Зуев-Ордынец Михаил Ефимович

Фингер Чарльз

Кораблев Евгений

Бехгофер Карл Эрик

Муромский С.

Лондон Джек

Лондон Чармиан

Лебедев Николай Константинович

Журнал «Всемирный следопыт»

Всемирный следопыт, 1926 № 11

Властелин звуков.

Научно-фантастический рассказ Мих. 3уева.

I. Гибель будильника.

Клерк Джим Картрайт проснулся внезапно, словно от какого-то внутреннего толчка, от глухого подсознательного ощущения несчастья, свалившегося на его голову.

Спустив ноги с кровати, поймал привычно туфли. Взгляд упал на будильник, стоявший против кровати, на этажерке.

«Полчаса десятого… Ну, так и есть, — подумал Джим. — Вот несчастье. Опоздал в контору на полтора часа!».

С ощущением человека, падающего в бездну, Джим вообразил свое сегодняшнее появление в конторе «Акционерного Общества по распространению сосисок Эксцеленце». Контрольные часы, конечно, уже заперты. Придется отметить свое опоздание на полтора с лишним часа. А насмешливые улыбочки сослуживцев, а грозно нахмуренное чело шефа!..

Джим с ненавистью посмотрел на будильник. «И это называется патентованный будильник „Вставай-вставай“, — подумал он, закипая бешенством, — эта паршивая гадина, которая не звонит, когда надо, а если и звонит, то так, что не может разбудить спящего человека!».

Джим сгреб фарфоровую кружку, стоявшую на ночном столике, и с силой запустил ее в будильник. И, сам того не ожидая, попал очень метко. Кружка ударилась в несчастный «Вставай-вставай», сшибла его с этажерки, послала вслед за ним за компанию еще пару гипсовых статуэток и, наконец, сама скатилась на пол, разбившись вдребезги.

Джим испуганно вытаращил глаза. Он ожидал услышать страшный грохот, способный перепугать всю квартиру, — и не услышал ни единого звука.

— Что же это такое! — испуганно воскликнул он. И испугался еще больше. Язык его действовал, как всегда, все мускулы лица также вполне повиновались ему, и все же он не услышал своих слов.

Мелькнула страшная мысль: «Я внезапно оглох во время сна!».

Джим сорвался с постели, схватил тяжелый дубовый стул и с силой ударил его о пол. Стул мячом подпрыгнул кверху и с поломанными ножками отлетел в угол, а Джим все же не услышал ни единого звука, ни даже малейшего шороха.

Ноги Джима подкосились, и он сел прямо на пол:

— Да. Оглох совершенно…

Долго ли он сидел так на полу, Джим не помнит. Пришел в себя от бесцеремонных пинков в спину. Обернулся вяло. Над ним стояла, покачивая сожалеюще головой, его квартирная хозяйка, почтенная девица Эльжбет Мадсвик.

Как ни был подавлен Джим; своим неожиданным несчастьем, все же он сообразил, что принимать мисс Эльжбет в одном белье немного неудобно. Вскочив с пола, Джим нырнул за ширму и, высунув оттуда голову, крикнул:

— Мисс Эльжбет, я совершенно оглох!

Но мисс Эльжбет в ответ почему-то затрясла отрицательно головой, тыча руками в свои уши.

— Она не слышит меня, — догадался Джим. — Боже мой, неужели же я и онемел?!

Если бы у Джима осталась хоть капелька спокойствия, он непременно заметил бы, что и его квартирная хозяйка потеряла обычную свою чопорность. Кружевной передничек мисс с'ехал набок, из-под чепца космами лезли седые волосы, которые она всегда ревниво прятала от постороннего взгляда. На лице мисс Эльжбет ясно отпечатались недоумение и испуг. Но Джим думал только о себе, он думал только о том, как сообщить мисс о своем несчастьи. Оглядевшись кругом, он увидел недалеко от себя старую газету и карандаш. Схватив то и другое, Джим написал на полях газеты:

— Мисс Эльжбет, я так несчастен. Я оглох.

И передал газету мисс. Та прочла, кивнула головой и, вырвав из рук Джима карандаш, быстро зацарапала им по газете. Джим, высунувшись из-за ширмы, через плечо мисс прочел:

— Я тоже оглохла часа два тому назад. Но мне кажется, что оглохли не только мы, а и весь Нью-Йорк, если не весь свет.

Джим от удивления широко раскрыл рот. А когда закрыл, мисс Эльжбет уже не было в комнате.

Одевшись наскоро, без галстука и шляпы, Джим вылетел на улицу.

II. Нью-Йорк оглох.

Первый, кого Джим увидел на улице, был его сослуживец по конторе, старший клерк Джефф Коттон. Схватив товарища за руку, Джим потащил его к магазинной витрине и на ее запотевшем стекле написал пальцем:

— Джефф, что случилось?

Коттон перечеркнул его надпись и сверху вывел крупно:

— Оглох весь Нью-Йорк.

Как ни был поражен и напуган Джим, все же в нем сразу сказалась служебная дрессировка. Посредством того же запотевшего стекла он спросил товарища:

— Я думаю, Джефф, что в виду такого исключительного случая можно и не являться в контору?

Коттон в ответ лишь досадливо кивнул головой, а затем широким жестом обвел улицу, молчаливо приглашая Джима убедиться в том, что теперь не до конторы.

На улице, действительно, творилось что-то невообразимое. Громадные толпы нью-йоркцев в паническом страхе, словно спасаясь от чего-то ужасного, неслись по тротуарам. Мелькали поднятые с мольбой руки, широко раскрытые, видимо, что-то громко кричавшие рты. И, не слыша своих криков, люди пугались еще более, теряя рассудок от этого страшного, необ'яснимого отсутствия каких-либо звуков.

Джим и Джефф втиснулись в глубокую стенную нишу и молча смотрели на весь этот ужас.

Спасая собственную жизнь, люди озверели. Вот высокий, плечистый джентльмен, безукоризненно одетый, ринулся в бегущую толпу, стараясь пробраться к под'езду какого-то дома. Великолепными, чисто боксерскими ударами прочищал он себе дорогу, пуская при надобности в ход даже ноги и голову. Джентльмен не обращал внимания на то, что от его ударов падали под ноги бегущим женщины и даже дети. Он почти достиг своей цели и уцепился уже за ручку двери, когда на него налетел громадный негр. Ударом ноги в живот он попытался отбросить черного. Но негр устоял и, посерев от злобы и боли, опустил свой громадный кулак на щегольской цилиндр. Джентльмен выпустил ручку двери и рухнул под ноги бегущим.

Автомобили, такси, автобусы, развивая безумную скорость, неслись лавиной по улицам. Видно было, как шофферы терзали ручки и пузыри рожков и сирен. Но, не слыша этих предостерегающих звуков, люди сами лезли под колеса.

Волоча по земле громадную тень, мелькнул на высоте четвертого этажа поезд надземной железной дороги и вдруг круто остановился, видимо, от прекращения тока, повиснув безжизненной громадой над обезумевшей улицей. Пассажиры, с искаженными ужасом лицами, метались по вагонам, ища способ выбраться из этой воздушной западни.

А стрелки автоматических часов на углу улицы попрежнему равнодушно и безучастно скользили по циферблату, отмечая уходящие минуты и часы.

Джим и Джефф, потрясенные, подавленные, забыли обо всем. Им порой казалось, что они смотрят в кино страшный, кошмарный фильм, так как все это происходило, в полнейшей, идеальнейшей тишине.

Когда стрелки часов слились в одну на цифре «12», Джим пришел в себя и сообразил, что безопаснее было бы сидеть сейчас дома. На листке, вырванном из блок-нота, он написал своему товарищу:

— С меня довольно. Толпа, кажется, редеет. Попробую пробраться домой.

Пожав друг другу руку, они выскользнули из ниши на тротуар…

Ввалившись в свою комнату, Джим раскрыл свою записную книжку и дрожащими руками на одном из листков ее написал:

«14 октября. Около восьми часов утра весь Нью-Йорк оглох. Никто не слышит ни единого звука. Кто или что причиной этого, не знаю. В городе страшная паника. Пишу это по долгу цивилизованного человека, так как неизвестно, что произойдет дальше с нашим городом и всеми нами»…

III. Синг-Синг действует, конгресс действует…

Воровато приползли сумерки и серой мутью залегли на улицах и площадях Нью-Йорка. А за ними глухая осенняя ночь окутала замолкший гигант-город.

Но паника не стихла, а, наоборот, разрасталась с быстротой степного пожара. Еще днем в ужасе разбежались из всех нью-йоркских магазинов, контор, банков, учреждений, фабрик и заводов служащие и рабочие.

Замерла почта, телеграф, остановились железные дороги, прекратили работу городской водопровод и никому ненужная теперь телефонная станция. Электро-станции, питавшие Нью-Йорк электрической энергией, также были панически брошены инженерами и рабочими. Остановились все трамваи и автобусы, застряли на полпути в темных тоннелях поезда подземных железных дорог, повисли на двадцатиметровой высоте надземные… Благодаря остановке электро-станций, тьму ночи не прорезали уже миллионы огней, и оглохший, ослепший Нью-Йорк забился в еще более страшной, судорожной панике…

Ожидая вслед за глухотой новых страшных напастей, может быть, полного уничтожения всего города, нью-йоркцы бросились к вокзалам. Увидав там холодные, потухшие паровозы, застрявшие на путях составы, безлюдные перроны, пустые депо, кассы, бюро, — все брошенное в панической спешке, — толпы ринулись обратно в город.

И тогда-то началось великое бегство нью-йоркцев.

Бежали на уходивших спешно из нью-йоркского порта пароходах, на моторных и гребных лодках, на гоночных яхтах, на грязных буксирах и даже полицейских катерах. Вся эта масса судов устремилась разом к выходу из гавани, в результате чего наиболее слабые и наименее увертливые суда с пробитыми бортами ныряли на дно.

По суше нью-йоркцы удирали на автомобилях, мотоциклетах, велосипедах, даже на лошадях, выкраденных из манежей и спортивных клубов.

Одна мысль, одно желание было у каждого мало-мальски состоятельного нью-йоркца: как угодно, на чем угодно, за сколько угодно, но уехать из оглохшего города.

Дворцы аристократической Пятой Авеню опустели моментально. Архи-миллиардеры, миллиардеры и просто миллионеры с семьями погрузились на мощные автомобили и потянулись к заставам.

Но на окраинах их остановили баррикады, сложенные городской беднотой и рабочими. Пикеты потребовали:

— Коли погибать, так и вам вместе с нами. Завертывайте назад.

Нефтяные, угольные, мясные, стальные и прочие короли попробовали было револьверными выстрелами прочистить себе дорогу. Однако, увидя кое-где своих собратьев, болтающихся в петлях на фонарных столбах, богачи поняли, что шутки с голытьбой плохи, и, нехотя, медленно повернули обратно к своим дворцам. А ночью, все же обманув рабочие кварталы, улетели из Нью-Йорка на аэропланах…

Началось великое бегство нью-йоркцев. Угольные, мясные, стальные короли пробовали револьверными выстрелами очистить себе дорогу.

Ночью же взбунтовалась тюрьма Синг-Синг. Перепуганная стража оказала очень слабое сопротивление, и, разбив двери камер, толпы бандитов, воров, убийц выплеснулись на улицы.

По всему городу начались дерзкие открытые грабежи и разбои. С откровенной наглостью делались налеты на банки, магазины, богатые дома. Половина полиции в страхе разбежалась, а работу оставшихся полицейских затрудняла эта загадочная глухота.

В разных концах города вспыхнули пожары, носившие явные следы умышленных поджогов. Загорелись портовые пакгаузы, таможня, казначейство, фабричные склады, ратуша, музеи и дворцы некоторых финансовых магнатов. Пожарные пытались было бороться с огнем, но, видя свое бессилие перед ежеминутно вспыхивавшими все новыми и новыми пожарами, кончили тем, что, бросив свои обозы, тоже разбежались…

Жуткая ночь нехотя отступила перед рассветом. Утро, пасмурное и гнилое, заплакало осенним дождем над застывшим в могильной тишине городом.

Мертвыми громадами высились тридцати- и сорока-этажные небоскребы, тихими безлюдными щелями вытянулись длинные улицы; тридцати-пяти-верстный Бродвей раскинулся безжизненной пустыней. На блестящем от дождя асфальте у под'ездов и на перекрестках, где утром была особенно сильная давка, растянулись, словно отдыхая, тела людей, растоптанных во время вчерашней паники.

Многие дома носили следы дикого разгрома, а к небу, борясь с дождем, медленно поднимались черные дымные султаны многочисленных пожаров…

* * *

Через четыре дня первая страница «Вашингтон Уорлд'а» кричала громадными буквами:

ЕЩЕ О НЬЮ-ЙОРКСКОЙ ЗАГАДКЕ.

«Нью-Йорк. 19. Вчера точно выяснены границы загадочной глухоты, охватившей Нью-Йорк. Оглох целиком весь город, а также Бруклин, Лонг-Айланд, Сити, Ричмонд и прочие нью-йоркские предместья. За пределами города и его предместий глухота распространилась не далее, чем на пять-шесть километров, охватив, таким, образом, окружность радиусом около тридцати километров.

«Конгресс организовал комиссию для выяснения причин этого загадочного явления и для борьбы с ним.

«Председателем комиссии назначен сенатор Аутсон, облеченный президентом исключительными полномочиями. Лучшего назначения нельзя желать, так как сенатор Аутсон, счастливо сочетавший в себе железную волю, гибкий природный ум и блестящее образование, памятен всем нам по громадной и плодотворной работе в 1918 году в Версале, в деле укрепления всеобщего мира.

«Аутсон уже вчера вылетел в Нью-Йорк на аэроплане. Перед отбытием из Вашингтона мистер Аутсон отдал приказание об экстренном созыве научной подкомиссии для выяснения причины нью-йоркской загадки. В состав подкомиссии вошли все лучшие профессора Америки по кафедрам физики, химии и радиологии. Выразили желание работать в составе научной подкомиссии и многие европейские светила.

«Подкомиссия избрала местом своего пребывания местечко Бикон (три часа автомобильной езды от Нью-Йорка), не пораженное глухотой, но расположенное вблизи границ обеззвученной территории. Таким образом, мы накануне полного выяснения этого странного явления.

«Нью-йоркские беспорядки понемногу ликвидируются. Потушены все пожары, банды грабителей расстреливаются из пулеметов войсками, нью-йоркская полиция подкреплена полицейскими бригадами из Вашингтона, Чикаго и Бостона. Случаи разбоев и грабежей значительно сократились, а поджоги совершенно прекратились. Организован подвоз продуктов. На днях будут пущены элекро-станции и частично возобновлено движение на электро-дорогах. Но, по имеющимся сведениям, перепуганные нью-йоркцы весьма неохотно возвращаются в свой город.

«Многие политические деятели высказывают убеждение, что истинные виновники нью-йоркской катастрофы — большевики. В Белый Дом явились и были приняты президентом делегации заводо-владельцев и плантаторов Юга, потребовавшие посылки ультиматума Москве. Сенатор Бора выступил в конгрессе с трехчасовой речью, доказывая невиновность большевиков. Но его речь никого не убедила, и уже отдан приказ об усилении репрессий по отношению к Американской Коммунистической Партии…»

IV. Подкомиссия тоже работает.

Сенатор Аутсон, тяжело и безнадежно вздохнув, снял запотевшие очки, протер стекла и, оседлав нос снова склонился над бумагой.

«… Итак, выяснить точно происхождение загадочного акустического явления, местом которото стал Нью-Йорк, научная подкомиссия пока не в состоянии, и мы вынуждены ограничиваться лишь предположениями.

«Медицинское освидетельствование жителей Нью-Йорка доказало, что никаких изменений в их органах слуха нет. Следовательно, злоумышленник или злоумышленники, обеззвучившие Нью-Йорк, действуют каким-то таинственным способом не на самих людей, не на их слуховой аппарат или мозговые центры, а на окружающий их воздух.

«Что распространение звуков возможно лишь при наличии воздуха или иной проводящей среды, доказано еще в XVII веке знаменитым английским физиком Робертом Бойль.

«Самый воздух, химический состав его не изменился, в противном случае это отразилось бы на всем живом. Не изменились и плотность или упругость воздуха.

«Учитывая все вышесказанное и принимая во внимание результаты многочисленных опытов, мы пришли к выводу, что обеззвучить Нью-Йорк могли лишь двумя способами:

«Первый способ — это искусственное повышение или понижение количества колебаний (звуковых волн) в воздух е.

«Известно, что способность нашего уха воспринимать звуки, т.-е. слышать их, ограничена с двух сторон. Если вызванный чем-либо или кем-либо „звук“ имеет меньше восьми колебаний в секунду, то такой (низкий) звук уже не будет слышен нами. И, наоборот, если возбудитель звука даст более 32.000 колебаний в секунду, то звук будет настолько высок, что мы его опять-таки не услышим.

«На основании этого мы можем предполагать, что злоумышленниками изобретен аппарат, который неизвестными нам способами каждый звук Нью-Йорка при самом его возникновении искусственно повышает или понижает до такого предела, что он уже не воспринимается ухом, т.-е. становится неслышным. Это — первое из двух возможных об'яснений.

«Мы должны оговориться, что в науке не было еще случая, даже попытки к изобретениям подобного рода аппаратов.

«Другое наше предположение построено на законе интерференции звуков.

«Суть этого любопытного явления в следующем. Если вызвать два идеально одинаковых по высоте тона и силе звука, то они могут взаимно уничтожить друг друга и тогда не будут слышны оба. Но это случится лишь при условии, что расстояние между точками, из которых звуки выходят, будет равно непременно длине нечетного числа звуковых полуволн.

«Благодаря этим условиям, устройство аппарата, который интерференцировал бы, т.-е. поглощал, все звуки Нью-Йорка, затрудняется двумя серьезными препятствиями.

«Во-первых — невообразимым разнообразием звуков, которыми до 14 октября шумел и гремел Нью-Йорк. Ведь нечеловечески трудно для уничтожения каждого, даже самого незначительного нью-йоркского шороха вызвать точно такой же шорох или звук. Сколько же тогда звуков нужно вызвать?!

«Второе препятствие — это то обязательное расстояние между двумя предметами, о котором мы говорили выше. Где же тогда стоит тот аппарат, который глушит все звуки Нью-Йорка, если он должен находиться на известном, точно определенном физикой расстоянии от каждого говорящего или кричащего нью-йоркца, от каждого станка грохочущих нью-йоркских фабрик и заводов, от каждого пыхтящего паровоза, гудящего авто, звонящего колокола, рыкающего джаз-бандом мюзик-холя, стонущего скрипками оперного или театрального зала? В какой же точке Нью-Йорка стоит этот аппарат, если он должен быть на точно определенном расстоянии даже от каждой лающей собаки, мурлыкающей кошки, плачущего ребенка и каждой жужжащей нью-йоркской мухи?..

«Но все же мы не берем на себя смелость утверждать, что подобного аппарата человек создать не может, ибо мы знаем, что изобретательность человеческого ума безгранична.

«Вот все то, господин сенатор, что мы имели сообщить вам. Это — наше об'яснение того загадочного явления, которое волнует и пугает весь цивилизованный мир. Бороться же с ним, уничтожить его мы пока бессильны, ибо в данном случае бессильна и вся наука, все знания, которые сейчас в нашем распоряжении. Но мы, а вместе с нами и ученые всего мира, еще не сдаемся. Мы будем искать, чтобы бороться…

«…Примите, господин сенатор, уверения в совершенном почтении…».

Следовали многочисленные подписи американских и европейских ученых.

Аутсон устало откинулся на спинку кресла. Он ясно почувствовал под напускной ученостью этой докладной записки одно: полную растерянность, бессилие и недоумение ученых.

«Бессильна даже наука, — думал сенатор. — Если уже гениальнейшие умы нации не могут об'яснить, в чем тут дело, то, значит, дело совсем дрянь. А кто может поручиться за то, что завтра не оглохнет вся Америка?..».

Черной беззвучной тенью в кабинет скользнул негритенок-бой. Протянул сенатору на подносе визитную карточку.

Аутсон прочел:

А на обороте бледным карандашом:

«По поводу нью-йоркской загадки».

«Шарлатан, — подумал Аутсон, — один из тех, которые тысячами обивают мои пороги. Пользуясь случаем, надеются выманить тысчонку-другую долларов. Не приму», — решил сенатор. И вдруг, не отдавая себе отчета в своем поступке, кивнул утвердительно головой.

Выдрессированный бой широко распахнул дверь. Стремительным броском влетела в кабинет маленькая фигурка и замерла у стола сенатора. Аутсон вскинул глаза. Перед ним стоял урод-горбун.

V. Деловое предложение.

«Теперь уже поздно, не прогонишь», — подумал, раздражаясь, сенатор.

Резким жестом указал на кресло, приглашая гостя садиться. Горбун протянул ему записку:

— Если вы заплатите мне миллион долларов, то я, Бакмайстер, найду вам виновника нью-йоркской глухоты.

Аутсона поразила громадная сумма требуемого вознаграждения. До сих пор еще ни один шарлатан не заводил разговора о миллионах.

«Если это и авантюрист, — подумал сенатор, — то из крупных. Ухо надо держать востро».

Брезгливо морщась, он написал:

— Я заплачу вам два миллиона долларов, если предложение ваше серьезно. Но что можете сделать вы, когда в данном случае бессильны лучшие ученые Америки и Европы?

Вместе с этой запиской Аутсон подвинул Бакмайстеру только что прочитанный доклад научной подкомиссии. Горбун перелистал его небрежно и, презрительно улыбаясь, написал что-то на полях.

— Все ваши ученые — ослы. Эта загадка по плечу одному мне, Бакмайстеру, — прочитал удивленный сенатор.

— Если это не тайна, об'ясните, откуда у вас такая уверенность? — спросил запиской сенатор.

Горбун бесцеремонно сдернул со стола сенатора большой лист бумаги и нервно застрочил карандашом. Пока он писал, сенатор с любопытством разглядывал этого таинственного уродца.

Тщедушное, изуродованное горбом тельце, казалось, с трудом несло тяжесть громадной головы. Оттопыренные, как крылья нетопыря, уши, выпуклый, нависший над глазами лоб, переходивший в лысину, и острый, треугольником, подбородок, уродовали лицо профессора, делая его жутким и отталкивающим. Уголки тонких губ то-и-дело дергались в злой и презрительной усмешке. Близко посаженные друг к другу, маленькие глазки его ежеминутно беспокойно перебегали с предмета на предмет. Но когда взгляд их встречался со взглядом сенатора, то Аутсону делалось как-то не по себе, и он отводил свои глаза в сторону.

Горбун поднял голову и бросил на стол сенатора исписанный лист.

Он написал:

«Я — профессор Копенгагенского университета. Там же, в Копенгагене, я познакомился с одним молодым ученым-любителем, неким Оле Холгерсеном, шведом по национальности. Нас сблизила общая идея — желание создать машину, которая уничтожала бы все звуки на нужной нам площади. Во время нашей совместной работы над этой машиной я поражался громадными знаниями Холгерсена. Я должен сознаться, что он, не профессионал-ученый, а простой любитель, знал больше меня, старой крысы, отдавшей всю свою жизнь науке. И в нашей работе первенствующее положение занимал он, а я был не более, не менее, как его помощником.

«Работа наша близилась уже к концу, но конца-то мне и не суждено было дождаться. Виною этому была моя болтливость. Однажды я высказал предположение, что недурно было бы продать нашу машину какому-нибудь богатому государству. За нее дадут нам целое состояние, так как она принесет громадную пользу, как при нападении, так и при обороне.

«Холгерсен запротестовал. Это был один из тех слюнтяев-идеалистов, которые ненавидят вообще всякую войну. Мы крупно поссорились, а на другой день он пропал. И машина наша осталась недостроенной, так как без него я тыкался, как слепой котенок.

«Я шесть лет искал его по всему свету, но он как в воду канул. А когда Нью-Йорк поразила эта загадочная глухота, я понял, что подобную штуку мог выкинуть только Оле Холгерсен, только один он и больше никто на земле.

Сенатор гневно обернулся. Перед ним стоял горбун Бакмайстер.

«При многих неудачных попытках докончить машину без Холгерсена я случайно натолкнулся на открытие чрезвычайной важности. Я изобрел прибор, нечто вроде пеленгатора, которым могу определить точку, где стоит машина Холгерсена. Для этого нужно лишь, чтобы машина его действовала, излучая в воздух свои таинственные точки. А так как оглохший Нью-Йорк лучшее доказательство тому, что она действует, то я безошибочно определю вам, где скрыта эта машина, а с нею и Холгерсен.

«Я не требую от вас вперед ни одного цента, но в случае успеха вы платите мне оговоренную сумму в миллион долларов. Согласны?».

Рука Аутсона, писавшая ответ горбуну, заметно дрожала.

— Согласен. Работайте. За всем, что вам будет нужно, обращайтесь непосредственно ко мне.

Прочитав ответ, Бакмайстер стремительно сорвался с кресла и, подбежав к сенатору, схватил его руку. Пожатие холодной руки горбуна заставило Аутсона вздрогнуть от непреодолимого отвращения.

Горбун метнулся к двери и пропал.

«Не сон ли все это?», — думал сенатор, глядя на пустое кресло, в котором минуту назад нервно дергалось уродливое существо.

VI. Это стоит миллион долларов.

Снежно-белый «Юнкерс» уже стрелял голубоватыми струйками дыма, готовый каждую минуту оторваться от скучной земли.

Услужливые руки уже готовились распахнуть дверцы кабинки. Аутсон занес ногу на подножку и вдруг попятился: кто-то сильно потянул его сзади за пальто. Сенатор гневно обернулся. Перед ним стоял горбун Бакмайстер.

— Ну, что?.. Что?.. — крикнул сенатор, забыв от волнения, что горбун его все равно не услышит.

Но Бакмайстер, поняв вопрос сенатора, нацарапал карандашом на белой дверце аэропланной кабинки:

— Я запеленговал Холгерсена. Едемте скорее к нему.

— Куда? Где он? — написал на дверце и сенатор.

— Сначала деньги, а потом Холгерсен. Платите миллион долларов.

Аутсон почувствовал, как кровь ударила ему в голову.

— Неужели вы не верите мне, сенатору Штатов? — написал он.

— Нет, — коротко ответил горбун. Аутсона пошатнуло, как от крепкой пощечины. Подняв кулаки, он шагнул вперед и остановился над Бакмайстером. Горбун спокойно нагнулся и, сорвав какую-то травинку, начал внимательно рассматривать ее.

Кулаки Аутсона бессильно опустились. Он отвернулся, вытащил чековую книжку и, облокотившись на крыло аэроплана, написал чек в государственное казначейство на миллион долларов.

Бакмайстер почти вырвал чек из рук сенатора и быстро спрятал его в карман пальто. Затем протянул сенатору сложенный вчетверо лист тонкого картона. Это был крупного масштаба план Нью-Йорка. Красным карандашом на нем был отмечен дом № 421, по Парк-Авеню.

* * *

«Форд» буквально глотал пространство. Дома бесконечной Парк-Авеню, словно отбрасываемые невидимой рукой, отлетали назад. Отсутствие всякого движения на этой, когда-то самой оживленной улице Нью-Йорка, позволяло развить сенаторскому «Форду» бешеную скорость.

«А мой полет в Вашингтон? А мой доклад президенту, — вспомнил вдруг Аутсон. Махнул рукой. — Э, после…».

«Форд» круто затормозил и остановился. Горбун бесцеремонно толкнул Аутсона и показал на дом направо. Сенатору бросилась в глаза громадная вывеска кино на высоте первого этажа.

Соскочив с авто, горбун подбежал к входной двери кино. Дернул. Заперто. Наклонился над замком, ковырнул каким-то металлическим предметом. Опять тронул за ручку. Дверь подалась.

«Ловко, — подумал Аутсон, — из этого профессора вышел бы недурной взломщик».

Горбун вытащил револьвер. Решивший ничему не удивляться, сенатор тоже потянул из кармана свой браунинг.

Горбун неуверенно шагнул вперед. Старик-негр встал в дверях, загородив проход. Но два поднятых на уровень его лба револьвера красноречивее всяких слов пояснили ему, чего хотят эти двое белых. Старик попятился назад, оскаливая желтые клыки, как собака, собирающаяся укусить.

Холгерсен отдернул черный занавес сзади себя, и машина невиданной конструкции засверкала металлическими бликами.

Бакмайстер растерянно закрутился по громадному фойэ. Нерешительно толкнул ладонью какую-то дверь и скрылся за нею. Сенатор последовал за ним. Они очутились в пустом зрительном зале. Вправо и влево уходили ряды кресел. Смутно белел экран. В серой полутьме горбун разглядел маленькую дверь около экрана. Направился к ней. Сенатор, через его плечо, нетерпеливо рванул дверь.

Яркий электрический свет ослепил их.

VII. Властелин звуков.

Это была, пожалуй, не комната, а, скорее, камера без окон. По середине ее стоял высокий, как жердь, рыжеватый человек. Громадные голубые глаза его остановились на горбуне со смешанным выражением ненависти, презрения и испуга. Правая сторона его усталого, но еще молодого лица судорожно задергалась.

Горбун же, ткнув пальцем на голубоглазого, отошел в сторону, как бы говоря этим: «Я сделал все, что нужно. Моя миссия окончена».

На листке бумаги сенатор написал:

— Вы Оле Холгерсен?

Голубоглазый прочитал и утвердительно кивнул головой.

— Вы обеззвучили Нью-Йорк? — опять спросил запиской сенатор.

Холгерсен ответил тем же кивком и вдруг, повернувшись, отдернул черный занавес сзади себя. Многочисленными металлическими бликами засверкала машина невиданной конструкции. С первого взгляда бросились в глаза два громадных, в рост человеческий, металлических конуса, привинченные к кронштейнам, осями параллельно полу, на расстоянии метра друг от друга. Конусы были повернуты друг к другу вершинами. От конусов поднимались кверху два толстые, изолированные провода и через отверстие в потолке уходили куда-то наружу.

Сенатор почувствовал, как холодок пробежал у него по спине. Так вот она, таинственная машина, обеззвучившая Нью-Йорк. Вот та загадка, разгадать которую не смогли все ученые мира!

Пляшущими от волнения буквами Аутсон написал:

— Сейчас же прекратите действие вашей машины!

Холгерсен, прочитав приказание сенатора, пожал плечами и, улыбаясь, дернул какой-то едва заметный рычажок. Конусы легко повернулись друг к другу основаниями и…

Сенатор ясно услышал тяжелое дыхание горбуна.

— Что это? — крикнул сенатор и ясно, как всегда, услышал свой голос. — Я слышу!

— Да, мы слышим. Вот она наша… его машина, — прохрипел горбун, бросаясь вперед. Угрожающе выставив кулаки, Холгерсен преградил ему дорогу.

Сенатор отбросил горбуна к двери и, схватив Холгерсена за руку, рявкнул, наслаждаясь звуками собственного голоса?

— Да вы чародей, кудесник! Знаете ли вы это, дорогой мой?!

Холгерсен ответил спокойным, без всяких интонаций, голосом, как говорят давно оглохшие люди:

— Вы вот, сэр, слышите, а я по-прежнему нет. Четыре года тому назад я совершенно оглох при одном сложном опыте. Прошу вас поэтому попрежнему писать мне на бумажке.

Этот спокойный, какой-то мертвый голос привел сенатора в себя. Он вспомнил, зачем он здесь.

— А вы знаете, скольких жертв стоил ваш неообдуманный опыт с обеззвучиванием Нью-Йорка? Тысяча с лишним человек растоптана и раздавлена 14-го октября во время охватившей Нью-Йорк паники, — написал сенатор.

Пробежав глазами записку, Холгерсен смертельно побледнел. Прижимая в волнении руки к сердцу, он заговорил внезапно зазвеневшим голосом:

— Прошу вас, верьте мне. Я не знал, я даже не предполагал такого несчастья. Сам оглохший и уже привыкший к своей глухоте, я не учел того обстоятельства, что внезапная глухота испугает людей, а, следовательно, вызовет панику. За эти три недели я ни разу не вышел из комнаты, следя за работой машины, а потому не знал, что делается на улицах города. Я припоминаю, что в начале опыта мой старый Том прибежал ко мне и, перепуганный до смерти, пытался что-то об'яснить мне жестами. Но я лишь посмеялся над ним, так как счел это за вполне понятный испуг от внезапно наступившей глухоты. Он-то видел, что творилось на улицах оглохшего Нью-Йорка, но не мог сообщить мне этого толком, так как он неграмотен, а я был слишком занят… Да, я виновник тысячи смертей… За это я готов ответить, когда и как угодно… Но я не хотел этого… я не хотел!..

«Вот удобный момент» — подумал сенатор и быстро написал:

— Ни о какой вашей ответственности не может быть и речи. Вы уже прощены. За это ручаюсь я, сенатор Аутсон. Но вы должны открыть правительству Штатов секрет вашего изобретения. Кроме прощения, мы уплатим вам любую сумму.

Холгерсен покачал головой

— Нет, этого я никогда не сделаю. Меня уже вынуждал продать секрет машин вот этот негодяй, — он указал на Бакмайстера. — А когда я отказался, он пытался удушить меня во время сна хлороформом и вскрыть мои записки и чертежи.

Округлившиеся от удивления глаза сенатора остановились на Бакмайстере. Горбун испуганно с'ежился.

— Я вынужден был бежать и, скрываясь от него здесь, в Нью-Йорке, под видом кино-механика, закончил свою машину. Нет, она не продается.

— Я понимаю вас, — написал сенатор. — Вы патриот и уступите свое изобретение лишь родной стране.

Холгерсен рассмеялся:

— Благодаря судьбе, я свободен от патриотизма, этого яда, которым нас отравляют с детства. Мой отец наполовину швед, наполовину русский, отец моей матери был француз, а мать ее — немка. Скажите, кто же я по национальности? Я знаю одну страну, свободную, великую страну, раскинувшуюся между четырьмя океанами. Этой стране я с радостью отдал бы свое изобретение. Но знаю я, — голос Холгерсена зазвучал затаенной злобой и печалью, — вы не допустите, чтобы мое изобретение попало в руки ваших врагов, вы не выпустите меня с моей машиной из Америки. А коли так, пусть она не достанется и вам. Смотрите! — крикнул Холгерсен и нажал едва заметную кнопку на стене.

Сияющий, невыразимой красоты, фиолетовый луч сверкнул между опять повернувшимися конусами с легким треском. И тотчас же вспыхнула изоляция на проводах, уходящих под потолок, горящими хлопьями падая на пол. Блестящая поверхность конусов потускнела, затем почернела, как вороненая сталь.

Сенатор почувствовал, что крупные капли пота скатились с его лба. Горбун же бессильно опустился на стул, со стоном закрыв руками исказившееся лицо.

Аутсон решил испробовать последнее средство.

— Если вы уступите нам свои чертежи, — написал он), — мы уплатим вам сумму, равную половине годового бюджета Соединенных Штатов. В противном случае вы сядете на электрический стул, как убийца тысячи нью-йоркцев…

Холгерсен скомкал записку и молча бросил ее к ногам сенатора. Хлопнул в ладоши. Вошел старик негр.

— Том, проводите этих господ. Они желают уйти.

Негр, оскалив в злорадной улыбке зубы, широко распахнул дверь.

VIII. Все в порядке.

… Узнав, что оглох не один он, а весь Нью-Йорк, Джим Картрайт успокоился. Он нашел даже, что эта глухота не такая уже скверная вещь. Благодаря ей можно хорошо отдохнуть, полениться, что удается не так уж часто бедному клерку.

И в этот день, 4 ноября, Джим предавался сладкому ничегонеделанию. Задрав ноги высоко на подоконник, он удобно развалился на диване со старой газетой в руках.

Но газета наводила скуку. Джим сочно зевнул. И замер от испуга. Он ясно услышал свой зевок. Быстро сбросил ноги с подоконника и услышал, как каблуки глухо ударились о пол.

— Да ведь я слышу! — крикнул Джим. Звонкий его тенорок звучал, как всегда.

Бросившись к окну, Джим растворил его и перевесился через подоконник, прислушиваясь.

Нью-Йорк гудел, но еще слабо и как-то нерешительно. Гулко топоча по тротуару тяжелыми сапогами, пробежал рабочий, крича:

— Я слышу! Я снова слышу!

За ним неслась женщина, размахивая руками, как безумная, плача, смеясь и крича что-то бессвязное. Где-то близко-близко бахнул колокол, и звон его больно ударил по отвыкшим от звуков ушам.

Целый час лежал Джим на подоконнике, жадно ловя изголодавшимися ушами весь этот шум оживающего Нью-Йорка.

Но ноябрьский холод давал себя чувствовать. Нехотя слез Джим с подоконника и затворил окно. Подошел к столу, вытащил записную книжку. Подумал и написал под старой своей записью от 14 октября:

«4 ноября, в 4 часа дня, Нью-Йорк снова зашумел. Слышны все звуки. Загадочная глухота длилась ровно три недели. Инцидент исчерпан».

Поставив точку, Джим сладко зевнул и громко, наслаждаясь своим голосом, сказал:

— Не опоздать бы завтра в контору…

Страх золота.

Рассказ Ч. Фингер.

I. Странная встреча.

Одна французская газета недавно напечатала сообщение о неудавшейся французской орнитологической экспедиции в Бразилию. Читая это сообщение, вы, быть может, увидели в нем намек на трагедию, а, может быть, вы не знаете об этом совсем, ибо и американские и европейские газеты почти обошли молчанием неудачу французской экспедиции. Но я был особенно заинтересован этой экспедицией, так как мне пришлось как-то иметь разговор с одним незнакомцем, рассказавшим мне о Бразилии не совсем обыкновенные вещи.

Однажды, проходя со своим приятелем, мистером Холлом, по главной улице города Коломбо, штата Огайо, я остановился у витрины местной газеты. Мне бросилось в глаза следующее сообщение:

«ОБРАЗОВАНИЕ ФРАНКО-БРАЗИЛЬСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ ДЛЯ ОБСЛЕДОВАНИЯ ТЕРРИТОРИИ ПО ВЕРХНЕМУ ТЕЧЕНИЮ АМАЗОНКИ».

Холл, улыбнувшись, заметил, что эта экспедиция, наверно, ставит своей целью отыскание новых рынков для эксплоатации, и быстро прошел дальше, спеша на работу, а я, все еще читая последние новости, сказал:

— Да, есть еще такие места на земном шаре, где не ступала нога человека.

Повернувшись, я увидел, что мой друг исчез, а со мной рядом стоял человек, сказавший очень убедительно:

— Я сомневаюсь в этом.

— Как так? — спросил я, невольно заинтересовавшись.

— Очень просто, — ответил он, слегка пожав плечами.

Минуту мы оба стояли в нерешительности, затем разом двинулись вперед в одном направлении и целый квартал прошли вместе. И тут выяснилось, что мой новый знакомый шел на вокзал, к поезду на Цинцинати, в котором, должен был ехать и я.

В поезде мой случайный компаньон возобновил разговор.

— Я порядочно знаком с Бразилией, — сказал он, — много путешествовал по ней и не только по проторенным дорогам, — и все-таки я знаю о ней очень мало. Другие пробирались далеко и исходили ее вдоль и поперек.

— Белые люди? — спросил я.

— Ну, конечно, белые, европейцы. Вот почему я и не согласился с вашим замечанием перед газетной витриной.

Мой собеседник при помощи чубука своей трубки начертил на ладони воображаемую карту.

— Вы помните контуры Южной Америки? — продолжал он. — Этот материк напоминает грушу, продолговатую грушу. Вот здесь, немного повыше основания моего большого пальца, — Перу. А вот тут, под мизинцем, — мыс Рока, Я там был. Теперь проведем: линию между этими двумя пунктами. Через Анды и дальше на север. И тогда мы подойдем к истокам Амазонки, самому страшному месту, где человека подстерегают лихорадки, болезни и голод… И богатство.

— А что влечет туда людей: любовь к приключениям? — опросил я.

Он пристально посмотрел на меня. Мне бросились в глаза его седые волосы и морщинистое лицо. А, между тем, он был еще не стар.

— Видите ли, я об этом не задумывался. Не могу сказать. У меня лично нет склонности к приключениям. Это что-то другое, чего я не могу об'яснить.

II. В бразильских джунглях.

Мне не хотелось приставать к нему с расспросами. Он мне казался не таким человеком, которого можно вызвать на разговор. Когда он заговорил опять, в его голосе было некоторое волнение.

— Между прочим, кажется, у Прескотта[1], в истории Перу, рассказывается о партии испанцев, перебравшихся через Анды в поисках золота. Они были не в силах перейти обратно через горный хребет, поэтому построили небольшое судно, спустились на нем вниз по Амазонке и добрались до острова Кубы.

Я сказал, что припоминаю нечто подобное.

— Это было приблизительно четыреста лет тому назад, — продолжал он, почти не обратив внимания на мое замечание. — И без всего того, чем обладают экспедиции в наше время, — без карты, компаса, инструментов и лагерных принадлежностей. Просто, плыви или иди вперед, держись одного направления и — куда-нибудь придешь! Таким правилом руководствовались Магеллан и Колумб, а также древние норманны. А их суда были до смешного ненадежны. Я не могу без восхищения думать об этом…

Помолчав, он опять отдался воспоминаниям.

«Однажды я чуть не погиб. Я перебрался через Анды и, наверно, шел по тому самому пути, по которому когда-то проходил Пизарро[2] со своими молодцами. Я шел в одном направлении более трех месяцев. Изредка передо мной мелькала вдали фигура индейца, и однажды стрела пронзила мне левое плечо.

«Но иногда в течение целого месяца я не замечал никакого признака человеческой жизни, хотя у меня было с кем отвести душу. Бесчисленные насекомые джунглей — милые, приятные существа. Все эти бабочки, кузнечики и множество других насекомых, названий которых я не знаю, доставляли мне не мало удовольствия. По вечерам, на заходе солнца, они устраивали настоящие концерты. Нередко мне казалось, что я живу в каком-то фантастическом мире.

«Когда я опять увидел человеческое лицо, я невольно вздрогнул.

«Раз как-то я отыскал себе прекрасное место в джунглях, где можно было отдохнуть. Рядом протекал ручей. Вода в нем была светлая, дно — песчаное. В джунглях редко попадаются такие хорошие места. Я провел здесь целый день. Отдыхал, курил, купался и любовался насекомыми и птицами. Здесь было тихо, как в полночь; солнечные лучи не могли пробиться сквозь густую листву. Над головой у меня высилась огромная зеленая арка, как купол собора, с гладкими, высокими колоннами — стволами деревьев. И особенно приятно было то, что здесь не было вездесущих ползучих лиан.

«Отдыхая, я читал газету, которую захватил с собой из Каллао. Я читал ее десятки раз раньше. Когда глаза уставали от чтения, я дремал. Просыпаясь, опять принимался за газету; опять засыпал…

«Внезапно я проснулся с таким чувством, что за мной кто-то следит. То, что я увидел, заставило меня вздрогнуть. В десяти шагах от меня находился огромный куст с громадными красными, как сырое мясо, цветами, И вот, между двумя цветками, словно воткнутое в расщелину, на меня глядело безобразное человеческое лицо, с рыжей бородой, всклокоченными волосами и оскаленными зубами. Это лицо скорее можно было принять за морду огромной обезьяны. Глаза пристально глядели на меня.

«Я не встречал туземцев уже долгое время, нигде поблизости не было никаких поселков, и я думал, что сюда никогда еще не ступала нога белого человека. И тем не менее передо мною было человеческое лицо и, несомненно, не лицо туземца. Я лежал, не шевелясь, и только через узенькие щелки глаз следил за этим лицом. Мне казалось, что незнакомец принимал меня за спящего.

«Он вдруг двинулся в мою сторону, тихо и осторожно, как змея, и я увидел волосатую грудь — волосатое человеческое существо! Оно ползло на четвереньках, и тут я понял, что это был не туземец, а белый человек, живший в джунглях. Он приближался ко мне без малейшего шума. Запах его тела неприятно поразил меня, ибо здесь, среди сладчайших ароматов деревьев и трав, запах человеческого тела был отвратителен, как яд.

«Когда этот человек был не дальше пяти шагов от меня, я вдруг быстро вскочил. Он замер на месте в напряженном ожидании. В глазах его светился ужас. Быть может, то же самое было в моих глазах. В таких случаях в людях рождается ненависть друг к другу… Затем он поднялся на ноги, повернулся и, не говоря ни слова, бесшумно направился к цветущему кусту. У меня почему-то вдруг мелькнула мысль, что он стыдится своей наготы в присутствии другого человека одной с ним расы. И тогда я окликнул его. Он остановился и с некоторым колебанием приблизился ко мне.»

III. Белый дикарь.

«Он оказался одним из тех чудаков, которые встречаются повсюду. Освоившись, он рассказал мне о себе подробно. Он давно уже потерял счет времени, и его интересовали такие вещи, что я мог только удивляться. Будучи, повидимому, жителем Лондона, он, прежде всего, интересовался политикой. Он говорил о Гладстоне и хотел знать, был ли повешен некто О’Доннель, убивший шпиона. По всему этому я установил дату, когда он потерял связь с цивилизованным миром, — приблизительно в 1883 году. Значит, он жил здесь уже больше сорока лет! Представьте только себе это!

Между двумя громадными цветками я увидел безобразное человеческое лицо с рыжей бородой, всклокоченными волосами и оскаленными зубами.

«Многие могут подумать, что за такой долгий срок он, белый человек, англичанин, живя с дикарями, должен был сделаться их вождем. И это вполне естественно. По общему правилу, лучше быть правителем в аду, чем рабом в раю.

«Но был ли он царьком, повелителем, вождем? Далеко нет: дитя культуры, он здесь оказался рабом. Дикари стояли выше его. То, что он знал когда-то, здесь, в джунглях, было не нужно. Заметьте, в цивилизованном мире хозяином является машина, а человек — только слуга машины. Отнимите у него все достижения механики и предоставьте его своим собственным силам, и в девяноста девяти случаях из ста он будет голодать. Он не может добывать себе огонь, доставать пищу, строить жилище. Он боится пробовать разные плоды и ягоды, чтобы узнать, с'едобны они или нет. Он не умеет быстро бегать, драться, лазить по деревьям. Среди диких животных — он самый слабый. Поставленный лицом к лицу с природой, он приходит в отчаяние. Его образование здесь не оказывает ему никакой пользы. Он весь полон страха, что каждую минуту ему угрожает смерть. Видите ли, в цивилизованном обществе человек находится в известной безопасности, ему не надо так жестоко бороться за существование. Все, что ему нужно, — это продать себя, свое время, свою жизнь, как можно дороже. И, благодаря этому, он становится мягкотелым. Оторвите его от общества, и он окажется таким же беспомощным, как канарейка, отпущенная на волю.

«Так было и с этим человеком, которого звали Эльфнер. Дикари стояли выше его, и он сделался их рабом. Он перестал думать о чем бы то ни было, кроме потребностей своего тела, и его ум сошел на-нет. Однажды:, как я понял из его слов, он попытался рассказать им о жизни в больших городах, но они не могли себе представить тех картин, которые он рисовал перед ними, и поэтому он стал еще ниже в их глазах, так как теперь они начали смотреть на него, как на лгуна.

«От Эльфнера я узнал о племени Чиква, приютившем его. Он называл их очень злыми, добавив при этом, что они не имеют никаких сношений с другими племенами и живут в огромной долине, расположенной далеко на востоке. Для меня было ясно, что он не хотел взять меня с собой к своим дикарям. Повидимому, он стыдился своего низкого положения среди них.

«Затем он начал рассказывать странную историю — о болотистой местности, расположенной где-то на юго-востоке, и о странных желтых чудовищах, поднимающихся из болотной грязи. Я посчитал это за какой-то бред. Мне были известны великаны-броненосцы и громадные ленивцы, но изображенные им чудовища не были похожи ни на тех, ни на других.

«Затем он вдруг прервал свой рассказ и, не обращая внимания на мои вопросы, начал говорить о том, чего он никогда больше не увидит. Он начал рассказывать мне о каком-то Джоне Сулливане и Джеке Кильрене, о каких-то мерзких преступлениях, интересовавших его. Но больше всего ему нравилось говорить о еде, о ветчине и яйцах, сыре и пиве. Потом он опять начал рассказывать мне о племени Чиква, но снова прервал свой рассказ и разразился следующей тирадой:

«— Знаете, здесь очень скучно… Я часто думаю о разных красках и цветах. Здесь есть птицы всех цветов. Но я часто думаю о том цвете, какой имеет стакан виски, когда держишь его против света. О, какой это цвет!..

«И он отдался грезам, сидя сгорбившись и подперев кулаком подбородок. Затем вдруг сделался очень мрачным.

«— А, эти дикари!.. Они все время заставляют меня работать. Работай, работай и работай! А если я не хочу — наказание. Привязывают к муравьиной куче…

«Его речь была отрывочной, бессвязной, и мне стоило большого труда узнать от него что-нибудь, относящееся к этим джунглям. И я узнал от него очень мало. Мы говорили с ним, быть может, часа три-четыре, как вдруг до нас донеслось громкое улюлюканье.

«— Это они… чернокожие зовут меня, — сказал он, вскакивая на ноги.

«Хотя я не был заинтересован в нем, как в компаньоне, у меня невольно явилось желание предложить ему остаться со мной, но он отказался на том основании, что его хозяева отыщут его и убьют. Когда снова послышалось улюлюканье, он весь задрожал от страха, одно мгновенье стоял в нерешительности, затем повернулся и бросился в кусты, как бросилась бы собака, заслышав настоятельный зов своего хозяина…».

Мой собеседник замолчал; я сказал, что встреча с белым человеком при таких обстоятельствах — очень странный, необычайный случай.

— Да, это верно, — ответил он.

— А его упоминание о тех желтых земноводных чудовищах… Узнали ли вы о них еще что-нибудь?

Он посмотрел на меня и с сомнением покачал головой. На лице появилось недоумевающее выражение.

— Нет. Но возможно, что мне тоже пришлось видеть их… Хотя я не совсем уверен.

— Не можете ли вы рассказать мне об этом? — спросил я.

— Тут нечего рассказывать, потому что я не уверен. И все-таки… — Он остановился и провел рукой по лбу. — Может быть, я ошибаюсь. Это было в ту пору, когда я ушел от доброго племени, с которым я повстречался в джунглях, и был не совсем нормальным. Я страдал, мучился, голодал. И все смешалось у меня в памяти…

«Видите ли, когда Эльфнер ушел от меня, я решил отыскать долину, о которой он упомянул, и я нашел ее без особенного труда. Но, если бы не птица — прекрасный квеццал — которую я заметил в одном месте, я мог бы пройти мимо этой долины. А я не мог удержаться, чтобы не следовать за этой птицей, ибо она является самым чудесным, самым изящным созданием природы. Видеть эту птицу, золотисто-зеленого цвета, с красной грудью, с длинным, белым, как слоновая кость, хвостом, — большая редкость. Смотришь на нее, как зачарованный, и забываешь обо всем на свете. Нет птицы более пышной и прекрасной!

«Впоследствии я много раз наблюдал этих птиц, следя за изменением в их окраске при малейшем изменении падающего на них света. Фиолетовый цвет вдруг сменяется темно-голубым; затем птица делает движение, и голубой цвет ее перьев переходит в сине-зеленый, затем снова в золотисто-зеленый, с красным и пурпуровым оттенками.

«И вот эта птица привела меня в долину, населенную такими же, как она, птицами, красивыми бабочками и добрыми, кроткими людьми. Я счастливо прожил здесь много месяцев, чтобы, в конце-концов, с великой горечью покинуть эту долину. Это, действительно, был добрый народ! Мне ни разу не пришлось слышать дурного слова или видеть дурной поступок. Мне казалось, что эти люди никогда не слыхали о войне и насилии. Жизнь в этой долине птиц и цветов была прекрасной. Здесь все звуки были так приятны и так музыкальны, как журчание маленького ручейка, а теплый, мягкий воздух был пропитан чудесными запахами цветов. И я полюбил этих людей и их благодатную долину».

IV. Золотые россыпи.

Мой собеседник умолк и зажег трубку. Затянувшись раза два, он опять отложил трубку в сторону, откинулся назад, сложил руки на коленях и опустил голову на грудь.

— Там была девочка необычайной красоты, которая иногда играла со мной. Ее звали Эндоль. Она никогда не ходила обычной походкой, а всегда прыгала и танцовала, плела венки из цветов и часто со смехом приносила мне ключевой воды в плоской раковине, содержавшей в себе всего один глоток. Эта девочка стоит у меня перед глазами и поныне. Вот она, чудесная фея, прыгает на зеленой лужайке и гоняется за тенями от облаков, играет с птицами и, хлопая в ладоши, бегает за бабочками, но никогда не пытается ловить их…

Я не мог удержаться, чтобы не следовать за этой птицей — самым чудесным, самым изящным созданием природы… И эта птица привела меня в долину, населенную такими же, как она, птицами, красивыми бабочками и добрыми, кроткими людьми.

«Знаете, в такие минуты воспоминание о моей собственной родине было для меня каким-то тяжелым, кошмарным сном. Я вспоминал детей в рабочих кварталах больших городов. Страшный шум, скученность, грязь, болезни и общая бедность, — все это, при воспоминании, тяжелым камнем ложилось на мою душу и страшно угнетало меня. Когда я сижу вот здесь и вспоминаю ту солнечную долину радости и счастья, мне кажется, что я нахожусь в аду, и я пытаюсь уйти из этого ада, ибо с тех пор, как я покинул то место, все мне кажется мрачным и безобразным.

«Раз как-то Эндоль принесла невиданный мною до тех пор цветок золотистого цвета. В другой руке она держала раковину. Когда я хотел взять ее, девочка отдернула руку. Подойдя ближе, я шутя попытался отнять у нее эту раковину. Но она перевернула ее в воздухе, и из нее посыпался блестящий желтоватый песок на зеленый листок, на земле. Присмотревшись, я увидел, что это был золотой песок. Но Эндоль со смехом нагнулась, разбросала золото и, подобрав отдельные крупинки, остававшиеся на листке, бросила их далеко в сторону.

«Естественно, что это вызвало меня на размышления, и я начал избирать новые места для своих прогулок. На следующий день я натолкнулся на большой плоский камень рядом с огромным деревом, обвитый лианами. На этом камне стояла большая раковина, еще издали бросавшаяся в глаза. Она была наполнена золотым песком и самородками величиной с горошину.

«Эта раковина была, вероятно, оставлена здесь Эндолью, которая играла с ней. Золотой песок был с примесью железа, но я сразу увидел, что только очень богатая жила может давать золото такого качества. И я тут же подумал, что эти люди не подозревают о ценности золота и пользуются им лишь, как игрушкой для детей. Мне, конечно, нужно было оставить это золото на месте, но я не мог. Я не мог побороть в себе соблазна и захватил его с собой.

«По пути меня встретила Эндоль со своей подругой. Смеясь, девочки потянулись к раковине, и я отдал им ее. Их поведение удивило меня. Их веселость сразу исчезла, они попятились назад и шопотом начали о чем-то совещаться. Поговорив между собой, они бросились бежать по направлению к хижинам. Ими, казалось, овладел страх, который для меня был совершенно непонятен.

«Вскоре они вернулись, приведя с собой целую толпу мужчин и женщин, на лицах которых был написан ужас. Сима, красивый, изящный юноша с прекрасной головой, разукрашенной перьями квеццала, обратился ко мне с речью. Сперва я не мог понять, к чему клонилась эта речь. Он говорил о каких-то людях и о стране, расположенной там, где заходит солнце, и всеми силами старался, чтобы я его понял. Но вот он кончил, и его место занял другой мужчина, Капака. Он говорил с некоторым волнением, и я вынес впечатление, что он хотел рассказать мне о каком-то страшном случае, когда ненависть, алчность и убийство, до тех пор неизвестные в этой земле, проникли в нее. Но я только тогда уловил смысл его речи, когда он, сделав из двух палочек крест, тут же разломал его и щепки швырнул на землю. И когда он при этом упомянул о белом человеке, живущем на севере, я сообразил, что он передает мне сохранившееся среди его народа предание о вторжении Пизарро[3] в Землю Инков.

«Поняв это, я мог уже составить цельную картину из отдельных частей мало понятной мне речи; картину древней жестокости и несправедливости, причиненных белым человеком этому кроткому народу „во имя креста“; картину алчности белого человека к золоту, которое и было главной причиной этой кровавой борьбы, безнадежного сопротивления невооруженного народа и жестокого, бесчеловечного истребления его. С другой стороны, мне ясно представилась роль захватчиков-империалистов, которые, проповедуя цивилизацию, милосердие и христианство, сжигают и уничтожают все на своем пути, убивая и порабощая слабых, кротких и мирных людей. Предки этого народа, повидимому, не избежали кровавой участи. И не удивительно, что на золото они смотрели, как на зло, как на нечто такое, что нужно прятать подальше, чтобы его блеск не привлек сюда тех, кто несет с собой смерть…»

V. Золотые игрушки.

«Особенно богато было золотом русло небольшого ручья. Я находил здесь большие отложения золотого песку. Иногда я забавлялся тем, что вынимал со дна блестящий песок и складывал его в кучки на прибрежных камнях. Как-то раз я устроил гать и отвел в сторону часть ручья, обнажив его русло и открыв новую, богатую золотоносную жилу. Но золото в ту пору еще мало прельщало меня, ибо я гораздо больше ценил окружающую меня красоту природы. Блестящие капли воды, стекавшие с моих пальцев, казались мне прекраснее блестящих песчинок золота.

«Однажды я наткнулся на пещеру. Я не видел ее раньше только потому, что не заходил в это место. Это было естественное отверстие в боку небольшой горы, около двух метров в ширину и метра в высоту, с углублением внутри горы, размером до ста квадратных метров. Лучи заходящего солнца бросали свет в эту пещеру, и я имел возможность осмотреть ее. Быть может, в течение многих сотен лет эти люди прятали здесь золото. Из этого вы можете заключить, что я увидел в этой пещере. Золото лежало на полу огромными кучами. Повсюду попадались небольшие самородки, иные величиной с вишню.

«Выйдя из пещеры, я заметил небольшую кучку самородков различных форм, лежавших на большом, гладком камне. Нужно полагать, что дети отобрали их для своих игрушек. Один самородок, по форме напоминавший сердце, с отверстием по середине, привлек мое внимание. Я продел шнурок в отверстие и повесил его себе на шею. Вот он».

Рассказчик расстегнул мягкий воротник своей сорочки, снял с шеи самородок, висевший на шнурке, и протянул его мне.

— Вот все, что осталось у меня теперь от тех сокровищ, — сказал он, снова надевая шнурок на шею. — В ту ночь я не мог заснуть. Мысли не давали мне покоя. Жизнь, которой я жил, сразу, так сказать, отпала от меня, и мной овладело новое, сильное желание. Это не было желание богатства, но скорее желание власти. Вот именно — желание власти. Я начал мечтать о том, как я возвращаюсь в свой родной город, в Гильсборо, и мне устраивают торжественную встречу. Ну, не сумасшествие ли? Но на самом деле это было так. Я предавался таким детским фантазиям и быстро начал уступать соблазну. Я уже видел себя «большим человеком» в своем городе, владельцем прекрасного дома, автомобиля… Вещи, вещи, вещи! Иллюзия богатства!

«Благодаря таким фантазиям, тихая и мирная жизнь долины становилась мне ненавистной; я тосковал по звукам бесчисленных шагов, по грохоту бесчисленных колес, по шуму и блеску улиц большого города. Постепенно мною овладела мысль, что все это золото принадлежит мне и что предприимчивая белая раса должна овладеть тем богатством, которому эти люди с бронзовой кожей не находили никакого применения. Свою любовь и расположение к ним я считал теперь сантиментальностью. Я бесконечно строил планы и мечтал, мечтал и строил планы. Яд корыстолюбия действовал во мне все сильнее и сильнее.

«Потребовалось много недель, чтобы нагрузить золотом скрытую в укромном месте пирогу. В то время я думал, что за мной никто не следит, но я ошибся. Я грузил золото в пирогу, доставая его и прямо из ручья, но большую часть мне пришлось принести из пещеры. Конечно, были такие моменты:, когда у меня являлось раскаяние, и тогда я колебался. Но мною, как видно, крепко овладела алчность.

«Однажды, работая у своей пироги, я увидел Симу и Канаку, которые, стоя рядом, смотрели на меня. Мне вдруг сделалось страшно стыдно. У меня сразу отпало желание уходить от этих людей. Кровь бросилась к моим щекам. У меня было такое чувство, как будто меня застали за каким-то мерзким делом те люди, мнением которых я дорожил, и я хотел покаяться, сознаться во всем и опять примириться с ними. Но я знал, что было уже безнадежно поздно. И я продолжал нерешительно стоять около своей пироги, полный ненависти к самому себе за свою неискренность.

«Ко мне подошел Сима. Не говоря ни слова, он, с выражением не то жалости, не то презрения на лице, вручил мне свое копье, жестом руки указал мне, чтобы я уходил, и повернулся ко мне спиной. На одну минуту меня охватило такое чувство, что уж лучше бы он пронзил меня копьем…»

VI. Галлюцинации и бред.

«Итак, я покинул долину, где я познал душевный мир и покой, и с тех пор я не знал покоя ни на минуту. Были такие дни, когда я лежал полумертвый в своей пироге, на куче золота, мучимый мухами и другими кусающими и жалящими насекомыми. Это были тяжелые, мучительные дни, когда я не желал ничего, кроме смерти. Мои телесные страдания были невыносимы, но еще больше я страдал душевно.

«Я думаю, что мое одинокое пребывание изо дня в день в джунглях довело меня до сумасшествия, и по временам я ничего больше не чувствовал, кроме терпкого запаха гниющей речной растительности; ничего не видел, кроме черной водяной ленты, извивавшейся в каньонах темно-бурой земли, из которой, как змеи, выдавались огромные, черные корни. Были дни беспросветного мрака, и были такие дни, когда мне слышался какой-то шопот и свист; ко мне тянулись какие-то руки, на меня глядели злые, огненные глаза. Потом вдруг раздавалась громкая музыка, словно неподалеку играл оркестр. Но меня не покидало сознание, что все это были галлюцинации, вызванные тропической лихорадкой.

«Однажды я высадился на берег в каком-то месте, где девственный лес, казалось, кончился. Это была огромная поляна, поросшая зеленой травой и отделенная от реки узкой лентой леса. И здесь я сделался жертвой новой страшной галлюцинации. Мне казалось, что весь мир с необыкновенной, страшной быстротой движется в одну сторону, а я стою на одном месте. Я начал бороться с этой галлюцинацией, напрягая все силы… вы этого не можете понять… Тогда все окружающее меня с такой же быстротой начало двигаться в противоположную сторону. У меня так кружилась голова, что я вынужден был присесть у ствола одного дерева и, опершись о него спиной, до тех пор нажимал обеими руками на виски, пока мне не сделалось больно.

Были такие дни, когда я лежал полумертвый на куче золота в своей пироге, не видя ничего, кроме черной водяной ленты… Были дни беспросветного мрака, и были дни, когда мне слышался какой-то шопот и свист; ко мне тянулись какие-то руки… на меня глядели злые огненные глаза…

«Потом я услышал какие-то звуки и поднял голову. И тут я увидел — или мне только показалось — что берег перед моими глазами дрожит и поднимается. Из земли вылезало на поверхность огромное отвратительное чудовище. Грязь валилась с него на обе стороны. Я не мог шевельнуться ни одним членом и следил за чудовищем с затаенным дыханием. Чудовище раскачивалось из стороны в сторону, делая безобразные, неуклюжие движения, и, выпутываясь из грязи, высовывалось все больше и больше. Голова слегка повернулась в мою сторону, и я увидел верхнюю часть ее, треугольную по форме, со страшными глазами под длинными, тяжелыми ресницами. Затем земля снова начала подыматься, и из грязи высунулась часть передней ноги. О, ужас!.. Скажите мне, пожалуйста, что нет таких чудовищ на земле, и что я в эту минуту просто лишился рассудка…

«Я помню, что скатился с крутого берега и упал в реку и что в ту же минуту раздался страшный, душу раздирающий крик… Я плыл… Дальше ничего не помню…

«Мне остается сказать немного. Долго, целые месяцы, блуждал я еще в этих джунглях и, наконец, каким-то чудом попал в Манаос, а оттуда — в Пару, где местный консул принял во мне горячее участие».

Он вдруг замолчал и энергично запыхтел трубкой. После долгого молчания я, наконец, спросил:

— И вы предполагаете вернуться туда?

— Я хочу вернуться к людям, среди которых отсутствует суеверие золота, — сказал он. — Только там мир кажется разумным. Только там люди наслаждаются жизнью, любят землю и понимают красоту жизни. А здесь повсюду царит золото… Я хочу вернуться к этим мирным, добрым людям… Если, конечно, они меня примут. К тому же, эта вот экспедиция…

Его голос сделался напряженным.

— Предположим… Видите ли, когда-то я чуть не сделался предателем по отношению к тем людям. Теперь я думаю о другом… Если эта экспедиция окажется удачной… Вы знаете, что, куда бы ни проникал белый человек в погоне за золотом, он всюду сеял ужас, болезни и смерть. Консулу в Паре кое-что известно о моих приключениях в далеких джунглях. Не нужно ли мне принять меры, чтобы спасти племя этих добрых людей от гибели?..

__________

Рассказ этот произвел на меня глубокое впечатление и навсегда остался в моей душе. И теперь, узнав о крахе французской экспедиции, я часто размышляю о том: что послужило причиной этого краха?..

Тайны Байкала.

Рассказ Е. Кораблева[4].

Предисловие.

Байкал, как тема, почти (за редкими исключениями) не встречается в художественной литературе. Об'ясняется это, вероятно, тем, что интерес к Байкалу (во всесоюзном масштабе) еще не велик.

Местные учреждения, как-то: Иркутский отдел Географического Общества, Университет и другие уже давно ведут исследование, изучение и наблюдения над Байкалом. За последнее время стремление к исследованию и изучению Байкала наблюдается и у центральных учреждений (экспедиции Академии Наук, кино-экспедиция). А материала для исследования — непочатый край. Достаточно перечислить некоторые «тайны» Байкала, чтобы иметь небольшое представление о нем.

1. Характер происхождения Байкала точно еще не установлен. Есть предположение, что Байкал образовался в результате действий подземных вулканических сил, и есть второе предположение, что Байкал раньше был как бы фиордом Северного Ледовитого Океана.

2. Частые землетрясения, наблюдающиеся здесь, тоже являются отличительной чертой этого водного бассейна. Землетрясения, в большинстве случаев, имеют характер вертикальных ударов (вероятно, какая-нибудь точка земной поверхности вблизи является эпицентром). Результатом одного из этих землетрясений (во второй половине прошлого столетия) явилось опускание земной поверхности на юго-восточном берегу — с деревнями, пашнями, сенокосами. Байкал залил «провалившуюся» часть берега, и с тех пор это место называют «залив Провал».

3. Некоторые виды водорослей и рыб встречаются только в Байкале и больше нигде.

4. Неизвестные газы, появляющиеся на поверхности воды.

5. Полезные ископаемые в прибрежном районе (золото, свинец, медь, нефть, уголь, слюда, каолин) ждут своей разработки. Трудно и предположить размеры этих богатств. Километрах в двадцати от истока Ангары золотосодержащий песок черпают прямо со дна Байкала кустарным способом.

Неожиданные жестокие бури (особенно, осенние), исключительные по своей грандиозности грозы, неуловимая таинственность, общая суровость и величие Байкала породили в прибрежном населении (русском, бурятском и тунгусском) какое-то особое уважение к Байкалу, даже почтение, смешанное со страхом.

У бурят Байкал считается священным, и в некоторых местах (на севере) ему приносят жертвы в виде коровьей шкуры, цветных тряпок и т. п. Приношения кладутся на особый помост, установленный на берегу. Переправа на другой берег совершается бурятами почти исключительно ночью, в тихую погоду.

Байкал породил немало легенд и сказок. В одной легенде говорится о Шаманском Камне, упоминаемом в рассказе, что он был брошен рассерженным Байкалом своей дочери Ангаре, которая тайно убежала от отца к своему возлюбленному Енисею. С тех пор этот камень, будто бы, сдерживает напор байкальской воды.

И местные жители убеждены, что, стоит Шаманскому Камню «провалиться», Байкал хлынет в Ангару и затопит Иркутск. Разумеется, это только их мнение, и ничего научного в нем нет. Дело в том, что Шаманский Камень не является как бы стеной, плотиной, через которую Байкал переливается в русло Ангары, а составляет просто часть каменистого дна Ангары, и оно (дно) не обрывается сразу за камнем, а постепенно понижается до Иркутска.

__________

I. География над морской пучиной.

— У нас его зовут не озером, а морем, — строго поправил англичанина старик пассажир, неодобрительно глядя на его заграничную шляпу-шлем. — Искони так заведено. Куда едешь, говорят? — За море. Откуда приехал? — Из-за моря. Улица в Иркутске, которая ведет на дорогу к Байкалу, так и называется «Заморская»[5].

— Что же это, особое почтение какое-то к Байкалу? — презрительно выпячивая губы, спросил англичанин.

— Совершенно верно, — подхватил услышавший их разговор профессор. — Взгляните, — указал он в окно каюты на открывавшуюся безбрежную водную даль. — Разве это не море?

— Святое море, — добавил наставительно старик.

Англичанин недоумевающе пожал плеча-ми.

— Значит, что-то особенное, как все у русских.

Профессор улыбнулся.

— Байкал — это «святое» море. Сказочное, таинственное и грозное, внушающее прибрежным жителям суеверный, почти необ'яснимый страх. Благополучная переправа через него на парусном судне считается счастьем. Вы знаете, раньше матросы перед переездом ставили пассажирам определенные условия: не называть Байкал озером, не отзываться о нем во время переправы бранными словами, не плевать в него и т. д. И теперь, хотя не ставят никаких условий, но очень не любят, когда этого не соблюдают. Видели, какая вчера сцена вышла из-за моей собаки, — он ласково потрепал огромного, косматого, черного сан-бернара, который положил свою громадную голову на колени хозяина и, добродушно высунув красный язык, глядел на пассажиров умными карими глазами. — Все из-за его клички «Байкал»…

Услыхав свое имя, пес сейчас же проделал приветственную сигнализацию хвостом.

— Вы не думайте… Ваша собака нам даром не пройдет, — нахмурился старик. — Вот помяните мое слово.

Профессор улыбнулся. Вчера при посадке как раз этот длинноусый старик и заварил всю кашу. Заклиная капитана не брать с собой собаку с такой кличкой, предсказывая, что она принесет им несчастье, он так кричал и бранился, что, возбужденные им, начали ворчать и матросы, и профессор не без труда мог водворить на судно своего четвероногого любимца.

— Это здесь почти обычное явление. Напуганные Байкалом жители всякому путешественнику пророчат катастрофу, — пояснил иностранцу профессор. — При переправе создается какая-то тревожная нервная атмосфера нависшего несчастья. Таинственный Байкал может послать это несчастье, а может и не послать…

— Суеверие! — вскинул насмешливые глаза англичанин.

— Да. Но даже тот, кто переправится благополучно, навсегда уносит от Байкала, благодаря этому внушению, впечатление какой-то смутной тревоги и необ'яснимого страха. Вы посмотрите, — добавил он, — какой суровый величественный вид! Раз увидав, вы никогда не забудете его.

Англичанин взглянул в окно, потом долго глядел в бинокль. Затем, докурив сигару, он машинально бросил окурок в байкальские волны и плюнул вслед.

Старик подпрыгнул от негодования. Профессор поглядел на него и улыбнулся. Он был еще совсем молодой, и от этой улыбки лицо его приняло какое-то задорное мальчишеское выражение.

Старик не выдержал насмешливого взгляда, рассерженно поднялся и вышел.

— Неудивительно, что Байкал породил много романтических легенд и поверий, — улыбаясь, обратился к англичанину профессор, — далеко не все в них продукт фантазии. И в нем самом, я сказал бы, много дикой романтической поэзии. Его огромность, трудность переправы… До недавнего времени существовало убеждение, что глубины его даже не измеримы. Происхождение его тоже не может считаться точно выясненным. Чтобы хорошенько изучить совершающиеся на нем многие странные и загадочные явления, чтобы изучить его замечательную фауну, нужны еще труды целых поколений. Он пока мало исследован. Его дикие пустынные берега, в особенности северные, до сих пор почти необитаемы. Издавна там бродили одни только медведи, волки да беглые нерчинские каторжники. Святым морем он считается с самых древних пор. По преданию, он возник на том месте, где раньше из земли горели огни. На берегах его и сейчас множество священных гор и мысов, считающихся у бурят местопребыванием их оногонов (духов).

— Правда, он кажется, очень велик и глубок, — согласился англичанин и заглянул в свой справочник.

— Длина его достигает 700 километров и ширина от 29 до 70, — ответил профессор, — это глубочайший в мире пресноводный бассейн с общей поверхностью 34.000 кв. километров, т.-е. более всей Московской губернии. Лежит он среди горных хребтов, на высоте приблизительно 300 метров над уровнем моря. В него падают с гор со страшной быстротой больше 300 рек и ручьев, а из него вытекает только одна река Ангара, русло которой ниже уровня Байкала. На все 65 км расстояния от ее истока до Иркутска русло ее все понижается, — в общем на 130 метров, — и по этому уклону река летит с бешеной быстротой, местами до 15 км в час. При таком течении даже сорокаградусные иркутские морозы не могут ее сковать, — она замерзает только в январе. В самом ее выходе из Байкала стоит знаменитый Шаманский[6] Камень, священнейшее место у бурят, где, по их верованиям, живет какой-то непобедимый белый бог. Камень сдерживает напор байкальской воды. Если бы от какой-нибудь причины, например, землетрясения, он рухнул, вода хлынет огромным потоком в Ангару, и день падения Шаманского Камня, по мнению многих, будет последним днем Иркутска[7]…

Англичанин сделался задумчивым.

— Но у Иркутска есть более опасное соседство! — помолчав, сказал профессор. — Глубоко в земле, под Иркутском и Байкалом, повидимому, находится лаборатория, где древние огни до сих пор не погашены. Горючих материалов, кажется, там достаточно.

— Почему вы думаете?

— Кругом Байкала, в горах, до сих пор бьют горячие источники и на поверхность его выбрасывают нефть, горное масло. Землетрясения бывают почти ежегодно. И, кроме того, около Байкала почва часто в одних местах опускается, в других поднимается.

— А если Байкал прорвется в эту подземную подтопку? — опросил молчавший до сих пор один из ехавших вузовцев.

— Это будет уж из Жюль Верна, — рассмеялся профессор. — Во всяком случае, население около Байкала напуганное. Известное основание для тревоги, как видите, имеется, а почва для суеверных страхов невежественного населения — тем более. Еще в XVIII веке в Иркутске не раз сами собой вдруг начинали звонить колокола. В 1861 г. они вдруг зазвонили, и в это время местность около Байкала, в 30 верст длиной и несколько верст шириной, провалилась со всеми деревнями и жителями. В место провала хлынули байкальские волны.

Эти загадочные явления вселили в сердца жителей суеверный ужас. Много легенд и так называемых «предсказаний шаманов» передается здесь из поколения в поколение. И достаточно случиться какому-нибудь сравнительно редкому явлению в природе, как все эти предания оживают. А так как на Байкале все время совершаются питающие фантазию, необ'яснимые для невежественного человека явления, то все ожидания и тревоги связаны с Байкалом и к нему чувствуют какой-то почти суеверный необ'яснимый страх.

II. Последний рейс «Мысовой».

Капитан, пожилой человек, с загорелым от морских ветров лицом, внимательно вглядывался в горизонт. На хмуром лице его была ясно написана тревога.

Веселый смех, доносившийся из каюты, неприятно действовал на него. Они в каюте ничего не подозревают. А ему достаточно было взглянуть на небо и волны, чтобы понять, что Байкал готовит им нечто грозное. То обстоятельство, что норд-ост, или «баргузин», как его зовут моряки на Байкале, — попутный ветер, гнавший «Мысовую» к юго-западным берегам, к Лиственничному заливу, — дул, против обыкновения, вот уже несколько дней, подтверждало его опасения. Он с тревогой прислушивался к свисту ветра в снастях и думал, что это не предвещает ничего хорошего ни его старому судну, ни грузу, ни пассажирам., случайно захваченным на восточном берегу. Но он не знал еще, откуда налетит шквал.

«Мысовая» — небольшой дощаник, грузопод'емностью около 100 тонн, — качаясь, как пробка, по волнам, неслась вперед. Это было плоскодонное судно с палубой, двумя каютами, в одной из которых теперь находились пассажиры, и одной мачтой с огромным парусом. На таких судах на Байкале перевозят груз и, как случайное явление, пассажиров. Доски судна были по старинке скреплены деревянными гвоздями, и «Мысовая», проработавшая на Байкале около десяти лет, собственно уже дослужила свой срок. Команды на ней имелось всего пятнадцать человек, считая капитана.

Англичанин все время что-то записывал.

Капитану вспомнилось теперь, как профессор, глядя на надутый парус, пошутил:

— Как видите, капитан, попутный ветер. Значит, море не гневается на вашу «Мысовую», хотя я и назвал собаку его именем.

Капитан сердито подумал:

«Вот он, попутный-то ветер».

__________

Пассажиров на «Мысовой» находилось восемь человек. Командированный из Ленинграда для изучения Байкала профессор с своей собакой, четверо вузовцев, длинноусый старик, богатый бурят, толстый, важный и неподвижный, как статуя Будды, и путешествующий англичанин, недавно вернувшийся из поездки в Уpгy, который все время что-то записывал себе в книжку. Разговор поддерживал старик, очень словоохотливый и, видимо, хорошо знавший Сибирь.

— Вы коренной байкалец?

— Нет, мы российские, дальние… Услыхали, что за Байкалом бабы коромыслом соболей бьют, ну, и набежали. Да и прижились здесь. Двадцать восемь лет тут болтаюсь. Старинные жители на Байкале: чорт, медведь да бурят. Хе-хе-хе-хе! Одна братва.

Старик покрутил длинные седые усы, поглядел на бурята и стал рассказывать о своих приключениях.

Трудно было только разобрать временами, старик ли любил приврать, или же сибирская быль так походила на фантазию.

«… Таким-то вот манером! и пришлось мне из мещан сделаться сибирским поселенцем, да еще беспаспортным. Взял меня к себе в работники богатый чалдон. А паспорт я, грит, тебе справлю, не твоя забота. Купил у писаря в волости мне паспорт, и стал я поселенец Ефим Лапша, Смоленской губернии, а уезда какого, уж не помню. Паспорт старый, что называется „на ять“. А до меня еще какой-то поселенец по нему жил. Только попали мы о паспортом в беду. Приезжает однажды становой.

— Хозяин, я около твоей заимки проезжал, сто рублей обронил. Пошли-ка твоего работника, пусть поищет.

Ну, значит, дать сотенную надо. А хозяин на дыбы, — паспорт справный, за что платить сто целковых?

— Нет ваших ста рублей, смотрел. Верно обознались, в другом месте где обронили.

— Как в другом? Я! Обознался? — позеленел становой от злости. — Позови-ка работника, что искал.

Позвали меня.

— Ну-ка, сахар, подойди поближе! — Схватил меня, подлец, за усы. — Как тебя зовут?

— Ефим Лапша.

— Где твой билет?

Подал я… Посмотрел он, и, вижу, затрясло его всего, хохочет… Так хохочет, аж складки по морде пошли. А морда толстая, как у сома. Даже на стол лег, завизжал по-свинячьи. Хозяин за водой побежал.

— Сколько тебе лет, мерзавец?

— Вам виднее, вы человек грамотный. В паспорте прописано.

— Так ты Ефим Лапша?

— Я.

— Ах ты, старый хрен! И ты до сих пор жив?

— Как видите. — А сам думаю: „С чего он меня старым хреном величает?“. Мне в ту пору под сорок было, седого волоса не видать.

— И работаешь, говоришь, ничего?

— Ничего, работаю. Отчего мне не работать?

— Ты, чай, глух, слеп.

— Нет, здоров и за зверем в лесу хожу, — удивляюсь я.

Он опять в хохот, а меня дрожь взяла. И хозяин, вижу, не в себе.

— А знаешь ты, по паспорту выходит сколько тебе годов? — Сто пятьдесят…

Так я и сел, маменька. Хозяин попятился даже. А становой встал, похохатывает, взял его за бороду и душевно так подергивает.

— По рублику за год заплатишь. За науку.

— Помилуйте, вашство, за что же?

— За Лапшу. Дорогое оно кушанье. Не держи работника ста пятидесяти лет…»

Англичанин от смеха едва мог писать.

— Однако, что-то сильно стало покачивать, — заметил профессор.

Действительно, в конце рассказа судно несколько раз сильно качнуло.

— Ну? — нетерпеливо обратилось несколько голосов к рассказчику.

— Ну, и уплатил, хотя не сразу… А по этому паспорту потом, когда рассмотрели, оказывается, человек пять переселенцев до меня жило. Помрет, паспорт сдадут в волость, а писаря его опять в оборот. Так и вышло, что Ефиму Лапше стукнуло полтора века, а он все живет. Да, у нас в Сибири чего не бывало, — хвастливо засмеялся Лапша. — В Охотске исправником был немец Кох. Так он сам говорил: «На небе бог, а в Охотске Кох». И правда…

Но старик не кончил…

В это мгновение каюта вдруг накренилась так сильно, что он схватился за стол, и все вскрикнули от ужаса, думая, что судно опрокидывается.

— Сарма! — раздался с палубы чей-то испуганный крик. — Сарма!..

__________

«Сарма» свирепствует на Байкале обычно осенью и редко в эту пору, весной. Слово «сарма» на Байкале произносят с ужасом. Много трупов и безвестных могил рассеяла она по пустынным бесприютным берегам святого моря.

Это было то, чего боялся капитан.

Название ветру дано по имени пади Сармы[8] на северо-западном берегу Байкала, откуда он дует. Ветер падает с гор с такой силой, что сбрасывает с берега в воду людей, овец, камни, песок[9]. Чтобы не уносило собранное сено, жители складывают зароды в особую, специально для этого построенную избу без крыши, закрепляя сверху сено старым неводом. Лодки, лежащие на берегу, привязываются к деревьям.

Находясь в сравнительно защищенной бухте, нельзя и вообразить, что делается в это время на море.

Байкальская вода, благодаря некоторым особенностям воздушного давления над Байкалом и страшной глубине, поднимается легко и, разбушевавшись, долго не может успокоиться. Волны, громадной высоты и до 50 сажен длины, летят одна за другой. Свидетельством о их работе остаются выброшенные на берег валуны, величиной с человеческую голову.

«Сарма» налетела внезапно и с необыкновенной свирепостью. Сильные бури на Байкале не так часты, но зато беспощадны. «Мысовую» клало на бок и заливало волнами.

Пассажиры замерли в каюте, бледные, ухватившись, кто за что мог.

Старик лежал с закрытыми глазами. Англичанин испуганно глядел в окно. Он начинал теперь понимать психологию старика. Бурят был недвижим. На смуглом скуластом лице его не дрогнул ни один мускул. Только толстые пальцы что-то судорожно перебирали, и губы шептали: «Ом-ма-ни-бад-ме-хом… Ом-ма-нибад-ме-хом!!.» — Он молился.

…Наверху шла азартная игра со смертью.

Она то кидалась на «Мысовую» огромным мутным валом, с страшным белым гребнем наверху, находившимся выше судна, почти на одном уровне с мачтой, и обрушивалась вниз, чтобы раздавить дощаник; то глядела снизу, из внезапно разверзшейся рядом с «Мысовой» пропасти, куда «Мысовая» стремительно падала. То смерть хватала судно за борт и опрокидывала его на бок, стараясь погрузить в бешено кипевшие волны; то свирепыми усилиями она пыталась разорвать самый остов дощаника, и ветхая несчастная «Мысовая», сколоченная деревянными гвоздями, жалобно скрипела и стонала. Но рев бури заглушал ее скрип и треск. А в образовавшиеся пазы в судно начинала просачиваться вода, уменьшая силу его сопротивления.

Когда стемнело, страшный враг неожиданно кинулся из-за подводного камня и с ужасающей силой схватил «Мысовую» зубами за дно. Еще бы мгновение, и судно разлетелось в щепки. Но «Мысовую» строили умелые руки, и доброе старое судно устояло, только скользнуло по камню и понеслось дальше. Ветер гнал его в сторону, противоположную его прежнему курсу. Буря все усиливалась…

____________

Это продолжалось всю ночь.

А когда мутный рассвет поднялся над беснующимся морем, сарма все еще свирепствовала и гонялась за несчастным дощаником.

Но «Мысовая» начинала слабеть. Капитан обошел ее и понял, что это игра продолжаться долго не может. Волнами и ударом о камень судно раскачало и расшатало так, что из всех пазов лилась вода. Матросы не успевали откачивать, и судно тяжелело все более и более.

Надо было принимать решительные меры. В бешено ревущее море полетели тяжелые ящики и бочки. «Мысовая» облегченно поднялась, — не так тяжело уже перебегала она теперь по водяным горам.

Впрочем, капитан знал, что это не изменяло ее печальной участи… Через несколько часов сарма сменилась другим ветром, который изменил направление судна и бешено погнал его к скалистым отвесным берегам острова Ольхона. А через некоторое время, ближе к северу, их опять понесло на восток, к скалам полуострова Святой Нос. И там и здесь их ждали грозные дикие скалы, изгрызенные ветром, иссеченные волнами. Судно, которое несется на них бурей, совершает свой последний рейс.

Публика выкарабкалась на палубу. Все больше и больше из дали выступали берега. И скоро все увидели, что ждало их. И содрогнулись.

То, что их ужасало ночью, было только шуткой в сравнении с тем, что увидели они перед собой теперь.

III. «Созерцатель скал».

Вдали вода грозно кипела и клокотала около отвесных острых черных утесов, вздымавшихся кверху на несколько сот футов.

Судно, облегчившись от груза, со страшной быстротой мчалось туда, точно там ждало его спасение.

Англичанин не выдержал этого зрелища, закрыл лицо руками и уполз по палубе в каюту. Бурят с каким-то стоном бормотал свое: «Ом-ма-ни-бад-ме-хом. Ом-ма-ни-бад-мехом». Потому вдруг дико вскрикнул и оборвал.

Остальные стояли, точно окаменелые.

— Никакой надежды? — спросил профессор капитана.

Моряк пожал плечами.

— Почему он не попробует бросить якорь? — тихо сказал профессор старику.

— Под нами полверсты, а то и верста глубины, — сурово ответил старик.

— А ближе к берегу?

— При такой волне сорвет… Нас теперь никакой якорь не спасет… Да…

Он громко разразился такой страшной бранью, что у всех похолодело на сердце. Смерть уже входила в этого человека. И весь свой ужас, всю свою злобу он вложил в предсмертное проклятие. Оно послужило сигналом.

Матросы, точно вдруг поняв, что бесполезно продолжать что-либо делать, когда остался какой-нибудь час жизни, бросили работы.

Скоро у одного из них появилась в руках кружка, он жадно из нее пил. Потом другой… Они добыли водки…

Капитан, сохраняя самообладание, но с нервно подергивающимися губами, незаметно подошел к ним и, с страшной бранью вышиб кружку в море. Револьвер, поочередно приставленный к нескольким злобным лицам, заставил их умолкнуть.

Все попрежнему стояли на палубе. Казалось, смерть так встретить легче. Показалось неясное солнце. Наступил день.

Развязка приближалась с головокружительной быстротой. По мере приближения утесов шум от волн делался все грознее и ужаснее, переходя в сплошной рев, за которым ничего не было слышно.

— Приготовь якорь! — крикнул вдруг капитан.

Несколько матросов кинулись к якорю. Загрохотала цепь. Со смехом и бранью начали его спускать.

Минута тоскливого испуганного ожидания, во время которой грозные берега со страшной быстротой летели навстречу… О, радость! «Мысовая» вдруг дернулась и остановилась. Но сейчас же, точно передумав, подпрыгнула и снова с прежней скоростью понеслась вперед, к скалам…

Капитан махнул рукой и выразительно посмотрел на пассажиров. Потом он повернулся к ним спиной и, скрестив руки на груди, стал смотреть на приближавшиеся утесы. Его бездеятельность в эти жуткие мгновенья говорила: «Все кончено». Жалобный вой Байкала, донесшийся в эту минуту из каюты, показал, что не только люди, но и собака чуяла приближение конца.

__________

Их несло к полуострову Святой Нос, издали представлявшемуся высоким горным хребтом. Профессор рассматривал утесы в бинокль. Отдельные вершины хребта белели от снега. Поросшие лесом береговые скалы почти отвесно спускались в воду. У самого моря, если и была обычная для Байкала узкая полоса «накатника», то на этот раз она совершенно была скрыта огромным бурным прибоем. Дальше море представляло какую-то «толчею», образуемую столкновением волн, явление, обычное здесь при норд-норд-весте.

Всем показалось, что профессор слишком долго рассматривает берег.

Человек на скале делал отчаянные знаки поторопиться. Матросы кинулись, кто отливать воду, кто к рулю. «Мысовая» изменила направление, но ей, ясно, было не успеть: она летела прямо на скалы… — Ставь парус! — заревел тогда капитан, хотя это было явным безумством…

Вдруг он опустил бинокль и торопливо направился к капитану.

Он слегка хлопнул его по плечу. Капитан даже подпрыгнул, — так глубоко он ушел в свои предсмертные размышления. Не сразу он понял, что ему заговорил пассажир.

— Там человек! — кричал ему на ухо профессор, силясь перекричать рев волн. — Человек на скалах. Он делает нам знаки.

Капитан, наконец, пробудился из своего оцепенения и вслед за профессором перешел на борт.

Смотреть в бинокль было очень трудно, так как судно сильно качало. «Мысовая» по прежнему с огромной быстротой неслась на утесы.

Но то, что издали представлялось сплошной массой берега, в бинокль оказывалось несколькими рядом стоящими скалами и островами, и за ними уже виднелись берега. «Мысовая», гонимая ветром к берегу, мчалась мимо одного из этих небольших, уединенно стоящих скалистых островов. Возможно, что она налетит и разобьется именно об него, а возможно, что проскочит мимо, через пролив, и долетит до других утесов, чтобы погибнуть там. Капитан не видел в этом существенной разницы и не понимал, чего хочет пассажир, показывающий ему на остров. Но в бинокль было отчетливо видно, что на вершине скалы стоял человек и махал большим белым платком, чтобы обратить на себя внимание.

Неожиданное появление человека на скалах всех заинтересовало.

На палубу собралась вся команда, выполз даже вообразивший, что настала последняя минута, обезумевший от страха бурят.

Канаты полетели вниз… После нечеловеческой борьбы конец был схвачен, и лодку с обрекшим себя на смерть человеком подтянули к дощанику.

— Он хочет, чтобы мы непременно прошли по ту сторону острова! — воскликнул капитан, поняв, наконец, отчаянные жесты.

— Да, да! — вскричало несколько матросов, видевших человека и без бинокля.

— Чорт его знает, зачем это ему требуется. Но если, чтобы сообщить это, он рискует жизнью… залез в такую бурю на скалу, значит, хочет что-то для нас сделать… А нам терять нечего. Попробуем.

Задача судна заключалась в том, чтобы пройти проливом, отделявшим остров от берега, а не там, куда направлялась «Мысовая», державшая курс, насколько она слушалась капитана, возможно дальше от прибрежных утесов в пролив между островами. Но ей осталось, кажется, слишком мало расстояния, чтобы изменить направление. Значительно наполненная водой, она настолько отяжелела, что повиновалась больше ветру и волнам, чем матросам. И этот маневр мог кончиться только тем, что она налетела бы на утес острова.

Человек на скале, видимо, понял угрожавшую судну опасность и делал им отчаянные знаки поторопиться.

Матросы с вспыхнувшей энергией кинулись, кто отливать воду, кто к рулю. Увы, хотя «Мысовая» и изменила направление, но ей, ясно, было не успеть, и она летела прямо на скалы.

— Паруса! — бешено заревел вдруг капитан. — Ставь парус!

Это было безумство ставить парус в бурю, в такой близости от скал… Только несколько минут отсрочки… только.

Подхваченная ветром, «Мысовая» понеслась, как птица.

Это было жуткое мгновение. Перед ними, совсем близко около берегов, ревел прибой, и нависли грозные скалы острова, белые от бакланьего[10] и чаячьего помета. Но «Мысовая» судорожным движением все-таки пронеслась мимо них, и, когда она обогнула остров, все увидели, что им наперерез, отчаянно работая веслами, греб человек в лодке. Неужели он хотел взойти на приговоренное к смерти судно. Сумасшедший это или самоубийца? Вое с замиранием сердца следили за его отчаянной борьбой. Лодка то вздымалась на самые гребни волн, то исчезала в бездне. Но человек был настойчив и, вероятно, исключительно силен. И скоро стало очевидно, что лодка и дощаник в этом разоренном море встретятся.

Капитан что-то крикнул, но и без его указаний уже знали, что делать, и несколько рук уже давно готовили канаты, чтобы принять лодку на борт. Надо было выждать только удобную минуту. Один момент она взлетела на гребень волны, и человек смотрел на палубу «Мысовой» сверху; в следующую минуту он был уже в бездне, а наверху, над ним, находились пассажиры… Канаты полетели вниз…

После нечеловеческой борьбы веревка была схвачена, и лодка подтянута к дощанику. Обрекший себя на смерть человек так обрадованно взобрался на борт «Мысовой», точно он здесь нашел свое счастье.

— Велите убрать! — кивнул он первым делом на парус, едва ставя ногу на палубу.

Капитан сделал знак.

— Кто вы? — сурово спросил он незнакомца. — Вы знаете, что все мы через несколько минут разобьемся о скалы Святого Носа?

— Я попытаюсь вас спасти, — быстро сказал приехавший, не совсем правильно говоря по-русски.

Все с напряженным вниманием разглядывали его. Он, видимо, был измучен борьбой с валами и ветром и тяжело дышал. Его мужественное суровое лицо, густо заросшее черными волосами, светилось энергией. Высокий развитый лоб говорил об интеллигентности. То, как он управлялся с лодкой, как стойко и цепко держался теперь на прыгающей и качающейся палубе, выдавало в нем моряка. Ему было, наверное, уже за сорок, но он производил впечатление стальной несокрушимой силы.

— Я знаю здесь один «отстой»[11] и хочу провести вас туда, — быстро добавил он. — Я не раз отстаивался там от здешних бурь. Я буду вашим лоцманом. Но не станем терять даром времени.

В двух словах он рассказал капитану, что надо делать.

«Мысовая» доживала последние минуты…

Сначала вести судно на большой утес, находящийся справа, затем против него круто свернуть мимо гряды подводных скал, расположенных к северу. Обойти их и править прямо на два больших дерева, хорошо видных в бинокль, где находятся орлиные гнезда; затем уже «Мысовая» может подойти к берегу и в маленькой бухточке простоять до конца бури спокойно.

Капитан нервно начал отдавать приказания.

С пробуждением надежды матросы взялись за дело с удесятеренной силой. Это была отчаянная вспышка инстинкта жизни. Это работали безумные. Пассажиры, захваченные и опьяненные этой последней схваткой, кинулись сами отливать воду. Два десятка живых существ обратились, казалось, в один организм, с одной волей, одной мечтой — одолеть стихию. Они схватились с Байкалом. Это была борьба отчаяния.

И через полчаса нечеловеческих усилий, иногда казавшихся безнадежными, они одолели. Байкал был побежден.

Но и победительница «Мысовая» доживала последние минуты. Чуть живая, едва держась на волнах, она тихо подходила к берегу.

А еще через несколько минут две лодки отвозили на землю пассажиров, команду с капитаном, лоцмана и собаку.

Когда они высадились, «Мысовая» еще качалась на якоре. Но едва успели подняться на первый горный выступ, как, оглянувшись, увидели на том месте, где была «Мысовая», чистое пространство. Судно уже погрузилось в волны.

Все невольно остановились и переглянулись. Капитан обернулся и крепко схватил лоцмана за руки.

— Вы рисковали для нас жизнью! — воскликнул профессор. — Вы спасли нас!

Англичанин неожиданно сорвал с себя массивные золотые часы и протянул незнакомцу.

Но он с улыбкой отвел руки англичанина.

— Нет, нет! — вскричал он. — Только не это. Я очень рад, что все хорошо кончилось. Но я сделал то, что должен был сделать каждый моряк на Байкале. И я прошу вас, больше не говорите об этом.

— Скажите же, кто вы? — настаивал профессор. — И чем мы можем отблагодарить вас?

Этот естественный вопрос необыкновенно сильно взволновал лоцмана.

— Кто я? — сурово спросил он, останавливаясь. — Я житель здешних берегов. Я живу работником у тунгуса… Этого вам недостаточно? — пробормотал он, видя ожидание на всех лицах. — Что же вам еще сказать? Я — военнопленный. Моряк… Поселился здесь после империалистической бойни… Мне стало все противно. Я порвал все прежние социальные связи. Общество дикаря я переношу легче, чем прежнее…

Он тяжело перевел дыхание.

— Единственная моя просьба к вам… Если вы хотите отблагодарить меня. Не будем больше никогда говорить об этом… Не выпытывайте, кто я… Мне это очень тяжело. Прошу вас…

Профессор и за ним все остальные крепко пожали ему руку.

__________

Когда заходило солнце, спасенные грелись у огня в юрте зверолова-тунгуса. Лоцман-работник куда-то исчез.

— А Байкал все-таки поддержал свою репутацию, — благодушно шутил пришедший в себя старик. — Напугал.

— Да, — согласился англичанин. — И вы правы, профессор, насчет его романтики. Найдите-ка где еще такого человека, как этот лоцман. Часы даю — не берет. Золото — не берет. Какой-то байроновский тип.

И, хотя лоцман просил не говорить о нем, невольно общий интерес к этой непонятной личности вновь вспыхнул у всех. Англичанин спросил тунгуса, как зовут его работника.

Профессор, знавший тунгусский язык, перевел его вопрос. Обменявшись несколькими фразами с хозяином на тунгусском наречии, он среди общего напряженного ожидания передал его ответ.

— Тунгус говорит, что работник пришел к нему несколько лет назад. Он сам ничего не знает о его прошлом… Работник любит подолгу глядеть на скалы, сидя в одиночестве. Это его постоянная привычка. И за нее его здесь прозвали… — профессор сказал тунгусское слово, — в переводе на русский язык это значит — «Созерцатель скал». Это его имя. Вот все, что он: знает.

Англичанин с удовлетворением кивнул головой.

— Очень хорошо, — пробормотал он. — Легендарное таинственное море, на его диких берегах, в утесах, живет человек, окруженный тайной, «созерцатель скал», отшельник…

Он полез за своей записной книжкой.

— Чувствуется, что мы в малоисследованной стране, загадочной Азии. О, она еще подарит нас сюрпризами!..

Подводный остров.

Фантастический рассказ С. Е. Бичхофер Робертс.

По тротуару шел человек, привлекавший всеобщее внимание. Небольшого роста, полный, широкоплечий, он стремился вперед, странно подпрыгивая на ходу. Он был одет в хорошо сшитый серый пиджак, с ярким цветком в петлице, и широченные черные брюки. Целый хаос ярчайших рыжих растрепанных волос был прикрыт шелковым цилиндром непомерной высоты, а в руках он ожесточенно вертел элегантную трость, точно парируя удары шпаги невидимого противника.

Это был никто иной, как Арнольд Хаукс. В научных кругах он считался мировой величиной, благодаря замечательным изысканиям в области физики, химии и биологии, — его способности не ограничивались узким кругом одной дисциплины.

Но широкие массы, услышав его имя, с улыбкой представляли себе типично-каррикатурного ученого, не интересующегося ничем, кроме своей узкой специальности, эгоистичного педанта, подслеповатого, вечно рассеянного, с дурными манерами…

На самом же деле он был совсем не таким. Ему было теперь тридцать шесть лет, но его круглое розовое лицо, курносый нос, веселые голубые глаза и общая живость остались совершенно такими же, как и во время нашей совместной школьной жизни, когда я впервые с ним познакомился и подружился.

Он всегда был хороший товарищ и добрейший человек, но, правда, как и все гениальные люди, имел свои странности. Так, например, он всегда шил костюм у хорошего портного, но никогда не переодевался, даже во время самых сложных и длительных опытов, и потому все его костюмы всегда были покрыты множеством пятен.

Я перебежал через улицу, чтобы поймать его.

— Мистер Хаукс! — позвал я.

Он обернулся.

— О, великая тень Дарвина, — продекламировал он, — я как раз думал сию минуту о вас, о, мой сладчайший друг. Вы свободны на месяц-другой?

— Не очень занят, — ответил я.

— To-есть совершенно не заняты, хотите вы сказать? Археолог-любитель вашего типа, мой ленивый друг Джонстон, никогда не бывает занят.

В самом деле, мои занятия не отнимали у меня много времени, и вторую половину дня я был совершенно свободен.

— А что я, собственно, должен делать?

— Отправиться в плавание на моей яхте. Англия на меня действует угнетающе; я хочу видеть солнце, бороздить море и позабыть о дождях и туманах.

Я осведомился, когда предполагается отплытие.

— Сегодня после полудня.

— Но… — начал я.

— Идите и укладывайтесь! — крикнул он, взглянув на часы. — Я зайду за вами ровно через сорок семь минут.

Он больше ничего мне не сказал, и я поторопился домой. Ровно в назначенное время он зашел за мной, и мы отправились на вокзал.

Всю дорогу до Плимута Хаукс рассказывал мне о своей яхте «Дедал».

Он сообщил, что яхта имеет водоизмещение в 1.100 тонн, что она заново отремонтирована и окрашена всего несколько месяцев тому назад и что капитан уже подобрал команду, так что мы сразу же сможем отплыть.

Я нисколько не удивился, узнав, что яхта была снабжена всеми изобретенными им аппаратами, в том числе и прибором для автоматической проверки курса. Капитан просто должен был отмечать путь стрелкой на циферблате, и гениальный механизм регулировал ход яхты сам, без помощи рулевого.

Кроме того, Хаукс успешно использовал силу волн. В нижней части судна были расположены поплавки, поднимавшиеся и опускавшиеся в такт движения волн. Таким образом, собиралось некоторое количество энергии, превращавшейся в электричество, и значительно уменьшалась качка корабля. Между прочим, поплавки были так гениально прикреплены, что дно судна оставалось сухим и, таким образом, они не уменьшали, а увеличивали скорость.

В результате его рассказов мне захотелось поскорее увидеть яхту, но, когда мы вошли на нее, весь мой интерес к ней затмило впечатление, которое на меня произвела лаборатория Хаукса.

Она занимала обширное помещение в центре судна и была снабжена всем необходимым. Полнота оборудования, соединенная с разумной экономией, была прямо удивительная; здесь можно было найти приборы для опытов по физике, химии и биологии, и все приборы были так расположены по лаборатории, что оставались неподвижными в любую погоду. Ничто, как говорил Хаукс, не могло помешать ведению опытов, которыми он намерен был заняться.

На следующее утро мы отплыли из Плимута, к югу, но без заранее определенного направления. Хаукс имел свою гипотезу о скале окраски рыб, вопрос мало исследованный, на всю важность которого для биологии он первый указал, еще в то время, когда его коллеги легкомысленно не придавали ей никакого значения. Теперь он хотел проверить свои теории в теплых водах Средиземного моря; и вместе с тем, говорил Хаукс, он намерен заняться обследованием верхних слоев атмосферы.

* * *

Наше путешествие началось очень удачно, и чудный солнечный свет ласкал нас после неясного мерцания сумрачной английской зимы. Даже Бискайский залив был спокоен. Но на пятый или шестой день, когда мы огибали португальский берег, нам впервые пришлось познакомиться с капризами погоды.

День выдался великолепный, и, позавтракав, я поднялся по обыкновению на капитанский мостик поздороваться с капитаном и первым офицером, Притчардом, высоким смуглым уэльсцем, с глазами и темпераментом поэта. Но только что мы успели обменяться обычными замечаниями о хорошей погоде, в море началось волнение, хотя ни единого признака ветерка не было заметно.

— Удача начинает изменять нам, — сказал я капитану, заметив, что «Дедал» уже подпрыгивает на волнах.

— С запада чем-то попахивает, — ответил он.

Характерное дребезжание отозвало капитана к телефону, соединенному непосредственно с лабораторией Хаукса.

— Да, сэр, — услышал я. — Прямо на запад. Есть, сэр.

Он отдал некоторые распоряжения Притчарду.

— М-р Хаукс велит переменить курс, — сказал он мне.

Кругленький, маленький Хаукс выкатился на дек, подбежал к нам; в его голосе я заметил возбужденные нотки.

— Посмотрите-ка на эту штуку, друг Джонстон, — сказал он, протягивая мне длинную узкую пластинку негатива. — Вы понимаете, что это значит?

— Я даже не знаю, что это за вещь.

— О, тень Ньютона! — воскликнул

он, — это же фотография спектра солнечного света, произведенная сегодня утром, и на ней видна линия гелия, вот эта, в середине, и видите, более сильная, чем обыкновенно. Другими словами, где-то на западе, если не ошибаюсь, в атмосфере скопился гелий в большом количестве. Я хочу это исследовать, если вы ничего не имеете против. В конце-концов, нам некуда особенно торопиться и совершенно безразлично, куда направлять путь…

В этот момент большая волна ударила в борт «Дедала» и сильно покачнула его.

— Странно, неправда ли, — заметил Хаукс, — барометр не падает, ветра нет, а море скандалит.

В самом деле, волнение все усиливалось. Гребни волн поднимались все выше и выше, и яхта прыгала на них, как пробка. А солнце светило безмятежно ярко.

Вдруг капитан обернулся к нам и закричал:

— Сойдите вниз, джентльмены, и покрепче заприте двери! Скорее в каюту! Скорее!

Его тон заставил нас повиноваться без промедления. Прошло несколько минут. Мы продолжали монотонно покачиваться на волнах.

Потом вдруг нам показалось, что мы идем ко дну.

Я успел увидеть огромный водяной вал, обрушившийся сверху. Иллюминаторы каюты были покрыты зеленой кипящей пеной. Затем я увидел, что мы с Хауксом лежим в темноте, плашмя, на полу. Какой-то рычащий звук бил в уши, как рев пушек, и я ощутил всем телом, что яхта бьется и тревожно дрожит.

Постепенно в иллюминаторы опять забрезжил свет, и, поднявшись на ноги, мы услышали, что наверху бегают люди и Притчард выкрикивает слова команды.

Мы выкарабкались из каюты и увидали, что яхта залита водой.

Капитан об'яснил нам, что мы попали прямехонько в центр гигантской волны. Он ее заметил раньше, когда она надвигалась с запада, возвышаясь, точно башня, над поверхностью океана. По его мнению, мы счастливо избежали опасности.

— Я полагаю, — сказал Хаукc, — что волна определенно связана с разрядом газа в атмосфере. Кроме того, утром я уловит интересные звуки. Вы знаете этот метод, мой далекий от науки Джонстон. Исследователь посылает звуковые волны на дно океана и по быстроте их отражения и улавливания приемником определяет глубину.

— Я слышал об этом. Подобные инструменты употребляются при прокладке кабеля.

Он улыбнулся.

— Ну, мои инструменты значительно совершеннее. Сегодня утром я имел возможность установить некоторые движения морского дна, указывающие на значительный под'ем его. Отчасти и поэтому я изменил направление яхты.

— Землетрясение? — спросил я. — Где?

— Где-то далеко на западе. Может быть, в Мексике, а, может быть, где-нибудь в глубине Атлантического океана.

Он заговорил о подводных извержениях, особенно частых в бассейне Атлантики, который, как он говорил, является наименее устойчивым и постоянным в мире; землетрясения здесь бывают настолько сильны, что способны уничтожить целый материк.

Его об'яснения напомнили мне миф о разрушении древнего материка — Атлантиды, и я заговорил об этой легенде. Континент Атлантиды находился на месте, где теперь расстилается гладь Атлантического океана, и атланты правили всем современным им миром, благодаря своим наукам и тайным знаниям. Но страшное землетрясение разрушило материк и погребло его под волнами. На поверхности остались лишь вершины высоких гор Атлантиды, образовавшие Азорские и Канарские острова.

— Но насколько все это правильно, м-р Джонстон? — спросил меня капитан.

Я ответил, что это, конечно, легенда. История о потопе, общая для всех народов древности, вероятно, относится к гибели Атлантиды.

Кроме того, все кельтские племена, происходящие от древнейших насельников Европы, имеют легенды о чудесной стране, лежащей на Западе.

— Бретонцы, — говорил я, — рассказывают о стране Ис, погибшей под волнами. У корнуэльсцев есть легенда об Авалоне и Лионессе, у ирландцев с островов Сент-Брандан и Тир-Начюг — о стране Мечты. Уэльсцы тоже верят в существование потонувшего города в бухте Кардиган. Рыбаки утверждают, что в ясные дни в глубине моря видны затопленные башни с бойницами. Потом они же сохранили воспоминания о стране, называемой Гласселэнд («Хрустальная страна»), погибшей в западном океане…

— Правда, — прервал меня внимательно слушавший Притчард, — я слышал много рассказов о Гласселэнде… Там жил мудрый народ и…

— Ладно, Притчард, — вмешался капитан, — пойдите, займитесь антеннами радио.

— Есть!

И Притчард сбежал с мостика вниз.

Капитан многозначительно постучал себя по лбу.

— Это остатки его сухопутной

жизни, сэр, — сказал он Хауксу. — Он хороший моряк, но временами на него находит странное настроение. Я хотел было на этот раз пригласить другого помощника, но тот был в это время в

Балтийском море, и начальник порта, дядя Притчарда, просил меня за племянника.

— Я ничего не имею против него, капитан, — ответил Хаукс.

— О, да. Он прекрасный моряк, сэр. Но временами его охватывает необ'яснимое волнение…

— Ну, — сказал я, заканчивая беседу, — больше я ничего не знаю об Атлантиде. Конечно, прямых доказательств ее существования нет, но все эти легенды и давно установленное сходство пород животных по обе стороны Атлантического океана, заставляют предполагать, что тут что-то есть.

— Атлантида или нет, — заметил Хаукс, — я все же думаю, что землетрясение произошло в океане. Может быть, случилась подводная революция на вашем погибшем материке.

— Почему вы не запросили береговые сейсмографические станции?

— Я это сделал, мой мудрый друг, но эта нелепая волна попортила наш радио. Ну, я отправляюсь к своим спектрам. Если что-нибудь случится, капитан, известите меня.

* * *

После полудня море совершенно разорилось. Ветер был совсем слабый, и по небу бродили редкие облачка. Закутавшись в клеенчатый плащ, я смотрел с палубы на бушующие волны. Вдруг что-то мелькнуло в воздухе и тяжело шлепнулось на дек. Я обратил на это внимание Притчарда, который проходил мимо, легко балансируя на мокрой палубе.

— Это кольцо похоже на серьги той девушки… девушки моих снов. — меняясь в лице, сказал Притчард.

Это было тело чайки. Очевидно, она умерла от удара о палубу.

— Бедная птичка, — сказал Притчард, беря ее, чтобы выбросить за борт. — Такая погода не для твоих полетов. Ого, что это такое?

Нечто вроде круглого кольца с крючком было продето около клюва чайки. Притчард отцепил его и передал мне.

Металл был до того обесцвечен, что я не мог узнать его, а гравировка была почти стерта.

Рассматривая кольцо, я заметил, что Притчард как-то сразу изменился: его глаза блестели, губы дрожали.

— Оно похоже на серьги той девушки… девушки моих снов.

— Чьи серьги, вы говорите? — спросил я.

Тогда он рассказал мне странную историю. Как я и подозревал, этот уэльский юноша был мечтателем.

С ранней юности его преследовала странная, болезненная навязчивая идея — лицо девушки. В детстве он видел его во сне, различал его в тени холмов и долин, в облаках, в бликах огня, в водовороте волн. Лицо всегда было одинаково, и он мне подробно рассказал о нем. Из его немногих слов я вынес впечатление, что девушка была исключительно красива: смуглая, нежная, гордая красота ее не была красотой англичанки.

Мне было немного неловко выслушивать страстные излияния уэльсца о его воображаемой любви; меня выручил голос капитана, окликнувший Притчарда. Юноша резко прервал рассказ и удалился. Я отнес кольцо Хауксу.

— Что вы думаете об этой штуке? — спросил я.

— Я должен исследовать налет, образовавшийся на нем, — ответил он, рассматривая кольцо в лупу. — Снаружи оно покрыто свеже-кристаллизованной морской солью, но под нею есть какая-то более прочная и старая основа. Посмотрим, что можно сделать.

К вечеру море еще больше разбушевалось, и волны достигли колоссальной высоты. Ни капитан, ни Притчард не оставляли мостика, а мы с Хауксом оставались в лаборатории, потому что передвигаться по яхте было затруднительно. К счастью, в лаборатории оказалась запасная койка, и я на ней устроился.

Проснувшись с первыми лучами солнца, я увидел, что Хаукс стоит около меня с кольцом в руке.

— Я таки узнал, — сказал он, — из чего оно сделано. Сверху был налет соли, под ним следы глубоководного ила, и я имею все основания предполагать, что оно пробыло целые века на дне океана.

Он протянул мне кольцо, вычищенное какой-то кислотой; теперь рисунок был ясно виден. Это была витая раковина Атлантиды.

— Чистое золото, — прибавил он, а затем повалился на свою койку и тотчас же заснул.

* * *

Вторично я проснулся в восемь часов и, заметив, что яхта стоит устойчивее, поспешил выйти на палубу. Море было спокойно, яхта стояла неподвижно, и перед нею, не дальше мили, возвышался маленький островок.

— Где мы находимся? — спросил я капитана.

— Я сам бы очень хотел это знать, сэр, но этого островка нет ни на одной карте.

Я подумал, что этот островок поднялся из воды, как результат сильного подводного землетрясения, все признаки которого мы наблюдали. Я припомнил рассказ пяти рыбаков, обнаруживших остров Догерти в полутора тысячах миль от суши, в южной части Тихого океана: этого острова, кроме них, никто и никогда не увидел.

Я тотчас же отправился просить Хаукса спустить шлюпку, чтобы исследовать остров.

Он очень рассердился, узнав, что уже так поздно, и поспешил наверх. Пересмотрев все карты, они с капитаном пришли к заключению, что остров, действительно, только что появился.

Была спущена электрическая моторная лодка, в которой поместились Хаукс,

Притчард и я, и мы помчались к острову. Темные скалы поднимались из моря, поблескивая на солнце. Мы некоторое время кружили вдоль берега, отыскивая удобное место для высадки.

— Мне кажется, что я знаю это место, — вдруг пробормотал Притчард, — Вход должен быть именно здесь.

Он был очень взволнован.

Юноша карабкался по выступам скалы с такой уверенностью, точно знал их ранее.

Он вдруг резко повернул руль, и мы, обогнув угол скалы, очутились в маленькой бухте; закрепив лодку у скалы, мы вышли на берег. Поверхность острова составляла какая-то черная, твердая порода, обточенная и закругленная постоянным напором волн. В ней было много трещин, в которых держались лужицы воды и толстый слой ила.

— Эта порода не могла сформироваться под водой, — заметил Хаукс, — это стеклянная лава, которая несомненно образовалась под давлением атмосферы на поверхности. Если бы тут вмешалась вода, то строение ее было бы кристаллическим. Вначале она безусловно возвышалась над водой, затем затонула, а теперь вынырнула снова.

— Но почему ее не покрывают растения? — спросил я.

— Потому, что она поднялась из большой глубины. Растения не живут глубже тысячи метров; дальше идет уже ил, остатки которого мы видим в этих трещинах. Я хочу взять образцы его для исследования метаболизма амеб; ведь глубоководный ил скрывает первичные зародыши всех земных форм. Весь остров должен был быть покрыт илом, но вода смыла его, когда остров поднимался.

— Посмотрите-ка, что делает Притчард, — прервал я его.

Юноша карабкался по выступам вокруг скалы с такой уверенностью, точно знал их ранее. Не было ни малейших указаний на то, что этот путь приведет нас к вершине, однако, следуя за ним, мне не раз приходило на ум, что мы идем по остаткам ступеней архаической лестницы, стертой морем.

Мы подвигались за Притчардом все выше и выше, пока не догнали его на краю большой расселины скалы.

— Здесь должен быть мост, — сказал тихо юноша. — Правда же, здесь был прекрасный каменный мост, и на нем всегда стояла стража.

— Верно, — серьезно подтвердил Хауке, — вот и следы его.

И он указал на вырубленные углубления в скале.

— Но как же мы перейдем пропасть? — спросил я.

— Перепрыгнем! — воскликнул Притчард.

Но прыжок был неудачен, он не долетел до другой стороны расселины и упал вниз, хотя так ловко, что тотчас же вскочил на ноги и принялся карабкаться кверху.

— А мы перейдем менее рискованным путем, Джонстон, — сказал Хаукс, — вон там обрушилась скала и, завалив расселину, создала нечто вроде моста.

Мы стали осторожно переходить, при чем я чуть не свалился, потеряв на момент равновесие.

Притчард уже ждал на другой стороне и снова повел нас. Следуя за ним, мы скоро добрались до вершины, заканчивавшейся небольшой площадкой, в центре которой что-то возвышалось.

Притчард бросился туда, мы последовали за ним.

Подойдя ближе, я с удивлением увидел нечто вроде низкой круглой часовни с остроконечной крышей.

Фундаментом ей служила черная скала острова. Стены были сложены из красной стекловидной массы, а коническая крыша была совершенно прозрачная. Стены выглядели удивительно. Это было, без сомнения, произведение рук человеческих и, при том, — искусных каменщиков. Мы с Хауксом исследовали стену. Кирпичи, составлявшие ее, были так чудесно пригнаны друг к другу, что не оставляли щелей, в которые можно было бы воткнуть даже кончик ножа. Стена была точно литая, хотя ее сложили из отдельных кусков.

— Нам придется взорвать ее, чтобы проникнуть внутрь, — сказал я.

— Погодите, погодите, — ответил нетерпеливо Хаукс.

Он пошел вокруг стены и исчез. Поспешив за ним, я нашел его стоящим перед темносиней плитой, похожей на дверь. Ближайшее исследование показало, что дверь была сделана не из того же материала, что и стена. Она напоминала бутылочное стекло, с легкими трещинками на поверхности. Ни ручки, ни рычага, никакого приспособления не было, чтобы отворить или повернуть ее. Темносиний материал гладко прилегал к почве, незаметно переходя в нее, точно припаянный. В средине плиты было углубление, в которое входил человеческий кулак, и из него торчало крошечное острие загнутое книзу, точно повисшая, капля металла.

— Это и есть вход, — сказал Хаукс спокойно, не обращая внимания на волнение Притчарда, который весь дрожал, от напряжения.

— К чему это острие, мистер Хаукс? — спросил я.

— Вы слышали о каплях принца Руперта? — ответил он вопросом.

Я отрицательно покачал головой, и он об'яснил:

— Принц Руперт, насколько мне помнится, сражался за Карла Первого, и капли были одним из его открытий[12]. Они получаются из расплавленного стекла, капающего в холодную воду. Стекло собирается там капельками в дюйм, два длиною. Их особенность состоит в том, что, если надломить острый кончик, весь сосудик лопается и превращается в пыль. Я уверен, что эта странная дверь перед нами сделана именно этим способом из темного стекла, быстро охлажденного, а это острие — своеобразная ручка. Если мы собьем его, вся дверь распылится и откроет вход.

В эту минуту Притчард, о котором мы забыли, оттолкнул нас и, бросившись к двери, схватился за острие.

Мы едва оттащили его, и Хаукc закричал:

— Не делайте глупостей. Если вы неосторожно сорвете его, дверь разлетится и может убить нас. Оставьте его! Я сам займусь этим делом.

Этот окрик отрезвил юношу. Он пришел в себя и последовал за нами.

Отойдя шагов на двадцать, мы остановились, Хаукc вынул револьвер и заявил, что он хочет выстрелом сбить кончик острия. Мы стали под защиту скалы на случай неудачного взрыва.

Первый выстрел не дал результата: хотя Хаукc был прекрасный стрелок, но и цель была крошечная, чуть побольше медного гроша. После второго выстрела последовал взрыв, и весь воздух заблестел от стеклянной пыли. Наконец, пыль улеглась, и мы увидели входное отверстие, точно такого же размера, как исчезнувшая дверь.

Притчард бросился вперед и скрылся в темноте. Мы с Хаукcом, не торопясь, с осторожностью пролезли в темное отверстие.

Мягкий зеленый свет, падавший с прозрачной крыши павильона, позволял видеть окружающее. Мы отошли от входа, и яркие солнечные лучи осветили всю внутренность здания и ослепительно заиграли на каком-то большом предмете, стоявшем на полу и, очевидно, составлявшем тайну этого здания. Это была огромная глыба толстого стекла или хрусталя, около трех метров в длину и полутора метров в ширину и высоту.

Наклонившись над ней, стараясь не загородить солнечного света, я просто онемел от удивления… В центре глыбы, во всю длину ее, лежало человеческое тело.

Материал, из которого состояла глыба, был настолько прозрачен, что, несмотря на достаточную толщину его, мы могли разглядеть мельчайшие подробности.

Притчард повернулся к нам, дико сверкая глазами:

— Я ее нашел! — воскликнул он. — Это она. Девушка моих снов…

* * *

Тело принадлежало очень красивой женщине. Тонкие черты ее лица сохранили выражение гордости. Ее глаза были закрыты, и чудесные длинные ресницы бросали тень на щеки, руки были сложены на груди, и я заметил, что пальцы их были длинные, изящной формы, а ногти розовые, окрашенные хенной[13].

Маленькие ножки были обнажены до колен.

Серебристая повязка с блестящим султаном из перьев поддерживала пряди ее черных волос и открывала круглые золотые серьги в ушах, похожие на кольцо, найденное нами в клюве чайки.

Девушка была облачена в богато затканные пурпурные одежды, застегнутые на груди брошью из зубов какого-то животного, скрепленных золотой проволокой. Ожерелье из драгоценных камней — рубинов и изумрудов — обвивало ее шею.

— Замечательно, — сказал Хаукс, — вероятно, это тело принцессы атлантов, которое сохранилось по сие время благодаря этому оригинальному веществу, обволакивающему тело.

— Она не умерла! — вскричал Притчард. — Смотрите, она открывает глаза… Она улыбается…

Его крик энтузиаста звучал странно после сдержанной суховатой реплики Хаукса.

Действительно, происходило что-то необычайное. Солнечный свет, проникший через отверстие, падал на лицо девушки, и ее ресницы, казалось, трепетали, а губы дрогнули в легкой улыбке.

— Но, Притчард, — сказал я. — Она же умерла много тысяч лет тому назад.

— Она дышит, я вам говорю!.. — кричал он. — Вы же видите, что она жива.

В самом деле, я ясно видел, что ее грудь подымается и опускается, как у спящего человека. Я взглянул на Хаукса и понял, что он тоже видит эти движения. Значит, это не была галлюцинация.

Мы стояли, молча, пораженные, пока сумасшедший Притчард не заявил:

— Мы должны вынуть ее.

Он выхватил из ножен

свой кортик и стал бить им по поверхности хрусталя, заключавшего тело.

Я схватил его за руку.

— Не беспокойтесь,

Джонстон, — сухо сказал Хаукс. — Он не сможет ничего сделать. Хрусталь слишком тверд для такого ножа.

Но я заметил, что он сам пробовал хрусталь маленьким напильником.

Нож уэльсца бесплодно бил в прозрачный саркофаг и вдруг, к моему ужасу, под его ударом отлетел кусочек хрустального орнамента, в форме раковины, и упал на пол. Было ужасно сознавать, что этот безумец может повредить чудесную реликвию исчезнувшей цивилизации. Я хотел помешать ему, но он оттолкнул меня, угрожая ножом и не отходя от саркофага.

— Послушайте, Притчард. — сердито оказал Хаукс. — Пойдемте обратно на яхту за людьми и приспособлениями, чтобы перенести этот саркофаг на корабль. Спрячьте ваш нож и идемте.

Но юноша не обратил внимания на его слова: он видел только девушку. Ее губы улыбались и пальцы вздрагивали…

Мы попробовали оттащить его силой, но он так дико вскрикнул и посмотрел на нас. что мы оставили его в покое.

— Нам ничего не остается делать, как оставить его здесь, а самим итти на яхту. Добром он не уйдет.

Мы выбрались из мавзолея. Обернувшись в последний раз, мы увидели, что Притчард плачет и яростно бьет ножом по хрустальному орнаменту.

Происходило что-то необычайное. Солнечный свет падал на лицо девушки, и ее ресницы, казалось, трепетали, а губы дрогнули… — Она не умерла, — вскричал Притчард. — Она дышит, я вам говорю!..

Мы начали спускаться со скалы. Спуск продолжался значительно дольше, чем под'ем. Без Притчарда мы с трудом находили удобные выступы. Не раз во время спуска я ощущал дрожание скалы и заключил, что землетрясение еще не совсем утихло.

Наконец, мы спустились к подножию скалы и увидели свою лодку, а вдалеке «Дедала».

* * *

Море опять волновалось, когда мы сели в лодку, и чем ближе мы подходили к яхте, тем волны становились выше и грознее. Капитан, перегнувшись через борт, что-то кричал нам. Хаукс сидел за рулем, а я лежал на дне лодки. Услышав крик капитана, мы обернулись и стали смотреть на остров. Яростные волны сильно бились о скалы, бешено крутились вокруг островка и быстро поднимались, как во время прилива.

— Он погиб! Остров снова погружается в пучину!.. — воскликнул капитан.

Было не легко пристать к яхте при бушующем море, но мы все-таки благополучно вскарабкались на дек.

— Где Притчард? — спросил капитан.

Мы рассказали, что юноша отказался возвратиться вместе с нами.

— Он погиб! — воскликнул капитан. — Остров снова погружается в пучину. Поднять лодку на борт! — скомандовал он.

— Не может ли яхта подойти поближе и спустить другую лодку? — спросил Хаукс, — мы должны спасти Притчарда.

— Здесь нам нечего больше делать, джентльмены, — ответил капитан. — Посмотрите сами: ни одна лодка не сможет подойти к острову. Бухта, где вы пристали, уже погрузилась глубоко. Я не смею рисковать яхтой и оставаться здесь дольше. Когда остров уйдет под воду, образуется опасный водоворот, который потянет за собой судно.

— Это правильно, — с грустью сказал Хаукс, — бедный мальчик!

— Я бы спас его, сэр, если бы мог, вы знаете это…

«Дедал» задрожал от пульсации машин, затем сделал поворот и начал скользить прочь. Все увеличивавшиеся волны преследовали его и кидали из стороны в сторону. Минутами ничего не было видно, кроме хлещущих валов, потом, когда мы попали на гребень огромной волны, то увидали, что остров все больше и больше погружается в воду. Последнее, что мы могли различить в бинокли, был краешек темной скалы, через который с бешеной силой перекатывались ревущие волны. Солнце, точно издеваясь над яростью волн, медленно опускалось за горизонт…

* * *

К утру море стало утихать, и мы повернули обратно, мчась на всех парах, в надежде на невозможное. Но от острова не осталось и следа. Бездна, поднявшая его из океанских недр, снова пожрала его, и бедный Притчард погиб вместе с ним.

Я представлял его себе в мавзолее, у хрустального саркофага, в то время, как волны, жадно лизавшие скалы, ползли все выше и выше… Я содрогнулся, подумав, что был момент, когда океан достиг вершины скалы и обрушился на мавзолей; тогда Притчард, вероятно, пришел в себя и понял, что спасения нет.

Хаукс не выходил из лаборатории всю эту страшную ночь. Я спустился вниз сообщить ему печальную новость и нашел его бодрствующим среди приборов и инструментов.

— Я нашел решение этой загадки, — сказал он. — Теперь я знаю, почему нам казалось, что девушка оживает, когда мы вошли. Я подобрал кусок хрусталя, отбитый Притчардом от саркофага, и испробовал его оптические свойства, хотя до сих пор не знаю, из чего он сделан. Вы видите там статуэтку Венеры? — Он показал мне статуэтку в нише. — Возьмите хрусталь, крепко зажмите его в руке и смотрите сквозь него.

Я приложил прозрачный кусочек к глазу и повернулся к статуэтке. Венера двигалась, жила. Мраморное тело дышало, и я машинально опустил кристалл, чтобы убедиться, что я не грежу.

— Понимаете, — сказал Хаукс, — это некоторого рода научная сила, «магия», если хотите, известная атлантам. Девушка, я полагаю, была дочерью царя, и, когда она умерла, ее тело набальзамировали, каким-то образом запрятали в хрустальную глыбу и запечатали в мавзолее. Они, конечно, знали, что рано или поздно кто-нибудь откроет дверь. Может быть, это была часть церемонии, придуманной жрецами для того, чтобы убедить окружающих в бессмертии царей.

— Но я не понимаю, как это происходит…

— Очень просто, Джонстон. Это вещество при абсолютной прозрачности обладает замечательным свойством: его способность преломлять световые лучи значительно изменяется при нагревании. Я думаю, что выражаюсь ясно и употребляю самые простые слова. Результат же таков, что, несмотря на устойчивую температуру, вещи, видимые сквозь него, кажутся ожившими, колеблющимися, как это бывает во время жары, — и по той же причине. А перемена температуры происходила благодаря теплоте ваших рук и дыхания, когда вы смотрели на Венеру и, так сказать, подогревали кристалл. Без сомнения, в мавзолее тот же эффект достигался искусным расположением отражающих плоскостей.

— Понимаю, — сказал я. — Значит, с солнечными лучами и теплым воздухом, ворвавшимся внутрь, нам казалось, что девушка дышит и улыбается.

— Разумеется.

— Но почему Притчарду остров оказался знакомым? Как мог он инстинктивно найти ближайший путь к вершине?

— Нашел ли? Или ему это только казалось? Уэльсцы, как вы знаете, неисправимые романтики, а Притчард, насколько я могу судить по отзывам капитана, был более, чем типичный уэльсец. Нечему, в сущности, удивляться, что скалы ему показались якобы знакомыми. Он с детства привык к горам Уэльса, и его зоркий глаз горца и моряка мгновенно устанавливал удобнейшие места для под'ема, гораздо быстрее, чем мы с вами.

— Ну, а помните его предчувствие, что близко находится бухта, где мы сможем удобно пристать?

— Он был опытный моряк и по журчанию воды вокруг скалы бессознательно определил присутствие бухты, — нетерпеливо отозвался Хаукс.

— Да, но вы забыли его видения лица девушки, которую он тотчас же узнал в принцессе атлантов?

Хаукс провел рукой по рыжим волосам.

— Вы неисправимы, Джонстон, и можете сочинить недурной рассказ без достаточной проверки фактов. Притчарда преследовало лицо девушки, и вы полагаете, что это превосходный материал для психолога. Гм… Вы думаете, что он ее узнал, и бедный юноша тоже так думал, — но я совершенно в этом не уверен. Если бы он раньше подробно описал ее, и мы нашли бы, что все в ней совершенно соответствует описанию, тогда я мог бы согласиться с вашей точкой зрения. Но он ничего подобного не сделал: его описание было таким туманным и общим. Он увидел лежащее тело и мгновенно в лице принцессы нашел сходство с чертами лица девушки из своих сновидений. Только и всего.

Мне оставалось лишь согласиться с ним.

— Нет, друг мой, — продолжал он, — оставьте переселение душ, ясновидение и прочие фокусы этого рода беллетристам и рассказчикам, которые могут извлечь из этого кое-какие доходы, а я удовольствуюсь своими скромными, но научными методами. Они, во всяком случае, конкретны и разумны. Возьмите, например, отражательную способность этого кусочка хрустальной глыбы…

И Хаукс, повернувшись к столу, углубился в исследование единственного вещественного доказательства нашего пребывания на погибшем острове.

Чемодан со змеями.

Рассказ С. Муромского.

На своей последней лекции, перед самым роспуском на летние каникулы, профессор Н-ского университета сделал студентам весьма интересное предложение: наловить в течение предстоящего летнего сезона тысячу ядовитых змей (гадюк) и представить их ему в живом виде по цене 7 р. 50 к. каждая.

Прикинув в голове общую сумму всего улова, целые десятки студентов дали без промедления свое согласие, представляя себе это занятие, как веселое и интересное препровождение времени, за которое, к тому же, предлагалось такое вознаграждение, какое бедному пролетарскому студенту и во сне не могло присниться.

Одним из решивших выполнить это далеко не легкое и весьма опасное предложение был студент первого курса Каменецкий, и через несколько дней скорый поезд сладко убаюкивал его на полке пассажирского вагона, унося в дебри Пензенской губернии, на глухую железнодорожную станцию, где широкая Сура пробивает себе дорогу среди чащи сосновых лесов.

Отдохнув от дороги, Каменецкий принялся за исследование местности.

Был жаркий июньский день, когда, пробираясь сквозь чащу цветущей черемухи, он неожиданно наткнулся на блестящую черную гадюку, которая мирно расположилась на полусгнившем пне и грелась на солнце. Увидев человека, она быстро соскользнула на траву и бросилась наутек. Но если гадюка легко может удрать от ежа, то не так-то легко удрать от студента. Он мигом нагнал ее, прижал к земле раздвоенной на конце палкой и, подставив мешок, намеревался втолкнуть ее внутрь. Упрямое существо шипело, извивалось и выражало явное нежелание очутиться внутри мешка. Тогда студент без церемонии наступил на змею сапогом, и, когда ее ядовитые зубы яростно скользили по гладкой коже, не будучи в состоянии прокусить ее, ему удалось при помощи удачного движения палки впихнуть ее во внутренность мешка.

Это полнейшее равнодушие, выказанное студентом по отношению к змее, многим может показаться странным, но ему приходилось встречаться со змеями весьма часто, и он привык к ним так же, как химик ко взрывчатым веществам или микробиолог — к вирулентным микробам.

Завязав мешочек веревкой, студент отправился на дальнейшие поиски, но, проблуждав бесполезно несколько часов, он решил возвратиться домой. Вытряхнув змею без особого труда в другой мешочек, он спрятал его в укромном месте в лесу и, переплыв через довольно глубокое озеро, скоро добрался до своего жилища.

Вся следующая неделя его скитаний по джунглям! широкой Суры не дала никаких положительных результатов, а потому он решил от'ехать верст на десять к востоку, на небольшой раз'езд, лесистые окрестности которого, по рассказам охотников, изобиловали всевозможными видами животных, в том, числе и змеями.

Забрав все необходимые предметы и небольшой запас провизии, он сел на товарный поезд, но, не доезжая до намеченного полустанка нескольких верст, был захвачен кондукторами, которые намеревались притянуть его к ответственности, так как езда на товарных поездах запрещена. Но выполнить свое намерение им все же не удалось, ибо студент, улучив минутку, когда поезд замедлил ход, быстро соскочил с тормоза, оставив изумленных кондукторов извергать по своему адресу бесчисленные потоки первосортных ругательств.

Спустившись под откос железнодорожной линии, студент очутился на опушке громадного леса и, не теряя ни минуты, углубился в его чащу. Это был лес совершенно без всяких следов человеческих ног, с громадными лесными болотами, в которых водилось много диких уток, с зыбкими топями, поросшими красноватым мхом, и населенный множеством зайцев и бекасов.

После нескольких часов скитаний по лесным трущобам студент вышел на широкую поляну. Вся поляна была покрыта крупной спелой земляникой. Утомленный от долгой ходьбы студент опустился на землю и усердно принялся за истребление ягод. Он так увлекся этим приятным занятием, что совершенно не заметил, как трава перед ним зашевелилась и из нее послышалось угрожающее шипенье. Лишь когда черная головка с неподвижными блестящими глазами очутилась почти у самого его носа, он вдруг очнулся и в ужасе быстро отпрянул назад.

Оправившись от неожиданности, он перешел к нападению, и через несколько минут злобно шипевшая гадюка лежала уже на дне мешка.

Ему повезло: в этот день были пойманы еще две гадюки. Эта удача зародила у студента надежду на успех, но все же, подсчитав среднее количество змей, которое можно было бы поймать таким способом, он нашел его равным сотне, и это ему показалось слишком малым. Однако, выхода из этого никакого не было, и волей-неволей ему пришлось с этим смириться.

Между тем, день клонился к концу, и солнце уже спряталось за верхушками деревьев. Студент решил закончить свои скитания по лесу, а потому, отыскав заглохшую тропинку, направился по ней, как ему казалось, к опушке леса. Таким образом он прошел около часу и, наконец, вышел к болоту, поросшему густым камышом. Стаи диких уток с шумом взметнулись при его появлении и вскоре скрылись во мгле наступающих сумерек. За болотом темнела сплошная стена сосен, и на опушку не было никакого намека.

Студент понял, что пошел не по тому направлению, но сильная усталость и жажда заставили его отказаться от разыскивания пути, хотя ночевка в лесу и казалась ему весьма непривлекательной, так как он не имел с собой никакой одежды, чтобы укрыться на ночь, а между тем от болота поднимался густой и холодный туман; кроме того, в лесу могли оказаться волки.

Утолив свою жажду затхлой болотной водой, он внезапно почувствовал сильный голод и с удовольствием вспомнил о захваченной им с собой провизии. Повесив мешок со змеями на дерево и разведя, костер, чтобы разогнать немного стаи назойливых комаров, он с аппетитом принялся за ужин. Покончив с этим занятием, он набрал для поддержания огня кучу хвороста и, расположившись поближе к костру, погрузился в приятную дремоту. Сухие сосновые ветви ярко пылали и с треском отбрасывали от себя кучи искр. Над темными вершинами деревьев сверкали звезды. Было тихо; лишь жуткие крики ночных птиц нарушали по временам молчание ночи.

Сколько таким образом прошло времени, сказать трудно, но вдруг задремавший студент неожиданно вздрогнул и очнулся: ему почудился странный подозрительный шорох, и с некоторым беспокойством он бросил взгляд вокруг.

То, что он увидел около себя, заставило его содрогнуться всем телом: вокруг догорающих остатков костра, при голубом сиянии только что взошедшей луны, с тихим шелестом двигались десятки блестящих черных лент. В диком ужасе человек внезапно сорвался с места, и куча хвороста с шумом обрушилась на землю. Как безумный, он бросился к дереву и во время своего бега чувствовал, как ноги его ступали на что-то извивающееся и скользкое: это были змеи…

Судорожно вскарабкавшись на дерево, он увидел, что находится в безопасности, и облегченно вздохнул. Только теперь он был в состоянии понять все происшедшее: очевидно, в этой местности водилась масса змей, и вот теперь, привлеченные ярким светом, они собрались вокруг костра. О том, чтобы их ловить, не могло быть и речи, потому что при слабом лунном свете можно было легко оказаться укушенным, и потому студент решил подождать до утра. Он уже успел совершенно прийти в себя и, глядя вниз на черные, блестящие змеиные тела, с улыбкой думал о пережитых ужасах и своем позорном бегстве.

Между тем короткая летняя ночь приближалась к концу, и восток уже начал покрываться розоватым утренним блеском. Через некоторое время совершенно рассвело, и студент спрыгнул с дерева и приступил к своему опасному занятию. Это была жуткая картина, когда испуганные гады с шипеньем ползли в разные стороны.

Массовое бегство гадюк принудило студента работать с лихорадочной поспешностью, и за этот день ему удалось изловить двадцать шесть змей. Это был поистине необыкновенный успех.

Но, несмотря на это, Каменецкому на этот раз не захотелось подвергаться ночному нападению змей, и потому, припрятав свою страшную добычу в чаще болотного камыша, он, не дожидаясь вечера, принялся за поиски дороги, и, когда над лесом спустились вечерние сумерки, он был уже на опушке.

Работа в дальнейшем пошла очень хорошо, и за все лето студенту удалось поймать около трехсот великолепных экземпляров гадюк. Но, как известно, гадюки в неволе не принимают никакой пищи, и потому несколько десятков раньше пойманных змей погибли от голода, некоторое количество было затеряно в лесу, так как места, где они были спрятаны, не были замечены, и их впоследствии не удалось найти, а потому количество змей уменьшилось до ста сорока семи штук.

Вокруг догорающих остатков костра с тихим шелестом двигались десятки блестящих черных лент.

Сознавая всю опасность, которая угрожает окружающим в случае бегства хотя бы одной гадюки, студент принял самые серьезные меры предосторожности: он приобрел несколько прочных кожаных мешков, проделал в них едва заметные отверстия для прохождения воздуха и, поместив туда всех змей, уложил их в два кожаных чемодана, в один из которых поместил всего лишь двадцать штук. Оба чемодана, не имевшие, кроме замочных скважин, совершенно никаких отверстий, были заперты им на замок.

Когда эта основательная упаковка была закончена и наступило время от'езда в университет, студент взял билет на скорый поезд и, поместив один из чемоданов под лавку, забрался с другим на полку вагона. Под стук быстро мчавшегося поезда он вскоре погрузился в глубокий сон.

* * *

Ночью он был разбужен оживленными голосами пассажиров. Внимательно прислушавшись, он понял, что в вагоне произошла кража.

— …Проснулась, а оба мои чемодана прорезаны, и все вещи вытащены… — плаксиво говорила какая-то женщина, помещавшаяся под полкою студента.

— Задержать бы всех надо, которые здесь вылезли… — вторил чей-то сердитый голос.

Студент свесил голову и стал прислушиваться.

И вдруг… он вздрогнул, как от электрического тока… Лицо его побелело, как полотно, и неподвижно застывшие глаза наполнились животным страхом: в полумраке плохо освещенного вагона, в тени лавок и нагроможденных корзинок, он увидел длинную, черную, ползущую полосу… Ему даже послышалось шипенье, хотя в вагоне было шумно от споривших голосов.

«Не может быть… Я, вероятно, брежу…», подумал было студент, но тотчас же снова был об'ят ужасом: из-под лавки потянулись еще две такие же полосы и медленно поползли под другую лавку. Потом еще… и еще.

Сомненья быть не могло: это выползли змеи…

Потеряв способность двигаться, он ждал, что будет дальше…

А из-под лавки ползли новые полосы…

«Сейчас случится… случится…», пронеслось в его мозгу, и в безумном ужасе он сорвался с полки, с грохотом свалился на пол и… проснулся.

Был теплый осенний день, и в глаза ему светило солнце. Все его тело ныло от боли, но он как будто не замечал этого и странными, блуждающими глазами смотрел по сторонам. Над ним наклонился кто-то из пассажиров, он ощутил на своих губах прикосновение стакана и с жадностью начал пить воду. Постепенно он стал приходить в себя и, все еще недоумевая, робко обратился к окружающим с вопросом:

— Скажите… э-э-э… ночью здесь… того… произошло что-то?

— Как же! как же… весьма скандальная история; обокрали одну даму. Представьте, у нее вырезали…

— Ну да, я знаю… Ну, а еще чего-нибудь… вроде там… э-э-э того… какие-нибудь змеи и прочее…

— Змеи?.. — удивились пассажиры и с недоумением переглянулись. — Вы, молодой человек, повидимому, очень сильно ушиблись… Вам следовало бы… поспать немного…

— Да, значит, этого не было… вы говорите… — с облегчением произнес студент и, с трудом приподнявшись, он робко заглянул под лавку, все еще боясь увидеть свой чемодан с прорезанным ворами отверстием.

Но чемодана вовсе не было: он был украден…

* * *

У приехавшего в Н-ск студента оказалось небольшое нервное расстройство, и он пролежал в постели две недели, во время которых тяжелый кошмар в вагоне представлялся ему с мучительной ясностью.

Несколько оправившись от болезни, он первый раз пошел на лекции, которые начались уже две недели тому назад. Затем, на другой день, захватив уцелевший небольшой чемодан, он отправился к профессору:

— Видите ли, профессор, по независящим от меня обстоятельствам я смог привезти вам лишь самое незначительное количество змей…

На лице профессора изобразилось приятное удивление.

— Вы привезли мне змей?.. Живых змей?.. А нуте-ка дайте взглянуть…

Студент открыл чемодан и развязал кожаный мешок, в котором слышалось сердитое шипение.

— Здесь двадцать штук. У меня было гораздо больше, но…

— Двадцать штук?!. — переспросил удивленный профессор. — Это очень хорошо… Представьте, я этого не ожидал… Никто не привез мне ни одной змеи. Вы один единственный человек… Спасибо, спасибо.

«Так вот оно что!», — подумал студент, до сих пор никак не могший об'яснить себе радости профессора, так как предполагал, что другие привезли сотни.

Получив свои 150 рублей, студент зашел пообедать, выпил кружку пива и отправился на лекцию.

«Жаль, крайне жаль, что украли большой чемодан, — думал он дорогой, — полтораста змей — это больше тысячи рублей…»

Но, вспомнив о происшествии в вагоне, он махнул рукой: «Ну, да чорт с ними. Во всяком случае, вору это будет на пользу: отучится воровать…»

Пятый лось.

В Квебеке, провинции Канады, среди девственных лесов, тянущихся вдоль рек св. Лаврентия и Оттава, водится еще много крупного зверя. Среди квебекских жителей славится своим метким глазом охотница Эдна Гетт, которая по своей охотничьей тренировке превосходит многих мужчин. На фотографии мы видим эту отважную охотницу с ее очередной добычей — пятым лосем, из убитых в течение одного года. Этому рекорду завидуют даже мужчины, охотники Квебека: никто из них не может похвастаться такой удачной добычей крупного зверя.

От приключения к приключению.

К 10-летию со дня смерти Джэка Лондона.

Краткая автобиография.

Десять лет назад, 22 ноября 1916 года, умер знаменитый американский писатель, в свое время сумевший необычайно быстро добиться огромной известности и популярности не только у себя на родине, но и во всем мире.

Хотя книги Джэка Лондона начали появляться в Америке с 1900 г., но известность его только к 1905–1906 г.г. перекочевала за океан, и лишь незадолго перед мировой войной началось всеобщее увлечение его произведениями.

Жизнь Джэка Лондона, богатая приключениями и переживаниями, сама по себе целая повесть. Мы приводим здесь его краткую автобиографию, написанную за несколько лет до смерти.

__________

Родился я в Сан-Франциско в 1876 г. В пятнадцать лет я уже был мужчиной, и, если у меня бывало несколько лишних центов, я их тратил на пиво, а не на сладости, так как я считал, что покупать себе пиво более «мужественно». Теперь, когда мне больше тридцати, я ищу ту молодость, те мальчишеские годы, которых у меня никогда не было, и я теперь менее серьезен, чем был когда-либо прежде. И, кажется, я найду эту утраченную молодость.

Первое, что я начал в жизни сознательно воспринимать, — это ответственность и обязанности. Я не помню, чтобы когда-либо кто-нибудь учил меня читать и писать, — к пяти годам я уже читал и писал. Помнится, что первая школа, которую я посещал, была в Аламеде. Но это длилось недолго: родители увезли меня на ферму, где разводили скот, и уже с восьми лет я сделался настоящим ковбоем.

Вторая школа, которую я посещал и где я пытался кое-чему научиться, находилась в Сан-Мате и была довольно-таки нелепым заведением.

Все мы, ученики, помещались в одной комнате, и класс от класса отличались только тем, что были рассажены за отдельными партами.

Бывали дни, когда мы совсем не занимались, так как учитель наш очень часто напивался мертвецки-пьяным, и в таких случаях, обыкновенно, один из старших учеников колотил его немилосердно. Чтобы не оставаться в долгу и не нарушать равновесия, учитель тогда колотил нас, младших, и по этому можно себе представить, какая это была школа…

Никто из моих близких никогда не проявлял никаких литературных наклонностей или вкусов, если не считать, что мой прадед, родом из Уэльса, был окружным писарем…

В те времена единственной пищей для чтения служили мне дешевые романы, которые я брал у рабочих, и газеты, в которых прислуга упивалась приключениями бедных, но добродетельных продавщиц столичных магазинов.

Благодаря такому подбору литературы, естественно, взгляды мои на жизнь установились весьма условные, но, так как я рос очень одиноким, я читал все, что попадалось под руку. Я долго находился под впечатлением романа Уйда «Сигна», который я периодически перечитывал в течение двух лет. До зрелых лет я так и не узнал конца романа, так как в моем экземпляре не хватало последних глав, и я продолжал вместе с героем и подобно ему оставаться в неведении, как поступит с ним, в конце-концов, судьба.

Если не ошибаюсь, «Сигна» начинается словами: «Это был всего на всего маленький мальчик», — а тем не менее он мечтал сделаться великим музыкантом, у ног которого будет лежать вся Европа. Я тоже был всего лишь маленьким мальчиком, — почему бы и мне не стать тем, чем мечтал сделаться «Сигна»?!..

Жизнь на калифорнской ферме еще тогда мне казалась самым скучным существованием, какое можно себе представить, и я только о том и мечтал, как бы удрать и посмотреть мир. Даже тогда что-то внутри меня нашептывало и толкало на другую жизнь, и, хотя окружающие меня условия были далеко не прекрасны, я с детства стремился к красивому…

Мне еще не было одиннадцати лет, когда я покинул ферму и переехал в Оклэнд, где я проводил почти все свое время в «Бесплатной Публичной Библиотеке», жадно читая все, что попадалось под руку. Благодаря полному отсутствию моциона и движения, — я целыми днями не выходил из библиотеки, — у меня стало развиваться нечто вроде предварительных стадий пляски св. Витта.

По мере того, как я начинал узнавать мир, одно за другим быстро стали приходить разочарования. В то время я зарабатывал себе средства к существованию торговлей газетами на улицах, потом поступил на жестяную фабрику и с тех пор до шестнадцати лет я переменил тысячу и одно различных занятий, — работа и школа, школа и работа. Так пробегали дни и годы.

Затем меня охватила страсть к приключениям, и я ушел из дому. Не убежал, а просто ушел… пошел в гавань и примкнул к компании так называемых «устричных пиратов», занимавшихся ловлей устриц без разрешения. Теперь уже прошли дни этих устричных пиратов, но, если бы я тогда попался во всех своих проступках, связанных с нарушением закона о ловле устриц, меня присудили бы в общей сложности не менее, чем к пятистам годам тюремного заключения.

Потом я поступил матросом на шхуну, пробовал также свои силы в качестве рыбака. Как это ни странно, но следующее мое занятие было — служба в «рыболовной полиции», которой было поручено задержание всех нарушителей законов о рыбной ловле.

Через некоторое время я опять записался в матросы, отправился к японским берегам на ловлю тюленей и попал даже в Берингов пролив. После семи месяцев охоты за тюленями я снова вернулся в Калифорнию и то нанимался чернорабочим нагружать пароходы углем, то просто таскал в гавань всякие товары, затем поступил на джутовую фабрику, где и работал с шести утра до семи вечера.

В мои случайные и редкие школьные годы я писал обычные классные сочинения, которые заслуживали обычные похвалы, а когда я работал на джутовой фабрике, я иногда делал кое-какие попытки писать серьезно. Работа на фабрике отнимала у меня тринадцать часов в день, и, будучи нрава веселого, свободное время я пытался использовать как можно беспечнее, так что для писания оставалось мало времени.

Но вот как-то сан-францисская газета «Призыв» об'явила конкурс на статью описательного характера. Моя мать стала убеждать меня попробовать свои силы и постараться получить премию. И я сел писать, избрав темой: «Тайфун у Японских берегов». Усталый, сонный, зная, что мне придется быть на ногах уже в половине шестого, я начал писать в полночь и писал без передышки, пока не написал двух тысяч слов, — максимальное количество, определенное условиями конкурса, — и не только не исчерпал своей темы, но не разработал ее и до средины. На следующую ночь при тех же условиях я снова сел писать и прибавил еще две тысячи слов, кончив статью. Третью же ночь я потратил на вычеркивание лишних двух тысяч слов, чтобы удовлетворить условиям конкурса. В результате я получил первую премию; вторая и третья достались студентам Станфордского и Берклейского университетов.

Успех, достигнутый мною на конкурсе «Призыва», невольно заставил меня серьезно подумать о писательской деятельности, но кровь моя была еще слишком горяча для усидчивой работы, и я, в сущности, пока воздерживался от литературы, если не считать двух-трех попыток написать для того же «Призыва» какие-то злободневные статьи, которые редакция не преминула тотчас же отвергнуть.

Я исходил пешком все штаты Америки, от Калифорнии до Бостона, вверх и вниз, и вернулся к Тихому океану через Канаду. Я находился под сильным впечатлением достоинства и благородства труда и выработал такое евангелие труда, перед которым евангельские гимны бледнеют. «Труд — это все. Это — очищение и спасение», — думал я. Вы себе представить не можете, как в те годы гордился я хорошо и добросовестно исполненной работой за день.

С огромных, открытых пространств запада, где человек был редок и где работа гонялась за работником, искала его, я пошел в перегруженные рабочие центры восточных штатов, где люди все были какими-то маленькими картофелинками, и, высунув языки, целыми днями бегали в поисках работы.

И я начал смотреть на жизнь с новой и совершенно иной точки зрения. Я поклялся, что никогда больше не стану заниматься физическим трудом, если только меня не принудит к этому крайняя нужда, и с тех пор я только и делал, что всячески избегал физического труда.

На девятнадцатом году жизни я вернулся в Оклэнд и поступил в «Высшую среднюю школу», в которой издавался обычный школьный журнальчик. Я писал для него рассказы или, вернее, маленькие воспоминания о моих морских впечатлениях и описания моих странствований пешком. В этой школе я оставался ровно год. зарабатывая себе стредства к существованию исполнением обязанностей швейцара; но напряженная работа оказалась мне не по силам, и я бросил ее.

Бросив «Высшую среднюю школу», я в три месяца, без всякой посторонней помощи, прошел оставшийся мне трехгодичный курс для получения права на поступление в Калифорнийский университет, в который я и попал.

Мне страшна хотелось получить университетское образование, и, пока я был студентом, я зарабатывал себе средства работой в прачечной и пером. Но опять силы мои не выдержали, и я бросил университет, не кончив его.

Я продолжал работать в прачечной, гладя сорочки и т. п., и в свободное время писал. Потом бросил прачечную и стал только писать; и жить; и опять мечтать.

После трехмесячного опыта я бросил писание, решив, что в писатели я не гожусь, и уехал в Клондайк в поисках за золотом. И на Клондайке я, наконец, нашел себя.

Когда я был в Клондайке, умер отец, и бремя семьи пало на мои плечи. В Калифорнии тогда времена были скверные, и я нигде не мог найти работы. Подыскивая какое-нибудь занятие, я написал «Вниз по реке», но оно не было принято.

Послав это произведение в редакцию, в ожидании ответа я написал большой роман для агентства, поставлявшего в газеты фельетонные романы, но и он был отвергнут. И вот так, в ожидании очередного отказа, я все писал и писал.

Наконец, какой-то калифорнийский журнальчик взял один мой рассказ и заплатил мне за него пять долларов. Вскоре после этого редактор «Черной Кошки» предложил мне сорок долларов за рассказ. Затем счастье улыбнулось мне, и я понял, что мне не придется таскать на своей спине кули с углем, чтобы заработать кусок хлеба, хотя я когда-то таскал их и, если понадобится, опять буду таскать.

Моя первая книга была издана в 1900 году («Сын волка»),

Я мог бы заработать газетной работой гораздо больше денег, чем зарабатывал; но у меня было достаточно здравого смысла, чтобы не сделаться рабом этой человекоубийственной машины, так как таковой я считаю газету для молодого писателя, еще формирующегося. И только, когда я крепко встал на ноги, как беллетрист, я начал писать для газет.

Я верю в регулярную работу и никогда не дожидаюсь вдохновения. По темпераменту я не только беспечен и беспорядочен, но еще и меланхолик: но я сумел все это в себе побороть. Дисциплина, привитая мне в матросские годы, пустила глубокие корни. Может быть, годами, проведенными на море, об'ясняется также и то, что я сравнительно мало сплю: всего на всего пять с половиной часов в день; и я теперь никогда не «полуночествую».

Я очень люблю спорт и с наслаждением занимаюсь боксом, фехтованием, плаванием, верховой ездой, парусным спортом и даже пусканием змеев. Хотя я по натуре горожанин, но я предпочитаю скорее жить близко к городу, чем в нем самом. Впрочем, лучшая, единственно естественная жизнь, конечно, жизнь среди природы…

Джэк Лондон — устричный пират.

Отцу Джэка часто не везло; всякое дело, за которое он принимался, кончалось неудачей. Тогда взоры семьи обращались на подростающего Джэка.

Порасспросили двух-трех знакомых, и один из них предложил Джону Лондону подыскать для Джэка подходящую работу. И, действительно, через несколько дней он пришел к Джону, долго с ним беседовал, а вечером Джон об'явил сыну, что тот должен поступить на жестяную фабрику; там он будет зарабатывать по одному доллару в день и этим поможет нуждающейся семье.

На другой день Джэка разбудили в половине пятого и снарядили на фабрику. И с этого дня, каждое утро, в половине пятого, когда еще так хотелось спать, когда еще не отдохнуло тело после вчерашней работы, Джэка будили, и он должен был вскакивать с кровати и быстро одеваться. Умывшись холодной водой, он мигом выпивал стакан чая и спешил на фабрику, чтобы к семи часам стоять уже у станка.

Первое время жизнь на фабрике увлекла его. Он с любопытством осматривал быстро движущиеся колеса, валы, ремни и резальные машины, которые в одно мгновенье превращали огромные металлические желтые и белые ленты в ряд тонких полосок. Из этих полосок затем делали коробки. Он видел, как четко и равномерно работают все машины. Он понял вместе с тем, как жестоко расправляются эти машины с теми, кто бывает к ним невнимателен, кто хоть на одну минуту заглядится в сторону и пустит руку, лежащую на металлическом листе, вдоль движущейся площадки станка.

Ему нравились и равномерный ход всей фабрики, и блестящие и чистые машины, стройные дымящиеся трубы; двор, полный рабочих в запачканных синих блузах; рабочие мерно шагают за вагонетками, весело стучат молотками по железным листам…

Однако, с каждым днем Джэка все больше и больше нагружали работой, и, наконец, оказалось, что у него нет уже ни одной свободной минуты. Он стоял у станка и проделывал ряд однообразных движений: вынимал и вставлял желтые металлические листы в зубцы неутомимой машины. К концу работы невыносимо болели спина и руки. Ноги тяжелели, а глаза слипались от усталости.

Жестяная фабрика выжимала все силы из молодого неокрепшего Джэка, заставляя его работать не менее десяти часов подряд ежедневно в продолжение долгих месяцев. Если прибавить к этому времени обеденный час, ходьбу на работу и обратно домой, утреннее вставание, одевание и завтрак, вечернюю еду, раздевание и сон, то станет очевидным, что не оставалось ни одной свободной минуты ни для книг, ни для развлечений.

«Неужели весь смысл жизни в том, чтоб быть рабочим скотом? Ведь ни одна лошадь в Оклэнде не работает столько, сколько я», — думал Джэк.

Переутомленный, измученный тяжелым трудом, Джэк решил во что бы то ни стало найти заработок полегче. Он был в таком отчаянии, до того довели его невыносимые условия работы, в которые поставили его хозяева жестяной фабрики, что он готов был на любое дело.

Он давно слышал уже про устричных пиратов и знал некоторых из них. Бухта Сан-Франциско — большая, широкая бухта. Она полна рыбой и устрицами. По ней постоянно снует множество рыбачьих судов и лодок.

Пираты носились на своих шлюпках по заливу Сан-Франциско и грабили отмели и сети рыбаков. На берегу они часто отбивались от обозленных и ограбленных людей, боролись с полицейскими, ловившими их, а утром, на рынке, продавали добычу разносчикам и владельцам ресторанов за цену, более низкую, чем у рыбаков. По закону устричное пиратство каралось тюрьмой. Но тюрьма уже не страшила Джэка. Ведь на жестяной фабрике тяжелей, чем в тюрьме. И он решил сделаться одним из устричных пиратов.

Ему надо было только достать немного денег, чтобы купить шлюп. Но где достать деньги? Кроме родных, был у него еще только один близкий человек: это чернокожая Мэмми Дженни, его бывшая кормилица. К ней-то и направился Джэк. Добрая негритянка дала ему денег из своих небольших сбережений. Теперь настала пора действовать. Джэк знал, что один из устричных пиратов, француз Франк, желает продать свой шлюп «Рэзль-Дэзль», стоявший у устья реки Оклэнд, возле большого моста. Джэк направился к нему, и Франк согласился продать свой шлюп, хотя не сразу.

Устричный пират, по прозвищу Паук Хилей, согласился плавать с Джэком в качестве матроса и повара. Джэк же предполагал работать на палубе. Они достанут провизию и воду, с утра поднимут грот и выступят из устья реки Оклэнд с первым дуновением ветра. Затем они пойдут по заливу к Спаржевым островам, где бросят якорь недалеко от берега. Наконец, мечта Джэка осуществится; он проведет ночь в море. С этих пор он будет проводить день и ночь на воде!..

И Джэк, действительно, стал настоящим устричным пиратом. То, что трудолюбивые рыбаки добывали тяжелым трудом, Джэк и его помощник безжалостно забирали и продавали торговцам и владельцам ресторанов. Устричные пираты прониклись уважением к своему новому товарищу. Джэк удивлял всех: он привозил на «Рэзль-Дэзль» большее количество устриц, чем привозили все остальные пираты.

Стоянка устричных пиратов находилась у Спаржевых островов, но случалось, что пираты забирались еще дальше — к Нижнему Заливу, где и устраивали налеты на устричные отмели. И тогда только один Джэк успевал возвращаться на рассвете к месту постоянной стоянки. Своей отвагой и щедростью Джэк заслужил прозвище «Принца Устричных Пиратов», которым он очень гордился.

Слава его росла. Француз Франк вступил в борьбу с ним, как с сильным конкурентом. Он даже пытался однажды потопить его судно. Но Джэк, стоя на палубе «Рэзль-Дэзль», во время успел вскинуть к плечу ружье со взведенным курком. Он бы убил Франка, но француз во-время дал задний ход и ушел.

Джэк уже познакомился с несколькими сотнями миль водных путей, с городами и рыбачьими поселками, мелькавшими на берегу залива. Ему захотелось итти еще дальше, и он отправился в Беницию, городок у Каркинезского пролива.

Там, в нескольких рыбачьих лодках, привязанных к сваям на набережных, проживала толпа бродяг, к которым присоединился и Джэк.

Знакомился Джэк и с людьми из рыбачьего патруля. Рыбачий патруль гонялся за похитителями улова честных рыбаков; гнал пиратов с тех мест, где законом не разрешено ловить рыбу; выдерживал отчаянное сопротивление пиратов и не боялся пули и ножа. Почти все надсмотрщики из патруля были давно и хорошо знакомы со многими пиратами, дружески встречались с ними на берегу и на судах. Далеко не всегда патрульные бились на смерть с пиратами: знакомство позволяло иногда кончать дела полюбовно, особенно с пиратами из местных жителей. Джэк особенно близко сошелся с юношей из рыбачьего патруля — Чарли Ле-Грантом. Чарли уговорил его перейти на работу в рыбачий патруль: это тоже была вольная жизнь. Джэк согласился: пиратская деятельность успела надоесть ему, ему было уже противно грабить мирных рыбаков. И вот Джек стал теперь сам ловить грабителей.

Охота за «Желтым Платком».

Однажды, в туманный вечер, яхта рыбачьего патруля «Северный Олень», под командой начальника Нейля, шла ощупью сквозь серую мглу. Матрос Чарли стоял на руле, чутьем угадывая дорогу. Джэк Лондон управлял парусом.

Внезапно «Северный Олень» глухо ударился обо что-то твердое и остановился. Все трое — Нейль, Джэк и Чарли — ринулись вперед и увидели, что бугшприт запутался в грязных снастях какого-то маленького судна.

«Северный Олень» столкнулся носом с китайской джонкой, стоявшей на якоре.

Из небольшой межпалубной каюты джонки выскочило пять заспанных китайцев. Впереди был толстый мускулистый человек. Все лицо его было изрыто оспой, голова была обвязана ярким желтым платком. Это был Желтый Платок, китаец, устричный пират и рыбный мародер.

— Что вы стали тут в фарватере без сигнальных огней? — крикнул сердито Чарли. — О чем вы думаете, бездельники!

— Вы хотите знать, о чем они думают? — спросил спокойно Нейль. — А ну-ка, взгляните… Вот о чем они думают!

Джэк и Чарли посмотрели на то место, куда указывал Нейль, и увидели, что открытый трюм джонки был полон свеже наловленной рыбы. Желтый Платок успел сделать этот улов при высокой воде и, пользуясь туманом, смело стал на якорь, готовясь еще раз поставить сеть при низкой воде.

— Ступай, Джэк, на джонку, я тебе брошу буксирный канат, — обратился Нейль к Лондону. — Мы успеем привести джонку в бухту к утру.

Затем Чарли и Нейль пустились в путь с джонкой на буксире. Джэк пошел на корму джонки и взял в руки руль. Он направлял джонку вслед за «Северным Оленем».

Тем временем туман рассеялся. Идя вдоль западного берега, оба судна обогнули небольшой мыс и прошли мимо группы китайских рыболовов-пиратов. Те подняли страшный шум, увидев, что одна из джонок идет на буксире вслед за хорошо знакомым им патрульным судном.

Оба судна должны были пройти по речке Сан-Рафаэль прежде, чем достичь Оклэнда. Было очень трудно пробираться по этой илистой речке при убывающей воде. Вода уже убыла наполовину, и необходимо было торопиться.

— Скажи этим негодяям, чтобы они подняли паруса! — крикнул Чарли Джэку. — У нас нет никакого желания простоять ночь в тине.

Джэк передал приказ Желтому Платку, который недовольно пробормотал что-то своим помощникам. Китаец сидел, с'ежившись, судорожно вздрагивая и покашливая сухим и неприятным кашлем.

Команда угрюмо натянула канаты, и странный косой парус коричневого цвета взвился в воздухе.

Парусная джонка шла теперь сама по себе, — патрульная яхта уже не тащила ее. Как быстро ни шел «Северный Олень», все же джонка его обгоняла. Когда она поравнялась с «Северным Оленем», Джэк увидел Чарли, стоящего на палубе, и громко крикнул ему:

— Отдай кормовой!

Канат был убран. В наступавшей темноте Джэк успел пройти устье реки и, когда джонка пошла вверх по реке, он с трудом мог разглядеть отмели. «Северный Олень» был в пяти минутах хода позади джонки. Она все дальше уходила от него, осторожно пробираясь по узкому извилистому руслу.

Без Чарли Джэку приходилось быть настороже с его пятью арестантами; но темнота мешала ему зорко следить за ними. Он вынул револьвер из кармана штанов и положил его в боковой карман куртки, откуда можно было, при случае, быстрее достать его.

Желтый Платок сидел в нескольких футах от Джэка с наветренной стороны джонки, и Джэк с трудом мог разглядеть его фигуру. Но вскоре Джэк убедился, что Желтый Платок медленно, крадучись, придвигается к нему. Он стал внимательно за ним следить. Держа руль в левой руке, он правую запустил было в карман за револьвером, как вдруг сильным толчком был сразу сбит с ног. Тяжелая человеческая фигура прыгнула на Джэка с подветренной стороны джонки. Это был китаец из команды Желтого Платка. Он вцепился в правую руку Джэка, и Джэк не мог вынуть ее из кармана; другой рукой китаец зажал Джэку рот. Джэк хотел высвободить свою руку или рот и поднять тревогу, но в этот момент на него навалился Желтый Платок, а за ним и вся команда.

Джэк беспомощно барахтался на дне лодки. Ему скрутили руки и ноги и крепко завязали рот, заткнув его грязной рубашкой. Желтый Платок взял руль, отдавая шопотом приказания. Джэк лежал на дне лодки и по перестановке паруса, который вырисовывался над ним неясным пятном, догадался, что джонка входила в устье маленькой тинистой речонки. Эта речонка впадала здесь в речку Сан-Рафаэль.

Джэк Лондон в своем ранчо в «Лунной Долине».

Через несколько минут джонка уткнулась в берег, и парус был бесшумно спущен. Китайцы все притихли; наступила полная тишина. Прошло еще несколько минут, и Джэк услышал голос Чарли на «Северном Олене», который проходил мимо устья речонки. В темноте Чарли и Нейль не заметили притаившейся джонки.

«Северный Олень» быстро пронесся вперед, и вместе с ним ушла последняя надежда Джэка. Он не мог себе представить, что его ожидает, но он знал, что китайские пираты шутить не любят. Переждав еще несколько минут, Желтый Платок направил джонку вниз, к устью реки Сан-Рафаэль.

Когда джонка вышла из речки, парус был спущен, и джонка медленно пошла на веслах. Трое китайцев во главе с Желтым Платком вытащили Джэка из джонки и пошли, ежеминутно спотыкаясь, по колено в тине. Через некоторое время они бросили Джэка на скалистом островке, лежащем против морского берега. Затем все трое двинулись назад к джонке, и через несколько минут Джэк очутился один на острове.

Он бился и барахтался, пытаясь освободить себя от веревок, которыми был связан, но узлы не поддавались, и веревки не ослабевали. Барахтаясь, он наткнулся на кучу раковин. Руки Джэка были связаны за спиной и, захватив ими раковину, он покатился по берегу к скалам.

После долгого катания и поисков Джэк, наконец, нашел трещину, всунул туда раковину, и, улегшись на спину, начал распиливать ею веревки. Но хрупкий край раковины обломался, и Джэку пришлось проделать всю историю снова. Наконец, он перетер веревку.

Теперь он был свободен. Чтобы согреться, он сделал двенадцать кругов по острову то бегом, то карабкаясь по утесам. Затем Джэк порылся в карманах. Револьвера и карманного ножа он не нашел. Револьвер забрал Желтый Платок, карманный нож был потерян в песке.

Он принялся отыскивать нож и вдруг услышал стук весел в уключинах. Джэк лег в тину, прислушиваясь внимательно. Небольшая лодка прошла по тине и остановилась в пятнадцати метрах от берега. Джэк услышал сухой, отрывистый кашель и замер от страха. Это был Желтый Платок. Он вернулся один, чтобы убить Джэка.

Джэк зарылся в холодную тину. Он дрожал, но не решался подняться. Китаец направился к берегу, прямо к тому месту, где оставил лежать Джэка, и обнаружил, что Джэк куда-то исчез. Он обошел весь берег и, убедившись, что Джэк не мог уехать на лодке, приступил к тщательному обыску острова. Он осмотрел кучу раковин и, зажигая спички, стал изучать следы Джэка на песке. А Джэк лежал в это время безоружный, в липкой и холодной тине, и прислушивался к сухому кашлю злобного пирата.

Китаец догадался, что Джэк залег в тину и вернулся на берег. Он рыскал по берегу, жадно всматриваясь в темноту и не находя Джэка. Наконец, он зашагал к своей лодке и уехал.

Джэк все же решил остаться в тине. Он очень умно поступил, потому что через некоторое время на берегу снова послышался шорох, а затем Джэк опять услышал хорошо знакомый ему кашель. Желтый Платок еще раз обыскал остров и скрылся уже окончательно.

Джэк совсем продрог. Уже давно начался прилив, и волны стали относить Джэка к берегу. Он решился вылезть из воды. Грязное платье прилипло к телу и сковало его, точно льдом. Руки и ноги закоченели. Прошел целый час, прежде чем Джэку удалось снять сапоги и платье и омыться в воде. Он несколько раз колотил руками о камни, чтобы согреть их и вызвать в них жизнь.

Кое-как он держался на ногах до самого утра. Когда начало светать, силы покинули его. Как в тумане, увидел он мачту «Северного Оленя», который при легком утреннем ветерке выходил из реки Сан-Рафаэль, но тут Джэк потерял сознание.

Очнулся он в каюте, укутанный в одеяло. Чарли нещадно колотил его и растирал ему плечи и грудь, а Нейль вливал ему в рот горячий кофе. В углу горела накаленная до-красна печка. Джэк понял, что он спасен.

Джэк Лондон среди безработных.

Джэкоб Коксей, уроженец штата Огайо, был богатый человек. Он родился в рабочей среде и с раннего детства познал всю тяжесть жизни рабочих в Америке. Случайно разбогатев, он не забыл близкий ему рабочий класс и всегда был занят разработкой планов улучшения жизни безработных.

Он внес в главное правительственное учреждение Соединенных Штатов — Конгресс — предложение устроить крупные общественные работы, чтобы помочь безработным. Однако, на такое устройство потребовалась бы весьма большая сумма; эту сумму пришлось бы выложить правительству, и поэтому конгресс, состоявший из собственников, не нуждавшихся в таких общественных работах, отклонил предложение Коксея.

Между тем, в 1894 году в Соединенных Штатах наступила страшная безработица. Тогда решительный Коксей задумал собрать «армию безработных» и повести ее в Вашингтон, столицу Соединенных Штатов, чтобы правительство могло воочию убедиться в ужасающем положении безработных и принять меры к улучшению их участи.

Само собой разумеется, что «солдат» для такой армии нашлось вдоволь, и, кроме «отряда» из штата Огайо, который шел под предводительством самого Коксея, такие же отряды потянулись в Вашингтон из всех штатов Северной Америки. Такая же армия под командой Келли пошла из Калифорнии, родины Джэка.

Армия безработных была организованная армия: в нее не допускались бездельники и бродяги, она состояла из рабочих и служащих, потерявших места своей работы. Однако же, некоторое количество бродяг втерлось в армию. Армия вела себя очень мирно и спокойно, имея перед собой одну цель: добраться до Вашингтона и требовать того, на что каждый человек имеет право, — работы.

В среде этой армии были люди всевозможных возрастов и национальностей: чернокожие и белые, англичане, немцы, французы. Все они вели себя по-товарищески, понимая, что стремятся к одной общей и справедливой цели — получить работу и жить, как должен жить человек, а не животное.

На пути своем они встречали шумные города и тихие деревни. Разные люди и разные городские управления принимали их далеко не одинаково. Некоторые снабжали их пищей и даже одеждой, другие оставляли без внимания нужды армии, и солдатам не раз приходилось голодать и оставаться на ночь под открытым небом. Бывали случаи, что железные дороги перевозили солдат даром, а порою сама армия захватывала пустующие товарные вагоны, сокращая свой тяжелый путь.

В западных штатах армия пользовалась поездами и бесплатно передвигалась из одного штата в другой. Но в восточных штатах армии пришлось туго. Железнодорожные власти не хотели предоставить двум тысячам людей бесплатный проезд, и армии пришлось застрять в одном маленьком городке.

Как ни был гостеприимен городок, две тысячи шумных гостей с хорошим аппетитом весьма скоро надоели ему. Тогда жители, чтобы избавиться от безработных, собрали несколько тысяч долларов и передали их армии с тем, чтобы солдаты соорудили лодки и по реке ушли из города. Было закуплено огромное количество лесу, веревок, гвоздей и пакли для конопачения, и на берегу реки армия начала постройку лодок.

Когда лодки были построены, в самую большую из них солдаты армии сложили огромное количество пищи, которую им дали жители городка, и двинулись в путь. Но сразу же лодка с пищей куда-то исчезла, — ее угнал неизвестный вор. Этим самым армия была обречена на тяжелое путешествие.

В лодке, куда попал Джэк Лондон, находилось десять человек. Все они были крепкие и смелые люди; они с радостью приняли Джэка, потому что он казался им славным парнем и умел управлять лодкой.

Их лодка шла впереди всех вдоль берегов, покрытых зеленью. Товарищи Джэка были в том же настроении, как и Джэк. Они раздобыли где-то несколько американских флагов. Приближаясь к какому-нибудь городку или селению, они выкидывали флаг, об'являли себя «передовой» лодкой и спрашивали жителей, какая провизия заготовлена для армии.

Все принимали солдат из передовой лодки за представителей армии безработных и нагружали ее табаком, кофе и сахаром.

Командир Келли узнал об этом и послал вдогонку за передовой лодкой двух человек. Но что же могли сделать эти двое против десяти непокорных здоровых парней. Келли приказал гонцам арестовать парней из передовой лодки, — но как же им было выполнить его справедливый приказ? Посланные пытались задержать передовую лодку, но ее пассажиры и слышать не хотели ни о каких задержках. Тогда посланцы Келли поспешили проехать вперед, в ближайший город, и обратились за помощью к полиции.

Парни из передовой лодки были боевые ребята. Они немедленно высадились на берег, раньше, чем это делали всегда, устроили себе прекрасный ужин с пением и танцами и, как только стемнело, проскользнули мимо городка и стражи совершенно незаметно.

Передовая лодка под управлением Джэка продолжала мчаться вперед, забирая все, что попадалось ей на глаза. Однако, Келли нашел способ поймать ребят с передовой лодки: он послал по обоим берегам двух конных, которые предостерегали фермеров и горожан относительно передовой, грабительской лодки.

Дело теперь изменилось. Вместо сахара и кофе веселые ребята находили в новых местах суровых полицейских и сторожевых собак. Как-то раз Джэк нес два ведра с молоком для кофе, к которому уже привыкли его спутники. Не успел Джэк перешагнуть через колючую изгородь, как на него набросились две огромные собаки.

Конечно, это не очень-то удобно — перепрыгивать через колючую изгородь, держа в каждой руке по ведру с молоком.

Бедные, бедные штаны! Они превратились в клочья, когда Джэк перелезал через проклятую изгородь…

Так плыла вся армия Келли на восток, ведя борьбу с непокорными ребятами из передовой лодки. И опять, как во времена устричного пиратства, Джэку противно стало то, что он делает. Ведь кого он грабит? — Своих же братьев, безработных. Он убедил товарищей, и они вернулись к Келли. Келли приказал приковать передовую лодку железной цепью к лодке начальника роты. Кроме того, Келли отозвал своих всадников и заменил их тремя полицейскими лодками, которые шли впереди армии и не позволяли никому опережать себя.

В городке Киокук лодки были соединены в один огромный паром. Пароход взял этот паром на буксир и провел вниз по течению реки Миссисипи в Квинси, в штат Иллинойс. Кто-то сказал Джэку, что Квинси один из богатейших и интереснейших городов в Штатах.

Тогда Джэк переплыл реку у Квинси в небольшом ялике. Он прибыл в город с тем, чтобы собрать там для своей роты пищу и одежду, и вернулся на большом баркасе, переполненном до верху подарками жителей Квинси. Он выбрал себе верхнее платье, ботинки, белье и шляпу, а остальное роздал своим товарищам по роте.

Его безнадежные мысли о цели поездки впоследствии оправдались: армия безработных, дойдя до Вашингтона, ничего не добилась от правительства.

Джэк Лондон в Клондайке.

В 1897 году началась общая тяга в Клондайк за золотом. Джэк Лондон, конечно, не мог устоять перед призывом приключения. Но для поездки нужны были деньги. Снова на его пути преградою стала бедность. Он не решался обратиться за помощью к сестре. Она и так много помогала ему в последнее время. И все же помощь, как всегда, пришла именно от нее, хотя и в неожиданной для Джэка форме. Муж Элизы, капитан Шепард, неожиданно был охвачен общей золотой горячкой и заявил, что, если Джэк желает вложить в дело свою молодость и опыт, то он даст остальное. Джэк отнесся к этому предложению без особенного энтузиазма. Перспектива тащить за собой слабого старого человека ему никак не улыбалась, но ведь это была единственная возможность попасть в Клондайк, и он согласился.

Капитан Шепард и Элиза собрали все свои сбережения, заложили дом и произвели необходимые закупки. Не то, чтобы Элиза поощряла предприятие, но «раз уж они собираются разыгрывать из себя идиотов, так пусть у них будет все, для этого необходимое», — заявила она.

Деньги текли, как вода. Были куплены меховые куртки, меховые шапки, высокие сапоги, ярко-красное фланелевое белье, — это белье имело впоследствии бешеный успех у индейцев, особенно у индейских женщин. Кроме того, надо было взять с собой одеяла, палатки, материалы для постройки саней, собачью упряжь, орудия для промывки песка и копания, запас консервов на год, походную печурку, а также всю необходимую для жизни утварь. Снаряжение одного только Джэка весило около двух тысяч фунтов.

25 июля 1897 года Джэк Лондон и капитан Шепард отплыли на корабле «Уматилла». Джэк был бы совершенно счастлив, если бы не тревога за здоровье его отца. Джон Лондон уже несколько недель не вставал с постели. Им так и не пришлось больше свидеться. Джон Лондон скончался 15 октября того же года, но Джэк узнал об этом лишь весной 1898 года, когда на севере открылась навигация.

2 августа путешественники прибыли в индейскую деревушку Дайз. Отсюда им предстояло сделать переход через Чилькутский перевал. К тому времени они познакомились с тремя другими золотоискателями и вошли с ними в компанию. На берегу царил полный хаос. Здесь собрались толпы золотоискателей, которые искали носильщиков-индейцев для своего багажа. Пользуясь моментом, индейцы запрашивали бешеные деньги. У Джэка и его спутников денег на носильщиков не было. Джэку пришлось тащить весь багаж самому, так как капитан Шепард был скорее помехой, чем помощником. Нельзя было терять ни одной минуты, если они не хотели застрять здесь на всю зиму.

К великому счастью для Джэка, его шурин скоро отказался от непосильного для него путешествия. Они расстались друзьями, и капитан Шепард повернул обратно. Джэк утверждает, что этот день был одним из счастливейших дней его жизни. Несмотря на смертельную усталость, он не только не отставал от других, но даже опередил некоторых индейцев. Последний переход до озера Линдерман был в три мили. Джэк проходил эти три мили по четыре раза в день, при чем каждый раз переносил по полтораста фунтов багажа. Затем он и его новые компаньоны построили две лодки, «Красавицу из Юкона» и «Юконскую красавицу», и пустились вплавь. Чтобы сберечь время, они отважились переплыть такие опасные места, как пороги Белой Лошади, через которые уже много лет никто не рисковал переправляться, так как самые крепкие и легкие лодки разбивались там в щепки. На этих порогах Джэк и его товарищи чуть не погибли. На берегу они были встречены восторженными приветствиями менее отважных золоискателей.

9 октября путешествие было окончено. Так как наши смельчаки прибыли к цели одними из первых, то им удалось захватить пустую хижину в восьмидесяти милях от Даусона, оставленную торговцами мехом с Берингова моря. 12 октября они отправились подать заявки.

Город Даусон, столица авантюристов всего мира, золотоискатели, жизнь среди снегов, — все это описано Джэком Лондоном не раз. И, если путешествие в Клондайк не принесло ему золота в прямом смысле, все же оно явилось источником той золотой волны, которая хлынула к нему несколько лет спустя благодаря литературному успеху.

Скоро между Джэком и его компаньонами начались разногласия. Все дело было в чрезвычайно развитом у Джэка чувстве гостеприимства. Он не мог не пригласить к своему обеду, к своей раскаленной до-красна печке каждого случайного гостя. Почти никогда они не садились за стол без двух, трех посетителей. Товарищи с огорчением и злобой смотрели, как таяли драгоценные припасы. В конце концов, произошла настоящая ссора, и Джэк перешел в хижину к доктору Гарвею, с которым дружно прожил до конца.

Кроме доктора, он сошелся еще с одним человеком, которого искренно полюбил и которым не переставал никогда восхищаться.

«Эмиль Дженсен, — говорил Джэк, — один из редких на свете людей, к которому может быть применено слово „благородный“». Эмиль Дженсен изображен отчасти в одном из любимейших персонажей клондайкских рассказов Джэка — в Мелмуде Киде. В Клондайке же Джэк познакомился с собакой Буком — прообразом собаки из «Зова Предков». Кроме того, Джэк, обладавший даром создавать себе друзей, сблизился еще со многими золотоискателями.

Неизвестно, как долго Джэк мог бы пробыть в Клондайке и сколько бы он добыл золота, если бы был снабжен свежей пищей. Но ни свежей пищи, ни овощей у него не было, и цынга до такой степени изнурила его, что он должен был уехать.

В мае Джэк и доктор Гарвей разобрали хижину, построили из бревен плот и сплавили его по Юкону до Даусона. Там они за несколько сот долларов продали его на лесопильню и во все время пребывания в Даусоне зарабатывали по пятнадцати долларов в день тем, что ловили бревна на Юконе и продавали их на лесопильню. В то время сырая картошка или лимон, как противоцынготные средства, были для них желаннее клондайкского золотого песку. С каким чувством Джэк говорил впоследствии о немедленном облегчении, которое доставляла ему половина сырой картофелины! Но цынга не проходила, и Джэку становилось все хуже и хуже. В начале июня он простился с доктором Гарвеем и товарищами и без денег, больной, отправился на лодке по Юкону домой.

(Много других, интересных и более подробных сведений о жизни Джэка Лондона читатели могут найти в I томе полного собрания сочинений Лондона, который на-днях выходит из печати. В этом томе: «Джэк Лондон» (биография, напечатанная его женой, Чармиан Лондон) и повесть «Дорога». Изд. «Земля и Фабрика». Цена — около двух с небольшим рублей.)

Звериные концерты по радио.

В погоне за разнообразием программ радиоконцертов, предназначенных для широкого пользования, последнее время в Европе и в Америке стали вводить «звериные концерты», т.-е. передавать по радио голоса животных из зоо-парков. На снимке — оранг-утанг и его сторож с радио в руках. Сторож старается заставить обезьяну произнести какое-нибудь приветствие «на своем языке». Оранг-утанг же, высунув от недоумения язык, тщетно старается понять, чего от него требуют.

Поединок с китом.

Из китоловных былей.

В дни расцвета китоловных промыслов американские китоловы отличались суровостью и дикостью нравов. Журналы старых китобойных судов, и поныне сохраняющиеся в Нью-Бедфордском музее (шт. Массачузетс), представляют собой неистощимый склад интересных историй. Вот одна из них, составленная по рассказам людей, плававших с капитаном Джэдом, и по официальным записям в судовом журнале.

__________

По натуре капитан Джэд Паркер был истым драчуном, одним из самых смелых и дерзких на руку шкиперов-янки, которые когда-либо хаживали на кита с гарпуном. Больше всего хвастался он тем, что ни разу в жизни не встречался еще с человеком, которого не смог бы побороть. Для систематической тренировки он считал за правило избивать каждого человека своего экипажа, как только попадал в открытое море. Никто из живших в Нью-Бедфорде или плававших на китоловных судах и знавших капитана Джада никогда не оспаривал его звания «чемпиона» в области бокса, а чужеземцы и новички, осмеливавшиеся оспаривать это звание, неизменно меняли свое мнение о нем и вставали на ноги более мудрыми и менее самонадеянными после стычки с этим капитаном-боксером.

Однако, капитана Джэда все моряки очень любили. Он не был ни злым, ни коварным. Никогда не бил он лежачего, никогда не пускал в ход ног и не кусался, как часто случалось во время происходивших между китоловами драк, никогда не прибегал ни к какому оружию, кроме двух своих кулаков. Он бился честно, не отступая от правил, всегда предупреждая противника о бое и давая ему возможность приготовиться к защите.

Если кто-нибудь из экипажа проявлял строптивость, непокорность или задорный нрав, капитан Джэд подходил к нему, снимал куртку и предупреждал внушительным тоном:

— Я сейчас отдеру тебя, как следует, поэтому приготовься к трепке и получай заслуженное.

Посмотрев на кулаки капитана Джэда, вы сразу замечали, что они висели на концах рук, словно блоки на гроте, и отличались почти такой же твердостью. Они казались какими-то несуразными, точно их пришили по ошибке, так как совершенно не соответствовали остальным частям его фигуры.

Капитан был почти худощав, слегка горбился и, хотя грудь его и плечи и были широки, ничто не намекало на ту чудовищную силу, которой он отличался. К тому же, он был гибок и увертлив, как кошка, и прекрасно плавал, что большая редкость среди китоловов. В заключение следует добавить, что он совсем не пил и никогда не ругался.

Капитан Джэд вышел из Нью-Бедфорда в Атлантический океан па китоловном судне «Вандерер» с самым отчаянным экипажем, состоявшим из портовых подонков и забулдыг, позорящих борт китоловного судна. Старший и второй помощники были уроженцами Нантукета, и, вскоре после отбытия из порта, вечно тлеющая вражда между этими китоловами-островитянами и китоловами с материка проявилась в самой яркой форме. Третий и четвертый помощники, уроженцы Ныо-Бедфорда, злились, что ими командуют «островитяне», и, как только судно легло в дрейф и приступили к обучению «новичков», начались и недоразумения.

Второй помощник послал уроженцев материка наверх и, когда они стали колебаться, цепляясь за ванты и смотря со страхом на высокие мачты, он схватил ганшпуг и бросился на них.

— Эй, вы там! — закричал третий помощник, на мгновение совершенно позабывший, что он говорит со своим начальником, и думавший только о том, что товарища следует предупредить. — Бросьте же этот ганшпуг!

Окликнутый обернулся с проклятием.

— С кем это вы, чорт бы вас побрал, разговариваете? — спросил он. Затем, не дожидаясь ответа, он взмахнул ганшпугом, сбил третьего помощника с ног и с грохотом свалил его в шпигат.

Капитан Джэд в это время стоял на задней палубе под запасными фендерсами и видел всю эту сцену.

Второй помощник обернулся к присмиревшему экипажу, но шкипер быстро приблизился и, когда рассвирепевший помощник угрожающе поднял ганшпуг, замахнувшись им на ближайшего матроса, огромная рука капитана быстро протянулась вперед, ухватилась за ганшпуг и быстрым движением вырвала его из рук помощника с такой силой, что тот пошатнулся и едва не упал. Увидев, кто помешал его расправе, он поспешил задержать проклятие, готовое вырваться у него, и ограничился злобным взглядом. Капитан Джэд отшвырнул ганшпуг в сторону и начал стаскивать куртку, смотря помощнику прямо в глаза с широкой улыбкой на лице.

— Полагаю, что вам неизвестны правила, заведенные на этом судне, — заметил он обычным тоном. — На моем корабле, господин помощник, не в обычае пускать в ход ни ганшпуги, ни свайки, ни болты для наказания провинившихся матросов. Если у вас недостает силы на то, чтобы привести экипаж в повиновение голыми руками, позовите меня. Вы также хорошо сделаете, если снимете куртку, так как я хочу сейчас выбить из вас всю дурь.

Помощник был не трус и пользовался репутацией драчуна и ловкого боксера. Он несколько презрительно посмотрел на худощавую фигуру капитана, но, тем не менее, видимо колебался. Драться со своим шкипером было для него новостью, и он слегка отступил с каким-то странным, растерянным выражением на хмуром лице.

— Об этом мне ничего не было известно, — проворчал он полуизвиняющимся тоном. — Относительно же того, хватит ли у меня смелости избить этих крыс из водосточных труб, я могу сказать, что никто еще не называл меня трусом, не взяв затем своих слов обратно, и, не будь вы моим капитаном, я бы вам живо показал, умею ли я владеть руками или нет.

Капитан Джад ухмыльнулся.

— Ну, так я назову вас трусом, — ответил он. — Ия вовсе не собираюсь брать свои слова обратно. Вы поступили подло, ударив третьего помощника ганшпугом, и за это-то я и собираюсь вас проучить. Забудьте же, что я шкипер, на то время, пока не придете в себя после взбучки.

Помощник, грузный мужчина огромного роста, покраснел под покрывавшим его лицо загаром.

— Быть может, вам самому придется позабыть, что вы шкипер, — усмехнулся он, стаскивая куртку и обнажая свои огромные бицепсы. С задней палубы на эту сцену с изумлением смотрел старший помощник, а на носу сбились в кучу пораженные матросы.

— Готово, — быстро проговорил капитан и раньше, чем помощник мог ответить, уже наскочил на него. Раздался звук удара, и помощник отшатнулся назад; с его разбитых губ медленно текла кровь. С звериным рычаньем он опустил голову и бросился на капитана, двигая огромные кулаки взад и вперед, точно поршни.

Вновь на поверхности показалась голова капитана Джэда, на этот раз перед самой пастью кита. С лодки увидели блеск ножа в руке шкипера, взмахнувшей для удара.

Но почему-то ему никак не удавалось нанести удара капитану: кулаки его встретили один пустой воздух, а капитан Джэд, отпрянувший в сторону, нанес ему удары справа и слева в челюсть. Наполовину ослепленный и ревущий, словно бык, coвершенно обезумевший от ярости, помощник оказался поднятым в воздух, а затем грохнулся навзничь на палубу и потерял сознание.

У экипажа вырвался крик одобрения, а португальцы, рулевые с лодок, и оглушенный третий помощник, только что опомнившийся после полученного удара ганшпугом, присоединились к нему с видимым удовлетворением. Только один, стоявший на корме старший помощник молчал и с свирепым лицом наблюдал, как шкипер, не получивший ни одного удара или царапины, надевал куртку и затем направился на заднюю палубу.

Когда шкипер проходил мимо старшего помощника, тот что-то пробормотал сквозь зубы. Капитан Джэд быстро повернулся к нему.

— Не бойтесь громко выразить свое мнение, мистер Симпсон. — сказал он. — Быть может, когда мистер Фрисби будет в состоянии заменить вас, вы пожелаете убедиться, не сильнее ли вы его?

Симпсон смерил шкипера взглядом.

— Я не намерен драться со своим капитаном, — заявил он. — Фрисби ни в чорту не годится, — он презрительно плюнул за борт, — да, к тому же, он дурак. Вернее всего, вы засадили бы его в трюм, как бунтовщика, если бы ему удалось одолеть вас…

Шкипер нахмурил брови, начал было снимать куртку, затем передумал и сумрачно посмотрел на помощника.

— Мне еще ни разу не приходилось засаживать за бунт, мистер Симпсон, — сказал он, не повышая голоса. — Когда я не смогу ликвидировать недоразумения у себя на корабле по-своему, я откажусь от звания шкипера.

— Ну, вы непременно попадете в какую-нибудь передрягу, если будете драться со своими помощниками, — заявил Симпсон.

Капитан снова наполовину стащил куртку и снова передумал.

— На этом корабле имеется только один хозяин, мистер Симпсон, — воскликнул он, — и когда мне нужен будет ваш совет, я у вас его попрошу. Я еще никогда не встречал человека, над которым не мог бы взять верха, и, если вам кажется, что вы больше подходите к роли хозяина этого корабля, я дам вам возможность доказать это при помощи кулаков. Одержите надо мной верх в боксе, — и я уступлю вам пост шкипера.

Глаза Симпсона сверкнули, и лицо его исказилось презрительной усмешкой. Он не раз выходил победителем из всевозможных драк, и, раздраженный тем, что приятель дал уроженцу материка возможность побить себя, он жаждал отомстить и показать хвастливому шкиперу, что островитянин ничуть не хуже прочих людей.

— Я всегда готов, когда бы вы этого ни пожелали. — заявил он. — Возможно, что вы еще никогда не встречались с человеком, над которым не могли бы взять верха, но на этот раз вы с таковым встретитесь.

Однако, в немедленно последовавшей за этим схватке Симпсону повезло не больше, чем Фрисби. Правда, ему удалось нанести капитану несколько ударов и доказать этим, что он знает бокс лучше своего коллеги, но не прошло и десяти минут, как он потерял способность биться дальше.

Обернувшись к приветствовавшему его победу громкими криками экипажу, капитан Джэд грозно потряс кулаком.

— Хотя вы и видели, как я дрался со своими помощниками, не воображайте, однако, что вы можете устраивать свалки па этом судне — заявил он.

С этой минуты на борту «Вандерера» больше не было никаких недоразумений. Помощники, признавшие, что капитан сильнее их, и потерпевшие поражение в правильном бою, не затаили никакой злобы против шкипера; наоборот, они почувствовали к нему величайшее уважение, и на судно воцарилось полное согласие.

После этого в течение многих недель все, находившиеся на борту «Вандерера», были слишком заняты, чтобы вспомнить о боксерских способностях капитана Джэда, так как их старое судно пробиралось сквозь ревущие штормы и бьющий по лицу дождь и снег, то поднимаясь, то опускаясь со скрипом и треском среди зеленых волн, держа курс к западу вокруг мыса Горн.

Не раз буря отрывала его грязные, закопченые паруса от лик-тросов и разрывала их в клочья, не раз наблюдения капитана устанавливали, что «Вандерер» находился всего в нескольких милях от места, где находился накануне, и, однако, судно упорно продолжало путь.

Капитан Джэд, казалось, никогда не отдыхал и не спал, вел свой корабль и немедленно пользовался всякими мгновениями затишья или благоприятным поворотом ветра, чтобы вести «Вандерер» к западу.

Наконец, в один прекрасный день из «вороньего гнезда» на мачте, где стоял дозорный, раздался протяжный крик:

— Кии-ты… Кии-ты…

Быстро спустили три лодки, которые вскоре заплясали на волнах, преследуя двух огромных китов, лениво плававших в нескольких милях расстояния к западу.

Одна лодка шла под командой Фрисби, другую вел третий помощник, последней управлял сам капитан Джэд Паркер.

— Отправляйтесь за тем животным, которое плывет с левой стороны, мистер Фрисби. — приказал капитан, когда лодки отошли от корабля, — и вы держитесь возле него, мистер Поттер. Я беру на себя самца, который держится на штирборте.

Держа курс на юг. Фрисби и Поттер приблизились к намеченной добыче, при чем лодки направлялись прямо к голове животного так как киты не могут видеть предметы находящиеся прямо перед ними. Вскоре Поттеру, опередившему товарища, удалось метнуть гарпун и «зацепиться» за кита, который быстро погрузился в воду.

Остановив свою лодку, Фрисби стал на корме, а его рулевой, держа наготове второй гарпун, стал на носу, и весь экипаж внимательно наблюдал море в ожидании, что кит снова покажется на поверхности и даст им случай бросить в него второй гарпун.

Внезапно одни из гребцов лодки с испугом воскликнул:

— Лодка капитана перевернулась!

Фрисби обернулся и посмотрел вдаль; второй кит взбивал море своим огромным хвостом, а в белой кружащейся пене виднелись обломки лодки капитана Джэда и барахтавшиеся люди, в виде подвижных черных точек.

Раздалась поспешная команда., и Фрисби повернул лодку. Все дружно налегли на весла, и лодка понеслась на помощь к капитану и экипажу его лодки. Лодка Фрисби быстро подобрала тонущих матросов.

— А где же шкипер? — спросил Фрисби, когда первого матроса втащили в лодку.

Но раньше, чем матрос успел ответить, у помощника вырвалось проклятие, и он с удивлением уставился в кита, находившегося в это время на расстоянии всего нескольких сот футов.

Сейчас же все взгляды направились в ту же сторону, и люди безмолвно, словно не веря самим себе, стали наблюдать за развернувшейся перед ними картиной.

Сильными взмахами плыл по морю капитан Джэд, а за ним, стремясь вперед, в безумной ярости, несся огромный кит. В одно мгновенье проворное животное настигло капитана, и матросы затаили дыхание, когда шкипер исчез в облаке пены. В следующую же минуту из их уст вырвался радостный крик при виде головы шкипера, вынырнувшей за раз'яренным животным. Но и кит его увидел. Повернувшись, словно на стержне, злобно взбивая воду плавниками, кит-самец снова бросился за барахтавшимся в воде человеком. Вдруг, огромная голова чудовища поднялась и с грохотом обвалившейся лавины опустилась снова в воду, выбросив высоко в воздух огромный столб воды. У наблюдавших эту сцену вырвался крик ужаса. Конечно же капитан погиб.

Ничто не могло устоять против такого ужасного удара, и, стиснув зубы, Фрисби приказал матросам взяться за весла и осторожно подплыть к киту в надежде подобрать хотя бы изуродованное тело капитана. Но не успела лодка проплыть и двадцати футов, как крик рулевого снова привлек все взгляды к киту. Повидимому, совершенно невредимый и все еще быстро плывший, капитан Джэд снова пытался уйти от своего противника.

Подплыть ближе на лодке было невозможно, и, остановившись на веслах, точно окаменевшие, матросы наблюдали, быть может, самое странное зрелище, какое когда-либо приходилось видеть глазам смертного: битву восьмидесятифутового кита с плавающим человеком.

Несколько раз огромная голова кита вздымалась и с грохотом опускалась обратно в воду. Раз за разом двадцатифутовые плавники пытались нанести смертельный удар крошечному существу, метавшемуся в волнах.

Не имея возможности ни спасти шкипера, ни приблизиться настолько, чтобы попасть гарпуном в животное, экипаж лодки мог только наблюдать и ждать, пока капитан, ныряя, увертываясь и плывя то в одну, то в другую сторону, словно чудом спасался от нападений кита. Затем люди заметили, что все время капитан старается заплыть вперед кита. Как животное ни вертелось и ни металось, шкипер постоянно пробирался к огромной голове, и каждый раз, когда он выныривал на поверхность, оказывался все ближе к облепленной раковинами пасти своего противника.

Битва продолжалась уже три четверти часа, и казалось невозможным, чтобы какой-нибудь пловец мог дольше удержаться в этих взбаламученных волнах. Вдруг наблюдавшие, широко раскрыв от удивления глаза, увидели, как их молодец-капитан вынырнул на поверхность в нескольких футах от кита. Они уловили блеск стали, когда рука капитана поднялась и быстро вытянулась вперед. Ужасным ударом хвоста кит наполовину поднялся над водою. Высоко взметнувшись, он повернулся почти в воздухе и в следующую же минуту стал быстро уплывать, оставляя за собой волну.

— Да будь я проклят на вечные времена! — воскликнул Фрисби, когда матросы налегли на весла и лодка понеслась вперед, по направлению к капитану. — Ведь он изрезал нос этого животного!

И Фрисби был прав. Шкипер всадил свой охотничий нож в нос кита — самое чувствительное место этого исполина, — и животное, подгоняемое страшною болью, повернулось и обратилось в бегство.

Еще через минуту измученного капитана подняли в лодку.

— Я всегда говорил, что никто, кроме слона или самца-кита, не одержит над вами верха! — воскликнул Фрисби, склоняясь над шкипером.

Капитан Паркер глубоко перевел дух и приподнялся, тяжело дыша.

— Одержать надо мною верх! — воскликнул он, и глаза его засверкали. — Одержать верх надо мною? Побороть меня? Да разве я не отправил это животное ко всем чертям? Ведь так? Я никогда еще никого не встречал, кого не смог бы побороть, и сегодня первый раз мне пришлось пустить в ход что-нибудь, кроме собственных голых рук.

Затем, со вздохом облегчения, капитан Джэд опустился на банку, а из груди людей вырвалось троекратное громкое ура в честь молодца Джэда Паркера, их все еще никем не побежденного шкипера.

__________

В доказательство правдивости этого рассказа остается только привести следующую запись из корабельного журнала, находящегося в настоящее время в музее китоловов в Ныо-Бедфорде, где его может видеть каждый. Там написано следующее:

«Эти сутки начались при легком ветерке и облаках в южной и восточной частях неба; лодки преследовали китов. В два часа пополудни встретил двух китов, и с помощниками отплыл на шесть миль от корабля. Лодка капитана перевернулась, и на него напал кит.

В течение трех четвертей часа капитан плавал в волнах, уклоняясь в стороны и ныряя; лодка остановилась поблизости от него. Наконец, капитан обратил кита в бегство, воткнув ему в нос свой нож; шкипер получил несколько ушибов, но серьезно не пострадал. Второго кита подтащили к борту при свежем ветре, и пошли к западу в 11 часов; в 5 часов всех матросов отправили вниз, и они начали разрезывать кита. Последняя часть дня прошла при порывистом ветре; средняя зыбь с Ю.-В.; все матросы заняты разрезыванием кита. 51°35′ северной широты».

__________

В одном из ближайших номеров «Следопыта» будет напечатан следующий рассказ из цикла китоловных былей: «Современный Иона».

__________

*****

Родина ураганов.

Очерк Н. К. Лебедева.

Где рождаются ураганы. — Караибское море. — Полуостров Флорида. — Отчего возникают циклоны и ураганы. — Пути циклонов по земному шару.

В сентябре нынешнего года необычайной силы ураган опустошил цветущий полуостров Флориду на юге Северо-Американских Соединенных Штатов. Бедствие носило характер грандиозной стихийной катастрофы. Ураган разрушил свыше двадцати городов и селений, превратив их в груды развалин. При крушении зданий под их развалинами погибло больше двух тысяч человек и ранено около шести тысяч. Сорок тысяч человек остались без крова и потеряли все свое имущество. Материальные убытки определяются в сумме, не меньшей двухсот пятидесяти миллионов рублей на наши деньги. Скорость вихря доходила порой до 200 километров.

Ураганы во Флориде случаются довольно часто. Но тем не менее ураган нынешнего года представляет исключительное явление и привлек к себе внимание всего мира. Кто читал в газетах описание бедствий, причиненных этим ураганом, у того, вероятно, невольно вставал вопрос: отчего происходят такие разрушительные явления на земле?

Этим вопросом давно интересовалась наука, и теперь мы уже знаем, где и почему рождаются великие ураганы. Ураган, опустошивший Флориду, представляет собой один из тех огромных воздушных вихрей, которые возникают в тропическом поясе Атлантического океана.

В Атлантике, в том месте, где находятся Антильские острова, Караибское море и Мексиканский залив, солнце сильно нагревает не только почву, воздух, но и самое море. Благодаря сильному нагреву, воздух в этой области земного шара становятся легче и поднимается вверх. Таким образом, здесь образуется как бы воздушная пустота, которую стремятся заполнить соседние воздушные массы. В области Караибского моря притекают, вместо поднявшихся кверху теплых слоев воздуха, более холодные слои с севера и, смешиваясь друг с другом, эти слои порождают крутящиеся вихри.

Холодные и теплые струи воздуха сталкиваются между собою, разбиваются на отдельные струи, которые вступают в борьбу друг с другом, и вихревое движение в воздухе постепенно усиливается и захватывает все новые и новые воздушные массы. Так возникают в Атлантическом океане между экватором и тропиком громадные вихри, которым живущие на Антильских островах дикари-караибы дали название «аракан»; это слово европейцы и переделали в ураган.

Воздушные массы передвигаются в вихре по круговым линиям, но с различной скоростью: одни крутятся быстрее, другие медленнее. Вследствие своего кругового движения ураганы обычно называют также циклопами (от греческого слова «циклос», означающего круг).

Зародившись в тропических областях Атлантики, ураган или циклон не крутится на одном месте, а вскоре после своего возникновения принимает поступательное движение.

Вращение воздуха в циклоне в нашем северном полушарии происходит справа налево (обратно движению часовых стрелок в часах), а в южном слева направо. Такое направление течения воздуха в циклоне об'ясняется вращением Земли. Наша Земля, представляя огромный шар, вращающийся вокруг себя в течение суток с запада на восток, то-есть слева направо, оказывает влияние и на воздушные течения. Если бы наша Земля была неподвижна и не вращалась бы вокруг себя, то воздушные течения шли бы от полюсов (холодных областей) к экватору (в жаркие страны) по прямой линии.

Но, вследствие вращения земли с запада на восток, воздушные струи, идущие из холодных мест в более теплые, постепенно уклоняются влево, а теплые струи, идущие из тропических областей в более холодные, уклоняются вправо, то-есть к востоку.

Вследствие этого, ураганы и циклоны, родившиеся в тропических областях, благодаря приливу сюда холодных струй воздуха, идут первоначально в направлении с востока на запад. Они проходят через Караибское море, к берегам Мексики и в Мексиканский залив. Здесь они попадают в еще более нагретую область моря.

В Мексиканском заливе зарождается, как известно, великое океаническое теплое течение Гольфштрем, идущее из Мексиканского залива мимо берегов Флориды, на северо-восток, к берегам Европы, и доносящее свое благодетельное тепло вплоть до берегов Норвегии и нашего Мурманского края.

Ураганы Караибского моря, подкрепленные теплыми и влажными массами воздуха Мексиканского залива, под влиянием вращательной силы Земли делают большой поворот на северо-восток и несутся с необычайной силой мимо берегов Флориды, через остров Кубу и группу Багамских островов, на простор Атлантического океана.

Все циклоны и ураганы, возникающие но обе стороны экватора, обыкновенно и чаще всего зарождаются осенью (конец августа и сентябрь). Об'ясняется это тем, что в конце лета, когда в наших широтах начинается охлаждение воздуха, сильно нагретые берега Южной Америки начинают усиленно притягивать более холодный и более плотный воздух северного материка. Борьба воздушных течений увеличивается, и это вызывает частые зарождения больших ураганов.

Зарождение циклонов замечают, обычно, таким образом: вначале слышится странный, глухой шум, понемногу переходящий в завывание, похожее на то, которое ветер производит в зимние ночи в пустых зданиях или в печных трубах. В Англии такой шум, доносящийся с моря перед бурей, носит название «морского призыва».

По мере приближения циклона небо становится медно-красным, затем в воздухе наступает тишина, длящаяся несколько часов, а иногда и целые сутки. Все это время барометр понижается, показывая уменьшение воздушного давления.

Наконец, небо покрывается тучами, в воздухе темнеет, молнии то-и-дело прорезывают сгустившийся мрак. Раздаются частые удары грома. Ветер усиливается и переходит в бурю.

Проходя по морю, ураган сильно колеблет его поверхность, и море покрывается миллионами волн, сталкивающихся друг с другом. А, проходя по суше, циклон разрушает все, попадающееся ему на пути. Своей наибольшей силы атлантические ураганы достигают, обыкновенно, в области Флориды, Кубы и Багамских островов.

Удаляясь от точки своего исхода, ураган начинает ослабевать; переходя все в более и более холодные области, циклон постепенно заполняется более тяжелым холодным воздухом; содержавшиеся в нем водные пары осаждаются на землю в виде дождя.

К берегам Западной Европы ураганы приходят уже в виде сравнительно не особенно сильных юго-западных ветров, приносящих с собой с Атлантического океана теплые дожди. Юго-западные ветры, эти последыши грозных ураганов, смягчают климат Западной Европы и даже запад и центр европейской части СССР. Так, из разрушительной стихии атлантические ураганы превращаются в силу, благодетельную для человека.

Порывистые разрушительные движения воздуха в урагане представляют после землетрясений едва ли не самые грозные явления на нашей планете. Японцы изображают ураган в виде страшного дракона, а индусы считают бога ветров и гроз наиболее могучим.

Циклоны на Атлантическом океане не всегда бывают одинаковой силы. Наиболее разрушительные ураганы повторяются приблизительно один раз через 35 лет. Самым сильным ураганом за последние 140 лет был циклон 1786 г. Этот циклон известен в истории под названием «великого урагана».

Схема циклического и поступательного движения ураганов в Атлантическом океане.

Начиная с острова Барбадосса, где он произвел полное опустошение, ураган уничтожил английский флот, опустошил остров Санта-Лючия, где погибло шесть тысяч человек. После этого ураган пронесся через остров Мартинику, где он потопил более сорока военных французских кораблей, на которых находилось свыше четырех тысяч человек. Затем ураган разрушил большой город Сен-Пьер на Мартинике и опустошил огромные плантации сахарного тростника, кофе и табаку на многих островах Вест-Индии.

Ураган в сентябре текущего года пощадил Вест-Индские острова, и вся его разрушительная сила обрушилась на Флориду.

Полуостров Флорида или Суниланд («Солнечная страна»), как называют ее американцы, представляет южную оконечность Соед. Штатов Сев. Америки и отделяет Мексиканский залив от остального Атлантического океана.

Флорида, омываемая теплыми водами проходящего здесь Гольфштрема, имеет теплый, почти тропический климат и считается американской Ривьерой. Флорида представляет низменный, единственный в мире, коралловый полуостров, созданный в течение тысячелетий миллиардами известковых кораллов, которые, размножаясь в теплых водах Мексиканского залива, умирая, оставляют после себя известковую одежду.

Наростая из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, известковые кораллы окружили коралловым ожерельем южную часть материка Северной Америки и образовали Флориду.

Флорида была открыта в 1512 г. испанским мореплавателем Понсе-да-Леоном, который отправился за океан искать таинственный остров Бимини, где будто бы был источник, вода которого возвращает молодость старцам.

Понсе-да-Леон назвал открытый им полуостров Флоридой, то-есть «Цветущей», потому что он увидал ее в первый раз в «Цветное» или «Вербное» воскресенье. Но, в действительности, Флорида в то время представляла собою низменный болотистый полуостров с бесплодной известковой почвой.

«Цветущей» в полном смысле слова она стала после того, как в 1820 г. американцы купили этот полуостров у Испании. За сто лет владения американцы развели на полуострове леса фруктовых деревьев; осушили болота, провели дороги, построили города, — и пустынный полуостров превратился в оживленный уголок культурного мира. В последнее время во Флориде было более одного миллиона жителей (семьсот тысяч белых и более трехсот тысяч негров). Главный город Флориды, Джексонвиль, насчитывал свыше ста тысяч жителей.

Во Флориде почти все миллиардеры Соед. Штатов имеют свои виллы и дачи. И сюда на зиму с'езжаются «на отдых» десятки тысяч богатых американцев. Много иностранцев приезжают во Флориду посмотреть «восьмое чудо в свете». Это — длинный океанский бульвар или железнодорожный виадук, построенный от Флориды через всю цепь низких коралловых островов на протяжении 250 километров.

Этот виадук, проложенный через океан, представляет, действительно, настоящее «чудо» современной техники. На протяжении 250 километров в океан выдается мощный каменный вал, едва возвышающийся над поверхностью моря. Этот вал воздвигнут человеком. По виадуку проходит железная дорога и проложено великолепное шоссе для автомобилей.

Когда автомобиль отвозит вас на пол-сотни километров от города Миами, то вы едете дальше как бы по открытому океану.

Этот «океанский бульвар» — фантазия миллиардера Рокфеллера, которую он воплотил в действительность. Постройка этого бульвара, уходящего в море от берега более, чем на 200 километров, обошлась в пятьдесят миллионов долларов (почти в сто миллионов рублей) и… в несколько тысяч человеческих жизней.

Пронесшийся ураган разрушил во многих местах этот «бульвар». Но, конечно, все повреждения будут исправлены. Разрушенные города с их небоскребами также снова воспрянут из-под развалин. И Флорида — «страна солпца» — будет снова цвести вплоть до нового губительного урагана.

Что сказал читатель.

Вместе с № 9 «Следопыта» была разослана всем читателям анкета, вопросы которой имели целью: выявить лицо читателя, определить его отношение к журналу, получить его замечания о внешности и содержании журнала и пожелания на будущий 1927 подписной год.

Редакцией уже получено около 1.000 заполненных анкет, и приток новых анкет продолжается, Нe довольствуясь ответами в анкетных листах, многие читатели прилагают к ним и присылают отдельно целые письма по различным вопросам анкеты. Весь этот материал редакция «Следопыта» внимательно просматривает, разбирает, отмечает все заслуживающие внимания указания.

Редакция еще раз благодарит всех читателей, вложивших свою лепту и строительство журнала вдумчивой оценкой его и, подчас, строгой критикой. Мы рады отметить, что не только количество анкет, но и «качественная» сторона их превзошли ожидания редакции: 829 уже просмотренных анкет написаны серьезно и содержат богатый материал.

Редакция дает краткую сводку уже разработанного материала, отчитываясь этим перед читателем, при чем подчеркивает, что лишь экономия места в журнале заставляет ограничиться сообщением наиболее ценных выводов и данных.

Полагаем, что эта статья по праву займет страницы журнала: она является результатом движения по горячему следу живой читательской мысли, изучения и осторожных обобщений там, где по легким переплетающимся следам тысячи карандашей и ручек редакции приходится устанавливать связь с двумя сотнями тысяч читателей «Всемирного Следопыта».

I. Анкетный материал.

Рассмотрены пока 829 анкет, статистической обработке подвергнуты по некоторым вопросам — все, по другим — 640, по остальным — 515, в порядке поступления анкет (свыше 15 000 ответных единиц — по 26 вопросов в анкете).

Небрежно заполнены — 6. Частично заполнены— 33 (4 %). Писем и записок по вопросам анкеты — 47.

Заполнены группами лиц (2–5 ч. каждая) — 8 анкет. 6 анкет написаны на основании суждений больших групп лиц — до 50 чел. (библиотекарями, пионерработниками и пр.).

Почти все анкеты подписаны полными именами, с указанием адреса, хотя это было и не обязательно. По сравнению с опытами других изданий относительное количество полученных ответов — весьма высоко, особенно, принимая во внимание то, что читатели сами оплачивали пересылку анкеты.

Вообще, можно уверенно сказать, что ответы выявляют действительное мнение о журнале и подлинные пожелания всего коллектива читателей, высказанные через наиболее активную его часть.

II. Кто читает «Следопыт»?

Из ответивших лишь около 4 % — женщины, но фактически читательниц, конечно, больше: из ответов видно, что «Следопыт» успел стать журналом семейного чтения (часто — чтения вслух).

Возраст читателя, указанный в ответах, в среднем — 21 год. Интересно, что по мере поступления анкет средний возраст читателя повышается: сперва отвечала молодежь, потом все больше и больше взрослых. Очевидно, юношество «легче на под'ем» и живее откликнулось на обращение редакции. Поэтому нужно полагать, что средний возраст всех читателей «Следопыта» — больше, чем полученный из анкет.

По социальному составу ответивших видно, что «Следопыт» — достояние широких трудовых масс: 39 % — служащие (из них почти треть служащие ж. д. и п.-т.), 12 % — рабочие, 4 % — крестьяне, 1 % — кустари, 3 % — дом. хозяйки, инвалиды труда и безработные, 1 % — лица свободной профессии, 3 % —студенты и рабфаковцы и около 37 % — учащиеся проф- и труд школ (главным образом — старших групп II ступени).

Некоторые читатели указывали на партийность, другие на общественную работу, ведущуюся ими в профсоюзах, школах, пионеротрядах, в деревнях. Среди ответивших — свыше 15 человек учителя, несколько библиотекарей, члены сельсоветов и завкомов, политпросветработники и пр.

2½% наших читателей имеют высшее образование (врачи, инженеры, педагоги, лесоводы, агрономы), 27 % — среднее. Около 13 % — незаконченное среднее. Около 16 % — низшее. 2 % — домашнее и самоучки. 2 % — студенты и 1 % — рабфаковцы в настоящее время, 2 % — ученики профшкол. 28 % — ученики школ II ступени, 7 % — ученики школ I ступени (в том числе и школ для взрослых).

Можно считать средний уровень развития и знаний нашего читателя близким к уровню старшей группы семилетки. И журнал строится с учетом такого состава читателей: материал рассказов и очерков и форма его изложения рассчитаны на среднего читателя.

Наш читатель, главным образом, житель провинции: на небольшие (уездные) города, местечки и заводские поселения падает 38 % приславших анкеты; на большие (губернские и областные) города — 22 %; на Москву и Ленинград всего 15 % (10 и 5); на станции и ж.-д. поселки — 12 % и на деревню — около 13 %.

III. Как читают «Следопыт»? Сколько у него читателей?

На вопрос: «Давно ли читаете „Следопыт“» — ответили: 28 % — с основания журнала в 1925 г., 9 % — с середины 1925 г., 35 % — с № 1 за текущий подписной год. 13 % — с №№ 2–3, 10 % — с №№ 4–6, 4 % — с №№ 7–9 и 1 % — читают с пропусками или случайные номера.

Многие тут же или в следующем пункте анкеты отвечают, что очень хотели бы иметь №№ 1 и 2, чтобы составить полный комплект. К сожалению редакция и контора журнала не могут теперь помочь в этом: указанных номеров было отпечатано меньше, чем последующих, когда спрос на «Следопыт» резко повысился.

Во избежание такого же явления в будущем году необходимо, чтобы читатели не затягивали подписку и предупредили об этом же всех, интересующихся журналом. Иначе, редакция опять будет вынуждена лишь постепенно увеличивать тираж — в течение года, по мере роста спроса, так как нельзя печатать много лишних экземпляров «на-авось».

А журнал, конечно, представляет больше ценности в законченном годовом комплекте, чем в виде случайных номеров.

Поэтому можно было предвидеть ответ читателей по следующему пункту анкеты: 97 % — собирают и берегут журнал, 1 % — собирают, но утеряли часть номеров, 1 % — сдают после прочтения в библиотеку или избу-читальню, отсылают в деревню или обменивают у друзей на другие журналы и книги.

23 % ответивших указывают, что не только собирают, но и переплетают или хотят переплести журнал.

Ряд читателей рассказывает о том, что они сперва просматривают журнал, потом читают весь, целиком, в порядке расположения материала; и, наконец впоследствии не раз возвращаются к прочитанным номерам.

В среднем каждый экземпляр читают 6–7 человек. Это дает на весь тираж около 200.000 читателей. Конечно, эта цифра не преувеличена, так как при подсчете ее брались минимальные цифры, а те ответы, где указывалось: «многие» и т. п. не вошли в подсчет.

Лишь 4 % не дают никому больше читать своего экземпляра. Часть их об'ясняет это бережливостью, боязнью порчи или утери экземпляра. Мы считаем, что эти читатели впали в крайность: при общей нашей бедности — слишком большой расточительностью и эгоизмом является такое использование книги. Мы сами надеемся, что 200.000 читателей станут двумя сотнями тысяч подписчиков через несколько лет, когда мы все станем побогаче, но и тогда журнал не охватит всех тех, для кого он предназначен.

Многие пишут, что журнал читается всей семьей, иногда в кругу собравшихся знакомых. Один начальник ж.-д. станции сообщает, что на его экземпляр устанавливается очередь сослуживцев и знакомых. Один инженер-педагог (46 л.) пишет: «Читаю вместе с моей дочерью (10 л.)».

IV. Самое главное.

На вопрос, нравится ли журнал в целом, редакция получила отчетливое:

ДА.

Свыше 97 % анкет говорят, что журнал определенно нравится, при чем 27 % указывают, что «очень нравится», «журнал очень хороший», «в высшей степени привлекателен», «очень симпатичный и не может не нравиться» и т. д. А некоторые к этому прибавляют, что «Следопыт» — «самый лучший», «самый интересный», «самый здоровый и хороший» журнал в СССР (конечно, этого типа. Р е д.). Лишь 5 чел. ответили: «Не нравится».

Вот некоторые из отзывов читателей о журнале в целом:

«Дешевый и интересный журнал» (28 л., служ.).

«Очень даже нравится, как первый советский здоровый журнал путешествий и приключений» (19 л., учитель).

«Удовлетворены все в целом: каждому из нас что-нибудь да есть интересного» (семья почт. — тел. раб. из 8 чел.).

«В целом не нравится. Но все-таки в 1927 году надеюсь быть годовым подписчиком… Хотел бы, чтоб редакция в 27 году подбирала побольше фантастических научных романов и увлекательных рассказов» (16 л., учащ.).

«Читаю недавно, но никогда не расстанусь с ним… Это один из лучших журналов СССР, вышедших в последнее время, каких очень давно не бывало… Большое спасибо редактору и всем сотрудникам журнала за содержательный, художественный и очень чистый журнал» (37 л., своб. проф.).

«Более подходящего ему нет из тех, которые я знаю. В целом он составляет интерес» (18 л., крестьянин).

«Нравится как по внешности, так и по содержанию, так как развивает фантазию и обогащает полезными знаниями» (21 г., рабоч.).

Редакция журнала надеется, что общее мнение наших читателей, сложившееся в пользу журнала за очень еще небольшое время, в будущем «Следопытом» будет оправдано. Чем дальше, тем легче будет улучшать журнал, поскольку он на верном пути.

V. Свое или чужое? Свои или чужие?

40 % читателей ответили: «и то и другое». 46 % — предпочитают описание зарубежной жизни. Лишь 12 % — рассказы из жизни СССР, при чем часть из них интересуется особенно окраинами нашего Союза. 2 % — больше всего хотят экзотики, жизни Востока и тропических стран.

«Жизнь народов СССР достаточно освещается в других журналах» — говорят некоторые (16 л., учащ.). «…Зарубежный, потому что зарубежный мир охватывает новую для меня жизнь» (16 л., учащ.).

Журнал так и построен, что, уделяя больше внимания чужим и далеким странам, вместе с тем часть материалов черпает из жизни народов СССР. Конечно, журнал не был бы «Всемирным Следопытом», если бы писал только об СССР или только о чужих странах.

Русские авторы интересуют читателя больше, чем рассказы из жизни СССР: уже 22 % читателей предпочитают русские рассказы — переводным, 37 % — интересуются теми и другими в равной мере, 7 % — «иностранными и некоторыми русскими» и 34 % — предпочитают определенно переводных авторов. К «некоторым русским» относятся: Беляев, Грин, Григорьев, Бывалов и Сытин.

Несмотря на то, что иностранный материал гораздо больше привлекает читателей, русские авторы все же успешно с ними «конкурируют», и не только потому, что некоторые русские авторы выбирают место действия рассказов за границей (хотя и это имеет значение). При этом надо помнить, что иностранные авторы, печатаемые в журнале (Де-Вэр-Отэкпул, Ч. Робертс, М. Ренар, Ирв. Кобб и др.) — в большинстве принадлежат к числу лучших и популярнейших писателей Европы и Америки, в то время, как русские, за небольшими исключениями, далеко еще не завоевали себе имени и в СССР.

«Из авторов лучше русские, но не меньше понравились приключения Дж. Слокума и Ч. Майера, а они не писатели», — написано в одной анкете (18 л., чернораб.). «Русские, из иностранных Амундсен» (16 л., учащ.), — говорится в другой в подтверждение той же мысли, что читателю «Следопыта» нужны не имена, не знаменитости, — а живые, талантливо написанные рассказы и очерки на интересную тему.

Так как некоторые читатели спрашивали, с какого языка и каких авторов переводит Беляев, или какой национальности Окстон, редакция спешит уверить, что все рассказы А. Беляева — его собственные (не переводные и не заимствованные), а И. Окстон и А. Ром — русские писатели (псевдонимы).

Многие указали в анкетах, что русские авторы ближе и понятнее, что они «глубже затрагивают в своих произведениях социальные темы» (19 л., учащ.), что у них «больше сквозит пролетарская идеология» (22 г., телегр.).

В общем, хотя многие просят привлекать новых авторов (что редакция и делает непрерывно), читатели удовлетворены писательскими кадрами «Следопыта». В новом же году, расширяя журнал, редакция сможет связаться с еще большим кругом авторов.

VI. Что нужно читателю в журнале?

Больше всего читателя привлекают приключения (90 %), научная фантастика (88 %) и путешествия (80 %). Областью охоты интересуется около четверти читателей.

«Природу» подчеркнули 50 %, «Технику» — 60 %, «Труд и быт» — 24 %. 55 % привлекает юмор, 20 % подчеркнули интерес драматического элемента и 40 % склонность к новому и оригинальному.

65 % предпочитают рассказы, 27 % — очерки, 2 %% указали, что их больше всего привлекают романы, 1 % — исторические и археологические рассказы и очерки и биографии.

Больше всего в журнале интересуют читателя научно-фантастические рассказы (52 % ответов), вообще беллетристика (48 %), описания путешествий, экспедиций, географических открытий (37 %), 14 % — интересуются теми произведениями, где затронута техника.

Расширить просят следующие отделы журнала: «Все отделы» — 25 % ответивших, беллетристику вообще — 12 %, научно-фантастические рассказы — 15 %, морские рассказы — 2 %, рассказы из жизни СССР, революционно-приключенческие, о труде и быте — 5 %, «Обо воем и отовсюду» — 14 %, «Из великой книги природы» — 12 %, «Следопыт среди книг» — 4½% «Охотничьи рассказы» — 5 %; 7 % читателей просят дать больше места очеркам географически-путешественнического характера и 9 % просят больше внимания уделить технике, 3 % — больше юмористических рассказов, 1 % — увеличить количество рисунков.

С другой стороны, читателями предложено сжать ряд отделов: 9 % — «Следопыт среди книг», 11 % — «Охота» (но не охотничьи рассказы), 4 % — «Образовательные путешествия», 4 % — научную фантастику (отдельные читатели указали, кроме того, на перегрузку природой, полярными путешествиями и др., но это — единичные мнения).

По вопросу, какие новые отделы нужно ввести в журнал, предлагают свыше 50 разных новшеств, часть которых никак не могла бы осуществиться в рамках основной программы нашего журнала (эсперанто, полит. обзор, стихи и друг.). Одновременно 27 % читателей вовсе отвергают нужду в новых отделах.

Вот главные предложения: новости науки и техники. Страница юмора. Задачи, шарады, ребусы и пр. Романы и повести. Шахматы. Исторические рассказы.

Среди других пожеланий — радио, спорт, кино, авио, военные, производственные, археологические рассказы (все это уже есть в журнале, хоть в небольших размерах, соответствующих его об'ему).

Редакция, учитывая и сопоставляя все пожелания, делает следующие выводы для 1927 года:

1) Расширить журнал до 96 стр.

2) Попрежнему главное внимание уделять путешествиям, приключениям и научной фантастике, но чаще и больше прежнего уклоняться в производство и технику.

3) Усилить отделы «Обо всем и отовсюду» и «Из великой книги природы».

4) Сжать «Следопыт среди книг».

5) Обратить внимание на «Охотничьи рассказы».

с) Давать большие романы, идущие продолжением через ряд номеров.

7) Давать исторические рассказы и очерки, отвечающие программе журнала.

8) Ввести ряд новых отделов, где читатель найдет новости науки и техники, юмористические миниатюры, шахматы, загадки, ребусы, шарады и др.

VII. Что особенно понравилось читателю? Какие замечены недочеты?

Необходимо принять во внимание, что значительная часть ответивших не читала первых номеров журнала за этот год и вовсе не читала за прошлый год. Вместе с тем. впечатление от давнишних номеров сгладилось последующими. многие хорошие и неудачные вещи успели позабыться. Поэтому цифровой подсчет и процентные отношения не могут дать точной картины, тем более, что многие читатели указывают по нескольку понравившихся им вещей и авторов.

Однако, из анкеты очевидно, что произведения А. Р. Беляева произвели наибольшее впечатление, хотя он и не «гипнотизирует именем».

Больше всего понравился читателям «Остров погибших кораблей» (45 % ответов). Затем идут: «Ни жизнь, ни смерть» (35 %), «Белый дикарь» (28 %), трилогия Григорьева — «Московские факиры», «Новая страна» и «Гибель Британии» (22 %), «Жемчужина Тахеу» (20 %), «Междупланетные Колумбы» (16 %), «Пещера чудовищ» (10 %), «Вокруг света в парусной лодке», «Приключения в Малайских джунглях» «Приключения Джони Руш», «Странный матрос», «Полярные следопыты», «Голова профессора Доуэля» (1925 г.), «Стальные браслеты», «Не именинный подарок», «На дне Атлантики», «Идеофон», «Туркестанские рассказы» и др. Всего указано свыше. 50 названий.

Из авторов на первом месте стоит опять же Беляев: 60 % ответов указали на него, при чем многие пишут, что он «лучший автор», «стоит выше иностранных», «заслуживает серьезного внимания, как безусловно талантливый писатель-фантаст» и т. д. Один даже просит поместить в журнале его фотографию (и это будет исполнено в № 12. наряду с фотографиями других понравившихся авторов, постоянных сотрудников «Всем. Следопыта»). Другие читатели просят дать окончание рассказа «Остров погибших кораблей». Редакция обещает выполнить и это желание: в 1927 году читатели нашего журнала узнают о дальнейшей судьбе о. Погибших Кораблей из нового большого рассказа А. Р. Беляева, над которым он сейчас работает.

Второе место занимают: М. Ренар (21 %), И. Окстон (20½%), Ч. Майер (20½%) и Де-Вер-Стекпул (20½%). Затем идут: С. Григорьев, А. Сытин, Ч. Робертс, Е. Бывалов, Дж. Слокум, Ирв. Кобб. Н. К. Лебедев, Фр. Стоктон, В. Афанасьев, Ф. Нансен и др. Всего упомянуто более 40 авторов.

На вопрос об иллюстрациях большинство ограничилось указанием понравившихся обложек. Здесь опять видно, что чем дальше, тем более заинтересовывается обложкой читатель. Многие так и пишут, что «обложки и рисунки с каждым номером все улучшаются».

Больше всего понравились обложки: № 9 (32 %), № 6 (27 %) и № 8 (26 %).

Некоторые указывали на отдельные неудачные по типографскому исполнению рисунки, особенно в 5 и 6 (здесь сказалось качество бумаги в этих номерах). Отмечено, что с № 7, когда значительно улучшены бумага и краска — рисунки стали гораздо чище и рельефнее, и вся внешность журнала сразу выиграла. Редакция и впредь будет стараться держаться достигнутой высоты в технике журнала. Но читатель должен сознавать, что в настоящее время очень трудно добывать всегда одинаковую по качеству бумагу, а от этого значительно зависит и качество рисунков.

Интересно, что последние номера в целом нравятся больше первых, а отдельные наиболее понравившиеся рассказы почти равномерно распределяются по всем номерам. Больше всего понравились №№ 9, 8, 4 и 7.

На вопрос о недостатках журнала 29 % вовсе не ответили, 38 % ответили словом «никаких». 33 % читателей сделали те или другие замечания и вопросы, из коих многие вовсе не указывают на недочеты журнала, например, просьбы: ввести отдел ребусов и задач, сделать номерацию страниц общей на все номера года, начать новый год с января и т. п. (кстати, все эти три просьбы в новом году будут исполнены).

Лишь 22 % указывают недочеты, а именно: 3 % — неаккуратная доставка, запоздание отдельных номеров и др.; 1 % — технические недочеты, главным образом, частного характера («пачкает краска в № 7», «№ 6 неточного формата». «обложку надо подшивать», «плохо отпечатаны рисунки в № 3» и т. д.).

2% — против «Следопыта среди книг», как рекламы книг «ЗИФ». На это можно возразить, что в нашем журнале реклама, как таковая, занимает немного места; мы даем отзывы и о книгах других изд-ств. но, естественно, реже, тем более, что близкие характеру «Следопыта» книги (приключенческая литература) издаются больше всего именно изд-вом «ЗИФ»; самое главное, ни один читатель не упрекнул нас в том что мы рекомендуем плохие книги.

3% указали на те или другие неудачные по их мнению рассказы, 1 % жалуется на «сухость» многих рассказов, 1 % — на то, что в журнале мало материала из действительной современной жизни.

Остальные — около 10 % — пишут главным образом о разных частных и мелких замеченных ими недочетах.

VIII. Об'ем и периодичность. Цена журнала. Приложения.

Твердое мнение читателя — расширить журнал (около 9/10 ответов). Лишь 9 % — считают ненужным учащать выход или увеличивать об'ем (многие указывают, что опасаются при увеличении — ухудшения качества журнала, — опасение, конечно, напрасное; другие боятся сильного вздорожания).

83 % читателей просят участить выход журнала и 50 % — увеличить размер журнала, при чем 45 % читателей хочет и того и другого. 2 % согласны на уменьшение об'ема при учащении.

Около трети ответов прямо указывают желательную форму: двухнедельник в том же об'еме или больше (до 100–200 стр.).

Понимая, что увеличение об'ема или учащение выхода журнала должно повлечь за собой изменение цены, 86 % читателей ответили, что могут платить больше, чем до сих пор. При этом многие отметили, что до сих пор цена была «весьма низкой», «добросовестной», «меньшей, чем у других журналов» и т. п.

Около 4 % — просят оставить цену прежней; это в большинстве те, кто не требует расширения журнала. Лишь 3 чел. считают существующую цену для себя высокой. Но, наряду с этим, вот что пишет один читатель: «Я получаю 22–23 р., и для меня эта цена хороша; но в случае повышения, смогу уплатить 5–6 р. за год» (18 л., чернораб.).

20 % предлагают увеличение до 5 руб. (связанное в большинстве лишь с увеличением об'ема).

35 % — до 6 р., 23 % — до 7–8 р., 3 % — свыше 8 р. (до 9, 10, 12, даже до 15 р, при еженедельном выходе). 5 % не указывают определенной цифры, оставляя ее на усмотрение редакции: «вам виднее», «сколько выйдет», «сколько назначите», «полагаюсь на расчет издательства».

Редакция и издательство тщательно обсудили эти два вопроса. Мы понимаем, как дорог каждый рубль нашему читателю, и знаем, что не все могут уплатить сразу сумму годовой подписки при ее увеличении. Но, поскольку выяснилось что огромное большинство читателей ждет расширения журнала и готово в этом случае уплачивать за журнал больше прежнего, издательство находит возможным осуществить расширение «Следопыта» в 1927 году, не прибегая к коренной ломке журнала (см. об'явления на 2 стр. обл. и на 41 стр. этого номера).

Несмотря на увеличение об'ема журнала на 16 стр. (до 96 стр), издательство оставляет розничную цену прежней (50 к). Годовая плата с 4 р. повышается до 6 р. в рассрочку, но при полуторном увеличении цены журнал увеличивается вдвое (96 стр. + 64 = 160 стр. того же формата в месяц), путем выхода в промежутки между номерами журнала выпусков «Библиотеки Всемирного Следопыта», содержащей большие романы, повести и рассказы.

Таким образом при увеличении об'ема основного журнала, читатели будут иметь материал «Следопыта» для чтения два раза в месяц.

«Библиотека Всемирного Следопыта» разрешает и вопрос о бесплатных приложениях к журналу, в чем мнения читателей весьма расходятся: сделано свыше 100 различных предложений, при чем общего в них только то, что в приложениях читатели хотят найти литературу, близкую программе нашего журнала. 25 % просят фантастику и приключенческую литературу, не указывая что именно. Свыше 60 % просят эту же литературу, но определенных писателей Жюль Верна, Дж. Лондона, Г. Уэлльса, Дж. Конрада, Майн Рида, Л. Буссенара, Л. Жаколию, А. Беляева, А Грина. Ч. Робертса, Ф Купера. Хаггарда, М. Пембертона, Кэрвуда, Конан Дойля и др. Многие просят дать «Библиотеку Романов», «Библиотеку Следопыта» да т. п. Часть подписчиков просит атлас или географические карты. Многие просят дать крышки для переплета журнала.

«Библиотека Всемирного Следопыта», включая избранные романы и рассказы лучших иностранных авторов, eщe не изданные на русском языке (или давно забытые), даст то, чего ждет читатель.

12 карт в красках, напечатанные на последней странице обложки, составят атлас, охватывающий географический облик земли, и этим удовлетворят большую назревшую потребность читателя.

IX. Пожелания читателей.

На вопрос о картине ответили, что хотят ее — 80 %; не хотят — 18 %.

По техническим обстоятельствам редакция лишена возможности в этом году исполнить так ясно выраженное желание читателей: в картине среднего качества — читатель не нуждается, а, действительно хорошую картину, художественно выполненную, мы пока дать не можем. Однако, желание нашего читателя выявлено, и редакция будет подготовлять возможность его осуществления в будущем.

На вопрос о доплатных приложениях в виде полного собрания сочинений какого-либо писателя 93 % — просят дать эти приложения, говорят о их необходимости, приветствуют это предложение, так самое жизненное и назревшее.

Редакция в настоящее время выясняет возможность дать подписчикам «Следопыта» ряд полных собраний сочинений лучших писателей за недорогую плату, в рассрочку.

В заключение, большинство читателей прибавили ряд пожеланий на будущий год, которые частью встречались уже в предыдущих пунктах анкеты, а частью сводятся к бодрому напутствию и пожеланиям дальнейшего процветания и улучшения журнала.

Следопыт среди книг.

ПИРАТ-РОБИНЗОН.

С обрывистого каменистого откоса вдруг шумно посыпался гравий и, подпрыгивая, покатился между деревьями. Я невольно оглянулся и увидел что-то темное и косматое, поспешно спрятавшееся за стволом сосны. Кто это был, — медведь, человек или обезьяна, — я не успел рассмотреть.

Я немедленно повернул назад, к берегу острова, и, озираясь, побежал к шлюпкам. Странное существо опять появилось и, сделав большой крюк, забежало спереди. Я не мог более сомневаться, — эго был человек. Мне припомнилось все, что я слышал о людоедах, и я собирался уже крикнуть, призывая на помощь. Но мысль, что передо мной находится все же человеческое существо, хотя и дикое, несколько приободрила меня. Кроме того, во мне ожил страх перед Сильвером и другими пиратами. Я остановился, обдумывая способы защиты, и вдруг вспомнил о своем пистолете. Как только я увидел, что я не беззащитен, ко мне сразу же вернулось мужество, и я решительно двинулся навстречу дикому обитателю острова.

Притаясь за деревом, он следил за мной. Увидев, что я иду к нему, он вышел из засады и хотел было двинуться мне навстречу. Потом остановился в нерешительности, отступил назад и вдруг, к величайшему моему изумлению, упал на колени и с мольбой протянул ко мне руки.

— Кто вы такой? — крикнул я, остановившись.

— Бен Гунн, — ответил он хриплым, как скрип проржавленного замка, голосом. — Я — несчастный Бен Гунн. Вот уже три года не слышал человеческого голоса.

Вглядевшись, я увидел, что он был такой же белый человек, как и я, с довольно приятными чертами лица. Только кожа его так сильно загорела от солнца, что даже губы у него стали черными, а светлые глаза еще резче выделялись на темном лице. Выглядел он самым ужасным оборванцем. Одежда его состояла из лохмотьев парусины и изношенного матросского платья. Весь этот набор лоскутов скреплялся целой системой застежек, медных пуговиц и узлов просмоленной бечевки.

— Три года! — воскликнул я. — Вы один спаслись от кораблекрушения?

— Нет, товарищ, — отвечал он. — Меня высадили на этот необитаемый остров.

Я слышал об этом ужасном способе наказания у пиратов: виновного высаживали на какой-нибудь необитаемый отдаленный остров и оставляли там одного на произвол судьбы, дав ему оружие и немного пороху.

— Меня высадили на этот остров три года тому назад, — рассказывал Бен Гунн, — и я с тех пор жил, питаясь дичью, ягодами и устрицами. Человек, оказывается, ко всему приспособляется. Но я стосковался по настоящей еде. Нет ли у вас кусочка сыра? Нет! Очень жаль… Я не раз ночью во сне грезил о сыре, нарезанном ломтиками, поджаристом сыре, и потом просыпался разочарованный.

— Если я только попаду обратно на шкуну, то вы получите сыра, сколько хотите, — отвечал я.

— Если вы только попадете обратно на шкуну? — повторил он мои слова. — Кто же может вам помешать?

— Не вы, конечно.

По лицу его пробежала какая-то тень, и он, сжав мою руку, угрожающе поднял палец.

— Скажите мне правду. Это не судно Флинта?

Меня осенила счастливая мысль. Я подумал, что он может стать на нашу сторону, и я тотчас же ответил ему:

— Нет, это не корабль Флинта. Флинт уже умер. Но я скажу вам правду, если уж вы спрашиваете меня: у нас на борту есть несколько бывших пиратов из его команды, что для нас большое несчастие.

— Но не человек на одной ноге? — пробормотал он.

— Сильвер? — спросил я.

— А, Джон Сильвер! Да, так его звали.

— Он у нас коком и руководит всей шайкой.

Он схватил меня за руку и крепко сжал ее.

— Если вы подосланы Долговязым Джоном, то, значит, я погиб! — воскликнул он. — Вы знаете, где вы находитесь?

Я откровенно рассказал ему обо всем, — о том, как сквайр снаряжал экспедицию на Остров Сокровищ, как я подслушал на шкуне заговор пиратов, решивших захватить корабль и клад Флинта, как мы сюда прибыли и в какое затруднительное положение попали. Он выслушал меня с большим интересом и, когда я кончил, сказал:

— Вы славный малый, Джим. Но как вы попали в такую ловушку! Доверьтесь Бену Гунну, и он поможет вам. Как, вы думаете, отнесется ваш сквайр к человеку, который поможет ему выпутаться из беды?

Я уверен его, что сквайр сумеет отблагодарить его по заслугам.

— И он доставит меня на родину? — спросил Бен Гунн несколько неуверенно.

— Еще бы! — воскликнул я. — Ведь сквайр настоящий джентльмен. И, кроме того, если мы избавимся от остальных, ваша помощь на шкуне будет нам очень нужна.

— Значит, вы это сделаете, — сказал он, повидимому, успокоившись. — А теперь я расскажу вам кое-что о себе. Я был в команде у Флинта, когда он зарывал клад. Он и еще шестеро здоровых, рослых моряков. Они пробыли на берегу около недели, а мы оставались на нашем старом судне «Морж». Вдруг с берега дали сигнал, а затем мы увидели старика Флинта в гичке. Голова его была повязана синим шарфом и, несмотря на красноватый свет заходящего солнца, он выглядел смертельно-бледным. Он один вернулся, а остальные шестеро остались мертвыми и зарытыми на острове. Как он с ними расправился, никто из нас никогда не узнал. Вероятно, они дрались и сопротивлялись, и он их всех перебил, — один шестерых! Билли Бонс был штурманом. Долговязый Джон — подштурманом. Они спросили Флинта, куда он спрятал сокровища. «Если вы этим интересуетесь, — отвечал он, — то можете отправляться на берег. Но судно, чорт возьми, не станет вас дожидаться». Вот все, что он ответил. Ладно. Через три года я находился на другом судне, и мы проходили мимо острова. «Товарищи, — сказал я, — тут зарыты Флинтом сокровища. Пристанем и поищем их». Капитану это не понравилось, но все матросы были за меня, и мы высадились на берег. Двенадцать дней мы искали, и с каждым днем отношение ко мне становилось все хуже и хуже. Наконец, все уехали на судно, сказав мне: «Вот тебе мушкет, Бен Гунн, заступ и лом. Ты можешь оставаться здесь и отыскивать для себя денежки Флинта». С тех пор я три года живу здесь и ни разу не ел по-человечески. Взгляните на меня. Разве я похож на моряка? Нет, говорите вы. Да, мне самому кажется, что я им и не был никогда… Что эго такое?!.

Над островом гулким эхом прокатился пушечный выстрел

— Они вступили в бой. Следуйте за мной! — крикнул я и бросился бежать по направлению к месту стоянки шкуны, позабыв про всякий страх. Около меня легко и быстро бежал Бен Гунн…

Этот отрывок взят нами из знаменитого романа Р. Л. Стивенсона «Остров Сокровищ», выпущенного недавно вновь изд-вом «Земля и Фабрика» в прекрасном переводе М. Зенкевича (стр. 290. Цена 1 р. 40 к.).

__________

Редакцией «Всемирного Следопыта» получен № 10 общественно-литературного, художественного и научно-популярного ежемесячника «30 Дней». (Издательство «Земля и Фабрика». 96 стр. Цена 60 коп.).

В содержании номера: Сен-Катаяма. Китай сегодня и завтра. Статья. — Вяч. Шишков. Сугробы. Рассказ. — Вера Инбер. По воздушным путям. Очерк. — А. Грин. Ученик чародея. Рассказ. — Вл. Кохановский. Сенька. Рассказ. — Г. Рыклин. Портфель журналиста. — А. Золотова. По улицам Лондона. Очерк. — Ал. Жаров. Осень. Стихотворение. — Л. Никулин. Остров сокровищ. Очерк. — В. Малинко. Ископаемый человек. Статья. — А. Сытин. Ярмарка Азии. Очерк. — Витрина изобретений. — А. Заикин. Дуга и клюква. Заметка. — Дневник спортсмена. — Веселый архив. — Свое и чужое. — Веселое в журнале и газете.

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ.

В редакцию «Всемирного Следопыта» доставлены на отзыв следующие книга издательства «Земля и Фабрика»:

А. Соболь. «Тихое течение». Собр. сот. т. I, 184 стр. 1 р. 95 к. — А. Соболь. «Любовь на Арбате». Собр. соч. т. II. 112 стр. 1 р. 15 к. — Фурманов, Д. «Незабываемые дни». 104 стр. 80 к. — Шишков, В. «Диво — дивное». Собр. соч. т. IX. 152 стр. 1 р. 50 к.

Б-ка Сатиры и Юмора: Джекобс, В. В. «Спасайся кто может». 32 стр. Ц. 13 к. — Никулин, Л. «Привидение Арбатского рынка». 32 стр. 13 к. — Самсонов, Б. «Против шерсти». 32 стр. 13 к.

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ДЖ. ЛОНДОНА.

Отдельные произведения Лондона широко известны читательской массе СССР. Многие издательства за период свыше пятнадцати лет выпускали те или другие его книги, но лишь теперь заканчивается первое издание полного собрания его сочинений, осуществляемое изд-вом «ЗИФ». Отдельные книги этого собрания выходили в течение последних трех лет, и в феврале 1928 г. оно, наконец, придет к концу. Все издание составит 45 книг (24 тома), об'емом в среднем 200–300 стр. каждая (есть и свыше 450 стр.), по 1–2 руб.

Уже вышли из печати свыше 30 книг, часть которых впервые издана на русском языке. В ноябре выходят еще несколько книг: Чармиан Лондон: «Джэк Лондон» (биография). Дж. Лондон: «Дорога». Повесть (том I). — «Дети мороза». Рассказы (том VIII, кн. 2). — «Принцесса». Рассказы (том XII, кн. 2) — и др.

Из уже вышедших книг отметим: «Джерри Островитянин». Роман (192 стр. Ц. 1 р.). — «Майкель, брат Джерри». Повесть (272 стр. Ц. 1 р. 25 к.). — «Игра». «Первобытный зверь». Повести (120 стр. Ц. 65 коп.). — «Бог его отцов». Рассказы (192 стр. Ц. 1 р.). — «Потерянный лик». Рассказы (120 стр. Ц. 65 к.). — «Сказки южных морей». Рассказы (144 стр. Ц. 75 к.).

Последние, только что вышедшие книги: «Морской волк». Роман (280 стр. Ц. 2 р.). — «Маленькая хозяйка большого дома». Роман (288 стр. 2 р.). — «Приключение». Роман (240 стр. Ц. 1 р. 50 к.). — «На цыновке Макалоа». Рассказы (148 стр. Ц. 1 р. 10 к.). — «Мятеж на „Эльсиноре“». Роман (328 стр. Ц. 2 р. 5 коп.).

Собрание издается на хорошей бумаге, книгами большого формата, в изящных обложках. Прекрасный перевод снабжен примечаниями и литературно-критическими статьями. Все 45 книг по подписке стоят 36 руб., при чем допускается рассрочка (подробный проспект с условиями подписки высылается изд-вом по первому требованию бесплатно).

Подписчики «Всемирного Следопыта», выписывающие отдельные книги Дж. Лондона непосредственно из изд-ва, получают скидку с цен каталога в размере 30 %.

Обо всем и отовсюду.

ОСТРОВ ЖЕНЩИН.

Английский путешественник Роберт Фрисби во время своих недавних скитаний по Полинезии, в нескольких милях от архипелага Кука, обнаружил существование небольшого островка, населенного преимущественно женщинами, которые являются главными распорядительницами на острове и единственными работницами на нем. Они высокого роста, с длинными шелковистыми волосами, с кожей шоколадного цвета, и кажутся красивыми, несмотря на свои плоские носы. Отличные плавальщицы, они, но словам туземых рыбаков, похищают мужчин с приближающихся к острову лодок и заставляют их жить на острове. Население острова, когда его посетил Фрисби, состояло из 130 женщин и 24 мужчин.

Благодаря своей малочисленности, мужчины занимают привилегированное положение на острове, составляя предмет особого ухаживания со стороны женщин, и ведут праздное и бездельное существование, не давая даже себе труда разжевывать пищу во время еды, что делают за них их жены, которые заботливо кладут разжеванную пищу в виде катышков своим мужьям в рот.

Остров имеет даже своего правителя в лице одного ирландца, некоего Михаила О'Шенгеси, бывшего железнодорожного служащего и участника последней мировой войны. Страсть к приключениям занесла его на этот остров, где он, благодаря своей статной фигуре и роскошной бороде, снискал особое расположение у женщин острова и единогласно был провозглашен ими правителем.

Б. В.

ПЕШКОМ ВОКРУГ СВЕТА.

Среди участившихся за последние годы смелых попыток иностранных и русских спортсменов обойти вокруг света, пользуясь самыми примитивными способами передвижения, — на велосипеде, в лодке и, главным образом, пешком — особое внимание привлекает кругосветное путешествие, предпринятое пешком австрийским спортсменом А. Гейслером, по профессии журналиста.

Гейслеру предстоит пройти «дистанцию огромного размера», в 50.000 километров, и весь этот путь, согласно условиям, должен быть совершен в… 4½ года. В настоящий момент им уже покрыта большая часть всего пути, — пути полного громадных лишений и трагикомических приключений, как на суше, так и на море.

Выйдя из своего родного города Вены 1 ноября 1923 года в сопровождении товарища, путешественник проходит Австрию, Германию, затем на пароходе прибывает в Капштадт (Южн. Африка). В дебрях Африки Гейслер лишается своего спутника, который, заболев тропической лихорадкой, умирает. Путь продолжается сперва одиночным порядком, а затем путешественник присоединяется к попутной английской научной экспедиции «Астор», с которой через Сахару проходит всю Африку до Марокко, где риффы забирают его в плен.

После трехнедельного тюремного заключения, отпущенный на свободу знаменитым Абд-Эль-Керимом, Гейслер попадает на территорию французских войск, где вновь арестовывается по обвинению в шпионаже. Ему было предложено вступить немедленно в иностранный легион, в противном случае он, как шпион, будет предан военно-полевому суду. Разумеется, Гейслер согласился поступить на военную службу, и лишь по истечении 1½ месяцев австрийскому консулу удалось выяснить недоразумение и освободить его.

Но смелому путешественнику не везет: вскоре он вновь попадает в плен, на этот раз к друзам, которые в свою очередь приговаривают его, как белого, к казни, но ночью ему удается, обманув бдительность стражи, бежать и на испанском пароходе благополучно достигнуть Лиссабона. После всех этих перипетий Гейслер проходит благополучно Испанию, Польшу. Прибалтийские страны и, наконец. через Эстонию он прибывает в СССР. 12 августа он был в Москве.

Немудрено, что Гейслер в первое время своего путешествия потерял в весе 30 ф., но затем вес более не падал, и теперь он чувствует себя великолепно. Из Москвы путешественник направился в Персию, дальше: Индия, Австралия. Япония, суровая Аляска, весь огромный материк Америки — страна за страной все чудесней — откроют глазам отважного пешехода красоты природы, быт и нравы их народов.

28 июля 1928 года, ровно в 11 ч. дня, по заданию, Гейслер должен быть дома, в Вене, и, в случае прихода во время, его ожидает двойная награда: премия в 5.000 долларов и пожизненная пенсия от международного общества туристов.

ОХОТНИКИ ЗА ЛЬДАМИ.

Плавающие в океане ледяные горы (айсберги) представляют большую опасность для судоходства: достаточно только вспомнить гибель огромного океанского парохода «Титаник» в 1912 г., столкнувшегося с одной такой ледяной горой в Антлантическом океане, при чем погибло свыше тысячи пятисот пассажиров. Опасность от подобных ледяных образований увеличивается еще и благодаря тому, что обычно над водой видна лишь одна восьмая часть ледяной массы, вся же остальная часть ее скрыта под водой.

Для обеспечения безопасности плавания судов между Европой и Америкой в районе летнего скопления льдов у ньюфаундлендской отмели-банки крейсируют особые сторожевые суда, которые следят за айсбергами, извещая своевременно о приближении их проходящие пароходы.

Все крупные айсберги обычно регистрируются. Наблюдения над одной такой ледяной горой в 1925 г. показали, что она передвигалась от севера к югу со скоростью не свыше 33 км. в сутки. Масса ее составляла около полутора миллионов тонн. Усмотрена она была 26 мая. 9 июня была предпринята попытка взорвать ее тринитротолуолом, не совсем, однако, удачная. Попавши в теплое течение Гольфштрема, гора к 1 августа растаяла.

Гораздо более удачными оказались опыты разрушения ледяных гор при помощи особого горючего вещества «термита», предпринятые профессором канадского университета Говардом Барнсом.

Разрушены три ледяных горы. Первая из них была длиною до 150 м и 27 м в высоту над уровнем моря. Чтобы взобраться на нее, пришлось в гладкой крутой стенке ее выбить ступени и прибегнуть к лестницам. В середине горы оказалось небольшое озерко длиной в 27 м и глубиной 1,2 м. В гору в разных частях ее было заложено несколько зарядов термита весом от 25 до 225 клг. Пламя при горении термита выбилось на высоту 30 м. Гора растрескалась и постепенно распалась. Вторая гора была 30 м длиной и 9-12 м высотой, и третья 18 м высотой. Обе горы распались от термита в течение ночи. Всего было израсходовано около одной тонны термита.

Проф. Барнс надеется, что в будущем борьба с пловучими льдами при посредстве термита пойдет еще успешней.

Б. В.

На огненном фронте.

В Америке пожарные ввели в употребление асбестовые желоба для спасения жителей горящего дома. Желоб представляет огромную полосу асбеста, прицепляемую к окну горящего дома, и жители дома скатываются по ней вниз, в особую сетку, укрепленную на мостовой.

Тушение же горящего здания производится «сомкнутым строем». Иногда, при большом пожаре, на самых боевых участках огня одновременно действуют до двенадцати рукавов.

ЧУКЧИ, ТУНГУСЫ И КАМЧАДАЛЫ.

Город Охотск лет десять назад был лакомым местом любителей легкой наживы. Сюда ехали японские, американские и английские купцы, и целой вереницей тянулись спекулянты. На водку, спирт, табак и опиум они у туземного населения выменивали пушнину, рыбу, скот, оленей и проч.

Еще и сейчас, проезжая по «Чукотке», можно встретить изредка в хозяйственном обиходе чукчей, наряду с самобытными предметами, предметы, привезенные культурной Америкой и Европой.

В порт Аян богатому тунгусу Во американцы за пушнину и золото привезли целый дом, который сохранился еще и поныне. Стоит этот американский домик без употребления, возле «юранги» (юрты) Во, и никто в нем не живет.

Когда спрашивают Во, отчего он не живет в доме, он скалит зубы и отвечает, что дом американский считается его богатством, а жить в нем он не умеет.

— Дом глухой, в нем не слышно, как олени бегают, зверь ходит, нерпа дышит в воде, — утверждает Во.

В этом есть своя правда. Чуткий тунгус, чукча и камчадал в своей юранге слышат, как ведут перекличку между собой звери, как булькают моржи на берегу, а олень с быстротой вольного ветра несется по снежной равнине. Привыкший и сжившийся со зверями туземец слышит в своей юранге каждый шорох и звериное дыхание за несколько верст.

Вот почему туземца не загонишь в глухой дом, вот почему американская услуга оказывается здесь бесполезной.

Несмотря на все увещания самого Во и на его услужливое предложение разместить власть в его домике, сельсовет расположился все-таки в юранге.

Несподручно чукчам, тунгусам и камчадалам свою власть садить в американскую «виллу». Туземец предпочитает вплотную под'ехать к сельсовету, остановить собак, зайти в юрту, сесть на корточки, покурить, перекинуться несколькими словами о новостях и опять ехать в далекий путь.

Здесь свой быт, сложившийся веками. Едет, примерно, чукча в сельсовет, убивает дорогой лисицу и везет ее в сельсовет в подарок. Не возьмут, — чукча обидится, так как он считает, что это власть так счастлива и она помогла ему убить лисицу, и поэтому лисица должна принадлежать сельсовету.

Чукча, тунгус и камчадал смотрят на власть, как на всезнающую и всесильную. Власть должна знать, когда пойдут морж, тюлень, нерпа; власть — над зверем, власть — над всем. И ездит поэтому туземец в сельсовет, наведывается, когда власть скажет, что нужно собираться на охоту. Тунгусу или камчадалу ничего не стоит проехать 100 или 300 верст лишь для того, чтобы навестить сельсовет и порасспросить, как живет власть, что делает, да скоро ли нужно собирать окружающее население на охоту, да что слышно с нерпой или моржем. Стоит услышать ему, что надо собираться для обсуждения какого-нибудь вопроса, и туземец с быстротой ветра, с гиканьем и свистом, облетает все юранги и оповещает об этом всех.

В. П.

ГОРОД, СУЩЕСТВУЮЩИЙ ТОЛЬКО ЗИМОЮ.

Таким оригинальным городом, или, вернее, поселком, является Фиш-Сити в северо-американском штате Мичиган, в бухте Сэджиноу. Поселок лежит именно в бухте, а не на берегу ее: дома построены на льду. Жители — рыбаки, занимающиеся своим промыслом зимою. Как только лед в бухте достаточно окрепнет, рыбаки строят на нем из досок хижины и живут в них вплоть до весеннего таяния льда. В полу каждой хижины устроена опускная дверь, которая закрывает четыре-угольное отверстие во льду, имеющее пятьдесят сантиметров в квадрате. У этой проруби рыбак сидит целый день и часть ночи, подстерегая рыбу, для ловли которой пользуется маленьким копьем, привязанным к бечеве. Подобным образом в бухте Сэджиноу каждую зиму ловятся миллионы рыб. К лету рыбаки расходятся в разные стороны, и от Фиш-Сити не остается и следа.

Н. Степук.

ДРЕВНОСТЬ КАРТОФЕЛЯ.

В наше время картофель широко распространен всюду, где люди занимаются земледелием. Он идет на север дальше, чем хлебные злаки, невзыскателен к почве, урожаен, скороспел и не боится засорения сорными травами. Трудно представить себе крестьянское хозяйство, в котором картофель не был бы желанным подспорьем. А между тем растение это вывезено из Америки, и не прошло еще даже ста лет со времени введения его в крестьянские культуры России. В то же время хлебные злаки возделываются уже с незапамятных времен: изображения, относящиеся к их культуре, сохранились на памятниках древнего Египта, относящихся ко времени около семи тысяч лет до нашего времени.

В. П.

СОВРЕМЕННАЯ СТОИМОСТЬ РАБОВ.

В независимом индийском государстве Непале в Гималаях, насчитывающем свыше 3 милл. жителей, недавно было отменено рабство, при чем было освобождено 57.889 рабов. Часть рабовладельцев согласилась освободить своих рабов безвозмездно, без всякого выкупа, некоторые рабы внесли за себя выкуп сами, большая же часть рабов была выкуплена казной, на что было израсходовано 3.670.000 рупий (рупия около 1 руб.). Выкупная цена за рабов при этом была установлена следующая. За мальчика моложе трех лет выплачивалось 15 рупий, за девочку в том же возрасте — 20 рупий; за женщину в возрасте от 13 до 40 лет — 100 рупий, за мужчину — 45 рупий. За женщину старше 40 лет и до 50–60 рупий и за мужчину — 30 рупий. Наконец, за более старых рабов, в возрасте свыше 60 лет, выплачивалось: за женщин—41 рупия и за мужчин — 21 рупия.

Примечания

1

Прескотт Вильям — американский историк. Его труды: «История завоевания Мексики», «История завоевания Перу» и др.

2

Франциск Пизарро (1475–1541 г.) — один из испанских конквистадоров-завоевателей Южной Америки, типичный представитель европейского торгового капитала, устремившегося в XVI в. к захвату сокровищ Нов. Света.

3

В 1524 г. Пизарро отправился к берегам Экуадора и Перу и здесь с небольшим отрядом авантюристов (в 1531—33 гг.) покорил обширное, богатое государство инков, проявив при этом необыкновенное вероломство и крайнюю жестокость по отношению к завоеванному народу.

4

Изд-вом «Земля и Фабрика» выпущена книга Е. Кораблева «Четверо и Крак» (приключения юных краеведов в дебрях Урала). Стр. 104. Цена 75 к.

5

Настоящее название этой улицы «Амурская».

6

Шаман — колдун, жрец, духовное лицо у бурят.

7

Распространенное у иркутян заблуждение (см. предисловие к этому рассказу).

8

Падь — местное название горной долины. Сарма — река.

9

Горный ветер — «горняк». При сарме наблюдаются иногда вихреобразные движения воды (водяные смерчи) небольшой высоты (5—10 м.).

10

Баклан — морская птица. На некоторых скалах бакланы живут в таком множестве, что усеянные их пометом скалы кажутся издали выбеленными.

11

«Отстой» — по местному байкальскому говору — бухта.

12

Так называемые «батавские слезки».

13

Обычай красить ногти хенной был распространен в древности в странах Востока и поныне сохранился в Аравии и Турции.

Content

Зуев-Ордынец Михаил Ефимович и др Всемирный следопыт, 1926 № 11

Властелин звуков. Научно-фантастический рассказ Мих. 3уева.

I. Гибель будильника.

II. Нью-Йорк оглох.

III. Синг-Синг действует, конгресс действует…

IV. Подкомиссия тоже работает.

V. Деловое предложение.

VI. Это стоит миллион долларов.

VII. Властелин звуков.

VIII. Все в порядке.

Страх золота. Рассказ Ч. Фингер.

I. Странная встреча.

II. В бразильских джунглях.

III. Белый дикарь.

IV. Золотые россыпи.

V. Золотые игрушки.

VI. Галлюцинации и бред.

Тайны Байкала. Рассказ Е. Кораблева.

Предисловие.

I. География над морской пучиной.

II. Последний рейс «Мысовой».

III. «Созерцатель скал».

Подводный остров. Фантастический рассказ С. Е. Бичхофер Робертс.

Чемодан со змеями. Рассказ С. Муромского.

Пятый лось.

От приключения к приключению. К 10-летию со дня смерти Джэка Лондона.

Краткая автобиография.

Джэк Лондон — устричный пират.

Охота за «Желтым Платком».

Джэк Лондон среди безработных.

Джэк Лондон в Клондайке.

Звериные концерты по радио.

Поединок с китом. Из китоловных былей.

Родина ураганов. Очерк Н. К. Лебедева.

Что сказал читатель.

I. Анкетный материал.

II. Кто читает «Следопыт»?

III. Как читают «Следопыт»? Сколько у него читателей?

IV. Самое главное.

V. Свое или чужое? Свои или чужие?

VI. Что нужно читателю в журнале?

VII. Что особенно понравилось читателю? Какие замечены недочеты?

VIII. Об'ем и периодичность. Цена журнала. Приложения.

IX. Пожелания читателей.

Следопыт среди книг.

ПИРАТ-РОБИНЗОН.

КНИЖНЫЕ НОВИНКИ.

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ДЖ. ЛОНДОНА.

Обо всем и отовсюду.

ОСТРОВ ЖЕНЩИН.

ПЕШКОМ ВОКРУГ СВЕТА.

ОХОТНИКИ ЗА ЛЬДАМИ.

На огненном фронте.

ЧУКЧИ, ТУНГУСЫ И КАМЧАДАЛЫ.

ГОРОД, СУЩЕСТВУЮЩИЙ ТОЛЬКО ЗИМОЮ.

ДРЕВНОСТЬ КАРТОФЕЛЯ.

СОВРЕМЕННАЯ СТОИМОСТЬ РАБОВ.

Примечания