хлоя, только причины были посущественней.

Вообразите себе эту картину. Оливер с Хлоей на переднем сиденье машины — их первая машина, «форд-англиа», — нормальные милые люди. Счастливая любящая чета, только в эту минуту приятное течение их дней омрачено бедой их друга Грейс, которая скорчилась на заднем сиденье и, рыдая, задыхается от ненависти и горя.

Они едут в Кенсингтон, где живет Кристи, вызволять от него Пьера и Петру. Кристи подстерег их сегодня после школы и забрал к себе. Похитил.

Кристи и Грейс живут порознь. Грейс с детьми — в дешевой двухкомнатной квартирке («Конура», — заявляет на суде Кристи. «Нормальный дом», — утверждает Грейс, правда не сама, а устами бесплатного адвоката из юридической консультации для малоимущих, которому трудно тягаться в красноречии с дошлыми адвокатами Кристи). Битва за детей в разгаре; пухнут папки с делом, летят друг другу вдогонку повестки. Ему не нужны дети, утверждает Грейс. Его единственная цель — навредить ей. Ей нельзя доверять детей, утверждает он. Она потаскуха. Преступный маньяк, твердит она, да только кто ей поверит? Он не любит детей, повторяет она.

И точно: Пьер и Петра, что на двух разных языках означает «камень», молчат и дичатся еще больше, когда приходит Кристи с дарами, за которые с них причитается благодарность в письменном виде. Кристи считает, что залог успешного воспитания детей — здоровая дисциплина и четкая организация. Дети, насупясь, косятся на него исподлобья. Пьер дуется, Петра то и дело хнычет. Похоже, они из чувства самозащиты вознамерились наглядно показать родителям, сколь незавиден выигрыш, за обладание которым разгорелась борьба.

Тем не менее Грейс любит их безмерно.

И вот он похитил их. Грейс бегала в полицию, но там ей сказали, что ничем не могут помочь. С сегодняшнего дня, без ее ведома, законным опекуном детей признан Кристи. Он раньше ее успел побывать в полиции и предъявить постановление суда, полученное, подписанное и заверенное свидетелями в полном соответствии с законом. Грейс имеет право обжаловать его. Значит, жди как минимум еще полгода, а тем временем дети будут находиться на попечении отца, на его содержании и под его призором.

Оливер, Хлоя и Грейс подъезжают к дому Кристи. Дом стоит на тихой, уединенной улице в Кенсингтоне. Здесь, в тиши и уединении, окопались богачи. Ни одному вору не залезть в такой дом. Он стоит на углу; на фасаде, оштукатуренном по бетону, — амбразуры окон, сад обнесен высоким кирпичным забором. Дом построен в начале века мошенником-фабрикантом, который был одержим страхом, что его могут ограбить. Как только машина останавливается, в саду начинают гавкать сторожевые псы.

Грейс звонит в дверь. Псы смолкают и вновь заливаются лаем. На звонок никто не выходит.

Оливер залезает на крышу машины, откуда можно заглянуть в высокие, ярко освещенные окна.

Ему видны картины на стенах, спинки стульев, видно, как по комнатам движутся люди. Чувствуется, что там внутри тепло, уютно, богато, — так оно и есть. Шторы не задернуты исключительно от полного безразличия к тому, что происходит за стенами дома.

Оливер, Хлоя и Грейс снова и снова нажимают звонок, стучатся дверным молотком. Никакого впечатления. Оливер идет к автомату на углу и набирает номер, который Грейс пишет дрожащей рукой на бумажке. Когда раздается гудок, кто-то на другом конце снимает трубку с рычага. И все.

Открывается и вновь захлопывается верхнее окно. Грейс божится, что в него просунулась рука Кристи. Что-то спархивает вниз и падает к ногам Грейс, которая, ухватясь за перила крыльца, выкрикивает мольбы и проклятья и потрясает кулаком. Столько рядом домов, и никто не выглянет посмотреть, не вмешается, не поможет. Молчат, отгородились, заперлись: как ни моли, как ни проклинай, хоть подохни от отчаяния — всегда полнейшая безучастность к тому, что творится снаружи. Главное, что внутри благодать.

По щекам у Грейс ручьями льются слезы. Она почти утратила человеческий облик.

— Петра, Петра, — надрывается она. — Сволочь, — орет она. — Сволочь ты, Кристи. Убийца! Убить тебя мало!

— Раз она способна так себя вести… — подавленно шепчет Оливер. — Может, Кристи и прав, может быть, ей действительно нельзя доверять детей… — Хотя сам-то прекрасно понимает — как еще ей себя вести?

А порхнула вниз из окна узенькая желтая ленточка. Бантик из Петриной косички. Веселый знак победного торжества, поданный Кристи.

Оливер боится, как бы Грейс не хватил удар. Она повалилась на землю. Она кричит не своим голосом.

— Беги вызови «скорую», бога ради, — говорит Оливер Хлое. — Скотина этот Кристи, действительно черт знает что. Так нам и в полицию загреметь недолго…

Хлоя звонит по телефону. Грейс приподнимается, подползает к дому, скребется в кремовую стенку ногтями, пока и стена и ее руки не окрашиваются кровью, перемешанной со штукатуркой…

Когда приезжает «скорая», Грейс глядит на нее с недоумением.

— Совершенно ни к чему, — говорит она. — С какой стати? Я в полном порядке.

«Скорая помощь» уезжает. Грейс остается ночевать у Хлои с Оливером. Утром она покойна, даже весела.

— Детям будет гораздо лучше с Кристи, — говорит Грейс. — А мне — гораздо лучше без них, уж это точно. Не представляю, как я могла жить в этой конуре.

И детям правда гораздо лучше, и ей тоже, и она пускается во все тяжкие. Словно ей каленым железом выжгло часть души.

После, когда Грейс беременеет от Патрика, не кто иной, как Хлоя, отговаривает ее делать аборт. Хлоя смутно надеется, что выжженная часть души возродится, но, конечно же, ничего подобного не происходит — что мертво, то мертво, и рождение ребенка, каким бы оно ни было чудом для новорожденного, отнюдь не чудо для матери. Потому-то Хлоя теперь и считает себя ответственной за судьбу Стэнопа. Его рождение — ее вина.

Потому-то, косвенно, Хлоя считает себя ответственной и за судьбу Кевина и Кестрел, которые, возможно, по сей день не лишились бы матери, если бы не родился Стэноп.

51

Заметьте, у Кристи были основания гневаться на Грейс.

Грейс залепила ему пощечину на званом вечере, опозорила при всем честном народе — с этого-то у них и пошел разлад. Петре исполнилось в ту пору два годика, так что отнести столь дикое поведение хотя бы за счет послеродового психоза было невозможно.

Не потому Грейс залепила мужу пощечину, что он разлюбезничался в уголке с немолодой титулованной дамой — подобного рода мелочи ее обычно не задевали. А потому, что, хлебнув лишнего, пришла внезапно к заключению, что такому, как Кристи, вообще не место на званом вечере.

— Душегуб! — кричала она. — Сколько ты людей погубил, убийца!

И Кристи пришлось поневоле уволочь ее с вечера, затолкать в такси и увезти домой. Он не смог даже воспользоваться своей машиной, так как шофера, который получил указание до полуночи колесить по кварталу, поблизости не оказалось.

За неделю до того обрушилась накануне официального открытия одна из построенных Кристи гостиниц — пятьдесят девять человек убитых, двенадцать раненых. Среди убитых были:

Два инспектора по архитектурному надзору из лондонского муниципалитета, вызванные директором гостиницы на предмет осмотра трещин, которые появились в тот день на потолке вестибюля.

Сам директор.

Группа художников-оформителей, цветоводов, агентов по рекламе, архитекторов-градостроителей, архитекторов-декораторов. Добросовестный солист поп-группы, приехавший лично распорядиться установкой звуковой аппаратуры.

Разрушения были столь всеобъемлющи — даже обломков не осталось, просто горы пыли, — что, сколько ни рылись в остатках, пытаясь выявить причины катастрофы, ничего определенного установить не удалось. Что же касается строительных чертежей и Кристиных спецификаций, их еще предстояло выискивать и собирать воедино по разрозненным папкам, на что, понятно, требовалось время. Расследование соответственно пришлось отложить.

Прежде всего, это не моя гостиница, говорил Кристи всем и каждому, в том числе и представителям прессы. В той же мере она принадлежит и проектировщикам, и владельцу, и людям, для которых ее строили. Итак, не моя, это во-первых, а во-вторых, здание, как известно, рухнуло от взрыва умело подложенной бомбы. И, не моргнув глазом, не обнаруживая ни малейших признаков скорби, тревоги или угрызений совести, Кристи с удвоенным пылом вновь отдался круговороту своей жизни: контора, совещания с заказчиками, вечера, обеды.

При всем том телефонные счета за эту неделю возросли у Кристи втрое, при всем том Кристи снял со своего счета в банке несколько тысяч фунтов наличными и разослал по разным адресам бессчетные ящики виски. Грейс была в курсе, ибо помогала ему вести на дому особую бухгалтерию, которую, по его словам, нельзя было доверить бухгалтеру в конторе, потому что он обязательно наврет в расчетах. Грейс нравилась эта работа — она умела красиво расположить цифры на странице и выводила каждую с изяществом китайского каллиграфа.

И вот теперь, на званом вечере, глядя, как Кристи обрабатывает в уголке лазоревокудрую старушенцию — чей муж, заметим в скобках, старший советник лондонского муниципалитета, — Грейс внезапно как бы видит его чужими глазами. Скажем, глазами директорской вдовы или, допустим, жены покойного цветовода. И дает ему пощечину. Дает пощечину Кристи, убийце.

По дороге домой, в такси, она чувствует, как Кристи колотит дрожь. И удивляется — у нее самой гнев уже улегся, вспыхнул невесть отчего и так же быстро погас. Она пришла в себя. Порыв, который овладел ею с такою властной, но скоротечной силой, миновал.

— Ты извини меня, — говорит Грейс, — не понимаю, что это на меня накатило. Стала вдруг сама не своя. Конечно, ты не виноват, что упала гостиница. Ну а погибших ты ведь знать не знал — с двумя встречался, да и то по делу.

Но это не производит впечатления. Кристи в бешенстве.

— Не распускай язык при посторонних, дрянь, — рычит он. — Ты что, хочешь, чтобы меня посадили за решетку? Этого ты добиваешься? Мне уже и так дорого стоит эта история — может, я и жене должен сунуть взятку? Чего ты хочешь — бриллиантов, норковую шубу?

Она съеживается. А ведь как хорошо все шло. Как украшает она собою его жизнь — и знает это, — такая счастливая, любящая, довольная ролью жены, такая длинноногая и стройная, с широко расставленными равнодушными глазами; хозяйство в доме налажено как часы; знает, каких гостей привадить, каким дать от ворот поворот; в детях души не чает; никогда не устает восхищаться изворотливостью и деловой хваткой мужа, его практичностью и умением наживать деньги, внимательно слушает, когда он делится с нею своими замыслами, помалкивает, когда он не в духе; не думает пилить его, если ему некогда вырваться с работы, уверенная, что его никуда не тянет с такой силой, как к себе домой (и не ошибается — вот чудо-то!). Не пытается воспитывать, не ноет и в то же время преподносит ему на каждом шагу тьму мелких женских прихотей и причуд, заново увлекая и пленяя его. Традиционную копченую селедку она терпеть не может, зато без ума от Веласкеса. Влажная палая листва наводит на нее уныние, которое мигом пропадает при виде котенка. Мужчина без галстука — не мужчина, в подтяжках — смешон, с поясом — обольстителен. И так далее.

И подумать, что он, Кристи, — единоличный обладатель этой искрящейся, необузданной женственности и волен наслаждаться ею, когда и как ему вздумается — хоть после обеда, при желании, беда только, что работа никак не отпускает.

У Кристи к этому времени за душой уже почти полмиллиона.

Своих детей Кристи находит странными. Мальчишка какой-то хлипкий, у девчонки постоянно течет из носа. Он с любопытством наблюдает, как они дурачатся. Он покупает им дорогие подарки. Как-никак, их любит Грейс, с ними, судя по всему, интересно заказчикам и просто знакомым. Со временем будет интересно и ему, полагает Кристи.

Но вот Грейс дает Кристи оплеуху на званом вечере — и все меняется. Он понимает, что на нее нельзя полагаться. Сейчас, больше чем когда-либо, он вправе рассчитывать на ее поддержку — разве нет? И что же? Грейс не только перешла на сторону его врагов, но и возглавила их.

В эту ночь Кристи ложится спать отдельно.

К завтраку Грейс выходит в жутком виде. Глаза у нее распухли, голова не причесана, лицо в красных пятнах. Кристи созерцает эту картину не без приятности. Неужели он имеет над женой такую власть? Когда Кристи обнимает Грейс в постели, она отзывается сдержанно; она редко теряет самообладание. Он думал, что ему это в ней нравится, но, пожалуй, припухлость и податливость — лучше.

— Прости меня, пожалуйста, — говорит Грейс. — Я слишком много выпила. Я вела себя безобразно.

— Да, — жестко говорит Кристи, — совершенно верно. Зрелище было не из приятных. Отвратительно, когда женщина напивается, в особенности на людях.

— А что рухнуло здание — разумеется, ты тут ни при чем, иначе быть не может. Все знают, что виновата бомба.

— С меня хватает, что приходится иметь дело с официальной комиссией по расследованию, — а тут еще жена учиняет свое.

— Пожалуйста, не уходи на работу таким сердитым на меня. Ну пожалуйста. — Грейс в панике. Впереди протянулся тоскливый долгий день, омраченный его гневом.

— Я не сержусь, — ледяным голосом говорит Кристи. — Забудем об этом.

— Просто, когда о мертвых не горюют, невольно поражаешься.

— Откуда ты знаешь, что у меня на душе?

— Потому что ты мой муж.

— А ты? Какая ты жена после этого? Ненадежная, вероломная. Жене полагается любить мужа и в радости, и в горе.

— Я и люблю, Кристи, правда люблю.

— Ой ли? Не уверен. Ты понимаешь, надеюсь, что доверять тебе мою бухгалтерию я больше не могу.

Она снова плачет. Прислуга, вошедшая с горячим кофейником, ошарашена. Кристи терпеливо выжидает, пока прислуга выйдет из комнаты.

— Я не верю твоим слезам, — говорит Кристи. — Они фальшивые. Ты плачешь не от раскаяния, а от жалости к себе. Обвиняешь меня, что мне не жаль погибших, но разве ты сама оплакивала родную мать? Нет. Ты была бессердечной дочерью, а теперь — бессердечная жена.

Грейс плачет еще горше. Кристи замечает, что зрелище ее усугубляющегося внешнего и внутреннего распада все более возбуждает его. Он подает ей знак, и она покорно следует за ним в спальню. Сегодня его объятия лишены той благоговейной почтительности, с какой его мужская похоть обычно преклоняет колена пред святыней ее женской благосклонности. Скажем больше, чем безутешнее ее рыдания, тем бесцеремоннее он с нею обходится. Наказывать ее, заключает он, так же приятно, как ублажать. Пожалуй, даже приятнее.

Справедливости ради упомянем, что Грейс переносит это карательное мероприятие превосходно.

И все же Кристи разочарован. Он-то мнил, будто добыл себе жар-птицу, существо, достойное поклонения и способное платить ему тем же. А обнаружил, что обладает чем-то вполне заурядным.

Расследование причин катастрофы с гостиницей не дает оснований ни оправдать Кристи, ни полностью возложить на него вину. К тем чертежам и документам, какие попадают в руки комиссии, не придерешься, они безупречны и по замыслу, и по исполнению. Видимо, члены комиссии просто невзлюбили Кристи — что ж, бывает, как это ни горько, — и оттого не рвутся его обелить. Кристи отзывается на создавшуюся ситуацию тем, что отводит в распорядке своего дня еще больше времени на общение с нужными людьми. Упаси бог хотя бы намеком показать, что ты не уверен в себе, он это понимает. И глядишь, легкое облачко уголовной ответственности, что собралось у него над головой, удастся представить ореолом сенсационного успеха. Первое дело в наши дни — быть в центре внимания.

— Любая шумиха — хорошая реклама, — как заявляет он Патрику Бейтсу, которого пригласил писать портрет Грейс в заповедных стенах ее дома. — Мне не важно, на кого она будет похожа, важно, что на холсте с ее портретом будет стоять ваша подпись. Ибо не цель несет в себе идею, а средство.

Грейс, в горячке, рада и счастлива вновь увидеться с Патриком. Сегодня утром она опять разругалась с Кристи. Их ссоры в эти дни носят односторонний характер. Он — холоден, сух, рассудочен. Она — слезлива, криклива, истерична. Он наблюдает за нею отчужденно и с любопытством, подливая тем самым масла в огонь ее горя и ярости.

Грейс сообщает Патрику, что ей претит близость с душегубом. Недаром, подчеркивает она, он носит имя, смутно созвучное слову «антихрист».

Грейс, конечно, рисуется, как это свойственно женам в присутствии любовника. Она вовсе не думает, что Кристи повинен в катастрофе. А вдруг все это ей померещилось — телефонные счета, взятки, ящики виски. Проверить-то невозможно. Кристи уже не приносит домой свою бухгалтерию.

И все же она убеждается, что не способна, при всем желании, изменить Кристи, как ни внушает ей Патрик, что искусство требует отзывчивости другой стороны, что это ничего не изменит, поскольку он, а не Кристи первым заявил на нее права.

Неужели? Эта подробность давным-давно стерлась из памяти Грейс, и лишь дальнейшим событиям суждено восстановить ее с предельной четкостью. Грейс в эту пору искренне верит, что пришла к Кристи чистой и непорочной.

Не умом отвергает она прелюбодея — напротив, умом она его только приветствует, она бы с великим удовольствием воспользовалась возможностью отплатить Кристи за то, что он с ней так бессердечно обращается. Нет, это тело ее, как выясняется, придерживается более строгих и целомудренных правил. Ему мило свое, привычное, и неприемлемо чужое.

Вздор, убеждает себя Грейс, нежась в объятьях Патрика, — вздор и еще раз вздор. Ведь этот ее Кристи, который, как любой нормальный человек, завтракает с нею по утрам и может в самый интимный момент звонить по телефону — возможно, не совсем как любой нормальный человек, но потому лишь (говорит он), что крайне стеснен во времени и не любит откладывать в долгий ящик то, что приходит ему на ум, — этот ее столь разный днем и ночью Кристи, отец ее детей, внешне такой положительный и неподкупный, по существу (как удается ей убедить себя, ощущая на губах теплое Патриково дыхание) злодей, дьявол, чудовище, преступно нерадивый строитель ненадежных домов, и изменить ему сам бог велел. Каких бы жертв ей это ни стоило.

Губы Патрика отрываются от ее губ и скользят ниже, рука, лежащая на ее колене, скользит выше. И Грейс капитулирует, сдается.

Патрик любит писать женщин обнаженными либо, если они настаивают, слегка прикрытыми белым полотенцем. Кристи настаивает, и Грейс, поддаваясь настроению, владеющему ею в это утро, выбирает самое малюсенькое полотенчико, какое находит в доме.

Подобным настроениям, по словам Марджори, подвержены женщины, когда они могут открыть шкаф с бельем и найти в нем чистые, теплые полотенца и простыни, сложенные в аккуратные стопки руками других женщин. У таких хватает на это досуга. Совращение — занятие для пустых и праздных; женщинам, которые ходят на работу, растят детей или ведут хозяйство, не до того.

— Это не в счет, — приговаривает Патрик, — правда. Не измена, а так, безобидное развлечение.

И Грейс, входя во вкус, мурлычет, застигнутая врасплох неожиданным поворотом событий. Неожиданным? Для нее — пожалуй. Ну а для Кристи? Ведь не кто иной, как Кристи, образно говоря, за ручку привел ее к Патрику.

Марджори заметила как-то в разговоре с Грейс, что за честолюбивыми мужьями водится склонность толкать своих жен в объятия мужчин, которых они сами особенно чтут и ценят, — как бы в надежде, что преуспеяние передается через поцелуи и в конечном счете дойдет до них.

— Среди эскимосов, вероятно, водится такая склонность, — фыркнула Грейс. — У них действительно есть обычай предлагать жену случайному гостю. Но уж никак не среди мужчин, которых знаем мы. Скажешь тоже!

Может быть, она ошибалась? Может, Кристи — когда-то завиднейший из женихов, а ныне очень подходящий муж — в большей степени эскимос, чем она полагала? Грейс, упоенная безобидным развлечением и собственной бесшабашностью, находит в себе силы взглянуть на некогда завиднейшего жениха и совсем недавно очень подходящего мужа беспристрастными глазами. И поверить тому, о чем неопровержимо свидетельствуют ее чересчур беспристрастные для жены глаза и уши: что ее муж садист, убийца, а в вопросах морали недалеко ушел от эскимоса.

Ибо он бесспорно сам предложил ее Патрику. Это ясно. Кристи, для которого непорочность невесты и верность жены были неотъемлемой частью жизни, таким же непременным условием существования, как голова на плечах, сам, своими руками раздел ее, прикрыл малюсеньким полотенцем и толкнул к Патрику, которого чтит и ценит.

Впрочем, Патрик Бейтс в чести и цене у каждого, кто что-либо значит. Он — художник и зарабатывает деньги своей кистью. Большие деньги. Он пользуется мировым признанием. Его принимают с одинаковым восторгом во дворцах и в лачугах. Он вхож в такие дома, куда Кристи, при всем его богатстве и связях, получить приглашение стоит большого труда. А Патрику там и напиться не в диковинку, и стул сломать, и кокнуть бесценную вазу — ему прощают. (Кристи, выходцу из колониальной глуши, невдомек, что высокопоставленные хозяева таких домов держат Патрика за своего рода придворного шута.) Женщины всевозможных сортов и состояний стелются Патрику под ноги. Удостоиться того, чтобы Патрик Бейтс написал твой портрет, означает, как известно каждому, кто что-либо значит, переспать с Патриком Бейтсом. И примкнуть таким образом — пусть опосредованно — к самому блистательному обществу. Как подобное сопереживание роднит между собою всех, кто что-либо значит!

— Уж этот мне Патрик со своей модной кистью и прочими причиндалами, — хмуро замечает Хлоя своей подруге Марджори, которая побывала у Мидж (принеся с собой кое-что из детской одежки и чайник, а то Мидж всякий раз, как надо вскипятить воду, ставит на плиту кастрюлю) и описывает Хлое картину запустения и нищеты, обильно расцвеченную заверениями в негасимой и жертвенной любви, словно грубо сколоченный, обшарпанный сосновый ящик изукрасили сверкающей инкрустацией.

А пока Патрик приговаривает, что это не в счет, и Грейс позволяет себе с ним согласиться. В самом деле, можно ли расценивать безобидную шалость как измену. Да нет, это не считается.

Кристи, который нежданно-негаданно возвращается домой, напротив, полагает, что очень даже считается.

У Патрика сложилось мнение — и его жизненный опыт пока что это мнение подтверждает, — что подчеркнутая любезность в сочетании с очевидной искушенностью и богатством располагает мужей не только к снисходительности, но и к признательности, что их жену почтили лестным вниманием. Сейчас он старается как может, ибо искренне расположен к Грейс, и, когда говорит ей, что любит (с некоторых пор он взял себе за правило тешить женщин байкой, что любит каждую из них), почти не кривит душой.

Итак, Кристи надвигается, Патрик отступает. Грейс, вся еще распаленная, в явном смятении пытается прикрыть наготу диванными подушками, и вот какой происходит при этом разговор.

Патрик. А, Кристи! Приятная неожиданность! Рад вас видеть! А мы с Грейс, знаете ли, решили немножко тряхнуть стариной.

Кристи (как отчасти и сама Грейс) до сих пор, если вы помните, пребывал в уверенности, что Грейс досталась ему непорочной. Как иначе прикажете понимать белый подвенечный наряд от Диора, шатер в саду, шампанское и так далее? В ответ на Патриков ход конем Кристи застывает как вкопанный.

Кристи. Стариной?

Грейс. Не верь ему, Кристи. Сегодня — первый и единственный раз. Клянусь тебе. Притом мы просто валяли дурака. Ты сам виноват. Не нужно было меня обижать за завтраком.

Кристи знает, что она врет. Грейс, выйдя замуж за Кристи, врет постоянно: сколько отдала за платье, какую книжку читает — вранье по мелочам, порождаемое опасением разонравиться.

Кристи. Ты лжешь.

Грейс. Я тебе никогда не лгу, Кристи, никогда.

Кристи. Тебе от меня ни гроша не отломится, так и знай.

О чем это он? О разводе? Час от часу не легче. Со временем, когда Грейс вполне уяснит себе, что самое страшное в жизни может случиться и случается и, как ты ни ловчи, как ни крути, этого не предотвратишь, она полностью отрешается от своего обыкновения приукрашивать факты и приобретает вкус к правде в самых ее жестоких, разящих, сокрушительных проявлениях. Теперь же, пойманная на месте преступления, она ведет себя смешно и глупо.

Грейс. Кристи, я тебя люблю. Я умру без тебя. Патрик для меня ничего не значит. Я разозлилась, что ты позволил ему меня писать, хотя знал, какой он, но у меня и в мыслях не было…

Кристи (не слушая). А ты, сукин сын, пшел вон из моего дома, пока я тебе шею не свернул.

Патрик. Но портрет далеко не завершен. Потребуется еще по крайней мере три сеанса…

Кристи делает шаг к мольберту, готовый изорвать в клочья холст, на который едва нанесены первые мазки, но здравый смысл и привычка уважать ценности берут верх.

Кристи. Закончите по фотографиям.

Грейс. Кристи, значит, ты простил меня…

Но он не простил. Одно дело — отдать жену по собственному выбору, и совсем другое — обнаружить, что выбор сделан ею самой.

— Между нами все кончено, Грейс, — говорит Кристи.

И это не пустые слова.

Он останавливается в дверях.

— И не надейся, что я отдам тебе детей, — прибавляет он.

Это тоже не пустые слова.

Кристи требует развода на том основании, что Грейс нарушила супружескую верность, и называет соответчиком Патрика. Грейс нечем крыть, потому что Патрик открыто признает справедливость обвинения. Судьи разглядывают ее с кислой миной и думают, что нельзя доверять воспитание детей особе, которая, по ее собственному признанию, придерживается столь низменных моральных правил. Однако и Кристи им не очень-то по душе. Уж больно ловкие у него адвокаты, уж больно он поливает грязью свою бывшую жену. Детям нужна женская ласка, а Кристи черств и рассудочен.

Грейс получает дом в Сент-Джонз-Вуде и до поры до времени — возможность смотреть за детьми, хотя вообще забота об их судьбе возложена на Кристи. Он приезжает каждое второе воскресенье, привозит дорогие подарки и нанимает на этот день няню. Дети сбиты с толку и не проявляют должного восторга. Грейс при виде его ведет себя крикливо, взбалмошно и неразумно. От Кристи веет холодом, равнодушием и силой.

Если бы эти двое не любили, каждый на свой ужасный лад, они, возможно, оставили бы друг друга в покое. А так — не могут.

Кристи женится на Джералдин, инспекторе отдела социального обеспечения по работе с детьми. Перед лицом столь мощного подкрепления, не говоря уже о таких фотоуликах, как: 1) две детские зареванные рожицы у Грейс в окне, 2) Петра, простертая в приступе злостного непослушания на тротуаре у входа в галантерейный магазин, и 3) Грейс, танцующая в ночном клубе с чернокожим партнером, — а также о справке от врача, что у Пьера глисты, судьям, по всей видимости, не останется ничего другого, как отдать детей на попечение отца. Тем не менее они продолжают раздумывать.

С разводом Грейс кое-как смирилась, с вторичной женитьбой Кристи — не может. Вероятно, где-то в глубине души таила надежду, что они сойдутся вновь.

Кристи возмущен ее, как он считает вопреки всякой логике, новыми изменами и не устает ей мстить. Он устанавливает слежку за ее чернокожим кавалером, и того привлекают к ответственности по облыжному (а может, и нет) обвинению в торговле наркотиками. Грейс забрасывает анонимными посланиями его заказчиков, друзей и родных и названивает им по телефону, выкрикивая в трубку непристойности.

Они совсем не встречаются друг с другом. Ее адвокаты, завидев ее, съеживаются. Его адвокаты потирают руки. Денежки идут! Они предъявляют судьям грязные письма, которые Грейс присылала Джералдин. Детей присуждают Кристи.

И он похищает их. А как же! Ему мало, если их тихо передадут ему положенным порядком. Это конец. Грейс не может подвергать их снова подобным встряскам. Она любит своих детей. Кристи — нет. Так пусть же они достаются Кристи.

Любовь, как Грейс теперь понимает, только приносит детям вред. Она должна отказаться от них — от них и от него. И отказывается. Прощайте, Пьер и Петра.

Пьер со временем поступает в военное училище, потом — в Оксфорд и наконец — на службу в гвардейский полк. Он неизменно ходит при галстуке, даже по воскресеньям.

Петра учится в частном пансионе, затем — на секретарских курсах. Она замечательно составляет букеты, венки и гирлянды из живых цветов, и в один прекрасный день ее портрет появится на обложке журнала «Сельская жизнь».

Когда их отец (на другой день после своей третьей женитьбы, теперь уже на Калифорнии) погибает в автомобильной катастрофе, Пьер и Петра опять живут у Джералдин, со стороны которой видят прекрасное обращение и ни капли любви. Калифорнии не было и нет дела до Кристиных детей. Ее всегда занимали только Кристины деньги, о чем она говорила открыто и что, как видно, не составляло для Кристи ни малейшей разницы.

Грейс после гибели Кристи не считает нужным хотя бы справиться, что сталось с детьми. До чего бессердечная, говорят все кругом, эгоистка, не мать, а выродок какой-то.

Изредка Грейс посещает кладбище на Гоулдерз-Грин, где покоятся под плитою останки Кристи (предположительно), и мирно сидит на солнышке, словно бы дожидаясь, когда он встанет из могилы, примет прежнее обличье и, затеяв новую склоку, вдохнет в нее боевой задор.

Иногда ее возит туда Патрик. И терпеливо ждет в машине, пока Грейс сидит на кладбище, размышляя о бренности сущего.

52

Марджори, Грейс и я.

Хороши же мы, нечего сказать, как сограждане, как сестры!

Наша преданность друг другу мало значит в сравнении с нашей преданностью мужчинам.

Мы выходим замуж за убийцу и в душе оправдываем его. Выходим за вора и навещаем его в тюрьме. Мы утешаем генерала, спим с изувером, а если мужчина женат, то, не довольствуясь столь пассивной ролью, хладнокровно терзаем его жену.

Ну и что же. Верность этическим принципам — роскошь, которую могут позволить себе богачи, так испокон веков заведено на свете. Мы, женщины, чей удел пробавляться крохами, скрести, и мыть, и чистить, — мы стараемся ради себя и своих близких, как умеем, обходимся подручными средствами. Мы разъединены между собой. Иначе нам не выжить.

53

После ссоры за ужином — если подобное избиение позволительно именовать ссорой — Хлоя лежит, натянув на себя одеяло, то плача, то задремывая. Появляется Оливер.

Хлоя удивлена. Обычно, когда она плачет, он предпочитает держаться подальше. Он терпеть не может трагедий. Потом, когда она успокоится, ведет себя с нею как ни в чем не бывало, не возвращаясь больше к размолвке, которая нарушила течение их супружеской жизни.

Сейчас Оливер садится на кровать и гладит Хлою по голове. Хлоя обессилела от горя. В безутешности ее печали есть свое упоение, и Оливер играет на нем.

— Тяжелый выдался день, Хлоя, — говорит он и — небывалый случай! — продолжает: — Ну прости меня. Но ты тоже не должна так себя растравлять. И главное — из-за чего?

— Из-за того, что ты сказал. — Хлое кажется, что это самоочевидно.

— Слова, — говорит Оливер. — Ты же знаешь, им не следует придавать значения. Почему ты их воспринимаешь так болезненно?

Все это очень мило, думает Хлоя, но явно неспроста. Она приподнимается с подушек. Оливер мягко, но настойчиво укладывает ее обратно.

— Лежи-лежи, — говорит он. — Мне нужно поговорить с тобой. Я тоже к тебе прилягу. — Он вытягивается рядом.

И, глядя в потолок, Оливер говорит ей вот что.

Оливер. Ты должна больше верить в мою любовь, Хлоя. Мы с тобой прожили вместе целую жизнь, все наши зрелые годы. Мы неотделимы друг от друга. Если я истязаю тебя словами, то потому, что ты — продолжение меня самого, я говорю тебе то, что хотел бы сказать себе. Вот и все. Ты же реагируешь на каждое слово так, словно тебе каменная глыба свалилась на голову.

Хлоя. Извини.

Оливер. Это очень вредная черта, и оттого, что ты скажешь «извини», ничего не меняется. Ты постоянно стремишься навязать мне общепринятую схему супружеских отношений, которая несовместима с моей природой. Ты хочешь, чтобы я вел себя безупречно. А я не безупречен. Люди вообще небезупречны, то есть временами, может быть, да, но чтобы каждую минуту — нет. Ты испытываешь мое терпение, Хлоя.

Хлоя. Извини.

Оливер. Чего уж там. Я тебя люблю.

Он берет ее за руку. Поглаживает ей руку.

Оливер. Мне нестерпимо, когда мы отдаляемся друг от друга.

Хлоя. Тогда зачем ты меня отдаляешь от себя, Оливер?

Оливер отпускает ее руку.

Хлоя. Извини. Сама виновата, знаю. С тех пор как Патрик…

Он снова берет ее за руку.

Оливер. Да, кстати о Патрике. По-моему, тебе пора забыть про Патрика, Хлоя.

Хлоя. Но как? Если ты не забываешь.

Оливер. Хлоя, ангел мой, ты ко мне несправедлива. Смотри на наш брак как на твердыню, смотри на Патрика как на пришельца, который вознамерился протаранить ее стены — он оставил заметную выбоину, все верно. Однако, что касается меня, я больше не замечаю этого повреждения. Он нанес самому себе куда более чувствительный урон. Он заслал к нам в ворота Имоджин, словно татя в ночи, а она осталась с нами как бесценный союзник. Мы с тобой, Хлоя, выиграли несравненно больше, чем потеряли. И уж если быть до конца откровенным, Патрик, по-моему, втайне предпочитает мужчин и, покушаясь на тебя, в действительности расставлял сети мне. По-настоящему привлекал его я, а вовсе не ты.

Хлоя. Очень может быть.

Оливер. Разумеется, поскольку сам акт предательства все-таки совершила ты, тебя оно мучает гораздо сильнее, чем когда-либо мучило меня. Оно на долгие годы наложило отпечаток на твое поведение. Чувствуя, что твое положение уязвимо, ты ощетинилась — с тобой стало неинтересно. Ты унизилась до ревности. Как глупо — ведь физическая близость призвана доставлять радость, зачем же делать из нее источник страданий? Мы с Патриком были друзьями — ты и тут не могла успокоиться, тебе непременно нужно было вклиниться между нами. Я думаю, женщинам просто не дано постигнуть сущность мужской дружбы, оттого-то они ее и не терпят.

Хлоя. У меня самой есть друзья. Подруги.

Оливер. Вот именно. Когда они тебе нужны, ты бежишь к ним, когда нет — забываешь. Мужская дружба — явление иного порядка, в ней не только берут, но и дают… Милая моя Хлоя. Помнишь ли ты, как бывало у нас с тобой?

Хлоя. Да.

Это правда. Тело ее, во всяком случае, помнит — оно приникает к Оливеру тем же естественным, безотчетным движением, каким младенец припадает к материнской груди.

Оливер. Ты прости, что я довел тебя до слез. Обними меня.

Хлоя. А как же Франсуаза?

Оливер. Да фиг с ней, с Франсуазой…

Хлоя. Нельзя же вот так, с места в карьер…

Оливер. Представь себе, можно.

Хлоя. Бедная Франсуаза, опять она за бортом.

Оливер. Твое восхитительное тело. Разве я в силах забыть его.

Где-то Хлоя уже слышала эти слова. Ах да, в том фильме, который так позабавил его сестер. Хлоя была на предварительном просмотре и после твердила всем, и Оливеру в первую очередь, какой это великий шедевр киноискусства. Лишь незыблемо уверовав в это, можно было отрешиться от возмущения, которое вызвала в ней картина.

Оливер. Не важно, с кем я сплю, Хлоя, все равно всегда происходит одно и то же. Любая другая становится тобой. Премудрой, всепонимающей Хлоей. Сплю с Франсуазой и воображаю, что это ты. Не тебя я обездолил, а себя. Считай, что из суеверия. Понимаешь, я дал зарок, что, пока не кончу романа, не прикоснусь к тебе. Пусть тоска по тебе питает мое творчество. Я доподлинно знаю, отчего не получился мой последний сценарий — не столько писал, сколько был с тобой в постели. Где уж тут отрешиться от себя и увидеть собственную жизнь со стороны!

До сих пор он отрицал, что речь идет о его собственной жизни, но Хлоя так приятно поражена и так утешена, что отмечает это лишь вскользь. После, представляя все это Марджори в юмористическом свете, она скажет: «Я-то горевала, что меня отвергли как женщину, а вот поди ж ты, оказывается, из чисто литературных соображений».

Хлоя (осторожно). И скоро ты закончишь роман?

А может быть, уже закончил? Может, оттого-то он и здесь, оттого ее лоб, ее грудь и ощущают на себе его знакомую ладонь и млеют в надежде?

Оливер. Это безумие, согласен. Я, наверно, сошел с ума. Не знаю. Возможно, мне его никогда не закончить. Заколодило — ни туда, ни сюда. Сожгу его к чертовой матери. Завяжем с писательскими потугами. Будем снова кропать коммерческую труху.

Хлоя. Сжечь? Когда затрачено столько времени?

Оливер. А что? Что мне еще остается? Вон до чего дошло — жена лежит одетая в постели и рыдает. Я не могу допустить, чтобы ты была несчастна. Это дурно отражается на детях. Надо гнать Франсуазу, другого выбора нет, а она неотделима от романа, не будет ее — не будет и его.

Хлоя. Но слушай, Оливер…

Оливер. Конечно, если бы нам втроем…

Хлоя, точно громом пораженная, таращит на него глаза, не в силах сказать ни да, ни нет.

Оливер садится на край кровати и разглаживает морщинки на лбу жены.

Оливер. Возможно, это и для тебя будет выход, Хлоя. Пора уже наконец поставить точки над i. Тебя ведь по-настоящему не влечет ко мне, тебя вообще не влечет к мужчинам. Подлинный отклик в тебе рождают женщины. Твоя Грейс, твоя Марджори, твоя мать. Даже наша прислуга. Что ж, почему бы и нет? В этом нет ничего страшного, хуже, что ты так далеко зашла в своем лицемерии и тем причинила мне много зла. Столько лет носить личину, винить меня за все наши неудачи, скидывать наших детей. Не удивительно, что твой организм отторгал их. Ты плохо со мной поступила, Хлоя.

Хлоя. Опомнись, Оливер. Что ты городишь?

Ее разбирает смех — не истерический, не горький, она смеется от всей души, беззлобно и весело и, что самое ужасное, не вместе с Оливером, а над Оливером, наконец-то в ладу со всем миром. В голове у нее полная ясность. Она стала опять самою собой.

— Топай к себе, Оливер, и ложись спать, — говорит она.

— Да, но как же мне быть с романом?

— Хреновое твое положение. — Кто бы подумал, что благовоспитанные уста способны вымолвить такое!

54

Женщинам из рабочей среды, считает Грейс, существенно легче в жизни, чем их сестрам из среднего класса, — отвлекаясь, понятно, от пустячков вроде недоедания, болезней, работы на износ, выкидышей, вечной усталости и так далее. Они меньшего требуют от личной жизни и потому реже обманываются в своих ожиданиях. Безропотно исполняют в постели супружеский долг, получают от мужа взамен жалованье в конце недели, спроваживают его в пивную или на футбол и спокойно занимаются своими делами.

Марджори убеждена, что злейший, убийственный, кровососущий порок среднего класса — это стремление прикидываться хорошими, меж тем как хорошего в них мало. Дамочки с претензией на утонченность и/или истощенными ресурсами нервной энергии, говорит она, чуют в Патрике сермяжный дух рабочих низов, избыток грубой, нерастраченной жизненной силы, какая в урочный срок неизбежно возобладает и воцарится в мире. Что же странного, если такие дамочки штабелями ложатся к его ногам, приветствуя неотвратимое, хотя и не лишенное приятности поражение, а с ним и расплату не только за необоснованные претензии своего класса, но и за свою женскую склонность эксплуатировать — порожденную в свою очередь эксплуатацией, которой подвергаются они сами.

— Нашей Марджори повсюду мерещится Маркс, — сетует Грейс в разговоре с Хлоей, — и непременно с позиций женщины, которая покоряется мужчине. Ее можно только пожалеть. Пора бы уж ей самой покорить кого-нибудь.

Ее собственный затяжной роман с Патриком, отмеченный крушениями, постигшими каждого из них в жизни, по всей видимости, не приносит ей особого счастья — как при случае не забывает подчеркнуть Марджори.

— Грейс можно только пожалеть, — говорит Марджори, — до чего же все в ней перегорело! Заниматься сексом в виде спорта и делать на это ставку в жизни! Патрик для нее — напоминание о лучших временах, когда она еще не окончательно утратила способность чувствовать. А он возит ее на могилу Кристи не потому, что души в ней не чает, как рассказывает направо и налево, а просто назло Мидж и еще потому, что любит глядеть на очертания этих дурацких надгробий на фоне неба.

Покуда Грейс напропалую прожигает шестидесятые годы столетия и тридцатые годы собственной жизни, неукоснительно поспевая ноздря в ноздрю за модой — от водяной кровати к платьям с вырезом ниже пупа, с заоблачных высот ЛСД в пучины оккультных наук, от летающих тарелок к астрологии и биополям, находя во всем этом, конечно же, космическое обоснование той травле, которой она с необъяснимым упорством подвергает злосчастную Джералдин; примкнув к поборникам тюремной реформы после ночи, проведенной в камере за нарушение общественного порядка в челсийском питейном заведении (носящем, по странному совпадению, название «Роза и корона»); как бы умышленно соперничая с Патриком числом и разнообразием своих амурных достижений, только в отличие от Патрика — и совершенно напрасно — не положив за все это время ни единого мазка на холст, хотя бы затем, чтоб доказать миру, что недуг, которым она страдает, сопряжен с издержками художественного дарования, а не просто свидетельство вздорного и неуживчивого характера, но зато без конца делая аборты (что, по утверждению Марджори, служит внешним, зримым показателем невидимой внутренней устремленности не созидать, а разрушать), — короче, покуда Грейс, как сказано, напропалую рискует собою и своей судьбой, Марджори действует наверняка.

— Марджори правильно делает, что не выходит замуж, — говорит Грейс. — Такие женщины, как она, рождены быть вдовами. Пускай хоть пять раз выйдет замуж, все мужья перемрут один за другим — кто не от яда, тот, как говорится, из чистой добросовестности. Ну посудите сами, каков у нее послужной списочек. Сначала отец, потом Бен, потом ребенок. Нет, очень мудро она поступает, что сидит и не рыпается, обдавая дыханием смерти исключительно лишь программы телепередач.

И правда — Марджори, судя по всему, действительно предпочитает не связывать себя личными обязательствами с кем бы то ни было, помимо редакций и ведомств. Она вступает в единоборство не с людьми, а с организациями. Ведет бумажную войну, разя противника очередями докладных записок, с боями пробиваясь во главе то одного, то другого отдела к престижной позиции в списке рабочих телефонов, штурмуя вершину бюрократической пирамиды, в которую полководцы массовой информации обратили Би-би-си, и выводит-таки, в конце концов, свое имя жирными черными буквами на самом высоком уровне, какой только доступен для женщины.

— Она бегает к Патрику на свидания с собственной юностью, вот и все, — говорит Грейс, — когда еще не разучилась смотреть на жизнь с надеждой. А белье ему стирает, поскольку стирка — все же способ напомнить себе, что ты женщина. Другого-то способа у нее нет. Из всех женщин в мире она одна его не соблазняет. Не очень ей, наверно, весело это сознавать, хотя, видит бог, он теперь пованивает псиной и забыл, когда в последний раз мыл ноги.

Есть, впрочем, и у Марджори своеобразный семейный кружок. С недавних пор она водит дружбу с компанией женоподобных молодых людей, которые теснятся вокруг нее, оживленно гомоня и кудахча, точно выводок цыплят, отбившийся от клуши. Согретая их вниманием, Марджори веселеет, безмолвие ее вечеров оглашается смехом и болтовней. Они держатся с нею за руки, восхищаются ее недюжинными способностями, приносят трогательные подарки. Сообща они совершают набеги на лавочки, где торгуют старьем, хихикая, азартно роются в грудах хлама, нет-нет да и выуживая оттуда что-нибудь стоящее и даже ценное, приобретая за гроши чудесные вещицы. Без устали вызволяя из небытия — чем не достойное занятие — добротные свидетельства старины. У Марджори пробуждается эстетический вкус, в ее некогда унылой квартире есть на что посмотреть. Со знанием предмета толкует она о викторианских жестянках из-под печенья, стекле «лалик», абажурах с бисерной бахромой и готовит не просто какие-то спагетти по-болонски, а петушков под винным соусом на французский манер. Однако в скором времени, так же стихийно, как образовалась, компания распадается. Жестянки из-под печенья бросаются в глаза уже не столько своей оригинальностью, сколько ржавыми пятнами, тарелка из стекла «лалик», жемчужина ее коллекции, выскальзывает из рук и разбивается, на смену петушкам приходят снова вареные бобы из консервной банки.

— Все хорошее скоротечно, — грустно делится Марджори с Хлоей. — Едва только приняли закон, что однополые союзы совершеннолетних при обоюдном согласии не возбраняются и у них появилась возможность открыто бывать повсюду вместе, я сделалась не нужна. Пошли склоки да кляузы, уже не забавы ради, а всерьез. Я начала замечать, что меня высмеивают, используют в своих интересах — раньше они острили на эту тему, теперь это стало правдой. Понимаешь, у них отпала надобность все время ломать комедию, их жизнь стала на прочную основу, и мне в ней больше нет места. Я рада за них, но огорчаюсь за себя. Мне их не хватает. Так приятно, когда в твоем плоскогрудии видят не изъян, а достоинство.

Что касается Хлои, она крепче стискивает зубы и из последних сил держится за мужа и детей. Жизнь духовных бобылей представляется ей безрадостной.

В это утро Хлою будит чей-то смех. В первую минуту она пугается, решив, что в спальне кто-то посторонний, потом соображает, что смеялась сама.

В окошко наяривает солнце. День опять обещает быть лучезарным. Зима в этом году выдалась мягкая, короткая — потому-то, несомненно, так рано и расплодилась тля. Раз меняется климат, думает Хлоя, почему мне заказано меняться?

Время восемь. Пора вставать, проверить, как там пекутся Оливеровы булочки. Франсуаза сплошь да рядом забывает про них, слишком долго держит в духовке, и они пересыхают, не дай бог затвердеет корочка — у Оливера в последнее время все чаще крошатся зубы. Хлоя еще немножко нежится в своей непорочной постели. Комнату почти осязаемым облаком заполняет запах горелого хлеба; Хлоя в сердцах вскакивает и, накинув халат, шествует на кухню.

Франсуаза, как видно, решила сегодня изменить своему полу. На ней белая футболка, линялые джинсы и теннисные тапки с ноги Иниго. Однако природу не обманешь — из-под мальчишеской одежды победоносно выпирают мощные формы. Франсуаза едва не плачет от досады и старается задобрить Хлою, но Хлоя, не скрывая раздражения, лишь с нарочитым треском распахивает окно. Возможно ли — Хлоя не скрывает раздражения!

Хлоя. У вас что, Франсуаза, окончательно нюх отшибло?

Франсуаза. Прошу вас, не браните меня. Я соскребла горелые места. Оливер не заметит.

Хлоя. Боюсь, что заметит.

Франсуаза. В такое чудное утро мелочи не играют роли.

Хлоя. Ошибаетесь. Утро не играет роли, а булочки — еще как. Не верите, можете сами сегодня подать Оливеру завтрак.

Франсуаза. Вы сердитесь, а люди должны любить друг друга. Я только этого хочу — любить и быть любимой. Поддерживать самый тесный контакт с теми, кто мне милей всех на свете. С вами и Оливером. Со всем вашим милым семейством.

Хлоя. Не рекомендую вам, Франсуаза, поддерживать слишком тесный контакт с обувью Иниго. У него грибок на ногах.

Франсуаза. Увы, я вижу, что рассердила вас. Не могу себе простить. Я так старалась угодить вам. Но вы настроены против меня.

Всхлипывая, шмыгая носом, Франсуаза дает волю слезам, и Хлоя каменеет от неловкости и злости. Ей хочется ранить Франсуазу как можно больней. Что за наслаждение отказать в ласке тому, кто заслуживает ее и отчаянно в ней нуждается.

Франсуаза. Вы меня не любите. Я хочу домой. Но дома еще хуже, чем здесь. Моя лучшая подруга, кондитерша, всегда божилась, что не терпит мужчин. Когда ей заказывали свадебный торт, она, бывало, прокалывала булавкой сердце сахарному жениху. А настоящего жениха отбила — наговорила, будто я к ней приставала, вот я ему и опротивела, и он женился на ней. Хотя на самом деле все было наоборот. Отчего люди играют серьезными чувствами других?

Хлоя. Бог его знает.

Франсуаза. Я хочу домой, там меня принимают всерьез.

Хлоя. По-моему, Франсуаза, Оливер вас принимает как нельзя более всерьез. И я очень надеюсь, что вы останетесь, я считаю, это ваш прямой долг, хотя бы перед литературой. Только будьте добры, постарайтесь не плакать при детях, договорились? Ну как, хотите отнести Оливеру завтрак?

Нет, Франсуаза не хочет. Приходится идти Хлое. Хлоя приносит Оливеру поднос с завтраком, садится на край его кровати и заводит умиротворяющий разговор о крокусах, о нарциссах, о грибке у Иниго на ногах.

Оливер. Я не сошел с ума, Хлоя. Не заговаривай мне зубы. Прости меня за вчерашнее.

Хлоя. Давай не будем об этом. Утро вечера мудренее, так ведь? Извини, что подгорели булочки.

Оливер. Франсуаза сожгла, вероятно?

Хлоя. Да.

Оливер. Придется расстаться с этой девицей.

Хлоя. Нет-нет, она нужна в доме.

И это сущая правда.

Оливер. Пожалуй, мне действительно лучше забыть про роман и заняться опять киносценариями.

Хлоя. Что ты, ни в коем случае.

Оливер. Если бы только научиться управлять своими плотскими влечениями! Уверяю тебя, Хлоя, тогда ты у меня стояла бы на первом месте. Куда надежнее и спокойней, чем терпеть возле себя безмозглое, в общем-то, существо лишь потому, что ты не в силах устоять против ядреной задницы и груди колесом.

Хлоя. Вот ужас. Да, несладко быть мужчиной и сознавать, что ты бессилен совладать с собственной натурой.

Смеется она над ним, что ли? Ну да, смеется. Она добилась полной победы.

Только не очень ее радует эта победа. Веселость подрезает под самый корень все, на чем зиждется ее жизнь.

55

В то же утро звонит телефон. Это Грейс. И вот какой происходит разговор.

Хлоя. Я думала, ты во Франции, Грейс.

Грейс. Кто — я? Ты шутишь. Нудистские пляжи и похотливые старикашки с кинокамерами? Да и стара я состязаться с девчонками на пляже. Это Себастьян так говорит, а кому и знать, как не ему, первому фавориту всех состязаний на пошлом спортивном празднике, именуемом жизнью. Правда, ему во Франции тоже не бывать, поскольку его самолет, слава те господи, упадет и разобьется. Нас вчера в одном доме познакомили с прорицателем, это его слова, а он никогда не ошибается. Если Себастьяну нравится играть с огнем — ради бога, это его дело, я вчера ему так и заявила. Возможно, говорю, ты не на все сто процентов баловень судьбы, как мнишь о себе. В нем сразу поубавилось самодовольства. Только потом я запустила в него чайником и себе же этим напортила, будь оно все неладно.

Хлоя. Грейс, какой тебе смысл вздорить с Себастьяном, когда у него все твои деньги?

Грейс. Вздорить? Это, по-твоему, называется вздорить? Я, милая моя, только что из поликлиники, ходила швы накладывать на губу, и все ребра у меня в синяках. Плевать я хотела на деньги. Все равно они были не мои. Это мне Кристи напоследок подложил свинью, навеки отдал на растерзание охотникам приударить за крупным капиталом, для которых крупный капитал начинается фунтов с пятидесяти. Это к лучшему, что я их лишилась. Что я, на жизнь не заработаю?

Хлоя. Не знаю, Грейс. Ты никогда не пробовала.

Грейс. И зачем я, дура, тебе позвонила. Ты у нас дама чинная, благопристойная. Тебя хлебом не корми, дай окатить человека ушатом холодной воды. Что Оливер-то поделывает? Все держит тебя третьей лишней?

Хлоя. Да.

Грейс. Что ж, будет о чем доложить Марджори.

Хлоя. Жаль, что у меня это сорвалось с языка.

Грейс. Поздно жалеть. Смотрите, она еще лояльность хочет соблюсти в отношении этого монстра. Да он сто лет как утратил право на твою лояльность. Тебе известно, что у Марджори мать забрали в больницу?

Хлоя. Нет, я ничего не знаю.

Грейс. Я ночью позвонила Марджори, когда Себастьян меня лупцевал, но позвонила без толку, у ее матери случился инфаркт, и она была неспособна думать ни о чем другом. Мать в реанимации. Ничего, оклемается. Марджори из этого такое дело делает, можно подумать, ее мамочка при смерти.

Хлоя. Она очень привязана к матери.

Грейс. Ну и что? Я, может, тоже была привязана к Себастьяну. Честное слово, Хлоя, я страшно расстроена. Не могу так без конца. Должно же что-то настоящее быть у человека в жизни, правда? Ты, кстати, знаешь, какой сегодня день?

Хлоя. Нет.

Грейс. Сегодня ровно пять лет, как умерла Мидж.

Хлоя. И что же?

Грейс. Ты считаешь, это я виновата?

Хлоя. Да.

Грейс. Я так и знала. Поэтому-то ты ко мне большей частью так жутко относишься. А Патрика ты не винишь?

Хлоя. Нет. Больше не виню. От мужчин невозможно требовать, чтобы они отвечали за свои поступки.

Грейс. Да, наверно. Плетутся следом за своими инстинктами, как осел за морковкой — сама не видела, но говорят, плетется. Ладно, это все быльем поросло. Я еду в больницу, побуду с Марджори. Ты приедешь?

Хлоя. А я нужна ей?

Грейс. Когда числишься в друзьях, приходится подчас и навязываться со своей дружбой.

Хлоя. Серьезно?

Грейс. Ага. Кланяйся Стэнопу, Хлоя, похитительница чужих детей.

Грейс бросает трубку. В ту же секунду опять раздается звонок. На этот раз звонит Марджори.

Марджори. Хлоя, с мамой беда.

Хлоя. Знаю, мне Грейс сказала. Как она?

Марджори. К сожалению, плохо дело. Оказалась злокачественная.

Хлоя. Погоди, что-то я не пойму. Грейс говорила, у нее инфаркт.

Марджори. Грейс непременно все напутает. Опухоль мозга, вот что. Врачи допускают, что она с ней жила не один год. Хирург спрашивал, не замечалось ли у нее в поведении отклонений от нормы. Я говорю, а что считать нормой, и он не нашелся что ответить. Короче, ей удалили, что смогли, теперь сидит в кровати с обритой головой, корявый шрам через весь висок, и выщипывает себе брови. Отклонение это или норма?

Хлоя. Это, во всяком случае, жизнь, Марджори, судя по тому, как ты описываешь. И не похоже, чтобы она страдала. Хочешь, я приеду? Грейс, по ее словам, собирается.

Марджори. Скажи пожалуйста! Неужели? Что ж, пускай. Тем более она с мамой знакома, ты тоже. Приезжай ближе к вечеру. Ненавижу больницы. Мне, знаешь, выдержки не занимать, а пахнёт на меня этими коридорами, моментально распадаюсь на части. Слова внятного ни от кого не добьешься. Причем обязательно не тому задаешь вопросы, кому следует. Спрашиваю, умрет она или нет, а они мне на это — все мы когда-нибудь умрем, и притом необходимо учитывать ее возраст. Как прикажешь понимать? Бедная мамочка. Всегда держалась таким молодцом, такие удары терпела от судьбы, но, как бы скверно все для нее ни складывалось, умела в самом худшем найти хоть крупицу хорошего.

В Хлоином представлении эта оценка совершенно не подходит Элен, но она держит свое мнение при себе. Бедная Элен, пытается она разжалобить себя, но даже через столько лет память ей преподносит лишь все то же: как пренебрежительно Элен относилась к ее социальному положению. Маленькая Хлоя, официанткина дочка! А прошло столько лет! Неужели так прочно засела у нее в душе эта обида? Выходит, да. В ней, затаенной, взлелеянной, кровной, — корни враждебного отношения Хлои к этой несчастной, полуживой, бессильной старушке, а вовсе не в том, как она всю жизнь обращалась с Марджори.

Марджори. Она так переменилась. Утратила ли способность здраво мыслить или, напротив, только теперь приобрела — не знаю, то-то и беда, только она так мило ведет себя со мной. Доченькой называет, и с такой гордостью. Никогда она раньше не говорила мне таких слов. Берет за руку, гладит. Ты ведь помнишь, она обычно дотронуться до себя не позволяла.

Хлоя. По-моему, это просветление, Марджори.

Марджори. Ну вот, а сестра говорит, после операций на мозге так часто бывает. Мне не вынести этого, Хлоя.

Хлоя. Должна вынести. У тебя нет выбора, Марджори.

Марджори. Ну почему. Можно бы, например, установить в палате съемочную аппаратуру и взглянуть на ситуацию как бы сквозь тусклый объектив, перефразируя Писание.

Хлоя. Но ты не сделаешь этого. В данном случае.

Марджори. Да, ты права. Спасибо тебе, Хлоя.

Марджори вешает трубку.

Хлоя гладит. Франсуазе она это не доверяет, поскольку та не способна отнестись к процессу с должным благоговением — не жалея труда и времени, отутюжить у рубашки воротничок, разгладить каждую складочку у манжеты. Кроме того, Хлое нравится гладить. Ей приятен запах влажного полотна, раскаленного утюга, опасный душок паленого в воздухе, растущая стопка аккуратно сложенного белья. Движения ее рук точны и размеренны.

Так спрыскивала и гладила в свое время Хлоина мать, Гвинет, а маленькая Хлоя наблюдала, едва доставая носом до гладильной доски.

Так же очарованно наблюдал, как гладит Гвинет, и мистер Ликок — заходил сзади, обнимал ее за талию, и рука у Гвинет мешкала, сбивалась с ритма, бережно ставила утюг на попа, ее плечи клонились назад, льнули к мужской груди, тело мягко смыкалось с его телом, голова поворачивалась, ложилась щекой ему на плечо движением, полным женственной покорности — что, сказать откровенно, хотя Гвинет ни разу не дано было повода о том догадаться, пленяло его в ней сильнее, нежели даже та выгода, какую ее труд приносил ему и его супруге (которой сроду не приводилось куда бы то ни было клонить голову в порыве женской слабости). Ибо не будем думать, что Гвинет, служанка, покоряла романтическое воображение мистера Ликока, хозяина, хотя бы на йоту меньше, чем он покорял ее воображение. Плачевность этой истории — в ее развязке, но никак не в завязке.

Хотя, может быть, нам стоит уже за то сказать спасибо, что над Хлоиной гладильной доской не торчит носик Имоджин. Имоджин сейчас в саду, мастерит с мальчиками в сарае планер из бальзовых реек, которому так и не суждено взлететь.

Оливер работает у себя в кабинете.

Франсуаза топает по кухне, наводя порядок.

Днем звонит телефон. Это Грейс.

Грейс. Хлоя, попроси, пожалуйста, Стэнопа.

Хлоя (подозрительно). Зачем?

Грейс. Слушай, я ужасно расстроена. Не перечь мне, будь добра, поди позови Стэнопа. Он, кажется, мой сын.

Хлоя. А что тебя так расстроило?

Грейс. Да все. Денег нет, друга нет, ты говоришь, что я убийца, к тому же чувствую, что безумно постарела, к тому же ездила сдуру в больницу к Марджориной матери, и это был кошмар.

Хлоя. Почему?

Грейс. Я уверена, что копчу тем же. Буду сидеть на больничной койке с обритой головой в кровавых бинтах, воображать, что мне двадцать лет, и говорить сестре: унесите от меня девчонку, она уродина. И со Стэнопом я обходилась безобразно, правда? Совсем как Элен с Марджори.

Хлоя. Марджори-то ничего, держится?

Грейс. Прямо голова кругом идет. И Себастьян все-таки долетел благополучно, можно было спокойно ехать с ним. Дай мне, пожалуйста, поговорить со Стэнопом, Хлоя.

Хлоя. Что ты хочешь ему сказать? Он сейчас очень занят. Смотрит футбол по телевизору.

Грейс. Ты возмутительно поступаешь, Хлоя. Ты становишься между матерью и сыном.

Хлоя отлично сознает справедливость ее обвинения, и это сознание вяжет ее по рукам и ногам. Здесь у Хлои уязвимое место, роковая ахиллесова пята. Она добивается расположения детей, рожденных не ею, обеспечивая им такое вкусное печенье, такие развлечения, такой продуманный режим, такую доброжелательную, здоровую обстановку, каких при самых оптимальных условиях не обеспечит родная мать.

Родная мать и дитя одновременно притягивают и отталкивают друг друга. Неродная ведет себя не в пример лучше.

Грейс. Давай мне Стэнопа к телефону, Хлоя. Не то, смотри, напишу ему, что звонила, а ты его не позвала, и он тебе никогда не простит, и я тоже.

Хлоя отрывает Стэнопа от телевизора.

Хлоя. Извини, Стэноп. Тебя мама к телефону.

Стэноп. Я думал, она во Франции.

Хлоя. Она раздумала ехать.

Стэноп. Во дает!

Он берет трубку.

Грейс. Стэноп, мне не нравится, что ты все время торчишь у телевизора. Так недолго глаза себе испортить. Чем смотреть, как играют другие, пошел бы сам поиграл в футбол.

Стэноп. Я устал.

Грейс. Как только я устроюсь, Стэноп, пожалуй, переезжай-ка жить ко мне. А ну, скажи: «На дворе трава, на траве дрова».

Стэноп (озадаченно). Чего-о?

Грейс. И знаешь, тебе, наверно, действительно лучше учиться в обычной школе, все равно от закрытой что-то не видно большого проку. Стэноп, миленький, я должна сказать тебе кое-что. Тебе сколько лет, детка?

Стэноп. Двенадцать.

Грейс. А, ну тогда нормально. Значит, уже смыслишь, что к чему. Так вот, слушай. Ты меня слушаешь?

Стэноп. Да.

Грейс. Твой отец — не летчик, ну, мой муж, о котором я тебе говорила, а очень видный и талантливый художник-портретист, которого зовут Патрик Бейтс.

Стэноп. Так это же Кева и Кес отец. Только они с ним не видятся. Он псих.

Грейс. Не псих, а большой талант. Я бы на твоем месте гордилась, что у меня такой знаменитый отец, а не начинала его немедленно хаять. Подробности ты узнаешь от Хлои, она умеет объяснять такие вещи. А сейчас дай мне ее опять на минутку.

Стэноп передает трубку Хлое и топчется рядом.

Грейс. Хлоя, я сказала ему про Патрика. Ты сама всегда мне бубнила, что он должен знать. Да и Стивен без конца толкует, что с детьми нужно быть честными. Ты подумай, Стивен приходится Стэнопу не только дядей, но и братом. Поистине жизнь полна чудес. А я рада, что сказала. Просто камень с души упал. Представляешь, вдруг я умру или мало ли что, и ему пришлось бы узнать это от других? Тебе, Хлоя, тоже рано или поздно надо будет сказать Имоджин, верно? Ты с этим особенно не тяни.

Хлоя кладет трубку, и их разъединяют.

Стэноп. Она говорит, мне можно жить у нее в Лондоне и ходить в обыкновенную школу. Это обязательно?

Хлоя. Я не думаю.

Стэноп. Она немножко с приветом, да?

Хлоя. Не знаю, Стэноп. У нее сейчас трудное время.

Стэноп. Как видно, климакс. Она говорит, у нас с Кевом и Кес общий отец. Выходит, мне нельзя жениться на Кестрел?

Хлоя. Выходит, так. А ты что, разве собирался?

Стэноп. Боже сохрани. Ну все? Могу идти досматривать футбол?

Хлоя. Иди. Или, хочешь, я тебе расскажу про Патрика.

Стэноп. Обо всем об этом будет время подумать в другой раз, хорошо? А можно, я сменю себе имя и буду Бобом?

Хлоя. Почему же, можно.

Стэноп, по всем признакам не сникнув от потрясения, а лишь сильно повеселев, награждает Хлою, серией боксерских ударов и возвращается к телевизору. Случись такое со мной, размышляет Хлоя, свались бы на меня такое открытие — эдак вот, между обедом и ужином, — я бы стала конченым человеком на всю жизнь. Что спасает нынешних детей? Телевизор?

Змея эта Грейс — потревожь ее от спячки, и она глянь, что вытворяет.

— Ты опоздала на поезд, — говорит Оливер. — Ты же, кажется, собиралась в город, к Марджори.

— Если бегом, то еще успею, — говорит Хлоя.

— Я тебя подвезу, — говорит он и подвозит. От этой непривычной услужливости Хлое не по себе.

— Кланяйся Марджори, — говорит он по дороге. — Дай бог, чтобы обошлось у нее с матерью. А что понадобилось Грейс?

— Безделица — сообщить Стэнопу, кто его отец.

— Просто так, между прочим?

— Просто так.

— Нет уж, выходи замуж и сиди замужем, — назидательно говорит Оливер. — И не береди душу детям.

Но Хлою уже не вернуть к самодовольству прежних дней, когда они с Оливером, невзирая, по его выражению, на приливы и отливы в своих отношениях, имели привычку поздравлять друг друга с тем, что проявляют зрелость в подходе к супружеской жизни и оттого их союз, в сравнении с другими браками, отмечен столь несомненными преимуществами.

56

Оливер разделяет с Хлоей ответственность за появление на свет Стэнопа.

Это Оливер, по настоянию Хлои, едет забрать Грейс из частной лечебницы и воспрепятствовать аборту. Грейс на четвертом месяце беременности — опасный срок для аборта, но она соврала, называя срок врачу, а тот не распознал обмана. Оно и понятно, он человек занятой. По субботам у него в приемной неизменно собирается очередь.

— Живой мне, наверно, не выйти, — говорит Грейс Хлое, как будто с надеждой в голосе.

— Скажи ты ему правду, — упрашивает ее Хлоя.

— Еще чего, — говорит Грейс. — Раз сам не способен раскумекать при осмотре, стало быть, он не врач, а сапожник, а если он и вправду меня угробит, его, голубчика, привлекут к ответу и посадят — ради этого стоит умереть. Сволочь елейная.

Аборт в эти дни еще считается уголовным преступлением, как для врача, так и для тех, кто к нему обращается. Операция станет Грейс ни много ни мало двести фунтов, и делать ее будет светило из частной лечебницы на фешенебельной Харли-стрит, которое делает их по шесть штук в день, пять дней в неделю. По понедельникам — безвозмездно, этот день у доброго дяди отведен для двенадцатилетних девочек и алкоголичек, когда им сильно за сорок. Компания, которой принадлежит лечебница, берет себе семьдесят пять фунтов из двухсот, остальное достается доктору, за вычетом двадцати пяти фунтов, которые он платит за каждую операцию анестезиологу — в конце концов, тот рискует ничуть не меньше.

По воскресеньям гинеколог играет в гольф, по субботам с утра пишет статьи и готовится к выступлениям в пользу либерализации законодательства об абортах. Одним словом — занятой человек. Днем в субботу распределяет работу на неделю. Он полагает (живя в мире, которому почему-то трудно усвоить такую простую вещь), что определять долю своего участия в процессе деторождения должна сама женщина, и верит в закон спроса и предложения. Как иначе по справедливости упорядочить общество? Душа-человек, обаятельный, добрый, умный, несметный богач — и Грейс его, детоубийцу и выжигу, ненавидит.

В четвертый раз станет он в ногах ее койки, скажет, что ей нечего бояться, проснется целехонькой и невредимой, и протянет стерильно чистую (надо надеяться!) руку за конвертом с деньгами. Наличными, чеков не берем.

Анестезиолог сопровождает его во время обхода, заранее примеряясь к пациенткам приблизительно из тех же соображений, что и палач перед казнью — чтобы потом меньше с ними валандаться.

Наличные поставляет Оливер. Грейс ему после их вернет, но сейчас ей трудно собрать сразу нужную сумму. К Патрику обращаться бесполезно: глядя, как он мертвеет и трясется в ответ на просьбу ссудить деньги, чувствуешь, что совершаешь преступление против искусства, не говоря уже о простой человечности. Оливер предпочитает раскошелиться, чем быть свидетелем Патриковых терзаний.

Ранним вечером во вторник Грейс ложится в лечебницу. Наутро ее будут оперировать.

Поздним вечером во вторник Хлоя рыдает и мечется.

— Возьми у нее деньги, — умоляет она Оливера. — Это ты их дал. Езжай и потребуй назад. Это убийство.

Хлоя, бледная и взволнованная, отлеживается после очередного выкидыша. Восьминедельный эмбриончик, большое дело, — рановато для настоящего горя, поздновато для полного безразличия, хоть и вполне достаточно для потери крови и физических страданий, — но из-за этого все силы ее обманутой души сосредоточены сейчас на ребенке Грейс, которого, как объявляет она Оливеру, необходимо, необходимо во что бы то ни стало спасти.

— Езжай и забери ее оттуда, — кричит она, потрясая кулаком, Оливеру, который стоит и хлопает глазами в полнейшей растерянности. — Забери ее! Скажи, если он ей не нужен, пускай отдаст мне. Как она может, гадина! Бессердечная тварь!

И Оливер, беспомощно барахтаясь в штормовом море материнских страстей, едет, хотя внутренний голос твердит ему, что этого делать не следует. На Оливера не действуют доводы, его не пронять истерикой, но когда на Оливера надвигается первобытная стихия материнства — он делает, что ему велят.

— А как же Мидж? — спрашивает он в дверях.

— А как же я, я? — вопит Хлоя. — А как же мой ребенок?

И Оливер закрывает дверь, отгораживаясь от этого вопля, и едет забирать домой Грейс.

Месяцев через пять, в больнице святого Георгия, Грейс производит на свет Стэнопа. В соседней палате покинутая всеми Мидж рожает Кестрел. В детской новорожденных ненароком кладут в кроватки, стоящие рядом, и, когда крошку Кестрел выписывают из больницы с конъюнктивитом — от которого ее не удается вылечить долгие годы, — вину за это справедливо приписывают Стэнопу.

А у подножия больницы, как ни в чем не бывало, деловито снуют по Гайд-Парк-Корнер машины, словно все, что ни делается на этом свете, обыденно, целесообразно и приводится в движение силами, которые вполне нам подвластны.

Попранная Мидж еще два года с похвальным усердием влачит видимость существования жены и матери, а там, оставив Патрика, глазные капли, любовь и долг, отдает душу богу.

Грейс, естественно, считает, что во всем этом повинен Стэноп.

57

Больницу святого Стефана на Фулем-роуд, куда положили Элен, давным-давно пора сносить. Так по крайней мере говорит Хлое таксист, ползя с нею на Фулем-роуд от вокзала на Ливерпуль-стрит, мимо больницы святого Георгия, по забитому транспортом Лондону в самый разгар часа пик.

— Ну и заведение! Тараканы кишмя кишат. У меня там угробили родного дядю. Свалился на улице, они ему — чик! — и оттяпали почку. Очнулся он, сестра и спрашивает, как, дескать, чувствуете себя. «Хорошо, — говорит. — Когда первую вырезали, было гораздо хуже».

Хлоя молчит.

— Это я вам не в обиду, — говорит таксист. — Пошутил, чтобы вы не скучали. Из близких кого едете проведать?

— Да нет, — говорит Хлоя. — Не сказать, чтоб из близких.

Элен, Марджорина мать. Это она из вредности толкнула Патрика в объятья Мидж и тем самым, хотя и косвенно, толкнула Мидж на самоубийство. Несчастную Мидж без сознания забрали из дому туда же, к святому Стефану, да не довезли — умерла по дороге в карете «скорой помощи».

Произошло это в день рождения Стэнопа и Кестрел, правда, оба еще были в том возрасте, когда герою дня куда интереснее яркая обертка, чем сам подарок, поскольку оба успели прожить на свете всего-навсего два годика.

Элен, Марджорина мать. В неуловимой поре меж расцветом и увяданием, временно — мыслимое ли дело?! — без любовника, возвращается из Австралии и выгоняет Патрика из Фрогнал-хауса. Что ее побудило к этому? Сознание, что без спроса распорядились ее имуществом, и притом не лучшим образом, или же возмущение, что опозорена ее плоть и кровь? Ибо всю огромную гостиную целиком загромождали портреты обнаженной Марджори, а обнаженная Марджори являла собою, на взгляд Элен, нечто столь нескладное, угловатое, мелкокучерявое и грушевидное, что никоим образом не делала чести своей матери. Или, может быть, попросту со зла, что Марджори, оставленная за сторожа, пренебрегла своими обязанностями и, заручась материальной поддержкой из источников, нимало не зависящих от Элен, преспокойно смоталась в Оксфорд добывать себе очередной диплом, а дом бросила на темную личность, которая не считает нужным стричь волосы или стирать рубашку, ест не вилкой, а руками и вытирает жирные пальцы о свалявшуюся растительность на подбородке, достающую до груди, тоже поросшей курчавым рыжеватым жестким волосом, — может быть, попросту со зла выставила Элен Патрика за дверь Фрогнал-хауса, картины уничтожила, а на дверь повесила замок?

Дверь, надо сказать, закрылась неплотно, и сквозь зазор, как он ни был узок, на протяжении последующих лет в дом непрерывно просачивались бродячие коты, уличный мусор и палые листья. Элен поступила бы куда умней, если бы разрешила Патрику остаться, и уж тем более не следовало уничтожать картины, которые принесли бы ей впоследствии тысячи и тысячи — при том, что истинный ценитель Патрикова искусства нашел бы, что они несколько великоваты. А впрочем, Элен первая признавалась, что всегда проявляла небрежность в обращении с произведениями рукотворного искусства, усматривая в них посягательство на созданный господом богом образец женского совершенства, каким являлась она сама, а возможно, даже стремление развенчать этот образец.

Выставила она за дверь и Марджори. Вытребовала из Оксфорда, встретилась с нею в привокзальном буфете и за чашкой скверного кофе повела такую речь.

Элен. Марджори, душенька, у меня просто сердце кровью обливается за тебя. Какой же нужно быть несчастливой, чтобы связаться с подобным субъектом! И подумать, что меня не оказалось рядом, некому было оградить тебя! Допустить, чтобы тебя писали обнаженной! Выставить себя на такое осмеяние! Какая трагедия, что я не имела возможности воспитывать тебя сама и привить тебе тонкость восприятий. Эстер Сонгфорд была добрая душа, но неприглядна и скучна до помутнения рассудка, что, по-видимому, и произошло с тобой. Давай не будем закрывать глаза — да, ты не красавица, но никогда не слушай того, кто скажет, что лучше хоть какой-нибудь мужчина, чем никакого. Поверь, гораздо достойнее жить в одиночестве, чем с выходцем из рабочих низов. Снобизм тут ни при чем, просто у них иное, чем у нас, отношение к женщине — они видят в ней животное, используют ее в своих корыстных интересах, как, увы, не преминул использовать и тебя Патрик Бейтс. Не стану отрицать, определенного сорта женщинам такой, как он, может приглянуться, и уж он, было бы тебе известно, конечно, всячески пробовал завоевать мое расположение в расчете на бесплатный стол и жилье в дальнейшем, да только не на ту напал. Я, слава богу, сама прекрасно знаю, без всяких Патриков Бейтсов, чем могу привлечь мужчину. А ты, Марджори, если хочешь сохранить себя как женщину, потому что ты, вижу, вознамерилась окончательно засушить себя и превратить в синий чулок — что это за чепуху ты затеяла с Оксфордом? — научись проявлять немножко больше женской гордости. Иными словами — не выставляй себя обнаженной напоказ перед рабочим сословием, точно проститутка какая-нибудь. Ума не приложу, как с тобой быть.

Марджори. Но позволь, мама!..

Элен. Всю жизнь, всю жизнь я старалась быть тебе хорошей матерью, и всегда ты меня подводила. Посмотри, до какого ты состояния довела дом…

Марджори. Я делала, что могла…

Элен. Вот-вот. Точно так же ты делала, что могла, когда умирал твой бедный отец. Мне следовало быть при нем в эти дни, но меня с ним не было.

Марджори. Я дала телеграмму…

Элен. Телеграмму, которая не дошла. Ладно, не будем сейчас это обсуждать, не будем вспоминать, как бездушно и мелко ты поступила, что помешала мне приехать. Мне тогда было очень горько. Но Питер Смайли — это мой друг, он возглавляет в Сиднее министерство образования, — объяснил, что детям — бог весть отчего — вообще свойственно таить вражду против родителей. И потом, не сомневаюсь, что смерть отца послужила тебе достаточным наказанием. Мне только странно, Марджори, что ты с таким неуважением относишься к его памяти. Он бы не вынес, если б знал, что ты так низко пала.

Марджори. Да ничего я не пала, мама. Все совсем не так. Мы с Патриком просто друзья. И куда ему, бедняге, теперь деваться?

Элен. Честное слово, Марджори, ты, я вижу, больше волнуешься за него, а не за меня. И будь добра, не говори мне в довершение всего неправду.

Элен не ошиблась. Марджори говорит неправду. Свидетельством тому — пустая бутылка из-под «Гран-Марнье», которая хранится у нее под кроватью. Сознание вины подтачивает в Марджори силу сопротивляемости.

Марджори. Нет, это правда, и я уверена, папа не подумал бы возражать, чтобы Патрик жил у нас в доме. Он любил картины.

Элен. Хорошие картины, милая моя, а не плохих художников. Ты удивительно наивна.

Марджори (со слезами в голосе). И не хочу я там жить одна. Там водится нечистая сила.

А ведь она твердо решила, что никогда не заикнется об этом. И правильно решила. Видите, что происходит, когда она проговаривается? Элен оскорблена в своих лучших чувствах. Нечистая сила? Не в этом ли доме провела она счастливейшие дни своей жизни — пока Марджори своим появлением не положила им конец. Как же в нем может водиться нечистая сила?

Элен. Что за вздор ты несешь, Марджори, а еще считаешь себя образованным человеком. Нечистая сила! Если этот злополучный дом внушает тебе подобные чувства, его лучше вообще закрыть, запереть, и я буду подыскивать ему покупателя. Он для меня без твоей помощи чересчур тяжелая обуза.

Марджори. Но где же я буду жить во время каникул?

Элен. Оставайся в Оксфорде. Такой прелестный город.

Марджори. Мне же не по карману. У меня крошечная стипендия, и больше ничего…

Элен. Поработай. Ничего страшного, невелика птица, но только, ради бога, не нанимайся натурщицей к художникам. Ну не тянешь ты — ни фигурой, ни кожей. Между прочим, в этом году на летней выставке Академии искусств будет выставлен мой портрет. Правда, волнующая новость? Кстати, Марджори, ты извини, но тебе просто противопоказано ходить с такой прической. При твоей форме лица хуже не придумаешь. На что это похоже, откинешь волосы назад, подвяжешь старой тесемкой и успокоишься. Я понимаю, эти мелкие кудерьки не вдохновляют, но в таких делах, знаешь ли, руки опускать не годится. Боже мой, да ты выпила кофе! Как ты могла!

Элен, оставив свой кофе нетронутым, направляется сперва к парикмахеру, а оттуда — покупать замок и договариваться о перевозке Марджориных пожитков из Фрогнала в Оксфорд. Расходы она, расщедрясь, берет на себя. На летней выставке она знакомится с владельцем траулерной флотилии с Ньюфаундленда и катит с ним к северным широтам. Прежде она бывала неотразима, загорая почти без ничего на палубе чьей-нибудь яхты, но с некоторых пор выглядит лучше, кутаясь в матросские свитера, — и знает это.

Элен больше не выходит замуж. Весь свой душевный капитал — как бывает, когда его кот наплакал, — она вложила в брак с Диком, и прибыль с капитала оказалась в конечном счете столь мизерной, что Элен предпочитает не повторять этот эксперимент. Она, как впоследствии Грейс, никогда не испытывает недостатка в деньгах. Где-то на заднем плане маячат в ее жизни неясные мужские фигуры, устилая ей путь богатыми подношениями, услугами, увеселительными поездками. Взамен им платят — не страстью, нет! — своего рода неблагосклонным снисхождением. Элен так привередлива и строга насчет манер, что, удостоясь хотя бы милости обожать ее, поклонник уже вправе себя поздравить.

Ну а с непритязательной, в духе времени, Марджори — попроще. Пока идут занятия, живет в университетском общежитии, во время каникул работает подавальщицей в пивной, ночует в комнатенке над баром, наблюдая по ночам из окна (так в свое время наблюдала Хлоя), как, едва держась на ногах, блюют и тискают девок мужчины, — дожидаясь, неведомо для себя, того дня, когда на Грейсовой свадьбе встретит свою судьбу.

Ну а Патрик, изгнанный, дабы, как считала и надеялась Элен, прозябать без крова и приюта, попадает вместо этого к Мидж.

Сегодня Мидж, масонова дочка, в могиле.

Кто виноват?

58

Марджори, Грейс и я! Как мы старимся? Как суждено нам умереть?

У Марджори в активе пенсия, страховка и виды на Фрогнал-хаус, который со временем, вероятно, достанется ей в наследство от матери. Сверх этого она не загадывает, приучив себя держаться в строгих рамках реального. Эпитафией ей послужит любовь друзей, чувство утраты у товарищей по работе да две-три полки видеокассет в фильмотеке Би-би-си — покуда пленки, в целях экономии, не сотрут, чтобы использовать для новых записей. На большее она не надеется.

Грейс надеется умереть внезапно, и, если ей верить, в самом скором времени, пока не сделалась позорной развалиной. Стареть с достоинством — не ее удел. Она сражается со старостью не на жизнь, а на смерть. И уже слишком много пьет. Грейс привыкла, чтобы ею восхищались, а единственное, что в ней достойно восхищения, — это внешность. Уйдет красота, говорит Грейс, уйдет и она сама.

Я, Хлоя, живу с надеждой увековечить себя в детях. Когда умру, они будут хранить память обо мне, как я храню память о своей матери — и об Эстер, которая, подобно мне, спасала чужих детей, невзначай крадя их при этом у других женщин. Из этой-то материнской теплоты, верю я, будь она узаконенной или незаконной, и слагается бессмертие. Она сочится из поколения в поколение, удобряя собою почву, подготавливая ее для новых ростков доброты.

59

Коридоры в больнице святого Стефана зеленые, длинные, вдоль коридоров тянутся трубы, в тишине позвякивают металлические судки с больничным обедом, в воздухе — марево от испарений, старости и карболки.

Элен находится в маленькой четырехместной палате. Три койки пустуют. На четвертой полулежит на высоких подушках Элен. То ли спит, то ли впала в забытье. Веки поникли, закрыв большие глаза, послушные как бы не мышечному усилию, а силе притяжения. Старушечий рот ввалился — ей вынули зубы. Голова наголо обрита. И только рана на виске, беспощадно проступающая сквозь тоненький чепец, коряво сметанная на скорую руку грубыми стежками, словно бы в сознании беспомощности этой меры, выдает, что жизнь, некогда бившая ключом, еще не угасла. Рана слабо пульсирует — или это чудится Хлое?

Старый враг, поверженный в такое ничтожество. Хлоя чувствует, что у нее увлажняются глаза. У койки, гладя вялую, но по-прежнему изящную руку матери, сидит Марджори. Как редко дотрагивались друг до друга эти двое в лучшие времена. Элен, уж конечно, никогда не допустила бы при жизни фамильярности, с которой вынуждена волей-неволей мириться полумертвая.

Марджори. Спасибо тебе, что приехала. Грейс тоже приезжала.

Хлоя. Естественно, как же иначе.

Марджори. Естественно? Не скажи. Не очень-то мы кидались на помощь друг другу в трудную минуту.

Хлоя (удивленно). Мы делаем, что в наших силах.

Хлоя, чей сад звенит от непечатной переклички Иниго, Имоджин, Кевина, Кестрел и Стэнопа.

Марджори. Нужно решительнее вмешиваться в жизнь друг друга, а не трепать языком. Мне бы следовало поехать и застрелить Оливера, а тебе — поместить Грейс в психушку, а меня давным-давно сводить в брачную контору. Ты видишь, чем все кончается…

Марджори показывает на мать и всхлипывает.

Марджори. Мне сказали, она может протянуть в таком состоянии не одну неделю. У меня сегодня запись на студии, а я просто взяла и не пошла.

Хлоя. Разумеется, это понятно.

Марджори. Плевать мне, как отрезало сразу.

Хлоя. Это пройдет.

Марджори. Да нет, почему-то не думаю. Как мне жить без нее, Хлоя? Добро бы еще были дети. Ведь, кроме нее, у меня никого.

Хлоя. У тебя остается Би-би-си.

Марджори. А зачем это мне? Знаешь, мама никогда даже телевизора не держала в доме. Чтобы, не дай бог, не увидеть на экране мое имя, это точно.

Как бы в подтверждение, Элен шевелится и открывает глаза. Она забирает руку из-под Марджориной ладони и опять затихает. Марджори проглатывает это.

Хлоя. Съездила бы домой поспать, а, Марджори? Я тут побуду.

Марджори. А вдруг она очнется, и ей будет неприятно, что меня нет.

Хлоя. Не можешь успокоиться, да? Все надеешься выжать из старой, высохшей косточки хоть каплю ласки. Неудивительно, что ты так пристрастилась стирать белье.

Марджори усмехается, оценив такой поворот мысли, ложится на одну из незанятых коек и закрывает глаза.

Марджори. Мне все Мидж приходит на ум.

Хлоя. Мне тоже.

Марджори. Стояли себе сложа руки и смотрели, как она погибает.

Мидж, масонова дочка. Патрик, выставленный Элен из Фрогнал-хауса, идет и водворяется к Мидж. Кто бы мог подумать?

Кто угодно, только не родители Мидж, не миссис Марта Маклин и ее супруг, мистер Мервин Маклин, владелец лавочки канцелярских принадлежностей и масон третьей степени. Мидж — их четвертый ребенок и единственная дочь, в четырнадцать лет — победительница ежегодно проводимого в Лутоне конкурса на лучший детский рисунок.

У миссис Маклин основное занятие — волноваться. Ее волнует здоровье и счастье Мидж, волнуют тайные обряды масонской ложи, к которой принадлежит мистер Маклин. Других тайн у Мервина от нее нет — что же кроется за этим его вероломством? Марта пытается проникнуть в чемодан, где Мервин держит под замком свое масонское облачение. Марта пускает в ход ласки, слезы, уговоры — все тщетно. Мистер Маклин свято хранит тайну. Мидж словом и делом всегда на его стороне. Папина дочка, не мамина.

Миссис Махони, соседка Маклинов, сообщает Марте, что масоны на своих тайных сборищах занимаются тем, что приводят козу и целуют ее в зад. «Эти мужчины — сущие дети, — говорит она. — Так мальчишки любят состязаться, кто кого переписает. Мало им забора, из крыши устраивают мишень». После этого Мидж запрещают разговаривать с миссис Махони.

Мидж — гордость Маклинов, живое воплощение мечты, с которой они жили, работали, плодились на протяжении многих поколений; та, что вырвется из мира глухих улочек и захудалых лавчонок и шагнет в мир иных, высоких ценностей, недоступный и великолепный. Мидж — их приношение к алтарю среднего класса.

Мервин с Мартой провожают Мидж в Художественную школу, полные страхов за ее целомудрие, ее будущее, ее рассудок. Уж больно оно хиленькое, это их приношение, эта худышка, совсем еще девочка — ножки как палочки, волосики мышиной масти, практически никакой груди и сердце, способное на беззаветную преданность.

Их родительские страхи не напрасны. Мидж снимает в Камберуэлле квартирку на чердаке — неотапливаемую, необставленную и дешевую, по той причине, что по нижним этажам носятся два доберман-пинчера, и не проходит месяца, как к ней водворяется на жительство Патрик.

Черепаха-самка выбирается из вод морских на берег, роет яму, откладывает туда ценой бесконечных усилий сотен шесть яиц, засыпает их сверху песком и, обессиленная, умирает. Из яиц вылупляются черепашки и опрометью устремляются к морю. А их уже ждет засада: тысячи морских птиц. Единственной черепашке, возможно, посчастливится прорваться и юркнуть в волны. Самой проворной, ловкой, самой приспособленной к выживанию — или, может, просто самой удачливой.

Что такое Патрик — удача или неудача? Мидж до последнего вздоха — а его не так уж и долго ждать — утверждает, что удача. Стоит на своем до конца.

Почему же тогда она все время плачет? Что это — натура такая, или Патрик таков, или такая натура, что от нее и Патрик становится таков?

Мистер Маклин приезжает в Лондон на выручку дочери.

— Это моя жизнь, — говорит Мидж. — Дай мне прожить ее по-своему.

— От тебя остались кожа да кости, ты больна, — говорит мистер Маклин, — ради этого типа ты гробишь себя и свой талант — наш талант. Я пойду к школьному начальству и добьюсь, что его исключат.

— А он уже сам ушел из школы, — говорит Мидж, — и я тоже. Пустая трата времени. Чему Патрик может научиться? Он пишет портреты, отлично зарабатывает. Я прекрасно устроена.

Но это не так. Патрик скорей удавится, чем согласится давать ей деньги. Ему желательно, чтобы Мидж сожительствовала с ним исключительно из любви, без всякой примеси корысти. Что она и делает.

Полуживая от истощения, Мидж попадает в больницу. Как она горько плачет в разлуке с ним.

У мистера Маклина созревает план отравить Патрика. Он присылает по почте коробку шоколадных конфет, которыми осмотрительный Патрик угощает доберманов. Доберманы подохнуть не подыхают, но в память об их поносе обширный пятачок посреди парка Камберуэлл-Грин по сей день испещрен пролысинами, на которых ничего не произрастает. (Сторож в парке требует, чтобы собак прогуливали на поводке, и доберманы шастают вокруг хозяина, сколько им позволяет длина веревки, на каких дети запускают бумажного змея.)

Мидж едет домой на поправку, живет там три недели, изнывая от тоски, в комнате над отцовской лавчонкой и возвращается к Патрику, который женится на ней — по его словам, в отместку мистеру Маклину за злокозненное покушение на его жизнь, а также ущерб, нанесенный парку Камберуэлл-Грин.

Мидж, которую Патрик выдворяет из дому на то время, пока пишет портреты, обнаруживает, что он спит с женщинами, которые ему позируют. Для всех, кроме нее, это давно не новость. Она уезжает домой. Опять возвращается. И что же? Как она горько плачет.

Патрик снял в городе мастерскую и крутит роман с Грейс, которой все равно, с кем он спит, пока это совершается в интересах искусства; он завел себе блестящих и беспардонных друзей, в том числе Оливера с Хлоей, в присутствии которых Мидж робеет. С каждым днем все больше тушуясь, тихая, как мышка, Мидж одиноко всхлипывает и шмыгает носом в постели.

У Мидж рождается Кевин. Патрик, покоренный зрительными образами материнства, опять перебирается к ней. Наступают тяжелые времена. Мидж готова безропотно ходить голодной, одеваться в старье, купленное на дешевой распродаже, или в обноски с плеча Грейс, Хлои и Марджори, но, когда малыш кричит от голода и приходится занимать деньги у Хлои, а Патрик каждый вечер просаживает сотни в покер, Мидж не выдерживает и плачет, ребенок тоже плачет, и Патрик тоже не выдерживает и опять перебирается к Грейс.

Так Патрик и живет на два дома. По будням — в мастерской, по субботам и воскресеньям — у себя на квартире. Проходят годы. Он покупает жене кости для варки. Питательная штука — кости, говорит он.

Уехать домой Мидж уже не может. Ее отца хватил удар, мать ходит за ним и держит в доме жильцов. «Не обижайся, но мне легче думать, что ты умерла», — говорит она Мидж.

Как-то ночью, в разгар хмельной и жестокой ссоры, Патрик делает Грейс ребенка, встает и отправляется домой, к Мидж, которая в этот раз забыла принять таблетку, и ей тоже делает ребенка.

Женщины, по наблюдению Патрика, легче беременеют, когда они в слезах.

Грейс, проклиная все на свете, ложится делать аборт, но ее планы, по Хлоиному наущению, расстраивает Оливер.

Оливер стучится в дверь лечебницы. Дверь пальца на два приоткрывает хорошенькая сестра-ирландка с ледяным взглядом. Господин пришел по договоренности с врачом? Нет? Тогда ему сюда нельзя.

Но Оливер вламывается силой, и дежурные сестры, почуяв недоброе, выпроваживают Грейс из лечебницы. Посули она даже вложить в конверт с гонораром вдвое больше, с ней теперь уже все равно не стали бы связываться. Здесь верят в дурные приметы, и правильно делают, ибо промышляют смертью, а с нею шутки плохи. Беда, как известно, никогда не приходит одна.

Если вылет самолета задерживается, не летите этим самолетом. Когда есть опасение, что в самолет подложили адскую машину, то в полете откажут двигатели — и наоборот.

Грейс, кляня все на свете, донашивает дитя. Курит, пьет, принимает транквилизаторы и говорит Хлое, что, если родится монголоид или урод, это будет Хлоина вина. Не желает показаться врачу, не желает заблаговременно обеспечить себе место в родильном доме, а когда ей подходит срок рожать, отправляется по магазинам за покупками и в родильном отделении больницы святого Георгия встречает Патрика, который пришел навестить Мидж.

Патрик остается наблюдать, как Грейс рожает, и после сходится с нею вновь. Он восхищается силой ее характера. А Мидж все плачет.

Грейс дает новорожденному имя Стэноп, самое неблагозвучное, какое может придумать, и большей частью оставляет его на Хлою.

Мидж обращается в органы социального обеспечения с просьбой, чтобы ей назначили пособие, но получает отказ. Она будет вправе рассчитывать на помощь от государства лишь в том случае, если подаст на развод. Развестись с Патриком? Как можно? Патрик — ее муж. Отец ее детей. Она любит его. Пройдет время, и он непременно остепенится. Либо сам образумится, либо дадут себя знать годы, пресыщение. А может, и Грейс утратит к нему интерес.

Грейс считает, что любовь Мидж к Патрику не имеет к ней, Грейс, ни малейшего касательства. В глазах Грейс эпохи после Кристи подобная цельность натуры — не что иное, как нездоровая и пагубная блажь. Мидж должна развестись с Патриком, обязать его по суду, чтобы прилично обеспечил ее, и предоставить ему свободу действовать в соответствии с велениями его натуры. По какому праву, спрашивается, требует Мидж от Патрика верности, если он на верность не способен? Вот она, Грейс, ничего не требует. Каленым железом выжгла из своей души ревность и живет припеваючи. А что она травит Джералдин, так это потехи ради, а уж никак не от отчаяния. Говорит Грейс.

Тем не менее она посылает Кевину и Кестрел подарки. Как полагает Оливер, из чувства, что в чем-то все же обездолила детей. Хотя бы в такой малости, как отец.

На отцовство Оливер смотрит серьезно.

Хлоя чувствует себя в обществе Мидж и скованно, и неуютно. Больше всего ей хотелось бы схватить половую щетку, выдраить у Мидж полы, повесить на голые окна занавески, поставить детям ящик, куда складывать игрушки, раздобыть для Кестрел хорошего глазного врача, привинтить ручки к ящикам комода. Но ничего этого она не делает. Она не посмеет оскорбить Мидж, предлагая ей, по сути, развести беду столь упрощенным способом и закрывая глаза на истинные, глубинные ее причины. К тому же в душе она смиренно склоняет голову перед беззаветной преданностью Мидж своему жизненно важному и такому безнадежному делу.

— Смиренно! — фыркает Марджори. — Голову она склоняет. А у самой муженек тащит в дом дурную болезнь. — Хлоя не могла не сказать Грейс, поскольку Патрик развлекался с теми же красотками, что и Оливер, ну а Грейс, естественно, не могла не проболтаться Марджори. — Я лично наблюдаю в тебе такую же безрассудную преданность Оливеру, какую Мидж проявляет к Патрику. При том что Оливер даже не художник.

— Что ты сравниваешь, — говорит Хлоя. — Оливер ни словом, ни делом не станет отрицать, что я ему жена. А у Патрика что ни шаг — то отрицание Мидж.

В действительности она живет той же верой, что и Мидж. Придет день, обязательно придет, когда Оливер остепенится, осядет дома, признает ее превосходство над всеми соперницами, с какими ей изменял, и будут они вдвоем на закате жизни мирно коротать дни у телевизора. Откуда ей знать, что Оливеру — то ли из стремления умалить собственную вину, то ли в поисках нового повода для семейного тиранства, то ли просто из любви к острым ощущениям — придет в голову толкнуть свою заброшенную жену, этот свой живой укор, в объятия Патрика, как до него сделал с Грейс Кристи. Сейчас она знает только, что Мидж по какой-то неясной причине в нравственном отношении стоит выше ее. И что при всем желании невозможно приглашать Мидж на обеды, какие Хлоя должна в интересах Оливера устраивать для киношной публики (у каждого ванна, вделанная в пол, и мраморные колонны у входа), потому что Мидж будет сидеть среди них белой вороной. Да и где уж ей, Хлое, когда своих забот по горло, мотаться без конца в Актон, выслушивать, как Мидж плачется, и пытаться ее приободрить?

Марджори тоже: целый день на работе, а после работы дай бог оклематься до утра. Со своими-то делами не справиться, где уж тут помогать другим. Марджори — со всяческой деликатностью, понятно, — использует Мидж в качестве материала для документальной ленты о женщинах с несостоявшейся судьбой. Мидж, как считает Марджори, только портит Патрику антураж.

— Все меняется, — говорит она. — С этим надо мириться. Если тебе когда-то улыбнулось счастье, это вовсе не значит, что ты вправе рассчитывать на него сегодня. Мидж ни в коем случае нельзя было заводить детей. Эгоизм и безумие.

А тем временем Кевин и Кестрел тянут Мидж за подол, пристают, ревут, пачкают. С глазами Кестрел не оберешься хлопот. Воспаляются, слезятся.

Мидж задолжала за квартиру. Ей присылают уведомление, что ее будут выселять. Она идет к автомату, звонит Грейс и спрашивает Патрика, но Грейс не торопится его позвать, и к тому времени, как он подходит, у Мидж кончаются монеты и в трубке слышны только частые гудки.

Мидж нечего подарить Кестрел на второй в ее жизни день рождения, правда, по почте пришли три пакетика с подарками: от Хлои, Марджори и Грейс. Уже кое-что.

— Если со мной что-нибудь случится, — сказала как-то Мидж Хлое, — вы позаботитесь о детях?

— Конечно, — машинально отозвалась Хлоя и спохватилась. — Но о чем вы? Почему что-то должно случиться?

— Мало ли, попаду под машину, — ответила Мидж.

Накануне дня рождения Кестрел Мидж глотает разом все снотворные таблетки, какие ей за последние годы прописывали врачи, — она их копила. Наутро она не просыпается, и дети теребят и зовут ее безуспешно.

Марджори, по пути на натурные съемки, заезжает к Мидж, застает эту картину, вызывает «скорую помощь», вызывает по телефону Хлою и едет на работу. А что? Вроде бы все необходимое сделано.

Что толку попусту сидеть и охать, время не ждет.

Рано или поздно, заявляет Грейс, такой конец был неизбежен — раз Мидж копила снотворное, значит, ею владела идея самоубийства, не хватало только удобного повода свалить на кого-то вину, это ясно, и она, Грейс, решительно отказывается признать себя козлом отпущения. И вообще, хороша мать, если могла учинить такое над детьми! Самоубийство, заявляет Грейс, есть проявление враждебности, самоубийца — не только жертва, но и палач и заслуживает осуждения, а не жалости.

При всем том Грейс с этого момента теряет интерес к Патрику.

Кевина и Кестрел Хлоя забрала к себе. Патрик не возражал. Но после, когда Оливер завел речь о том, чтобы им с Хлоей официально усыновить детей, Патрик покачал головой. В таком случае, говорит Оливер, у которого как раз туговато с деньгами, что, впрочем, не мешает ему заказать Патрику за две тысячи фунтов Хлоин портрет, ты мог бы взять на себя часть расходов по их содержанию. Этот же вопрос — разумеется, из верноподданнических чувств к Оливеру, ради себя она бы в жизни не решилась — поднимает во время последнего сеанса Хлоя, задрапированная лишь полотенцем, причем до сих пор Патрик если и тронул ее пальцем, то разве что усаживая в нужную позу. Не лестно ли жене, когда муж так на нее тратится! Две тысячи фунтов за ее портрет! Отметим, что Оливеровы зятья только что публично отвалили по тысяче на озеленение горы Синай.

Патрик. Да ты пойми, Хлоя. Я теряю способность писать, когда отдаю кому-нибудь свои кровные деньги.

Хлоя. Не кому-нибудь. Твоим кровным детям.

Патрик. Вот и Мидж пела ту же песню. А сама изменяла мне. С хозяином этих самых доберман-пинчеров. Потому я и хотел их отравить.

Хлоя. Что за чушь. Не смей так говорить про Мидж. Она тебя любила. Что за привычка непременно все представлять в черном свете?

Мидж проводили безобразно. Ее предали земле, не кремируя. Миссис Маклин подкатила к могиле мистера Маклина в инвалидном кресле. Мистер Маклин рванулся вперед, жаждая вцепиться Патрику в глотку, но добился только того, что выпал из кресла. Патрик, одурманенный то ли наркотиками, то ли алкоголем, то ли и тем и другим и совершенно невменяемый, явился на похороны с наркоманочкой лет пятнадцати, которую папаша-фабрикант торопился запечатлеть на полотне, пока она еще не утратила человеческий образ.

Грейс вообще не явилась. Пришли Оливер, Хлоя и Марджори.

Патрик пустился в пляс, откалывая на могиле Мидж что-то вроде матросского танца, но Оливер подставил ему подножку, и Патрик, потеряв равновесие, растянулся на земле за большим надгробным камнем, где и остался лежать. Девчонка попыталась его растормошить, подбивая на дальнейшие непристойности, но быстро отключилась сама.

По счастью, Маклины успели к этому времени погрузиться в наемный черный «роллс-ройс» и уехать; на месте происшествия оставались лишь представители более современного и терпимого поколения.

Патрик. А ты не проси денег. Если Оливер может позволить себе заказывать у меня портреты, значит, ему уж как-нибудь по карману прокормить двух детишек. Да и тебе, Хлоя, будет занятие.

Хлоя. Какой ты добрый. У меня их и без того хватает.

Патрик. Серьезно? Разве тебе не хотелось бы еще ребеночка?

Хлоя. Хотелось бы. Да все не донашиваю.

Патрик. А, узнаю Оливера. В жизни не встречал подобного пустоцвета. За что бы ни взялся, все гробит на корню. Киносценарий, шуры-муры, добрую попойку и — нате вам, оказывается, младенцев тоже.

Хлоя, приученная ежедневно жертвовать собой во имя Оливерова творческого гения, поражена до глубины души. Неужто выкидыши — его вина, а не ее? Даже в сознании не укладывается.

Патрик. Так что же, Хлоя, хочешь, подарю тебе ребеночка? Раз уж денежной помощи Кеву и Кес от меня не видать, давай хотя бы преподнесем им единокровного братца или сестричку.

Хлоя. Почему ты так уверен, а вдруг не получится?

Патрик. Глупости, обязательно получится.

Хлоя. Прошлый-то раз не получилось.

Патрик. Уж не была ли ты на меня в претензии?

Хлоя. Была.

Патрик. Ну, знаешь ли, на вас, женщин, не потрафишь.

Так после стольких лет Хлоя вновь попадает в объятия Патрика, и он дарит ей Имоджин. Ей в голову не приходит, что Патрик откроет Оливеру, кто отец ее ребенка, но как же Патрику удержаться, когда Оливер опять требует денег на Кевина и Кестрел, угрожая в противном случае не заплатить за Хлоин портрет. То, что у Хлои на этот раз нет выкидыша, само по себе служит подтверждением Патриковых слов.

Оливер прощает Хлое. Хлоя простить не может — ни себе, ни Патрику.

60

Хлоя задремывает у постели Элен. Она сегодня не выспалась. Но вот она вздрагивает и просыпается.

— Бедная маленькая Мидж, — доносится с койки, на которой, словно вторая больная, лежит Марджори. И плачет.

Хлоя. Ты бы о себе поплакала для разнообразия. Нашла кого оплакивать, через целых десять лет.

По векам Элен пробегает трепет, но они не поднимаются.

Марджори. О себе — стоит только начать, и не остановишься. Обо всем, что нужно было сделать и не сделано. Ну подумай сама, заехать-то заехала к Мидж в то утро, но, как нарочно, дотянула до той минуты, когда уже было поздно. Никогда со мной раньше такого не случалось. Да что теперь толковать, все равно горю не поможешь. Сперва зачем-то кружила и кружила без конца по кварталу, балда такая. Если бы только послушаться сразу первого побуждения, а не сопротивляться ему.

Хлоя. Мы всегда себя так корим, когда человек умирает. Если б только…

Марджори. Кевин, бедненький, впустил меня. Насилу дотянулся до замка. Что я могла поделать? Вызвала «скорую», дождалась тебя — вроде все. И со спокойной совестью покатила на работу, а теперь думаю — нет, не все, что-то еще полагалось бы сделать по закону.

Хлоя. Что же?

Марджори. Не знаю. Побыть там. Удостовериться хотя бы, выживет она или нет. Я ведь, если честно, не хотела это знать. Трусость какая. И нечего было пихать ее в этот документальный фильм. Кому от него польза. Ох, сколько в жизни делаешь такого, о чем потом жалеешь.

Хлоя. А что еще?

Марджори. Могла бы лампочку Бену подать по-человечески. Я разозлилась на него. Он собирался к своей матери, а я знала, что она меня не любит. Пускай, думаю, свалится со стула, оттого и не поднесла ее поближе. А самое гадкое — я ведь телеграмму-то маме не посылала, когда вернулся домой отец. По-моему, нет. Знаю, что пошла на почту, взяла бланк, написала, а потом, Хлоя, мне кажется, скомкала и выбросила.

Хлоя. Кажется?

Марджори. Ты же помнишь, как тогда каждый грош был на счету. Либо дай телеграмму, либо выкупи масло. А я терпеть не могла маргарин. Меня еще в школе все дразнили Маргаринчик, а больше всех ты, Хлоя.

Хлоя. Извини.

Это правда. Имя Хлоя, необычное и редкое, не переиначишь, оно как бы возвышало ее над сверстниками. А дразнить Марджори Маргаринчиком было средством ее принизить, и Хлоя этим средством пользовалась вовсю.

Марджори. Какая теперь разница — это я так, к слову. Да и не в том дело. Я хотела, чтобы мы с отцом были только вдвоем. Думала, при маме ему будет хуже. А он умер.

Хлоя. Марджори, ты дала знать друзьям Элен, что она в больнице?

Марджори (не слушая). А второе — Фрогнал-хаус. Не нужно мне было там жить. Патрик правильно говорил, не с домом творилось неладное, а со мной самой. Это я твердила себе — уходи, ступай отсюда, все забудь и начни сначала. Хватит биться головой об стенку. Удивительно. Мне бы радоваться, когда мама сменила замки и выставила меня, а я сокрушалась.

Фрогнал-хаус, думает Хлоя, дом. Если б только мне было куда податься, забрала бы я детей и ушла от Оливера? Нет.

Хлоя (настойчиво). Марджори, кого ты еще известила, что Элен здесь?

Марджори. Никого. Только тебя и Грейс.

Хлоя открывает сумочку крокодиловой кожи, стоящую на тумбочке у кровати Элен, и роется в ней, ища записную книжку. Какое святотатство! Копаться в материнской сумочке! Будет ли Хлоя горевать, когда Элен умрет, и если да, то почему бы уже не начать? Или, отождествляя чужую смерть со своей, ощутит жалость к себе? Нам назначено жить в ожидании смерти, размышляет Хлоя, своей и чужой. Лишь в свете того, какой нам уготован конец, наша жизнь обретает хотя бы крупицу смысла. В сумочке у Элен — чистота и порядок. Маленькая косметичка, в ней — пудреница, губная помада. Кружевной платочек, неимоверной белизны. Основательно набитый бумажник. Замшевый кошелек, не захватанный, не потертый. Маленький пульверизатор с одеколоном. Визитная карточка зубного врача. Записная книжка с карандашиком, засунутым за корешок; страницы, исписанные четким бисерным почерком. Сумочка старой женщины, полная молодых надежд.

Марджори берет записную книжку.

Хлоя. Марджори, я храпела сейчас, когда задремала?

Марджори. Откуда вдруг такой вопрос? Нет, и не думала.

Хлоя. Этого о себе никогда не знаешь.

Марджори уходит искать телефон-автомат. Хлоя остается наедине с Элен; ей страшновато. И неспроста: веки у Элен, точно освобождаясь от гнета Марджориного присутствия, вздрагивают, поднимаются, и Элен в упор смотрит на Хлою. Тонким, певучим голоском, какие были в моде лет тридцать назад, она говорит.

Элен. Надо что-то придумать с твоей прической, Марджори. Ты бы брала пример с Хлои Эванс. Всегда такая подтянутая, опрятная.

Веки снова опускаются. Элен вздыхает в изнеможении. Везя каталку, входят две нянечки, чернокожая и белая, обе усталые, и принимаются перекладывать Элен с удобной кровати на это неудобное ложе.

Хлоя. Куда вы ее забираете?

Нянечка. Вы кто ей, родственница?

Хлоя. Нет.

Нянечка. Ну все равно, не важно. Мы ее только на рентген — и обратно.

Когда возвращается Марджори, койка Элен стоит пустая. Марджори приходит не одна. С нею Грейс, она только что от Патрика. На Грейс линялые джинсы, синяя рубашка и джинсовая курточка. Глаза у нее, после бурных переживаний сегодня утром, заплыли, лицо одрябло и покраснело. Стареет, проносится в голове у Хлои. Но Грейс, присев на край койки, болтает ногами, как девочка, и, видно, лихости в ней не убавилось.

Грейс. Все обойдется, Марджори, уверяю тебя. Ей не стали бы делать рентген, если бы думали, что она с минуты на минуту откинет копыта. Патрик говорит, с опухолью мозга живут годами. Себя имеет в виду. А что, я вполне допускаю. Удобное оправдание на случай очередной дикой выходки! Извините, уважаемый, это не я, а моя опухоль. Он жутко выглядит. По-моему, у него цинга. Живет на одной копченой селедке, дует чай, на двери штук шесть цепочек — воров боится. Видели бы вы, какие у него болячки на деснах! Марджори, он требует назад свое белье, стираное или нестираное, безразлично. Он тебе не доверяет.

Марджори. Мне сейчас только об этом недоставало думать.

Грейс. Да я просто так, чтобы ты посмеялась. Он чуть было не приехал со мной. Вы же знаете, как он любит больницы.

Марджори. Да, но маму-то он никогда не любил.

Грейс. Это ты верно. Хлоя, ты что смотришь волком? Хочешь, чтоб я уехала?

Хлоя. Нет. Я хочу, чтобы ты проявляла немного больше ответственности в отношении Стэнопа, вот и все.

Грейс. От правды никуда не денешься, это твои слова. Хотя, сказать откровенно, я должна с тобой согласиться. Действительно, такой отец, как Патрик, не подарочек. Я про это забыла. Ноги у него в ужасном состоянии. От расширения вен появились язвы. Пьет без удержу. Скажи Стэнопу, что я ошиблась, придумай что-нибудь. Верни ему возможность жениться на Кестрел.

Хлоя. С чего ты взяла, что ему это нужно? Грейс. Да знаешь, чем черт не шутит. Такое как раз и происходит в жизни.

Хлоя. Стало быть, ты не хочешь, чтобы Стэноп жил у тебя?

Грейс. Избави бог. Я для этого не гожусь. Тоже, кстати, твои слова. К тому же вот-вот вернется Себастьян. Пляж, как он говорит, размыло. Эх, что бы ему позвонить с утра, до того, как я виделась в Патриком… Марджори, Патрик спрашивает, если случится так, что Фрогнал-хаус уже не будет стоять под замком, можно ему въехать обратно?

Марджори. Нет.

Грейс. Он злится, что ты не вернула белье. Решил, что ты его украла. Слушай, ему там нельзя больше жить. Ему необходима помощь.

Марджори. От меня он ее на этот раз не получит. Жизнь чересчур коротка.

Грейс. А что изменилось? С тех пор как умерла Мидж, он все время в таком состоянии.

Хлоя. Молодец, Марджори.

Грейс. Ты, Хлоя, мнишь себя святой, а ведь ты самая настоящая ведьма. Если кого и винить в смерти Мидж, то прежде всего тебя.

Хлоя. Меня?

Грейс. А то кого же? Если б ты не сказала, что позаботишься о детях, Мидж не смогла бы их оставить. Жила бы себе и хныкала по сей день. Ты очень опасный человек, Хлоя. Таких, как ты, кто стоит и поджидает, когда другие развалятся на части и можно будет подобрать ошметки, следует изолировать от общества. Они способствуют распаду. Пора тебе, Хлоя, научиться жить в свое удовольствие, ты слишком опасна в роли святой великомученицы.

Делай, что хочется, а не то, что надо. Не это ли выкрикивала когда-то Хлоя в лицо несчастной Гвинет? О каком сдвиге к лучшему от одного поколения к другому может идти речь, если дочери будут идти по стопам матерей? Станет ли Имоджин когда-нибудь терзаться, вспоминая судьбу Хлои, как терзается Хлоя, вспоминая участь своей матери? Понимать, прощать, терпеть. Этой ли мудрости надо учить дочерей? Лучше кончить, как Элен, непрощающей и непрощенной. Лучше жить, как Грейс, — не прозябать, а жить по крайней мере.

Прибегает бледная, взволнованная нянечка звать родственницу больной — установив после некоторой путаницы, что таковой является не Грейс, а Марджори — к заведующему отделением. Для Хлои этот маленький эпизод проходит почти незамеченным. Как? В ней, Хлое, не спасение Мидж, а погибель?

Грейс. Я — что. Так, девочка, которую прогоняют из-за стола за то, что пожелала победы Гитлеру. Все-таки разнообразие. Мне ведь все трын-трава, а если нет, то часа на два, не больше, зато и силы в себе сберегла. Нравственность, Хлоя, иссушает. Смотри, во что ты превратила Оливера тем, что всегда была лучше его. Он же страницы стоящей не написал с тех пор, как на тебе женился.

Марджори возвращается от заведующего отделением с серым лицом. Поправляет подушки на кровати Элен, бережно застилает ее одеялом. Элен умерла. На каталке, по дороге в рентгенологию, у нее остановилось сердце, и то ли из сострадания, то ли от крайней усталости никто не кинулся бегом за реанимационной аппаратурой. Пошли шагом, и к тому времени, как подоспела помощь, уже ничего нельзя было поделать.

— Не нужно было трогать ее с места, — говорит Марджори. — Почему ты им не помешала, Хлоя? Бедная мамочка.

Марджори плачет, о себе.

61

Хлоя с Марджори и Грейс сидят под навесом на автобусной остановке у больницы. Моросит дождь. Такси не видно. Автобус не едет. Хлоины замшевые голубые туфли промокли и сделались у носков темно-синими. У нее зябнут ноги. Она поеживается. Некоторое время они сидят молча. Грейс поминутно трогает себя за макушку.

— А я, по-моему, опять беременна, — нарушает молчание Грейс. — Какое-то чудное ощущение. И эта чувствительная точка на макушке, когда надавишь. Помните, как мы увидели, что у мамы в животе зашевелился ребенок? Вот был ужас. Жалко, что оказалась не девочка. Девочка бы ее не убила. Я вообще предпочитаю девочек. К Пьеру, в сущности, была равнодушна, к Петре — другое дело.

— Мальчик будет, — говорит Хлоя, — если ты не ошиблась. Уж очень ты этого сильно хочешь.

Но в душе она не сомневается, что так и есть. Марджори держит на коленях материнскую сумочку.

— Что мне с ней делать? — спрашивает она. — Не в силах я разбирать ее содержимое.

— Положи в урну, — говорит Хлоя.

— Прямо как есть?

— Ну да. Кому-нибудь пригодится, подберут.

Марджори опускает сумочку в урну. Потом, что примечательно, ее находит какой-то честный человек, сдает в полицию, оттуда звонят Марджори, просят приехать, забрать — Марджори едет, и заново переживает свое горе, и ругает Хлою, но сейчас ей импонирует такой жест.

— Вот и все, — говорит Марджори. — Кончено. Хоть бы уж автобус приехал скорей. Я замерзла. До чего же паршивая страна. Ну, теперь-то меня здесь ничего не держит.

— Если б ты только верила в переселение душ, — говорит Грейс, — как всеми силами стараюсь верить я, ты не смотрела бы так мрачно на вещи. Такой, как Элен, необходимо для полного счастья красивое тело. Если я правда беременна, ее душа, скорее всего, переселится в моего ребенка. Оттого-то все так и сошлось.

— Господи, помилуй нас, грешных, — вставляет Хлоя.

— Она ничего не сказала напоследок? — спрашивает Марджори. — Зачем только я тебя послушалась, Хлоя. Не надо мне было уходить.

— Она не просыпалась, — говорит Хлоя. Правильно ли она делает, что лжет? Это так и останется неизвестным.

— Если тебе нужен Фрогнал-хаус, — говорит Марджори, — он к твоим услугам, распоряжайся.

— Зачем? — с удивлением спрашивает Хлоя.

— Жить, — говорит Марджори. — С детьми, но без Оливера. Сдашь верхний этаж, и живи на эти деньги.

— Куда ей, — говорит Грейс. — Отдай его лучше Патрику.

— Нет уж, дудки, — говорит Марджори.

Подходит автобус. Они садятся и занимают три свободных места у дверей. Марджори и Грейс сходят в Эрлз-Корт. Хлоя доезжает до площади Пиккадилли-Серкус и пересаживается на тринадцатый номер до Ливерпуль-стрит. Почти до самого утра ей не удается заснуть. Хотя ни Оливер, ни Франсуаза ей не мешают. В эту ночь все в доме спят в своих постелях.

Странно. Кто бы мог подумать?

62

Марджори, Грейс и я. Что можем мы, три сестры, три израненных ветерана, сказать вам, чем помочь? Что вам поведать о жизни и смерти, началах и концах, о тщетных усилиях и необдуманных потерях — о пути, предначертанном для нас в этой жизни не без своеобразной логики, только ее не всегда удается распознать.

Мы трое можем поделиться лишь теми крохами, какие дал нам личный опыт. Способен ли чужой опыт послужить кому-то уроком? Рада была бы поверить этому, но сомнительно. Кого и чему он научил? Когда ловушка захлопнулась, кто уцелеет и предостережет? То-то, и все мы это знаем.

Поле битвы усеяно женскими телами, да-да, их исхудалые, безжизненные руки воздеты к небесам. Не думайте, то было славное побоище. Ярко светило солнце в разгар сражения, сверкали доспехи, снопами взметались искры. И с благодарностью приемлет пролитую кровь земля. И опять вершится обновление.

А ты, хорошенькая сестричка, покойся на пуховой подушке, расчесывай свои шелковые кудри и не отмахивайся от того, что говорит тебе старшая сестра. И уж тем более — бабушка. Слушай внимательно — тогда, быть может, ты не придешь к финишу такой усталой, опустошенной, печальной, как она. Скажи спасибо, что так мягка твоя подушка, нежься на ней, покуда не прошло твое время, и пусть тебя не осудит та, чьи руки шили и набивали ее. Этот труд принес ей много страданий и мало чем вознаградил за них. И лишь одно, говорит бабушка, остается неизменным и для нее, и для тебя, и для всех нас. Хорошие дни приходят, и не успеешь оглянуться, как уходят. Уходят и приходят снова.

Умей же ценить красоту, пока она твоя, миг истины, ночь любви. У тебя нет другого богатства.

Делай семейные фотографии, не стесняйся щелкать аппаратом. Наряжайся на свадьбы, любые свадьбы. Радуйся рождению ребенка, любого. Ибо счастье дано нам на день, не на жизнь. Лови момент, другого не будет. Лишь этот день, эта ночь, эта короткая минута.

Теперь — о моих друзьях, моих подругах. Грейс лавирует, скользя на носочках меж телами поверженных, и до поры до времени не дается на растерзание стервятникам. На этот раз она оставляет ребенка, рожает девочку, нарекает ее, назло всему свету, Гипатией, живет какое-то время с Патриком и возвращается к Себастьяну, которого, то ли по праву, то ли нет, объявляет отцом Гипатии. Себастьян бросает кино и под покровительством Стивена, сына Эстер, начинает заниматься рекламой — Стивен, рекламируя продукты для тех, кто страдает ожирением, в рекламных целях проверяет их действие на себе и действительно спускает фунтов семьдесят. Как замечает Грейс, стремление к совершенству всегда дает свои плоды. Сама она умудряется большей частью быть Гипатии хорошей матерью и постепенно вносит в свою семейную жизнь с Себастьяном долю того же томного и картинного лоска, каким была первоначально отмечена ее жизнь с Кристи. Раз в месяц к ней приходит в гости Стэноп. Она угощает его огуречными сандвичами, а во всем прочем почитает за благо не трогать. Раз в неделю Грейс ездит в Борнмут проведать старика отца и исправно поливает помидоры, которые он выращивает в ящике за окном.

Вот так. Кто бы мог подумать?

Гипатия, слава богу, уродилась смирной, покладистой девочкой, никогда зря не ревет и ни капли не похожа на Элен, а скорей уж напоминает Хлою, какой та была в детстве.

Марджори, когда слегка затягиваются раны, устраняется от участия в сече и находит для себя иное, более достойное поле битвы — в Израиле. «Взыграла отцовская кровь», — говорит она. Вместе со своей съемочной группой она ежедневно играет в прятки со смертью, поспешая к месту событий, когда возникают инциденты в зоне прекращения огня. Без матери, без надежды самой сделаться матерью она, сколько можно судить, не унывает. Загорелая, обветренная, наконец-то красивая, в краю, где лишиться жизненных соков — не диво, а диво, будь ты мужчина или женщина, не лишиться жизни.

Ну а я, Хлоя, больше не живу в ожидании смерти. Я привожу в порядок свой дом, дом Марджори, и очень вовремя. Дети мне помогают. «Но ты же не можешь бросить меня на Франсуазу», — говорит Оливер. Могу, говорю я, говорю и подтверждаю это делом.

Рассказы

УИКЕНД

К половине восьмого сборы заканчивались. Марта загружала все вещи в машину, проверяла, как оделись дети, и усаживала всех троих на заднем сиденье, снабдив учебными играми и сухим бисквитным печеньем. Когда все было готово к отъезду, Мартин выключал телевизор, спускался вниз, закрывал дом на все замки и садился за руль.

Уикенд! В пятницу вечером до коттеджа всего два часа езды, правда, обратная дорога в воскресенье занимает целых три часа. Радости общения с природой и гостями. Да они счастливчики, настоящие счастливчики!

По пятницам Марта возвращалась домой автобусом в 18.12 и готовила семейству бутерброды и чай; потом снимала белье с четырех кроватей и закладывала простыни и пикейные покрывала в стиральную машину — вот и стирка на понедельник; потом извлекала из сушилки постельное белье, которое потребуется за городом; потом упаковывала игры и книги для детей, еще провизию на три дня — она закупала продукты на неделе, понемногу, чтобы не носить тяжелые сумки, — еще папку со своими бумагами и эскизы Мартина (Марта работала в рекламном агентстве, следила за спросом, а Мартин был свободным художником-оформителем), щетки для волос, джинсы, запасные футболки, антибиотики для Джолиона (у него часто болело горло), проигрыватель Дженни, кассетный магнитофон Джаспера и еще уйму разных вещей — жуть сколько набирается! — потом ловко и быстро укладывала все в багажник. В коттедже почти ничего не оставляли (Мартин: «Только воров приманивать»). Пока муж и дети пили чай, Марта сновала по дому, наводила порядок, вытирала пыль, попутно делая еще что-то по хозяйству, забирала кошку у одних соседей, пристраивала ее у других и бывала довольна, что успевала управиться до того, как заканчивалось чаепитие. Потом Марта убирала со стола, Мартин смотрел выпуск новостей по второму каналу Би-би-си, а дети тянули жребий, кто займет лучшие места в машине.

— Марта, — сказал Мартин в тот вечер. — Надо строже спрашивать с миссис Ходдер. Она злоупотребляет твоей снисходительностью.

Миссис Ходдер два раза в неделю приходила убирать дом. Старушке было уже за семьдесят. Брала она два фунта в час. Марта платила ей из своего жалованья: как-никак вести хозяйство было обязанностью Марты. Мартин великодушно признал ее право на самостоятельность; то, что в результате пострадали дети, пусть останется на ее совести, но коли ей вздумалось пойти работать, то, разумеется, она сама должна платить тому, кто заменяет ее по хозяйству. Это же ясно как божий день, то и дело повторял Мартин, и в душе Марта была с ним согласна.

— Пожалуй, ты прав, — ответила Марта. Ей не хотелось ссориться. У Мартина выдалась тяжелая неделя, а теперь ему предстояло вести машину. Сменить его за рулем Марта не могла. Четыре месяца назад ее лишили прав за вождение машины в нетрезвом виде. По общему мнению, это было несправедливо. Марта почти никогда не напивалась: когда ей пить, только успевай разливать гостям да мыть грязные стаканы. Но в день ее рождения после традиционного обеда с Мартином в ресторане Марта на обратном пути потеряла осторожность от усталости и возбуждения и врезалась в хвост впереди идущей машины; пришлось заплатить за поврежденный фонарный столб, сменить капот и на полгода остаться без прав.

Теперь водить машину приходилось Мартину; по пятницам он всегда бывал усталым, а по воскресеньям — раздраженным и сонливым, и Марта почему-то чувствовала себя виноватой за каждый стук, скрежет и хлопок в моторе.

По своим делам Мартин ездил на небольшом спортивном автомобиле, который легко лавировал на запруженных транспортом лондонских улицах. За город выезжали на старом громоздком универсале Марты, где хватало места для детей, корзин, постельного белья, провизии, детских игр, рассады, бутылок, портативного телевизора и прочих вещей, без которых не может обойтись средняя английская семья, отправляясь на выходные за город. Эта машина не мчалась, разрезая со свистом воздух, а, тяжело переваливаясь, медленно ползла вперед, и Мартин злился. Он редко высказывал свое раздражение вслух, но Марта, как все жены, угадывала его настроение не по словам, а по молчанию, по наклону головы, по тому, как его глаза становились веселее, а морщинки вокруг них глубже, и, конечно же, по тому, как он посмеивался над машиной Марты.

— Ну-ка, пошевеливайся, старая развалина! Неужели трудно постараться? Совсем ты одряхлела, вот в чем беда. Хватит ныть. Ноешь и ноешь, а всего-то нужно осилить пригорок. Растолстела ты чересчур. Так мы с тобой никогда не доедем.

Марту огорчал собственный возраст, полнота и привычка ныть по любому поводу. Слова Мартина она принимала на свой счет. А может быть, это больное воображение? Ведь дети ничего не замечали: у папы веселое настроение, и он уморительно подтрунивает над маминой машиной. А маму наказали за то, что она нарушила правила и села за руль, хотя ей было нельзя. Мама, спрятав меланхолию глубоко в себе, вечно спешит, вечно озабочена, деловая женщина. До чего же деловая!

Скажи она Мартину, что его шутки — это камешки в ее огород, он бы только посмеялся над ней и сказал, что так и до паранойи недалеко: «Собираешься пойти по стопам своей матушки, дорогая?» К концу жизни мать Марты стала болезненно мнительной. Она всегда жила замкнуто, подозревая, что все вокруг плетут против нее козни, и детство Марты было безрадостным, не согретым материнской любовью. Теперь все иначе, теперь Марта живет просто замечательно. Друзья, дети, дом, общество, вечеринки, театры и даже деловая карьера. Мартин — ее надежная защита от враждебного мира, общительный, покладистый, неунывающий Мартин, за ним она как за каменной стеной.

Она была благодарна судьбе: когда-то маленькая, прилежная, робкая Марта, которая, как никто, умела сдавать скучнейшие экзамены, — теперь она живет полной жизнью! У нее трое детей: Джаспер, Дженни и Джолион, — все в Мартина, такие же большелобые, с его открытым взглядом; полное доверие в отношениях с детьми, доверие, созданное ее любовью и заботой, а еще трудом, который она вкладывала в них, едва они появились на свет.

Мартин ведет машину. Марта дремлет.

Здоровая пища, здоровые слова, здоровые игры. Гланды лечат ларингологи, зубы лечат стоматологи. Не позволяйте детям играть с оружием, не разрешайте им сидеть целыми днями у телевизора, поощряйте творческие наклонности. Занятия с красками и бумагой развивают руку. Воспитывайте интерес к чтению. Поддерживайте контакт с преподавателями. Учителя музыки. Уроки танцев. Детские праздники. Чай для друзей. Школьные спектакли. Дни открытых дверей. Детский оркестр.

Марта просыпается от толчка. Мелькают за окном огоньки светофоров. Марте нельзя спать, когда Мартин ведет машину, он этого не любит.

Одежда. Господи боже мой, одежда! Это уже не носят, носи другое. Магазины готового платья. Вороха одежды в углах: выстирать успела, теперь руки не доходят погладить и убрать.

Не забыть сложить сваленные на полу вещи в бельевые корзины. Мартин не терпит беспорядка.

Творческий процесс невозможен среди хаоса, когда все вокруг вверх дном. Пять лет сидела дома, пока дети не подросли, теперь вернулась на работу, потеряв трудовой стаж. А разве что-либо дается задаром? Ты мать, у тебя растут дети, через них тебе воздастся.

Хватит ли еды? Никогда не угадаешь заранее.

Продукты. Господи боже мой, продукты! В обеденный перерыв бежишь в магазины, потом тащишь домой сумки с продуктами. Готовишь впрок и набиваешь холодильник по вечерам в среду, пока Мартин занимается на курсах автолюбителей и не видит, как ты мечешься на кухне. Мартин считает, что вечерами ты должна отдыхать. Фрукты, мясо, овощи, мука для домашнего хлеба. В готовом хлебе масса вредных примесей. Мороженые продукты, даже собственного приготовления, совершенно теряют вкус. Мартин это часто повторяет. Приправы. Все любят фруктовую приправу к мясу. Но какие расходы!

Слева лондонский аэропорт. Смотрите, дети, смотрите! «Конкорд»? Вот дурак, какой же это «Конкорд»!

Быть незаменимой для всех — для детей, мужа, шефа, друзей. И все ей по силам, да, да, по силам. Чем не суперженщина!

Спиртное. Домашнее вино. Почему бы нет? Крыжовник прекрасно родится в лондонском климате; по крайней мере знаешь, что пьешь. Храни его в шкафах наверху: там полно места. Вверх-вниз по стремянке. Осторожно! Не сорвись. И ничего не разбей.

Случайности исключены. Случайности выдают подсознательные желания, злобность и хандру.

Мартин не выносит хандры. Мартину нравятся стройные женщины. Садись на диету. Мартин в восторге от своей секретарши. Диета, и только диета. Мартин восхищается стройными ногами и полной грудью. Как добиться этого разом? Немыслимо. Но старайся, старайся же стать той, какой должна быть, а не той, кто ты есть. И обликом, и всем своим естеством.

Мартин приходит домой с цветами и шоколадом, на выходные вывозит Марту за город. Чудесно! Просто замечательно! Самый лучший муж на свете: посмотри-ка в его веселые любящие глаза, окруженные лучистыми морщинками, прочти это в них. Рот, кажется, недовольно кривится. Пустяки. Смотри в глаза. Ведь это любовь, конечно любовь. Ты же выбрала его себе в мужья. Сама выбрала. Разве ты не достойна настоящей любви?

Равнина Солсбери. Стонхендж. Смотрите, дети, смотрите! Мама, мы тысячу раз видели Стонхендж. И снова в дрему.

Кухня. Господи боже мой, кухня! Друзья любят обеды у Мартина и Марты. Продумываешь все на работе во время перерыва. Если успеваешь домой на 18.12, быстро ставишь мясо в духовку, заодно сбиваешь белки, кормишь кошку, накрываешь на стол, лущишь фасоль, подаешь сыр, непременно козий: Мартин любит козий сыр, и Марте приходится его любить. Наконец доползаешь до постели — сон, покой, тишина.

Супружеская близость. Господи боже мой, эта близость! И пожалуйста, в полную силу. Мартин без этого не может. Значит, и ты тоже. Ведь ты не хочешь, чтобы наслаждения, которыми ты пренебрегаешь, ему дарила секретарша? Ну же, скорей, скорей, космическое слияние. Любовь. Супружеская любовь.

Секретарша! Возможно, пошлое подозрение с твоей стороны, только и всего. А возможно, больной бред в духе покойной мамочки.

В мире.

Покойся в мире.

Угрюмая, одинокая мама, такая упрямая в своих подозрениях.

Скоро приедем, дети. Скоро рай, скоро дом. Возьмите еще печенья.

Розы у входа.

Да, еще розы. Обрезаешь, пропалываешь, поливаешь, подкармливаешь, срезаешь. Осторожней с шипами. Это из-за роз Мартин как-то вспылил.

— Марта, как можно не хотеть розы! На ком я женился? На розоненавистнице?

Зеленая трава. О господи, трава. Траву нужно косить. Мирные поляны, глазки маргариток, сияние лютиков. Розы, трава и книги. Да, еще книги.

— Мартин, зачем нам две сотни книг, притом сплошь издания двадцатых годов? Ты одним махом закупил их на распродаже у «Кристиз»[34], а с книг надо стирать пыль.

Мартин, Джаспер, Дженни, Джолион — все громко смеются. Мама говорит, нам ни к чему книги: с них надо стирать пыль!

Розы, зеленая трава, книги и покой.

Машина остановилась у дома. Марта вздрогнула и проснулась, тихонько вскрикнув; все рассмеялись. У них это называлось: мама сигналит «подъем».

Теперь распаковаться, застелить постели, подключить электричество, приготовить ужин, смести паутину, пока Мартин разводит огонь. Потом за стол — на ужин свиные отбивные в кисло-сладком соусе (Мартин: «Свинина получается пресной, если ее готовить «без изюминки»), свежий салат с грядки, вернее, то, что от него оставили кролики (Мартин: «Скажи честно, Марта, ты хорошо его промыла?»), и жареный картофель. Картофельное пюре тяжело для желудка и как-то обыденно, о картофельных хлопьях не может быть и речи. Дети изучали ночное небо по звездной карте. Замечательные дети, утешение матери!

Теперь убрать со стола после ужина; поставить тесто для хлеба. Мартин, утомленный дорогой и разведением огня, уже в постели (Мартин: «Марта, надо аккуратно сложить дрова. Пусть дети займутся этим, хорошо?»). Подмести пол и расставить все по местам, настроить телевизионную антенну. Подшить джинсы Джаспера, а то он уже притоптал оторванную подгибку (Мартин: «Даже он, Марта, не может ходить в таком виде»).

Полночь. Приятных снов. Утром прибудут гости. В субботу завтрак и обед на семерых. В воскресенье завтрак на семерых, обед на девять человек (Мартин: «Не волнуйся, дорогая. Вечно ты дергаешься по пустякам»). О господи, забыла пресс для Чеснока. Значит, минут десять уйдет на манипуляции с ложкой и солью. Ничего не поделаешь, жевать чеснок никому не нравится. Во всяком случае, гостям Мартина. Если верить Мартину. Спать.

Колин и Кейти. Колин — старинный приятель Мартина. Кейти — его новая молодая приятельница. Жена Колина, Дженет, была подругой Марты, чем-то она даже походила на Марту. По сравнению с мужем она казалась серенькой тихоней. Мартин называл ее занудой и обузой, говорил, что она зарвалась, так все считали. Никто не оправдывал Колина, когда он оставил семью, но то, что он не устоял перед искушением, можно понять.

Кейти против Дженет.

Кейти красивая, томная, элегантная. Говорит нараспев. У нее выразительные руки, ноги стройные и женственные. Детей у нее нет.

Дженет тяжело ковыляла на толстых, неуклюжих ногах. С ними было что-то неладно, при ходьбе они слегка выворачивались в стороны. У Дженет было двое детей. Честно говоря, от нее так и веяло скучищей. Но Марте было с ней хорошо: Дженет всегда мыла посуду. Гости обыкновенно моют по обязанности и сваливают посуду в сушилке горой, а Дженет все перетирала и ставила на место. Она всегда мыла ванну, рассаживала детей, каждого на отдельный стул, даже самого маленького, и следила, чтобы они сидели смирно и не мешали взрослым — то есть мужчинам — вести беседу, острить и наслаждаться уикендом на лоне природы, а сама Дженет сидела, уставившись в пространство, казалось благодарная за минуты отдыха и вполне счастливая.

Еще Дженет работала в саду. Пока мужчины прогуливались, полола клубнику, широко расставляя свои большие ноги, которые так прочно стояли на земле; случалось, наступала на какой-нибудь росток, но ничего страшного, ничего страшного. Милая Дженет — конечно, для того, кто разбирается в людях.

Теперь место Дженет заняла Кейти.

Кейти болтала с мужчинами, ходила с ними на прогулки и недовольно придвигала к себе пепельницу, когда Марта пыталась собрать со стола грязные стаканы.

Стряпня — вот тоска, всем своим видом говорила Кейти, и все эти домашние хлопоты — только для таких дур, как Марта. Пусть пепел остается там, куда упал, хотя бы и в масле, но мешать беседе за столом нельзя.

Тук-тук. В начале второго заявились Колин и Кейти, Марта только что уснула.

— Вы на нас не сердитесь? Это луна виновата. Просто не могли усидеть дома. Видели бы вы Стонхендж! Мы вас не разбудили? Вот ранние пташки!

Марта на скорую руку приготовила омлет. Пришлось пожертвовать яйцами, припасенными для субботнего ужина (Мартин: «Марта делает чудные омлеты»). (Мартин: «Лапочка, приготовь омлет с грибами. Не забудь грибы пожарить отдельно, и с лимоном, иначе жидкость от грибов все испортит».) Грибы предназначались для воскресного ужина. Но возражать — верх неприличия.

С появлением Колина и Кейти Мартин сразу оживился. Достал бутылку виски. Стаканы. Лед. Кувшин с водой. Набирайся терпения. Снова перемоешь после них гору посуды. Два часа ночи.

— Не мой посуду, дорогая.

— Это же секундное дело. — Лучезарная улыбка, нет и намека на жалость к себе, не то испортишь всем уикенд.

Марта знает: чтобы утром быстро приготовить завтрак на семерых, в мойке не должно быть грязной посуды. Мудреная вещь этот завтрак. Особенно если бекон, яйца и помидоры жарить отдельно (Мартин: «Когда готовишь на разных сковородах, сохраняешь каждый аромат в отдельности!»).

Марта снует по дому в ночной рубашке. Будь это Кейти, куда ни шло, но в Марте есть что-то ужасно прозаическое. Надежное, заметьте, но женщине в тридцать восемь лет и с такими широкими бедрами разгуливать в короткой ночной рубашке просто неприлично. Марта читает это в глазах Колина и Кейти. И Мартина. Лучше бы Марта не умела читать в чужих глазах. Мама тоже умела. Дорогая, покойная мамочка. А вдруг я была несправедлива к тебе?

Колин и Кейти второй раз приехали к ним без Дженет. Колин был фотографом, Кейти работала у него ассистенткой. Сначала Колин и Дженет, потом Колин, Дженет и Кейти, теперь Колин и Кейти!

Кейти полола в резиновых перчатках, вместо сорняков выдергивала анютины глазки и смеялась, когда ей говорили об этом, но анютины глазки погибали. С годами Колин стал довольно известным, преуспевающим фотографом, а на что состоятельному и преуспевающему мужчине такая жена, как Дженет, когда рядом Кейти?

В их первый визит втроем, Колин — Дженет — Кейти, Кейти вышла из ванной и с явным отвращением протянула Марте сырое полотенце.

— Послушайте, — сказала она, — я обнаружила там только вот это. Нельзя ли получить сухое?

Марта побежала за сухим полотенцем, нашла, к своему изумлению, и принесла его Кейти, а та, одарив ее ослепительной улыбкой, обронила так, словно обращалась к прислуге, которая еще не освоилась с привычками хозяйки:

— Не выношу мокрые полотенца, все что угодно, только не это.

А потом вылила всю воду, и Марта не смогла помыться.

За городом сушка превращалась в неразрешимую проблему. В доме сушить было негде, а от бельевых веревок Мартин приходил в ужас: они портили вид.

Всю неделю Мартин трудился в поте лица и по выходным должен отдыхать, наслаждаясь красотами природы. Не хватало все это испортить, развешивая кругом мокрые полотенца. Чтобы никто не был в претензии, Марта купила запасные. В воскресенье вечером везла домой в полиэтиленовом мешке девять мокрых полотенец и сушила их в Лондоне.

В это субботнее утро, сразу после завтрака, Кейти отправилась к машине — у них был новый «ламборгини»: Кейти не пристал бы менее эффектный лимузин — и вернулась, помахивая новым полотенцем от Сен-Лорана.

— Вот, дорогая, я привезла свое полотенце.

Больше они ничего не привезли. Ни фруктов, ни мяса, ни овощей, ни хлеба, о коробке конфет даже говорить нечего. Накануне ночью они с готовностью отправились спать, и комната для гостей ходуном ходила: конечно, кому хочется мыть посуду, когда можно найти занятие поинтересней, но как это воспримут дети? Как подействует на них такая перемена? Сперва Колин и Дженет, теперь Колин и Кейти?

Марта заикнулась было об этом Мартину, но он прямо-таки возмутился:

— Колин — мой лучший друг. Когда я его приглашаю, я не жду, что он привезет нам какие-то продукты.

Марта устыдилась своей мелочности.

— И, помилуй, нельзя же вечно ограждать детей от сексуальной стороны жизни, не будь ханжой.

Марта почувствовала себя еще и дурой. Мелочной, занудной дурой.

Несколько дней назад Дженет звонила Марте. Дом продали без ее ведома, она с детьми переехала в крохотную квартирку. Кейти, сказала Дженет, заставляет Колина уменьшить им содержание.

— Что проку быть материалистом, — разглагольствовала Кейти. — Вот у меня ничего нет. Ни семьи, ни дома, ни родных, ни близких, никакой собственности. Вот она я, как есть! Только я и чемодан с платьями!

Но это «я» вполне устраивало Кейти, а платья были сногсшибательными. Кейти выпила лишнего, дурачилась, все смеялись, и Марта тоже. Кейти дважды была замужем. Марта удивлялась, как некоторые умудряются, дожив до тридцати с лишним лет, ничем не обзавестись — ни мужем, ни детьми, ни собственностью, ни умом.

Постойте-ка, да в этой неприспособленности верный расчет. Если Колин — все, что есть у Кейти в этом мире, то может ли Колин бросить ее? Как она станет жить? Где найдет приют? Ах, эта Кейти, умница.

— У меня грязная чашка, — сказала Кейти, и Марта, рассыпаясь в извинениях, побежала ее мыть. Мартин поднял брови, взглянув с осуждением на Марту, не на Кейти.

— Мне было бы приятно, если б ты душилась, — однажды с упреком заметил Мартин. Кейти благоухала духами. Марте душиться было некогда, хотя Мартин дарил ей флакон за флаконом. Каждое утро Марта выскакивала из постели, взбудораженная какой-нибудь очередной неожиданностью: истошно мяукала кошка, кашлял кто-то из детей, раньше времени сработал будильник или пришел почтальон. До духов ли тут? Но все равно это раздражало Мартина. Можно хоть чуточку постараться быть привлекательной.

Колин выглядел прекрасно — заметно бодрее и моложе Мартина, а ведь они почти ровесники.

— Молодость заразительна, — сказал Мартин, когда они легли спать. — Он преобразился, когда нашел Кейти.

Нашел, будто сокровище какое. Обрел нечто волнующее и сказочное в сером мире оплывших гусынь.

В субботу утром Джаспер наткнулся на деревяшку и занозил ногу (Мартин: «Почему он ходит босиком, Марта? Это никуда не годится»). Заноза была глубокой, и Марта повела сына в больницу. Она ушла в десять, вернулась в час, а они по-прежнему сидели со стаканами в руках, кругом в траве поблескивали на солнце бутылки. Лужайку и не думали подстригать. Не оставляйте бутылки в траве. Разобьются, наступят дети, и снова на полдня застрянешь в больнице. Да не суетись ты. Расслабься, как все. Попробуй.

Но картошка не почищена, посуда после завтрака не убрана. Среди недоеденных гренков, кожицы от бекона и розеток с джемом валяются окурки.

— Хотя бы картошку почистили! — не выдерживает Марта.

Несдержанность! Страшный грех. Они смотрят на нее с недоумением и неприязнью. И Мартин тоже.

— Надо же, — воскликнула Кейти, — с субботы готовимся к воскресному пикнику? Картошка? Сто лет ее не ела. Вот чудесно!

— Картошку ждут дети, — сказала Марта.

Они действительно ждали. Завтраки по выходным были для них радостным ритуалом. Семейный завтрак в субботу: рыба и хрустящий картофель (Мартин: «Разве можно сравнить домашний жареный картофель с покупным?»). В воскресенье ростбиф, картофель, фасоль, яблочный пирог. И, конечно, йоркширский пудинг. Намучаешься, пока отрегулируешь температуру в духовке. Говядина должна жариться на слабом огне, а пудинг запекается на сильном. Как добиться этого разом? Так же несовместимо, как полная грудь и узкие бедра.

— Расслабься, — повторил Мартин. — Обед приготовлю я, все в свое время. Занозы обычно выходят сами, и напрасно ты водила его в больницу. Пусть волны жизни несут тебя, любимая. Плыви по течению, и все дела.

И Мартин издали ободрил Марту одухотворенной улыбкой. Рука его покоилась на изящном загорелом плече Кейти, усыпанном золотистыми веснушками.

— Ты слишком опекаешь детей, — заметил Мартин. — Им от этого только вред. Лучше выпей.

Марта скрепя сердце присела на ступеньку и взяла стакан сидра. Если задержаться с завтраком, то как она успеет убрать посуду, замариновать мясо для довольно основательного обеда, который намечался на вечер. Маринованная баранина жарится в духовке по крайней мере четыре часа на слабом огне; духовка здесь маленькая, и в ней нельзя жарить мясо и одновременно запекать рыбу, а Мартин не ест жареную рыбу, только запеченную: в ней меньше холестерина.

Но Марта промолчала. К чему докучать им хозяйственными заботами, а любую, даже самую робкую жалобу Мартин воспринимал как семейную сцену. Устраивать сцены — это уже черная неблагодарность.

Такова жизнь, что поделаешь. Нарядные друзья в красивых машинах, прелести сельской жизни, выпивка перед завтраком, и розы, и щебет птиц.

— Не пей много, — предостерег Мартин и рассказал, как у Марты отобрали водительские права.

Дети захотели есть, Марта открыла консервированную фасоль с сосисками и быстро разогрела. (Мартин: «Марта, зачем им есть эту гадость? Неужели они не могут подождать?»)

Проголодалась и Кейти: сказала, что не хочет отставать от детей. Она прекрасно ладила с детьми — почти со всеми. Только детей Колина и Дженет не любила. Она не скрывала этого, а он терпел. Теперь Колин виделся с дочерьми уже не раз в неделю, а только раз в месяц.

— Давайте я приготовлю завтрак, — вызвалась Кейти. — Бедняжка Марта совсем сбилась с ног.

И она извлекла из холодильника все, что Марта припасла для завтрашнего пикника — камамбер, салат, салями, за две минуты приготовила прекрасный салат из помидоров, открыла бутылку белого вина — «не очень прохладное, дорогая, надо бы его охладить» — и за пять минут ловко расставила все это на столе.

— Вот, прелесть моя, нам больше ничего и не нужно! — воскликнул Мартин. — Ты просто нелепа со своим картофелем и рыбой по субботам! Что может быть вкуснее такого завтрака? И проще?

Конечно, если не считать, что съеден легкий воскресный завтрак на девятерых вместо субботней рыбы на шестерых, а рыба, между прочим, не резиновая. Кейти, которая уже порядком выпила, легонько щелкнула Марту по лбу.

— Смешная Марточка, — сказала Кейти. — Она напоминает мне Дженет. Я правда люблю Дженет.

Колину не понравилось, что вспомнили Дженет, он так и сказал.

— Дорогой мой, Дженет — это реальность, — ответила Кейти. — Если бы ты почаще вспоминал о ней, то придумал бы, как давать ей поменьше денег.

Она зевнула и потянулась всем своим гибким, не знавшим детей телом, улыбнулась Колину, как избалованная девочка, уверенная в своей власти над ним; Мартин не сводил с нее восхищенного взгляда.

Марта встала и ушла, взяла банку с белилами и стала красить стену в ванной. Гладкая белая поверхность радовала глаз. Марта хорошо умела красить. Краска ложилась ровно, без оплывов. Марта почувствовала пульсирующую боль в ногах. Она испугалась, не начинается ли у нее расширение вен.

В саду дети играли в бадминтон. Они были не в духе, но сразу же повеселели, едва увидели, что мама, как обычно, занята делом, трудится, чтобы их жизнь стала еще приятнее: заботится, налаживает, предусматривает, ограждает их от неприятностей, хлопочет, как наседка, суетливая и надоедливая, неотделимая от тусклой рутины будней.

В субботу вечером Кейти рано отправилась спать; она поднялась со стула, зевнула, заглянула на кухню, где Марта отмывала сковородки. Посуду со стола собрал Колин, а Кейти красиво свернула салфетки гармошками; Мартин раздувал потухающий огонь.

— Спокойной ночи, — сказала Кейти.

Через три минуты она вернулась, негодующая, в руках полотенце от Сен-Лорана — насквозь мокрое.

— Боже мой! — воскликнула Марта. — Наверное, Дженни мыла голову!

Пришлось поднять Дженни с постели и перед всеми сделать ей выговор, пусть видят, что она строгая мать. Ну вот, теперь Дженни будет дуться на нее, и, значит, среди недели надо придумать какое-нибудь развлечение, иначе у девочки начнется приступ астмы.

— Вечно ты дергаешь детей, — сказал Мартин. — Вот откуда у Дженни астма.

Дженни миловидна, но далеко не красавица. Может быть, она не оправдала ожиданий отца? Мартин ни за что в этом не признается, но Марта опасалась, что все дело именно в этом.

Каждый день ребенок должен съедать одно яйцо и один апельсин. Тогда исправится даже самое скверное положение. И оно исправилось. Астма была нетяжелой. Нужна спокойная домашняя обстановка, сказал врач. Улыбайся, Марта, улыбайся. Счастье семьи в твоих руках. Сколько потребуется апельсинов в год? 21X52. Каждый нужно купить, принести, помыть, очистить. А картофель? 12X52 фунтов в год? Картофель надо чистить тщательно. Мартин терпеть не может, когда попадаются черные глазки (Мартин: «Не слишком приятно, верно?»).

Марте приснился сон, будто она пригоршнями ест уголь и ей вкусно.

Ночью в субботу. Близость с Мартином, три раза. Три раза? Сколько же в нем мужской силы, и еще эти звуки в комнате для гостей будоражат его. Мартин говорит, что любит ее. Он всегда это повторяет. Галантный любовник. Всегда начинает издалека. И Марте это нравится. Но три раза…

Наконец-то, спать. Джолиону приснился страшный сон, Дженни разбудил мотылек, но Мартин спал крепко. Марта бродила по ночному дому. Светила луна. Присев у окна, Марта смотрела на сад, тишина летней ночи успокоила ее; она поднялась и пошла спать — утром надо быть свежей.

Не тут-то было. Проспала. Все отправились на прогулку, оставив заботливую записку: «Решили не будить. Ты так устала. Перекусили на скорую руку, чтобы не шуметь. Уберем, когда вернемся». Уже десять, к двенадцати приедут гости. Марта быстро убрала хлеб, масло, смахнула крошки, стерла со стола, убрала джем, ложки, рассыпанный сахар, кашу, молоко (уже кислое), грязные тарелки, подмела пол, быстро прибралась, залпом проглотила чашку кофе, подготовила все для блюда из рыбы с рисом, потом сбила шоколадный мусс и еще успела, ненадолго присев к столу, съесть много хлеба с джемом. Как тут не располнеть! Она вспомнила про папку с работой, ясно, что она ее даже не откроет. Мартин считал, что глупо брать работу на выходные. «Это же твой выходной, — говорил он. — Почему ты позволяешь им на тебе ездить?» Марта любила свою работу. Там нужно было не улыбаться, а просто работать.

Вернулась Кейти в растрепанных чувствах, вся в слезах. Пока Марта готовила, она сидела на кухне и стакан за стаканом пила джин с лимонным соком. Кейти обожала джин со льдом и лимоном. Все спиртное Марта покупала на свое жалованье. Это было одно из условий договора, которым скреплялось ее право пойти работать. Чтобы работа Марты, супруги и матери семейства, не тяготила домашних, все, что поднимает настроение: спиртное, поездки в отпуск, бензин, развлечения, театры, пудинги, электричество, отопление, — будет оплачивать Марта. В доме любили пошутить по этому поводу. На самом деле это чистая условность, в конце концов, деньги их общие. Но удивительно, как быстро росло жалованье Марты, оно почти сравнялось с заработками Мартина. Наступит день, когда Марта начнет зарабатывать больше его. Что тогда?

Честно говоря, работа была роскошью.

Между тем бедняжка Кейти обливалась слезами. Оказывается, Колин хранит в бумажнике фотографию Дженет с детьми.

— Он не освободился от нее. Только делает вид, а на самом деле не свободен. Она вцепилась в него мертвой хваткой. Все из-за детей. Проклятые дети. Плакса Мэри и уродина Джоанна. Он только о них и думает. Я для него — пустое место.

Это слова. Кейти уверена, что уж кто-кто, а она не «пустое место». Пришел Колин, весь кипя от возмущения. Достал из бумажника фотографию и с досады поджег ее спичкой. Мэри, Джоанна и Дженет — они растаяли струйкой дыма. Пепел упал на пол (Марта замела его, когда Колин и Кейти ушли. Невежливо было бы делать это в их присутствии).

— Ступай к ней, — твердила Кейти. — Ступай. Мне наплевать. Лучше буду одна. Старый осел, беги за ними. Ты сам по себе, я сама по себе. Мне все равно!

— Господи, Кейти, целый скандал! Эта фотография случайно оказалась со мной, я вовсе не хотел тебя огорчить. И я действительно виноват перед Дженет. Ей несладко пришлось.

— А каково тебе, Колин? Да она же готова обобрать тебя до нитки. Разве у тебя не такие же права? Не говоря уж обо мне. Неужели нельзя требовать хоть чуточку справедливости?

Они помирились перед завтраком, в комнате для гостей. В половине первого приехали Гарри и Берил Элдер. По воскресеньям Гарри не любил торопиться; Берил рассыпалась в извинениях за опоздание. Они привезли артишоки из своего сада.

— Великолепно! — кричал Мартин. — Дары земли! Получится чудесный суп! Не хмурься, Марта. Я сам приготовлю.

«Не хмурься». Наверное, Марта недостаточно широко улыбалась. Мартин дал ей понять, что так она, чего доброго, испортит всем выходной. У Марты было срочное дело в саду — больной вяз, но пришлось чистить артишоки. А потом с миксера соскочила крышка, и пюре из артишоков разлетелось по всей кухне.

— Устроим завтрак на воздухе, — предложил Колин. — Марте меньше хлопот.

Мартин недовольно взглянул на Марту. Вид мученицы на глазах у гостей — непростительная бестактность.

Все принялись с энтузиазмом выносить из дома столы и стулья, но Марта по опыту знала, что назад никто не понесет. Джолиона укусила оса. У Джаспера началась сенная лихорадка, он без передышки чихал, не мог найти бумажные носовые платки и отказывался пользоваться вместо них туалетной бумагой. (Мартин: «Ты уверена, что не забыла носовые платки, дорогая?»)

Что за прелесть эта Берил Элдер.

— Завтракать на свежем воздухе — чудесно. Разумеется, если кто-то все за тебя приготовит, — щебетала она, унося крем для пудинга, Марта в это время вылавливала муху из тающего сыра бри (Мартин: «Марта, зачем было покупать такой передержанный сыр?»).

Берил работала секретаршей, чтобы сыновья могли учиться в закрытой школе, хотя ей вовсе не хотелось, чтобы они там учились. Но ее муж происходил из довольно знатного рода; когда он женился на ней, она была простой машинисткой и всю их совместную жизнь только и делала, что старалась исправить этот свой изъян. Недавно Гарри забросил маклерство с его мышиной возней и посвятил себя живописи, предпочтя самовыражение деньгам, но это его личное дело, и, разумеется, нельзя допустить, чтобы пострадали мальчики.

На вкус Кейти, блюдо из рыбы с рисом было несколько своеобразным, она ковыряла вилкой в тарелке и без умолку трещала о том, как кормят в итальянских ресторанчиках. Мартин растянулся на траве и, купаясь в солнечных лучах, воскликнул: «Вот она, настоящая жизнь!» Он благородно вызвался сварить кофе, но не придержал крышку на кофемолке, и кофейные зерна рассыпались по всей кухне, особенно много их забилось на полку между кулинарными книгами, которые Мартин исправно дарил жене каждое рождество. Хорошо хоть их не нужно возить с собой по выходным (Мартин: «Ворам в голову не придет их утащить»).

Берил задремала, и Кейти насмешливо разглядывала ее. Рот у Берил приоткрыт, зубы в пломбах, ноги толстые, талия раздалась, совсем не следит за собой.

— Люблю женщин, — вздохнула Кейти. — Спящие, они так прекрасны. Мне хотелось бы стать матерью-землей.

Берил, вздрогнув, проснулась и сразу же стала тащить мужа домой, а ему явно не хотелось уезжать. Она уверяла, что им надо успеть вернуться до прихода его матери. Вот чепуха. Тогда Берил стала просить Гарри не пить так много домашнего вина, и ее подняли на смех. Берил не умела водить машину, вести должен был Гарри, а у него уже краснел на виске страшный шрам после недавней аварии. Но стоит ли придавать значение таким пустякам.

— Слишком много она на себя берет, — сказала Кейти, когда Элдеры наконец уехали. — Ни за что не выйду замуж.

Колин смотрел на Кейти с вожделением, ему до смерти хотелось жениться на ней; Марта принялась собирать чашки после кофе.

— Да хватит тебе, — сказала Кейти. — Сядь же наконец, Марта, ты все время суетишься, и мы чувствуем себя виноватыми.

Мартин недовольно покосился на Марту, но тут ее позвала Дженни, Марта пошла наверх, у Дженни началась первая менструация, и Марта заплакала: она знала, что плакать нельзя, для Дженни это событие должно быть радостным, иначе оно навсегда оставит в ее жизни тяжелый след, но Марта плакала и плакала, и ничего не могла с собой поделать.

Доченька Дженни — жена, мать, сестра.

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЕЛКА

Перед тем как уехать из отчего дома, Брайен высадил на окраине Брадфорда елку. Уже много лет деревце росло на закоптелом пустыре, где не приживалось ничего, кроме капусты. На еловых веточках топорщились темно-зеленые упругие иголки, а мохнатые лапы, как и полагается на рождественской елке, раскинулись широко и вольно. Каждый год в сочельник кто-нибудь из Смитов выкапывал ее и приносил в дом, а на крещенье ее снова высаживали в землю, и, словно благодарная за заботу, ель год от года подрастала, стройная и пушистая, и все ярче отливала глянцем хвоя. Сажа явно пришлась ей по вкусу. Посадили ель в 1948 году, когда Брайену исполнилось семь лет. Теперь ему было двадцать пять. В тот тягостный день Брайен подсчитал, что ель подарила ему пятнадцать счастливых лет.

— Иголочки на ковер не уронит, — с гордостью повторяла мать каждое рождество. — Не то что покупные елки.

— Их продают уже мертвыми, — объясняла она. — Ошпаривают корни кипятком. Торговцам не жалко деревья. У них одна корысть на уме.

В последний раз Брайен проводил рождество под родительским кровом, а потом он навсегда распрощается с Брадфордом. Ничто не удерживало его в родном городке. Жена, Одри, не сменит гнев на милость даже теперь, когда на святках у них родилась дочь Элен.

— Сказала «нет» — и не передумаю, — заявила Одри. — Я предупреждала тебя: уедешь с этой девицей, домой можешь не возвращаться, а я слов на ветер не бросаю.

На севере не бросали слов на ветер, и теперь, много лет спустя, этим можно только восхищаться. А тогда это казалось просто жестокостью. Одри выгнала его, Брайена, единственного и неповторимого, лишила домашнего уюта и тепла, и, предоставленный самому себе в чужом, неведомом мире, полном волнующих соблазнов, он не знал, радоваться ему или горевать. На новорожденную разрешили посмотреть только свекрови. Все-таки Одри со странностями.

— Жаль, что не мальчик, — уклончиво сказала мать, когда вернулась домой. — До чего же смешная кроха. Но Элен красивое имя, а время делает чудеса.

Интрижка с Карлоттой кончилась ничем. Свою первую пьесу Брайен написал для местного театра. Спектакль, где героиню играла Карлотта, повезли в Лондон. Брайен тоже собрался ехать — посидеть на репетициях. Одри возражала.

— Залезешь к ней в постель, — сказала она. — Знаю я тебя. Совсем разважничался.

Важничать считалось на севере большой провинностью. Это было так же скверно, как задаваться, задирать нос или чересчур много о себе понимать. Пока пьеса не сходила со сцены, продолжался и роман с Карлоттой. Четыре месяца.

— Обычное дело, — сказал Алек, литературный агент Брайена, а впоследствии приятель. — У актрис «на всю жизнь» — значит, пока пьеса в репертуаре. Таков мир кулис.

И пришлось изрядно помятому Брайену возвращаться с покаянием в Брадфорд, ведь он считал себя серьезным драматургом, а не каким-нибудь коммерческим писакой. Но Одри его и на порог не пустила. До конца рождественских праздников Брайен жил у родителей, высадил на пустыре елку: яму выкопал широкую и глубокую, аккуратно расправил корни, чтобы они росли свободно и хорошо питались.

— В этом весь секрет, почему дерево так прекрасно растет, — повторял отец каждый год. — Нужно беречь корни. Осторожней!

Потом, спрятав под броней суровости свое ранимое, страдающее «я», Брайен уехал, надеясь рассеяться среди лондонской богемы. Так и вышло.

После разрыва с Одри Брайен написал за год две пьесы для театра, либретто мюзикла, четыре пьесы для телевидения и три письма к Одри. Гром аплодисментов долго не смолкал, только вот письма остались без ответа, и оскорбительное молчание Одри испортило Брайену все удовольствие от аплодисментов.

Писателям свойственно или свысока смотреть на тех, кто их восхваляет, или же ворчать, что одобрение унижает их, как снисходительное покровительство, но, едва смолкает хор похвал, они тотчас падают духом. В борьбе с собой они извечно терпят поражение и, возможно, поэтому продолжают писать.

Что бы ни писал Брайен, все было проникнуто восторженной верой в рабочий класс, почти что преклонением перед ним, на буржуазию он обрушивал проклятия и призывал к насильственному изменению существующего порядка.

— Ну и чудеса! — говорил Алек. — Чем яростнее ты на них нападаешь, тем больше они тобой восторгаются.

В те безмятежные времена, когда об энергетическом кризисе и речи не было, Брайен чувствовал в словах Алека правду, от которой ему становилось не по себе. Разумеется, он вовсе не искал одобрения буржуазной публики. Алек никак не мог или не хотел понять, что Брайен действительно не выбирал, о чем писать, — темы сами находили его. Глядя в зал, на аплодирующих ему филистеров, Брайен страдал.

В жизни драматурга были и приятные стороны. Брайен писал просто и откровенно, в этом и таился залог его успеха; таким же простым и откровенным был он и в любви. От девиц Брайен отбоя не знал, они рыдали у него на плече, когда он говорил им последнее прости, а потом искали себя в его пьесах и нередко действительно обнаруживали свой проникновенный портрет.

— Ума не приложу, как это у тебя получается, — с легкой завистью говорил Алек. Алек носил бифокальные очки и был счастлив в браке, жена его прекрасно готовила, но он питал романтическую слабость к молоденьким недотрогам. Во всяком случае, Алек уверял, что у них с женой счастливая семья. Правда, у жены его на этот счет было другое мнение.

После четвертого письма Брайен забыл Одри. Он приглашал родителей в Лондон на премьеры или на съемки своих пьес для телевидения, и им льстило, что он заказывал для них номера в фешенебельных гостиницах, а его друзья относились к ним, казалось, с искренней симпатией — «Повезло тебе, Брайен, с родителями. Вот настоящие люди!». Но, возвращаясь домой, отец с матерью качали головами, осуждая его беспутную жизнь, словно он не их родной сын, а соседский. Только Брайен этого уже не видел.

Они привозили ему фотографии Элен, и, даже на великодушный взгляд отца, она была всего лишь толстой дурнушкой — что же, тем легче забыть о ней.

И все же порой Брайен с тревогой задумывался, правильно ли он живет. Не оторвался ли он от своих корней, не забыл ли, что вышел из простого люда, и, самое страшное, не превратился ли в буржуа? Брайену казалось, что его, словно рождественскую елку, выкопали из земли, внесли в дом и почему-то не вернули назад и как она чахнет, засыхая в кадке, так и он живет взаймы, на жалкое подаяние прошлого.

— Да полно тебе, — говорила Виктория; она красила волосы в зеленый цвет и носила боа из перьев. — Я еще не встречала никого с таким комплексом вины, как у тебя. Ты что, не можешь не терзать себя?

Брайен не мог. Виктория оставила его.

— Но ты же прекрасно устроился, — говорила Гарриет, а может, Белинда, эти актрисы были близнецами и любили подурачить его. — Богат и знаменит, а если грянет революция, ты и пострадаешь меньше всех. Ах ты, мой милый левачок.

Вскоре он отправился в путешествие на чьей-то яхте — проветриться и погреться на солнышке в теплых краях.

— А вдруг я хочу невозможного, чтобы и волки были сыты, и овцы целы, — изводил Брайен своими сомнениями леди Энн Скоттуэлл. У нее были толстые кривые ноги, но она щеголяла в немыслимо коротких мини-юбках; менее самоуверенная девушка догадалась бы носить брюки, чтобы скрыть изъян, и выглядела бы даже привлекательной.

— Ты немного наивен со своими революционными пророчествами, — чуть слышно прошептала она в его волосатую грудь. — Папа говорит, что революцией и не пахнет.

Наступил 1968 год, и оказалось, папа не ошибся.

Дела пошли плохо.

— Насилие, мой мальчик, — повторял Алек, выжидавший, куда ветер дунет, — уже совсем немодно в театре. Его в жизни слишком много. Если так дальше пойдет, скоро в зрительном зале останутся одни калеки.

Брайен старался не обращать внимания на высказывания своего литературного агента и говорил знакомым, что в табеле великой школы жизни он поставил бы Алеку высший балл за умение заключать контракты и низший — за способность быть верным себе. Но по мере того, как мир вокруг стремительно менялся, праведники превращались в злодеев и даже курение выходило из моды, им все больше овладевала растерянность. Чтобы вновь обрести ясность видения, Брайен пил.

На Би-би-си не приняли сценарий Брайена, а в «Олдуич»[35] его пьеса сошла через две недели.

— Как насчет кино? — спросил Алек. — Есть предложение от Голливуда.

— Ни за что, — ответил Брайен.

— Может быть, многосерийный фильм для телевидения? И гонорар приличный, и практика неплохая. Брайен бросил трубку.

В индийском ресторане Брайен затеял драку с телепродюсером; его привлекли к суду и приговорили условно; за скандал ухватилась «Ивнинг стандард», тиснула статейку, что Брайен, мол, совсем исписался, и обвинила его в «эмоциональном тоталитаризме».

— Мы предъявим иск, — заявил Брайен.

— Еще чего, — возразил Алек. — Сначала выясним, что это такое, и посмотрим, годится ли оно нам.

Алек снова вышел на прямую и узкую стезю успеха.

Брайен не стал предъявлять иск, а женился на Рэй, актрисе, изящной блондинке с пылким темпераментом; пить он бросил, потому что она только трезвого пускала его в постель. Они наведались в Брадфорд в поисках корней Брайена и обнаружили эстакады и широкие магистрали там, где в детские годы Брайена теснились красные кирпичные дома. Родители его жили теперь на семнадцатом этаже многоквартирной башни. Рэй совсем не понравилось в Брадфорде. Сумки у хозяек были набиты пачками белого хлеба, нарезанного ломтиками, и кексами «Киплинг», матери шлепали детей на глазах у прохожих, молодежь шаталась по улицам, курила и грязно ругалась.

— По-моему, тебе лучше забыть о своих корнях, — сказала Рэй.

Об Элен она и слышать не хотела, та была по-прежнему дурнушкой, несмотря на свое красивое имя.

Брайен и Рэй завели модный дом, на их званых вечерах собирались всемирно известные писатели, нью-йоркские издатели, видные кинорежиссеры некоммерческого толка, главным образом из Европы. Дом заполонили струганая сосна и викторианские жестянки для печенья — «О, какие цвета! Какое сочетание блекло-красного с алым!», — и Брайен, чтобы выиграть время и оглядеться, написал комедию о высшем обществе и зарвавшихся арабах, процветающих в Уэст-Энде. «Господи, да ты продался», — нежданно-негаданно написала ему Одри. «Смешить людей — в высшей степени серьезное занятие», — отписал он ей в ответ. Брайен нуждался в деньгах. Рэй обходилась недешево. Он и представить не мог, какой она окажется транжиркой. Рэй выписывала шелковые батики и делала из них портьеры — желтые с коричневым. Решетки она признавала только настоящего коулбрукдейлского литья, бифштекс — только из вырезки, а платья — только от Бонни Кашен.

— Может, займешься обработкой сценариев? На сей раз приглашает Рим, не Голливуд. Деньги сулят фантастические, — предложил Алек.

— Идет, — ответил Брайен.

Брайен никак не мог понять, как получается, что Рэй не жалеет денег, обставляя свое гнездышко, а дом все больше превращается в лавку старьевщика. Зачем было портить вырезку чесноком и высмеивать его пристрастие к жареной картошке? Как-то вдруг, к своему изумлению, Брайен понял, что разлюбил Рэй. На рождество она покупала елки, у которых корней и в помине не было, просто ствол с торчащими в разные стороны ветками. Разумеется, иголки с них так и сыпались, но Рэй это нисколько не волновало; потом Брайен целый год натыкался на сухие иголки в клубках пыли по углам, они попадали в одежду и больно кололись.

— Я отдавала твои вещи в чистку. Надеюсь, на этом заканчиваются мои обязанности по отношению к твоим костюмам?

Брайен перестал ее понимать и справедливо осуждал. Рэй жила бездумно — в ней отсутствовало духовное начало. Она или смеялась над его переживаниями, или, хуже того, вовсе их не замечала. Когда Брайен спьяну бросился на нее с кулаками — такие неприятные сцены случились у них один или два раза, когда Брайен маялся над бесконечным переделыванием очередного сценария, то и дело звонили из Рима, требуя убрать одну строчку и вставить другую, и в конце концов сценарий терял всякую вразумительность, а Брайен — остатки уважения к себе, — так вот, когда он лупил Рэй, она вела себя так, будто это спектакль, в котором ее насильно заставляют играть главную роль. Брайен страдал. Рэй даже не хватало духу ходить с фонарем под глазом, как ходила мать Брайена, когда отец наставлял ей синяки, и она маскировала его гримом. Все в Рэй, лишенной настоящего «я», было личиной. Она только и делала, что лицедействовала. Играла роль жены, хозяйки дома, любовницы, ценительницы антиквариата. Она даже выступила в роли беременной, но в критический момент сделала аборт, а потом обвинила во всем Брайена, якобы он ее до этого довел — ему было наплевать, что она ждет ребенка.

— Мне действительно не хотелось видеть, как ты будешь играть роль матери, — сказал Брайен. — Что правда, то правда. В отличие от тебя я знаю, что такое настоящая мать. Хотя ты не виновата, что росла без матери.

Мать Рэй умерла при родах. Это печальное событие несколько омрачило ее жизнь.

У Рэй не было матери, не было корней, не было души. Брайен не мог с этим смириться. В их отношениях наступил полный разлад.

Брайен то задерживал сценарии, то представлял их в неряшливом виде, то вовсе не доводил работу до конца. Дальше первоначальных вариантов дело у него не шло. Начались тяжбы из-за нарушения контрактов. Все это было унизительно и в то же время доставляло Брайену странное удовольствие. Казалось, писать уже не о чем. В круговороте перемен писателю не за что было ухватиться и воскликнуть: вот оно, нашел! — а потом на мгновение ошарашить мир, показав ему его истинное лицо.

— Налоговый инспектор не дремлет, — заметил Алек. И действительно тот выполнял свои обязанности исправно. — Не пора ли приняться за сериал для телевидения?

— Нет, — ответил Брайен. — Пока подождем.

Брайен застал Рэй в постели с бездарным оператором, в своей собственной супружеской постели.

— Ах так, — сказал Брайен. — Вон!

— Ну уж нет, — ответила Рэй. — Уйдешь ты, а я останусь.

Брайен обвинил Рэй в супружеской неверности, а она через адвоката выдвинула встречный иск, обвинив его в интеллектуальной жестокости, чего он никак не мог уразуметь, и жестокости физической, что как раз было ему понятно. Брайен оставил ей все.

— Ты мне всегда казалась ненастоящей, — сказал Брайен, когда в канун славного 1976 года пришел забрать вещи. — Ты жила так, будто играла в пьесе.

— В твоей пьесе, — зло ответила она и захлопнула за ним дверь. От удара осыпались последние иголки с засохшей рождественской елки, которую выставили на улицу, чтобы ее унес мусорщик.

Жизнь кончалась страшным сном. В неполные сорок лет Брайен остался ни с чем.

— Если не считать друзей, поклонников, свободы, имени и очереди продюсеров с телевидения, — сказал Алек.

Кое с кем из их числа Брайен поладил. Порвав с Рэй, он снова заработал в полную силу. Послал родителям крупную сумму. Они вернули деньги.

«Мы ни в чем не нуждаемся, — написали они. — Нам вполне хватает пенсии. Отложи эти деньги на черный день. Они тебе больше пригодятся».

Брайен почувствовал себя задетым: родители явно осуждали его; он переслал деньги Одри. Она приняла их, но изъявлений благодарности не последовало.

Брайен казался себе стариком. Кругом рыскали молодые люди в джинсах, и среди них было немало способных писателей, более ловких и сговорчивых, чем он, более практичных и усердных. Они вырывали у него работу буквально из-под носа. А самые красивые и веселые девушки, поправ вековые традиции, ждали, что он сварит им кофе, и говорили: «Не надо мне звонить. Я сама позвоню». Театр менялся на глазах, ушли старые титаны, режиссеры отказались от авансцены, все метались как угорелые и старательно делали вид, что автор никакой не гений, а такой же, как все, человек, который делает свое дело; театральная пьеса уже ничем не отличалась от телевизионной, разве что играли ее в присутствии публики.

Скверные настали времена. Но у молоденьких девушек Брайен по-прежнему пользовался успехом, хотя бы в этом они отдавали ему предпочтение перед своими сверстниками. Держались они с деликатным равнодушием. По утрам, когда у Брайена не было сил подняться и он лежал, отвернувшись к стене, а если звонил телефон, не мог заставить себя снять трубку, они спрашивали, что с ним случилось, и Брайен отвечал: «Я остался без корней». Они, конечно же, не принимали его слова всерьез и считали, что он просто не оценил их женские чары, а его мрачность для них оскорбительна. Но в этих словах наконец-то была правда. Брайен утратил корни, которые связывали его с прошлым, с той черной, рыхлой, живительной почвой, которая вскормила его в детстве.

— Пересади себя, — обрывал его Алек. Теперь Алек делал ставку на новых фаворитов, молодых людей, которые с каким-то ностальгическим рвением рядились под Колина Уилсона[36]. Алек был неутомим. — Найди новую почву.

— Я уже пробовал, когда женился на Рэй, — ответил Брайен.

— Пора создать что-нибудь действительно выдающееся, — упрекнул его Алек. — Пора сказать свое слово в искусстве, попасть в самое яблочко современности.

— В него попадали так часто, что там уже одна дыра, — отпарировал Брайен.

Но про себя он подумал, что Алек, пожалуй, прав. Брайену казалось, что он не прозябает в бездействии, а просто собирается с силами. Ведь его главное произведение еще не написано. Великое творение Брайена Смита, которое потрясет всех так же, как некогда потряс современников Мильтона «Потерянный рай». Это будет шедевр, подведение итогов, осмысление пройденного, его завет, яркая картина жизни человеческой, которой все с нетерпением от него ждут.

Разумеется, в двух актах с несколькими персонажами и единым местом действия, чтобы поменьше были расходы на постановку, и одним большим антрактом, чтобы побольше была выручка в буфете от продажи спиртного и мороженого.

— Даже и не пытайся, — сказал Алек. — В драматургии главное — верный расчет.

— Одному научил ты меня, Алек, — ответил Брайен. — Писатель — сутенер у музы, а не любовник.

Может, сменить агента? Легче было умереть.

Рождество 1978 года Брайен провел в новом доме Алека, в Белгрейвии[37]. Одна из неприступных девиц Алека оказалась вполне доступной, и теперь Алек жил с ней, а жена Алека — с бывшим любовником этой девицы.

— Играем в маму и папу, — пробурчал Брайен, склонившись над тарелкой с рождественским пудингом. — Это попроще, чем в мужа и жену.

Но подруга Алека готовила бесподобное желе с коньяком, отец ее служил в Комитете лесного хозяйства, в комнате стояла пушистая елка с темно-зеленой хвоей и настоящими корнями, и они собирались держать ее в кадке на балконе до следующего рождества. Брайена вдруг охватила нежность к ним обоим; неправда, что западный мир шатается на своих ослабевших ногах, как твердили со всех сторон, просто он, как и сам Брайен, переводит дух, собираясь с силами, и скоро возродится помолодевшим, обновленным, полным кипучих сил и твердой воли.

И словно для того, чтобы этот взлет оптимизма обрел свою причину, весной 1979 года Брайен влюбился.

Чувство, которое он испытывал, было для него совершенно новым. То, что он раньше принимал за любовь, на деле оказалось смешением вожделения и страха, а еще простым житейским расчетом — кто же будет гладить ему рубашки и стирать носки, если предмет вожделения покинет его, к тому же, что ни говори, приятно сознавать, что у дешевой мелодрамы, в какую он превратил свою жизнь, есть терпеливый и сочувствующий ему зритель. Охваченный новой любовью, Брайен чувствовал, как он возрождается и заново познает глубокий духовный смысл того таинства, которое свершается или должно свершаться между мужчиной и женщиной. В порыве восторга он написал Рэй и попросил прощения.

Рэй ответила ему дружеским письмом, сообщила, что ждет ребенка и счастлива; еще она написала, что в их несложившейся семейной жизни виноват он, Брайен, со своей утробной завистью. Теперь-то она знает, что рожать детей — единственное настоящее творчество, в сравнении с которым меркнут и драматургия, и кино. Но мужчины на большее не способны.

Брайен прочитал письмо Линде, девушке, в которую влюбился. Она слушала, кивая головой и улыбаясь. У нее были длинные светлые волосы, белая кожа с нежным розовым румянцем, мелкие зубки и маленький рот, полная грудь и полная фигура. Маленькие белоснежные ручки, маленькие ножки. Линде исполнилось двадцать два года. Жила она в провинции. Говорила только в случаях крайней необходимости тихим писклявым голоском, с игривой картавостью, характерной для уроженок Девоншира. Они встретились в небольшом местечке на побережье, где Линда работала официанткой в гостинице; Брайен приехал туда с группой киношников снимать сцену погони — красотка из ЦРУ в черном гидрокостюме преследует верзилу на водных лыжах.

Брайен был не прочь переспать с девицей в гидрокостюме, но он потерял всякий интерес к этой пошлой интрижке, когда в ресторане увидел Линду. Она стояла у окна, и утреннее солнце ореолом светилось в ее волосах, оттеняя грустную прелесть лица. Линда принесла Брайену апельсиновый сок. Глядя, как она стоит опустив глаза, он подумал, что только такой и должна быть женщина, — ясно, отчего ему так не везло с ними до сих пор; она, наверное, похожа на его мать в молодости. Линда подняла глаза, и взгляд ее напомнил ему статую мадонны, которую он видел в классной комнате католической школы, куда недолго ходил в семилетнем возрасте: в этом взгляде было понимание, прощение и в то же время призыв. Голубые глаза, лоб точно из алебастра и спускающаяся до бровей нелепая шапочка официантки, словно апостольник на деве Марии. Брайен влюбился в нее.

— Ну и ну! — воскликнул Алек. — Ты что, спятил?

Брайену стало ясно, что с Алеком говорить не о чем.

— Послушай, — продолжал тот. — Моя Лайза хотя бы студентка, изучает английскую литературу и даже получает приличные оценки. Но эта девица — официантка!

В действительности Линда работала официанткой только летом, временно. Она рассказала Брайену, что живет с родителями в восточном Девоншире, там у них гараж, и Линда помогает им по хозяйству.

— Вот и прекрасно, что она официантка, — ответил Брайен. — В конце концов я возвращаюсь туда, откуда вышел. К настоящим людям, которые делают настоящее дело и живут простой, честной, трудовой жизнью.

— Ну и ну! — только и сказал Алек.

В то долгое знойное лето Брайен написал для телевидения пьесу о любви, в четырех частях, полную такой страсти, что проняло даже критиков и недругов. Алек помалкивал, и тут неожиданно пришло письмо от Одри. «Боже мой, — писала она, — у нас с тобой все было иначе. А жаль. Наверное, я виновата. Элен учится на медсестру. Может, стоит использовать телевидение не для дурацких исповедей, а для борьбы за повышение заработной платы?»

Все же это лучше, чем ничего.

Линда переехала к Брайену в Лондон. Она ни в какую не соглашалась с ним спать, хотя этому никто не верил. Линда берегла девственность. Ее родители тоже этому не верили и отреклись от нее. Она то и дело писала домой письма на тонкой голубой бумаге в линеечку и с ободком из фиалок. У Линды был детский почерк, неровный и старательный, и писала она с ошибками. Брайена это умиляло. Он сам был не в ладах с орфографией.

Родители не торопились с прощением.

— Я обманула их, — твердила Линда тихим голоском. — Они так верили мне.

— Может быть, нам пожениться? — предложил Брайен, хотя во всеуслышание поклялся, что никогда больше не сделает этой глупости. Линда задумалась.

— Наверное, хорошо бы, — ответила она. — Тогда они меня простят. Я так хочу, чтобы ты с ними познакомился! Ужасно скучаю по маме и братьям.

Они решили пожениться на рождество. Раньше не получалось. Брайен должен был уехать на три месяца в Лос-Анджелес, где по его сценарию снимался фильм. Боевик.

Брайен колебался, брать ли с собой Линду, но она сама наотрез отказалась ехать.

— Я вернусь домой, буду готовиться к свадьбе, — сказала она. — Так лучше. Я не слишком подхожу для твоих образованных друзей.

— За это я и люблю тебя, — сказал Брайен. Он сам понимал, что Линда будет проигрывать рядом со стройными, длинноногими и загорелыми красотками. Она не любила загорать, у нее потом лупился нос.

Брайен хотел, чтобы бракосочетание состоялось в муниципалитете, но Линда мечтала о венчании в деревенской церкви, о белом свадебном платье с пышными рукавами; Брайен уступил.

— Чтобы сделать все как положено, понадобятся деньги, — робко сказала Линда. Раньше она никогда не заговаривала о деньгах. Брайен выписал чек.

— Но у меня нет счета в банке.

— По этому чеку деньги для тебя получат родители, — предложил он.

— У них тоже нет счета в банке, — ответила она, и Брайен удивился. Что они за люди?

— У них всего лишь небольшой гараж, — сказала Линда, словно оправдываясь.

Брайена это устраивало. Он решил, что деревенская почва сродни пролетарской, вскормившей его на заре жизни. Он летел в Лос-Анджелес первым классом через Северный полюс и даже не пытался ухаживать за сидевшей рядом молодой женщиной. На ней были кроссовки, а в руках она держала серебряную коробочку с витаминами; женщина сказала, что ведает больницами.

— Как администратор? — поинтересовался Брайен.

— Как владелица, — ответила она, и от того, что внизу восток становился западом, а солнце поднималось там, где только что зашло, и от выпитого шампанского Брайену почудилось, что мир летит в тартарары, его охватила тоска по Линде, по ее холодной прелести, по ножкам в туфлях на высоких каблуках, а не в этих кроссовках, хотя и удобных, но таких неженственных. Холодная? Слово резануло его. Так не скажешь о деве Марии. Холодная.

Угораздило же его влюбиться в деву Марию. На Малибу-Бич ослепительные Марии Магдалины вызывали в нем почти что отвращение: человекоподобные твари, они кружатся в брачных танцах, послушные хозяину студии, как звери в цирке послушны бичу дрессировщика, — словно фантазии выдыхающегося мира киногрез обрели плоть и кровь. Они не волновали его.

Теперь-то Брайен понимал, что дело вовсе не в нем, не в его склонности к случайным связям, просто раньше ни одна женщина не пробуждала в нем настоящего чувства. «Ну и ну», — только и сказал Алек в телефонную трубку на другом конце света, однако поднял комиссионные до пятнадцати процентов; весной, когда к Брайену сошла с небес Линда, дела его пошли в гору, и он, похоже, оправдывал надежды, возлагавшиеся на него в молодости, — если не как новый пророк, то как дойная корова.

Четырнадцатого декабря Брайен вернулся в Лондон. На следующий день была назначена свадьба. Линда ждала его в Девоне. Брайен позвонил ей из Хитроу, и она сказала, что к свадьбе все готово. От Брайена требовалось одно — прибыть завтра утром в парадном костюме и с обручальными кольцами. Линда даже машины заказала, хотя это входило в обязанности жениха. Свадебный прием состоится в помещении «Женского института», потом они переночуют у родителей Линды, в автофургоне, который стоит во дворе. Если пойдет дождь или снег, переберутся в ее комнату.

«Женский институт»? Автофургон? В декабре? И это после киностудии, Малибу и бульвара Заходящего Солнца. Брайен не верил своим ушам. Но «бракосочетание Брайена Смита и Линды Джоунз» — это звучало великолепно.

Спешка избавила Брайена от необходимости приглашать знакомых и родственников. Он жаждал открыть новую страницу в своей жизни и не хотел, чтобы ее коснулась даже тень прошлого. В восточном Девоне, на юго-западе страны, он родится заново.

Простые деревенские люди.

На станции Брайена встретил отец Линды. Поезд пришел с опозданием. Мистер Джоунз в мешковатом синем костюме и в ботинках с задранными носами расхаживал взад и вперед по платформе. Брайен подумал, что в таком же мешковатом костюме его собственный отец приходил в школу на торжественное вручение наград в конце учебного года. Ему некстати вспомнились служащие киностудии, в светло-серых, с иголочки, костюмах, вспомнились их гладкие, тщательно выбритые подбородки, их спортивная подтянутость. Отец Линды оказался худым, похожим на хорька, с вороватыми лисьими глазками, неопрятным, как неподстриженная изгородь осенью; у него были красные руки с толстыми пальцами, а под ногтями темнело засохшее смазочное масло. Когда он говорил, один глаз у него начинал бегать.

— Надо поторапливаться, — сказал мистер Джоунз. — Линда заждалась.

Они сели в потрепанный пикап; на месте снятых задних сидений были сложены пластиковые мешки от удобрений и мотки веревок; добро охраняла вертлявая, шумливая собачонка, на редкость уродливая. Всю дорогу она оглушала их своим лаем, и разговаривать было невозможно.

В гараже была одна-единственная заправочная колонка, и на ней висела табличка «Бензина нет». Гараж замыкал вереницу неприглядных домов еще довоенной постройки, в стороне от главной улицы. Отбиваясь от собаки, которая хватала его за пятки, Брайен побежал наверх переодеваться. Он попал в тесную комнатенку, все стены которой были оклеены разными обоями; в ней с трудом помещались две кровати и три гардероба, поперек кроватей лежали доски, и на них шесть подносов с сосисками. Когда Брайен поднимался по лестнице, он мельком увидел Линду в ослепительно белом платье из терилена. Ему показалось, что она послала ему воздушный поцелуй.

Что же я делаю, подумал Брайен, пытаясь завязать галстук перед зеркалом, разукрашенным пластмассовыми бусами, поздравительными открытками, всевозможными рекламными наклейками, ветками остролиста и рождественскими колокольчиками. Брайен посмотрел на свое отражение — загоревшее под калифорнийским солнцем лицо, чуть продолговатое, красивое и умное. Что же я делаю? Какое затмение на меня нашло? Как я здесь очутился? Нет, это просто усталость после перелета через океан. Я люблю Линду. Напишем-ка это на зеркале, там, где еще осталось свободное место. Я люблю Линду. Разве важно, какая у нее семья, кто мои родители? А как же корни? Да чепуха все это. От зимнего холода девонширский краснозем совсем затвердел. И зачем он Брайену? Ему привычней сажа. Ну вот, он готов ехать. Внизу ждал «роллс-ройс». В конце концов, он за все заплатил.

Брайен сел в первую машину, с ним собрался ехать отец Линды. Шафер. Собака напачкала в прихожей, мистер Джоунз вляпался, и от его ботинка воняло.

— Это у нее от возбуждения, — сказала мать Линды, дородная женщина в зеленом шелковом платье, больше в ней не было ничего примечательного. Косой брат Линды пинком вышвырнул собаку за дверь, а другой брат, с бельмом на глазу, почистил пол пылесосом, у собаки был понос.

— Не надо! — закричала мать Линды. Линда спокойно улыбалась под белоснежной вуалью. Девственница.

— Это счастливейший день в моей жизни, — сказала Линда, и было неясно, кому предназначались ее слова — то ли Брайену, который проходил мимо, то ли на всякий случай господу богу, то ли она хотела покончить с какой-то ссорой, о которой Брайен ничего не знал. Мистер Джоунз быстренько сбегал помыть ботинок.

В церкви, просторной и величественной, было холодно. Со стороны невесты пришло человек сто. Из-за скверной акустики нельзя было разобрать ни слова, и вдобавок вокруг галдела детвора. Брайен ошалело смотрел на крест и венки из бумажных цветов. Пожилой священник был в белом облачении. До Брайена донесся какой-то шум, оживление в церкви, и рядом возникла Линда. Брайен приободрился, и под плач и нытье детей они стали перед богом мужем и женой.

Потом, когда они вышли из церкви, их много фотографировали. У Брайена мелькнула мысль, что он еще никогда не видел столько отвратительных уродов сразу. Он подумал, не обман ли это зрения, может быть, ему просто показалось так после Южной Калифорнии.

К Брайену подходили с поздравлениями самые разные люди, молодые и пожилые, мужчины и женщины, и через несколько минут он уже знал, что Линда не девственница, что она путалась с женатыми, что одну беременность она прервала, а от другой ее избавил выкидыш и что она вышла за него по расчету. Судя по всему, Линда не пользовалась здесь особой любовью. Может, мне все это снится, подумал Брайен.

В «Женском институте», где гостям разносили херес и сосиски, те, что Брайен видел на кровати, священник объяснил ему, почему один брат Линды косой, а у другого бельмо: дело в том, что в деревнях не редки браки между родственниками. Это генетический изъян, сказал он. Генетика, заметил с иронией преподобный отец, слишком длинное слово, таких в здешних местах не слышали.

Усталость чувствовалась все сильнее. Хотелось спать. Потом Брайен вспоминал, что даже произнес речь. Линда сменила подвенечное платье на дорожный костюм, и «роллс-ройс» отвез их обратно в гараж. У дома лежала собака, ее рвало.

— Теперь можно, — сказала Линда. — Давай скорей! Пока никого нет.

Она потащила его в комнату с разными обоями, там Брайен раздел ее, оставив лишь вуаль, и сделал женой. Вот и вся свадьба. Брайен подумал, что, похоже, Линда действительно водила его за нос и никакая она не девственница. Он не мог понять, куда подевались его серебряные запонки. А потом провалился в сон. Проснувшись, Брайен увидел, что Линда, весело напевая, рассматривает свадебные подарки.

— Это счастливейший день в моей жизни! До чего же я люблю тебя! — воскликнула она и чмокнула его в щеку. — Посмотри-ка, тостер и прелестная кастрюлька с желтыми цветами. Это от тети Энн.

Она не заметила, что не возбудила в нем желания. Что это, неискушенность, холодность или хитрость? Запонки исчезли бесследно.

— Должно быть, ты забыл их в Лондоне, — сказала Линда. — Где-нибудь найдутся.

Запонки подарила Рэй. Брайен сам не знал, почему так дорожит ими. Но Линда отмахнулась от него. Теперь, когда они поженились, Линда стала гораздо увереннее. Она уже не ходила, потупив взор, как чинная скромница, а смотрела ему прямо в глаза и лгала.

— Счета не оплачены. Ты не мог бы выписать мне чек? На триста фунтов.

— Мне казалось, вы сами готовили угощение.

— Нет, мы все покупали, до последней крошки. — Линду нисколько не смущало, что ничего не стоит уличить ее во лжи и что она назвала непомерно большую сумму. Линда чмокнула его в нос. — Муженек! Скажи-ка — жена.

— Жена!

— Ты поедешь с нашими за елками? Папе было бы приятно.

И с наступлением темноты они отправились за елками. Отец Линды, два ее брата и Брайен, в свадебную ночь. Падал легкий снежок. Они взяли лопаты, взяли у соседа повозку и поехали за десять миль в заповедник Комитета лесного хозяйства. Между опорами электропередач от холма к холму тянулись провода, по ним к добрым людям в Эксетер приходил свет от атомной электростанции, и здесь под проводами, засучив рукава, они стали по-воровски выкапывать елки. Красивые, здоровые, стройные деревца, с сильными корнями. Брайен копал, смеялся и снова копал. Дело было рискованное, заповедник охраняли патрули с собаками, а Брайену казалось, что он наконец делает что-то разумное и полезное. Джоунзы остались довольны силой и рвением своего новоприобретенного родственника. Хотя шел снег, глава семейства снял куртку и, аккуратно свернув, положил на землю рядом с Брайеном, присевшим отдохнуть; безотчетным движением Брайен сунул руку во внутренний карман куртки — вот они где, его серебряные запонки. Он не взял их и ничего не сказал. Что тут скажешь?

Вряд ли собаку специально натаскали пачкать в доме: у них не хватило бы ума. Просто, когда началась суета, такой предлог грех было упустить. Брайен подумал, что миссис Джоунз вполне могла дать собаке слабительного, чтобы уж наверняка.

Когда они вернулись домой, возбуждение от усталости и отчаяния улеглось, и Брайен сразу сник. Они привезли около пятидесяти елок и выгрузили их на заднем дворе. Миссис Джоунз уже выставила на улицу старое жестяное корыто с кипятком. Бельмастый брат связывал елки, и шпагат врезался в живую зелень хвои. Миссис Джоунз опускала корни в кипяток, а косой брат складывал елки снова на повозку. Рядом стояла Линда и спокойно смотрела на это убийство.

— Что вы делаете? Зачем? — закричал Брайен, но дул сильный ветер, мела поземка, булькала вода, а в доме надрывался стереопроигрыватель, чтобы никто не догадался, каким гнусным делом они заняты. Пел Клифф Ричард. Брайену чудилось, что он слышит стоны умирающих деревьев.

— Обдаем их кипятком, — удивленно ответила Линда.

— Но зачем, зачем?!

— Все так делают.

— Ну какая вам разница! — кричал он. — Вы же ничего не потеряете, если у елок останутся корни и они потом будут расти!

— Корни всегда обдают кипятком, — сказала Линда, глядя на него как на полоумного. — Так надо.

Она откровенно считала его идиотом и презирала; да, она одурачила его, поймала в свою западню, хотя он был старый и умный, а она молодая и толстая.

Тяжело ступая, Брайен ушел в дом, поднялся в спальню, лег и заснул. Даже во сне он чувствовал запах ошпаренной древесины и покалывание попавших на простыню обрывков целлофановой кожуры от сосисок. Когда Брайен проснулся, рядом спала Линда. Он ощутил скользкое холодное прикосновение ее ночной рубашки из светло-вишневого нейлона, отделанной коричневатыми нейлоновыми кружевами. Брайен спустился вниз и по телефону-автомату позвонил Алеку.

— Думаю, я наконец нашел, что искал, — сказал Брайен, и это была сущая правда. Случай связал его с чудовищными людьми, завел в чудовищную дыру, и случай же открыл ему давно известную истину, которую он почему-то так долго не мог понять, — человеческую природу не переделаешь.

— Я собираюсь недолго пожить здесь с женой, — продолжал Брайен. С женой! Конец всем его честолюбивым стремлениям и порывам: старые раны вскрыли так внезапно и беспощадно, что ему казалось, будто он прошел через все муки чистилища.

— Здесь ближе к земле, — сказал Брайен и почувствовал, как где-то глубоко внутри поднимается то лихорадочное возбуждение, которое охватывает писателя перед работой; и не так уж важно, что его вдохновили коровы, и сидр, и линии электропередачи, и добрые простые деревенские люди. — А вдруг я смогу здесь писать по-настоящему?

— Ну и ну! — только и сказал Алек. Он делался все немногословнее, зато все речистее становилась его свора писак.

ЭНДЖЕЛ, ВОПЛОЩЕННАЯ НЕВИННОСТЬ

Есть женщины, одинаково несчастливые с определенным типом мужчин — извечно, из столетья в столетье, из поколения в поколение: несчастье это передается от матери к дочери, питаясь живительной влагой из глаз растерянных девушек, черпая новые силы в сухих глазницах старух, которыми станут юные существа, — и от воспоминаний ушедшей любви остаются лишь слезы и нестерпимая боль, которую нужно вынести молча, иначе сердце перестанет биться от муки.

Лучше бы оно остановилось.

Просыпаясь среди ночи, Энджел слышит отчетливые шаги наверху, на заброшенном чердаке, и ей хочется разбудить Эдварда. Она протягивает к нему руку, но замирает в страхе разгневать его. Лучше ужас ночных привидений, чем день его молчаливого гнева.

Шажки, семенящие, дробные, бегут по потолку от невидимой точки над двуспальной кроватью, где лежат сейчас Энджел и Эдвард — он в безмятежном сне, она с широко распахнутыми глазами, — и снова спешат обратно: топ-топ, тук-тук-тук. Пауза — шум возни, шарканье по полу. Опять и опять, в том же порядке, раз, другой, третий. Тишина. Обычная, ненарушимая, полночная тишина.

Слишком явственно, слишком отчетливо для привидений. Во вселенной нет места для волшебства. Всему должно быть свое объяснение. Может, дождь?.. Едва ли. Сквозь задернутые портьеры проникает сиянье луны, а какой же дождь в лунные ночи? Ну, тогда, может быть, влага недавних ливней скопилась в каком-то забившемся желобе и, сочась теперь капля за каплей на стоящие на чердаке банки с краской, по капризу загадочного акустического эффекта стучит как шаги? Конечно! Энджел с Эдвардом поселились тут, в этом доме, недавно. Мансарду отремонтировать не успели, и облупившаяся штукатурка сыплется с покоробленной дранки. Но Эдвард займется и этим, дай только время. Он гордится своей сноровкой мастерового, а Энджел за год замужества выучилась восхищаться и ждать, подавляя в себе нетерпение. Эдвард — художник: живописец, а не маляр — и лишь недавно закончил художественное училище, где получил немало призов. А Энджел — счастливица, которую он полюбил и сделал своей женой. Этот дом в тихом сельском уголке, где поселились в уединении молодые, купил отец Энджел; здесь уродство большого города не мешает Эдварду пестовать свой талант, и Энджел — его вдохновенье — всегда рядом с ним.

Эдвард принял дар неохотно — скорей ради Энджел, чем ради себя. Отец Энджел, Терри, сочинитель боевиков, положил на имя маленькой дочери крупную сумму, увильнув таким образом от наследственных пошлин и налога на дарение. Эту подробность Энджел скрывала до самой свадьбы, и Эдвард считал ее самой обычной девицей из Челси[38] — секретаршей, официанткой из бара, а порою даже натурщицей.

И правда, как-то однажды, между делом, Энджел была моделью в художественном училище. Там и приметил ее Эдвард: Энджел, воплощенная невинность, сидела нагая на постаменте; волнистые белокурые пряди блестели в лучах мощных ламп, удлиненные веки с голубыми прожилками затеняли большие глаза, упруго торчали груди, а стыдливо приподнятое бедро вызывающе и упрямо скрывало светлую щетку густых коротких волос, отчего у Энджел сводило мышцы, а у студентов не получался рисунок. Так они утверждали.

— Если хочешь и дальше выставлять себя напоказ, — сказал он ей в кафетерии, — то уж по крайней мере не строй из себя невинность.

Красивый, улыбчивый, темноглазый, Эдвард привез Энджел к себе и весь вечер искушал ее ностальгическими записями Синатры, оставленными прежним жильцом, полунасмешливо, полусерьезно нашептывая любовные песни в украшенное жемчужиной ушко; теплое дыхание распаляло ее воображение, а крепкие зубы, словно бы невзначай сжимавшие нежную мочку, сулили немыслимое блаженство и муку.

Энджел не захотела остаться, он разозлился и отправил ее домой на такси, не уплатив за проезд. Энджел заняла у соседки по комнате и прорыдала всю ночь и весь следующий день, сидя на своем постаменте, и у нее так опухли глаза, что двум-трем студентам пришлось подчищать вчерашний рисунок. Но колено она опустила, в знак повиновения, и сразу почувствовала, как изменилось настроение в студии — от холодной ожесточенности к дружескому одобрению, — и догадалась, что Эдвард простил ее. Несмотря на то что она отдавала себя толпе, Эдвард простил ее.

— Выставляй себя сколько угодно, — сказал он в кафетерии, — я не против. В сущности, это даже меня возбуждает. Я только против ломанья. Энджел, тебе еще расти и учиться.

Чувства Энджел были уже настолько накалены, тело налито сладкой истомой желания, а разум так одурманен его обаянием, что она бы с радостью выполнила любую его прихоть, на людях и наедине. Но он встал и ушел, оставив ее платить по счету.

Энджел поплакала и утешилась, уехав домой с приятелем Эдварда, Томом, и даже легла с ним в постель, в чем неизменно раскаивалась впоследствии.

— Можешь быть шлюхой, — сказал Эдвард перед началом очередного занятия, — мне все равно. Только уж будь любезна, оставь в покое моих друзей.

Эротическая пытка продолжалась еще неделю, и только тогда он наконец соизволил провести с Энджел ночь; к концу той недели ее колено бесстыдно и вольно свешивалось с постамента. Пусть смотрят все. Каждый, кто хочет. Ей безразлично. Все равно работа подходит к концу. Новая служба — секретарем в адвокатской конторе — начинается в понедельник. Но тут, когда Энджел уже решила, что любви и жизни конец, Эдвард возродил ее к ним.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо. — Потаскушка ли, машинистка — мне все равно. Я люблю тебя.

Топ-топ, бегут шаги наверху, тук-тук-тук. Реальней реального. Нет, капли так никогда не стучат. Что же тогда? Крысы? Нет. Крысы возятся, носятся и скребутся. Крысы были в амбаре, в котором Энджел и Эдвард жили во время летних каникул. Палатку снесло ветром, и они нашли пристанище в сельском амбаре. Все четверо — Эдвард, Энджел, Том и его новая девушка, Рэй. Однажды Энджел потеряла Эдварда, когда они, спотыкаясь, брели ночью из местной пивнушки, и, поискав, обнаружила его среди высокой травы под дубом в тесной близости с Рэй.

— Да ты вдобавок еще истеричка! — взорвался Эдвард. — Где твоя логика? В конце концов, ты же переспала с Томом!

— Но это было давно…

Да, давно, так давно. До декларации любви, до сдачи позиций и отказа от благоразумия и защиты, от здравого смысла — во имя доверия, еще до того, как, завязав свою душу на бантик, она вручила ее ему на хранение. И если пальцы хранящего разожмутся, если руки, в которые веришь, ослабнут — нечаянно или нарочно, — что ж, лучше тогда умереть.

Его руки подбросили душу Энджел в воздух и небрежно поймали ее.

— Но если ты ревнуешь, — сказал он, — не понимаю, почему, собственно, я… Скажи, ты хочешь за меня замуж? Дело в этом? Так тебе будет лучше?

Интересно, что же получится, если кто-нибудь вздумает написать его биографию? Эдвард Холст, знаменитый художник, женился в возрасте двадцати четырех лет — на ком? На модели, девице из бара, секретарше, дочке автора боевиков? Или на шлюхе, эксгибиционистке, истеричке? Выбирай. Что милее читателю, что яснее и лаконичней раскрывает личность художника и являет правдивую версию жизни. Как говорится, резкими мазками.

— Эдвард любит свободу выбора, — как-то обмолвился Том, но от комментариев воздержался. Они с Рэй были свидетелями на свадьбе — обычной гражданской церемонии.

Энджел почудилось, что Эдвард куснул Рэй за мочку, когда все четверо обменивались официальными поцелуями, но потом она все же решила, что ей померещилось.

Именно так начинал он любовные игры: прильнув к ней в теплой темноте супружеского ложа, Эдвард находил ухо Энджел и сжимал зубами нежную мякоть, скользя рукой к бедрам. Энджел сама никогда не проявляла инициативы. Нет. Энджел ждала, терпеливо. Несколько раз, в самом начале, она посмела погладить его сонное тело, но Эдвард не только не отозвался на ласку, он был холоден с ней еще много дней и спал на своей половине, пока возмездие не миновало и Энджел вновь не оказалась в его теплых объятиях.

От его любви расцветали цветы, дом полнился изобилием и теплом, а вода пьянила, точно вино. Эдвард, счастливый, дарил Энджел улыбки и ласку. Он держал ее душу в надежных руках. Гнев Эдварда обрушивался внезапно, из ниоткуда, или по крайней мере оттуда, откуда не ждала его Энджел. Еще вчера милостиво встреченное замечание, благосклонно прощенная оплошность сегодня являлись возмутительным проступком. Невинная фраза о погоде, сказанная, чтобы нарушить тягостное молчание, воспринималась как признак сварливой брюзгливости, а слезы, вызванные первой язвительной колкостью, лишь подливали масла в огонь.

В гневе Эдвард удалялся в студию и запирался на ключ, а Энджел (скоро она поняла, что рыдать под дверью, стуча, умоляя и протестуя, — значит только продлить его ярость и собственные мучения) шла в сад и, словно ничего не случилось, полола, копала, сажала, кожей чувствуя его злобу, сочившуюся из-под двери, — злобу, затмевающую солнце, отравляющую почву, парализующую пальцы: руки у нее тряслись, ошибались, делали все невпопад, и ничего не росло.

Портьера колышется. Луна уходит за тучу. Топ-топ, над головой. Взад-вперед. Ветер? Нет. Не лги себе. Это нездешнее, неземное. Привидение. Призрак. Женщина! Маленькая, суетливая, безутешная женщина — полуявь, полусон, взад-вперед, воскресшая из времен, вставшая из могилы, предвещая беду, суля горе и гибель; весть о том, что все обманчиво в мире, что бог умер и силы зла безраздельно властвуют над землей. Энджел, ты слышишь или не слышишь?

Энджел трясется от страха, борясь с желанием встать и пойти в ванную. Она на четвертом месяце, и ей трудно терпеть. Мочевой пузырь будит ее среди ночи, властно напоминая о себе, и Энджел, повинуясь ему, осторожно соскальзывает с постели, стараясь не потревожить Эдварда. Нельзя нарушать его сон: наутро он не сможет писать. Даже в лучшие времена он уверяет, что Энджел нарочно стонет, мечется и ворочается во сне — это она назло не дает ему спать.

Энджел пока не сказала Эдварду, что ждет ребенка. Она почему-то откладывает. В сущности, у нее нет повода думать, что он не хочет детей, но что хочет, Эдвард тоже не говорит, а полагать, будто он склонен желать того же, что и все остальные, — слишком рискованно.

С ее губ срывается стон: Энджел жутко пошевелиться и жутко лежать без движения, страшно слушать и страшно не слушать. Вот так же в детстве лежала она в своей белоснежной кроватке, прислушиваясь к рыданиям матери, боясь пошевелиться — и боясь лежать неподвижно, услышать — и не услышать. Мать Энджел была продавщицей в обувной лавке, а потом, после полутора месяцев ухаживания, вышла замуж за нового помощника управляющего. То, что ее супруг сделал головокружительную карьеру, заработав состояние на боевиках, расходившихся миллионными тиражами, стало и счастьем, и трагедией Доры. Она жила безбедно на его алименты, в достатке, который ей и не снился, до конца своих дней, пока не умерла, приняв по рассеянности слишком большую дозу снотворного. После этого Энджел воспитывали сменявшие друг друга любовницы и юные экономки отца. Терри нравился Эдвард, и это было уже немало; по крайней мере после появления Эдварда на сцене он вздохнул с облегчением: Терри пугала некоторая предусмотрительность в характере дочери. Он опасался, что Энджел кончит тем, что выскочит замуж за адвоката или биржевого маклера. Художник — это хотя бы творец, а уж такой художник, как Эдвард, свободно может достичь богатства и славы. Чтобы ускорить процесс, Терри развесил шесть полотен Эдварда по стенам своей квартиры. На двух была изображена его дочь, совершенно нагая, с небрежно отставленной ногой, открывавшей жесткий кустик светлых волос. Покоренная Энджел — как некогда ее мать. «Я люблю тебя, Дора, но пойми: я не влюблен в тебя». Как в Элен, Одри, Риту, кого угодно. Заседания, вечера, литературные странствия, погоня за свежим сюжетом, за новыми фактами, новые знакомства — и всегда куда более интересные, яркие и захватывающие, чем постаревшая продавщица из обувной лавки. Ну почему Дора не желала понять? Как неразумно — страдать, прижимая к неумолимо увядающей груди несчастную Энджел. Неужели он, Терри, в самом деле был единственной радостью ее плоти? В этой любви было нечто болезненное: она лишена красоты, придающей очарованье навязчивости.

Энджел унаследовала от матери большие печальные глаза. Упрек был заложен в них изначально. Лучше бы сердце Доры остановилось (она думала, оно остановится, когда, на шестом месяце, обнаружила Терри в постели собственной горничной. Она, Дора, хозяйка! Вот незадача!) и зародыш-Энджел никогда не увидел бы света.

Шум утихает. Привидения! Какая чушь! Отставшая дранка скрипит и стучит на ветру. Что же еще? Энджел собирает все мужество и высвобождает ладонь из-под бедра Эдварда, готовясь неслышно спуститься с кровати и направиться в ванную. Она зажжет везде свет и побежит. Эдвард просыпается и садится в постели.

— Что это такое? Ради Христа, что это такое?

— Я ничего не слышу, — говорит Энджел, сама невинность. И действительно, ей ничего не слышно, по крайней мере теперь. Гнев Эдварда спорит с ужасом настоящего, он страшнее гремящей цепями вселенной.

— Шаги на чердаке. Ты что, оглохла? Почему ты не разбудила меня?

— Я думала, мне показалось.

Но она слышит, слышит опять — теперь словно его ушами. Такие же, как прежде: через весь потолок, из угла в угол. Шаги — или удары сердца. Все быстрее и чаще, подстегиваемые страхом и отчаяньем бегства.

Эдвард, невероятно храбрый, сует ноги в Шлепанцы, хватает кусок перил (пять обломков валяются тут же, на лестнице; Эдвард еще доберется до них, он починит их сам, он не желает, чтобы какой-то халтурщик, нанятый Энджел, сделал все как попало) и идет на чердак. Энджел плетется следом. Все равно он не даст ей остаться в постели и трястись там от страха. Она чувствует резь в мочевом пузыре. Но молчит. Разве может она сказать? Еще рано. Пока рано. Но уже скоро. «Эдвард, я в положении». Она сама не может поверить в это. Она сама ощущает себя не женщиной, а ребенком.

— Кто здесь?

Голос Эдварда разносится по трем темным комнатушкам мансарды. Молчание. Он нащупывает выключатель, и чердак заливается светом. Обезлюдевшие, пустынные комнаты: штукатурка осыпалась, дранка отстала, обои свисают клочьями. Половицы проломлены. Банки с краской, сваленные грудой рулоны обоев, старые газеты. И — никого.

— Может быть, мыши? — с сомнением говорит Эдвард.

— Слышишь? — в ужасе спрашивает Энджел.

Шаги гремят у нее в ушах, заглушая биение сердца. Но Эдвард не слышит, он уже ничего не слышит.

— Не морочь мне голову, — бормочет он и поворачивает обратно, к теплу и уюту постели. Энджел трусливо бежит впереди по лестнице и исчезает в ванной; шум в голове смолкает.

Эдвард не спит: Энджел чувствует его настороженную враждебность, растущую неприязнь, еще не вернувшись в спальню.

— У тебя скверная привычка бегать по ночам в уборную, Энджел, — хмурится он. — И это ты унаследовала от матери?

Это? А что еще? Наклонности самоубийцы, алкоголизм, отвислую грудь, готовность к измене близких, одиночеству и забвению?

Нет, я не забыла тебя, мама. Я тебя не забыла. Я люблю тебя. Даже когда тело мое изнемогает в объятиях этого человека, любовника, мужа, а губы шепчут слова любви, обещания вечности, даже тогда я помню тебя. Я люблю тебя, мама.

— Я ничего не знаю об этой привычке, — неосторожно бормочет Энджел.

— Ну, теперь ты не дашь мне заснуть всю ночь, — говорит Эдвард. — Я это предвижу. Ты ведь знаешь, я заканчиваю картину.

— Я не скажу больше ни слова, — обещает она и весьма кстати, оправдывая его предсказание, добавляет: — Я беременна.

Тишина. Неподвижность. Сон?

Нет, оплеуха — по глазам, носу, губам. Эдвард никогда не бил Энджел. И сейчас бьет не сильно, почти ласково.

— Не смей даже шутить такими вещами, — мягко говорит он.

— Но я вправду беременна.

Тишина. Он поверил. Ее тон исключает сомнения.

— Сколько?

Эдвард редко требует информации. Вопрос означает незнание, а он любит знать — больше, чем кто-либо в целом мире.

— Три с половиной.

Он повторяет, явно не веря.

— Слишком поздно, — говорит Энджел, понимая теперь, почему до сих пор молчала об этом, и знание придает ее голосу твердость и холодность. Слишком поздно делать аборт, что, скорее всего, он бы потребовал от нее. Чересчур перезрели плоды любви. Любви? А что есть любовь? Секс — да, это другое дело. От любви получаются дети, от секса — аборты.

Но она превратит секс в любовь — обязательно! — она схватит его за горло и будет душить — до тех пор, пока он не сдастся и не запросит пощады. Любовь! Эдвард вправе бояться, он справедливо ненавидит ее.

— Я ненавижу тебя, — говорит он, и говорит правду. — Ты хочешь меня уничтожить.

— Я обещаю, что ты будешь спать по ночам. Я сделаю все, — ощетинивается Энджел, — если именно это тревожит тебя. И тебе не придется его содержать. Я сама прокормлю ребенка. Или мой отец.

Как она смеет? Да ты совсем не такая, как думала, Энджел. Не такая покорная. Своенравная Энджел с кротким взглядом.

Снова пощечина, теперь — тяжелее. Энджел взвизгивает, он кричит; она падает на пол, ползет к нему на коленях — он отталкивает ее ногой, она молит прощения; он изрыгает ненависть, страх, она источает отчаяние. Если возня наверху продолжается, ее все равно не слышно: слишком много шума внизу. Шорохи ночи прорвались безумием. Энджел вдруг затихает: она жалобно стонет, скорчившись на полу. Сначала он думает, что она разыгрывает спектакль, но побелевшие губы и сведенные пальцы убеждают его: это не нервы, что-то неладно с самим ее телом. Он относит ее на кровать и по телефону вызывает врача. Через час Энджел увозят в клинику с подозрением на внематочную беременность. Врачи откладывают операцию, и боль отступает. Они пожимают плечами: что ж, бывает. Эдвард вынужден прервать занятия живописью, чтобы наутро забрать Энджел домой.

— Что это было? — интересуется он. — Истерия?

— Еще бы!

— Тебе очень не повезло с твоей мамочкой, — идет он на уступку, целует в носик, кусает за ухо. Это прощение, но взгляд Энджел по-прежнему странно неласков. Она остается в постели, даже когда он встает и удаляется в студию, хотя пол не подметен, посуда не вымыта.

Энджел не произносит того, о чем думает неотступно: Эдвард разочарован — тем, что она и ребенок вернулись домой невредимы. Это так, она знает. Он надеялся, что ребенок погибнет, а может быть даже, умрет мать — и дитя вместе с ней. Он разыгрывает прощенье, а сам замышляет новые козни.

Вечером к Энджел заходит доктор. Это щупленький человечек с печальным лицом; ей кажется, что глаза его за линзами горного хрусталя лучатся добром. Он говорит медлительно, мягко. Наверное, его жена счастлива, думает Энджел, ощущая внезапную зависть. Ей ли завидовать немолодой и немодной супруге сельского доктора? Энджел, богатой, обольстительной, юной Энджел! Квалифицированной машинистке, прелестной официантке из бара, а теперь — жене знаменитого художника! И даже — в течение двух быстролетных недель — модели в художественном училище…

Доктор осматривает ее, потом осторожно опускает рубашку на грудь и подтягивает простыню, прикрывая живот. Будь он моим отцом, думает Энджел, он ни за что не вывесил бы у себя мое голое тело, на потеху дружкам. До сих пор она и не знала, что это ей неприятно.

— У нас все чудесно в животике, — говорит доктор. — Прошу простить меня за суматоху, но мы не можем искушать судьбу.

Забота. Это любовь. Да, это любовь. Доктор не собирается уходить.

— Может быть, поговорить с вашим мужем? — предлагает он. Он стоит у окна, любуясь нарциссами и зеленью полей. — Или он очень занят?

— Он пишет, — говорит Энджел. — Лучше не трогать его сейчас. Бедняжка, ему и так слишком много мешали в последнее время.

— Я читал о нем в воскресном приложении, — говорит доктор.

— Только не вздумайте сказать ему об этом. Он считает, они опошлили его труд.

— Вы тоже так думаете?

Я? Разве то, что я думаю, имеет какое-нибудь значение?

— Я думаю, это было достаточно жизненно, — говорит Энджел с ноткой беззлобного юмора. Она садится в постели.

— Лежите, — велит он. — И относитесь ко всему проще. У вас большой дом. Вам кто-нибудь помогает? Или у вас нет денег на прислугу?

— Дело в другом. Просто почему какая-нибудь другая женщина должна выполнять за меня грязную работу?

— Потому что, быть может, ей это понравится, а вы в положении, и, если у вас достаточно денег, зачем отказываться от помощи?

— Затем, что Эдвард не терпит в доме чужих. И потом — на что же тогда я? Я и сама могу следить за порядком, как, впрочем, и делать все остальное.

— Вы здесь совсем оторваны от мира, — продолжает он. — Вы водите машину?

— Эдварду, чтобы писать, нужен покой, — отвечает она. — Да, я вожу, но Эдвард не любит, когда женщина за рулем.

— Вы не скучаете по друзьям?

— Знаете, после замужества, видимо, рвутся все нити, — говорит Энджел. — Наверное, так у каждой, как вы считаете?

Доктор хмыкает и добавляет:

— Я не был здесь целых пятнадцать лет. Сейчас этот дом выглядит лучше, чем в те времена. Тогда он был разгорожен на маленькие квартирки. Я навещал одну очень милую молодую женщину, она жила наверху, как раз над вашей спальней. Четверо ребятишек, крыша текла, а муж пьянствовал беспробудно в здешней пивнушке и являлся домой только затем, чтобы поколотить ее.

— Почему она не ушла?

— Как они могут уйти, эти женщины? Разве они решатся на это? И куда им идти? Что станет с детьми?

В голосе доктора грусть.

— Все дело в деньгах. С деньгами женщина независима, — говорит Энджел, стараясь уверовать в это.

— Конечно, — соглашается доктор. — Но она очень любила мужа. Она не могла взглянуть на него трезвым взглядом, не умела заставить себя. Что ж, это непросто. По крайней мере для некоторых женщин.

Да, непросто, если он держит в руках твою душу. Непросто, когда о тебе забывают — в баре, пивнушке, постели другой женщины, наконец, просто в поезде, уносящем его в «литературные» странствия. О пренебрежение!

— Но ведь у вас все иначе? — невозмутимо спрашивает доктор. — В конце концов, у вас же есть деньги.

Откуда он это знает? Ах да, ну конечно, статья из воскресного приложения.

— Никто не станет читать ее, — расплакалась Энджел, когда Эдвард с окаменевшим лицом оторвался от полосы светской хроники. — Никто и внимания не обратит. Она же в самом конце страницы.

Заметка гласила:

«Прелестная, словно ангел, супруга Эдварда Холста — Энджел, дочь популярного автора детективов Терри Томса, услаждала мужу путь наверх не только кроткой улыбкой, которую запечатлел наш фотокорреспондент: она вытащила новоявленного гения с тесного и неудобного, хотя и традиционного чердака, от которого он отрекся ради старинного, шестнадцатого века, сельского дома в зеленом раю Глостершира. Любопытно, сумеет ли наш бедняк сохранить приверженность блеклым тонам, которыми так выделялись его творенья, или все-таки нынешние цены на краску не остановят его?»

— Эдвард, я не сказала этому репортеру ни слова, ни единого слова, — поклялась она несколько дней спустя, когда лед начал давать трещину.

— О чем ты? — спросил он, медленно и недружелюбно взглянув на нее.

— Об этой заметке. Я знаю, ты расстроился. Но я не виновата.

— С какой стати я стану расстраиваться из-за пошлой заметки в пошлой газете?

И льды сомкнулись опять, еще толще, чем прежде. Он уехал в Лондон, на несколько дней, якобы для устройства очередной выставки, а приехав, обмолвился, что виделся с Рэй.

В отсутствие Эдварда Энджел убиралась, пекла, шила шторы в надежде смягчить его сердце; она не сомкнула глаз до утра, терзаясь таким леденящим страхом его измены, что ей захотелось покончить с собой, только бы прекратить эту пытку. Она не могла спросить, чтобы рассеять свои подозрения. Он так ловко все передернет, швырнет ее страхи ей же в лицо: «Почему ты считаешь, что я захочу спать с кем-то еще? Почему ты вечно подозреваешь? Потому, что сама поступила бы так на моем месте?»

Просила хлеба, а подали камень. Научись независимости: никогда не признавайся в нужде. Маленькая непокорная Энджел с кроткой улыбкой, она слышит в ночи шаги чужой женщины, она плачет, сострадая чужому несчастью. Кто же захочет, чтобы душу, захватанную и избитую до синяков, трясли и швыряли чьи-то насмешливые руки? Обходись без нее!

Эдвард вернулся из Лондона в еще худшем расположении духа, нежели до отъезда, в изумлении покачал головой при виде ее стряпни: «По-моему, ты говорила, что мы сокращаем в меню углеводы» — и целых двенадцать часов пропадал в студии, появившись лишь раз, чтобы сказать: «Только сумасшедшая может повесить в студии шторы — или богатая дура, разыгрывающая жену художника, к тому же на публике», и, швырнув новые шторы ей в руки, снова захлопнул дверь.

В голове у Энджел помутилось, и она долго, недоуменно раздумывала над последней фразой и только потом поняла, что он опять намекал на заметку из воскресного приложения.

— Я верну деньги, если ты этого хочешь, — умоляла она через замочную скважину, — только скажи. И если тебе надоело быть моим мужем, ты совершенно свободен.

Все это случилось еще до того, как она забеременела.

Тишина.

Затем появился смеющийся Эдвард, сказал, чтобы она прекратила болтать чепуху, отнес ее на кровать, и опять наступили добрые времена. Распевая, Энджел порхала по дому, забыла принять таблетку — и забеременела.

— В конце концов, у вас есть свои деньги, — повторяет доктор. — Вы совершенно свободны в выборе — уйти или остаться.

— Я беременна, — говорит Энджел. — Ребенок должен иметь отца.

— А ваш супруг рад ребенку?

— О да! — отвечает она. — Какой сегодня чудесный день, правда?

И в самом деле, сегодня нарциссы кивают сияющими головками под прозрачными небесами. До этого дня, с тех самых пор, как набухли и распустились бутоны, цветы никли под ливнем и мокрым туманом. Разочаровывающая весна. Энджел мечтала увидеть, как наливается природа буйной силой и многоцветьем, но жизнь возвращается медленно, постепенно, словно с трудом залечивая глубокие раны, нанесенные ледяными ветрами и жестокими, не по сезону, морозами.

— Во всяком случае, — медленно шепчет Энджел вслед уходящему доктору, — он будет рад своему ребенку.

Почти неделю Энджел не слышит шума над головой. В комнатушке под крышей жило несчастье, но теперь оно испарилось. Добрые времена могут изгладить дурные. Наверняка!

Эдвард спит безмятежно и крепко; она выбирается из постели и ускользает в ванную, не разбудив его. Он добр к ней и даже разговорчив, и охотно говорит обо всем, кроме ее беременности. Если бы не визиты врача и недавнее пребывание в клинике, она могла бы подумать, что ей все просто приснилось. Эдвард недоволен, что Энджел толстеет, словно не видит иной причины, помимо неумеренности в еде. Ей хочется поговорить — о больницах, о родах, о приданом, — но с кем?

Она объявляет отцу по телефону:

— Я беременна.

— А что говорит Эдвард? — осторожно интересуется Терри.

— Ничего особенного, — вынуждена признать Энджел.

— Надо полагать.

— Почему нам не иметь ребенка? — отваживается она.

— Мне кажется, он сам любит быть в центре внимания.

Это самая смелая критика Эдварда, какую когда-либо позволял себе Терри.

Энджел хохочет. Она не может поверить, что Эдвард способен ее ревновать и, вообще, в чем-то зависеть от нее.

— Ну что ж, — задумчиво говорит Терри. — Рад, что ты довольна и счастлива.

Его двадцатилетняя подружка обручилась с агентом по продаже сельскохозяйственной техники, и, хотя она предложила ему встречаться и после свадьбы, Терри чувствует себя использованным, униженным и вынужден порвать отношения. Отчего-то он привык рисовать себе брак дочери с Эдвардом в романтических красках. Юные баловни богемы!

— Моя дочь была моделью в художественном училище, а потом вышла замуж за Эдварда Холста… слышали о таком? Прямо Рембрандт и Саския.

Даже о Доре он вспоминает теперь с умилением: если б только она сумела понять, подождать, пока молодость не исчерпает себя. Сейчас он чувствует, что постарел, и мог бы хранить верность бывшей продавщице из обувной лавки. Ах, если бы только она не умерла!

Модель в художественном училище… Эти злосчастные две недели! Зачем она сделала это? Какой дьявол вселился в нее и направил бедную Энджел по неверной дорожке? Видимо, ей, как и матери, суждено ходить дорогами добродетели — и в одежде.

Ночью Эдвард разглядывает ее, покрывая поцелуями ее тело, раздвигая колени. Вот оно, супружество! Но сейчас я беременна, я беременна. Осторожнее. Эта твердая опухоль — там, где был мой мягкий живот… Осторожнее! Тише, Энджел. Ни слова об этом. Ты только сделаешь хуже — себе и ребенку.

Энджел сознает это.

Сейчас она слышит звуки любовной возни на пустом чердаке — словно в гостинице за границей. Совокупленье незнакомых людей, говорящих на чужом языке. Только крики и вздохи одинаковы и понятны везде.

Она цепенеет от страха; звуки нисколько не возбуждают ее. Она думает о матери четверых детей, жившей с полупьяным насильником мужем. Что приковывало ее к нему? Цепи желания? Что согревало средь ужасов дня — мысль о грядущей ночи?

Как унизительно, если так.

Я могу это понять. Я схожу с ума, не в силах осознать себя, свое новое тело, мозг мой горит в лихорадке, и рассказы доктора лишь распаляют ее — но я, я могу это понять. Я должна!

Эдвард просыпается.

— Что за шум?

— Какой шум?

— Наверху.

— Я ничего не слышу.

— Ты оглохла.

— А что там?

Но он уже спит. Звуки слабеют, стихают. Энджел слышатся детские голоса. Пусть будет девочка, господи, пусть будет девочка.

— Почему вы хотите девочку? — спрашивает доктор, когда Энджел в четвертый раз приходит в клинику на осмотр.

— Я буду ее наряжать, — уклончиво отвечает она, подразумевая другое: если родится девочка, Эдвард не будет таким — как бы сказать — не ревнивым, нет, трудным. Невыносимым. Да, именно: невыносимым.

Ясноглазый Эдвард. Теперь он подолгу гуляет с Энджел — перебираясь через изгороди, через ручьи, перепрыгивая с камня на камень. Юный Эдвард. С некоторых пор она ощущает себя невероятно старой.

— Я немного устала, — жалуется она, когда выходит на очередную прогулку в залитую лунным светом ночь.

Он озадаченно приостанавливается.

— Отчего ты устала?

— Оттого, что я беременна, — говорит она вопреки своей воле.

— Ты опять за свое, — мрачнеет он, словно предвидя накатывающую истерику. Может быть, он и прав.

Этой ночью он берет ее с такой силой, что ей кажется, она разорвется.

— Я люблю тебя, — шепчет он, сжимая зубами мочку уха. — Я люблю тебя, Энджел.

Привычная волна ответного желания, истовой благодарности, готовности умереть, быть растерзанной на куски, если это потребуется для него, поднимается в ней. И вдруг все исчезает. Вместо этого — непривычное ощущение силы. Льдистая сосулька безразличия, восхитительная, бодрящая. Нет. Это неверно, он ждет от нее совершенно иного.

— Я люблю тебя, — тоже шепчет она, как обычно, но мысленно скрещивает пальцы в суеверном признании лжи. О господи, милосердный, спаси меня и помоги сохранить мне ребенка. Не меня он любит, а дитя мое ненавидит, не мной наслаждается, а болью, что мне причиняет, и сознает это; не корни хочет пустить, а выдернуть с корнем мой плод — и только. Я не люблю его. И никогда не любила. Это слабость. Мне нужно прийти в себя. И скорее.

— Не надо, — говорит Энджел, высвобождаясь, дерзкая, злая, по-ханжески тесно сжимая ноги. — Я беременна. Весьма сожалею, но я беременна.

Эдвард отпускает ее, отворачивается.

— Иисусе, ты можешь быть просто чудовищем. Настоящая садистка.

— Куда ты? — спрашивает она, спокойно и с любопытством. Эдвард одевается. Свежая рубашка, одеколон. Одеколон!

— В Лондон.

— Зачем?

— Там мне будут рады.

— Не бросай меня здесь одну. Пожалуйста, — неискренне просит она.

— Почему?

— Я боюсь. Мне страшно ночью одной.

— Ты никогда ничего не боялась.

Наверное, он прав.

Он хлопает дверью; рев мотора взрывает молчание ночи. Затем тишина смыкается снова. Энджел одна.

Топ-топ-топ, наверху. Как по команде. Взад-вперед. К бывшей кровати на чердаке, к исчезнувшему гардеробу. Шарканье: по полу волокут чемодан. Прощай. Я ухожу. Я боюсь здесь. Дом полон призраков. Кто-то вверху, внизу. О женщины во всем мире, знайте, ваши несчастья впитываются в стены, просачиваются сквозь пол, проникают сквозь потолок. Знайте, они не исчезнут, не испарятся, добрые времена не сотрут их с лица земли. Нет, никогда.

Сердце Энджел замирает — и начинает биться опять. Невротический синдром, сказал когда-то доктор отца. Это пройдет, когда она выйдет замуж и нарожает детей. Все приходит в порядок, когда женщина замужем и имеет детей. Это ее естественное состояние. Но сердце у Энджел по-прежнему неожиданно замирает — и опять начинает стучать, к счастью или к несчастью.

Она выбирается из постели, сует ноги в шлепанцы с тонкими острыми каблучками и идет на чердак. Откуда такая смелость? Отраженный свет проникает из коридора. Шаги умолкают. Она слышит только — что это? — шелест старых газет на сквозняке. Но вот пропадает и он. Словно крутится немой фильм. Маленькая усталая женщина в ночной рубашке неслышным шагом идет вниз по лестнице и останавливается, уставившись на Энджел, а Энджел глядит на нее. Лицо женщины в синяках.

Как я могу это видеть, бесстрашно удивляется Энджел, если здесь нет света?

Дрожащими пальцами она щелкает выключателем, и лампочка, как и следовало ожидать, освещает пустынную лестницу, покрытую нетронутым слоем пыли.

Энджел возвращается в спальню и опускается на кровать.

Я видела привидение, говорит она себе, пока хладнокровно. Но тут же страх заявляет о себе; ужас перед загадочными причудами мирозданья. Скорее, скорее! Она вытаскивает из-под кровати свой чемодан — еще с остатками свадебного конфетти на дне — и семенит, маленькими, резкими шажками, от гардероба к кровати, к комоду — и обратно, не упаковываясь, а спасая и возвращая. Хоть что-нибудь из ничего.

Они отпускают друг друга, Энджел и женщина из былых времен, поскольку ни та, ни другая не умели освободить себя. Но избавление все равно приходит, так или иначе. А не оно, значит, смерть.

Топ-топ, взад-вперед, в чемодан, из дому.

Садовая калитка захлопывается за ней.

За Энджел, уносящей любовь в безопасное место.

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ГЛАЗ

Эдгар, Минетта, Минни и Доля.

Вечерами они садятся играть в «Монополию». Втроем: Эдгар, Минетта и Минни. Пятилетняя Доля спит наверху, в маленькой тихой комнатке, где темные розы, увившие всю веранду и стену по самую крышу, дружески тянут свои любознательные головки в окошко, через переплетенье решетки. Эдгар и Минни, отец и дочь, сидят за столом друг против друга. Эдгар — в расцвете мужественности и силы, Минни — в очаровании наступающей юности, оба загоревшие под августовскими лучами; живые глаза светятся чистой голубизной с худощавых бронзовых лиц, тусклое золото прядей выжгло до блеска это жаркое лето — все говорят, лучшее лето на побережье Кента с 1951 года: видно, явил свою благодать милосердный господь наш, свет улыбки его вновь коснулся несчастной, обиженной Англии.

Минетта, жена Эдгара, сидит за рабочим концом стола. Кресло с решетчатой спинкой, стоящее ближе к дверям, пустует. Эдгар говорит, в нем неудобно сидеть. Минни — банкир. Минетта выдает купчие.

Так повелось этим летом: вечерами они садятся за стол, и каждый делает свое дело. Играют в молчании: Эдгар не терпит пустой болтовни. А кто это любит? К тому же может проснуться Доля, решит, что многое упускает, и захнычет, что хочет со всеми.

Просто счастливое семейство, удовлетворенно думает Минетта, встряхивая кости. Лицо у нее обгорело, лоснится, нос облезает. Эдгар считает, что шляпы у моря — жеманство (так сказать, пренебреженье к щедрым дарам природы), и счастливица Минетта принуждена платить ежегодную дань летнему солнцу — своей нежной светлой кожей и чудесными темно-пепельными волосами. Обожженные солнцем губы раздулись, багровые руки и ноги опухли, отекли от комариных укусов. Доля — мамина дочка, у нее те же сложности с солнцем, и к вечеру на другой день после приезда с ней даже случился легкий тепловой удар, что Эдгар — не без оснований — приписал оплеухе, которую закатила ей Минетта по дороге сюда, в машине.

— И вспыхнули щеки, — сказал он, взглянув на дрожащую, покрасневшую дочь. — Не надо срывать зло на детях, Минетта.

Конечно, не надо. Эдгар был прав. Бедная крошка Доля. Пятилетней малышке, измучившейся в тесноте на заднем сиденье машины за пять бесконечных часов пути, простительны и капризы и непослушание, но как оправдать сидевшую рядом взрослую Минетту, ее истеричное раздражение и злую, нематеринскую ярость, выплеснувшуюся оплеухой? Она должна была, она могла успокоить ребенка — спеть, сыграть в ладушки, рассказать ей стишок, да все что угодно, только не это. Вспыхнули щеки! И было ведь от чего. У Доли — от горькой обиды на жестокую несправедливость, у Минетты — у Минетты, конечно, от жгучего стыда и раскаяния.

Эдгар полагал, что ехать лучше без остановок: никакого кофе в придорожных закусочных, не стоит задерживаться из-за такой ерунды. Все равно растворимый кофе — не натуральный продукт. И вообще, почему она не взяла с собой термос, поинтересовался Эдгар, когда Минетта все же рискнула предложить остановку. Да потому, что у нас нет термоса, хотелось крикнуть ей в безысходной тоске, потому что ты говоришь, они стоят безумные деньги, а я вечно ломаю крышки; и не кофе вовсе мне нужен, а нужно, чтобы ты опомнился и заметил, что мы здесь, рядом с тобой, и вспомнил о наших бедах, — но она вовремя остановила себя. Осторожнее: так начинаются ссоры. А ссоры Эдгара с Минеттой, хоть и редко, но вспыхивавшие порой, будоражили всю округу, не говоря уж о детях. Умница, Минетта.

— И прекрасно, что мы не собрались в Италию, — сказал Эдгар в ту ночь, когда Доля лежала в горячке: пострадавшая от оплеухи щека пылала, и Эдгар, отмерив точную дозу детского аспирина — ту, что указана на упаковке (правда, врач советовал Минетте давать раза в четыре больше, иначе не будет толку, но она по опыту знает, что разумнее промолчать), — и растворив таблетки в воде, стал вливать с ложечки в рот, хотя Доля, Минетте это прекрасно известно, охотней кладет их под язык, — если так кончаются для нее полчаса английского солнца!

Эдгар, Минетта, Минни и Доля. Поездки в Италию, ночевки под открытым небом — все последние шесть лет, даже когда Доля была совсем младенцем. Милан, Венеция, Флоренция, Пиза. О, что за наслаждение, какой блеск, какое богатство городов и природы! И в этом году Минетта запаслась паспортами, сменила изношенные спальные мешки, купила недостающие тарелки и кружки, проверила газовые баллоны и принялась ждать, когда Эдгар объявит дату отъезда — обычно в конце июля, — оставит музейчик заботам помощника и они, погрузив себя и палатку в машину, бездумно и беззаботно — о счастливые семьи! — устремятся в Неведомое. Но июль прошел, на исходе была первая неделя августа, а Эдгар упорно молчал, и наниматели Минетты, в недоумении от ее нерешительности, начали уже проявлять признаки беспокойного нетерпения. И только шестого, очнувшись от прекрасно отрепетированной забывчивости, Эдгар сказал: «Мы не можем позволить себе путешествие за границу. Дела идут скверно. Надеюсь, ты еще не потратила деньги на ненужное снаряжение?»

— Нет, конечно, нет, — говорит Минетта.

Минетте часто приходится лгать, и это в ней больше всего возмущает Эдгара. Однако на сей раз она надеется, что не попадется. Эдгар не станет пересчитывать пластиковые тарелки, да и подмену мешка — синего, старого и свалявшегося на новенький, совершенно другого цвета, — тоже вряд ли заметит.

— Деньги у нас отложены, — осторожно, с надеждой в голосе добавляет она.

— Не болтай чепухи, — говорит он. — Нам не по карману даже за угол отъехать, не то что в Венецию. Ну а она с прошлого года опустится еще на парочку дюймов — от туристов, от всей этой дряни, что наваливается на нее. Противно. До чего все это противно.

Ах, Венеция, прощай, Венеция, город роскоши и свободы, город слабостей человеческих, ослепительный в огненно-синем сиянье небес. Прощай, Венеция, с горечью думает Минетта, я так любила тебя…

— Значит, мы не поедем в отпуск в этом году? — спрашивает она. Едкие слезы начинают щипать глаза. Она не верит Эдгару. Она так издергалась, так устала. Минетта служит в агентстве, составляет рекламные объявления. Ну конечно, он просто дразнит ее. Он любит дразнить. Завтра утром он скажет совсем другое.

— Если хочешь, можешь поехать одна, — говорит он наутро. — Но без меня. В этом году я не могу позволить себе подобную роскошь. Ты совсем потеряла чувство реальности, Минетта. Это все от твоей дурацкой работы.

Конечно, он прав. Жить стало трудно. Инфляция пожирает доходы, и все заработки кажутся до нелепого мизерными. Эдгару, Минетте, Минни и Доле следует приспособиться к временам. Рекламные агентства, как известно, не занимаются распространением правды. И те, кто работают в них, тоже живут в мире иллюзий — относительно собственной роли и места в системе ценностей общества, по существу презирающего подобных людей. Минетте еще повезло, что человек такой честности и утонченного вкуса снизошел до нее. Никаких путешествий в этом году. Она вложит деньги, скопленные на отдых, в акции жилищно-строительного кооператива, невзирая на то что инфляция съест годовые проценты. Она примирилась с судьбой.

Однако назавтра Эдгар приходит с известием: все устроилось, он снял летний дом в Кенте. Чудо! Хозяева — приятели Эдгара: их постояльцы нежданно-негаданно отказались в этом году от аренды. Везение, неизменно сопутствующее Эдгару. Если он опоздает к поезду на минуту, значит, поезд уйдет с опозданием на две.

И вот пятница, и они здесь — Эдгар, Минетта, Минни и Доля, — на побережье Кента, в удивительном сельском раю каменного, под соломенной кровлей, домика, быстрокрылых стрижей, проносящихся, чуть не касаясь земли, над треугольником темно-зеленого луга, тяжкого духа фермерского двора, смешавшегося с ароматом забавных красных роз и каких-то ночных растений, цветущих в саду перед домом, Эдгар, Минетта, Минни и Доля — усталые и счастливые после долгого дня на морском берегу, под ласковым солнцем, рядом с синим и кротким, лижущим гладкую гальку Ла-Маншем.

Доля беспокойно ворочается во сне. Ночь зловещая, душная, предвещающая грозу. Из-за инфляции карточные купюры уже не кажутся фантастичными, как когда-то. Минетта говорит об этом Эдгару.

— Не суди по себе, — отвечает он. Минетту недавно повысили и прибавили жалованье. Эдгар — «свободный художник», из разряда разоряющихся мелких собственников.

Они кидают жребий, кому начинать. Минетте выпадают двойка и тройка, Минни, папиной дочке, — пятерка с шестеркой. Минни двенадцать лет; это изящная, милая девочка, осторожная с матерью и обожающая отца, с которым они похожи как две капли воды.

Эдгар выбрасывает дубль-шесть. Эдгар выбирает фишку — утюг — и делает первый ход.

Эдгар, Минетта, Минни и Доля.

Эдгар всегда получает право первого хода. Эдгар всегда выбирает утюг. (Он справляется с домом и умеет готовить нисколько не хуже Минетты, а то и получше.) Эдгар всегда впереди. Минни всегда идет за ним следом. Минетта вечно плетется в хвосте. Доля всегда спит. Из всего этого и образуется отдых.

По правде сказать, Минетте до смерти надоело играть в «Монополию». Она садится за стол ради Минни — за компанию — и ради Эдгара, иначе не может и быть. Эдгар любит выигрывать. А кто же не любит?

Эдгар бросает дубль, попадает на Пентонвилл-роуд и покупает улицу за 60 фунтов. Минетта выдает купчую. Минни приходует деньги. Он снова делает ход — и получает Нортамберленд-авеню. Теперь очередь Минни; она бросает на соседнюю Юстон-роуд и приобретает ее за 100 фунтов. А Минетте выпадает «подоходный налог»: она вносит 200 фунтов в банк и хихикает, отчасти от взвинченных нервов, отчасти над идиотской природой судьбы.

— Ты настоящий игрок, Минетта, — без тени улыбки замечает Эдгар. — Только не вижу, что тут смешного.

Улыбка сбегает с ее лица. Игра продолжается в полном молчании. Минетта попадает в «долговую тюрьму». Наверху беспокойно бормочет, шепчет что-то во сне Доля. Вдалеке громыхают раскаты грома. Окна раскрыты, шторы не задернуты: Эдгар должен чувствовать ночь и природу, он должен взять от отдыха все. Оконные квадраты глухой черноты, словно на детском рисунке, вставлены в белые стены; они пугают Минетту. Что там — за ними? Ей чудится, будто здесь, в доме, слова повторяет эхо. Громко гремят кости, и этот стук таит в себе тайный смысл, о котором жутко подумать. Может быть, Некто прислушивается, Некто подглядывает за ними?

Доля вскрикивает. Минетта поднимается:

— Пойду посмотрю, как она.

— В полном порядке, — отрезает Эдгар. — Не суетись.

— Она может перепугаться, — возражает Минетта.

— Чего? — вкрадчиво и недобро интересуется Эдгар. — Чего можно здесь испугаться?

Его раздражают вечные страхи Минетты, особенно здесь, на отдыхе, его бесит предположение, что в природе может таиться угроза. Он любит уединение и тишину, и его возмущают эти глупые горожане, боящиеся природы. Минетта и Доля, считает он, типичные порождения города, а вот они с Минни — в упорстве характера, зрелости чувств и души — настоящие дети природы, только волей судьбы обреченные на городское существование.

— Сегодня так жарко. И она в незнакомом месте, — упорствует Минетта.

— Она в восхитительном месте, — отвечает Эдгар. — Конечно, может, ей что-нибудь и приснилось.

Доля затихла, и Минетта вздыхает с облегчением. Если Долю мучают кошмары, в этом, конечно, повинна она, Минетта, — тем, что, во-первых, закатила ей оплеуху, а во-вторых, что вообще умудрилась произвести на свет такое дитя — типичное городское создание, страдающее от солнца и перегревов.

— Что в имени, то и в натуре, — говорит Минетта.

— В маму, — констатирует Эдгар. — Кстати, Минетта, в прошлый раз ты забыла о штрафе, когда угодила в тюрьму. Пятьдесят фунтов. Так что посиди там и подожди, пока тебе выпадет дубль.

— А разве нельзя заплатить в этом круге?

— Нельзя, — отвечает Эдгар.

Они потеряли инструкцию с правилами. Все пропажи в доме на совести Минетты, а потому согласиться с законами, установленными Эдгаром, — значит только принять справедливую кару. Минетта остается в тюрьме.

Что в имени, то и в натуре. Имена детям давал Эдгар, не Минетта. Роды расстраивали ее рассудок, она делалась невыносимой — так говорил Эдгар, — и Минетта старалась поверить в правоту этих слов, когда, изнемогая от боли, под его равнодушным, а порой недовольным взглядом пыталась дать грудь и придумать младенцу имя, но не могла, ибо все имена, что нравились ей, отвергались Эдгаром. А между тем, ради удобства, в ожидании компромисса, она стала звать их первенца «Мини» — такое прелестное, крохотное дитя, — но, когда Эдгар явился домой со свидетельством о рождении, она, холодея от ужаса, прочла имя «Минни», на что он сказал: «Я полагал, что ты этого хочешь, ведь это твоя идея, государство не может ждать вечно, пока ты наконец соизволишь решить; я проторчал там все утро, хотя должен был находиться в музее, я едва держусь на ногах. Ты умеешь быть хоть за что-нибудь благодарной? И вообще, заставь ребенка спать по ночам, пока я не свихнулся». Что она могла возразить? Или исправить? Дело сделано: Минни. Минни Маус, мышонок. Но как ни странно, имя подходило ребенку, а может быть, просто не могло унизить ее — нежную, очаровательную малышку, папину радость, да и мамину тоже.

Минетта прикрывается Минни, как ревностные католики святыми-заступниками.

Минни, узнай, что твой папа будет на завтрак. Минни, спроси у него, мы куда-нибудь сходим сегодня?

После рождения Доли Минетта была куда крепче и веселее. И Эдгар был неожиданно добр и покладист. (Минетта потеряла работу; это было немыслимо трудно — работать, воспитывать шестилетнюю Минни, ожидая второго ребенка — Минетта забеременела по глупой случайности, забыв о таблетке, — и заниматься хозяйством: бегать по магазинам, следить за порядком, не говоря уж о стирке. Они не покупали стиральной машины: вся эта домашняя техника, считал Эдгар — и, разумеется, справедливо, — дорого стоит, от нее много шума и значительно меньше толку — она в общем-то не экономит труд. Что-то лишнее, чем-то приходилось пожертвовать, и в жертву принесли службу Минетты — надо сказать, в самое время, ибо она была уже на грани безумия. В музее дела идут превосходно, а эти гроши, что приносит она, увеличивают налог, который взимают с Эдгара. Так утверждал он. Минетта пыталась ему втолковать, что налоги взимают раздельно, но он и слушать ее не хотел.) И все же после родов, полулежа в постели и держа его за руку, Минетта вдруг ощутила себя такой непривычно счастливой, свободной и безработной — да, он прав, работа действительно изнуряет ее, и, что хуже всего, это бессмысленная, наносящая обществу вред работа среди пустых и ничтожных приспособленцев, — что пошутила, слушая горькие вопли младенца: «Надо назвать ее О Семи Скорбях. Девой О Семи Скорбях. Это будет в самую точку. Что в имени, то и в натуре». О неразумная Минетта! Через неделю он принес свидетельство о рождении: Дола. Долорес. Скорбная доля…

— О господи! — заорал он. — Женщина, ты в своем уме? Ты сама пожелала Долорес. Разве не ты сказала — Семь Скорбей? Я поймал тебя на слове. Я только исполнил твое желание.

— Я этого не говорила, — прорыдала она, обессилев от слабости, от его крика, от внезапного исчезновения доброты и терпения.

— Мне что, обеспечить свидетелей? — Эдгар был вне себя от бешенства.

Спустя год она забеременела опять. И сделала аборт. Третий ребенок был ей не под силу. Эдгар считал, что не под силу, хотя не сказал ни слова, и бремя решения легло целиком на нее. Но он был прав, конечно же, прав. Действительно не под силу.

Минетта уладила все формальности, сама заказала машину и поехала в лечебницу; а наутро вернулась домой — на такси. Эдгар заплатил половину.

Эдгар, Минетта, Минни и Доля. Вполне достаточно.

Минетта начала ходить к психотерапевту. Раз в неделю. Так велел Эдгар: с ней стало невозможно жить. Несколько раз она сожгла весь обед. «Ты просто изводишь меня», — возмутился он и стал стряпать сам, не считаясь со вкусами и привычками всех остальных. Он знал лучше. Минетта, Минни и Доля быстро освоились с переменами. В конце концов, он готовил прекрасно — надо лишь приучить себя к чесноку, абсолютно во всем, начиная с яиц и кончая рыбой.

Минетта снова пошла работать. Глупо было бы ждать, что Эдгар станет платить за врача, к тому же расходы на электричество и газ выросли вдвое, несмотря на «ручной» метод домашнего хозяйства, так что заработок Минетты пришелся весьма кстати. Теперь все домашние счета оплачивала она, а недавно ей прибавили жалованье. Минетта возглавила группу из двадцати человек. Она умела легко и свободно ладить со всеми — клиентами, администрацией, оформителями, редакторами, секретаршами и ассистентами. В сравнении с Эдгаром и домом все было легко и просто. Только что ж тут особенного? Эдгар — вот реальная жизнь. А агентства — тут он, разумеется, прав — иллюзии, детские игры. Зажмурив глаза, щелкнул пальцами, оп-ля! — и готово: вообразил себя кем угодно. (Конечно, если у тебя хватит на это ветра в голове.) Ну а служащих можно переставлять и менять, как кукол в кукольном домике. Так что Эдгара нисколько не поразили успехи Минетты. Что ж тут особенного. А вот свет за собой она всегда забывает выключить, зато включает на полную мощность все батареи и возмутительно мерзнет от малейшего сквозняка.

Даже сегодня, в эту душную ночь, когда ртутный столбик по-прежнему держится у отметки восемьдесят по Фаренгейту и молнии вспарывают горизонт, она трясется от холода.

— Как можно мерзнуть в такую жару? — недоумевает Эдгар. Он покупает у Минни земельный участок. Обе карты «выходи из тюрьмы» у него, и банк ошибся в его пользу на 200 фунтов. Минни тоже преуспевает, торгуя с отцом на равных. Минетта опять в тюрьме.

— Как темно на дворе, — бормочет она.

— Конечно, — отзывается он. — Здесь же не город. Ты ведь скучаешь по городу?

Обвинение, не констатация факта.

Дом стоит на склоне холма: болото вверху, болото внизу, болото вторгается на тропинку, бегущую от вершины к подножию. Все окна распахнуты настежь, заходи кто желает, дом с его обитателями во власти Неведомого: все тайные силы, что стремятся с холма в долину, проносятся сквозь него. Так думает Минетта. Как она смеет так говорить? Она, горожанка, заслоняет Эдгару свет его ожиданий, она не дает ему чувствовать, впитывать от земли первозданные силы!

У Эдгара дар: под его пальцами все растет словно в сказке. Видели помидоры, выставленные у него в витрине, на Музейной улице? Потрясающе!

— Может, лучше закрыть окна? — говорит она.

— Зачем? — спрашивает он. — Минни, скажи, ты хочешь закрыть окна?

Та равнодушно пожимает плечами, чересчур раздосадованная своей промашкой (она прозевала принадлежащий отцу отель на Нортамберленд-авеню), чтобы интересоваться такой чепухой. В Минни очень силен дух конкуренции. Эдгар изумляется этому, не замечая того же в себе.

— Почему ты стремишься отгородиться от ночи? — допытывается он.

— Я не стремлюсь, — отпирается Минетта. Но это неправда. Конечно, стремится. Наверху беспокойно ворочается, хнычет во сне Доля. Минетту подмывает встать и пойти к ней, закрыть окно — от темных кивающих роз, шепчущих о несчастье, но разве она посмеет? Ее очередь бросать кости. Рука дрожит. Еще пять очков. Она берет карточку с надписью «шанс». Второй приз в конкурсе красоты. 10 фунтов.

— С твоим-то облезлым носом, — смеется Эдгар. Минетта и Минни тоже хохочут. — И с такими щеками, совсем как у бедняжки Доли. Все же приятно, что в природе есть справедливость.

Раскат грома сотрясает воздух: секунда, другая, третья — снова молния, ветвистая, стрельчатая, змеится по небу к гряде одетых в туманное дубовое кружево ближних холмов.

— Люблю грозу, — говорит Эдгар. — Она идет к нам.

— Я закрою у Доли окно, — говорит Минетта.

— Она спит как сурок, — говорит Эдгар. — Прекрати суетиться и, ради бога, не попадай больше в тюрьму. Ты наводишь уныние, Минетта. Ну какой интерес, если кто-то один скупил все отели?

«Кто-то один» — разумеется, Эдгар, хотя дома Минни тоже раскиданы по всему полю.

Минетта попадает на клетку «общественная казна». Штраф 20 фунтов за превышение скорости, или возьми карточку с надписью «шанс».

Минетта выбирает «шанс».

Заплати взнос за школу. 150 фунтов.

Воздух все так же сух и недвижен. Беспрестанные чудовищные раскаты и полыхающие зарницы по-прежнему далеко, за холмами. С тихим скрипом отворяется дверь — сама по себе. Ни единого дуновенья: застывший, прокаленный жаром воздух.

— А-а! — не выдержав, в ужасе кричит Минни.

Во рту у Минетты пересохло от страха: она расширенными глазами смотрит на тьму за дверью.

— Гость! — восклицает Эдгар. — Входите, входите! — И изображает почтенье невидимому пришельцу: встает, гостеприимно отодвигает пустое кресло у дальнего конца стола. Что ж, дом открыт — для всех и вся, кто бы ни заглянул по пути, по дороге с вершины к подножию.

Рот у Минетты полуоткрыт, в глазах плещется ужас. Эдгар все замечает, усмехается с издевкой.

— Папа, не надо, — просит Минни. — Страшно.

Но Эдгара не остановить.

— Входите, — опять говорит он. — Располагайтесь как дома. Да смелее, не топчитесь у входа. A-а, у вас же нет глаз…

Минетта вскакивает. Карточные деньги, подхваченные первым порывом бури, порхают по комнате. Минни, истерично смеясь, пытается их поймать.

Минетта хватает твердую руку мужа.

— Прекрати, — умоляет она. — Хватит дразнить. Перестань.

Нет глаз! Эдгар, Минетта, Минни и Доля, что за слепец в вашем доме? Что грозит вашей жизни? Оглушительное громыханье — теперь, кажется, прямо над головой вспыхивают зарницы, чéртят небо рогатые молнии, затмевая электрический свет, сполохи скачут по белым стенам в стробоскопической пляске вселенской вакханалии — и вот, наконец, капли дождя, тяжелые, крупные, врываются с ветром в открытые окна и двери.

— Закрой их! — визжит Минетта. — Я сказала, закрой. Скорее! Минни, ну помоги же!

— Не паникуй. Собственно, что случилось? Маленький дождик. Ты ведь не боишься грозы? — вопрошает Эдгар, продолжая стоять где стоял, даже не двигаясь с места, чтобы помочь, — словно могучее дерево, противоборствующее потоку. Но Минетта — в кои-то веки — оставляет вопрос без ответа и вместе с Минни закрывает все окна и двери. Дождь перерастает в слепой ливень, по их лицам текут ручьи, платья намокли. Минетта бежит наверх, к Доле, захлопнуть окно, защитить от хлещущих струй. А Эдгар стоит, улыбаясь, глядя на фантастические, вспоротые молниями небеса. Его улыбка вдруг отрезвляет Минетту. Она понимает, что натворила. Она закрыла Его, Человека Без Глаз, заперла его в доме, вместе с ними, со всеми. И теперь, если даже он пожелает, захочет уплыть по тропинке в долину, он не сможет.

Минетта бежит к задней двери. Эдгар спокойно, с любопытством идет за ней следом.

— Почему ты открыла заднюю дверь? — интересуется он. — Ты же велела закрыть даже окна. Какая ты странная, Минетта.

Тьма, сырость, шум, страх придают ей храбрости.

— Это ты странный! Человек без глаз! — бросает она, отрывисто, возмущенно, как порой на работе, распекая кого-то за неумелость, взывая к здравому смыслу и справедливости. — Только подумать! Позвать в дом человека без глаз! Ну какой деревенский скажет такое? Ты ничего не смыслишь — ни в людях, ни в жизни, ни в природе. Ни в чем.

Мне дано больше, думает Минетта в самонадеянности безумства. Пусть я служу в рекламном агентстве. Пусть я греюсь у батареи, а не у пылающих углей и люблю замороженную пиццу больше, чем только что выловленную макрель. Зато я вижу мир таким, как он есть. И принимаю его. И знаю, чего не ведаю, не понимаю, а вот ты на это не способен. Мое женское тело, мое естество подвластно приливам, луне и солнцу, я, Минетта, недолговечная, крошечная частичка человечества, я живу по законам, которые чувствую смутно и бессознательно, но сознаю, что расплата за бунт — несчастье, а может, и смерть.

Безглазая тварь. Да, это он. Танифа. Ох, смотри, Танифа поймает тебя! Неуклюжее, слепое чудовище буша, подстерегающее неосторожных маленьких ребятишек, пожирающее мозги, кости, глаза — все без остатка. Дикие берега Австралии (какая же это природа, скажет Эдгар, — ни пестрых полей, ни соломенных крыш, только песок, голый берег и пальмовый лес) — вот где таится безглазая тварь, вот обиталище Танифы. Гляди, Танифа поймает тебя! Так Минетта в детстве — ей было столько же, сколько сейчас Доле, — пугала своих малолетних врагов. Этому ее научил отец, заботливый друг и советчик. Они испугаются и отстанут, сказал он, и перестанут тебя дразнить. Отец, могучий как дерево, ноги точно колонны. Минетта цеплялась за них до конца, пока он не вырвался и не ушел, бросив ее одну, на растерзание Танифе. Осторожнее, Танифа поймает тебя. Пожелай другим зла, и воздастся тебе. По заслугам.

— Ты ничего не понимаешь, ничего, — повторяет она. — Ну какой деревенский станет сидеть с открытыми окнами, когда на дворе уже ночь, и пригласит в дом невидимку? К тому же без глаз.

Эдгар разъярен. Он бросает на Минетту ледяной взгляд, поворачивается и удаляется через открытую дверь под дождь — ливень уже поутих, хотя еще припускает время от времени, — и бросается навзничь на траву, раскинув руки и лицом к небесам, жадно глотая воду, шум, ветер, впитывая природу, соединяясь с содрогающейся вселенной.

Минни подходит к стоящей в дверях матери.

— Что он там делает? — с беспокойством спрашивает она.

— Сливается с природой, — сухо и холодно, стараясь не выдать себя ради ее же блага, отвечает Минетта. — Насквозь ведь промокнет.

Дождь сменяется градом, ледяные горошины барабанят по стенам, как пулеметная очередь. Эдгар ныряет в дом, проходит на кухню и вытирает волосы посудным полотенцем: он едва сдерживает злость.

— Будем играть дальше, а? — ноет Минни, стоя в дверях. — А, мам? Деньги только чуть-чуть подмокли. Я их все собрала.

— Нет. Пусть твой папа сначала поставит на место стул.

— Какой стул, Минетта? — Эдгар настолько взбешен, что обращается к ней без обычных обиняков. Отдых безнадежно испорчен, Минетта сознает это.

— Кресло с решетчатой спинкой. Ты усадил в него эту ночную тварь! — кричит Минетта сквозь рев бури; двум смертям не бывать, но теперь уж она заплатит за все. — Сейчас же поставь его так, как оно стояло.

Указывать Эдгару? Какое безрассудство.

— Ты рехнулась, — говорит он серьезно. — И за что только судьба посылает мне ненормальных?

Первая жена Эдгара, Хэтти, попала в психиатрическую лечебницу через год после свадьбы и уже не вышла оттуда. Хэтти была просто невыносимой, если верить Эдгару.

Она — ненормальная? Но что же нормально в этом безумном мире? Эти кости, снова и снова отправляющие Минетту в тюрьму, Эдгара — в гонку по игральной доске, в погоню за деньгами, землями, властью, заставляющие Минни лавировать между ними, но всегда ближе к отцу, чем к матери, идти за ним по пятам, усваивая привычки, которые станут натурой, — что может быть безумнее их? Однако, как ни странно, Эдгар подходит к креслу с решетчатой спинкой и аккуратно задвигает его на место.

— Прекратите, мне страшно! — кричит Минни. — Прекратите, вы, оба!

Минетта хочет сказать: «А теперь скажи, чтобы он ушел», но губы не повинуются ей. Эта капля переполнит чашу. Признание факта рискованно: оно облекает плотью несуществующее.

Эдгар оборачивается. И понимающе улыбается — усмешкой нормального человека, снисходящего к выходкам безумца. Затем снимает с вешалки плащ Минетты, хотя на нем самом все равно нет ни единой сухой нитки, и бежит сквозь ветер к машине, проверить, закрыты ли окна.

Минетта дорожит своим плащом. Он от Бонни Кашен и обошелся ей в сто двадцать фунтов, хотя для Эдгара он стоит только пятнадцать с половиной: было двадцать три, но его уценили. Минетта пока не попадала в нем под дождь и не знает, выдержит ли он такой ливень. Однако возразить Эдгару она не может. Он только взглянет на нее с откровенной неприязнью и скажет: «Но я думал, он от дождя. Ты говорила, что это плащ. Если это действительно плащ, почему нельзя ходить в нем под дождем? Или ты солгала? И это вовсе не дождевик?»

Минетта скорее готова лишиться дождевика, который может сесть от воды, чем выслушать такое. Действительно глупо — тратить деньги на бесполезную тряпку в ущерб всему остальному. Эдгар, конечно, прав. Был бы прав, если бы знал. Минетта сама не может порой понять, зачем столько лжет.

Голова у нее идет кругом.

Кресло в конце стола выглядит пустым. Человек без глаз убрался из дома; фигура Эдгара, бредущего вдоль живой изгороди в наброшенном на голову дождевике, смутно маячит в густой дымке капель. А вдруг в него попадет молния? И он рухнет замертво? Нет. Никогда. Если окна машины открыты, кто виноват? Она? Или Минни?

— Я попросил бы тебя следить за Долей: она не захлопнула дверцу.

Значит, все же ее вина, она — мать Доли.

— И почему ты не разбудила ее? Такая великолепная гроза.

И он бежит наверх (Минетте в жизни не стать такой же примерной матерью) разбудить разомлевшую, отяжелевшую ото сна младшую дочь, показать ей грозу и, посадив на колени, объяснить природу и действие электрического разряда; Минетту он полностью игнорирует. Когда Эдгар недоволен — а недоволен он почти постоянно, ибо в Минетте столь много возмутительных качеств, — он предпочитает просто не замечать ее.

Эдгар, Минетта, Минни и Доля вместе наблюдают грозу из окна. О счастливые семьи!..

Гроза уходит, и канонада, гремя и сверкая, вскоре перемещается за холмы. Неожиданно гаснет свет. Где-то повреждена линия. Никто и вскрикнуть не успевает, даже Доля. Просто в доме вдруг воцаряется тьма. Но как непроглядна она на природе…

— Итак, — говорит Эдгар. — Где спички? Где свечи?

В самом деле, где же они. Дрожащая Минетта безуспешно пытается отыскать их, ощупью передвигаясь по безмолвному, населенному призраками дому. Как глупо — видеть, что надвигается буря, знать (наверняка!), что грозы в деревне чреваты перебоями с электричеством, и не отложить заранее свечи и спички! Эдгар находит пропажу; он знал, знал с самой первой минуты, где они.

Все идут спать. Эдгар и Минетта поднимаются по лестнице. Он молчит. Он не желает с ней разговаривать. Минетта сама заводит разговор.

— Ну, — говорит она, — тебе еще повезло. Он всего-навсего выключил свет. Этот твой человек без глаз.

Он не утруждает себя ответом. Что можно сказать сумасшедшей? Все бессмысленно.

Эдгар спит, отодвинувшись на край двуспальной кровати, враждебный и неприступный даже во сне. Так будет еще ночи четыре, а может, и пять. Минетта лежит с открытыми глазами около часа, потом все же проваливается в тупое, не приносящее свежести забытье.

С утра она деланно улыбается и оживленно щебечет, словно светская леди в модном универсаме. Дети ничего не должны замечать. Подметая перед завтраком пол, она обходит кресло с решетчатой спинкой. Человек без глаз испарился, но что-то витает в воздухе.

Эдгар готовит завтрак. При детях он чопорно вежлив, но наедине с Минеттой хранит ледяное молчание, упорно не замечая ее заигрываний. И она умолкает тоже. Он украшает яичницу лютиками и ставит на стол перед девочками. Попробуйте. Минетте смутно запомнилось, что лютики ядовиты, она где-то читала об этом и робко лепечет о своих опасениях, и Эдгар демонстративно кривится. Больше она не произносит ни слова.

Лютики, разумеется, не приносят вреда, никто ими не отравился. Конечно, она просто напутала. К ленчу Эдгар приготовит омлет, салат из лютиков и крапивный суп. Это будет занятно, говорит он. Жить от земли — все равно мы все к этому скоро придем.

Минни и Доля хихикают и визжат, срывая крапиву. Если сжать покрепче, она не так жалит. Минетта тоже смеется за компанию, хотя сердце ее ноет от боли. Дети любят отца. Отец любит детей.

После ленча — омлет из роскошных, свежих, питательных деревенских яиц (правда, белок жидковат и растекается в миске, и Минетте понятно, что этим яйцам по меньшей мере дней десять, но понятно и то, что разумнее промолчать), салат из лютиков и отварная крапива, очень похожая на шпинат, — Эдгар говорит: сегодня мы едем на Камбер-хилл, к поселению железного века. Доля хнычет, вообразив кишащих на склонах Железных людей, но Минни успокаивает ее: чепуха, несколько кочек да рытвин в жесткой траве, могильные холмики и заброшенные раскопки, ну и, конечно, пейзаж, а если вдруг повезет — парочка древних кремней.

— А зачем тогда туда ехать? — удивляется Доля, но ей никто не отвечает. — Мы пойдем ножками? А там будут коровы? Я натерла мозоль.

— Что в имени, то и в натуре, — констатирует Эдгар.

Минетта задумывается: интересно, что же первично. В рассеянности она сует Минни и Доле фасованное печенье. Эдгар возражает. Искусственный сахар, фабричная дрянь, разрушающая зубы, пищеварение, нравственность. Какая она мать?

Минетта хочет сказать: «Они же голодны», но не осмеливается, зная ответ наизусть. С чего они голодны? Они только что ели.

В машине Долю тошнит, потом тошнит Минни. Тошнит не сильно, и обе аккуратно освобождают желудок, высунувшись из машины. Эдгар не останавливается. Он говорит:

— Не надо было давать им печенья. Я знал, чем это кончится, — но все же сбрасывает скорость.

Эдгар, Минетта, Минни и Доля. Печенье, лютики и отварная крапива. Что-то лишнее, чем-то приходится поступиться.

Они объезжают вокруг холма, прекрасного в своей первозданной дикости. Трава на нем мокрая от ночного ливня. Это природная крепость: землистые склоны отвесно срываются вниз от широкой площадки плато, усеянного курганами, меж которых мирно пасутся овцы. Некогда здесь жили и умирали люди, печалились, радовались, отражали врага — и уходили навеки, оставляя под низким куполом неба частичку себя, загадочную и непостижимую.

Эдгар ставит машину в четверти мили от дороги, ведущей через каменистую равнину к холму и огибающим укрепления тропкам. Путь будет неблизкий. Минни отказывается идти, это ее привилегия — папиной дочки. Она останется в машине слушать радио. Передача о природе, о повадках сарычей, успокаивает она отца.

— Мы уйдем часа на два, — предупреждает Минетта.

— Так надолго? Всего лишь маленький холмик.

— Там будет много интересного. Кремни. А может, окаменелости. Ты твердо решила?

Минни кивает; в отрешенных глазах затаенный огонь упорства.

— Не уговаривай, Минетта, — говорит Эдгар. — Не хочет, не надо. Ей же хуже.

За весь день это первая фраза, обращенная к ней. Она радостно улыбается и кладет ладонь на руку Эдгару. Но он игнорирует этот жест. Неужели она считает, что его недовольство испарится так быстро? Такая нечуткость только продлит его гнев.

Их трости лежат на заднем сиденье машины: узловатый сук фруктового дерева — собственность Минетты, у Эдгара — традиционная терновая трость (вещь старинная, ручка вырезана в форме собачьей головы; Минетта купила ее в подарок ко дню рождения, когда Эдгару исполнилось сорок два. Слишком дорого, сказал он по поводу пяти фунтов, хотя на самом деле трость стоила двадцать), а для Минни с Долей — неблагородные, хоть и крепкие ветки какого-то безымянного, не прославившего себя растения. Эдгар вручает ветку Доле, достает терновую трость — и уходит. Минетта берет свой фруктовый сук и плетется за ним. Какая чудовищная немилость.

Эдгар великолепен на фоне неярких красок холма — высокий и длинноногий, с ржавой шапкой волос, в летних оранжевых брюках и красной рубашке. Он шагает размашисто, перепрыгивая с кочки на кочку, с камня на камень. Его черная трость без устали хлещет стебли крапивы, чертополоха и ветви дрока. Доля, в голубом анораке, семенит рядом на толстых коротких ножках, пухлая, маленькая, жизнерадостно-храбрая, запинаясь о палку, но упорно не желая с ней расставаться.

Однако вскоре она отстает и тащится с матерью, которой можно пожаловаться на кусачие листья крапивы и коровьи лепешки. Минетта сжимает ее твердую, сухую ладошку. И черпает в этом успокоение. Эдгар, избавившись от обузы, уходит так далеко, что превращается в смутную тень, только изредка возникающую на могильном холме, из-за дерева или стены.

— Но здесь нет никаких Железных людей, — говорит Доля. — Одна крапива и овечьи орешки. И коровьи блины, просто на каждом шагу. Только вот и коров что-то нету. Наверно, они невидимки.

— Железные люди давным-давно умерли.

— Тогда зачем мы пришли сюда?

— Подумать.

— О чем?

— О прошлом, о настоящем, о будущем, — говорит Минетта.

Поднимается ветер, его влажные струи хлещут в лицо. Солнце скрывается, и холмы теряют все краски. Серый мир, окрашенный в цвет тоски и уныния. Скоро зима, думает Минетта. Вот и еще одно лето прошло. Облака опускаются совсем низко и лежат под ногами туманной грядой. Минетта ничего не видит вокруг — ни впереди, ни сзади. Не охватывает страх: Эдгар пропал.

— Может, там злые коровы, — шепчет Доля, — а мы их не видим.

— Стой здесь, — говорит ей Минетта. — Стой и не двигайся. — И хочет бежать вперед, вернуть Эдгара, но точно по волшебству он появляется, и недалеко — крикни, услышит, — на соседней тропинке, которая неминуемо увлечет его в новый виток вокруг нижней линии укреплений.

— Я отведу Долю обратно в машину, — кричит она.

Он удивленно оглядывается.

— Зачем?

И, не дождавшись ответа, вскарабкивается на холмик и исчезает.

Затем, хочется ей крикнуть вслед, что мне уже сорок, мне жутко и одиноко. Затем, что вчера у меня начались месячные, и мне больно. Затем, что мой старший ребенок сидит в машине, один, среди дождя и тумана, а младший хнычет, дрожа от холода и от страха перед таинственными невидимками на этом мглистом холме. Затем, что еще немного, и я уже никогда не найду дороги обратно. Затем, что здесь, на вершине, когда-то гремели сраженья и люди, что были счастливы, умерли, но осталось нечто такое, в сравнении с чем Танифа, слепое чудовище джунглей, белых затерянных берегов, — образец добродетели.

Однако она молчит: все равно он ушел.

— Мы пойдем обратно к машине, — говорит она Доле.

— А где наша машина? — спрашивает та. Вопрос по существу.

— Мы разыщем ее.

— И папа придет?

— Да, только попозже.

Напряжение Минетты передается и Доле: может быть, само место вселяет необоримый, все возрастающий страх. Доля бежит впереди, не спотыкаясь, не жалуясь, сквозь крапиву, мимо колючей проволоки, стараясь держаться подальше от пасущихся за загородкой, наконец-то обретших живую плоть коров.

Прошлое. Минетта — ровесница Доли — бежит впереди рыдающей матери вдоль одинокого берега к их одинокому дому. Отец — виновник этого одиночества. Человек без глаз, на горе Минетте, на беду матери. Чьи-то твердые взрослые руки разжимают объятья маленькой Минетты, отчаянно цепляющейся за отцовские ноги. Чьи? Она не знает. Отец уходит, с кем-то чужим, от рыдающей Минетты, от всхлипывающей жены. Потом оказалось, что палец у Минетты сломан. Отец не вернулся. С той поры воскресенья вдвоем. Минетта и мать храбро пытаются развеселить друг друга, но какой прок от колченогого стула? Две ноги — не опора, если нет третьей.

Настоящее? Мгла и туман, впереди, позади, и безжалостный ветер, насмехающийся над несчастьями Минетты. Минетта и Доля бредут, держась друг за друга. Но тучи разрываются — и перед ними дорога, на дороге — машина. В какой-то сотне шагов. В машине, сияя золотом волос, дремлет невредимая Минни.

— Земля! — нелепо кричит Минетта, а Доля, вернувшись к нормальной, хотя и непривычной реальности, вдруг садится на землю и не желает сделать ни шагу. Минетта вынуждена прибегнуть к угрозам, посулам и уговорам, чтобы водворить ее в машину.

— А где папа? — недовольно спрашивает Минни.

Это у них обычный вопрос. И второй: «Что с тобой, мамочка?»

— Мы устали и захотели вернуться, — говорит Минетта. — Думаю, папа долго еще не придет. Он никогда не торопится.

Минетта глядит на часы. Половина пятого. Их не было полтора часа.

— Не раньше шести.

Обычно Эдгар гуляет по три часа. Лучше сразу приготовиться к худшему, чем обречь себя на томительное ожидание.

— А что мы будем делать?

— Слушать радио. Читать. Размышлять. Беседовать. Ждать. А там, наверху, очень красиво. Чудный вид.

— Я любуюсь им уже три часа, — ворчит Минни и, смирившись, вздыхает: — Ну ладно.

— Хочу есть! — объявляет вдруг Доля. — Хочу леденец в сахаре.

— Идиотка, — говорит Минни сестре. — Маленькая идиотка.

Ничего — кроме пустынной дороги, холмов и тумана. Минетта не умеет водить. Эдгар считает, ей учиться нельзя: она погубит себя и других. Если б до ближайшей деревни можно было добраться пешком, Минетта взяла бы с собой детей, напоила их чаем. Но деревень поблизости нет. Минетта и Минни, обследовав карту, убедились в этом печальном факте. К счастью, Доля находит муравейник. А Минетта с Минни играют в слова. Минетта хлопочет и суетится над ними, заслоняя незыблемой стеной от отчаяния и одиночества.

Пять часов. Возвращается Эдгар. Во всем своем великолепии возникая из мглы — совсем не с той стороны, откуда ждала его Минетта. На лице играет улыбка.

— Замечательно, — говорит он. — Не понимаю, почему ты вернулась, Минетта.

— Мамочка испугалась коров, — объясняет Доля.

— Твоя мама боится всего, — говорит Эдгар. — А я боюсь, что она просто несовместима с природой.

Они садятся, и машина срывается с места. Эдгар затягивает: «Пошел косец на сенокос, и с ним собака…»[39]. Остальные подхватывают. Ах, счастливые семьи! Чашку чаю, мечтает Минетта. С какой радостью она бы выпила чашку чаю, от которого портится нравственность, и съела бы целую гору сандвичей, от которых портится талия, и еще тарелку этих дурацких, политых глазурью пирожных в какой-нибудь уютной бревенчатой чайной, каких полно в окрестных деревнях. Когда она в последний раз пила чай? Сколько лет назад? Эдгар не признает чая: зачем портить себе аппетит. Чай — это наркотик, говорит он, национальное бедствие. Глупейший напиток, не содержащий ни капли питательного вещества, засоряющий желудок танином. Чай! Минетта, ты хочешь чаю? О нет, конечно же, нет. Эдгар прав. Ее мать скончалась от рака желудка, выпив тысячи тысяч таких же вот чашек в поисках утешения. Как знать, может, они и впрямь утешали ее — за неимением секса. Пение обрывается. Минетта на заднем сиденье молчит: она беззвучно рыдает. А Долю сморила усталость. Ночь выдалась беспокойная.

Будущее? Такое же, как прошлое, как настоящее. Девочки без отцов плачут до конца своих дней. Разве Эдгар повинен в ее слезах? Она просто сваливает на него вину. Он частенько твердит ей об этом. Доля и Минни не потеряют отца. Минетта никогда не допустит этого. Она может проплакать всю жизнь — Минни и Доля должны смеяться. Правда, смех дочерей, когда они вырастут и поймут, окрасится жалостью, а то и презрением — к собственной матери, примирившейся с такой жизнью. Минни и Доля, спасенные от понимания.

Я — жертва судьбы, потерянное поколение, думает Минетта. Таких миллионы. Я — прослойка, защищающая безмятежное будущее от горестей прошлого. Лучше бы мне умереть, но и в жизни я тоже могу еще пригодиться.

Она что-то мурлычет Доле, болтает с Минни.

Эдгар, Минетта, Минни и Доля. Лишних нет, каждый — незаменим.

Вечером, когда Долю укладывают в кровать, а Минни достает игральную доску, Эдгар словно бы невзначай направляется к креслу с решетчатой спинкой, и Минетта садится играть в «Монополию» и «Счастливые семьи»[40], с Человеком Без Глаз.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Молодежное течение конца 60-х годов, сродни хиппи. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Лорд Бичинг — инициатор ликвидации нерентабельных пассажирских линий на железной дороге.

3

Р. Браунинг. Музыкальный инструмент.

4

Библия. Новый завет. Первое послание к Коринфянам; 13, 12.

5

Ссылка на народную детскую прибаутку:

Где король? На троне,

Денежки считает,

Королева в спальне

Пряник доедает.

6

Иные времена — иные нравы (лат.).

7

Екклесиаст; 12, 1.

8

Британская пацифистская организация.

9

Основан в 1935 году для издания дешевых книг левого толка.

10

Общеполитический еженедельник.

11

Ежемесячный журнал по декоративно-прикладному искусству для художников и коллекционеров.

12

Популярные развлекательные журналы.

13

Литературный журнал (1936–1946), печатал главным образом молодых авторов.

14

Перевод А. Голембы.

15

Организация, объединяющая женщин, которые живут в сельской местности.

16

Романс на стихи Р. Бернса.

17

Во время войны благотворительная Ассоциация зрелищных мероприятий устраивала для военнослужащих выездные концерты, праздники и т. п.

18

Предметы первой необходимости выпускались в военное время по государственной спецификации и продавались по твердой цене.

19

«Аэртекс» — фирменное название хлопчатобумажного сетчатого трикотажа.

20

Многоосный грузовик, какие часто используют для международных перевозок.

21

Бездомные, которые самовольно занимают пустующее жилье, а также участники движения в их защиту.

22

Портобелло-роуд — уличный рынок в Лондоне, известен своими антикварными лавками.

23

Город в юго-восточной Англии.

24

Тушеное мясо (франц.).

25

Судный день, еврейский религиозный праздник.

26

По традиции, еврейские девушки, выходя замуж, должны брить голову и носить парик.

27

Район Лондона.

28

Уильям Этти — английский художник (1787–1849).

29

Христианка (жаргон. пренебрежит.).

30

Милой мамочке (франц.).

31

Боже мой (франц.).

32

Старинная детская считалочка. Перевод Р. Сефа.

33

Детская считалочка. Перевод Р. Сефа.

34

«Кристиз» — лондонская аукционная фирма, торгует преимущественно произведениями искусства.

35

«Олдуич» — театр в Лондоне; с 60-х годов приобрел известность постановкой современных и «спорных» пьес.

36

Современный британский писатель-экзистенциалист, был особенно популярен в начале 60-х годов.

37

Белгрейвия — фешенебельный район Лондона неподалеку от Гайд-Парка.

38

Челси — фешенебельный район в западной части Лондона, известный как район художников.

39

Шуточная песня.

40

Карточная игра особыми картами, с изображением людей, которых располагают по семьям.

Content

Фэй Уэлдон
Подруги

ПРЕДИСЛОВИЕ

Подруги

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

Рассказы

УИКЕНД

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЕЛКА

ЭНДЖЕЛ, ВОПЛОЩЕННАЯ НЕВИННОСТЬ

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ГЛАЗ

Примечания