Окстон И.

Янсон Г.

Кук Клайд

Сейлор Морис

Майер Чарльз

Сытин Александр Павлович

Лебедев Николай Константинович

Бакланов С.

Журнал «Всемирный следопыт»

Всемирный следопыт, 1926 № 10

Муравьиный гнев.

Научно-фантастический рассказ И. Окстон.

I. Странный покупатель улья.

Работая на своей маленькой пасеке, я только что окончил пересадку роя и направился к контрольному улью взглянуть, сколько прибыло меда за сутки. К моему удивлению, около контрольного улья, заключенного в большую дощатую будку, задняя дверца которой была оставлена мною открытой, стоял высокий сухопарый старик с длинной белой бородой. Заложив руки за спину, он задумчиво смотрел на весы контрольного улья.

Когда я подошел к нему, старик взглянул на меня умными, проницательными глазами, какие бывают у серьезных ученых, и проговорил тоном глубокого убеждения:

— Вы пользуетесь очень неточным прибором для взвешивания. Как будто вы имеете дело не с насекомыми, а с быками.

Я невольно улыбнулся при этих словах незнакомца и заметил, что особой точности в моем деле и не требуется.

Ученый, — я уже не сомневался, что это был какой-нибудь зоолог или ботаник, — покачал головой и произнес сурово:

— Это большая ошибка с вашей стороны довольствоваться приблизительными цифрами там, где имеет огромный интерес точность. Впрочем, для получения точных цифр ваш метод взвешивания и не годится. Взвешивая прибыль или убыль меда, учитываете ли вы убыль пчел? Очевидно, нет, так как я не вижу никаких для этого приспособлений.

— Вы хотите невозможного, — удивленно ответил я, — как можно учитывать убыль пчел, погибших во время лета? Ведь для этого пришлось бы ежедневно взвешивать всех пчел отдельно от гнезда. Задача — совершенно непосильная.

— Конечно, перегонять для этой цели ежедневно пчел из улья — это было бы неправильно и не научно, — согласился незнакомец, — но там, где мы имеем дело с тысячами, очень полезны механические счетчики…

Я с удивлением слушал эти, как мне казалось, наивные рассуждения человека, подходившего к моей простой работе с требованиями, обычно пред'являемыми к химической лаборатории или аптеке.

Наша беседа была прервана появлением парня с обезьяньей физиономией, который еще издали жестикулировал и производил звуки, похожие на мычание коровы.

Старик сделал парню ответный жест и затем сказал мне:

— Не могу ли я приобрести у вас улей с семьей пчел и самые необходимые принадлежности для ухода за ними?

Я согласился отдать ему один улей и обещал лично доставить его к нему в сад. Необычайный посетитель моей пасеки назвался профессором Оржем, обитающим на окраине города. Ко мне на пчельник он пришел в сопровождении своего глухонемого слуги.

«Любопытно, — подумал я, — какой счетчик для пчел устроит профессор Орж, сторонник точных цифр».

II. В «муравьином саду».

На следующий же день я привез к профессору Оржу один «Дадан-Блатт» (система рамочного улья). С помощью глухонемого слуги профессора я установил улей в саду, в указанном самим профессором месте.

— Вы подождите меня на балконе, а я сейчас вернусь, — сказал профессор и скрылся в доме.

С открытой террасы мне хорошо был виден весь сад, окруженный высоким дощатым забором. Это, в сущности, был не сад, а огороженный пустырь с несколькими росшими на нем чахлыми деревьями.

Что меня удивило, так это присутствие в саду муравейников: на площади пустыря их находилось несколько, а один из них, отстоявший от балкона на три шага, достигал внушительных размеров.

Могли ли муравьи самостоятельно устроить на этом месте муравейники?

В этом я сомневался. Ведь для постройки муравейников нужен соответствующий материал, а его вблизи не было. Не могли же муравьи путешествовать в лес за пять верст за древесной хвоей!

Я улыбнулся при мысли, что мой новый знакомый занимается муравьеводством. Несомненно, эти муравейники перенесены сюда из леса, и муравьи получают пищу благодаря заботам их хозяина.

Я подумал о судьбе улья, поставленного на этой почве, обильно усеянной муравьями. Новоявленный пчеловод рискует остаться без меда, а, кроме механического счетчика для счета пчел, придется еще сделать счетчик для муравьев… похищающих мед.

Прошло минут пять, — профессор не появлялся. Не было видно и его глухонемого слуги. Я зевнул раз, другой от скуки, равнодушно поглядывая на неизвестный мне прибор, стоявший на балконе.

Глухонемой на минутку вышел на балкон, подвинул у прибора какой-то рычажок и опять исчез.

У меня почему-то круто изменилось настроение. Беспричинная внезапная тоска защемила сердце. Тоска сменилась ощущением, которое я не в состоянии передать. Это было какое-то омрачение сознания: я перестал понимать, где я нахожусь и зачем. Все предметы вокруг меня смешались в одну хаотическую массу. Что-то гнетущее, непонятное надвигалось на мой разум, и самое страшное было то, что разум исчезал, — мое «я» куда-то уплывало.

Сначала я почувствовал ужас от этих совершенно новых и непонятных переживаний, но потом впал в какое-то странное полузабытье. Когда я очнулся от этого странного состояния и снова увидел окружающие предметы такими, какими вижу их всегда, новая волна ужаса охватила меня: разве не было это мое состояние, которое я только что пережил, припадком начинающегося безумия? Где гарантии, что этот припадок не повторится?

Я со страхом посмотрел вокруг себя и увидел в раскрытом окне за собой лицо профессора Оржа. Он невозмутимо смотрел на меня. Но зачем он глядел на меня из окна и не выходил на балкон? Ведь он знал, что я его ожидаю…

Он появился, наконец, в дверях, как всегда серьезный и спокойный. Однако, в глазах его я уловил чуть заметную усмешку.

«Он гипнотизировал меня», — мелькнула у меня мысль, и я сообразил, что мои опасения за свой рассудок оказались лишенными основания. Я почти радостно встретил этого серьезного важного старика, извинив ему несвоевременный гипнотический сеанс.

Профессор прошел через балкон в сад, к ближайшему муравейнику, и несколько раз провел сучком по его поверхности, отчего муравьи пришли в сильное возбуждение. После этой мальчишеской выходки Орж снова поднялся на балкон, бросив на меня мимоходом косой взгляд.

Опять мое сознание захлестнула волна странных, только что пережитых мною ощущений; мое «я» исчезло в мутном хаосе, приступ бешеной злобы заполнил все мое существо. Очнувшись, я застал себя в весьма странной позе: моя правая рука лежала на плече профессора, а левой я вцепился в полу его сюртука. Я чувствовал себя неловко, а профессор, как мне казалось, сохранял прежний невозмутимый вид.

— Извините, профессор, — произнес я в смущении и досаде, — но со мной сейчас происходит что-то необыкновенное… какая-то чертовщина… Может быть, вы об'ясните мне, что это значит?

Это было какое-то омрачение сознания… Я со страхом посмотрел вокруг себя и увидел в раскрытом окне лицо профессора Оржа.

Профессор откашлялся и сказал вкрадчивым голосом:

— Не волнуйтесь, ничего особенного не произошло. Просто, в моем саду немножко необычный климат, и с посетителями бывают подобные казусы.

— Я боюсь, что у меня начинается сумасшествие.

— О, нет, пожалуйста не думайте этого! — произнес профессор ободряющим тоном, — поверьте мне: вам не угрожает никакой опасности.

Профессор торопливо перевел разговор на тему об уходе за пчелами, рассчитался со мной за доставленный улей, и я оставил этот странный муравьиный сад, не разрешив своих сомнений. Дорогой во мне пробудилось неприязненное чувство к Оржу, и я раскаивался, что не потребовал от него более энергично об'яснения по поводу его гипнотического сеанса.

Ведь я пришел к нему по делу, а вовсе не для того, чтобы стать жертвой какого-то эксперимента. Превращать заходящих по делу людей в «опытных животных», — это ли не верх цинизма!

III. Необычайные опыты над муравьями.

Вскоре после этого моего визита к профессору Оржу я случайно узнал, что Орж уделяет много внимания насекомым, в частности муравьям. Муравейники, которые я видел в его саду, действительно, были переселены из леса. Муравьи нужны были Оржу для каких-то опытов. Я догадался, что и пчел у меня профессор приобрел для той же цели.

Три недели спустя, преодолев злость на профессора-гипнотизера, странные опыты которого меня очень заинтересовали, я понес к нему некоторые заказанные мне пчеловодные принадлежности и фунтов десять меду. Я решил быть крайне осторожным и ни в каком случае не допустить профессора опять произвести надо мной гипнотические опыты.

Я сказал профессору, что очень интересуюсь его работами по изучению муравьев. Профессор, видимо, вспомнив, с какою предупредительностью я отнесся к нему при посещении им моей пасеки, не счел удобным тотчас же отвязаться от меня и решил показать мне свою лабораторию.

— Я понимаю ваше любопытство, — сказал мне Орж, — ведь вы, как и я, работаете с насекомыми, хотя у нас совершенно разные задачи!

— Но я предупреждаю вас, профессор, — сказал я Оржу, — сегодня мне не хочется испытывать на себе действия здешнего дурного климата. Другими словами, я не хочу еще раз подвергаться вашему гипнозу.

— Гипнозу! — усмехнулся Орж. — Нет, это нечто совсем другое… Но сегодня, обещаю, ничего подобного с вами не повторится.

Он обещает! Значит, то, что здесь случилось со мной в прошлый раз, несомненно, произошло по его вине. Для чего же эта забавная ложь ученого об особенном климате?

И я уже готов был разразиться гневом и притянуть Оржа к ответу, но сразу же спохватился. Ведь я воспользовался любезным приглашением ученого осмотреть его лабораторию, — разве уместно в такой момент заводить с ним ссору.

Орж ввел меня в свой домик. Две комнаты его были превращены в лабораторию. На длинных столах, сколоченных из простых досок, я увидел множество ящичков, коробок, банок, пузырьков и пробирок; тут же находились микроскопы, лупы и множество каких-то неизвестных мне приборов, о которых, по внешним признакам, я мог заключить, что они имеют прямое отношение к электричеству и радио-технике.

— У меня не хватило бы времени раз'яснять вам значение каждого этого прибора в отдельности, — сказал профессор, как бы отвечая на мои мысли, — скажу лишь что все они играют ту или иную роль при моих опытах, направленных на изучение муравьиной энергии.

— Муравьиной энергии? — переспросил я.

Профессор ничего не ответил, как будто он не расслышал моего вопроса, и провел меня в сад.

Там я увидел несколько уже знакомых мне муравейников разной величины. Эти муравейники принадлежали обыкновенному лесному муравью.

Я остановился у самого большого муравейника, поверхность которого была покрыта множеством муравьев, очень подвижных, благодаря жаркому дню.

— Это — Вавилон, — сказал профессор тихо. — У меня ведь каждый муравейник имеет название (Орж указал мне еще Трою и Мемфис). Всмотритесь хорошенько: вы увидите, что движущаяся масса муравьев «Вавилона» представлена не одним видом муравьев. В этом муравьином городе мирно сожительствуют несколько муравьиных наций (профессор стал перечислять их по-латыни: formica rufa, f. fusca, f. sanguinea и т. д.). Куколки всех пород муравьев подкладывались к рыжим лесным муравьям — основателям колонии, и в результате мы имеем интернациональный муравьиный город.

— А не являются ли воспитанники рыжих муравьев их рабами? — спросил я.

— Мне не удалось обнаружить в «Вавилоне» подавления одних муравьев другими, — муравьи всех видов чувствуют себя в муравейнике хозяевами. Муравьи — рабовладельцы, вскармливающие себе рабов и сами лишенные возможности без их помощи принимать пищу, не имеют ничего общего с моими «вавилонянами». Впрочем, я предоставляю другим разбираться в тонкостях социальной жизни муравьев[1]. Меня этот вопрос занимает лишь вскользь…

— В таком случае, какова же цель этого искусственно интернационализированного муравейника?

— Опыты над взаимоотношением разных родов муравьиной энергии.

Заметив мое недоумение, профессор продолжал.

— Я нашел способ распоряжаться по своему усмотрению заложенной в муравьях электрической энергией. Согласитесь сами, что миллионы движений в муравейнике, напоминающие молекулярное движение любого вещества, имеют какую-нибудь причину… Некоторые из наших предшественников и даже современников склонны об'яснять жизнь особой «жизненной силой». Допустим, что они правы. — Профессор усмехнулся. — И тогда мой, так сказать, виталистический аппарат[2] является конденсатором этой жизненной силы!

С этими словами профессор Орж подошел к прибору, который я сначала принял за метеорологическую будку, и стал повертывать рычажки и винтики.

— Следите за муравейником! — сказал он мне.

Я с удивлением стал замечать, что движения ползающих по муравейнику муравьев мало-по-малу замедляются и, наконец, вовсе прекратились: муравейник оказался усеянным муравьиными трупами.

— Вы их убили какими-то лучами! — высказал я свою догадку.

— Нет, — ответил Орж, — я только перевел всю муравьиную энергию этого муравейника в свой прибор! А сейчас я возвращу ее по принадлежности.

Новое движение руки Оржа у чудесного аппарата, — и муравьи стали постепенно оживать; через минуту муравейник был приведен в нормальный вид.

— Но это прямо чудо! — заметил я.

— Не более, чем превращения радия!..

А теперь смотрите: я выселю из «Вавилона» всех муравьев вида formica fusca!

Орж взял какой-то предмет, провод от которого уходил в дом, и стал с этим предметом в пяти шагах от муравейника. Вскоре я увидал, как черная лента муравьев одного вида потянулась от муравейника по направлению к профессору.

— У вас какой-то магнит! — догадался я.

— Именно!.. Он действует сейчас лишь на formica fusca подобно тому, как отклоняются магнитом β-лучи радия![3] Но я с таким же успехом могу выселить из муравейника и любой другой вид муравья.

Профессор прекратил опыт, и муравьи, десятками тысяч собравшиеся у его ног, стали расползаться, ища дорогу к муравейнику, откуда их вытащила непреодолимая сила…

IV. Еще о муравьиной энергии.

Орж нажал кнопку в стене беседки, и я стал ожидать нового «чуда». Но оказалось, что Орж лишь позвал световым сигналом слугу, который вышел на крыльцо с вопросительной миной на обезьяньей физиономии.

По данному Оржем знаку глухонемой на мгновенье исчез в доме, а затем снова вышел, волоча за собой длинную, тонкую проволоку. Профессор взял конец проволоки и прикрепил ее к столбику, вбитому около большого муравейника.

— Теперь идемте на балкон! — предложил мне Орж.

Там он указал на маленькое колесико, диаметром около одного дюйма, быстро вращавшееся.

— Этот крошечный мотор движется за счет электро-энергии «Вавилона», — сказал Орж. — При таком размере механизма муравьи почти не ощущают потери из своего тела драгоценной энергии.

— Стало-быть, муравьиную энергию можно использовать… например, для движения трамвая!

— Разумеется, как всякое электричество! Но для этого пришлось бы извлекать энергию из сотен тысяч муравейников… Но, — продолжал профессор после некоторой паузы, — почему ограничиваться именно муравьями?!. Если я так широко поставил опыты с электро-энергией муравьев, то лишь потому, что еще давно заметил, что муравьи — это настоящие живые электроскопы, в смысле реагирования их на электрические явления. Но я отнюдь не думаю остановиться на полдороге. И… почем знать? Может быть, современем мы, вместо постройки электростанций, станем извлекать электричество из людей.

Эту странную мысль Оржа я принял, как шутку.

Напоследок мне пришлось увидеть еще следующий «трюк» диковинного искусства профессора Оржа.

В то время, как его глухонемой слуга дразнил муравьев, тыча в муравейник палкой, Орж собирал в конденсатор «злую» энергию муравьев и затем, послав ее на соседний муравейник, приводил его обитателей в злобное возбуждение…

Из дома профессора Оржа я ушел, как из уголка «страны чудес».

Когда я возвращался домой, внезапная мысль осенила мое сознание: тот случай моего беспричинного умопомрачения, во время моего первого посещения профессора, наведший меня на мысль о проделанном надо мной гипнотическом опыте, — не находился ли он в прямой связи с опытами профессора Оржа по извлечению муравьиной энергии?

Припоминая все подробности этого случая, которым я раньше не придал значения, я все более убеждался, что профессор проделал со мной какой-то опыт, подвергнув меня действию лучей муравьиной энергии. Что означало мое странное, неразумное состояние, при котором я утратил обычное мироощущение? — Только то, что мое «я» на время было заряжено чуждой моей природе психической энергией. Иначе говоря, я на некоторое время был превращен в муравья.

Перед тем, как лечь спать, я читал занятную книгу Васмана[4] о психической жизни муравьев. И с мыслями о муравьях я впал в полузабытье…

…На стене моей комнаты показались муравьи; они выползали из каких-то таинственных щелей, число их все возрастало, скоро не осталось и клочка обоев, не покрытого муравьями. Что это за порода? Они слишком велики для обыкновенных обитателей наших муравейников; затем цвет их, форма головы и манера держаться наводили на мысль, что это были муравьи «с другой планеты».

На границе яви и сна я слышал шелест, производимый движением всей этой массы муравьев, совершающих поход через мою комнату.

И вот я вижу профессора Оржа. Он вошел в комнату и тихо приблизился к моей кровати.

В глазах профессора сверкнул свирепый огонек.

— Слушайте! Я хочу, чтобы люди истребили друг друга, — произнес он с искаженным от ненависти лицом. — Освобождение земли от чудовищ, называемых людьми, — вот мое разрешение социальной проблемы!.. Этот вид заряжен бешеным количеством энергии. Я зарядил гневом этого муравья жителей нашего города, и сейчас они уничтожат друг друга в смертельной схватке. А вы… вас!..

Профессор зашевелил усами, как муравей; я увидел, что на его черном, блестящем туловище очутилась треугольная голова, снабженная длинными клещеобразными челюстями. Глаза профессора-муравья заблестели страшным зеленым блеском… Еще секунда, и муравей-гигант бросился ко мне на грудь, придавил меня своею тяжестью, как тяжелой глыбой, и ухватился за мое горло страшными челюстями.

Я дико закричал и очнулся, весь облитый холодным потом.

Профессор зашевелил усами, как муравей. На его черном, блестящем туловище очутилась голова, снабженная длинными клещеобразными челюстями… Еще секунда, и муравей-гигант бросился ко мне на грудь…

— Что с тобой? — послышался тревожный голос моего брата, спавшего в этой же комнате.

— Меня душил муравей. Необыкновенный кошмар… — пробормотал я в ответ, ища спички, чтобы зажечь лампу. При свете ее я осмотрел стены и убедился, что на них нет муравьев.

Остаток ночи я проспал глубоким сном.

V. Страшный финал опытов проф. Оржа.

В конце августа, когда я только что собрался отправить к профессору Оржу еще один заказанный им улей, меня потрясло неожиданное известие о смерти профессора и его глухонемого слуги.

Профессора Оржа и его слугу нашли мертвыми, лежащими на «муравьиной площадке», при чем тела их были сильно об'едены муравьями. Труп глухонемого лежал даже на самом муравейнике, сильно разрытом. По подозрению в убийстве был арестован лесник, поставщик профессора.

Судебно-медицинское свидетельствование трупов обнаружило, что профессор Орж и его слуга были задушены, при чем смерть последнего наступила от набившихся в его глотку муравьев. На теле убитых были обнаружены многочисленные ссадины и царапины.

Арестованный отрицал какое бы то ни было участие в этом преступлении.

Все ценности в квартире ученого оказались целы.

Имевший место факт моего «превращения в муравья» на балконе дома профессора и последующие размышления о «муравьиной энергии» дали мне надежный ключ к открытию загадки…

Я счел нужным дать свои показания судебному следователю, так как был убежден в правоте своих подозрений и хотел помочь выпутаться из опасности ни в чем неповинному леснику.

Профессор Орж перенес свои опыты с «муравьиной энергией» на человека! Это было центральным местом вопроса.

В психике профессора Оржа и его глухонемого слуги перед их смертью уже не осталось ничего человеческого. Это были два больших муравья, в смертельной ненависти друг к другу вступившие в отчаянную схватку.

Профессор Орж, тонкий образованный ученый, восприняв муравьиную психику, без сомнения, не стал тем же муравьем, что и его полудикарь-слуга: из них получилось два разных муравьеподобных существа. И скрытые прежде в этих двух людях слабые инстинкты взаимной антипатии, с превращением этих людей в «муравьев», немедленно выросли до страшной, бешеной ненависти.

Не было сомнения, что Оржу удалось сосредоточить в мощном конденсаторе большое количество «муравьиной энергии». Затем вся эта энергия была разряжена профессором — умышленно или по неосторожности — на себя и своего слугу.

И если еще допустить, что конденсатор был заряжен энергией «муравьиного гнева», то дальнейшее поведение насыщенных им людей становится понятным!

Ведь и со мной был момент, — там, на балконе профессорского дома, — когда я в припадке бессознательной злобы пытался задушить профессора Оржа. Но тогда аппарат, регулирующий ток муравьиной энергии, был во власти Оржа, и опасный эксперимент был во-время прекращен…

Глухонемой слуга Оржа, восприняв психологию озлобленного насекомого, бросился на профессора и стал его душить. Профессор, вероятно, защищался с неменьшим озлоблением, но, как менее сильный физически, был побежден.

Почему труп слуги лежал на самом муравейнике?

Я об'ясняю это так.

Заряженный «муравьиным гневом» глухонемой, задушив профессора, бессознательно устремился к муравейнику, как будто он сам стал муравьем. С этой психологией озлобленного муравья он вступил в борьбу с муравьями и, не приходя в человеческое сознание, задохся от набившихся ему в нос и глотку рассерженных муравьев…

* * *

Приехавшая из Н. женщина, назвавшаяся племянницей профессора Оржа, собрала все диковинные приборы своего дяди и увезла их с собой… Кому достались эти приборы и будет ли новый обладатель их продолжать незаконченные работы профессора Орж, — покажет будущее.

Пожар в шахте.

Рассказ из жизни углекопов Г. Янсон.

Героическая забастовка английских горняков приковала к ним напряженное внимание всего мира. Всем известны лозунги, за которые борется миллион английских шахтеров. «Пожар в шахте» давно уже стремился наверх, наружу, и теперь он, наконец, вырвался из-под черных подземных сводов и разбушевался в грозном порыве… Но начался этот пожар внизу, под землей, там, где сотни и тысячи погибали от непосильной работы, от плохой вентиляции, от «экономии» на ремонте… В помещаемом здесь рассказе обрисован один из этапов той борьбы, которую ведут рабочие в капиталистических странах и которая уже привела Англию к забастовке горняков. Пожар, начавшийся в шахте, теперь об'ял «добрую старую Англию», и отблеск его пылает сейчас во всех уголках мира…

Спускаясь в рудник, углекопы вопросительно посматривали друг на друга. Едкий запах, раздражавший нос и нёбо, показался им подозрительным. Но лицо надзирателя оставалось спокойно, и это успокаивало углекопов.

Надзиратель недавно женился и получал хорошее жалованье, следовательно, ему было из-за чего дорожить жизнью. Если бы была какая-нибудь опасность, он не остался бы равнодушным. Кроме того, внизу, в руднике, находилось сейчас больше ста человек: они, наверное, заметили бы запах газа…

Тихий скрип опускавшейся клети наводил дремоту; свет электрической лампочки на потолке тускнел и желтел по мере спуска.

— Мне, кажется, что пахнет газом, — сказал, наконец, вполголоса один из старых рудокопов, как бы для того, чтобы проверить свое ощущение.

Надзиратель потянул носом.

— Чепуха, — ответил он равнодушно.

Но, сделав несколько глубоких вздохов, он все-таки добавил:

— Около галлереи № 8 почти всегда пахнет газом; когда мы минуем ее, это пройдет. Впрочем, я сейчас же позвоню в машинное отделение, чтобы включили вентилятор.

Скрип блоков давал знать, что спуск приближается к концу, и, действительно, машина вскоре остановилась. Рабочие с привычной поспешностью начали выходить из под'емника, направляясь к огоньку, светившемуся в глубине галлереи. Душная, жаркая атмосфера окружила их, темнота стеной стояла вокруг, но они привыкли к этому и спокойно шли вперед.

Подростки вскоре отделились и пошли в глубину боковой галлереи запрягать лошадей, остальные — дальше, к «столовой». Поставив там свои корзинки с провизией на определенные места, они забрали инструменты и лампы, и через минуту вся толпа исчезла, словно поглощенная мраком.

В большой галлерее стало тихо, только скрип под'емной машины говорил, что еще одна партия живого груза спускалась вниз.

Когда первая партия рудокопов проходила по боковой галлерее, ей навстречу, из черной глубины низкого коридора, вышла другая, направлявшаяся домой.

Пот струился по лицам и обнаженным телам усталых рудокопов, оставляя светлые струйки на покрытой угольной пылью коже. Обе партии не обменялись никакими приветствиями, — возвращавшиеся домой слишком устали для этого. Многие из них шли с закрытыми глазами, опираясь на руку более выносливых товарищей, так велико было их утомление.

Когда обе партии отошли одна от другой шагов на десять, вдруг случилось что-то необычное. Стены галлереи точно содрогнулись, сначала слабо, почти незаметно, как будто какая-то гигантская рука пробовала пошатнуть горную громаду. Потом последовало более сильное колебание. Стены точно двинулись навстречу друг другу, посыпались мелкие осколки угля, закрутилась облачками пыль, слежавшаяся на выступах. И сейчас же вслед за этим раздался оглушительный грохот.

Казалось, что какая-то вырвавшаяся на волю стихия бросалась в диком бешенстве на стены, отскакивала от них, неслась дальше, в одно и то же время гремела в десяти разных местах, наполняла все своим шумом, воем и разрушением, точно разгневанная тем, что ее разбудили и что она взаперти. Она пробудила во всех отдаленных углах эхо, которое отвечало ей тысячей голосов, а потом замирало в стонущем вздохе, несшемся со всех сторон.

Тишина, которая внезапно наступила за этим, поразила ужасом. Рабочие замерли, затаив дыхание и ожидая, что адский шум раздастся снова.

Люди обеих партий, только что миновавшие друг друга, остановились. У возвращавшихся с работы сразу исчезла сонливость и усталость. Они смотрели на поворот галлереи, находившейся в двадцати шагах от них, потому что оттуда донесся к ним первый гром. За поворотом что-то произошло. Наверно, взрыв, от которого, может быть, загорелась шахта. Но люди не хотели верить этому: ведь, это было бы для них приговором.

— Это под'емная клеть сорвалась, — сказал один рабочий, взглядом умоляя товарищей поверить в эту догадку. Для того, чтобы лучше убедить их, он прибавил с досадой и горечью: — Квартирку-то по настоящему не осматривали целый год, да и канаты столько же[5]. Слишком дорого, должно быть…

Кое-кто попытался усмехнуться, но натянутая усмешка только подчеркнула тревогу.

— Вперед! — скомандовал один из старших после минутного раздумья.

И оцепенение, сковавшее людей, исчезло. Обе партии соединились и бросились к выходу.

Шахта, по которой спускались в рудник, находилась на расстоянии тридцати метров от поворота. Если добраться до нее, можно считать себя спасенным.

Но рабочий, первым добежавший до угла, вдруг пошатнулся и остановился, как вкопанный. Вслед за ним, налетая друг на друга, остановились и остальные. Теперь они уже не могли сомневаться в том, что произошло.

Гигантский пожар пылал в нескольких шагах от шахты. Из устья бокового штрека[6], выходившего в галлерею между людьми и шахтой с под'емником, высовывались длинные языки пламени, которые лизали стены, пол и потолок и доходили почти до противоположной стены главной галлереи. Пробежать мимо этого пламени и добраться до под'емника не было никакой возможности.

У поворота столпилось человек сорок, испуганно прижимаясь друг к другу. Все молчали, но у всех мозг лихорадочно работал над изобретением какого-нибудь средства спасения. И, точно по сигналу, все вдруг повернулись и побежали назад. Где-то существовал боковой ход, по которому можно было добраться до заброшенной части рудника, а оттуда, по другой галлерее, дойти до шахты с другой стороны. Это была бешеная скачка. Несколько ламп от быстрого движения погасло; но никто не обращал на это внимания. Страх обострял зрение.

Когда углекопы из своей галлереи свернули влево, они встретили третью партию рабочих. Произошла сумятица, послышались крики и брань, которые быстро сменились безнадежным отчаянием, когда положение было выяснено.

— Спасения нет!.. — сказал чей-то глухой голос.

Однако, люди не хотели сразу оставлять надежду. Самые горячие прорвались мимо встречной партии, но скоро вернулись. Двое вели под руки третьего, который пытался пробежать мимо пламени, но задохнулся и с трудом был спасен товарищами. Люди молча опустили головы.

* * *

Шестьдесят три человека, столпившиеся в узкой галлерее, были в большинстве пожилые или старые рабочие.

Положение было серьезно, но паника еще не овладела людьми. Они надеялись, что наверху, конечно, заметили несчастье и принимают меры к тому, чтобы их спасти, и через несколько часов, наверное, придет освобождение. Только не терять мужества, не думать, что все пропало.

Оставаться на месте, однако, не следовало. Если пожар не будет скоро прекращен, он достигнет той галлереи, где они находились; надо было заблаговременно найти другое, более безопасное место.

— Погасите половину лампочек, — сказал один из старших, и, когда встревоженные рабочие вопросительно взглянули на него, он пояснил: — Кто знает, когда мы отсюда выберемся…

Приказание было сейчас же исполнено. Вся партия молча направилась назад.

В главной галлерее запах был сильнее и дым колечками вился по потолку.

Снова остановились, чтобы обдумать. Несколько человек дошли до угла, чтобы заглянуть в галлерею, но быстро вернулись, и оставшиеся прочли в их глазах безграничный ужас.

— Стены и потолки горят…

Трое забойщиков отправились проверить известие. Они остановились у поворота и покачали головами.

— Сильно горит, — сказал один из них тихо, чтобы рабочие его не слышали.

— Тяга в шахту, — пояснил другой.

— Если бы они закрыли отверстие

сверху, — предположил третий, — может быть…

— Нет, мы задохнулись бы от дыма и газа.

— Так пусть накачивают воду…

— Тогда мы утонем, — был усталый ответ.

— Но не можем же мы стоять здесь и спокойно ждать гибели…

— Молчи и успокойся. На нас смотрят. Нам только это и осталось: стоять и ждать гибели.

— А другого выхода из рудника нет?

— Нет. Младший инженер четыре года тому назад представил проект устройства вспомогательной шахты из галлереи № 11. Старший инженер его переделал, чтобы вышло подешевле, но правлению и это показалось дорого, и проект был брошен[7].

— Смотрите! — крикнул вдруг третий, — ложись, ребята, ложись!

Рабочие бросились на землю.

В следующее мгновение по галлерее пронеслась жгучая струя раскаленного воздуха, которая, как тысяча иголок, вонзилась в глотки людей, прерывая дыхание; огонь и дым бешеным вихрем пронеслись над грудой человеческих тел, осветив галлерею так ярко, что свет ослепил даже тех, кто лежал, уткнувшись лицом в пол. Через несколько минут жар ослаб, и температура постепенно опустилась до 30°, но никто из лежавших на полу не почувствовал этого облегчения, никто не шевельнулся… В темноте лежала груда трупов…

* * *

За поворотом, вдали, виднелся свет от горевшей деревянной крепи…

Проходили минуты, этот свет то усиливался, то слабел, и здесь, где лежали трупы, его отблеск точно играл тенями на неподвижных лицах мертвых.

Но вот в груде человеческих тел, там, где она была всего выше, началось движение, высунулась рука, и после долгих усилий из-под груды трупов вылез человек. Платье висело на нем обгорелыми лохмотьями. Не отдавая себе отчета в том, что произошло, он с усилием сделал несколько шагов, провел рукой по лбу и попробовал опереться о стену. В следующее мгновение он со стоном отдернул руку, — она вся была обожжена.

Он сделал еще один шаг. Его ноги наткнулись на какое-то препятствие. Он остановился, делая бесплодные усилия, чтобы разобраться в том, что его окружало. Воспаленные веки его мигали над налитыми кровью глазами; он то-и-дело хватался за голову.

Протяжный мучительный вздох, в котором слышалось нестерпимое страдание, донесся до его слуха.

— Я горю, — прохрипел измученный голос, который в следующую секунду перешел в отчаянный вопль и сдавленный крик ужаса.

Глаза первого поднявшегося приняли почти осмысленное выражение. Он вспомнил все и сообразил, что пронесшийся по галлерее огненный вихрь был загоревшийся рудниковый газ. Он вспомнил товарищей… все вспомнил. Он остался в живых только потому, что на него упало пять или шесть человек.

Широко открытыми, полными ужаса глазами оглядывался он кругом. Неверный дрожащий свет, исходивший из какого-то источника за поворотом, слабо освещал предметы. Он разглядел груду наваленных тел. В одной из них лежало не меньше десяти человек, и оттуда и слышались стоны.

Несчастный понял, что там находился такой же уцелевший, как он, и что ему надо помочь. Он стащил с кучи один из трупов, но обгоревшие руки отказались продолжать работу.

— Я задыхаюсь, — хрипел голос, — воды…

Искра разума, которая до сих пор помогала несчастному разбираться в окружающем, вдруг погасла. Он равнодушно отошел от товарища.

Перед ним весь участок был в огне. Потолок, стены, пол, — все горело с слабым треском. Главный очаг пламени находился налево, за входом в тот штрек, где работала первая партия. От этого центра огонь медленно распространялся по обе стороны главной галлереи, узкими жилками прокладывая себе дорогу. Деревянные стойки и переклады и скопившаяся на выступах угольная пыль давали ему богатую пищу.

Безумный внимательно и спокойно наблюдал за работой огня, не испытывая ни малейшего страха.

Несчастный уцелевший разглядел груду наваленных тел. Оттуда слышались стоны.

Через несколько времени он снова подошел к той куче тел, где слышался стон. Он наклонился над грудой тел, и несчастный, которому он отказал в помощи, ухватил его за шею и освободился от навалившихся на него трупов.

— Воды, — простонал он опять измученным голосом.

— Здесь только огонь, — ответил сумасшедший.

— Воды, — жалобно повторил голос.

— Огонь… огонь… везде огонь… и здесь и там… и здесь, — закричал сумасшедший, хватаясь обеими руками за голову.

Спасенный испугался его слов и движений и ползком перебрался к другой стене. Когда пламя осветило лицо его спасителя, он сразу понял все.

— Сумасшедший, — сказал он, задыхаясь от волнения.

Человек, продолжавший держаться руками за голову, обернулся на его голос. По его взгляду можно было заключить, что он не понял смысла сказанного, и спасенный убедился, что его догадка верна.

Ему стало страшно, и он ползком попятился от своего опасного соседа, но двигаться ему было трудно, — у него была повреждена нога.

Весь покрытый ожогами, то-и-дело теряя сознание, он старался уйти от своего товарища, но тот следовал за ним по пятам. С трудом добравшись до угла, он остановился в немом отчаянии, опустив руки.

* * *

Пожар распространялся. Перебиравшееся по пыльным выступам пламя было похоже на гигантские огненные пальцы, которые тянулись по всем направлениям. А за этими пальцами двигалась сплошная масса пламени, грозившая охватить все.

Жар вскоре прогнал раненого с того места, где он остановился. Он увидел достаточно для того, чтобы понять, что спасение в этом направлении немыслимо. Он ушел, но сперва перевязал себе ногу, как умел; сумасшедший поплелся за ним.

Раненый и сумасшедший не были единственными уцелевшими от взрыва. В темной части рудника они услышали стоны, которые невольно заставили их остановиться.

— Кто тут? — спросил раненый.

— Не все ли равно, — ответил голос. — Спасение невозможно. Мы все погибнем. Дайте мне умереть спокойно…

Эти слова подействовали на раненого, как удар бича.

Забыв о раненой ноге, он бросился прочь от этого человека, потерявшего надежду, и вдруг заметил вдали слабый свет. Может быть, это был тот самый свет, от которого он только что убежал. Но тьма кругом него была полна ужасов, и он направился к светлой точке.

Заметив, что он бежит по трупам товарищей и путается в их руках и ногах, он вдруг остановился, поняв, что бежит опять к повороту, где горела красным пламенем заря смерти.

Раненый закачался, схватившись руками за голову. Вот как люди сходят с ума… Он чувствовал, что его мысли путаются, глаза наполовину вышли из орбит, и он с хриплым криком побежал той же дорогой назад.

Очутившись в полном мраке и тишине, он остановился, тяжело переводя дух. Были ли они одни в этом проклятом руднике? Были ли тут, кроме них, только обуглившиеся трупы да умирающие? Много ли всего было тут рабочих? Давно ли это было? Он ничего не знал, ничего не мог сообразить. Он знал только, что единственный выход, через который можно было спастись, был заперт, что громадный пожар, который мог пожрать все на своем пути, был недалеко и неумолимо подвигался все ближе. Пламя ползло медленно, но верно и неизбежно…

Он вдруг расхохотался, и эхо повторило его громкий смех на тысячу ладов.

— Так вот как люди сходят с ума… Но нет!.. Не сейчас еще, не сейчас, — произнес он с мольбой и впился ногтями себе в грудь, чтобы очнуться от кошмара.

Ему необходимо было иметь товарища. Самого жалкого, только бы живого. Все, только не одиночество. Здесь тьма давила его, а там страшными змеями извивался огонь. Нет, только не думать!..

— Эй, ты, сумасшедший! Да, где же ты? — крикнул он.

— Дайте мне умереть спокойно, — послышался недалеко голос сумасшедшего,

повторявшего недавно слышанные им слова.

— Ты здесь? Дай мне руку. Ты мне друг? Говори.

— Дайте мне умереть спокойно, — повторял сумасшедший.

Раненый не обращал внимания на его слова. Он чувствовал невыразимое облегчение от того, что рядом с ним был живой человек. К нему вернулось самообладание. Рудник был велик. В нем было много рабочих. Не все же погибли. Где-нибудь да найдутся уцелевшие здоровые люди. Можно будет вместе подумать о спасении. И он с облегчением вздохнул и даже засмеялся. Сумасшедший засмеялся тоже.

— Пойдем, — сказал раненый.

— Пойдем, — повторил сумасшедший.

Взяв своего страшного спутника за руку, раненый направился с ним по галлерее.

Целые часы шли они все вперед и вперед; сворачивали в узкие боковые проходы, выходили в широкие галлереи, где шаги их вызывали гулкое эхо. Гонимый настойчивым желанием жить, которое удваивало его силы, раненый неутомимо шел вперед и тащил за собой товарища, начинавшего уже уставать.

Но страшные картины, на которые он то-и-дело натыкался, сломили, наконец, и его силы. Тьма начала опять давить его, и он пошел по направлению к свету. Напряжение воли теперь ослабло и, не дойдя до намеченной цели, он вдруг остановился и тяжело упал на пол. Сон сейчас же овладел им.

* * *

Когда он проснулся, он почувствовал, что зябнет. Он протянул руку и сейчас же встретил руку сумасшедшего.

— Ты тоже спал? — опросил он.

— Ты тоже спал, — повторил сумасшедший.

Раненый поднялся и сказал:

— Пойдем!

Повторив приказание, сумасшедший покорно поплелся за ним.

И они снова начали свое бесконечное и бесцельное путешествие. Но к пыткам раненого прибавилось новое мучение. Он чувствовал непреодолимую слабость. Ноги отказывались двигаться. Он остановился и прислонился к стене.

— О, как я голоден! — простонал он, чувствуя сильную боль в желудке. Безумный повторил его восклицание.

Искры опять запрыгали перед глазами раненого.

«Я заперт здесь, — думал он в каком-то исступлении, — я могу умереть с голоду, прежде чем придет помощь, если…»

Мозг отказывался продолжать мысль, но пустой желудок, корчившийся в судорогах, докончил ее:

«Живое мясо у тебя под рукой. Бери и ешь».

Он пошатнулся, точно его ударили. Как только ужасная мысль встала перед ним, он почувствовал отвращение к самому себе. Он проклинал тьму, окружавшую его, проклинал свою судьбу.

И вдруг что-то острое, как когти, впилось в его плечо. Он вздрогнул, хотел отпустить руку сумасшедшего, но с ужасом заметил, что сам был его пленником.

Тогда он замахнулся свободной рукой и стал бить наудачу, по чем попало. Удары были метки, и скоро он почувствовал, что свободен, и бросился бежать прочь от своего спутника. Он слышал за собой его хриплое дыхание и шаги и мчался все дальше, натыкаясь на стены и сворачивая в боковые проходы. Наконец, он остановился, едва переводя дух.

Но как только он остановился, что-то тяжелое пролетело мимо него и упало на пол. Он нагнулся, чтобы посмотреть, что это было. В это время другой тяжелый предмет ударился об стену возле него. Раненый узнал звук разбивающегося обломка каменного угля. Он понял, что сумасшедший был недалеко. Он замер, прижавшись к самой стене и затаив дыхание.

Через несколько времени бросание прекратилось, и послышались удалявшиеся шаги.

Но с этой минуты несчастный, запертый в этой огромной могиле, обращал всю остроту своих чувств и всю изворотливость своего ума на то, чтобы скрываться от своего недавнего спутника.

Едва только поблизости раздавались шлепающие шаги, как ум напрягался и начиналось новое бегство.

В запутанных ходах рудника было одинаково легко встретить человека и потерять его. Борьба с сумасшедшим не давала несчастному ни отдыха, ни покоя.

Однажды, стоя с большим куском угля в руке, он услышал недалеко от себя шум осыпавшихся осколков. Он сразу насторожился. Сумасшедший был недалеко. Раненый размахнулся и пустил камень в темноту.

Послышался звук удара об стену, посыпались осколки, эхо несколько раз повторило все эти звуки, потом опять все стало тихо.

Раненый повалился без чувств… В ту же минуту на грудь его опустились тяжелые колени сумасшедшего.

Раненый понемногу очнулся от волнения, и какое-то новое ощущение привело его в недоумение. Под ногами у него было мокро, а дышать становилось тяжело от дыма, в горле першило, глаза резало.

«Вода… Что такое?! Откуда могла появиться вода? Был только огонь, везде огонь, почему же теперь под ногами у него была вода?».

Но он так ослаб от волнения, что почувствовал вдруг тошноту, в ушах зазвенело, и несчастный без чувств повалился на землю.

В то же мгновение на грудь его опустились тяжелые колени сумасшедшего, а горло сдавили судорожные цепкие руки…

* * *

Над устьем колодца шахты на поверхности земли стояло крепкое здание, все из металла. В нем, с огромной высоты копра[8], спускались вниз, в шахту, блестящие проволочные канаты под'емника. Вокруг здания в полумраке, молча, ходили люди. Жуткая тишина. Напряжение. Тягость бессильного ожидания…

К зданию подошли двое новых людей, инженер и приезжий, представитель акционерной компании.

— Сколько их было там, вы говорите?

— 294 здоровых человека, и у всех их было такое же право на жизнь, как у нас с вами.

— Почему же не делают ничего для их спасения?

— Только потому, что это выше человеческих сил.

— И думают, что они умерли там… все?

— По крайней мере, надеются… ради них самих.

— Так этого не знают наверное?

— Нет, ничего не знают.

— Вот поэтому-то я и считаю, — сказал взволнованно акционер, — что необходимо как можно скорее принять какие-нибудь меры. Если ничего не знают, именно и нужно испытать все…

— Несчастье нужно предвидеть, — ответил ему серьезно и печально его спутник, — предвидеть и предупредить. Вот все, что можно сделать… Для будущего.

— Так почему же этого не было?

— Гм…

Они отошли от шахты и пошли по дороге к конторе.

Когда они проходили мимо толпы рабочих, стоявших в стороне от конторы, из толпы вдруг донесся резкий свист. Свист был такой вызывающий, что приезжий невольно вздрогнул и оглянулся.

Но не желая показаться испуганным, он спокойно и твердо спросил инженера:

— Расскажите мне, по крайней мере, что было сделано заводоуправлением?

— Все, что было возможно… Лучше бы они год назад столько сделали! Через полчаса после второго взрыва три человека спустились в шахту на разведки.

— Вы были, наверное, в их числе?

— Это была моя обязанность. И я молод и не женат… В двадцати шагах от главной галлереи был огонь. Пришлось ползти по земле. Мы спасли мальчика: он был весь в ожогах и оглушен. Все остальные были отделены от нас непроницаемой стеной огня. У них не было возможности пробраться к шахте. Мы принуждены были поспешно вернуться наверх. Один из нас троих потерял сознание, потому что пошел слишком далеко… У него там остались отец и брат…

— И ничего нельзя больше сделать?

— Ничего. Самое ужасное то, что взрыв произошел так близко от шахты, что он прервал всякое сообщение между рудником и внешним миром. Если бы несчастье произошло в одном из дальних забоев… Но что говорить об этом! Вы все равно не можете себе составить понятие о катастрофе. Никто не может… Мы знаем только одно: там было 294 человека…

* * *

Они дошли до конторы, и инженер пропустил своего спутника в помещение, где сидел целый отряд полицейских.

Присутствие их поразило приезжего, и он вопросительно оглянулся на инженера. Тот понял его.

— Теперь они успокоились, — об'яснил он, — но если бы вы видели их вчера. Они узнали о взрыве почти одновременно с нами. Через десять минут толпа в несколько сот человек ломилась к входу шахты. Табельщик у под'емника был буквально затоптан, — он пытался их остановить. Он тяжко пострадал. Сторожу тоже досталось. В одно мгновение вся толпа была у под'емника.

Они все были, как безумные. Человек двадцать требовали, чтобы под'емник спустили, они хотели отправиться вниз сами. Человек двести, таких же безумных, отговаривали их. Дрались и толкали друг друга в двух шагах от пропасти. Это было какое-то повальное безумие.

Мы пытались с ними говорить. Но у них там были мужья, отцы, сыновья. Одна из женщин, которая прибежала с новорожденным ребенком, хотела сбросить его в шахту, ее едва остановили. Она жива, но, говорят, сошла с ума.

Крик был ужасный. Люди ревели, как израненные звери. Сначала их было человек двести, вскоре их стала тысяча: мужчины, женщины, дети… Назвать это паникой — слишком слабо. Случилось то, чего они все время боялись и ждали. Упал Дамоклов меч, постоянно висевший над головами рудокопов…

Наконец, к нам подошла помощь — инженеры и конторский персонал. Но для того, чтобы пробраться к нам, им пришлось разобрать часть крыши. Благодаря им, нескольким надзирателям и десятку рабочих, сохранивших присутствие духа, нам удалось оттеснить толпу от шахты. Говорить с ними было невозможно. Они требовали, чтобы им вернули тех, кто был внизу. На одном из надзирателей всю одежду разорвали в клочья. Отчего они набросились на этого именно надзирателя, непонятно, — он пользовался их общим расположением. За что они мстили ему вчера, они вряд ли знают сегодня. И в то же время между ними стоял инженер, которого они всегда ненавидели и боялись. Его тут несколько раз били по ночам; двое сидят из-за него в тюрьме, и все же на него они не набросились. А других… Я сам по происхождению рабочий, а вот даже и меня побили… Мы силой оттеснили толпу от шахты. Они отступали с криком, с проклятиями, били стекла в здании под'емника, бросали камни…

И вдруг весь этот шум утих. Инженер, о котором я вам говорил, влез на крышу и встал во весь рост. Вся тысячная толпа разинула рот от удивления, не понимая, что это значило. Инженер коротко и ясно сказал им, что немедленно будут сделаны попытки к спасению оставшихся в руднике, и просил их успокоиться.

Послышались крики одобрения и благодарности. Когда им были названы имена тех, кто должен был спуститься вниз, они плакали от умиления, и каждый просил нас спасти сына, мужа, жениха.

Мне казалось, что эта ужасная сцена длилась несколько часов. Меня убедили потом, что это было всего пять минут…

— Пока мы боролись с толпой, — закончил инженер, — из конторы вызвали по телефону отряд полиции, а сегодня ждут к двенадцати часам отряд пехоты. На всякий случай…

* * *

Через несколько времени телеграф принес известие о том, что на место катастрофы выехал с одного из заграничных рудников спасательный отряд, желавший оказать посильную помощь своим братьям.

Поспешность, с которой спасательный отряд, как только он прибыл, пронесся на место катастрофы, подействовала на толпу, которой стало казаться, что теперь для спасения углекопов будет сделано именно то, что давно следовало сделать.

Полицейские разгоняли кучки собиравшихся людей, убеждая их, что через два часа все будет об'явлено.

Автомобили в'ехали за ограду, куда не пускали толпу. Она стояла огромной черной массой около входа и читала все то же, утрачивавшее постепенно свою свежесть, извещение о прибытии иностранного спасательного отряда. Сумерки сгущались, незаметно надвигалась ночь. В толпе слышался сдержанный говор.

Но когда прошли обещанные два часа, уныние снова начало овладевать людьми.

А между тем иностранный отряд не за страх, а за совесть работал около шахты. Их было двадцать человек, и все они горели желанием оказать помощь своим несчастным братьям. Снаряжение, которое они привезли с собой, было превосходно. Не было забыто ничего из того, чему научили прежние катастрофы. Аппараты были совершенны. Через час после прибытия отряда, четверо из участников, одетые в костюмы вроде водолазных, стояли около шахты, готовые спуститься вниз. Их мужество и самоотвержение не вызывали ни в ком сомнений. Для этой горячей молодежи, прибывшей из-за границы, было делом чести сделать больше того, что казалось возможным.

Прием, который был им оказан, превзошел их ожидания, — они увидели протянувшуюся к ним с надеждой братскую руку, и их сердца пылали жаждой подвига.

Первый спуск не дал никаких результатов. У предводителя испортился сосуд с запасом кислорода, и пришлось дать сигнал к под'ему. Вслед за первым отрядом, спустился второй. Им хотелось помогать и спасать, но все силы их ушли на то, чтобы побеждать собственную слабость.

Их пример поднял мужество несчастных потерпевших. К часу ночи около шахты оказалось сорок человек, готовых пожертвовать своей жизнью ради попытки спасения несчастных.

Как только из шахты поднимали двоих задыхавшихся людей, на их место готовы были двое других, Но когда бледные лучи рассвета заглянули в здание под'емника, герои поняли, что они напрасно потеряли время и силы и что благородная цель их недостижима… Усталые и раздраженные, ходили они группами по площадке.

— Продолжать нет смысла, — сказал, наконец, старый инженер, которого вначале заразило воодушевление иностранцев.

В испачканном платье, бледный и измученный, он уныло отошел в сторону и сел на скамью сторожа. Пот струился с его лба, в глазах была тупая усталость, как и у большинства остальных.

— Человек против стихии, — прибавил он с злобным раздражением, — силы слишком неравные.

Он высказал то, о чем многие думали. Опустив головы, люди стали отходить от шахты. Многие рыдали.

Вскоре площадка перед зданием шахты опустела. На ней лежало все, что удалось с неимоверными усилиями извлечь из рудника: мертвая лошадь и два обгорелых до неузнаваемости трупа.

С неимоверными усилиями удалось извлечь лишь два обгорелых трупа и мертвую лошадь.

— Кто бы это мог быть? — сказал один из рабочих.

— Не все ли равно, — с горечью ответил другой. — Все равно они оба мертвы.

— Мертвые-то они все, — сказал опять первый. — Но когда я подумаю, что на их месте могли оказаться мы…

— Следующий раз очередь будет за тобой, — сказал третий, подходя к ним.

— За мной? Нет, я больше не пойду в эту яму. Ни за что…

— Пойдешь, — спокойно и злобно сказал вновь подошедший.

— Не пойду, я думаю, каждый человек волен…

— Волен… Когда у тебя жена и дети запросят есть, так пойдешь и еще благодарить будешь…

— Я?! Нет, ни за что…

— Пойдешь, пойдешь, пойдешь, — продолжал упрямо его собеседник, — и ты пойдешь, и ты… и он… и я… и все пойдем, — только бы пустили…

* * *

Перед зданием конторы иностранцы садились в автомобили, чтобы вернуться в город…

С ночным поездом в город приехал отряд солдат. Они высадились на запасном пути, тихо, опасаясь греметь оружием, и направились к руднику. Дорогой они встретились с автомобилями. Провожавший иностранцев молодой инженер сказал своему спутнику:

— Опасаются беспорядков… Если бы правительство, действительно, заботилось о спокойствии внутри страны, оно прежде всего избегало бы бряцания орудиями разрушения. Если бы половина той энергии, которая уходит на мероприятия карательного свойства, тратилась на улучшения, мир выглядел бы значительно лучше…

— Утопии, — ответил ему бухгалтер, ворчливый старик, всю жизнь прокорпевший над счетами…

* * *

На другой день совет инженеров и директоров постановил затопить рудник. Вечером в машинном отделении здания, в котором помещался под'емник, ярко горели все лампы. Все время слышались звонки телефона. Из города были вызваны пожарные. Инженер с неприятным голосом руководил работами. Надзиратели и младшие инженеры торопливо исполняли его приказания. Нашлось достаточное количество пожарных рукавов. К часу ночи рассчитывали пустить в ход все нагнетательные насосы. От реки к зданию шахты двигались люди с фонарями.

Рабочие бараки казались погруженными в сон, но спали не все. Многие, хоть и измученные переживаниями дня, не могли спать спокойно, забыв о своих близких, погибших в громадной огненной могиле. Подготовительные работы к затоплению шахты еще не были окончены, когда весь рабочий поселок оказался уже на ногах и шумел, как встревоженный улей.

Между рекой и зданием шахты инженеры и пожарные в последний раз осматривали соединения рукавов.

— Пускайте насосы! — раздался резкий голос старшего инженера.

В это время вдали послышался глухой шум. Услышавший его пожарный оглянулся и сказал:

— Ливень, кажется, идет с той стороны..

— Тем лучше, — ответил другой, — воды-то нам и нужно…

Но вскоре шум стал настолько ясен, что его уже нелья было смешать с шумом приближающегося дождя.

— Люди, — сказал пожарный, — много людей… Бегут сюда.

Инженер прислушался.

— Вы правы, — сказал он. — Это топот ног…

— Загасите фонарь, — посоветовал пожарный.

Толпа приближалась быстро, в ее молчании было что-то, наводившее ужас. Затопить рудник — значило похоронить надежду на спасение оставшихся внизу. Вооруженные ножами рабочие бежали к реке с намерением перерезать рукава и помешать затоплению.

Инженер и пожарный, отошедшие сначала прочь от рукава, который они осматривали, поняли, наконец, намерение толпы. Они бросились навстречу безумцам, пытаясь их уговорить, но оба были сбиты с ног ударами кулаков. Толпа, удивленная легкой победой, принялась за свое разрушительное дело. Рукава были перерезаны в сотне мест.

А в машинном отделении ждали, что вот-вот рукава наполнятся и послышится шум воды в шахте.

— Странно, — говорил старший инженер, — я сам был у реки и видел, что рукава достигают до воды. В чем дело?

В это время в дверях показался человек.

— Рабочие!.. — закричал он, указывая в темноту.

— Что такое?

— Перерезали рукава, я не успел добежать…

Инженер, поняв, наконец, причину задержки, бросился к конторе. С другой стороны к зданию шахты неслась толпа, обезумевшая и жаждавшая разрушения.

Добежав до здания, толпа, ослепленная ярким светом, вдруг остановилась. Какой-то мальчуган бросил камнем в стеклянный фонарь. Пример его заразил многих, камни посыпались градом, и вскоре фонарь был разбит вдребезги. Свет погас… В здание ворвались. На машины посыпался целый град ударов. Били всем, что попадалось тяжелого под руку. Пожилой рабочий, с налитыми кровью глазами, бешенно пилил канаты, на которых была подвешена клетка под'емника.

Вдруг снаружи послышались отчаянные крики, кто-то звал на помощь, плакали дети, кто-то бранился, кто-то молил о пощаде. За этими тревожными звуками слышались другие, глухие, еще более тревожные: удары палок по человеческим телам, размеренный топот сотни ног, звон оружия, слова команды.

Страх овладел людьми в машинном отделении; этот страх разом встряхнул и отрезвил всех. И все разом бросились к двери. Произошла давка, и воздух ночи снова огласился воплями отчаяния…

Люди бросились по хорошо знакомой дороге домой. Под дождем, в темноте, их бежало несколько сот человек, тяжело дыша, спасая свою жизнь. Через несколько минут двери рабочих бараков закрылись, и в них воцарилась тишина.

Полицейские уже окончили свою работу, когда отряд пехоты окружил рудник. Тридцать человек было арестовано. Это, большей частью, были раненые и пострадавшие в давке. Под'ехала фура, в которую поместили наиболее пострадавших, остальные пошли пешком в сопровождении полицейских. Печальная процессия направилась к городу…

* * *

Пока изрезанные рукава заменяли новыми, прошло еще двенадцать часов; после этого рудник был затоплен без дальнейших помех. Пожар в шахте был потушен. Но только — внизу, а наверху начинался новый пожар, более грозный… неугасимый!

Столкновение произошло в ночь с пятницы на субботу. На утро тревога царила вокруг, на всех фабриках и заводах. Слово «забастовка» висело в воздухе, рабочие требовали срочного проведения мер безопасности работ.

* * *

Прошло три дня. Утро встало солнечное. На улицах города царило необычное оживление. Везде люди собирались кучками и говорили вполголоса. Ожидали демонстрации рабочих.

Вот вдали послышалась музыка, а через несколько времени над холмом у окраины города показалось первое красное знамя.

Музыка слышалась все громче и громче, первые ряды рабочих уже вступали в город. Шли не в ногу, но громадная одноцветная людская масса, сразу заполнившая всю мостовую, производила внушительное впечатление…

Толпа была похожа на реку, внезапно вышедшую из берегов и неудержимо стремящуюся вперед. Звуки марша вызывали отголосок в длинных рядах домов, а на фоне музыки глухо звучали шаги тысячи ног.

Сердца людей, стоявших на тротуарах, были переполнены каким-то смутным волнением. Сплоченность шагавших по улице рабочих масс действовала на публику богатых кварталов подавляюще. На всех лицах рабочих лежал отпечаток тяжелого труда, все это были люди, закаленные в борьбе с жизнью. Взгляды были серьезные, у многих гневные.

Они все шли и шли. Казалось, им не будет конца. Прошел уже целый ряд корпораций. Звуки музыки, шедшей во главе процессии, замерли вдали, а с холма на краю города спускались все новые массы.

Но вот лавина кончилась. И вдруг на холме появилось новое, черное знамя. Оно повисло и обмоталось вокруг древка, так что нельзя было разобрать, кому оно принадлежало. Но толпа, которая несла его, во многом отличалась от остальных, только что вошедших в город. Впереди, держась за руки и не отрывая глаз от земли, шли дети, за ними женщины с маленькими детьми на руках, за ними мужчины…

Когда эта новая волна людей вошла в город, подул ветер и развернул знамя, и между двумя черными траурными каймами стало видно красное поле.

Углекопы…

Они шли медленно, беспорядочной толпой. Лица у всех были измученные и скорбные…

Толпа на тротуарах притихла, подавленная, потрясенная…

Прогулка львов.

Изумительная фотография, помещаемая здесь, принадлежит охотнику и путешественнику но В. Африке Лоутер Кемп. Он и его спутник отдыхали во время охоты в расщелине скалы, возвышающейся над травянистой степью, покрытой редким кустарником, когда внезапно вблизи появилась вереница львиц, шедших одна за другой, очевидно, на водопой. Кемп насчитал девять животных разного возраста и размеров (на снимке из них видны семь). Спутник Кемпа выстрелил и убил одну из львиц с расстояния всего в пятнадцать метров. Остальные хищники, не ожидавшие нападения, быстро скрылись в одном направлении, свернув с первоначального пути.

Тифозная эстафета.

Рассказ Клайда Кук.

Далеко, на самом севере полуострова Аляски, в городе Номе, лежащем на берегу Берингова пролива, вспыхнула эпидемия тифа. С каждым днем положение становилось все более серьезным. Медицинский персонал, во главе с доктором Уэльсом, выбивался из сил, а случаи заболевания все учащались. И, что всего хуже, запасы тетровакцины[9] приходили к концу.

Как не переутомлялся за день доктор Уэльс, лихорадочно работая с утра до позднего вечера, по ночам сон бежал от него, а когда он, наконец, засыпал, страшные кошмары заставляли его в ужасе просыпаться: ему все представлялось, как он вспрыскивает последнюю дозу драгоценного средства и вся страна остается во власти смертельной эпидемии.

Всюду, куда только можно, он посылал телеграфные призывы о помощи, требуя, чтобы ему немедленно был прислан запас свежей вакцины.

Но достаточно взглянуть на карту Аляски, чтобы понять, можно ли было надеяться на успех.

Ном лежит в северо-западной части Аляски, у самого полярного круга, и многие сотни миль отделяют его от ближайшего пункта, который мог бы оказать ему требуемую помощь. Город Ненана, дальше которого железная дорога не идет, лежит от Нома в шестистах шестидесяти пяти милях. К тому же дело происходило зимой, и все дороги были погребены под глубоким снегом, реки скованы льдом, и страшные вьюги бушевали почти непрерывно.

В первую минуту доктору Уэльсу пришла в голову мысль постараться получить вакцину воздушным путем, но ему скоро пришлось отказаться от этого плана, так как ни одна из ближайших авиационных станций в это время года не давала своих аппаратов: снежные ураганы представляли для них чересчур большую опасность.

Не оставалось делать ничего другого, как прибегнуть к более примитивному способу сообщения, а именно — к путешествию на собаках. Если был хоть малейший шанс добраться до железнодорожного пункта, то рискнуть выполнить это можно было бы только с их помощью.

* * *

В Ненане, где знали об эпидемии в Номе, остановились на этом плане и приступили немедленно к его выполнению. Северная Компания в Ненане вытребовала по телеграфу из главного госпиталя города Ингора три тысячи доз вакцины и по телеграфу же отдала распоряжение, чтобы на всех почтовых станциях между Ненаной и Номом были приготовлены опытные ездоки с упряжками самых сильных собак, могущих доставить посылку в Ном с максимальной скоростью.

И вот, наконец, телеграф известил, что требуемые запасы вакцины отправлены по железной дороге из Ингора в Ненану. Вскоре должно было начаться единственное в своем роде состязание людей со стихиями природы, — состязание, в котором отважные представители местного населения — приисковые рабочие и туземные индейцы — готовились рискнуть своей жизнью для того, чтобы вырвать жителей Нома из когтей грозившей им смерти.

Еще не успели перестать вертеться колеса поезда, привезшего вакцину для Нома, как жители Ненаны — эти молчаливые, суровые на вид дети Севера, — схватив драгоценную посылку, бросились к стоявшим уже наготове саням. В упряжке было восемнадцать собак, и управлял ими местный житель, Вильям Шонон. Шонон принял посылку, громко свистнул, и собаки помчали; легкие санки со всей быстротой, на какую только были способны.

Сознавая, что каждый просроченный час грозит смертью новым и новым жителям Нома, Шонон с редкой настойчивостью преодолевал одно за другим целый ряд препятствий. Та часть пути, которая досталась на его долю и тянулась на протяжении шестидесяти пяти миль, была, вообще, не из легких, а в этот день страшные порывы ледяного ветра парусом вздували его доху, пронизывали его насквозь и слепили глаза, бросая в лицо целые комья снега. Весь путь он проделал против ветра.

Измученный, оледенелый, но все еще полный энергии, домчался он до Толована, маленькой деревушки с почтовой станцией, где ждал его со своей упряжкой Дудней Колланд, совсем уже готовый к от'езду. Бережно взял он пакет и так же бесстрашно, как и первый гонец, стремительно помчался вперед.

Приближалась новая остановка в Танане, но жители этого местечка, во-время оповещенные о том, что им надо приготовить упряжку для следующего этапа, все еще не могли найти никого, кто бы в такую страшную вьюгу согласился сделать этот переезд, считающийся одним из самых тяжелых. Дорога здесь все время идет по извилистой, загроможденной глыбами льда реке Танане, и ехать по ней ночью, притом в снежную бурю, никто не решался.

Это узнала юная индианка Такетлана, жена Соломона Баско, уроженца Тананы. смелого молодого охотника. Самого его не было в это время в деревне, но Такетлана, узнав, в чем дело, тотчас побежала по смутно белевшей в темноте дороге, не обращая внимания на страшную вьюгу, которая слепила ей глаза и валила с ног.

Она нашла Соломона под горой, на берегу извилистой реки, где он ставил капканы на лисиц. Выслушав жену, он поспешно сложил снасти, быстро направился к деревне, и, когда, два часа спустя, к почтовой станции Тананы под'ехали сани с полузастывшим от холода Дудней Колландом, Соломон Баско был уже готов к дальнейшему перегону.

— И ты думаешь добраться до следующей станции, приятель, в такую темь и вьюгу? — взволнованным тоном спросил его один из толпившихся около Соломона жителей Тананы.

— Я не люблю, когда люди хворают, — лаконически ответил молодой индеец, — и я помогу доставить все, что им там нужно.

Закутав как можно тщательнее драгоценную посылку и простившись с женой, которая провожала его, бледная и серьезная, отважный индеец выехал из деревни, спустился к реке и стал медленно перебираться на другой берег. Родившись и выросши в окрестностях Тананы, Соломон великолепно знал все извилины, все опасные места неверной реки, но знал в то же время, каким гибельным может быть каждый недостаточно обдуманный шаг, каждое неправильно взятое направление. Одно неверное движение, — и ноги ездока попадут в ледяную воду, местами чуть только прикрытую тонким слоем льда, а воды, как известно, туземцы боятся больше всего, так как на крайнем

Севере достаточно даже слегка промочить ноги, чтобы неминуемо жестоко отморозить их.

Вот почему Соломон Баско так осторожно переезжал реку, с таким напряженным вниманием всматривался дальнозоркими глазами охотника в каждую впадину, в каждую трещину на льду.

Но вот коварная река уже позади, и сани мчатся по унылой снежной равнине. Нигде ни признака жизни; повсюду глубокий снег, и нет никаких преград снежной буре, которая бушует здесь с ужасающей силой.

Жители местечка Келланда, куда он должен был доставить посылку, ни одной минуты не сомневались в том, что, пока не прекратится снежная буря, свирепствовавшая в долине реки Тананы уже третий день подряд, никто не решится сделать эту трудную часть пути, и их изумлению не было границ, когда у в'езда в деревню показался поезд Соломона. С радостными криками они подбежали к нему, помогли молодому индейцу выйти из саней, — он окоченел и. еле держался на ногах, — и, взяв посылку, передали ее эскимосу Пэт-Ольсону, слава о котором, как об одном из искуснейших и неустрашимых ездоков на собаках, гремела по всей округе.

На долю Ольсона пришлась самая гористая часть пути, от Уонал-Колика до Исааковской вершины, где опасные спуски и непролазные снежные сугробы чередуются на протяжении всех пятидесяти миль. В зимнюю пору эта дорога считается одной из наиболее опасных во всей северной Аляске. Но со свойственной ему смелостью эскимос поборол все препятствия и в назначенный по расписанию час доставил посылку в Шатколик, где его сменил Леонард Сепалла.

От Шатколика, лежащего в ста шестидесяти пяти милях от Нома, начинается сплошное царство пловучих льдов, которые покрывают в зимние месяцы Берингово море и Нортонский залив. Местные власти требовали, чтобы Сепалла ехал вдоль берега, — немного более длинный, но зато гораздо менее опасный путь, — но Сепалла и слышать об этом не хотел. Полагаясь на ум и выносливость своих двадцати собак, он помчался прямо по ледяной равнине Нортонского залива, где к страшному, все усиливавшемуся вою урагана примешивался оглушительный треск сталкивавшихся пловучих льдов.

Тем временем паника в Номе все усиливалась. Ураганом было снесено большинство телеграфных столбов, и никто не знал, какая участь постигла смельчаков, вызвавшихся доставить спасительное лекарство. Эпидемия же, между тем, все развивалась. Жители городка толпились на перекрестках улиц, горячо обсуждая волновавший всех вопрос. Новые случаи заболеваний все учащались, а вакцина совсем уже приходила к концу. И вот настал, наконец, день, когда доктор Уэльс употребил в дело последнюю дозу… В самом тяжелом настроении отправился он к мэру города.

— Положение более, чем серьезное, — сказал он. — Если не удастся ликвидировать эпидемию здесь, в Номе, то она может распространиться по всей стране, и все одиннадцать тысяч жителей будут находится под угрозой смерти. Эта болезнь, опасная для белых, для эскимосов и индейцев в их условиях жизни безусловно смертельна. Необходима поголовная прививка, но если вакцина получится позже завтрашнего дня, то она будет уже бессильна остановить дальнейшее развитие заразы.

Взволнованный словами доктора, мэр немедленно сделал распоряжение оповестить всех местных жителей об острой необходимости найти охотников отправиться навстречу тем, кто вез из Венаны драгоценную посылку и кого погода могла задержать в пути.

К чести жителей Нома несколько человек из самых опытных ездоков на собаках, не теряя ни минуты, заложили свои сани и отправились в путь. Между ними были такие знаменитые чемпионы в этой области, как Чарли Рон и Гуннар Кассон. Этот последний намного опередил своих товарищей и на восемьдесят пятой миле от города встретил сани Леонарда Сепаллы, собаки которого совсем уже выбились из сил, а сам он едва мог произнести несколько слов. Но посылка была в полной сохранности. Гуннар Кассон взял ее в свои сани и помчался в обратный путь.

Вот, что он сам рассказывал об этой последней части пути.

«Немало трудных переездов и плохих дорог видел я в своей жизни, но хуже этих восьмидесяти пяти миль не запомню. Если бы не головной пес моей упряжки, Бальто, не доехать бы мне до Нома. Чутье у этой собаки удивительное. На гладком, как зеркало, льду залива, где ураган смел весь снег дочиста, где и помину не было о какой-нибудь дороге, Бальто ни разу не сбился с верного курса и к девяти часам вечера довез меня до Блюффа — маленькой деревушки на берегу Нортонского залива. Моя упряжка состояла из тринадцати длинношерстных собак. Проехав еще с полмили, я увидел Леонарда Сепаллу. Бедняга страшно мне обрадовался.

«Доехав с Сепаллой до первого домика Блюффа, мимо которого шла наша дорога, я передал его на попечение знакомого мне охотника и сначала подумал было внести посылку в теплое помещение, чтобы ее немного отогреть, но мороз все крепчал, было уже 32° ниже нуля, ураган все усиливался, и, боясь, как бы не пришлось задержаться дольше, чем я мог, я решил ехать в Ном, не теряя ни минуты. И, не заходя в дом, я помчался в обратный путь.

Памятник головной собаке упряжки Гуннара Кассона, доставившей драгоценный груз противотифозной вакцины в Ном, на Аляске, в самый разгар тифозной эпидемии. Памятник этот сооружен в центральном парке Нью-Йорка. На его открытие были выписаны из Нома Гуннар Кассон с его собакой „Бальто“, также фигурирующие на этой фотографии. Кассон одет в тот самый эскимосский меховой костюм, в котором он выезжал из Нома за вакциной.

«Было десять часов вечера. Начинался сильный снег, а мне надо было во что бы то ни стало добраться до Сафети — местечка, находящегося в тридцати пяти милях от Блюффа, — прежде, чем дорога сделается совсем уже не проезжей. Первые несколько миль я подвигался с максимальной скоростью и чувствовал себя очень бодро. Но холод был ужасающий и пронизывал меня до самых костей.

«Я благополучно доехал до того пункта, где в Нортонский залив вливается река Топкока. Тут я едва было не погубил своего верного Бальто. Не разглядев из-за сильного снега, который слепил мне глаза, что в одном месте поверхность льда была покрыта водой, я направил туда сани, и бедный Бальто попал передними ногами в воду. По счастью, вблизи оказался большой сугроб снега, в котором Бальто мог осушить свои мокрые лапы, и опасность отморозить их была таким образом устранена.

«Скоро начался под'ем на Топкокский холм. Северо-западный ветер дул теперь прямо в лицо, и, пока мы поднимались по оледенелому склону, я успел отморозить себе правую щеку. Спустившись с холма, мы опять попали на гладкую открытую равнину, где ураган бушевал совсем уж с чудовищной силой. Он слепил глаза, и я не мог видеть ни ближайшей к саням собаки, ни даже своей руки, которую держал почти у самого лица. Я ровно ничего не видел и, сознавая свое полное бессилие, полагался только на безошибочный инстинкт Бальто и остальных собак, которые, ни разу не останавливаясь, мчали меня по равнине.

«Необычайная сила урагана и полная невозможность ориентироваться в том, что меня окружало, заставили меня отказаться от мысли делать заворот на Сафети, где меня ждал следующий гонец, и я только после узнал, что в Сафети была получена телеграмма из Нома, в которой мне предлагали переждать в этом местечке бурю.

«За Сафети начиналась менее трудная дорога. Буря постепенно стихала, и только наступившая темнота затрудняла быстроту моего продвижения вперед. Я рассчитывал с наступлением рассвета наверстать потерянное время, но на беду две из моих собак, которые в предыдущую поездку сильно пострадали от холода, начали слабеть. Пришлось остановиться и тщательно укрыть их заячьими шкурками, припасенными на подобный случай. Я был вдвойне рад и за себя и за собак, когда увидел, наконец, вдали крыши Нома…»

Какой бурей восторгов, какими ликующими криками встретили жители Нома Гуннара Кассона. Этот день — 2 февраля 1925 года — навсегда останется незабвенным для них днем.

В 5 часов 30 минут пополудни маленькие санки Кассона остановились посреди городской площади, и полузамерзший, весь в снегу и инее, с налитыми кровью глазами, Кассой передал посылку подоспевшему к саням доктору, а сам, не отвечая на шумные приветствия окружившей его толпы, бросился прежде всего к Бальто, который еле держался на ногах и с трудом переводил дыхание.

Не отвечая на шумные приветствия толпы, Кассон бросился к Бальто и стал вытаскивать ледяные иглы из лап измученной собаки.

Бережно вытаскивал Кассон ледяные иглы из окровавленных лап измученной собаки, называл ее ласковыми именами и, только убедившись, что ни Бальто, ни остальные собаки не получили никаких особенно серьезных повреждений, передал их на попечение одного из стоявших в толпе товарищей, а сам согласился пойти отдохнуть и поесть.

С этого дня для доктора Уэльса и для всего медицинского персонала больницы начался период самой энергичной, активной борьбы со страшной эпидемией.

И после многих дней самой интенсивной борьбы доктор Уэльс об'явил, что эпидемия побеждена, что дальнейшему ее развитию положен предел.

Снова на всех перекрестках улиц толпились люди и громко и горячо о чем-то толковали, но теперь их голоса звучали бодро и весело, а лица улыбались счастливыми улыбками: грозная туча, столько времени висевшая над их страной наконец, рассеялась. А вскоре новые заболевания прекратились совсем.

В истории Аляски это героическое состязание людей со стихийными силами природы никогда не будет забыто. Никогда не будут забыты имена благородных смельчаков, которые сделали на собаках шестьсот шестьдесят пять миль в пять дней. Вполне сознательно и спокойно, отдавая себе ясный отчет в грозившей им опасности, эти люди боролись с ураганом, дувшим со скоростью восьмидесяти пяти миль в час, и прокладывали путь в царстве льдов и крутящегося снега, который слепил им глаза и заносил все дороги.

Семьсот миль на собаках.

На этой фотографии мы видим удивительное зрелище: собачью упряжку на фоне строющегося нью-йоркского небоскреба. Дело в том, что прошлой зимой известный ездок на собаках Джуэ Лафламм (канадский француз) задумал совершить рекордное путешествие на собаках из Канады до Нью-Йорка, на протяжении семисот миль по зимнему пути. Этот вид передвижения, разумеется, совсем необычен для улиц Ныо-йорка, где можно встретить лишь моторное движение. Естественно, что толпы любопытных нью-йоркцев останавливались поглазеть на любопытную «новинку».

Таинственный двойник.

Морской рассказ М. Сейлор.

I. Гость из моря.

Корабль, на который я впервые был приглашен в качестве капитана, стоял на якоре в Сиамском заливе, недалеко от устья большой реки, в ожидании далекого плавания.

Наступил чудный теплый вечер. Солнце заходило. Далеко на восток убегали тени, отбрасываемые мачтами, и реями. Кругом царила невозмутимая тишина. На воде не виднелось ни одной лодки, в воздухе — ни одной птицы, а в небе — ни одного облачка.

Я стоял один на палубе, и окружающая тишина захватила меня. Скоро в быстро наступившей тьме я перестал различать даже края острова. Бледные звезды загорались все ярче, и скоро весь небосклон засиял тысячами огней.

Положив руки на фальшборт, я стоял неподвижно, задумавшись. Я даже не заметил, как матросы прошли ужинать в камбуз. Звон колокольчика, призывавший к ужину, прервал мои мысли.

Спустившись в ярко освещенную кают-компанию, я увидел своих двух штурманов.

Мы принялись за ужин. Мне, как новичку очень не понравилось молчание, наступившее с моим появлением в каюте. И я первый нарушил тишину.

— Знаете ли, что за рифом в островах стоит какой-то корабль? При закате солнца я видел его мачты.

Старший штурман поднял от тарелки свое широкое лицо, обрамленное густой бородой.

— Что вы говорите, сэр! — воскликнул он. — Откуда он взялся?!

Я замолчал, а младший штурман, еще совсем молодой человек, как-то иронически улыбался.

Не в моем характере опрометчиво судить о мало знакомых людях или смеяться над ними. А на корабле я нашел именно такое отношение ко мне, и это сильно озадачило меня. Я, вообще, еще не знал, как буду относиться к моим подчиненным. Я только за несколько дней до этого был назначен капитаном, а они прослужили вместе уже восемнадцать месяцев.

Я заметил, что известие о скрывающемся за рифом судне заинтересовало старшего штурмана. Он высказал предположение, что, может быть, корабль этот ждет прилива, чтобы перейти к устью реки.

— Да, это так, — неожиданно заговорил младший штурман. — Корабль сидит глубже двадцати футов и записан в Ливерпульском порту. Он называется «Буревестник». Сто двадцать три дня шел из Кардифа с грузом угля.

Я взглянул на него с удивлением.

— Это мне сообщил капитан буксирного пароходика, когда подходил утром сюда, чтобы взять на берег наши письма, — добавил он.

Старший штурман начал было спорить, уверяя, что буксирник ничего не может знать, но я прервал его.

— Штурман Блэк, пока оставим это, поговорим о другом… Наша команда усиленно работала двое суток и должна отдохнуть. От семи часов вечера до часу ночи я буду сам стоять на вахте, в час меня сменит второй штурман, в четыре часа его место займет повар, а с шести часов будете стоять вы.

* * *

В этот вечер, стоя на вахте, я совсем не хотел спать. Во-первых, была чудная погода, а во-вторых, я чувствовал какое-то возбуждение, вызванное, вероятно, странным отношением ко мне моих помощников.

Мне захотелось выкурить сигару, и я спустился за ней в каюту. На корме все спали крепким сном. Я снова тихо вышел на палубу, босой и с сигарой в зубах.

Пройдя до кубрика, я услыхал доносившийся оттуда глубокий равномерный храп отдыхающих тружеников.

Якорный фонарь, висевший на фок-вантах, горел ярким светом.

Проходя на корму вдоль другого борта, я заметил, что веревочный трап был спущен за борт. Его, очевидно, забыли вытащить на палубу после ухода капитана буксирного пароходика. Меня несколько раздосадовало это упущение, но, вспомнив, что главным виновником являюсь я сам, так как сам утром держал вахту, я решил поскорей исправить эту оплошность.

Веревочный забортный трап обыкновенно очень легок, и вытащить его из воды совсем не трудно. Но едва я взялся за трап и потянул его к себе, как почувствовал, что точно кто-то держит его внизу.

Что за чудеса! Я смотрел на трап, но в нем не было ничего особенного. Почему же он так тяжел? Он точно замер в воде, как будто был крепко привязан внизу. Я посмотрел за борт. Невдалеке от конца трапа плавало что-то, похожее на большую рыбу. Внезапно вспышка фосфорического света осветила голое человеческое тело, которое судорожно дрожало на спящей воде. Человек одной рукой сжимал нижнюю ступеньку трапа. Он был весь хорошо виден, кроме головы. Сигара невольно выпала из моего рта и, сверкнув, с шипением упала в воду.

В этот момент человек поднял голову кверху, и я увидел, хотя и неясно, его бледное лицо. Я встал на запасную стеньгу, лежавшую подле меня, и, перевесившись за борт, старался ближе рассмотреть незнакомца.

Он не изменял своего положения, как бы боясь походить на человека и, видимо, не намереваясь подняться на корабль. Наконец, я решил заговорить.

— Что с вами? — опросил я повелительным тоном. Он, видимо, сильно заволновался.

— У меня судороги, — ответил он и затем робко прибавил: — Не надо никого звать на помощь.

— Я и не собираюсь, — возразил я.

— Вы один на палубе?

— Да, — ответил я.

Он слегка заколебался, точно желая выпустить трап и уплыть, но затем, видимо, раздумал.

— Я думаю, что ваш капитан уже спит?

— Нет, он не спит, — сказал я.

Он смолк. Очевидно, ему было очень тяжело на что-то решиться, он боролся с собой и колебался. Я не мог больше заставлять его страдать, надо было вызвать его на об'яснение.

— Я и есть капитан, — сказал я.

Из воды показалась другая рука и тоже ухватилась за ступеньку трапа.

— Меня зовут Вилькинс. — Голос его теперь был решителен и спокоен.

— Вы, должно быть, отличный пловец, — заметил я.

— Да… я лежу в воде с семи часов, — ответил он, — для меня остается два выхода: выпустить трап и плыть, пока не утону от истощения сил, или же подняться на ваш корабль.

Очевидно, это был молодой человек с большим запасом силы, мужества и самообладания. Хотя я был тоже молод, но все-таки не хотел поступать опрометчиво и тщательно обдумывал, что сделать. Наконец. я решился. Он внимательно следил за мной, видимо, ловя мои мысли.

От воды отделилось голое тело. Незнакомец стал быстро влезать по трапу. Я отошел от борта: надо было принести ему какую-нибудь одежду. Перед тем, как войти в каюту, я остановился на палубе и прислушался. Все, очевидно, спали.

Взяв из своей каюты легкий, серый фланелевый костюм, я вышел на палубу.

Голый человек сидел у грот-люка. Я подал ему костюм. Он взял его, не говоря ни слова, и быстро оделся. Теперь, одетый, как и я, он шел за мной, точно мой двойник. Мы двигались к корме, молча и тихо.

II. Драма на «Буревестнике».

— Что же вы мне расскажете? — спросил я, сам не узнавая своего голоса, и, взяв лампочку из нактоуза компаса, осветил его лицо.

На вид он был лет двадцати пяти, хорошо и сильно сложен. У него был высокий лоб, короткие волосы, круглый выдающийся подбородок и резко очерченные губы. Его светло-серые глаза лихорадочно блестели из-под черных густых бровей. Общее выражение лица было сосредоточенно и вдумчиво. Но, что меня особенно поразило, — он необыкновенно походил на меня.

Легкий крик изумления невольно вырвался у меня. Я поставил лампочку обратно в нактоуз.

— Там, за рифом, корабль, — прошептал он.

— Да, «Буревестник». А вы знаете кого-нибудь из наших? — спросил я.

— Нет, не знаю. Я младший штурман с того корабля… To-есть я был им… — поправился он.

— Там что-нибудь случилось?

— Да, я убил человека, — чуть слышно прошептал он.

— Что вы говорите! Сейчас?

— Нет, во время рейса… Несколько недель тому назад. На 39° южной широты.

— В припадке гнева? — мягко спросил я, стараясь внушить ему доверие к себе.

Он стоял передо мной в моем костюме, и мне начинало даже чудиться, что я стою перед собственным отражением. Время и перенесенные страдания уже успели несколько смягчить для него ужас его поступка; я острее ощущал этот ужас. Он заметил впечатление, произведенное на меня его словами, и снова заговорил.

— Не правда ли похвальный поступок для уроженца Плимута? — прошептал мой двойник с горькой улыбкой.

— Вы из Плимута?! — Мне сделалось почти жутко: он оказался моим земляком.

— Мой отец учитель в Плимуте, — снова заговорил он. — И меня скоро увидят перед судом. Этого не должно быть. Кто знает… Ну, да не стоит об этом говорить…

Я видел его страдания и понимал, что передо мной стоит невольный убийца, который боится, чтобы я не принял его за обыкновенного преступника.

— Стоит, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Говорите.

— Это несчастье произошла, — начал он, — когда мы работали при постановке фока и при взятии рифов в темноте. Да, все это случилось из-за фока…

«Разыгрался страшный ураган. Только один парус держался против сильного ветра. Это продолжалось несколько дней подряд. Работа была серьезная и очень трудная. При вытягивании фок-шкота старший штурман вое время делал мне грубые и неуместные замечания. Нужно вам сказать, что я был уже страшно измучен продолжительной работой, не имея ни минуты отдыха в борьбе с бушующей стихией. Мои нервы были напряжены до последней степени. Примите еще во внимание и то, что наше судно глубоко сидело в воде…

«Наконец, одно пустое, придирчивое и грубое замечание в такой момент взбесило меня, и я ответил ему дерзостью. Он бросился на меня, как раз'яренный бык, и нанес мне удар. Я ответил тем же. Ослепленные злобой, мы не видали, что к нам приближалась громадная волна. Матросы, заметив ее, бросились на ванты. Я же не думал в этот момент об опасности, а, схватив своего противника, тряс его, как крысу. Матросы кричали нам с вант о приближающейся беде, но все было напрасно… Затем что-то упало сверху мне на голову. После рассказывали, что почти целые десять минут не было ничего видно, кроме трех мачт, паруса, поставленного уже мною на фок-мачте, да кормы корабля: все скрылось под водой и пеной. Было почти чудом, что мы уцелели. Матросы нашли нас на носу корабля под обломками и обрывками снастей. Меня нашли лежащим, на моем противнике. Я крепко вцепился в него руками, а он был уже весь черный: я задушил его…

«Между тем, буря продолжалась. Ветер все сметал с пути, волны яростно перекатывались через палубу. Казалось, что пришел последний наш час… Безумие и ужас охватили нашу команду, в особенности молодежь. Двое матросов сразу поседели. Я удивляюсь теперь, почему матросы не бросили меня, как убийцу, за борт, а вместо этого с трудом высвобождали меня, лежавшего без сознания, от моего мертвого противника.

«Когда я очнулся, то услыхал завывание ветра, страшные удары волн о борта и палубу корабля, скрип досок и голос капитана. Он стоял передо мной и пристально глядел на меня.

„Матросы кричали нам о приближающейся волне, но напрасно. Я схватил своего противника за горло и тряс его, как крысу…“.

«— Штурман Вилькинс, вы убили человека и потому не можете быть моим помощником и штурманом корабля „Буревестник“, — отрывисто произнес он».

Несчастный штурман замолк.

Я стоял, опираясь рукой об угол кают-компании, в двух шагах от него. Мне кажется, что если бы в это время нас увидал мой старший штурман, он бы подумал, что видит своего капитана в двух экземплярах, — так мы были похожи друг на друга в этот момент.

Меня охватило беспокойство. Каждую минуту на палубу мог кто-нибудь войти.

— Лучше будет, если вы спуститесь сейчас в мою каюту, — сказал я, направляясь к ней.

Мой двойник последовал за мной. Наши босые ноги неслышно ступали по палубе. Я впустил его в каюту и осторожно запер дверь, затем прислушался. Было около часу ночи. Разбудив младшего штурмана, я возвратился на палубу, ожидая, когда он придет сменить меня на вахте.

— Нет ни малейшего признака ветра, — сказал я, когда штурман появился на палубе.

— Никакого, капитан. Да, кажется, и не предвидится, — подтвердил он.

— Прекрасно, только за этим вы и должны следить.

— Есть, сэр.

Я прошел взад и вперед по корме. Штурман стоял лицом к носу корабля, положив руки на бизань-ванты. Я вернулся к себе в каюту.

III. Вплавь — за жизнью.

Было по-прежнему тихо; доносился лишь легкий храп старшего штурмана. В моей каюте над столом ярко горела лампа. На столе стоял подарок любезного корабельного поставщика — букет цветов. Это были последние цветы: нам уж больше не придется увидеть их в течение трех месяцев…

Даже при свете висячей лампы трудно было заметить моего несчастного гостя: он стоял, укрывшись моим пальто.

— Мне показалось, что кто-то ходит около каюты, и я спрятался, — прошептал он чуть слышно.

— Никто не смеет войти сюда без моего позволения и не постучавшись, — сказал я тихо.

Он с благодарностью взглянул на меня и слегка поклонился. Теперь я мог как следует разглядеть его. И, удивительное дело, до чего он был похож на меня! У нас был одинаковый рост, только он был пошире меня в плечах, да грудь у него была выше. Но эти мелочи сглаживались одинаковым костюмом.

— Вы все-таки не рассказали мне, каким образом вы очутились у трапа нашего корабля, — сказал я.

Едва слышно, временами прислушиваясь к чему-то, начал он снова рассказ о своих злоключениях.

«…Когда „Буревестник“ был около Явы, я уже успел обо всем передумать. Прошло шесть недель, как я сидел, запертый в каюте. Мне не позволяли ничего делать, даже читать. Вечером меня выводили погулять по корме. Тяжело мне было уходить обратно в каюту, особенно в тот вечер, когда показалась Ява.

«Я помню, что еще до темноты мы уже близко подошли к берегу. Я заявил, что хочу говорить с капитаном. Когда мне приходилось перед этим видеть капитана, я замечал, что он был совершенно болен. Он старался всегда отводить глаза куда-нибудь в сторону. Он, очевидно, сознавал, что корабль обязан мне своим спасением, что в тот ужасный момент урагана очень важно было поставить фок, без которого корабль, с голыми мачтами, неминуемо пошел бы ко дну. И этот фок был поставлен мной, которого ожидала, может быть, виселица…

«Когда я выразил желание говорить с капитаном, ему сообщили об этом. Придя в мою каюту, он встал около двери и молча смотрел на меня. Не медля долго, я передал ему свою просьбу: не запирать на эту ночь мою каюту. Он мрачно вышел, не сказав мне ни слова. Я знал, что в эту ночь корабль войдет в Зонд[10] и будет в двух-трех милях от берега Явы. Больше я ничего не хотел. Ведь я когда-то получил первый приз за плавание в спортивной школе Плимута…

«„Как поступит капитан?“ — эта мысль, как камень, давила мне мозг. Но он никак не поступил пока. В эту и следующие ночи дверь моей каюты запиралась.

«Мы очень медленно проходили через Яванское море[11], нас сносило течением около Каримата девятнадцать дней. Наконец, уже сегодня, „Буревестник“ стал на якорь здесь, в заливе.

«Матрос принес мне ужин и, уходя, оставил дверь незапертой. Я ждал, что он вернется ее закрыть. Нет, все было тихо… Я боялся подойти к двери, боялся дотронуться до нее… Вдруг она откроется! Тогда я все потеряю…

«А, может быть, капитан..? Ах, не все ли равно! Скорее ужинать…

«Я быстро ел, уничтожая все принесенное до последней крошки, как будто ужинал в последний раз, и все посматривал на дверь.

«Наконец, я встал… и вдруг решил выйти на корму. Я глубоко вдыхал свежий береговой воздух, приносившийся с гор, и жадно глотал его. Все было окутано непроницаемой темнотой. И неопределенная, неясная, неизвестная жизнь, ожидавшая меня, встала передо мной. Сзади осталось тяжелое, хотя и невольное преступление. Надо уйти от него, найти новую жизнь и новых людей — или погибнуть. Я быстро нагнулся, скинул туфли и бросился в море.

«Подо мною всколыхнулась вода, послышался всплеск, блеснули искры и запрыгали звезды. Резкий крик раздался сзади. Слышались слова: „Он пропал! Скрылся“… „Шлюпки на воду!“… „Он сошел с ума…“.

«Я плыл уверенно и сильно. Такой пловец, как я, не скоро утонет… Я благополучно достиг первого пустынного рифа раньше, чем шлюпки отошли от борта, и слышал, как они гребли в темноте, кричали, звали меня, но спустя несколько минут все стихло.

«Я сел на камень. Тьма еще ближе, чем на корабле, обступила меня. Я задумался. Я хорошо знал, что при первых лучах солнца они снова примутся меня искать. Сколько бы я ни старался, я не нашел бы убежища, где мог бы укрыться от преследователей. Наконец, я снял всю одежду, связал ее в узел и, привязав к нему камень, бросил в море. Не правда ли, это было безумие?.. Но я вовсе не хотел топиться. Я решил плыть, пока не выбьюсь из сил. Согласитесь, что это совсем не то, что сойти с ума и утопиться.

«Я приплыл к другому островку. С него-то я и увидел ваш фонарь, зажженный на вантах. Я весь задрожал от охватившей меня радости, я не мог оторвать глаз от этого фонаря. Это светилась вдали новая жизнь.

«Как я доплыл до корабля, я не помню. Помню только безумную радость, которая охватила меня, когда я увидел трап, спускавшийся с борта. Впрочем, эта радость быстро сменилась боязнью: как встретят меня здесь?.. Мною снова овладело отчаяние».

Он вдруг замолчал. Мы услыхали над нашими головами тяжелые шаги, затем они смолкли. Я закрыл бортовой иллюминатор и завинтил его наглухо.

— Кто это ходит над нами? — шопотом спросил Вилькинс.

— Мой второй штурман, но о нем я знаю не больше, чем вы.

Я рассказал ему, как я поступил на корабль и был назначен капитаном, не зная ни корабля, ни команды. В несколько дней я еще не успел узнать моих людей. Нам предстояло далекое плавание. Нужно было отправляться в Европу.

— Но ваш трап!.. — прошептал Вилькинс после долгого молчания. — Кто бы мог надеяться найти трап за бортом корабля, стоящего на якоре? Я очень плохо чувствовал себя, потому что измучился еще на «Буревестнике», а потому и не мог плыть дальше цепей, на которых висел ваш руль…

«Но в моей руке очутилась ступенька трапа, я немного поднялся. И вдруг на меня опять напало сомнение. А когда я увидел голову человека, глядевшего за борт, у меня, быстро мелькнула мысль, что нужно оставить трап и плыть снова. Но я не переменил положения.

«Вы точно ждали меня на борту, чтобы остановить мою безумную попытку плыть, дальше. Когда я спросил вас о капитане, то я это сделал для того, чтобы узнать вас. Я не знал, что скажу дальше. Вы поняли меня, почувствовали борьбу, которая мучила меня. И я двинулся на борт по трапу».

Он глубоко заглянул мне в глаза, как бы спрашивая, не раскаиваюсь ли я. Потом он долго молчал.

Я вывел его из тревожного раздумья, сказав ему спокойным шопотом:

— Влезайте-ка вот на эту койку. Вам пора и отдохнуть. Спите спокойно и не тревожьтесь. Я помогу вам. Ну вот, так-то лучше.

Говоря это я помог ему влезть на койку. Измученный штурман, действительно, нуждался в посторонней помощи. Я приподнял его за ноги и подкинул на койку. Она была расположена высоко, над двумя рядами ящиков. Бедняга упал на нее, как камень, потом повернулся, лег плашмя на спину и закрыл глаза руками. Я несколько минут смотрел на него, а затем задернул зеленые суконные занавески, подвешенные на медных прутьях. И сам тяжело опустился на софу. Видимо, я был утомлен и, главным образом, нравственно: меня измучил рассказ этого несчастного. Было уже три часа утра, но спать я не хотел. Я сидел, как расслабленный, глядя на занавески…

IV. Тревожное утро.

Вдруг раздался настойчивый стук. Я сразу не мог сообразить, где стучат. Едва придя в себя и еще ничего не соображая, я ответил:

— Войдите.

Вошел стюарт (каютный слуга) с подносом в руках: он принес мне утренний кофе.

Думая, что он меня не видит, я громко крикнул:

— Сюда, я здесь.

Стюарт поставил поднос на стол перед софой и тихо произнес:

— Я вижу, сэр. Доброе утро, сэр.

Я чувствовал на себе его удивленный, испытующий взгляд и не решался посмотреть на него. Он должно быть, недоумевал, зачем мне понадобилось задернуть занавески у койки, когда я сам спал на софе. Он вышел, оставив дверь, по обыкновению, полуоткрытой, на крючке.

Я слышал, как команда мыла палубу. С вахты ко мне не шли: меня бы тотчас же известили о малейшем ветерке; очевидно, попрежнему стоял мертвый штиль. Меня вдвойне раздражали этот долгий мертвый штиль и навязчивое любопытство стюарта: он опять неожиданно появился в дверях каюты. Я быстро как лунатик, вскочил с софы и сердито крикнул:

— Что вам нужно?

— Я хотел закрыть ваш иллюминатор, сэр: матросы моют палубу.

— Он закрыт, — краснея, ответил я.

— Есть, сэр.

Однако, стюарт продолжал стоять и, видимо, что-то искал глазами и соображал. Затем он спросил обыкновенным голосом:

— Могу я войти и взять пустую чашку?

— Конечно, — коротко ответил я и повернулся к нему спиной, когда он выходил из каюты.

«Следует показаться на палубе», — подумал я. Конечно, я мог этого и не делать, но мне нужно было рассеять возможные подозрения. Но как оставить каюту? Оставить ее открытой я не решался, а запирать не хотел: это могло показаться странным.

Выйдя из каюты, я увидал вблизи кормы моих помощников. Старший штурман, в больших резиновых сапогах, стоял на середине трапа, ведущего с кормы на главную палубу, и что-то говорил младшему. Увидав меня, младший штурман обратился с приказаниями к команде, а старший штурман быстро спустился вниз и подошел ко мне с приветствием:

— С добрым утром, капитан…

Странное выражение мелькнуло в его глазах; меня это кольнуло. Не рассказал ли им стюарт?.. Может быть, он принял меня за пьяницу, который пил целую ночь и заснул на софе. Он не успел сказать еще что-либо, как я приказал:

— Вытянуть брасы! Реи выправить на фордевинд. Надо кончить раньше, чем команда пойдет завтракать.

Это была моя первая команда здесь. Я стоял на палубе и следил за исполнением работ.

Во время завтрака я почти ничего не ел и сидел, как на горячих угольях. Видя мое беспокойство, штурмана воспользовались первым предлогом, чтобы скрыться из кают-компании.

Я остался один. Беспокойство не оставляло меня; я все боялся чем-нибудь выдать присутствие несчастного беглеца. Он вызывал во мне глубокую симпатию, а его участь трогала меня. Я чувствовал, что жизнь его в моих руках, и надеялся его спасти. Я напряженно думал об этом, но мои мысли путались. Наконец, я встал и вышел.

Вернувшись в свою каюту, я несколько минут сильно тряс моего друга, чтобы разбудить его. Он открыл глаза.

— Все обстоит благополучно, — прошептал я. — Но вам следует сейчас спрятаться в ванную комнату.

Он скрылся в ней тихо, как дух. Я позвонил стюарту и, строго глядя ему в глаза,

приказал убрать как можно скорее мою постель и каюту, пока я буду брать ванну.

— Есть, сэр, — ответил оторопевший стюарт и побежал за щеткой и тряпкой.

Я сидел в ванне, шумно плескаясь и насвистывая веселые мотивы. Вилькинс сидел, согнувшись, в углу ванной комнаты, с низко опущенной головой.

Когда я, оставив его в ванной, вошел в каюту, стюарт уже окончил уборку. Послав за старшим штурманом, я занялся с ним делами. По его лицу было заметно, что он наблюдает за мной. Заметив это, я старался дать ему возможность лично убедиться, что в каюте, кроме нас, никого нет. Когда мы кончили наши дела, штурман вышел.

Теперь я снова впустил моего «пассажира» в спальню. Он сел на низкий складной стул, а я закрыл его моим пальто. Мы сидели и слушали, как стюарт ходил в ванную, заходил в салон, наливал воду в графин и менял ее в цветах. Наконец, он вышел, повернув ручку двери, и она захлопнулась.

Я все сделал, чтобы скрыть от людей моего двойника. Теперь мы могли вздохнуть свободнее. Мой товарищ чувствовал себя лучше и откинул скрывавшее его пальто. Я сидел за письменным столом, а он — сзади меня, около двери. За дверью раздался голос:

— Простите, пожалуйста, капитан…

— Что? — протянул я, впиваясь неподвижным взглядом в моего товарища, который мгновенно выпрямился.

— К нам подходит шлюпка с корабля, капитан.

— Прекрасно, перебросьте трап за правый борт, — ответил я.

Я не сказал ни слова моему гостю и решительно вышел на палубу.

V. Охота продолжается.

Капитан «Буревестника» ждал меня. Он был среднего роста. Его розовое лицо, с синим оттенком под светло-голубыми глазами, было покрыто веснушками и почти все обрасло рыжей бородой.

Я принял его холодно, но вежливо.

Когда мы уселись в кают-компании, капитан стал рассказывать мне о перенесенной буре. Я внимательно и терпеливо выслушивал его, как будто узнавал эту историю в первый раз.

Вошел стюарт с подносам, на котором стояли бутылка вина и стаканы.

— … А сегодня вот опять: страшно горячая была работа. С самого восхода солнца осматривали острова вокруг.

Мне хотелось, чтобы, мой двойник, сидевший у меня в спальне, слыхал наш разговор с капитаном.

— Будьте добры, говорите погромче, — сказал я, — я плохо слышу.

— Ого, вы такой молодой и уже глухой! — воскликнул он.

— Да, — коротко ответил я.

Повысив голос, он продолжал расказывать:

— … Случилось это два месяца тому назад. И происшествие стало уже забываться, как вдруг — этот побег молодого человека. Что бы вы сказали, если бы это случилось на вашем корабле?.. Я думаю, что обязан заявить о всем, об'яснив убийство помешательством. Как только мы прибудем в порт, я напишу об этом хозяевам.

— Если вы не найдете его к утру завтрашнего дня, — согласился я хладнокровно, — Разумеется, живым.

Он промычал что-то в ответ, но я не мог разобрать, что именно, и потому, наклонясь к нему, подставил ухо.

Тогда он закричал:

— До материка, до берега от «Буревестника» не меньше двенадцати километров!

— Да, около того, — ответил я.

— От нас до вашего корабля никак не больше трех верст, — сказал капитан «Буревестника» многозначительно.

Недостаток внимания и участия к нему с моей стороны об'яснялся той непреодолимой неприязнью, которую я почувствовал к капитану с первых же его слов. К тому же меня сильно беспокоила участь моего двойника. Капитан, не внушавший к себе доверия, стал вдруг внимательно и зорко рассматривать столовую, вглядываясь так пристально в каждую вещь, как будто искал на ней чьих-то следов. Я догадывался о его намерении, и гнев все более и более охватывал меня, а он пытливо поглядывал на меня своими прищуренными глазами.

— Я считаю, что от нас до вашего корабля не более трех верст. Никак не более… — проговорил он таким тоном, что я невольно взглянул на него.

— Да, но в такую ужасную жару и этого довольно, — сказал я, стараясь вложить в мой тон побольше сочувствия.

Мы снова умолкли. Мой любезный тон его не тронул, так как, повидимому, он уже понял меня и не ждал от меня содействия. Я внимательно следил за ним, стараясь при этом не выдавать себя. Его сосредоточенность пугала меня. Догадываясь о намерениях капитана, я решил сам предупредить его. Это было для меня гораздо выгоднее, тем более, что я уже заметил, как его глаза бегали от одной затворенной двери кают-компании к другой.

— Прекрасная каюта. Неправда ли? — вдруг спросил я совершенно неожиданно… У меня отлично все приспособлено. Вот, например, посмотрите…

С этими словами я быстро встал, взялся за ручку двери ванной и внезапно открыл ее. Он сделал быстрое движение.

— Это моя ванная комната, — сказал я.

И опять свободным движением закрыл дверь.

Все это было сделано так неожиданно, быстро и непринужденно, что капитан «Буревестника» едва ли что увидал.

Затем я вежливо пригласил его осмотреть мои помещения, стараясь показать, что я всем очень доволен. Он должен был встать, чтобы все осмотреть. Он пытливо разглядывал, искал, не отозвавшись ни словом, хотя бы из вежливости.

— А теперь я покажу вам мой кабинет и спальню, идемте, — сказал я как можно громче и перешел в салон-столовую, а потом в спальню.

Он шел за мной и внимательно осматривал все кругом. Я напряг все силы и спокойно играл свою роль, как искусный актер.

Я показал ему все, что его интересовало. Мы побывали в каютах штурманов, были в парусной, кладовой и даже в лазарете, который помещался под кормой, в небольшом, очень низком помещении.

Когда я все показал ему и мы поднялись на палубу, то втайне я с облегчением вздохнул, но с достоинством проводил моего коллегу до самого трапа. Уже ступив на него, он вдруг остановился и странным, как будто виноватым тоном проговорил:

— Я хотел вам сказать… вы… вы… не должны думать о том…

Капитан «Буревестника» был скрытным и недоверчивым человеком, но все-таки я заметил, что он потрясен, почти убит.

Я не хотел ни с кем говорить о посещении капитана с «Буревестника». Однако, старший штурман выбрал момент и вызвал меня на разговор.

— Этот капитан, видимо, прекрасный человек, — заговорил он, подходя ко мне. — Его матросы рассказывали нашим удивительную историю, случившуюся у них на корабле. Я думаю, что вы слышали ее от самого капитана?

— Да.

— Страшная история. И всего нелепее то, что матросы того корабля уверяют, что их сбежавший штурман находится у нас. Они твердо в этом уверены. Вот нелепость-то!

Мы прохаживались по корме. Никого из матросов не было на палубе, так как было воскресенье.

— Здесь, капитан, вышло даже некоторое недоразумение. Наши матросы оскорбились. Да и действительно! — такие слухи. Хорошенько поразмыслив, пожалуй, ведь, и согласишься с ними. Не следует ли осмотреть угольную яму и поискать его там?.. Ведь он почти разбойник в глазах своего капитана. Я не думаю, чтобы он утопился. Как вы думаете, сэр?

— По-моему, ничего нельзя здесь предполагать наверное, — спокойно ответил я.

— Вы ничего не имеете против того, чтобы хорошенько поискать у вас на корабле?

— Конечно. Буду напротив, очень рад, если вы его найдете.

Затем я отправился к моему другу-двойнику, чтобы поделиться с ним впечатлениями сегодняшнего дня. Теперь положение становилось еще опаснее, после того, как матросы узнали эту историю. Поимка беглеца произвела бы скандал.

VI. Пассажир, спрятанный капитаном.

Когда я вошел к себе, стюарт накрывал на стол...

— Вы слышали что-нибудь? — был первый мой вопрос, когда мы очутились одни, в безопасности.

Вилькинс ответил мне самым задушевным шопотом:

— Слышал, слышал!..

В это время послышались шаги в кают-салоне и стук в мою дверь.

— Ветер на море достаточно окреп, чтобы итти под парусами, капитан.

— Позовите всех на палубу, — отдал я приказание через дверь, — я сейчас буду там сам.

Мы переглянулись. Взгляд Вилькинса говорил, как доволен он, что мы сейчас будем отходить от места, где он испытал столько мучительных и тяжелых переживаний. Ему, видимо, хотелось побыть со мной после этой радостной вести. Но долг призывал меня.

Я вышел на палубу. Ознакомившись со всеми необходимыми приготовлениями и найдя все в порядке, я отдал приказание, и мы снялись с якоря.

В первый раз я вел этот корабль. Чувства тревоги и радости чередовались во мне, Я чувствовал, что за мной следят, порой терялся и делал промахи. То, что раньше я делал легко, теперь меня затрудняло. Но в то же время я не чувствовал себя одиноким среди всех этих чужих мне людей: невольно мои мысли обращались к спрятанному другу, и мне казалось, что мы командуем вместе.

На второй день по выходе нашего корабля я шел в туфлях с палубы и остановился в дверях буфетной. Стюарт что-то делал, обернувшись ко мне спиной. Я окликнул его.

Услыхав мой голос, он вздрогнул всем телом. Его охватил такой ужас, как будто он увидел меня выходящим из могилы. Руки его вздрогнули, чайная чашка упала у него из рук и разбилась.

— Что с вами, Джемс? — спросил я удивленно.

Он был совершенно растерян и тупо глядел на меня.

— Простите, пожалуйста, это вы… — слабо пролепетал он.

— Конечно, я, — ответил я с удивлением.

— Я полагал, что вы в вашей каюте.

— Как видите, я здесь.

— Нет, сэр, я слышал, как вы ходили там минуту тому назад. Я вас уверяю, и… Это так страшно, так страшно… Кажется, я даже видел вас…

Оставив стюарта, я прошел в свою каюту, но ничего не сказал об этом моему двойнику. Что удивительного, если он хотел расправить онемевшие от неподвижности члены, встал и случайно стукнул чем-нибудь или подошел к иллюминатору, чтобы посмотреть на море.

Вилькинс казался больным и разбитым, но держался, как истый джентльмен, и, владея собой, сохранял наружное спокойствие. Большею частью он сидел в ванной, находя это место более безопасным, так как туда никто не входил после того, как стюарт оканчивал ее уборку. Иногда он сидел на полу, прижав колени к груди, а иной раз я находил его сидящим на складном парусиновом стуле. Ночью он скрывался в мою постель, и мы шептались с ним под равномерные шаги вахтенного, который ходил над нашими головами по палубе. Питался он консервами, которые случайно оказались в ящиках моего кабинета и спальни. Иногда мне удавалось принести ему сухарей с нашего стола.

На четвертый день по выходе из порта мы были в восточной части Сиамского залива и беспрерывно лавировали с галса на галс, желая спуститься на юг, при тихом бризе, по гладкому, как стекло, морю.

В этот несчастный день мы, как и всегда в это время, сидели за вечерним столом в кают-компании. Стюарт, которого я уже почти ненавидел, поставил нам на стол принесенные блюда и выбежал вон. Скоро он зашел опять, но, вспомнив, что моя куртка, промокшая от налетевшего шквала, сохнет снаружи, быстро выбежал и вновь вернулся с нею. Ничего не подозревая, он сделал шаг по направлению к моей спальне. Я не мог больше владеть собой.

— Джемс! — заревел я во весь голос.

Все так и подпрыгнули, а младший штурман постучал себя пальцем в лоб. намекая стюарту, что у капитана «не все дома».

— Есть, капитан, — торопливо повернувшись ко мне, пробормотал весь бледный стюарт…

Этот невызванный ничем окрик и моя придирчивость, казалось, утверждали его в мысли о моей ненормальности.

— Куда вы несете эту куртку?

— В вашу спальню, сэр.

— Разве надвигается другой шквал?

— Не могу вам сказать наверное, сэр. Если угодно, я пойду, посмотрю.

— Нет, не нужно.

Штурмана не поднимали глаз от своих тарелок, а губы их судорожно шевелились.

— Джемс! — заревел я во весь голос. — Куда вы несете куртку?

Я думал, что стюарт, повесив мою куртку, уйдет. Вдруг стюарт отворил дверь в ванную комнату.

— Конец, — быстро промелькнуло в моем мозгу.

У меня сдавило горло. Я ждал, что раздастся дикий крик… Хотел встать, — и не мог. Все замерло, не слышно было ни одного звука. Я никогда раньше не переживал такого жуткого момента… Не знаю, что бы я сделал, если бы через минуту слуга не вышел спокойно из ванной и, затворив за собою дверь, не стал спокойно вблизи стола, ожидая приказаний.

Я положил нож и вилку и бессильно откинулся на спинку стула. У меня кружилась голова. Немного погодя я мог спокойно заговорить. Я отдал распоряжение старшему штурману, чтобы он сам без меня сделал поворот корабля на другой галс в восемь часов.

— Я не выйду на палубу, — сказал я, — думаю лечь отдохнуть. И прошу не беспокоить меня до полуночи, если ветер не переменится.

Тихо войдя в свою каюту, я зажег лампу, так как там было темно, и с минуту не решался осмотреться кругом.

Наконец, я увидал своего друга. Он стоял, как трость, в узком проходе передней моей спальни. Этому трудно было поверить, но, однако, это было так. Он поднял руку, заметив мой испуг.

— Фу!.. Как счастливо обошлось, — взволнованно произнес он.

— Я сам не ожидал, — ответил я.

— Я слышал, как стюарт входил сюда, и едва успел скрыться, — шептал он мне на ухо. — Он только отворил дверь и просунул голову, чтобы повесить куртку…

— Я никак не мог предупредить этого, — прервал я его, волнуясь.

VII. Корабль и пассажир меняют курс.

— Да… помолчав, сказал он, как бы заключая этим свои размышления. — Так нельзя больше…

Я поглядел на него с некоторой боязнью.

— Вы должны высадить меня. Ничего не остается больше делать… Нет, не говорите! Неужели вы думаете, что я страшусь того, что ждет меня там?.. Тюрьма, виселица? Все, что угодно! Как я явился ночью из воды, так я должен уйти обратно… Вы должны все понять… Ведь вы понимаете?

Я подтвердил, что понял его. Неужели это неизбежно! Мне было стыдно за себя, но я ничего не нашел лучшего ответить… Ведь этим я как бы гнал его с корабля.

— Но это не должно произойти раньше следующей ночи, — проговорил я, — сейчас корабль идет галсом от берега, и ветер может заштилеть.

— Это все неважно… главное, вы понимаете меня… — он замолчал и глубоко ушел в свои размышления. Я не хотел мешать ему и вышел из каюты на палубу.

Старший штурман мерно шагал по ней. К его изумлению, я сделал поворот корабля на другой галс. Я, конечно, не поступил бы так, если бы не спешил выбраться из заснувшего залива.

Восточная часть Сиамского залива вся испещрена островами. Некоторые из них лежат одиноко, другие — группами. На голубом фоне высокого отдаленного берега они кажутся серебряными пятнами, темно-зелеными куполами или кустами на тихой воде. Плавание здесь опасно: у островов прячутся подводные рифы, точно подстерегая корабль.

Но мы шли, держась взятого курса. Шли всю ночь, утро…

Я и в обед не отдал приказания относительно перемены курса. Старший штурман уныло молчал, подергивая длинные рыжие усы, смущенно и недоверчиво поглядывая на меня.

— Мы почти совсем не шли серединой залива, — спокойно заметил я, — и мне хочется узнать, не будет ли к вечеру берегового ветра.

— Что вы, капитан!

Вы намерены искать ветра в такой темноте, среди опасных рифов и подводных скал?

— А если у нас не будет постоянного берегового ветра? Надо же его искать.

После обеда я пошел в свою каюту отдохнуть. Мы с моим двойником погрузились в рассматривание карты Сиамского залива, разложенной на моей постели.

— Там, — сказал я, показывая, — должен быть остров Коринг. Я глядел на него с самого восхода солнца. Он состоит из двух возвышенностей и низкого мыса и, должно быть, обитаем. На берегу видна, кажется, речка с рыбацким поселком. Мне кажется, что это самый удобный для вас случай.

— Все равно. Коринг, так Коринг, — согласился он со мной.

Мой друг снова углубился в морскую карту, внимательно изучая ее.

— Я обогну южный мыс, — сказал я Вилькинсу, — если буду держаться этого курса, не раньше захода. Я буду держаться под всеми парусами, как можно ближе к берегу, на расстоянии не более полумили.

— Будьте осторожнее, — прошептал Вилькинс тревожно.

Я не в состоянии был больше оставаться в каюте. Участь моего друга была решена. Все теперь зависело от удачи и нашей осторожности.

Я вышел на палубу.

— Пошлите пару матросов открыть на корме два бортовых иллюминатора, — коротко сказал я младшему штурману.

— Открыть на корме бортовые иллюминаторы! Но для чего же, капитан?

— А просто для того, что я приказываю. Открыть и хорошенько закрепить.

Штурман покраснел и отошел. Я видел, как он передал мое распоряжение плотнику.

Перед вечерним чаем я пошел к моему другу. Он сидел так спокойно, что я удивился. Ровным, тихим шопотом начал я передавать ему свой план.

— Я буду держаться как можно ближе к берегу. Затем сделаю поворот. До этого я помещу вас в парусной, где можно будет спрятаться. Из парусной дверь ведет в мою каюту. Вот видите, тут небольшое квадратное окно, припасенное на время дурной погоды. Когда корабль будет лежать неподвижно, все матросы и штурмана будут находиться на грот-брасах, в этот момент вы и должны оставить корабль. Вы спуститесь за борт через открытый на корме квадратный иллюминатор. Я их оба велел открыть и закрепить. Опустите веревку до самой воды, чтобы не было слышно всплеска при спуске.

Помолчав некоторое время, он ответил:

— Я понимаю.

— Меня не будет с вами, когда вы будете уходить, — говорил я, с усилием сдерживая волнение.

— Остальное… я тоже понимаю… — медленно и тихо прошептал он.

— Вы понимаете?

— С самого начала и до конца…

Он схватил судорожно мою руку и крепко, крепко сжал ее. Зазвенел колокольчик, призывая к ужину. Я быстро вышел.

После ужина я не спустился вниз, а остался на палубе, любуясь чудным вечером.

Было очень тихо. Чуть слышно струился легкий ветерок, полный вечерней свежести. Сырые от росы паруса, надутые ветром, быстро гнали корабль. Вдали виднелись зубцы высоких черных гор Коринга.

Я тихо спустился вниз и, отворив дверь каюты, увидел спину моего двойника.

— Почти совсем стемнело… — тихо сказал я.

Он поднял голову от карты и отступил к постели, прислонясь к ней спиной и потупив голову. Я сел на софу. Мы оба молчали. Затем мы услыхали, как кто-то быстро шел к нашей каюте. За дверями раздался голос.

— Мы идем очень быстро, капитан. Кажется, берег близко.

— Прекрасно, я сейчас иду на палубу.

Я подождал, пока штурман не отошел, и встал. Настало время обменяться последними словами.

— Послушайте, — сказал я, открывая комод и затем подавая ему три золотые монеты. — Возьмите их.

Он отрицательно покачал головой.

— Возьмите их, — шопотом повторил я, — никто не знает, что случится с вами.

Он улыбнулся, протянул руку и небрежно положил монеты в карман куртки. Это было ненадежно. Тогда я завязал монеты в большой шелковый платок и подал ему. Он подвязал платок под куртку вокруг тела.

Мы стояли неподвижно и не спускали друг с друга глаз. Наконец, потушив лампу, я двинулся через каюту и влез в открытый люк в перегородке. Вилькинс последовал за мной. Затем я закрыл люк. Мы были теперь в парусной и медленно ползли по парусам. Вот мы и у открытого иллюминатора. Тут нам нужно было проститься.

Мы крепко стиснули друг другу руки, точно ждали общей погибели. Ведь это было тоже возможно. Кто мог бы сказать, как удастся ему скрыться и как пройдет корабль?.. Рука его в последний раз дрогнула в моей и опустилась. Я не помню теперь его лица, его последнего взгляда… Не оглядываясь, я пополз назад.

VIII. Капитан хорошо командует.

Я тихо вышел на палубу, одушевленный опасностью предстоящей работы. Теперь надо было огибать низкий мыс. Этого момента и ждал мой друг. Я подошел к борту. Сердце мое сжалось. Крик готов был вырваться из горла. Я замер: около самого борта корабля проносился низкий берег.

Второй штурман бродил за мной, видимо, потеряв самообладание. Я даже и не смотрел на него, — было не время для каких-либо об'яснений и внушений.

— Держать полным ветром! — громко и твердо раздалась моя команда.

— Вы хотите испробовать это, сэр?

Я не обратил внимания на слова растерявшегося штурмана.

Повысив голос, чтобы меня слышал рулевой, я скомандовал:

— Держи полными парусами!

— Есть, паруса полны, капитан!

Ветер дул мне в лицо. Паруса точно замерли. Перед моим напряженным взглядом все более и более выростал темный берег, а вместе с тем росла и опасность.

Я закрыл глаза. Все стихло. Что это… Преграда? Мы точно стояли. Когда я открыл глаза, сердце мое замерло от ужаса. Угрюмый, черный пик Коринга, казалось, повис над мачтами и парусами. Тень от него закрывала всю палубу. Зловещая тишина и мгла охватила всех нас. Чернее этой мглы надвигался на нас грозный пик.

Я увидел оцепеневшие, точно не живые фигуры матросов. Они дико глядели на высокий черный пик, повисший над нами.

— Вы намерены итти дальше, капитан? — спросил тревожный голос у моего плеча.

Я снова скомандовал:

— Держи полней паруса!

— Я не различаю парусов, — с дрожью в голосе ответил рулевой.

«Достаточно ли мы близко от берега?.. Да, кажется, корабль идет близко», — подумал я, стараясь определить расстояние до берега. Но мгла не позволяла ясно рассмотреть его очертания.

— Позовите старшего штурмана, — сказал я младшему, не отходившему от меня. — Вызовите на палубу всю команду.

Голос мой прорезал тишину и эхом отдался в прибрежных горах.

— Все на палубе, капитан.

Опять наступила тишина. Мимо проносились черные пики, они подходили и росли в высь.

— Где мы? — с ужасом вскрикнул, подходя, старший штурман. Схватив в отчаянии руками голову, он зашептал:

— Мы погибли… Капитан, мы же погибли!

— Потише, — сказал я сурово.

Он затих, но я видел его отчаяние.

— Что мы делаем? — робко спросил он.

— Ищем берегового ветра.

Я видел, что он готов был рвать на себе волосы от злобы. С отчаянием в голосе он обратился ко мне:

— Корабль никогда не уйдет отсюда. Вы добились этого, капитан!

Я знал, что таков будет наш конец. Корабль не пойдет к ветру. Мы так близко к скалам! Раньше, чем судно сделает поворот, его нанесет на риф…

— Лево руля! — раздался вдруг мой приказ.

Я закричал во всю мочь моих горловых связок, желая этим дать понять моему двойнику, что близок берег. Действительно, все ближе и ближе выступали из темноты уступы скал Коринга.

Черные, насевшие на нас скалы начали ускользать от борта корабля. Я в первый раз вел этот корабль в таком положении и еще плохо знал его. Сделает ли он поворот?..

Перебросив грот-рею, я безнадежно стал ждать, не чувствуя больше движения корабля. Судьба его решалась именно теперь.

Повернется корабль или нет? Не начал ли он уже двигаться к ветру?.. Я подошел к фальшборту. Ничего не видел я на стеклянной глади воды, кроме фосфорических искорок, вспыхивавших на поверхности. «Двигается он, или нет?»— думал я. Я мог бы это узнать, бросив за борт хотя бы кусочек бумаги, но со мной, как на зло, ничего не было.

Вдруг мой взгляд напряженно остановился на белом плавающем предмете в двух аршинах от борта корабля. Этот предмет резко выделялся на черной воде.

Я чуть не вскрикнул, узнав мою парусиновую зюйд-вестку. Она плавала около кормы. Очевидно, мой друг не решился ее ловить, когда она упала с его головы. Или он хотел подать мне знак?.. Я облегченно вздохнул, чувствуя исполненным долг по отношению к нему. Он сделал то, что хотел…

Теперь моему бедному другу придется узнать жизнь бродяги, а затем умереть вдали от страны, где родились его прежние мечты, о которых он больше не смеет и вспоминать… Может быть, так будет и лучше…

Я смотрел на шляпу, как бы прощаясь с моим несчастным двойником. Но, что это?.. Шляпа плыла вперед. Она указывала мне, что корабль двигался назад.

— Пррраво на борт!!! — крикнул я рулевому.

Его глаза дико блеснули при свете лампочки нактоуза. Он сразу перепрыгнул на другую сторону штурвала и завертел его изо всех сил.

Ночь была звездная. Звезды двигались, уходя влево. Тишина была полная. Матросы тихо шептались. Я услыхал слово «Поворачивается!»… Страх и сомнения сменились надеждой.

— Отдай все и вытягивай! — услышали матросы хриплую команду.

Фок-рея бежала на другую сторону борта с громким рокотом и визгом в блоках. Старший штурман уже пришел в себя и отдавал приказания. Корабль шел вперед и был в безопасности.

Я остался один… Между мной и моим другом встала непроницаемая мгла. Утреннее солнце, прогоняя ночную тьму, не осветит мне его следов. И никто из людей не станет теперь между нами, не оскорбит нашей внезапно возникшей и глубоко от всех затаившейся дружбы, — дружбы двух одиноких, спаянных опасностью и пониманием людей.

Счастливый путь тебе, мой друг! Теперь ты свободный человек…

Плыви…

В Малайских джунглях: На острове Суматре.

Приключения американского траппера Ч. Майера.

Тропические леса Суматры изобилуют дикими зверями, и после удачной поимки питона я решил остаться на этом острове подольше. Я мучился от жары и духоты, и моим любимым развлечением было купанье. Но в присутствии туземцев оно не доставляло мне ни малейшего удовольствия, наоборот, я приходил в плохое настроение духа. Между тем, чем дальше, тем чаще во время моего купанья их собиралась целая толпа. Час, когда я раздевался, ожидался с необычайным интересом мужчинами, мальчиками и даже женщинами.

В жизни малайцев Суматры встречается так мало нового и необычайного, с их точки зрения, что люди с белой кожей, конечно, представляют собою очень интересное зрелище. Туземцы устраивали вокруг меня нечто вроде торжественного собрания, которое, повидимому, должно было бы очень льстить мне. Но что-то в выражении лиц этих непрошенных зрителей возбуждало во мне неприятное сознание, что они смотрят на мою бесцветную кожу, как мы смотрим на белое брюшко лягушки. Синие жилки под кожей вызывали всеобщей удивление. «Точно большие синие реки, в которые вливаются маленькие синие ручейки», говорили туземцы.

Борода моя, которую я начал отпускать, также вызывала всеобщий интерес. У малайца на лице так мало волос, что он выдергивает их поодиночке, как только они появляются.

Однажды ко мне подошел Абдул Рахман[12]. Приложив руку к груди, он с глубоким поклоном сообщил мне, что мать его второй жены, жаждавшая знаний и мудрости, желала знать, появился ли туан на свет с волосами на груди и дарованы ли они ему небом в знак того, что ему предназначается быть повелителем диких зверей.

— Она это случайно увидела, — сказал Абдул.

Я ответил несколько раздраженным тоном:

— Скажи матери своей второй жены, что волосы эти дал мне аллах для сохранения тепла в моей крови, чтобы ужас никогда не мог оледенить меня.

Абдул, вероятно, уловил нотку неудовольствия в моем голосе.

— Я ей это передам, туан, — сказал он. — Мать моей второй жены обладает любопытным, назойливым нравом.

* * *

Через несколько дней после этого разговора в подвешенную мною на дереве сеть попался великолепный экземпляр пятнистого леопарда, самец лет шести. Мы услышали животное задолго до того, как увидели. Оно попеременно то рычало, то выло. Да и не удивительно, так как оно положительно стояло на голове. Оно даже не имело возможности кусать сеть.

Туземцы пришли в неописуемый восторг. По их ужимкам можно было подумать, что мы покорили все джунгли. Сеть опустили, и отверстие крепко завязали. Весь обратный путь к компонгу малайцы пели. Клетку соорудили с рекордной быстротой, и началось импровизированное празднество.

Все произошло так естественно, и я настолько зависел от настроения своих помощников, что невольно вошел в дух этого празднества и решил организовать различные игры. Принесли банановое дерево и водрузили его, как мишень, для состязания в метании копий. Мне предложили принять участие в этой игре, но я с очень таинственным видом заявил, что существует важная причина, мешающая мне это сделать. Причина и, действительно, существовала: я ни за что не сумел бы попасть в цель.

Односельчане Абдула Рахмана выказывали поразительную ловкость в этом упражнении. Их копья имели почти до двух метров длины. Малайцы бросали их с расстояния в двадцать пять метров и даже больше.

Затем я вспомнил игру, пользующуюся большой популярностью на борту кораблей, известную под названием «Кто кого перетянет». Потребовав веревку, я указал каждому состязавшемуся точное место, где он должен был стать. С каждой стороны стало по десяти человек, и мне удалось довольно удачно уравнять их в смысле силы. К этому времени я уже достаточно хорошо знал всех и тщательно подбирал, как по силе, так и по весу.

Никогда еще не приходилось мне видеть, чтобы люди так усердно тянули и дергали. Пальцы их ног ушли в песок, пот катился с них градом. Женщины кричали и визжали. Я вздохнул с облегчением, когда, наконец, одна сторона сдала. По окончании игры я раздал призы: по десяти центов на человека; доллар на всю выигравшую сторону! Эти гроши я преподнес им с хвалебной речью, точно это были какие-нибудь серебряные чаши.

После этого празднества ловля зверей началась уже основательно. Я взял с собою в джунгли всех наиболее сильных жителей компонга для выкапывания ям. Работа производилась «гангнулями» (мотыгами) и заступами.

Люди, оставленные нами в компонге, были заняты целыми днями изготовлением клеток и сетей. Сети с мелкими ячейками плели женщины. Такие сети походили на рыболовные и изготовлялись уже давно знакомым способом. Я хорошо платил женщинам и отдавал деньги не их мужьям, а в их собственные руки. Зарабатывать деньги было так непривычно для них, что они принялись работать с большим под'емом и увлечением. Даже дети помогали им, перенося с места на место более легкие предметы и выполняя простые работы.

* * *

Однажды, в период самой горячей работы, зять Абдула, Магомет Тайе, молодой человек лет двадцати пяти, честный, смелый и один из лучших метателей копий, решил показать мне свое умение убить тигра в одиночку. Подстрекнуло его к этому выраженное мною любопытство по поводу какого-то непонятного сооружения, пришедшего уже в довольно печальный вид, на которое я наткнулся в джунглях.

Это было двойная клетка, сделанная из бамбуковых шестов, вбитых в землю почти на метр. Никогда еще не приходилось мне видеть клетки в клетке. Между внутренним и наружным рядом кольев было расстояние приблизительно в пятнадцать сантиметров. Все сооружение имело не меньше двух с половиной метров в высоту, столько же в длину и больше метра в ширину. Шесты были вбиты на расстоянии не более пяти сантиметров один от другого и, что казалось мне особенно странным, были очень тщательно расположены один как раз против другого. Мне казалось, что они скорее должны были быть вбиты в шахматном порядке.

— Что сидело внутри этой двойной тюрьмы? — спросил я у Абдула Рахмана.

— Человек и собака, туан, — ответил он, — или же, в другие ночи, человек и козел; запах козла и его блеяние очень действительны.

Я начал понимать, в чем дело.

— Человек этот приходил сюда поохотиться? — спросил я.

— Да, туан, он приходил убивать.

Перед моими глазами мелькнула жуткая картина, вызванная этими словами Абдула Рахмана.

Человек приходит в эти джунгли перед самым закатом солнца. Он приводит с собою собаку или козла и приносит «кайянг» (матрац из сотканных пальмовых листьев) для спанья. Выдвинув кверху несколько кольев, свободно вбитых в землю, он входит в клетку и устраивается в ней вместе с приведенным животным на всю ночь, или пока их не потревожат.

Когда какой-нибудь голодный тигр почует их и подойдет ближе, собака залает или козел заблеет и разбудит человека, если он уснул. Человек станет наготове, держа в руке паранг — длинный, прямой, похожий на шашку нож, наточенный, как бритва, с деревянной рукояткой. Колья забиты друг против друга не случайно, а для того, чтобы можно было свободно действовать этим ножом.

Когда тигр, побуждаемый голодом, поднимется на задние лапы (что он непременно сделает) и упрется передними в шесты клетки, нож просунется в промежутках между кольями, проколет мягкий живот и одним взмахом вверх распорет его, — все внутренности вывалятся.

— Такая охота безопасна для охотника, — заметил Абдул, — собака его или козел тоже остаются невредимыми. — Через минуту он добавил: — Если, конечно, ни один дух или дьявол не повредит охотнику.

При помощи этой именно засады Тайе надеялся убить тигра. С несколькими из своих друзей, которые помогали ему нести бамбук и пеньку для обмотки свободных (на месте входа в клетку) шестов, он пустился в путь вскоре после полудня, когда впереди еще было несколько часов дневного света.

Когда все было приведено в порядок, Тайе вошел в клетку вместе с собакой, так как под рукой не оказалось козла. Молодой малаец разостлал в клетке свой мат из пальмовых листьев и обернул голову саронгом в защиту от москитов.

Утром приятели Тайе отправились за ним, помочь ему принести тигра.

Тайе и его приятели вернулись с пустыми руками и в очень унылом настроении духа. Собака тянула за веревку. Мой охотничий отряд встретил их, когда мы шли осматривать ямы и сети. На следующее утро мы также наткнулись на них, почти в том же месте и почти в то же время; они снова возвращались без добычи и были еще печальнее.

* * *

Пять ночей подряд ходил Тайе в свою клетку без всяких результатов. Наконец, Абдул Рахман пришел ко мне и попросил:

— Не приготовит ли туан хороших чар для Магомета Тайе, чтобы он мог положить их в клетку и привлечь тигра?

Это мне не особенно понравилось. У меня мелькнуло подозрение, что малайцы забрали в свои набитые всякими суевериями головы, что я наложил проклятье на клетку, не желая, чтобы помимо меня кто-нибудь мог убить зверя. Я довольно неохотно согласился пустить в ход «хорошие чары» для Тайе и поставил условием, чтобы он три ночи не подходил к клетке, чтобы вместо собаки он взял козу и чтобы вечером его сопровождало не больше двух приятелей, а утром пришло бы за ним не более трех.

Когда настала назначенная ночь, я одолжил Тайе свою серебряную цепочку от часов, которую начистил до яркого блеска. Я пояснил, что она принесет ему счастье и вселит в сердце мужество. После этого я стал с тревогой ожидать результатов его охоты.

Счастье, следовавшее за мной по всей Суматре, и на этот раз не покинуло меня. В первую же ночь моего «колдовства» Тайе убил тигра, хотя и не так блестяще, как он жаждал.

Тигр пришел поздно ночью, и коза заблеяла. Тайе приготовил свой паранг. Тигр обошел вокруг клетки, обнюхивая землю, затем поднялся на задние лапы, и Тайе нанес ему удар ножом. Тайе настаивал на том, что это был прекрасный удар, достаточно сильный, чтобы убить трех тигров, но животное «направило оба глаза на блестящий талисман, и талисман этот не дал ему умереть». Тайе сетовал, что «туан забыл сказать волшебному металлу, чтобы он не действовал в пользу тигра».

Тигр пришел поздно ночью. Коза заблеяла, и Тайе приготовил свой паранг.

После этого последовали тяжелые часы для человека и для зверя. По крайней мере для белого человека эти часы были бы очень тяжелыми. Тигр с ревом упал на таком расстоянии от клетки, что Тайе не мог достать до него, чтобы прикончить, но не смел и выйти из клетки, так как думал, что тигр находится под охраной моего колдовства. Когда приятели Тайе пришли к нему утром, он все еще сидел в клетке, натянув саронг на уши, а тигр лежал вблизи клетки и страшно выл. Пришедшие сразу же убили его. Втроем они содрали со зверя шкуру и взяли драгоценные[13] внутренности. Я встретил их в ту самую минуту, как они пустились в обратный путь со своей добычей. До моей серебряной цепочки никто не осмелился дотронуться; мне пришлось пойти за ней самому.

* * *

Самым моим серьезным предприятием во время этой экспедиции было приготовление клинообразных ям для ловли носорогов и тапиров. Покатые бока в ямах устраиваются для предохранения ног животных, которые могли бы переломаться в прямоугольных ямах. Чтобы замаскировать эти большие ямы, требовалась ловкость, доходящая почти до настоящего искусства. Рядом с ямой изготовлялась решетка, сделанная из положенных крест-на-крест веток; эта решетка покрывалась влажной землей. Малайцы вырывали траву с корнем, сажали ее в эту землю и затем разбрасывали по ней листья. Когда все это сооружение становилось совершенно похожим на почву джунглей, на которой оно лежало, его поднимали и прикрывали им яму.

Идя на работу, мы всегда брали с собой козла и привязывали его с подветренной стороны, чтобы запах его заглушал страшный для зверя запах человека.

Целую неделю проработали мы над этими ямами, всегда выходя из компонга в восемь часов утра, когда роса уже совершенно просыхала… К одиннадцати часам мы уже усердно работали. Приблизительно в три часа мы пускались в обратный путь. Как только солнце заходило, наступал такой густой мрак, будто кто-нибудь внезапно опустил черный занавес, и джунгли становились местом, опасным для человека.

Кроме ям и висячих сетей, я ставил обыкновенные капканы для тигра и квадратные сети, а для ловли мелких зверей велел малайцам развесить свободно висящие сети с мелкими петлями таким образом, чтобы они частью лежали на земле.

Животные запутываются в подобные сети, а как только они в них попадают, им, повидимому, никогда не приходит в голову попятиться назад и, таким образом, высвободиться. Некоторым животным, впрочем, удается прогрызть себе путь через сеть.

Капканы, ямы и все разнородные сети были расположены по тропам, ведущим к водопою, и вокруг них. Все они находились в радиусе двух километров. Благодаря такой системе всю опасную для зверей зону можно было осмотреть в один день.

Массу хлопот доставили мне дикие свиньи и олени. Они катались в сетях, обматывались ими и разрывали петли. Исключая те случаи, когда они представляли собой редкие экземпляры, я их тут же убивал. Мне удалось поймать довольно много мышиных оленей — прелестных маленьких животных, высотою от двадцати до тридцати сантиметров. В этих краях их водилось множество. Ни у самцов, ни у самок нет рогов. В остальных отношениях они представляют собою точную копию больших оленей в миниатюре. Мясо их необычайно вкусно.

Мне попалось также четыре тапира. У одного из них был малютка, очень хорошенькое маленькое животное, которое неосведомленному наблюдателю показалось бы животным совершенно другой породы, чем его мать. У матери-тапира, принадлежавшей к малайской разновидности, известной под именем седлистых, голова, шея, ноги и бока были совершенно черные, только живот был белого цвета. Малютка был украшен шедшими вдоль тела коричневыми полосами с белыми пятнами в промежутках. Несмотря на крупный рост тапира (высота — почти полтора метра) у него, повидимому, нет никаких средств для защиты. При виде опасности тапир обычно только прячется или бежит.

* * *

Когда я, наконец, решил, что у меня набралось достаточное количество экземпляров на продажу, я отправился со своими помощниками в последний обход джунглей, чтобы посмотреть, не остались ли еще где-нибудь попавшиеся в ловушки звери.

Когда мы подходили к одной из ям, вырытой близ илистой лужи в просвете джунглей, я внезапно услышал что-то странное: смешение криков двух диких животных разных пород. Звуки, казалось, распадались на рев буйвола и рычание и кашель тигра. Абдул Рахман передал мне мое ружье, и я, медленно и осторожно, пошел впереди остальных. Малайцы столпились за моей спиной.

Наконец, я увидел самку водяного буйвола. Голова ее была опущена вниз, и она упорно кружилась вокруг кого-то. Через минуту глаз мой уловил полосы взрослого тигра, полускрытого в высокой траве. Темная безволосая шкура буйволицы была покрыта кровью. Длинные, рваные раны краснели на ее боках, задних ногах и плечах. Я видел, как тигр выскочил из травы. Буйволица отскочила в сторону и взметнула головой так, что один из ее длинных рогов задел тигра и отбросил его назад.

— Вам хочется посмотреть на бой? — крикнул я своим спутникам.

— Да, да!

— Так взбирайтесь на деревья!

Живущие в джунглях малайцы лазают по деревьям, как кошки. Сильным ударом ножа они прорезывают кору так, чтобы за получившееся углубление можно было бы зацепиться пальцами рук или ног. Взобравшись на ветки, они протягивают вниз руки и подтягивают к себе остальных товарищей.

Сидевший над моей головой Абдул Рахман взял мое ружье и передал его сидевшему выше на дереве малайцу. Затем одним ловким движением пальцев он распустил свой соронг и спустил конец его мне. Я ухватился за него и наполовину вскарабкался, наполовину был втянут вверх.

Я расположился на большой ветке, откуда хорошо было видно поле битвы. Временно обе стороны прекратили активные действия. Тигр прижался к земле, громко рыча, а буйволица кружилась вокруг него. После нескольких минут подобного кружения буйволица бросилась вперед и задела тигра рогами. Тигр отпрянул назад, бросился на бок буйволицы, глубоко запустил в него зубы, а затем как бы отлетел в сторону.

Сидевшие вокруг меня туземцы наблюдали эту сцену с тем напряженным вниманием, с каким они всегда смотрят на петушиные бои. До меня доносился громкий шопот. Составлялись пари.

Тигр собрался с силами, издал громкий кашляющий рев и вспрыгнул на голову буйволицы. Огромная корова встретила эту атаку с согнутой могучей шеей. Сила толчка заставила ее присесть на задние ноги. Она принялась трясти рогами, но тигр крепко вцепился ей в голову и точно прирос к ней. Она пыталась подняться вместе с кусающей и рвущей ее большой кошкой. Наконец, балансируя на рогах тяжесть своего ужасного головного убора, она поднялась с земли. С минуту она продержала тигра на воздухе, затем, резко опустив голову, стряхнула его на землю. Медленно согнув колени, она налегла на него всей своей тяжестью.

Раздалось рычание, рев, затем протяжный кошачий визг. Буйволица подняла голову с храпом и ревом. Ноги ее дрожали, но, так как тигр лежал, растянувшись на земле, она бросилась на него с такой силой, что, очевидно, переломила ему спину. Вид его безжизненного тела словно оживил буйволицу. С храпом, яростным и торжествующим, она снова начала топтать его ногами.

Когда ярость ее немного улеглась, она остановилась, вся дрожа, истекая кровью из многочисленных ран и из носа, и начала протяжно и жалобно мычать.

— У нее есть теленок, — прошептал мне Абдул Рахман. — Взберемся повыше, туан, тогда мы увидим.

Мы принялись карабкаться с ветки на ветку, все выше и выше.

— Смотри! — воскликнул Абдул.

Он указал мне на маленькое, темное и блестящее, тело, над которым колыхалась трава. Это был теленок буйволицы. Он лежал на боку. Из глотки его лилась кровь. Тигр, вероятно, убил его при первом же скачке. Буйволица, шатаясь, подошла к теленку. Она остановилась над ним, призывая его жалобным мычанием. Видя, что он не двигается, она опустила голову, нежно подсунула под него рог и приподняла с земли. Так провисел он несколько мгновений с безжизненно болтающимися ногами.

— Буйволица, как женщина, туан, аллах сотворил их очень похожими друг на друга, — мягко сказал Абдул.

— Верно, — ответил я. — Но, когда женщину постигает горе, ей очень трудно помочь. Что же касается этой буйволицы, я могу быстро прикончить ее страдания. Следует ли это сделать?

— Да, туан, — ответил он. — У нее много ран. Пошли ей пулю, которая говорит «прощай».

Он передал мне ружье. Я поставил прицел на сто шагов, тщательно прицелился и спустил курок. Корова не издала ни звука. Она опустилась на колени и упала на труп своего теленка.

Мы все слезли с деревьев. Малайцы были сильно возбуждены. Они принялись плевать на тигра и проклинать его, — не исключая, конечно, и тех, кто поставил на него свои деньги. Буйволицу все восхваляли, называли ее прекрасною, что, конечно, было далеко от истины. Теленок с его длинными ногами был еще безобразнее ее. По их мнению, вероятно, величайшим комплиментом, которым они наградили храбрую корову, было, когда они склонились над ней и прокричали в мертвое ухо, что у нее было сердце быка…

Мясо буйвола очень грубо и для еды не годится. Трупы оставили, как они лежали. Тигр был так истерзан и представлял собою такую массу изломанных костей и измятого мяса, что туземцы даже не смогли взять головы и шкуры.

Один малаец заметил, что уши зверя уцелели. Он сейчас же отрезал их. Абдул сообщил мне, что, хотя сам он и не верит в талисманы, но знает, что ни один тигр в свете не посмеет тронуть человека, носящего у талии высушенное ухо свирепого тигра.

… Когда я вспоминаю свои приключения в этих девственных джунглях Суматры, свои многочисленные успехи и немногие неудачи, яснее всех остальных картин, запечатлевшихся у меня в голове, встает передо мной мгновение, когда буйволица стряхивает на землю своего полосатого врага.

Песчаный дракон.

Рассказ Александра Сытина[14].

I. Юсуп — знающий течения.

Шалаш Юсупа был седого цвета от дождей и ветра. Сам Юсуп был старый, старый, как камни на берегу. Поэтому он больше всего любил спать.

Желтая Нарын-Дарья катила грязные волны. Прибрежный камыш в затонах шелестел и стучал вырезными металлическими листьями и сухими стеблями. Изредка пролетал пеликан, тяжело падая на воду за добычей, или чайки с тревожными пронзительными криками начинали метаться над камышом. Порыв ветра рябил затон.

А Юсуп все спал в шалаше, на краю своего поля с дынями. Он просыпался только, когда прохожий будил его, чтобы купить дыню.

Солнце поднялось высоко, и желтая вода тускло блестела у берега. Река несла столько песку, что волны перекатывались как будто с усилием. Ниже по течению, у крутого берега, они бухали одна за другой. С этого места по берегу шли посевы. Издали зеленые, густые квадраты были, как хорошие ковры.

Оттуда же, где кончались возделанные поля и были глиняные домики, пришел старик. Он долго будил Юсупа, дергая за ватный рукав халата.

— Ата, ата (отец, отец)!

— Э-мм-пф, — отвечал Юсуп.

Тогда гость потряс Юсупа снова, и старик проснулся. Он сел и долго бессмысленно глядел то на воду, то на арыкаксакала (распределителя воды).

— Я пришел к тебе от всего кишлака, — сказал гость. — Я уже говорил с русским, — и он плюнул на песок кровью.

Юсуп совершенно проснулся и сказал:

— Я вижу, что он разговаривал с тобой руками, — потом он окончательно замолчал, уставившись на гостя.

— Юсуп, я пришел послушать твою мудрость. Русский хочет взять наш хлеб, воду и землю.

Юсуп молчал. Старик продолжал говорить:

— Ты знаешь, что мы не хотели водокачку, но он поехал в город и сказал, что, когда поставит водокачку, тогда будет много хлопка.

— Он сказал правду, — заметил Юсуп.

— Да, он не солгал, — ответил гость, — но он не сказал, что весь хлопок будет принадлежать ему, а не нам. Теперь, когда в горах тает снег, когда солнце высоко и начинается разлив, теперь он наш хозяин.

— Почему? — спросил Юсуп.

— Мы поверили ему и сделали посевы. Все деньги мы истратили на семена и покрыли много новой земли. Он говорил, что возьмет десятую часть, а теперь хочет целую четверть. А когда мы стали спорить, он закрыл воду. А потом взял и уехал в город. Он хозяин водокачки. Водокачка — хочет работает, хочет нет. Воды нет.

— Эг-га. Теперь что будет!.. — сказал Юсуп.

— Слушай дальше, — продолжал гость. — Он сказал, что приедет через три недели. За это время погорит все, кроме картошки. Может быть, не сгорит бугдай (пшеница) около самого берега. Он все это знает. Теперь мы сразу станем совсем бедные. На другой год мы больше не будем спорить. И тогда, за наш урожай, он у нас самих будет покупать землю, чтобы сделаться ее хозяином. Обо-бо! Я хотел с ним говорить, но он бил меня, пока не пошла кровь. Потом он уехал в город, а я пришел к тебе. Юсуп, ты мудрый человек. Нам водокачка больше не нужна. Мы хотим, чтобы водокачки не было.

Гость замолчал, и старики долго молча смотрели друг на друга.

— Но ведь вы писали васику (расписку), — сказал, наконец, Юсуп.

— Да, у нас есть васика. Мы все приложили к ней пальцы, обмазанные в чернила, но он сказал, что это — бумага, по которой собаки ходили лапами.

— Он больше ничего не сказал? — спросил Юсуп.

— Ничего, — отвечал гость.

Юсуп молча встал и вышел из шалаша. Арыкаксакал последовал за ним.

Пароходик бойко свистел и полз против течения. Серой сталью блестела река — далеко, там, на середине.

Юсуп закрывал ладонью глаза от солнца и о чем-то думал, глядя на воду. Вода в разных местах имела различный цвет. Там, где были глубокие омуты и шумели водовороты, вода была темная. В других местах продольными ярко-желтыми полосами горели на солнце отмели.

Арыкаксакал не смел беспокоить Юсупа и шел за ним молча. Он знал, что река была раскрытой книгой для Юсупа, и поэтому внимательно следил за взглядом старого бахчевника.

Юсуп смотрел вверх по реке. От одного берега к другому местами тянулись широкие полосы ряби. Как будто ветер непрерывно скользил по воде. Эти полосы начинались углом у самого берега и тянулись далеко-далеко, к самой середине. Выше по берегу лежала песчаная коса. Она выступала далеко в воду, и от нее шла рябь. Отмель создавала новое течение. Юсуп смотрел туда, и арыкаксакал сочувственно кивал головой.

Правее, к середине реки, от берега на течение выступала мель. В этом году она была здесь, но старики знали, что в прошлом году она была на пять верст выше. Осенью, когда вода спадала, сухой дымный песок извилистой лентой выставлялся из воды.

Все жители кишлака знали, что это — хребет чудовищного дракона, утонувшего в Дарье. Каждый год дракон менял свое место. Там, где десять лет назад были омуты и нежились любимые осетры Юсупа, вдруг выставлялась после летнего разлива наносная коса песку. Каждый год пароходик ходил здесь по новой дороге. Никто не знал, куда проползет по дну песчаный дракон и где выставит из воды свои желтые лапы и сухую длинную спину.

— Ака (брат), — сказал Юсуп, очнувшись от раздумья, и арыкаксакал подался вперед. — Ты, арыкаксакал, ты знаешь, что такое тощая и жирная вода.

— Таксыр (извини), но я плохо знаю это дело. Мне только 60 лет. Твои глаза на 20 лет больше моих смотрят на воду. Мой дед хорошо умел положить ветку с листьями в арык врага. Вся хорошая глина, которую несла вода, ложилась около ветки. Весь жир воды оседал на ветку, потом на дно. Вода шла тощая и неполезная. Поле от нее делалось не зеленое, а желтое, хотя ветки даже не было видно из воды. Если же он хотел, то клал ветку немного больше. Жирная глина, которая нужна для поля, как хлеб, вся ложилась на дно около ветки, потом закрывала арык, и вода переливалась через край, не доходя до поля. Утром душман (враг) приходил на свое поле и видел, что оно сухо, как ватный халат. Но очередь на воду уже была упущена, и пока опять приходила, поле сгорало, как кипа хлопка.

— Эг-га. Сгорало до корня! Как говорил твой дед, когда делал это? — спросил Юсуп.

— Он говорил, что по арыку пойдут дети дракона, — отвечал арыкаксакал.

Юсуп молчал и, наконец, промолвил:

— Хорошо. Я сделаю так, что по реке пойдет сам песчаный дракон и ляжет на водокачку.

— Именно на это наши и надеялись, посылая меня, — радостно сказал арыкаксакал.

Он поклонился Юсупу и быстро пошел к кишлаку.

II. Потопление дракона.

Юсуп сидел у крутого берега. Сыростью тянуло от воды. Но он смотрел на ту сторону, потом вниз по течению, на водокачку, и хихикал.

Он был рад помочь арыкаксакалу, так как не любил того пришельца, русского.

В это время сзади послышался гомон толпы. Юсуп обернулся.

Толпа декхан из кишлака шла к нему. Впереди всех был арыкаксакал. Юсуп хотел итти в шалаш, но старик взял его за руку и сказал:

— Юсуп, надо спешить. Русский испугался нас и будет в городе жаловаться. Так он сказал арбакешу. Он сказал, что, если мы сломаем водокачку, то он подаст в суд… Юсуп, надо, чтобы водокачка сломалась сама. Надо, чтобы она скоро сломалась. Мы купим все твои дыни, только не оставь нас в нашей беде.

Юсуп вздохнул и молча повиновался. Он пошел вверх по реке, и толпа тронулась за ним.

— Пусть все арбы кишлака едут за нами, и пусть придут все свободные люди, — приказал Юсуп, и несколько человек побежало к глиняным домикам.

Юсуп шел рядом с арыкаксакалом и разговаривал о дынях. Когда они прошли с полверсты, их догнал целый караван из пустых арб. Ветер и дождь прекратились. Стало тихо, и пение арб разносилось по всему берегу.

Следом за арбами шли мужчины, на арбах сидели женщины и дети. Можно было подумать, что весь кишлак затеял переселение. Стало значительно теплее. Солнце выглянуло из-за туч. На пологом берегу возле воды лежали камни, мокрые с одного бока.

— Обо-бо! Я хотел с ним говорить, но он бил меня, пока не пошла кровь…

Юсуп увидел, что вода опала. Наконец, весь табор достиг песчаной косы. Юсуп остановился, помахал рукой, и все мужчины стали толпою вокруг него. Юсуп стал говорить, и все слушали молча, глядя в землю, так как Юсуп был годами старше их всех.

— Вы будете ходить за мной. Сперва пусть едут арбы, потом уж по мягкому песку будете итти вы. Женщины и дети пускай не слезают, чтобы арбы были тяжелые.

Юсуп замолчал и пошел прямо перед собой. Толпа расступилась и дала ему дорогу. Потом весь табор пошел за ним. Это было странное зрелище. Четыре десятка арб, нагруженные женщинами и детьми, тронулись за стариком по песчаной широкой косе, прямо в реку.

Сзади шли мужчины. Юсуп шел впереди всех, важно и медленно. Глядя на него, можно было подумать, что он по песку дойдет до воды и скроется в реке, как водяной. Он шел так уверенно, как будто и не думал повернуть назад. Дойдя до конца отмели, Юсуп остановился и долго смотрел вниз по реке.

Отсюда было видно, как широкая полоса воды, устремленная на мель, отражалась под углом и шла к середине реки. Течение шло почти наперерез всей реке. Там, где оно боролось с ней, полоса ряби блестела на желтой поверхности. Рябь шла далеко вниз и проходила мимо водокачки.

Отсюда было видно ее красную кирпичную трубу, похожую на трубу завода, и серые, каменные стены. Юсуп смотрел, как будто прицеливаясь, потом решительно кивнул головой и обернулся к ближайшей арбе.

— Поворачивай назад, за мной. Пусть одно твое колесо будет немного в воде и едет прямо по следу моих ног.

Юсуп повернул назад, и арба тронулась за ним. Как только колеса арб покатились одно за другим по воде, волны реки далеко стали грязно-желтыми, как после дождя. После второй или третьей арбы уже образовалась глубокая колея. Следующим арбам пришлось держаться ближе к середине косы. Вода устремлялась на край песчаной отмели и жадно заплескивала ее вслед за колесами.

Юсуп вышел на берег и подозвал арыкаксакала:

— Теперь надо долго ждать. Если мы сразу подымем много песку, то он ляжёт тут совсем близко. — Юсуп помолчал и снова сказал: — Надо ждать.

— Хоп. Таксыр (Повинуюсь. Прости), — отвечал арыкаксакал, кланяясь, и пошел к мужчинам.

Юсуп сел на землю и неподвижно сидел часа два. Ему почтительно подали чилим. Он немного покурил и снова тронулся вперед.

Теперь смыло сразу третью часть всей косы. Вся полоса ряби стала тусклая и желтая. Юсуп показал туда рукой и сказал, обращаясь к мужчинам:

— Дракон пошел к водокачке.

— Пошел, пошел к водокачке! Пошел дракон, — с злобной радостью заговорили все наперебой.

Юсуп обратился к арыкаксакалу и сказал:

— Пошли человека к водокачке, потому что все-таки я, может быть, ошибаюсь.

После этого он снова тронулся вперед, а потом сказал, обращаясь к мужчинам:

— Вода очень сильная. Сегодня мы можем сразу окончить наше дело. Я ошибся. Эта вода сразу подымет весь песок. Она очень сильная. Завтра уже нельзя будет здесь войти в воду, так будет глубоко. Пусть мужчины привезут на арбах большие камни. Мы совсем потопим здесь дракона камнями, и он выйдет из воды около водокачки. Хорошо будет.

Нагруженные арбы тяжело заскрипели и тронулись в воду. Это была тяжелая и опасная работа. Как только были сброшены с арб два-три больших обломка гранита, песок побежал из-под них. Он струился, как вода, и сразу же дно стало опускаться, а там, где были камни, появились ямы. Глыбы давили на песок, и вода вымывала его быстро, как сахар. Еще две арбы еле сбросили свой груз. Остальным пришлось как можно скорее поворачивать к берегу.

Арбу, которая была дальше всех и замешкалась, понесло, но она выбралась вслед за всеми. В это время все увидели, что по берегу скакал верховой. Он был на лошади без седла. Он доскакал прямо до Юсупа и, задыхаясь, быстро проговорил:

— Юсуп, большая железная труба, которая пьет воду, теперь закрыта песком. Песок пошел на водокачку, как вода идет на мельницу.

— Якши (хорошо), — отвечал Юсуп и, повернувшись к арыкаксакалу, добавил:

— Пусть все идут по домам. Водокачка сломалась сама, и будет нехорошо, если нас кто-нибудь из русских увидит здесь.

III. Новая водокачка.

На следующий день Юсуп, долго, почти до обеда, ходил по своему полю, делая ножом значки на дынях: он с первого взгляда видел, какой из них надо было дозревать еще два-три дня.

Созревшие дыни он оставлял на солнце и лишал воды. Для этого он перекручивал стебель.

Потом он вернулся к себе в шалаш.

Юсуп плел циновку, как вдруг он увидел, что прямо к нему шел арыкаксакал. Позади него, нагнувшись, шли молодые люди с большим мешком муки. Арыкаксакал поздоровался и заговорил:

— Вот мука, которую тебе прислали из кишлака. Я хочу говорить с тобою о деле.

— Говори, — отвечал Юсуп.

— Ты, наверно, знаешь, что водокачка испортилась. Когда мы писали васику этому русскому, то мы обещали не ставить чартапалак (водяное колесо). Теперь водокачка не работает. И мы хотим поставить колесо, чтобы полить хоть половину посевов. Они просят, чтобы ты выбрал место.

Юсуп неодобрительно покачал головой и сказал:

— Водокачка испортилась. Ты арыкаксакал. Зачем я буду ссориться с русским?

Старик отвечал:

— Никто не портил эту проклятую водокачку; она же испортилась сама? Но слава твоя прошла далеко. Чайханщик говорил, что он видел русского. Рыжий шайтан очень на тебя сердит. Он говорит, что из тапанчи (револьвера) сделает несколько дырок в твоем халате… Если русский на тебя сердит, зачем еще нам с ним ссориться. Иэ? Завтра рыжий дьявол приедет назад, поэтому помоги нам сегодня. Ты человек совестливый и честный. Мы будет тебя кормить. Этого тебе будет довольно.

— Да, этого довольно, — согласился Юсуп. Он встал и пошел за стариком.

Возле берега лежало огромное деревянное колесо, сажени три в диаметре. Юсуп осматривал берег, соображал, глядел на воду и, наконец, указал место. Сейчас же закипела работа. Одни забивали в дно реки сваю. Другие набивали на колесо большие железные ведра; некоторые из них проржавели и прохудились, но для чартапалака были еще годны. Остальные рыли арык и устанавливали старый желоб, по которому должна была итти вода в арык.

Через полдня свая была укреплена.

Ось колеса одним концом уложили на сваю, а другим на подставку на берегу. Колесо застучало и заскрипело так, что его визг был слышен на целую версту. Худые ведра роняли вереницы капель, которые монотонно сыпались на воду, повторяя одни и те же аккорды. Это была музыка, знакомая и милая уху каждого земледельца.

День склонялся к закату, и Юсуп, увидев, что он больше не нужен, отправился на поле. Но по дороге Юсуп соблазнился и решил взглянуть на дело рук своих. Поэтому он свернул вниз к воде и пошел к водокачке. Здесь было тихо, и Юсуп не встретил ни души.

Четыре десятка арб, нагруженные женщинами и детьми, двинулись за стариком по песчаной косе, прямо в реку.

В последний раз Юсуп был здесь в прошлом году. Тогда какой-то русский молодой человек устанавливал машины и руководил рабочими. Вместо земляного берега от самого дна подымалась серая гранитная стена. Внизу в воде проходила толстая труба. Она брала воду и гнала ее вверх на поля.

Теперь Юсуп увидел, что до середины каменной стены поднялся холм песка. Казалось, что вода отступила или водокачка вышла на берег, точно ей надоело мокнуть. Желтые волны мерно набегали на мель и широко разливались, принося новый песок.

— Хе-хе! Это только лапа дракона, — сказал Юсуп, — но когда он придет весь и ляжет, то здесь будет совсем сухо.

Старик посмеялся и начал подниматься наверх.

Вечер уже наступил, и быстро темнело.

— Алла акбар! Тут закопано целое богатство, — бормотал Юсуп.

Он хотел выйти к дороге, но услышал, что по камням кто-то идет. Он обернулся, и сердце его упало. Это был здоровенный рыжий детина — хозяин водокачки, который поклялся испортить халат Юсупа. Верзила остановился.

— Здравствуй, Юсуп, — вкрадчиво сказал он, опуская руку в карман и тихонько шагая вперед.

Видимо, он не хотел пугать Юсупа, но все предосторожности были напрасны. Юсуп бросился вниз, к воде. Там было уже темно. Старик зашел по пояс в воду и сел; и дышал тихо, чтобы не обнаружить себя.

Рыжий понял, что уловка не удалась, и заговорил в другом тоне:

— Так это ты, собака, установил это чортово колесо? — проговорил он.

— Зачем ругайса? — спросил по-русски Юсуп.

Но рыжий бросился к нему во весь дух. Снизу Юсупу из темноты не было видно. Юсуп испугался и хотел бежать, но, сильно плеская, еле успел сделать несколько шагов.

Сейчас же, один за другим, засверкали в сумерках огни выстрелов, и пули завизжали около Юсупа и зашлепали по воде. Юсуп от ужаса остался без движения. Потом русский пошел в сторону, а Юсуп тихонько вышел из воды и, увидев на дороге какую-то арбу, побежал за ней. Иногда он останавливался и щупал руки и ноги.

Добрый Юсуп думал, что, когда стреляют, то всегда убивают, и долго не верил своему счастью. Скоро он нагнал арбакеша и, задыхаясь от волненья, рассказал ему все. Теперь Юсуп хочет ехать в город, ему надо повидать судью. Арбакеш дважды просил Юсупа повторить все с самого начала. Юсуп сидел рядом с арбакешом и рассказывал еще и еще, потом задремал.

Наконец, ночь окончилась. Стало светлеть, поднялось солнце. Небо стало бездонным и синим. Капли росы заиграли зелеными и красными огнями, и через несколько минут стало жарко.

Юсуп положил мокрый халат и подставил горячему солнцу свою спину. Потом он осмотрел свой халат и убедился, что хозяин водокачки стреляет не очень плохо. В халате было четыре дырки от пуль револьвера, и Юсуп стал мрачным.

Юсуп доехал до чайханы, в которой останавливался всегда. Чайханщик подбежал к нему, обнял его, потом отступил шаг назад и обнял снова.

— Что с тобою? — спросил Юсуп старика.

— Но ведь тебя убили! Здесь говорили, что тебя убил хозяин водокачки. Люди видели, как он в тебя стрелял. Он сам приехал сюда и говорил, что он тебя не видал. Но он врет. Есть свидетели, что он врет. Скажи, ведь он стрелял в тебя, — повторил чайханщик.

— Откуда они так скоро все узнали? — с изумлением спросил Юсуп.

Потом он стал о чем-то думать, и глаза его сделались лукавыми и веселыми.

— Ты говоришь, он был тут? — спросил Юсуп чайханщика, не отвечая на его вопросы.

— Был, был, — отвечал чайханщик. — Да, вот посмотри, вот он опять идет по базару.

Рыжий детина подошел к чайхане, и Юсуп его окликнул:

— Здорово!

Рыжий увидел старика и побелел. Не зная сам, что делает, он повернулся, чтобы уйти, но Юсуп крепко держал его за руку.

— Подожди, — твердил он. — Давай поговорим. Тут не водокачка. Тут город. Судья хочешь? Тюрма хочешь? — и Юсуп показал дырки на своем халате. — Это что? — Рыжий молчал.

— Что хочешь, новая васика или тюрма? — спросил по-русски Юсуп.

— Давай новую васику, — сказал рыжий.

Юсуп собрал целую толпу свидетелей и, блистая своими познаниями русского языка, диктовал по-русски. Рыжий внимательно слушал и добросовестно записывал на бумаге, собираясь итти к нотариусу.

— Моя твоя компаньон, — говорил Юсуп, сияя от счастья.

— Э, — подтвердили свидетели.

— Хорошо, — согласился рыжий.

— Который водокачка бирот десятый часть.

— Э, — снова сказали свидетели.

— Хорошо, — повторил рыжий и засмеялся.

— Зачем смеешься, — сказал Юсуп.

— С чего десятую часть? Собачий ты компаньон, — закричал рыжий. — С твоего проклятого колеса? Десятую часть воды? Тьфу!!.

— Зачем ругайса, — обиженно сказал Юсуп. — Моя твоя компаньон.

— Да слыхал. Ну тебя к чорту, — уныло протянул рыжий. — Закопал водокачку, старый чорт. Ну чем я тебя кормить-то буду, компаньона?!.

— Наверху камень лежит. Оттуда возьмем, суда положим. Весь песок уйдет. Сверху тоже песок больше не пойдет, зачем ругайса, — повторил Юсуп.

— Э, — сказали свидетели.

Рыжий смотрел с изумлением. Потом, повидимому, поверил и протянул руку. Новые компаньоны крепко пожали друг другу руки и с целой толпой свидетелей-сельчан пошли к нотариусу.

Герои Густава Эмара.

Казалась бы, что привольно-дикая жизнь ковбоев, так увлекательно описанная Майн-Ридом, Г. Эмаром, Брет-Гартом и другими старыми писателями, давно уже умерла в быстро индустриализующейся Америке. Однако, обширные степные пространства великой американской равнины до сих пор являются резервуаром бесчисленных стад быков и ареной интереснейших приключений тех же ковбоев (у почти современного нам писателя О. Генри мы встречаем яркие образы нынешних сынов прерий). Наш снимок дает момент, когда ковбой бросает лассо на рога удирающего быка. Характерной особенностью этой фотографии является такое положение ног лошади и быка, какого обычно не заметит наш медленно фиксирующий глаз: его может схватить лишь молниеносно действующий об'ектив фотографа.

Диковинки Запада.

Путешествия русских людей за границу в XVII веке.

Можно сказать, что путешествия за границу, как образовательное средство, ведут у нас свое начало только с времен царствования Петра I.

Конечно, русские бывали за границей и раньше, но это были почти исключительно поездки с дипломатической целью. Такие поездки бывали непродолжительны и сводились к осмотру того, что принято обычно показывать официальным лицам.

Члены посольств не могли вполне свободно распоряжаться своим временем пребывания за границей, не могли близко подойти к народной жизни и не то, что изучить, но хоть более или менее внимательно рассмотреть ее, так как все их поведение за границей было точно определено наказом, который они получали перед от'ездом.

Не раз к тому же бывало, как, например, с посольством Я. Ф. Долгорукова ко двору Людовика XIV в 1687 году, что послы оказывались в положении пленников и в буквальном смысле каменной стеной отгораживались от окружавшего их мира.

Иногда русские попадали за границу и благодаря необходимости эмигрировать; такими эмигрантами были, например, кн. Курбский при Иване IV и Котошихин при царе Алексее Михайловиче. Но это были единичные случаи, не оказывавшие заметного влияния на уровень развития современников этих эмигрантов.

И только при Петре I русские целыми партиями стали ездить за границу.

Все им там было ново, необычно и чуждо. Естественно, что они обращали внимание на такие факты, которые ничего особенного не представляли для людей позднейшего поколения. Так, например, они сразу замечают, что дома за границей «строения каменного», что улицы и площади там вымощены, по вечерам на улицах зажигают фонари и т. п.

Понятно также, что прежде всего они обращали внимание на то, что прямо бросалось, так сказать, било в глаза: они подолгу рассматривают какие-нибудь диковинки или прямо уродства в жизни природы, но проходят равнодушными мимо величайших памятников искусства… Из последних их наиболее поражают те, которые выдаются среди других размерами или внешней, показной роскошью. Они смотрят широко раскрытыми глазами, но горизонт их зрения узок.

В числе причин, мешавших русским путешественикам за границу времен Петра I извлечь из своего пребывания в Западной Европе всю ту пользу, какую оно могло дать, не малую роль играло то обстоятельство, что при Петре I путешествия за границу были почти всегда вынужденными. Туда не ехали, — туда посылали. Если же иногда поездки в Европу казались добровольными, то это была только видимость доброй воли, так как действительным мотивом путешествия было почти всегда не стремление увидеть Европу и чему-нибудь там поучиться, а желание угодить царю и заслужить его расположение.

Диковинки Неаполя.

Из «Статейного списка посольства Б. П. Шереметева».

…Тот город Неаполь стоит над морем, строение в нем палатное, хорошее. От оного города с 10 миль стоит гора превеликая, называемая Везувия, которая непрестанно горит, и в день огонь видно, а паче дым превеликим столпом идет; а в ночи то лучше видно: вверху оной горы весьма превеликий огонь исходит с великим шумом, так что в больший страх приводит человека…

Апреля 21 дня побежали парусом далеко от берега и в Мессину, на остров Сицилианский, прибежали часов за 6 до вечера, а, выехав из Тропеи, посторонь в море, миль за 50, стоит гора, которая завется Странболий, круг ее 15 миль, а наверху той горы непрестанно горит мили на 2 кругом.

По обеде побежали было парусом до Сиракузы, но за противным ветром повернули в город Катания, которой от того порта, где обедали, только 2 мили; и тут ночевали в городе, а иные в фелюках…

Тот город острова Сицилийского строен по потопе Симом, Ноевым сыном. Прежде тому лет с 500 от трясения земли тот город распался весь, а иные домы пошли в землю, и людей погибло премножество: потом от оных людей опять построился, а в прошлом, 200 году, от Р. X. 1692, трясение было в том городе 3 дни. И того третьего дня от того трясения в том городе всякое здание, кроме цитадели, упало. Во всем городе погибло людей 25.000; и в нынешнем, 206 году, от Р. X. 1698, марта в 13 числе по новому календарю было в том городе трясение ж, только тем трясением городу и людей никакого вреда не учинило.

Близь того же города миль с 10 есть гора превысокая, именуемая Этна, которая горит великим пламенем, и выкидывает из нее огненные превеликие камни, и по той горе часто бывают источники огненные.

А во 189 году, от Р. X. 1681, из той горы протекли великие огненные лавы, и текли по обе стороны того города, шириною на милю, не захватив того города; и здание все, которое в тех местах было, и виноградные и иных многих дерев сады пожгло и не токмо то, но и горы каменные от того огня развалилися, и море в то время от того огня на несколько сажень уступили, которого течения лав было 3 дни, и на тех местах и до днесь не растет ничто: а как та гора начала гореть и тому, сказывали, только 26 лет; и видно то все распадение города и попаление земли и до днесь, чему мы самовидцы…

В бытность боярскую в Неаполе тутошные жители 2 дни были в великом страхе и ужасе от горы Везувии, горящей непрестанно; потому что в те 2 дни превеликой из оной горы исходил огонь, был гром, треск и шум, и кидало вокруг горы мили на 3 и на 4 большие огненные каменья: многие же с той горы протекли огненные лавы, при чем живущих около сей горы пожгло, побило и переранило каменьями многих людей, также и всякие пожгло заводы, отчего в город Неаполь сбежалося народу с 30 тысячь.

И в те 2 дни в городе Неаполе такой сыпало от оной горы пепел, что никак по городу ходить было невозможно, и насыпано того пепела во всем городе по всем улицим больше, нежели на четверть аршина, от чего сделалась престрашная духота, от который слабые люди почали было болеть.

Диковинки Флоренции.

Из «Журнала путешествия по Германии. Голландии и Италии в 1697—99 гг.».

…27-го приехали в Флоренцию. Город велик, по улицам нечисто, домы изрядного строения, окончины бумажные, редко — стеклянные…

Тут же видел церковь, которую строят 96 лет, а еще недостроена половина, вся внутри из разных мраморов и яшми, все камень в камень врезаны, такая работа, что не возможно верить: одну литеру вырезывают по 3 недели, а стала до сего времени в 22 миллиона шкутов или ефимков.

Был у Флоренского князя на дворе (Palazzo Pitti), где собраны всякие вещи, называется галлерея; первую штуку видел престол, сделан из мрамора разного цвету, в ту церковь, которую 96 лет строят; палата с письмами предивными, другая спорцелионы (с фарфором), палата с инструментами математическими, два глобуса велики, палата с письмами, тут стол круглой (мозаичный), который делали 15 человек 30 лет, несколько тысячь стоит золотых. Шкатулка золотом оправлена, каменьями, изумрудом, яхонтами; два стола яшмовые, на них стоят сосуды костяные, дивной работы.

В той же палате поставец с хрустальными сосудами и с яшмовыми каменьями, золотом оправлены. Тут же в палате изумруд с землею, как родятся от натуры; тут же изумруд с кулак, сделана персона царя; палат ружейных довольно. Алмаз славной во всем свете, оправлен железом, 148 крат; у престола доска золотая, с каменьями, вельми богата, для новой церкви, что 96 лет строится; поставец великой, в нем сосуды золотые.

У князя Флоренского на дворе лежит камень магнит, сажень двух кругом, вверх его пояс человеку[15]. Были в саду, дивные по дорожкам сажены кипарисы, фонтаны, чаши из одного камня,

15 сажень кругом; были где птицы разныя, 5 строфокамилов. Тут же видели лошадь, которая имела гриву 11 сажень длины, мерял сам…

У князя Бургезия были в саду, который 5 верст, палаты убраны и персоны царские и многих владетелей и мучителей, из мраморов; палаты убраны богатством, столы, шкафы, чаши мраморные, палаты покрыта железною сетью: в ней разного рода птицы водятся тут; в саду пруд; напущено в сад зверей разных, и водятся. Две рощи, где зайцев множество водится. Посредине тех палат фонтаны для птиц. В этом же саду пруды превеликие; разных оленей, как и иных разных, напущено. На год убивают по 100 и больше молодых, для того что много родятся. В том же саду, где зайцы водятся, птиц разных множество, павлинов белых, строфокамилов и иных дивных…

В Женую приехали 22-го числа. Город велик, стоит на море, порт не велик. Как мы были, кораблей было 20, а в готовности стоят для турок 8 всегда, по 32 весла; на них в матрозах турки, арапы, пленные и тутошние люди.

Тут же был в саду, у князя при доме, что построен у моря; смотрел фонтаны; 3 лошади есть превеликие, на них мужик стоит; у той, что в середке, лошади из языка, а у крайних коней из ноздрей вода течет. Кругом тех лошадей ребята, из мрамора, сидят, воду пьют; пониже их 12 орлов, каменные, в ногах у них птицы и животные; из них вода течет…

В бытность боярскую в Неаполе, тутошние жители два дня были в великом страхе от горы Везувии, горящей непрестанно.

У сенатора был в доме, видел много натуральных вещей: рука человеческая несколько времени была в море и окаменела вся: знать, в средине кость; десны человеческие и губы; раки каменные, от натуры великие, и рыбы каменные. У него же видел змею о двух головах, курицу о четырех ногах…

Диковинки Вены.

Из «Путешествия стольника П. А. Толстого».

…Мая в 22-й день приехал в город Вену…Вена — город каменный, великий, здание в нем великое, каменное, древних лет, высокое и богатое, по пяти житий в высоту; есть палаты, а деревянного строения в нем нет. Город Вена зело людный, рядов и лавок в нем много и товаров всяких изрядных много. Венские жители ездят в каретах и кареты имеют изрядные, богатые, и зело их много, также карет извозничьих много стоит по улицам, и лошади в каретах изрядные.

Под тем городом Веною течет река Дунай на пять проливов, а самая середина той реки течет безмерно быстро. Через ту реку Дунай через все проливы поделаны мосты деревянные на высоких деревянных столбах.

На той реке Дунае многие мельницы и укреплены на берегу железными чепьми (цепями); в тех мельницах мелят всякий хлеб, и толчеи хлебные многие. А когда в реке Дунае вода прибудет, тогда те мельницы и толчеи теми помяненными чепьми железными привинтят к берегу, а когда вода убудет, тогда их спустят от берега дале на воду. Из тех помяненных реки Дуная пяти проливов два пролива под самою городовою Венскою стеною. Близко реки Дуная сделан цесарский зверинец, в том зверинце всяких зверей множество.

Потом я был в доме цесарском. Тот дом зело великий, сделан четыреуголен, строение все каменное вокруг того дома, палаты многие, зело высокие, в 6 житий вверх, на том цесарском дворе поставлены. По сторонам 14 фонарей, в тех фонарях по вся ночи горят свечи; также в Вене у всех жителей дома поставлено на улицах по фонарю, в котором по вся ночи горит масло, и от тех фонарей в Вене по вся ночи бывает по улицам и переулкам великая светлость.

У самой городовой стены тот помяненный цесарский дом сделан, и как пред сего были под Веною турки и стояли близко от цесарского дома, то из пищалей в цесарский дом стрелять им было мощно, и палаты цесарские в то время от турецкой пушечной стрельбы были разбиты до половины; а где их, проклятых басурман, были подкопы, в тех местах вырвано стены городовой и всякого каменного строения сажень по 300 в длину, а ныне все те разбитые и вырванные места заделаны.

Мая в 24-й день. Ходил я гулять в ряды, и товаров в рядах изрядных всяких множество, а паче много зело серебра, изрядных великих вещей чеканной и резной, и сканной и гладкой предивной работы, Во время бытности моей в Вене была ярманка, на трех пляцах торговали, где я видел на малых прилавках множество дорогих товаров: алмазов, яхонтов и жемчугу изрядного и иных многих драгоценных вещей золотых с разными каменьями дивной работы.

Того же числа обедал у меня иноземец Адам Вейт, и по обеде поехали мы с ним гулять в цесарский сад. Он, Адам, поехал в своей карете, а я себе нанял карету на весь день, дал за то один ефимок, в которой карете заложены были два возника изрядные.

Тот помяненный цесарский сад от города Вены расстоянием меньше московской полуверсты и суть зело велик и устроен изрядно: травы в нем и цветы изрядные посажены дивными штуками, и дерев плодовитых в том саду разных родов множество и посажены по пропорции, также иные деревья плетены ветвьми многие, и листья на них обрываны по пропорции, а померанцевые и лимонные деревья в великих изрядных горшках каменных и поставлены по местам. Прешпектива зело изрядна. Также многие травы и цветы сажены в горшках разных изрядных и ставлены архитектурально.

В том же саду вместо столпов поделано подобий человеческих мужеска и женска пола из меди изрядною работою много.

Всего бытности моей было в Вене 6 дней…

30-го мая приехал ночевать в местечко Пеглбок, от Шотвейна 3 мили[16]. Ехал того дни горами самыми высокими. Телеги везли на быках, а сам я и люди, бывшие при мне, шли пеши…

Теми помяненными горами, путь зело прискорбен и труден. По дороге безмерно много каменью великаго остраго, и дорога самая тесная, а горы безмерно высоки, каменные, и дорога узка; только можно по ней ехать в одну телегу и то с великим страхом для того, что дорога лежит не через горы, подле гор, и проложена та дорога в полторы, и по одной стороне той дороги пребезмерно высокие каменные горы, с которых много спадает на дорогу великих камней и проезжих людей и скотов, побивает, а по другую сторону той дороги зело глубокие пропасти, в которых течет река немалая и зело быстрая. От быстрого течения той реки непрестанно там есть шум великий, как на мельнице.

Когда кто по той дороге чрез те помяненные горы едет, то непрестанно бывает в смертном страхе, доколе с тех гор с'едет. На тех горах всегда лежит много снегов, потому что для безмерной их высокости великие там холоды, и солнце никогда там промеж ими лучами своими не осеняет…

И ехал я от Вены до итальянской границы 12 дней, где видел много смертных страхов от того пути и великие терпел нужды и труды от прискорбной дороги.

Диковинки Венеции.

Из «Путешествия стольника П. А. Толстого».

…Венеция место зело великое и преданное цесарское столишнаго города Вены многим вдвое больше. Около Венеции стен городовых и башен проезжих и глухих нет.

Домовное строение все каменное, преудивительное и зело великое, каких богатых строением и стройных домов мало где на свете обретается. В Венеции по всем улицам и по переулкам по всем везде вода морская, и ездят во все домы в судах, а кто похочет идтить пеш, также по всем улицам и переулкам проходы пешим людям изрядные ко всякому дому, и ко всякому дому двои ворот, одни в водяные улицы, а другие на сухой путь; и многие улицы и переулки разделены на две половины: водяного пути, а другая — сухого.

В Венеции лошадей и никакого скота нету, также карет, колясок, телег никаких нет, а саней и не знают. В Венеции по улицам через воды поделано множество мостов каменных и деревянных. Хотящаго ж подлинно о Венеции ведать отсылаю до читания Венецкой истории, которая печатная на итальянском языке…

Близко соборной католицкой церкви св. Марка построен дом венецкого князя, которого венециане называют своим принципом. Тот дом сделан изрядным мастерством, весь каменный, и резьбы в том доме по палатам многие каменные, итальянской предивной работы, и около того дому также резьбы изрядные многие ж. Построены палаты на том дворе, и вместо ограды в тех палатах построены разные приказы для управления всяких дел.

На тот княжеский двор сделаны ворота каменные, великие, под палаты с площади, которая площадь называется Пяцасан-марка; в тех воротах сидят многие писари, подобно московским площадным подьячим, которые пишут челобитные и иные всякие нужды, кому что будет потребно.

Товаров на пищу, то-есть хлеба и харчу всякого, мяс, рыб и живности всякой в Венеции множество, только все дорого, а паче всего премногое множество всяких фруктов и трав, которые употребляются в пищу и зело дешевы, и весь год в лете и зиме фрукты, то-есть гроздье и травы, не переводятся; также и цветы во весь год бывают, и много цветов продают всяких для того, что венецианки, жены и девицы, употребляют цветы в уборы около своих голов и около платьев.

В Венеции во всех домах в палатах жилых печей нет, только делают в жилых палатах камины, где раскладывается огонь, а печи имеют только в харчевнях, где пекут хлебы и пироги и всякие на пищу потребы…

Венециане, мужской пол, одежды носят черные, также и женский пол любят убираться в черное ж платье, а строй венецкого мужского платья особый… Головы и бороды и усы бреют и носят волосы накладные, великие и зело изрядные, а вместо шляп носят шапки черные ж суконные и никогда их на головы не надевают, только носят в руках…

Женский пол и девицы всякого чину убираются зело изрядно особою модою венецкого убору и покрываются тафтами черными сверху головы даже до пояса. В женском платье употребляют цветных парчей травчатых больше, и народ женский в Венеции зело благообразен и строен и политичен, высок, тонок и во всем изряден, а к ручному делу не очень охоч, больше заживают в прохладах…

В Венеции бывают оперы и комедии предивные, которых в совершенстве описать никто не может.

Венециане люди умные, политичные, и ученых людей зело много; однако ж нравы имеют видом неласковые, а к приезжим иноземцам зело приемны. Между собой не любят веселиться и в домы друг к другу на обеды и на вечеры не съезжаются, и народ самый трезвый, никакого человека нигде отнюдь никогда пьяного не увидишь…

В Венеции близко костела св. Марка с двух сторон великие площади вымощены кирпичом изрядно, также вся Венеция имеет в себе улицы и переулки все мощеные кирпичом. Тому зело дивно, что от дождей и от морских вод тот кирпич не размокнет…

На средней части той площади сидят астрологи мужеска и женска полу на подмостках, в креслах, с жестяными долгими трубами и, кто похочет чего ведать от тех астрологов, те им дают по скольку денег, и астрологи через те трубы шепчут приходящим в ухо.

На той же площади многие бывают по вся дни забавы: куклы выпускают; собаки ученые пляшут; также обезьяны пляшут; а иные люди бандерами, т.-е. знаменами играют; и иные блюдами медными играют на одной палке зело-изрядно и штучно: высоко мечет то блюдо палкою вверх и сверху паки упадет то блюдо на ту же палку; и иные люди огонь едят; иные люди каменья немалые глотают и иные всякие штуки делают для забавы народу и за то берут себе деньги от тех, которые их смотрят.

На тех же площадях во время ярманки делают многие лавки деревянные и в них торгуют; в то время в тех лавках премногое множество бывает всяких богатых товаров.

В то же время по тем лавкам по вся дни гуляют венециане, честные люди и жены и девицы в предивных уборах; также и форестиры, т.-е. приезжие всякие люди, между тех лавок, убрася хорошо, ходят и гуляют и, кому что потребно, купят в ту ярманку.

На той же площади при море бывают построены анбары великие и сараи; в тех анбарах танцуют люди на веревках мужеска полу и женска преудивительно, также и девицы.

В других анбарах делают комедии куклами, как живыми людьми; в иных анбарах показывают удивительные вещи, между которыми я видел человека, имеющего две головы: одна на своем месте, где надлежит быть, и называется Яков, а другая на левом боку и называется Матвей; также и та, которая на боку, имеет волосы долгие и глаза и нос и рот и зубы, только не говорит и не ест, а временем глядит, а сказывают, что и пищит; а настоящею головою тот человек говорит, пьет и ест.

Там же видел я быка о пяти ногах, там же видел черепаху безмерно велику, там же видел барана о двух головах, имеющего 6 ног и 2 хвоста, и иные многие натуральные удивительные вещи; а кто того похочет видеть, за то все повинен платить деньги от всякого входу по 5 сольды с человека венецкой монеты, а московской будет 3 деньги…

В Венеции бывают оперы и комедии предивные, которых в совершенстве описать никто не может, и нигде на всем свете таких предивных оперов и комедий нет и не бывает. В бытность мою в Венеции были оперы в пяти местах. Те палаты, в которых те оперы бывают, великие, округлые, и называют их итальяне театрум.

В тех палатах поделаны чуланы многие, в пять рядов вверх, и бывает в одном театруме чуланов 200, а в ином 300 и больше, а все чуланы изнутри того театрума поделаны предивными работами золочеными, иные оклеиваны толстою чеканною бумагою, так что невозможно познать, чтобы не сницарская работа была дивная. И вызолочено все в том театруме, пол сделан мало накось, чтоб одним из-за других было видно, которые в те стулы для смотрения оперов садятся.

И за те стулы и скамьи дают платы, а кто хочет сидеть в особом чулане, тот повинен дать за чулан большую плату; а за пропуск в тот театрум особая со всех равная плата, и с единой стороны к тому театруму бывает приделана великая, зело длинная палата, в которой чинится опера. В той палате бывают временные преспективы дивные, и людей бывает в одной опере, в наряде, мужеска и женска полу, человек по 100 и по 150 и больше.

И играют на тех операх во образ древних гишторий, кто которую гишторию излюбит, так в своем театруме и сделает; и музыка в тех операх бывает предивная, с разными инструментами, человек по 50 и больше.

А начинают в тех операх играть в первом часу ночи, а кончают в пятом и шестом часу ночи, а в день никогда не играют. И приходят в те оперы множество людей в харях, чтоб никто не познавал, кто в тех операх бывает, для того, что многие ходят с женами, также и приезжие иноземцы ходят с девицами; и для того надевают мущины и женщины, машкары и платье странное, чтоб друг друга не познавали. Так и все время карнавала ходят все в машкарах, мужчины, жены и девицы, и гуляют все невозбранно, кто где хочет, и никто не узнает.

Также в то время по многим местам на площадях бывает музыка, и танцуют по-итальянски, а танцы итальянские не зело стройны: скачут один против другого вокруг, а за руки не берут друг друга. Также многие забавляются, травят собаками великих быков и иные всякие потехи чинят и по морю ездят в гундалах и барках с музыкою и всегда веселятся, ни в чем друг друга не зазирают и ни от кого ни в чем никакого страху никто не имеет: всякий делает по своей воле, кто что хочет. Та вольность в Венеции и всегда бывает, и живут венециане всегда во всяком покое, без страху и без обиды и без тягостных податей…

Диковинки Голландии.

Из «Журнала путешествия по Германии, Голландии и Италии в 1697—99 гг.».

… В Амстрадаме видел в доме собраны золотые и серебряные и всякие руды; и как родятся алмазы, изумруд и коральки. и всякие каменья и золото течет из земли от великаго жару, и всякие морские вещи видел.

Младенца видел женского пола, полутора году, мохната всего сплошь и толста гораздо, лице поперег полторы четверти; привезена была на ярманку. Видел, тут же, слона великаго, который играл миноветы (менуэты), трубил по-турецки, по-черкаски, стрелял из мушкатанта и многие делал забавы; делал симпатию (имеет симпатию) с собакою, которая непрестанно с ним пребывает, зело дивно, преудивительно.

На ярмонке видел метальника, которой через трех человек перескоча, на лету обернется головою вниз и станет на ногах.

Видел у доктора анатомию: кости, жилы, мозг человеческой. Видел сердце человеческое, легкое, почки и как в почках родится камень…

Видел кожу человеческую, выделана толще бараньей кожи, которая на мозгу у человека живет: вся в жилах, косточки маленькие, будто молоточки, которые в ушах живут. Животные от многих лет собраны и нетленны в спиртах; мартышки, звери индейские маленькие и змеи предивные; лягушки, рыбы многие дивные, птицы разные зело дивные ж и коркодилы; змей с ногами, голова долга, змей о двух головах…

Видел стекло зажигательное, в малую четверть часа растопит ефимок. Видел птицу превеликую, без крыл, и перья нет, будто щетина. Видел индейских мышей, желтые и белые, как горностаи. Видел ворона, тремя языками говорит. Видел кита, который выпорот из брюха, еще неродился, пять сажень. Видел морского зайца, у которого затылочная кость полторы сажени. Видел рыбу морскую и с крыльями, может везде летать…

Трубку зрительную видел, через которую смотрят на месяц и на звезды; на месяц смотрели и видел (можно видеть), что есть земля и горы; а мерою та труба десять сажень…

В Ротрадаме видели славного человека, ученого, персону из меди, вылита в подобие человека, и книга медная в руках, и как 12 часов ударит, то перекинет лист; имя — Еразмус.

Из «Дневника и путевых заметок Б. И. Куракина».

…1705 года, 25 октября… Город Амстрадам стоит при море, в Низких местах, и во всех улицах пропущены каналы, так велики, что можно корабли вводить, и по сторонам тех каналов так улицы широки, что в две кареты в иных местах можно ехать. И по улицам посажены деревья.

И все те улицы в Амстрадаме первые, и домы палаты на них лучшие, и по обе стороны великие деревья при канале, на берегу, и между теми фонари; только ж тот обычай всегда имеют во всем Амстрадаме по всем улицам фонари, и на всякую ночь повинен каждый против своего дому ту лампадку жечь. А на тех поминутых улицах плезир или гулянье людям великое.

Видел двор ост-индской — ост-индской кумпании торговых, на котором дворе царь (Петр) учился все наши корабли делать. И на том дворе видел корабли военные и торговые, которые ходят в Ост-Индию, на которых бывает пушек по 36, для товару кладки, а будет похочет, можно поставить 60 пушек и места готовы.

Тут же видел, как корабль снову сделают: сперва обит весь тесом сосновым с гвоздями железными так часто, что по полувершку, и как сперва сходит, потом отдирают, ходит самым корпусом — дерева дубового, и потом в несколько лет обчищают от червей морских, которые делают великое повреждение.

За Амстрадамом при самом городе контршкарпы видел — ворота, которыми заперта морская вода.

Другая кумпания — Вест-Индия или вест-индская, только не так велика, как ост-индская, и те имеют от своей кумпании также строение кораблей, только мало перед тем и корабли малые, которые бывают в ту меру редко, а больше 20 пушек и 24.

Третей дом — настоящей адмиралтейской и сделан не малой и фабрики хорошей, на котором делают корабли военные стату голанского.

28 ноября. Ротрадам… А та аустерия, где я стоял, при лошади той, где стоит, сделан мужик вылитой, медной, с книгою, на знак тому, которой был человек, гораздо ученой, и часть людей учил, и тому на знак то сделано…

Декабря 19. Купил в Амстрадаме два глоба, даны 33 гульдена, да книг разных, 20 гульденов; коробочка беленькая книжкою, насечена серебром гвоздиками, дана 8 гульденов.

Часы двои карманные, одни будто серебряные, а другие будто золотые, даны 7 гульденов. Коробочку белую костяную купил, которая аватом (овал), а верх точеный, дана 7 гульденов.

Декабря 28. В Лейдене был для смотрения академии Лейденской…

Дохтур в академии Лейденской и профессор медецины и анатомии Быдло, дядя нашему дохтуру Быдле[17]. Человек стар, лет с пятьдесят и больше, которой был в услуге при дворе аглинского короля Вимальма (Вильгельма).

Тот дохтур Быдло в своем деле вельми славен.

И в ту свою бытность у него видел анатомию над одним человеком мужеска полу, которого была голова отсечена в таком способе: в одной палате то тело вынето из гробу и положено на доску свинцовую; так та доска велика сделана, как можно человеку лежать, и края загнуты, как жаровни большие бывают железные; и тот дохтур Быдло, собрав всех студентов той науки, и почел его разнимать причинные вещи и оказовать жилы от рук и до ног, как и куды действуют.

И при том оказованье на всякое место тем студентам толк дает и дает всем осматривать и руками ощупывать; а то все тело было в спиртусах налито для того, чтоб духу не было смрадного; и тут видел, как кожа человеческая вельми толста, подобно бычачьей коже, и сам все те нужные места обрезовал и оказовал тот профессор Быдло, которой в том своем деле вельми славен. И весь тот человек был облуплен кожею, только одно сало или жир с мясом, а кожа вся снята и во гроб положена.

В том же дому у того профессора Быдло видел палату одну, в которой ниже мог где таких вещей видеть натуральных в спиртах и бальзаматы.

Бальзаматы видел всех внутренних членов человеческа, руки и ноги, внутренне, как составы и жилы, без костей, обальзованы и прибиты на доски, также и желудок, и сердце, и легкое, и ту перепонку, в которой сердце лежит, и глаза вынетые и все внутренние жилы, кости и составы, так вельми дивная вещь, что нигде мог такой диковинки видеть.

А в спиртусах видел младенцев в скляницах стеклянных; и плавают в том спиртусе и стоят так, хоть тысячу лет, не испортятся. Также и разных животных, от гадов зверей, как: крокодилов малых, также в спиртусах, и змей, и ехиднов, и мартышки, и скорпии, и другие всякие ползущие и на ногах ходячие звери, в склянцах и в спиртусах, не токмо здешних европских и много наипаче ориентольных ост-индских и вест-индских и других дальных государств, со всего света собранные. Желал бы обо всем подлинно описать, токмо за временем скорым прекращаю; токмо всем, кому случится быть в Галандии, конечно, надобно быть в Лейдене, и в той академии то все видеть, что многое придаст увеселение…

10 марта. Академия Утрехтская славная во всей Галандии, где учат медецине, математике, теологии, философии, юриспруденции, гистории, на лошадях, на шпагах, на бандире, танцовать, екзерциции солдацкой и кавалерии; языков латинскому, греческому, италианскому, французскому, гишпанскому, английскому, немецкому, португальскому, арапскому и других языков. Тут же и анатомия дохтурская, только анатомия не так чинно отправляется, как в Италии. Также и шталмейстер в ученье лошадей, — все порядошно, только неапольская ученья всех тех наук военных лутче и порядошнее; а при школе лошадиной только видел студентов человек с 15, а лошадей всех с 20…

Следопыты Бобрового моря.

Очерк Н. К. Лебедева.

Стремление русских на Восток — «навстречу солнцу». — Вслед за пушным зверем. — Казаки на берегах Бобрового моря. — Семен Дежнев. — Поиски северной дороги в Индию. — Экспедиция Беринга. — Открытие русскими Америки. — Гибель Беринга в Бобровом море.

Прошло ровно двести лет после того, как, по распоряжению Петра I, была предпринята первая русская морская экспедиция. Экспедиция эта исследовала северную часть Великого океана, которая издавна была известна у русских промышленников под названием Бобрового моря, а позднее названа Беринговым морем, в честь погибшего там первого исследователя этой части океана капитана Беринга.

Главная цель этой первой русской морской экспедиции под начальством Беринга состояла в том, чтобы узнать, «сходится ли Азия с Америкой и есть ли между ними какой пролив».

Экспедиция выполнила эту задачу, и Беринг открыл пролив, отделяющий Азию от Америки. Пролив этот был назван Беринговым, хотя первым, проехавшим через него и открывшим его еще в 1648 г., т.-е. за 80 лет до Беринга, был казак Семен Дежнев, но об этом открытии никто не знал.

* * *

Прежде, чем говорить подробно об экспедиции Беринга, мы должны сказать хотя несколько слов о том, как и для чего попали русские на Дальний Восток, почти за десять тысяч верст от Москвы.

После того, как в 1582 г. Ермак со своими товарищами укрепился в западной Сибири, перед русскими «следопытами» и «охочими людьми» открылись необ'ятные равнины Сибири, покрытые лесами и тундрами, населенными «дорогим зверем» — соболем, песцом, чернобурой лисицей, горностаем, куницей, белкой и другими пушными животными.

Эта пушнина и манила русских все дальше на восток, навстречу солнцу. Уже в 1639 г. казак Иван Москвитин с товарищами добрался до берегов Великого океана, и здесь русские узнали, что на островах водится много песцов, морских котиков и морских бобров.

Казаки и охочие люди на небольших, грубо сколоченных «кочах» пускались в неведомое «Бобровое» море, на далекие острова, и в случае удачи привозили оттуда горы дорогих шкур, а в случае неудачи безвестно пропадали в волнах угрюмого океана.

Но опасности плавания не останавливали смелых и отважных казаков, и уже в 1648 году казак Семен Дежнев, отправившись из устья реки Колымы на восток, по Ледовитому океану, обогнул материк Азии, морским проливом попал в Великий океан и добрался до устья реки Анадырь. Однако, открытие Дежнева, как мы уже сказали выше, было погребено в Якутском архиве, где и лежало более ста лет.

В XVIII веке, когда Петр I, под влиянием целого ряда причин, стал интересоваться вопросом, существует ли морской пролив между Азией и Америкой, он должен был снарядить для этого специальную экспедицию под начальством Беринга.

Для чего же Петру понадобилось узнать это? Причины были чисто экономические. Двести лет тому назад Россия стала на путь капиталистического развития. Петр стремился сделать Россию европейской державой. В это время в России был уже развит торговый капитализм, и русские купцы вели большую торговлю с заграницей — с европейскими странами и с восточными: Персией, Китаем, Хивой и Бухарой.

Заветной мечтой всех европейских стран в то время являлось установление непосредственных торговых сношений с далекой и таинственной Индией, откуда шли сильно ценившиеся тогда всюду «пряные овощи» — перец, имбирь, мускат, шафран, а также жемчуг, парча, шелковые ткани и разные благовонные масла и эссенции, находившие в то время большой спрос.

В. Беринг (по картине современного ему английского художника Милле).

Португальцы, испанцы, а затем голландцы ездили за этими товарами морем, вокруг Африки. Этот путь был открыт в 1498 г. Васко-де-Гамой. Но этот путь был очень длинен. И вот, в XVI веке, многие мореходы решили попытаться попасть в Индию, об'ехав Европу с севера. Но для этого нужно было прежде всего узнать, есть ли на северо-востоке проход в Великий океан. Для разрешения этой задачи голландцы и англичане снарядили в XVI веке несколько экспедиций.

Один корабль английской экспедиции 1553 года, разбитый бурей, был случайно занесен в Белое море и прибит к берегу недалеко от устья Северной Двины. Англичане, таким образом, вместо пути в Индию открыли путь в Московию, и с той поры они установили прочные торговые сношения с Россией.

Голландцы были менее счастливы в поисках северной дороги в Индию. Они не только не добрались этим путем до Индии, но не достигли и берегов России, и их экспедиция под начальством Вильгельма Барентца была затерта льдами в 1596 г. После тяжелой зимовки на Новой Земле участники ее вынуждены были на лодках пробираться через пловучие льдины, при чем сам Барентц умер.

После таких неудачных экспедиций и англичане и голландцы оставили надежду найти северо-восточный путь к берегам Китая и Индии. Теперь об этом стали мечтать русские. Уже в первой половине XVII века торговля России с восточными странами — Персией и Китаем — приняла значительные размеры, и царь Алексей Михайлович, который в то же время был и «первым купцом» в России, стал мечтать о том, чтобы установить прямую торговлю с Индией, а не перекупать индийские товары у персов. С этой целью он решил построить на Каспийском море несколько судов, чтобы «ходить кораблям для пряных зелий и овощей» в Индию.

Однако, сведущие люди об'яснили царю, что через Каспийское море в Индию попасть на кораблях нельзя, — можно только через Черное. Но Черное море и проливы из него в Средиземное находились тогда в руках турок, а Турция в то время была сильным государством.

Вследствие этого сын Алексея — Петр и решил найти дорогу в Индию с севера, из Архангельска, мимо берегов Сибири. С этой целью он и пригласил на русскую службу датского мореплавателя Витуса Беринга (в России его звали «Иван Иванович»), «который в Ост-Индии был и обхождение знает», как писал Петру русский посланник в Дании.

Беринг предложил Петру разделить выполнение плана на две части. Прежде всего заняться разрешением вопроса, есть ли пролив между Азией и Америкой, а затем исследовать побережье от Архангельска до восточных берегов Азии.

В виду затруднительного плавания вдоль берегов Сибири и вследствие короткого летнего времени на севере Сибири, Беринг предложил Петру отправить экспедицию сухим путем на Камчатку, там построить корабли, на которых и произвести исследование северной части Великого океана.

Петр принял этот план, и весною 1725 г. Беринг со своими спутниками отправился на Камчатку. В течение 1726 и 1727 г.г. на Камчатке, в Петропавловской гавани, Беринг и построил два корабля: «Фортуна» и «Гавриил».

К весне 1728 г. корабли были готовы и вышли в море. Капитаном на «Фортуне» был сам Беринг, а на «Гаврииле» его помощник, Алексей Чириков.

Плавая все лето, Беринг и Чириков исследовали и наносили на карту каждую бухту, каждый остров, какие они встречали на пути. 16 августа Беринг вошел в пролив, отделяющий Азию от Америки, и затем, проплыв еще двести миль в северу от Чукотского носа, повернул обратно, боясь быть затертым льдами.

Перезимовав в Нижне-Камчатске, Беринг весною 1729 года вновь отправился на исследование океана. На этот раз он хотел достигнуть берегов Америки и исследовать американское побережье. Сильные бури и штормы едва не разбили корабль Беринга, и он был вынужден вернуться на Камчатку, откуда он отправился в Охотск, а из Охотска Беринг поехал на лошадях в Петербург, с отчетом о своих открытиях.

Весной 1732 г. последовал указ о снаряжении второй экспедиции в восточные моря.

Начальником экспедиции был назначен снова Беринг, а его помощником Чириков.

На этот раз свои корабли Беринг построил в Охотске. Суда строились несколько лет, и только летом 1740 г. были спущены на воду два корабля: «Петр» и «Павел». Летом 1740 г. Беринг и Чириков вышли на этих кораблях в море, но им удалось добраться только до Камчатки, где они и остановились на зимовку.

На следующий год в июне месяце Беринг и Чириков отправились через Великий океан к берегам Америки. После двухнедельного плавания сильный туман и буря разделили корабли и унесли их в разные стороны. Оба корабля долго блуждали среди безбрежного океана. Но никакой земли им не попадалось. Лишь 15 июля Чириков на своем корабле увидал впереди себя «высокие горы и леса».

Когда русские мореплаватели вышли на берег, то они встретили здесь «деревья в три-четыре обхвата, и из-за этих лесов, за их высотою и густотою, солнце было мало видно, и было много в лесах лисиц голубых, чернобурых и черных». Эта земля с цветными лисицами была Северная Америка.

Сам Беринг был менее счастлив, чем его помощник Чириков. Проискав в тумане двое суток корабль Чирикова, Беринг также отправился дальше на восток. Проплыв недели две и не видя никакой земли, Беринг взял курс на северо-восток. Но но встречая и в этом направлении земли, Беринг снова изменил курс и повернул на север, а затем снова на северо-восток и на восток.

Меняя, таким образом, свой курс, Беринг потерял много времени и возбудил среди экипажа ропот.

В это время погода стояла пасмурная, шли дожди, был сильный ветер. Проблуждав в океане более месяца, Беринг 10 августа решил отправиться в обратный путь, на Камчатку. В это время у Беринга на корабле двадцать шесть человек были больны цынгою. Воды на корабле оставалось всего двадцать бочек. Вследствие этого Беринг снова взял курс на север, чтобы пристать к какому-либо острову и запастись пресной водой.

30 августа Беринг увидал перед собою множество островов, а за ними берег материка. По имени умершего в это время и похороненного на одном из этих островов матроса Шумагина, Беринг назвал всю группу островов Шумагинскими.

Сам Беринг в это время сильно болел цынгою. На Шумагинских островах он простоял целую неделю, так как все время дул встречный западный ветер. Наконец, 6 сентября корабль Беринга снялся с якоря и взял курс на запад, по направлению к Камчатке.

24 сентября мореплаватели увидали впереди себя несколько островов. Это были Алеутские острова, В это время на море поднялась сильная буря. В течение целых семнадцати дней, с 25 сентября по 11 октября, корабль Беринга находился во власти ветра и волн и был отнесен снова далеко на восток. Команда была сильно изнурена; почти половина всего экипажа была больна. Многие настаивали на том, чтобы плыть дальше на восток, в Америку, где и устроиться на зимовку.

Карта Берингова моря.

Но Беринг решил снова плыть на Камчатку. Как только буря стихла, он повернул опять на запад. На корабле между тем оставалось только пятнадцать бочек воды.

22 октября на совете офицеров корабля было решено вновь изменить курс и плыть на север, к предполагавшемуся там американскому берегу. Но так как ветер был противный, северо-восточный, то через шесть часов бесплодной борьбы с ним Берингу снова, пришлось взять курс на запад.

4 ноября 1741 года мореплаватели увидели, наконец, какой-то гористый берег… Даже больной Беринг был вынесен на палубу: все думали, что это — Камчатка…

25 октября и в следующие дни мореплаватели открыли несколько островов, но на них не было никакой растительности. Решено было плыть дальше.

В это время корабль находился почти без управления. Сам Беринг был сильно болен и так плох, что не мог давать никаких распоряжений. Офицеры ссорились между собою, а почти все матросы были больны цынгою. Ежедневно на корабле кто-нибудь умирал. Все снасти на корабле пришли в ветхость, паруса порвались, а с'естные припасы и вода подходили к концу. Всем экипажем овладело отчаяние, ждали голодной смерти среди океана.

1 ноября подул попутный восточный ветер, а 4 ноября мореплаватели увидели впереди себя какую-то гористую землю.

«Невозможно описать, — говорит естествоиспытатель Штеллер, бывший с Берингом, — как велика была радость всех нас, когда мы увидели этот берег. Умирающие выползли на палубу, чтобы собственными глазами видеть землю. Даже больной Беринг был вынесен на палубу… Все предполагали, что корабль подходит к Камчатке».

Однако, мореплавателям вскоре пришлось разочароваться. Это была не Камчатка, а пустынный неизвестный остров, названный потом островом Беринга. Беринг, предполагая, что он находится вблизи Камчатки, распорядился cтать на якорь и высадиться на берег.

Однако, перепрелый канат не мог удержать корабль и лопнул. Судно было подхвачено береговыми бурунами, которые понесли его к берегу, поднимая и ударяя об утесы и камни. К счастью, корабль пострадал очень мало и остановился в небольшой бухте в полумиле от берега.

На следующий день, 7 ноября, все, кто мог, с большим трудом спустили шлюпку на воду и поехали на берег. На берегу они увидали лишь голые, каменные скалы, а вдали высокие горы, покрытые снегом. Кругом же не было заметно никаких признаков человеческого жилья. Только песцы попадались во множестве и совершенно не боялись людей.

К великой радости высадившихся моряков, они нашли на берегу ручей свежей воды и несколько выброшенных морем деревьев. Мореплаватели начали рыть на берегу землянки для зимовки и перенесли в них больных с корабля.

28 ноября сильным ветром корабль был выброшен на берег. Вскоре наступила зима. Большинство цынготных поправлялось медленно. С'естных припасов было очень мало. Приходилось питаться невкусным мясом песцов. К декабрю из восьмидесяти шести человек экипажа осталось только сорок шесть человек, а 8 декабря 1741 года умер и сам Беринг.

С огромными трудностями и лишениями оставшиеся сорок шесть человек дожили до весны. Весною они окончательно убедились, что они находятся не на Камчатке, а на каком-то неизвестном острове.

На общем совете было решено построить из остатков разбитого корабля небольшой бот и на нем попытаться добраться до Камчатки. В августе 1742 г. бот был готов, и злосчастные мореплаватели, простившись с могилой Беринга, вышли в море. По предложению лейтенанта Хитрово, острову, где они зимовали и где умер Беринг, было дано название «Берингов остров» (самый большой из группы Командорских островов).

26 августа 1742 г., после двухнедельного плавания по морю, бот с оставшимися в живых людьми благополучно прибыл на Камчатку, в Авачинскую бухту. На Камчатке все считали их уже давно погибшими.

Зимовавший на Камчатке Чириков ранней весною 1742 г. снова отправился было к берегам Америки, но бури, противные ветры и туманы не дали ему возможности добраться до Америки, и ему удалось только открыть несколько островов.

В июне месяце, идя обратно на Камчатку, Чириков прошел мимо острова, на котором зимовали спутники Беринга и где они в это время из последних сил мастерили себе бот. Но, к несчастью для спутников Беринга, Чириков прошел на своем корабле с южной стороны, тогда как спутники Беринга зимовали на северной стороне острова, и Чириков не увидел их.

Только через несколько недель после его возвращения на Камчатку туда же добрались на своем боте, полуголодные и полуживые, напоминавшие своим видом скелеты, спутники несчастного Витуса Беринга,

Так закончилась первая великая русская морская эспедиция. В этой экспедиции русские матросы, впервые плававшие по океану, с честью выдержали экзамен на моряков дальнего плавания и выказали свое необычайное мужество и выносливость, перенося в течение нескольких лет тяжелые лишения и борясь с опасностями.

Емельян промысловый.

Охотничий рассказ С. Бакланова.

С этим охотником — Емельяном Шугаевым — я познакомился недалеко от таежной закраины: там, где сибирская речка Урюп, хрустально прозрачная, то скрывается под тенью кедров, то блещет незатененная — шепчет лесные сказки рослой, цветистой прибрежной траве,

Емельян косил у берега, Мужики из деревни Акаточки мне указали:

— Вон он. Прямо подходи к нему, паря, и говори: пойдем на охоту.

— Да ведь он косит. Нельзя от дела отрывать.

— Покос для него дело последнее, — сказали мужики, — охота, — вот первое дело. Как заговоришь про охоту, сейчас он косу забросит; хватится за ружье…

Мне вспомнилось: однажды, в Тверской губернии, до сумерек предрассветных я постучал к своему большому приятелю — деревенскому сапожнику и охотнику. На стук мой приятель выскочил злой, словно поднятый с берлоги медведь.

— Чорт окаянный! — заорал он на меня. — Перед покосом взбудил, чорт. С чего тебе возжа под хвост заскочила? Ай не мог часок подождать, покуда — утро?

Вспомнилось это, и к Емельяну я подошел осторожно.

— Мне говорили, что вы можете… — начал я.

— Ну, да-к что ж. Сейчас собираюсь. Марья! — крикнул Емельян, — пришел твой черед: докашивай.

Из Емельяновского шалаша вылезла Марья — крупная, могучая женщина, — беспрекословно взялась она за косу, а ее мужик — берданку на плечо и зашагал.

Моя собака Динка натаскана на подмосковных полях. Динку я пустил в поиск по притаежной лесостепи.

Несколько шагов, — застыла собака,

— Пиль!

Срывается нетерпеливый выводок. Стреляю — одного взял. Сделал круг, Динка — опять: мертвая стойка; снова тетеревей бью. Еще круг, еще стойка. Только что выводок разгонишь, — по другому стоит.

Смотрит мне в глаза Динка, и на выразительной собачьей физиономии написано:

— Что за сумасшедшая местность?!. Здесь нет покоя от дичи!

Обвешался я тетеревами, ягдташ до отказу забит, — Емельяна спрашиваю:

— Куда мне этакую прорву девать?

— Ты, паря, случаем, не охалпел? — говорит Емельян, — или порядков здешних не знаешь. За твоей дичиной сами приедут. Знай, бей да таскай. Уже потаскать — верно: придется.

Оказалось — да, это работа: таскать!..

В своем погребе Емельян раскладывает всю добычу, делит ее на две равные части:

— Это твое, это мое. Так, что ли?

— Ничего не имею против, — говорю я.

— Ну вот, сошлись мы, значит, по-дружески. У тебя, конечно, ученый пес, но харчи мои тебе будут. Не обидно?

— За харчи, Емельян, я согласен платить.

— Не возьму, — мы по-дружески. Имеешь ученого пса, какой может быть разговор.

Чувствовала ли Динка, как ценил ее талант Емельян, не знаю, но я-то чувствовал; безусловно, на первом месте ученый пес, на втором — его хозяин.

Приезжали скупщики, привозили огнеприпасы. За дичь расплачивались частью — порохом, дробью, частью — деньгами…

__________

Жгучее в Томской губернии лето, да с ноготок оно. Август холодит ночи, сентябрь травы рушит. Поднялись в человеческий рост таежные травы; хвать их, у корней, мороз, — падают волнами и словно жалуются:

— Ах, отжили скоро, ах, поцвести бы еще!..

Октябрьская тайга седая. Сезон — рябковатъ. Рябчики (рябки — по-сибирски) тучами вылетают к закраине таежной.

Стали мы рябковать с Емельяном.

Стоит промысловик у лапчатого кедра — все всматривается.

Невозможно рябку вытянуться по суку так, чтобы его промысловик не заметил, — зорок таежного человека глаз…

Я — здесь и там проворонил, а Емельян — знай: чик да чик. Шумно стукаются жирные рябчики об землю.

Стал переснаряжать Емельян, свою мелкодулку — стоп: пустой патрон выкинулся, заряженный не лезет. Пробует один, другой, третий — не лезут, чтоб им пропасть!

Крепко выругался Емельян, а тут на зло — «фррр», «пррр»: кругом рябки. Разгорелся Емельян, — давай впихивать патрон силой, затворил, нажал, вдруг — «Тахх»! Дымок по земле стелется. Прислонился Емельян к кедру и зовет меня тихо:

— Иди, Серега, сюда, я ногу себе прострелил.

Развороченный носок сапога пенился кровью. Черный пыж к оголенной, раздробленной кости прилип…

Дома Емельян об одном тосковал:

— Доведется ли мне потаежничать…

Мужественная Марья не голосила, но предложила совершенную чепуху: позвать бабку Власиху, Власиха заговорит прострел, кровь застынет, станут на место кости, кожей потом обрастут.

— Авось, и без пальцев ковылять можно, — говорит мужественная Марья.

Озеро красноречия пришлось вылить, чтобы убедить:

— Не поможет Власиха, гангрена получится, — всю ногу отпилят… Одно — ехать Емельяну в Томск как можно скорее.

Убедил. Около телеги стоит дряблая, злющая-презлющая Власиха, «докториные напасти» перечисляет.

Емельян тверд.

— Нельзя, бабушка, заговором: через заговор, говорит, будет ханхрен, значит, всю ногу к чертям собачьим…

___________

Со времени прокладки великого сибирского пути станция Тайга свое название получила. Сейчас около станции — так себе, лесочек, человек давно уже отпихнул хвойную стену.

В январе на станции Тайга я пересаживался, добираясь до Томска. Вхожу в зал ожидания.

«Он или не он?»

Вижу Емельяна, но не калеку на костылях, а того же здоровеннейшего мужика: таежного товарища моего. Вот он от буфета к лавке прошелся: удивительно! — разве чуть-чуть припадает.

— Емельян!

— Мать честная, курица лесная — Серега!

От радости даже запрел.

— Со спасибочком тебе, Серега, — уму дал. Был бы ханхрен, кабы б тогда в Томск не поехал; это, в один голос, все докторье. Теперичка — хорошо. Отхватили маненько повыше пальцев, заживили и рогульки приставили. Что думаешь, на лыжах пробовал стегать, — ничего, еду!..

— Иди, Серега, сюда, я ногу себе прострелил, — тихо позвал Емельян.

— А помнишь, как по тайге плакал? — спросил я.

— Хы: по тайге милой разве не заплачешь. Ну, случись, допустим, сейчас со мной, напрочь, к примеру, машина обе ноги отхватит.

— Тогда — как?

— Тогда преклонюсь я перед Марьей: «Вози меня под кедрач на день, а на ночь увози» — буду человеком…

— Дон, дон!

Хлестко звякнул звонок по морозу.

Садиться надо, — не наговоришься впопыхах.

Следопыт среди книг.

ВОЛШЕБНЫЙ ГОРОД.

Огромные черные тени рыбаков метались по земле, по кустам от вздымавшихся языков пламени костра. По берегу Волги, как огромная паутина, на прямых шестах сушились сети; на воде, далеко освещенной пламенем костра, виднелись широкие горла плетеных корзин, и плескались меж ними рыбацкие остроносые лодки.

Один из рыбаков постарше обернулся к сидевшему напротив него длиннобородому человеку в солдатской шинели, с сумкой за плечами, и сказал:

— Ну, рассказывай дальше.

Третий сидевший за костром, молодой парень наскоро заглянул в котелок, кипевший над углями, и приготовился слушать.

— Да, — неторопливо и ровно заговорил прохожий, — и называется этот город, значит, город Карла Маркса. Строится он уже пятый или шестой год и строится в дивном парке, где, значит, у каждого домика садик, и в садике том яблоки, вишни, и всякая ягода, и всякая овоща, и всякий плод, В городе том — все электричеством делается. Электричеством пашут, электричеством сеют, электричеством жнут, электричеством тесто месят и на электричестве хлебы пекут.

— Ух-ты! — восторженно перебил его парень, — а рыбу? — вспомнил он вдруг.

— Что рыбу? — недовольно переспросил прохожий.

— Рыбу, спрашиваю, ловить тоже электричеством будут?

— Не только ловить, даже разводить ее электричеством будут, — наставительно и спокойно ответил прохожий, — и не всякую рыбу, а только первый сорт. Стерлядь, осетра, белугу…

— Тьфу, пропасть их возьми! — сплюнул парень, — неужто все это возможно?!

— А то нет? — оборвал прохожий. — говорю, все электричеством. И от этого электричества такое всем будет облегчение, что каждому жителю на работу придется в день тратить не то два, не то три часа. Три часа он отработал по свой специальности, а остальное время — гуляй в парках, заходи в театры, катайся в электрических вагонах, читай электрическую лекцию, что кому надо.

— Каждый чем на воле был, тем там и будет. Скажем, я крестьянствовал, то и там мне крестьянское хозяйство дадут, во, конечно, все с электрическими машинами. Сел ты на плуг электрический — сидишь, цыгаркой дымишь, а плуг себе идет, ты только поворачиваешь — туда, сюда, направо, налево. Отработавши, ты на том же плуту домой скачешь, только его обернувши задом наперед; тогда он не плуг, а карета с такой скороходкостью, что минут пять — и ты дома. Дома у тебя все машинами изготовлено, наварено, напечено. Ты уж только кнопки нажимаешь да краники отворачиваешь: тут тебе и супы, и жаркие, и блины, и каша, а запить — наилучший баварский квас из стен по трубочкам.

— Водки нету? — спросил парень серьезно.

— За это дело оттудова по шеям гонять будут, — ответил прохожий сердито, — это не для баловства город тебе строят, а для сурьезной жизни. Для бедного человека город тот строится. Весь свой капитал господин Карла Маркса на это дело по завещанию оставил и душеприказчикам своим, находясь в здравом уме и твердой памяти, заказал: пускать на жительство и прописку самого разнесчастного человека, одну голь-бедноту.

— Большой капитал надобно такой город выстроить, — задумчиво сказал рыбак. — И какой город надо! На тысячу десятин.

— Капитал оставил покойник огромаднейший. С головой человек был. В городах теперь его портреты везде, так я видел, какая голова. Голова, что твой котел.

— По капиталу видать, что голова.

— То-то и есть.

Все замолчали на минуту, задумались. Парень посмотрел в котелок, сказал: «готова, должно быть», и спросил:

— Кого же туда брать будут: всех ли, али по выбору?

— Ну, конечно, по выбору. Пройдешь ты комиссию: грудящийся ты или нет. Опрос тебе будет и электрическое обследование. Такая машина, что при ней врать не можешь. Будешь молчать, а мысли твои все в телефоне известны. Если плут такой — так не ходи лучше, не возьмут. А где тот город — никто не знает, всяк про себя хранит, сказать боится. Ищи, — говорят

— Не иголка. Найти можно.

— Которые знают, так те выкуп просят, — подмигнул прохожий многозначительно.

— Сколько? — осведомился парень.

— Тоже такса. — об'яснил тот, — если за десять рублей — только сторону покажут. За пятьдесят дорогу назовут. А за сто расскажут так, что чуть не подвезут.

— Тоже и поторговаться можно.

— Не знаю, — ответил прохожий, — побираюсь, вот, хожу, на выкуп деньги коплю. А гляди набреду на доброго человека — даром скажет. Также говорят, что очередь можно и раньше занять. Пока тебе обследования и осмотра не учинят, ты в очереди состоишь, и если годен, берут по твоей очереди, когда бы ты ни явился. На это дело пять рублей вносить надобно.

Рыбак посмотрел на прохожего подозрительно.

— А много ты набрал задатков?

— Дают, которые…

— Дураков на свете много.

— И несчастных немало.

— Как же они дорогу найдут очередь занимать? Дам я тебе пятерку, слизнешь ты ее, а дальше что?

— Я в очередь запишу.

— Ну, а потом.

— Тебе извещение будет и бесплатный билет без адреса. А уже на вокзале посадят в вагон, который туда идет.

Рыбак неодобрительно покачал головой и отвернулся от прохожего к парню:

— Ну, снимай котел, поедим да спать. До рассвета вздремнуть бы.

Парень снял котел на траву, вынул ложки, роздал по рукам. Прохожий достал свою. Все молча сели в кружок перед котлом и стали есть, доставая уху и разварившуюся в клочья рыбу круглыми ложками, которыми тянулись к котлу по очереди.

Эту сценку мы находим в романе Льва Гумилевского «Харита, ее жизнь и приключения, а также рассказ о том, как был найден город Карла Маркса». Изд. «Молодая Гвардия». Цена 1 р. 20 к.

«РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКАЯ БИБЛИОТЕКА».

(Из заметок библиотекаря).

Эта серия книг изд-ва «Земля и Фабрика» все больше и больше привлекает к себе внимание широкого читателя.

Действительно, трудно пройти мимо этих маленьких, так хорошо подобранных книжек. Здесь и русские классики, и наши современные писатели, и иностранные. Библиотечка непрерывно пополняется новыми и новыми названиями, захватывает новых и новых авторов, растет.

«Степь» Уйда — рассказ о маленькой девочке-героине. Ее отец боролся за независимость Ломбардии и за свои открытые горячие выступления перед народом был посажен в тюрьму. Ему удалось бежать, и он вынужден был скрываться в степи. Маленькая дочь отправилась одна разыскивать его, чтобы предупредить о вновь грозящей ему опасности, но была схвачена стражниками. Девочка перенесла и жажду, и голод, и грубость тех, которые ее поймали, но не выдала убежища своего отца.

Рассказ переведен с английского, но образ маленькой героини будет понятен и близок нашим читателям.

Книжечку можно рекомендовать и взрослому и подростку, а также с успехом использовать для громкого чтения (в семье и школе).

Рассказ Гусева-Оренбургского «Кошмар» рисует нам быт дореволюционного духовенства. Лицемерное, пресмыкающееся перед «сильными мира», оно закрывало глаза на беззакония и насилия власть имущих.

В этом рассказе мы видим, как люди просят своего о. Автонома защитить их от безобразных действий станичного атамана, но священник становится на его сторону, ибо знает, что они всегда друг другу нужны.

Рассказ сильно написан, и в нем — не «агитка», а художественно отраженная жизнь и правда.

Ярок рассказ Васильевой «Записки крепостной девки». В нем жуткие картины жестокого издевательства помещиков над своими крепостными.

Сиротку Акульку ребенком берут в «комнаты» по капризу барышни, чтоб «спала, как собачка, на полу, возле ее кроватки». Но иногда и собачкам выпадала лучшая доля, чем этим несчастным дворовым, которых секли за каждую провинность…

Трепетали взрослые, дрожали дети. Мальчик Сережа погиб в колодце «из-за крошки булки», которую, голодный, стащил у барыни со стола.

С этой книжкой должен познакомиться и рабочий, и крестьянин.

«Голодающие» (рассказ Под'ячева) — картинка недавнего прошлого, знакомая каждому пережившему голодные годы и разруху нашего хозяйства.

В рассказе противопоставлены: голодные, измученные, по неделям толпящиеся на грязных станциях в ожидании поездов, с завистью и злобой смотрящие на каждую сухую корку хлеба, — и деревенские кулаки, благоденствующие за жирными свиными щами и караваями хлеба, но все же проклинающие коммунистов за «горькую жизнь».

Рассказы Под'ячева читаются охотно, и издание их отдельными книжечками очень целесообразно.

Следует отметить, что «Земля и Фабрика» добросовестно относится к выполнению задачи этой библиотечки — дать хорошую и дешевую (10–12 коп.) книгу широким массам.

Не только содержание книг, но и внешность их производит прекрасное впечатление.

Е. Б.

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ.

В редакцию «Всемирного Следопыта» доставлены для отзыва следующие книги издательства «Земля и Фабрика».

Барсуков М. Коммунист-бунтарь (Григорий Иванович Котовский), 64 атр. 50 коп. — Соболь Андрей. Человек за бортом. Повести и рассказы. 120 стр. 1 р. 20 к. — Шишков Вяч. Спектакль в селе Огрызове. Шутейные рассказы. 160 стр. 1 руб. 55 коп. — Юшкевич Семен. Эпизоды. 224 стр. 1 руб. 55 коп. — Гладков Ф. Цемент. Роман (2 изд.). 320 стр. 2 руб. — Голсуорси Джон. Белая обезьяна. Роман. 256 стр. 1 руб. 45 коп. — Лондон Джек. Смок и малыш. Повесть. 160 стр. 1 р. 10 коп. — Ибнер Вера. Уравнение с одним неизвестным. 96 стр. 72 коп. — Шолом Алейхем. Ножик. 103 стр. 70 коп. — Беляев А. Голова профессора Доуэля. Расказы. 200 стр. 1 руб. 20 коп. — Грин, А. С. История одного убийства. Рассказы. 112 стр. 90 коп. — Неверов, А. Гуси-лебеди (том VII). Роман. 224 стр. 2 р. 35 к.

* * *

Редакцией «Всемирного Следопыта» получен № 9 общественно-литературного, художественного и научно-популярного ежемесячника «30 Дней». Издательство «Земля и Фабрика». 96 стр. Ц. 60 коп.

Содержание № 9: Всеволод Иванов. Евсей. Рассказ. — А. Безыменский. Ветер. Стихотворение — Чармиан Лондон. О моем муже. Из воспоминаний. — Д. Горбов. Джек Лондон. Статья. — А. Дроздов. Преступление мистера Джо. Рассказ. — Фын-Юй-Сян. Четверостишие и рисунок. — С. Бурдянский. Там, где жил Владимир Ильич. Очерк. — В. Лазарев. Поселок. Рассказ. — С. Кирсанов. Игрок. Новелла. — С. Розанов. Подземка. Статья. — Г. Рыклин. Портфель журналиста. Провинциальные заметки. — В. Павлов. Театр Германии. Статья. — Л. Страппадо. Под сенью креста и закона. Статья. — Веселый архив. — Витрина изобретений. — Конкурс журнала «30 Дней». — Свое и чужое. — Юмор и сатира и др.

Индейцы-спортсмены.

Наша фотография изображает интересную группу индейцев племени навахо, принявших участие в беге «кросс-каунтри». Они сняты на спортивном стадионе, в момент молитвы к богу Солнца о том, чтобы он даровал им победу в предстоящем спортивном состязании. В этом состязании участвовали только индейские спортивные команды, и победителями оказались представители племени навахо.

Из великой книги природы.

ВОЙНЫ МУРАВЬЕВ.

Весьма замечательное явление представляют «войны» муравьев с другими видами их семейства. Войны эти ведутся с целью захвата добычи, которая состоит или из пищевых веществ или из куколок чужой породы, уносимых в гнезда победителей, чтобы вывести их там и превратить в «рабов». Войны ведутся разными породами различно: например, обыкновенный рыжий муравей (Formika rufa) нападает сплошными, сжатыми массами; кровавый муравей (Formika sanguinea) нападает отдельными отрядами, в случае надобности посылая за подкреплениями, и ведет правильную осаду атакуемого муравейника, при чем все выходы последнего по возможности бывают заняты нападающими. Мелкие виды рода Lasuis сражаются, нападая по несколько на одного врага. Муравьи-амазонки, вооруженные огромными челюстями, нападают иногда, пользуясь своим могучим вооружением, на целые армия «врагов» и, сражаясь, прокусывают им головы.

Если целью войн и набегов бывает приобретение рабов, то, как сказано уже выше, унесенные куколки чужой породы выводятся в гнезде победителей. Вылупившиеся из этих куколок муравьи принимают запах данного гнезда, исполняют в чужом муравейнике разные работы и, повидимому, чувствуют себя вполне принадлежащими к этому муравейнику.

У некоторых видов (F. sanguinea) рабы остаются всегда внутри муравейника, так как «господа» не выпускают их и сами исполняют все работы вне гнезда, например, поиски пищи, добывание строительных материалов и проч. Если вскрыть их гнездо, то рабов можно легко отличить от господ по величине и окраске; рабы мельче и черного цвета, а господа крупнее и ярко-красного цвета.

Другие муравьи — «рабовладельцы» — поручают своим рабам все работы, за исключением воинских обязанностей, которые они несут сами. Так, муравьи-амазонки не только не работают, но не умеют и не могут даже есть сами: их кормят рабы, без помощи которых они погибли бы от голода при полном обилии пищи. У некоторых видов рабы сражаются вместе с господами, но последние имеют слабые челюсти и бывают обязаны победою рабам.

ПЕСКИ РАЗРУШЕНИЯ.

Почти никому в Европе не известно о той жуткой трагедии, которая совершается в северо-западной части Ирландии.

Нагоняемые свирепыми ветрами, дующими с Атлантического океана, пески морских берегов мало-по-малу стирают с лица земли эту когда-то цветущую, чарующую по своей красоте страну.

Песками засыпаются плодородные земли фермеров, их сады и леса и даже высокие стены, которыми, спасаясь от этой «движущейся смерти», они окружили свои дома. А низенькие крестьянские домики песок заносит в первую очередь.

Около ста лет тому назад в провинции Донегал на берегах красовались скромные белые домики фермеров, окруженные удобренными землями и живописными лесами.

Каждую зиму грозные северо-западные ветры разбивались о стены домов, каждую зиму высокие морские волны непрестанно бились о берег, дробя и растирая песок в тончайшую пыль.

Высыхая, песок разносился ветрами и постепенно завоевывал берег, погребая под собой богатые луга и поля, запруживая реки, превращая их в узкие каналы или стоячие озера.

Пески надвигались с одного поля на другое, и плодороднейшие земли обращались в обширные пустыни.

Никакие человеческие усилия не были в состоянии остановить движение все вновь и вновь притекающих волн песка, и чем дальше, тем с большей быстротой и силой распространялись они по стране.

В 1918 году громадные стада еще паслись на обширных лугах Донегала, а в 1924 году о лугах остается жалкое воспоминание в виде клочков земли, поросших шпажной травой. Это была единственная пища, которой довольствовались уцелевшие еще кое-где стада в пять-шесть коров. В 1925 году были погребены и эти последние пастбища.

Вслед за полями гибли сады и леса, а затем и дома. Сверкающие на солнце песчаные валы неуклонно ползли в одном и том же направлении от берега в глубь страны.

Люди строили высокие стены и копали глубокие канавы, но все было безуспешно. Канавы засыпались песками, которые затем все выше и выше поднимались по стенам. Наконец, песчаные холмы поднялись выше стен, и тут уже люди поняли, что и их жилища обречены на гибель.

Некоторое время еще можно было жить в домах, через отверстия в крышах спускаясь в комнаты, но, наконец, все комнаты были засыпаны, и хозяевам пришлось покинуть свои жилища.

Недалеко от Донегала находится живописная маленькая деревушка Дунфанаги, в которой раньше занимались разведением овец. Теперь все луга занесены песками, и на протяжении миль нельзя встретить ни единого зеленого кустика травы.

Деревья и кустарники, наполовину засыпанные песком, обнаженные и полузасохшие, представляют печальное зрелище.

Крестьяне рубят их и употребляют на топливо.

Жители Дунфанаги до сих пор не могут примириться с мыслью, что им придется оставить насиженные гнезда и отправиться в чужие места.

Со стороны моря строится грандиозная каменная стена. Пока песок лежит у ее подножья, но, кто знает, может быть, пройдут годы и она будет погребена под ним.

Крестьяне наивно обвиняют в этих всеразрушающих наносах не бури и не ветры, дующие с океана, а бесчисленное количество кроликов, которые при рытье нор очень разрыхляют почву, из-за чего высохший песок разлетается при малейшем дуновения ветра.

Кролики давали доход своими шкурками с пушистым мехом, но они так изрешетили берег норами, что теперь их стараются совсем истребить, а это при быстром размножении кроликов составляет немалый труд.

В борьбе с кроликами местные жители мостят камнями не только дороги, но и громадные пространства своих земель, уже засыпанные песками.

Однако все это, конечно, только полумеры, так как песок наносится ветром из самых отдаленных местностей.

К западу от Донегала находится Рутлэнд, население которого с давних пор занималось сельдяным промыслом. Но пески постепенно надвигались и засыпали устроенные склады, платформы, рыбные рынки, постройки для рабочих. И там, где когда-то ключом била шумная трудовая жизнь, теперь лежит мрачная безлюдная пустыня

Путешественники, посетившие сев. — западный берег Ирландии, утверждают, что, побывав здесь во время бури, можно получить полное представление о песчаных самумах пустыни.

«В то время, — рассказывает один из них, Вилльям Бреннам, — как мы передвигались вдоль песчаных холмов, внезапно ветер изменил свое направление, небо потемнело, и в одно мгновение песчаные гряды стали двигаться вперед, подобно небольшим облачкам. Когда мы попадали в одно из таких облачек, нас почто ослепляло, и мы почти задыхались от мельчайшего песка, попадавшего нам в рот и нос.

Между тем ветер все возрастал, и песчаные облака все увеличивались и подбрасывались все с большей силой. Мы с трудом удерживались от крика, перенося ту острую жгучую боль, которую причиняла нашим лицам эта беспощадная бомбардировка.

Почти ничего не видя вокруг себя, мы брели около холмов, отыскивая убежище. Мы старались подставить ветру свои спины, но — куда не поворачивались, — новые вихри песка ослепляли нас.

Наконец, с большим трудом, мы нашли подветренную сторону одного из холмов и, закрывшись с головой в наши дорожные плащи, переждали там до окончания урагана.

Часа через два ветер стал стихать, и мы, спотыкаясь, еле передвигая ноги от усталости, спустились с песчаных наносов и поспешили выйти на каменную дорогу. Наши глаза, рот, нос, уши, волосы были буквально залеплены песком, который проник даже и под одежду.

Мы видели в миниатюре настоящий ураган, какой можно наблюдать, следуя с караваном через песчаные пустыни Африки».

«ЖИВЫЕ ДРАКОНЫ».

Из Нью-Йорка недавно отправились в Ост-Индию две научных экспедиции с целью попытаться поймать несколько больших экземпляров исполинских ящериц, живущих на маленьком островке Комодо в Малайском архипелаге. Остров этот почти не населен, очень скалистый и малодоступный. Тем немногим из европейцев, которым случалось охотиться на этих ящериц, приходилось убивать только молодых животных, довольно, однако, значительных размеров, длина которых достигала до 2½ метров.

Охота на этих ящериц крайне опасная, и туземцы неохотно соглашаются на нее. Ящерицы отличаются большой силой и свирепостью и смело сами нападают на крупных животных, в роде кабана, и даже на человека. Толстая чешуя их кожи вполне предохраняет их от оружия туземцев, и не всякая ружейная пуля в состоянии пробить ее. Для защиты и нападения животные пускают в ход свои острые зубы и когти. В состоянии раздражения животное беспрерывно высовывает из пасти желтый язык, достигающий длины одного метра и бьет сильно хвостом, которым в состоянии переломить ноги человеку. На спине у животного находится зубчатый гребень.

Эта огромная ящерица отличается глухотой, но голова ее весьма подвижна и находится в непрерывном движении во все стороны, так что подкрасться незаметно в животному очень трудно. Местопребыванием этих животных служат голые скалы, где в расселинах и пещерах они проводят ночь. На охоту они выходят нередко целыми стаями.

Туземцы называют их «бокаядазат», что значит: «сухопутный крокодил». В действительности же они не имеют ничего общего с крокодилами и принадлежат к семейству больших ящериц, — так-называемых варанов, некогда распространенных по всей Южной Азии.

По всей вероятности, внешний вид этих ящериц и образ жизни их послужили китайцам для составления их сказаний о драконах.

Б. В.

ПОПРАВКА.

Редакция сообщает, что автором помещенного в № 6 «Всем. След.» очерка «С'едобные лягушки» является Г. Наумов (а не П. Терентьев, как было ошибочно напечатано).

Обо всем и отовсюду.

РАБОЧИЙ ГОРОДОК ПОД ЗЕМЛЕЮ.

В Норвегии, вблизи городка Рераас, находится один из самых старых и вместе с тем самых достопримечательных медных рудников. Залежи меди были открыты более 200 лет тому назад совершенно случайно. Крестьянин Гав-Гаас отправился однажды на охоту с каким-то человеком, имевшим некоторые познания в минералогии. Охотники выследили оленя и стали его преследовать: животное бросилось бежать, охотники пустились за ним в догонку; вдруг из-под ног оленя, под влиянием мощного удара копыт, полетел камень и с такой силой «щелкнул» Гав-Гааса по голове, что тот упал без чувств. Спутник крестьянина поднял злополучный камень и тотчас заметил, что у него в руках находился кусок прекрасной медной руды. В маленькой часовне в Рераасе висит и поныне старая картина, которая изображает это удивительное приключение на охоте.

Городок Рераас, состоящий из длинного ряда деревянных домиков, лежит в гористой местности на высоте 650 метров над уровнем моря; рудник находится на 200 метр. выше, посреди суровых голых скал, где нет никакой защиты от жестоких холодных ветров, мчащихся с горных высот дикого киелнского хребта. Когда здесь были открыты богатые залежи меди, шведы, мало знакомые с добыванием и обработкой руд, пригласили сюда немецких рудокопов, известных своею опытностью в горном деле, которые заложили рудник и образовали около него первый рабочий поселок.

Потомки этих рудокопов составляют в настоящее время главное ядро населения в городке Рераасе; они отличаются крепким телосложением и высоким ростом и известны у окрестных малорослых лапландцев под именем горных великанов; в норвежской милиции они составляют один из лучших отрядов.

В суровой местности, где лежит Рераас, зима длится девять-десять месяцев; летом пробивается кое-какая скудная растительность только в болотистых местах. Питаются рераасские жители, главным образом, олениной, которую покупают у лапландцев, имеющих большие стада оленей; остальные жизненные припасы доставляются из сел и деревень, лежащих южнее.

Средняя зимняя температура в Рераасе равняется -24° Р.[18], но нередко случается, что она опускается до -36° Р.; тогда весь городок пустеет: все жители его переселяются в подземелье, именно в рудничные шахты и штольни, где очень тепло, — толстый слой земли в несколько десятков сажен толщиною представляет превосходную защиту от суровой стужи.

Рудокопы, переезжая на зимние квартиры, берут с собою все свое имущество — мебель, утварь, все предметы домашнего обихода и в изобилии запасаются с'естными припасами; в питьевой воде они не имеют недостатка: ее доставляют подземные ключи. И вот, в течение четырех-пяти месяцев, несколько сот человек живет под землей, при свете масляных ламп и огарков, не имея почти никаких сношений с внешним миром

Пребывание под землею не причиняет никакого ущерба здоровью: современные пещерные люди чувствуют себя отлично и продолжают свои обычные занятия; мужчины, вооруженные лопатами и кирками, отправляются на свои работы в дальние шахты; они складывают в особых отделениях добытую руду, которая вывозится на поверхность земли по окончании зимовки; женщины занимаются хозяйством и ходят друг к другу на «чашку кофе»; дети проводят известное число часов в подземной школе. От времени до времени в подземный городок прибывают торговцы-лапландцы с различными товарами и припасами; эти люди, повидимому, совершенно нечувствительны к холоду, — лапландец так приспособился к суровому климату своей родины, так закалил свой организм, что легко переносит морозы, при которых ртуть в термометре замерзает. Европейцы, принужденные жить на далеком севере, такой железной закаленностью тела не обладают и поэтому бегут от жестокой стужи, спасаясь в глубоком подземелья.

Н. Степук.

ЛЕОПАРД-ЛЮДОЕД, УМЕРТВИВШИЙ 125 ЧЕЛ.

Из Аллагабада в Индии сообщают об удачной охоте на леопарда, наводившего в течение семи лет ужас на всю округу своими дерзкими нападениями на людей и животных. Этот леопард растерзал всего сто двадцать пять человек-туземцев. Свои жертвы он обычно подкарауливал у входа в дом или похищал из самих домов. Всевозможные меры, предпринимавшиеся для поимки или истребления леопарда, долго не достигали цели. Пойманный дважды, один раз в западню, а другой раз в яму, он сумел оба раза ускользнуть. Не помогали ни разбросанная отрава, ни ловушки, ни специальные облавы. Напуганные туземцы даже среди дня запирали дома из боязни нападения со стороны животного.

Леопард был убит одним охотником, который десять недель[19] преследовал его и десять ночей подкарауливал в засаде, пользуясь в качестве приманки живой козой. На одиннадцатую ночь охотник услыхал шорох и при свете электрического фонаря заметил прыгнувшего леопарда, в которого и выстрелил, повидимому, безрезультатно, так как зверь ушел. На утро, однако, охотник обнаружил на земле кровавый след и, пройдя по нему, дошел до оврага, где лежал уже мертвый леопард, свалившийся туда в предсмертной агонии. Леопард был очень старый и огромных размеров.

Б. В.

ДЕРЕВНЯ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА.

Еще в прошлом году крестьянин дер. Супонево, Брянской губ., Поликарпов, случайно наткнулся близ своего дома на обломок громадной кости, торчавшей из земли. Тут же им было найдено несколько шлифованных осколков кремней.

О своей находке Поликарпов поставил в известность заведующего Брянским губземом, который обследовал местность и установил, что здесь некогда находилась стоянка человека палеолетической (древне-каменной) эры, возраст которой, по самым скромным подсчетам, определяется в восемнадцать-двадцать тысяч лет.

Экспедиция, располагающая силами десяти научных сотрудников и студентов, прорыла на площади стоянки четыре траншеи, в которых найдена масса кремневых орудий (до трех тысяч). Среди них особенно интересны резцы и круглые скребки. Следует отметить также находку так называемого «клюва попугая» — чрезвычайно редкого орудия каменного века, впервые найденного в восточной Европе. Любопытно отметить, что в свое время парижские ученые подарили проф. Ефименко для русских музеев три таких «клюва», так как считалось, что они могут быть обнаружены лишь в классической стране палеолита — Франции.

Во время раскопок экспедиция наткнулась на целую кучу орудий, расположенных веером, которые производят впечатление «мастерской» человека каменной эпохи.

Ниже слоя кремневых орудий были найдены богатейшие залежи костей различных животных, употреблявшихся в пищу жителями стоянки. Найдены в большом количестве кости мамонта, северного оленя, песца, первобытной лошади, волка, россомахи и др. На одном из обломков обнаружен интересный орнамент.

Краб-акробат.

Сухопутный краб, как и многие другие животные, попав в неволю, становится вялым и малоподвижным в сравнительно тесном для него помещении. Биологи, наблюдающие за жизнью обитателей зоосада, для поддержания бодрости своих питомцев прибегают иногда к манипуляциям, заменяющим то, чем для нас является спорт. Сухопутного краба, которого мы видим на снимке, — заставили делать… гимнастику. Ему дали схватить перекладинку, и он, поднятый с ней на воздух, боясь упасть, должен удерживаться, упражняя свои мышцы, пока его не опустят.

«НА КРАЮ СВЕТА».

В начале лета из Ленинграда выступила снаряженная географическим обществом экспедиция во главе с зоологом Кольсом к истокам реки Таз, Енисейской губ. Экспедиция должна исследовать истоки Таз, так называемую Тазовскую тундру, куда до сих пор еще не ступала человеческая нога и не проникали даже обитатели соседнего Туруханского края.

От экспедиции Колься долгое время не было никаких известий, и только недавно председатель русского географического общества профессор Шокальский получил от Кольса письмо, в котором сообщается, что экспедиция уже вышла из Обдорска и предполагает еще до наступления ледостава пройти к истокам Таз, сделав только одну остановку на месте древнерусского города Мангазея, известного, как крупный торговый центр, в XVII веке. Достигнув цели, Кольс будет зимовать в тайге, а с наступлением весны двинется обратно от верховья к устью Таз.

По просьбе сибирских краеведческих и др. общественных организаций, Кольс сделает с'емку пройденной местности и впервые определит направление реки Таз.

Предполагают, что Таз тянется вдоль дремучих лесов на протяжении 1.500 километров. Жители Туруханского края передают народные легенды, будто весь этот неисследованный район полон богатств — золотых россыпей, пушнины и т. д. Экспедиция вернется в Ленинград только в конце будущего года.

Примечания

1

Интереснейшие сведения о психике и социальных инстинктах животных, в частности «общественных насекомых» (пчелы, муравьи, осы и др.), даны в книге Г. Э. Циглер «Душевный мир животных». (Изд. «Земля и Фабрика». Стр. 144, с рис. Цена 50 коп.). См. также С. В. Покровский: «Черная царица и ее народ». (Изд. «ГИЗ». Стр. 80. Цена 35 коп.).

2

Явный парадокс: витализм как раз проводит границу между «живым» и «неживым»; следовательно, «виталистический аппарат», «машина жизненной силы», сочетая в себе то и другое, — опровергает учение о разной природе органических и неорганических существ и явлений. Лучшего доказательства абсурдности идей витализма и не придумать!

3

См. Кюри М. «Радиоактивность» (под редакцией проф. Шилова. Изд. «Земля и Фабрика». Сто. 144. Цена 60 коп.).

4

Известный исследователь и знаток жизни муравьев. Его исследования и опыты популярно изложены в книге Лункевича «Жизнь муравьев» (Изд. «Начатки Знаний». 1923 г.). См. также Август Форель «Человек и муравей» (Изд. «Земля и Фабрика». 1924 г. Книга распродана).

5

В этом руднике творились, очевидно, явные беззакония: горные правила предусматривают ежедневный просмотр канатов под'емника на медленном ходу и обрезку нижних (у клети) концов металлических канатов, с проверочным испытанием, — не реже, чем через каждые шесть месяцев.

6

Разработка, идущая по самому пласту полезной породы. Галлереи же, ведущие от шахт к ископаемому (т.-е. по «пустой» породе, для подхода к пласту), называются «квершлагами».

7

Горное законодательство требует, чтобы каждый рудник имел не менее двух выходов на поверхность. Но шахтовладельцы умеют обходить это «дорогое» правило, как и ряд других.

8

Копер — сооружение, поддерживающее шкивы, через которые переходят шахтные канаты (от клети — к барабану под'емной машины).

9

Сложная культура бактерий для прививки, предохраняющей от брюшного тифа, холеры и двух форм паратифа.

10

Зондский пролив — между островами Суматра и Ява.

11

Море к северу от острова Явы

12

Старшина трех компонгов, с которым автор подружился во время ловли диких зверей на Суматре (см. «Следопыт», № 9).

13

См. № 9 «Следопыта» — «Волшебная сеть».

14

Действие рассказа относится к дореволюционному времени.

15

Т.-е. высотой до пояса.

16

По дороге в Венецию, считающейся одной из красивейших в Европе.

17

Голландский врач Николай Бидлоо, приглашенный Петром I в Россию; основал в Москве первую медицинскую школу в 1703 г.; умер в 1735 г.

18

Градус Реомюра (°R) — единица измерения температуры, в которой температура замерзания и кипения воды приняты за 0 и 80 градусов, соответственно. Предложен в 1730 году Р. А. Реомюром. Шкала Реомюра практически вышла из употребления.

Соответственно приводятся температуры -30 °C и -45 °C — прим. Гриня

19

Скорее всего опечатка — по смыслу текста должно быть «дней» — прим. Гриня

Content

Окстон И. и др Всемирный следопыт, 1926 № 10

Муравьиный гнев. Научно-фантастический рассказ И. Окстон.

I. Странный покупатель улья.

II. В «муравьином саду».

III. Необычайные опыты над муравьями.

IV. Еще о муравьиной энергии.

V. Страшный финал опытов проф. Оржа.

Пожар в шахте. Рассказ из жизни углекопов Г. Янсон.

Прогулка львов.

Тифозная эстафета. Рассказ Клайда Кук.

Семьсот миль на собаках.

Таинственный двойник. Морской рассказ М. Сейлор.

I. Гость из моря.

II. Драма на «Буревестнике».

III. Вплавь — за жизнью.

IV. Тревожное утро.

V. Охота продолжается.

VI. Пассажир, спрятанный капитаном.

VII. Корабль и пассажир меняют курс.

VIII. Капитан хорошо командует.

В Малайских джунглях: На острове Суматре. Приключения американского траппера Ч. Майера.

Песчаный дракон. Рассказ Александра Сытина.

I. Юсуп — знающий течения.

II. Потопление дракона.

III. Новая водокачка.

Герои Густава Эмара.

Диковинки Запада. Путешествия русских людей за границу в XVII веке.

Диковинки Неаполя. Из «Статейного списка посольства Б. П. Шереметева».

Диковинки Флоренции. Из «Журнала путешествия по Германии. Голландии и Италии в 1697—99 гг.».

Диковинки Вены. Из «Путешествия стольника П. А. Толстого».

Диковинки Венеции. Из «Путешествия стольника П. А. Толстого».

Диковинки Голландии. Из «Журнала путешествия по Германии, Голландии и Италии в 1697—99 гг.».

Из «Дневника и путевых заметок Б. И. Куракина».

Следопыты Бобрового моря. Очерк Н. К. Лебедева.

Емельян промысловый. Охотничий рассказ С. Бакланова.

Следопыт среди книг.

ВОЛШЕБНЫЙ ГОРОД.

«РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКАЯ БИБЛИОТЕКА». (Из заметок библиотекаря).

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ.

Индейцы-спортсмены.

Из великой книги природы.

ВОЙНЫ МУРАВЬЕВ.

ПЕСКИ РАЗРУШЕНИЯ.

«ЖИВЫЕ ДРАКОНЫ».

ПОПРАВКА.

Обо всем и отовсюду.

РАБОЧИЙ ГОРОДОК ПОД ЗЕМЛЕЮ.

ЛЕОПАРД-ЛЮДОЕД, УМЕРТВИВШИЙ 125 ЧЕЛ.

ДЕРЕВНЯ ПЕРВОБЫТНОГО ЧЕЛОВЕКА.

Краб-акробат.

«НА КРАЮ СВЕТА».

Примечания