Внуков Николай Андреевич

Наша восемнадцатая осень

Николай Внуков

Наша восемнадцатая осень

Есть селение Эльхотово в Северной Осетии на Кавказе. С двух сторон оно сжато Сунженскими горами, Белые саманные домики под черепичными крышами тонут в садах. Канавы и пустыри заросли конским щавелем и крапивой. За крайними домами ворчит, перекатываясь через камни, Терек. А в самом селении тишина. Изредка прогрохочет по шоссе: грузовик с кузовом, до краев наполненным желтыми кукурузными початками. Пронесется пассажирский автобус. Промчится по одноколейке железнодорожный состав на Орджоникидзе. Качнутся под ветром тонкие седые тополя, и снова — тишина, горы, солнце… Ребята, играющие в долине Терека за селением, часто выкапывают из земли винтовочные гильзы, перержавевшие обоймы и скрученные, зазубренные кусочки металла. Только по рассказам дедов они знают, что это — следы того боя, который прогремел над селением в сентябре 1942 года. Много лет спустя мне вновь довелось побывать в тех местах, пройти по долине Терека, постоять на новом мосту, увидеть те горы, и я вспомнил, как все это было…

Автор

Светлой памяти школьных моих товарищей, не пришедших с войны

1

Я томлюсь у доски. Пишу доказательство этой несчастной теоремы, но получается не то, что нужно; стираю написанное сухой тряпкой и снова пишу, и с ужасом замечаю, что опять получается не то, и снова стираю. Белая меловая пыль носится вокруг меня, от нее щекотно в носу и першит в горле. Я весь в белом, как мельник. За спиной тревожно замер класс, затих Борис Александрович, А я снова пишу на доске какую-то белиберду и боюсь оглянуться, боюсь увидеть лица ребят и особенно — лицо математика.

Идет последний, контрольный опрос перед концом четверти. Решается судьба самой важной для меня оценки. Решается — быть или не быть, И вот на тебе — так глупо, так примитивно попался, Ведь я наизусть знаю ее, эту теорему, Но рука почему-то выводит на доске глупые, скачущие строчки;

Жил-был на свете

Серенький котик,

Серенький котик

У девочки Жени…

В голове противный пустой звон, Ни единой мысли нет в голове, только эти проклятые строчки.

Что же это со мной творится, что?

В классе грозная тишина, Даже математик не приговаривает как обычно: «Так-так-так…» и не стучит пальцами по столу. Хоть бы застучал, хоть бы кашлянул, хоть бы скрипнул стулом…

А за окном уже вечереет и стоят печальные, поникшие клены на пустынном школьном дворе.

Только бы не увидел Борис Александрович то, что я вывожу на доске. Я пытаюсь заслонить написанное своим телом, стираю прямо ладонью, но пальцы, пересохшие от меловой пыли, издеваясь надо мной, снова выписывают:

Жил-был на свете

Серенький котик…

Тишина сзади становится еще глубже, еще острее. От нее замирает тело, приостанавливается дыханье.

…А может быть, я схожу с ума?

Может быть, все ребята, и девчонки, и Борис Александрович видят это и оттого так страшно молчат?

Я сжимаю мел в кулаке и, глубоко вздохнув, оборачиваюсь.

Класс пуст.

Тусклые, затянутые пылью парты стоят тремя мертвыми шеренгами. Серой пудрой припорошен учительский стол, К нему плотно придвинут стул, залитый чернилами. На стене вместо портрета Ньютона картинка с двумя купающимися девочками и немецкой надписью: «Анна унд Марта баден». Кто ее принес сюда? Для чего? Никогда раньше в нашем классе не было этой картинки.

Я прислоняюсь спиной к доске. Жуть ползет ко мне из серых углов. Ноги словно приклеились к полу, От затылка к лопаткам опускается мелкая дрожь. Мел выпадает из моей руки, катится по полу, и стук его похож на треск мотоцикла.

Невидимый Борис Александрович хватает меня за плечи и сильно встряхивает.

— Повестка! Ты слышишь? Повестка!

Я пытаюсь вырваться из его рук, но он холодными проволочными пальцами снова хватает меня:

— Повестка!

Я делаю рывок назад, ударяюсь головой о доску и открываю глаза. Надо мной стоит мать, Это она сдернула с меня одеяло. У нее бледное, испуганное лицо, В руке голубой листок бумаги.

Я ничего не понимаю спросонья.

— Да повестка же! — повторяет мать. — Распишись. Он ждет.

— Кто ждет? Какая повестка?

— На войну, — говорит мать, и голос у нее странно сдавлен. Листок у меня в руках. Маленький голубой листок, В промежутки между типографской печатью фиолетовыми чернилами вписаны слова. Вписана моя фамилия.

Гражданину Пономареву Иллариону Алексеевичу надлежит в шестичасовой срок (до шестнадцати ноль-ноль) явиться в городской военный комиссариат, улица Красная, 10, В случае неявки — ответственность по закону военного времени.

Иметь при себе приписное свидетельство, кружку, ложку, полотенце, мыло, зубную щетку, смену белья и двухдневный запас пищи.

Военком подполковник Коростелев.

— Распишись здесь. — Мать тычет пальцем в отрывной талон.

На корешке повестки так и напечатано: «Отрывной талон. Возвращается в военкомат».

Я шлепаю босыми ногами к письменному столу, ищу среди старых школьных тетрадок карандаш. Мельком взглядываю в окно.

У плетня нашего сада, у самой калитки, стоит серый от пыли мотоцикл. В седле, опираясь одной ногой о землю, сидит военный в зеленой фуражке. Фуражка придерживается ремешком под подбородком. Гимнастерка крест-накрест перехвачена ремнями, В выцветшей зеленой петлице тускло светится красный треугольничек. Значит, это младший сержант. Лицо у него темное, обточенное ветром, застывшее. Он ждет, слившись со своим мотоциклом, безразлично глядя в наш сад серыми, усталыми глазами.

Я нахожу карандаш, царапаю на талоне повестки свою фамилию. Грифель ломается на росчерке, Я смахиваю обломок на пол и как есть — в трусиках и майке — выбегаю во двор.

Мотоциклист протягивает руку в черной краге. На меня он не смотрит. Видимо, ему до чертиков надоело все это. Видимо, он с рассвета гоняет по городу.

Он выхватывает у меня талон, засовывает его в планшет, бормочет:

— Копаетесь, черти…

Потом бьет ногой пусковую педаль, будто пришпоривая мотоцикл. Двигатель взрывается оглушительным треском. Черные краги плотно ложатся на концы никелированных рогов.

— Приписное смотри не забудь!.. — бросает мотоциклист, И облако пыли и синеватого чада уносит его дальше по улице.

В кухне меня обнимает мать. Лицо у нее мокрое, глаза красные.

— Может быть, это ошибка, — шепчет она. — Может быть, они что-то там перепутали. Тебе еще через два месяца восемнадцать, а призывают только с восемнадцати… Надо сходить, выяснить…

Я перечитываю повестку: «…надлежит в шестичасовой срок…».

Это приказ.

Первый в жизни военный приказ, который я обязан выполнить. И никаких путаниц. Я ни разу не слышал, чтобы в военкомате ошибались.

Мать начинает суетиться. Она то бросается на кухню, то к шкафу с одеждой, то выбегает во двор, и все у нее получается как-то невпопад, не так, как всегда. И на меня она смотрит какими-то странными глазами, как будто я уже навсегда обречен. Меня это злит, и в то же время я понимаю ее; она остается одна, совсем одна в доме.

— Ты ешь побольше, — говорит она, когда я усаживаюсь за стол, и придвигает ко мне сковородку с картошкой и кофейник. Сама она ни к чему не прикасается, просто сидит напротив и смотрит, как я выбираю из картошки вилкой румяные кусочки сала. Мне тоже не особенно хочется есть. Только сейчас до меня доходит, что я долго, очень долго не увижу наши уютные комнаты, наш сад, нашу тихую улицу, наш город.

— Тебе лучше надеть старый костюм, — говорит мать. — В части вам выдадут обмундирование, а все гражданское сожгут. Они всегда так делают.

Я выпиваю кружку горячего кофе с молоком и начинаю собираться, В кладовке нахожу свой старый рюкзак, сильно полинявший от дождей и солнца. С этим рюкзаком я ходил в горы. Он был со мной в Баксанском ущелье и на Безенгийском леднике. Он видел тихий блеск Голубых озер и дышал воздухом Приэльбрусья. В нем я приносил из леса тронутую морозом рябину, янтарную алычу и рубиновый душистый кизил. Один из ремешков на карманчике оторвался, надо было пришить его, но я все время забывал. Ладно, можно обойтись и без ремешка, в крайнем случае его заменит веревочка. Кстати, не забыть иголку и нитку. Я знаю, как трудно без них в походах…

Фляжка у меня тоже есть. Хорошая, алюминиевая, обшитая серым шинельным сукном. Настоящая военная. Если намочить сукно, то вода в ней долго останется холодной даже в самый жаркий день.

И просто необходимо прихватить с собой перочинный нож. Интересно, почему в повестке ничего не сказано про нож? Ведь нож солдату так же необходим, как кружка и ложка, может быть даже он важнее. Нож у меня тоже отличный. Клинок длиной больше ладони, настоящий кинжал. Мне его сделал отец на заводе из чудесной подшипниковой стали. В классе все мальчишки пробовали свои перочинники на моем. Мы рубили лезвие лезвием, и на моем никогда не оставалось зарубок.

Мне хотелось бы взять и компас, но он, наверное, не понадобится. В армии далекие переходы никогда не делают в одиночку. Нет, пусть компас останется дома. Когда я вернусь, он так же будет лежать на столе, напоминая о лесе, Безенге и Голубых озерах.

Все отобранное я складываю на письменный стол.

Не должно быть ничего лишнего, и в то же время это должны быть самые необходимые вещи. Например, блокнот и два карандаша. Фотографии матери и отца. И еще одну крохотную карточку, которую я всегда носил в записной книжке. Ее подарила мне Тоня Селина в тот день, когда мы получали паспорта.

Мать приносит два носовых платка и две пары носков, чистеньких, еще теплых от утюга.

— Я там отрезала тебе кусок шпига и сварила десяток яиц. Хлеб мы выкупим в магазине по дороге, я попрошу, чтобы нам отпустили на два дня.

Что такое? Уж не думает ли она меня провожать? Терпеть не могу, когда кто-нибудь меня провожает! А особенно когда слезы и всякие глупые сентименты…

— Мама, — категорически говорю я. — На призывной пункт я пойду один.

— Хорошо-хорошо, — быстро отвечает она и исчезает на кухне. В письменном столе я нахожу свое приписное свидетельство, Маленькая, в четыре странички книжечка в серой бумажной обложке вроде членского билета санитарного добровольного общества. Фамилия, имя, отчество. Год рождения. В графе «Особые отметки» написано: «Окончил 110-часовую программу всевобуча при школе № 2».

Всевобуч — это всесоюзное военное обучение. Сразу после начала войны оно было введено по всей стране. Каждый служащий, каждый колхозник, каждый мальчишка в школе должен уметь стрелять, бросать гранаты, собирать и разбирать винтовку образца 1891 дробь 30-го года, владеть приемами штыкового боя, ориентироваться на местности и знать устав строевой службы. Каждая женщина или девушка должна уметь перевязать раненого, сделать искусственное дыхание, наложить шину на переломленную руку или ногу, а также по-пластунски вытащить раненого из боя.

Нам, мальчишкам, очень нравилось военное дело. Все на этих уроках было четко и до конца понятно, не то что на физике или на химии. Да и на каком еще уроке можно было пойти на стрельбище и расстрелять обойму настоящих боевых патронов по поясной мишени?

А вот девчонки военное дело не любили и старались всякими способами отвертеться от полевых занятий. Но им это редко удавалось.

Ну вот, кажется, собрано все, что нужно. Не так уж много. Совсем небольшая кучка вещей, Займет не больше половины рюкзака.

…Что же еще взять с собой? Может, какую-нибудь книгу?

Я подошел к этажерке.

Разноцветные томики тесным строем стояли на полках.

В самом низу те, что давно уже не открывались, те, которые мне покупали, когда я был в третьем и четвертом классах. «Соленый ветер» Лухманова, «Животные-герои» Сетона-Томпсона, «Таинственный остров» Жюля Верна…

Полкой повыше — те, которые покупал я сам, Это уже шестой класс. Стивенсон, Дюма, Фенимор Купер, Джек Лондон. Я зачитывался далеко за полночь, иногда до самого утра, и тогда шел в школу покачиваясь, плохо соображая, что делается вокруг. В те ночи я поочередно был то Джимом Хокинсом на острове сокровищ, то благородным д'Артаньяном, то отважным Ункасом или Мэлмутом Кидом. Я жил на атоллах южных морей в хижине под пальмовой крышей, бродил по улицам средневекового Парижа в компании веселых гвардейцев роты Дэзэссара, охотился на гризли в глубоких ущельях Аллеганских гор и грелся у костров в ледяных лесах Аляски. Это было золотое время первооткрывательства и романтики.

А в седьмом классе произошел резкий и неожиданный поворот, Я неистово увлекся Чеховым. Я охотился за его книгами повсюду, выменивал их на марки и на потрепанные выпуски Луи Буссенара, Райдера Хаггарда и Оливера Кэрвуда, невесть какими путями попадавшие ко мне. Вскоре Чехов занял целую полку. Здесь были тяжелые с золотом дореволюционные тома и простенькие сборники рассказов, обтянутые мышиного цвета дерматином, пухлые однотомники и совсем тоненькие книжечки, похожие на брошюры, Я с неохотой снимал их с этажерки. И если знакомые просили у меня почитать Чехова, я поспешно переводил разговор на Джека Лондона, Луи Жакольо или Густава Эмара, уверяя, что лучшего чтива нет на свете.

Верхнюю полку занимали Пушкин, Лев Толстой, Лермонтов и Куприн, А на той полке этажерки, куда обычно ставится вазочка с букетом цветов, лежали Сервантес и Александр Грин.

То утро, когда я покупал «Дон Кихота», было необыкновенно прозрачным. Такие утра бывают на Кавказе только в июне. Отец накануне получил зарплату и выдал мне долгожданные два рубля. Я сразу же помчался в город и поспел как раз к открытию книжного магазина. «Дон Кихота» я прочитал давно, и теперь мне хотелось иметь собственную книгу дома, И вот он наконец у меня в руках. Огромный том в коричневом переплете, том толщиною в добрый вершок. Я принял его из рук продавщицы с таким же благоговением, с каким рыцари, наверное, принимали меч во время посвящения. Я вышел из магазина, прижимая книгу к груди. Шел десятый час. Я был счастлив и сначала даже не обратил внимания на то, что люди не идут по тротуарам, как обычно, а стоят небольшими группами, напряженно к чему-то прислушиваясь, Я остановился возле одной из групп и тоже стал слушать. Звенящий металлом голос, который впоследствии мне так часто приходилось слышать, читал правительственное сообщение, Сначала я не мог вникнуть в смысл слов, грозно раскатывающихся по улице, Я воспринимал их отрывочно и бессвязно, как воспринимаешь обычно всякий текст, который слушаешь не сначала.

«…Немецко-фашистские войска без объявления войны… вероломно напали на нашу Родину… атаковали наши границы во многих местах… бомбардировали со своих самолетов наши города…».

«Германия? Нет, почему же Германия? Ведь у нас с ней договор о ненападении, — пытаюсь сообразить я. — Как же это они решились?..»

А серый рупор уличного динамика продолжал греметь:

«…подверглись бомбардировкам Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие города и населенные пункты…».

— Что случилось? — спросил я стоящего рядом со мной мужчину.

Он посмотрел в пространство поверх моей головы.

— Война.

Сообщение давно уже кончилось, уже начали передавать какую-то медленную, сжимающую сердце музыку, а люди все стояли, растерянные, оглушенные, не веря в то, что произошло.

…Прекрасно-безумный идальго из Ламанчи! Так получилось, что ты, поднявший копье свое против рутины и пошлости и против несправедливости человеческой, оказался связанным для меня с началом этой войны…

Нет, не надо никаких книг. Наверное, и времени не будет читать. Вот бинт надо взять. И маленький пакетик ваты. На всякий случай…

К двум часам все наконец было собрано.

Мать снова заставила меня сесть за стол. Поставила передо мною тарелку с котлетами, мисочку с малосольными огурцами, вынула из шкафа бутылку медовухи и стопки.

— За то, чтобы все было хорошо! — сказала она. — За то, чтобы поскорее кончился этот кошмар. За то, чтобы мы победили.

Медовуха приятно обожгла горло. Мать готовила ее по какому-то особенному рецепту — варила вместе мед, водку, корицу. Чудесные запахи после этого долго жили в комнатах. Последний раз мы пили медовуху, когда провожали на фронт отца. И вдруг я вспомнил, что тогда был точно такой же солнечный день, такая же стояла тишина в доме и у двери стоял такой же рюкзак, снаряженный для дальнего пути. И мать так же смотрела на отца, как смотрит сейчас на меня.

…Где-то сейчас отец? По каким дорогам носит его война? За последние три месяца он прислал только одно письмо…

— Ну, вот и все, — сказала мать, когда мы пообедали. — Время идти.

2

У ограды военкомата волновалась большая толпа. Во двор пропускали только призывников, провожающие оставались снаружи. Они тянулись через невысокий забор, перекрикивались с теми, кто находился внутри ограды, передавали какие-то свертки, перебрасывали яблоки.

День уже развернулся во всю ширину свою. Небо стояло над городом глубокое, синее. Солнце обдавало лицо сухим жаром, В редкой тени белых акаций, которыми был обсажен военкоматовский двор, на пыльной траве сидели и лежали призывники. Некоторые дремали, некоторые, развязав мешки, закусывали, У водопроводного крана, из которого текла немощная струйка воды, выстроилась очередь.

Я протиснулся через толпу во двор.

Призывная комиссия работала прямо под открытым небом. За канцелярскими столами, поставленными в ряд у стены военкоматовского здания, сидели военные в полевой форме и гражданские, Каждый стол был облеплен притихшей стайкой призывников.

Я подошел к первой стайке и стал слушать, о чем говорит седой, очень похожий на нашего учителя географии капитан.

— Ну, а кроме авиамоделизма и легкой атлетики ты чем-нибудь еще занимался? — спрашивал он худенького остроносого парнишку.

— Еще шахматами…

— В лапту он еще играет, — подсказал кто-то. — В чижика может, И в чехарду…

— Разговоры! — постучал рукой по столу капитан. — Я вас серьезно спрашиваю, Техникой увлекались?

— Не… — ответил остроносый. — Техникой не увлекался.

— Что ж, тогда в пехоту, — сказал капитан и сделал какую-то пометку в списке, лежащем перед ним на столе.

Мальчишку вытолкнули из стайки.

— Иди, инфантерия, не оглядывайся! Гордись! Пехота-матушка — царица полей! — крикнул ему вслед тот же шутник.

Мальчишка растерянно оглянулся, почесал затылок и побрел в здание.

— Только сейчас пришел? — спросил меня капитан. — Как фамилия? Пономарев? Это к четвертому столу.

За четвертым столом сидел гражданский. Я отдал ему приписное свидетельство, он быстро нашел в списке мою фамилию и, уперев в нее карандаш, спросил:

— В школе или во Дворце пионеров в каких-нибудь кружках занимались?

— В радиотехническом, — ответил я. — Только давно это было, Два года назад.

— Не имеет значения, — сказал гражданский. — Пойдете в связь. Он вывел против моей фамилии крупными буквами СВЯЗЬ, порылся в бумагах на столе и протянул сложенный вдвое листок.

— На медицинское освидетельствование. Вот ваша карточка.

— Где это? Куда идти? — спросил я.

— В помещение.

В здании было прохладно и тихо. После яркого сияния дня комнаты казались сумрачными. Только приглядевшись, можно было заметить, что здесь тоже работают, В одной из комнат на длинных столах с металлическими бортиками несколько военных чистили и смазывали винтовки, У окна рядком стояли ручные пулеметы на сошках. У самого входа — раскрытый ящик с патронами. Какой-то парень, сидя на корточках, набивал пулеметный диск. Заметив меня, он поднял голову.

— Из какой команды, приятель?

— Еще не из какой. Мне на комиссию, — сказал я.

— Направо по коридору, в самый конец, — ткнул он патроном в коридорные сумерки.

Не успел я войти в зал, где заседали медики, как меня окликнули. Это был Лева Перелыгин.

— Ларька, ты? Тоже повестка? Ну, брат, здорово; Знаешь, сколько здесь наших Восемь! Витя Денисов, Вася Строганов, Вовка Никонов, Генка Яньковский, Мишка Усков… Они там, во дворе, разве не видел? Тебя куда определили? В связь? Красота! Вместе будем, хотя все это очень условно. Давай раздевайся быстрее. Они тут пропускают, как по конвейеру.

Действительно, тут не медлили. Через десять минут, обслушанный и обстуканный со всех сторон, взвешенный и выверенный по оптическим таблицам, я уже одевался, и в графе «Заключение медицинской комиссии» на моей медицинской карточке стояло; «Годен к строевой службе».

Печальные дети, что знали мы,

Когда у больших столов

Врачи, постучав по впалой груди,

— Годен! — кричали нам, —

шутовски продекламировал Левка, и мы выкатились на зной и солнечный свет.

— Вот они!

— Привет новобранцам!

— Гвардейцам ура!

— Нет, ты на Левушку посмотри! Маршал! Генералиссимус!

— Посмотрела бы на него сейчас Галочка Щеглова!

— А Внучек-то, Внук!

— Вперед, и громче музыка играй победу!

Нас окружили ребята, задергали, затормошили. На минуту мне показалось, что мы не на призывном пункте, а во дворе нашей школы перед началом какого-нибудь большого похода в горы. У всех рюкзаки или вещевые мешки. Мишка Усков в спортивном костюме, с фляжкой на боку и с палкой в руке, У Витьки Монастырского на ногах мягкие синие тенниски.

Шумно, весело.

— Ребята, а что теперь?

— Ждать. Был приказ никуда не отлучаться. Ни на одну минуту.

— Это почему?

— Потому, что мы уже наполовину солдаты. И потому, что сегодня выходим.

— Куда?

— Черт его знает!

— Хлопцы, да мне ж отсюда рукой подать до дому! Всего две минуты.

— Попробуй, Попросись у тех, что стоят у калитки, может, выпустят. Слезу пусти, мамочку вспомни…

— Шутки шутками, ребята, а кто слышал сегодняшнюю сводку Информа? Наши оставили Георгиевск и Минеральные Воды.

— Отплюнься!

— Вот тебе и отплюнься. Официальное сообщение.

И сразу веселое настроение уносит, словно порывом холодного ветра.

— Ребята, ведь от Минвод до нас по шоссе что-то около сотни!

— Сто десять точно.

— Так какого же черта нас здесь с утра маринуют? Сразу бы оформили взводы — и айда!..

— Спроси у военкома. Он тебе все по-дружески выложит. От души.

— А кто там сейчас воюет, под Минводами?

— Тридцать седьмая армия.

— Какая тридцать седьмая? Там Девятая. Тридцать седьмая давно под Орджоникидзе.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, и все.

— Он племянник начальника генерального штаба. Ему дядюшка все секретные сводки по дислокации частей докладывает.

— Ну и дурак!

— А ты круглый, да еще в квадрате.

— Хватит, мальчишки! Мы не в классе, а на военной службе. Стыдно!

Это Витя Денисов. Тихий, миролюбивый Витька по прозвищу Голубчик. Комсорг нашего класса. Он и в школе всегда призывал к благоразумию и гасил самые горячие споры. Вот и сейчас после его слов мы сбиваемся в кучку и бредем к забору, в жидкую тень акаций. Плюхаемся в траву. Отдуваемся.

Ну и денек выдался сегодня! Как в Африке.

— Закурим, что ли? — предлагает Вася Строганов. — У меня есть «Пушка».

Мне почему-то не хочется курить. Да и не курю я по-серьезному. Просто балуюсь. После первой же затяжки у меня начинает кружиться голова и горло схватывает тошнота.

Я лежу на траве, привалившись спиной к забору, и думаю.

Если немцы заняли Минводы и Георгиевск, то теперь понятно, почему нас досрочно забирают в армию. Ведь почти всем ребятам нашего класса, как и мне, еще не исполнилось восемнадцати. Кто не дотянул месяца, кто двух или трех. Нас или бросят на оборону города, или, наоборот, выведут из города куда-нибудь подальше. Вероятнее всего последнее, потому что в городе есть гарнизон, а мы еще ни на что непригодны. Мы даже не знаем, как действовать в обороне или во время боя. Мы только умеем стрелять да чистить винтовки… Немцы будут наступать на город по двум самым удобным дорогам. Не дураки они, чтобы сунуться в горы. Из Георгиевска они пойдут, конечно, на Ново-Павловскую, а из Минвод на Пятигорск и на Баксан. За нашими спинами только одна удобная дорога — на Старый Лескен, Оттуда по шоссе можно добраться до Эльхотова или лесами пройти на Чиколу. А там прямой путь через Ардон на Орджоникидзе. Нет никакого сомнения, что в Орджоникидзе стоят наши части для обороны Крестового перевала. Наверное, к ним нас и припишут. Хотя… Странно, для чего нас распределяют по командам — кого в связь, а кого в пехоту? Наверное, правильно сказал Левка, что это условно. Нет, все-таки нас эвакуируют из города куда-нибудь и будут учить. Какие из нас солдаты без знания тактики и без всякого военного опыта?

Я высказываю свои соображения ребятам.

— Конечно эвакуируют. Ни шиша мы не стоим без обучения, — говорит Лева Перелыгин.

— Учить могут прямо в части, — предполагает Витя Денисов.

— А уведут, наверное, в Орджоникидзе. Там есть пехотное училище.

— Так тебя сразу в училище и определили. Держи карман!..

— Конечно в Орджоникидзе! На север пути нет, там везде фрицы, — говорит Миша Усков.

— А добровольцы, наверное, уже все под Ростовом солдатами стали. Не то что мы…

— Братцы, а на чем они нас повезут? — спрашивает вдруг маленький Гена Яньковский.

Гена очень не любит ходить пешком. Даже в школу, которая находится на той же улице, где он живет, он всегда приезжал на велосипеде.

— Мы поедем в голубых туристских автобусах с желтыми кожаными сиденьями. Если не веришь, сходи посмотри. Они стоят за туалетом. Четыре новенькие машины, — говорит Вова Никонов.

— Ребя, я уже два раза ходил и ничего не видел, — удивляется Генка. — Может, их перегнали в другое место?

— Сходи еще разок, может, увидишь.

Мы хохочем.

Все знают, что несколько дней назад Девятая армия, проходившая через город, реквизировала весь транспорт для перевозки раненых. Осталась только полуразбитая «эмка», принадлежащая горисполкому.

— Ребята, сколько от нас до Старого Лескена?

— Километров шестьдесят.

— А до Орджоникидзе?

— Напрямую сто тридцать пять.

— Если по тридцать километров в день, это будет четыре с половиной дня… — подсчитывает Вася Строганов.

— Ты что — по тридцать! Да у тебя через пятнадцать километров язык через плечо висеть будет!

— Под Старым Лескеном леса очень красивые, буковые! — мечтательно говорит Витя Денисов. — Мы с братом туда ходили. На Аргудан, Такие чащобы…

— Это на Аргудане-то буковые леса? Сплошной терн! Буком там и не пахло, — возражает Витя Монастырский.

— Ни буков там, ни терна, самый простой лес, вроде как у нас за Хасаньей, — лениво говорит Лева Перелыгин.

— Вот на Череке леса… — начинает Вова Никонов, но спорить никому не хочется, и все соглашаются, что на Череке лучшие леса в мире.

Мы лежим на траве. Вася Строганов лениво дымит своей «Пушкой», Витя Денисов закинул руки за голову, закрыл глаза и, кажется, дремлет. Гена Яньковский вытянулся рядом со мной, и лицо у него озабоченное, Если бы не было войны, мы через две недели пошли бы в школу, В десятый класс. А теперь какая уж школа. Еще весной девять городских школьных зданий из одиннадцати были заняты под эвакогоспитали, а в оставшихся двух занятия шли кое-как, да и то только в младших классах. Старшеклассников мобилизовали на оборонные работы. Мы тоже рыли целый месяц огромный противотанковый ров под Котляревской. Девочки наши, окончив краткосрочные курсы медсестер, работали в госпиталях. Они уже повидали войну, вернее — ее результаты. Они передавали нам рассказы раненых. Из этих рассказов мы узнавали такие подробности о боях, например за Ростов или Ставрополь, каких не было ни в одной из газетных сводок.

Однажды я зашел за Тоней Селиной на Школьную улицу. Еще накануне мы уговорились пойти в кино в клуб «Ударник». Там обычно гнали военную кинохронику, а под конец угощали каким-нибудь новеньким фильмом из довоенной жизни. Администрация клуба никогда не сообщала заранее, какой будет фильм. На объявлениях просто писали: «Звуковой художественный», и это было даже интересно — не знать, что будешь смотреть. Как-то мы два вечера подряд путешествовали с детьми капитана Гранта по тридцать седьмой параллели, Зато в следующий раз наслаждались знаменитой «Кукарачей» и бесподобными «Тремя поросятами» Уолта Диснея.

Обычно Тоня ожидала меня в начале улицы у водоразборной колонки. Но на этот раз она не пришла. Минут пятнадцать я утрамбовывал подошвами новых ботинок пыль вокруг несчастной колонки, а потом направился к ее дому.

Дверь мне открыла Нинка, ее сестра.

— А Тонька сегодня операцию делала! — шепнула она. — У них было восемнадцать раненых. Сейчас отдыхает.

Тоня лежала на диване. Увидев меня, она медленно поднялась и села, положив руки на колени. Так делала после тяжелой работы моя мать.

— Тонь, давай побыстрее. У меня билеты на семь пятнадцать, — сказал я и осекся.

Она смотрела на меня так, как никогда не смотрела раньше. Будто все вокруг: и комната, и стол, на котором в узкой вазочке стоял букет подсохших цветов, и я, и диван, на котором она сидела, — все это очень далеко и не имеет для нее сейчас никакого смысла.

— Тоня…

— Я не могу никуда идти, — сказала она.

— Ты себя плохо чувствуешь? Устала, да?

— Нет…

Она сказала это так глухо и безнадежно, что я испугался.

— Ну скажи, что с тобой? Что?

— Меня назначили сегодня в операционную, Иль. Санитаркой. Уборщицей…

— Ну и что?

— Если бы ты видел, что там… Если бы ты только видел!.. Я больше не пойду в госпиталь. Я не могу больше. Не могу, не могу, не могу!..

Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Она захлебывалась плачем, как девочка-первоклассница, и у нее вздрагивало все; плечи, голова, колени, а я как дурак стоял рядом, и в голове у меня звенела дикая пустота.

— Восемнадцать человек, Иль… У хирурга весь халат красный, как у мясника… Четыре ампутации ног… А руки… я их выносила в ведре… с пальцами… Одна по локоть… Эти бинты, тампоны… А один умер прямо на столе… Я туда не пойду больше, Иль. Можно сойти с ума… Ты этого не видел… Ты ничего этого не видел и ничего не знаешь!..

Она подняла лицо, сырое от слез, испуганное, чужое, и уставилась в угол комнаты, продолжая вздрагивать. Понемногу она успокоилась и словно окаменела. Я присел рядом с ней. Только сейчас до меня начало доходить, что за эти несколько месяцев она стала намного взрослее, чем я.

Мы сидели молча. В комнате медленно густели сумерки.

Потом пришла Тонина мать, как всегда, шумная, громоздкая.

— Довели девку! — загрохотала она. — Де ж таке видано, щоб детей малых в операционные посылать! Вона ж в мене вон яка нервна та худенька, як ниточка! Ну, хватит, ясынька, хватит! Пийдешь завтра до своего начальства та побалакаешь, щоб обратно у палаты перевели… Попей-ка лучше молочка та молодому человеку предложи тоже…

…Так я и не узнал, перевели Тоню в палаты выздоравливающих или она осталась в операционной. Неделю назад госпиталь, в котором она работала, эвакуировали в Орджоникидзе. Она уехала со своими ранеными. И до сих пор ни одного письма. Ни мне, ни домой…

— Кто хочет пить? — спрашивает Лева Перелыгин, доставая из рюкзака кружку.

Пить вдруг захотели все.

Мы гурьбой бросаемся к водопроводному крану и, отталкивая друг друга, ловим тоненькую струйку ладонями, ртами и кружками. Вода тепловатая, но какая вкусная! Я пью пригоршнями, потом сую под кран, голову. Эх, черт, сейчас бы на речку! Отпустили бы на часок, ведь здесь совсем рядом, только спуститься под обрыв.

Наконец меня выпихивают из-под крана. Я отряхиваю рубашку, приглаживаю волосы и вдруг вижу мать. Она стоит, притиснутая толпой к забору, и смотрит на меня. Зачем она здесь? Ведь, кажется, мы уговорились… Мы распрощались у хлебного магазина, и она несколько раз догоняла меня и все напоминала про носовые платки, чтобы я не забывал их стирать, про то, чтобы писал отцу, чтобы не доверялся особенно людям (они ведь бывают всякие!) и чтобы не забывал, что она одна, совсем одна…

Я оглядываюсь. Ребята все еще плещутся под краном.

Неужели мать не понимает, что я уже взрослый и что ее опека мне не нужна, что мне неудобно перед ребятами? Вот ведь и Васю Строганова никто не провожает, и Витю Монастырского, Я укоризненно взглядываю на мать и вдруг замечаю недалеко от нее Лидию Ивановну, мать Вити Денисова.

— Витька, — говорю я, — Лидия Ивановна пришла!..

Но Витька уже и без меня заметил, Он бросается к забору и начинает о чем-то оживленно разговаривать с матерью. Она передает ему какие-то свертки, кулечки.

— Илларион, — говорит мне мать. — Я тебе масло принесла, И помидоры. А вот здесь — огурцы…

Я подхожу к забору, принимаю от нее масло, завернутое в провощенную бумагу, и пакетики с огурцами и помидорами.

— Не слышал, когда вас отправят?

— Нет, ничего не слышно, но, наверное, скоро, — говорю я.

— Может быть, тебе денег дать? Мало ли что…

— Не нужно, мам, Для чего в армии деньги?

— А то возьми, — говорит она. — У меня с собой есть двадцать рублей.

— Не нужно, ма!

— Ты слышал, что немцы взяли Георгиевск?

— Знаю!

Глаза у нее наливаются слезами. Ну вот…

И тут с середины военкоматовского двора катится рокочущая команда:

— Призывники! Стр-р-оиться!

…Мы стоим в колышущемся строю посреди двора. Справа от меня Лева Перелыгин, слева Витя Денисов, Сколько же всего нас? Наверное, человек двести, не меньше, В четыре ряда мы стоим на вытертой ногами траве военкоматовского двора, И все это очень похоже на какой-то огромный урок военного дела. Сейчас, вот сейчас выйдет к строю преподаватель в полувоенной форме, сделает деревянное лицо и по-фельдфебельски рявкнет:

— Смир-р-р-на!

И когда шеренга застынет, выпятив вперед подбородки, подмигнет и самым обычным голосом скажет:

— Сегодня придется побегать, ребята.

Только один короткий миг это было похоже на урок, А потом из черного провала военкоматовской двери вышел седой подполковник, остановился в десятке шагов против строя и, терпеливо переждав, когда затихнет шевеление и шелест голосов, начал негромко:

— Товарищи призывники! Вы начинаете службу в Красной Армии в трудный для Кавказа час. Вчера в полдень фашистские войска заняли Георгиевск и Минеральные Воды, Части нашей Тридцать седьмой армии в настоящий момент ведут упорные бои под Пятигорском. Враг рвется к нашему городу. Быть может, через несколько суток здесь пройдет линия фронта. В этих тяжелых условиях командование Северо-Кавказского военного округа решило досрочно призвать вас на военную службу и вывести из города. Многим из вас еще не исполнилось восемнадцати. Но в минуту грозной опасности для нашей Родины вы не можете оставаться в стороне. Сегодня вы становитесь защитниками священных завоеваний наших. Вы попадете в военные гарнизоны, где вас будут учить владеть техникой, которую Родина вам доверит. Быть может, вам придется учиться воинскому мастерству в боевых условиях, Я верю, что каждый из вас выполнит воинский долг, как подобает советскому человеку, Присматривайтесь, что и как делают ваши старшие товарищи. Будьте беспощадны и непримиримы к врагу.

— Значит, прикомандируют к частям, — шепнул мне Лева. — Надо держаться вместе.

— Постараемся…

Подполковник умолк.

Сорвавшийся с гор ветер прошелестел лапами акаций, растрепал волосы на его голове и, закрутив легкий смерч пыли на спортивной площадке, улегся у стены здания.

Строй качнулся, зашевелился, загудел и вдруг сломался сразу в нескольких местах.

Тогда подполковник поднял руку и крикнул голосом, мгновенно остановившим всякое движение:

— Внимание! Приказа расходиться не было! Сейчас вас разобьют на взводы и командиры объяснят каждому взводу дальнейшие задачи.

3

Сержант Цыбенко с широким скуластым лицом и носом, похожим на барабулю, сказал так:

— Значится, хлопчики, пийдемо мы сейчас до военного городка, що находится за переиздом, и выдадут нам тамочко усяку справу, що солдату положено. Винтовки та боезапас там тоже е. Управимось з обмундировкой — будемо чекать особого распоряжения от начальства. Розумиете?

Лева Перелыгин выдвинулся вперед:

— Товарищ сержант, разрешите спросить?

Цыбенко повернул к нему свою барабулю:

— Ну, спытай.

— Товарищ сержант, вы видели немцев?

Мы замерли, Левка был заводилой в классе. Он любил путать учителей каверзными вопросами, причем задавал их с таким святым видом, будто родился всего минуту назад.

Цыбенко тяжело переступил ногами, скосил глаза в сторону:

— Германа, хлопец, я ще пид Ростовом бачил.

— Ну и как? — с ехидцей спросил Левка.

— Гарные солдаты, — сказал Цыбенко. — Добре воюють, Тильки если их пьять на одного.

Взвод тыкнул смехом.

— Позвольте узнать, а в каких частях вы воевали?

Цыбенко заложил большие пальцы рук за пояс:

— У самых обыкновенных. У рабоче-хрестьянских.

— Ясно, что не в петлюровских. Я спрашиваю: в пехоте или в артиллерии? А может быть, в кавалерии?

Левка явно намекал на кривоватые ноги сержанта. Витя Денисов дернул Левку за пиджак:

— Довольно, слышишь? Для чего эта лавочка?

— А мне интересно! — огрызнулся Левка.

Но Цыбенко, видимо, не заводился с полуоборота. Он улыбнулся Левке снисходительно и добродушно.

— Е така армия номер пятьдесят шесть, хлопчик. Чуял? И е у той армии Третий стрелковый полк, а у том полку е Второй батальон. Так я у том батальоне бул отделенным, Розумиешь?

И так как Левка никогда в жизни не чуял о Пятьдесят шестой армии, а тем более о Втором батальоне Третьего стрелкового полка и, наверное, очень смутно представлял, что такое вообще батальон, то ему ничего не оставалось делать, как пробормотать:

— Понятно…

— Получил? — прошептал Витя Денисов. — Вот так…

Сержант качнулся с каблуков на носки, потом с носков на каблуки, будто проверяя, крепко ли его держит земля, и распорядился:

— А сейчас, хлопчики, геть за своими вещами та хорошенько слухайте мои команды, если не хотите, щоб германцы вас побачили первыми.

И с того момента, как он это сказал, все пошло стремительно и неудержимо. Этот Цыбенко, с виду такой медлительный и обстоятельный, оказался удивительным человеком. Все остальные взводы еще беседовали о чем-то со своими командирами, а мы уже собрали свои рюкзаки, раньше всех построились в небольшую колонну и раньше всех сделали перекличку по списку, составленному тоже раньше всех.

— Ахтаров!.. Беленький!.. Валиев!.. — выкликал Цыбенко, водя пальцем по списку и стараясь как можно правильнее произносить фамилии.

— Я!..

— Я!..

— Я!.. — рубили в ответ в колонне.

И опять это было похоже на урок военного дела на нашем старом школьном дворе.

«Ну что, набегались? Высунули языки? Ничего, привыкайте. Все, чему человек учится, не проходит для него зря, Никогда не проходит впустую. Завтра начнем осваивать ручной пулемет. А сейчас… что же мне с вами делать сейчас? По домам!» — сказал бы наш военрук, и мы шумной стаей сыпанули бы на улицу, мгновенно забыв о всяких наставлениях по стрелковому делу и о строевых уставах.

— Гордиенко!.. Денисов… Залетный…

— Я!..

— Я!..

— Я!..

…А настоящая война существовала где-то в другом мире, и оттуда, с той войны, из того страшного мира, приходили сообщения в газетах, прилетали радиосводки, привозили в город эшелоны раненых, о ней говорили на улицах, в учреждениях, дома, и все-таки она была нереальной, похожей на войну из книжек или из учебника истории. Даже сейчас, в этот момент, она была так же далека от нас, как звезда Сириус.

— Иванченко… Коломиец… Монастырский…

— Я!..

— Я!..

— Я!..

…Сейчас мы пойдем в военгородок, получим обмундирование, оружие и… А дальше что? Дальше ничего не представить. Дальше будет особое распоряжение. Особое… Почему? Что в нем будет особого?

— Никонов… Перелыгин… Пилипенко…

— Я!..

— Я!..

— Я!..

А потом к городу подойдут фашисты, и все будет, как в кинохронике. Будут гореть дома, вставать черные деревья взрывов, будут бежать и падать солдаты, будет дым, треск, грохот и нарастающие завывания бомб…

— Пономарев…

— Что? Я здесь!

И молчание.

Цыбенко смотрит поверх списка на колонну.

— Пономарев…

— Здесь! Я Пономарев.

Кто-то толкает меня в бок. Что случилось? Почему все задвигались, зашумели, заудивлялись, и все это движение, и шум, и удивление обращены на меня, ко мне?

— Пономарев…

— Что?

— «Я» надо… «я»! — толкают меня в бок уже с другой стороны. — Не «здесь», а «я»!

А, вот оно что…

— Я!

Цыбенко кивает.

— От так. Це вже не школа. Школа кончилась, хлопец. Умаров… Юр-ченко… Яньковский!..

— Я!..

— Я!..

— Я!..

Все

Сержант аккуратно складывает список взвода и заправляет его в карман гимнастерки, И сразу же подбегает к нему загорелый до красноты лейтенант, со светло-голубыми глазами и совершенно белыми волосами, выбившимися из-под сдвинутой на затылок фуражки. Он делает резкий отмах рукой.

— Выводите своих людей! Быстро!.. Быстро!..

И бежит к другому взводу;

— Р-р-р-равняйсь! Смир-р-р-рна! Правое плечо вперед! На выход… шагом… Арш!

«Р-рух… р-рух… р-рух… р-рух…» — двинулась колонна к воротам, уже открытым настежь на Красную улицу.

…Шли по Кабардинской к железнодорожному переезду. Шли мимо присевших вдоль улицы, прилепившихся друг к другу, одноэтажных домиков, мимо старой аптеки, мимо знакомых с незапамятных времен переулков, мимо прохожих, которые оглядывались и долго смотрели нам вслед. Одна бабуся даже тихо ахнула и перекрестилась:

— А энтих-то, сердешных, куды? Неужто тоже на хронт?

Да, видимо, в своих стареньких пиджачках и брюках, из которых мы давно выросли, мы не производили впечатления грозной силы, способной задержать фашистов на подступах к городу.

…Шли мимо воспоминаний, мимо игр в чижика и ножички, мимо «Колька, выскочи на минутку!», «Славка, пойдешь в воскресенье за кизилом?», «Мальчишки, айда на речку!», мимо ворот, у которых в позапрошлом году дрался с каким-то Петькой Ханом, мимо скверика, в котором этой весной впервые в жизни назначил свидание с самой лучшей девчонкой в мире. По тротуарам с обеих сторон, не отставая от колонны, шли какие-то упорные мамаши с застывшими лицами, решившие, наверное, до самого конца пути быть около своих дорогих мальчиков. Шли в оранжевых лучах вечернего остывающего солнца еще не солдаты, но уже и не школьники, еще не взрослые, но уже и не дети.

…И где-то рядом, всего в семидесяти пяти километрах отсюда, на таких же улицах, в таком же городе, только под другим названием — Пятигорск, — шли упорные бои за каждый перекресток, за каждый дом, за каждый камень…

А может быть, уже и не шли…

За железнодорожным переездом отстали от колонны последние матери, и все почувствовали себя свободнее. Исчезла натянутость, неестественность. Даже шаг стал бодрее. Кто-то отпустил двусмысленную остроту насчет девочек, оставшихся без присмотра в городе, Кто-то выругался вполголоса. Рядом со мной вздохнул Лева Перелыгин, Кажется, он до последней минуты надеялся, что Галя Щеглова придет к ограде военкомата, И может быть, даже эта попытка завести глупыми вопросами сержанта Цыбенко была своеобразной бравадой перед самим собой. Бедняга Левка! Его влюбленность, известная всем в классе, сначала вызывала смех и шутки, а потом стала вызывать сочувствие и даже жалость, Уж слишком он был покорен в своей любви. Он мучился, не скрывая этого от других, он на виду у всех поджидал Галку на тротуаре у школы после уроков и, как оруженосец, с восторгом нес ее портфель, провожая домой. Все свое остроумие, весь юмор и задиристость он терял в присутствии Галки и смотрел на нее туманными глазами Пьеро, влюбленного в Мальвину.

Мы видели, что и она тоже не может без Левки, и когда он почему-либо не приходил в школу, она одиноко стояла во время перемен в коридоре где-нибудь у окна, и на лице ее лежали задумчивость и тревога.

В глубине души я завидовал Левке. У меня с Тоней все получалось по-другому. Мы были хорошими друзьями, мы умели хорошо проводить вместе время, мы хорошо веселились, но никогда не страдали от вынужденных разлук. Поскучав немного, я всегда находил какое-нибудь дело, которое захлестывало меня целиком, а потом с чувством стыда убеждался, что мне было не менее интересно, чем в компании с Тоней. Однажды она мне призналась, что у нее тоже так. С тех пор я начал побаиваться, что я — человек толстокожий и, может быть, даже бесчувственный. Ведь я даже читал где-то, что существуют люди, которые могут всю свою жизнь проходить по земле, так и не изведав сильных и высоких страстей!

Я пытаюсь вспомнить хотя бы одну нашу встречу со всеми подробностями, но воспоминания почему-то стягиваются к другому центру. Этот центр ярок, как солнечная точка под увеличительным стеклом, В точке — бело-голубой спортзал. Турник, Лакированные прутья шведской стенки.

На Тоне черные, высоко подобранные трусы. Синяя футболка в обтяжку. Голова оттянута назад тяжелым свертком волос. От этого у Тони надменная осанка.

Здесь, в зале, она кажется высокой, хотя на самом деле она мне по плечо. Она стоит у шведской стенки, вытянув вперед руки. Я слышу ее смех, низкий, грубоватый. Такой у нее голос, будто она всегда немного простужена. Тоня смеется надо мной. Я не успел отмахнуться от волейбольного мяча. На лбу ощущение широкой ссадины.

Я тру лоб ладонью. Тоня смеется все громче. Да, сейчас я — шут. Безобразный карлик, изуродованный компрачикосами… Я опускаю глаза, чтобы не видеть ее смеющегося лица. Она подходит ко мне, протягивает руку и быстрым движением касается моей щеки. Кончики пальцев прохладны. В глазах ее уже нет смеха.

— Тебе… в самом деле больно? Я нечаянно… Я не хотела, честное слово!

Теперь уже смеюсь я. Смеюсь над своей неповоротливостью, неловкостью. Она удивленно смотрит на меня, потом начинает смеяться вместе со мной. И снова запускает в меня мячом.

После случая в спортзале я стал думать о ней, хотя до этого почти не замечал. До этого она была для меня такой же девчонкой, как и все остальные в нашем классе.

Однажды, набравшись смелости и нахальства, я пригласил ее в кино. Она согласилась, и это было удивительно. Так удивительно, что я даже немного растерялся. Ведь до этого она тоже не обращала на меня внимания.

Кинофильм шел новый и плохой. Вместе с героями на экране мучились зрители в зале. Но актеры отмучились давно, может быть, год назад, а зрители томились теперь, в продолжение полутора часов. С половины сеанса я перестал видеть скучное полотно экрана: Тоня прижалась ко мне плечом. Это было похоже на ожог. Я чувствовал толчки крови в ее плече. Не знаю, нарочно она это сделала или случайно. Да и не думал я тогда об этом, просто сидел затаив дыханье, боялся пошевельнуться. Потом она отодвинулась. Веер света, потрескивая над головой, написал на полотне последнее слово, и я удивился, что фильм так короток.

С этого дня мы стали ходить в школу и из школы вместе.

А потом я поцеловал ее.

Это произошло в парке, на липовой аллее, в воскресный день, на скамейке, скрытой от глаз прохожих огромным кустом боярышника. Мы только что выкупались в речке и теперь отдыхали от солнца на нашей любимой скамейке в самом конце парка.

— Хорошо жить! — сказала вдруг Тоня. — Солнце, горы, ветер… Ты не представляешь себе, как мне хочется поскорее стать взрослой и поездить по свету, побывать на севере и на юге, в Сибири и в Средней Азии, а потом, может быть, даже заехать куда-нибудь еще дальше, например, в Америку или в Японию… Ты читал чудесную книжку Келлермана «В стране хризантем»? Нет? Обязательно прочти!.. Я ее два раза подряд читала. Читала и представляла себя на месте героя в уютных японских чайных, в садах с цветущей вишней-сакурой… Представляла себя в тонком шелковом кимоно в маленькой комнатке со стенами из картона, расписанного воздушными цветами и невиданными птицами… Я представляла, что сижу у окна и жду кого-то, а на деревья сада опускается прозрачный вечер, и луна висит над крохотным озерцом, и так тихо-тихо кругом… И еще я представляла себя в тайге, в страшном буреломе, где только звериные тайные тропы и на сто километров кругом — ни души. Только я и тайга, я и тайга… Смешно, правда? А ты, Ларь, хотел бы путешествовать? Хотел бы чувствовать себя каждый раз гостем в чужих, неизведанных местах и узнавать их, а потом, привыкнув, с грустью расставаться с ними, может быть, навсегда?..

— Не знаю, Тонь… Просто я никогда не задумывался над этим.

— Эх ты!.. — сказала она и легонько шлепнула меня ладонью по лбу. И тут что-то внутри меня сорвалось и…

— Взвод… стой!

Я ткнулся в рюкзак впереди идущего и остановился. И понял, что мы пришли.

Отсюда, с дороги, военный городок казался небольшой усадьбой, вдоль глухой кирпичной ограды которой часто стояли высокие пирамидальные тополя. Только когда мы оказались во дворе, стало ясно, какую большую территорию он занимает.

Здесь были три казармы, через окна которых просматривались двухъярусные, аккуратно заправленные койки, была спортивная площадка с турником, кольцами, канатом и столбами для волейбольной сетки, настоящее футбольное поле, поросшее жесткой, коротко подстриженной травой, беленький домик с крыльцом под навесом и с надписью на красной доске: «Штаб» и приземистые складские постройки, крыши которых, засыпанные толстым слоем земли, густо заросли ромашками и тимофеевкой.

На футбольном поле стояли две пушки с длинными тонкими стволами и небольшими щитками. Около них возились красноармейцы в ярко-зеленых пограничных фуражках.

Цыбенко скомандовал «вольно», гремя сапогами, взбежал на крылечко штаба, и через минуту мы уже шли в сопровождении высокого старшего лейтенанта к складам.

А еще через полчаса — в новенькой форме, в жестких кирзовых сапогах, в пилотках, к которым только что прикрепили алые эмалевые звездочки, все какие-то одинаковые, неузнаваемые — мы получали оружие.

— Живее!.. Живее!.. Живее поворачивайтесь, черт возьми!.. — рычал старший лейтенант, отмечая в списке номера карабинов и ручных пулеметов, которые мы выносили из прохладной глубины подземного склада.

— Четыре… пять… шесть… семь, — считал Цыбенко. — Чекайте. Семь пулэмэтов нам хватит.

— Берите восемь! — кричал старший лейтенант.

— Булы б мы на машине, — рокотал Цыбенко, — узяли бы. Усе десять узяли бы. Ни. Семь пулэмэтов хватит.

— По четыре диска на каждый берите! — кричал старший.

— Ни. По три на пулэмэт. Тильки по три. По норме. Булы б мы на машине…

— На машине, черт вас возьми… Оружия на целый полк, а вы… Приказ освободить склады до завтра… Стоп! Стоп, стоп!.. Вы, вы, я к вам обращаюсь! — кричал лейтенант Вите Денисову. — Номер говорите! Номер вашего карабина!.. Да не там смотрите! Внизу. Внизу, на магазине!..

Патроны для карабинов выдали в специальных парусиновых перевязях с кармашками. В каждом кармашке по две обоймы. Всего двенадцать. Я держал перевязь в руках и соображал, куда ее надевают. Мишка Умаров надел перевязь на пояс и стал завязывать за спиной длинные, защитного цвета тесемки, Но перевязь была слишком широка для Мишкиной талии и упорно соскальзывала на бедра.

— От халява!.. — вытаращил глаза Цыбенко, — Та куды ж ты ее на пузо то майстрачишь? Вона ж надевается через плечо!..

Кроме патронов на каждого пришлось еще по две гранаты в парусиновом подсумке и по противогазу.

Наконец все было надето, подогнано по росту, прилажено, куда следует, и мы выстроились против штабного домика, Цыбенко ушел со старшим лейтенантом внутрь.

Уже заметно повечерело, Длинные тени тополей вытянулись по двору, стали густыми, темно-синими. Солнце, повисшее над горами, покраснело и закуталось в кисейную дымку. Наступал тот вечерний час, когда люди, уставшие от дневной суеты, усаживаются у своих домов на скамеечки и ведут нескончаемые, неторопливые разговоры о своих делах.

Мы стояли, переговариваясь вполголоса, подталкивая друг друга локтями и пересмеиваясь.

Гене Яньковскому впопыхах досталась слишком большая пилотка, Она никак не хотела изящно и лихо сидеть на его голове. Он поминутно поправлял ее, но она снова опускалась ему на уши да еще безобразно растопыривалась при этом. Лицо у Генки становилось жалким, карикатурным.

— Не дрейфь, парень, зимой шапки не нужно будет. Вон она у тебя какая глубокая, до самых глаз! — сказал кто-то.

— Генеральская пилоточка, мне бы такую!

— А ты с ним махнись. Только вряд ли он согласится. Видишь как смотрит!

— Идите вы все… Чего к мальчишке пристали? Ну, если человек головой не вышел под нужный размер, разве он виноват?

— Ребята, неужели все это барахло на себе тащить? Сдохнешь через пять километров…

— Тютенька, уже раскололся!..

— Закурить бы сейчас! — вздохнули у меня за спиной.

— Кури, ребята, пока нет начальства!

Сзади зашевелились, чиркнула спичка, ноздри защекотал горьковатый запах табачного дыма.

— Куда теперь двинемся?

— Скажут. Жди. Теперь ты казенный человек, Даже в уборную по команде ходить будешь.

— Чего они резину тянут? Аж тошно становится…

— Поскорее героем стать хочется, да?

— Не в том дело…

— Ну и стой. Чем тебе плохо здесь? Жратвы мать небось полный мешок насовала… Одет, обут, из форточки не дует… Не жизнь, а малина!

«А мать, наверное, уже пришла домой, согрела чай и теперь сидит за столом, — подумалось вдруг мне. — Сидит и, конечно, плачет… как плакала, когда мы проводили отца. Она прошла со взводом только до конца Красной улицы, а потом отстала, остановилась на углу и стояла со своей старенькой клеенчатой сумкой в руках, в которой она носила продукты с базара, и смотрела, а мне было неудобно оглядываться, неудобно показывать, что меня провожают, хотя провожали многих, и только когда мы сворачивали на Кабардинскую, я оглянулся…»

Я вдруг очень отчетливо представил мать, сидящую на кухне за маленьким нашим кухонным столом в глухой тишине опустевшего дома. Представил ее опущенную голову, ее худенькие, приподнятые плечи, ее волосы, тронутые сединой, ее руки с потрескавшимися от бесконечных стирок и возни в огороде пальцами, чашку с остывающим чаем на линялой голубой клеенке, сахарницу с отбитой ручкой…

Все это так близко, каких-нибудь полчаса быстрого хода по улицам, и так недоступно теперь…

Где-то в глубине неба родился прерывистый гул. Сначала это было похоже на обман слуха, трудно было понять, есть он или нет, — может, это просто шумела кровь в ушах. Но потом он усилился и начал нарастать, и уже стало ясно, что он существует. Он наплывал медленно и неторопливо. Все задрали головы, чтобы увидеть самолет, но его еще не было видно, глаза беспомощно ощупывали небо, гудящее во всех точках сразу. Наконец кто-то сказал:

— Вот он! — и вытянул руку, показывая направление.

И тогда его увидели почти все разом. Крохотный серебряный крестик плыл в темной голубизне, прерывисто рокоча, как будто с усилием ввинчиваясь в густой воздух.

— «Рама», — сказал Лева Перелыгин.

Он не ошибся. Это действительно была «рама», немецкий двухфюзеляжный разведчик «фокке-вульф», похожий на два самолета, накрытые одним крылом. Двигатели наших машин никогда не работали с таким странным, задыхающимся гулом. Они ревели мерно и мощно, а у стремительных «ишачков» — И-16 — звенели, как туго натянутая басовая струна.

«Рамы» начали появляться над нашим городом с тех пор, как фашисты заняли Армавир и Ставрополь. Они прилетали со стороны Минвод, на большой высоте делали широкий круг, будто осматривали окрестные горы, и снова уходили на север. Иногда по ним открывали огонь зенитки, установленные у кондитерской фабрики и у вокзала, но то ли эти проклятые «фокке-вульфы» были защищены хорошей броней, то ли снаряды их не доставали — они всегда оставались невредимыми.

Однажды на перехват «рамы» поднялись истребители, но бой разгорелся за городом, и чем он окончился, мы не видели. Ходили слухи, что «раму» все-таки сбили и она упала где-то в районе Докшукина.

Сначала «рам» боялись, считали, что такой мощный по виду самолет должен быть очень опасным. Но «рамы» ни разу не сбросили на город ни одной бомбы, и к ним постепенно привыкли.

Так и сейчас; мы совершенно равнодушно смотрели на эту «раму».

Когда она опустилась пониже, где-то в районе вокзала и элеватора, захлопали, зачастили зенитки и в небе расцвели белые парашютики взрывов.

Из штабного домика выскочил Цыбенко. Он взглянул в сторону плывущей к горам «рамы» и подбежал к строю.

— Распоряжение идти на Старый Лескен! Швыдче, хлопчики, швыдче! Слухай мою команду…

Но команду старшего сержанта нам так и не довелось услышать. Из-за гор, со стороны заходящего солнца выпрыгнули, именно выпрыгнули, а не вылетели, черные ревущие тени и ринулись на город. Это произошло с такой быстротой, что я не успел ни о чем подумать. Я даже не успел заметить, сколько их было. Превратившись в грохочущие черные кресты, они промчались на небольшой высоте, над самыми вершинами тополей, и на крыльях у них что-то ярко и трепетно вспыхивало.

— Ложись! — неестественно тонким голосом закричал Цыбенко и плашмя бросился на землю.

Я метнулся в сторону, споткнулся обо что-то и упал, крепко стукнувшись лицом о вывернувшийся вперед приклад карабина. Рядом со мной, больно придавив мою руку к земле, упал Витя Денисов.

«Налет! Вот что!.. — вспыхнуло в голове. — Сейчас начнется!..»

Но вой, треск и грохот уже пронеслись над нами и замерли где-то вдали.

И тогда снова стали слышны истерические хлопки зениток, а потом со стороны вокзала докатился до городка тяжелый удар, и земля подо мной приподнялась и осела.

Я прижался лицом плотнее к траве и зажмурил глаза, но Цыбенко все тем же тонким срывающимся голосом крикнул:

— А ну вставайть!.. Да ховайтесь скорее!.. Бо воны сейчас вернутся!

Мы вскочили и бросились к кирпичной ограде.

На бегу я успел заметить, что у сержанта в руках откуда-то появился ручной пулемет и он пристраивает его на перила крыльца штабного домика. Лицо у сержанта было багровым, пилотка насажена на самые уши, как у Гены Яньковского, гимнастерка горбом вздулась на спине.

Не успели мы залечь у стены, как они появились снова.

Их было три, Они летели, все хищно упав на одно крыло, будто подрезая воздух, и струящимися кровавыми полосами обдавали землю впереди себя. Только сейчас я сообразил, что это трассирующие пули и что значат эти трепетные вспышки на крыльях.

Я увидел, как одна красная строчка задела черепичную крышу казармы и крыша треснула по всей длине, окуталась розоватым дымком и провалилась несколькими безобразными дырами, открыв черное нутро чердака. Я увидел бегущих от пушек на футбольном поле красноармейцев в зеленых фуражках, увидел, как двое из них странно споткнулись, упали ничком на траву и уже больше не поднялись.

И тут громко ударил пулемет Цыбенко.

Присев на корточки у перил, дергаясь от отдачи, сержант что-то кричал, широко открывая рот, и поворачивал вздрагивающий ствол ДП следом за самолетами. Длинная очередь прошла над нашими головами, обрубая ветви тополей, осыпая наши спины сбитыми листьями, и все кончилось. Неожиданно наступила резкая тишина. Штурмовики исчезли с такой же быстротой, с какой появились.

Сержант вскочил, отшвырнул на площадку крыльца пулемет и погрозил в сторону улетавших самолетов кулаком:

— До побачення!..

От его неторопливости и обстоятельности не осталось следа, Сейчас он был похож на человека, которого смертельно оскорбили и который собирается жестоко мстить за это оскорбление. Оглядев двор, над которым висела пыль, взбитая пулями, он вдруг увидел нас, и лицо у него стало тревожным.

— Встать! — крикнул он.

Мы поднялись и сбились в кучу около беленой кирпичной стены.

Убедившись, что все на ногах, он успокоился и отдал команду строиться.

Мы построились быстро и молча. Только тихо звякали карабины за нашими спинами да шумели тополя под свежим вечерним ветром. Солнце уже зашло, не земле лежали синие тени сумерек.

Около упавших красноармейцев суетились гарнизонные санитары с носилками, Дверь штабного домика непрерывно хлопала, из окна доносился монотонный голос радиста:

— Вы меня поняли?.. Как слышимость? Как слышимость? Перехожу на прием… Перехожу на прием…

По двору по двое, по трое пробегали вооруженные бойцы, наверное из нарядов внутренней службы.

На нас уже никто не обращал внимания. Гарнизонный механизм работал по раз навсегда заведенному порядку и прекрасно обходился без нашего взвода. Мы, кажется, даже мешали его размеренному ходу.

— До утра мы должны буть у Старом Лескене, бо воны можуть перехватить дорогу, — сказал сержант.

4

«…В состав Северо-Кавказского фронта вошли 24, 9, 37, 12, 18, 51 и 47-я армии, 1-й отдельным стрелковый и 17-й кавалерийский корпуса. Однако 9-я и 24-я армии отводились в тыл на переформирование, Таким образом, на фронте протяженностью около 1000 км действовали пять армий, один стрелковый и один кавалерийский корпуса, В составе этих армий насчитывалось 23 стрелковые, 5 кавалерийских дивизий и 9 стрелковых бригад.

…В состав военно-воздушных сил фронта входили 4-я и 5-я воздушные армии, в которых насчитывалось 230 исправных самолетов всех систем».

(Из архива Министерства обороны СССР, фонд 319, оп, 4798, д, 4)

Тьма, тьма, черная сплошная тьма.

Над головой слабый, паутинный свет звезд, а здесь, внизу, все залито густой, жирной тьмой. По сторонам кусты, Их не видно, но когда колонна сбивается с середины дороги, упругие колючие ветви начинают хлестать по головам и плечам, И тогда кто-то чертыхается, кто-то кого-то толкает в спину, лязгает металл и рокочут негодующие голоса.

Дорога то сбегает в лощины, где застоявшийся влажный воздух пахнет погребом, то взбирается на какие-то высоты, где вольно гуляет ветер, приятно освежая потное тело и пересохшие губы.

Времени нет. Время остановилось во тьме. И кажется, никогда не кончится этот наш первый в жизни марш-бросок. Но это только кажется, когда отдаешься однообразному ритму шагов, настолько однообразному, что даже мысли застывают в мозгу. А потом снова встряхиваешься и вспоминаешь: Аушигер.

Где-то там, впереди, дорога должна упереться в селение под названием Аушигер. В Аушигере у нас должен быть получасовой привал. Там можно будет лечь на землю и вытянуть гудящие ноги. Можно будет переобуться, потому что ноги гудят не столько от усталости, сколько от боли. А боль эта от неправильно завернутых портянок. На всевобуче нас учили собирать и разбирать затвор трехлинейки, учили, как ликвидировать утыкание патрона в приемнике пулемета, как переползать открытую местность, как приветствовать старшего по званию. А вот как правильно оборачивать вокруг ноги портянку, нас не учили, У меня она на правой ноге съехала куда-то к самому носку, жгутом охватила пальцы и жмет, жмет так, будто затягивается мертвой петлей, Хочется остановиться, сдернуть с ноги этот проклятый сапог и идти босиком.

Но остановиться нельзя. Нельзя нарушить заданный ритм движения.

Время от времени вдоль колонны пробегает сержант, вспыхивает его фонарик с синим фильтром, и я слышу его голос, то справа, то слева:

— А ну подтянись! Подтянись, хлопцы! Веселее!..

Подтягиваемся, Немного ускоряем шаг. Стараемся веселее, А потом время исчезает снова, и боль в ноге тоже исчезает, и ничего не остается вокруг, кроме чернильной темноты, шороха шагов, тихого лязга карабинов и бесконечной дороги, А потом и это все исчезает.

Аушигер.

Сейчас только одна мысль в голове: Аушигер, Маленькое селение, в котором будет получасовой привал.

…Опять дорога, в который уж раз, катится вниз, в прохладную сырость, и вдруг из этой сырости вырастает ровный, рокочущий шум, будто там, впереди, сосновая роща и ветер свободно идет по вершинам.

И сразу что-то разлаживается в колонне, что-то сбивается, Я с размаху наталкиваюсь на идущего впереди и останавливаюсь. Те, что идут сзади, наталкиваются на меня и тоже останавливаются.

— Куда прешь! Слепой, что ли?

— Сам ты слепой! У, черт, прямо на ногу…

— А ну отпрыгни! Отпрыгни, слышишь, а то нарвешься!..

— Смотри сам не нарвался бы!

— Эй, чего стали? — кричит кто-то в темноте.

— Передайте — чего стоим!

— Пришли, что ли?

— Куда там пришли! Река!

— Какая река?

— А кто ее знает!

— Река, братцы. Просто река. Разве важно, как называется?

Действительно, разве важно?

Стоим.

Кое-где вспыхивают спички, засвечиваются красные угольки папирос, вырывая из мрака растушеванные тенями лица.

Мать честная, вот это удача! Как раз вовремя. Я отхожу к обочине дороги, нащупываю какой-то камень, сажусь и стягиваю с ноги сапог. Портянка больно отдирается от пальцев. Батюшки, не пальцы, а какое-то горячее месиво! К нему не притронуться. Как же я снова намотаю портянку? Один аллах знает… Но сейчас я блаженствую. Ногу овевает божественная прохлада. Ладно, что будет потом — не имеет значения. Главное, сейчас я — в раю. Хорошо бы еще сбросить с плеч перевязь с патронами, стянуть карабин и противогаз. На кой дьявол нам всучили эти несчастные противогазы? Никакой ведь газовой войны не будет. Не может быть. Чепуха все это. Немцы никогда не решатся применить боевые отравляющие вещества. Это преступление против человечества. Существует какая-то Женевская, что ли, конвенция. Они ее тоже подписывали после первой мировой войны и вряд ли осмелятся нарушить.

А что, если этот самый противогаз… того… А в сумку уложить кое-какие вещи из рюкзака?

Нет. Даже думать об этом не надо. В списке у Цыбенко против моей фамилии стоит номер противогаза. Еще неизвестно, что будет, если я его…

— Ларька!

— Что?

Это Витя Денисов, Голубчик. Он находит меня, садится рядом на землю.

— Ну, как дела, старый пехотинец? Тянем лямку?

У него тоже до волдырей сбита нога, но волдыри еще не лопнули.

— Зато сейчас я как бог. До самого Лескена могу топать. Понимаешь, мне мать носки в вещмешок сунула…

Ах ты дьявол! Мне-то ведь тоже сунула!

Я сбрасываю с плеч перевязь с, патронами, снимаю карабин, стягиваю лямки рюкзака — и тут раздается:

— На мост, хлопцы! На мост! Быстро!

Синее пятно света бежит к тому месту, где мы сидим.

Вот так…

Перебираемся через реку без названия. Мост подвесной, шириной в метр, Цыбенко пускает на него только по три человека. Вместо перил — тросы. Дощатый настил ходит под ногами, как палуба корабля. Он тоже лежит на тросах. Глубоко внизу водопадный шум реки. Холодом пропасти несет оттуда. Бр-р-р!.. Только бы не оступиться…

— Быстрее! Быстрее, черт вас возьми!..

И снова шуршит под ногами кремнистое полотно дороги, Замедляет свой ход время. Парализуются чувства. Вечность опускается на Землю в ледяном паутинном свете звезд. Где же в ночи затерялся несчастный Аушигер?..

Витя Денисов идет рядом со мной. Мы молчим. Сейчас не до разговоров. Да и вообще наш комсорг молчалив, а если и разговаривает, то не тратит лишних слов. Он любит уединение, хорошую музыку и порядок во всем, Среди ребят нашего класса он выглядел джентльменом — всегда в безукоризненно отглаженном костюме, в белоснежной рубашке, в хорошо начищенных ботинках. К нему никогда не приставала никакая грязь. Черный кожаный портфель с двумя сияющими замками, с которым он начал приходить в школу с седьмого класса и в девятом оставался таким же свежим и блестящим, как будто его только что купили.

Когда я впервые пришел к Виктору в гости, то был поражен видом комнаты, в которой он жил, Небольшая комната — четыре шага в длину, три в ширину, но какая аккуратная, какая уютная! Просто не верилось, что здесь хозяйничает мальчишка. Кровать вместо одеяла накрыта светло-серым клетчатым пледом. Над ней две полки с книгами, Крохотный письменный столик со стопкой учебников и чернильным прибором. Бронзовые крышки чернильниц начищены до золотого блеска, В хрустальном стаканчике — остро отточенные карандаши. На стене гравированный портрет Чайковского.

— А это что? — спросил я, взяв в руки обломок красивого камня, лежавший на самом видном месте.

— Уральский лазурит. Брат привез из командировки.

— Зачем он тебе?

— Так… Приятно на него смотреть. Видишь, какая глубина, какие тонкие цветовые переходы? А вот здесь он прямо как шелк…

Я подбросил камень на ладони и положил его на место. Но видимо, положил не так, как нужно, потому что Виктор повернул его к свету другой стороной и даже слегка наклонил голову, проверяя впечатление.

Однажды он пригласил меня в Долинское — курортный район нашего города. Тысячу раз я ходил в Долинское до этого, но прогулка с Витей была особенной.

Мы шли по запущенной части нашего огромного парка, по тропинкам, вытоптанным в сочной траве между кустами боярышника и деревьями алычи. Солнце, пробиваясь сквозь листву, горячими пятнами скользило по нашим лицам. В траве заливались кузнечики. Через тропу стремительной зеленой змейкой юркнула ящерица, А потом вдруг я увидел пригревшуюся на солнце гадюку. Она не обратила на меня никакого внимания, лежала, свернувшись в двойное кольцо, опустив головку на изгиб своего тела, Я подобрал в траве увесистый камень и, сделав Вите знак, чтобы он не двигался, начал осторожно подбираться к змее. Но Витя неожиданно схватил меня за руку:

— Брось, слышишь? Не надо. Прошу тебя.

Я выпустил камень из рук, Виктор пошел прямо на змею. Она подняла наконец голову, лениво расправилась и нехотя скользнула в травяную чащу.

— Эх ты! Надо было убить. Она же кого-нибудь укусит!

— Никого она не укусит, — сказал Витя.

— Почему?

Он улыбнулся и пожал плечами. Потом вдруг спросил;

— Тебе хорошо сегодня?

— Конечно хорошо!

— Ну вот. Пусть и ему тоже будет хорошо.

— Кому ему?

— Да этому самому ужу.

— Что? Ты думаешь, это уж?

— Не думаю, а знаю, — сказал Витя. — Ты видел, какая у него голова?

— Самая обыкновенная. Плоская, змеиная…

— Я не о форме, Я говорю о цвете.

— Ну… серая. Какой же ей еще быть?

— А у гадюки, как ты знаешь, голова темная, почти черная. И ромбика на голове у нее не видно. Верно?

— Верно, — сказал я и соврал, потому что никогда не задумывался, чем уж отличается от гадюки. Для меня все, что ползало и имело форму змеи, было гадюкой.

— Мне жалко ужей, — сказал Витя. — Вот ты идешь по лесу, здоровый, сильный, В руках у тебя палка, на ботинках крепкие каблуки… А у него ни палки, ни каблуков. Только он сам. Только то, что дала ему природа. А дала она ему не так много…

— На вид они очень противные, — сказал я.

— Значит, по-твоему, выходит, если не похож на тебя — глуши, бей, дави, да? Этак рассуждая, можно всю природу под каблучок… Она защититься не может. И на тебя не похожа… Вот хотя бы дерево, Подошел к нему, срезал ветку. А кто знает, может, ты ему руку отрезал? Ведь оно убежать от тебя не может…

— Дерево? — удивился я, — Да ведь оно ничего не чувствует!

— Откуда ты знаешь? Откуда мы знаем, что чувствует дерево, а чего не чувствует? Оно рассказывало, да?

Чудак! Он подумал немного и продолжал:

— А особенно я не люблю охотников, Я даже не представляю себе, какой жестокий человек назвал охоту спортом. Какой там к черту спорт! Это же самое обыкновенное примитивное убийство! Причем дичь и человек находятся в абсолютно неравных условиях. У охотника в руках техника, да еще какая! Самая совершенная. Техника, над которой работали столетиями, чтобы получше да пометче, А у птицы или там у косули что? Ноги да крылья… И знаешь, мне кажется, что человек, с легким сердцем поднимающий ружье на птицу, с такой же легкостью может выстрелить в другого человека. Если бы только не было закона и он его не боялся…

— Витька, — сказал я, ошеломленный таким рассуждением, — А как же тогда война? Люди-то ведь всю историю убивали друг друга, и ничего… Совесть у них не плакала.

— Война… — Витя задумался, — Знаешь, мне кажется, что война — это какое-то ненормальное состояние человечества. Вроде эпидемии. Туман какой-то… Ну вот ты мне скажи, как совершенно нормальный человек может убить другого, такого же нормального человека? Так, совершенно просто прицелиться и убить? Я этого не представляю…

— Я тоже не представляю, Витька. Но вот если на тебя нападут и ударят… Что ты станешь делать? Стоять и ждать, когда ударят еще, или…

— Ну, я не толстовец, — возразил Витя, — Я тоже ударю, да постараюсь так, чтобы тот, кто напал, почувствовал мой удар… Чтобы ему больнее было, чем мне!

— Вот видишь! И опять все вернется к старому. И опять начнется война.

— Зато я, я первый никогда никого не ударю! Пойми! Знаешь, как хорошо говорят кабардинцы; «Я мимо дурака пройду, а умный мимо меня пройдет». Чудесно сказано, а?

Это было в седьмом классе. В то время никто из наших ребят еще не задумывался над вопросами, которые волновали Виктора. Его считали чудаком, зазнайкой, Я тоже сначала относился к нему так же. Но после той прогулки в Долинское мы подружились, И с каждым годом дружба наша становилась все теплее. Рядом с Виктором я чувствовал себя умнее, выше, становился как бы более взрослым, и мне это нравилось.

И сейчас мне было приятно, что Голубчик нашел меня в этой кромешной тьме и мы шагаем с ним рядом, бок о бок.

…А плечи прямо выламываются из спины. Рюкзак, карабин, патроны, подсумок с гранатами… да еще этот самый… Прикидываю. Получается килограммов тридцать с хвостиком. Два пуда. Я представляю себе чугунную двухпудовую гирю из школьного спортзала. Гиря на веревках подвешена за спину. И тридцать пять километров пешком по горной дороге… Интересно, каково тем, что несут пулеметы? Правда, один пулемет у них приходится на двоих, но все же…

Завожу руку вбок. Честное слово, не хочу этого делать. Рука сама собой тянется влево, Я не могу с ней справиться. Она действует независимо от меня. Видит бог, я сопротивляюсь изо всех сил, но ничего не получается… Пальцы нащупывают пуговку и расстегивают сумку противогаза. Будто живая, выпячивается наверх гофрированная трубка. Маска и коробка легко выбираются из теплых фланелевых гнезд. Все вместе килограмма два, не меньше…

Эх, была не была!

Все-таки существует на свете так называемая Женевская конвенция или как там ее…

…Красота-то какая! Даже шаг прибавился, и сразу вроде сил стало больше. И кажется, никто ничего не заметил. Даже Виктор.

Сколько же мы идем? Судя по всему, перевалило за полночь, От города до Аушигера то ли семнадцать, то ли двадцать километров, Три, самое большее — четыре часа ходьбы таким вот шагом. Когда мы переходили городской мост, было без пятнадцати восемь…

Еще сегодня утром мы были мальчишками. Самыми обыкновенными мальчишками небольшого курортного города, А сейчас мы — солдаты. Забавно!.. Это Левка-то Перелыгин, наш художник, любимец девчонок, обходительный, изящный Левка, похожий на поэта, — солдат? Или Гена Яньковский, Маленький Генка, которому так и не подобрали на вещевом складе сапоги тридцать пятого размера. Таких сапог просто не оказалось на складе. Размеры начинались с тридцать девятого, и по этому случаю ему выдали еще одни дополнительные портянки. Просто удивительно, что нашлась форма по его росту. Милый Генка, безобидный, доверчивый, страстно влюбленный в шахматы. Его можно было купить на любой чепухе, сказать, например, что срочно вызывает завуч, и он без раздумья бросался в учительскую и выходил оттуда, забавно моргая глазами, и не понимал, почему все вокруг покатываются от смеха… В классе он сидел на «Камчатке» и на уроках истории и литературы решал шахматные задачи и составлял этюды. Зато на математике он царил в классе, и не было задачи, которую Генка не мог бы решить. Контрольные он всегда заканчивал первым, а потом до самого звонка писал на листках решения и рассылал тем, которые «плыли». На перемене он долго и толково объяснял весь ход логических рассуждений при решении задачи. Он хотел, чтобы мы не только сдували, но и понимали, что сдуваем. Может быть, благодаря ему я в конце концов полюбил математику, увидел, что некоторые доказательства и решения могут быть так же красивы, как стихи. Иногда он играл с нами в шахматы на трех досках сразу. Сидел, отвернувшись лицом к стене, мы называли ему ходы, он быстро давал ответные и никогда не проигрывал. Даже жульнических ходов нам никогда не удавалось сделать — он сразу же уличал нас. Память у него была феноменальная. Казалось, и учится он играючи. Вот только роста соразмерно с памятью природа ему не отпустила, но он от этого не страдал нисколько. Он просто не замечал этого до вчерашней выдачи обмундирования. До слов Цыбенко: «Хай тоби гриц, и в кого ж ты такой халявый вродився?» После этого Генка страшно покраснел, как-то постыдно сжался, и у него задрожали губы. Я испугался, Мне показалось, что он сейчас заплачет. Но получилось совсем другое, Генка выпрямился, проглотил набухший в горле комок и сказал грубым голосом; «Рад, что не в вас, товарищ сержант». Цыбенко вытаращил глаза, хлопнул себя ладонью по колену и расхохотался: «Вы тильки побачьте, як вин балакать умие! От це солдат! Ну, не серчай, хлопче, то у меня така присказка, розумиешь?» И вот солдат Генка идет сейчас где-то впереди нас в колонне, растянувшейся в стометровую цепочку, и, наверное, у него так же натерты ноги портянками и так же невыносимо давят на плечи карабин и перевязь с патронами.

Зато Вася Строганов как будто от рождения был создан для военной формы. У Васи широкие плечи и руки с массивными пальцами, как у землекопа. На всевобуче он укладывал гранату за пятидесятиметровую отметку, в то время как мы едва дотягивали до нормативных тридцати семи, А стрелял он как бог. Ни одна пуля не выходила из девятки, а попадая в десятку, он как-то жалобно, словно извиняясь, смотрел на всех: ничего, мол, не могу поделать, ребята. Не виноват. Уж так получилось… И честное слово, он не играл при этом. Просто ему в самом деле было неловко за свое умение, он не привык к такому положению вещей. И мы любили эту его скромность, даже зависти к нему у нас не рождалось, таким он был простым и добрым.

В противоположность ему Витя Монастырский всегда лез из кожи вон, чтобы быть впереди всех, и всегда ему не везло. Ему не везло систематически, я бы сказал — фатально. Я не верю в предопределение судеб, но Витя являл собою пример человека, родившегося явно под несчастливой звездой. Дважды это невезение чуть не кончилось для него трагически.

В самом конце нашего парка было искусственное озеро, которое почему-то называлось треком. Может быть, действительно на его месте когда-то существовал велодром и в давние времена устраивались на нем бешеные гонки по асфальтированным дорожкам, но в наше время ничего, кроме названия, от этого не осталось. Зато озеро с небольшой каменной дамбой, отгораживающей его от речки, было самым приятным уголком в городе, Здесь можно было отлично провести душный летний день с удочкой, а если не хотелось ловить плотвичек, величиной с указательный палец, то можно было просто загорать и купаться, Больше всего мы занимались последним. Сезон у нас начинался в мае, и тогда день распределялся так: школа, домашние задания, трек, школа, домашние задания, трек. А по воскресным дням только трек. Роскошный, прохладный, обросший старыми ивами, обдутый горным ветром, шумящий маленьким водопадом с плотинки трек.

Мы купались истово, не вылезая из воды по нескольку часов, купались до тех пор, пока губы не становились фиолетовыми, и пока в груди что-то не начинало судорожно стягиваться. Тогда мы бросались на горячую гальку на берегу и поджаривались на солнце до тех пор, пока в глазах не начинали плыть золотые круги, и все вокруг не становилось похожим на выцветшую фотографию, А потом снова в воду и снова на солнце, и так до самых сумерек. В ушах глухо шумело и ноги подрагивали, когда мы расходились по домам.

Нырять в озеро можно было прямо с дамбы — около нее находилось самое глубокое место. Но мы предпочитали берег, где росли плакучие ивы, купавшие свои ветви в мутной воде. Надо сказать, что вода в треке никогда не была прозрачной; мелкая наша речушка несла в него ил и песок с гор. Время от времени воду из трека спускали через шлюз в дамбе и углубляли дно. Одна из старых покосившихся ив служила нам вышкой. На ее стволе были очень удобные развилки, с которых мы прыгали. Самая высокая развилка находилась метрах в пяти над водой. Один только Вася Строганов решался прыгать с этой развилки.

В тот день мы поспорили, кто прыгнет дальше от берега. Прыгать можно было откуда угодно — или с травяного откоса, или с ивы. Конечно, все мы прыгали с дерева, И конечно, как всегда, рекорд побил Вася, Он взобрался на свою излюбленную развилку, оттолкнулся ногами от сильно спружинившей ветви и, описав длинную дугу, почти без брызг винтом вошел в воду. Широкий круг с кипящим горбом посредине разошелся от места его погружения, а за кругом появилась дорожка из пузырьков, показывая путь Васи под водой.

И вот он уже отфыркивается и плывет к берегу.

— Метров шесть будет, — сказал Миша Усков. — Высший класс.

— Ты думаешь? — презрительно сощурился Витя Монастырский.

— А ты сможешь так?

— Прыгну на десять! — занесся Монастырь. — Посмотрим!

— Тогда смотри лучше! И Витя полез на иву.

Не на то место, откуда совершил свой коронный прыжок Вася, а еще выше, туда, где была четвертая, самая тонкая развилка, на которую мы раньше не обращали внимания, Он укрепился на ней, выпрямился, уцепившись руками за вихлявистые, непрочные ветви, и начал раскачиваться. Сделав три или четыре широких размаха, он оттолкнулся от развилки с такой силой, что все дерево вздрогнуло до корней, оттолкнулся и полетел.

Он летел, вытянув вперед руки, плотно сомкнув ноги, похожий на пущенное из катапульты копье. Отсюда, снизу, я сразу увидел, что рекорд Васи скончался, просуществовав всего несколько минут. Но вместо радости почему-то возникло неприятное чувство непоправимости происходящего. Ведь до этого Виктор никогда не прыгал даже с третьей развилки, Здесь дело было даже не в трусости — мы ничего не боялись, — а в отсутствии тренировки. В конце концов мы добрались бы и до этой высоты, но сейчас…

Витя врезался в воду метрах в девяти от нас, взметнув огромный фонтан брызг, и когда улеглись волны, мы начали гадать, где он вынырнет.

— К середине тянет. На дальность, — сказал Вова Никонов.

Действительно, было похоже на то, что Виктор решил побить заодно и рекорд дальности заплыва под водой.

— Молодец! — сказал Вася с искренним восхищением. — Я бы оттуда не прыгнул.

Прошло больше минуты, а Витя все не показывался.

— Ребята, а может быть, он того… с концами? — предположил Миша Усков.

Мы захохотали в ответ, Мы знали, что Виктор плавает не хуже самого Васи.

Прошло еще около минуты, и мы заволновались по-настоящему. Ни один человек не мог продержаться под водой столько времени.

— Надо посмотреть, — сказал Вася и, разбежавшись по откосу, бросился в озеро. Следом за ним прыгнули в воду мы.

Мы плавали кругами у того места, где погрузился Виктор, один за другим, ныряли в глубину, но вода была такая мутная, что в ней не разглядеть было даже вытянутой руки.

— Вот негодяй, — отплевываясь, сказал Вова Никонов. — А может быть, он уже… на том берегу… Сидит в кустах, смотрит на нас… и хохочет.

Мы повернули к берегу, и тут Миша Усков натолкнулся на что-то и закричал:

— Вот он, ребята!

…Виктор выписался из больницы через месяц, перед самым концом каникул. Два красных шрама косым крестом лежали на его лбу. Оказывается, он врезался головой в камни на дне, в булыжники, о существовании которых мы даже не подозревали, и сразу же потерял сознание. Если бы не Миша Усков, через несколько секунд все было бы кончено…

Второй случай произошел на всевобуче, на полигоне, где мы осваивали штыковой бой, перебежки и переползания.

Военрук только что объяснил нам устройство гранаты РГД-33. Теперь мы должны были посмотреть, как действует настоящая боевая граната.

— В ближнем бою РГД применяется без осколочной рубашки, — сказал военрук и снял с корпуса гранаты цилиндрический чехол, насеченный мелкими ромбами. — А теперь внимание! Поворотом рукоятки влево я ставлю гранату на боевой взвод. Вот в этом окошечке появляется красный сигнал. Граната готова к бою. Вы можете спустить ударник, разбивающий капсюль, или быстро оттянув и опустив назад рукоятку, или сильно тряхнув гранату во время замаха. Хорошо натренированная рука чувствует щелчок ударника по капсюлю. В этот момент нужно бросать, потому что через четыре с половиной секунды — взрыв. Отойдите назад. Смотрите.

Военрук отбросил оборонительный чехол в сторону, свернул рукоятку влево и, подняв РГД на уровень лица, показал нам красную метку, появившуюся в окошечке рукоятки. Потом, сделав быстрый шаг вперед, он широко замахнулся и швырнул гранату в учебный окопчик, защищенный невысоким бруствером.

Взрыв показался нам каким-то неестественным, бутафорским. В окопчике глухо треснуло, над бруствером поднялся невысокий султан из песка и рыжеватого дыма, и все мгновенно рассеялось.

В кино это выглядело куда эффектнее. Там гранаты взрывались, как артиллерийские снаряды, поднимая чудовищные столбы земли и пыли, и грохот был, как горный обвал. А здесь настоящая боевая — и один только пшик…

— Это все? — спросил Лева Перелыгин, саркастически улыбаясь. — Несолидно как-то…

— А ты чего ждал? — обернулся к нему военрук. — Без оборонительного чехла она может поразить живую силу противника на расстоянии десяти-пятнадцати метров. Ну а с оборонительным действует метров на сто. То есть осколки на этом расстоянии сохраняют убойную силу, Он вынул из подсумка еще одну гранату и капсюль-детонатор, похожий на длинный медный наконечник для карандаша, и посмотрел на нас.

— Кто смелый? Кто хочет попробовать?

На мгновенье мы растерялись. Мы просто не поверили в такую возможность, Нам показалось, что военрук шутит, Ведь даже винтовки, с которыми мы занимались, были с высверленными патронниками и со срезанными бойками. Только на стрельбы нам давали нормальное оружие, А тут предлагают бросить настоящую боевую гранату!

И пока ты сообразили, что это не шутка, к гранате протянулась рука.

— Давайте! — сказал Витя Монастырский.

Точно по инструкции он вставил капсюль в гнездо корпуса, свернул рукоятку влево, потом дернул ее на себя и взглянул на военрука, точно ища у него одобрения.

— Рубашку! Рубашку забыл! — крикнул кто-то.

— Руб… — начал было военрук и замер, завороженно глядя на гранату, которую спокойно держал в руке Витя, Потом вдруг бросился вперед, схватил Монастыря за плечи и попытался притянуть его к себе. Ничего не понимающий Монастырь отшатнулся от военрука, и в глазах у него вспыхнуло недоумение.

— Бросай! Бросай, тебе говорят!.. Взрыв!! — вскрикнул военрук, отскакивая в сторону, и тут до Вити наконец дошло. Он сделал короткий судорожный замах и бросил РГД в сторону окопчика.

Граната, кувыркаясь, взлетела вверх, как бы повисла над бруствером, и вдруг исчезла в ярко вспыхнувшем дымовом облаке. Что-то раскаленное, будто капли расплавленного свинца, обрызгало мне ноги, обожгло левую руку, рядом со мной кто-то охнул и опустился на землю.

И наступила тишина.

В сером, колеблющемся тумане плывут передо мной испуганные лица ребят, военрук с перекошенным ртом, как бы остановившимся в крике, Витя Монастырский, отставивший ногу, будто позирующий фотографу, изрытый индивидуальными ячейками полигон.

Затем все приходит в движение.

Ребята окружают военрука и Витю, разноголосо галдят.

— Что же ты ее сразу… с боевого взвода? — растерянно говорит военрук. — Еще секунда и… человек десять… и сам тоже… Деточка.

Резко обернувшись, он прыгающими, виноватыми глазами оглядывает ребят.

— Задело кого-нибудь?

Задетых оказалось шесть человек.

В поликлинике из моих ног и руки хирург вытащил четыре осколка, У самого Виктора оказалось одиннадцать ран. Сильнее всех пострадал Миша Усков. Ему пробило бедро левой ноги и глубоко вспороло на груди кожу.

На следующий день военного дела у нас не было. Не было его и на третий, и на четвертый день. Только через неделю в школу назначили нового военрука. Знакомясь с нами, он с любопытством разглядывал каждого. Потом, захлопнув классный журнал, сказал:

— Просто не верится. Один случай из тысячи… Она ведь была с оборонительным чехлом.

И опять меня охватывает дрожь, как тогда на выходе из военного городка, когда мы ступали по маленьким воронкам, выбитым пулями «хейнкелей» в сухой земле. Ведь я очень ясно видел, как одна раскаленная струя прочертила песчаную дорожку у самого крыльца штабного домика. Совсем рядом с Цыбенко. В каком-нибудь метре от него, А сержант как будто этого и не заметил…

Где-то впереди слышен заливистый собачий лай. Или мне это почудилось? Я напрягаю слух. Нет, я не ошибся. В темноте лают собаки. Теперь уже не одна, а несколько. Я чувствую горький запах кизячного дыма и горелого овечьего сала. Что это? Одинокий пастушеский кош или…

Как вдруг невыносимо тяжелы стали карабин и перевязь с патронами! Я пошатываюсь. И нога, о которой я забыл, вдруг снова напоминает о себе жгучей болью. Скорей бы остановиться, присесть, сдернуть с нее пудовый сапог… И немножечко подремать, привалившись к чему-нибудь усталой спиной.

По сторонам дороги становится еще темнее. Будто сдвинулись молчаливые глыбы скал, сжали пространство, сжали ночь, задавили эхо и оставили только узкий проход вдаль, в неизвестность. И вдруг в этой темноте возникает окно. Маленькое окно с крестообразной рамой и с керосиновой семилинейной лампой на подоконнике. Желтый свет лампы широким веером лежит на траве и кажется ослепительным после долгого мрака дороги.

Колонна останавливается.

От хвоста к ее голове пробегает сержант, придерживая рукой прыгающий на боку приклад карабина.

Наконец-то Аушигер!!

5

— Таперича, хлопчики, сюда слухайте.

Мы сидим на перевернутых касках и смотрим на Цыбенко, Сержант прохаживается перед нами, запустив большие пальцы рук под ремень гимнастерки. Это его любимая поза. Видимо, так ему легче разговаривать с нами. Мы уже заметили, что если руки у него свободны, то он теряется, все время похлопывает ладонями по карманам или поправляет пилотку и даже говорить начинает нескладно, спотыкаясь на каждом слове. Но как только руки находят свое привычное место, сержант снова обретает себя.

— Таперича, хлопчики, сюда слухайте. Командование приказало нам стоять здесь вместе с курсантами до особого распоряжения. То есть приписывают нас к здешнему гарнизону. Будемо учиться воевать. Ежели герман начнет наступать на Эльхоту, будемо драться. Вы в мене парубки що надо, и оружия у нас на цилу роту. От так.

«Будемо драться…» Удивительно просто все это у него. Если бы сейчас было мирное время и нужно было пилить дрова, он, наверное, тем же тоном сказал бы: «Будемо пилити дрова…»

— А сейчас, хлопчики… — Он тычет пальцем в сидящих ближе к нему. — От ты… ты… ты… ну и ще ты, пийдете со мной за сухим пайком. Щоб добре воевать, треба добре и кушать. У солдата такий закон; ремень потеряй, обувку потеряй, шинелку потеряй, усе можешь потерять, кроме винтовки и ложки, Без винтовки и ложки немае солдата. Розумиете?

За трехдневный переход до Эльхотова мы так привыкли к Цыбенко, будто знаем его год, а то и больше. Мы знаем, что он — кадровый, то есть призван на военную службу был еще до войны. Знаем, что он родом из шахтерской Горловки и что у него два ранения. Первое — пулевое в правое плечо — он получил под Ростовом, а второе — осколок в грудь — через три дня после выписки из госпиталя в бою за Армавир, После этого он попал на лечение в наш город, и когда поправился и пришел в военкомат за направлением, ему приказали принять наш взвод. По профессии он шахтный электрик, а по воинской специальности — пехотинец. И лет ему сейчас двадцать шесть.

В Аушигере нам вместо получасового привала пришлось сделать остановку на три часа. Ноги были сбиты почти у всех. У кого-то в вещмешке нашлась полулитровая банка свиного топленого села, и алы, по совету сержанта, мазали им лопнувшие пузыри. Сокрушенно качая головой, он смотрел на наши окровавленные пальцы и болезненно морщился: «О це ж побачьте, яка комедия получается!» Долго что-то мозговал, почесывая затылок, и вдруг махнул рукой:

— А ну лягайте, хлопчики, спать, бо з вас днем таки солдаты зробляться, що курям на смех!

Мы повалились в высокие бурьяны, которыми заросла окраина селения, и через минуту все перестало для нас существовать.

Он поднял нас, когда на траву начала садиться роса, и заставил умыться в холодном ручье, протекавшем через поселок. Потом в синей рассветной мгле прочитал целую лекцию о том, как надо правильно оборачивать ступню портянкой. Он заставил всех раз десять разуться и снова обуться, пока не убедился, что мы освоили эту нехитрую науку. Затем мы, по выражению сержанта, «поснидали» тем, что нашлось в рюкзаках, и тронулись.

Трудно дался нам этот марш, вернее, первый в нашей жизни марш-бросок, потому что это был настоящий военный переход. По сторонам дороги вырастали то леса, то горы, то вдруг открывались небольшие долинки, плотно засаженные кукурузой. Мы спускались в тенистые влажные лощины и поднимались на высоты, обожженные солнцем. Сунжей назывались эти места. Это были даже не горы, это было предгорье Большого Кавказского хребта.

— Щвыдче, хлопчики, швыдче! — подбадривал нас Цыбенко. — От вже прийдемо до миста, тамочко мы дадим жизни минуточек на шестьсот.

И мы шли, от усталости не замечая ничего вокруг.

Мы прошли так старолескенские леса, осыпи каких-то громадных камней, пересекли вброд и по мостам речушки под названием Аргудан, Лескен и Урух, которые слабо текли куда-то в обморочной жаре, и снова поднялись на белую от солнца кремнистую дорогу.

— Дотягните только до Эльхоты, хлопчики, А там вже останется пара пустяков до того Орджоникидзе.

Плыли над нами белые облака, плыл раскаленный добела диск солнца, пот высыхал на спинах, оставляя на гимнастерках белые разводы соли. Жара и звенящая сушь стояли кругом, как бред. Дорога бежала вдоль подошвы горы, поворачивала вправо, поворачивала влево, и казалось, что сейчас, за этим поворотом, за этой вот осыпью откроется долгожданная долина и на ней станица Эльхотово, дремлющая в прохладной тени садов. Но мы огибали последний уступ, последний камень, и перед нами снова вырастала гора, и дорога снова вилась вдоль ее подножия, и так без конца.

И когда наконец мы дошли все-таки до Эльхотова, сил не оставалось ни на что, даже на радость. Мы просто упали на пыльную траву при дороге и лежали до тех пор, пока Цыбенко не разыскал штаб эльхотовского гарнизона, не оформил все документы и не вернулся назад. Из какого-то неведомого резерва мы получили еще по перевязи патронов, по зеленой стальной каске, и вот теперь нам должны были выдать сухой паек.

Выяснилось, что станичный гарнизон состоит из двух рот курсантов Орджоникидзевского пехотного училища, из нескольких батарей противотанковых пушек, а наш взвод придан им в качестве пехотного подкрепления.

Еще выяснилось, что если немцы пойдут на Алагир и Беслан, то Эльхотово обязательно попадет под удар, так как через него проходит дорога на важный железнодорожный узел Дарг-Кох.

И самая последняя новость, которую сообщил нам Цыбенко, вернувшись из штаба, была самой невеселой: немцы заняли Пятигорск.

— Теперь до нашего города они напрямик по шоссе… За каких-нибудь три-четыре часа, — сказал Витя Денисов.

— Черта с два! Их под Баксаном задержат, Дальше Баксана они не пройдут, — сказал Вова Никонов.

— В горах им покажут. Горы — это не кубанские степи, не разбежишься…

— Ты, что ли, в горах с ними воевать будешь? — вскинул голову плотно сбитый паренек, который в колонне все время шел впереди меня.

— А хоть бы и я! — ответил Вова, и на лице его появилось то самое выражение упрямства, которое я очень хорошо знал по спорам в классе.

— Говорят, они двигают сюда свои самые лучшие горнострелковые части, А ты что? Ты еще необученный, — усмехнулся парень.

— Научимся, не беспокойся. Не зря нас в гарнизон зачисляют.

— Посмотрим, как ты за штаны схватишься, когда начнется вся эта каша.

— Ты из какой школы? — неожиданно спросил парня Вася Строганов.

— Из шестой. А что?

— Да так… Просто мне интересно, А жил в городе где?

— У старого базара, на Почтовой.

— Что-то я там не видел таких, — сквозь зубы произнес Вася.

— Я тоже таких, как ты, что-то не замечал.

— Жаль, что я с тобой не встретился раньше, — сказал Вася.

— Интересно, что было бы, а?

— Я бы тебя научил.

— Чему? — вздернулся парень. — Чему, ну?

— Кое-каким хорошим вещам.

— Учи! — парень поднялся с каски и рванул ворот гимнастерки. — На! Начинай!

— Неохота воздух зря сотрясать, — ответил Вася.

Назревала обычная уличная ссора.

— Сядь, Юрченко! — дернули парня за гимнастерку друзья. — Охота связываться!

— А я не связываюсь. Он сам цепляется! — проворчал парень, садясь на место. — В тылу все храбрые.

— Хотел бы я знать, каким ты будешь в бою! — сказал Вася.

Юрченко побагровел и вскочил, В этот момент появился Цыбенко со своей командой и сообщил, что сухой паек выдали только на одни сутки, но зато с послезавтрашнего дня наш взвод зачисляют на котловое довольствие в гарнизон.

— А сейчас, хлопчики, строиться, та пиидем, побачимо нашу казарму.

Мы грузим на себя карабины, пулеметы, пулеметные диски, каски, вещмешки с бельем и сухим пайком, патроны, противогазы, сумки которых у некоторых ребят подозрительно морщатся (кажется, не один я вспомнил о Женевской конвенции), и идем смотреть нашу казарму. Черт возьми, неужели человеку нужна такая масса барахла, чтобы воевать?..

— Подъем!!

Я вскакиваю со скрипучего жесткого топчана. Быстро натягиваю брюки. В голове еще кружатся какие-то штатские сны. Вроде того, будто я пишу совсем неплохие стихи, одно из них даже было напечатано в республиканской газете, и учительница литературы, прочитав его, предсказала мне светлое поэтическое будущее. Брюки застегнуты. Начинается борьба с портянкой. Несмотря на аушигерскую лекцию сержанта, она крутится вокруг ноги, выскальзывает, оказывается почему-то слишком короткой, чтобы обернуть ступню. Если бы можно было одеваться медленнее, я бы, конечно, справился. Но одеться нужно ровно за три минуты.

Я закусываю губу. Ругаюсь шепотом. Изнемогаю.

Вдруг что-то получается, С трудом, по сантиметру, ноги пролезают в кирзовые трубы голенищ. Теперь гимнастерка, Я ныряю головой в хлопчатобумажный колокол. Внутри крепко пахнет потом, Надо бы выстирать ее, но некогда, некогда… Тактика, материальная часть, стрельбы, наряды — разве до одежды теперь?

Оделись уже многие. Они бегут к выходу из казармы, на ходу заправляясь. И как только они успевают? Вон и Генка Яньковский…

— Выходи строиться!

Утро ослепительно. Холодок расправляет смятое подушкой лицо, На зеленом травяном поле ровняет носки шеренга. Глаза ищут грудь четвертого.

— Смирно!

Команда коротка, как удар.

И мгновенная тишина. И слышно, как ветер идет по высокой траве, И как посапывает заложенным носом сосед справа.

— Вольно!

По шеренге пробегает зыбь. Все, согласно с уставом, ослабляют одну ногу. Я тоже ослабляю. Настроение отличное: все-таки я выскочил из казармы не последним!

— Товарищ боец, ваша фамилия?

Рядом стоящие поворачивают головы. Шеренга колеблется. Какой боец? Сосед справа смотрит на меня и улыбается, Я смотрю на левого. Тот тоже улыбается. Значит, это меня? Значит, это я — боец? Вот штука, никак не привыкнуть!

Мозг привычно рифмует: «Боец — молодец — удалец — храбрец…» — но подбородок автоматически вздергивается вверх, Ага, уже есть рефлекс!

Неестественным голосом, таким, каким никогда не говорю в жизни, выпаливаю:

— Пономарев! Илларион! Алексеевич!

Лейтенант, ведущий в нашей роте строевую подготовку, командует еще раз.

Я делаю шаг вперед. Еще один. Приостанавливаюсь. И резко поворачиваюсь кругом, лицом к шеренге.

Сто глаз сходятся в одной точке, В центре — я и лейтенант.

Пауза.

Потом обыденный, немного усталый голос лейтенанта, такой, каким он говорит каждый день:

— Вот пример того, как не нужно заправляться. Повернитесь, Пономарев, Пусть они полюбуются на вас сзади.

Я делаю еще раз «кругом».

Сзади гремит дружный смех. Что такое? Что я опять сделал неправильно? Ах, черт, снова эти несчастные портянки! Они все-таки выбились из голенищ и висят поверх двумя треугольными языками.

Вот так на зеленом травяном поле, в маленьком гарнизоне североосетинского селения Эльхотово мы начали изучать «а» и «б» военной науки.

Казармой нам служило бывшее зернохранилище. Это был огромный сарай, сколоченный из горбыля и крытый шифером. Из него еще не выветрился сладкий запах кукурузных початков, В щелях дощатого настила, на котором стояли деревянные топчаны, заменявшие нам койки, застряли восковые зерна, По ночам из-за них поднимали невообразимую возню мыши, В стропилах под крышей жили сверчки. Днем они молчали и лениво переползали с места на место, зато ночью казарма превращалась в один огромный концертный зал, Засыпая, мы слышали звуки настраиваемых скрипок, вздохи виолончелей, тонкие стоны альтов. У выхода из казармы, на тумбочке, тускло мерцал фонарь «летучая мышь». Здесь у полевого телефона УНА-И бодрствовал дневальный, вооруженный тесаком и пистолетом ТТ. Он охранял наш покой и два длинных стеллажа с карабинами и пулеметами.

Поднимали нас в шесть утра. С восьми до двух дня под руководством Цыбенко мы изучали основные системы легкого оружия и пробовали его на головных и поясных мишенях, После обеда команду принимал лейтенант Зайцев, Он преподавал нам самую неприятную из всех воинских наук — тактику. Мы научились делать перебежки по пересеченной местности, закапывать себя в индивидуальные ячейки, а потом превращать эти ячейки в линии окопов, углубляя их и соединяя ходами сообщения, ориентироваться по карте в незнакомых местах, преодолевать частокольные проволочные заграждения и заграждения в виде предательских спиралей Бруно, скрытых в высокой траве. После полевых занятий руки и лица наши по цвету почти ничем не отличались от сапожных голенищ, а гимнастерки и брюки приходилось штопать в короткие и редкие часы отдыха — так называемой самоподготовки.

Вечером, в быстролетные минуты перед отбоем, шефство над нами брали курсанты-пехотинцы. Они учили нас отливать в земляных формах алюминиевые ложки и мастерить наборные мундштуки из ручек старых зубных щеток. Они делились с нами новостями и маленькими хитростями солдатского быта, Они угощали нас кукурузой, которую ухитрялись варить где-то на берегу Терека на кострах. Иногда мы вместе с ними пели хорошие, немного грустные военные песни, принесенные в гарнизон с фронтовых дорог, Неизвестно, кто писал слова этих песен, кто сочинял для них музыку, но они очень подходили ко времени и к нашему настроению. Особенно мне полюбилась одна, в которую была вложена вся тоска долгих фронтовых ночей в сырых землянках, озаренных мигающим огоньком коптилки;

Много дорог исхожено,

Много всего изведано,

Не раз искали меня безжалостной смерти глаза,

Но нужно нам было выстоять,

Но надо нам было выдержать,

«Умри, солдат, — сказали мне, — но ни шагу нельзя назад…»

Курсанты пели эту песню вполголоса, некоторые сидели, подперев головы руками и задумчиво глядя в сторону, В такие моменты они казались мне многоопытными людьми, давно уже познавшими скупую радость побед и скорбь поражений, людьми, прошедшими огонь, ярость атак и пыль бесконечных дорог.

Не все на войне сбывается,

Не каждый с войны возвращается,

И если судьбою написано не видеть мне радостных дней,

Помни, я дрался за жизнь твою,

Безмерно мною любимую,

Помни, ну пусть недолго, хотя бы при жизни моей…

Но кончалась песня, и они снова превращались в таких же, как мы, мальчишек, одетых в военную форму, разве только немножечко постарше и чуточку больше нас понимающих в трудном военном искусстве…

Были среди курсантов чернобровые, широкоплечие грузины, неторопливые светловолосые кубанцы, стройные, как девушки, осетины, которые даже в строю сохраняли танцующую походку горцев. Были украинцы, русские и армяне. Было даже несколько парней из Средней Азии, невесть как попавших в эти далекие от дома края.

Они занимались в отдалении от станицы, в полях, где стояла неубранная кукуруза, и часто оттуда доносились до нашего полигона упругие хлопки тяжелых противотанковых ружей и беглая винтовочная стрельба. От Цыбенко мы узнали, что у них тактические учения максимально приближены к боевой обстановке.

— Товарищ сержант, как вы думаете, получатся из нас когда-нибудь настоящие солдаты или мы еще носами не вышли? — спросил однажды Лева Перелыгин.

Цыбенко посмотрел на него с удивлением;

— Ще на свити не було чоловика, з которого не получився бы солдат, Конечно, если это чоловик, а не хвороба.

И тут вопросы посыпались со всех сторон.

— А когда присягу принимать будем?

— Що, не терпится? Успиимо на свий вик навоеватись. Нам з вами вись Кавказ освобождать.

— Ну а все-таки?

— От научитесь действовать на местности, гарно держать у руках пулемэт, пройдете курс молодого бойца — тамочко и до присяги недалеко.

— А долго еще этот самый курс?

— Само бильше — недиля.

— А потом на фронт?

Цыбенко улыбнулся;

— Трошки почекаем. Може, сперва наши союзнички, англичане та мериканцы, откроють второй фронт, а тамочко и мы подключимся.

— А что вообще слышно насчет второго фронта? Шевелятся они там или нет?

— Що слышно? Слышно, що договариваются. Вже цилый год договариваются. Я ще первый раз у госпитале лежал, они договаривались и до сих пор договариваются.

— Вояки! — произнес кто-то. — Торгаши они, а не вояки. Смотрят, где потеплее да полегче!

— Привыкли обещаниями кормить.

— Я тоже думаю, що ниякий надии на союзников немае, а потому, хлопцы, кончай перекур, та повторимо ще раз устройство пулемэта, бо стрелять в германа придется нам з вами, а не тому самому Рузвельту або Черчиллю. От так.

И мы принимались в сотый раз отсоединять ствол от ствольной коробки с кожухом, снимать затворную раму с газовым поршнем и разбирать приемник до обалдения надоевшего ручного пулемета системы Дегтярева, который между собой называли просто ДП.

Цыбенко устраивал нам допросы с пристрастием, разбирал весь пулемет до винтика, смешивал все детали в кучу на расстеленной плащ-палатке и заставлял восстанавливать ДП по времени. Рекордом была сборка за семь минут. Рекордсменами у нас были Юрченко и Вова Никонов, Третье место прочно занимал Витя Денисов, наш бессменный комсорг.

12 августа 1942 года во время переговоров Черчилль при поддержке представителя правительства США Гарримана официально уведомил Советское правительство, что второй фронт в 1942 году создан не будет.

Больше того, воспользовавшись огромными трудностями, которые испытывал Советский Союз летом 1942 года, Черчилль требовал согласия СССР на ввод английских войск на Кавказ, Он настоятельно предлагал концентрировать силы Советской Армии у Сталинграда, а оборону Кавказа предоставить британским войскам. Правительства США и Англии подготовили план «Вельвет», согласно которому они надеялись ввести свои войска в советское Закавказье.

Однако в такой «помощи» Советский Союз не нуждался, И очень скоро правящим кругам США и Англии пришлось убедиться в том, что они не получат согласия от Советского правительства на проведение операции «Вельвет» — фактической оккупации Кавказа…

А, А, Гречко, «Битва за Кавказ»

…Передний край главной полосы обороны проходил по правому берегу Терека от Бирючек до селения Майское и далее по правому берегу Уруха до его истоков. В устье Терека велись работы по подготовке к затоплению этого района.

Кроме главной полосы обороны к этому времени строились оборонительные рубежи, прикрывающие махачкалинское и бакинское направления, а также началось строительство отсечных оборонительных позиций в междуречье Терека и Сунжи.

(Из архива Министерства обороны СССР, фонд 69, оп. 12111, д. 750)

После ужина мы обычно собирались у штаба, где старший писарь раздавал бойцам гарнизона почту и принимал письма для отправки. Писарь сидел у открытого настежь окна, и перед ним на столе лежали веера конвертов и традиционных воинских треугольничков. Он знал наперечет всех курсантов, и достаточно было подойти к окну, как он улыбался, если письмо имелось, или грустно качал головой, если письма не было. Только к нам он еще не привык и переспрашивал фамилии, если мы к нему обращались.

Совсем не подходили к окну ребята с Кубани, Их семьи находились на «той стороне», за линией фронта, и они издали с завистью смотрели на счастливцев, которые разрывали конверты здесь же, у окна, едва успев получить их из рук старшего писаря.

Некоторые из наших написали домой сразу же, как только выяснилось, что мы останемся в Эльхотове, и уже получили по нескольку ответов. Я тоже получил два треугольничка, свернутых из страничек школьной тетради, Я даже узнал эту свою тетрадь, потому что на одном из листков сохранилась строчка чернового решения примера на деление многочленов.

Мать писала, что долго плакала, когда вернулась домой из военкомата и увидела на окне бутылку топленого молока, которую она хотела положить мне в рюкзак, да потом закрутилась и позабыла (осколки этой бутылки лежали бы сейчас где-нибудь на обочине аушигерской дороги рядом с противогазом!). Что дома все по-старому, но уже по деревьям чувствуется осень. Что от отца ничего нет, последняя весточка была из Самурской, и письмо, вероятно, шло морем, вкруговую, через Сочи — Тбилиси, это видно по штампам. Писал, что на их участке фронта только иногда случаются небольшие стычки, а так — тишина, и она этому рада. «И еще на днях встретила на Республиканской Сергея Ивановича Козловского, преподавателя географии (ты его не забыл, конечно?), он вспоминал ваш класс и говорил, что лучшего у него за всю жизнь не было и что он желает всем мальчикам победы и благополучного возвращения домой. А в городе неспокойно, и днем и ночью со стороны Пятигорска слышна артиллерия, и хлеба в магазинах не достать даже по карточкам, выдают кукурузную муку, да и за той приходится становиться в очередь в шесть утра. Хорошо, что дома есть кое-какие запасы и картошка в этом году уродилась на редкость, А ты там, в горах, смотри не простудись и особенно береги уши, они у тебя часто болели в детстве. (Вот этого я что-то никак не могу припомнить!) Теперь беречь тебя некому, так побереги себя сам. До следующего письма. Мама».

Второе письмо было очень похоже на первое: мать жалела, что не сунула мне в рюкзак шерстяной шарф.

Осень спускалась с гор густыми холодными туманами. Мы дрожали в нашей продувной казарме под жиденькими байковыми одеялами и засыпали далеко за полночь, натянув на себя по две пары белья. Кто-то однажды забрался в постель прямо в гимнастерке и брюках, сбросив только сапоги, и с тех пор, хотя это строго запрещалось, мы уже не раздевались, спали «в полной боевой готовности», как выразился Гена Яньковский.

Наконец наступил день, когда мы покончили с перебежками, переползаниями, преодолениями всяких препятствий и с пулеметом системы Дегтярева. Мы отстреляли из ДП-27 десять дисков патронов в присутствии заместителя командира гарнизона по политчасти, получили общую благодарность за хорошее владение техникой, получили общий разнос за неважное состояние нашего обмундирования, особенно сапог, которые стали рыжими и потрескались от вьевшейся в них пыли, и наконец были отпущены на отдых на целый час раньше положенного времени.

Кое-кто побежал на Терек купаться, кое-кто засел писать письма, некоторые пошли в станицу, а я и Витя Денисов поднялись на гору, господствующую над долиной.

Отсюда, с высоты, отлично были видны Эльхотово, Терек, красная кирпичная мечеть на краю станицы, а за рекой серая каменная башня Татартуп, наверху которой был оборудован наблюдательный пункт нашего батальона. Ровная лента шоссе убегала к Орджоникидзе, и рядом с ним блестели ниточки рельс с железной дороги, А еще дальше, за Эльхотовом, в той стороне, где находился наш город, виднелись в зеленым волнах садов белые домики станицы Змейской.

— Ларька, — сказал вдруг Витя. — Кем бы ты хотел стать в жизни?

— Кем стать?..

Вопрос был задан так неожиданно, что я растерялся, В самом деле, кем я мечтал стать? Пожалуй, я над этим не задумывался всерьез. Лет тринадцати мне очень хотелось стать химиком, наверное, из-за того, что в школьном биологическом кабинете я увидел высокие, тонкого стекла стаканы, в которых из разноцветных растворов вырастали кристаллы, похожие на драгоценные камни, ряды ослепительно чистых пробирок на деревянных подставках, колбы и реторты, прозрачные, как воздух, и наборы реактивов, из которых можно было сотворить все что угодно — от красок чистейших радужных оттенков до пироксилина. Мне нравилась власть человека над инертным веществом, превосходство разума над косной материей. Четырнадцати лет я увлекся историей. Бредил подвигами неистового Святослава, вместе с новгородцами боролся за вольные грамоты посадским людям, в ополчении Евпатия Коловрата дрался с татарами, и сладкой музыкой звучали для меня размеренные летописные фразы: «…и вси в доспесех выехаша на Жилотуг: бяше бо сила велика и светла рать новгородская, конная и пешая, и вельми много охотников битися…» или «Сто татаринов паде от руки великого князя; на самом же многи быша раны: у правыя руки его три персты отсекоша, только единой кожею удержашася. Левую руку насквозь прострелиша, и на главе его бяше тринадцать ран; плеща же и груди от стрельного ударения и от сабельного, и брусны его бяху сини, яко и сукно…». В пятнадцать лет построил телескоп-рефлектор и путешествовал по горным хребтам и равнинам Луны, а в шестнадцать решил, что стану инженером-механиком, как отец. Меня увлекали все стороны человеческой деятельности разом, и если бы существовал на свете такой институт, в котором преподавали бы одновременно химию, астрономию, историю, теорию искусств, геологию и электротехнику, я пошел бы в него не задумываясь.

Витя смотрел на меня с легкой улыбкой.

— Трудно? А я вот давно решил: только консерватория!

— Почему? — спросил я.

— Тоже не знаю… Может, потому, что музыка делает человека счастливым…

— Не всякая, Витька.

— Конечно, Но я говорю о настоящей музыке, О музыке, которая возвышает человека, а не глушит его, не делает из него болвана… Ленинградская консерватория!.. — сказал он мечтательно. — Глинка, Бородин, Римский-Корсаков, Венявский… Имена-то какие! Эх!

Он замолчал и задумался.

Внизу, по серой ленточке шоссе проползла колонна грузовиков в сторону Орджоникидзе, Кузова их были нагружены чем-то до краев и затянуты брезентом. Двигатели работали натужно, со сбоями. За последние дни шоссе стало очень оживленным. По нему днем и ночью не прекращалось движение. Это из прифронтовой полосы вывозили в Закавказье наиболее ценное оборудование заводов и фабрик.

— Пойдем, — спохватился вдруг Витя. — А то еще будут искать.

Мы начали спускаться с горы.

Я чувствовал, что Витя что-то утаил от меня, что-то не досказал, Не для разговора же о музыке и о нашем будущем пригласил он меня на эту вершину!..

Поужинав в гарнизонной столовой, мы готовились ко сну в полутьме неуютного нашего зернохранилища.

— Шинели бы хоть выдали, чем они там в штабе думают! — ворчал, подтыкая под себя одеяло, Гена Яньковский.

— Курсачи небось в настоящих казармах, а мы на задворках, как не родные, — отозвались с другого топчана.

— Терпи, солдат, в генералы выбьешься!

— Тебе смех, а у меня все горло завалило, жрать не могу.

— Армия, брат.

— Горячего бы чайку сейчас… С халвой…

— Ишь чего захотел! Может быть, еще водки стаканчик?

— Хлопцы, а сержант уже дрыхнет!

Действительно, с топчана, на котором спал Цыбенко, несся храп с легким присвистом.

— Во дает! — с завистью сказал Миша Усков. — Пушкой не прошибешь!

Мы удивлялись и завидовали несокрушимости Цыбенко. Он засыпал мгновенно и спал, широко разметавшись по своему топчану, отбросив с волосатой груди одеяло и раскрасневшись, будто после хорошей бани. Он не замечал холода, не страдал от жары, и мы никогда не видели его усталым. Вернее, все это для него было такими мелочами жизни, на которые не стоило обращать внимания. Когда мы, совершенно размякшие от зноя и от бесконечных «ложись!», «встать!», «бегом марш!», валились где-нибудь в холодок, он с жалостью смотрел на нас; «Ну що, солдаты, пристали?» — «Жарко, товарищ сержант. Солнце печет». На лице его отражалось искреннее удивление; «Тю, солнце!.. Ну и хай соби пече. А вам-то що з того?»

В глубине души мы восхищались своим сержантом, непрерывно сравнивали себя с ним, но сравнения были не в нашу пользу. Чего-то у нас внутри еще не хватало, в чем-то нам нужно было еще дотягивать, что-то приобретать… «Настоящий чоловик должон буть во! — поднимал Цыбенко кулак и поворачивал его перед нашими лицами. — Щоб унутри душа, а не балалайка».

…Мне становилось грустно. Неужели всю свою жизнь человек должен учиться быть человеком?

…А у таких, как сержант, это, наверное, врожденное. Они уже с детства такие, что ничего не нужно в себе воспитывать, преодолевать…

Тускло мерцает «летучая мышь» на тумбочке дневального. Снаружи осторожно ощупывает казарму ветер. Иногда холодные пальцы его, пробравшись сквозь щели, скользят по нашим лицам, но мы уже согрелись, некоторые уже заснули, некоторые переговариваются вполголоса.

— Левка, помнишь, как в лесу у Столовой горы мы нарвались на диких кабанов?

— А новогодний маскарад во Дворце?

— А помнишь, как Боря Константиныч засадил всему классу общую пару за закон Бойля-Мариотта?

— А помните…

— Ребята, как вы думаете, возьмут немцы наш город или…

— Ты что, с ума съехал?.. — Гена Яньковский даже приподнимается на топчане и с испугом смотрит на Витю Денисова.

— А чего здесь особенного? Если Пятигорск взяли, Георгиевск, Минводы, то наш-то уж запросто. И так он уже почти у них в тылу.

— Драться все равно будут. До конца.

— Конечно будут. Только гарнизон-то у нас… Ни танков, ни броневиков…

— Зачем же нас угнали сюда? Почему не оставили?

— Это дело командования. Они знают.

— Интересно, после того налета еще бомбили?

— Мне мать ничего не писала. Вроде пока спокойно…

— Чего у нас бомбить-то? Дома отдыха да десяток зениток?

— Не скажи, А гидротурбинный завод? А мясокомбинат?

— Ну уж и завод! Два цеха и один сарай…

— Да они рушат все подчистую! Даже на отдельные хаты бомбы сбрасывают.

— Мне раненый один на базаре рассказывал: увидит в поле человека и пикирует прямо на него. Гоняется до тех пор, пока не пригробит.

— Вот сволочи!

— Эй вы, вторая школа! Хватит! Дайте спать людям.

Мы умолкаем.

Снова слышно, как шелестит ветер снаружи и где-то далеко за станцией вскрикивает паровоз.

Я натягиваю на голову одеяло и закрываю глаза.

— Подъем!

Уже? Тьфу, пропасть! А мне показалось, что я только заснул…

— Швыдче давай! Швыдче! Швыдче!

Свежий, подтянутый, розовый Цыбенко стоит в проходе между топчанами, как всегда засунув большие пальцы рук за ремень. Солнце полосует сарай во всех направлениях. Теплые ромбы, квадраты, треугольники лежат на полу. На них пляшут одевающиеся.

— Га! — изумляется сержант, увидев, что мы выскакиваем из-под одеял одетыми. — Ну, вояки! От бисовы дети!

Но больше не добавляет ничего. Только губы у него подергиваются от смеха.

После обязательной пробежки вокруг казармы, умывания и завтрака он сообщает:

— Сегодня пидемо на оборону.

Ротный старшина выдает на двоих ломик и большую саперную лопату, лезвие которой так остро, что им, наверное, можно заточить карандаш.

Я втыкаю лопату в землю и слегка нажимаю ногой. Лезвие идет в дерн с легким шипением.

— Огород дома такой копать! — говорит Вася. — Главное, легкая, как перо…

Потом мы забираем из казармы все оружие.

Через полчаса четыре трехтонных ЗИСа везут нас через Эльхотово на север. Впервые за время пребывания в гарнизоне мы видим станицу целиком. Пыльные тополя вдоль улиц, вековые белые акации с поникшими пожелтелыми листьями и с гроздьями коричневых стручков, яблоневые сады, сквозь осеннюю зелень которых проглядывает белый шифер и красная черепица крыш. Прямо на стенах домов надписи краской от руки:

ЗАВОЕВАНИЯ ОКТЯБРЯ НЕ ОТДАДИМ НИКОМУ!

ПРИЕМ СРЕДСТВ НА ПОСТРОЙКУ ТАНКОВОЙ КОЛОННЫ ЗДЕСЬ.

ВПЕРЕД НА ВРАГА!

ПРИ КЛУБЕ ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНИКОВ ОРГАНИЗУЕТСЯ

СТРЕЛКОВЫЙ КРУЖОК

И везде; в тени деревьев, у плетней, ограждающих сады, у придорожных кюветов, где застоялась грязная зеленоватая вода, у стен домов — люди. Людей так много, что кажется, в станицу съехались на огромный базар все жители окрестных селений, Только ничего они не покупают и ничего не продают. Сидят изможденные, бледные, припорошенные пылью или медленно бредут по обочине дороги в ту сторону, откуда мы едем. В одном месте, прямо на стыке улиц, горит костер. Женщина в рыжем ватнике что-то помешивает в кастрюле, поставленной на два кирпича. Тут же стоит коляска, в которой сидит ребенок, до глаз закутанный в шерстяной платок. Горький полынный дым костра задевает наш грузовик и остается за поворотом. И сразу же шофер дает резкий тормоз: по шоссе движется густая серая масса людей, повозок, автомашин, фургонов.

Притихнув, мы смотрим из кузова на это страшное шествие. Сначала взгляд не в силах остановиться на чем-либо в отдельности — он беспомощно скользит по толпе, пытаясь охватить ее целиком, и только спустя некоторое время я начинаю различать детали потока.

…Две девочки в одинаковых красных пальтишках везут садовую тачку. В тачке узлы, поверх которых в корзине — черная кошка и рядом с ней кукла в кружевном платье.

…Велосипедист в фетровой шляпе, в очках, в желтом парусиновом балахоне. На багажнике велосипеда кипа книг и привязанный к ним синий эмалированный чайник.

…Грузовик с подвязанными веревкой крыльями и разбитыми фарами. Дверок у кабины нет, Из горловины радиатора клубами вырывается пар. В кузове на горе полосатых матрацев — дети, испуганные, притихшие, похожие на затравленных зверьков.

…Мужчина в выгоревшей армейской гимнастерке тяжело выбрасывает вперед ноги, отталкиваясь костылями. За плечами у него мешок на веревочных лямках, на боку — серая холщовая котомка, из которой торчат зеленые перья лука.

…Старик горец в праздничной черкеске с серебряными газырями, в карачаевке благородного золотистого каракуля, с длинным кинжалом на поясе. Идет, опираясь на толстую узловатую палку, медленно переставляя ноги, не глядя ни на что и ни на кого. Ему лет девяносто, не меньше. Наверное, еще видел Шамиля…

Идут и идут, черные от усталости, с ничего не выражающими лицами, с мешками, котомками, чемоданами, рюкзаками и просто без ничего. Шарахаются от наплывающих на них повозок, спотыкаются, падают.

Сигналят машины, плачут дети на руках матерей, кто-то пронзительно кричит в середине толпы:

— Ой, помогите же, люди добрые! Ой, помогите!..

Пыль белым прозрачным занавесом поднимается над дорогой, пудрит головы, плечи, спины людей.

Шофер нашего головного ЗИСа, приоткрыв дверцу кабины, наполовину высунувшись, спрашивает старуху, опустившуюся на землю прямо у колес:

— Откуда, мамаша?

— С Тереку, милый… с Тереку… А кто из Урухской…

У старухи водянистые, слезящиеся глаза, платок сбился на спину, седые волосы свалялись в грязный серый колтун.

— Двое булы, милый… а зараз ни одного немае…

Она снимает с ноги разбитый яловый сапог и вытряхивает из него соломенную труху.

— Двое булы, один одного кратче, а теперь не чуты ни одного… Старшенький пид Ростовом… а меньший у Пятигорском… Не знаю зараз, де их могилки шукаты…

— Немцы у вас, что ли? — кричит шофер.

— Немчуки, милый, немчуки проклятые… Я и хатыну побелить не успела, всю бонбой разбили…

— Когда?

— Вчора утречком… Як пишлы бонбы бросать… як пишлы… Було хозяйство, а теперь ничого немае… Ой, лишенько!.. Усе сердце обуглилось…

Она обнимает сапог, прижимается лицом к голенищу и плачет, раскачиваясь из стороны в сторону.

Шофер с треском захлопывает дверцу кабины и отпускает тормоза. Взревев сигналом, ЗИС медленно поворачивает на дорогу. За ним так же медленно ползут остальные машины, Толпа раздается, обтекает грузовики, бурлит. Перед радиатором мелькают лица, то испуганные, то растерянные, то злые, то равнодушные ко всему, Нам что-то кричат, но за шумом мотора не разобрать слов, И кажется, что мы не едем, а плывем покачиваясь по спинам, по плечам, по головам людей…

На окраине станицы шофер дает полный газ. Мы трясемся в кузове среди подпрыгивающих лопат и перекатывающихся ломов и молчим.

Мы едем по долине Терека через так называемые Эльхотовские ворота, С обеих сторон долину сжимают Сунженские горы. Они невысокие, но очень крутые. Они рассечены оврагами и ущельями, по склонам и обрывам которых взбираются вверх густые кусты терновника. Долина здесь шириной километра полтора. Слева от нас, в отдалении, несет свои мутные воды Терек, Курсанты говорили, что здесь неплохая рыбалка, но нам за все время жизни в гарнизоне удалось выкупаться всего один раз, так плотно были забиты учебой дни. Справа, рядом с шоссе, блестят рельсы железной дороги. Это единственный путь на Алагир, на Беслан и на Орджоникидзе, Преддверие Грозненского нефтяного района. Ключ к Крестовому перевалу. Когда-то здесь путешествовал Лермонтов…

Эльхотово закутывается в зелень садов. Шоссе поворачивает к Змейской, но мы съезжаем с него и едем вдоль железной дороги.

Мы проезжаем мимо батареи зениток, замаскированных под деревья ветвями дикой яблони. Минуем будку путевого поста, недалеко от которой отделение по пояс раздетых бойцов роет траншеи, и останавливаемся.

— Сгружайтесь!

Через борт грузовика летят ломы и лопаты. За ними высыпаемся мы. От группы работающих к нашим ЗИСам бежит старший лейтенант, Цыбенко докладывает о прибытии взвода.

— Сколько человек? — отрывисто спрашивает старший.

— Пятьдесят шесть.

Старший быстро оглядывает нас, передергивает плечами. Он, видимо, чем-то недоволен. Белки глаз у него красные, то ли от бессонницы, то ли от пыли, кожа на носу шелушится. Гимнастерка расстегнута до самого пояса. Вокруг пуговиц расплылись ржавые пятна. Мятая суконная пилотка сбита на затылок, нижние бортики ее потемнели от пота, На ногах у старшего лейтенанта почему-то не сапоги, а ботинки с обмотками.

— Линия обороны от берега до железной дороги, — объясняет он. — Направление танкоопасное, Они обязательно попытаются прорваться здесь, по самой удобной дороге. Через два часа нам подвезут ПТО. Мои люди оборудуют для них позиции. Ну, а вы своих… — Он снова с каким-то пренебрежением оглядывает нас. — Вы своих ставьте на окопы. Пусть сначала отрывают индивидуальные ячейки и пулеметные гнезда, Потом будет видно по ситуации… Понятно?

— Розумию, — отвечает Цыбенко и, подумав немного, спрашивает: — Верно говорят, что у германцев здесь наступают СС?

— Не говорят, а известно точно, — хмурится старший. — Из района Нижнего Курпа двигаются части первой танковой армии генерала Клейста и моторизованной дивизии СС «Викинг», Вчера они захватили Урухский, Таково положение, сержант, К вечеру мы должны закончить все земляные работы и создать здесь линию обороны.

Он еще раз цепко оглядывает нас и вдруг резко поворачивается к Цыбенко;

— А где ваше оружие, черт возьми?

— Тамочко, на машине, — кивком показывает сержант. — А ну, хлопцы, давайте за карабинами! Швыдче!

Винтовки, гранаты, пулеметы были погружены на замыкающий, четвертый ЗИС по распоряжению самого Цыбенко. Он боялся, что в тряске мы можем случайно покалечить друг друга. Теперь мы разбираем их, находя в кузове по номерам и меткам, Подсумки и перевязи у всех намечены чернильным карандашом, а некоторые ребята, несмотря на строжайший запрет, даже ухитрились вырезать свои инициалы на прикладах карабинов.

— Опрометчиво поступили, сержант! А еще фронтовик! — выговаривает старший нашему сержанту. — А если бы машина застряла? Представляете ситуацию — взвод без оружия!

— Га! Та мы бы ее из любой ситуации вытягнули! — отвечает Цыбенко.

Нас распределили по линии длиной в километр. Линия начиналась на плоском берегу Терека и тянулась через кусты облепихи и терновника почти до самой дороги. За нашими спинами на горизонте маячили тополя Эльхотова. Левее, за Тереком, километрах в трех, млела под солнцем Змейская. Было необыкновенно ясно и тихо кругом. В густой синеве неба висело несколько пухлых облаков. Тени от них серыми пятнами лежали на склонах гор. Сочно и пышно зеленела долина. Казалось, не конец сентября стоял на дворе, а плыл над горами жаркий июль.

Старший лейтенант, прикидывая и рассчитывая что-то, развернул нас в цепь, У каждого индивидуальная задача; вырыть ячейку для стрельбы с колена. На тактике мы уже копали такие.

Меня и Васю Строганова поставили на пулеметное гнездо. Это такая же стрелковая ячейка с земляным валиком-бруствером впереди для защиты от пуль, только для двух человек.

Цыбенко сам наметил контуры гнезда, прокопав канавки.

— А теперь, хлопцы, давайте! — подбодрил он нас и, взглянув для чего-то на небо, добавил; — Через два часа гнездо должно буть.

Верхний слой чернозема на штык лопаты мы сняли быстро, минут за десять. Под черноземом пошел песок с галькой. Галька становилась все крупнее и наконец превратилась в здоровенные булыжники, прямо-таки вцементированные в почву. Мы раскачивали их ломами, обкапывали со всех сторон и, ссаживая пальцы, с трудом выдирали из земли. Через час мы все еще копошились на полуметровой глубине.

Мы сбросили ремни, заправили гимнастерки в брюки и засучили рукава, но от этого не стало легче. Мы обливались потом.

Через две ячейки слева от нас работал сержант. Он копал не торопясь, размеренными, какими-то даже ленивыми на вид движениями, но сделать успел больше всех. Он почти по пояс вошел в жесткую землю.

— Руки отламываются, — сказал вдруг Вася и бросил лом на кучу щебенки. — Давай передохнем.

Мы присели на край гнезда.

Ладони мои горели, будто обваренные. Кисти рук опухли от напряжения. У оснований пальцев наметились хорошие волдыри.

— Попить бы. Может быть, в будке что-нибудь есть?

Сейчас я пожалел, что не захватил из казармы фляжку. Она так и осталась там, в рюкзаке, под топчаном.

— Лучше не пить, когда так работаешь, — сказал Вася. — Быстро ослабнешь. Я знаю. Потерпи, скоро пройдет. А вот пожевать чего-нибудь не мешало бы.

Да, пожевать не мешало бы, это верно.

За месяц армейской жизни мы почему-то никогда не наедались досыта, хотя в гарнизонной столовой кормили совсем неплохо. Утром мы получали миску овсяной или гречневой каши с маслом и полулитровую кружку кофе или крепко заваренного чая. На обед полагалась такая же миска мясного борща или супа с крупой и картошкой и пшенная каша с луковой подливой. Вечером снова каша, но теперь уже рисовая или манная, масло и чай. Хлеб — семьсот граммов на брата. Честное слово, дома никогда бы столько не съел, Но здесь не хватало. Через полтора-два часа после завтрака или обеда в желудке снова начинало попискивать и мысли поминутно возвращались к жратве. И не понять было, что влияет на аппетит — непрерывные занятия на свежем воздухе или физическая нагрузка, которой нас не обижали, «Здоровый человек должен быть всегда в меру голоден», — вспомнил я вдруг изречение Джека Лондона и усмехнулся.

— Дождь собирается, — сказал Вася, прислушиваясь.

Действительно, со стороны Терского хребта время от времени погромыхивало. Над зелеными вершинами повисла сизая мгла.

К нам подошел Цыбенко, осмотрел ячейку.

— Ще на штык, и достаточно.

— До грозы успеем, товарищ сержант.

Цыбенко вскинул голову.

— До який грозы?

— А вы разве не слышите? Там уже грохочет, — кивнул Вася в сторону гор.

— Яка ж то, к лысому дядьке, гроза, хлопец? То артиллерия. Давайте заканчивайте.

Он еще раз внимательно осмотрел небо и направился к другим ячейкам.

Мы снова принялись расшатывать и выворачивать булыги.

Я все время думал о людях, которые остались там, за нашими спинами, в Эльхотове, Только бы успеть как можно глубже выкопать ячейку. Только бы успеть… Эх, если бы побольше времени! Если бы настоящие окопы с высоким бруствером, укрепленным досками, с проволочными заграждениями впереди, с глубокими ходами сообщения, такие, какие мы видели на учебных плакатах…

Выровняв стенки и дно гнезда, мы построили бруствер, Вниз плотно уложили самые крупные булыжники, накрыли их слоем щебня, замостили еще одним рядом камней помельче и сверху засыпали все землей, которую хорошо утрамбовали, В середине получившейся подковы оставили расширяющуюся вперед щель для пулеметного ствола и бортик для сошек.

Вася прилег, просунул в щель карабин, повертел им из стороны в сторону.

— Подходяще. Целиться можно. И видно все до самого шоссе. Смотри-ка, Денис и Левка тоже закончили.

Он отряхнул с колен влажный песок и свистнул ребятам. Они подняли лопаты в ответ.

Снова появился Цыбенко, неся на плече ДП, а под мышкой два запасных диска.

— Добре зробили, — сказал он, сгружая пулемет в ячейку. — Це буде ваш. Ты перший нумер, — ткнул он в грудь Васю. — В тебе на стрельбах гарно из пулемета получалось. А ты, Поиомарев, ходи в железнодорожную будку и тягни сюда цинк с патронами. Тамочко у них что-то вроде каптерки, Тильки сперва доложись старшему лейтенанту, щоб усе по порядку було, Розумиешь?

В будке путевого поста у окна сидел на ящике курсант-пехотинец и протирал ветошью затвор противотанкового ружья. У его ног лежало еще несколько таких же ружей и стояла квадратная жестянка с маслом, Все остальное пространство крохотного помещения было забито ящиками, цинковыми коробками с патронами, лопатами, ломами, а у двери для чего-то лежала груда новеньких метелок без ручек.

— Где старший лейтенант? — спросил я, оглядываясь.

— Он мне не докладывает, — хмуро ответил курсант.

— Мне нужны винтовочные патроны.

— Сколько? — спросил курсант.

— Цинк.

— Ты из какой команды?

— Из взвода сержанта Цыбенко.

— Вон стоят, — кивнул он в угол. — Бери хоть все.

— Даже два можно?

— Я ж сказал — хоть все!

Шутит он, что ли? Нет, все-таки нужно доложить старшему. Я двинулся из будки, но курсант остановил меня.

— Эй, ты куда?

— Поищу старшего.

— Где ты его сейчас найдешь? По всей линии бегать будешь? Не знаешь, что немцы у нас во где сидят? — Он похлопал себя по шее. — Змейская взята. Через два часа от этой будки и от всего этого барахла один дым останется. Бери патроны, чего стоишь?

Я схватил два цинка и потащил к выходу.

— Только, парень, не трусь, — мрачно сказал курсант. — Мы им сегодня врежем. Так врежем, что целую неделю потроха собирать будут…

Он с треском вогнал затвор ПТР в казенник и сплюнул в сторону.

Я поудобнее прихватил цинковые коробки и выскочил из будки.

Змейская все так же мирно млела под солнцем, и ничто не говорило о том, что она занята немцами, Ни единого дымка не поднималось над черепицей крыш, никакого движения не было заметно на ее окраинах. Впрочем, с такого расстояния трудно было что-либо разглядеть.

Не успел я пробежать половину пути, как услышал знакомый прерывистый гул. Над долиной повисла «рама». С той стороны железнодорожного полотна, где курсанты и солдаты готовили позиции для пушек, гулко захлопали противотанковые ружья и тотчас из-за Терека, с гор ударили зенитки. Их частые выстрелы слились в сплошной гром, от которого словно в лихорадке мелко задрожала земля.

«По крайней мере от самолетов нас защитят», — подумал я, прибавляя ходу.

Что-то больно ударило меня по плечу, градом сыпануло по коробке. На мгновенье перед глазами вспыхнул тот очень далекий вечер в военном городке, черные ревущие кресты, красные струи пулеметных трасс и лицо Цыбенко, разодранное криком «ложись!». Ноги подломились сами собой, и я с размаху проехался животом по земле. Цинки, вырвавшись из рук, отлетели в стороны, «Неужели задело? Неужели…»

«Пшт!» — тюкнуло что-то возле самого лица, и я увидел небольшой кусочек синеватого металла с рваными зубчатыми краями, только что упавший с неба. «Да ведь это же осколки зенитных снарядов! Тьфу, идиотство!» Вскочив, я подхватил коробки и помчался к нашей ячейке, у которой во весь рост стоял Вася и, приложив руку козырьком ко лбу, наблюдал за неуязвимой «рамой».

Цыбенко в ячейке уже не было, ДП аккуратно стоял на сошках, задрав в небо вороненый ствол с пламегасителем.

— Змейскую взяли! — крикнул я Васе. — Говорят, часа через два начнется!

— Дрянь дело, — отозвался Вася. — Борща бы сейчас. А то на голодный желудок тускло.

«Пшт!.. Пшт!.. Пшт!..» — ударило сразу несколько осколков в ячейку.

Я нагнулся и поднял один. Он был еще теплый и очень тяжелый, будто отлитый из свинца. На рваном изломе тускло-серо поблескивала сталь, Небо над нами грохотало, как гигантский колокол, и этот грохот пульсирующей болью отдавался в ушах.

— А ведь горит, собака! Горит! — вдруг закричал Вася. — Смотри, Ларька, подбили! Ура!

Я посмотрел.

«Рама», сопровождаемая белыми хлопьями разрывов, уходила на север, волоча за собой длинный шлейф черного дыма.

Зенитки на горах разом прекратили огонь. Наступила неестественно звонкая тишина.

— Теперь будут «хейнкели», — сказал Вася.

Несколько минут мы сидели на корточках, готовые в любой момент броситься на землю, но штурмовики так и не появились, «Рамы» уже не было видно, она исчезла за горами, и только размытая дымовая полоса медленно таяла в вышине.

Мы вскрыли коробки, которые я принес. Внутри, под слоем толстой, промасленной бумаги, тесно лежали картонные пачки с патронами. Вася разорвал одну. Патроны были такие красивые, будто отлитые из червонного золота, что я не удержался и сунул несколько штук в карман.

— Игрушечки! — усмехнулся Вася и постучал по цинку кулаком. — Ровно тысяча человек здесь, если каждый найдет своего…

Он провел пальцем по плотно уложенному ряду патронов.

— Вот так живешь, учишься, радуешься, о чем-то мечтаешь, а потом в один прекрасный день какой-то дурак загонит вот такую штучку в винтовку, прицелится в тебя — и конец… Идиотство какое-то!

— Цилых дви добыл? От це гарно! — раздалось над нами. — А тамочко обед привезли и ще почту. Манерки та ложки у вас е? Порядок! Тогда давайте быстренько на дорогу. Кухарь вам усе выдаст.

Мы схватили котелки, с которыми никогда не расставались после великолепного афоризма Цыбенко, что «без ложки немае солдата», и бросились к дороге.

Пшенная каша, заправленная кусочками румяного шпика, полбуханки теплого сыроватого хлеба и чай — таков был обед. Мы ели, сидя на краю ячейки, и, честное слово, лучшей каши я еще в жизни не пробовал. Рассыпчатая, сочная, слегка припахивающая дымком, заправленная нежно похрустывающими сладковатыми дольками лука, Я бы, наверное, мог съесть такой полведра. Повар помешивал ее в котле походной кухни большим черпаком и накладывал в наши манерки не скупясь. Тут же, у второго котла с чаем, на плащ-палатке, расстеленной прямо на земле, грудой лежали разрезанные вдоль буханки хлеба и письма. Писем было десятка два, и я сразу увидел то, которое было адресовано мне.

И вот сейчас, доедая кашу, я посматривал на конверт, лежащий на пулеметном диске. Он был склеен из коричневой — оберточной бумаги, и на нем во многих местах отпечатались следы грязных пальцев, Я даже представить себе не мог, какими путями шло это письмо, ведь все селения на север от нас были заняты фашистами.

— Везет! — сказал Вася. — Мне за все время прислали только одно, да и то коротенькое, вроде записочки: «Живы, здоровы, тебе желаем того же». И все… Вот кому пишут, так это Левке. Почти каждый день…

Я выскреб со дна котелка остатки каши и, облизав ложку, засунул ее за голенище. Потеряв две штуки, я убедился, что нет места надежнее; не мешает и никуда отсюда не выскочит. Потом разорвал конверт.

…Однажды, спрыгнув с крыши сарая, я напоролся босой ногой на гвоздь. Доска лежала в траве, и гвоздь высовывался из нее на полпальца.

Я даже почувствовал, как острие скрипнуло по кости, Ногу рвануло такой болью, что я на целую минуту ослеп. Гвоздь оказался ржавый, полусогнутый, он с трудом вытянулся из ступни. Я выдавил из раны как можно больше крови, чтобы не пошло заражение, и до черноты прижег рану йодом. После обеда в ступне только слегка покалывало, да круглой подушечкой вздулась небольшая опухоль. Вечером я пошел в кино. И там, в середине сеанса, меня вдруг охватила непонятная противная слабость. Тело окатило холодным потом, зрительный зал стремительно сузился, а экран превратился в мутное, слабо мерцающее в темноте пятно. Потом долгой, мучительной спазмой сжало сердце, и я на момент перестал ощущать себя.

Вот так же долго и мучительно сжалось у меня сердце, когда я дочитал письмо до конца. Я, наверное, так сильно побледнел, что Вася тряхнул меня за плечо:

— Что с тобой, Ларь? Что-нибудь дома случилось, да?

— Дома, — сказал я, не слыша своего голоса. — Вернее, нет… Вернее, это не дома…

— А что?

— Подожди, Василь… Плохо. Все очень плохо…

— С матерью что-нибудь?

— Нет… Это не с матерью… С матерью все хорошо… С матерью все в порядке… У меня, Вась, отца… под Самурской…

— Эх, ч-черт!.. — выдохнул Вася и затих рядом со мной.

И я был благодарен ему за это. Мне не нужно было сейчас никаких сожалений и никаких разговоров. Ничего было не нужно — ни этой ячейки, ни пулемета, ни этой долины, ни даже солнца над головой. Все потеряло смысл, кроме белого страшного листа бумаги, который я держал в руке.

«…Пришло извещение, что отец погиб 7 сентября во время атаки у станицы Самурской…» — стыли перед глазами строчки, написанные карандашом. Остальное расплывалось в тумане.

«…7 сентября у станицы Самурской… 7 сентября…»

Я закрыл глаза, чтобы не видеть этих режущих строчек, и вдруг передо мной всплыла яркая, отчетливая картина: вечер, кухня в нашем уютном доме, взъерошенные волосы отца, и его радостный смех, и блеск его глаз, в которых отражался синенький огонек спиртовки.

…Мы увлекались всем.

В книжных магазинах в то время продавались тоненькие книжки — брошюрки под названиями; «Самодельные фотоаппараты», «Паровые машины», «Физика вокруг нас». В подзаголовках значилось; «Для умелых рук». Отец однажды купил мне целую серию таких книжечек, и мы целый вечер просидели над чертежами двигателей. Потом я начал строить паровую машину с котлом из консервной банки и с цилиндром из латунной охотничьей гильзы двенадцатого калибра.

Отец принес с завода пригоршню свинцовых пломб. Мы расплавили их на примусе и отлили в алебастровую форму красивый маленький маховик с изогнутыми фигурными спицами. Застывая, свинец покрывался тончайшей синеватой пенкой. Она морщилась и расправлялась от нашего дыхания. Я очень боялся, что отливка не удастся. Однако готовый маховик был гладким и внушительным на вид. Легко можно было представить себе, что он из настоящей стали.

Испытание проводилось на кухне.

Мы поставили котел на специальный проволочный таганчик, налили в баночку денатурата и подожгли. Голубое с желтым пламя поднялось павлиньим хвостом. Хвост расплющился о днище котла, растрепался синеватыми перьями.

Мы с отцом ждали, В его блестящих глазах отражались круглые бока цилиндров и двигались голубые огни, Он прикусил нижнюю губу и сильно сопел носом, В тот момент мы оба были мальчишками.

В котле зашипело, потом заклокотало, из предохранительного клапана вырвалась прозрачная струйка пара, и вдруг суставы машины выпрямились, толкнули кривошип, и маховик завертелся, набирая скорость. Фигурные спицы слились в сплошной полупрозрачный диск. От них потянуло легким ветерком.

«Фу… фу… фу… фу…» — деловито травил пар золотник.

— Пошла, пошла, паршивка! — засмеялся отец, и в тот же миг установка наша взорвалась с таким грохотом, что дзенькнули стекла в окне. Жидкий огонь растекся по полу. Посреди голубой лужи, скрючившись, застыли суставы машины…

Я попытался представить отца лежащим на потрескавшейся земле на окраине неизвестной мне станицы Самурской, Беленые стены хат, черепичные крыши, пыльные сады, дорога, вспаханная гусеницами танков, и на этой белесой дороге мой отец… А может быть, и не на дороге, может, где-нибудь в огородах, среди бурых плетей засохшей картофельной ботвы… Или в окопе лежал он, уткнувшись головой в сухую осыпавшуюся землю…

…Нет, не мог я представить его убитым, не мог вообразить себе родное лицо неподвижным, мертвым… Не мог…

И почему память выхватила именно тот вечер, ту паровую машину?..

Я открыл глаза, снова увидел ледяные строчки письма, и воздух комом остановился в горле.

Подошел Цыбенко, что-то спросил, Вася что-то ответил.

Сержант положил тяжелую ладонь свою мне на плечо.

— Ничего, солдат, плачь, бо слезы тоже огонь… Хорошо, когда унутри е чему выгорать… А вот колы до кинца усе выгорит, тогда пропал человек… Пропала душа в него… Колы в мене батька с сестренкой германцы замордовали, я тоже думал, что усему на билом свити кинец прийшов… А потом оказалось, що кинця-то ще нема… И не может його быти, солдат… Я вже пятерых за ридных своих положил… И ще положу с десяток. И ты зроби так же… Розумиешь? А пока плачь. От слез душа светлее становится…

6

…24 сентября противник ввел части моторизованной дивизии СС «Викинг» в первую линию в районе Нижнего Курпа, На этот раз гитлеровцы решили наступать через Эльхотовские ворота в направлении Орджоникидзе и вдоль железной дороги Прохладный — Грозный по долине реки Сунжа на Грозный.

…В этот день командующий войсками Северной группы доложил командующему Закавказским фронтом, что в связи с наступлением врага большинство частей и соединений, намечавшихся для нанесения контрударов, оказалось втянуто в тяжелые бои и вывести их из боя, не ослабив обороны на этих направлениях, невозможно. По мнению командующего группой, создание ударных группировок для нанесения контрударов за счет резервных частей, занимавших оборону в глубине, могло привести к общему ослаблению обороны. Командующий предлагал в сложившейся обстановке временно перейти к обороне, с тем, чтобы измотать противника в оборонительных боях и, накопив силы, контрударом нанести ему поражение…

А, А. Гречко. «Битва за Кавказ»

Сразу после обеда подвезли противотанковые пушки. Низенькие, с небольшими щитами, с тонкими, похожими на жерди стволами, они не производили впечатления грозного оружия. Скорее всего они были похожи на модели настоящих пушек. Артиллеристы отцепляли их от грузовиков и, по двое, по трое, ухватившись за хвостовины лафетов, бегом катили в подготовленные укрытия. Пушка за пушкой скатывались с дороги и исчезали в кустах, которые пышными купами росли по всей долине. Две из них установили за нашей линией, метрах в пятидесяти от ячеек, в гуще облепиховых зарослей.

От дороги к Тереку пробежал старший лейтенант, проверяя, как мы окопались. Гимнастерка его была все так же расстегнута на груди, но лицо не казалось таким жестким, как утром, Видимо, он остался доволен нашей работой.

— Главное, хлопчики, не путайтесь, — сказал Цыбенко. — Паники здесь не треба. Танк — вин тильки на вид е страшный, а колы разберешься, шо к чему, ничого страшного в нем немае. Обыкновенная машина, и усе. Пид Ростовом один хлопец гранатами подорвал аж трех. А бул той хлопец такий же, як ваш самий найминьший… ну, той… як его кличуть?.. Яньковский. От так. — Он помолчал немного. — Ще я розумию, що танки сюда не сунутся. Характер местности не тот. Здесь вон яки каменюки, что твои надолбы. А нижче к реке болото. В цих каменюках та в болоте воны сразу потеряют ход. Боны будут двигаться по шоссе та по ровному мисту. То есть вдоль зализной дороги. От тамочко их и накроють. А мы будемо отсекать пехоту. Позиция у нас добрая, ни з танку, ни з воздуха нас туточки не видно. Кусты як у том лесу. Орудиев тоже богато — сорок восемь штук. Семь пулемэтов ручных та противотанковых ружей двадцать. Та ще кое-что е… Покажемо ганцам настоящую войну.

Последние ЗИСы ушли по шоссе в сторону станицы. Тишина повисла над долиной. Не слышно орудийного грома на севере, не слышно ничего, кроме слабого шелеста ветра в кустах да цвирканья какого-то запоздалого осеннего кузнечика.

— По самому танку з пулемэта не бейте, це тильки перевод патронив, — журчит Цыбенко. — Танки — то не ваша забота. Ваша забота — живая сила. Як тильки побачите пехоту — пригинайте ее к земле. Та не берите поверху, по головам, берите прицелом униз, пид ноги, и пулемэт не дергайте, як баба скалку, а так тихонечко ведите справа налево и слева направо… Вин тогда чисто работае, як метла… Ще каски не забудьте надеть. Каска — вона вам не для красоты, а для боя, Розумиете? Ну, вот усе…

Он встает, одергивает гимнастерку и переходит к другой ячейке.

— Вот мужик, — говорит Вася, глядя ему вслед. — Все у него ровно, гладко… Не война, а прямо работа. Честное слово, зависть берет…

— Просто привычка. Повоевал бы, как он, с самого начала, еще не к тому бы привык.

— Нет, Ларька, Это характер.

Прошло около часа.

— К черту! — сказал Вася. — Так до самой ночи ждать можно, Идем посмотрим, как там Денис и Левка устроились.

— Что-то не хочется.

— А я сбегаю. Папироску у Левки стрельну.

Он вскинул на плечо карабин, но не успел сделать двух шагов, как загудело небо.

— «Хейнкели»! Вот они, сволочи! Дождались! — крикнул Вася, и мы бросились к густому кусту жимолости, росшему рядом с ячейкой.

Шесть тяжело гудящих машин двумя звеньями выплыли из-за восточных вершин Сунженского хребта и на большой высоте пошли к Орджоникидзе, Нет, это были не штурмовики, скорее всего это были бомбардировщики. Штурмовики никогда не забираются на такие высоты. На голубом фоне неба они казались темными крестиками и летели неторопливо, будто сознавая свою неуязвимость и силу.

С гор снова дружно ударили зенитки, но облачка разрывов вспыхнули намного ниже самолетов, и, видимо поняв бесполезность стрельбы, артиллеристы скоро прекратили огонь.

Через минуту они были уже почти над нашими головами, и натужный рев их двигателей превратился вдруг в тягучий нарастающий вой, от которого неприятно сжалось тело. Казалось, само небо с головокружительной быстротой начало падать на землю, Я на мгновенье зажмурил глаза, а когда открыл их, увидел несколько черных, расширяющихся кверху фантастических деревьев, одно за другим выросших у обочины шоссе. Грохот тяжелой волной накрыл нас, и земля выдернулась из-под ног. Падая, я увидел, как еще несколько деревьев взметнулось по другую сторону железной дороги, там, где были расположены укрытия противотанковых пушек. Высоко взлетел вырванный вместе с подпором, похожий на циркуль телеграфный столб, и лестницей поднялся в небо целый пролет железнодорожного полотна.

Вася рывком придвинулся ко мне и крикнул;

— …товка… ение!..

— Что?

— Подготовка к наступлению, вот что! — крикнул он мне в самое ухо.

Еще несколько оглушительных ударов разорвало землю, теперь уже позади нас, и все затихло.

Вася поднялся на колени и прислушался.

— Все. Пролетели. Наверное, на Орджоникидзе.

Мы скользнули в ячейку.

Как в ней приятно пахло свежевырытой землей, каким чудесным показался каждый камень, как мирно, по-домашнему выглядели лопаты и лом у бруствера! И пулемет все так же стоял на растопыренных сошках, глядя пламегасителем в успокоившееся небо.

Вася присел к нему, прижал к плечу приклад и вдвинул ствол в амбразуру бруствера.

— Ларька, сколько, по-твоему, отсюда до дороги?

Я прикинул расстояние.

— Метров сто тридцать — сто пятьдесят будет.

— Ну, мы с тобой хороши! Все диски пустили бы в белый свет!

— Почему?

— Посмотри-ка на прицельную планку! Я посмотрел.

Хомутик стоял в самом крайнем положении, на девятке.

— Тьфу, проклятая! Надо было сразу проверить…

Я сжал пружинные щечки хомутика и передвинул его на среднюю дистанцию.

С юга донеслись глухие раскаты взрывов.

— Долбают, Наверное, Дарг-Кох… — сказал Вася.

И снова загудела северная сторона горизонта. Однако небо оставалось чистым, никаких самолетов больше не было видно, звук шел словно из-под земли, ровный, неудержимый, страшный своей неторопливостью.

Вася поднял с земли свою каску, смахнул с нее пыль рукавом гимнастерки и надел на голову, туго затянув ремешок под подбородком. И сразу лицо его стало незнакомым, оно будто уменьшилось, заострилось, глаза ушли в тень, а губы резко выделились. Передо мной стоял человек, которого я знал с первого класса, с которым мы вместе ходили на рыбалку и в лес, к Волчьим воротам, который частенько «плавал» у доски, ожидая моей подсказки, и в то же время сейчас я будто видел его впервые.

Он засунул пилотку за ремень гимнастерки и лег за пулемет, Я тоже надел каску, затянул ремешок и лег рядом. Меня знобило, даже трясло от возбуждения. Сейчас… вот сейчас, может быть через несколько минут, начнется то, ради чего нас одели в военную форму, научили стрелять, преодолевать полосы препятствий и ползать по-пластунски… Сейчас здесь начнется настоящий бой… Не репетиция на учебном полигоне, не игра в красных и синих, а самый настоящий бой. Будут раненые и убитые. Не условно, а по-настоящему. Будут стрелять в тебя, и ты будешь стрелять в тех, что идут сюда в медленно нарастающем вое моторов. «Як тильки побачите пехоту — пригинайте ее к земле… и пулемэт не дергайте… а так… тихонечко ведите справа налево и слева направо… справа налево и слева направо… Вин тогда чисто работае… як метла…»

Черт, наверное, меня не трясло бы так, если бы сержант был рядом… А вот Вася спокоен. Он и в школе всегда был спокойным, ничто не могло вывести его из себя. Даже если ему приходилось драться, он действовал хладнокровно и расчетливо. Если бил, то наверняка… И здесь то же. Слился с пулеметом, смотрит через прорезь прицела на шоссе, и лицо у него отрешенное, никакого напряжения… Нет, хватит! Надо взять себя в руки. Надо взять себя…

Вася обернулся и посмотрел на меня. Глаза его как-то неестественно, лихорадочно блестели.

— Ларька…

— Ну?

— Ты чего… так смотришь?

— Ничего. Просто думаю. А ты чего?

— Я тоще… Вспомнил тут одну штуку… Ты боишься?

— Не знаю… Наверное, нет… А ты?..

— Тоже, наверное, нет… Только вот… — Он замолчал и поморщился.

— Что — только?

— Ничего… Это я так… Все ерунда.

Так, значит, он тоже… А я-то думал, что это спокойствие!

И вдруг мне стало легко. Дрожь возбуждения кончилась. Странный покой охватил тело, «Только, парень, не трусь, — снова услышал я голос курсанта, возившегося с противотанковыми ружьями. — Мы им сегодня врежем. Так врежем, что целую неделю потроха собирать будут…»

— Вот что, — сказал Вася. — Как только у меня кончится диск, я сразу же ставлю второй, а этот ты начинай набивать. Третий у нас будет в резерве, Тогда перерывы будут короткими…

— Ясно.

На правом фланге, за железной дорогой, что-то гулко лопнуло, будто переломился огромный лист фанеры. Потом еще раз. Еще…

Я приподнялся над бруствером, чтобы лучше разглядеть, что там происходит, и сразу увидел танки.

Приземистые, заляпанные, как грязью, коричневыми, желтыми и зелеными пятнами камуфляжной окраски, они двигались по светлой ленте шоссе рывками, то прибавляя, то сокращая ход. До них было метров шестьсот — семьсот, и с этого расстояния они казались маленькими, будто игрушечными, и совсем не страшными. Я даже не сразу понял, что гулкие хлопки — это выстрелы их коротких пушек.

«…Четыре… пять… шесть… — сосчитал я. — Всего шесть. А я-то думал, их будет целая лавина!»

Передний танк приостановился, на конце его пушки сверкнула бледная звездочка, с треском разорвался воздух, и тотчас выстрелил танк, идущий сзади.

«Туп-п… ах!.. Туп-п… ах!..»

Я не видел, куда попадали снаряды, потому что пространство позади ячейки закрывал куст. Я слышал только короткие разрывы за нашими спинами. Танки снова двинулись вперед и снова приостановились.

«Туп-п… з-зиу!..» — прошел над нашими головами снаряд. «А-ах!» — разорвалось сзади.

Задний танк развернул башню и опустил хобот орудия. Смерч дыма, песка и щебня взвился у будки путевого поста, крыша домика перекосилась, дверь, сорванная с петель, отлетела далеко в сторону.

«А-ах!.. А-ах!..» — грянули одновременно еще два взрыва, подняв в воздух большой куст боярышника на обочине дороги и разметав штабель просмоленных шпал у насыпи.

«А наши молчат, — пронеслось в голове. — Почему наши молчат?..»

Снаряд ударил в кривую дикую яблоню, которая как ориентир торчала недалеко от того места, где начинались ячейки взвода.

И тут я понял, что танкисты не видят хорошо замаскированных позиций наших пушек, они только догадываются, что здесь может быть организована оборона, и ведут слепой, прощупывающий огонь по долине, А наши, видимо, не хотят обнаруживать себя раньше времени.

Так, обстреливая каждый валун, каждую группу кустов, танки продвинулись метров на двести. Теперь их хорошо можно было рассмотреть. У переднего была откинута крышка башенного люка, и из башни, высунувшись по плечи, выглядывал танкист в черном шлеме. Крышка прикрывала его спереди, как щит. Сбоку на башне чернел крест, обведенный белой каймой. На лобовой броне, под пушкой, слева, из полукруглого выступа торчал короткий пулеметный ствол.

— Ага, вот они где, — сказал Вася, который вместе со мной выглядывал из-за бровки бруствера. — Только еще далеко…

Травянисто-зеленые фигурки пехотинцев короткими перебежками двигались по обочине кювета, густо заросшего низкорослыми кустами. Я бы заметил их раньше, если бы перевел взгляд на обочину шоссе. Но я все время смотрел на танки. Как загипнотизированный, я не мог оторвать от них глаз.

«Туп-п… Туп-п…»

«3-зиу…»

Снаряды ушли куда-то к Тереку.

Неожиданно в гулкие удары танковых пушек ворвались новые резкие хлопки, и на шоссе все изменилось.

Танкист головного танка нырнул внутрь башни. Люк захлопнулся. Танк рывком прибавил скорость и помчался в сторону Эльхотова. За ним таким же прыжком ринулся второй. Остальные один за одним повернули на восток, скатились с дороги и исчезли из виду. Их загородила от нас железнодорожная насыпь, И сразу же загремела вся долина.

«Тах… Та-та-тах!.. Тиу… Ти-у», — прошли над нашими головами то ли осколки, то ли снаряды, и мы вжались в землю, врыв в нее руки, припав к ней лицами, Потом снова, как по команде, выглянули за бруствер.

Бой шел за насыпью, Время от времени там что-то оглушительно рвалось, взвивались вверх серые дымовые вихри, ветер нес оттуда запахи жженой кинопленки и горелой стали, а перед глазами все так же белела пустынная лента шоссе и стояли равнодушные ко всему горы, покрытые темными пятнами кустов.

…Куда же пропали проклятые пехотинцы? Я до ломоты в глазах вглядываюсь в зеленый бордюр кювета, но там ничего нет. Никакого движения. Солдаты будто растворились в зелени… Какого черта наши не открыли по ним огонь? Чего выжидали?..

Сзади что-то гулко лопнуло, будто разнесло огромную бочку.

Оглянувшись, я увидел, как головной танк, про который я совсем забыл, круто развернулся на месте, словно в на какого-то чудовищного вальса, и замер, припав на один бок. Его пушка обвисла, уставившись хоботом в землю.

Что такое? Неужели подбит?

Да, кажется… И не кажется, а совершенно точно! Из кормы танка поднимаются маслянисто-черные клубы дыма, которые с каждым мгновеньем становятся все гуще.

Сердце у меня подпрыгивает. Ура! Молодцы артиллеристы! Какие молодцы! Вот тебе и сорокапятки, похожие на модели настоящих пушек!.. Мне хочется вскочить на бруствер и закричать от радости. Но тут я замечаю, что второй танк, шедший следом за подбитым, с ходу переваливается через кювет и идет прямо к линии наших ячеек.

В тыл! Мать честная!..

Противно дрябнут руки и ноги. Мелкими пупырышками, как от озноба, покрываются плечи. Каких-нибудь двести метров отделяют его от нас. Он может в два счета расстрелять нашу оборону или отутюжить нас гусеницами. Он идет зигзагами, резко разворачиваясь то вправо, то влево, и пушка его часто вспыхивает выстрелами. Иногда из лобовой брони голубоватыми струнами вытягиваются трассы пулеметных очередей.

— Вася, посмотри… — шепчу я. — Посмотри туда, Вася!.. — Я тяну его за рукав гимнастерки, но он ничего не чувствует, ничего не слышит. Он словно одеревенел. — Васька, да посмотри же! — кричу я, толкая его в плечо.

— Куда? — поворачивает он ко мне бледное, все в крупных каплях пота лицо. — Куда смотреть? Не видишь, что ли?

Он — кивает на север.

Что это?

Я не верю глазам. Еще пять танков на шоссе!

Откуда они взялись? Минуту назад здесь ничего не было!.. И они не прощупывают местность, как те, первые. Они идут на больших скоростях, окутанные мутным коричневым перегаром и пылью, сверкая вспышками выстрелов.

Грохот усиливается. Многократно отраженный горами, он наполняет долину до краев, Голова начинает звенеть от дикого хаоса звуков, В комок сжимается сердце, тягуче пульсирует кровь в ушах. Я уже не успеваю осмыслить то, что происходит передо мной. Я просто смотрю, Смотрю с каким-то жутким любопытством.

…Весь правый фланг в дыму. Дым поднимается из-за насыпи, рваными рыжими космами плывет к Тереку, обволакивая кусты. Чадно горят шпалы у будки путевого поста. Багровое солнце перекатывается в сизых облаках. Словно наткнувшись на невидимую броневую стену, останавливается посреди шоссе один из танков. На миг его заслоняет темный с багровой сердцевиной куст разрыва, а когда земля опадает, танк становится в два раза ниже, чем был до этого. Он как бы сплющен ударом огромного молота. Чего-то не хватает в его привычных обводах… Сразу я даже не могу сообразить чего… Ах, да, у него сорвана башня. Ее как бы срезало невидимым ножом. Странно, куда она делась?.. А ведь разрыв был не особенно сильным…

— Вот это лупят!.. Вот это да!.. — вскрикивает Вася, вытирая лицо ладонью.

Мы оба так захвачены зрелищем разворачивающегося перед нами боя, что почти до половины вылезли на бруствер.

Снова меня захлестывает волна радости. Милые, дорогие наши курсанты и артиллеристы, ведь вы — герои, самые настоящие герои! Я бы вас всех расцеловал сейчас, всех до единого!.. И вашего старшего лейтенанта тоже! Дайте еще! Еще огонька, еще!..

Чувство такое, будто я сам подбил этот танк, будто своими руками послал снаряд в ствол орудия и дернул за спуск. Еще огонька! Еще!

Оставшиеся четыре машины продолжают нестись по шоссе.

Одна из них выстрелом в упор разносит будку путевого поста. Летят, порхая в воздухе как листовки, какие-то бумаги, кирпичи, доски, крест оконного переплета…

И тут все пространство впереди закрывает черно-желтая завеса, Чудовищный удар стряхивает нас, словно камешки с бруствера, на дно гнезда. Воздух останавливается в горле. Я глохну и слепну. Шквалом осыпается земля, Тяжелые комья бьют по спине, барабанят по каске, Что-то с такой силой шарахает меня в бок, что я чуть не теряю сознание от боли. Второй удар приподнимает меня над землей и отбрасывает на куст. Каска съезжает на глаза, Резкий, едкий запах бьет в ноздри. Упав на колени, я чихаю и кашляю, Я задыхаюсь от кашля и серного дыма.

Наконец толовую гарь отдувает ветром и кашель отпускает грудь, Я поправляю каску и оглядываюсь. Все звуки доходят до меня, как сквозь подушку. Кружится голова.

Кажется, снаряды угодили в ячейку сержанта или куда-то рядом. Там стоит облако дыма и пыли. Неужели Цыбенко погиб?..

Я ползу к пулемету. Под грудь попадает что-то острое, Шарю рукой и выдергиваю остряк из-под себя. Это расщепленный приклад карабина. Мельком замечаю на нем вырезанные ножом инициалы «М. У,». Чей это? Откуда он здесь? Наши целы, Они лежат на краю ячейки, полузасыпанные песком, Я отбрасываю приклад в сторону.

Танки уже далеко позади нас. Они на половине пути к Эльхотову.

Прорвались!.. Значит, прорвались все-таки!..

Все реже удары ПТО, Одно за другим умолкают ПТР. Слишком далеко пятнистые машины. Не достать…

Неужели они так и дойдут до самой станицы? Неужели их не остановят? Неужели у нас нет второго эшелона?..

Теперь они ведут огонь по окраине станицы. Всплески взрывов встают у самых тополей.

Неожиданно воздух прорезает долгий стонущий вой: «з-зиу… зиу… зиу… зиу… зиу…».

Он так дико вырывается из всех остальных звуков, что кажется: сейчас произойдет что-то самое важное и самое страшное… Голова сама собой втягивается в плечи, тело сжимается.

«Зиу… зиу… зиу… зиу…»

«Рвяк!.. Рвяк!.. Рвяк!..»

Большой участок дороги вместе с танками накрывает белое, стремительно распухающее облако, В середине его что-то часто рвется, голубовато вспыхивая, как магний. Потом начинает гореть ярко-красным огнем.

Что это за пушки, что за снаряды? Трассирующие, что ли? Они оставляют за собой светлые дымовые полосы, как ракеты, и летят не поодиночке, а целыми пачками, по три-четыре штуки сразу. Трудно понять, откуда они берутся. Они вылетают будто из-под земли.

На шоссе творится что-то невероятное. Из дымового облака, изгибая дымящиеся хвосты, летят в стороны какие-то обломки, тяжело ухает лопающийся металл, поднимаются и опадают огненные вихри. Красное пламя растекается все шире, перехлестывая через обочину дороги. Разом занимаются кусты и трава.

Из рыжего тумана выскакивает один из танков, Он разворачивается так круто, что чуть не опрокидывается в кювет, и идет назад. Вся кормовая часть его в огне. Дымится башня. Дымятся гусеницы и ствол пушки. Он пробегает по шоссе метров сто и вдруг исчезает в черном дыму взрыва. Клубящийся гриб повисает над дорогой, и до нас докатывается мощный удар.

— Есть! — кричит Вася, откидываясь от пулемета и сдвигая на затылок каску. — Четыре штуки! Видал? Вот так! Вот!

Я молчу. Я еще не могу прийти в себя от близкого взрыва и от всего виденного. В голове тошнотно звенит. Тупо ломит затылок. Хочется лечь, закрыть глаза и лежать неподвижно и долго, пока не перестанет гудеть в голове.

«Жвик-жвик-жвик-жвик!..»

Спину мою обдает земляными брызгами, больно хлещет по шее.

«Жвик-жвик-жвик!..»

Мы бросаемся на дно ячейки и замираем. Наши головы почти касаются друг друга, Я вижу широко открытые глаза Васи. В них недоумение и вопрос.

«Жвик-жвик!..»

На бруствере подскакивают земляные столбики, с визгом разлетается щебень, Ах, черт!..

Мы совсем забыли про танк, который прорвался сзади к нашей линии!

Дымные полосы трассирующих пуль свистящим веером разворачиваются над нашим кустом, срезая листья и ветки. Лязг гусениц и гул двигателя где-то совсем рядом.

Неужели он нас заметил? Наверное… наверное… Он садит прямо по кусту.

Хочется втиснуться в землю, стать плоским, невидимым, крохотным, как муравей.

«…Главное дило не пужайтесь… паники здесь не треба… танк, когда разберешься, — обыкновенная машина… Обыкновенная машина…»

Снова фыркают раздробленные листья. Пули стригут куст все ниже. Если пулеметчик еще ниже опустит прицел, то…

«Вот здесь, значит, я умру… — несется в голове. — Терек, небо, кусты… Это последнее, что я вижу… Сейчас…»

Очередь обрывается.

…Идиот! О идиот! Умирать собрался. Сопля!

— Вот гад! — говорит Вася. — Ну, подожди… — Он тянет к себе пулемет. Сошки врылись в землю, пулемет упирается, как живой. — Да помоги же, в конце концов!

ДП сваливается с бровки. Я подхватываю его за пламегаситель, и мы пристраиваем пулемет у корней куста.

«Ду-ду-ду-ду-ду…»

Теперь дымные трассы чертят воздух справа от нас, в той стороне, где все еще висит мгла над ячейками сержанта и Вити Денисова.

«Трах!.. Тах!.. Тарах!.. Тара-тах!.. Та-рах!..» — гремят выстрелы карабинов.

Слева начинают работать сразу два пулемета.

Я отвожу ветви руками, чтобы увидеть танк.

…Вот он. Метрах в семидесяти. Я вижу запекшуюся грязь на броне, густо запыленные катки гусениц, широкую плоскую башню. Из-под нее рвется свет пулеметного огня.

Танк идет медленно, наискось приближаясь к нам, выворачивая траками камни, подминая мелкие кустики. За ним тянется синий туман выхлопов, Я даже вижу петлю толстого буксировочного троса на его корме. Эх, сейчас бы гранату ему под гусеницы… Только не добросить, Далековато…

Вася просовывает ствол пулемета в образовавшееся среди листьев окно, обламывает ветку, мешающую прицелу.

— Дать бы ему по смотровым щелям… Только где они, эти самые щели, черт бы их… А!

Он дергает рукоятку затвора и, приложившись, начинает бить короткими очередями по рычащей громадине. Горячие гильзы летят из-под отражателя. Одна из них обжигает мне щеку, Я отодвигаюсь и подаюсь немного назад.

Зачем по танку? С таким же успехом можно просто в небо… Ага, теперь понимаю. Теперь тоже вижу.

Под прикрытием танка — пехотинцы. Наверное, те самые, которых я потерял из виду в начале боя. Они то ложатся, то вскакивают, делают короткие перебежки, прячутся за кустами, Ого, да здесь их не меньше отделения!..

«Та-та-та-та… Та-та-та-та… Та-та…» — работает пулемет. Словно ветер проходят по ближним кустикам очереди.

Один из солдат вскидывает руки, как будто хочет сдаться, и, повернувшись на месте, падает в траву. Есть!

Еще один, будто споткнувшись, тычется в землю.

Молодец Васька! Как на учебном полигоне!

…А если танк подсунется ближе, его можно подорвать. Четырех РГД для этого как раз хватит.

Я нащупываю подсумки, подтягиваю их ближе к себе. Подсумки надо связать вместе, в одну из гранат вставить запал, остальные сами сдетонируют…

«Та-та-та-та… так!» — сухо лязгает затвор, и пулемет замолкает.

— Диск! Давай другой диск! — кричит Вася. — Скорее!

Неужели полсотни патронов… уже?

Я хватаю запасной диск, пытаюсь снять пустой, но он почему-то не снимается. Что-то держит его на приемнике патронов. Как же он отделяется, черт… Я ничего не помню…

— Давай!.. Давай!.. Давай!.. — кричит Вася. В голосе у него ярость. Лицо перекошено. Сейчас он очень похож на Цыбенко во время налета на военный городок.

Я приподнимаюсь на колени и дергаю диск изо всех сил. Рядом что-то ослепительно вспыхивает. Горячая, душная волна опрокидывает меня на спину, Водопадом рушится земля, осыпая лицо, грудь, ноги. И наступает тишина.

…Осторожно переворачиваюсь на бок. Кругом дым, пыль, какие-то черные хлопья, В голове звон. Правый глаз засыпан песком, Я протираю его…

Нашего пулемета нет. Нет большей части куста. Вместо нее куча перемешанных с землей веток. У основания этой кучи полулежит Вася. Ноги его как-то неестественно подломлены, голова откинута так резко, что виден острый кадык.

Холодок пробегает у меня по спине.

— Вася! Васенька! — Я тормошу его, хватаю за руки, пытаюсь посадить нормально.

Тело безвольное, ватное…

— Васька!..

— Да отстань! Чего дергаешь…

Он вдруг оживает, приподнимается, потом садится и смотрит на меня дикими, отсутствующими глазами.

— Тебя ранило, да? Куда?

Он не отвечает. Сидит, потирая лоб ладонью, потом, вдруг что-то вспомнив, оглядывается и начинает шарить руками по земле.

— Ты чего, Вася? — Где пулемет?

Я осматриваю ячейку.

Диски здесь, Цинки с патронами тоже. Рядом — перевязи, наши карабины, подсумки с гранатами, котелки… Пулемета нет.

И вдруг меня слоено подбрасывает; ведь рядом немецкие пехотинцы и танк!

Я хватаю карабин, досылаю патрон в казенник и выглядываю из-за куста.

Танк горит. Да еще как горит! Почти без дыма, ярким оранжевым пламенем, Он будто от самой башни до гусениц облит бензином и подожжен. Я слышу гуденье огня. Горят кусты, горит трава около танка, горит сама земля. Резким запахом окалины и резины несет оттуда. И ни одного выстрела, только треск, похожий на шипенье сала на сковороде, и гуденье огня. С десяток трупов темными мешками лежат на земле. Кто же это его, их так?..

— Васька…

— Ну что?

— Все, кажется… Все танки. Ничего нету больше.

— Все, — говорит он глухо.

Неожиданно я вижу торчащий из-за бруствера конец сошки с сошником. Тьфу, дьявол, как же я его раньше не заметил! Вон, значит, куда его забросило!

Мы одновременно подползаем к пулемету и затаскиваем его в ячейку. Впрочем, мы могли этого и не делать. Ствол ДП согнут, ствольная коробка смята, затвор заклинен. Теперь это уже не пулемет, а никому не нужный железный хлам. Больше он никогда не сделает ни одного выстрела.

Я оглядываю линию нашей обороны.

Кое-где над брустверами маячат каски ребят. Кто-то кому-то машет рукой, Перекликаются…

Слева, со стороны терского берега, приближаются две фигуры, Я вглядываюсь. Это Цыбенко с пистолетом в руке, а впереди него — фашистский солдат. Лицо у сержанта в грязных разводах, гимнастерка широко разорвана на груди, он прихрамывает. Немец идет опустив голову, тяжело передвигая ноги, заложив руки за спину, Лицо его закрывает черный спутанный чуб, Китель, вернее, легкий френч с фестончатыми карманами тоже разорван в нескольких местах.

— Хальт! — командует Цыбенко, поравнявшись с нашей ячейкой. Немец послушно останавливается.

Сержант смотрит на нас, на груду земли и веток, на изуродованный пулемет.

— Тю! — удивляется он. — Значится, живы? А я думал, что вас зараз накрыло.

— Чем?

— Та той же тэ-три. Вин же, паскуда, вдарил прямо по вас. Тильки не пришлось ему поработать. Артиллеристы остановили.

Так вот, значит, кто его!..

— У нас есть потери, товарищ сержант? — спрашивает Вася.

— Потери… — повторяет Цыбенко, глядя на Васю тяжелыми глазами. — Без потерь ни одного боя не бувае, хлопец. Мне от цей герой, — он показывает стволом пистолета на немца, — трошки голову не проломил. Тильки не дотягнулся маленько… Верно я говорю? — оборачивается сержант к немцу.

Немец молчит.

— Пономарев, — говорит вдруг Цыбенко. — Тебе вот який приказ буде, Веди пленного у станицу, у полк. Сдашь его у штаб, розумиешь? Може, вин знав що-нибудь важное для командования, А я туточки буду наводить порядок, Да не забудь расписку за него узять, бо так положено.

7

И я повел пленного в полк.

На всякий случай я взял с собой шесть обойм для карабина и прихватил подсумок с гранатами.

Мы вышли на шоссе ниже разбитой будки путевого поста, миновали догорающие танки и направились к Эльхотову.

Немец невысок; он в зеленых брюках спортивного покроя и в несокрушимых ботинках с медными скобками по краям подошвы, Вместо обмоток — короткие матерчатые гетры на двух пуговках. Широкие плечи обтянуты жиденьким, хлопчатобумажным, травянистого цвета френчиком с большим количеством алюминиевых пуговок.

Да, небогато одевает Гитлер своих солдат. Из всего обмундирования только одни ботинки рассчитаны на то, чтобы протопать по нашим дорогам несколько тысяч километров, А остальное — так себе. Эрзац…

Он идет по дороге впереди меня, и я все время боюсь, что он неожиданно повернется и выхватит из моих рук карабин. Поэтому я взвел затвор и стараюсь держаться в четырех-пяти шагах позади. Но немец шагает спокойно, заложив руки за спину, как ему было приказано.

До станицы от наших позиций километра полтора, По правой стороне дороги лежат заброшенные кукурузные поля. Часть кукурузы убрана, остались лишь пожелтевшие будылья с метелками наверху, а часть еще стоит с налившимися, отошедшими от стеблей початками, туго завернутыми в белые кожистые листья.

Горная, чудесная осень. Желтое сияние легким ореолом окружает каждый предмет, Голубоватые туманы встают вдали. Небо густо синеет над головой… Такая тишина… Не верится, что час назад здесь грохотал бой… А может быть, это был сон и я только сейчас проснулся… И не было никаких танков, никаких разрывов, никакого боя?.. Может быть, я это выдумал?.. Но взгляд наталкивается на широкую спину пленного — и ощущение нереальности сразу же пропадает.

Война… И я веду пленного в штаб полка. Я веду человека, который пришел на мою землю с оружием в руках, пришел, чтобы отнять эту чудесную осень, эти горы, эти поля и голубизну неба…

Он уже чувствует себя более уверенно, чем там, на линии обороны, Выпрямился, откинул волосы со лба и поглядывает по сторонам.

Может быть, он удивляется, сравнивает тесные поля своей родины с нашими дымно-маревыми просторами. Может быть, он еще надеется на какой-нибудь счастливый случай, который поможет ему выцарапаться из положения, в которое он попал, А может быть, он давно отвык чему-либо удивляться и ни на что уже не надеется.

Когда он поворачивает голову, я вижу небритое лицо с толстыми, обветренными губами и каменными надбровными дугами. Туповатое, равнодушное лицо. Руки у него тяжелые, с короткими массивными пальцами и грязными обломанными ногтями. Такие руки могут принадлежать землекопу или слесарю. Или крестьянину.

Нет, не похож этот немец на настоящего арийца, какими их расписывал Геббельс. Я представлял себе немцев совершенно другими, В моем представлении они почему-то были белокурые или рыжеволосые, обязательно высокого роста, с голубыми глазами и тонкими легкоатлетическими фигурами.

Скоро я перестал думать о пленном, потому что почувствовал страшный голод. Странно, мы пообедали перед самым боем, а есть хотелось так, будто я ничего не брал в рот со вчерашнего дня.

Я вспомнил ржаные сухари, которые иногда давали нам вместо хлеба. Они сушились из ломтей, отрезанных во всю буханку. Головокружительный запах шел от них. Обычно выдавали два больших сухаря на обед и по одному на завтрак и ужин. Сухарь можно было размочить в котелке, добавить в кисловатую ржаную кашу соли и есть ложкой. Некоторые так и делали. Но лучше всего было оставить такой сухарь про запас и отламывать от него по кусочку. Тогда казалось, что еды хватит надолго…

Потом я вспомнил о письме, которое начал писать матери несколько дней назад, да так и не успел закончить. Не успел не потому, что не было времени, а просто не о чем было писать. «Здравствуй, мама…» — начинал я и задумывался надолго.

Другие ребята писали помногу, обстоятельно. Я знал, что их письма наполовину состоят из вопросов. Им было о чем спрашивать. А я не умел длинно, Я медленно царапал карандашом: «У меня, мама, пока все в порядке…» — и на этом мысли кончались. Как я завидовал тем, которые писали одно письмо целый вечер!

Пленный резко остановился.

Я чуть не наскочил на него и, отпрыгнув в сторону, судорожно вздернул карабин.

— Стой! Хальт! Руки!

Немец, не обращая внимания на мой крик, спокойно нагнулся над чем-то в траве шоссейной обочины, выпрямился и показал мне стебелек, на котором висели две крупные темно-красные ягоды.

— Фрюхт, — сказал он. — Заубер.

— Стрелять буду! — заорал я как можно громче, чтобы заглушить неожиданный испуг.

— Йа, йа, — примирительно сказал немец, забросил ягоды в рот и, заложив руки за спину, снова зашагал по дороге.

А я долго не мог унять дрожь в руках. Странный какой-то фашист… Ненормальный…

Интересно, что это за ягоды, и как только он углядел их в траве?

…На географии это было. Сергей Иванович принес в класс глобус. Поставил на стол, раскрутил. Мы смотрели на мелькающие материки и океаны и гадали: к чему это? Когда глобус остановился, он сказал; «На Земле живет два с половиной миллиарда людей. Как вы думаете, много это или мало? Представьте, что все население земного шара собрали в одно место. Каждому человеку дали по одному квадратному метру. Какую, по-вашему, территорию займет человечество на глобусе?»

«Всю Европу, наверное», — сказал кто-то.

Сергей Иванович улыбнулся и вынул из кармана бумажный квадратик размером меньше самой маленькой почтовой марки.

«Два с половиной миллиарда квадратных метров — это квадрат со стороной в пятьдесят километров, — сказал он. — Вот этот квадрат в масштабе глобуса», — и он приложил белый клочок к тому месту Европы, где находился Париж.

Класс загудел.

Так мизерна была белая точка, что она покрыла только столицу Франции…

Сергей Иванович был большим мастером на такие сравнения.

Вечером, дома, я перелистал все три учебника «Новой истории», В них было шестьсот семьдесят страниц. Тысяча лет жизни человечества укладывалась в эти страницы. На войны приходилось восемьсот.

Как давно это было! Год… нет, уже больше года назад, А письмо матери я закончу сегодня. Может быть, оно каким-нибудь образом дойдет до дому. Напишу о том, как странно идти вот так по пустынному шоссе — впереди пленный, а сзади я с карабином, вокруг поля, трава, небо и отдаленный гул перекатывающейся по горизонту орудийной пальбы. Странно, что никак не могу привыкнуть к мысли, что я на фронте и уже участвовал в первом бою. Странно, что могу распоряжаться чужой жизнью…

Когда раньше, в тылу, я слышал слово «фронт», у меня екало сердце. Мне казалось, что на фронте сплошной огонь, непрерывные бои и каждую минуту гибнут люди. А на самом деле все намного проще, и, честное слово, я даже не заметил, как стал солдатом.

…Хатки Эльхотова поднялись впереди неожиданно, словно из-под земли, На краю станицы, возле водоразборной колонки, солдаты в пропотевших пилотках заливали воду в радиаторы грузовиков. За плетнями трещали мотоциклы, В осыпающихся садах стояли бронетранспортеры и пушки. Проехала полевая кухня. Из ее трубы шел дым, кашевар, стоя на подножке, на ходу помешивал в котле черпаком. Все двигалось, спешило, к чему-то готовилось.

У контрольно-пропускного пункта нас остановили. Младший лейтенант, вероятно караульный начальник, и молоденький солдат с винтовкой в руках с любопытством оглядели меня и пленного с головы до ног. Наверное, они тоже впервые в жизни сталкивались с вражеским солдатом вот так — лицом к лицу.

— Откуда?

— С переднего края, — ответил я.

Меня почему-то обозлил вопрос солдата. Откуда я еще мог вести пленного, как не с передовой?

— Говорят, немцы провели разведку боем? — полюбопытствовал солдат.

— Было, — ответил я, едва сдерживаясь, чтобы не послать солдата куда подальше. «Говорят!», «Разведка боем!» Побывал бы ты сам в этой разведке…

— Жарко было? — спросил лейтенант.

— Два раза атаковали, Где у вас штаб?

— Прямо по улице, потом налево, В школе.

Солдат отодвинулся, пропуская нас.

— Комм! — приказал я немцу.

Наконец мы добрались до кирпичного здания школы. Все окна были распахнуты на улицу. Из одного доносился быстрый треск пишущей машинки, у другого стоял пожилой майор и, прихлебывая из алюминиевой кружки, читал какую-то бумагу.

— Кому сдать пленного? — спросил я часового у входа.

— Ты где его подхватил? — удивленно спросил часовой, уставившись на немца.

— На передовой.

— Вот черт! — восхищенно сказал часовой. — Ты из какой части?

— Из взвода сержанта Цыбенко. Пехотный резерв.

— Товарищ майор, «языка» привели с переднего, — доложил часовой в окно.

Майор поставил кружку на подоконник.

— Давайте сюда.

Я ввел немца в просторную комнату, в которой раньше был класс. На стене еще сохранилась черная доска, и даже на лоточке для мела лежала ссохшаяся белая тряпка. Учительский стол был завален какими-то папками и бумагами.

— Где сопроводительная? — отрывисто и не глядя на меня спросил майор.

— А… никакой сопроводительной мне не дали, товарищ майор. Просто приказали вести.

— Черт знает что! — сказал майор. — Арефьев! — крикнул он в окно. — Переводчика сюда. Живо!

Он сел за стол и стал разглядывать пленного. Немец стоял у доски, опустив руки по швам, и, отвернув лицо от майора, уставился на какую-то точку в стене. Казалось, ничто его уже не интересует; ни человек, который находился перед ним, ни дальнейшая судьба, ни сама жизнь. Он как бы весь ушел сам в себя, даже в глазах не осталось намека на движение мысли, Они застыли, не мигая, как две стекляшки. От этого оставалось какое-то тягостное впечатление.

— Товарищ майор, разрешите идти? — попросил я.

Майор ничего не ответил, даже как будто не услышал вопроса. Пришел переводчик с двумя сержантскими треугольничками в петличках, придвинул еще один стул к столу, сел. Потом в класс вошли какие-то офицеры в рыжих, выгоревших гимнастерках. Майор развернул на столе топографическую карту и сказал переводчику:

— Начнем.

Переводчик вынул из планшета лист бумаги и карандаш и сказал пленному:

— Неер коммен.

Немец подошел к столу.

— Ирэ фамилиен, наме? — спросил переводчик.

Пленный молчал.

— Загэн из ди нумер ирэ абтайлюнг?

— Цвайундфюнфцихь рэгиментс инфантери. Зюдгруппэ.

Я отошел к двери.

— Слышь, ты откуда родом? — тронул меня за локоть часовой, заглядывавший в комнату.

— Я? Из Нальчика. А что?

— Да так… — сказал часовой. — Я вот из Крымской. По второму году служу, а земляков не встречал ни разу. Сам фрица поймал?

— Нет. Наш взводный его прихватил где-то. Во время боя.

— Отвоевался фашист, — сказал часовой.

…Офицеры у стола разбирают какие-то документы, отобранные у пленного, Майор передает переводчику небольшой листок плотной бумаги и водонепроницаемый конверт из тонкой парусины.

— Что это такое?

Переводчик вглядывается в текст, напечатанный на листке, и вдруг встает.

— Это стоит послушать всем, товарищи. Мне лично подобная штука попадает в руки второй раз. Так называемый «Ериннерхайт фюр дойчен зольдатен». Знаменательный документик. — Он начинает громко читать:

Памятка немецкому солдату.

ПОМНИ И ВЫПОЛНЯЙ.

У тебя нет сердца и нервов, на войне они не нужны. Уничтожь в себе жалость и сострадание, убивай всякого русского. Не останавливайся, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик. Убивай! Этим самым ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее своей семьи и прославишь себя навеки. Помни это каждый час, каждую минуту, каждую секунду. Убивай!

Кончив чтение, переводчик несколько мгновений в упор смотрит на пленного, будто хочет увидеть на его лице раскаяние или страх. Пленный вздергивает голову. Глаза его оживают, По губам скользит что-то вроде улыбки.

— Дас ист дер кампф умс дазайн! — говорит он, словно бросая вызов майору, переводчику и офицерам. — Хайль Гитлер!

Несколько секунд все молчат.

— Вот так, товарищи, — говорит переводчик, бросая на стол памятку. — «Дер кампф умс дазайн». Борьба за существование, Выходит, мы мешаем им жить. Поэтому — никакой жалости. Ни сердца, ни нервов. Только убивай!

— Гнида! — говорит часовой. — Я бы его сейчас самого на мушку…

По улице грохочет бронетранспортер. Вздрагивает пол. Тонко звякают стекла в окне.

— Отвоевался… — повторяет часовой. — А ты чего карабин-то на боевом взводе носишь?

Переводчик открывает парусиновый конверт, вынимает из него какие-то фотографии.

— Его семья. Жена, сын, дочь…

— …За весь год ни одного земляка, — тоскует часовой. — Из Славянской были ребята, из Темрюка, из Абинской… Даже из Гайдука двух встретил. А вот из Крымской… будто на смех… — Он протягивает мне кожаный кисет с черным витым шнурком. — Закури, браток. Отличный самосад. За душу хватает.

Я скручиваю цигарку.

От самосада в желудке все сжимается. Хочется пить. Несколько раз затянувшись, я выбрасываю окурок за дверь.

По улице пробегают солдаты в полной походной выкладке. Любопытно, куда это они? Что происходит в станице? Почему такое напряжение?

Майор нетерпеливо смотрит в окно. Пленного теперь допрашивает высокий лейтенант с усиками. Но на каждый вопрос переводчика эсэсовец только пожимает плечами и молчит или бросает короткое: «Никс вайс».

Мимо школы проносится сразу три бронетранспортера. Улица заволакивается синим чадом.

Входит солдат с петличками службы связи и передает майору какой-то листок, Майор пробегает его глазами.

— Заканчивайте, — говорит он офицерам и переводчику. — Приказ по дивизии. Сейчас передислоцируемся на Дарг-Кох. Противник прорвал нашу оборону в районе Чиколы и развивает наступление на Шакаево и Ардон.

Он сворачивает карту и поднимается из-за стола.

— Товарищ майор, разрешите идти, — говорю я. — Мне в часть пора.

Начштаба смотрит на меня, вспоминая.

— А, конвоир! — говорит он. — Отправляйтесь. Отправляйтесь немедленно!

Он пишет расписку на пленного, потом сразу же забывает обо мне.

— Арефьев! — кричит он. — Сейчас подойдет машина, поможете грузиться. И пристройте где-нибудь в кузове «языка». Будете сопровождать его в штаб дивизии.

— Слушаюсь! — отвечает часовой.

…И опять я шагаю по дороге, только теперь в обратную сторону, Для немца война кончилась. А я только сегодня все начинаю. Я всего только день на переднем крае, и за этот день произошло столько событий…

Вечер. Солнце сидит на самой кромке Сунженского хребта. Через несколько минут оно свалится за горы, и наступят синие прохладные сумерки. Сумерки первых суток моей войны.

Кажется, все в штабе отнеслись ко мне, как к новичку, еще не нюхавшему настоящего боя. Неужели так заметно, что я недавно на фронте? Ведь гимнастерка у меня выгорела еще на ученьях в гарнизоне и успела прорваться в нескольких местах. Сапоги порыжели и заскорузли от пыли. Ремень потерся. Покрылось царапинами и светлыми проплешинами ложе карабина. Вот только на лице, наверное, нет того выражения спокойной суровости, какое я замечал у старых фронтовиков. Несолидное у меня лицо. Мальчишеское…

У водоразборной колонки пусто — ни грузовиков, ни солдат. Кажется, вся станица вымерла.

День ушел наконец, оставив после себя на краю неба узкую красноватую полоску зари. Пространство вокруг стало тесным. Приблизился горизонт. Там, за синей его чертой, рокочут моторы и тяжело вздыхает земля. Я прислушиваюсь. Неужели фашисты опять атакуют?

Нет, это где-то слева, за горами. Наверное, там, где Чикола…

…Используя свое количественное превосходство, противник 25 сентября передовыми батальонами 13-й танковой дивизии завязал бои за Эльхотово. Вражеские танки двигались двумя группами по 5–6 машин, за ними наступала пехота. Наши войска огнем противотанковой артиллерии и меткими залпами «катюш» отбили в этот день все атаки противника, сохранив за собой первоначальный рубеж…

(Из сводки штаба 37-й армии Северо-Кавказского фронта)

8

— А ночью воны не воюють, — сказал сержант. — Я ще ни разу не бачив, щоб ганцы наступали ночью, Ночью воны тильки стреляють для успокоения души та люстры подвешивають, щоб у темноте к ним никто, не дай боже, не сунулся. Зато утречком снова пойдут. Як по расписанию.

Люстрами Цыбенко называет осветительные ракеты, которые высоко в воздухе выпускают маленький шелковый парашютик. К нему подвешена медленно горящая свеча из какого-то порохового состава. Свет ее настолько ярок, что, по словам сержанта, иголку на земле можно найти, А из парашютиков получаются отличные носовые платки.

Мы сидим на краю окопа, отдыхаем после разгрузки машин. Пока я отводил немца в станицу, ребята, оказывается, углубили ячейки, кое-где соединили их ходами сообщения. Для усиления нашего фланга оборудовали позиции еще для двух противотанковых пушек. Пушки уже стояли на своих новых местах. Одна из них — недалеко от сгоревшего танка, позади нашей ячейки.

На двух ЗИСах нам подвезли сухой паек — сухари, сахар и шпик — и противотанковые гранаты. Наш разбитый ДП заменили новым.

— Таперича в нас позиции хоть куда, — толковал Цыбенко. — Натуральный укрепрайон по всем правилам. Воевать можно. И вы у мене хлопцы що надо. Понятно таперича, що такое е танк и с чем его кушають?

Вася рассказал мне, что все четыре фашистских T-III по ту сторону железнодорожного полотна были расстреляны сорокапятками, но они успели уничтожить три пушки вместе с расчетами и нескольких бронебойщиков, В нашем стрелковом взводе потери небольшие — пять человек. Четверо из второго и третьего отделений и один из первого.

— Кто?

— Миша Усков. Снаряд прямо в ячейку. Вот все, что осталось…

Он кладет мне на колени приклад карабина с вырезанными ножом инициалами «М. У.»

…Мишка Усков…

Боли нет. В сознании такая пустота, что оно только механически отмечает: «Усков. Мишка Усков. В классе сидел в третьем ряду у окна…»

— Остальные из третьей и шестой школы, Артюхов, Багиров, Саламатин и Федосов. Я их почти не знаю, Ну а ты как? Сдал немца?

— Поужинаем? — предложил Вася.

— Нет. Не хочу.

Я привалился боком к стенке ячейки и закрыл глаза. И сразу же уснул, глубоко и темно.

Проснулся от холода. Тело закостенело так, что с трудом выпрямился, Казалось, даже суставы потрескивают. Вася еще спал, подложив под голову пулеметные диски.

Вся долина была затянута серым туманом. Густая роса лежала на траве, на пожухлых листьях кустов, на металлических частях пулемета, Чтобы размяться, я побежал к подбитому танку.

Трупы немецких пехотинцев все так же лежали черными буграми на пролысинах выгоревшей травы. Только оружия у них уже не было, — видимо, его собрали наши.

Согревшись, я перешел на шаг. Я шел и думал: что же самое страшное в этом покрытом трупами, молчащем поле? Оказывается — ничего! Это настолько невероятно, что уже не воспринимается чувствами, не доходит до них. Смотришь как-то невозмутимо, как на необходимую принадлежность военного пейзажа, как на камни, траву, кусты. Даже обычного неприятного чувства, которое я всегда испытывал при виде покойников, здесь не было.

Танк стоял мрачной обуглившейся громадой. Резиновые обоймы гусеничных катков сгорели дотла, превратившись в серый пористый пепел. Металл у воздухозаборных жалюзи вспузырился. Оплавились бачки, прикрепленные на корме. Покоробились брызговики, Я взглянул под днище, стараясь найти места, куда вошли снаряды.

— Красиво? — сказал кто-то рядом со мной.

Я обернулся.

Сзади стоял высокий солдат с петличками артиллериста на воротнике гимнастерки. Засунув руки в карманы брюк, он посматривал то на меня, то на танк.

— Это вы его так?

— Нет, соседи. Вложили снаряд прямо в бензобаки. Мастера.

— А те, на шоссе?

— Эрэсами.

— Что такое эрэсы?

— Реактивные снаряды, — объяснил солдат. — Бьют ими не из пушки, а со специальной установки на машине. Восемь штук в одном залпе. Ты что, с луны свалился? Ничего о «катюшах» не слышал?

— Слышал. Только не видел, как они работают.

Артиллерист усмехнулся:

— И никогда не увидишь, землячок. Они подходят незаметно, занимают позицию перед залпом и сматываются, как только отстреляются. Результат можно увидеть, а саму «катюшу» никогда. Новинка техники. Это вчера она термитными сыграла.

Он подошел к танку и пнул ногой провисшую гусеницу, Серые хлопья посыпались на землю с катков. Тихо звякнули траки, покрытые красноватой окалиной.

— Вот такие дела. Побольше бы нам, землячок, этих самых «катюш», не проперли бы они до Кавказа, Мы бы их еще на Украине в шлак перегнали. Давно воюешь?

Мне почему-то стыдно признаться, что вчера был мой первый бой, стыдно выглядеть птенцом перед старым фронтовиком. Хочется быть чем-то хоть немного похожим на него.

— Второй месяц, — соврал я. — А вы?

Он посмотрел на небо, на кусты, на подбитый танк, потом перевел глаза на меня.

— Второй год, С самого начала на казенных харчах, землячок. С самого что ни на есть начала. Призван в апреле сорок первого. От самой границы иду, от Станислава. И дай бог, чтобы удалось остаться живым до конца. Уж очень хочется увидеть, как мы их попрем назад, и как сдохнет этот самый фашизм в своей Германии.

Он достал из кармана кисет и еще какую-то штуку, очень похожую на небольшой снаряд, Аккуратно скрутил козью ножку и, положив кисет и снаряд на брызговик танка, насыпал в козью ножку табак из ладони.

— Не было еще такого положения в жизни, чтобы один человек работал, строил и радовался, а другой вдруг пришел и отнял бы у него все за просто так. Это, землячок, история. В школе небось проходил? Всегда страшным был конец у тех, кто пытался завоевать чужую землю. И славы великой это не приносило. И никогда завоевателю не удавалось долго удерживать завоеванное, если против него поднимался весь народ разом… Ты чего смотришь? А, любопытствуешь, что это за штука? Снаряд от немецкого ПТО, вот что это такое.

Он подбросил на грязной ладони снаряд, подхватил его длинными пальцами и отвинтил у снаряда донце. Внутри задымилось желтоватое фосфорное желе. Артиллерист сунул в него веточку и поднес к козьей ножке. Вспыхнул огонек. Крепкий чесночный запах расплылся в воздухе.

— Во штука. Никаких кремней не надо, — сказал он, закручивая донце, — выдумана для войны, а служит для обихода. И этот еще послужит, — ударил он кулаком по броне танка. — Металла в нем тонн двадцать, а то и больше. Добрая сталь. Десятка два тракторов или машин сделать можно. Я ведь на гражданке литейщиком был, знаю. Ну бывай, землячок. Заходи в гости, Моя хата рядом. — Он показал на ствол противотанковой пушки, торчащий из кустов, и ушел.

В ячейке Вася готовился к завтраку, В крышке от манерки у него сухари, нарезанное мелкими пластиками сало, кусочки сахару. Он уже успел сбегать к Тереку, принес котелок мутноватой илистой воды.

— Танком любовался? Давай садись, ешь. Этот еще ничего. Ты бы посмотрел, что за насыпью делается. Винегрет! У одного гусеницы начисто содраны, траки метров на пятьдесят разлетелись. Другие вообще не понять, где что… Правда, и наших они тоже поколотили. Мы-то в стороне от главного боя оказались. А там было жарко…

— Васька, в штабе сказали, что была только разведка боем, а не бой…

— Цыбенко тоже сказал так. Настоящий бой, наверное, будет сегодня. Сегодня они попрут.

Он медленно пережевывает сухарь, запивая водой. Потом вдруг спохватывается;

— У меня для тебя тут кое-что есть. Смотри!

Руки его ныряют в карманы и появляются оттуда с двумя пистолетами.

— Один мой, другой — тебе. Держи, Это «вальтеры».

Я беру пистолет. Рукоятка удобно вливается в ладонь, будто специально сделана для моей руки, указательный палец сам собою ложится на спуск, Маслянисто поблескивают плавные изгибы вороненой стали. Пистолет плоский, обтекаемый, холодный. Как я мечтал мальчишкой о таком!

— Откуда?

Вася молча показывает в сторону убитых гитлеровцев.

— Офицерские?

— Ага. Среди них был один унтер и один обер-ефрейтор… А у Цыбенко — «шмайссер». Такой автомат — закачаешься! Жаль, к этим нет запасных обойм.

Я прячу «вальтер» в карман и тоже принимаюсь за сухари и шпик. Потом рассмотрю пистолет. А вот поесть времени, может быть, и не будет.

От своих ячеек подходят к нам Витя Денисов, Лева Перелыгин и Гена Яньковский.

— Эй, пулеметчики! Слышали сводку? В Сталинграде фашисты прорвались к Волге, Наши ведут тяжелые оборонительные бои.

Несколько минут мы молчим. Новость оглушительна. К Волге! К той огромной реке, которая в сознании моем всегда связывалась с самым центром страны, с ее сердцем, к реке, о которой мы со второго класса учили стихи, о которой пелось и поется сейчас столько чудесных песен!

Ни разу в жизни я не видел Волгу, но она была всегда во мне рядом с Москвой, с Горьким, с Уралом и Ленинградом. Да разве может такое случиться, чтобы фашисты вышли на ее берега?.. Сказки! Может быть, и прорвались где-нибудь в одном месте, но их, конечно, отбросят. Черта с два они там долго удержатся! Ведь разнесли же их под Москвой прошедшей зимой, хотя они подошли так близко, что в бинокли видели окраинные дома и трамваи на улицах…

Я смотрю на ребят.

Витя Денисов здорово загорел, лицо у него обтянулось, огрубело. Взгляд мечтательных серых глаз стал жестким, или мне это кажется из-за низко надвинутой каски? Каска вообще сильно меняет выражение лица. И голос у него, обычно мягкий, стал громким, хрипловатым.

Вот Левка остался прежним. Загар не тронул его лица, на висках все те же хорошо знакомые мне голубые жилки, а губы как всегда готовы раскрыться в улыбке. Только в глазах затаенная грусть.

Зато Гену Яньковского не узнать. За месяц жизни в гарнизоне повзрослел, раздался в плечах. От наивности и всеверия и следа не осталось. Нахватался грубоватых солдатских шуточек и вворачивает их в разговор на каждом шагу. Каска лихо сидит на его голове, подбородок упрямо выдвинут вперед, обветренные до красноты скулы шелушатся. Никогда не думал, что он так быстро войдет в армейскую жизнь. Вот тебе и кузнечик! Увидели бы его сейчас в школе!

Ребята не так просто пришли к нам. Что-то они задумали. Есть у них какое-то важное дело к нам. Какое? Чего они мнутся?

Наконец Витя Денисов отводит меня за куст.

— Ларька, — говорит он, опустив глаза. — Я хотел поговорить с тобой еще позавчера, там, на горе… Да как-то не вышло… В общем, если со мной что-нибудь случится, напиши, пожалуйста, матери… А после войны зайди к ней. Она всегда тебя уважала…

Я обалдело смотрю на Голубчика. Неужели он это всерьез? Неужели наш комсорг струсил?

— Ну, чего смотришь? Чего испугался? Война есть война, — говорит он.

Я понимаю, что он прав, но все внутри сопротивляется этому. Вспоминаю слова Цыбенко: «На войне как себя чувствуешь, так и буде. Если радостно и на все тебе наплевать — значит, победа. А ежели начнешь копаться в себе, каждого выстрела боишься, каждой пуле кланяешься — дрянь дело…» Но ведь сколько я знаю Витю, он никогда не был мнительным, в школе всегда смеялся над разными глупыми приметами, которым мы верили перед экзаменами, над всеми этими пятаками, которые нужно держать в кулаке, когда вытаскиваешь билет, над узелками на носовых платках или над тем, что отвечать нужно идти только голодным. А тут…

— Так, значит, напишешь? — говорит Витя, Он расстегивает карман гимнастерки и вынимает из него сложенный вчетверо листок бумаги. — И эту записку перешлешь. Добро?

Я киваю и прячу записку в свой карман, В конце концов, это не предчувствие и не суеверие. Это предусмотрительность. Если бы вчера пулеметчик в немецком танке взял прицел чуточку ниже или снаряды пролетели на пять метров дальше… Где-то у шеи зарождается мелкая дрожь и холодком бежит вниз по лопаткам. Я не в силах ее подавить.

— Витя, а если со мной что-нибудь…

— Не беспокойся, сделаю то же самое. Но лучше бы ты написал что-нибудь.

— Нет, не хочу. Лучше без всяких записок.

Мы пожимаем друг другу руки.

Из-за гор поднимается солнце. Косы тумана, вытянувшиеся по всей долине, становятся прозрачными и быстро тают под его лучами. Ребята уходят к своим ячейкам.

Вася, подперев голову рукой, задумчиво сидит у пулемета.

9

После завтрака Цыбенко собрал нас у своей ячейки. Оглядел всех, медленно переводя глаза с одного на другого. Положил руки на немецкий «шмайссер», висевший у него на груди.

— Е среди вас комсомольцы?

— Все комсомольцы, — отозвался кто-то.

— Добре, — сказал он. — Так вот, хлопцы, чует мое сердце, що сегодня буде настоящий бой. Назад подаваться нельзя, иначе позор живым и мэртвым. Помните, що я усе время з вами, з вами хотел бы и войну кончать. От так. Занять оборону!..

10

«Хейнкели» налетели около восьми утра. Шесть машин высоко прошли над долиной в сторону Эльхотова, потом разом, как на учениях, сделали поворот назад и, пикируя на заросли вдоль шоссе, открыли огонь из всех стволов.

В дыме и грохоте взлетели в воздух обломки асфальта и шпал, превратились в груду мусора остатки путевой будки, струями брызнул щебень с железнодорожной насыпи, повис на проводах надломленный телеграфный столб. В ответ залпами заградительного огня загремели горы.

Штурмовики сделали два захода, и следом за ними сразу же появились танки. Колонна их, выкатившаяся в километре от нас на шоссе, быстро развернулась в боевую линию, часть машин, как и вчера, перевалили через насыпь и обрушились на правый фланг, остальные направились в нашу сторону.

…Восемь… девять… одиннадцать…

Досчитав до шестнадцати, я сбился. Да и не было смысла считать, потому что на шоссе со стороны Змейской выкатывались все новые.

— Ну, Ларька… — пробормотал Вася, положив руку мне на плечо. Мы лежали в ячейке, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на шоссе через амбразуру бруствера. Сейчас не было для меня человека ближе, чем он, мой дорогой школьный товарищ. Девять лет мы учились вместе, в классе сидели через две парты друг от друга в одном ряду, и вот теперь нам приходится лежать за одним пулеметом, Странная штука — судьба… А ведь я еще помню, как нас впервые привели в школу родители, как мы перед началом первого в жизни урока знакомились на школьном дворе…

Я чувствую, как вздрагивает его рука в такт биению сердца, как быстро и отрывисто он дышит.

Нашу позицию с запада защищает болотистый берег Терека, С востока ее прикрывают пушки, Я знаю, что за станицей, недалеко от моста, вырыт глубокий противотанковый ров, Знаю, что где-то притаилось несколько неуловимых «катюш». Практически район почти неприступен, И все-таки неприятное чувство обнаженности не покидает меня. Уж слишком уверенно, не торопясь, идут танки, Спустившись с шоссе, они еще более замедляют ход и начинают лавировать между камнями.

Вася подтягивает к себе подсумок и вынимает из него две противотанковые гранаты. Размером они больше привычных нам РГД, напоминают широкую литровую консервную банку, насаженную на ручку. И весом они потяжелее. Цыбенко говорил, что они рвут гусеницы, как газетную бумагу, а если угадаешь под башню, то и башню можно заклинить, а то и вовсе сбить с поворотных катков.

Я прикидываю гранату в руке.

— Да ее и на двадцать-то метров не бросишь. Вон дура какая!

— Из укрытия больше и не надо, — говорит Вася и вставляет в гранаты запалы.

До танков еще с полкилометра. Такие же грязно-зеленые, как и вчера, с аляпистыми коричневыми разводами по бортам, они то появляются в поле зрения, то вдруг пропадают, сливаясь с бурыми пятнами на местности.

Я вглядываюсь в ближайший.

Вот он обогнул серый, замшелый валун, развернулся на месте, брызнул короткой пулеметной очередью по купе кустов, снова сделал поворот и, попав на открытое пространство, коротким рывком преодолел его.

Правый фланг взорвался частыми залпами ПТО, хлопками ПТР, пулеметными очередями, гулкими ударами танковых пушек. Там начался бой. Чем он кончится? Чем вообще кончится день? Кто из нас к вечеру останется живым?..

И вдруг мне вспомнились слова Цыбенко, когда однажды вечером мы все сидели в одном кружке на траве полигона после сумасшедшего дня сплошных тактических учений. «У настоящего чоловика, — говорил сержант, — должно буть усего чуть-чуть сверх. Чуть-чуть терпения сверх терпения, которое ему отпущено природой. Чуть-чуть решительности сверх решительности, чуть-чуть воли сверх воли, чуть-чуть хитрости сверх хитрости. Будет у чоловика это „чуть-чуть“ — увидит он настоящую жизнь, добьется, чего захочет…»

Я тоже вставляю запалы в свои гранаты. Пусть будут под рукой, если танки подойдут ближе.

Но танки и не думают подходить на короткую дистанцию. Сегодня у них какая-то другая тактика. Они замедляют ход и вскоре совсем останавливаются. Тот, за которым я продолжаю следить, поворачивает башню в нашу сторону. Одновременно с поворотом башни опускается хобот орудия. Ниже, ниже… Вот уже виден его черный зрачок, вот орудие остановилось. Зрачок исчезает в красном блеске. Будто солнечный зайчик выпрыгивает из него. Выстрел упруго бьет по ушам, и тотчас позади нас, точно эхо, раздается удар взрыва. Башня танка коротко взблескивает еще раз, и еще. Эге, да ведь он же лупит по пушкам, что стоят за сгоревшей вчера машиной!

На момент передо мной появляется лицо высокого артиллериста, с которым я разговаривал на рассвете. Как-то он там сейчас, у своей пушки?..

Нас окатывает землей и вонючим дымом. На секунду мы пригибаемся, потом снова поднимаем головы. Мы уже не боимся близких разрывов. Если не прикончило сразу, то все в норме: дважды в одно место снаряды не попадают, Вася, что-то бормоча, откидывает прицельную планку пулемета и рукавом гимнастерки протирает колодку прицела.

Танк стоит, повернув башню в нашу сторону. Справа к нему на подходе второй. С короткими интервалами их пушки дергаются выстрелами.

…Черт, как унизительно, как гаденько чувствовать себя мишенью…

Разрывы теперь перебегают на берег Терека, клочковатая серая мгла заволакивает обрывы Сунжи. Иногда вода подскакивает высокими белыми свечами, будто со дна реки ударяют гейзеры. С того берега в дуэль включаются еще какие-то пушки. Грохот обступает нас стеной. И танки снова начинают медленно двигаться вперед.

Они идут широким, вытянутым полумесяцем, вернее — тупым клином, вершина которого обращена в сторону Эльхотова, Сколько же их всего?.. Штук двадцать пять, не меньше… Точно не знаю. Точно вижу, что горят уже четыре…

Весь напрягшись, я смотрю, как стальной клин придвигается к нам все ближе и ближе. Вот оно… Вот…

— Ларька!.. — кричит мне в ухо Вася. — Ты сейчас первым… Понял? Пер-вым!

Он приподнимается на коленях и берет в каждую руку по гранате. На пыльном лице в тени каски дико блестят глаза, Несколько секунд он всматривается в кустики, разбросанные вблизи нашей линии, потом выползает из ячейки.

— Куда?!

Он оглядывается.

— В случае чего — дашь огонька…

Извиваясь ужом, он ползет к ближайшему крупному кусту, некоторое время лежит под ним без движения, видимо отдыхая, потом вскакивает и бежит к следующему.

Что он задумал? Подобраться незаметно к идущим танкам и… Но ведь если он попадет на открытое пространство, его сразу заметят, это почти невозможно, бессмыслица… Дальше, вон за теми валунами, кустики такие, что в них не скроется даже заяц… А если начнешь перебегать от камня к камню, заметят обязательно… Что же он, дурак, делает? Что делает?..

И тут я замечаю, что Вася не один. Справа, от линии нашего взвода, перебегает поближе к танкам еще кто-то. Знакомая коренастая фигура. Гимнастерка, вздувшаяся горбом на широкой спине… Да это же Цыбенко! Он начал перебежки раньше Васи и теперь уже совсем близко от двух больших валунов, разделенных узким проходом. Еще несколько бросков — и сержант у камней. Он падает у прохода и замирает.

За моей спиной звонко бьет противотанковая пушка. Она только сейчас вступает в бой. Удар так силен, что у меня заскакивает воздух в горле. Это определенно не сорокапятка. Это какой-то другой калибр. Фонтан земли вырывается у грязно-зеленого борта ближайшего танка. Взлетает, рассыпаясь на звенья, сорванная с катков гусеница. А потом вдруг сам танк выбрасывает из всех своих щелей белые закудрявившиеся дымки, будто внутри него лопается паровой котел. С тяжким вздохом, словно крышка над кипящей кастрюлей, приподнимается башня и снова оседает на место, и вся невероятная эта картина скрывается в черно-белых вращающихся клубах.

Левый танк, тот, за которым я следил с самого начала, пятится назад, огрызаясь огнем. А! Значит, не выдержали нервы у экипажа, значит, у тех, что скрываются за толстой лобовой броней, несмотря на молитвы-памятки в карманах френчей, имеются все же какие ни на есть сердца и они тоже могут вздрагивать от страха!

А Вася уже не бежит, а ползет к валунам, используя малейшие неровности почвы. Он то замирает, то приподнимается на локтях, извиваясь среди карликовых кустиков, и никто не замечает его; танкисты увлечены боем.

Теперь по всему полю обзора сверкают дымные взблески танковых пушек. Танки ведут тесный огонь по нашей линии и по батареям ПТО. Не успевает осесть, развеяться один взрыв, как немного в стороне вырастает новый, а иногда два-три разом загораживают пространство. Запах гари кружит голову. Земляная труха струйками сыплется с моей каски, Песок скрипит на зубах, забивается в глаза. Несколько раз, хищно свистнув, пролетают над ячейкой осколки. Но странно, такого страха, как вчера, нет. Все чувства притупились. Ранят? Пусть ранят. Убьют? Пусть убьют. Наплевать, Только бы Вася успел добежать до камней… Только бы успел… Вот он делает еще один бросок и снова замирает в траве. Полоса дыма от горящего танка закрывает его от меня.

Кто-то сваливается в ячейку прямо на ноги. Я поворачиваю голову. Цыбенко! Что за чертовщина? Откуда он здесь? Ведь я только что видел его у камней!

— От бисовы хлопцы! — задыхаясь произносит сержант. — Тильки бы не пидсунулись пид пулемэты. Його с борта треба бить, либо с кормы, Там е мэртвая зона…

— Кто там? — кричу я Цыбенко, показывая на камни. — Я думал это вы!

— Та той же Юрченко да твой Василь… Мне не можно, я командир взвода, — с горечью добавляет он.

Юрченко…

В памяти встает плотный, приземистый паренек из второго отделения, тот самый, с которым в день прихода в станицу схватился Вася. Кажется, он из шестой школы. На построениях всегда стоял четвертым от левофлангового… Действительно, здорово похож на сержанта, только ростом поменьше…

— А в мене уся ячейка накрылась, — говорит, словно извиняясь, Цыбенко. — Болванкой прямочко у бруствер угадал, сволочь… Не чую, как жив…

В руках у него трофейный автомат, гимнастерка на груди пропотела темными пятнами, рукава на локтях прорваны, каска надвинута на глаза. Он весь словно наэлектризован, никогда я не видел его таким. И только обтянувшиеся скулы выдают бешеное напряжение последних дней.

Он пристраивается рядом со мной и, осторожно подняв голову над бруствером, оглядывает передний край.

— Ты тильки побачь, добег! Добег, бисов сын! Ай, молодец! Ну, таперича воны його пригроблять!

Вася уже у камней рядом с Юрченко, Некоторое время они лежат голова к голове, будто о чем-то договариваются, потом оба вползают в щель между камнями. По ту сторону щели, в десятке метров от валунов — танк.

— Огня! — вдруг кричит Цыбенко, подталкивая ко мне приклад пулемета. — А ну огня, хлопец! Огня по мишеням справа!

Я поворачиваю ствол пулемета вправо и тут только замечаю солдат в знакомых травянисто-зеленых френчах. Группами по двое, по трое они перебегают поросшее травой пространство от шоссе под прикрытием своих раскрашенных под леопардов машин.

Передернув прицельную планку на двести метров, я ловлю в прорезь прицела две фигуры, бегущие рядом, и нажимаю спуск. Пулемет послушно дергается в руках и выпускает длинную очередь, но фигурки продолжают бежать как ни в чем не бывало… Неужели я неправильно прикинул расстояние? Не может быть! Я снова сажаю фигурки на мушку, но в этот момент солдаты заканчивают перебежку и падают в траву, Зато левее поднимаются сразу четверо, Я бью по группе короткими очередями. Группа распадается. Трое залегают, но четвертый продолжает бежать, Он несется какими-то неестественными прыжками, как спринтер на дистанции, Даже с такого расстояния это выглядит карикатурно, Я беру прицел немного впереди бегущего, длинным стежком пришиваю зеленую фигурку к земле и сразу же перебрасываю огонь на других.

Черт, наверное, полдиска истратил на этого паяца… Надо тщательнее, тщательнее… Только не волноваться…

Двойной тяжелый удар докатывается до ячейки.

— Усе! — кричит сержант, и лицо его, отлакированное потом, перекашивается в улыбке. — Чистая работа! Герои!

Я бросаю взгляд на танк у камней. По виду он невредим, только над кормой курится легкий рыжий дымок и пушка его молчит.

Только бы ребятам удалось выцарапаться оттуда!

Зеленые френчи продолжают перебегать, ныряя в дымовое облако, висящее над горящей машиной, Кажется, они плодятся где-то среди кустов, обрамляющих шоссе, плодятся стремительно и неудержимо, как мухи в выгребной яме…

Патроны в диске кончились. Сержант быстро заменил его снаряженным и сразу же начал набивать пустой.

— Давай! Давай! Давай! — приговаривал он.

Еще несколько фигурок споткнулось, подрезанные очередями. Ствол накалился так, что его жар я чувствую через прорези кожуха, Я знаю, что при высокой температуре калибр ствола слегка меняется и прицельность стрельбы падает, поэтому стараюсь теперь брать повыше.

Фашисты сосредоточивают весь свой огонь на пушках, прикрывающих наш взвод. Снаряды непрерывно рвутся за нашими спинами. Изредка какой-нибудь из них поднимает землю около ячеек. Среди грохота я с трудом различаю голоса наших ПТО, однако то, что стоит за сожженным танком, бьет почти без перерыва. Его удары похожи на яростные вскрики; «А-га!.. А-га!.. А-га!»

Сержант кончил набивать диск, подсунул его поближе ко мне и уполз в сторону Терека.

— Побачу других. А ты поддерживай Василя та Юрченко… Не подпускай ганцев к каменюкам…

И сразу же меня охватило чувство затерянности среди этого грома, воя и визга. Я сам себе показался маленьким и ненужным. Ну что, что я могу сделать со своим пулеметом, в диске которого пятьдесят патронов, в том грозном и страшном, что творится вокруг?! Разве удержишь горный поток щепочкой или лавину ледорубом?.. На минуту мне показалось, что весь мир захлестнула неведомая, ревущая и грозная стихия и в ней нет места ни для природы, ни для человека…

Но это продолжалось только минуту. Я снова заметил перебегающие среди кустов фигурки и снова начал в каком-то неистовом азарте выпускать по ним очередь за очередью.

А танки продолжали медленно продвигаться вперед. В те мгновения, когда дым рассеивался, я видел их на расстоянии каких-нибудь полутораста метров. Теперь не только пушки, но и пулеметы их работали, полосуя дымными трассами нашу линию. Одна из очередей задела мою ячейку, и, ткнувшись лицом в песок, я слышал, как пули с храпом входили в землю бруствера.

Я уже почти не вижу камней, за которыми скрываются ребята. В некоторых местах горит трава. Глаза слезятся от едкого дыма, Сквозь чадное марево трудно держать пехотинцев на прицеле. Голова уже не вмещает дикого хаоса звуков. Нервы напряжены так, что кажется; еще несколько минут — и что-то внутри тебя лопнет и все полетит к чертям…

Уже не мысль, а какие-то обрывки мыслей проносятся в голове.

…Надо поддерживать… поддерживать… где они? Где Вася? Что там?.. Кажется, мы в самом центре боя… Скорее бы все кончилось, скорее бы придавить к земле этих проклятых пехотинцев… Откуда они только берутся?.. А танки уже метрах в ста… Неужели пройдут?.. Нельзя… никак нельзя… Ни за что… Наверное, меня сегодня не будет… Похоронка… Как она выглядит?.. Рука матери держит листок… Глаза…

«Зиу… зиу… зиу… зиу… зиу…» — пронесся над долиной протяжный стон, и все поле впереди как бы приподнялось в красноватых отблесках взрывов.

«Зиу… зиу… зиу… зиу…»

И я снова увидел длинные белые хвосты странных снарядов, которые вылетали будто из-под земли.

Эрэсы!

К горлу у меня подкатился солоноватый ком. Я сглотнул его, но он снова поднялся судорожными толчками, голова сама собой опустилась на приклад ДП, и все в груди дернулось и сжалось.

Эрэсы!..

Я плакал, сам не зная отчего, размазывая по щекам слезы и пыль, плакал и не мог остановиться.

Я плакал об отце, погибшем в таком же страшном бою под Самурской, о матери, оставшейся в пустом нашем доме, о солнечных днях детства, которые ушли навсегда и никогда уже больше не возвратятся. Я плакал от жалости к сержанту, потерявшему на Украине все, что он любил: отца, сестру, дом. Мне было жалко высокого артиллериста, который с боями отступал от самого Станислава. Он работал всю жизнь свою, он смертельно уставал, он хотел только немного счастья и радости для себя и для других. И вот теперь на его землю пришли эти, в зеленой лягушачьей форме, и расстреливают его из пушек и пулеметов только за то, что он живет. Я плакал от злости на свое бессилие, на невозможность сделать что-нибудь такое, что повернуло бы вспять эти грязно-коричневые машины, терзающие мою землю, заражающие воздух дымом и смертью. Я плакал от радости, видя, как эрэсы накрывают огненными облаками разрывов вражескую пехоту и зеленые солдаты разбегаются, словно муравьи от брошенной в муравейник горящей ваты.

Я не помню, когда снова начал стрелять, я пришел в себя только тогда, когда затвор клацнул впустую и приклад перестал биться у моего плеча.

Я снял пустой диск и поставил новый, набитый Цыбенко. И пока я ставил его, на мою левую руку опустился черный продолговатый жучок с длинными суставчатыми усами. Он сложил твердые хитиновые надкрылья, аккуратно заправил под них прозрачные крылышки и повел своими антеннами в стороны, будто пытаясь разведать, куда он попал. Ему не было дела ни до чего, и я посмотрел на него с невольным изумлением; неужели в мире есть сейчас хоть одно живое существо, которому неведомо, что идет война?

«Дурак, — подумал я. — Дурак! Ведь ты ничего не знаешь! Может быть, я сегодня умру…»

Но жук был существом из другого, совершенно чуждого человеку мира, у него были другие заботы, и плевать ему было на человеческую войну. Он сполз с руки на пулеметный диск, расправил крылья и, метнувшись черной точкой перед моими глазами, растворился в воздухе.

Стон эрэсов оборвался на высокой скулящей ноте, «Катюши» прекратили обстрел, и, как отлетающая волна прибоя, грохот сражения перекатился вправо, за железнодорожное полотно. Танки перестали бить по нашей позиции и начали пятиться назад. В наступившем относительном затишье вспыхивали только отдельные пулеметные очереди и слабенько хлопали одиночные выстрелы.

В осевшем на землю колышущемся слое дыма я вдруг заметил какое-то движение. Кто-то полз к моей ячейке, то приподнимаясь, то надолго приникая к земле.

Может быть, Вася?

На всякий случай я поймал ползущего на мушку и замер, ожидая.

Ползущий приподнялся.

— Эй, не стреляйте! Свои!

— Кто?

— Юрченко.

Через мгновение он в ячейке — в каске, съехавшей набок, с дрожащими руками, весь какой-то развинченный, почерневший.

— Дай пить.

— Нет у меня воды.

— Плохо… — сказал он. — А курево?

Я протянул ему пачку «Белочки» и газету, сложенную книжечкой. Он попытался свернуть цигарку, разорвал бумагу, просыпал махорку на землю, свернул наконец и попросил спичку. Затянувшись, откинулся к брустверу ячейки и закрыл глаза.

— Вася где? — спросил я.

Он открыл рот, но не ответил, а еще раз затянулся с такой силой, что газета вспыхнула. Дунув на огонь, он снова закрыл глаза.

— Где Вася, слышишь?

— Какой Вася? — спросил он, не открывая глаз.

— Тот, что был там, с тобой.

— Человек, — сказал он. — Настоящий мужик Вася… Ведь это он… все сделал… Они стреляли с открытым люком… И ни одного человека… А он прямо в люк… гранату… В самый люк… Точно… Встал, и в самый люк…

— Ваську убили?

— Мне уже ничего не оставалось… Он в люк… Оттуда как ударит… А я свои обе… под гусеницы…

— Васю убили?! — кричу я.

— Уже у нашего края, — вяло отвечает он, — метров пятьдесят оставалось… То ли из пулемета, то ли осколком… Я бы его дотащил, только вот… — Он открыл глаза и взглядом показал на ногу.

Только сейчас я замечаю, что голенище сапога у него пробито в нескольких местах и из дырок торчат как бы вырванные изнутри кровавые тряпки. Кровь, смешавшаяся с грязью, запеклась на кирзе черным смолистым натеком.

— Перевяжи, друг… Чем-нибудь…

Он снова откидывает голову. Лицо у него стремительно бледнеет, Рука с цигаркой бессильно падает на колени, осыпая брюки махорочными искрами.

Я машинально смахиваю искры ладонью.

«Чем перевязать?.. Как?.. У меня даже нет индивидуального пакета. Нам никто их не давал… Может, где-нибудь есть санитары?.. И вообще надо сначала разрезать голенище, иначе не снять сапог с ноги… Где же нож?»

Я шарю в карманах. Пальцы натыкаются на патроны, на какие-то бумажки, шнурки… В левом трофейный «вальтер». Рукоятка сама собой садится в ладонь… И только тут до меня с неистовой силой доходит. Васи нет. Нет Васи. Вот Юрченко здесь, передо мной, а Вася уже никогда не вернется… Никогда! Да что же это такое? Почему Вася остался там, в задымленном страшном поле? Почему так… Эх, Васька, Васька…

Юрченко приоткрывает глаза. Взгляд тускл, в нем почти ничего человеческого. Губы двигаются с трудом.

— Перевяжи, друг…

Я зачем-то вытаскиваю из кармана «вальтер», тупо смотрю на него и снова сую в карман, Что я должен сделать? Ах, да… нож… Вспоминаю, что после завтрака положил его в котелок… Вот он.

«Верный мой, хороший…» — нелепо думаю я и начинаю резать голенище, Кирза подается с легким треском. Юрченко, кажется, потерял сознание. Он как-то странно заваливается на бок…

— Ну подожди… Потерпи немножечко… Одну минутку… — шепчу я, надрезая головку сапога. Горячие, скользкие от крови тряпки путаются в руках, Никак не найти конец портянки… Чем же я все-таки буду его перевязывать?..

Кто-то опускается на колени рядом со мной, осторожно берет в ладони голову Юрченко, приподнимает ее. Потом те же руки расстегивают гимнастерку и ощупывают грудь раненого.

— Вмэр. Оставь його, хлопец. Забирай пулемэт, патронив скильки можно и гайда до Эльхоты.

— А он как же, товарищ сержант?

— Як, як… Ему вже ничого не нужно, окромя похоронной команды. А нам треба жить.

— Отступаем, что ли?

— Выходим из боя. Приказ командования. Щвыдче давай, бо нас долго прикрывать не сможуть.

— А оборона?

— Никуда не динется оборона. Оборона на своем месте.

Сержант берет у меня нож и концом лезвия распарывает шов часового кармашка на брюках Юрченко. Вынимает из кармашка черный пластмассовый патрончик-медальон. Перекладывает его в карман своей гимнастерки. Такой же медальон зашит в моих брюках. В нем — туго свернутый листок бумаги, на котором написана моя фамилия, год рождения, группа крови и домашний адрес.

— Усе, — говорит Цыбенко. — Пийшлы, хлопец.

11

…Фашистские танки и пехота, оглушенные залпом «катюш», приостановили наступление, а потом начали медленно откатываться к Змейской.

Цыбенко собрал взвод в желтых зарослях неубранной кукурузы и сделал перекличку. Из пятидесяти человек нас осталось девятнадцать.

Из семи пулеметов уцелело только четыре.

Я вглядываюсь в пыльные лица ребят, ища своих. Как все стали похожи друг на друга! Низко надвинутые каски, плотно сжатые губы, в глазах мрачный блеск… Разговоры скупые и только о самом необходимом. И у всех один и тот же вопрос:

— Отступаем?

— Не отступаем, а занимаем оборону ближе к станице, щоб не растягивать силы, — объясняет Цыбенко. — До подхода резервов.

— Ларька!

Это Гена Яньковский, Лицо у него серое, измученное, из-под каски торчит окровавленная тряпка.

— Ты ранен?

— Царапина. Ерунда… — морщится он.

— Где остальные?

Он снимает с головы каску, зачем-то вытирает ее о брюки. Слипшиеся волосы лежат на его макушке грязным пластом.

— Витю Денисова и Левку…

— Врешь!..

— Из пулемета. Чуть не в упор. Они рядом со мной были. Обоих сразу… А меня вот осколком от камня…

Все вокруг словно затягивается туманом. Что же теперь?.. Мысли спутываются в тяжелый гудящий ком. Он больно перекатывается в голове. И вдруг из него выпадает одна дикая, совершенно ненужная:

«Витька… А кто же теперь будет играть на рояле на школьных вечерах?»

Я вздрагиваю.

— Метров с пятидесяти… Обоих сразу… — повторяет Гена.

Зачем повторять?.. Не надо… Ни к чему…

К нам подходят еще двое ребят. Словно просыпаясь, я вспоминаю их, Витя Монастырский, Вова Никонов.

— Вася убит, — говорю я и слышу свой голос как бы со стороны. — И еще Юрченко из шестой школы. Они танк подорвали…

Ребята молчат, Зачем я говорю? Они, наверное, и сами видели.

Ждем еще несколько минут. С переднего края больше никто не подходит.

— За мной! — командует Цыбенко.

Поднимаем с земли пулеметы, карабины, цинки с патронами, подсумки и быстрым шагом идем к крайним домам станицы.

Слева, за нашими спинами, снова начинают бешено хлопать ПТО. Кажется, немцы опять идут в атаку…

Впечатление такое, будто во всем Эльхотово нет ни одного целого дома. В черепичных крышах зияют рваные провалы, через которые, как ребра, сереют балки стропил. Белые стены саманных хаток покрыты рыжими воронками выбоин. Палисадники расщеплены, плетни повалены. Некоторые дома еще дымятся после утреннего налета бомбардировщиков. Водоразборная колонка, мимо которой я проходил вчера с пленным, разбита. Огромная лужа растеклась по улице, целое озеро, посредине которого пульсирует мутный водяной бугор.

В здании школы, где помещался штаб полка, теперь никого. Улицы тоже пусты. Только стелется горький дым в садах. Когда же, это фашисты успели так? Ведь с начала наступления прошло вроде бы совсем немного времени…

Наконец около сельсовета мы видим танковую колонну. На броне — солдаты в маскировочных куртках и таких же шароварах. Каски у них обтянуты сетками, на поясах тесаки в черных кожаных ножнах, в руках автоматы с вместительными круглыми дисками.

Из здания сельсовета выбегает капитан в кожанке и в черном танкистском шлеме. Цыбенко останавливает его, расспрашивает. Капитан, поставив ногу на гусеничный каток, отвечает отрывисто, словно отдавая команды.

Оказывается, штаб нашего полка уже в Дарг-Кохе, штаб танкового батальона в районе вокзала, а танковая часть и есть тот самый резерв, который должен укрепить оборону на рубеже Эльхотово — Змейская.

Ого! Танки и автоматчики — это уже сила, не то что наш взвод. Только почему так поздно?

— Подошли всего полчаса назад, — говорит капитан и, отвернув манжет гимнастерки, смотрит на часы. — Ночью застряли на перевале. Там уже снег.

Потом, махнув рукой, лезет на броню к своим. Красивая обтекаемая машина, рыча, трогает с места, За ней, размалывая гусеницами полотно дороги, идут остальные. Их десятка два. Размером они чуть меньше, чем немецкие, ростом пониже, но в пушках, далеко вынесенных вперед, в литых, как бы приплюснутых башнях, чувствуется спокойная уверенность и сила.

— Тридцатьчетверки, — говорит Цыбенко, провожая их взглядом. — Ганцы их боятся, як того черта.

Я впервые вижу тридцатьчетверки. И жаль, что так коротко. Курсанты в гарнизоне рассказывали, что углы плоскостей, образующие башню, рассчитаны у них так, что при любом попадании, кроме лобового, снаряды только рикошетируют, не взрываясь, У фашистов эти машины считаются неуязвимыми.

Наконец мы добираемся до вокзала.

Впрочем, вокзала в Эльхотове нет. Просто небольшая постройка с зальцем ожидания и билетной кассой. Когда мы жили в гарнизоне, мы частенько бегали сюда, чтобы опустить письма прямо в ящик почтового вагона. Мы считали, что так они дойдут до дома быстрее, Теперь здесь все разрушено и разбито во время налета. За линией железной дороги, там, где были станционные склады, торчит, точно картонная, прямая, высокая одна-единственная стена. Она цементная, потому уцелела, а крыша и все другие стены сгорели. Вокруг этой стены на много метров вся земля рыжая от рассыпанного проса. Искореженные весы лежат на цементном полу. Пути во многих местах разорваны. На них поперек, на боку, вверх колесами стоят и валяются товарные вагоны и пустые цистерны.

Мы блуждаем среди этого кладбища, и сознание никак не может примириться с тем, что вчера все было здесь по-другому.

В конце концов мы находим штаб батальона. Он ютится в уцелевшей от бомб телеграфной будке. Цыбенко уходит на переговоры.

Минуты через две он появляется с пожилым майором в форме танкиста. Майор оглядывает нас, останавливая взгляд внимательных серых глаз на каждом.

— Это и есть ваш взвод?

— Да. Це и есть мои хлопцы.

— Сколько раненых?

— Тяжелораненых немае, — отвечает Цыбенко. — Е тильки легко.

— Потери?

— За два дни тридцать один чоловик. Устали хлопцы, товарищ майор.

— Знаю, — задумчиво говорит майор. — Знаю, иначе вас не выводили бы из боя… Если бы у вас были настоящие солдаты…

— А воны в мене и есть настоящие, — резко говорит Цыбенко. — Воны сегодня смерть пережили, танк уничтожили и до взвода пехоты положили. От так!

— О-о!.. — говорит майор и снова оглядывает нас, как будто видит впервые. — Да вы, ребята, оказывается, герои!.. Вот что, сержант, идите в гарнизон, и если еще осталось что-нибудь на складе, получите продукты на трое суток, а потом занимайте здание школы. Отдыхайте. Вы это заслужили. Если противник прорвется к станице, примете участие в бою, как пехотный резерв. Через сутки должно прийти пополнение, будете доукомплектованы. А сейчас отдыхайте.

— Розумию, — говорит Цыбенко.

— Отправляйтесь.

Сержант поворачивается к нам.

— Взвод… в колонну по три…

В колонну по три… Всего шесть троек. И я самый задний. Последний. Один.

Мы идем к нашей бывшей казарме.

Цыбенко шагает сбоку колонны, недалеко от меня. На его плече мой и Васин карабины, на груди трофейный «шмайссер». Каску он снял, несет в правой руке. Голова низко опущена, белобрысые волосы торчат в разные стороны. Он устал. Это чувствуется по всему — он смертельно устал, но старается не показать этого, переламывает себя. Но все равно заметно, заметно…

За моей спиной пулемет, руки оттягивают коробки с патронами и пулеметные диски. Хочется есть и спать.

…В казарме мы находим свои рюкзаки и вещмешки, Они лежат там же под топчанами и на топчанах, где мы их оставили два дня назад, Мягкая, ватная тишина застоялась в углах. На стене, над тумбочкой дневального висит фонарь «летучая мышь». У порога несколько голиков, о которые мы вытирали ноги. На фанерном щите — «Боевой листок», который оформлял на прошлой неделе Лева Перелыгин…

Цыбенко выделяет шесть человек для получения сухого пайка и уходит с ними на склад, Мы садимся на топчаны. Кто-то ложится, прислонив карабин к стене.

Милый дощатый сарай, ты кажешься сейчас родным домом, до которого мы добрались наконец, пройдя сотни километров! Так и кажется, что мы больше никуда не уйдем отсюда, что снова будут подъемы, зарядки, утренние тактические учения, ожидания писем, вечерние перепалки, школьные воспоминания…

Я вытаскиваю свой рюкзак из-под топчана и вдруг замечаю еще один, стоящий в глубине, с разлохмаченными лямками и протертыми до дыр кармашками. Васин… Неужели он так и останется здесь до тех пор, пока не откроют его чужие, может быть, вражеские руки и будут рыться в нехитром, скарбе, выискивая, чего можно взять?.. Нет!.. Даже думать об этом не хочется. Нужно что-то сделать, может, переправить его как-нибудь Васиной матери или сдать на склад. Я тоже не буду его открывать, я просто не в силах этого сделать…

Словно отвечая моим мыслям, кто-то вдруг спрашивает:

— Ребята, а чего же делать с вещами убитых?

Все молчат, И тот, кто спрашивал, опускает голову и густо краснеет, будто совершил какой-то нечестный поступок.

…Приносят продукты.

Каждому достается по три банки говяжьего мяса, по огромной двухкилограммовой буханке черствого хлеба, по пятнадцати кусков пиленого сахара и по пачке махорки.

— Товарищ сержант, — спрашивает один из тех, что нес продукты. — Как же получается? Нам выдали по полному аттестату на весь взвод, а нас-то всего девятнадцать…

— Дели на девятнадцать, — говорит сержант. — Черт его маму знае, когда мы снова получим харчи… — И видя, что ребята в нерешительности стоят над остатками продуктов, добавил: — Це на фронте часто бувае, що мэртвые кормят живых…

— А вещи? — не выдержал кто-то.

— Вещи убитых, хлопчики, треба сдать на склад.

— Вот наш санаторий, — сказал Гена, когда мы подошли к школе.

Стены, еще целые позавчера, теперь были изъедены осколками. Во дворе зияли две большие воронки, и несколько воронок поменьше уродовали улицу, Воробьи, чирикая, залетали в разбитые окна. Палисадник повален по всей длине. На кустах сирени трепещут, зацепившись за ветки, какие-то бумажки. Кругом осколки стекла, солома, обломки черепицы. Запустение…

— Пускай тий лысый дядька ночует у энтой хатини! — сказал Цыбенко, осмотрев пустые классы. — А нам треба печку. Гайда, хлопцы, вон до тих особняков. Сдается мне, що тамочко е не тильки сор да пауки.

Он показал на хатки-сироты, белевшие на той стороне улицы. Через несколько минут мы втащили в наиболее уцелевший домик свои вещмешки и рюкзаки.

— А ну, хлопцы, пошукайте чего-нибудь в огороде, — подмигнул сержант. — Если глаза в мене не брешуть, растет там добрая картопля, морква та буряк. Тягайте, що найдете, сюда, и мы з вами такий борщ заваримо, какого не пробовал сам командующий фронтом. Да не забудьте прихватить грушок та яблочек для узвару. Ежели послали нас сюда на отдых, то будемо отдыхать по-настоящему.

— Товарищ сержант, а хозяева?

— Тю, хозяева!.. Теи хозяева давно вже в Ардоне або у той самой Архонской. Что касаемо сада та огорода… то не пропадать же даром продукту у земле.

Я обошел низкие полутемные комнаты.

В первой, в углу, была небольшая печурка на одну конфорку. У окна стоял стол, покрытый старенькой, вытертой на углах клеенкой, и два табурета. На стене над плитой висела начатая связке лука, а на некрашеной деревянной полочке с бордюрчиком из бумажных кружев лежало несколько головок чесноку, щербатая деревянная ложка и стояла полулитровая банка, на треть наполненная серой крупной солью.

Во второй — две кровати с жиденькими ватными матрацами, коричневый сундучок, обитый полосками жести, венский гнутый стул с продавленным сиденьем, на подоконнике — тряпичная кукла, лицо у которой было неумело нарисовано химическим карандашом.

В третьей комнате стояла еще одна кровать, фанерная тумбочка и стул.

По всему было видно, что здесь жили небогатые люди, которые от зари до зари отдавали свой труд земле.

Я откинул крышку сундучка, Там ничего не было, кроме пустых аптечных флакончиков, старых школьных тетрадей с изображением дуэли Пушкина с Дантесом на обложках и кипы пожелтевших от времени газет. Все наиболее ценное хозяева, видно, успели захватить с собой. Где-то они сейчас?

В кухне загремели железом. Оказывается, в сарае ребята нашли приличный полутораведерный казан и теперь прикидывали, станет ли он на плитку. Кто-то принес старую оконную раму и щепил ее для растопки.

В хатку ворвался один из посланных за «морквой и картоплей».

— Товарищ сержант! — воскликнул он потрясение. — Выйдите на минутку, посмотрите, что я нашел!

— Що там таке?

— Да выйдите же скорее!

Мы выкатились из домика во двор.

— Там! — показал парень в заросли малиновых кустов.

Он повел нас в самый конец сада, и там, у плетня, мы наконец увидели его находку.

То был маленький, лет четырех, мальчик и рядом с ним — белая курица. Мальчик сидел на земле, а курица стояла возле него, втянув голову в плечи и полузакрыв глаза. Она была не то оглушена, не то контужена, так как не пыталась никуда убежать.

Когда мы подошли к мальчику, он поднял удивительные, ясного фиалкового цвета глаза и сказал только одно слово:

— Хлиба…

Кто-то вынул из кармана сухарь и протянул ему.

Мальчик принял сухарь в обе руки, прижал его к щеке и заплакал. А когда успокоился немного, то в первую очередь бросил несколько крошек курице. Курица склевала крошки и вновь погрузилась в оцепенение.

— Дела… — произнес Цыбенко, и впервые на его лице я увидел растерянность.

Он перебросил автомат за спину и присел перед мальчиком на корточки.

— Виткиля ты здесь… такий?

— От мамки, — сказал мальчик.

— Это известно, що от мамки. А где твоя мамка е?

— Вона за водой пийшла. А мене у яму сховала.

–. В яку яму?

— Та в огороде.

— Здесь?

— Не. Це не наш огород.

— А где есть ваш огород?

— Тамочко… — показал мальчик рукой куда-то в сторону.

— Так зачем же ты убежал? Сидел бы возле своей хаты та мамку ждал.

— Немае хаты, — сказал мальчик, вздрагивая. — Воны всю ее огнем попалили…

— А курица чья? — спросил кто-то из ребят.

— Моя. Вона сама ко мне прибежала…

Он погладил курицу по спине. Курица переступила с ноги на ногу.

— Дела… — снова сказал сержант и беспомощно посмотрел на нас. — Що ж мы с ним делать будемо?

— Надо мать отыскать.

— Отыщешь! Вона б давно його сама нашла… Да, видно, вже… немае на свити ее…

— Давайте пока возьмем к нам?

— Що ж, добре, — сказал сержант. — А ну-ка вставай, вояка…

…Нашлась в огороде и картошка, и свекла, мы пустили в ход пайковые консервы и хозяйскую соль, и скоро в начищенном песком чугунном казане закипал такой борщ, от одного запаха которого начинала сладко кружиться голова.

— Солдат должен везде проявлять находчивость, — поучал нас Цыбенко на своем чудном русско-украинском диалекте. — И в бою, и на отдыхе. И на марше, и в незнакомой местности. Приспособляться должон. А ежели нельзя ему приспособиться, то вин должен приспособить к себе то, що ему треба… От так, хлопчики.

Мальчик, напоенный чаем, давно спал в задней комнате. Печурка гудела от напряжения, волны тепла, плывущие от нее, приятно ласкали тело, некоторые ребята уже дремали, присев у стен и поставив карабины между коленями. И опять не верилось, что там, в долине, в нескольких километрах от нас, рвут землю снаряды, стелется горький дым, в котором уродливыми, страшными тенями передвигаются танки и лежат на обгорелой траве трупы Васи Строганова, Юрченко, Вити Денисова и еще трех десятков ребят из нашего взвода…

Странно, сейчас я уже не испытывал острой боли при воспоминании о них. Было какое-то оглушение, даже отупение, которое всегда овладевает человеком во время большой беды. Я понимал, что никого из погибших уже не увижу, что никогда больше не услышу, как Левушка Перелыгин читает Багрицкого, что Голубчик никогда больше не будет играть на рояле на школьных вечерах и не поступит в консерваторию, но сердце молчало. Наверное, так происходит всегда оттого, что слишком много сразу выпадает на долю чувств наших и они не в силах справиться с этим многим и замирают, бессильные, ослабевшие…

Разлили по котелкам знаменитый борщ. Он действительно был великолепен. Или мне это только показалось после многих дней сухомяти? И взвар из осенних яблок и груш был крепок и душист. Он напомнил мне те компоты, которые варила мать.

Мы пили взвар из крышек от манерок, и сержант сидел среди нас, с лицом, вспотевшим от еды и питья.

— Чекайте! — вдруг поднимает он вверх палец и прислушивается. — Що це таке? Га?..

Все затихают.

За окном странный гул. Будто лавина проснулась в горах и неудержимо несется вниз, с каждой секундой наращивая смертельный бег.

Мы выбегаем во двор и видим над собой выплывающие из-за туч, поднявшихся над вершинами Сунжи, косяки бомбардировщиков. Черт возьми, сколько их!.. Девять… Вот за ними еще шесть… Они возникают в разрывах туч и медленно, как хмурые сказочные чудища, проплывают дальше, скрываясь в следующей полупрозрачной сизой туче. Сквозь тучу некоторое время видны их движущиеся силуэты. Они направляются в сторону Орджоникидзе.

— Дела… — говорит Цыбенко, мрачнея.

Он приказывает выставить посты на окраине станицы. Первый наряд уходит. В домике нас остается совсем немного. Я устраиваюсь в кухне под столом и засыпаю. На пост мне заступать на рассвете.

Толчок в плечо.

— Ларька… Ты слышишь, Ларь?

— Что?

Я вскакиваю и тотчас падаю от оглушительного удара по затылку.

— Ч-черт!..

Совсем забыл про проклятый стол.

— Осторожнее… Едва отыскал тебя. Темнотища тут как в погребе. Давай на пост. Твоя смена.

От Гены пахнет сыростью. Руки его холодны как лед. Он вздрагивает, постукивая зубами.

— У тебя есть еще пара белья? Надень. Холодина там собачья. Наверное, будет снег.

В полутьме я ищу рюкзак, натыкаюсь на спящих. Весь пол занят ими. Кто-то лягает меня ногой.

— Эй! Чего надо?.. Чего шумишь?..

— Спи, спи, — говорю я. — Ничего не случилось…

Вот он, рюкзак.

Достаю сверток с бельем. Переодеваюсь. Веки еще тяжелы, в голове шумит сон. Еще бы часик или полчасика…

Гена уже пристраивается не моем месте.

Еще несколько человек смутными тенями шевелятся в разных углах, чертыхаются шепотом.

Во дворе меня обдает влажным холодом. Интересно, выдадут нам когда-нибудь шинели или мы так и будем щеголять в гимнастерках до самого снега?

Наконец весь наряд — четыре человека — в сборе.

Строимся в маленькую колонну по два.

Идем.

Все кругом в молоке тумана. Кусты брызгаются густой росой. Через пять минут брюки на коленях и плечи мокрые, хоть выжимай.

На шоссе еще холоднее, чем на улице. Ветер.

Разбиваемся на группы по два, Я и мой спутник присаживаемся на бортик ячейки, вырытой у бывшего КПП.

Напарник молчит, поеживаясь. Над нашими головами бесшумно льется нескончаемая серая муть. Проходит томительно долгий час.

— Ты из какой школы? — наконец спрашивает он меня.

— Из второй.

— Это что над речкой, да? А я из третьей. Знаешь, розовая, у вокзала?

— Знаю. Я у вас однажды на вечере был.

— Когда?

— В позапрошлом году.

— На Ноябрьские?

— На Ноябрьские.

— Эх, танцы какие были! — вздыхает парень. — Помнишь?

— Конечно помню. Оркестр у вас хороший.

— Оркестр отличный был, это верно.

Мы замолкаем.

Потом он опять начинает:

— На большой Кизиловке был?

— Был. Интересно, кто из ребят нашего города не был на Кизиловке?

— Гроза нас однажды там шуранула! Понимаешь, только поднялись наверх, как ударит… Ливень, молнии рядом… Ручьи вниз по склонам… А мы, пока поднимались, по полмешка кизила успели набрать. Мать у меня здорово пастилу делает… Мишка — это мой дружок — говорит: «Слушай, а вниз как же?..» — «Спустимся», — говорю, «Тем путем, которым сюда шли, нельзя, — говорит. — В речку сыграем. Придется по лесу!» А по лесу, знаешь сам, километра три, а то и больше. Грязища, ног не вытащить… Да еще этот кизил у нас, не бросишь же… «Не, — говорю, — по лесу не пойду. Ты как хочешь, а я лучше напрямки». Тут молния как даст! Рядом…

«Даже нечего вспомнить, — стучит у меня в голове. — Такие коротенькие у нас жизни, что даже нечего вспомнить. Ничего значительного… Вот разве, как на Кизиловку ходили и к Волчьим воротам. Или как танцевали на вечере в школе. Или как подрался с кем-нибудь. Ну, еще как ездил к родственникам в другой город… Как на день рождения купили часы, И все… А мы даже еще не жили как следует…»

— Ну и как, удалось спуститься?

— Спустились. Чуть ноги не поломали, правда. Однако кизил принесли… Ты где жил в городе?

— На Баксанской. В самом конце.

— А, это за больницей? Знаю. А я в самом центре, на Революционной. Номер семнадцать… У тебя отец тоже на фронте, да?

— Тоже… — говорю я и голос у меня срывается.

— Моего призвали в самом начале войны. В августе сорок первого. Он под Сталинградом сейчас, А твой где?

— Под Самурской…

Больше я ничего не могу сказать. Горло стягивает судорога. Сейчас я разревусь. Если он еще что-нибудь спросит, я разревусь…

Парень молчит.

Я мучительно сглатываю слезы, отвернувшись, чтобы он не заметил. Приглохшая было боль снова сжимает грудь.

«Папка… — шепчу я. — Папка… Ты был таким добрым, таким хорошим… Почему так вышло, что тебя убили? Разве ты сделал что-нибудь плохое? Ведь я помню, очень хорошо помню, как ты вступился за ту несчастную лошадь… Мы вместе шли по незамещенной улице и увидели толпу… Она окружала застрявшую телегу. Лошадь лежала на боку, запутавшись в постромках, вся в грязи — и морда, и бока, и грива… Худая-худая, спина острая, как у скелета… Возчик бил ее концами вожжей по спине, чтобы заставить подняться, а она только вздрагивала, приподнимала голову и снова роняла ее в грязь… Что сделалось тогда с тобой! Я никогда не думал, что ты можешь быть таким… Ты растолкал толпу и отшвырнул возчика в сторону. Глаза у тебя стали большими и страшными… „Негодяй! — только и сказал ты испуганному возчику. — Негодяй!“ Потом опустился на колени рядом с лошадью и начал ее распрягать. А потом тебе начали помогать еще двое из толпы, И я тоже помогал… Мы вчетвером осторожно подняли лошадь, и, когда она, дрожащая, жалкая, встала наконец твердо на ноги, ты вытер ей морду сначала ладонью, а потом своим носовым платком. И все молча стояли вокруг и с уважением смотрели на тебя. А одна женщина сказала; „Какой человек!..“ Ты всегда был таким, папка… Может быть, лучше, если бы меня убили во вчерашнем бою… Не Васю, а меня… А ты бы остался жив…»

— Слушай, а как ты думаешь, какой значок дадут после войны всем, кто был на фронте? — вдруг спрашивает парень. — Наверное, как медаль, да? Это ж мировое дело — разгром фашизма! Обязательно должен быть такой значок. Звезда, Кремлевская башня и боец в шлеме рядом… Или нет, лучше знамя из красной эмали, а под ним боец с винтовкой… А?

О господи, бывают же на свете такие разговорчивые люди…

— Заткнись.

— Ты что? — спрашивает он, отодвигаясь от меня.

— Помолчи хоть минуту, будь добр…

Туман росинками оседает на лицо. Внизу, у Терека, он стоит непроницаемой глухой стеной. У меня влажно все; брюки, гимнастерка, белье, карабин. Влажен серый валун, у которого я сижу. Пока не двигаешься, холода почти не чувствуешь. Но стоит переменить позу, поднять или опустить руку, как согретые участки материи отлепляются от тела, вместо них к коже прикасаются холодные, и зубы сами собой начинают выплясывать чечетку.

Мой напарник тоже сжался в комок, нахохлился и, кажется, задремал, прислонив голову к стволу карабина.

Когда же нас сменят? Сколько мы уже на посту?..

Я завидую тем, которые придут после нас. Им будет легче — уже взойдет солнце, растает туман.

«Раз… два… три… четыре…» — начинаю считать я удары сердца, чтобы хоть чем-нибудь отвлечься. Решаю сосчитать до пяти тысяч, но после первой же сотни бросаю. Все ерунда…

Проходит непомерно большое время, Небо на востоке из мутно-серого становится белесым, уже можно различить бурые купы кустов и беленые стены хаток. Вот, словно на проявляющемся фотоснимке, уже угадывается лента шоссе, и вдруг, как это часто бывает в горах, вся масса тумана начинает быстро оседать, редеть, распадаться на отдельные островки и косы и исчезать неизвестно куда. Над головой открывается синяя, невероятная глубина, в которой плывет, покачиваясь на крыльях, орел. А еще через несколько минут из-за Терского хребта фейерверками осыпаются в долину золотые брызги восходящего солнца.

…Около соседних хаток — два грузовика и мотоцикл с коляской. Поодаль — три бронетранспортера, от которых артиллеристы только что отцепили ПТО и теперь выгружают боезапас. Телефонисты тянут провода по веткам яблонь. Значит, к нам еще пришло подкрепление.

Под плетнем, огораживающим наш сад, сидят бронебойщики. Их ПТР, похожие на огромные костыли, составлены в пирамиды по три.

Я только что проснулся после смены и вышел во двор. Останавливаюсь у плетня, прислушиваюсь. Может быть, узнаю что-нибудь новое.

— …А он все ближе и ближе, — рассказывает пожилой боец, свертывая цигарку. — Вот уж совсем рядом, аж вонь от выхлопов прямо в нос… Только я подумал: «Сейчас наскочит!» — тут как ухнет!.. Чую, в стороне упало что-то тяжелое. Глянул на танк, а танка того, мать моя родная, и в помине нет, одна только, сажа падает с неба…

— Ну, это ты загнул, Степан, — возражают ему. — Неужто вот так, начисто весь танк? Врать ты горазд…

Степан невозмутимо пожимает плечами:

— Я, ребята, и сам дивовался, почему такой взрыв. Ну правда, мина была большая, круглая…

— Ты и мину успел разглядеть? Она же в земле!

— Ну, не видел, но чуял, что круглая и большая…

— Как же самого не задело? Ведь говоришь, совсем рядом был?

— Ну, уж не так, чтобы совсем… Метров двести.

Кругом хохочут.

— А вот у меня под Невинной случай был, — говорит другой. — Ползет Тэ-три прямо на мой окопчик. Я прикладываюсь — раз по триплексу! Ползет… «Неужто, — думаю, — не попал?» Прикладываюсь еще раз. Ползет, будто меня и на свете нет. Я руку в подсумок — только один патрон. Последний! «Эх, — думаю, — помирать тебе, Петр, так с громом и дымом». Подождал, когда он опустил пушку, и саданул… Прямо в глазок! Хобот, ей-богу, чисто ножом срезало. Он тут и стал, как камень… Вот такие дела бывают.

Снова хохочут.

Ко мне подходит Витя Монастырский.

— Позавтракал?

— Давно. Что это за часть?

— Отделение бронебойщиков. С передовой. Они уже под утро пришли. Говорят, еще две атаки отбили. Двенадцать танков сожгли. Фрицы драпанули до самого Уруха. Ты шинельку-то получил?

— Нет, Разве дают? Где?

— Двигай к Цыбенко. Он где-то целую машину обмундирования добыл. Она стоит там, за школой.

Меня переносит через плетень словно ветром.

— От це тоби буде у самый раз. Тютелька у тютельку. — Сержант бросил мне на руки новенькую, пахнущую складом шинель и снова нагнулся над тюками в кузове. — Чекай. К шинели ще кое-что треба. — Он разворошил один из тюков, и на свет появилась коротенькая телогрейка защитного цвета с завязками вместо пуговиц. — От! — растянул ее за рукава сержант. — Як по заказу. Самый що ни на исть сорок шестой размер. Це называется пидшинельник, Держи. А от це, — и в руках у меня оказался вязанный из грубой серой шерсти мешок с дыркой сбоку, — це, значится, пидшлемник. Чекай, чекай, от ще шерстяные портянки…

— Товарищ сержант, это все из гарнизона прислали?

— Из гарнизону… Тикай, хлопец, побыстрей у хату та обмундировывайся. Та покличь тех, кто ще не получил, бо военная жизнь така — сейчас е, а через час немае… Розумиешь?

Шинель!

Неважно, что полы ее оказались так длинны, что пришлось обкорнать их перочинным ножом на ширину целой ладони. Неважно, что пришлось слегка подвернуть рукава и подшить их суровыми нитками, найденными в хозяйском сундучке. Не имело значения и то, что хлястик оказался не на талии, а на самом заду, и мне пришлось его переставить. Главное — это была настоящая военная шинель, в которую можно было завернуться, как в бурку, и чувствовать себя на седьмом небе от счастья. Главное, что чудесное серое сукно было непробиваемо для мороза и ветра. И самое главное, когда я ощутил на плечах ее тяжесть, я почувствовал себя так, как, наверное, чувствовали себя рыцари, впервые облачившиеся в новенькие сверкающие доспехи.

Потом я от нечего делать забрел в здание школы и вошел в первый попавшийся класс. Он был поразительно похож на тот, в котором учился я. Даже парты стояли в том же порядке, и доска была точно такая же полысевшая в середине, с деревянным ящичком для мела в правом нижнем углу. Я сел за ту парту, за которой сидел там, в своей школе. Но привычке сунул руки под крышку, но в парте не оказалось ничего, кроме обрывков бумаги и пыли. На доске еще сохранились обрывки фраз.

«Образ Татьяны Лариной в романе Пушкина „Евгений Онегин“», — разобрал я полустертые меловые буквы, И ниже; «Маяковский в первые годы социалистического строительства», А еще ниже — свободная тема: «Наше дело правое, мы победим!» Наверное, здесь была последняя проверочная контрольная перед экзаменами, и ребята корпели над теми же темами, над которыми мучились мы.

Мне не хотелось уходить из класса. Чем-то уютным веяло от этих беленых стен, от доски, от стола, заляпанного чернилами. Мне казалось, что если я обернусь, то увижу улыбающееся лицо Васи Строганова, сосредоточенно сдвинутые брови Вити Денисова, Леву Перелыгина, склонившегося над тетрадкой, Мишу Ускова, который всегда подмигивал, если я встречался с ним взглядом…

Я сидел за партой, подперев голову руками, и думал о том, как может совмещаться в человеке такой чистый, воздушный, взлелеянный школьными сочинениями образ Тани Лариной, и те, в которых я вчера стрелял, и кровь, и огонь, и то, что давало мне силы убивать. И именно здесь, в пыльном, заброшенном классе эльхотовской школы, я понял, что дерусь не только за будущее свое и своих друзей, но и за прошлое, за Пушкина, за Тургенева, за Маяковского, за всю тысячелетнюю историю нашу, за голубое небо и за великую тишину над полями Родины…

Как поздно пришлось учиться понимать самые простые и нужные вещи! Почему раньше до меня не доходило, что это не просто темы сочинений, не просто слова, а вся моя жизнь?..

Меж тем туман, растаявший под первыми лучами солнца, неожиданно снова сгустился в серые клочковатые тучи, и эти тучи теперь низко проносились над станицей, стекая со склонов Сунженской гряды. Скоро начал накрапывать мелкий холодный дождь.

Из трубы нашей хатки шел дым, Ребята копались в огороде, заготавливая овощи на обед. В соседнем домике расположились веселые бронебойщики. У них уже кто-то наигрывал на баяне и задушевно пел:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой…

И эта песня, которую я сто раз слышал по радио, неожиданно тронула меня до глубины души.

В полдень на шоссе появилось шесть тридцатьчетверок и два бронетранспортера. На средних скоростях они подошли к станице и остановились у окраинных хаток, словно прикрывая их своими обожженными телами.

Танкисты начали снимать с брони раненых и убитых.

— Что там, в долине? — спросил я у закопченного водителя-грузина, вылезшего из люка.

— Победа, кацо, — ответил водитель. — Ни одын цволачь не убежал целый. Такой кишмиш получил — вах!.. Где здесь вода?

Я показал.

— Пить нада, — сказал водитель. — Вада кончал.

Он отцепил от крюка на броне мятое ведро и, шатаясь от усталости, побрел к водоразборной колонке.

12

…Наступление врага на малгобекском направлении окончательно остановлено. Противник, стремившийся ударами своих сильных танковых групп прорваться через Зльхотовские ворота к Грозному и Орджоникидзе, был вынужден отказаться от дальнейших атак и отойти на рубеж Лескен — Муртазово.

(Из сводки Главного штаба Северо-Кавказского фронта)

13

К вечеру дождь перешел в снег. Он падал редкими хлопьями на размокшую землю и сразу же таял. Только на наших шинелях он задерживался на некоторое время, а потом тоже превращался в воду, Гена Яньковский поймал несколько снежинок ртом.

— Вот и прошла наша восемнадцатая осень… — сказал он задумчиво.

Мы уходили из станицы.

Наш взвод вместе с отделением бронебойщиков и пополнением из пехотинцев был направлен в резерв наступающих на Урух частей.

Семена — так звали найденного на огороде мальчика — оставили вместе с курицей на попечение какой-то женщины с двумя детьми, которая тоже не захотела уйти вместе с беженцами из станицы.

— Что ж, живая душа, — вздохнула она, когда мы рассказали ей все. — Пускай буде со мной, А после войны, може, батька найдется…

Она взяла мальчика за руку. Цыбенко отвернулся и вытер рукавом шинели щеки. Наверное, в тот момент он вспомнил свою сестренку, замордованную фашистами на Украине. Потом сержант порылся в карманах и вынул перочинный нож.

— Держи, — сказал он. — Помни, що це от дядьки Ивана. Дал бы тоби дядько Иван що-нибудь покрашче, но у самого ничего немае… Будешь помнить, Семэн?

— Буду, дядько, — сказал мальчик и вдруг скривил губы. — Возьмите мене с собой…

— Нельзя, Семэн, Никак не можно… Нам ще стильки воевать нужно! А ты маленький, Ну, куда я с тобой?.. Вот окончимо войну, може, устретимся…

На шоссе, вернее, на том, что от него осталось, догорали подбитые танки. Некоторые на вид были целыми, и казалось, стоит к ним подойти, как на лобовой броне снова оживут пулеметы, дернутся в бессильной ярости и прыснут во все стороны раскаленным свинцом. У некоторых в местах пробоин броня вывернулась наружу зазубренными краями.

В некоторых еще что-то трещало и лопалось, и от них несло тошнотным сладковатым смрадом.

Огненный ветер обстрела опрокинул несколько ПТО, и они лежали теперь на боку или вверх колесами среди воронок и расщепленных кустов. Рядом с ними лежали артиллеристы, которым не довелось увидеть отступление железной орды Клейста.

Дальше, впереди линии наших ячеек, стояли тридцатьчетверки. Они стояли, ни на метр не отступив назад, Наверное, даже мысли об этом не было у танкистов, И поэтому из двадцати обтекаемых, прекрасных машин в живых осталось только семь. Шесть уже отдыхали в Эльхотове, а седьмая, видимо только что починенная ремонтной бригадой, тихо урчала, медленно двигаясь по темнеющей долине. Лавируя между воронками и отдавшими богу душу фашистскими Т-III, она осторожно вытягивала свое опаленное тело из груд металлического хлама на простор, поближе к станице.

А еще дальше, в том месте, где раскрашенные под леопардов танки генерала Клейста скатывались с дороги в долину, Цыбенко вдруг остановил взвод.

— Пономарев, за мной! — скомандовал он.

Здесь, у обочины, у разворошенной скирды соломы, лежали трупы эсэсовских автоматчиков. Мы осторожно подходим к скирде, выбираем место, куда ступить. Кто его знает, чего могли набросать здесь фашисты во время отступления. Солома припорошена снегом. Рыжий чуб арийца трепещет на белом снегу, как пламя. Каска отлетела в сторону. Рукава френча засучены. Над правым грудным карманом блестит серебряный орел, вцепившийся когтями в свастику.

Сержант искоса смотрит на мертвеца.

— Ну що, эсэс, получил себе землю? От и держись за нее покрепче!

Каркает над скирдой ворона, Она ждет, когда мы уйдем.

Второй эсэсовец лежит ничком в грязи с протянутой вперед побелевшей рукой. Из-под груди у него торчит автомат. Плоский, синеватый «ЭМ-ПИ-40».

— Оружию не след пропадать, — говорит сержант, нагибаясь и выдергивая автомат из-под мертвого тела. — Берите второй, Пономарев. Гарная штука. Нам воны ще дюже пригодятся.

Потом мы снова выбираемся на дорогу, и Цыбенко протяжно командует;

— Взво-од! Прямо…

Content

Внуков Николай Андреевич Наша восемнадцатая осень

Николай Внуков Наша восемнадцатая осень

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13