Людмила Сукина

Семейные трагедии Романовых. Трудный выбор

Введение

История семьи Романовых — одна из самых интересных глав общей российской истории. Трехсотлетнее правление этого дома (с 1613 по 1917 год — от Михаила Федоровича, избранного на царство после изгнания ополчением Минина и Пожарского поляков из Москвы, до Николая II, свергнутого с престола во время февральской буржуазной революции и расстрелянного большевиками) связано в памяти многих поколений наших соотечественников с представлением о России как крупнейшем европейском государстве своего времени, государстве, чьи военные победы и имперский блеск до сих пор будоражат воображение политиков и простых граждан.

Сама же царская семья за гром победных литавр и свои великолепные дворцы в Московском Кремле и новой столице — Петербурге — и ее пригородах заплатила дорогой ценой. Судьбы многих представителей дома Романовых были драматичными, а жизни — короткими и не слишком счастливыми. За стенами царских резиденций царила атмосфера взаимного недоверия, подозрений, а нередко — и почти открытой ненависти членов семьи друг к другу.

В этой книге речь пойдет о самой значительной и самой трагической эпохе в истории царской династии Романовых. XVIII век — это время, когда семье приходится постоянно отстаивать свои позиции в государстве, собственное право оставаться на престоле, а каждому из ее членов — бороться за власть и собственную жизнь.

Романовы в этом веке расширяют свои внешние семейные связи, в династию притекает свежая кровь немецких принцев и принцесс, укрепляются родственные отношения с влиятельными европейскими державами. В то же время еще в конце XVII столетия были созданы предпосылки будущего династического кризиса внутри семьи, продлившегося почти целый век и завершившегося только в 1801 году. Правление сразу двух государей — Ивана V и Петра I — привело к тому, что в семье Романовых образовались две линии законных наследников престола, вступившие в середине XVIII века в схватку за власть. В результате победа останется за потомками Петра, но будет пролито так много крови, разыграется столько семейных драм и трагедий, что выдумать такое невозможно даже при самом богатом воображении.

В этой борьбе за трон все ее участники без исключения вынуждены были пожертвовать личным счастьем, а многие — и собственной жизнью. Смерти, убийства, перевороты в семье Романовых следовали друг за другом. Сначала в результате дворцовой интриги власть удалось захватить второй супруге Петра I, Екатерине I. Но она не смогла передать престол собственным детям, и на нем оказался Петр II — внук Петра Великого по линии не любимой им первой жены Евдокии Лопухиной. Ранняя смерть этого государя поставила сановников империи перед выбором между дочерьми Ивана V и Петра I. Предпочтение отдали Анне Иоанновне, и начался «женский век» в истории Российской империи. Бездетная Анна, в свою очередь, попыталась оставить трон собственному внучатому племяннику Ивану Антоновичу, но через год его свергла с престола другая двоюродная бабушка — Елизавета Петровна. Иван Антонович, убитый позже в тюрьме, пополнил ряд несчастных «русских принцев», чье преступление перед государством состояло только в том, что они родились в семье Романовых. Похожая судьба постигла и племянника самой Елизаветы — Петра III, лишившегося престола и жизни лишь потому, что его супруга Екатерина II сама решила царствовать единолично. А сын Екатерины — Павел I, «русский Гамлет», почти в точности повторил судьбу собственного отца, только узурпатором престола на сей раз выступил его сын Александр I, которому удалось перехватить инициативу организации дворцовых переворотов у собственной матери, императрицы Марии Федоровны. Такая насыщенность жизни династии трагическими переменами судьбы ее членов привела к тому, что свержение с престола близких родственников, их ссылка, заключение в тюремные казематы и даже убийство стали восприниматься в семье Романовых почти как что-то обыденное и неизбежное. И только один Александр I по-настоящему страдал из-за того, что ему пришлось участвовать в лишении трона и жизни собственного отца. В условиях, когда императорская власть и ее достижение считались главной целью и смыслом почти любого, кто родился под фамильным гербом Романовых, трудно было не ожесточиться и не пренебречь долгом кровных уз.

Вместе с тем не стоит забывать, что все это происходило на культурном фоне европейской эпохи Просвещения с ее любовью к поэзии и философии, великолепной архитектуре и садовому искусству. Напомним, что во Франции XVIII век — это эпоха правления знаменитых Людовиков, начиная с «короля-солнца» Людовика XIV и заканчивая Людовиком XVI, казненным по решению революционного Конвента. В жизни европейских, в том числе и русского, дворов — императорских, королевских и герцогских — беспринципная политика «плаща и шпаги» в это время сочетается с галантностью, рыцарскими представлениями о любви, долге и верности данному слову. Все это вместе взятое превращает семейную хронику династии Романовых в увлекательный авантюрный роман, где найдется место не только политическим интригам, убийствам, загубленным жизням и судьбам, но и высоким личным отношениям.

Начало XVIII столетия русской истории было ознаменовано многими событиями государственной важности. Длившаяся 21 год Северная война со Швецией завершилась победой России, которая вошла в семью европейских государств как равноправный партнер, показавший своим соседям военную мощь и экономические возможности. С окончанием этой войны связано превращение Московского царства в Российскую империю. В 1721 году царь Петр I принял титул императора и начал именоваться Петром Великим, Отцом Отечества. Столицей нового государства стал город Санкт-Петербург, построенный на пустынных берегах реки Невы на значительном расстоянии от древней Москвы, с которой у императора были связаны неприятные воспоминания о стрелецких бунтах и попытках старшей сестры Софьи отобрать у него власть. Казалось, все это осталось далеко позади, а государство и династия укрепили свое положение и могут с уверенностью смотреть в будущее.

Но именно в период этого большого взлета в семье Романовых случилась первая большая трагедия. Противоречия, возникшие между Петром I и его наследником, царевичем Алексеем Петровичем, привели к конфликту, в котором были виновны обе стороны — и отец и сын. Все закончилось смертным приговором царевичу Алексею, обвиненному в предательстве интересов государства, клевете на отца перед иностранными правителями, и трагической гибелью теперь уже бывшего наследника в тюремной камере. Вскоре умер от болезни и второй наследник престола — малолетний сын Петра I и царицы Екатерины Алексеевны. Механизм передачи власти от отцов к сыновьям, который исправно действовал в семье Романовых все предыдущее XVII столетие, был сломан.

Новая практика передачи императорского престола, введенная Указом 1722 года о престолонаследии, при которой император мог по своей воле выбрать себе любого преемника, так и не была реализована. Загадочная фраза «Отдайте все…», якобы написанная Петром I перед смертью на листе бумаги, оставляет вопрос о его наследнике без ответа. И следующий обладатель императорского трона и императорского титула не был выбран «всеми чинами государства» или объявлен царской семьей и утвержден Сенатом. Власть досталась супруге Петра I, императрице Екатерине Алексеевне. Она была преподнесена ей на штыках придворных гвардейских полков. Началась эпоха дворцовых переворотов, когда будущее власти и императорской семьи оказалось в зависимости от многих, в том числе и случайных, обстоятельств.

Часть I

Наследники Петра Великого. Борьба за трон

После смерти Петра Великого, не оставившего ни письменного завещания, ни устного распоряжения о том, кому должен быть передан престол, на законную власть над империей претендовало несколько человек. Это были вдовая императрица Екатерина Алексеевна, внук Петра — царевич Петр Алексеевич, две дочери императора — Анна Петровна, герцогиня Шлезвиг-Гольштейн-Готторпская, и царевна Елизавета Петровна, а также дочери покойного царя Ивана Алексеевича и царицы Прасковьи Федоровны (Салтыковой) — Екатерина Иоанновна, княгиня Мекленбург-Шверинская, Анна Иоанновна, герцогиня Курляндская, и царевна Прасковья Иоанновна. Впервые в истории России среди семи потенциальных наследников шестеро были особами женского пола, к тому же три из них — замужем за иноземными властителями. Но всерьез семья Романовых и двор рассматривали только две кандидатуры: вдовой императрицы и юного внука императора. Единого мнения в высшем обществе тогдашней России по этому вопросу не было.

Новая знать, так называемые «птенцы гнезда Петрова», стояли за Екатерину. С ее помощью они надеялись сохранить прежнюю власть и влияние. К тому же многим из «новых» русских людей казалось (возможно, небезосновательно), что, официально коронуя Екатерину императорским венцом, Петр Великий тем самым уже сделал ее своей прямой наследницей. Но у этой кандидатуры находили и два существенных недостатка. Екатерина была женщиной. До этого прецедентов женского царствования в России не было. Попытка царевны Софьи за несколько десятилетий перед тем завладеть царской короной закончилась для нее личной трагедией. Многих смущало и низкое происхождение Екатерина Алексеевны, которая до женитьбы на ней царя Петра была простой латышской крестьянкой Мартой Скав-ронской. Человек такого «подлого» происхождения также никогда не занимал русского престола. Все это вызывало колебания даже в стане прежних соратников Петра I.

Внука императора, царевича Петра Алексеевича, поддерживала старая родовая аристократия — потомки Рюриковичей и Гедиминовичей: Голицыны, Репнины, Трубецкие, Долгоруковы, — а также родственники Романовых, возвысившиеся при прежних государях, Нарышкины и Салтыковы. Петр Алексеевич был отпрыском старшего сына Петра — царевича Алексея Петровича, рожденного его первой супругой, царицей Евдокией Федоровной (Лопухиной). Развод Петра с Евдокией, ссылка ее в монастырь и осуждение на смертную казнь царевича Алексея как врага государства и предателя своего отца не лишали их внука и сына в глазах общества легитимных прав на императорскую корону. Царевич Петр Алексеевич пользовался милостью своего деда и жил при императорском дворе, его воспитательницей была назначена сестра императора — царевна Наталья Алексеевна. Он был красив, умен, обаятелен, неизменно любезен с родственниками и придворными. Наконец, в жилах царевича текла благородная кровь не только Романовых и других известных княжеских и дворянских родов России, но и немецких владетельных семей (его матерью была кронпринцесса Софья Шарлотта Брауншвейг-Вольфенбюттельская). Ну чем Петр Алексеевич не император всероссийский? Десятилетний возраст царевича не был серьезным препятствием к занятию престола. Ведь точно таким же подростком его дед и тезка был провозглашен царем Петром I. Если верить запискам голштинского резидента в России, графа Генинга Фридриха фон Бассевича, еще во время последней болезни и смерти Петра Великого среди знати возник заговор, целью которого было заключить Екатерину Алексеевну с дочерьми в монастырь, а на престол возвести царевича Петра. Заговорщики предполагали во время переворота опереться на армию, находившуюся на Украине под командованием князя Михаила Голицына. Но о заговоре стало известно князю Александру Даниловичу Меншикову, и он поспешил принять свои меры.

Так как единого мнения о престолонаследии не было, окончательно решить вопрос должен был Сенат. Императрица Екатерина, видя, что муж находится при смерти и никаких надежд на благоприятный исход или на то, что он придет в себя и объявит последнюю волю о престолонаследовании, не осталось, поручила Меншикову и графу Петру Андреевичу Толстому позаботиться о защите ее прав. Те немедленно стали склонять в пользу Екатерины находившиеся в Петербурге гвардейские полки. Это не стоило им особого труда. Гвардия обожала императора Петра Великого, и часть этой любви доставалась императрице, которая в глазах гвардейских офицеров была «настоящей полковницей»: храброй и строгой, но при этом справедливой и щедрой. Екатерина поспешила утвердить гвардию и столичный гарнизон в лучших чувствах к себе, пообещав выплатить все долги (в то время жалованье офицерам задерживали уже на 16 месяцев). Получив поддержку в войсках, Екатерина и ее сторонники стали действовать смело и решительно.

В ночь на 28 января 1725 года сенаторы и другие важные сановники и военные чины собрались в одной из комнат императорского дворца. Между присутствовавшими не было единства. Глава Военной коллегии князь Репнин поддерживал кандидатуру великого князя Петра Алексеевича, а командующий флотом генерал-адмирал Апраксин и командир гвардии генерал Бутурлин стояли за Екатерину. Князь Дмитрий Голицын и его сторонники предлагали компромиссное решение: возвести на престол Петра Алексеевича, а Екатерину объявить регентшей до его совершеннолетия. Против этого резко выступил граф Толстой. Он заявил, что такой компромисс приведет к междоусобице, так как в России нет никакого закона, где было бы прописано, когда наступает совершеннолетие царя или императора. Часть дворянства может захотеть, чтобы Петр Алексеевич правил прямо сейчас, но он мал, а Россия для продолжения курса реформ императора Петра Великого нуждается в правителе твердом и мудром, каковым может быть только государыня Екатерина Алексеевна, научившаяся у своего мужа искусству управления государством. Слова Толстого были поддержаны одобрительным гулом голосов гвардейских офицеров, скромно стоявших в одном из углов залы. Никто из присутствовавших сановников не осмелился спросить, что они здесь делают: всем было ясно, что они пришли по просьбе императрицы и ее сторонников. Тут с улицы донесся барабанный бой. Оказалось, что возле дворца при оружии и с развернутыми знаменами стоят оба императорских гвардейских полка. Противники Екатерины поняли, что проиграли, и стали постепенно принимать ее сторону.

Конец противостоянию сановников положил генерал-адмирал Апраксин. На правах старшего из сенаторов он пригласил кабинет-секретаря умирающего императора Макарова и спросил, не появилось ли каких-нибудь распоряжений царя по поводу преемника. Макаров ответил, что ничего нет. Тогда Апраксин объявил, что поскольку императрица уже коронована и ей принесена присяга разными чинами государства, то Сенат и провозглашает ее императрицей и самодержицей всероссийской со всеми правами и привилегиями, которыми пользовался ее супруг. Это решение было записано на бумаге и скреплено подписями всех сенаторов и сановников.

После этого все вельможи отправились в покои умирающего императора Петра, чтобы присутствовать при его кончине. Когда была зафиксирована смерть императора, все вернулись в прежнюю комнату и стали ждать выхода императрицы. Екатерина появилась в сопровождении официального жениха своей старшей дочери Анны, герцога Голштинского. Она обратилась к сенаторам и сановникам с проникновенной речью, прерываемой рыданьями, называя себя сиротой и вдовой и прося поддержки. Екатерина выражала надежду, что сенаторы не будут препятствовать браку царевны Анны с герцогом Голштинским, так как этого хотел сам император. При этом Екатерина делала вид, что ничего не знает о решении Сената по поводу престолонаследия.

Как только императрица закончила говорить, Апраксин опустился перед ней на колени и объявил волю Сената. В зале раздались восторженные крики сторонников Екатерины. За окнами, на улице, ей салютовала гвардия. Населению столицы о кончине императора Петра и восшествии на престол императрицы Екатерины было объявлено практически одновременно. Началось время первого в истории России женского правления.

Императрица Екатерина I Алексеевна (05.04.1684-06.05.1727)

Годы правления — 1725-1727

Правление императрицы Екатерины I было недолгим и достаточно драматичным. Новая государыня не оправдала в полной мере надежд своих горячих сторонников. Она была верной сподвижницей и помощницей Петра, но после его смерти оказалось, что у нее не хватает ни ума, ни характера, ни воли, чтобы управлять страной так же твердо и решительно, как это делал ее супруг. У многих было ощущение, что государыня боится одиночества и ответственности. Ее низкое происхождение, недостаток образования и воспитания становились все более очевидными. Чтобы утвердиться в роли наследницы Петра Великого, Екатерина велела организовать погребальные торжества с максимально возможной пышностью и не торопиться с похоронами. В нарушение всех традиций и обычаев Петра не хоронили очень долго.

Тело императора забальзамировали и 30 января выставили в малой дворцовой зале для прощания. К нему допускали всех желающих. Сама императрица приходила каждый день и рыдала у тела мужа. 13 февраля гроб императора перенесли в специальный траурный зал. А через несколько дней императорскую семью постигло очередное несчастье — заболела и умерла младшая дочь Петра и Екатерины, шестилетняя царевна Наталья. Ее гроб установили рядом с гробом отца, и Екатерина плакала уже по обоим. Их похороны состоялись в один день, 8 марта, в Петропавловском соборе в центре новой столицы Российской империи. Тело императора посыпали землей и закрыли крышку гроба. Сверху на него набросили императорскую мантию. В таком виде гроб простоял посреди собора под специальным балдахином до 21 мая 1731 года, и только после этого перенесен ближе к стене собора на место, определенное под усыпальницу русских императоров и членов их семей.

У гроба императора произошел и первый публичный скандал, который был связан с раздорами в стане его сподвижников, начавшимися в процессе борьбы за милости новой государыни. 31 марта 1725 года во время всенощной службы в Петропавловский собор вошел генерал-прокурор Ягужинский и, показывая рукой на гроб Петра, произнес: «Мог бы я пожаловаться, да не услышит, что сегодня Меншиков показал мне обиду, хотел мне сказать арест и снять с меня шпагу, чего я над собою отроду никогда не видел».

Действительно, Александр Данилович Меншиков вел себя высокомерно и нагло по отношению к другим сподвижникам покойного императора, небезосновательно считая, что Екатерина обязана ему всем, чего достигла в жизни. В свое время именно он представил Екатерину, тогда еще носившую свое настоящее имя — Марта Скавронская, одну из многих латышских девушек, ставших «военной добычей» русских офицеров во время боевых действий периода Северной войны в Прибалтике, самому царю. Позже он всячески содействовал сближению Петра I и скромной «портомои», рассчитывая в дальнейшем иметь от этого свою выгоду. И после женитьбы царя на служанке-иноземке Меншиков оставался близким другом и советником не только Петра, но и Екатерины. Он сделал все, чтобы привести ее к власти после смерти государя, а теперь полагал, что этой властью с ним должны поделиться.

Но Екатерина не торопилась сделать Меншикова фактическим регентом государства. Она скорее была склонна разделить власть со всеми крупными сановниками, достигшими вершин административной и военной карьеры еще при Петре I. Она согласилась на создание специального органа управления — Верховного тайного совета, в руках которого на деле и оказалось управление страной. Но у Меншикова оставался еще один серьезный шанс стать правителем России. Только теперь он делал ставку на следующего государя, который должен был наследовать Екатерине I.

«Птенцы гнезда Петрова», возведя на престол императрицу Екатерину Алексеевну, не решили окончательно вопрос о престолонаследии. Здоровье самой Екатерины оставляло желать лучшего. Силы ее были подорваны частыми родами, поездками с мужем в районы военных действий и бурной придворной жизнью. Она переживет своего супруга только на два года. И все время ее короткого царствования проблема наследника престола будет оставаться чрезвычайно актуальной и для семьи Романовых, и для императорского двора.

Еще Петр I издал Указ, согласно которому император мог назначать себе преемника по своему усмотрению. И у Екатерины на выбор было три варианта. Она могла назначить наследницей одну из двух своих дочерей — Анну или Елизавету либо внука Петра I, великого князя Петра Алексеевича. Многие сановники и царедворцы полагали, что наследницей, скорее всего, будет объявлена любимица покойного императора и царствующей императрицы — Анна. Об этом, казалось бы, свидетельствовали многие факты. На церковных службах при провозглашении заздравных молитв в адрес императорского дома имена царевен упоминались раньше имени великого князя Петра Алексеевича, во время похорон императора жених, а затем супруг царевны Анны, голштинский герцог, стоял впереди царского внука. Некоторые вельможи старались сблизиться с герцогом Карлом Фридрихом, полагая, что он как супруг Анны Петровны вскоре станет либо русским императором, либо регентом престола. Сам Карл тоже тайно желал этого и притом еще рассчитывал получить по наследству шведскую корону. Забегая вперед, отметим, что ни того, ни другого он не дождется. А наследником русского престола и императором станет его сын Петр III Федорович (Карл Петр Ульрих Гольштейн-Готторпский).

Наиболее разумные представители русской политической элиты того времени понимали, что на сей раз при всей любви Екатерины к дочерям и поддержке со стороны новой аристократии и гвардейской верхушки обойти великого князя Петра Алексеевича в борьбе за престол не удастся. О настроения знати и русского общества того времени посланник саксонского двора Лефорт писал своему государю следующее: «Не сомневаются, что при Екатерине дела пойдут хорошо, но сердца всех за сына царевича». Отстранение Петра II в пользу императрицы Екатерины I еще стерпели, но последующая передача власти в руки одной из его теток могла вызвать волнения в войсках и среди жителей обеих столиц. Допустить такое было невозможно. При дворе стали появляться подметные письма с протестами против произвольного назначения преемника действующим государем. Предполагалось, что авторами этих писем были люди влиятельные. Екатерина и ее правительство к весне 1726 года оказались в затруднительном положении.

Решить сложную для дома Романовых задачу с тремя неизвестными попытался видный дипломат и царедворец, барон Андрей Иванович Остерман. Он предложил Екатерине Алексеевне заключить брак между великим князем Петром Алексеевичем и его теткой, царевной Елизаветой Петровной. В своей записке он отмечал, что в библейские времена близость родства между супругами не мешала созданию крепких семей. При таком браке можно быть твердо уверенным, что рожденные в нем дети все будут царской крови и наследование престола в семье Романовых будет иметь твердую законную почву. Остерман не хотел допускать даже мысли о том, что на престол в обход наследника мужского пола может взойти одна из дочерей Екатерины, так как при этом государство окажется в руках еще более слабых, чем при ее правлении. Барон откровенно, без всяких обиняков пишет:

«Не может такая мудрая императрица (Екатерина I. — Л. С.) ни 12 человек из своих вельмож в соединении содержать; как же возможно уповать, чтоб по смерти ее принцессы, которые в правительстве гораздо не так обучены, без нападок и опасности осталися? При которых смятениях обе всего своего благоповедения лишиться могут».

Остерман прекрасно понимал, что в таком браке положение царевны Елизаветы Петровны может оказаться непрочным. После смерти Екатерины I и вхождения в совершеннолетний возраст будущий император Петр II может легко развестись со своей теткой. И причин для такого развода и ссылки Елизаветы в монастырь будет предостаточно. Близкое кровное родство и значительная разница в возрасте (Елизавета была на шесть лет старше Петра) вполне оправдали бы такой шаг в глазах церкви, двора и народа. Поэтому предусмотрительный Остерман предлагал заранее выделить Елизавете собственные, завоеванные у Швеции прибалтийские провинции, которые в случае ее смерти перешли бы по наследству не ее супругу, а детям ее сестры — царевны Анны. Один из сыновей Анны при условии бесплодности брака Петра и Елизаветы был бы объявлен и наследником русского императорского престола. Такой брачный договор должны были скрепить не только обещания жениха и невесты, но и официальная присяга всего двора, сановников и всех членов семьи Романовых.

Но Екатерине такой проект решения семейных проблем показался все же слишком рискованным. Как писал знаменитый историк С. М. Соловьев, «искушать русский народ браком племянника на родной тетке было нельзя». К тому же императрица знала, что никакие присяги, клятвы и гарантии не имеют силы, когда речь идет о власти над огромным государством и о свободе царской воли. Петр II мог легко пренебречь всеми ограничениями и жить так, как хотел и с кем хотел, примером чего были поступки его деда Петра I. Екатерине Алексеевне, пока она еще была жива, следовало позаботиться о будущем своих дочерей.

Анну сразу же после похорон Петра она выдала замуж за голштинского герцога Карла Фридриха и занялась укреплением его политического положения. Карл Фридрих одно время претендовал на шведскую корону, но его соперники в борьбе за королевский престол оказались сильнее, и перспектива стать королем Швеции становилась все более призрачной. Теща, императрица Екатерина, приложила немало усилий, чтобы вернуть ему княжество Шлезвиг и тем самым увеличить владения семьи своей дочери.

Но с Елизаветой все было еще сложнее. Запланированный брак с французским королем Людовиком XV оказался невозможен, так как версальский двор отверг Елизавету как незаконнорожденную царевну (она появилась на свет до официального венчания Петра и Екатерины). Другой претендент на ее руку — побочный сын короля Польши и Саксонии Августа II, Мориц, напротив, показался недостойным уже семье Романовых. Екатерина остановила свой выбор на тезке и двоюродном брате своего первого зятя, протестантском епископе Карле (протестантское духовенство даже такого ранга имело право заключать законные браки). По приезде в Петербург он был ласково принят императрицей и награжден аристократическим орденом Андрея Первозванного. Вскоре Карл был объявлен женихом царевны Елизаветы Петровны. Но этому браку не суждено было состояться из-за внезапной смерти жениха от болезни, и вопрос будущего Елизаветы так и не был решен.

Голштинская герцогская семья тем не менее заняла прочные позиции в доме Романовых и при императорском дворе. Дальнейшие политические расклады зависели от будущего брака великого князя Петра Алексеевича. И здесь в борьбу за власть вновь вступил «полудержавный властелин», светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Он сделал Екатерине предложение, от которого та почему-то не смогла отказаться. Двор потрясло известие, что Меншиков просил Екатерину женить великого князя Петра на одной из его дочерей, и императрица дала согласие на этот брак.

Вероятно, это был единственный выход из затруднительного положения, в котором оказалась императорская династия. Меншиков был человеком, без которого семья Романовых не могла обойтись. Он был любимым в гвардии и армии фельдмаршалом, заслужившим уважение и почет на полях сражений. И только он мог удержать войска от выражения непокорства Екатерине и восстания в пользу Петра II. По обеим столицам ходили упорные слухи, что императрица после своих именин осенью 1726 года все же официально коронует внука в Москве, как в свое время поступил с ней самой Петр I, и тем самым вопрос о наследнике будет снят. Но говорили и о том, что будто бы Меншиков готовит переворот и убийство великого князя Петра Алексеевича, чтобы самому стать временщиком, как когда-то Борис Годунов. Это было маловероятно, так как в случае гибели Петра II Меншиков оказался бы один на один с другим претендентом на престол — герцогом Голштинским, а тот уступать свою власть новоявленному Годунову был не намерен. Брак между Петром Алексеевичем и дочерью светлейшего князя умиротворил бы общество и пресек все будоражащие его слухи.

Свое обращение к императрице с предложением заключить брачный альянс между семьями Меншиков объяснял вполне невинным образом. Его дочь, шестнадцатилетняя княжна Мария Александровна, была официальной невестой польского графа Петра Яновича Сапеги, но Екатерина отняла у нее этого жениха, так как хотела выдать за него свою племянницу, Софью Карлусовну Скавронскую. Императрица признала эти претензии справедливыми и согласилась на будущую свадьбу. Вероятно, при этом были оговорены особые права и ее дочерей. Но от комментариев по этому поводу и она, и Меншиков пока предпочитали воздерживаться.

Екатерина и Меншиков все обговорили между собой в марте 1727 года. Екатерина должна была торопиться, ее здоровье все ухудшалось. Но это решение стало полной неожиданностью не только для двора, но и для остальных членов семьи. В стане Романовых и их приближенных разразилась самая настоящая буря. Царевны Анна и Елизавета были в отчаянии. Они бросились в ноги матери, прося ее отменить договор с Меншиковым. Их поддержал граф Петр Андреевич Толстой, который когда-то вместе с Меншиковым плел интриги против царевича Алексея Петровича — отца великого князя Петра. Теперь же бывшие союзники оказались по разные стороны фронта борьбы за власть. Для Толстого воцарение Петра Алексеевича, при котором его будущий тесть Меншиков мог бы стать фактическим правителем государства, оказалось бы не только концом карьеры, но, возможно, и концом самой жизни. Толстой выступил перед императрицей с пламенной речью, в которой убеждал Екатерину, что она сделала опрометчивый шаг, угрожающий будущему ее дочерей и верных приближенных. Екатерина была смущена и старалась оправдаться тем, что вопрос о браке был решен по семейным соображениям и ради восстановления справедливости, а данному ей императорскому слову она теперь изменить уже не может, но это ничего не меняет в вопросе престолонаследования. У императрицы были собственные тайные соображения по поводу преемника, которыми она не стала делиться даже со своими родными. И все же речь Толстого несколько поколебала Екатерину. Слова графа были записаны на бумаге, советник голштинского герцога Бассевич носил этот документ в кармане и зачитывал всем придворным и сановникам. Сам герцог Карл Фридрих вновь стал надеяться, что именно он является тем тайным претендентом на престол, имя которого императрица упорно отказывается разглашать, а для разрушения ненавистного всем брака нужно лишь терпение и настойчивость. Но Меншиков также не собирался отступать. Он добился второй секретной аудиенции у Екатерины, на которой все было окончательно решено в его пользу.

В это время у Меншикова появились сильные сторонники, может быть, даже несколько неожиданно для него самого. Его матримониальные планы поддержал возглавлявший партию старой знати князь Дмитрий Михайлович Голицын, а вместе с ним — и большая часть допетровской аристократии, надеявшаяся после воцарения Петра Алексеевича вернуть прежние позиции при дворе. Активным помощником светлейшего князя Меншикова стал и барон Остерман, рациональный ум которого подсказывал, что избранный путь — сейчас единственно верный. Мощной опорой осуществления планов Меншикова был и австрийский императорский двор в лице своего посла графа Рабутина. Австрийская императорская семья всегда и открыто, и тайно сочувствовала ставшему жертвой отцовского гнева царевичу Алексею Петровичу и его сыну, великому князю Петру.

Графу Толстому приходилось гораздо тяжелее. На словах его поддерживали два первых сановника империи: канцлер граф Головкин и генерал-адмирал Апраксин. Но оба не хотели и откровенно ссориться с Меншиковым, поэтому были осторожны и часто занимали нейтральную позицию. Зато на сторону Толстого встали генерал Иван Иванович Бутурлин и шурин Меншикова, женатый на его сестре Анне Даниловне граф Антон Мануйлович Девиер. Но согласия между заговорщиками не было. Девиеру и Бутурлину больше импонировала Анна Петровна. Бутурлин говорил, что «нравом она изрядным, умильна и приемна, и ум превеликий, много на отца походит и человечеством изрядная; и другая цесаревна изрядная, только будет посердитее». Но Толстому не нравился муж Анны — голштинский герцог Карл Фридрих, смотревший на русский престол лишь как на трамплин к шведской королевской короне. Петр Толстой мечтал сделать следующей императрицей незамужнюю царевну Елизавету Петровну, при которой он мог бы стать наиболее влиятельным вельможей. Противники Меншикова сходились в одном: великого князя Петра Алексеевича нужно отодвинуть как можно дальше от престола. Можно воспользоваться его молодостью и внушить Екатерине мысль, что внуку Петра Великого сначала должно дать приличествующее его происхождению образование, для чего ему необходимо нанять учителей в России, потом на несколько лет отправить за границу, а уж только после этого женить. В отсутствие великого князя Толстой и компания надеялись уговорить императрицу передать корону Анне или Елизавете. Вроде бы все было решено, но никто из заговорщиков не решался первым изложить этот план Екатерине. Каждый мотивировал свои колебания тем, что его не пускают к императрице на аудиенцию.

Промедление обернулось для Толстого и его сподвижников поражением. 10 апреля 1727 года у императрицы началась горячка, и встреча с ней для обсуждения вопроса престолонаследия стала совсем невозможной.

Во время болезни Екатерины почти в точности повторилась ситуация, когда лежал при смерти император Петр I. Во дворец вновь съехались члены Сената, Синода, президенты коллегий, генералитет и высшее офицерство. На сей раз к ним присоединились и члены Верховного тайного совета. Началось обсуждение вопроса о престолонаследии. Были предложены три кандидатуры: царевны Анны, царевны Елизаветы и великого князя Петра Алексеевича. Большинство сановников и придворных высказались за Петра. Было решено объявить его преемником императрицы. До шестнадцатилетнего возраста император считался несовершеннолетним. Вся фактическая власть оставалась в руках Верховного тайного совета, где царевны Анна и Елизавета должны были занять первые места. Но все политические решения принимались только при полном согласии всех членов совета и скреплялись личной подписью каждого из них. От великого князя Петра требовалось поклясться не мстить не только своим теткам, но и всем вельможам, когда-то подписавшим смертный приговор его отцу. По достижении совершеннолетия он получал престол в свое единоличное распоряжение. Анне и Елизавете в утешение полагалось по 1 800 000 рублей каждой (суммы по тем временам поистине астрономические), а также все бриллианты и другие драгоценности их матери, которые они должны были поделить поровну.

Казалось, все шло своим чередом, и противные стороны наконец нашли компромисс. Но все испортил генерал-лейтенант Девиер. 16 апреля он явился в императорский дворец и на фоне всеобщей печали и уныния в семье Романовых, члены которой почти неотлучно находились вблизи покоев тяжело больной Екатерины, повел себя странно и вызывающе. Он веселился сам и пытался заставить танцевать племянницу императрицы Софью Карлусовну, дерзил царевнам Анне и Елизавете и дразнил великого князя Петра и его сестру Наталью. Он говорил всем, что печалиться нет смысла, так как императрице уже не быть живой, а надо веселиться и жить как ни в чем не бывало. Меншиков и великий князь Петр Алексеевич доложили обо всем императрице. От ее имени было объявлено, что Девиер должен во всем повиниться и назвать имена своих сообщников, умышляющих против Екатерины и ее семьи.

Девиер был арестован и во время пытки получил 25 ударов плетью. Не выдержав боли, он выдал всех своих товарищей. 6 мая был издан указ, по которому Девиер и граф Толстой лишались всех чинов, дворянства и крепостных и отправлялись в ссылку: Девиер — в Сибирь, Толстой с сыном — на Соловки. По прибытии в ссылку Девиера еще раз должны были бить кнутом. Генерал Бутурлин лишался только своих военных чинов и отправлялся в собственные дальние деревни, подальше от столицы. Заговорщики рангом пониже также получили различные наказания. Партия Толстого потерпела полное фиаско.

Герцогу голштинскому и царевнам ничего не оставалось, как попытаться договориться с князем Меншиковым, в руках которого оказалась реальная власть. Министру герцога Карла Фридриха, графу Бассевичу, удалось найти подход к «полудержавному властелину». Бассевич сам сочинил текст завещания императрицы, которое вместо больной матери подписала царевна Елизавета. Каждой царевне было обещано выдать по миллиону рублей, герцог голштинский обещал из миллиона своей супруги, царевны Анны, вернуть Меншикову 80 тысяч за оказанную любезность и покинуть Россию после смерти императрицы Екатерины.

Спешка с завещанием объяснялась состояниям здоровья сорокатрехлетней императрицы. Лихорадка, вызванная простудой, все не проходила. 16 апреля случился кризис, после которого Екатерина почувствовала себя лучше, и несколько дней семья надеялась на выздоровление. Но потом усилился кашель, поднялась температура, появились признаки пневмонии, и больная стала угасать на глазах. 6 мая 1727 года в девятом часу вечера императрица Екатерина I скончалась.

На другой день, 7 числа, во дворце собрались все члены Верховного тайного совета, Сенат, Синод и генералитет. В их присутствии было зачитано завещание императрицы, подписанное, как засвидетельствовано в журнале Верховного совета, ее собственной рукой. В 15 пунктах завещания излагались те договоренности, которые еще в марте были заключены между нею и Меншиковым. В завещании императрица отказывалась от права назначать наследника по своему усмотрению и возвращалась к допетровской практике престолонаследования, императором должен был стать старший представитель мужской линии дома Романовых, то есть великий князь Петр Алексеевич. Его тетки — царевны Анна и Елизавета — получали политические гарантии и денежные выплаты.

После оглашения завещания все присутствовавшие стали радостно поздравлять нового императора. Гвардия, и на этот раз собранная Меншиковым перед Зимним дворцом, кричала «Виват!». В придворной церкви отслужили молебен, и все перешли в зал заседаний Верховного тайного совета. Место на троне занял юный император Петр II. Рядом с ним на стульях расположились члены семьи Романовых и главные сановники. Справа от императора сидели царевна Анна Петровна, ее муж — герцог Карл Фридрих, сестра Петра II — великая княжна Наталья Алексеевна и генерал-адмирал Апраксин; слева — царевна Елизавета Петровна, Меншиков, канцлер Головкин и представитель старой аристократии — князь Дмитрий Михайлович Голицын. На стульях сидели также член Синода, ростовский архиепископ Георгий и фельдмаршал, граф Сапега, женатый на племяннице покойной императрицы. Рядом с императорским троном стоял новый обер-гофмейстер двора Остерман. Еще раз было прочитано завещание, и все присутствовавшие подписали протокол, свидетельствующий о его подлинности и согласии царской семьи и высших чинов империи его исполнять.

Завещание было обнародовано, и в высших слоях общества сразу же поползли слухи, что оно поддельное. Этому способствовал граф Сапега, который все последние дни жизни императрицы дежурил у ее постели и не видел, чтобы умирающая подписывала какие-нибудь документы. Но эти слухи не имели никаких последствий, так как большинство считало воцарение Петра II законным и справедливым, и этот факт никем не оспаривался. Кабинет-секретарь покойной императрицы Макаров в письме на имя московского губернатора графа Мусина-Пушкина наряду с сообщением о воцарении нового императора указывал, что Петр II является государем трижды законным. Он получил трон по наследству как представитель мужской ветви семьи Романовых, по завещанию государыни Екатерины I и избран императорской фамилией, Верховным тайным советом, Сенатом, Синодом, генералитетом и прочими знатными чинами Российской империи. Меншиков торжествовал: ему удалось посадить на престол своего протеже и, как он надеялся, будущего зятя, а царская семья и все общество с этим согласились. «Полудержавный властелин» готовился распространить свою власть на всю империю и, конечно, не мог даже предполагать, какой трагедией обернется для него это новое царствование.

Император Петр II Алексеевич (12.10.1715-18.01.1730)

Годы правления — 1727-1730

Великий князь Петр Алексеевич стал императором в возрасте 11 лет. (Раннее восшествие на престол волею обстоятельств было своего рода традицией в семье Романовых.) Его дед и прадед тоже стали царями в отроческом возрасте. Но случай Петра Алексеевича был особым: его никто не готовил к роли государя, и полусиротское детство великого князя наложило отпечаток на все его короткое царствование.

Отцом будущего императора был старший сын Петра Великого от первого брака с Евдокией Федоровной Лопухиной царевич Алексей Петрович (1690–1718). После развода с царицей Евдокией Петр I охладел к своему первенцу, и в дальнейшем, несмотря на попытки с обеих сторон, отцу и сыну не удалось наладить отношения. Император, желая освободить путь к престолу детям от второго брака с Екатериной I (Мартой Скавронской), обвинил Алексея в измене и клевете и приговорил его к смерти. Царевич, лишенный прав наследника престола, умер в тюремной камере при невыясненных обстоятельствах.

Матерью великого князя Петра Алексеевича была кронпринцесса Софья Шарлотта Вольфенбюттельская (1694–1715). Нелюбимая своим мужем, царевичем Алексеем, и вынужденная терпеть его пьяные выходки, а также постоянную грубость и пренебрежение со стороны свекра и свекрови (Петра I и Екатерины I), она постоянно жаждала смерти как избавления от постылого существования в России. Когда после рождения сына Петра у нее начались недомогания, принцесса сознательно отказалась от лечения и умерла.

Великий князь Петр Алексеевич никогда не видел своей матери, а отца лишился, не достигнув трехлетнего возраста, и вряд ли мог его помнить. Малышу запрещено было видеться и с родной бабушкой, бывшей царицей Евдокией Федоровной Лопухиной, которая сначала находилась в вынужденном пострижении в одном из суздальских монастырей под именем монахини Елены, а во время следствия над царевичем Алексеем была заточена в крепости Шлиссельбург недалеко от новой столицы — Петербурга. Но запретить Петру Алексеевичу думать о своих умерших и живых родственниках был не в силах даже его властный дед Петр Великий, во второй семье которого был вынужден жить маленький великий князь. Петра не удостоили даже титула царевича, так как ни его самого, ни его старшую сестру, великую княгиню Наталью Алексеевну, дед-император, видимо, никогда даже не рассматривал как своих возможных преемников.

Вынужденное сиротство сильно сблизило Петра с сестрой Натальей Алексеевной (12.06.1714-22.10.1728). Великая княгиня была очаровательной особой, отличавшейся при этом сильным характером и умением влиять на людей. Она была умна, прилежна в учении и любила разные интеллектуальные занятия: интересовалась науками, много читала, с удовольствием говорила на иностранных языках. Хотя разница в возрасте между ней и братом составляла чуть более года, Петр во всем слушался ее как старшую и советовался с Натальей по всем важным вопросам. В семье деда, где они чувствовали себя лишними, брат и сестра старались держаться вместе и никогда не ссорились.

Современники отмечали, что родители великого князя Петра, Алексей Петрович и Софья Шарлотта, не отличались внешней красотой. Но Петру, как и его сестре, видимо, достались гены их бабушки Евдокии Лопухиной, слывшей в молодости красавицей, да и в зрелом возрасте сохранившей известную долю женского очарования. От нее они унаследовали изящество черт лица и легкость жестов и движений. В детстве великий князь был так хорош собой, что придворные сравнивали его с маленьким ангелом. Как и сестра, Петр был умен, но отличался слишком живым характером и непоседливостью, а занятиям предпочитал веселые игры и потехи, любил охотничьих собак и лошадей; став постарше, полюбил и саму охоту, которая стала его главным развлечением.

Но дед великого князя Петра, царь Петр I, оставался совершенно равнодушным к внешним достоинствам и дарованиям внука. Совсем не заниматься им он не мог, так как за содержанием и воспитанием детей царевича Алексея пристально наблюдали из-за границы. Сестра их матери Софьи Шарлотты была супругой австрийского императора Карла VI и не оставляла без внимания сирот, приходившихся ей кровными родственниками. Австрийский посол в Петербурге граф Рабутин доносил венскому двору обо всем, что происходило в царской семье.

Когда великому князю исполнилось четыре года, ему, как и полагалось отпрыску семьи Романовых мужского пола, назначили воспитателя, который должен был сменить прежних нянек «неважной кондиции». Дядькой-воспитателем Петра Алексеевича в 1719 году стал бывший паж императрицы Екатерины I Семен Афанасьевич Маврин. Эта должность стала для него важным шагом в придворной карьере. За труды по воспитанию великого князя в 1725 году Маврин был произведен в камер-юнкеры и получил в подарок деревни с крепостными в Гдовском и Кобыльском уездах. В начале 1727 года дядька Петра стал камергером (один из высших придворных чинов) и женился на камер-фрейлине княжне Лобановой, гувернантке племянницы императрицы, графини Софьи Скавронской.

Пользуясь покровительством императрицы Екатерины, Маврин играл и в свою политическую игру. Вокруг него образовался кружок молодых дворян, среди которых были братья Бестужевы, Веселовские, кабинет-секретарь Иван Черкасов, знаменитый «арап Петра Великого» Ибрагим Ганнибал и другие лица, занимавшие довольно высокие места в чиновничьей и военной иерархии того времени. Они рассматривали Петра Алексеевича как основного претендента на русский престол и делали ставку на него, поддерживали отношения с австрийским двором через посла Рабутина. Но когда наступил подходящий момент для осуществления планов, инициативу перехватил князь Меншиков. Все окружение Маврина было обвинено в порочащих их политических связях, и члены кружка были вынуждены либо скрываться за границей, либо ехать в ссылку в провинцию. Сам Маврин был отстранен от своей должности воспитателя великого князя.

Учителем Петра Алексеевича был Иван Алексеевич Зейкин, венгр по национальности. Сначала он как учитель жил в доме царского родственника Александра Львовича Нарышкина. Император Петр Великий распорядился, чтобы Зейкин переехал во дворец и занял место учителя его внука. Но Нарышкин и Зейкин не хотели расставаться друг с другом, между ними сложились товарищеские отношения, они вместе путешествовали за границей. Оба стали тянуть время в надежде как-нибудь все уладить. Император был настойчив, он не терпел, когда ему не подчинялись. Он отправил к Нарышкину своего секретаря Макарова с требованием немедленно отдать Зейкина, угрожая в противном случае наказанием царскому родственнику как государеву «преслушнику». Нарышкин и Зейкин вынуждены были повиноваться.

Зейкин действительно оказался неплохим и добросовестным учителем. Петра Алексеевича он учил тому, что знал сам, преимущественно иностранным языкам. И довольно в этом преуспел, несмотря на нежелание великого князя заниматься систематически. Сохранились письма Петра, написанные на латыни. Историк С. М. Соловьев отмечал, что латинский язык великого князя был весьма своеобразным: он хорошо знал лексику, но пренебрегал грамматикой и умудрялся из латинских слов составлять совершенно русские фразы. Зейкин служил придворным учителем до восшествия Петра на императорский престол. Он был отстранен от должности все тем же Меншиковым и летом 1727 года отправлен к себе на родину, в Венгрию.

С восшествием великого князя Петра Алексеевича на императорский престол его ближайшее окружение сильно

изменилось. Ранее мы уже говорили, что на роль главного родственника молодого государя активно претендовал светлейший князь Александр Данилович Меншиков, который уже во время царствования Екатерины I успел стать фактическим правителем страны, верша все дела в Верховном тайном совете.

По завещанию Екатерины I, до совершеннолетия Петра II Россией должен был править как раз этот подконтрольный Меншикову орган вместе с двумя царевнами — Анной и Елизаветой. Задачей светлейшего князя стало еще большее упрочение своей власти, сосредоточение в своих руках не только гражданского, но и военного управления, создание сильной партии своих сторонников при дворе и в правительстве и лишение своих врагов всяческой возможности влиять на политику.

Самым верным решением этой задачи было полное подчинение Меншикову императора Петра II, чтобы тот шагу не смел ступить без согласия своего будущего тестя. При этом Меншиков не принимал во внимание характер юного императора, который как-никак был Романовым, а все мужчины этой семьи отличались повышенным самолюбием и не терпели давления со стороны. Но Петр был слишком молод, и Меншикову первое время казалось, что он сможет без труда управлять царем-подростком.

Для начала Меншиков решил взять императора под свой полный контроль. Императорская семья жила в Зимнем дворце, который стоял на том же месте, что и сохранившееся до нашего времени здание более поздней постройки на Дворцовой набережной. Роскошный дом самого Меншикова находился на другой стороне Невы, на Васильевском острове (он сохранился и сейчас функционирует как музей). Даже столь небольшое расстояние, отделявшее его от императора, казалось светлейшему князю опасным. Поэтому он перевез 11-летнего Петра, оставшегося в императорском дворце «без присмотра», к себе, чтобы царь все время был на глазах. По случаю переселения императора Васильевский остров был переименован в Преображенский, в честь подмосковной царской резиденции.

13 мая 1727 года Меншиков получил от своего воспитанника и будущего зятя исключительное военное звание генералиссимуса, на которое при Екатерине I, в свою очередь, рассчитывал ее зять — герцог Голштинский, да так и не дождался. В военной иерархии императорской России теперь не было никого выше Меншикова, и он мог командовать войсками по своему усмотрению. Не дав императору опомниться после смерти Екатерины и своего быстрого восшествия на престол, светлейший князь организовал официальное обручение Петра со своей дочерью, княжной Марией Александровной. Мария Меншикова получила титул великой княжны, и в церковных службах стала поминаться как царская невеста. Теперь ей полагался свой собственный двор с соответствующими придворными чинами, на содержание которого выделялось 34 тысячи рублей в год. Все это произошло несмотря на то, что юный император не питал к своей невесте никакой симпатии, кроме того, их разделяла разница в возрасте, которая составляла пять лет. Невеста была не только старше жениха, но и не разделяла его любви к праздности и охотничьим забавам.

Надеясь еще больше привязать Петра к себе и удалить от него неугодных людей, Меншиков заменил прежних воспитателя и учителя императора Андреем Ивановичем Остерманом. Еще в последние недели жизни Екатерины I Остерман был произведен в обер-гофмейстеры двора великого князя Петра Алексеевича с обязанностью заняться его воспитанием и обучением. При этом Андрей Иванович сохранял за собой должность вице-канцлера (заместителя председателя правительства). После воцарения своего воспитанника Остерман стал получать жалованье 6 тысяч рублей в год, на тысячу рублей больше, чем первый чиновник Российской империи канцлер Головкин.

Остерман составил обширную программу обучения императора, куда входили курсы древней и новой истории, географии, математики. Для художественного и физического развития юного государя были предусмотрены музыкальные концерты, стрельба, бильярд, игра «вальянтеншпиль» и «ловля на острову». Другое дело, что императору вовсе не хотелось тратить много времени на занятия, а его добрый учитель и не особенно настаивал. Он больше беседовал со своим воспитанником и баловал его, чем обучал всяким ученым премудростям. Вот как сам Петр II расписывает в одной из записок свою «рабочую» неделю:

«В понедельник, пополудни, от 2 до 3-го часа, учиться, а потом солдат учить; пополудни вторник и четверг — с собаки на поле; пополудни в среду — солдат обучать; пополудни в пятницу — с птицами ездить; пополудни в субботу — музыкою и танцованием; пополудни в воскресенье — в летний дом и в тамошние огороды».

Вряд ли один час занятий науками в неделю — по понедельникам — можно признать достаточным для образования подростка, которому предстояло править огромной империей. Так же неважно обстояло дело и с религиозным воспитанием императора православного государства. Крупнейший церковный деятель того времени Феофан Прокопович сокрушался по этому поводу: «Каким образом и порядком надлежит багрянородного отрока наставлять в христианском законе?».

Гораздо больше времени и внимания учению уделяла сестра императора, великая княжна Наталья Алексеевна. Занятия с Остерманом доставляли ей истинное удовольствие. Она искренне восхищалось своим наставником, который действительно был человеком умным, обладавшим обширными знаниями в разных областях и отменным вкусом. Остерман быстро завоевал доверие и уважение великой княжны Натальи, а через нее — и императора Петра. Брат и сестра стали советоваться со своим учителем по всем поводам, в нем они находили опору и отеческую заботу, которой были лишены с детства. Вполне естественно, что воспитанный, образованный и дипломатичный Остерман нравился им несравнимо больше, чем неграмотный и грубоватый Меншиков, продолжавший общаться с императором и его сестрицей так, будто еще жив был их дед Петр Великий, а сами они были жалкими приживалами, только уже не в Зимнем дворце, а в доме светлейшего князя. Долго такие отношения продолжаться не могли. Кроме того, Меншиков не заметил вовремя, что в лице Остермана приобрел умного и ловкого противника, сумевшего не только завоевать сердце молодого императора, но и сколотить вокруг него и себя группу единомышленников, которым «полудержавный властелин» был совершенно не нужен. Но светлейшему князю пока было не до них: первые месяцы царствования Петра он тратил свою власть и влияние на борьбу с остальными Романовыми, которых надо было держать подальше от престола.

Проще всего оказалось решить дело с царевной Елизаветой Петровной. Ее жених, епископ Любский, заболел и умер в Петербурге 19 мая 1727 года. Другого брака в обозримом будущем не предвиделось, наследников, соответственно, тоже. Казалось, что царевна удовлетворилась выданным ей материнским наследством и разрешением жить на положении незамужней девицы при дворе племянника-императора.

Царевне Анне Петровне и ее мужу, герцогу Голштинскому, через полтора месяца после похорон императрицы Екатерины I напомнили, что они обещали после выплаты отступного покинуть Россию. 25 июля 1727 года герцог и герцогиня были вынуждены покинуть Петербург и уехать в свою резиденцию — немецкий город Киль. Сразу же по прибытии на место Анна Петровна сообщила своей сестре, что ее приняли хорошо и в Голштинии ей понравилось. Единственное, что омрачает ей настроение, это переживания о судьбе Елизаветы Петровны, оставшейся в Петербурге в одиночестве. В утешение она посылала сестре подарки и лакомства: веер, коробку для мушек, зубочистку, готовальню, местный народный костюм и орехи.

Не желал Меншиков и появления в России царевны Анны Ивановны, дочери царя Ивана Алексеевича, соправителя Петра I, умершего в 1696 году. Анна Ивановна в 1710 году вышла замуж за герцога Курляндского Фридриха Вильгельма. Но через год ее супруг скончался, и бездетная Анна осталась в чужом краю одна. Она была стеснена в средствах и просила помощи у Меншикова. Когда тот не ответил на ее униженное письмо, Анна попробовала обратиться к его жене и свояченице, но все было безрезультатно. Наоборот, русского министра в Курляндии Петра Михайловича Бестужева, который поддерживал герцогиню морально и материально, отозвали из Митавы в Петербург и не торопились отправлять обратно. А самой Анне Ивановне не позволили даже приехать в русскую столицу, чтобы она лично могла поздравить с восшествием на престол своего двоюродного племянника.

В Петербурге оставалась младшая сестра Анны, Прасковья Ивановна. В тайном браке с генералом и сенатором Иваном Ильичем Дмитриевым-Мамоновым она родила сына, но тот умер в младенчестве. Прасковья была слаба здоровьем, постоянно болела и опасности для Меншикова не представляла. Она скончалась 8 октября 1731 года.

Расставив всех Романовых по местам, Меншиков надеялся сосредоточить всю полноту власти в своих руках, но так не случилось. Через четыре месяца после воцарения императора Петра II «полудержавный властелин» сам оказался не у дел. Молодому государю быстро надоели тотальный контроль и диктат со стороны бывшего друга и сподвижника его деда. А в стремлении к самовластию ему уже было на кого опереться.

Ранее уже говорилось, что Петр быстро оказался под влиянием своего воспитателя Остермана, в лице которого обрел друга и советчика, составлявшего противовес Меншикову, общавшемуся с юным царем в тоне запретов и распоряжений. Подругой императора неожиданно для всех стала и его тетка и недавняя соперница в борьбе за трон Елизавета Петровна. Ей было только 17 лет. Стройная, с чрезвычайно милым лицом, белолицая, румяная и голубоглазая, она славилась своим обаянием. Пережитые ею трагедии — смерть любимого отца, недавняя кончина матери и жениха, вынужденный отъезд из России сестры Анны, с которой царевна была очень дружна, — не сказались на ее характере. Она осталась все той же веселой хохотушкой, любительницей забав и розыгрышей, наделенной артистическим даром, который она охотно демонстрировала, пародируя манеры придворных и своих родных. Она была энергична и неутомима, и после долгой многочасовой охоты с бешеной скачкой по лесам и болотам с удовольствием шла на бал и танцевала там всю ночь напролет. Ее отцу Петру I нравились такие женщины: умные и деятельные, но в то же время веселые и беззаботные. Нравились они и ее племяннику Петру II, и он с удовольствием общался с теткой. Благодаря близкому родству молодые люди могли встречаться в любом месте, в любое время суток без особых церемоний. И кто знает, может быть, мысль о примиряющем семью браке между ними, поданная в свое время Остерманом и отвергнутая Екатериной, не была бы столь уж противна Петру и Елизавете. Несмотря на разницу в возрасте, они явно были неплохой парой. Возможно, Елизавета рассчитывала на такой исход отношений, так как наотрез отказалась от брака с незаконнорожденным принцем прусского королевского дома. Да и Петр своим поведением давал ей право надеяться на брак с ним. Впервые в жизни он ссорится со своей сестрой Натальей, которая недовольна слишком тесной дружбой тетки и племянника. Упрямый подросток борется за право дружить с кем хочет, даже если эта дружба вызывает двусмысленные подозрения у самых близких ему людей. Кажется, благодаря отношениям с Елизаветой Петр передумал жениться на княжне Меншиковой. И ее еще недавно всесильный отец ничего не смог сделать.

Одна из главных причин падения Меншикова проста до банальности. Его подвело здоровье. На пике политических успехов и завоевания всей полноты власти «полудержавный властелин» заболел: открывшееся кровохарканье и лихорадка приковали его к постели. Силы быстро пошли на убыль, и всегда энергичный и волевой светлейший князь, привыкший противостоять ударам судьбы и не обращать внимания на всяческие трудности, был вынужден признать, что, скорее всего, в ближайшее время умрет. Он даже пишет и рассылает несколько писем-завещаний. Императора он просит заботиться о России, слушаться Остермана и министров, быть справедливым и «правосудным» к своим подданным, а членам Верховного тайного совета поручает свою семью, остающуюся после его смерти без руководства и защиты. Многие при дворе и в правительстве радуются болезни Меншикова, предвкушая близкую свободу от его тирании, даже если его кончина приведет к ослаблению государства. Все устали и хотят перемен.

Могучий организм Меншикова справился с тяжелым недугом. Светлейший князь выздоровел и попытался вернуть себе прежнее место, но это оказалось уже невозможным. За время его болезни Петр II успел почувствовать всю прелесть императорской власти и не желал вновь оказаться в положении нелюбимого пасынка у своего потенциального тестя. Еще до болезни Меншикова двенадцатилетний император попытался показать, кто есть кто в государстве. Петербургские цеховые мастера каменных дел преподнесли Петру 9 тысяч рублей золотыми монетами. Царь захотел порадовать свою сестру Наталью и отослал «червонные» ей в подарок. По дороге слугу с монетами перехватил Ментиков и заставил отнести деньги в свой кабинет. Слуга доложил о произошедшем императору и передал сказанные при этом светлейшим князем слова: «Император еще очень молод и потому не умеет распоряжаться деньгами как следует». Разразился скандал. Петр впервые разговаривал с Меншиковым на повышенных тонах. Александр Данилович сначала даже лишился дара речи, а потом вынужден был оправдываться, что хотел в тот же вечер представить проект употребления этих денег для нужд государства, так как казна совершенно пуста. Все это не убедило Петра. Он напомнил Меншикову, что является императором и требует повиновения от всех своих подданных, повернулся спиной к своему собеседнику и вышел из комнаты. С большим трудом в тот раз Меншикову удалось все уладить и успокоить государя, который, кажется, сам был обескуражен своим решительным поступком. Светлейший князь постарался все забыть, списывая поведение царя на неуравновешенность характера, свойственную подросткам. Но император учел полученный опыт и воспользовался им в своих дальнейших отношениях с «полудержавным властелином».

Уже после выздоровления Меншикова ситуация повторилась. Александр Данилович узнал, что личный камердинер Петра выдал своему императору небольшую сумму из тех денег, что полагались ему из казны на бытовые нужды. За это слуга был немедленно уволен. Царь, в свою очередь, устроил Меншикову по этому поводу сильный разнос и взял камердинера обратно. Через некоторое время Петр стребовал со светлейшего князя 5 тысяч «червонных» и опять попытался подарить их сестре. А Меншиков снова отнял их у великой княжны Натальи. Но на сей раз император на компромисс не пошел и с этого момента уже не захотел видеть своего опекуна и общаться с ним.

Ситуация накалилась до предела, но Меншиков не представлял, насколько в действительности плохи его дела. Умный и хитрый Остерман усыпил его бдительность дружескими письмами, в которых передавал светлейшему поклоны от императора и его сестры, при которых неотлучно находился во время загородных прогулок, пикников и охотничьих забав.

Гром над головой Меншикова грянул 26 августа 1727 года. В этот день в загородной императорской резиденции Петергофе праздновали именины великой княжны Натальи Алексеевны. Раньше Меншикову не требовалось особого приглашения на домашние праздники царской семьи, и он, как обычно, сам явился в петергофский дворец. Но тут светлейший сделал неожиданное и неприятное для себя открытие: отношение к нему юного императора изменилось кардинально. Петр даже не ответил на его приветствие. Когда Меншиков пытался заговаривать с царем, тот демонстративно поворачивался к нему спиной. Так же он вел себя и с невестой — дочерью светлейшего. Когда Петр увидел, что Меншиков пытается возмущаться его отношением к княжне Марии Александровне, то сказал своим приближенным достаточно громко, чтобы светлейший и его дочь услышали эти слова: «Разве не довольно, что я люблю ее в сердце; ласки излишни; что касается до свадьбы, то Меншиков знает, что я не намерен жениться ранее 25 лет».

Но и после этого конфуза Меншиков еще сохранял свое прежнее влияние в политических делах и, как раньше, наравне с императором распоряжался казенными финансами. Уже через неделю, 3 сентября, он попытался восстановить отношения. Поводом послужило намеченное на этот день освящение новой церкви в его загородном имении Ораниенбауме. Меншиков униженно просил императора присутствовать на этом торжестве. И Петр сначала согласился. Но, как предполагал С. М. Соловьев, светлейший то ли забыл, то ли не захотел пригласить царевну Елизавету Петровну, без которой Петр не хотел нигде бывать. Этот опрометчивый поступок дорого обошелся Меншикову. В самый день торжества император известил Александра Даниловича, что не сможет приехать в Ораниенбаум.

На другой день после незадавшегося праздника Меншиков бросился в Петергоф, где готовились к именинам царевны Елизаветы. Ему удалось поздно вечером увидеться с императором, но объясниться с ним не получилось. Петр не хотел мириться с опекуном; чтобы не встречаться с ним, он даже пренебрег именинами своей любимой тетки Елизаветы. 5 сентября рано утром император уехал на охоту. Меншиков пытался перехватить хотя бы великую княжну Наталью и дежурил у дверей ее покоев, но Наталья Алексеевна вылезла из окна своей спальни и ускакала вслед за братом на охотничьи угодья. Меншикову ничего не оставалось, как плакаться царевне Елизавете, которую он так неосторожно обидел накануне. Елизавета крайне холодно отнеслась к жалобам светлейшего и его угрозам уехать на Украину и принять там командование войсками. Видя, что ничего в Петергофе не добьется, Меншиков забрал свое семейство и уехал в Петербург. Но и туда он опоздал. В его отсутствие Верховный тайный совет передал царскому интенданту Мошкову приказ императора подготовить в течение трех дней Зимний и летний дворцы и забрать из дома Меншикова все принадлежащее царю и его сестре имущество. Петр решительно освобождался от контроля своего теперь уже бывшего опекуна.

7 сентября, вернувшись из охотничьих угодий в Стрельне, Петр II поселился у себя, в летнем дворце в Петербурге. Современники слышали, как он несколько раз говорил своим придворным: «Я покажу, кто император, я или Меншиков». На этот раз все: и великая княжна Наталья, и царевна Елизавета, и Остерман, и новые императорские фавориты Долгорукие — были против светлейшего князя. Он остался в одиночестве. В тот же день император отдал приказ гвардейским полкам не подчиняться никому, кроме него самого. Все распоряжения императора могли передаваться гвардии только через двух доверенных офицеров — Юсупова и Салтыкова. Таким образом, генералиссимус Меншиков полностью лишался своего влияния на гвардию. Семья светлейшего князя попыталась воспользоваться последним шансом. Вечером в летний дворец прибыли невеста императора Мария Меншикова с сестрой, чтобы поздравить Петра с возвращением в столицу. Но обе были приняты столь демонстративно холодно, что вынуждены были немедленно покинуть двор.

На следующее утро, в пятницу 8 сентября — праздничный день Рождества Богородицы — в дом Меншикова явился майор гвардии генерал-лейтенант Семен Салтыков и объявил, что отныне светлейший находится под домашним арестом и не может покидать пределов своей городской усадьбы. От этого известия Александр Данилович потерял сознание, и домашний лекарь вынужден был пустить ему кровь. Жена и сын Меншикова, а также его всеми уважаемая невестка Варвара Арсеньева немедленно отправились во дворец. Там они на коленях ждали императора, но Петр, возвращавшийся из церкви после праздничной обедни, сделал вид, что не видит их. Попытки заговорить с великой княгиней Натальей и царевной Елизаветой также закончились безуспешно. Обе девицы молчали и отворачивались от просителей. Меншиковы бросились к Остерману. Княгиня Меншикова около часа стояла на коленях перед врагом своего мужа, но тот отказался ей помочь. Судьба светлейшего князя была уже решена.

9 сентября Меншикова лишили всех чинов и наград и сослали с семьей в крепость Ранненбург под Воронежем. У него также конфисковали большую часть имущества и даже отобрали личный перстень с большим яхонтом. Он должен был покинуть Петербург в тот же день после обеда. Семейство бывшего «полудержавного властелина» выехало из столицы в четыре часа пополудни. Впереди огромного обоза двигались четыре кареты с членами семьи Меншиковых: самим светлейшим князем, его женой, свояченицей и деверем, сыном и двумя дочерьми. Все были одеты в простые черные наряды, подчеркивавшие скорбные обстоятельства отъезда. Имущество Меншиковых везли на 100 подводах. Ссыльных сопровождал отряд солдат из 120 человек во главе с гвардейским капитаном.

По дороге к месту ссылки светлейшего князя и его семью ждало еще одно унижение. Их поезд догнал курьер, которому было приказано вернуть Марии Меншиковой ее кольцо и забрать у нее кольцо императора. Так Петр II давал понять, что его помолвка с княжной расторгнута окончательно и бесповоротно. Священникам в храмах дано было распоряжение больше не поминать Марию Александровну как великую княжну и царскую невесту.

В ранненбургской ссылке у Меншикова еще оставалась надежда, пусть и весьма призрачная, на возможное возвращение милости императора. Но весной 1728 года последовал новый указ Петра II, в котором Александр Данилович обвинялся в государственных преступлениях, достойных смертной казни. По милости императора казнь заменялась новой ссылкой — в городок Березов Тюменской области, место по тем временам гиблое и безнадежное. Там Меншиков потерял любимую жену и дочь Марию, которую в мечтах видел русской императрицей. Там он и сам скончался 12 ноября 1729 года. «Полудержавный властелин», бывший генералиссимус и адмирал, ближайший друг и сподвижник Петра Великого и всесильный регент-фаворит его внука, несостоявшийся тесть императора был похоронен тихо, без всяких почестей возле скромной деревянной церкви, которую срубил своими руками в последние годы жизни. Возможно, орудуя топором на ее постройке, всеми забытый и покинутый герой Полтавы и Гангута вспоминал, как когда-то со своим царственным товарищем и покровителем учился плотницкому делу в Саардаме, а потом строил первые русские боевые корабли и походные крепости.

Падение всесильного Меншикова вызвало в столице всеобщую радость, по наблюдениям иностранцев, даже несколько неумеренную. Как остроумно заметил в свое время С. М. Соловьев, «многие, разумеется, радовались от души; другие же показывали радостный вид, чтобы угодить радующимся от души». Но эта радость быстро сменилась новым общим беспокойством. Император все еще был слишком молод и просто нуждался в сильных фаворитах, которые могли бы оказать ему поддержку в управлении страной.

В связи с опалой и ссылкой Меншикова оживились императорские родственники, которых ранее всесильный фаворит держал на расстоянии от трона. Наконец-то получила возможность приехать в Россию двоюродная тетка Петра II, курляндская герцогиня Анна Ивановна, она была приглашена в Москву на предстоящую церемонию коронации государя. Рвалась увидеть «любимого внука» и бабушка императора Евдокия Федоровна Лопухина, которая, несмотря на свое уже давнее пострижение в монастырь под именем инокини Елены, продолжала считать себя царицей и законной вдовой Петра I. Внук освободил ее из Шлиссельбургской крепости и поселил в московском монастыре. Но ей хотелось если не полного, то хотя бы частичного реванша, почестей, богатства, комфорта. Петр и Наталья, никогда не видевшие свою бабушку, не особенно стремились сближаться с почтенной старушкой, а тем более слушаться ее распоряжений. Но во время коронационной поездки в Москву избежать встречи было невозможно из соображений приличия. Брат и сестра посетили Евдокию Федоровну в монастыре. Но при этом демонстративно взяли с собой царевну Елизавету Петровну, чтобы бабушка не увлекалась политическими фантазиями. Тем не менее Петр II терпеливо выслушал наставления Евдокии, касавшиеся его поведения и необходимости жениться и жить в честном браке. Паче чаяния Лопухиной, ее не взяли ко двору, но она получила от внука весьма солидное годовое содержание в 60 тысяч рублей и 2 тысячи дворов с крепостными крестьянами. Не была забыта Петром и его вторая бабушка, с материнской стороны. Герцогиня бланкенбургская получила от внука пенсию в 15 тысяч рублей в год. Любопытно, что в письмах императору и его приближенным обе бабушки, и русская и немецкая, одинаково выражали обеспокоенность тем, что юный император совсем не бережет свое здоровье и порой ведет себя недостойно монарха великой державы.

После отъезда Меншикова в ссылку довольно быстро стали налаживаться отношения императора и с его старшей теткой, голштинской герцогиней Анной Петровной, недавней соперницей в борьбе за обладание троном. В феврале 1728 года у Анны родился сын Петр (ему будет суждено стать русским императором Петром III), и к Петру II обратились с просьбой стать его крестным. Голштинский посол, майор Дитмар, доставивший радостное известие, получил в награду от императора 300 червонных, при российском дворе был устроен роскошный бал. А придворный епископ Феофан Прокопович, словно предвидя императорское будущее новорожденного, писал его родителям:

«Родился Петру Первому внук, Второму — брат, августейшим и державнейшим сродникам и ближним — краса и приращение, Российской державе — опора и, как заставляет ожидать его кровное происхождение, великих дел величайшая надежда».

Но рождение нового члена императорской семьи оказалось сопряжено и с очередной утратой. Анна Петровна так радовалась рождению наследника, что проявила излишнее легкомыслие по отношению к своему здоровью. В день крещения новорожденного голштинского герцога в Киле она захотела во всей красе увидеть праздничную иллюминацию и фейерверк и, вопреки советам фрейлин, велела открыть окна в своих покоях. Ночь была сырой и холодной, герцогиня, простоявшая довольно долго у широко распахнутого окна, сильно простудилась и скончалась через десять дней после крестин своего сына. Перед смертью она просила похоронить ее в Петербурге, возле родителей. Ее последнюю волю племянник-император выполнил. За останками Анны Петровны были отправлены корабль «Рафаил» и фрегат «Крейсер», которые и перевезли тело герцогини на родину. Ее маленький сын остался пока в Голштинии на попечении своего отца — герцога.

По странному стечению обстоятельств очередная неприятность произошла в том же году с одним из бывших женихов Анны Петровны, родственником императорской семьи Александром Львовичем Нарышкиным. За участие в заговоре Девиера он отбывал ссылку в своем селе, подмосковном Чашникове. Молодой император охотился неподалеку, в царских угодьях. Придворные намекнули Нарышкину, что ему стоило бы явиться к государю с поклоном. Но он не воспользовался случаем вновь наладить родственные отношения, а вместо этого повел себя гордо и заносчиво. Императору передали его слова, сказанные в запальчивости: «Что мне ему, с чего поклоняться? Я и почитать его не хочу; я сам таков же, как и он, и думал на царстве сидеть, как он; отец мой государством правил; дай мне выйти из этой нужды — я знаю, что делать!». Александр Нарышкин, видимо, совсем забыл, что случилось с его предками, пожелавшими царского престола в малолетство деда императора — Петра I. Но ему очень повезло, что Петр II был еще юн и не успел испортить характер излишней жестокостью. Император приказал не подвергать своего родственника пытке и, не разглашая обстоятельств дела, дабы не смущать лишний раз народ, отправить Нарышкина в новую ссылку, на сей раз в отдаленную от обеих столиц деревню.

Самыми близкими из родни для Петра II оставались сестра Наталья и тетка Елизавета. Но от рождения слабая здоровьем Наталья Алексеевна все чаще болела. Летом 1728 года она занемогла всерьез, не вставала с постели и уже не участвовала в развлечениях брата и придворных праздниках. 22 ноября великая княжна скончалась, оставив брата в одиночестве. Отношения же с Елизаветой стали более прохладными. Одной из причин этого было взаимное увлечение царевны и нового фаворита императора — молодого красавца Ивана Алексеевича Долгорукого. При дворе поговаривали, что из-за него Елизавета Петровна отказала жениху всех европейских венценосных старых дев — принцу-бастарду Морицу Саксонскому, а незаконнорожденность принца послужила только удобным предлогом, ведь и сама царевна была рождена до официального церковного брака своих родителей.

Так ли обстояли дела в действительности, неизвестно, но Долгорукие явно желали занять оказавшиеся вакантными места императорских родственников и фаворитов. Единственным, кто пытался им серьезно противостоять, был Остерман. Император ценил его за ум, образованность, природную дипломатичность и административные таланты. Но попытка Остермана стать человеком, лично близким Петру, закончилась неудачей. Юный государь показал опытному царедворцу, что и дальше готов считаться с ним в вопросах политики и доверять важнейшие государственные дела, но его друзьями будут Долгорукие, готовые потакать его юношеским увлечениям, страсти к безделью и веселому времяпровождению и участвовать в его забавах. Над горизонтом Российской империи взошло созвездие новых фаворитов.

Долгорукие (Долгоруковы) — русский княжеский род, который одно семейное предание связывает с древнерусским князем Юрием Долгоруким, а другое — с русским святым, князем Михаилом Черниговским. Один из потомков Михаила Черниговского в седьмом колене, князь Иван Андреевич Оболенский имел прозвище Долгорукий. В XVII веке род разделился на три ветви, происходящие от окольничего Федора Федоровича Долгорукого и бояр Юрия Александровича и его брата Дмитрия Долгоруких.

Еще до этого разделения Долгорукие получили шанс породниться с Романовыми. В 1624 году княжна Мария Владимировна Долгорукая вышла замуж за первого царя новой династии — Михаила Федоровича. Она скончалась через пять месяцев после свадьбы, не оставив потомства, но Долгорукие и после этого оставались вблизи трона как бывшая царская родня.

При Петре I Долгорукие занимали важные посты на военной и гражданской службе, чему способствовали как их природные таланты, так и случай. Григорий Федорович Долгорукий был крупным дипломатом, чрезвычайным посланником при польском дворе. Его сын Алексей Григорьевич (?-1734) благодаря заслугам родителя быстро сделал карьеру. Он был смоленским губернатором, президентом главного магистрата, а в 1726 году по ходатайству самого Меншикова получил звание сенатора и был назначен гофмейстером и вторым воспитателем великого князя Петра Алексеевича. После воцарения Петра II Алексей Долгорукий стал членом Верховного тайного совета и сделал все, чтобы поссорить императора со своим бывшим покровителем князем Меншиковым, а потом добился ссылки последнего в Сибирь.

Одной из причин ссоры двух временщиков был новый фаворит Петра Алексеевича, Иван Алексеевич Долгорукий (17081739), сын Алексея Григорьевича. Друг будущего императора скептически смотрел на перспективы его брака с Марией Меншиковой, и всесильный отец царской невесты чуть было не перевел его в полевые армейские полки. Но быстрое воцарение Петра II спасло Ивана Долгорукого от этой ссылки, он остался при дворе. После падения Меншикова молодой Долгорукий стал обер-камергером императора и майором Преображенского гвардейского полка (этот чин приравнивался к армейскому генералу).

Иван Долгорукий, по мнению современников, был довольно умен и отличался добрым сердцем. Но раннее возвышение вскружило ему голову. Ему не хватило ни воли, ни характера, чтобы использовать свое положение на благо обществу и государству. Красивый, веселый, с богатой фантазией, которую он употреблял на изобретение новых развлечений и разгульных эскапад, Иван Долгорукий имел большое влияние на юного императора. Они оба вели жизнь беспорядочную, в которой не оставалось места для серьезных занятий и планов.

Испанский посланник герцог Лириа так сформулировал свое мнение о смысле действий старшего из Долгоруких — новых фаворитов императора:

«В Москве все ропщут на образ жизни царя, виня в этом окружающих его. Любящие отечество приходят в отчаяние, видя, что государь каждое утро, едва одевшись, садится в сани и отправляется в подмосковную деревню с князем Алексеем Долгоруким и остается там целый день. Мне хорошо известно, что одна из главнейших целей князя Алексея — заставить царя вести такую жизнь, состоит в том, чтобы удалить его от принцессы Елизаветы»>.

Отец и сын Долгорукие всячески поддерживали увлечение Петра II псовой охотой. У императора была очень большая псарня, на которой содержалось 200 гончих и 420 борзых собак. Царские охоты длились по 2–3 дня кряду, а добыча измерялась десятками и сотнями единиц животных, затравленных зайцев вообще исчисляли тысячами. У императора были свои охотничьи угодья в окрестностях новой и старой столиц, но Долгорукие все чаще старались завлечь его в свое подмосковное имение Горенки. После охоты в Горенках устраивались пышные пиры, на которых присутствовали супруга Алексея Долгорукого и его дочери.

Екатерина Алексеевна Долгорукая (1712–1745) была красивой и образованной девушкой. Вместе со своим братом Иваном она воспитывалась в доме деда-дипломата в Варшаве, где усвоила европейские манеры и привычки. Уже в Петербурге она обратила на себя внимание молодого и очень приятного человека — графа Милиссимо, шурина австрийского посла графа Братислава. Екатерина и Милиссимо полюбили друг друга и мечтали о свадьбе. Но препятствием к их счастью стали политические и властные амбиции семьи Долгоруких. Б попытках устранить Милиссимо они не гнушались никакими интригами. Молодой граф старался бороться за свою любовь. Его поддержал иностранный дипломатический корпус. Иноземные дипломаты попытались предложить в невесты Петру II принцессу Брауншвейг-Бевернскую. Б ответ, по настоянию Долгоруких, Мелиссимо был выслан из страны. А Екатерина Долгорукая уступила давлению семьи.

Самому Петру II Екатерина Долгорукая нравилась ничуть не больше Марии Меншиковой. Она тоже была старше него, но на три года, и при этом не отличалась весельем и легкомыслием тетушки Елизаветы Петровны. Петр и Екатерина с самого начала были совершенно чужими друг другу людьми. Но Долгорукие обложили Петра со всех сторон. Б начале сентября 1729 года они увезли императора на подмосковную охоту, в которой участвовало 620 собак. Охотничьи забавы в Горенках продолжались всю осень. Петр возвратился в Москву только в начале ноября. А 19 числа этого же месяца объявил, что женится на Екатерине Долгорукой. При этом император не выглядел счастливым. Современники передавали друг другу слова Петра, сказанные им после одной из удачных охот в ответ на поздравления с богатой добычей: «Я еще лучшую дичь затравил, веду с собой четырех двуногих собак!». Петр имел в виду свою будущую невесту и ее четверых родственников.

30 ноября состоялось торжественное обручение. Екатерину стали называть «государыней невестой, императорским высочеством». По рукам придворных ходила речь родственника Долгоруких, фельдмаршала Басилия Бладимировича Долгорукого, в которой он давал наставления племяннице служить царю верной супругой и опорой в государственных делах. Но вместе с тем при дворе шушукались, что фельдмаршал был противником этого брака и предсказывал, что его семья может разделить судьбу Меншиковых. Предстоящим браком были недовольны и члены семьи Романовых, присутствовавшие на обручении в московском лефортовском дворце: царица-инокиня Евдокия Федоровна Лопухина, царевна Елизавета Петровна, мекленбургские принцессы Екатерина Ивановна и Анна Леопольдовна (дочь и внучка царя Ивана Алексеевича — брата Петра I). Никто не сомневался, что Долгорукие сумеют женить императора-подростка на Екатерине, но рано или поздно мальчик вырастет и захочет изменить свою судьбу. И тогда ничто не помешает ему отправить нелюбимую жену в монастырь, а ее родственников — в Сибирь. Но вместо того чтобы слушать неприятные, но мудрые речи фельдмаршала Василия и прислушиваться к едким высказываниям императорской родни, Долгорукие уже делили между собой высшие военные и гражданские посты в государстве. Они не обращали внимания на то, что было очевидно иностранным дипломатам, — император и его невеста совершенно холодны друг к другу. Дело дошло до того, что Петр, во время игры в фанты выигравший поцелуй Екатерины, демонстративно отказался от своего приза. А невеста странным образом не выразила по этому поводу никакого неудовольствия. Необходимость жениться на Долгорукой угнетала императора, он даже разлюбил охоту и стал раздаривать своих собак придворным. Но как уклониться от навязанного брака, юный царь не знал. От всего этого у него стал портиться характер, он стал раздражаться без видимых причин.

Не способствовали улучшению императорского настроения и жалобы тетки Елизаветы Петровны. С Долгорукими, как ранее с Меншиковым, у нее были напряженные отношения. Новые фавориты не оставляли мысли женить на ней князя Ивана, но царевна отказалась и от этого брака и заявила, что лучше совсем не выйдет замуж, чем пойдет за подданного. Долгорукие пытались сломить ее упрямство всякими притеснениями и тайными угрозами, постричь в монастырь.

Елизавета сообщала племяннику-императору, что терпит во всем недостаток. Ей и ее придворным не дают даже соли в том количестве, которое требуется для повседневных нужд.

Но Долгоруких поддерживали иностранный дипломатический корпус и бывшие вельможи Петра I. Они надеялись, что именно фаворит Иван Долгорукий сможет отговорить императора от опасной и вредной затеи вернуть столицу империи в Москву, которую Петр II очень любил и где часто бывал. Именно туда император со свитой отправился в начале января 1728 года для официальной коронации в кремлевском Успенском соборе и там, как опасались многие, мог остаться навсегда. В Москве Долгоруким удалось устроить уже упоминавшееся ранее обручение Петра с княжной Екатериной. В старой столице хотели устроить и их венчание. Временно государыню-невесту поселили в Головинском дворце, куда привезли для этого много ценных вещей, дорогой мебели и предметов обстановки.

Одновременно с императором должен был жениться и его фаворит Иван Долгорукий. Отказ царевны Елизаветы Петровны расстроил старших Долгоруких, но совсем не опечалил князя Ивана. К тому времени молодой придворный был уже страстно влюблен в одну из знатнейших и красивейших невест тогдашней России — графиню Наталью Борисовну Шереметеву (1714–1775), дочь знаменитого петровского фельдмаршала, героя Полтавы и многих других сражений. Пятнадцатилетняя Наталья смогла разглядеть за внешним легкомыслием и ветреностью Ивана его природную доброту и благородство и ответила своему кавалеру взаимностью. Их обручение состоялось 24 декабря 1729 года. Жених надел на палец невесты кольцо стоимостью 12 тысяч рублей — немалую для того времени сумму даже для представителей родов Долгоруких и Шереметевых.

Но этот роман послужил и одной из причин некоторого охлаждения отношений между императором и его фаворитом, а также трений внутри семьи Долгоруких. Счастье друга должно было обострить смятение души юного императора, которому предстояло жениться на нелюбимой девушке. Кроме того, любовь к Наталье Шереметевой заставила Ивана Долгорукого стыдиться прежде привычной для него разгульной жизни. С некоторых пор он и сам уже пришел к мысли о том, что безделье и озорные выходки не украшают императора и его ближайшее окружение. Осуждать все это открыто у него не хватало смелости и силы характера, в конце концов, он был еще слишком молод. Но Иван стал все чаще уклоняться от выездов с Петром. Приближенные стали слышать из его уст суждения, что образ жизни императора губителен не только для него самого, но и для государства.

О том, что все в России находится в страшном расстройстве, в это время писали и многие иностранцы. Причину этого иноземные послы видели в полном равнодушии царя к государственным делам, а также всеобщем воровстве и мздоимстве. Но, как показывают исследования этой эпохи, все было не так уж плохо. Страна впервые за многие годы не воевала, были снижены налоги, развивались промышленность и торговля, был уничтожен страшный Преображенский приказ, занимавшийся политическим сыском. В обществе и народе к Петру II отношение в целом было положительным: прирожденный государь, милостивый и незлобивый. А молодость — недостаток временный, император повзрослеет, возмужает и тогда займется делами по-настоящему. Пока же Остерману с его немецкой рациональностью удавалось сдерживать негативные процессы, вызванные недостатком финансов и низким профессиональным уровнем чиновников в центре и на местах.

Главная угроза личной императорской казне исходила от семейства Долгоруких, которым не терпелось все прибрать к своим рукам. Молодой князь Иван Долгорукий как мог сдерживал аппетиты родственников. Он поссорился со своей сестрой — императорской невестой, так как отказался отдать ей ценные бриллианты, принадлежавшие недавно умершей сестре царя, великой княгине Наталье Алексеевне. Это еще больше настроило против него отца — князя Алексея Долгорукого, который и без того был сердит на сына, не сумевшего настоять на браке с царевной Елизаветой Петровной. Долгорукие готовились к двум свадьбам: Екатерина должна была в скором времени вступить в брак с императором, а Иван — жениться на графине Шереметевой, но мира и прежнего единения вокруг общих интересов в семье уже не было. Кто знает, к чему бы все это привело, если бы жизнь Петра II не оборвалась так внезапно — в день, на который была назначена его свадьба с Екатериной Долгорукой.

Так сложилось, что участие в обязательных для государя и членов царской семьи торжественных церемониях во время зимних и весенних церковных праздников стоили многим Романовым здоровья, а нередко и жизни. Петр II не стал исключением из этой печальной закономерности. В Крещение, 6 января 1730 года, было организовано водоосвящение и парад на Москве-реке в присутствии императора, все еще находившегося в старой столице. Несмотря на то что войска к Иорданской купели вел фельдмаршал Василий Владимирович Долгорукий, а Петр, имевший чин гвардейского полковника, приехал позднее, когда гвардия уже построилась, он успел простудиться на студеном зимнем ветру. Сначала он в легком кафтане ехал, стоя на запятках саней своей невесты, а потом занял свое место в полковом строю. На другой день придворные доктора поставили императору страшный диагноз — оспа.

Угроза скорой смерти императора разделила семью и двор на четыре группировки, каждая из которых сплотилась соответственно вокруг царевны Елизаветы, царицы-инокини Евдокии Лопухиной, малолетнего голштинского герцога — сына царевны Анны Петровны и императорской невесты — княжны Екатерины Долгорукой. Ходили слухи, что Долгорукие хотят обвенчать Екатерину с больным царем прямо у него в спальне. Такой исход устроил бы и некоторых иноземных послов, не желавших воцарения наследника Голштинии, так как в серьезные перспективы коронации царевны Елизаветы тогда еще никто не верил. Но на венчание лежащего на одре тяжело больного Петра все же не решились. Против этой процедуры резко выступал А. И. Остерман, а противоречить ему Долгорукие не могли, так как его влияние на государственные дела было слишком велико. К тому же у императора выступила оспенная сыпь, и ему стало легче. Доктора надеялись, что кризис миновал и Петр останется жить, хоть и с обезображенным оспой лицом.

Однако вскоре царю снова стало хуже, и уже никто не сомневался, что конец близок. Все Долгорукие собрались в Головинском дворце, где жила императорская невеста со своим отцом — князем Алексеем Григорьевичем и его семейством. Долгорукие решили стоять за Екатерину в качестве наследницы престола. Друг друга успокаивали аргументами, что она хоть и не венчанная жена, но все-таки обручена с императором. Участвовать в афере отказались фельдмаршал Василий Владимирович Долгорукий и его брат Михаил. Оба покинули дворец и отбыли домой. Но князья Василий Лукич, Сергей Григорьевич и Алексей Григорьевич Долгорукие не отступились. Они так не хотели потерять власть, что решились на подлог. Ими были составлены два экземпляра фальшивого завещания Петра II, в котором он якобы назначал своей преемницей княжну Екатерину. Но кто подпишет эти бумаги? И тут молодой фаворит императора — князь Иван — объявил, что не раз в шутку копировал почерк и подпись Петра и может легко за него расписаться. На том и порешили. Один экземпляр «завещания» Иван подписал именем «Петр», но другой экземпляр, опасаясь разоблачения, надеялись подсунуть на подпись самому царю, когда тот придет в сознание и «будет в состоянии».

Но Петр II в сознание так и не пришел. Две недели его молодой организм сопротивлялся болезни, но 18 января Петру стало значительно хуже, началась агония. В бреду он все звал к себе Андрея Ивановича Остермана, будто хотел сказать ему что-то важное. Во втором часу ночи с 18 на 19 января он произнес поразившие и испугавшие всех присутствовавших слова: «Запрягайте сани, хочу ехать к сестре», — и дыхание его оборвалось. Император Петр Алексеевич умер в возрасте 14 лет и трех месяцев, не оставив после себя прямых наследников.

Самую жесткую характеристику Петру II и его царствованию дал известный историк Н. И. Костомаров:

«Петр II не достиг того возраста, когда определяется вполне личность человека, и едва ли история вправе произнести о нем какой-нибудь приговор. Хотя современники хвалили его способности, природный ум и доброе сердце — все, что могло подавать надежду увидать хорошего государя, но таким восхвалениям нельзя давать большой цены, потому что то были одни надежды на хорошее будущее. В сущности, поведение и наклонности царственного отрока, занимавшего русский престол под именем Петра Второго, не давали права ожидать от него со временем талантливого, умного и дельного правителя государства. <…> Конечно, нельзя утверждать, что было бы так наверное, а не иначе, потому что случаются неожиданные события, изменяющие ход вещей. Таким случайным неожиданным событием и явилась на самом деле рановременная кончина Петра Второго, которую можно, по соображениям, считать величайшим счастием, посланным свыше для России: смерть юноши-государя все-таки была поводом к тому, что Россия снова была двинута по пути, проложенному Великим Петром, хотя с несравненно меньшею быстротою, энергиею и ясностию взглядов и целей».

Сразу же после смерти Петра в Лефортовском дворце собрались вельможи. Стали толковать об избрании преемника.

Прямая мужская линия семьи Романовых оборвалась, и на первый план выступили претендентки-дамы. Требование Алексея Долгорукого престола для своей дочери было отвергнуто с пренебрежением, так же как и чье-то предложение вернуть трон первой жене Петра Великого, царице-монахине Евдокии Лопухиной. И тут Дмитрий Михайлович Голицын заявил, что поскольку дом Петра Великого пресекся со смертью его внука — Петра II, то среди женщин первенство по справедливости принадлежит старшей ветви рода Романовых — дочерям царя Ивана Алексеевича, до самой своей кончины бывшего соправителем Петра I. Царевна Екатерина Ивановна была в то время замужем за герцогом мекленбургским. И выбирать ее нельзя, так как престол тогда достанется ее супругу — иноземцу. А вот герцогиня курляндская Анна Ивановна — вдова, поэтому могла бы стать русской государыней. Все вельможи поддержали эту кандидатуру. Анна считалась женщиной умной и рассудительной, отличалась степенностью поведения, обладала величественной, солидной наружностью. Во время приездов в гости к своему племяннику-императору была подчеркнуто вежлива и ласкова с его придворными и сумела создать о себе хорошее впечатление.

19 января Анне в Митаву было отправлено известие об избрании ее императрицей. В случае согласия она должна была подписать особые условия («Кондиции») своего восхождения на престол, по которым императрица делила власть с восемью знатнейшими вельможами империи, в том числе канцлером Головкиным, князьями Михаилом и Дмитрием Голицыными, князьями Василием и Алексеем Долгорукими и бароном Андреем Остерманом.

Анна оказалась умнее и хитрее избравших ее сановников, надеявшихся править за ее спиной. Приехав в Россию, она демонстративно в присутствии министров и двора разорвала «Кондиции» и объявила себя единоличной государыней. 25 февраля 1730 года гвардия, военные и гражданские чины столицы присягнули императрице Анне Иоанновне (так на торжественный манер стало произноситься ее отчество). Вечером того же дня горизонт над Петербургом окрасился в багровые тона необычного северного сияния. Многие петербуржцы были напуганы, пошли слухи о страшном предзнаменовании грядущего царствования.

Первой жертвой стал инициатор избрания Анны, князь Дмитрий Голицын. Ему было велено ехать в ссылку. Уже в день присяги он сказал своим друзьям пророческие слова:

«Трапеза была уготована, но приглашенные оказались недостойными; знаю, что я буду жертвою неудачи этого дела. Так и быть: пострадаю за Отечество; мне уже немного остается, и те, которые заставляют меня плакать, будут плакать долее моего».

Но значительно больше Голицына пострадали недавние всесильные императорские фавориты Долгорукие. История их ссылки и лишения власти и всех регалий оказалась намного драматичнее даже финала карьеры светлейшего князя Меншикова.

После воцарения Анны Иоанновны Долгорукие вынуждены были ехать в тот же Березов, куда сами за несколько лет до этого отправили «полудержавного властелина». Князь Алексей Григорьевич там и умер в безвестности в 1734 году. А младшие члены семьи пережили настоящую трагедию, достойную пера драматурга. Бывшая невеста императора Екатерина Долгорукая и ее брат Иван — фаворит Петра II — были также сосланы сначала в свои дальние деревни, а потом — в Березов. Юная графиня Наталья Шереметева, несмотря на уговоры родных и не страшась опалы, вышла замуж за Ивана Долгорукого. Молодые поженились 6 апреля 1730 года, а через три дня вместе уехали в ссылку. В Березове у них родились двое сыновей.

Через некоторое время надзор со стороны властей за младшими Долгорукими был ослаблен. Они завели друзей и знакомых среди местных офицеров и чиновников. Но тут невольной причиной нового несчастья своих родных стала Екатерина Долгорукая. Красотой «разрушенной» государыни-невесты соблазнился тобольский таможенный подъячий Тишин. В сильном опьянении он стал домогаться ее любви. Оскорбленная княжна пожаловалась одному из друзей брата, поручику Овцыну. Тот крепко побил Тишина. Обиженный подъячий написал донос сибирскому губернатору, в котором приводил нелестные высказывания Ивана Долгорукого в адрес новой государыни, которые бывший императорский фаворит позволял себе в компании своих собутыльников.

В 1738 году Иван Долгорукий, его двое братьев и несколько приятелей были арестованы и увезены в Тобольск. Всех их подвергли допросу с пыткой. Иван не выдержал истязаний и впал в легкое помешательство, пребывая в котором, зачем-то рассказал не известную властям историю с поддельными завещаниями Петра II и подписал этим себе смертный приговор. 8 ноября 1739 года Ивана Долгорукого колесовали на Скудельничьем поле в одной версте от Новгорода.

Сестра и молодая супруга князя Ивана долго ничего не знали о его судьбе. В 1739 году Екатерина Долгорукая также была перевезена в Новгород и заточена в женском Воскресенском монастыре, где провела около двух лет. Ее судьбу изменили только смерть императрицы Анны и воцарение Елизаветы Петровны. Екатерина вернулась в Петербург, стала фрейлиной царицы и вышла замуж за генерала-аншефа, графа Брюса.

Наталья Долгорукая-Шереметева, дойдя в Березове до полного отчаяния от одиночества и неизвестности, написала письмо императрице Анне с просьбой разрешить ей постричься в монастырь. Из ответа государыни она узнала, что муж ее казнен, а сама она прощена и может вернуться в Петербург, к брату. По стечению обстоятельств она приехала в столицу в день смерти Анны Иоанновны. Здесь Наталья изменила свое решение о пострижении, ей надо было подумать о малолетних сыновьях. Только после того, как старший из мальчиков достиг совершеннолетия, поступил на военную службу и женился, Долгорукая-Шереметева уехала в Киев и постриглась во Фроловский монастырь под именем Нектарии. Здесь она похоронила младшего сына, который умер у нее на руках от неизлечимого нервного заболевания, приобретенного еще в Березове. Конец жизни Наталья Борисовна провела в молитвах и посте, оплакивая своих близких. Через 70 лет после смерти были обнаружены ее «Записки» — одни из лучших русских мемуаров 1-й трети XVIII века. Драматичная судьба княгини Долгорукой-Шереметевой вдохновила поэтов-романтиков Кондратия Рылеева и Ивана Козлова на создание посвященных ей произведений. Ее образ в будущем будет вдохновлять жен и невест декабристов, сохранивших верность своим возлюбленным и последовавших за ними в сибирскую ссылку.

Так печально закончилась история Долгоруких — семьи фаворитов, вплотную приблизившихся к императорскому трону и в одночасье потерявших все. Новая императрица Анна Иоанновна нуждалась в других, ей и только ей преданных людях. Как и Петр II, она была одинока и не могла найти опоры в своей семье, которая за годы жизни в Курляндии стала для нее совершенно чужой. Да и осталась в России из всех Романовых только двоюродная сестра Елизавета Петровна, к которой Анна никогда не питала теплых чувств. Заботой Анны Иоанновны стало упрочение собственной власти и обеспечение ее передачи по своему кровному родству — по линии царя Ивана Алексеевича.

Часть II

Время потомков царя Ивана V Алексеевича

Императрица Анна Иоанновна (28.01.1693-17.10.1740)

Годы правления — 1730-1740

Анна Иоанновна, которую в некоторых исторических романах и научно-популярных книгах представляют едва ли не узурпаторшей русского императорского престола, имела полное право занять трон. Она была дочерью царя Ивана Алексеевича (1666–1696), формально до самой своей смерти остававшегося соправителем Петра I и даже в силу своего возраста считавшегося старшим из двух государей. В отличие от своей соперницы в борьбе за императорскую корону царевны Елизаветы Петровны, Анна Иоанновна была законнорожденной, и среди ее родни числилось немало представителей знатнейших родов России.

После кончины Ивана мать Анны, вдовая царица Прасковья Федоровна Салтыкова (1664–1723), сумела сохранить хорошие отношения с братом своего покойного супруга. Она и ее дочери жили при дворе Петра I в почете и довольстве. Но самого Петра не могло не беспокоить наличие у него под боком наследников старшей ветви дома Романовых, и он всячески стремился найти благородный выход из создавшегося положения. Лучше всего — выдать царевен замуж за иноземных государей и отправить их подальше из столицы. В отношении двух старших дочерей Ивана и Прасковьи — Анны и Екатерины — план вполне удался. И только младшая — Прасковья — до конца жизни оставалась в Петербурге.

Первой вышла замуж Анна Ивановна. В октябре 1709 года Петр I во время дипломатической встречи с прусским королем в Мариенвердере просватал ее за королевского племянника, герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма. Несмотря на то что герцог славился своим пристрастием к крепким напиткам, Анна не возражала видеть его в качестве жениха. Семнадцатилетняя девушка, обладавшая приятной наружностью и живым характером, хотела иметь свой двор и государство, хотя бы и самое маленькое, а не быть вечно на вторых ролях в многочисленной царской семье Романовых. В своих письмах к герцогу Фридриху Вильгельму она не жалела теплых слов и комплиментов и буквально рассыпалась в любезностях. Герцогу мысль стать зятем русского царя также явно нравилась. Да и Анна была далеко не худшей невестой Европы. Семьи жениха и невесты быстро сговорились об условиях брака.

Брачный договор был заключен 10 июля 1710 года. По нему Анна получала в приданое несметное количество нарядов и 200 тысяч рублей, большая часть из которых должна была пойти на оплату долгов жениха европейским ростовщикам. Но выкупленные за счет невестиного приданого земли должны были остаться в распоряжении будущей герцогини как гарантия ее материального благополучия, чтобы она не оказалась заложницей пороков своего мужа. Герцог согласился на все и в августе 1710 года прибыл в Петербург. Здесь он предавался праздности, всяческим развлечениям, которые ему щедро устраивал сам Петр I, и своему излюбленному занятию — пьянству. Так Фридрих Вильгельм убивал время ожидания самой свадебной церемонии, на подготовку которой ушло более двух месяцев, так как бракосочетание царевны — мероприятие не рядовое даже для царского двора.

Свадьба состоялась осенью, 31 октября. Посаженным отцом Анны был сам царь Петр. Ее свадебный наряд был великолепен. Такого в России еще не видели. Невеста была одета в белое бархатное платье с золотой вышивкой. На ее плечи накинули царскую мантию красного бархата на горностаях, на голову водрузили роскошную корону, украшенную драгоценными камнями.

Свадьбу справляли во дворце А. Д. Меншикова — самом роскошном тогда здании Петербурга. В одной из комнат дворца была развернута полотняная походная церковь, в которой молодых обвенчал архимандрит Феодосий Яновский. Для свадебного обеда столы были накрыты в двух залах. Оригинальным элементом праздничной программы стала подача огромного свадебного пирога, из которого неожиданно выскочила спрятанная в нем карлица. Каждый тост за свадебным столом сопровождался салютом из 41 пушки, стоявшей на плацу перед дворцом или на яхте «Лизет», пришвартованной у невской набережной. После обеда, до третьего часа пополуночи, были танцы. На другой день праздник продолжился, гости веселились до полного изнеможения.

Дальнейшая жизнь новоиспеченной герцогини Курляндской оказалась куда менее привлекательной. В январе 1711 года герцогская чета отправилась в столицу Курляндии — Митаву (ныне г. Елгава в Латвии). В 40 километрах от Петербурга пара остановилась на ночлег на мызе Дудергоф. Здесь Фридрих Вильгельм неожиданно умер. Некоторые современники называют причиной скоропостижной кончины герцога чрезмерное количество употребленных им накануне отъезда и по дороге спиртных напитков.

Тело мужа молодая вдова привезла в Митаву и здесь его похоронила. Вместо долгожданных пиров и балов, где она была бы полновластной хозяйкой, Анну ожидали долгие месяцы траура. Она попыталась вернуться в Россию и снова жить с матерью и сестрами в подмосковном Измайлове и в Петербурге. Но дядя, Петр I, хотел видеть ее курляндской герцогиней в Митаве, а не вдовой племянницей-приживалкой при собственном дворе.

Молодая герцогиня не могла самостоятельно управлять Курляндией. К тому же неожиданная смерть герцога нарушила планы Петра отправить все оставшееся семейство царя Ивана к его двору в Митаву, подальше от Петербурга и российского трона. Но герцогство Курляндское по договору с Пруссией с 1710 года находилось под протекторатом России, и судьба Анны снова оказалась в зависимости от ее дяди-царя, а затем и его преемников.

Анне Ивановне велели не возвращаться к матери в Петербург, а оставаться жить в Митаве. На содержание двора ей выделялось 40 тысяч рублей в год. Доставка припасов, содержание войска, выплата государственных долгов также осуществлялись Россией. В таких условиях собственностью Анны был только герцогский титул. Всеми делами в Курляндии управлял присланный из Петербурга обер-гофмейстер Петр Михайлович Бестужев, ставший, кроме того, и первым фаворитом вдовой герцогини.

Петр Михайлович Бестужев (Бестужев-Рюмин) (1664–1748) начал свою карьеру задолго до рождения Анны Ивановны, имел придворные должности, был воеводой и дипломатом. В 1712 году Петр I назначил его обер-гофмейстером герцогини Курляндской. Там ему пришлось заниматься и экономическими вопросами, и делами крайне запутанной прибалтийской политики. При поддержке Петра I, обещавшего ему в случае необходимости военную помощь, он весьма удачно отстаивал перед европейскими соседями «независимость» Курляндии под патронажем России.

Практически неограниченному влиянию Бестужева при курляндском дворе способствовали не только покровительство Петра I, а затем и Екатерины I, но и амурные отношения с молодой герцогиней. Оставшись вдовой, Анна нуждалась в мужском влиянии и быстро увлеклась импозантным вельможей. То, что Бестужев был на два года старше ее отца и ему на момент их знакомства уже исполнилось 48 лет, не стало препятствием для чувств герцогини. Не помешала ей ни жена Бестужева Евдокия Ивановна Талызина, с которой тот не собирался разводиться, ни трое детей обер-гофмейстера, ровесников Анны. Любовь курляндской герцогини долго служила Бестужеву надежным щитом, оберегая его от интриг конкурентов и завистников при российском дворе. Благодаря содействию Анны Ивановны в царствование Екатерины I он получил высший гражданский чин Российской империи — действительного тайного советника.

Но Бестужев не мог дать Анне того, чего она страстно желала, — статуса замужней женщины. Вступив в первый брак совсем молоденькой, герцогиня и на втором десятке лет своего вдовства сохраняла женскую привлекательность. Голштинский дипломат, посетивший Анну вместе со своим государем в 1724 году, так описал ее внешность: «Герцогиня — женщина живая и приятная, хорошо сложена, недурна собою и держит себя так, что чувствуешь к ней почтение».

Надо сказать, что потенциальных искателей руки и сердца Анны, среди которых были «жених всей Европы» Мориц Саксонский, принц Гессен-Кессельский, братья-принцы Иссен-Гамбургские, маркграф Бранденбургский, привлекали не только, да и не столько ее несомненные дамские достоинства, сколько корона герцогства Курляндского. В гонке за ней принял участие даже А. Д. Меншиков. Но Петр I не давал согласия на повторный брак племянницы, не желая выпускать ее и Курляндию из-под своего влияния.

При Екатерине I женихи получили некоторую надежду. Особой благосклонностью Анны пользовался Мориц Саксонский. Его поддержало курляндское дворянство, и местный сейм проголосовал за кандидатуру Морица. Этот выбор одобрял и Бестужев, что роковым образом сказалось на его карьере.

Когда о выборе сеймом Морица Саксонского узнал А. Д. Меншиков, то тут же объявил, что это результат интриг Бестужева, ищущего свою выгоду, а не пользу государству. Бестужев должен был оправдываться перед Верховным тайным советом. Во время разбирательства дела выяснилось, что он действовал по указаниям императорского двора. За Петра Михайловича вступилась сама императрица Екатерина I, и все обвинения были с него сняты. Но подозрения в том, что Бестужев в Курляндии ведет свою игру, остались.

Через несколько месяцев, в 1727 году, его снова вызвали в Петербург. В столицу поступили доносы, что Бестужев расхищает курляндскую казну, занимается самоуправством и ведет распутный образ жизни. На сей раз от сурового суда его спасло заступничество герцогини Анны.

Частые вынужденные отлучки Бестужева оказали влияние на их личные отношения с Анной Ивановной. Поначалу герцогиня писала в Петербург письма к Меншикову, Екатерине и другим влиятельным лицам с просьбой поскорее вернуть ей обер-гофмейстера, в чьих услугах она так нуждалась, но потом нашла ему замену и этим утешилась. Место Бестужева в сердце и при дворе герцогини Анны занял камер-юнкер из местных немцев — Бирон. И на коронацию Петра II в Москву Анна приехала уже с Бироном как со своим ближайшим советником и фаворитом. Более того, Анна Ивановна вскоре стала жаловаться молодому императору, что Бестужев ее разорил, а Курляндию вновь ввел в долги. Бестужев попытался вернуть себе место при петербургском дворе, но связался не с теми людьми и запутался в интригах. Его обвинили в заговоре. Новое дело затянулось до 1730 года. Незадолго до восшествия Анны на престол его прекратили, а самого Бестужева отправили губернатором в Нижний Новгород. Но воцарившаяся вскоре Анна не захотела прощать своего бывшего возлюбленного и придворного сановника и сослала его в дальние деревни. Она сжалилась над ним только через семь лет и разрешила свободно жить в Москве или подмосковных деревнях «за верную службу сыновей».

Судьба подарила Бестужеву долгую жизнь. Он умер на три года позже Анны Ивановны, хотя был значительно старше ее. Перед смертью он смог вернуть себе почет и уважение. В 1742 году императрица Елизавета удостоила его титула графа, который затем по наследству перешел к его потомкам — Бестужевым-Рюминым. Так что, несмотря на все проблемы и неурядицы, судьбу первого фаворита Анны можно считать по тем временам вполне благополучной.

Жизнь второго, главного фаворита Анны — Бирона, хотя и полная драматических событий, но также далека от того трагизма и накала страстей, которые сопровождали борьбу за место у трона и закат придворных карьер Меншикова или Долгоруких. Роль Бирона в истории России довольно значительна, ведь именно ему пришлось управлять страной в царствование Анны, которая свои десять лет на троне потратила в основном на получение удовольствий, доступных государыне огромной и богатой империи, желая взять реванш за то время, что она провела в вынужденной почетной ссылке в Курляндии.

Эрнст Иоганн Бирон (Бирен) (1690–1772) происходил из небогатого, но старинного рода курляндских дворян, первые упоминания о котором восходят к XVI веку. Бироны всегда были сторонниками сильной герцогской власти, чем вызывали неприязнь к себе со стороны курляндского дворянства, желавшего свобод и привилегий, как у польской шляхты. Один из предков Эрнста Иоганна заведовал герцогской конюшней, что впоследствии породило сплетню, будто фаворит Анны был сыном конюха. Этот домысел нашел отражение и в трудах некоторых профессиональных историков.

В отличие от двух своих братьев, сделавших военную карьеру в русской и польской армиях, Эрнст Иоганн желал для себя партикулярной службы и был послан родителями в Кенигсбергский университет. Но учеба мало привлекала молодого дворянина, ему больше нравились другие стороны вольной студенческой жизни — пирушки, попойки, карточная игра. Бирон отличался горячностью характера и однажды в пьяном виде убил часового, но смог потом оправдаться. Университетского курса он так и не закончил, но до конца жизни сохранил привитый ему в стенах этого учебного заведения — одного из лучших в Европе — дух свободомыслия и раннего либерализма, был чужд суеверий и проявлял удивительную для своего времени веротерпимость.

Оставив Кенигсберг, Бирон попытался определиться на службу в России, но не смог найти себе места. Некоторое время он перебивался случайными заработками и подачками. Не любившая Бирона княгиня Наталья Долгорукая в своих записках утверждала, будто он даже занимался сапожным ремеслом и сшил ее дяде модные европейские сапоги.

Не найдя счастья в столице России, Эрнст Иоганн вернулся в Курляндию. Здесь в возрасте 28 лет в 1718 году благодаря покровительству друга семьи Кейзерлинга он получил скромное место при дворе герцогини Анны Ивановны. Анна сразу же обратила внимание на молодого привлекательного дворянина, умного, рассудительного и уже много повидавшего в жизни. Но тогдашний ее фаворит Бестужев поторопился поскорее избавиться от потенциального соперника. Через шесть лет, когда влияние Бестужева ослабело, Бирона снова вернули ко двору, с тех пор он больше не разлучался с вдовствующей государыней, будучи ее другом, любовником, советником и главным защитником ее интересов. Анна ценила своего фаворита во всех его качествах и покровительствовала также его супруге и троим детям (двум сыновьям и дочери).

Бирон был нужен Анне. Его рациональный ум, талант администратора, знания и опыт восполняли нехватку таких качеств у самой государыни, которой, к ее счастью, хватило природной мудрости и чутья сделать ставку именно на этого человека. Когда Анна поехала в Россию, чтобы занять императорский престол, она взяла с собой и Бирона. По случаю собственной коронации 28 апреля 1730 года она назначила его на высшую придворную должность обер-камергера «с рангом действительного генерала». При содействии Анны в том же году Бирон получил титул графа Священной Римской империи.

В 1737 году умер последний наследный герцог Курляндии Фердинанд фон Кетлер. По конституции герцогства оно должно было достаться польской короне. Но под давлением России курляндский сейм проголосовал за избрание на курляндский престол Эрнста Бирона, который с тех пор стал именоваться герцогом Курляндским. Польше пришлось с этим согласиться. Пока была жива императрица Анна, Бирон управлял своим герцогством из Петербурга, сохраняя верность России.

Современные историки в большинстве своем считают, что Бирон был эффективным правителем Российской империи. Он много и плодотворно занимался сельским хозяйством и стремился по возможности облегчить участь крестьян, оказывал покровительство способным русским сановникам, неоднократно спасая их от опалы и ложных обвинений. При нем действительно начало развиваться русское светское искусство. Бирон всячески препятствовал распространению суеверий, в том числе и в императорской семье, и прекратил целый ряд абсурдных следственных и судебных процессов «о волшебстве». Позднейшие обвинения Бирона в расхищении государственной казны так и не нашли подтверждения. Современники и потомки часто упрекали его в засилье иностранцев на придворных и военных должностях. Но все крупные сановники-немцы появились в России еще при Петре I, а Бирону хватило ума не тащить за собой в Петербург из Курляндии бывших друзей и сослуживцев.

Эрнст Бирон был виноват только в том, что не мог противостоять императрице в исполнении ее прихотей и чудачеств, многие из которых действительно были разорительны для России, вынужденной в это время воевать с Пруссией и Турцией. Но этого не удавалось и ни одному другому фавориту, сколь бы ни было велико его влияние на царствующую особу.

Анна Ивановна получила престол, будучи женщиной зрелого возраста. К 1730 году она, очевидно, уже полностью потеряла прежнее очарование женственности, которое отмечали современники в герцогине Курляндской еще несколькими годами ранее. Ее высокий рост при излишнем весе превратился из достоинства в недостаток, лицо обрюзгло и приняло недовольное выражение. Наталья Борисовна Шереметева, бывшая непосредственной свидетельницей въезда Анны в Москву, так описала внешность императрицы: «Престрашного была взору; отвратное лицо имела; так была велика, когда между кавалеров едет, всех головою выше и чрезвычайно толста».

Конечно, невеста Ивана Долгорукого — фаворита бывшего императора, предчувствуя грядущие несчастья своего семейства при новом царствовании, не могла испытывать по поводу Анны положительных эмоций. Но и портреты работы придворных художников, а также знаменитая скульптура Карла Растрелли «Анна Иоанновна с арапчонком» донесли до нас облик грузной некрасивой женщины, обладавшей, правда, по общему мнению, царственной осанкой.

От природы Анна была умна. Она прекрасно понимала, что ее век на престоле, скорее всего, не будет долгим, и старалась извлечь из своего царского положения все возможные радости и удовольствия. Не получив достаточного образования и настоящего европейского воспитания, императрица не обладала хорошим вкусом и интересом к духовным ценностям и интеллектуальным занятиям. Она была любительницей простых, но дорогостоящих развлечений, балов, празднеств, фейерверков, непритязательной светской и повседневной женской болтовни. Анна специально разузнавала, где есть женщины, способные целый день сплетничать и болтать без умолку, и приказывала своим приближенным привозить их ко двору. В качестве собеседниц при ней постоянно жили как знатные княжны, так и бедные дворянки и даже посадские девки из Москвы и близлежащих городов. Ее любимой компаньонкой и шутихой одно время была Татьяна Новокщенова, тяжелая болезнь и смерть которой вызвала переполох при дворе, так как найти ей замену оказалось нелегко.

Были при Анне и шуты мужского пола. Многие современники возмущались, что в такой роли при императорском дворе подвизались даже князья Волконский и Голицын. Но те были не столько жертвами царских капризов, сколько людьми, желающими извлечь выгоду из своей роли. Анна обладала чувством юмора и высоко ценила его в других. Удачная, вовремя сказанная шутка или смешная выходка могли высоко вознести человека и сделать его богатым.

Наиболее емкую и красочную характеристику образу жизни Анны Иоанновны дал писатель и историк К. Валишевский:

«Анна была типом истинной барыни-помещицы; ленивая, она иногда проявляла порывы энергии, без всякого воспитания, хитрая… она была ограниченна и скаредна. В Митаве она, полуголая, нечесаная, постоянно валялась на медвежьей шкуре, спала или мечтала…

В Москве она вставала между семью и восемью часами и проводила часа два в рассматривании нарядов и драгоценностей.

В девять часов начинался прием министров и секретарей. Она подписывала бумаги, большей частью не читая их, и отправлялась в манеж Бирона, где у те было помещение. Она осматривала лошадей, давала аудиенции, стреляла в цель. В двенадцать возвращалась во дворец, обедала с Биронами, не снимая утреннего костюма — длинного, восточного покроя платья, голубого или зеленого цвета, и в виде головного убора красного платка, повязанного, как это делают мелкие мещанки в России. После обеда она ложилась отдыхать…

Проснувшись, она открывала дверь в смежную комнату, где ее фрейлины занимались рукоделием:

— Ну, девки, пойте!

Начинался концерт, блиставший не качеством, а количеством, ибо певицы должны были петь во весь голос и до тех пор, пока не получат приказания замолчать… Когда она, наконец, благоволила велеть им перестать, наступала очередь сказочниц, сплетниц, гадальщиц, шутов и шутих».

В первое время после своего возвращения в Россию Анна жила в Москве, чем поначалу русская знать была очень довольна. Но вскоре выяснилось, что новая государыня — настоящая мотовка. И раньше соременники-иностранцы отмечали, что курляндский двор живет не по средствам. Герцогиня была вечно в долгах, и эти долги за нее выплачивала российская казна. Теперь эта казна оказалась в полном распоряжении Анны. Балы следовали за балами, маскарады за маскарадами. Сама императрица очень любила роскошные наряды, украшения, дорогую мебель и экипажи. Только на карманные расходы Анна Ивановна тратила около 45 тысяч рублей в год. На балах и маскарадах она никогда не появлялась в одном и том же платье. Этого же императрица требовала и от придворных. Сельское хозяйство не приносило тогда больших доходов, и у дворян не было денег, ради участия в дворцовых увеселениях им приходилось продавать деревни. Знать и служилое дворянство, заметно улучшившие свое экономическое положение при Екатерине I и Петре II, стали постепенно разоряться. А императрица этого словно не замечала.

Анна обожала лошадей. Многие часы она проводила в манежах и на ипподромах. На содержание царских конюшен также уходили колоссальные средства — до миллиона рублей в год.

Суммы, вращавшиеся при царском дворе, неумение и нежелание императрицы считать деньги были сильным искушением для вельмож. Среди царских министров, многие из которых желали поживиться за счет казны, стали нарастать противоречия. Разладились отношения и между всесильными фаворитами-иноземцами Бироном, Остерманом, Минихом и Левенвольдом. Они стали обвинять друг друга в том, что не могут эффективно управлять страной и препятствовать растрате и расхищению казенных денег. В спор этих крупных политиков попытался вмешаться видный представитель старинной русской аристократии А. П. Волынский и извлечь из этого конфликта собственные выгоды. Он не был фаворитом Анны, но на некоторое время ему удалось занять высокое положение при дворе.

Артемий Петрович Волынский (1689–1740) происходил из древнего дворянского рода, ведущего свое начало от воеводы Дмитрия Боброка — героя Куликовской битвы. При первых Романовых Волынские служили боярами, окольничими, стольниками, стряпчими и воеводами.

Артемий Петрович слыл среди русских очень образованным человеком. Современники отмечали, что он был «мастер писать», а его личная библиотека поражала своими размерами. Службу он начал еще при Петре I. В 1722 году ему удалось породниться с царской семьей, он женился на двоюродной сестре Петра, Александре Львовне Нарышкиной. Родство с государем не спасло Волынского от царского гнева. Возглавляемый Артемием Петровичем поход в Персию закончился неудачей, причиной которой, по мнению многих, было казнокрадство и взяточничество воеводы. Царю он поставлял ложную информацию, скрывая неприятные факты о ходе военных действий. За лукавство и воровство Петр I лично бил Волынского дубинкой и после этого уже больше ему не доверял.

При Екатерине I и Петре II Волынский был губернатором в Казани, но и там проворовался. От очередного наказания его спасло воцарение Анны Иоанновны и сближение с ее фаворитами-иноземцами, которых в Волынском привлекло стремление к укреплению русского государства и предлагаемые им планы исправления внутренних дел в стране. Военная и дипломатическая карьера Артемия Петровича пошла в гору.

В 1738 году Волынский получил место кабинет-министра. Это устроил Бирон, стремясь в его лице найти себе сторонника в борьбе с Остерманом за влияние на императрицу. Волынский быстро привел дела кабинета в порядок и сделал его работу четкой и эффективной.

Но вскоре Артемий Петрович лишился доверия Бирона и дал новые козыри в руки своего противника Остермана. Он попытался вести свою политическую игру, сошелся с заговорщиками Еропкиным, Хрущовым и Татищевым, недовольными засильем иностранцев на придворных и военных должностях. Волынский также имел неосторожность высказываться при своем денщике Василии Кубанце о самой императрице, осуждая ее непостоянный характер, мнительность и нерешительность.

Волынскому удалось на некоторое время отсрочить гнев Анны, устроив дорогостоящее увеселение — знаменитую свадьбу шута князя Голицына с шутихой-калмычкой Бужениновой в Ледяном доме. Этой забавой и расходами на нее, разорительными для казны, возмущались многие.

Увидев, что императрица довольна необычным развлечением, Волынский стал вести себя очень смело, не считаясь с мнением своего бывшего покровителя Бирона. Он, не стесняясь, оскорблял фаворита императрицы, в его доме побил придворного поэта Василия Тредьяковского. Этого Бирон уже не стерпел. Одновременно с Остерманом он подал Анне Иоанновне донесение о крамольных речах и недостойном поведении Волынского, требуя суда над ним. Но Анна отказала своим вельможам. Тогда Бирон прибег к последнему, очень рискованному средству. Он написал императрице, что та должна выбрать между ним и Волынским: «Либо мне быть, либо ему». На этот раз Анна все же решила предпочесть своего старого друга. И в первых числах апреля 1740 года Волынскому было запрещено являться ко двору. Затем началось следственное дело о заговоре и злоупотреблениях. Оно завершилось летом того же года казнью Волынского.

С легкой руки автора исторического романа «Ледяной дом» И. И. Лажечникова многие до сих пор считают Волынского защитником интересов русского государства, борцом с засильем иностранцев при дворе Анны Иоанновны и жертвой низких интриг Бирона и Остермана. Несомненно, Артемий Петрович был умным и способным администратором, в его проектах переустройства России содержится немало полезного для страны, но в первую очередь он — типичный вельможа своего времени, никогда не забывавший о собственной выгоде и стремившийся занять место поближе к трону. Именно в борьбе за влияние на Анну Иоанновну и связанные с этим привилегии Волынский и проиграл более опытным и тонким политикам Бирону и Остерману. Его поражению способствовали собственные неумеренные амбиции, жажда неограниченной власти и страсть к обогащению за счет казны. В случае с ним еще раз повторилась история Меншикова и Долгоруких, чересчур поддавшихся очарованию блеска императорской короны и утративших чувство меры и осторожность.

После поражения Волынского Бирон вновь вернул себе полное расположение императрицы. Оно было в тот момент ему особенно необходимо, так как нужно было срочно решать вопрос о наследовании престола. Здоровье Анны под влиянием нескончаемых балов и маскарадов, на которых употреблялось много вина, жирной и сладкой пищи, постоянно ухудшалось.

Сразу же после смерти императора Петра II почти всем стало ясно, что власть переходит в руки старшей ветви семьи Романовых, идущей от первой жены царя Алексея Михайловича — Марии Ильиничны Милославской. В результате борьбы за престол в 80-е годы XVII века Милославские были отодвинуты на второй план Нарышкиными (родственниками второй супруги Алексея — Натальи Кирилловны), представитель которых Петр I и стал продолжателем династии. Но со смертью его внука все вернулось на круги своя, и Милославские могли торжествовать.

Но торжество это было также с примесью горечи. В этой ветви, как и в ветви Нарышкиных, не осталось мужских побегов. Царство женщин в середине XVIII века наступило не в результате осуществления идеи социальной справедливости во власти, а по причине вынужденной. Другого пути сохранения трона в руках семьи Романовых не было.

Анна Иоанновна была бездетной. Правда, существует предположение, что сыновья Эрнста Бирона, Петр и Карл, были рождены еще в Митаве не его законной супругой, а Анной Иоанновной, тогда еще герцогиней Курляндской. Но сама Анна никогда этого не признавала, и все слухи о ее материнстве резко и жестоко пресекались. Согласно документам о престолонаследии, подписанным еще императрицей Екатериной I, после кончины Анны Иоанновны императорская корона должна была перейти детям ее старшей сестры Екатерины Ивановны (1691–1733), вышедшей в 1716 году замуж за Карла Леопольда, князя Мекленбург-Шверинского. В этом браке родился только один ребенок — это была опять же девочка, Анна (Елизавета) Леопольдовна (1718–1746).

Чувствуя ухудшение собственного здоровья, Анна Иоанновна хлопотала о браке своей тезки-племянницы, которая после смерти матери жила и воспитывалась при русском императорском дворе. Династия должна была продолжиться. В женихах недостатка не чувствовали, так как приданым молодой шверинской княжны становилась, по существу, сама Российская империя.

По уже сложившейся традиции, жениха выбирали из немцев. Сначала 15-летней Анне рекомендовали родственника прусского короля — маркграфа Карла, но этой помолвке помешал австрийский посланник в Берлине фельдмаршал Секендорф. Императрица Анна Иоанновна склонялась в пользу Антона Ульриха, будущего герцога Брауншвейг-Люнебургского (1714–1776), племянника австрийской императрицы Марии Терезии. Но Анне Леопольдовне молодой человек не нравился: некрасивый, застенчивый тихоня, не богат.

Еще больше немецкий принц не нравился герцогу Бирону. Пока Анна Иоанновна жива, ее фаворит находится в полной безопасности и пребывает на вершине власти. Но как только ее племянница выйдет замуж, в императорской семье появится новый мужчина, сыну которого в дальнейшем может перейти трон, и весь политический расклад резко изменится.

Антон Ульрих приехал в Петербург, но его брак с Анной Леопольдовной все откладывался. Так прошло пять лет. Анна расцвела. Она была среднего роста и немного полновата, но пышные формы не портили ее, а, наоборот, придавали ей некоторую царственную величавость. Сочетание светлой кожи, темных волос и глаз, а также добрая улыбка и кроткий взгляд делали принцессу очень милой девушкой, на которую заглядывались многие придворные кавалеры. Анна свободно владела немецким и французским языками и много читала. Ей совсем не хотелось замуж за принца Антона, оставшегося с годами все таким же худым, неуклюжим, с жидкими белобрысыми волосами. Но на его кандидатуре настаивала Анна Иоанновна, она оставила брауншвейгца жить при дворе и приняла его на русскую службу. Она требовала, чтобы племянница наконец вышла замуж, чтобы не остаться в старых девах.

Эрнст Бирон решил воспользоваться неприязнью Анны Леопольдовны к потенциальному жениху. Почему бы вместо ненавистного Антона Ульриха не предложить княжне Анне сына самого курляндского герцога, Петра Бирона? Правда, Петру было только 16 лет, а Анне Леопольдовне уже 21 год, но во владетельных семействах Европы не считались и с гораздо большей разницей в возрасте в ту или другую сторону, когда речь шла о политической выгоде.

Сначала Бирон провел, как говорится, разведку боем. Он сам в очередной раз предложил Анне Леопольдовне в качестве жениха принца Антона. В ответ герцог услышал то, что хотел. Анна сказала, что скорее сложит голову на плахе, чем пойдет замуж за неприятного ей брауншвейгца. Эти слова обнадежили Бирона, решившего, что дело теперь за малым.

Герцог Курляндский посчитал неделикатным лично сватать собственного сына. Он подослал к Анне Леопольдовне одну из близких к ней придворных дам — камергершу Чернышеву. Но Анна, услышав от своей подруги такое предложение, оскорбилась и заявила, что изменила свое решение и готова немедленно выйти за Антона Ульриха. Это известие обрадовало императрицу Анну Иоанновну, так как ей не приходилось теперь искать выход из дипломатического тупика, который возник бы в случае отказа от брака с представителем одного из старейших немецких герцогских родов в пользу союза с неродовитым Петром Бироном. Самим Биронам ничего не оставалось, как тоже изображать радость по поводу будущей свадьбы в царской семье.

Многие при дворе удивлялись такой перемене в настроениях княжны Анны Леопольдовны. До этого она явно отдавала предпочтение Петру Бирону и не хотела слышать про тихого и невзрачного Антона Ульриха. Придворный лекарь царевны Елизаветы Петровны, немец Лесток, рассказывал, что императрица не хотела неволить племянницу нежеланным браком и сама еще раз предложила ей выбрать между двумя женихами. Анна Леопольдовна ответила, что лучше пойдет за принца брауншвейгского, так как он совершенный летами (Антону было 25 лет) и из старинного дома. Ходили слухи, что княжна поступила так по совету графа Остермана, не желавшего усиления власти своего противника Бирона. С ним были согласны и другие вельможи, считавшие, что хотя принц Антон и небольшого ума человек, но милостивый и добросердечный, с ним легко будет договориться, когда он или его наследник получат корону России.

Результатом этой интриги стало появление в семье Романовых еще одной женщины, несчастной в браке. После официальной помолвки Анна Леопольдовна постоянно ходила грустная. Когда кабинет-секретарь императрицы Волынский из вежливости поинтересовался у нее, в чем дело, будущая герцогиня ответила: «Вы, министры проклятые, на это привели, что теперь за того иду, за кого прежде не думала, а все вы для своих интересов к тому привели». Волынский стал оправдываться, что он здесь ни при чем, а что жених тих и несмел, так это не страшно, зато будет всегда послушен своей супруге, не то что гордый и горячий молодой Петр Бирон.

Свадьба Анны Леопольдовны и Антона Ульриха состоялась 3 июля 1739 года. О начале свадебных торжеств известили пушечные выстрелы со стен Петропавловской крепости и валов Адмиралтейства. На улицы Петербурга высыпали толпы народа: все спешили занять место на пути следования брачного кортежа от Зимнего дворца к Казанскому собору. По обеим сторонам дороги в карауле стояли гвардейцы, непрерывно играли полковые оркестры.

Свадебный пир и бал продолжались с 10 часов утра до 12 ночи. Невеста была в роскошном платье, расшитом кружевом, позументом и драгоценностями. Через день после свадьбы Анна Иоанновна устроила еще один праздник в честь новобрачных. Галерея летнего дворца была превращена в луг, украшенный свежей травой и цветами. На нем были расставлены столы и скамьи. После ужина в саду летнего дворца состоялся маскарад с фейерверком. Для простого народа перед дворцом были устроены фонтаны с белым и красным вином, на вертелах жарились быки, раздавались пироги и другие яства. Императрица бросала в толпу с балкона пригоршни серебряных монет. Двор веселился с размахом, а на то, что невеста была вовсе не весела, никто не обращал внимания.

Несмотря на «тихость» и «несмелость» герцога Антона Ульриха, брак Анны Леопольдовны с ним оказался плодовитым. В герцогской семье за шесть лет родилось пятеро детей: три мальчика и две девочки. Старший из них, Иван

Антонович, стал наследником русского императорского престола.

Брак Анны Леопольдовны был настоящей головной болью для придворных. Теперь они не знали, кому отдавать предпочтение, кому кланяться: все еще остающемуся всесильным фаворитом герцогу Бирону или герцогине Брауншвейгской, возможной матери будущего императора. Оба они ревниво следили друг за другом и за царедворцами. От этого политического пасьянса голова шла кругом даже у самых опытных и хитрых вельмож.

Среди тех, кто в те сложные для двора дни совершил опрометчивый выбор, оказался и уже упоминавшийся нами Волынский. Неплохие отношения с герцогиней Анной Леопольдовной и ее мужем стали одной из причин ненависти к нему Бирона, постаравшегося как можно скорее избавиться от своего бывшего протеже.

В условиях постоянно углублявшейся неприязни между молодым двором брауншвейгской герцогской четы и Эрнстом Бироном последний все сильнее нуждался в надежном человеке, который помог бы ему лучше контролировать все, что происходит и говорится в покоях стареющей императрицы. Сильным ударом по власти Бирона и будущему его семьи было рождение Анной Леопольдовной в 1740 году первенца Ивана Антоновича, внучатого племянника императрицы, с которым во время крещения обращались уже как с потенциальным наследником престола. В ответ Бирон вернул из политической опалы Алексея Петровича Бестужева и сделал его кабинет-секретарем императрицы. На него он мог положиться, так как Бестужев ненавидел Остермана и его окружение едва ли не сильнее, чем сам герцог Курляндский, и желал своего реванша при дворе. Но Бирон немного опоздал: для новой политической интриги у него уже почти не оставалось времени.

В последний год императрица часто хворала. Ее мучили печень и почки, часто болели ноги. Приближенные неоднократно намекали государыне, что ей пора подумать о завещании, но она всегда отвечала им: «Это не уйдет!» — и не хотела об этом думать.

5 октября 1740 года ей стало очень плохо прямо во время обеда. Слуги унесли Анну Иоаннову из обеденной залы и уложили в постель, с которой она уже больше не вставала. Пока вокруг императрицы хлопотали придворные врачи Фишер и Санхец, разговоры которых на латыни не сулили ничего хорошего, встревоженный Бирон послал за обер-гофмаршалом Левенвольдом. Тому надлежало ехать в качестве парламентера к первому кабинет-министру Остерману, находившемуся дома по причине болезни.

Остерман заявил, что кабинет и двор должны думать о наследнике престола. Им, по мнению графа, должен быть Иван Антонович, а регентшей при нем — мать, Анна Леопольдовна. По малолетству императора и молодости герцогини управлять страной будет совет из вельмож, одним из которых может стать и герцог Бирон.

Против Ивана Антоновича никто не возражал, тем более что Анна Иоанновна обещала при всех во время крещения младенца сделать его наследником. А вот все остальные идеи Остермана у многих вызывали сомнение. Опасались не столько самой Анны Леопольдовны как регентши, сколько ее родственников мужского пола. Общее мнение о них выразил фельдмаршал Бурхард Христофор Миних:

«Отец ее, герцог мекленбургский, поссорит Россию с императорским римским двором, а о характере его известно, что за человек. Если сюда приедет, то всем головы перерубит. А муж принцессы принц Антон был со мною в двух кампаниях: только я еще не знаю, рыба он или мясо».

Все склонились к тому, что регентом при новом императоре должен быть герцог Бирон, который единственный сможет обеспечить преемственность власти и политического курса России и не позволит мекленбургским и брауншвейгским авантюристам втянуть ее в европейские военные конфликты.

Оставалось самое трудное — донести эту мысль до умирающей императрицы, чтобы она издала соответствующее распоряжение. Начали с составления манифеста о наследнике. Его больная подписала, а министры скрепили своими подписями как свидетели. Когда вельможи покидали спальню Анны Иоанновны, фельдмаршал Миних задержался и решился сообщить ей общее мнение. Но Анна ничего не ответила, так как не расслышала его слов. После она спросила у Бирона, что хотел сказать Миних, но фаворит смутился и ответил, что и сам ничего не слышал.

Все оставшиеся девять дней агонии императрицы Бирон и его окружение пребывали в мучительных сомнениях, что делать. Бестужевым было сочинено несколько бумаг о назначении герцога Курляндского регентом, но императрица почему-то их так и не подписала, хотя все они попадали в ее спальню. Снова, как и в предыдущих аналогичных случаях, стали подумывать о подделке завещания. Но изготавливать фальшивку не пришлось, 16 октября императрица наконец-то подписала указ о назначении Бирона регентом при наследнике Иване Антоновиче.

17 октября 1740 года после десяти лет царствования императрица Анна Иоанновна скончалась. Причиной смерти сорокасемилетней царицы, по мнению придворных медиков, стали подагра и каменная болезнь, вызванные чрезмерным питанием и малоподвижным образом жизни.

Новым императором стал ее внучатый племянник Иван Антонович. В государстве Романовых приход к власти малолетних царей был делом привычным. Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Федор Алексеевич и Иван Алексеевич, Петр I и Петр II садились на трон подростками. Но никогда еще на царство не венчался двухмесячный младенец.

Уже сам этот факт мог породить смуту в обществе и народе, а тут дело усугублялось еще и борьбой за возможность править от его имени огромной империей по крайней мере ближайшие 17 лет. Над домом Романовых нависла незримая тень новой беды.

Император Иван VI Антонович (02.08.1740-04.07.1764)

Годы правления — 1740-1741

Правление императора Ивана Антоновича — самое короткое в истории России. Весь тот единственный год, когда он считался государем, Иван не просидел на троне, а пролежал в своей младенческой колыбели. В отличие от своих предшественников и преемников на императорском престоле, он просто не успел ощутить себя царем и получить хоть какую-нибудь радость от своего высокого положения. Несчастный младенец, жизнь которого оказалась погублена императорским венцом, даже не мог подозревать, какие страсти кипят вокруг его персоны, какие клубки интриг свиваются при его дворе и какие указы и распоряжения издаются от его имени.

На другой день после смерти императрицы Анны Иоанновны, 18 октября, было распечатано и оглашено ее завещание, по которому Иван Антонович объявлялся императором, а регентом до достижения им 17-летнего возраста назначался герцог Эрнст Иоганн Бирон. Им обоим должны были присягать — и присягнули — все воинские и гражданские чины империи.

По завещанию Анны Бирон наделялся неограниченными полномочиями. Он мог свободно распоряжаться финансами и политическими делами, заключать международные договоры, командовать армией и флотом и даже распоряжаться судьбой самого брауншвейгского семейства — ближайших родственников императора. 19 октября император Иван Антонович «издал» указ, которым Бирону даровался исключительный титул: «Его высочество регент Российской империи, герцог курляндский, лифляндский и семигальский». И только четыре дня спустя догадались распорядиться, чтобы родного отца императора, принца Антона Ульриха, титуловали «его императорским высочеством».

Многие придворные обратили внимание и на некоторую «странность» завещания покойной императрицы. В случае, если бы Иван Антонович скончался, не оставив после себя потомства, престол должен был достаться старшему из детей мужского пола «от того же брака» Анны Леопольдовны. Это распоряжение фактически лишало принцессу Анну не только права на развод с нелюбимым мужем Антоном Ульрихом, но и возможности повторного брака, если бы он умер раньше нее. Ее дети, рожденные от другого мужчины, ни при каких обстоятельствах не могли наследовать императорский престол. Но в то же время герцог Бирон мог оставаться регентом и при других несовершеннолетних государях из брауншвейгского семейства. Но возражать против этого порядка вещей, установленного не без участия опытного царедворца Остермана и самого Бирона, никто тогда не посмел. Из уст в уста передавалось, что перед самой смертью императрица Анна успела прошептать своему фавориту последнее напутствие: «Небось».

Но для утверждения власти регента одного покровительства покойной государыни было явно недостаточно. И в первые же дни своего правления Бирон постарался завоевать признание подданных милостями и справедливыми решениями. Были изданы манифесты о строгом соблюдении законов и праведном суде, объявлена амнистия заключенным, за исключением воров, разбойников, убийц и казнокрадов; снижена подушная подать на 1740 год. Регент проявил отеческую заботу о солдатах и офицерах. Часовым в зимнее время велено было выдавать шубы, чтобы они не мучились от холода (со времен Петра I военные должны были нести караул в легкой форме европейского образца). Законодательно была ограничена роскошь, погоня за которой разоряла дворянство при Анне Иоанновне. Отныне запрещалось носить платье из ткани, стоимость которой превышала 4 рубля за аршин.

Но все ухищрения Бирона были напрасны. Дворянство возмущалось тем, что в течение ближайших 17 лет, а возможно и дольше, Россией будет управлять иноземец-временщик, вознесшийся так высоко только благодаря «позорной связи» с бывшей императрицей. При дворе и в гвардии зрели заговоры. Они потихоньку подогревались принцессой Анной Леопольдовной, чья власть и свобода были ограничены курляндским герцогом. Не был доволен своим положением и принц Антон Ульрих, также всячески притесняемый Бироном, стремящимся лишить отца императора последних властных полномочий и рычагов влияния на гвардию и двор. Не без их участия стали распространяться слухи, что завещание Анны Иоанновны — не настоящее и подпись на нем сделана не ее рукой.

Бирон подозревал, что принц и принцесса Брауншвейгские только и ждут удобного случая, чтобы лишить его регентства, и начал действовать сам. Больше всего на свете он желал, чтобы родители императора-младенца покинули Россию. При них он неоднократно говорил, что хочет пригласить в Петербург молодого голштинского принца Петра — внука Петра I, племянника царевны Елизаветы. Этот юноша также имел права на русский престол и был серьезным конкурентом брауншвейгцев. Одновременно Бирон распускал слухи, будто Анна Леопольдовна и ее супруг ненавидят Россию и русских. Анна называет своих новых подданных «канальями», а Антон Ульрих грозится, что, когда станет регентом, всех генералов и министров арестует и утопит в Неве. Однако в виду абсурдности этих слухов верили в них очень немногие.

В отношениях с родителями императора Бирону приходилось балансировать между оказанием им явного почета и угрозами и притеснениями. 23 октября от имени Ивана Антоновича он издал указ о выплате Анне и Антону годового содержания по 200 тысяч на каждого (сумма, огромная даже для ближайших родственников императора; царевна Елизавета, например, получала только 50 тысяч рублей в год). Но в тот же день герцог заставил брауншвейгского принца публично, в присутствии сенаторов и министров, отказаться от притязаний на регентство и своей подписью засвидетельствовать подлинность завещания Анны Иоанновны. Несколько дней спустя он принудил Антона Ульриха отказаться от всех занимаемых им военных постов и военных чинов под предлогом необходимости выполнять отцовский долг и неотлучно находиться при младенце-императоре. Бирон имел основания опасаться влияния Антона в войсках: тот, будучи подполковником Семеновского гвардейского полка и полковником кирасирского Брауншвейгского полка, пользовался некоторой популярностью у гвардейских офицеров. 1 ноября в Военную коллегию поступил указ регента, написанный от имени императора, что с принца слагаются все его военные чины и звания. Антон Ульрих фактически был превращен в частное лицо, связанное с высшей властью в России только узами крови. Придворные стали называть Бирона за глаза «новым Борисом Годуновым», намекая на возможную в дальнейшем полную узурпацию трона.

Но Бирону не пришлось долго наслаждаться этой победой. Воюя с брауншвейгским семейством, регент упустил из виду гораздо более серьезных врагов. Его тайными недоброжелателями были другие влиятельные при дворе немцы — Миних и Остерман. Граф Остерман на время взял паузу в интригах, он сказался больным и затворился у себя дома, чтобы поразмышлять над возможными вариантами развития событий. Фельдмаршал Миних же оказался более решительным. Сначала он поддерживал Бирона, но герцог словно забыл, что многим ему обязан, и не торопился с наградами и привилегиями. Миних был умен, наблюдателен и прекрасно видел, что среди офицеров и солдат придворных полков ширится недовольство регентом. Гвардейцы были возмущены самоуправством Бирона и тем, что он хотел реформировать гвардию, запретить дворянам служить в ней рядовыми и отправить их младшими офицерами в армейские подразделения в провинцию, а в гвардейские полки набрать солдат из низших слоев населения. Почему бы в этих условиях не возглавить бунтовщиков, а заодно вернуть брауншвейгской чете отнятую у них герцогом власть? За такую услугу потом можно было требовать любой благодарности.

Миних сделал ставку на Анну Леопольдовну, превосходившую своего супруга силой характера. Вскоре представился и удобный случай переговорить с принцессой с глазу на глаз. Анне Леопольдовне понадобился новый паж в свиту, и она захотела выбрать его из числа воспитанников кадетского корпуса. Миних, будучи шефом кадетов, лично представил ей четверых лучших учеников.

Встреча состоялась 7 ноября. Когда после краткой беседы юноши были отпущены, Анна попросила Миниха задержаться и стала ему жаловаться на свое положение. Она сказала, что от верных людей слышала, будто регент готовит их отъезд из России. Видимо, уехать придется, но ей хотелось бы взять с собой и сына-императора, потому что она как мать не может расстаться с младенцем и бросить его на произвол судьбы. Миних в ответ пообещал сделать все, чтобы защитить ее от тирании Бирона.

На следующее утро фельдмаршал вновь неожиданно явился в покои принцессы и предложил ей устроить переворот и арестовать регента. Анна Леопольдовна сначала сделала вид, что испугалась, и начала отказываться, утверждая, что не может рисковать жизнью Миниха и судьбой его семьи ради решения собственных проблем. Но потом принцесса позволила фельдмаршалу себя уговорить. Они решили все сделать втайне, не привлекая к заговору никаких других лиц. Медлить было нельзя не только из боязни, что их затея будет раскрыта, но и потому, что скоро Преображенский полк, которым командовал Миних, должен был сдать свою вахту по охране дворцов императора и регента другому подразделению. Необходимо было срочно воспользоваться благоприятным моментом, пока заговорщики на законных основаниях контролировали все входы и выходы из покоев Бирона.

В тот же день Миних вместе с Левенвольдом обедал у Бирона. Герцог, как будто предчувствуя беду, был задумчив, и на лице его отражалось беспокойство. Миних, напротив, выказал завидное самообладание. Когда Левенвольд вдруг неожиданно спросил, не приходилось ли фельдмаршалу во время военных походов предпринимать неожиданные ночные вылазки, то он лишь на секунду смутился и тут же ответил, что не припоминает такого, но никогда не откажется воспользоваться благоприятным случаем. Ни его короткому замешательству, ни двусмысленности ответа в тот момент никто не придал значения.

В одиннадцать часов вечера Миних покинул дом Бирона и тут же стал отдавать распоряжения относительно «чрезвычайного ночного предприятия». В два часа пополуночи фельдмаршал вызвал к себе адъютанта, подполковника Манштейна. Вместе они отправились в Зимний дворец. Через гардеробную комнату Миних с адъютантом прошли в личные покои принцессы Анны Леопольдовны и разбудили ее фаворитку, фрейлину Юлию Менгден, так как только она имела круглосуточный доступ в спальни принца и принцессы.

К Миниху вышла только Анна Леопольдовна. Она была настроена решительно. Поговорив с ней несколько минут, Миних вызвал находившихся во дворце караульных офицеров. Анна объявила гвардейцам, что устала терпеть обиды и притеснения от регента и решила его арестовать, поручив это дело Миниху. Офицеры поклялись во всем слушаться своего фельдмаршала и помочь ему выполнить приказ принцессы. Анна допустила их всех к руке, а потом каждого поцеловала, скрепив клятву этим дружеским жестом. Солдаты-гвардейцы, которым офицеры повторили все услышанное в покоях принцессы, тоже выразили готовность участвовать в перевороте. Сорок человек Миних оставил для охраны императора и его родителей, а восемьдесят повел с собой в Летний дворец, к Бирону.

Дальнейшее развитие событий напоминает не слишком складно написанный авантюрный роман, когда у героев все выходит как бы само собой. Но, оказывается, так иногда бывает и в жизни. Мних остановил свой отряд в двухстах шагах от дворца, так как опасался, что караул может устроить шум и предупредить герцога. Но Манштейну удалось удивительно легко и быстро договориться с караульными офицерами, те даже предложили заговорщикам свою помощь. Миних дал своему адъютанту офицера и двадцать солдат и велел арестовать Бирона. Манштейн со своим маленьким отрядом беспрепятственно проник в личные покои герцога: караульные пропускали его, думая, что он идет к регенту с каким-то важным сообщением. И тут возникла неожиданная сложность: Манштейн никогда не был в спальне Бирона и не знал точно, какая из дверей ведет туда. Будить слуг он не решился, чтобы не поднимать лишнего шума. Наудачу адъютант толкнул одну из запертых на ключ двустворчатых дверей, шпингалеты которой по странной случайности забыли защелкнуть, и оказался в герцогской спальне. Дальше разыгралась безобразная сцена.

Бирон и его жена крепко спали и проснулись только оттого, что Манштейн грубо откинул полог кровати и начал громко говорить. Бироны разом вскочили и закричали: «Караул!». На это Манштейн язвительно заметил, что привел с собой много караульных. Герцог попытался оказать сопротивление и начал драться с солдатами. Но силы были неравны, гвардейцы сильно избили регента, разорвали на нем рубашку, так что он остался почти совсем голым. Когда его окончательно скрутили, то заткнули ему рот носовым платком, а руки связали офицерским шарфом, потом завернули в одеяло и вынесли в караульню. Здесь сыскали для него солдатскую шинель, чтобы прикрыть наготу, и в таком виде повезли в Зимний дворец. Жена Бирона хотела бежать вслед мужу в одной ночной рубашке, но за воротами ее схватил один из солдат и привел к Манштейну с вопросом, как быть с супругой регента. Манштейн велел отвести ее обратно во дворец, но солдату было лень это делать, и он толкнул несчастную полураздетую женщину в лежащую во дворе кучу снега (ноябрь в тот год выдался холодным и снежным). Там ее увидел некий гвардейский капитан, кое-как одел, проводил во дворец и просил во избежание неприятностей не покидать своих покоев.

В ту же ночь были арестованы брат регента, Густав Бирон, и верный клеврет герцога Бестужев. Оба даже не сразу поняли, что произошло. В шесть утра Миних доложил Анне Леопольдовне, что задуманное благополучно свершилось. В Зимний дворец был приглашен Остерман, которому сообщили о произошедших переменах. Всесильный вельможа на этот раз вынужден был смириться с первенствующей ролью Миниха.

Вернувшись домой, Миних вместе с сыном тут же составил список наград и новых назначений при дворе. Принцесса Анна объявлялась новой правительницей вместо Бирона и награждалась высшим в императорской России орденом Андрея Первозванного, принц Антон получал высший военный чин генералиссимуса, о котором давно мечтал, сам Миних назначался первым министром. Не знали только, как отметить Остермана, чтобы и власти ему не дать, и не обидеть. Тут вспомнили, что граф давно поговаривал о чине великого адмирала, на который рассчитывал за свою заботу о флоте. Этим почетным, но не играющим никакой роли званием и решили его наградить. Проект отвезли на подпись принцессе Анне Леопольдовне, и она все одобрила.

Нужно было решить, что делать с Бироном и его семьей. Все же бывший регент обладал большим авторитетом, поэтому никто единолично не мог определить его участь. В Зимнем дворце собрались Анна Леопольдовна, царевна Елизавета Петровна, Миних и Остерман. На этом «малом совете» постановили отправить Биронов в Александро-Невский монастырь, а на другой день перевезти их в Шлиссельбургскую крепость.

Началось многомесячное дело Бирона. Чего только не ставилось в вину герцогу: и «захват» регентства, и небрежение здоровьем бывшей императрицы, и желание удалить царскую фамилию из России, и притеснение русских, и даже то, что он смел принимать от Анны Иоанновны личные подарки. По совокупности всех этих по большей части абсурдных обвинений 18 апреля 1741 года Бирон был приговорен к смертной казни, но помилован правительницей Анной Леопольдовной. Из Шлиссельбурга герцога отправили в Пелым, где он под строгим надзором содержался в доме, специально построенном для этого по проекту самого Миниха.

Судьба Бирона снова стала меняться в лучшую сторону только после того, как власть вновь перешла к младшей ветви дома Романовых. Елизавета Петровна перевела его на вольное поселение в Ярославль. Император Петр III пригласил Бирона на жительство в Петербург и вернул ему ордена и почетные чины. Екатерина II восстановила герцога на курляндском троне, добившись согласия на это польского короля. Бирон вернулся в родную Митаву, но не нашел там согласия с местным дворянством. Он проводил слишком откровенную пророссийскую политику, вместе с тем пытался ограничить привилегии дворян и облегчить положение крепостных крестьян, покровительствовал евреям. Через несколько лет Бирон устал бороться с курляндским рыцарством и в 1769 году отказался от власти в пользу своего сына Петра, которого когда-то прочил в женихи Анне Леопольдовне. Умер Бирон 17 декабря 1772 года в возрасте 82 лет в Митаве, намного пережив не только свою любовницу — императрицу Анну Иоанновну, но и всех, кто лишил его власти, держал в заключении и ссылке. Он был похоронен с почетом, облаченным в андреевскую орденскую мантию, в герцогском склепе.

Но Анна Леопольдовна, осуществившая переворот и лишившая Бирона власти над Россией, конечно, не могла предполагать, что судьба опально герцога сложится гораздо более благополучно, чем ее собственная. Она торжествовала победу и готовилась насладиться ее плодами.

9 ноября 1740 года Анна Леопольдовна объявила себя правительницей при малолетнем сыне-императоре, и никто против этого возражать не стал. Состоялась и раздача запланированных Минихом наград, чинов и должностей. Многим придворным были прощены долги и выплачены премиальные суммы из казны. Все, казалось, были довольны. Но все же при дворе находились скептики, которые полагали, что этот переворот вряд ли окажется последним. Если на такое решилась принцесса Анна, решатся и другие.

Анне Леопольдовне хотелось править, но делать этого она совершенно не умела. Трудно было найти человека, менее способного быть регентом. Принцесса была от природы застенчива, нелюдима, на ее лице застыло выражение вечной угрюмости. В юности мать, герцогиня Екатерина Ивановна, не раз бранила ее за необщительность. К тому же Анна была молода и не обладала необходимым опытом в государственных делах. Несмотря на воспитание, полученное при немецком и русском дворах, принцесса выросла неряхой, проявлявшей почти полное небрежение к своей внешности. В отличие от других дам семейства Романовых, она не стремилась к блестящим забавам и шикарным развлечениям, которые могло предоставить ее новое положение правительницы. Она предпочитала весь день проводить в своих личных покоях неодетой, непричесанной, повязав растрепанные волосы платком. Ее лучшей подругой и наперсницей была привезенная из Германии фрейлина Юлия Менгден. Именно этой девице, полностью разделявшей взгляды и образ жизни своей госпожи, были подарены отнятые у Бирона и его сына семь кафтанов, шитые серебряным позументом. Практичная Юлия собственноручно отпорола украшения от одежды и отдала их на переплавку. Из этого серебра получилось четыре шандала для свечей, шесть тарелок и две шкатулки. Кроме этого подруга-регентша неоднократно дарила Менгден значительные денежные суммы и даже презентовала ей принадлежавшую ранее казне мызу Обер-Пален недалеко от Дерпта (ныне город Тарту в Эстонии).

Вот как описывал характер и образ жизни Анны Леопольдовны автор книги «Царство женщин» К. Валишевский:

«Из всех современников и близких к ней людей один только сын фельдмаршала (Миниха. — Л. С.) приписывал ей умственные, сердечные качества и преданность делам. Другие же рисуют ее ограниченной в умственном отношении и ленивой в физическом, целый день проводящей в постели за чтением романов. Лишь воображение ее развилось рано, вследствие чтения. Она, однако, была очень набожна, ставила образа во все углы своих комнат, следила, чтобы везде были зажжены лампады; а впоследствии, в заточении, предавалась благочестивым занятиям, в сообществе двух певчих и пономаря… Не любя показываться публично, она уменьшила елико возможно придворные выходы, редко являлась на приемах и отпустила большую часть служащих, в таком изобилии окружавших ее тетку. Во дворце скоро водворились пустота и безмолвие. Регентши почти не было заметно, она не любила одеваться и проводила обыкновенно время до обеда с Юлией Менгден».

Затворничество Анны Леопольдовны устраивало Миниха. Он в качестве первого министра мог управлять страной от ее имени. Но у него не было опоры в правительстве. Да и отношения с Анной начали постепенно портиться. Миних слыл отважным воякой и способным командиром, но при этом был тяжелым и скучным человеком, ему не хватало лоска и природной ловкости, которыми был в полной мере наделен его конкурент Остерман.

Граф Остерман, в свою очередь, понимал, что не может рассчитывать на близость к Анне Леопольдовне, которая все еще продолжала испытывать чувство благодарности к Миниху и была не готова к смене фаворитов. Он сделал ставку на ее мужа, принца Антона Ульриха. Отношения между супругами были весьма прохладными, и в связи с этим двор разделился надвое: на сторонников принца и принцессы. Остерману с принцем Антоном постепенно удалось отобрать у Миниха часть его гражданских политических полномочий, оставив за ним только командование сухопутными войсками и снабжение армии. А тут еще в процессе рассмотрения дела Бирона вскрылись новые обстоятельства участия Миниха в возведении его в регенты.

У фельдмаршала не выдержали нервы, и он совершил опрометчивый поступок — попросил отставки, тайно надеясь, что она не будет принята и его начнут уговаривать остаться, а он потребует для себя гарантий и новых привилегий. Но Остерман сумел повернуть дело так, что Анна Леопольдовна подписала указ об отставке своего первого министра, и Миних в одночасье оказался не у дел.

Миниха не просто уволили, его оскорбили. Указ об отставке фельдмаршала принц Антон приказал читать на всех площадях столицы под барабанный бой. Когда Анна Леопольдовна узнала об этом, то послала бывшему вельможе свои извинения за бестактность мужа. Императорская семья не знала, что теперь делать с Минихом. Его боялись оставлять в столице, но и за границу или в провинцию послать тоже боялись. Миних был человеком решительным, а в войсках его уважали как храброго и справедливого военачальника. Некоторые при дворе предлагали сослать его, как и прочих опальных временщиков, в Сибирь, но этого не допустила Юлия Менгден, брат которой был женат на сестре фельдмаршала. Миних остался в столице, что создавало во дворце нервозную обстановку. На всякий случай была удвоена дворцовая стража, а принц и принцесса каждую ночь ночевали в новых комнатах, чтобы их нельзя было захватить так же быстро, как Бирона. Так продолжалось до тех пор, пока Миних не переехал подальше от Зимнего дворца — на другой берег Невы.

После падения Миниха могущество Остермана стало почти неограниченным. Некоторые иностранные послы даже писали своим правительствам, что при молодых и неопытных принце и принцессе Брауншвейгских граф стал теперь «настоящим царем всероссийским». Но положение этого «технического государя» все же оставалось непрочным: ему как немцу русские вельможи не доверяли и не желали вполне подчиняться его воле. А тут на политическом горизонте замаячил еще и новый фаворит, которого современники уже сравнивали с Бироном.

Мы уже не раз упоминали о том, что Анна Леопольдовна никогда не любила своего супруга — принца Антона Ульриха. Еще до свадьбы с ним она была страстно влюблена в польско-саксонского посланника, графа Линара, молодого, образованного, изящного, щегольски одетого и блиставшего безупречными манерами, которые он усвоил на службе при Дрезденском дворе, не уступавшем тогда Версальскому. Из-за этой интрижки в 1735 году по требованию императрицы Анны Иоанновны красавец-граф был отозван своим правительством на родину. В 1741 году он вновь появился в России и уже не считал нужным скрывать своих нежных отношений с Анной Леопольдовной. Для придания ему официального статуса при дворе Линар был объявлен женихом фрейлины Менгден и награжден орденом Андрея Первозванного. Он должен был получить отставку у своего короля в Дрездене и поступить на русскую службу в чине обер-камергера. В Саксонию он увез 35 тысяч рублей, якобы полученных от своей невесты, чтобы положить их в дрезденский банк.

Линар был умен, имел обширные связи в Европе и опыт в дипломатических делах. Такой фаворит был опасен и для Остермана, и для принца Антона, который в одночасье мог лишиться не только жены, но и всего остального. Поэтому отвергнутый супруг и пока еще первый сановник государства стали искать союзников в борьбе с Анной Леопольдовной и ее друзьями. Все эти придворные страсти и интриги не могли служить укреплению и без того непрочного престола младенца-императора Ивана Антоновича. К тому же в пылу борьбы у трона правители государства упустили открывавшиеся для России возможности расширения ее влияния на международные дела. В Европе разгорался конфликт вокруг наследства последнего австрийского императора, в котором Российская империя могла бы выступить в качестве арбитра и резко повысить свой политический авторитет. Но брауншвейгскому семейству и Остерману было не до этого. Все их политические потуги на международной арене оказались несвоевременными и неудачными. Внутри страны росло возмущение бестолковым правлением наследников императрицы Анны Иоанновны. Особенно недовольна была гвардия, оказавшаяся отодвинутой на задний план и давно уже не получавшая ни наград, ни привилегий. Гвардейские офицеры все чаще стали поглядывать в сторону вошедшей в зрелые лета тридцатилетней царевны Елизаветы Петровны. Императорская семья и Остерман замечали рост ее популярности, но что с этим делать, не знали.

Царевна (цесаревна) Елизавета Петровна — дочь Петра Великого — уже задолго до этого неожиданно оказалась лишним человеком в императорской семье. Ее детские годы можно назвать вполне счастливыми. Отец больше выделял старшую сестру Елизаветы — царевну Анну, но и вторую дочку не забывал, был с ней ласков и щедр, любил кружить ее в танце на придворных балах, гладить по головке и трепать за щечку. Сестры также были очень близки между собой, разница в возрасте между ними не составляла и двух лет. Анна производила впечатление ребенка более серьезного и умного, зато Елизавета была необыкновенно очаровательной: с хорошеньким личиком, стройной грациозной фигуркой, веселым нравом и острым, но не злым язычком. В семье все называли ее ласково-насмешливо — Лизетка, и не мыслили без ее участия никаких домашних развлечений. Как и многие среди молодых Романовых, всяким необходимым для светской барышни и особы императорского дома наукам и искусствам училась Елизавета легко, но без особого прилежания. Никто при жизни отца не рассматривал Лизетку в качестве возможной претендентки на престол, да и сама она об этом не задумывалась — в жизни дочери императора так много удовольствий, что на размышления о чем-то серьезном просто не остается времени.

Безоблачное счастье закончилось со смертью Петра. В глазах матери, императрицы Екатерины I, Анна и Елизавета из любимых дочерей быстро превратились в нежелательных конкуренток в борьбе за трон. Екатерина предприняла все возможное, чтобы отдать обеих замуж за границу. Это было не так просто, так как обе царевны родились до заключения официального брака между их отцом и матерью. Анну удалось пристроить за герцога Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского, а с Елизаветой ничего не вышло. Женихи отказывались от нее один за другим, а потом и она сама научилась отказывать тем, брак с которыми ущемлял ее собственную гордость. И после кончины матери ей осталось одно — попытаться сохранить свое положение потихоньку стареющей царевны при дворах своих родственников, один за другим сменяющихся на троне.

При юном императоре Петре II жизнь Елизаветы была вполне сносной. Ей удалось подружиться с племянником и даже стать ему необходимой. Царевна имела доступ ко многим важным делам и обладала немалым влиянием при дворе. К тому же император был и самым близким ее родственником — племянником. Сестра Анна вскоре после отъезда в Германию умерла, а ее сын Карл Петр Ульрих — другой племянник Елизаветы, был еще слишком мал и находился далеко.

Гораздо хуже стало ей в царствование Анны Иоанновны. Елизавете пришлось смирить свою гордость и изо всех сил стараться не перечить двоюродной сестре-императрице. Та, будучи вообще человеком мнительным, держалась по отношению к ней настороженно, но особо не притесняла. Анна хорошо помнила, что отец Елизаветы — Петр Великий — обошелся с ее семьей весьма милостиво, и ее замужество, сопровождавшееся фактической ссылкой в Курляндию, было наименьшим из зол, которое могло с ней приключиться при не столь благосклонном отношении императора. Анна ограничивалась постоянным наблюдением за жизнью и связями своей кузины. Во дворец Елизаветы в качестве агента императрицы и фельдмаршала Миниха был внедрен урядник Щегловитый, исполнявший обязанности домоправителя. Для слежки за царевной нанимали специальных извозчиков, которые тайно следовали за ее экипажем во время прогулок по городу и выездов в пригороды. Главное, с точки зрения Анны Иоанновны, было не допустить сговора Елизаветы с ее маленьким племянником — голштинским герцогом Петром, про которого императрица неоднократно говаривала в раздражении: «Чертушка в Голштинии еще живет».

К счастью, Елизавете удалось найти общий язык с фаворитом императрицы Бироном. Они оба нуждались друг в друге, так ощущали всю непрочность собственного положения при императорском дворе и больше ни на кого не могли опереться внутри царской семьи. Бирон следил за тем, чтобы Елизавета не нуждалась материально и могла поддерживать привычный образ жизни с выездами на охоту и устройством домашних праздников при ее малом дворе.

Елизавета изменилась внешне. Она сохранила прежнюю миловидность черт, но заметно пополнела. Правда, многие современники говорили, что полнота придает ее фигуре значительность, а приобретенная с годами величественная осанка только усиливала это впечатление. Остались в прошлом живость и веселость. Но лицо царевны часто освещала доброжелательная улыбка, сразу располагавшая к ней собеседников. Елизавета не могла не знать, что находится под постоянным наблюдением. Многие вельможи вежливо сторонились ее, чтобы не испортить репутацию близостью с опальной дочерью Петра Великого. И сама Елизавета старалась лишний раз не компрометировать хорошо знакомых ей людей. Она вела скромный и довольно уединенный образ жизни в окружении немногочисленных придворных и личных слуг.

Нельзя сказать, чтобы Елизавета была полной затворницей. Периодически в Петербурге появлялись слухи о ее очередных поклонниках и фаворитах. В этом не было ничего особенного. Уже со 2-й половины XVII века царский двор и семья Романовых сквозь пальцы смотрели на то, что незамужние взрослые царевны позволяют себе любовные связи и даже тайные браки с придворными и знатью. Некоторые из них не брезговали и приближенными ко двору простолюдинами. Один из них — придворный певчий Разумовский, стал по-настоящему дорог сердцу одинокой царевны Елизаветы, и впоследствии эта амурная связь принесла ему и его потомкам графский титул.

Алексей Григорьевич Разумовский (1709–1771) родился в семье простого украинского казака и оказался при дворе благодаря своему природному таланту — выразительному голосу и хорошему музыкальному слуху. Он был замечен в 1731 году среди певчих на клиросе в маленькой церкви черниговского села Чемар, куда заехали посланцы царевны Елизаветы, любившей церковное хоровое пение и везде искавшей певцов для своего хора. Разумовский был красив мягкой южной красотой, он не обладал особенными политическими способностями и амбициями, отличался некоторой леностью и не претендовал на власть, в отличие от того же Бирона. Вскоре он стал камер-пажем Елизаветы, заменив своего предшественника Шубина, попавшего в немилость. После государственного переворота и восшествия Елизаветы Петровны на императорский престол Разумовский удостоился генеральского и камергерского чинов. В 1756 году императрица пожаловала своему любовнику чин генерал-фельдмаршала и подарила Аничков дворец в Петербурге. Близость Алексея Разумовского к царице помогла сделать блестящую карьеру его талантливому брату Кириллу. Получив образование за границей, Кирилл Григорьевич Разумовский много путешествовал по Европе и стал одним из культурнейших людей своего времени. По возвращении в Россию он возглавлял Академию наук, а потом стал гетманом на Украине.

Алексей Григорьевич Разумовский был счастлив своими отношениями с Елизаветой и не мешал другим делать придворные карьеры. Поговаривали, что у него только один недостаток — он бывал «непокоен во хмелю». Но этим грехом при русском дворе никого нельзя было ни удивить, ни шокировать, поэтому все, включая саму Елизавету, относились к нему снисходительно. Разумовский был во всем согласен со своей возлюбленной, всегда покорен ее воле, чем заслужил особое доверие царевны. Некоторые источники утверждают, что Разумовский был не просто любовником Елизаветы, но и ее морганатическим супругом (якобы они тайно обвенчались). Свою верность и преданность царевне, а потом и императрице, он не раз доказывал словом и делом.

В число близких Елизавете людей входили и сыновья бывших сподвижников ее отца: братья Александр Иванович и Петр Иванович Шуваловы, Михаил Ларионович Воронцов. Они служили царевне так же верно, как их отцы когда-то служили Петру Великому. Возможно, их дружба была не вполне бескорыстной: не получив ничего от существующей власти, они надеялись сделать карьеру в случае возвышения своей покровительницы. Но по крайней мере Елизавета могла на них положиться и надеяться, что их советы послужат ей во благо.

Но самым преданным другом опальной царевны оказался ее личный врач Иоганн Герман Лесток. Этот немец приехал в Россию еще в царствование Петра, но оказался в сибирской ссылке по доносу о «неосторожном обращении» с дочерью одного из придворных слуг. Лесток был возвращен из Сибири Екатериной I, после чего его приблизила к себе молоденькая Елизавета, видимо, почувствовав в нем надежного и благодарного человека. Медик обладал целым набором полезных качеств: энергией, веселым нравом, умением вести беседу и заводить нужные связи. Лесток ловко и без труда собирал необходимую Елизавете информацию, всегда был в курсе всех придворных слухов, сплетен и секретов. Лесток дружил со многими иноземцами при дворе Анны Иоанновны, но всегда соблюдал интересы царевны. Когда Миних обещал врачу всякие блага за приватные доносы на Елизавету, тот сумел вежливо, но категорично отказаться от такой сомнительной чести.

После смерти Анны Иоанновны Елизавета смогла вздохнуть свободнее. Новые правители — брауншвейгцы были слишком заняты борьбой друг с другом, чтобы обращать серьезное внимание на царевну. Но одновременно ей перестали давать деньги, чтобы лишить возможности поддерживать материально своих сторонников. Елизавету стали жалеть в обществе. В то время как ее двоюродная племянница Анна Леопольдовна интриговала против собственного мужа Антона Ульриха и их семейные скандалы все чаще становились достоянием всего света, опальная царевна служила образцом достойного поведения. Печальная и величавая, она изредка являлась на официальные торжества и постепенно из жертвы обстоятельств превращалась в глазах современников в символ несправедливо отвергнутой государыни — «матушку Елизавету».

Особенно популярна царевна Елизавета Петровна была в гвардии. Ходили слухи, что при свержении Бирона многие гвардейцы думали, что императрицей станет Елизавета, и были, мягко говоря, удивлены провозглашением регентшей Анны Леопольдовны. Любовь гвардейских офицеров и солдат к собственной персоне царевна старательно и умело поддерживала. Она никогда не отказывала, когда женатые гвардейцы просили ее крестить их новорожденных детей, а потом устанавливала со своими кумовьями почти родственные отношения. Елизавета часто ночевала в принадлежавшем ей Смольном, или Смоляном, дворе, находившемся рядом с казармами, и здесь принимала гвардейских солдат и офицеров. Злые языки при императорском дворе судачили, что у царевны бывают ассамблеи для нижних чинов Преображенского полка. Принца Антона с Остерманом сильно волновала дружба Елизаветы с гвардейцами, но Анна Леопольдовна, увлеченная устройством своих любовных дел, отмахивалась от слухов об этом, как от надоедливых мух, считая все это блажью старой девы.

Политические перспективы дочери Петра Великого наконец всерьез заинтересовали и иностранных послов: французского, английского и шведского. Правительства этих стран были недовольны, что Россия при Анне Леопольдовне все еще пыталась по старой памяти лезть в европейские дела. Почему-то за границей считали, что Елизавета вернет страну к допетровской старине с ее неспешной внутренней жизнью и равнодушием к внешним вопросам, напрямую ее не касающимся. Иноземные послы стали предпринимать усилия для того, чтобы склонить царевну к государственному перевороту. Швеция даже начала против России войну, одной из целей которой было якобы желание возвести на престол тринадцатилетнего герцога Голштинского Карла Петра Ульриха.

Сама же Елизавета все время колебалась. Она то давала обещания своим иностранным союзникам, то брала их назад. У нее не было верного и решительного человека, который мог бы возглавить поход гвардии на штурм спален Анны Леопольдовны и ее супруга. Правда, прислуга в Зимнем дворце болтала, что однажды к царевне приходил отставной фельдмаршал Миних и клялся, что для нее готов повторить тот же маневр, которым обеспечил передачу власти ее двоюродной племяннице, но Елизавета отказалась от его услуг, заявив, что сама решит, что ей делать. Но для самостоятельных действий у Елизаветы Петровны не хватало ни энергии, ни воли. Тридцатидвухлетняя, не по возрасту располневшая и обленившаяся от вынужденного безделья царевна меньше всего представляла себя в роли амазонки в шлеме, мчащейся во главе вооруженного отряда к Зимнему дворцу свергать с престола свою дальнюю родню.

Но само брауншвейгское семейство спровоцировало Елизавету и ее окружение на решительные действия. В июле 1741 года верные царевне гвардейцы были взбудоражены слухами, что ее хотят выдать замуж за принца Людовика, родного брата Антона Ульриха. Людовика Брауншвейгского прочили на вакантный тогда престол герцога Курляндии. Анна Леопольдовна этим браком хотела убить двух зайцев сразу. С одной стороны, она повторила бы трюк, ранее проделанный Петром Великим с ее тетушкой Анной Ивановной: замужество автоматически удалило бы Елизавету из России в Курляндию и по крайней мере на ближайшее время лишило бы царевну возможности претендовать на императорскую корону. С другой — связала бы Елизавету Петровну со своей семьей двойными узами родства и могла апеллировать как к совести самой царевны, так и к общественному мнению, в случае покушений с ее стороны на престол, занятый Иваном Антоновичем, который оказывался в таком случае в двойной роли — племянника и двоюродного внука претендентки. Но матримониальные планы правительницы потерпели неудачу. Елизавета заявила, что вообще никогда не собирается выходить замуж. Анна Леопольдовна, тогда только что родившая дочь Екатерину и не покидавшая по этому случаю своей спальни, пыталась надавить на двоюродную тетку через придворных, но те дружно отказывались принимать участие в столь деликатном деле.

Столь же неудачно закончился и проект с выдачей Елизаветы замуж за французского принца Конти. Якобы с таким предложением к ней обращалась супруга придворного живописца Каравакка. Но когда об этом стал расспрашивать саму Елизавету французский посол маркиз Иоахим Жан Шетарди де ля Тротти, царевна ответила, что это пустой слух. Рассматривать другие варианты после решительного отказа принцу Людовику Брауншвейгскому и заявлений, что она никогда замуж не выйдет, было бы крайне неосторожно и оскорбительно по отношению к Анне Иоанновне и Антону Ульриху.

Тогда Елизавете стали намекать, что в качестве незамужней девицы (тайный брак с Разумовским был не в счет) она при дворе не нужна, и ее могут постричь в монахини, вспомнив старую традицию царской семьи. В ответ царевна активизировала свои секретные сношения с иностранными послами и агентами европейских правительств. Часть из этих контактов была прослежена соглядатаями Анны Леопольдовны. Скандал в семействе Романовых стал неизбежным. Для выяснения отношений был нужен только повод.

Таковым стало появление шведского манифеста, намеренно оставленного солдатами в одной из финских деревень. В манифесте говорилось, что шведы воюют с Россией не из соображений собственной выгоды, а во имя восстановления справедливости, освобождения русских от засилья иноземцев и возведения на трон государя русской крови. Остерман и принц Антон всполошились. Документ был явно инспирирован друзьями Елизаветы Петровны. По столице давно уже ходили слухи, что вместо младенца Ивана престол скоро займет его двоюродный дядюшка из Голштинии — родной внук Петра Великого, которому до совершеннолетия оставалось всего три года, и в России снова появится самостоятельный император, без всяких регентов и регентш. В противном случае трон может достаться даже не детям Антона Ульриха, а детям Анны Леопольдовны, рожденными от ее любовной связи с Линаром, и страной будут управлять уже не сами Романовы, а их бастарды.

Остерман и принц Антон приняли срочные меры, чтобы текст манифеста не распространялся в народе. Они обо всем доложили правительнице. Анна Леопольдовна сначала, как всегда, хотела отмахнуться, но потом решила все же вызвать Елизавету Петровну на откровенный разговор.

В понедельник 23 ноября в Зимнем дворце был один из обычных куртагов (приемов). Маркиз Шетарди обратил внимание на то, что Анна Леопольдовна выглядела мрачнее обычного и все ходила кругами по залу. Потом удалилась в уединенную комнату и вызвала туда Елизавету. Через некоторое время царевна вышла, на лице ее читались следы сильного волнения.

Анна Леопольдовна потребовала от Елизаветы прекратить встречи с Шетарди, которого хотела выслать из страны. Царевна ответила, что Остерман как первый министр должен приказать французскому послу не видеться с ней, так как сама она не смеет заявлять такие вещи уважаемому иностранцу. Раздосадованная тем, что ей перечат, правительница стала говорить с Елизаветой повелительным тоном, та тоже повысила голос. Анна заявила, что ей стало известно о сношениях царевны с неприятельской армией и политических интригах ее лекаря Лестока. Елизавета Петровна все отрицала. Анна Леопольдовна пообещала при наличии доказательств арестовать Лестока и подвергнуть его допросу. Обе дамы были крайне раздражены и недовольны результатами разговора.

Это была первая серьезная стычка Елизаветы с правительницей. Она открыла царевне всю опасность ее положения. Если арестуют Лестока и станут его пытать, трудно сказать, сможет ли он сохранить их общие секреты, а тогда монастырь и ссылка будут неминуемы. Елизавета решила действовать. Она еще не знала, что на последние размышления ей осталось меньше суток.

На другой день, 24 ноября, в первом часу дня в казармы всех гвардейских полков поступило правительственное распоряжение готовиться к скорому походу в Финляндию против шведов. Но в окружении Елизаветы Петровны сразу поняли, что это только предлог. На самом деле гвардию хотят увести подальше от столицы, чтобы оставить царевну без всякой поддержки. Воронцов, Разумовский, Шувалов и Лесток приступили к Елизавете и стали настаивать, чтобы она немедленно с помощью гвардейцев произвела государственный переворот, иначе вскоре с ней может случиться все что угодно.

Елизавета колебалась. Она никогда не была отчаянной авантюристкой. Но ее попытки представить своим соратникам всю опасность этой затеи ни к чему не привели, они стояли на своем. Воронцов, чтобы укрепить дух царевны, сказал, что такое дело, требующее немалой отваги, может осуществить только она, связанная кровными узами с Петром Великим. Лесток, боявшийся скорого ареста, требовал немедленно послать за гренадерами и вести их на Зимний дворец. Много позже придворный лейб-медик утверждал, что именно ему удалось окончательно убедить Елизавету. На двух игральных картах из лежавшей на столе колоды он нарисовал две картинки. Одна из них изображала царевну в монастыре, где ей обрезают волосы и превращают в монашку, а другая — ее же на троне в императорской короне и окружении ликующей толпы. Лесток предложил Елизавете выбрать одну из двух карт и на этом закончить препирательства. Она решительно выбрала вторую и выразила готовность возглавить отряд гвардейцев.

Наконец послали за гренадерскими офицерами. Те явились к царевне ночью, между 11 и 12 часами, и сами предложили ей немедленно осуществить переворот, так как уже наутро их могут отправить в поход, и тогда они уже ничем ей не помогут. Елизавета спросила, может ли она положиться на них, и гренадеры поклялись ей в верности и преданности до конца, как бы ни сложились обстоятельства. Царевна заплакала и велела оставить ее одну. Встав на колени, она молилась перед иконой. Существует легенда, что в это время она поклялась себе и Богу никогда не подписывать смертных приговоров. После молитвы Елизавета вышла к офицерам с крестом в руках и привела их к присяге. Царевна пообещала в скором времени лично явиться в казармы и повести солдат во дворец.

Часы в покоях Елизаветы Петровны уже давно пробили полночь. Наступило 25 ноября. Во втором часу ночи царевна надела гвардейскую защитную кирасу (род металлического жилета) поверх своего повседневного платья, взяла с собой Воронцова, Лестока и старого учителя музыки Шварца и на санях отправилась в казарму Преображенского полка. Несмотря на то что вся эта компания выглядела совсем не героически, солдаты встретили ее восторженно. Они кричали: «Матушка! Мы готовы, мы их всех перебьем». Но Елизавета никого убивать без нужды не собиралась и постаралась умерить их неумеренное усердие. Когда все успокоились, царевна велела разломать все барабаны, чтобы кто-нибудь намеренно или случайно не спугнул противника барабанным боем. Елизавета и гвардейцы еще раз поклялись на кресте, стоя на коленях, во взаимной верности и решимости совершить задуманное и отправились в Зимний дворец.

Елизавета Петровна ехала на санях, окруженная пешими гренадерами. По дороге заговорщики решили, как и во время операции, проведенной Минихом против Бирона, арестовать всех приверженцев Анны Леопольдовны. К каждому из них отправили по небольшому отряду солдат во главе с офицером. В конце Невского проспекта, во избежание лишнего шума, Елизавета должна была выйти из саней и пойти пешком, но полнота мешала ей быстро двигаться. Гренадеры взяли царевну на руки и донесли ее до Зимнего дворца.

Во дворце Елизавета быстро обратила караульных в своих сторонников. Никто не оказал ей сопротивления, кроме одного унтер-офицера, немедленно арестованного гвардейцами. Беспрепятственно царевна попала в комнату, где спали Анна Леопольдовна и фрейлина Юлия Менгден. Подойдя к кровати правительницы, Елизавета громко сказала: «Сестрица, пора вставать!». Проснувшись, Анна Леопольдовна сначала сильно удивилась, а рассмотрев позади царевны гренадеров, стала умолять не причинять зла ее детям-младенцам и фрейлине Менгден. Елизавета обещала быть милосердной. Свергнутая правительница и ее дети были немедленно перевезены во дворец царевны. Очевидцы потом описывали трогательную сцену: Елизавета взяла на руки только что свергнутого годовалого императора Ивана Антоновича и поцеловала его со словами: «Бедное дитя! Ты вовсе невинно; твои родители виноваты». Но разобраться, кто виноват, решили позже, сейчас же нужно было немедленно готовить документы для объявления о переходе власти к новой императрице.

К 8 часам утра 25 ноября 1741 года были готовы манифест, форма присяги и форма титулов. Елизавета надела через плечо голубую ленту ордена Андрея Первозванного, который уже традиционно получали при восшествии на престол российские императоры. Новоиспеченная императрица объявила себя полковником трех гвардейских пехотных, конногвардейского и кирасирского полков. Торжеству Елизаветы не мог помешать даже сильный мороз. После принятия поздравлений высших чинов государства она в одном платье и накинутой на плечи легкой шубке вышла на балкон, а потом прошла между рядами выстроившейся перед ее старым дворцом гвардии.

В третьем часу дня Елизавета переехала в императорский Зимний дворец, а затем отправилась на торжественный молебен. По дороге в церковь ее окружили преображенские гренадеры, совершавшие вместе с ней переворот, и стали просить стать почетным капитаном их роты. Императрица милостиво согласилась. Гвардейцы были в восторге и славили государыню.

Столица гуляла всю ночь. На улицах раздавали бесплатное вино и угощение. Гвардейцы разводили костры, возле которых грелись все желающие. В толпе то и дело раздавались возгласы: «Здравствуй, наша матушка, Елизавета Петровна!» Многие радовались, что закончилось время регентов и фаворитов, а на престоле оказалась дочь Великого Петра. Казалось, что уже на следующее утро все забыли про только что свергнутого императора Ивана Антоновича. Но Елизавета не могла о нем не думать. С бывшим императором, его родителями и сестрой надо было что-то делать. Как же Елизавета выполняла данное своей двоюродной племяннице обещание быть милостивой к ней и ее детям?

Сначала императрица и вправду хотела быть образцом милосердия. Брауншвейгское семейство планировали отпустить за границу, к их немецким родственникам, но вскоре решили, что это было бы небезопасно для новой власти. Анну Леопольдовну и Антона Ульриха вместе с детьми отправили в крепость Динамюнде, находившуюся возле Риги.

Но держать их недалеко от границы снова сочли неразумным. В начале 1744 года семью бывшего императора перевезли в Раненбург Воронежской губернии, где до этого уже содержались свергнутые временщики. Летом того же года императрица распорядилась перевести брауншвейгцев в Соловецкий монастырь. Подросшего Ивана Антоновича следовало забрать у родителей и содержать отдельно, скрыв его под именем Григория. Это было сделано. Но Анну Леопольдовну с принцем Антоном до Соловков не довезли, помешала весенняя распутица. Их оставили в 100 верстах от Белого моря в Холмогорах. Здесь они жили долгое время.

Ежегодно ссыльному семейству выдавали 6 тысяч рублей, продовольствие и вино. Конечно, они уже не могли позволить себе той роскоши, к которой привыкли в Петербурге, но даже многие знатные дворяне империи не располагали такой суммой, и жизнь брауншвейгцев была вполне сносной. Ссылка примирила и сблизила супругов, лишив их предмета семейных раздоров — власти. Анна Леопольдовна почти ежегодно исправно рожала детей: в 1743 году — Елизавету, в 1745 — Петра, в 1746 — Алексея. Это, особенно рождение мальчиков, раздражало Елизавету Петровну, так как потомки брауншвейгской фамилии все еще имели права на наследование престола, по указу императрицы Анны Иоанновны. Но что она могла поделать?

Утрата власти, высылка из Петербурга и частые роды подорвали здоровье Анны Леопольдовны. Бывшая правительница стала часто болеть, а климат побережья Белого моря не способствовал выздоровлению. Особенно тяжело сказался на ней последний моральный удар, нанесенной Елизаветой Петровной: императрица велела провести обыск среди личных вещей Анны, которую подозревала в краже драгоценностей из своего дворца перед отъездом в ссылку. После такого унижения Анна Леопольдовна слегла и скончалась 7 марта 1746 года.

Сначала как бывшую регентшу и члена царской семьи ее хотели похоронить в Петропавловской крепости. Тело Анны в бочкообразном футляре, набитом льдом, повезли в Петербург. На подъезде к столице сопровождавший его поручик получил приказ: доставить груз в Александро-Невскую лавру. Там Анну Леопольдовну и похоронили 18 марта 1746 года. Чести быть упокоенной в Петропавловском соборе рядом с Петром Великим, Екатериной I, Петром II и Анной Иоанновной она так и не удостоилась.

Императрица Елизавета Петровна строго следила за тем, чтобы у нее и ее племянника, молодого герцога Голштинского, не было ни живых, ни мертвых конкурентов. Главным предметом беспокойства оставался бывший император Иван Антонович, который продолжал жить и здравствовать, несмотря на суровые условия ссылки. Четырехлетним малышом он был отделен от родителей, но содержался в тех же Холмогорах, что и они. Вероятно, отец и мать имели какую-то возможность узнавать о здоровье и жизни сына. Так продолжалось до 1756 года.

Но вот мальчику исполнилось 16 лет, и он, по понятиям того времени, стал совершеннолетним. Власти больше не могли настаивать на его недееспособности, Иван стал для них по-настоящему опасен. Если бы кто-то захотел разыграть его карту, вполне мог произойти очередной государственный переворот под лозунгом «восстановления законной власти свергнутого императора». Ивана Антоновича нужно было упрятать подальше и понадежнее.

В начале 1756 года его быстро и скрытно перевезли в Шлиссельбургскую крепость. Из текста распоряжения о переводе Ивана в Шлиссельбург видно, что принц Антон Ульрих и братья и сестры бывшего императора были извещены о том, что его увозят, но им было строго приказано хранить это в тайне.

Как жил Иван Антонович в крепости и что с ним там происходило, судить сложно. Существует два рода известий на сей счет. Лица, окружавшие и охранявшие бывшего императора, начиная с его ссылки под Ригу и заканчивая отправкой в Шлиссельбург, считали его вполне обыкновенным ребенком и не замечали в нем каких-либо странностей и отклонений. В крепости он был изолирован от других заключенных и караульной команды. К нему приставили двух персональных стражников: бывшего сержанта Ингерманландского полка Луку Матвеевича Чекина и прапорщика того же полка Данилу Петровича Власьева. В их донесениях в Петербург, в Тайную канцелярию, сказано, что Иван был либо умалишенным, либо умственно недоразвитым с детства. Его лицо выглядело очень бледным и застывшим, как у покойника, он заикался, плохо говорил, часто рыдал и кричал по ночам, постоянно грыз ногти. Вел себя бывший император крайне агрессивно, набрасывался на охранников, ел мыло и крыс, за которыми охотился ночью, облачившись в матросскую шинель, разводил в своей камере пауков и также употреблял их в пищу. Часто на Ивана Антоновича нападала сильная слабость, и тогда он круглые сутки проводил в постели.

Эти известия считались достоверными, и именно они распространялись среди придворных и в народе. Но при этом историков всегда настораживал тот факт, что глава Тайной канцелярии Никита Панин дал коменданту Шлиссельбургской крепости распоряжение никого не пускать к секретному узнику, даже тюремного врача. Если Иван Антонович серьезно заболеет, то оставить это на волю Божью, а когда надежды на выздоровление уже не будет, позвать ему священника. То есть о состоянии физического и душевного здоровья бывшего императора должны были судить два бравых вояки. Свои обязанности, в том числе и «медицинские», они, видимо, исполняли исправно, за что в 1762 году получили повышение в чинах: Власьев стал капитаном, а Чекин — поручиком.

18 марта 1762 года Ивана Антоновича, которому в то время был уже 21 год, посетил его троюродный дядя — новый император Петр III. Императора сопровождали тайный советник датского двора Ассебург, полицмейстер Петербурга барон Корф, обер-шталмейстер Нарышкин, барон Штернберг и секретарь Волков. Ассебург и Корф беседовали с заключенным, и ни они, ни другие присутствовавшие при этом лица не заметили в Иване ни косноязычия, ни признаков сумасшествия или умственной неполноценности, ни других особенных странностей. Можно предположить, что человек, с годовалого возраста пребывавший в ссылке и тюремной камере, выглядел — да и был — не вполне адекватной личностью, но это объяснялось одиночеством и отсутствием возможностей свободного передвижения и общения и серьезным отклонением от нормы не являлось.

То, что Иван Антонович был почти здоров умственно и физически, делало его вдвойне опасным. Император Петр III не принял на его счет никакого нового решения, оставив все как есть. Но устроившая очередной переворот и занявшая его место императрица Екатерина II оказалась в уязвимом положении. Иностранка, не связанная с домом Романовых кровными узами, узурпаторша престола, она не могла жить и править спокойно, пока в Шлиссельбурге томился законный претендент на трон.

Кто был инициатором физического устранения Ивана Антоновича, мы теперь уже не узнаем. Но в ближайшем окружении Екатерины II и в Тайной канцелярии эта идея была принята и воплощена в жизнь. Охранникам Ивана была дана инструкция на тот случай, если кто-либо без распоряжения императрицы попытается забрать его из крепости. Арестанта следовало умертвить, но никому в руки живым не отдавать. Вероятно, Тайной канцелярии уже было известно, что такие горячие головы, желающие освободить бывшего императора и вместе с ним прорваться к власти, в России есть. Несчастный Иван Антонович просил облегчить его положение, разрешить ему немного свободы и клялся ни на что не претендовать; он не знал, что вокруг него уже закручивается смертельная спираль политической интриги, главным фигурантом которой станет неизвестный ему поручик Мирович.

Василий Яковлевич Мирович принадлежал к старинному польско-украинскому дворянскому роду. После присоединения Украины к России Мировичи оказались на русской службе. Во время Северной войны со Швецией полковник Федор Мирович — дед Василия вместе с гетманом Мазепой перешел на сторону Карла XII. Сам он после поражения шведов под Полтавой успел скрыться в Польше, а его семья, жена и двое сыновей, сначала жила у своего родственника полковника Павла Полуботка в Чернигове, а потом вместе с ним переехала в Петербург. Полуботок вскоре оказался в опале и был посажен в крепость. Семья Мировичей осталась без средств к существованию. Выросшим братьям Петру и Якову Мировичам удалось найти скромную службу при дворе царевны Елизаветы Петровны. Но здесь молодые люди совершили непростительную ошибку — стали переписываться со своим беглым отцом, а Яков даже ездил к нему в Польшу вопреки императорскому запрещению. В 1732 году братья попали в Тайную канцелярию и были наказаны ссылкой в Сибирь с лишением всех имущественных прав.

Василий Мирович как внук государственного изменника вынужден был начать военную службу с самого ничтожного офицерского чина — подпоручика Смоленского пехотного полка, причем без особой надежды на карьерный рост. О его знатном происхождении никто не знал, да это и не имело значения: в русской армии старшие офицеры одинаково пренебрежительно относились к подпоручикам и из дворян, и из низших слоев общества. У молодого человека не было даже денег, чтобы поддерживать принятый в офицерских кругах образ жизни, а его сестры оказались без приданого и не могли рассчитывать на скорое и успешное замужество.

Мирович обращался к властям с просьбой вернуть ему с сестрами хотя бы малую часть земельных владений деда и получил отказ, попросил назначить сестрам пенсию — и в этом было отказано. В молодом офицере копились раздражение и обида на несправедливое устройство жизни. Подсказка, что делать, появилась неожиданно. Июньский переворот 1762 года, приведший к власти Екатерину II, показал, что престол можно взять силой, а офицеры, поддержавшие заговор, получили за это все, о чем раньше не могли даже мечтать.

Мирович решил освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича и сделать его императором, возвратив престол в руки законного представителя дома Романовых. Он открылся только одному человеку — своему другу, поручику Великолуцкого пехотного полка Аполлону Ушакову. Молодые люди договорились действовать вместе до конца, каков бы он ни был. На всякий случай 13 мая 1764 года они отслужили по себе в Казанском соборе Петербурга панихиду как по умершим.

План освобождения Ивана Антоновича был разработан ими в деталях. Через неделю императорский двор вместе с государыней должен был покинуть столицу и отправиться в путешествие по Прибалтике. В это же время Мирович со своими солдатами должен будет нести очередной караул в Шлиссельбургской крепости. Туда на лодке приплывет Ушаков под видом придворного курьера и привезет заготовленный заранее манифест от имени императора Ивана Антоновича. Манифест зачитают солдатам, те встанут на сторону Ивана, освободят его и отвезут по воде в Петербург в летние казармы артиллерийского полка. Артиллеристы захватят Зимний дворец и посадят Ивана Антоновича на трон.

Как это часто бывает, в жизни все сложилось совсем не так, как представляли два друга в своих героических мечтах. По странному стечению обстоятельств, Ушаков был отправлен 25 мая на лодке с поручением Военной коллегии и большой суммой денег к генералу М. Н. Волконскому. По дороге он утонул. Мировичу пришлось действовать в одиночку.

5 июля Никита Панин, живший со своим воспитанником, великим князем Павлом Петровичем — наследником престола, в Царском Селе, получил от коменданта Шлиссельбургской крепости Бередникова удивительное донесение. Во втором часу ночи Бередников был разбужен странным шумом, доносившимся со двора крепости. Там солдаты поручика Мировича строились в боевой порядок и заряжали ружья боевыми пулями. Когда комендант спросил, для чего это делается, Мирович ударил его прикладом по голове и приказал солдатам схватить как злодея, содержащего под караулом государя императора. Бередникова скрутили и в таком состоянии держали до пятого часа утра.

За эти три часа в крепости произошло много диковинного. Мирович с солдатами вели бой с караульной командой Власьева и Пекина. Было выпущено много пуль, но, как ни странно, никто при этом серьезно не пострадал. Мирович приказал выкатить во двор пушку. После этого караульные сдались. Но когда заговорщики ворвались в камеру Ивана Антоновича, то увидели заключенного лежащим на полу камеры бездыханным. Рядом с телом стояли Власьев и Пекин, в точности исполнившие инструкцию Тайной канцелярии. Солдаты хотели их убить, но Мирович запретил им это делать, так как Ивана Антоновича было уже не вернуть, а офицеры, охранявшие его, всего лишь выполняли чужой приказ. Василий Мирович благородно заявил, что он один во всем виноват, и позволил себя арестовать.

Екатерина II получила известие о происшедшем 9 июля, когда находилась в Риге. Свой ответ Панину она начала следующей фразой: «Я с великим удивлением читала ваши рапорты и все дивы, происшедшие в Шлюссельбурге; руководство Божие чудное и неиспытанное есть!» Далее императрица повелевала похоронить убиенного Ивана Антоновича в крепости быстро и без всякого шума. Так же быстро она приказала провести расследование, но особенно ничего при этом не скрывать, так как свидетелями происшествия были около 200 солдат и офицеров, нельзя же им всем заткнуть рот.

Разбирательство произвели в спешном порядке с соблюдением всех предосторожностей, чтобы не допустить утечки лишней информации. Мировича приговорили к смертной казни, и тут же привели ее в исполнение.

Казалось бы, после трагической смерти Ивана Антоновича можно было надеяться на милосердие императрицы к остальным членам брауншвейгского семейства. Но царской милости не последовало. Принц Антон Ульрих неоднократно обращался к Екатерине II с просьбами отпустить его с детьми за границу, заклинал ее кровавыми ранами Христа и сам клялся именем Бога и всех святых, что не будет претендовать на власть. Ответа на эти письма не было. 32 года Антон Брауншвейгский провел в ссылке под строгим и неусыпным надзором. В последние годы жизни он ослеп, тяжело болел. 4 мая 1776 года он скончался и был похоронен в скромном гробу, обитом черным сукном с серебряным позументом (в таких хоронили небогатых дворян и офицеров низших чинов), на кладбище одной из холмогорских приходских церквей.

К 1780 году стало понятно, что вконец запуганные и замученные унижением и тяжелой жизнью в ссылке дети принца Антона не представляют никакой опасности для трона. Им разрешили уехать в Данию под покровительство тетки со стороны отца, вдовствующей королевы Марии Юлианы. Перед датским королевским двором было поставлено условие: поселить брауншвейгцев в провинции Ютландия, в небольшом городке Горзенсе, подальше от европейских столиц и большой политики.

Непонятно, правда, о каком участии в политике «молодых» брауншвейгцев вообще могла идти речь. Всю свою жизнь они провели в ссылке, в глухомани, на самом краю России, не видели ни больших городов, ни придворной жизни, были дики и застенчивы сверх всякой меры. Принцесса Екатерина только родилась в Петербурге и сразу попала в опалу вместе со своими родителями. В 1780 году ей было 38 лет. В детстве она упала с лестницы, сильно ушиблась и страдала страшными головными болями, глухотой и косноязычием. Вторая из сестер, тридцатишестилетняя Елизавета, постоянно болела и чахла. Их тридцатипятилетний брат Петр был калекой с рождения: его грудь и спину «украшали» маленькие горбы, а правый бок и левая нога были кривыми, он с трудом ходил, опираясь на костыль. Только младший, тридцатичетырехлетний Алексей не страдал никакими видимыми изъянами и увечьями, но был очень тих и робел в присутствии посторонних людей.

27 июня 1780 года принцев и принцесс Брауншвейгских на лодке доставили из Холмогор в Новодвинскую крепость. Их провожал ярославский и вологодский генерал-губернатор А. П. Мельгунов. Здесь их посадили на военный фрегат «Полярная звезда», который 30 июня высадил всех четверых на пристани датской столицы. А осенью они уже поселились в предназначенной для них усадьбе в провинции.

Екатерина, видимо, ощущала свою вину перед несчастными, которые, строго говоря, не представляли для нее никакой особенной угрозы, но были вынуждены провести лучшие годы своей жизни на положении ссыльных под суровым надзором властей. Каждому из принцев и принцесс она положила весьма приличный по тем временам ежегодный пенсион по 32 тысячи рублей, так что в Дании им уже не пришлось терпеть никакой материальной нужды. Но и русский государственный бюджет не слишком пострадал от этой ноши. Елизавета умерла через два года после переезда, Петр — через семь, а Алексей — через восемь лет. Довольно продолжительная жизнь была суждена только старшей — Екатерине.

В датской провинции глухая болезненная женщина страдала от одиночества. В царствование Александра I она попросила императора разрешить ей вернуться в Россию и постричься в монастырь, но ответа так и не получила. Екатерина умерла в Дании в 1807 году. Никто из «молодых» представителей брауншвейгцев в брак не вступал и детей не имел. Со смертью Екатерины окончательно оборвалась линия царя Ивана Алексеевича. Эта ветвь Романовых больше не беспокоила наследников Петра Великого.

Младшие потомки Ивана Алексеевича оказались жертвами большой политической игры, главным призом в которой была императорская власть. Самая трагическая судьба выпала на долю императора Ивана Антоновича, который только и успел, что полежать в колыбели возле трона. Его страдания и страшная гибель в возрасте 24 лет навсегда остались темным местом в истории императорского дома Романовых. Но, к сожалению, он был не первым и не последним среди «русских» принцев, заплативших своей жизнью за право прикоснуться к престолу и за властные амбиции других членов императорской семьи. Трон, свободу и всякую возможность нормального человеческого существования у Ивана Антоновича отняла его двоюродная бабушка Елизавета Петровна. Она, в свою очередь, была поставлена перед драматическим выбором — она или невинный младенец, которого она, наверное, по-своему даже любила и жалела, но именем которого хотели воспользоваться, чтобы постричь ее в монахини.

Часть III

Возрождение ветви Петра Великого

Императрица Елизавета Петровна (18.12.1709-25.12.1761)

Годы правления — 1741-1761

Императрица Елизавета Петровна — дочь Петра Великого — взошла на престол в результате дворцового переворота 25 ноября 1741 года. В тот же день был обнародован Манифест, в котором объяснялось, что Елизавета отстранила от власти временщиков и восстановила свои законные права на императорский трон. Вслед за этим кратким Манифестом 28 ноября вышел новый Манифест «с обстоятельством и довольным изъяснением».

В новом Манифесте указывалось, что по Тестаменту-завещанию матери Елизаветы Петровны — императрицы Екатерины I — утверждался следующий порядок престолонаследования в семье Романовых. Первым наследником назначался внук императора Петра I — Петр II. Если у него не будет детей, то после смерти престол переходил к старшей из дочерей Петра I — царевне Анне Петровне и ее потомству. Следующей в цепи наследников была царевна Елизавета Петровна, а за ней — великая княжна Наталья Алексеевна, внучка Петра Великого. Никаких наследников по линии царя Ивана Алексеевича в этом завещании не было.

Во время короткого правления Петра II две упомянутые в документе наследницы, Анна Петровна и Наталья Алексеевна, умерли. Составители Манифеста от 28 ноября напирали на то, что Елизавета Петровна оставалась единственной законной наследницей и должна была по праву получить престол. При этом умалчивалось, что после Анны Петровны остался сын Карл Петр Ульрих, и именно этот юноша как раз и обладал всеми правами на российский трон, так как в завещании Екатерины I было ясно сказано: «…однако же мужскаго пола наследники пред женскими предпочтение имеют». Но Елизавета не собиралась в очередной раз пропускать впереди себя еще одного племянника. Юный герцог Голштинский должен был удовольствоваться ролью официального наследника своей тетки, императрицы Елизаветы Петровны.

Временная передача власти на 14 лет в руки потомков ветви царя Ивана Алексеевича — брата и соправителя Петра I — объяснялась в Манифесте происками Остермана, Миниха и других немцев. Они же постарались, чтобы было оформлено новое правило престолонаследия, по которому трон должен был передаваться внутри семьи герцогов Брауншвейгских, хотя в завещании Екатерины I запрещалось занимать русский престол лицам, уже обладавшим другими королевскими или герцогскими коронами. При поддержке придворных немцев Анна Леопольдовна не только посмела объявить себя великой княгиней всероссийской, но и готовилась якобы принять императорский титул при живом сыне — императоре Иване Антоновиче. И вот тогда по прошению всех верноподданных, а особенно гвардейских полков, Елизавете Петровне пришлось совершить переворот и «воспринять родительский престол».

В этом же Манифесте Елизавета предстает как образец милосердия по отношению к брауншвейгской фамилии, находившейся не только в дальнем родстве с ней, но и в свойстве с покойным императором Петром II (по линии их немецких предков). Анну Леопольдовну и Антона Ульриха с детьми обещают «в их отечество всемилостивейше отправить». Тогда Елизавета Петровна еще не сомневалась в правильности такого решения. Своему другу, французскому послу Шетарди она говорила:

«Отъезд принца и принцессы Брауншвейгских с детьми решен, и, чтобы заплатить добром за зло, им выдадут деньги на путевые издержки и будут с ними обходиться с почетом, должным их званию».

Брауншвейгцам даже сохранили государственные ордена. Они уже успели выехать из Петербурга, но их задержали по дороге, под Ригой. Елизавете Петровне пришла в голову мысль, что они через свою немецкую родню могут помешать приезду в Россию юного герцога Голштинского. Императрицей было велено не пускать брауншвейгцев за границу, пока ее не пересечет Карл Петр Ульрих. А потом их решили не отпускать вообще. Что было с ними дальше, мы уже описывали.

Племянник императрицы Елизаветы Петровны, сын ее родной сестры Анны Карл Петр Ульрих к тому времени был уже круглым сиротой. Его отец Карл Фридрих умер в 1739 году, и юный герцог Голштинский жил при дворе своих родственников в Киле. Елизавета Петровна решила забрать подростка в Петербург и держать его при себе в качестве наследника престола, так как на рождение собственных законных отпрысков тридцатидвухлетняя царица уже не надеялась.

В Германию за герцогом Голштинским отправился майор барон Николай Фридрих Корф, из тех немцев, которым после опалы Остермана и Миниха было позволено остаться при дворе. Племянник императрицы забрал с собой в Россию двух своих приближенных, обер-гофмаршала Брюммера и обер-камергера Берхгольца. Все они прибыли в Петербург 5 февраля 1742 года.

При встрече тетка и племянник обменялись любезностями и наградами. Елизавета Петровна пожаловала герцогу орден Андрея Первозванного на голубой ленте с алмазной звездой. Он, в свою очередь, наградил ее морганатического мужа Разумовского и друга Воронцова голштинскими орденами Святой Анны, утвержденными его отцом.

10 февраля Карлу Петру Ульриху исполнилось 14 лет. По этому поводу в Зимнем дворце был устроен большой праздник. Это чисто светское событие было как раз кстати, поскольку царской семье еще только предстояло решить одну проблему — племянник императрицы был неправославного вероисповедания. Это обстоятельство было одной из причин того, что Елизавета смогла занять императорский трон в обход его прав. Наследником престола он может быть объявлен только после смены вероисповедания. Поэтому двору и иностранным послам Карла Петра Ульриха пока представляют как его королевское высочество, владетельного герцога Голштинского.

Еще до своей официальной коронации Елизавета Петровна стремилась оправдать надежды своих подданных, которые хотели видеть в ней справедливую и милостивую государыню. Императрица не стала подвергать своих политических противников казням и пыткам. Все они отделались ссылкой в отдаленные места. Остерман и его окружение были отстранены от власти и заменены русскими сановниками и теми немцами, которым при правлении Анны Леопольдовны удавалось соблюдать нейтралитет. Для рядовых преступников и нарушителей законов и установлений тоже были сделаны послабления. По ее просьбе Сенат и коллегии приняли решение считать малолетними всех преступников моложе 17 лет. К ним не могли применяться пытки и смертная казнь. Самое суровое наказание ждало малолетних убийц — порка плетьми и отсылка на 15 лет в монастырь на покаяние. Императрица запретила допрашивать и держать под стражей чиновников, допустивших по небрежности или «по простоте» ошибки в написании царских титулов. Все ошибки должны исправляться начальником канцелярии или другим чином, их заметившим, а писца надлежало отечески журить за безграмотность. За ложные доносы также нельзя было больше бить кнутом, а всех задержанных за это прегрешение отправляли по месту жительства. За убийство по неосторожности или в состоянии аффекта либо беспамятства перестали посылать на каторжные работы, а стали помещать в монастыри для покаянного служения. Все эти поступки создавали образ доброй царицы, давно ожидаемой всем народом. Недаром преподаватели и воспитанники Славяно-греко-латинской академии сочинили в ее честь хвалебный кант, в котором, в частности, были такие слова:

Приспе день красный,

Воссияло ведро.

Милость России

Небеса прещедро

Давно желанну

Зрети показали;

Прочь все печали!

Елизавета прекрасно понимала, что при общих славословиях в ее адрес далеко не все считают ее восшествие на престол законным, поэтому торопилась с коронацией и официальным утверждением племянника своим наследником. Но коронация — мероприятие не рядовое и требует соблюдения определенных традиций и тщательной подготовки. Ответственными за приготовление к этому торжественному акту Сенат назначил графа Семена Андреевича Салтыкова — дальнего родственника царской семьи — и новгородского архиепископа Амвросия. К ним в помощь был командирован статский советник Петр Курбатов, участвовавший в организации коронаций предыдущих монархов, начиная с Петра I и заканчивая Анной Иоанновной. На издержки им было отпущено для начала 30 тысяч рублей. На эти деньги закупались парча, бархат, позумент, золотое шитье. При этом преимущество отдавалось изделиям русских фабрик, так как и здесь Елизавета хотела продемонстрировать свою любовь ко всему национальному. В Москве строилось трое триумфальных ворот. Для шитья балдахина над троном в старую столицу был отправлен французский декоратор Рошабот с бригадой придворных мастериц.

28 февраля в пять часов утра Москва была разбужена девятью выстрелами из пушек, установленных на Красной площади. Потом ударил большой колокол на колокольне Ивана Великого, за ним заблаговестили колокола всех московских церквей. Колокольные звоны продолжались четыре часа, пока под них в город не въехала Елизавета Петровна. В Тверской-Ямской слободе ее ожидала празднично убранная парадная карета, которую на улицах города приветственными криками встречали солдаты гвардии и представители разных социальных слоев населения старой столицы и окрестных городов. Когда императорский кортеж прибыл в Кремль, Елизавета со свитой прошествовала в Успенский собор, где обычно проводилась церемония коронации. Там она встала на императорское место, а ее племянник герцог Голштинский занял место, предназначавшееся ранее для цариц. Там все присутствовавшие прослушали приветственную речь, произнесенную архиепископом Амвросием. После этого Елизавета Петровна с племянником посетили древние Архангельский и Благовещенский соборы и отправились в зимний императорский дом на реке Яузе, заранее приготовленный к их приезду. Там им предстояло готовиться к самому обряду коронации.

Коронация Елизаветы Петровны состоялась 25 апреля 1742 года. К тому времени сверх уже упоминавшихся 30 тысяч на иллюминацию, фейерверки, фонтаны, коронационные наградные медали и прочее было потрачено еще 40 тысяч рублей. Коронация императрицы была обставлена с размахом, достойным такого мероприятия. Сама Елизавета была одета в великолепное платье. Перед ее троном были разложены хранившиеся в Оружейной палате и привезенные из Петербурга символы государственной власти: корона, скипетр, держава, мантия, государственная печать, меч и знамя. Для Елизаветы не успели сделать новую корону, поэтому использовали старую, которой венчалась на царство Анна Иоанновна. Изменив прежний порядок коронации, Елизавета Петровна сама водрузила корону себе на голову (раньше это делал специально назначенный архиерей).

В течение восьми дней после коронации улицы Москвы освещала праздничная иллюминация. В честь Елизаветы была поставлена опера «Милосердие Титово», в которой взошедший на престол римский император Тит прощал всех своих прежних врагов. И в России после коронации Елизаветы Петровны была объявлена амнистия всем попавшим в опалу в предыдущее царствование, а о том, что казней противников новой императрицы не было, мы уже писали ранее.

С царствованием Елизаветы многие современники связывали надежды на продолжение реформ, начатых Петром I, и рост мощи и престижа Российской державы. Видный поэт того времени А. П. Сумароков, обращаясь к Елизавете Петровне, писал:

Во дщери Петр опять на трон взошел,

В Елизавете все дела свои нашел…

О матерь своего народа!

Тебя произвела природа

Дела Петровы окончать!

После коронации до конца года императрица и двор оставались в Москве. Именно здесь 7 ноября был подписан Манифест о назначении наследником престола герцога Голштинского, который к тому времени уже успел креститься в православную веру под именем Петра Федоровича. Он получил титул «великого князя, его императорского высочества». На церковных службах его следовало поминать сразу после императрицы как «наследника ее, внука Петра Первого, благоверного государя великого князя Петра Федоровича».

На время пребывания императрицы и двора в Москве здесь были усилены меры безопасности. Как оказалось, не напрасно. У императрицы были враги, в том числе даже в ее собственном дворце. В июле по Москве пронесся слух, что против Елизаветы был составлен опасный заговор. Этот слух подтвердился, когда 15 июля на освящении церкви Московской духовной академии ее ректор Кирилл Флоринский прочел проповедь в защиту императрицы и ее дома и в осуждение ее врагов. Оказалось, что заговор составили люди, многим обязанные Елизавете. Ее камер-лакей Александр Турчанинов, прапорщик Преображенского полка Петр Ивашкин и сержант Измайловского полка Иван Сновидов собирались захватить и умертвить императрицу и герцога Голштинского и снова возвести на престол свергнутого Ивана Антоновича. Поводом к перевороту, как утверждали сами схваченные заговорщики, было то, что Елизавета и ее сестра Анна — незаконнорожденные дочери Петра I, а потому ни они сами, ни их дети не имеют прав на престол. За свое умышление на такое восстановление законности все трое были сурово наказаны. Их высекли кнутом и сослали в Сибирь, при этом у Турчанинова как у организатора заговора вырвали язык и ноздри, а у его сообщников — только ноздри.

Еще один подобный заговор вскрылся уже после возвращения двора в Петербург, в июле 1743 года. 21 июля по Петербургу пополз слух, что в столице происходит что-то нехорошее. Императрица отменила свою поездку в Петергоф, хотя лошади уже были запряжены в карету. Всю ночь по городу разъезжали патрули. Несколько дней население Петербурга пребывало в тягостной неизвестности. Под утро 25 июля был арестован дальний родственник Романовых подполковник Иван Степанович Лопухин, сын бывшего генерал-кригс-комиссара Степана Васильевича Лопухина, близкого к прежнему правительству. В тот же день арестовали и мать Ивана Лопухина, Наталью Федоровну, а их личную переписку опечатали. На полковника Лопухина донесли офицеры, бывавшие с ним в одной компании. Их донос вскоре на допросах и пытках подтвердил и сам Лопухин. Полковник, бывши во хмелю, неоднократно говорил, что Елизавета Петровна недостойна быть государыней. Она незаконнорожденная и ведет себя не так, как должно царице: ездит в Царское Село и там напивается английским пивом с непотребными людьми. А он, Иван Лопухин, и его мать не ездят на придворные маскарады, хоть их туда и приглашают, так как знают, что скоро будет новый переворот, и власть вернется к императору Ивану Антоновичу и его родителям. Лопухин бранил не только Елизавету, но и все ее окружение, говоря: «Нынешняя государыня больше любит простой народ, потому что сама просто живет, а большие все ее не любят».

Елизавета приказала арестовать всех, кто был близок к Ивану Лопухину, сочувственно слушал и передавал его речи, в том числе и женщин, среди которых была даже беременная жена дворцового камергера Лилиенфельда. Всех их допрашивали с пристрастием, некоторых пытали. Все признавались в неприязни к нынешнему правительству и желании восстановить старые порядки и вернуть к власти Ивана Антоновича. Многие ссылались на то, что их в этом поддерживал венгерский посланник маркиз Ботта. Но за Ботту заступилась его королева — Мария Терезия. А вот подданным Елизаветы Петровны пришлось сполна ответить за участие в политических интригах. Сначала почти все они были приговорены к смертной казни, но потом императрица их помиловала и заменила казнь ссылкой в Сибирь с содержанием там под караулом. При этом у Ивана Лопухина, его родителей и их приятельницы графини Анны Бестужевой «урезали языки».

Существующие в реальности или мнимые заговоры заставляли Елизавету принимать меры для обеспечения собственной безопасности. Как и ее предшественники, принц и принцесса Брауншвейгские, императрица никогда не ночевала в одной и той же комнате. Ее кровать вечно передвигали по дворцовым помещениям. Выезжала и приезжала в свои дворцы она также всегда в разные часы и пользовалась разными подъездами. В спальне императрицы постоянно дежурил верный лакей Чулков, обладавший чутким сном и просыпавшийся от каждого звука и даже малейшего шороха. Эта природная способность, а также умение не видеть и не слышать того, что не полагалось, принесли ему высокие придворные чины камергера и генерала и несметные богатства. Чулков оставался в спальне Елизаветы даже тогда, когда она проводила там время со своим морганатическим мужем Разумовским или с кем-то из очередных любовников.

В чем опальный Иван Лопухин был прав, так это в том, что Елизавета Петровна была женщина простая. Это качество и привлекало к ней людей разных сословий. Императрица любила много и вкусно поесть. Из блюд предпочитала национальные кушанья: жирные щи, кашу, буженину, блины с разными добавками. При этом спиртное она употребляла умеренно, в основном легкое венгерское вино и пиво. При необходимости императрица и сама не гнушалась приготовлением пищи, шла на кухню и стряпала свои любимые угощения на всю гостившую у нее компанию. Тяжелым временем для Елизаветы были многочисленные православные посты. Она терпеть не могла рыбу — обычное постное блюдо, и в пост питалась квасом и вареньем, что нарушало ее пищеварение. Придворные доктора ужасались, какой ущерб здоровью царицы приносит такое воздержание от скоромной пищи.

Как и Петр I, Елизавета любила быструю езду. Императрица доезжала до Москвы за одни сутки, загоняя лошадей и не боясь жуткой тряски экипажа, сопровождавшей их бешеную скачку. Словно ветер, носилась она верхом на горячих скакунах на охоте. От придворных требовала скорых действий и не терпела медлительности, за неповоротливость и нерасторопность била горничных. В гневе ругалась как извозчик и была знатоком площадной брани. Как простая русская барыня, императрица любила, чтобы в минуты отдыха особо приближенные фрейлины чесали ей пятки. Среди любимых Елизаветой «чесальщиц» были графиня Шувалова, сестра одного из ее фаворитов, и жена канцлера, графиня Воронцова. Эти дамы благодаря близости к государыне могли способствовать карьерам своих родственников и знакомых.

Императрица не упускала случая напомнить, что старается продолжить дело своего отца Петра Великого, но надежды некоторых горячих голов на развитие бурной реформаторской деятельности в ее царствование не оправдались. Зато Елизавете удавалось найти своеобразный баланс между ориентаций на Запад и старинными русскими традициями. При ней в Петербурге в большом количестве стали появляться европейские ученые, высококвалифицированные инженеры, музыканты, художники и военные профессионалы, внесшие большой вклад в европеизацию русской культуры. Вместе с тем Елизавета была необыкновенно набожной. Она постоянно заботилась о повышении престижа православной церкви и щедро жертвовала на храмы и монастыри. Епископы и архимандриты крупнейших монастырей в елизаветинское время, не стесняясь, стали носить рясы из дорогих тканей, шелковые чулки, кресты и панагии из ценных металлов с бриллиантами и морским жемчугом. Елизавета любила Москву и окружающие ее святые места. Она часто бывала в старой столице, а оттуда ездила в Александровскую слободу, в Успенский монастырь, в который в былые времена нередко постригались представительницы семьи Романовых, и там тщательно выполняла все уставные обряды. Как рядовая богомолка, в июле 1749 года императрица совершила пешее паломничество в Троице-Сергиев монастырь, преодолевая в день по пять верст. Этой обители она особенно благоволила, и при ней монастырская ризница пополнилась новыми роскошными богослужебными вещами.

Но больше всего императрица Елизавета Петровна любила придворные развлечения. Им был подчинен весь ее жизненный распорядок. Императрица вставала после полудня, долго одевалась и причесывалась, обычно болтая в это время с придворными и своими лейб-медиками о всяких пустяках и успевая между делом принимать важные решения. Обедать она садилась около шести часов вечера, а ужинала в третьем часу ночи. Почти каждую ночь во дворце шумел бал или маскарад. Спать государыня отправлялась уже утром, когда вставало солнце.

Двор императрицы утопал в роскоши. Она содержала огромное количество придворных и прислуги. Огромные деньги тратились на украшение столичных и загородных дворцов. Елизавета любила всякие диковинки и не жалела на них денег. В Царском Селе угощения подавались на специальном «волшебном» столе, поднимавшемся из кухни в обеденную залу. Там же были устроены и диваны-подъемники для гостей, на прудах плавали самодвижущиеся лодки, а в каретных сараях стояли самодвижущиеся экипажи. Мебель, украшения интерьеров, посуда — все было дорогое и иноземное. Одна только личная чайная чашка императрицы стоила около восьми тысяч рублей. Обожала Елизавета и дорогие подарки, чем часто пользовались желающие получить царскую милость. В благодарность за отмену таможенных сборов купцы, торговавшие с заграницей, преподнесли царице 10 тысяч золотых червонных, 50 тысяч рублей серебром, разложенных пирамидами на специальных серебряных блюдах, и уникальный алмаз весом свыше 56 каратов и стоимостью 53 тысячи тогдашних рублей на золотой тарелке изящной ювелирной работы.

Обманчивость и ненадежность роскоши елизаветинского двора прекрасно показал В. О. Ключевский. В своих «Исторических портретах» он писал:

«Вступив на престол, она (Елизавета. — Л. С.) хотела осуществить свои девические мечты в волшебную действительность; нескончаемой вереницей потянулись спектакли, увеселительные поездки, куртаги, балы, маскарады, поражавшие ослепительным, блеском и роскошью до тошноты:. Порой весь двор превращался в театральное фойе: изо дня в день говорили только о французской комедии, об итальянской комической опере и ее содержателе Локателли, об интермеццах и т. п. Но жилые комнаты, куда дворцовые обитатели уходили из пышных зал, поражали теснотой, убожеством обстановки, неряшеством: двери не затворялись, в окна дуло; вода текла по стенным обшивкам, комнаты были чрезвычайно сыры; у великой княгини Екатерины в спальне в печи зияли огромные щели; близ этой спальни в небольшой каморе теснилось 17 человек прислуги; меблировка была так скудна, что зеркала, постели, столы, стулья по надобности перевозили из дворца во дворец, даже из Петербурга в Москву, ломали, били и в таком виде расставляли по временным местам. Елизавета жила и царствовала в золоченой нищете».

Это странноватое сочетание блеска и нищеты было присуще и другим сторонам образа жизни императрицы Елизаветы Петровны.

Елизавета Петровна была хороша собой и умела подчеркнуть свои природные достоинства подходящим нарядом и прической. Хотя она уже в молодости отличалась полнотой, высокий рост и гармоничные пропорции тела позволяли ей носить самую разную одежду. Она одинаково хорошо выглядела в женственном платье с пышной юбкой и лифом, открывающим пышные плечи, и в мужском костюме, в который любила облачаться на охоту или маскарад. Во время коронационных торжеств в Москве тридцатидвухлетняя Елизавета каждый день появлялась в костюмах разных стран и народов. Такой «театр моды» доставлял ей истинное наслаждение. Ее будущая невестка Екатерина (позже императрица Екатерина II) так описывала впечатление, которое произвела на нее встреча с Елизаветой:

«Поистине нельзя было тогда видеть в первый раз и не поразиться ее красотой и величественной осанкой. Это была женщина высокого роста, хотя полная, но ничуть от этого не терявшая и не испытывавшая ни малейшего стеснения во всех своих движениях; голова была также очень красивая… Хотелось бы все смотреть, не сводя с нее глаз, и только с сожалением их можно было оторвать от нее, так как не находилось никакого предмета, который бы с ней сравнился».

Императрица обожала танцевать. Любимым танцем Елизаветы был менуэт, и никто не мог сравниться с ней в его исполнении. Современники поражались, как легко двигалась в менуэте эта полная женщина, которой в обычное время даже ходить было непросто. В танце она сбрасывала груз прожитых лет и пережитых невзгод и снова превращалась в веселую и беззаботную царевну Лизетку, лихо отплясывающую на балу со своим отцом Петром Великим, так любившим кружить по дворцовой зале со своей «четвертной душечкой».

А вот как описывал Елизавету еще один ее современник, фельдмаршал граф Миних:

«Императрица Елизавета была одарена от природы самыми высокими качествами, как внешними, так и душевными. Еще в самой нежной юности, а именно в двенадцатилетнем возрасте, когда я имел честь ее увидеть, она уже была, несмотря на излишнюю дородность, прекрасно сложена, очень хороша собой и полна здоровья и живости. Она ходила так проворно, что все, особенно дамы, с трудом могли поспевать за ней; она смело ездила верхом и не боялась воды».

С внешностью и одеждой были связаны и главные, выражаясь современным языком, «комплексы» Елизаветы. Она привыкла переодеваться по два-три раза в сутки и почти никогда не надевала одно и то же платье дважды. Поэтому размеры ее гардероба до сих пор поражают воображение. Только во время московского пожара 1753 года погибло 4 тысячи платьев императрицы, хранившихся в старой столице после ее неоднократных приездов туда. Согласно описи, составленной после ее смерти, в петербургских дворцах находилось еще около 15 тысяч платьев и два сундука с шелковыми чулками. Учитывая, что часть одежды раздавалась придворным и прислуге, трудно даже вообразить, сколько труда было затрачено императорскими портными за 20 лет царствования

Елизаветы, чтобы изготовить такую кучу нарядов. В то же время императрица всегда демонстрировала отменный вкус и никогда не позволяла себе роскошь в неуместных для этого ситуациях. В домашней обстановке она надевала простую белую кофту из тафты и юбку из серого гризета (разновидности шелковой ткани). Также просто и удобно Елизавета одевалась, отправляясь в дорогу или в свои дворцовые села. Императрица нередко журила придворных дам, покупавших себе наряды, которые были им явно не по карману, и залезавших для этого в долги.

В стремлении быть самой красивой и модно одетой Елизавета Петровна нередко проявляла жестокость, не свойственную ей в других случаях. Французский посланник Ж.-Л. Фавье писал, что императрица имела обыкновение зачесывать назад свои роскошные волосы и скреплять прическу розовыми лентами с развевающимися концами и бриллиантами. Фавье отмечает, что этот убор заменял Елизавете царский венец или диадему, и она зорко следила за тем, чтобы никто из придворных дам не смел носить на голове нечто подобное. Когда ее дальняя родственница, жена обер-гофмейстера Нарышкина явилась при дворе с лентами в волосах, императрица лично выстригла ножницами все украшения из ее прически. В другой раз она так же поступила с графиней Лопухиной, которая посмела прикрепить к своей голове розу — любимый цветок Елизаветы, нередко украшавший волосы императрицы. Елизавета Петровна безжалостно, раня ножницами кожу, стригла волосы своих фрейлин, если их прически казались ей слишком красивыми и изящными. Блистать на придворных балах и изумлять всех новыми модными туалетами и замысловатыми украшениями могла только она, императрица Елизавета. Когда с ней случилась неожиданная неприятность (после одного из балов придворный куафер не смог разобрать чрезмерно пересыпанную пудрой и слипшуюся от парикмахерских снадобий прическу Елизаветы), она постриглась наголо сама и заставила постричься всех своих фрейлин. Пока волосы императрицы вновь не отросли, всем дамам при дворе было приказано носить парики.

В то же время невестка Елизаветы, будущая императрица Екатерина II, в своих «Записках» неоднократно упоминает о том, что когда одна из придворных фрейлин выходила замуж, государыня сама убирала ей прическу бриллиантами из личной коллекции, не скупясь на украшения. Однажды императрица заболела и не могла оказать такую честь невесте — придворной даме. Тогда она приказала сделать это за нее Екатерине.

Как модная женщина Елизавета Петровна не могла не следовать легкомысленному стилю жизни XVIII столетия, одним из элементов которого была постоянная смена кавалеров и сердечных привязанностей. Елизавета умела соблазнять и очаровывать, да и кто из мужчин-придворных посмел бы отказать императрице в своем внимании! Она постоянно содержала целый штат молоденьких красавцев-пажей, которые оказывали своей государыне не только секретарские услуги. Царица, в свою очередь, была к ним милостива и не жалела для них кушаний и вин, дарила наряды, золотые перстни и табакерки.

Некоторые из фаворитов Елизаветы Петровны играли значительную роль в истории России. Об Алексее Григорьевиче Разумовском, предполагаемом морганатическом супруге Елизаветы, мы уже упоминали. Особым расположением Елизаветы пользовались и двоюродные братья Петр Иванович и Иван Иванович Шуваловы. Петр Иванович — давний приятель императрицы, еще с тех времен, когда она была царевной, фактически был руководителем ее правительства. Молодой красавец Иван Иванович славился своим умом, любовью к наукам и изысканным вкусом. Свое положение фаворита императрицы он использовал не только и не столько для собственной выгоды, сколько на благо своей страны.

Иван Шувалов был одним из главных инициаторов создания Московского университета и Академии художеств в Петербурге. Без высочайшего покровительства эти проекты вряд ли удалось бы осуществить. Среди фаворитов Елизаветы значился и видный полководец того времени генерал-фельдмаршал граф Александр Борисович Бутурлин.

Фавориты дарили императрице Елизавете свою любовь, молодость, красоту, с ними она чувствовала себя красивой и желанной женщиной, но они не могли дать ей чувства семьи. Напомним, что Елизавета Петровна сама добровольно отказалась от идеи заключить брак, хотя список претендентов на ее руку, один за другим появлявшихся в течение ее жизни, довольно длинен и представителен; в нем — имена отпрысков королевских и герцогских домов всей Европы: прусский принц Карл Август, английский принц Георг, герцог Карл Бранденбург-Берейтский, испанский инфант дон Карлос, португальский инфант дон Мануэль, граф Маврикий Саксонский, герцог Эрнст-Людвиг Брауншвейгский, герцог Фердинанд Курляндский, персидский шах Надир. Но радостям и печалям супружества Елизавета предпочла императорский престол. К нему она стремилась, ради него отвергала женихов. Были ли у нее дети, доподлинно неизвестно. Ходили слухи, что Елизавета Петровна родила дочь от Алексея Разумовского. Впоследствии на эту роль претендовала некая княжна Тараканова — одна из таинственных и трагических фигур семейной истории дома Романовых. Некоторые источники дочерью Елизаветы называют инокиню Досифею, содержавшуюся в одном из провинциальных монастырей. Но так или иначе, ни одна из этих несчастных девиц не была официально признана царевной и не могла претендовать на трон после смерти императрицы.

Елизавета сумела вернуть престол ветви Петра Великого, но теперь она должна была решить задачу, всегда вызывавшую трудности в доме Романовых, — обеспечить преемственность власти внутри семьи. Мы уже писали о том, что наследником она объявила племянника — Карла Петра Ульриха, принявшего православие под именем Петра Федоровича. Теперь необходимо было заключить для него выгодный династический брак и позаботиться о рождении в этом браке сыновей.

В 1743 году императрица и ее окружение были заняты поиском невесты для наследника. Их вынуждали торопиться один за другим обнаруживавшиеся заговоры в пользу возвращения на престол императора Ивана Антоновича. Необходимо было срочно продолжить династию по линии Петра Великого и закрепить ее права на власть. Канцлер Алексей Петрович Бестужев предлагал в невесты великому князю саксонскую принцессу Марианну, дочь польского короля Августа III. Этот брак соответствовал его дипломатическим интересам, направленным на создание союза морских держав России, Австрии и Саксонии против усиления Франции и Пруссии. Но противники Бестужева из числа близких к Елизавете придворных и дипломатов быстро нашли альтернативную кандидатуру — принцессу Софию Августу Фредерику, дочь принца Ангальт-Цербстско-го, вассала прусского короля, и Елизаветы Голштинской, сестры епископа Любского, когда-то избранного королем Швеции. Никого не смущало, что принцесса София находится в родстве с великим князем Петром Федоровичем. Елизавете Петровне, наоборот, импонировало то, что принцесса Цербстская приходится племянницей ее покойному жениху, епископу Любскому. В Европе брак между кузенами всегда считался нормой, а русские подданные будущей великокняжеской четы плохо разбирались в семейных связях немецких герцогов.

Обе невесты были заочно представлены Елизавете. Придворным удалось убедить императрицу, что католичку Марианну, происходящую из сильного королевского дома, не удастся воспитать так, как ей того хотелось бы, и уж тем более полностью подчинить своему влиянию. А вот протестантку Софию легко будет обратить в православную веру. Кроме того, скромное происхождение принцессы и стесненность в материальных средствах сразу же обеспечат ее полную зависимость от воли и желаний императрицы. Елизавета распорядилась пригласить Софию и ее мать в Россию. Отцу, находившемуся на прусской службе, в посещении страны было отказано. Учитывая крайнюю бедность Ангальт-Цербстского дома, будущей невесте был отправлен вексель на 10 тысяч рублей на проезд и покупку приличных платьев. Гофмаршал великого князя О. Ф. Брюммер, которому было поручено вести переговоры с невестой, лично заинтересованный в этом деле, писал Софии, чтобы до отъезда она встретилась с прусским королем и переговорила с ним об условиях этого брака. В другом письме он торопит принцессу с приездом, пока настроения двора не изменились. На территории России принцессу Софию с матерью должен был встретить камергер Нарышкин и лично доставить их в Москву к императрице. Брюммер предупреждал принцессу, что великий князь ничего не знает о предстоящем браке, и чтобы она не вздумала с ним встречаться, пока не увидится с Елизаветой Петровной. Он учил Софию быть с императрицей учтивой и любезной, говорить ей комплименты и демонстрировать почтение.

Поездка принцессы в Россию происходила в великой тайне. О сватовстве знали только несколько человек. Король Пруссии Фридрих Великий так писал об этом деле:

«В России Мардефельд (прусский посланник. — Л. С.) умел так хорошо скрыть пружины, которые он приводил в действие, от канцлера Бестужева, что принцесса Цербстская приехала в Петербург к великому удивлению Европы и была принята в Москве императрицею с явными знаками удовольствия и дружбы».

Принцесса София с матерью прибыли в Петербург 3 февраля 1744 года, но здесь они задерживаться не стали и 9 февраля были уже в Москве. Здесь София была представлена императрице Елизавете и горячо благодарила ее за приглашение и все оказанные благодеяния, как учил Брюммер. Елизавета Петровна в ответ ласково улыбнулась молоденькой пятнадцатилетней принцессе и произнесла в ответ: «Я сделала малость в сравнении с тем, что бы хотела сделать для моей семьи; моя кровь мне не дороже вашей». Потом императрица неожиданно прервала разговор и быстро вышла в другую комнату. Позже придворные дамы объяснили принцессе, что Елизавета была растрогана сходством Софии с ее умершим дядей — епископом Любским, своим несостоявшимся женихом, и не могла сдержать слез.

Елизавета выбрала Софию (будущую Екатерину II) умом и сердцем. И в то время ей было безразлично, что ее интересы удивительным образом совпали с интересами прусского императора Фридриха. Тому одновременно удалось просватать свою родную сестру Ульрику за наследника шведского престола. Этими браками Пруссия обезопасила себя с двух сторон. Императрица и император устраивали свои политические и семейные дела так, как считали нужным, о таких пустяках, как чувства женихов и невест, никто даже не собирался задумываться.

Приехавшая в Россию из маленького немецкого княжества принцесса София тоже руководствовалась вовсе не романтическими мечтами, а политическими соображения, которые могли бы быть удивительными для любой другой пятнадцатилетней барышни, но не для нее. Знатные, связанные родством со многими владетельными домами Европы, но изрядно обедневшие, родители Софии все надежды на ее будущее связывали с браком с каким-нибудь принцем или герцогом. Ее воспитывали в строгости и учили подавлять в себе порывы гордости и излишнего тщеславия. К ней самой понимание того, что в число наиболее значительных особ можно попасть только через выгодный брак, пришло довольно рано. В своих мемуарах позднее она напишет, что первый укол честолюбия почувствовала в девятилетием возрасте, когда при ней один из придворных читал ее отцу заметку в газете о свадьбе принцессы Августы Саксен-Готской, троюродной сестры Софии, с принцем Уэльским, сыном английского короля Георга II. При этом придворный не преминул добавить от себя: «Эта принцесса была воспитана гораздо хуже, чем наша, да она совсем и не красива, и, однако, вот суждено ей стать королевой Англии; кто знает, что станется с нашей». Слышала она в доме родителей разговоры и о других родственницах, ставших королевами или, на худой конец, матерями и бабушками царствующих особ.

Говорили при дворе и о возможных будущих женихах принцессы Софии. В качестве одного из них упоминали и Карла Петра Ульриха. Она имела возможность видеть его в 1739 году в Эйтине. Там собралась вся многочисленная семья герцогов Голштинских, чтобы решить судьбу осиротевшего мальчика, потенциального наследника русской и шведской короны, приходившегося, волею судьбы, внуком двум непримиримым противникам — Петру I и Карлу XII. Поговаривали, что одиннадцатилетний подросток уже имеет существенный недостаток: под влиянием некоторых своих придворных и воспитателей пристрастился к спиртному. Но это на принцессу не произвело особого впечатления, зато запомнилось слово «Россия», часто звучавшее из уст старших родственников. Несколько лет спустя она будет рада возможности поехать в эту большую и, по слухам, богатую страну с целью стать возможной невестой юноши, облик которого уже почти стерся из ее памяти.

Отправляясь в Россию, принцесса Фике, как называли Софию Фредерику в домашнем кругу, не рассчитывала произвести на императрицу и ее наследника сногсшибательное внешнее впечатление. Графиня Меллин, видевшая принцессу в отрочестве, так описывала ее наружность:

«Она была отлично сложена, с младенчества отличалась благородной осанкою и была выше своих лет. Выражение лица ее не было красиво, но очень приятно, причем открытый взгляд и любезная улыбка делали всю ее фигуру весьма привлекательною».

У Софии был прекрасный цвет лица, чудесные густые темно-каштановые волосы и ярко-голубые глаза. Она была достаточно мила, чтобы казаться привлекательной своему жениху — великому князю, но не могла соперничать в красоте и умении следовать моде с императрицей Елизаветой. Зато современников поражали недетский ум и рассудительность принцессы, которая сама себя впоследствии называла «философом в пятнадцать лет».

Россия и русская императрица поначалу привели малышку Фике в полный восторг. София решила сделать все, чтобы остаться в этой стране и приблизиться к престолу. Она старалась понравиться Елизавете и не разочаровывать ее. Императрица общалась с ней ежедневно, но на десятый день знакомства уехала из Москвы в Троице-Сергиев монастырь. Софии к этому времени уже определили троих учителей: архимандрита Симона Теодорского для наставления в православной вере, математика и переводчика, первого адъюнкта Петербургской Академии наук Василия Евдокимовича Ададурова для обучения русскому языку и придворного учителя танцев Лоде для совершенствования этого искусства. Особенно принцесса усердствовала в изучении языка, который должен был заменить ей родной немецкий (она будет заниматься русским всю жизнь, никогда не достигнет в нем полного совершенства, но станет упорно говорить преимущественно по-русски с небольшим акцентом и некоторыми ошибками, много писать на нем).

Она так хотела побыстрее освоить русский, что вставала по ночам, чтобы в тишине заучить то, что оставлял ей записанным в тетрадках Ададуров. Принцесса экономила время и не желала тратить его на переодевание. Ей казалось, что в комнатах достаточно тепло, поэтому за стол с тетрадями она садилась в неглиже и босиком. Она еще ничего не знала о русских сквозняках, гуляющих по полу даже в императорских дворцах и домах именитых вельмож. София не заметила, как сильно простудилась. На пятнадцатый день пребывания в Москве она подхватила болезнь, от которой едва не умерла.

То, что она нездорова, София поняла, когда стала надевать парадное платье, чтобы идти с матерью на обед к великому князю Петру Федоровичу, своему жениху. У нее неожиданно начался сильный озноб, и ей с большим трудом удалось уговорить мать оставить ее дома и разрешить лечь в постель. Когда мать Софии вернулась из гостей, то обнаружила принцессу почти без сознания, с сильной температурой и нестерпимой болью в боку. Она решила, что у дочери оспа, от которой умер в России ее брат, герцог Голштинский Карл, жених Елизаветы Петровны.

Пять дней ушло на препирательство старшей принцессы Цербстской с придворными врачами по поводу методов лечения дочери. Врачи хотели пустить принцессе Софии кровь и тем самым облегчить ее страдания, мать требовала лечить ее от оспы, хотя никаких явных признаков этого заболевания не было. На пятый день из Троицы приехала императрица Елизавета и прямиком прошла в комнату больной. С ней был лейб-медик Лесток. Выслушав врачей, императрица велела немедленно пустить принцессе кровь, после чего сразу наступило некоторое облегчение. Но София боролась за жизнь еще три недели, пока не прорвался страшный нарыв в правом боку, возникший от простуды.

Во время болезни, находясь между жизнью и смертью, принцесса продолжала думать о своих политических интересах. Когда ей стало совсем плохо, мать хотела послать за протестантским пастором, но София отказалась и потребовала позвать своего нового православного духовника Симона Теодорского. Позже в своих мемуарах она напишет: «Призвали его, и он говорил со мною в присутствии всех, и все были очень довольны нашим разговором. Это очень расположило ко мне императрицу и весь двор. Императрица часто плакала обо мне». Так, невольно, болезнь оказала Софии неожиданную услугу, сблизив ее с Елизаветой Петровной.

В то же время болезнь принцессы вызвала оживление в стане противников брака с ней великого князя Петра Федоровича. Это сильно рассердило императрицу Елизавету, и она во всеуслышание заявила, что даже если она, к своему несчастью, потеряет такое дорогое дитя, то саксонскую принцессу в невесты своему племяннику все равно не возьмет. Но все же, несмотря на приязнь к Софии, императрица на случай ее смерти рассматривала как вариант другую невесту наследника — принцессу дармштадтскую, которую также рекомендовал император Фридрих Прусский.

К счастью для Софии и Елизаветы Петровны, болезнь отступила. Но не хотел отступаться от своего вице-канцлер Бестужев, все еще надеявшийся разыграть саксонскую карту. Он был в ярости от приезда принцессы Цербстской и ее дружбы с императрицей. Французский посол Шетарди писал своему правительству, что Бестужев до того рассержен, что в запальчивости заявил при всех: «Посмотрим, могут ли такие брачные союзы заключаться без совета с нами, большими господами этого государства». Шетарди также утверждал, что вице-канцлеру удалось склонить на свою сторону московского архиерея, и тот стал внушать императрице, что брак принцессы Цербстской с великим князем незаконен по причине их кровного родства и надобно женить наследника на принцессе Саксонской. В свою очередь, Шетарди втянул в свои интриги старшую принцессу Цербстскую. Так за спиной маленькой принцессы Фике разгорелись серьезные дипломатические баталии. Разрубить этот гордиев узел могла только императрица Елизавета. Но она тоже колебалась. Ей не хотелось отказываться от такого ловкого и опытного сановника и дипломата, каким был Бестужев, но и Шетарди она была многим обязана: он имел прямое отношение к ее восхождению на трон. Над головой Софии сгустились тучи.

В мае императрица Елизавета вновь отправилась в Троице-Сергиев монастырь. На этот раз она взяла с собой великого князя Петра Федоровича, обеих принцесс Цербстских, лейб-медика Лестока и придворного Воронцова. Уже в дороге София заметила, что императрица подчеркнуто холодно обращается с ее матерью. В один из дней пребывания в монастыре, где у царицы были свои палаты, великий князь после обеда пришел в комнату принцесс, чтобы пообщаться со своей невестой. Вслед за ним появились Елизавета и Лесток и пригласили принцессу-мать пройти с ними в другие покои. Был теплый весенний день; великий князь с Софией уселись на подоконнике открытого окна и стали разговаривать о всяких пустяках. Ждать возвращения старших пришлось долго, но молодым людям было весело, они беззаботно болтали и много смеялись. Тут в комнату вновь вошел Лесток и сказал: «Ваше веселье сейчас прекратится». Чуть погодя он добавил, обращаясь к Софии: «Укладывайте ваши вещи, вы немедленно отправитесь восвояси». Великому князю, который выразил по этому поводу свое недоумение, лейб-медик сообщил, что тот узнает обо всем позже. В это время в комнату вошли императрица с разгневанным раскрасневшимся лицом и принцесса-мать с заплаканными глазами. Но когда молодые люди при виде Елизаветы Петровны поспешно и испуганно соскочили с подоконника, та неожиданно рассмеялась, поцеловала обоих и вышла из комнаты.

Угроза Лестока оказалась преждевременной. Императрица ограничилась высылкой из России Шетарди и резким разговором с принцессой-матерью, которой было приказано не лезть не в свои дела и не вмешиваться в русскую внешнюю политику. Своих намерений относительно принцессы Софии Елизавета не изменила. Ее продолжали готовить к браку с наследником.

К концу июня архимандрит Теодорский закончил обучение принцессы основам православия, и она решила переменить веру. Своему отцу, который долго противился принятию дочерью православия, София написала, что не видит между ним и исповедуемым их семьей лютеранством большой разницы как по содержанию, так и в обрядах. Цербстское семейство должно было смириться с этой необходимостью, ведь неправославная принцесса не могла стать женой наследника русского престола.

Для совершения обряда нужно было выбрать крестную. Елизавета Петровна и сама не отказалась бы крестить Софию, но она уже была крестной матерью своего племянника Петра Федоровича. По православной традиции крестное родство считалось ближе кровного, и крестники одного человека не могли вступить в брак друг с другом. Многие придворные дамы надеялись, что станут крестными принцессы и через кумовство породнятся с семьей Романовых. Вокруг этих крестин уже начали плестись интриги, но Елизавета Петровна нашла другой выход из ситуации: в крестные матери Софии она пригласила восьмидесятилетнюю монахиню Новодевичьего монастыря, которая в силу своего преклонного возраста и иноческого сана не стала бы претендовать потом на особое к себе отношение при императорском дворе.

28 июня 1744 года принцесса София в присутствии императрицы, великого князя и придворных приняла миропомазание от архиепископа Новгородского. Она приняла новое православное имя — Екатерина Алексеевна. Позже бывшая принцесса Фике напишет: «России я обязана всем, даже именем Екатерина». Во время церковной церемонии юная немка демонстрировала такое истовое православное благочестие, что многие придворные и сама императрица плакали от умиления. Довольная Елизавета подарила своей протеже алмазный аграф с первой буквой своего имени и икону-складень, усыпанную бриллиантами, стоимостью в несколько сотен тысяч рублей. Щедрость этого поистине царского подарка отметили многие бывшие на крещении.

На другой день, 29 июня, двор праздновал именины великого князя Петра Федоровича. В этот же день последовало официальное обручение его с новоиспеченной Екатериной Алексеевной, которая по этому случаю получила титул великой княжны. Во время праздничного пира императрица в очередной раз подчеркнула различие в своем отношении к принцессам Цербстским. Обрученные великие князь и княгиня сидели за столом рядом с ней, под балдахином. Туда же, за главный стол, были приглашены иностранные послы. А вот принцессе-матери пришлось обедать одной, на хорах пиршественной залы, так как возле императрицы ей якобы не хватило места.

26 июля великий князь с невестой и будущей тещей отбыл в Киев, на другой день туда же выехала Елизавета Петровна. Императорская семья пробыла на Украине два месяца и вернулась в Москву 1 октября. Во время этой поездки отношения между императрицей и принцессой-матерью еще больше испортились. Несмотря на грозное предупреждение, старшая принцесса Цербстская продолжала лезть в российские политические дела. Стал проявлять активность и отец невесты великого князя. Принцу Цербстскому надоело служить на генеральских должностях при прусском королевском дворе, он вознамерился получить герцогство Курляндское и просил его у Елизаветы в качестве подарка к свадьбе дочери. Но Елизавета Петровна уже решила, что герцогом Курляндским сделает Бирона, возвратив его из ссылки, чему немало способствовал Бестужев, удостоенный к тому времени чина канцлера и пользовавшийся большим влиянием. Императрице хотелось поскорее избавиться от надоедливых немецких родственников. Для этого нужно было скорее сыграть свадьбу наследника, а потом его тещу можно было отправить восвояси.

Торопиться с браком и рождением следующего поколения потомства царской семьи заставляло и слабое здоровье великого князя. Перед поездкой в Москву в 1743 году у Петра Федоровича был сильный припадок. Что его спровоцировало, неизвестно. Но на наследника вдруг напала сильная слабость и апатия, он потерял интерес ко всему и не мог подняться с постели. Императрица, которая сама в это же время была нездорова, поспешила в комнату племянника и увидела его лежащим без движения, с мертвенной бледностью на лице. Она расплакалась и не знала, что предпринять. Через некоторое время у великого князя выступил пот на лбу. Его лейб-медик доктор Боэргав обрадовался, так как увидел в этом хороший признак. Он был прав, вскоре болезнь отступила. Уже в Москве в ноябре 1744 года Петр Федорович сильно заболел корью и почти месяц пролежал в постели. В декабре, как только установился санный путь, императрица выехала в Петербург. Через несколько дней за ней отправились и великий князь с невестой и ее матерью. Но только успели проехать Тверь, как на отдыхе в селе Хотилове Петру Федоровичу вновь стало плохо. У него обнаружилась оспа. Императрица, уже прибывшая к этому времени в Петербург, немедленно выехала обратно. В Хотилове она оставалась весь январь и буквально не отходила от больного племянника, следя за малейшими изменениями его состояния. Во многом благодаря ее заботам великий князь поправился, и в начале февраля императорская семья вернулась в Петербург.

10 февраля 1745 года наследнику престола исполнилось 17 лет. По представлениям того времени, это был возраст совершеннолетия, когда можно и нужно было вступать в брак. День рождения великого князя отмечали торжественно. Возле Зимнего дворца был возведен украшенный иллюминацией символический храм греческой богини здоровья Гигиеи, внутри которого была установлена статуя радости и веселья с вензелем великого князя Петра Федоровича в руках.

Но как бы ни торопилась императрица женить племянника, приготовления к свадьбе наследника престола по традиции заняли несколько месяцев. Венчание Петра Федоровича с Екатериной Алексеевной состоялось 21 августа 1745 года в церкви Казанской Божьей Матери в Санкт-Петербурге. Шаферами, державшими над головами молодых брачные венцы, были: у великого князя — родной дядя Екатерины, епископ Любский; у великой княгини — морганатический супруг Елизаветы, обер-егермейстер граф Алексей Разумовский.

Свадьба отличалась необыкновенной пышностью и продолжалась 10 дней. Елизавета Петровна, у которой не было собственного свадебного торжества, хотела гулять и за себя, и за племянника. Напомним, что свадебных торжеств в императорской семье Романовых не было уже давно — со времени заключения официального брака между Петром I и Екатериной I (о свадьбе Анны Леопольдовны с Антоном Ульрихом предпочитали не вспоминать), и бракосочетание наследника престола имело серьезный политический подтекст.

На другой день после венчания для молодых был дан обед в Летнем дворце. Императрица подарила невестке подушку, на которой лежал роскошный изумрудный гарнитур, а племяннику послала сапфировый убор, опять же для подарка Екатерине, но уже от его имени. Все должно было блистать, сверкать и поражать роскошью, как это любила Елизавета Петровна.

О чувствах жениха и невесты опять никто не думал, и, как позже выяснилось, совершенно напрасно. Вот что напишет позже о своей свадьбе сама Екатерина, ставшая уже государыней:

«Императрица назначила быть свадьбе 21 августа. По мере того, как приближался этот день, меланхолия все более и более овладевала мною. Сердце не предвещало мне счастья: одно честолюбие меня поддерживало».

Была у этой свадьбы и еще одна цель. Английский посланник писал своему двору, что с брачной церемонией спешили, чтобы «приличным образом избавиться от некоторых бесполезных особ обоего пола». Он имел в виду старшую принцессу Цербстскую и гофмаршала великого князя Брюммера, которого небезосновательно подозревали в шпионаже в пользу прусского короля Фридриха.

Иоганна Елизавета Ангальт-Цербстская в молодости слыла красавицей. Она быстро приобрела славу светской львицы и не обременяла себя чрезмерной верностью собственному мужу. Говорили, что одним из ее любовников был сам Фридрих II Прусский. Чего ей не хватало в жизни, так это власти и денег. При дворе Елизаветы Петровны она сначала была обласкана как мать невесты наследника, получила в подарок дорогие наряды и драгоценности, а также достаточные суммы на карманные расходы. Все это вскружило принцессе голову, и она, не задумываясь, пустилась в политические авантюры, воображая себя особой более влиятельной, чем это было на самом деле. Императрице Елизавете был не нужен еще один политик в юбке, и она после свадьбы племянника велела его теще возвращаться в Европу, к мужу. Принцесса упала перед Елизаветой Петровной на колени и пыталась просить прощения, но государыня была непреклонна и сказала своей новой родственнице, что той теперь уже поздно каяться, надо было раньше показывать смирение. Иоганну Елизавету выпроводили из России 28 сентября 1745 года. Уезжала она не с пустыми руками. Ей дали 50 тысяч рублей и два сундука с модными тогда в Европе ценными китайскими вещами и дорогими материями. Вся ее небольшая свита была одета в новые наряды и щедро одарена. От себя великий князь Петр Федорович послал своему тестю в подарок бриллиантовые пуговицы для кафтана, украшенную бриллиантами шпагу, бриллиантовые пряжки и еще несколько дорогих ювелирных вещиц.

Эти бриллианты не смогли скрепить уже развалившийся к тому времени брак принцессы Иоганны, с мужем она разошлась, деньги быстро промотала и умерла в Париже в одиночестве и нищете еще до того, как ее дочь стала русской императрицей. Великая княгиня Екатерина Алексеевна как могла помогала материально отцу, матери и брату. После смерти принцессы Иоганны она вынуждена была просить денег у императрицы Елизаветы, чтобы оплатить материнские долги французским кредиторам.

После отъезда из России старшей принцессы Цербстской у великой княгини Екатерины Алексеевны не осталось в этой стране ни одного родного человека. Самой близкой она поначалу считала императрицу Елизавету Петровну, проявлявшую милость к молоденькой супруге своего племянника. Но постепенно отношение взбалмошной и капризной Елизаветы к Екатерине стало меняться не в лучшую сторону. На тщедушного, глуповатого и ребячливого племянника Петра императрица махнула рукой, а с его женой вела себя как строгая и придирчивая свекровь.

От Екатерины ждали одного — рождения наследника, продолжения императорской династии. А ребенка у великокняжеской четы все не было. Елизавета все чаще раздражалась по этому поводу. Она не раз намекала Екатерине через фрейлин, что ей пора бы забеременеть. Елизавета Петровна никогда не упрекала невестку напрямую в невыполнении ее долга перед императорской семьей, но однажды стала ей выговаривать, что она напрасно ездит на охоту верхом в мужском седле, хотя сама в молодости любила скакать именно таким образом. И когда Екатерина 20 сентября 1754 года, через 9 лет после свадьбы, наконец-то родила сына — Павла, императрица немедленно отобрала у нее своего внучатого племянника и держала младенца в своих покоях в страшной духоте среди многочисленных мамок и нянек, главной заботой которых было следить, чтобы дитя не простудилось. Своей невестке она не считала нужным сообщать даже о состоянии здоровья ребенка, и та была вынуждена украдкой узнавать это у фрейлин и прислуги.

Раздражало Елизавету и еще одно обстоятельство. Императрица, хоть и сохраняла импозантную внешность, но не могла не замечать приближающейся старости. А Екатерина, считавшая себя в юности дурнушкой, наоборот, расцветала на глазах. Многие придворные кавалеры стали обращать на нее внимание. Она была энергична, весела, отличалась открытым нравом и всем этим очень напоминала саму Елизавету, какой та была, казалось, еще совсем недавно. Императрица ревновала свою невестку, ревновала не к конкретному человеку, а к собственной навсегда ушедшей молодости. Она придирчиво следила за всеми слухами о жизни «молодого» двора племянника, но ей, славившейся своей ленью, быстро надоело постоянно беспокоиться о собственных наследниках, их жизни и репутации, заниматься их финансовыми проблемами и соблюдением необходимых приличий.

У Елизаветы было целых 16 лет, чтобы как следует присмотреться к своему наследнику Петру Федоровичу и его супруге. В свое время она сама вызвала племянника из Голштинии, чтобы объявить его преемником, но со временем стала сомневаться в этом выборе. Петр совершенно не хотел взрослеть. Он любил играть в куклы, увлекался разными детскими забавами, не желал слышать о политике и государственных делах. Кроме всего прочего, он так и не смог полюбить Россию и русских и часто отзывался о них пренебрежительно. При дворе ходили слухи, что императрица подумывает лишить его права престолонаследия в пользу внука Павла Петровича. Кто знает, как сложились бы дела в императорской семье, если бы Елизавета Петровна прожила хотя бы на десять лет дольше? Но императрица, которой не было еще и 52 лет, чувствовала себя все хуже и хуже: лишний вес, слишком жирная и обильная пища, неправильный распорядок жизни сделали свое дело.

Первый звонок прозвучал еще 8 сентября 1758 года. Сорокавосьмилетняя императрица потеряла сознание прямо на глазах у своих придворных в Царском Селе. Врач вынужден был пустить ей кровь тут же. Через два часа Елизавета пришла в себя, но не могла вспомнить, что с ней произошло. Придворные поняли, что государыня серьезно больна. Императрицу, как и прежде, каждый день после пробуждения осматривали медики и сообщали ей о состоянии здоровья. Но разве мог кто-нибудь из них посоветовать ей посидеть на диете и не устраивать по ночам балов и фейерверков?

Весь 1761 год Елизавета чувствовала себя неважно. Уже зимой, в самом его начале, она часто слушала доклады приближенных, лежа в постели в своей спальне. Как назло, внешнеполитические и внутренние проблемы накручивались одна на другую. Надо было заключать мир с Францией и готовиться к новой военной кампании в Европе. Но великий канцлер Воронцов, сменивший на этом посту Бестужева, все время болел, не отпускали болезни и верного друга и так необходимого ей сейчас дипломата Петра Ивановича Шувалова. Все никак не могли достроить новый Зимний дворец, в котором императрице так хотелось пожить напоследок. В Петербурге случился крупный пожар, уничтоживший имущество многих именитых купцов, им требовалась помощь государства, а казна была почти пуста. Тяжкие раздумья и переживания по всем этим поводам еще больше расстраивали здоровье императрицы.

17 ноября у Елизаветы Петровны был приступ лихорадки, но она приняла лекарство и вновь почувствовала себя почти здоровой. Она тут же занялась срочными делами и постаралась забыть о случившейся неприятности.

12 декабря императрице снова стало дурно, начались сильный кашель и рвота с кровью. Придворные медики заметили у нее сильный жар, но применили уже традиционный метод лечения — кровопускание. Несколько дней Елизавета провела в постели и, как показалось ей и врачам, поправилась.

20 декабря императрица чувствовала себя совершенно здоровой и вернулась к привычному для нее образу жизни. Но 22 числа ее состояние резко ухудшилось. В 10 часов вечера вновь открылась рвота с кровью и кашлем, поднялась температура. Медики объявили, что жизнь государыни в опасности. На другой день Елизавета исповедовалась и причастилась, а 24 декабря соборовалась. К вечеру того же дня ей стало так плохо, что она дважды призывала священника читать отходные молитвы, слова которых сама повторяла за ним. Мучительная агония продолжалась всю ночь и большую часть следующего дня. Все это время у постели умирающей императрицы находились великий князь и великая княгиня. Елизавета Петровна скончалась в Рождество, 25 декабря, в четвертом часу пополудни. Старший сенатор Никита Юрьевич Трубецкой вышел из спальни императрицы и объявил придворным и сановникам, что государыни больше нет, и отныне царствует его величество Петр III.

Лучшим некрологом Елизавете Петровне могут служить слова, написанные о ней знаменитым русским историком XIX века В. О. Ключевским:

«Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII в., которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали после смерти».

Но в число этих «всех», кто скорбел о смерти государыни, не входил ее родной племянник Петр Федорович.

Тело Елизаветы еще лежало на кровати, а в ее спальне вельможи в присутствии новгородского митрополита уже присягали новому императору. Петр Федорович вел себя странно до неприличия. Он не мог скрыть своей радости, что наконец-то стал царем, все время улыбался, кривлялся, говорил глупости. После присяги сразу же ушел в свои покои. На третий день после кончины тетки император уехал с приятелями праздновать Святки.

Для прощания с подданными гроб с телом Елизаветы Петровны был выставлен в траурной зале под балдахином из золотого глазета с «горностаевым спуском». Здесь он находился шесть недель и при нем постоянно горели шесть тысяч свечей. После этого императрица была похоронена в Петропавловском соборе рядом со своими предками.

Придворных, сановников и рядовых петербуржцев, участвовавших в траурных церемониях, шокировало поведение императора Петра III, который демонстрировал полное равнодушие к смерти Елизаветы Петровны. Екатерина Алексеевна, наоборот, вызывала почти общие симпатии. Она искренне горевала и практически неотлучно оставалась возле тела умершей государыни до самых похорон. При дворе распространялись разные слухи. Одни говорили о том, что Елизавета хотела лишить Петра Федоровича и Екатерину Алексеевну прав престолонаследия и выслать их за границу, а наследником объявить шестилетнего Павла Петровича. Другие судачили, что Екатерина должна была все-таки остаться в роли регентши при малолетнем сыне. Конечно, были и такие, кто поторопился показать свою преданность новому царю, но большинство дворян и высших чинов гвардии внутренне не приняли молодого императора. В нем видели чужака.

Действительно, после смерти Елизаветы Петровны в доме Романовых сложилась парадоксальная ситуация. Елизавета пришла к власти, внушив подданным идею о необходимости восстановления национальной монархии, возвращения власти из рук захвативших ее «немцев» — потомков царя Ивана Алексеевича — «русским» потомкам Петра I. В жилах самой Елизаветы текла только наполовину русская кровь. Но ее образ жизни и манера поведения были вполне в духе русской традиции. Она любила старую столицу Москву, славилась хлебосольностью и широтой натуры. Как справедливо писал К. Валишевский,

«обладая внешним обликом модницы и некоторыми чертами, заимствованными у нравственного типа европейской женщины восемнадцатого века, Елизавета имела все же много общего с совершенно противоположным типом современной ей русской женщины, хотя Петр Великий и предполагал, что окончательно уничтожил ее полувосточный облик. <…> Элементы ее популярности коренятся именно в этом смешении двух культур и компромиссах, куда вслед за ней устремилась и вся Россия, находя в них одновременно удовлетворение и своих прежних наклонностей, и новых потребностей и отдохновение после тяжких испытаний эпохи преобразований».

Наследники Елизаветы, строго говоря, русскими уже не были вовсе. Потомки немецких герцогов и принцев отныне становились лицом русской монархии. Это было одной из причин того, что подданные после кончины государыни Елизаветы пребывали в некоторой растерянности. Им еще предстояло привыкнуть к тому, что преданность монарха национальным и государственным интересам определяется не процентом крови того или иного народа в его сосудистой системе, а собственным ощущением ответственности государя перед страной, которой он призван править волею судьбы. Пока же большинству пришлось просто смириться с голштинцем на русском троне.

Часть IV

«Немецкие» Романовы

Император Петр III Федорович (10(21).02.1728-5.07.1762)

Годы правления — 1761-1762

Император Петр III с самого рождения был игрушкой в руках судьбы, изгибы которой были так прихотливы, что в них мог бы запутаться и человек гораздо больших ума, способностей и силы характера. Он родился 10 февраля 1728 года в небольшом городе Киле, на побережье Кильской бухты Балтийского моря, и получил традиционное для немецких принцев тройное имя Карл Петр Ульрих. Но детство этого принца трудно назвать счастливым. Когда ему было всего три месяца, умерла от чахотки его мать — дочь Петра I Анна. В десятилетнем возрасте он потерял и отца — племянника шведского короля Карла XII, голштинского герцога Карла Фридриха.

По решению семьи герцогов Голштинских опекуном мальчика, который мог стать наследником двух королевских престолов, был объявлен его двоюродный дядя — Адольф Фридрих, епископ Любский (Любекский), избранный в то время шведским правителем. Но воспитанием Карла Петра Ульриха фактически занимались гофмаршал его двора Брюммер, швед по происхождению, и оберкамергер Берхгольц. Они должны были вырастить из принца будущего короля Швеции, но занимались тем, что запугивали, унижали и спаивали своего воспитанника, превращая его в жестокого, пустого, подозрительного, грубого и бестолкового человека, не испытывавшего ни к кому ни любви, ни жалости, ни уважения.

Когда принцу исполнилось 14 лет, фортуна совершила свой очередной зигзаг, и жизнь его резко изменилась. О нем вспомнила родная тетка Елизавета, ставшая русской императрицей. Она забрала племянника к себе в Россию, где он сменил вероисповедание, имя (стал Петром Федоровичем) и из претендента на шведский королевский трон превратился в наследника русского императорского престола. В августе 1743 года по настоянию Елизаветы Петр Федорович официально отрекся от шведской короны в пользу своего бывшего опекуна Адольфа Фридриха.

Тетка Елизавета пыталась сделать из него русского царевича. Но духовник Симон Теодорский напрасно старался воспитать его в духе православной веры. Мальчик упрямился, уклонялся от занятий и неоднократно просил императрицу отпустить его в Швецию, так как в России ему не нравилось. Получив категорический отказ, он внешне смирился, но учиться по-прежнему не хотел. Он избегал своих учителей: преподавателя русской словесности Исаака Веселовского, математика и историка, профессора Якоба Штелина, балетмейстера Ланге, — зато дружил с горничными и лакеями, любил военные забавы и плебейские игры, крепкие спиртные напитки и грубые развлечения дворцовой прислуги. Великий князь был труслив и жесток одновременно. Он научился хорошо стрелять, но боялся ездить на охоту, робел подойти к ручному медведю в дворцовом зверинце, которого все кормили хлебом из рук, но с каким-то диким наслаждением мучил собак. У наследника престола были явные проблемы с умственным развитием, а его неврастеничная натура все больше беспокоила императрицу.

Напрасными оказались и надежды на то, что его исправит женитьба на немецкой принцессе Софии Ангальт-Цербст-ской (Екатерине Алексеевне). Некоторые источники свидетельствуют, что поначалу невеста очень нравилась великому князю. Он с удовольствием с ней общался, ему было с ней весело. Но потом она ему надоела, и он вернулся к прежним друзьям и занятиям.

Уже в период жениховства многое в великом князе удивляло и настораживало юную немецкую принцессу. Так, в своих «Записках» Екатерина позднее отметит, что доверительное отношение к ней Петра носило своеобразный характер. Она писала:

«Помню, как между прочим он сказал мне, что ему всего более нравится во мне то, что я его двоюродная сестра и что по родству он может говорить со мною откровенно; вслед за тем он мне открылся в своей любви к одной из фрейлин императрицы, удаленной от двора по случаю несчастья ее матери, госпожи Лопухиной, которая была сослана в Сибирь; он мне объяснил, что желал бы жениться на ней, но что готов жениться на мне, так как этого желает его тетка. Я краснела, слушая эти излияния родственного чувства, и благодарила его за предварительную доверенность; но в глубине души я не могла надивиться его бесстыдству и совершенному непониманию многих вещей».

Их семейная жизнь после свадьбы была по меньшей мере странной. Петр Федорович разочаровал и свою юную супругу, и императрицу, и все ее окружение. Несмотря на все старания Екатерины быть хорошей женой своему мужу, великий князь смотрел на нее исключительно как на подружку, с которой можно было поговорить и поиграть в куклы. В первую брачную ночь он не проявил никакого интереса к выполнению супружеских обязанностей. На пятом году брака на вопрос фрейлины Чоглоковой, почему у нее до сих пор нет детей, великая княгиня ответила, что все еще остается девственницей. И, как Екатерина утверждала позже в своих мемуарах, она ни разу не спала с Петром Федоровичем все первые девять лет супружества. Муж приходил в ее спальню, чтобы поговорить о военных забавах, или приносил с собой игрушки и самозабвенно возился с ними на кровати жены. Тетка-императрица не одобряла его пристрастия к куклам, а в приватные покои великой княгини она не совалась.

Однако любопытно, что к первым годам их совместной жизни относится сохранившееся письмо Петра к жене, в котором содержится ревнивый упрек в ее адрес:

«Милостивая Государыня. Прошу вас не беспокоится нынешнюю ночь спать со мной, потому что поздно уже меня обманывать, постель стала слишком узка — после двух недель разлуки; сегодня полдень. Ваш несчастный муж котораго вы никогда не удостоиваете этого имени Петр… Декабря 1746».

Содержание письма заставляет сомневаться в правдивости слов Екатерины о том, что великий князь не видел в ней предмета супружеской страсти.

До свадьбы женщины вообще мало занимали Петра. Но со временем он стал ими интересоваться, при этом уделял внимание далеко не самым красивым, что не могло не раздражать его молодую жену. Она что было сил сохраняла добродетель и видимость благополучных отношений с мужем, старалась на людях быть веселой и приветливой и не подавать виду, что несчастлива. Сначала с таким «платоническим» браком племянника мирилась и императрица Елизавета Петровна. Отсутствие сексуальных отношений она объясняла слишком юным возрастом супругов, которые, по сути, были еще детьми. Но когда Екатерине перевалило за 20 лет, давление на нее со стороны императрицы усилилось. Империи нужен был продолжатель династии Романовых, и если его не хотел или не мог зачать законный наследник, это должна была сделать без него его супруга. Екатерину буквально подталкивали к тайной связи с кем-нибудь из придворных, да и природа молодой, здоровой и внешне привлекательной девушки тоже требовала своего. Постоянно находясь в кругу любезных, ухоженных и модно одетых пажей, камергеров и гвардейских офицеров, трудно было не влюбиться.

Когда Екатерине Алексеевне было 23 года и она уже семь лет прожила в бесплодном замужестве, в ее окружении появился молодой красавчик граф Сергей Салтыков. Заметив, что великая княгиня к нему неравнодушна, императрица Елизавета и канцлер Бестужев стали всячески содействовать сближению пары. Сначала Екатерина не хотела изменять мужу, опасаясь возможных последствий, но ей быстро объяснили, что возможная беременность будет на пользу всей семье, и она уступила своим желаниям. Вскоре Салтыков стал ее любовником.

Любопытно, что любовное приключение великой княгини наконец-то заставило и ее собственного мужа обратить на нее внимание. Он вспомнил, что имеет на нее права и должен выполнять свой супружеский долг. Похоже, в это время его уже мало смущало то обстоятельство, что он должен делить жену с другим мужчиной, хотя слухи о ее измене, несомненно, доходили и до его ушей.

Плодом отношений этого треугольника стало рождение великого князя Павла Петровича (1754–1801), будущего императора Павла I. Кто был его настоящим отцом — тайна семьи Романовых. В одном месте своих мемуаров Екатерина намекала, что Павел родился от Салтыкова, но из другой части ее воспоминаний видно, что наследник мог появиться на свет и от Петра Федоровича. Возможно, Екатерина Алексеевна и сама не знала, чьим сыном следует считать ее ребенка, поэтому и не стала уточнять это обстоятельство. Но, похоже, что и тогда, и потом происхождение Павла Петровича никого, кроме него самого, в семье Романовых не задевало. Последующие императоры интересовались этим скорее из любопытства и желания точнее определить собственную национальную принадлежность. Известный современный исследователь А. Б. Каменский отмечает: когда Александр III узнал от историка Я. Л. Барскова, что Екатерина намекала на отцовство Салтыкова, то очень обрадовался тому, что в нем, прямом потомке Павла I, больше русской крови, чем он полагал ранее.

Императрица Елизавета была довольна рождением «внука» и взяла его под свое крыло. Мальчика унесли в покои императрицы. Там он был окружен чрезмерными заботами. Комнату всегда жарко топили. Младенец, завернутый во фланелевые пеленки, лежал в кроватке, обитой изнутри мехом черно-бурых лисиц. Его укрывали двумя одеялами: атласным на вате и бархатным на лисьем меху. Малыш страшно потел от такого варварского воспитания, а позже, уже будучи взрослым, часто простужался от малейшего ветерка. Бабушка вскакивала и кидалась к нему при каждом писке.

На Екатерину она почти перестала обращать внимание. На крестины внучатого племянника Елизавета подарила невестке указ о выдаче из казны 100 тысяч рублей, которые вскоре забрала обратно, чтобы подарить их Петру Федоровичу (Екатерине эти деньги вновь выплатили спустя месяц). Еще императрица послала великой княгине ларчик с драгоценностями. Открыв его, Екатерина увидела, по ее словам, «очень бедное маленькое ожерелье, серьги и два жалких перстня», которые она постыдилась бы подарить своей «камерфрау: во всех вещах не было ни одного камня, который бы стоил сто рублей, и это не вознаграждалось ни работой, ни вкусом».

После крестин Екатерину во избежание всяких сплетен изолировали от Салтыкова и ее подруги — фрейлины Гагариной. Графа отправили в Швецию с известием о рождении у великокняжеской четы сына (странное, с современной точки зрения, поручение для возможного отца ребенка), а Гагарину срочно выдали замуж.

Молодая мать тяжело переживала свое одиночество. Позднее она отметит в «Записках»:

«Я более чем когда-либо замкнулась в своей комнате, и то и дело плакала. Чтоб не выходить, я сказала, что у меня возобновилась боль в ноге и что не могу встать с постели; но в сущности я не могла и не хотела никого видеть, потому что на душе было тяжело».

Официальный отец мальчика — Петр Федорович — не выразил ни большой радости, ни особенного неудовольствия по поводу рождения Павла, а уж Екатерине и подавно не выказал ни благодарности, ни сочувствия, ни претензий, такой уж он был человек. И каждый в семье Романовых продолжил заниматься тем, что его интересовало. Елизавета развлекалась и нянчилась с маленьким Павлом, Екатерина читала французские романы и сочинения европейских философов (Вольтера, Дидро, Монтескье), а Петр Федорович пьянствовал с приятелями и играл в солдатики.

Было между супругами и еще одно несходство, так сказать, эстетического свойства. Петр любил музыку, тонко чувствовал ее. Он сам неплохо играл на скрипке, и из его покоев часто раздавались звуки этого инструмента. Екатерина, наоборот, была обделена музыкальным слухом, и музицирование мужа было ей просто неприятно. Она старалась как можно плотнее закрыть двери в свои комнаты, чтобы не слышать его скрипичных пассажей. Петра, с детства привыкшего гордиться этим своим талантом, обижало и раздражало такое отношение к нему его собственной жены, и он назло ей начинал играть, когда ей хотелось читать или отдыхать. Но, возможно, со временем Екатерина и изменила бы отношение к этому его увлечению, если бы не серьезные недостатки супруга, которые все более углубляли пропасть между ними.

Мы уже упоминали о том, что великий князь начал пьянствовать с десятилетнего возраста, и со временем этот порок в нем только развивался. Буквально в первые дни после женитьбы его размах шокировал Екатерину Алексеевну, которая была наслышана о пристрастии жениха к спиртному, но не представляла всех масштабов этого бедствия. Великокняжеская чета совершала поездку с императрицей Елизаветой в село Тайнинское под Москвой. Там в загородной усадьбе для них был накрыт стол, и во время обеда фельдмаршал Бутурлин сумел так напоить Петра Федоровича, что тот потерял память и дар речи. Его молодая жена не могла стерпеть такого стыда и унижения и разрыдалась. Императрице пришлось ее утешать, потом обе они покинули обед до его окончания, нарушив все правила этикета. А во время разборки императорского дворца в Кремле после пожара 1753 года в покоях великого князя Петра Федоровича в больших дубовых комодах вместо белья и личных безделушек были обнаружены большие запасы бутылок вина и крепких настоек. Там он их прятал от тетушки Елизаветы, которая пыталась ограничить его доступ к царским погребам.

Детская игра в солдатики, которой великий князь увлекся еще в Голштинии, со временем превратилась в болезненное увлечение. Целая комната в его покоях была занята большими столами, на которых он часами мог расставлять фигурки, изготовленные из дерева, свинца, крахмала и воска, одетые в мундиры разных родов войск различных государств. По периметру стола были устроены имитации артиллерийских орудий — латунные полоски с прикрепленными к ним шнурками. За них великий князь дергал, когда нужно было произвести «залп» — его заменял щелчок латуни о край столовой доски. Игрушечное войско Петра жило по военному уставу, который исполнялся неукоснительно. Для смены «часовых» в положенное время великий князь надевал парадный мундир, высокие сапоги со шпорами, офицерский значок и шарф.

Нарушать порядок в этом военном лагере никому не дозволялось. Однажды через вал игрушечной крепости перелезла обычная крыса из тех, что в множестве тогда водились в императорских дворцах, и съела двух крахмальных солдатиков. На ее поимку бросилась легавая собака-ищейка великого князя и схватила «преступницу». Крысу судили военно-полевым судом, и она была повешена посреди комнаты великого князя. Труп животного три дня висел в петле в назидание другим крысам, желавшим покуситься на крепость. При этом Петр очень обиделся на Екатерину, которая со смехом сказала, что он нарушил закон, так как перед судом не допросил крысу как положено и не узнал, что она может сообщить в свое оправдание.

Когда Петру Федоровичу игрушечные солдатики надоедали, он был не прочь развлечься военной забавой с живыми людьми. У него был небольшой отряд голштинских солдат, с которыми он без устали проводил экзерциции и устраивал миниатюрные плац-парады. В городских дворцах великий князь заставлял изучать ружейные приемы не только лакеев и кучеров, но и собственную жену Екатерину Алексеевну. Позже в своих мемуарах она напишет, как муж обучал ее, словно гренадера, правильно держать ружье и упражняться с ним, а также ставил на караул у двери собственных покоев.

Великий князь Петр Федорович славился и еще одной неприятной манерой. Как многие нервные люди, он был жаден в еде, любил всякие деликатесы. Самой сильной его страстью были устрицы. Как только свежую партию этих моллюсков привозили ко двору с балтийского побережья Германии, он требовал их приготовить и начинал лакомиться ими независимо от времени суток. Петр поглощал устрицы до тех пор, пока они не заканчивались, а потом страдал желудком и пребывал в дурном настроении.

Перспектива оказаться под властью такого человека, когда он окажется на императорском троне, привлекала немногих. Некоторые современники надеялись, что Елизавета все-таки лишит его права престолонаследия и объявит своим преемником внучатого племянника Павла Петровича при регентстве великой княгини Екатерины Алексеевны или молодого фаворита Ивана Шувалова. Но императрица не торопилась с таким решением, и престол достался Петру Федоровичу.

Правда, после присяги некоторые гвардейцы говорили, что наконец-то после стольких женщин во главе государства встанет мужчина-император. Они еще не знали, что Петр Федорович будет царствовать только шесть месяцев. В. О. Ключевский столетие спустя напишет о нем:

«Случайный гость русского престола, он мелькнул падучей звездой на русском политическом небосклоне, оставив всех в недоумении, зачем он на нем появился».

А пока, будучи императором Петром III, племянник Елизаветы Петровны мог играть в солдатики с настоящей гвардией и армией. Его кумиром в военном деле и на государственном поприще был дальний родственник — прусский король Фридрих II. Петр ввел в русской армии прусские порядки, прусскую военную форму, мечтал укомплектовать лучшие части прусскими солдатами и офицерами. Фридриха, с королевством которого Россия находилась в состоянии войны, он называл своим генералом и даже тайно принял чин полковника вражеского государства. Петр III разорвал союз с Австрией и накануне победы русской и австрийской армий в Семилетней войне подписал мирный договор с Пруссией. Война действительно затянулась и уносила слишком много жизней русских солдат и денег из государственной казны, но император даже не попытался воспользоваться благоприятной ситуацией и взять с Пруссии хоть какую-нибудь контрибуцию. Наоборот, он снова собирался вступить в военные действия, но только на стороне пруссаков. Петр Федорович смутил своих придворных и иностранных послов тем, что на устроенном им 10 мая 1762 года торжественном обеде в честь подписания мира с Пруссией не только поднимал заздравные тосты в честь Фридриха, но и, основательно выпив, преклонял колени перед его портретом.

Как это ни удивительно, но внутренняя политика Петра Федоровича была вполне успешной. Он оказался довольно энергичным администратором и за полгода своего короткого царствования успел подписать 192 именных и сенатских указа, многие из которых, если воспользоваться современной политической терминологией, можно условно назвать либеральными. Особо среди них следует отметить Манифест 18 февраля 1762 года «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», последствием которого стало появление в России первого свободного сословия, получившего право самостоятельно определять свою личную судьбу и карьеру. Император ликвидировал Тайную канцелярию — учреждение, десятилетиями наводившее ужас на русское общество, и изменил систему политического сыска в стране, запретив доносительство и переведя расследования политических дел на профессиональную юридическую основу.

Петр III амнистировал многих ссыльных, попавших в опалу в царствование Елизаветы. При дворе снова появились некогда влиятельные старцы: Бирон, Миних, Лесток. Но бедный Петр ничего не понимал в людях и не собирался разбираться в сложностях их взаимоотношений. Он попытался публично помирить 79-летнего Миниха и 72-летнего Бирона. Но этим только поставил обоих в неловкое и глупое положение и вызвал их тайное неудовольствие под злорадные ухмылки придворных и иностранных посланников.

Попробовал новый император проявить милосердие и к бывшему государю Ивану Антоновичу, томившемуся в Шлиссельбургской крепости. Его судьба была семейным делом Романовых, и Петр Федорович взял с собой супругу — Екатерину Алексеевну. Они вместе навестили несчастного узника, но вынесли из его камеры совершенно разные впечатления. Чувства Петра были похожи скорее на жалость к своему младшему кузену. Историк А. Г. Брикнер считал, что император собирался со временем облегчить его положение. А вот Екатерина питала к этому, тоже не совсем чужому для нее человеку, страх и отвращение. Возможно, уже тогда она решила для себя, как поступит с ним в будущем, если ей удастся заполучить власть в свои руки. Десять лет спустя она напишет в своих мемуарах: «Принц Иван был сумасшедшим, я его видела в 1762 году; кроме того, он был заика». Забегая вперед, скажем, что обоим «русским принцам» после этого свидания оставалось жить недолго.

Но все эти поступки не помогли Петру Федоровичу завоевать любовь и уважение подданных. Для них он так и остался чужаком, голштинцем, явившимся издалека, чтобы занять престол. Он не пользовался популярностью даже в своем ближайшем окружении. Императору было немного за тридцать. Он был дородным, белокурым, с голубыми глазами — типичным немцем. Вечно одетый в прусский полковничий мундир, обутый в высокие сапоги с такими узкими голенищами, что в них трудно было сгибать ноги, Петр III выглядел странным и инородным существом в интерьерах петербургских императорских дворцов. Царь все время боялся или стеснялся сказать глупость, поэтому говорил напыщенными пустыми фразами, дичился столичного светского общества и большую часть времени проводил в загородных резиденциях.

В отличие от своей тетки Елизаветы, Петр III любил порядок и предпочитал организованный образ жизни. Он вставал ровно в семь утра под звон курантов Петропавловского собора. Не желая тратить впустую ни минуты, во время одевания он общался с генералами и флигель-адъютантами, получал первые утренние новости, отдавал текущие распоряжения, пил кофе и курил трубку.

В восемь часов император переходил в свой рабочий кабинет. Здесь он принимал своего статс-секретаря Дмитрия Волкова, генерал-прокурора Сената Александра Глебова, президентов коллегий и других важных сановников с докладами. Бывало, что в это же время его посещала и супруга Екатерина Алексеевна, имевшая к нему вопросы, касающиеся государственной политики. Работа в кабинете продолжалась около трех часов.

В одиннадцать утра Петр, надев портупею со шпагой и шляпу, взяв перчатки и трость, выходил со своими приближенными на Дворцовую площадь. Каждый день его ждал там один из гвардейских полков, и император лично производил развод караулов.

К полудню Петр III оправлялся в Сенат, потом в Синод, в который никогда не ездила ни одна из царствовавших до него императриц, посещал некоторые из коллегий, Адмиралтейство и Монетный двор, осматривал петербургские мануфактуры и затянувшуюся стройку нового Зимнего дворца. Некоторые вельможи, знавшие еще его деда, сравнивали молодого государя с Петром I. Вероятно, именно эта активность императора позволила историку М. И. Семевскому считать, что в то время Петр Федорович был

«человек в полном расцвете сил и здоровья, живой, необыкновенно подвижный и обуреваемый необыкновенною жаждою деятельности. Петр всюду хотел быть, все видеть, многое предпринять, много из того, что видел и о чем слышал, переделать».

Но в Петра I Петр III играл только до обеда. После него он словно превращался в тетушку Елизавету. Обедать он садился в два или в три часа. За столом он любил шумное общество мужчин и дам, приглашая в будние дни от десяти до тридцати гостей, а в праздники — и до сотни. Вино и пунш лились рекой, шумные разговоры перемежались взрывами смеха. Екатерина считала такое ежедневное веселье за обедом неуместным и нередко обедала отдельно, в своих покоях.

После обеда насытившийся и захмелевший император немного отдыхал. Затем играл с приближенными в бильярд, карты или шахматы.

Вечером, когда император оставался дома, у него вновь собиралось шумное общество, которое просиживало с ним за столом до двух-трех часов ночи. Если Петр выезжал в гости, иногда вместе с Екатериной, то возвращался к пяти часам утра, уже после супруги.

Фельдмаршал Миних, вновь облагодетельствованный молодым императором, в своих «Записках» отзывался о нем почти восторженно:

«Этот государь был от природы пылок, деятелен, быстр, неутомим, гневен, вспыльчив и неукротим.

Он очень любил все военное и не носил другого платья, кроме мундира. Он с каким-то энтузиазмом подражал королю прусскому, как в отношении своей внешности, так и в отношении всего, касавшегося войска. Он был полковником прусского пехотного полка, что казалось вовсе не соответственным его сану, и носил прусский мундир; точно так же и король прусский был полковником второго московского пехотного полка. Император некоторое время не надевал вовсе ордена св. Андрея (орден Андрея Первозванного русскому императору полагалось носить по государственному этикету. — Л. С.), а носил прусский орден Черного Орла.

Неизвестно, каковы были религиозные убеждения императора, но все видели, что во время богослужения он был крайне невнимателен и подавал повод к соблазну, беспрестанно переходя с одной стороны церкви на другую, чтобы болтать с дамами».

Петр Федорович обладал сколь многими достоинствами, столь и многими же неприятными свойствами. Но одним из самых существенных его недостатков была неспособность окружать себя верными и преданными людьми. Он не мог и не умел найти поддержку и понимание даже в собственной семье. Еще будучи великим князем, Петр не считал нужным скрывать от супруги свои симпатии к другим женщинам, прямо у нее на глазах волочился за ее фрейлиной, девицей Марфой Исаевной Шафировой. Екатерина Алексеевна платила мужу той же монетой. После короткого романа с Сергеем Салтыковым, о котором мы уже упоминали, она завела любовные отношения с польским аристократом, роскошным красавцем Станиславом Августом Понятовским (будущим королем Польши), тогда жившим в Петербурге. Великая княгиня якобы даже родила от Понятовского дочь Анну, которая умерла в младенчестве. В то время супруги снисходительно относились к любовным связям друг друга. Так жили не только они, но и весь петербургский двор и все королевские и герцогские дворы Европы; это была обычная модель поведения утопавших в роскоши и не обремененных повседневными обязанностями и заботами аристократов «галантного» XVIII столетия. Тем более что делить им было пока нечего, вся власть принадлежала императрице Елизавете Петровне. Но после ее смерти все резко изменилось.

Вступив на престол, Петр Федорович тут же потребовал клятв в верности себе со стороны гвардии. Он всячески стал принижать роль своей супруги — императрицы Екатерины Алексеевны, относился к ней пренебрежительно, не упускал возможности обидеть или оскорбить. В манифесте о восшествии Петра на престол Екатерина и Павел даже не упоминались. Специальным указом на содержание императрицы выделялось строго 120 тысяч рублей в год, при этом ей было запрещено пользоваться экзотическими фруктами из оранжереи Петергофа, которые она так любила раньше. Екатерина в первые недели правления Петра надеялась, что еще сможет сохранять хотя бы видимость приличий. Она не пошла на торжественный обед по случаю подписания мирного договора с Пруссией, сказавшись больной, но при этом воздерживалась от явного осуждения политики своего мужа. Тот же, почувствовав власть, стал обращаться с ней все более бесцеремонно. 9 июня во время обеда, когда Екатерина попыталась высказать свое мнение по политическому вопросу, Петр обозвал ее «дурой» и хотел арестовать. Этому воспрепятствовал принц Г еорг Голштинский, который приходился дядей обоим супругам. Он уговорил императора не подвергать императрицу аресту. В тот день Екатерине и ее ближайшему окружению стало ясно, что для нее попытка заговора против мужа не более опасна, чем бездействие и благодушие. Петр не любил и не уважал свою супругу и был не прочь от нее избавиться.

Своим сыном и наследником Павлом император интересовался мало. Но профессор Якоб Штелин, один из воспитателей и учителей великого князя, в своих записках приводит рассказ о том, что при одном из посещений сына Петр III сказал:

«Из него со временем выйдет хороший малый. Пусть пока он останется под прежним надзором, но я скоро сделаю другое распоряжение и постараюсь, чтоб он получил другое, лучшее воспитание вместо женского».

То есть Петр Федорович имел намерение как можно раньше вывести Павла из-под влияния матери.

Император завел себе официальную фаворитку. Ею стала дочь сенатора, генерал-аншефа Р. И. Воронцова Елизавета Романовна, родная сестра подруги императрицы Екатерины — Екатерины Романовны Дашковой. При дворе шептались, что царь был бы не прочь развестись с женой и жениться на фаворитке. Он часто появлялся в сопровождении Воронцовой во время официальных выходов и придворных празднеств. Елизавета Романовна была некрасива, и то, что именно ее император предпочел не лишенной женского очарования Екатерине, забавляло и раздражало придворных и иностранных послов. Чтобы любовница всегда была под рукой, Петр назначил ее обер-гофмейстериной фрейлин своей жены, и она получила право постоянно жить в императорском дворце.

Появилась прямая угроза личному благополучию и политическому будущему императрицы. Конечно, Петр III не мог даже и подозревать, что своим поведением он сам подталкивает жену к решительным действиям и что страх за себя и своего сына Павла заставит ее поторопиться с организацией государственного переворота.

Необходимость такого шага сама Екатерина позже объяснит в письме своему бывшему любовнику и близкому другу Понятовскому следующим образом:

«Петр третий совершенно потерял разсудок, котораго у него и без таго было немного; он шел на пролом, хотел разпустить гвардию, вывести ее за город и заместить Голштинцами, хотел ввести иное вероисповедание, жениться на Елизавете Воронцовой, а со мной развестись и засадить меня в тюрьму.

В день празднования мира с прусским королем, он оскорбил меня публично за обедом, а вечером приказал меня арестовать. Мой дядя Георгий заставил его отменить этот приказ. Только с этаго дня я обратила внимание на предложения с которыми ко мне приступали со смерти императрицы Елизаветы».

Уже в последние годы жизни Елизаветы Петровны Екатерина за спиной мужа и «свекрови» вела тайные переговоры с придворными и иностранными дипломатами. Многие вельможи «большого двора», в том числе и те, что когда-то противились браку Петра с Екатериной, теперь поддерживали ее. Это придавало ей смелости. Вопреки запретам императрицы она, как когда-то и сама Елизавета, часто переодевалась в мужской костюм, скакала на лошади, по-мужски сидя верхом в седле, покидала дворец, чтобы встретиться со своим любовником. Но неожиданно она лишилась своей опоры. Понятовский был выслан из страны (одной из причин стала слишком явная связь с великой княгиней), канцлер Бестужев попал в опалу, умер генерал-фельдмаршал Апраксин. И опять все надежды на защиту собственной персоны и на благоприятную перемену участи очередной государыне пришлось связывать с мужеством, горячностью и решительностью молодых офицеров придворных гвардейских полков, не любивших Петра и питавших симпатии к ней, Екатерине. Среди этих гвардейцев особое место занимал ее фаворит — красивый и смелый, хотя и немного простоватый Григорий Орлов.

Григорий Григорьевич Орлов (1734–1783) не был человеком знатного происхождения. Простой русский дворянин, оказавшийся на службе в гвардии, случайно обратил на себя внимание тогда еще великой княгини Екатерины Алексеевны. После отъезда Понятовского в Польшу она чувствовала себя одинокой и поэтому легко позволила вскружить себе голову бойкому молодому человеку в офицерском мундире. Многие современники недоумевали, как образованная, начитанная Екатерина, увлекавшаяся модными европейскими философскими учениями, могла влюбиться в Григория Орлова, который едва умел читать и писать, не имел никаких умственных интересов и был попросту ленив и груб. Но, видимо, Орлов был ценен другими личными качествами. Он умел вселить в Екатерину уверенность в себе, твердость, мог сделать ее счастливой. Будучи на пять лет моложе своей любовницы и покровительницы, он всегда смотрел на нее немного снизу вверх, что не могло не импонировать властной и самолюбивой натуре Екатерины. Целых десять лет эти люди были сильно привязаны друг к другу. Именно Григорий Орлов, а не Петр Федорович, по сути, был настоящим мужем Екатерины Алексеевны.

В этом союзе рождались дети. И, в отличие от Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, Екатерина не особенно скрывала наличие у нее внебрачных потомков. Самым известным из отпрысков этой связи был граф Алексей Бобринский, как его всем представляли.

Алексей родился в апреле 1762 года, когда Екатерина была уже императрицей. Естественно, Петр Федорович был далеко не в восторге от появления у его супруги внебрачного сына. Екатерина небезосновательно переживала за его жизнь, поэтому поспешила поскорее скрыть младенца. Он был увезен подальше от Петербурга. Место его пребывания, кроме матери, было известно еще только двоим: личному слуге императрицы Шкурину и камер-фрейлине Шарогородской. Оба дали клятву молчать даже под страхом сурового наказания. Позже преданность Шкурина была по достоинству вознаграждена императрицей. Он стал директором ее личного гардероба, камергером и тайным советником. Многие вельможи за всю жизнь не смогли дослужиться до таких должностей, какие получил этот бедный дворянин за оказанную им государыне личную услугу.

Рождение внебрачного ребенка поставило под угрозу будущее самой Екатерины. Петр Федорович теперь имел все основания развестись с ней и сослать ее в монастырь за нарушение супружеских обетов. Тогда он смог бы беспрепятственно осуществить свое желание жениться на Воронцовой, и ни свет, ни церковь не имели бы никакого права его осуждать. Это была еще одна причина того, что императрица поспешила отправить новорожденного с глаз долой.

Екатерина практически не знала своего второго сына, но чувствовала себя перед ним виноватой. Впоследствии она попыталась в письме объяснить ему, почему при живых родителях ему пришлось расти сиротой: «…быв угнетаема неприязьми и неприятельми, по тогдашним обстоятельствам, спасая себя и старшего своего сына, принуждена нашлась скрыть ваше рождение, впоследовавшее 11 апреля 1762 года». Не имея возможности воспитывать и ласкать своего ребенка, Екатерина откупалась от него деньгами. Став взрослым, граф Бобринский много путешествовал за границей, ведя образ жизни светского бездельника и транжиры. Пользуясь именем своей матери как векселем, он занимал огромные деньги, которые немедленно проигрывал или тратил на наряды и женщин. Екатерина пыталась его одернуть, ограничив содержание Бобринского тремястами тысяч рублей в год. В 1786 году Екатерина узнала, что ее сын находится в Париже почти в полной нищете, имея несколько миллионов долгов перед французскими и английскими кредиторами. Она была очень недовольна, но в очередной раз спасла своего отпрыска от долговой тюрьмы. Екатерина заставила сына переехать на жительство в Ревель (ныне город Таллинн — столица Эстонии), где наконец-то смогла установить жесткий контроль над его расходами. Бобринский больше не мог швыряться деньгами из российской казны, но жил на широкую ногу, ни в чем не нуждаясь.

В литературе существуют указания на то, что за десять лет совместной жизни у Екатерины и Орлова родилось еще четверо детей (два мальчика и две девочки), но судьбы их неизвестны. Возможно, они умерли в младенчестве, что не было редкостью для того времени.

Екатерина любила Орлова и обещала выйти за него замуж, как только станет императрицей и избавится от своего законного супруга Петра Федоровича. Но когда Григорий Григорьевич потребовал от своей возлюбленной выполнения данного обещания, она сослалась на то, что вопрос о браке императрицы решает не она сама, а Государственный совет. Орлов и его братья (все пятеро братьев Орловых после переворота в пользу Екатерины были приближены к особе императрицы) пытались надавить на членов Государственного совета, убеждая их в том, что у наследника Павла слабое здоровье и императрица должна выйти замуж, чтобы родить нового законного наследника. Но в дело вмешался граф Н. Н. Панин, который сам имел виды на Екатерину, а более всего не хотел давать власть над государством «гвардейскому поручику». Панин выступил на заседании совета, его речь завершалась словами: «Императрица может делать все, что ей угодно. Но госпожа Орлова никогда не будет нашей императрицей». Государственный совет проголосовал против брака. Григорию Орлову пришлось довольствоваться ролью любовника и фаворита.

Екатерина постаралась утешить своего возлюбленного новыми должностями, чинами и наградами. Постепенно он вообразил себе, что может безраздельно владеть императрицей и позволять себе все, что захочет. Многие вельможи вскоре стали выражать недовольство быстрой карьерой этого грубого и развратного офицера, а также его поведением при дворе. У Орлова, в отличие от фаворита Елизаветы Петровны Разумовского, не хватило ума и природного такта держаться в тени и умеренно пользоваться милостями государыни. Он заставлял генералов и важных сановников часами сидеть в приемной в ожидании его пробуждения, чтобы через него получить доступ к императрице для решения важных дел.

Со временем чувства Екатерины к Орлову стали остывать, она начала тяготиться его влиянием, поведением, слухами о его донжуанских похождениях на стороне. Когда она пыталась поставить его на место, он ей грубил. Между ними стали часто возникать размолвки. И Екатерина предприняла шаги к тому, чтобы избавиться от ставшего обузой фаворита. Она посылала его на борьбу с чумой в Москву и для заключения перемирия с турками в Валахию. Орлов отовсюду благополучно возвращался. Наконец он понял, что стал лишним для своей подруги, окруженной новыми, более полезными и нужными для нее вассалами. Орлов уступил и объявил, что решил жениться. В качестве отступного Екатерина подарила своему уже бывшему «гражданскому супругу» множество крепостных, роскошный дворец в Петербурге, назначила пенсию в 150 тысяч рублей в год, а его молодой жене послала шикарный бриллиантовый гарнитур.

До конца жизни Орлова Екатерина сохраняла по отношению к нему чувство благодарности за поддержку в трудные минуты жизни, а особенно за решительные действия, доставившие ей престол и императорскую корону. Но то, что для императрицы было минутой торжества, для ее нелюбимого мужа императора Петра III стало страшной трагедией.

За полгода царствования Петр Федорович смог вызвать нелюбовь к себе почти у всех гражданских сановников и высших военных чинов. Неспособность Петра Федоровича управлять государством подталкивала их к размышлениям о переменах в правительстве. К тому времени высшая власть в России уже накопила богатый опыт государственных переворотов. Большинство заговорщиков делали ставку на Екатерину. Но сначала ей предлагали регентство при малолетнем сыне Павле Петровиче. Такой вариант совсем не устраивал 32-летнюю императрицу. Она хотела править сама. В конце концов вокруг нее образовался кружок из особо доверенных людей, в число которых входили Григорий Орлов, его родные братья, несколько близких императрице молодых аристократов и ее личная подруга, дочь сенатора Воронцова Екатерина Дашкова. Их поддерживали около 40 офицеров и 10 тысяч рядовых гвардейских полков, которые не хотели идти вместе с Петром III воевать на стороне своих недавних врагов — пруссаков. Переворот наметили на дни отъезда Петра Федоровича в Ораниенбаум, где находился его любимый голштинский гарнизон.

28 июня 1762 года, в день своих именин, Петр III отбыл из Петергофа в Ораниенбаум. Как только он и его свита скрылись из виду, Екатерина в сопровождении Алексея Орлова, брата своего фаворита, отправилась в Петербург, чтобы там начать военные действия против собственного мужа. По дороге к ним присоединился Григорий Орлов. Позже Екатерина напишет Понятовскому:

«Тайна была в руках трех братьев Орловых; Остен помнит, как старший из них следовал за мной всюду и делал тысячу нелепостей; его страсть была всем известна, он действовал побуждаемый ею. Орловы люди решительные и служа в гвардии; очень любимы солдатами. Я им многим обязана, что подтвердит весь Петербург».

В столице, в казармах Измайловского полка, императрицу встретили восторженными криками. Уже под охраной гвардейцев Екатерина явилась в Казанский собор, где архиепископ Дмитрий провозгласил ее самодержицей Всероссийской, а ее сына Павла — наследником. В новом Зимнем дворце императрицу ждали члены Сената, которым она представила текст присяги и манифест о собственном восшествии на престол. После принятия присяги сенаторами и выстроившимися перед дворцом гвардейскими войсками Екатерина переоделась в офицерский мундир Преображенского полка, который позаимствовала у капитана Талызина, и отправилась верхом во главе гвардейских полков в Петергоф. Рядом с ней в таком же преображенском мундире, снятом по такому случаю с сержанта Пушкина, скакала фрейлина Дашкова — знаменитая молодая вольтерьянка, будущий президент Российской Академии наук.

До Петра дошли слухи о перевороте в столице, когда он в Ораниенбауме производил обычный смотр своих голштинцев. Он немедленно собрался и прибыл в Петергоф, но там, в павильоне Монплезир, обнаружил только парадное платье своей супруги, приготовленное для намеченных на вечер придворных именинных торжеств. Император отправил в Петербург Воронцова, Трубецкого и Шувалова, чтобы разузнать подробности происходящего. Но когда придворные уехали, Петр осознал, что назад они не вернутся, а ему самому нужно спасаться бегством, так как его свита не сможет противостоять идущим из столицы гвардейским полкам. Петр Федорович уехал сначала в Ораниенбаум, а оттуда — в Кронштадт, в крепости которого хотел переждать надвигающуюся беду. Но еще до приезда императора здесь уже арестовали его адъютанта, графа Девьера, а распоряжения отдавал адмирал Талызин, родственник славного капитана, в камзоле которого Екатерина вела гвардейцев на Петергоф и Ораниенбаум. Самого же Петра III в Кронштадт не пустили, мотивируя это тем, что в России нет никакого императора, а есть императрица Екатерина II. Петру Федоровичу пришлось возвращаться назад, надеясь на милость победителей.

Петр остановился в любимом Ораниенбауме и послал к Екатерине генерала М. Л. Измайлова с известием, что готов добровольно отречься от престола, лишь бы ему и близким к нему людям сохранили жизнь. Императрица согласилась принять его отречение на таких условиях. 29 июня отряд гвардейцев во главе с поручиком Алексеем Орловым занял Петергоф. Вскоре туда без всякого принуждения прибыл подписавший в Ораниенбауме свое отречение Петр III. Вместе с ним были его любовница Елизавета Воронцова и часть людей из свиты. Екатерина выделила ему охрану из нескольких солдат и шести офицеров под командованием все того же А. Г. Орлова и велела ехать в отдаленную загородную императорскую усадьбу Ропша, чтобы там ждать окончательного решения своей судьбы.

Что собиралась делать императрица со своим мужем, неизвестно. Большинство исследователей истории правления Екатерины II сходятся во мнении, что вряд ли предполагалось сразу же устранить его физически. Никакой поддержкой при дворе и армии он не пользовался, и опасность контрпереворота могла существовать только гипотетически. Перед глазами заговорщиков, в том числе самой императрицы, был пример Елизаветы Петровны, которая более двадцати лет держала в ссылке, а потом в Шлиссельбургской крепости свергнутого императора Ивана Антоновича, оставив его в живых. Но все же некоторые близкие к Екатерине люди чего-то опасались. Поэтому Екатерина Дашкова попросила императрицу не отправлять в Ропшу любовницу Петра Елизавету Воронцову, так как вся семья просила подругу государыни позаботиться о своей «заблудшей» сестре. Елизавета была оставлена в Петербурге под домашним арестом.

Но проблема, как поступить с бывшим императором, который по церковному и светскому закону все еще оставался мужем Екатерины II, решилась совершенно неожиданно. Петр Федорович скончался в Ропше 5 июля 1762 года. Историки до сих пор гадают, что же с ним произошло.

О смерти Петра III сохранилось два важных документа. Первый из них — письмо Алексея Орлова, брата фаворита императрицы, которое он написал из Ропши Екатерине II в состоянии отчаяния после разыгравшейся на его глазах трагедии. Вот его текст:

«Матушка милосердная государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка — его нет на свете. Но никто сего не дум, ал, и как нам задумать поднять руки на государя. Но, государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором(имеется ввиду князь Федор Вельегорский. — Л. С.); не успели мы разнять, а его уже не стало. Сами не помним, что делали; но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принес и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил; прогневили тебя и погубили души навек».

Ненавидевшая Алексея Орлова за грубость и необразованность Екатерина Дашкова, которой императрица тогда же показала это послание, позже предполагала в своих воспоминаниях, что в момент написания его автор был совершенно пьян и поэтому выражался, как лавочник. Она и некоторые другие придворные думали, что Петр III был убит самим Орловым или Вильегорским.

В невиновности брата своего любовника сомневалась и Екатерина, поэтому назначила медицинскую экспертизу тела мужа. Свою версию происшедшего она изложила в письме к Станиславу Понятовскому:

«Страх вызвал у него понос, который продолжался у него три дня и прошел на четвертый; он чрезмерно напился в этот день… Его схватил приступ геморроидальных колик вместе с приливами крови к мозгу; он был два дня в этом состоянии, за которым последовала страшная слабость, и, несмотря на усиленную помощь докторов, он испустил дух, потребовав перед тем лютеранского священника. Я опасалась, не отравили ли его офицеры.

Я велела его вскрыть, но вполне удостоверено, что не нашли ни малейшего следа отравы; он имел совершенно здоровый желудок, но умер он от воспаления в кишках и апоплексического удара. Его сердце было необычайно мало и совершенно сморщено».

Анатомическое исследование тела Петра Федоровича показало, что его никто не травил, чего так опасалась Екатерина. Она обращает особое внимание на то, что сердце бывшего императора оказалось слишком маленьким, что могло свидетельствовать о какой-то давней сердечной болезни. Кроме того, ее 34-летний супруг страдал геморроем. Все эти болезни могли обостриться от пережитого им стресса, усугубленного безудержным пьянством. Возможно, Алексей Орлов и не кривил душой, когда утверждал, что Петр умер случайно, от внезапного сердечного приступа и спазма сосудов, которые настигли его в момент пьяной драки с князем Вильегорским. Вероятно, такое объяснение устроило многих, и в первую очередь Екатерину. За гибель бывшего императора никто не был наказан. И только уже после смерти самой Екатерины II ее сын Павел вновь будет подозревать в убийстве отца мать и братьев Орловых.

Тихо, без особых почестей бывшего императора похоронили в Александро-Невской лавре. Только через 30 лет император Павел I перенес прах отца в официальный царский некрополь в Петропавловском соборе Петропавловской крепости.

Наиболее емкий, хоть и утрированный, образ бесславно погибшего государя, по иронии судьбы носившего имя своего великого предка, запечатлела одна из его главных недоброжелательниц княгиня Е. Р. Дашкова:

«Обычно император приходил в придворную церковь только к концу службы, он гримасничал, паясничал и передразнивал пожилых дам, которым сам приказал делать реверансы по французской моде, а не кланяться, как было принято у нас прежде. Несчастные престарелые дамы, приседая в реверансе, с трудом удерживались на ногах…

Являться утром на вахт-парад главным капралом, хорошо пообедать, выпить доброго бургундского, провести вечер со своими шутами и несколькими женщинами, исполнять приказания прусского короля — вот что составляло счастье Петра III. <…>

Он не был злым, но его ограниченность, недостаток воспитания, интересы, и природные склонности свидетельствуют о том., что из него вышел бы хороший прусский капрал, но никак не государь великой империи».

А обожаемый Петром Федоровичем прусский король Фридрих II, беседуя о событиях 1762 года с французским послом в России графом Сегюром, пренебрежительно высказался о своем умершем союзнике: «Отсутствие мужества в Петре III, несмотря на советы храброго Миниха, погубило его: он позволил свергнуть себя с престола, как ребенок, которого отправляют спать».

Мнение современников и потомков о Петре III — императоре и человеке, обобщил В. О. Ключевский:

«Ум его, голштински тесный, никак не мог расшириться в географическую меру нечаянно доставшейся ему беспредельной империи. Напротив, на русском престоле Петр стал еще более голштинцем, чем был дома. В нем с особенной силой заговорило качество, которым скупая для него природа наделила его с беспощадной щедростью: это была трусость, соединившаяся с легкомысленной беспечностью. Он боялся всего в России, называл ее проклятой страной и сам выражал убеждение, что в ней ему непременно придется погибнуть, но нисколько не старался освоиться и сблизиться с ней, ничего не узнал в ней и всего чуждался; она пугала его, как пугаются дети, оставшиеся одни в обширной пустой комнате. Руководимый своими вкусами и страхами, он окружил себя обществом, какого невидели даже при Петре I, столь неразборчивом в этом отношении, создал себе собственный мирок, в котором и старался укрыться от страшной ему России…».

Жизнь Петра Федоровича была короткой и не слишком счастливой. Рожденный для того, чтобы властвовать, он не был к этому способен в силу своего характера и неправильного воспитания. Он очень любил военную службу, особенно ее формальную сторону, и современники говорили, что из него мог бы получиться бравый прусский офицер, а вот русского царя из него не вышло. В истории семьи Романовых он остался бледной и печальной тенью, а его 186-дневное царствование словно было предназначено для того, чтобы еще больше подчеркнуть блеск и величие правления его супруги Екатерины II, отнявшей у него престол.

Императрица Екатерина II Великая (21.04(2.05).1729-6.11.1796)

Годы правления — 1762-1796

Императрица Екатерина II, в девичестве принцесса София Фредерика Августа Ангальт-Цербстская, была немкой. Она родилась 21 апреля 1729 года в городе Штеттине (ныне город Щецин в Польше) в семье принца Христиана Августа и принцессы Иоганны Елизаветы. В ее лице на русском престоле впервые утвердилась иностранка, не связанная с Романовыми узами их русской крови. Ее свергнутый супруг был на четверть русским, родным внуком Петра Великого, но, в сущности, считал себя немцем и тяготился необходимостью жить в России и управлять этой страной. Екатерина, напротив, любила Россию и все русское и считала себя призванной Богом и судьбой занять императорский престол этой огромной державы. Со временем она напишет в своих мемуарах:

«Русский народ есть особенный народ в целом свете, который отличается догадкою, умом, силою. Я знаю это по 20-летнему опыту. Бог дал русским особые свойства… верю, взойдет звезда Востока, откуда должен воссиять свет, ибо там (в России) больше, чем где-нибудь, хранится под пеплом духа, мощи и силы».

Еще в детстве в своем маленьком немецком княжестве и в Берлине, при дворе всесильного родственника — короля Фридриха Великого, она много слышала об огромных просторах и несметных богатствах далекой страны, чья непобедимая армия не раз била славные прусские войска. Она ехала в Россию, чтобы стать невесткой великой и прекрасной императрицы Елизаветы Петровны и женой наследника ее престола. Она заранее знала обо всех недостатках будущего жениха, но волновалась, ожидая встречи не с ним, а с его блистательной тетушкой.

Елизавета, как мы уже писали ранее, произвела на юную принцессу Фике ошеломляющее впечатление. Но постепенно их отношения, сначала вполне по-родственному дружеские, стали портиться. Изменилось и восприятие Екатериной личности самой Елизаветы. Молодая великая княгиня словно специально ищет недостатки своей «свекрови» и старается подчеркнуть их в беседах с доверенными людьми. Вот как она пишет об императрице английскому послу, сэру Уильямсу:

«Особа (имеется в виду Елизавета. — Л. С.), у которой вы вчера считали приступы кашля, только и говорит внутри своих покоев, что сама примет команду над войском. Одна из ее женщин на днях ей сказала: возможно ли это? Вы — дама. Она ответила: мой отец ходил же в поход, думаете ли вы, что я глупее его? Та ответила: но он был мужчиной, а вы нет. Она вздумала рассердиться и не переставала говорить, что хочет сама идти на войну. Прибавляют, что бедная дама не только не в состоянии совершить такое безрассудное предприятие, но не могла бы взойти на свои лестницы без одышки».

Мишенью для насмешек Екатерины были лень и капризы императрицы, ее любовь к приживалкам и придворным сплетницам, которые составили вокруг нее целый «теневой кабинет» во главе с супругой последнего фаворита Елизаветы — Маврой Егоровной Шуваловой.

Место разочаровавшей ее Елизаветы в воображении Екатерины занимает император Петр Великий, о котором она много слышала и читала. Император, без устали трудившийся ради величия своей державы, становится для нее образцом. Еще будучи великой княгиней, она вникала во все вопросы жизни своего малого двора и производила впечатление энергичной и заботливой государыни. В одном из писем более позднего времени, когда она уже была самодержавной императрицей, Екатерина сама так описывает свой обычный рабочий день:

«Здоровье мое меня нисколько не тревожит, я встаю самое позднее в 6 часов и сижу до 11 в моем кабинете, куда ко мне приходит не тот, кто у меня в милости, но кому по его званию есть до меня дело, и часто приходят лица, которых я еле знаю по имени. Кто у меня в милости, тех я приучила уходить, если дело до их не касается. После обеда нет ничего, а вчером я вижусь [с теми], кому охота придти, и отправляюсь спать самое позднее в половине одиннадцатого».

Уже во время недолгого и во многом бестолкового правления Петра Федоровича Екатерина на фоне своего капризного и своенравного мужа, во всем зависящего от своего кумира Фридриха Прусского, невольно выглядела единственным «настоящим мужчиной» в системе императорской власти. Недаром именно на нее, а не на ее малолетнего сына Павла, сделали ставку гвардейцы, совершившие переворот 1762 года. Став императрицей, Екатерина вошла в историю России как одна из наиболее ярких и последовательных государынь-реформаторов; с ее временем связаны наиболее значительные победы русского оружия и крупнейшие после Петра I территориальные приобретения. Именно Екатерина фактически смогла завершить дело Петра Великого и превратила Россию в крупнейшую европейскую державу. Ее эпоху историки и литераторы неоднократно называли золотым веком Российской империи.

Но эта же самая огромная и мощная империя стала для Екатерины золотой клеткой. Практически неограниченная императорская власть давала ей множество возможностей, но не могла дать только одного — надежды на семейное счастье. Решение Государственного совета, озвученное устами графа Панина, что императрица может делать все, что ей угодно, но не может стать госпожой Орловой, прозвучало как окончательный приговор судьбе Екатерины. Если она хочет сохранить трон, то должна до конца жизни, хотя и формально, но оставаться Романовой. Ее наследник тоже должен был принадлежать к этой династии. Чтобы не осложнять собственную жизнь, Екатерина, став полновластной императрицей, даже просила своего бывшего возлюбленного графа Понятовского не приезжать в Россию и не требовать возобновления отношений. Взамен она обещала сделать все возможное, чтобы именно он получил польскую корону.

Императрица не могла выйти замуж, поэтому желание тепла и участия толкало ее в объятия любовников-фаворитов. В художественной литературе за Екатериной закрепился образ развратной неразборчивой особы, которая готова была в поисках удовольствий удовлетворять свою страсть с лакеями, гвардейскими солдатами и конюхами. Конечно, это было далеко не так. «Донжуанский» список императрицы был значительно короче, чем у многих ее современников. В этом она не могла соперничать с французскими королями и королевами XVIII столетия. Составленный историком М. Н. Лонгиновым список любовников Екатерины за 43 года ее «взрослой» жизни состоит из 15 имен. Другой историк, Я. Л. Барсков, насчитал 12 человек, и еще в шести кандидатурах он сомневался. Возможно, императрица отличалась бы и большим постоянством, но любовники часто сами вынуждали ее отказываться от них, так как начинали претендовать не только на ее любовь, но и на государственную власть. Несколько «сердечных друзей» императрицы смогли дольше других оставаться возле нее, став настоящими фаворитами государыни.

Первого настоящего фаворита Григория Орлова сменил Александр Сергеевич Васильчиков. Этот приятный и скромный молодой офицер обратил на себя внимание Екатерины, когда Орлов в 1772 году находился по дипломатическим делам в румынских Фокшанах. Васильчиков был влюблен в Екатерину, но природная застенчивость и порядочность заставляли его стесняться положения фаворита. В этой роли он чувствовал себя неуверенно, хранил верность своей возлюбленной и от нее ждал того же. Вскоре императрица стала тяготиться обществом Васильчикова, который был ее ходячей совестью, и через два года любовных отношений, в 1774 году, отослала его в Москву. «В утешение» Александр Васильчиков получил от своей царственной любовницы красивый дом в старой столице, деревни с крепостными крестьянами, солидную сумму денег, ежегодную пенсию и право строить дальнейшую личную жизнь по своему усмотрению.

Место Васильчикова не осталось вакантным. Его тут же занял 35-летний роскошный красавец-генерал Григорий Александрович Потемкин (1739–1791). Впервые Екатерина увидела Потемкина в 1762 году во время дворцового переворота. Императрица, переодетая в преображенский капитанский мундир, выступала перед солдатами. Григорий Потемкин, тогда молодой вахмистр, заметил, что в спешке Екатерина не надела портупею и ее военный костюм не полон. Он лихо подскакал к ней и предложил свою портупею. Импозантная внешность и галантность 23-летнего офицера произвела на Екатерину сильное впечатление. Несмотря на чрезвычайные обстоятельства их знакомства, она не забыла о нем и упоминала его в письмах к своим возлюбленным Августу Понятовскому и Григорию Орлову. Вскоре молодой офицер получил чины полковника и камер-юнкера. Природный ум и обходительность Потемкина позволяли использовать его в качестве дипломата. Он прекрасно справился с дипломатической миссией в Швеции и мог надеяться на очередные награды. Но по возвращении из поездки он ввязался в пьяную драку с Григорием Орловым, и тот выбил своему возможному сопернику глаз. Увидев Потемкина в таком состоянии, императрица на время потеряла к нему всякий интерес.

Потемкин сумел разумно распорядиться тем карьерным стартом, которым он был обязан Екатерине. Он умел и хотел служить, добросовестно исполняя обязанности на гражданском и военном поприщах. Сменив множество должностей, он дослужился до чина генерал-майора и оказался в районе театра военных действий с Турцией под командованием генерал-фельдмаршала П. А. Румянцева-Задунайского. Известный полководец оценил военные и административные таланты Потемкина. Отправляя его в 1770 году с донесением к императрице, в своем сопроводительном письме он дал ему такую характеристику:

«Сей чиновник, имеющий большие способности, может сделать о земле, где театр войны стоял, обширные и дальновидные замечания, которые по свойствам своим заслуживают быть удостоенными Высочайшего внимания и уважения, а посему вверяю ему для донесений Вам многие обстоятельства, к пользе службы и славе империи относящиеся».

Так состоялась новая встреча Потемкина с Екатериной. Григорий Александрович возмужал, был в самом расцвете сил и мужского обаяния. Он привык к своему увечью и перестал его стесняться. А сорокалетняя Екатерина научилась ценить в мужчинах не только красоту, но и ум и доблесть. Потемкин произвел на нее самое благоприятное впечатление.

Вскоре у Потемкина появился еще один шанс отличиться. Он проявил себя храбрым и талантливым военачальником во время подавления бунта Емельяна Пугачева. За эту кампанию он был награжден орденом Андрея Первозванного, а вдобавок получил из рук императрицы медальон с ее портретом в бриллиантовом обрамлении. Такой подарок означал, что Екатерина включает его в круг своих близких друзей. Вскоре после этого Потемкин занял в сердце и спальне императрицы место отставленного Васильчикова.

Григорий Потемкин, как и его тезка, Григорий Орлов, был фаворитом Екатерины II долго, около двадцати лет. Некоторые современники считали, что ему удалось добиться от нее того, что так и не получил его предшественник. С Потемкиным Екатерина якобы тайно венчалась, как когда-то Елизавета с Разумовским, и тот перед Богом был ее законным, хотя и морганатическим, супругом. Указывали даже, что обряд венчания был совершен в церкви Вознесения на Большой Никитской в Москве. От Потемкина у Екатерины родилось еще двое детей: дочь, названная родителями Елизаветой Темкиной, и сын, получивший фамилию и титул графа Браницкого.

В отличие от Орлова, Потемкин был очень умен и хорошо образован, знал несколько иностранных языков. Григорий Александрович родился в Москве, учился в Московском университете. В молодости был очень ленив, поэтому один курс университета окончил с золотой медалью, а со второго был отчислен за неуспеваемость. В начале 1760-х годов Потемкин некоторое время провел в монастыре, где увлекся церковно-славянским языком, историей и богословием. Позже он не раз удивлял современников глубокими познаниями в этих областях и неподдельным интересом к прошлому и настоящему европейского христианства. Выйдя из монастыря, Потемкин поступил на службу в Конную гвардию, куда был записан с рождения и уже имел чин капрала. Перед Екатериной он предстал в редком качестве прекрасно образованного офицера, скрывавшего свои «интеллектуальные» устремления под маской нарочитой грубоватости, молодецкой удали и нахального шутовства.

Императрица не скрывала своего восхищения новым возлюбленным. В письме к одному из своих корреспондентов она восклицает: «Ах, какая славная голова у этого человека!.. и эта славная голова забавна как дьявол». В послании к самому Потемкину она в шутливо-простоватой манере, принятой в общении между ними, и с обычными для немки ошибками в русском языке признается ему в своих чувствах:

«Милинкой, какой ты вздор говорил вчерась, я и сегодня еще смеюсь твоим речам. Какия счастливыя часы я с тобою провожаю. Часа с четыри вместе проводим и скуки на уме нет, и всегда растаюсь через силы и нехотя. Голубчик мой, дарагой, я вас чрезвычайно люблю; и хорош, и умен, и весел, и забавен, и до всего света нужды нету, когда с тобою сижю. Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутренное чувство, но сердце мое обыкновенно прабальтает страсть. Знатно, что польно налито и оттого проливается».

Но идиллия в отношениях между ними была недолгой. В частых ссорах и размолвках, во время которых любовники общались только на людях, чаще всего был виноват Григорий Александрович.

В. Ф. Секретарев, который в то время был «мальчиком» в доме Потемкина, описывал позже их «семейные» отношения с Екатериной:

«У князя с государыней нередко бывали размолвки. Мне случалось видеть… как князь кричал в гневе на горько плакавшую императрицу, вскакивал с места и скорыми, порывистыми шагами направлялся к двери, с сердцем отворял ее и так ею хлопал, что даже стекла дребезжали, и тряслась мебель».

«Милые бранятся — только тешатся», но чем дальше, тем больше императрица сомневалась в справедливости этой народной мудрости.

Способности государственного мужа и военачальника быстро сделали Потемкина в глазах Екатерины незаменимым вельможей. Пока императрица была в него влюблена, он пользовался практически неограниченной властью и влиянием. Но в характере Григория Александровича были не только положительные качества. Вскоре стали очевидны его страсть к обогащению, для удовлетворения которой он не стеснялся использовать государственную казну и свое положение фаворита, и склонность к интригам, капризность и суетность. Чтобы удержаться в фаворе, он все время стращал Екатерину заговорами против нее, часть из которых просто изобретал, а в свои политические игры впутывал членов императорской семьи, включая молодого наследника престола — великого князя Павла Петровича.

Екатерине не могло понравиться такое поведение Потемкина, тем более что, уверовав в свою незаменимость, он, как когда-то Орлов, стал позволять себе по отношению к ней откровенные грубости. Чтобы приструнить своего фаворита, императрица завела нового любовника. Им стал бывший лакей Петр Васильевич Завадовский (1739–1812). Это был высокий, атлетически сложенный молодой человек, он принадлежал к тому типу мужчин, которые особенно нравились Екатерине. Несмотря на свое незнатное происхождение, Завадовский был умен, образован и приятен в обращении. Но, не обладая достаточно сильным характером и способностью к интригам, он не смог выдержать конкуренции с Потемкиным. По настоянию последнего Екатерина была вынуждена отказаться от своего нового кавалера. За «службу» при особе императрицы он получил графский титул, солидную денежную сумму, серебряный сервиз искусной работы и должность директора государственного банка. В будущем Завадовский сумел с толком распорядиться своей близостью к императорской семье. Он сохранил хорошие отношения не только с Екатериной, но и с ее внуком — императором Александром I. При нем П. В. Завадовский был министром народного просвещения (1802–1810). Он выступил одним из инициаторов открытия в России новых средних и высших учебных заведений, составил и ввел либеральные университетский и цензурный уставы. Этот фаворит проявил себя как настоящий последователь просветительских идей своей покровительницы и не посрамил ее памяти перед потомками.

После Завадовского Екатерина еще не раз воспользуется новой любовной связью, чтобы щелкнуть по носу зарвавшегося Потемкина. Тому пришлось принимать свои меры, чтобы сохранить хоть какой-то контроль над сердцем и делами императрицы. В 1782 году Потемкин был отправлен на военное и дипломатическое покорение Крыма, последний хан которого — Шагин-Гирей — был свергнут с престола и бежал в Керчь под защиту русских войск. Появилась реальная возможность присоединить Крымский полуостров к России, выведя его из-под протектората Турции. Отказаться от такого поручения Потемкин не мог, тем более что оно сулило ему очередные высокие чины и награды (за крымскую эпопею он получит высокое воинское звание генерал-фельдмаршала и исключительный титул светлейшего князя Таврического). Но и оставлять без присмотра свое место фаворита ему также не хотелось. В результате небольшой интриги Потемкину удалось навязать в любовники Екатерине своего протеже — молодого серба Сергея Зорича. Записной красавчик, смелый, пылкий, энергичный, он поначалу понравился императрице. Она сделала его своим флигель-адъютантом, в обязанности которого входило «утешать» государыню в отсутствии Потемкина. Но Зорич не смог удержаться в спальне императрицы, он повел себя крайне легкомысленно и неосмотрительно, посмел завести роман с другой женщиной. Екатерина быстро догадалась, что Зорич к ней равнодушен и выполняет при ней роль интимного соглядатая по наущению Потемкина. Он был разжалован из придворных и откомандирован в Крым, в адъютанты к своему покровителю.

На смену неудачнику Зоричу пришел майор Иван Николаевич Корсаков. С ним Екатерина была знакома еще со времен, когда она была великой княгиней. Тогда у нее сильно разболелись зубы, и молоденький гвардейский офицер посоветовал ей расковырять десну гвоздем, чтобы спустить кровь и гной. Она так и поступила, наступило облегчение. Вновь увидев Корсакова при дворе, Екатерина решила приблизить его. Но он не оправдал ожиданий императрицы. Быстро получив все полагающиеся фавориту чины и привилегии, он, будучи человеком развращенным и легкомысленным, пытался, как и Зорич, заводить шашни на стороне. Екатерина поспешила от него избавиться, послала с поручением за границу и навсегда вычеркнула его из своего сердца.

С Потемкиным императрица в это время была уже преимущественно в дружеских отношениях и поэтому посчитала возможным пожаловаться ему на свою женскую судьбу. Вскоре светлейший князь подарил ей миниатюрный портрет молодого красивого мужчины — А. Д. Ланского. Он стал очередным фаворитом Екатерины, и она вновь почувствовала себя счастливой. Видя, как императрица увлечена новым другом, Потемкин пожалел, что организовал это знакомство, его захлестнула волна черной ревности. Светлейший князь заказал специальный медленно действующий яд, который в его доме подали Ланскому вместе с угощением. Новый фаворит заболел и скончался, Потемкин мог некоторое время вновь чувствовать себя спокойно.

Екатерина за короткое время этого романа успела привязаться к Ланскому, который был на 30 лет моложе ее. Возможно, она испытывала к нему не столько любовное влечение, сколько материнские чувства. Она искренне горевала о его кончине, плакала и переживала, что раздражало ревнивого Потемкина.

Григорий Александрович подобрал Екатерине новых фаворитов: не таких привлекательных и более покладистых. Ненадолго сердечным другом царицы стал П. Ермолов, но он умудрился поссориться с Потемкиным и по его настоянию был отставлен от особы Ее Величества. Его место занял полковник А. Д. Дмитриев-Мамонов. Но этот молодой человек, будучи любовником императрицы, влюбился в ее фрейлину, очаровательную княжну Елизавету Щербатову. Его чувство было так сильно, что он не стал скрывать его от своей покровительницы и во всем ей признался: сказал, что хочет жениться на Щербатовой. Екатерина проявила завидную снисходительность. Она отпустила фаворита и благословила его на брак. Невесте она подарила приданое, а своему бывшему возлюбленному — обручальное кольцо стоимостью 20 тысяч рублей. Правда, согласно устной легенде, Екатерина, одевая юную Щербатову к венцу, не смогла сдержать своей досады и больно уколола ее булавкой. Но по сравнению с тем, как поступала со своими соперницами императрица Елизавета, это была простительная шалость стареющей покорительницы сердец.

Екатерина и Потемкин, видимо, сохраняли чувства друг к другу, но стремление обоих властвовать и подавлять партнера мешало их личному счастью. Новому сближению не помогли даже старания Потемкина организовать на высшем уровне путешествие императрицы в Крым в 1787 году. Екатерина выехала для осмотра новых земель империи в сопровождении двора и иностранных посольств. На юге России она должна была встретиться с австрийским императором Иосифом II и польским королем Станиславом Августом Понятовским. Крым мыслился русским императорским престолом как начало отвоевания у Турции территорий бывшей Византийской империи и ее столицы Константинополя (турецкого Стамбула). Поэтому оформление всей крымской поездки и связанных с ней торжеств было проникнуто пафосом византинизма. Вновь строящиеся в Новороссии города назывались греческими именами. По пути следования императрицы сооружались триумфальные арки; городки, станицы и села украшались временными декоративными строениями. Именно с ними связан миф о так называемых потемкинских деревнях, якобы «идеальных» поселений, построенных светлейшим князем из фанеры. На самом деле Потемкин ничего не строил заново в чистом поле, он просто несколько перестарался с украшательством уже существующих населенных пунктов. Желание произвести впечатление на важных иностранных гостей привело, как это часто, к сожалению, бывает в России, к эффекту, отличному от ожидаемого. Все это не столько восхитило, сколько позабавило иностранцев. Французский посол граф Л. Ф. Сегюр передает в своих записках разговор, состоявшийся во время путешествия между ним и императором Иосифом II (император пребывал в России инкогнито под именем графа Фолькенштейна). Император говорил графу Сегюру: «Какое странное путешествие! Кто бы мог подумать, что я вместе с Екатериною II, французским и английским посланниками буду бродить по татарским степям! Это совершенно новая страница истории!». На что Сегюр ответил: «Мне скорее кажется, что эта страница из “Тысячи и одной ночи”, что меня зовут Джафаром и что я прогуливаюсь с Халифом Гаруном аль-Рашидом, по обыкновению своему переодетым».

Во время путешествия императрица с гостями побывали на спуске кораблей на новой верфи в Херсоне. Присутствовавший при этом немецкий врач Э. В. Дримпельман оставил подробное описание торжества:

«От императорского дворца до верфи, находившейся почти в полуверсте, путь был уравнен и покрыт зеленым сукном на две сажени в ширину. С обеих сторон стояли офицеры, которые охраняли путь, и разнообразные мундиры которых привлекали взоры зрителей. На месте спуска были выстроены высокие подмостки с галереею, где помещались музыканты.

В конце устроенного для императрицы помоста стояло кресло под балдахином из голубого бархата, богато украшенным кистями и бахромою. В час пополудни государыня вышла из дворца в сопровождении графа Фолькенштейна (Иосифа II) и многих высоких особ своего и венского дворов. Граф шел с правой руки, а с левой — Потемкин. Государыня явилась запросто, в сером суконном капоте, с черною атласною шапочкой на голове. Граф также одет был в простом фраке. Князь Потемкин, напротив, блистал в богато вышитом мундире со всеми своими орденами. При приближении государыни с помоста дан сигнал к спуску кораблей пушечным выстрелом. С галереи раздалась музыка, а с валов цитадели — гром пушек… Выразив полное свое удовольствие всем участвовавшим в постройке и спуске кораблей, Ее Величество изволила щедро наградить старших и младших строителей и многих других лиц золотыми часами и табакерками и отправилась обратно во дворец».

В этом отрывке обращает на себя внимание тот факт, что Потемкин шел рядом с императрицей, как ее супруг. По другую руку от Екатерины был император Иосиф, и светлейший князь Таврический мог ощущать себя равным венценосным особам. Более того, его нисколько не смущало, что Екатерина и Иосиф были одеты скромно, а он выставлял напоказ все свои регалии. Хотя, может быть, он полагал, что именно фельдмаршальский мундир и ордена дают ему право на то положение, которое он занимал в компании двух государей.

В этот период в распоряжении Потемкина оказались огромные денежные средства. Екатерина II не жалела казны на обустройство Крыма и Малороссии, стремясь быстрее превратить татарские степи в обжитой кусок своей европейской империи. Пока в Крыму и на юге России возводились новые и перестраивались старые города, Григорий Потемкин строил себе Таврический дворец в Петербурге (1783–1789, архитектор И. Е. Старов). Пожить там в свое удовольствие светлейшему князю не удалось: весь роскошный ансамбль дворца, состоящий из трех корпусов, соединенных двойной ионической колоннадой, и с громадным купольным залом в центральном из них, ни в чем не уступавший императорским постройкам столицы, был проигран им в карты. Только после смерти Потемкина Екатерина выкупила Таврический дворец, и он стал принадлежать императорской казне.

Но весь внешний блеск и все старания Потемкина не вернули ему прежнего влияния на императрицу. Прием государыни в Крыму оказался его лебединой песней. Екатерина продолжала уважать Потемкина и ценить его мнение и услуги государству, но вскоре с позиции главного фаворита его оттеснил другой, еще более удачливый искатель счастья и чинов — командир дворцового караула Платон Александрович Зубов (1767–1822).

На стороне Зубова были молодость и внешняя привлекательность. А чем старше становилась императрица, тем моложе и красивее были мужчины, которых она выбирала себе в любовники. Романами с юношами, которые ей годились чуть ли не во внуки, Екатерина защищалась от стремительно надвигавшейся на нее старости. Платон Зубов был моложе ее на 38 лет, энергичен, напорист. Он совершенно подчинил себе больную и очарованную им императрицу. За спиной Зубова стояло его богатое и знатное семейство, члены которого также искали для себя выгод при дворе.

Зубовы стали в последние годы царствования Екатерины II настоящими временщиками, перед ними были вынуждены заискивать и трепетать не только все придворные вельможи, но и морганатический супруг государыни Потемкин, и наследник престола великий князь Павел Петрович с сыновьями Александром и Константином. Восхождению Зубова, который до этого служил в гвардии и пользовался покровительством дальнего родственника царской семьи генерал-аншефа Н. И. Салтыкова, в фаворе способствовал, как это уже давно повелось при дворе, сам же Потемкин. Он представил Платона Екатерине, которая поначалу в письмах к светлейшему князю Таврическому называла своего нового любовника не иначе как «твой корнет». Но к 1790 году Зубов приобрел такую силу, что уже не нуждался в Потемкине и даже попробовал при поддержке своего брата Валериана, также оказывавшего царице интимные услуги, объединить против него придворных. Екатерине пришлось даже выступать в защиту своего старого друга. Он был нужен ей как опытный дипломат.

Русская армия и флот одержали несколько убедительных побед над турками. Те запросили пощады и подписали перемирие. Для заключения мирного договора в русский штаб при театре военных действий должен был ехать Потемкин, который в это время был главнокомандующим русской армией. Он прибыл в Яссы в августе 1791, но неожиданно тяжело заболел. Врачи решили перевезти его в Россию. Но, отъехав от Ясс около 40 верст, Потемкин скончался. Это произошло 5 октября, во второй половине дня. Статс-секретарь Екатерины II А. В. Храповицкий писал, что императрица постоянно и много плакала, повторяя, что ей теперь не на кого опереться, что таких людей, как Потемкин, в ее окружении больше нет. В ответ на упрек Храповицкого, что такое поведение недостойно государыни, она сказала: «Так, да я стара. Он был настоящий дворянин, умный человек, меня не продавал, его не можно было купить».

Екатерина была совершенно права. Новый фаворит Зубов не мог идти ни в какое сравнение с Потемкиным. Последние годы жизни императрицы он использовал для реализации своих личных корыстных интересов. За шесть лет он достиг почти того же, на что Потемкин потратил два десятилетия. Сначала он стал графом, потом светлейшим князем Священной Римской империи (этот титул ему по просьбе Екатерины пожаловал австрийский император), был награжден орденами Андрея Первозванного, Александра Невского, Черного и Красного Орла, получил чин генерал-фельдцейхмейстера. После смерти Потемкина Зубов унаследовал его пост — генерал-губернатора Новороссии. Не будучи выдающимся военачальником, он просил у стареющей императрицы жезл фельдмаршала и звание генералиссимуса, но не успел их получить из-за кончины Екатерины.

Эпоха Екатерины II была временем расцвета фаворитизма при русском императорском престоле. Наличие фаворитов — образ жизни, который диктовался европейской политической и придворной модой того времени. И в этом отношении русская императрица не была исключением. Наличие официальных фаворитов диктовалось часто не ее личными потребностями, а соображениями этикета. В отсутствие законного супруга во время придворных балов и торжеств рядом с государыней должен был находиться какой-нибудь красивый и импозантный мужчина, который выполнял бы обязанности ее постоянного кавалера и на руку которого в прямом и переносном смысле можно было бы опереться. Кроме перечисленных нами десяти официальных фаворитов, в близких отношениях с Екатериной, по данным разных источников, состояли и другие мужчины, относившиеся к кругу ее придворных: брат Платона Зубова — Валериан, Хвостов, Страхов, Свейковский, Левашов, Стоянов, Милорадович, Ранцов, Архаров, Новосильцев, Панин. Было у нее и множество мимолетных увлечений.

В отличие от предыдущих царствований, никто из бывших фаворитов при просвещенном абсолютизме Екатерины II не пострадал. Императрица умела быть благородной с теми, кто не ценил ее любви, и благодарной за преданность, верность и честность тем, кто шел к ней с открытыми чувствами. Многие фавориты получили за связь с царицей славу и богатство, а с Григорием Орловым и Григорием Потемкиным, которым она была многим обязана и как женщина, и как государыня, она сохраняла хорошие отношения и духовную близость до конца жизни.

Кроме фаворитов в окружении императрицы Екатерины I большую роль играли люди, которых можно назвать друзьями или соратниками государыни. Они не были так близки к ней, как ее гражданские мужья или любовники, но их присутствие в жизни Екатерины было заметно не только в политике, но и в самой императорской семье. Мы уже упоминали о самых значительных из них — Н. И. Панине и Е. Р. Дашковой. Остановимся теперь более подробно на личности каждого.

Никита Иванович Панин (1718–1783) родился в период правления Петра I, когда Россия вовсю осваивала новый, европейский образ жизни, и дети, появившиеся на свет в эти годы, уже были питомцами эпохи Просвещения. Отец Никиты Панина — Иван Васильевич, был одним из «птенцов гнезда Петрова», слыл человеком, преданным царю беспредельно. За жизнь, отданную армии, он заслужил чин генерал-поручика и четыреста душ крепостных. Скромность происхождения и отсутствие значительного богатства Ивана Панина компенсировала его женитьба на племяннице князя Меншикова Аграфене Васильевне Еверлаковой. Благодаря такому родству все четверо детей от этого брака получили довольно приличное по тому времени образование, и им открылись двери высшего столичного общества.

Меншиков представил своего внучатого племянника Никиту царевне Елизавете Петровне, будущей императрице, еще ребенком и тем самым обеспечил ему придворную карьеру. Юный Панин начал службу с нижних чинов, как и полагалось в то время, но в привилегированном Конногвардейском полку. Он был участником дворцового переворота 1741 года в пользу Елизаветы и получил придворный чин камер-юнкера. В молодости Никита Панин отличался приятной наружностью и обратил на себя внимание императрицы Елизаветы Петровны, любивший молоденьких и хорошеньких придворных. Однако это вызвало неудовольствие всесильного фаворита Ивана Шувалова, и Панин был назначен на должность посланника в Данию. Елизавета не стала спорить из-за этого с Шуваловым, но в утешение наградила своего несостоявшегося кавалера высоким камергерским чином. Эта вынужденная ссылка за границу, сначала в Данию, потом в Швецию, сформировала у Панина стойкую неприязнь к фаворитам и фаворитизму, но пошла ему на пользу, обогатив ценным политическим опытом.

Никита Панин пробыл на чужбине долгих 18 лет, пока в ноябре 1759 года не получил от императрицы Елизаветы распоряжение вернуться в Россию и стать воспитателем и обер-гофмейстером великого князя Павла Петровича. Любопытно, что на эту должность метил сам Иван Иванович Шувалов, но Елизавета с подачи канцлера М. И. Воронцова отдала предпочтение своему давнему любимцу.

Панин был рад новой должности. Воспитатель и обер-гофмейстер наследника престола был подотчетен только самой императрице и вхож в ее покои практически в любое время суток. Над ним были не властны ни фавориты, ни государственные сановники.

Первая встреча Панина с будущим воспитанником была не особенно радостной. Маленького Павла настраивали против него его нянюшки и мамки. Они говорили великому князю, что Панин — сердитый дядька и запретит мальчику все игрушки и развлечения, а вместо этого посадит его за скучные занятия науками. Поэтому, когда Павлу представили его нового воспитателя и обер-гофмейстера, он громко зарыдал. Но вскоре Панину удалось подружиться со своим маленьким воспитанником и заинтересовать его учением. Павел был веселым и сообразительным ребенком, только чересчур нервным и впечатлительным, но Никита Иванович рассчитывал со временем справиться с этими проблемами.

Должность воспитателя великого князя — внучатого племянника императрицы — сделала Панина одним из самых значительных лиц при дворе Елизаветы. Еще за границей он научился держаться с особым достоинством: двигался и говорил всегда неторопливо, его манеры отличались изысканной сдержанностью. Современники называли Никиту Ивановича «самым сановитым вельможей империи». При этом он умел располагать к себе людей, его образованность, знания, опыт жизни при европейских дворах привлекали многих. У него было много друзей и хороших знакомых и совсем мало врагов.

Панин довольно быстро сошелся и с матерью своего воспитанника — великой княгиней Екатериной Алексеевной. Они были знакомы уже давно, когда молоденькая принцесса Фике еще только приехала в Россию и старалась завоевать симпатии придворных своей «свекрови» — Елизаветы. Будучи в Стокгольме, Панин иногда писал ей письма с рассказами о европейских событиях, пересылая их через общего знакомого — В. Е. Адодурова, учившего Екатерину русскому языку. Когда Никита Иванович вернулся на родину, великая княгиня постаралась стать ему доброй подругой. Она нуждалась в Панине, так как по мере охлаждения ее отношений с императрицей и собственным мужем Петром Федоровичем воспитатель наследника становился едва ли не единственной ниточкой, связывающей ее с сыном Павлом, а через него — и с императорской семьей.

Панина и Екатерину сближало и их общее увлечение личностью и деяниями Петра Великого. Панин считал себя его духовным наследником, продолжателем дела императора на пути европеизации страны. Для Екатерины Петр был скорее романтическим образом, идеалом рационального и энергичного государя. Став императрицей, она будет всячески подчеркивать якобы существующую между ним и ней политическую преемственность: цитировать указы Петра I, носить при себе табакерку с его портретом, поставит ему памятник — знаменитый «Медный всадник», изваянный французским скульптором Фальконе.

Трудно судить, насколько глубокое впечатление производили на Екатерину проевропейские либеральные политические идеи Панина, но серьезный интерес к политике у нее появился именно после его возвращения из Стокгольма. Для Панина же великая княгиня была в первую очередь интересным, думающим собеседником, начитанным в области новейшей французской философии. Он поначалу не представлял ее в роли будущей императрицы. Для Панина, нанятого Елизаветой в воспитатели ее внучатого племянника, именно Павел был законным наследником престола. Он не любил чудаковатого и недостаточно тонко образованного великого князя Петра Федоровича, но и честолюбивых планов Екатерины Алексеевны тоже не одобрял.

До самой смерти Елизаветы Панин, как многие его современники и друзья, жил надеждой на то, что императрица завещает престол Павлу Петровичу в обход его отца — своего племянника. Но когда братья Шуваловы почти прямо обратились к нему с предложением участвовать в интриге по отстранению Петра Федоровича от власти, Никита Иванович дипломатично отказался. Многие историки считают, что причиной его отказа было недоверие, которое он с ранней молодости питал к Шуваловым. Однако когда после кончины Елизаветы Петровны стало ясно, что законным наследником объявлен Петр III, следующего заговора Панин уже пропустить не мог.

Панин был человеком светским, сугубо гражданским и в военизированном государстве Петра III ему не было места. Он плохо вписывался в новую иерархию чинов и должностей. Поначалу новый император благоволил к воспитателю своего сына. Он наградил Панина орденом Андрея Первозванного, а немного погодя захотел пожаловать ему чин генерала от инфантерии. Никита Иванович посмел не принять этот подарок. Прибывшему с указом генерал-прокурору Сената А. П. Мельгунову он сказал: «Если мне не удастся уклониться от этой чести, которой я не достоин, то я немедленно удаляюсь в Швецию». Когда императору передали эти слова, он с удивлением произнес: «Я всегда думал, что Панин умный человек, но с этих пор я так думать не буду». Но Петр III не был злопамятным и заменил армейский генеральский чин, которого Панин не желал, на гражданский чин действительного тайного советника, какой воспитатель наследника с благодарностью принял.

Но чины и награды не особенно волновали Панина, так же как и его собственная судьба. Куда важнее для него были интересы наследника престола — Павла Петровича. Мальчику исполнилось только восемь лет, а над его головой уже сгустились темные политические тучи. При дворе упорно распространялись слухи о разводе Петра III с Екатериной и его женитьбе на Елизавете Воронцовой. Что тогда будет с Павлом? Если у Воронцовой родятся дети мужского пола, отец захочет передать престол им, а не старшему сыну, законнорожденность которого была сомнительной. Панин успел привязаться к своему воспитаннику, к тому же он дал клятву императрице Елизавете беречь его как зеницу ока и сделать из него будущего императора.

Ради Павла Панин был готов пойти на альянс с братьями Орловыми, которых не любил как людей грубых и мало образованных. Никита Иванович симпатизировал императрице Екатерине, но ее возведение на престол считал противоречащим европейским и российским законам, поэтому предлагал ей роль соправительницы до достижения ее сыном совершеннолетнего возраста. Позже Орловым удалось уговорить Панина согласиться на самодержавие Екатерины, а соправителем сделать Павла, когда ему исполнится 18 лет. На этих условиях Панин фактически возглавил группу заговорщиков, куда кроме Орловых и Екатерины вошли граф Кирилл Разумовский, генерал М. Н. Волконский и княгиня Е. Р. Дашкова.

Уже во время переворота, до самого конца Панин надеялся, что ему все же удастся сделать императором Павла. Когда утром 29 июня 1762 года в апартаменты наследника явился один из братьев Орловых, Панин разбудил великого князя и отправился вместе с ним в Казанский собор. Когда карета остановилась на краю соборной площади, толпы народа уже кричали «Ура!» государыне императрице Екатерине. На ступенях собора стоял Григорий Орлов. Заметив Панина с Павлом, он нарочно громко выкрикнул: «Ура матушке-императрице Екатерине Второй!» А потом тихо добавил, специально для воспитателя наследника: «Кто помянет о регентстве — заколю своими руками».

Несходство во мнении, кому должен принадлежать престол, не испортило отношений Панина и Екатерины. Более того, он оказался правой рукой императрицы во всех политических делах. Австрийский посол в Петербурге граф Мерси д’Аржанто сообщал своему правительству:

«Что касается до настоящего времени, то, во-первых, более чем вероятно, что характер новой Государыни, составленный из бурных страстей и странных идей, сделает ее царствование, как в хорошем, так и в худом, весьма оживленным и деятельным. Во-вторых, так как Панин был главным орудием к возведению на престол новой Государыни и через то достиг непременного права руководить ею в делах правления, то он, конечно, сумеет искусно согласовать сохранение собственного кредита со страстями Императрицы. Этот министр чрезвычайно своенравен и искусен в предприятиях, выгодных для его конечной цели».

Панину удалось не допустить брака Екатерины с Григорием Орловым, который был спланирован его братьями. В основном его заслугой являются проекты екатерининских реформ и успехи внешней политики России этого времени.

Руками Панина Екатерина посадила на польский королевский престол своего бывшего любовника графа Станислава Понятовского. Об этом, в частности, свидетельствует ее письмо верному другу и вельможе:

«Никита Иванович! Поздравляю Вас с королем, которого мы делали. Сей случай наивяще умножает к Вам мою доверенность, понеже я вижу, сколь безошибочны были все Вами взятые меры; о чем я не хотела обойтить показать Вам мое удовольствие».

Но дружба с императорами и императрицами не бывает вечной. Братьям Орловым не удалось оттеснить Панина от престола, но это получилось у нового секретаря императрицы Александра Андреевича Безбородко (1747–1799).

Безбородко оказался среди приближенных Екатерины по протекции фельдмаршала Румянцева. Сам он был из провинции и приехал в столицу уже в тридцатилетием возрасте. Он был недостаточно образован, но отличался умом, хваткой и упорством. За два года жизни в Петербурге он самостоятельно освоил французский язык, на котором говорило все светское общество. Немного позже он также самостоятельно выучил немецкий и итальянский. Среди придворных красавцев и щеголей Безбородко выделялся грубой и неаристократичной внешностью: большеголовый, с широким, заплывшим жиром лицом, которое еще больше уродовали толстые отвислые губы. Но Екатерина ценила в нем талант умелого докладчика по многим вопросам. А самым главным достоинством Безбородко было умение никогда и ни в чем не перечить императрице, которая с возрастом стала недолюбливать излишнюю откровенность и строптивость некоторых политиков из своего окружения.

В последние полтора десятилетия царствования Екатерины ее политика стала приобретать все более авантюрный характер. Ее фаворит Потемкин предложил так называемый «Греческий проект», включавший завоевание Константинополя. Панин пытался противиться его принятию, но Потемкина поддержал всесильный Безбородко. Никите Ивановичу пришлось уступить. Он почувствовал, что его время прошло, отказался от участия в делах, а потом заболел. Окончательно избавиться от Панина Екатерине помог отъезд ее сына Павла с женой в заграничное путешествие в 1781 году.

Последний раз императрица вспомнила Панина в сентябре 1782 года и наградила его новым, только что учрежденным в честь 25-летия ее царствования орденом Святого Владимира. В ноябре того же года опального вельможу посетил возвратившийся из-за границы великий князь Павел. Наследник престола был весел, рассмешил до слез своего воспитателя забавными шутками. Но потом Павел долго не появлялся в доме Панина, как позже выяснилось — боялся еще более испортить своими визитами отношение к нему императрицы. Панин тяжело и безнадежно болел, но находил в себе силы писать политические наставления для своего бывшего воспитанника, который, как он надеялся, скоро должен был оказаться на троне.

29 марта 1783 года старый сановник ненадолго почувствовал себя лучше, встал с постели и сел у окна — посмотреть на Неву. В этот день к нему вновь неожиданно явился Павел с женой. На другой день Панин проснулся в хорошем настроении и весь день был весел. Он сидел допоздна за своими записками, под утро с ним случился апоплексический удар. Проститься с Паниным Павел не успел: когда он примчался к нему в дом, старик уже не приходил в сознание.

Утром 31 марта Никита Иванович скончался на руках у своего царственного воспитанника. Его похоронили в Благовещенской церкви Александро-Невской лавры. Похороны Панина были удивительно многолюдными, у него все еще оставалось много друзей. Но в этот печальный час рядом с ним не было одного человека — императрицы Екатерины.

Похожая судьба ожидала и подругу будущей императрицы Екатерины — Екатерину Романовну Воронцову-Дашкову (1744–1810). Она была дочерью елизаветинского вельможи Р. И. Воронцова и родной сестрой фаворитки Петра III Елизаветы Воронцовой, ради которой тот намеревался развестись с законной супругой. В юности Дашкова испытала сильное влияние своих братьев — Александра и Степана Воронцовых, отличавшихся большим умом и блестяще образованных. Александр многие годы дружил с Александром Николаевичем Радищевым и поплатился за эту дружбу, когда Радищев был сослан за книгу «Путешествие из Петербурга в Москву».

Екатерина Воронцова рано вышла замуж за князя Дашкова. Их семейные отношения оказались непростыми, а развитый ум и образованность Екатерины Романовны не позволяли ей ограничивать свои интересы кругом домашних обязанностей. Она много читала, занималась переводами. В 1763 году в журнале «Невинное упражнение» был опубликован ее перевод сочинения Вольтера «Опыт об эпической поэзии». С этого времени она постоянно помещала в различных изданиях свои статьи, пьесы и другие произведения.

Происхождение и семейные связи Дашковой широко открыли перед ней двери императорского дворца. Часто бывая при дворе, Екатерина Романовна познакомилась и близко сошлась с великой княгиней Екатериной Алексеевной. Их объединил общий интерес к французской философии и литературе. Тогда будущая императрица нуждалась в такой подруге, с которой можно было не только болтать о балах и нарядах, но и рассуждать на политические темы. Честолюбивая, романтически настроенная молодая княгиня Дашкова принимала близко к сердцу то положение, в котором оказалась великая княгиня, и приняла активное участие в подготовке и осуществлении дворцового переворота 1762 года.

Но этот переворот не только принес ей славу, но и оттолкнул от нее Екатерину II. Императрица была не готова к тому, чтобы считать себя обязанной молоденькой подружке, сыгравшей большую роль в возведении ее на престол. К тому же Дашкова терпеть не могла братьев Орловых, казавшихся ей неотесанными мужланами, и осуждала убийство Петра III, которого также не любила, но не желала ему насильственной смерти. И вот уже вскоре Екатерина II пишет о ней графу Понятовскому:

«Княгиня Дашкова, меньшая сестра Елисаветы Воронцовой, хотя и хочет приписать себе всю честь этой революции, но она не пользовалась большим доверием за ея родство; в добавок ея девятнадцать лет ни вселили никому большаго уважения. Она утверждала что все шло ко мне через ея руки. Однако я уже шесть месяцев переписывалась со всеми начальниками, прежде чем она узнала первое имя однаго из них. Правда она очень умна; но ум ея испорчен ея чрезмерным тщеславием и характер ея взбалмошен; она ненавидима начальниками и дружна только с ветренными головами которыя сообщали ей то что знала, т. е. маловажным подробности. Иван Шувалов (бывший фаворит императрицы Елизаветы. — Л. С.), самый низкий и подлый человек в мире, писал, говорят, Вольтеру, что девятнадцатилетняя женщина изменила правительство этой империи: пожалуйста, выведите великого писателя из заблуждения. Надо было скрывать от княгини Дашковой какими путями сносятся другие со мною, и она, целые пять месяцев не знала ничего; последния четыре недели, хотя ей и говорили но как можно меньше».

Дашкову такое отношение Екатерины к ней и к ее участию в перевороте оскорбило. Вокруг императрицы сразу же образовался плотный круг угодников и лизоблюдов, в котором бывшей подруге, умной, блистательной, но острой на язык, не было места. Их отношения становились все более холодными. В 1769 году Екатерина Дашкова уехала в Европу, где провела более 10 лет. Во Франции, Италии и Англии она изучала науки и искусство, много общалась со знаменитыми философами Вольтером и Дидро, выдающимся экономистом Адамом Смитом. Приобретенные за границей знания сделали саму Дашкову личностью яркой и выделяющейся на фоне других деятелей российского Просвещения того времени.

В 1782 году Екатерина Романовна вернулась в Россию. И, хотя их отношения с императрицей не стали прежними, через год Екатерина II пожаловала ей высокую должность президента (директора) Петербургской Академии наук. На этом посту Дашкова всячески содействовала распространению знания и заботилась, чтобы науки не были монополией Академии и столичных ученых, а «присвоены будучи всему отечеству, и, вкоренившись, процветали бы». При ее предшественнике Домашневе Академия, основанная еще Петром I, пришла в полный упадок, поэтому Екатерине Романовне пришлось много потрудиться, чтобы вновь наладить издание научных трудов и географических карт, возобновить популярные среди образованных петербуржцев публичные лекции ведущих профессоров по разным отраслям знаний.

В том же году Дашкова стала и президентом Российской академии, занимавшейся, в отличие от Петербургской, гуманитарными науками и литературой. Ее членами состояли Державин, Фонвизин, Княжнин, Капнист — выдающиеся русские писатели и публицисты того времени. Для публикации их трудов академия издавала редактируемые Дашковой журналы «Собеседник любителей российского слова», «Новые ежемесячные сочинения». Ученые академии при покровительстве ее президента предприняли выпуск знаменитого шеститомного «Российского этимологического словаря».

В течение десятилетия Дашкова оставалась первой (и до сих пор — единственной) женщиной в России — президентом двух академий. Ее заслуги перед отечественной наукой трудно переоценить. Не случайно в конференц-зале Президиума Российской Академии наук висит ее портрет, написанный неизвестным художником. Но никакие труды и таланты и в екатерининское время не гарантировали человеку свободу от произвола власти. С началом французской революции над головой Дашковой стали сгущаться тучи. Хотя Екатерина Романовна никогда не принадлежала к числу вольнодумцев, ее увлечение французской философией и английской экономической мыслью вызывали подозрение. За дружбу с Радищевым был отправлен в отставку ее брат Александр Воронцов. Императрица искала повод вновь удалить Дашкову от дворца и государственных дел.

В 1793 году Екатерина Романовна опубликовала в основанном ею альманахе «Русский феатр» («Русский театр». — Л. С.) пьесу поэта и драматурга Якова Борисовича Княжнина «Вадим Новгородский», в которой в скрытой форме прославлялись республиканские идеи. Екатерина II, ознакомившись с пьесой, разгневалась, приказала сжечь весь тираж, а Дашкову отправить в «отпуск» на два года. Екатерина Романовна уехала жить в Москву. Из этого вынужденного «отпуска» ей уже не удалось вернуться в академию. Пришедший к власти после смерти Екатерины II Павел I ненавидел Дашкову, считая ее причастной к смерти своего отца, и, отстранив ее от всех должностей, запретил жить и в Москве, и в Петербурге.

Опала с Дашковой была снята Александром I в 1801 году. Российская Академия обратилась к ней с просьбой вернуться на пост председателя «как виновницу ее существования, показавшую примерное усердие к российскому слову и ревностное попечение о благосостоянии Академии». Но Екатерине Романовне было уже 58 лет, она устала все время ждать очередных перемен в своей судьбе и поэтому отказалась от столь лестного предложения. До конца жизни она занималась литературной деятельностью и активно сотрудничала с журналом «Друг просвещения».

Незадолго до смерти, в 1805 году, Екатерина Романовна написала «Записки княгини Дашковой». Они были составлены по-французски и переведены на русский язык полвека спустя А. И. Герценом, который первым из потомков высоко оценил это сочинение и его автора. «Какая женщина! Какое сильное и богатое существование!» — писал он по этому поводу.

В записках Дашковой есть такое примечательное высказывание: «Из моего рассказа будет видно, как опасно плыть на одном корабле с великими мира сего и как придворная атмосфера душит развитие самых энергических натур». Эти слова могут быть отнесены не только к самой Екатерине Романовне, но и к Н. И. Панину и тем немногим другим, кому выпало несчастье дружить с особами императорского дома.

Фавориты и друзья играли большую роль в личной судьбе Екатерины. Каждый из них был суррогатом того, кого она лишилась еще в сравнительно молодом возрасте, — законного супруга. Но при всей близости и теплоте новых привязанностей Екатерина, во многом подчиняясь своим мужчинам и выполняя их прихоти, никогда не забывала о том, что она не «госпожа Орлова» и не «госпожа Потемкина», и уж тем более не «госпожа Зубова», а глава императорской династии Романовых. И династические интересы этой семьи для нее гораздо важнее, чем любовные страдания и не реализованные надежды на власть даже самых дорогих ее сердцу фаворитов.

Екатерина, как мы уже подчеркивали, не состояла с Романовыми в кровной связи. Этим она отличалась от всех своих предшественников, занимавших русский императорский трон. Всеми силами она старалась создать иллюзию своей естественной принадлежности к этой семье. Публично она всегда называла императрицу Елизавету Петровну теткой, а Петра Великого — дедом, хотя для нее они таковыми и не были. После своей коронации, состоявшейся в Москве 22 сентября 1762 года, она много сделала для того, чтобы русское дворянство считало ее своей. Гвардейским офицерам, участвовавшим в перевороте, Екатерина раздала 800 тысяч душ государственных крестьян. Наградами и милостями были осыпаны братья Орловы. А княгиня Е. Р. Дашкова получила в благодарность за поддержку 24 тысячи рублей. Екатерина вынуждена была проявлять такую щедрость к верным ей дворянам и гвардейцам. Она сама жаловалась Понятовскому, что теперь, после переворота, каждый гренадер думает, что она ему обязана.

Легкость, с какой был свергнут император Петр III, кружила голову людям авантюрного нрава, надеявшимся также использовать «свой шанс». В течение первого десятилетия после переворота среди гвардейцев под влиянием винных паров созрело несколько новых «заговоров»: Хрущевых — Гурьевых, Опочинина — Батюшкова, Оловенникова — Селихова и т. п. И если гвардейский офицер Опочинин разыгрывал «елизаветинскую карту», выдав себя по пьяни за внебрачного сына Елизаветы Петровны и английского короля, то Оловенников и его соратник должны были получить корону просто так, потому что хотелось быть царем. Претензии новоявленных заговорщиков на престол были смехотворны, но наказаны они были со всей жестокостью, ведь Екатерина — не Елизавета, и она ни перед Богом, ни перед людьми не клялась никого не казнить.

Жертвой ревности Екатерины II ко всем претендентам на ее власть стал и уже упоминавшийся нами «романтик» — поручик В. Я. Мирович, возомнивший себя вершителем справедливости. В результате он не только погубил бывшего императора Ивана Антоновича, которого намеревался освободить, но и подписал самому себе смертный приговор. Приговор был приведен в исполнение публично. Петербург не видел казней со времени воцарения Елизаветы Петровны. Собравшийся народ, как описывал свидетель этого события, знаменитый поэт Г. Р. Державин, почему-то все надеялся, что в последний момент императрица помилует «несчастного». И когда палач показал всем отрубленную голову казненного, стоявшая на мосту толпа так содрогнулась от ужаса, что отвалились перила.

Для расследования дел о возможных заговорах против жизни и власти императрицы и ее семьи была создана Тайная экспедиция. Большая часть информации, поступавшей из разных городов и весей империи в экспедицию, носила абсурдный характер. Приведем типичный пример «умышления против законной власти». Некий священник Степан Васильев донес на своего сына Кузьму, будто тот говорил, что императрица извела своего мужа Петра Федоровича за то, что он был «фармазон» (франкмасон). «Изведение» произошло волшебным образом: Екатерина велела прострелить портрет Петра III, висевший во дворце, и император от этого умер. На следствии выяснилось, что священник Васильев был горьким пьяницей, а сына своего просто оговорил, находясь в невменяемом состоянии. За клевету доносчик был сослан на исправление в Соловецкий монастырь.

Но были у Екатерины и более серьезные причины волноваться по поводу прочности своей власти и будущего собственных наследников. Мы уже упоминали, что при ней усиливается внимание к семье императора Ивана Антоновича. И только после его гибели Екатерина освободилась от мыслей об этом человеке, имевшем гораздо больше прав на престол, чем она сама.

До Екатерины, конечно, доходили смутные слухи о том, что у Елизаветы Петровны есть какие-то внебрачные дети от ее фаворитов. Поэтому она не удивилась, когда ей сообщили, что в Париже некая молодая и красивая особа, называющая себя княжной Елизаветой Таракановой, утверждает, будто она — дочь императрицы Елизаветы и Разумовского. Она не знала русского языка, считала своим отцом гетмана Кирилла Разумовского, а не его брата Алексея — действительного любовника Елизаветы Петровны, полагала, что императрица Анна Иоанновна — ее родная тетка, видимо, путая ее с Анной Петровной — дочерью Петра I. Но Екатерина все равно насторожилась и потребовала доставить всю известную информацию о самозванке.

Кем была вновь обнаружившаяся во Франции «княжна Тараканова» и имела ли она какое-то отношение к семье Романовых, так и осталось неизвестным. Как выяснилось, у таинственной незнакомки было множество имен: она была то черкасской княжной Волдомирой Азовой, то фрау Шолль, госпожой Франк, персиянкой Али-Эмета, графиней Пинненбург из Голштинии, пани Зелинской из Кракова, мадемуазель Тремуйль и т. п. При этом она утверждала, что приходится родной сестрой Емельяну Пугачеву.

Очаровательная, изящная и бойкая девушка, владевшая несколькими европейскими языками (французским, итальянским, немецким и польским), умеющая одинаково хорошо стрелять, фехтовать и рисовать, разбирающаяся в искусстве и архитектуре, кружила головы многим влиятельным мужчинам. Исследователь русского самозванчества А. С. Мыльников особое внимание обращает на ее роман с графом Ф. Лимбургским, совладельцем графства Оберштейн, благодаря которому она посчитала возможным в 1774 году присвоить себе имя Бетти фон Оберштейн. Граф имел виды на герцогство Шлезвиг-Голштейнское, принадлежавшее Петру III, от которого его наследник Павел Петрович только что отказался по настоянию матери. В окружении графа Лимбургского впервые и появились слухи об «императорском» происхождении его содержанки.

Из Германии «княжна Тараканова» перебралась в Италию. Оттуда она переправила в Петербург сочиненный ею манифест:

«Божиею милостью, Мы Елизавета Вторая, княжна всея Руси, объявляем верным подданным нашим… Мы имеем больше прав на престол, нежели узурпаторы государства, и в скором времени объявим завещание умершей императрицы Елизаветы, нашей матери. Не желающие принять нам присягу будут много наказаны».

В это же время в покоях Екатерины II было обнаружено подкинутое кем-то «завещание» Елизаветы Петровны, в котором ее преемницей назначалась дочь императрицы от А. Г. Разумовского — Елизавета II. Екатерина и ее окружение сделали вывод, что при дворе есть люди, имеющие контакты с «княжной Таракановой» и ей сочувствующие. Необходимо было действовать. Екатерина отправила секретную депешу брату бывшего фаворита — Алексею Орлову, находившемуся с русской эскадрой в Средиземном море, и дала ему деликатное поручение любым способом арестовать самозванку и привезти ее в Россию.

Удивительно, но Орлову, дружба которого с Екатериной II была хорошо известна в Европе, удалось очаровать опытную авантюристку «Тараканову». Он притворился влюбленным в нее, добился ответного чувства и вошел в полное доверие. «Елизавета II» рассказала новому возлюбленному свою «подлинную историю».

Якобы ее — дочь Елизаветы Петровны — в младенчестве вывезли во французский Лион, а оттуда — в голштинский Киль. В 1761 году она вновь оказалась в «родном» Петербурге, но тут ее мать-императрица умерла, а взошедший на престол Петр III выслал ее то ли в Сибирь, то ли в Персию. Там она узнала о своем происхождении и предназначении, но возвращаться в столицу России побоялась и бежала в Европу, чтобы с помощью тамошних государей попытаться добиться прав на престол. Через Ригу и Кенигсберг самозванка выехала в Пруссию и открылась королю Пруссии. Алексей Орлов утверждал, что ее знают при французском, шведском и австрийском дворах. На рубеже 1773 и 1774 годов она познакомилась с литовским гетманом К. Радзивиллом и временно получила его поддержку. С середины 1774 до весны следующего года «Тараканова» активно перемещалась по Италии, куда она прибыла из Дубровника. Неаполь, Рим, Пиза, Ливорно — таков ее маршрут по этой стране.

Последние месяцы ее жизнь в Италии оплачивал Алексей Орлов. Он смог убедить молодую особу, что готов тайно доставить ее в Россию и ради нее совершить государственный переворот. Для подтверждения своих клятв Орлов предложил ей обвенчаться по православному обряду, для чего необходимо было поехать в Ливорно, где на кораблях русской эскадры был священник. «Тараканова» согласилась. В Ливорно было инсценировано «венчание». «Невесту» оружейным салютом встречал эскорт русских матросов, после чего ее в специальном парадном кресле, похожем на трон, подняли на борт флагманского корабля. Там обманутую женщину арестовали и заперли в трюме. 25 февраля 1775 года русская эскадра вышла в открытое море и взяла курс на Кронштадт.

О проведенной «операции» Орлов рапортовал Екатерине II: «Признаюсь, что я оное дело исполнил с возможною охотою, лишь бы угодить Вашему Величеству». Лихого гвардейца не смущало то обстоятельство, что «Тараканова» была от него беременна, вероятно, рассчитывала на благородство отца ее будущего ребенка и доверяла ему.

Проигравшую авантюристку в конце мая 1775 года привезли в Петербург, заключили в Петропавловскую крепость и подвергли допросу с пристрастием. Ее следователь — фельдмаршал А. М. Голицын утверждал, что до последнего она не отказывалась от своей «легенды» и клялась, что действительно является дочерью Елизаветы Петровны и Разумовского. Художник К. Д. Флавицкий на своей картине 1864 года «Княжна Тараканова» изобразил трагическую сцену гибели самозванки в одиночке Петропавловской крепости во время наводнения. Красивая женщина пытается спастись от поднимающейся воды, взобравшись на свое убогое тюремное ложе, покрытое соломой. В действительности неизвестно, как и от чего погибла «Тараканова». Она умерла (или была убита (?)) в тюрьме 4 декабря 1775 года. Незадолго до смерти «Тараканова» родила сына от Алексея Орлова. Тело самозванки часовые похоронили в каком-то уголке Петропавловской крепости. Очевидцы утверждали, что на стене ее камеры в Алексеевском равелине еще долго виднелась надпись на итальянском языке «О Боже мой!».

Иностранцы, бывавшие в России, писали, что у Елизаветы и ее первого фаворита действительно была дочь, но звали ее Августа, и при жизни матери она воспитывалась на стороне под фамилией Тараканова. Историк XIX века И. М. Снегирев, оставивший описание московского Ивановского монастыря, указывал, что в этой обители жила некая монахиня Досифея, которую местные инокини считали постригшейся княжной Таракановой. Досифея была привезена из-за границы в 1785 году по приказу Екатерины II и после длительной беседы с императрицей покорно приняла монашеский сан. В монастыре она жила скромно и уединенно, хотя на ее содержание из казны отпускались большие деньги. Почти ни с кем не общалась, а в церковь ходила, когда там никого не было. Досифея прожила в монастыре 25 лет. Она тихо скончалась 4 февраля 1810 года в возрасте 64 лет и была похоронена в фамильной усыпальнице семьи Романовых в кремлевском Новоспасском монастыре. Похороны были не по сану рядовой монахини — пышными и торжественными, на них присутствовал муж племянницы Алексея Разумовского — граф В. И. Гудович. Однако никаких документов, подтверждающих принадлежность Досифеи к семье Романовых — Разумовских, не сохранилось. То, что в миру она носила титул и фамилию «княжна Тараканова» и звалась Августой или Елизаветой, также относится к сфере предположений. Но независимо от того, была эта женщина дочерью императрицы Елизаветы или нет, она находилась под постоянным и неусыпным контролем Екатерины II, а затем Павла I и Александра I.

Гораздо большую опасность, чем «дети императрицы Елизаветы», для Екатерины II и ее сына Павла Петровича представляли многочисленные самозванцы, выдававшие себя за императора Петра III. Нелюбимый подданными при жизни, Петр Федорович приобрел среди них некоторую популярность после своей кончины.

Самым серьезным среди «Лжепетров» был человек, которого «княжна Тараканова» называла своим братом — Емельян Иванович Пугачев. Яицкий казак объявил, что он — муж Екатерины II, которого она якобы вовсе не убила, а посадила в тюрьму. Оттуда «государь Петр Федорович» бежал и теперь воюет за справедливость, обещая своим сторонникам власть и богатство. Пугачевский бунт охватил огромные территории в Поволжье, на Урале и в западной Сибири. Справиться с ним удалось с большим трудом. В подавлении бунта участвовали такие крупные военачальники, как Г. А. Потемкин и А. В. Суворов. Пугачева схватили и в железной клетке привезли в Москву, где казнили в 1775 году.

Со смертью Пугачева поток самозванцев не иссяк. То здесь, то там появлялись новые «Петры III»: Степан Малый в Черногории, Николай Колченко на Черниговщине, Антон Асланбеков под Курском и Белгородом, Гавриил Кремнев и Петр Чернышев в Воронежской губернии, Федот Богомолов в Саранском уезде, Григорий Рябов из-под Астрахани, Николай Кретов в Оренбурге и другие. С каждым из них государственная власть успешно справлялась, но на его месте появлялся новый «псевдогосударь», и так — все время царствования императрицы.

Для укрепления позиций той части дома Романовых, которая была связана с Екатериной, необходимо было позаботиться о продолжении династии. В отличие от своих предшественниц, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны, Екатерина II имела детей. Но дети «госпожи Орловой» и дети «госпожи Потемкиной» не могли законно претендовать на престол. Единственным реальным наследником был великий князь Павел Петрович, официально считавшийся сыном императора Петра III. И хотя Екатерина, как могла, заботилась обо всех своих детях, именно Павел оставался главным предметом ее внимания.

Современники и потомки часто упрекали Екатерину в том, что она не любила своего сына. Императрица сама объясняла свою холодность в отношении сына и наследника тем, что была лишена возможности реализовать свои материнские чувства по отношению к нему, когда он был еще совсем младенцем. Императрица Елизавета Петровна сразу же после рождения забрала ребенка в свои покои и окружила его надежной охраной из кормилиц, мамок и нянек, которые не подпускали к нему даже родную мать. Для Елизаветы маленький Павел был заменой всех ее нерожденных детей и альтернативой нелюбимому племяннику Петру Федоровичу в качестве наследника.

В жизни великого князя Павла мать стала играть какую-то роль, когда ему исполнилось шесть лет, двоюродная бабушка-императрица умерла, а родители оказались на престоле. Но между ним и Екатериной оказался его воспитатель — всесильный граф Никита Иванович Панин, о котором мы уже писали выше.

Панин, как когда-то его предшественники при воцарении Анны Иоанновны, поддержав переворот императрицы, свергнувшей собственного мужа, надеялся на ограничение императорского самодержавия олигархией. Утверждая, что мечтает оградить трон от «временщиков и ласкателей», которые смотрели на Россию как на «гнездо своих прихотей», он принудил Екатерину подписать указ о создании императорского совета из 6–8 человек с приданными им департаментами: иностранным, внутренних дел, военным и морским. Но, получив трон, Екатерина II дезавуировала этот указ, надорвав на нем свою подпись. Разочарованный Панин после этого сделал ставку на утверждение в будущем на престоле законного монарха — Павла Петровича, что было бы более естественным для России. Екатерина знала об этом, что никак не могло улучшить ее отношения к собственному сыну.

В дальнейшем Екатерина старалась не вспоминать о том, что узурпировала власть под лозунгом обеспечения прав на императорский трон своего сына Павла, которого его отец — Петр III мог их лишить, если бы у его любовницы Елизаветы Воронцовой родился ребенок мужского пола. Императрица не терпела даже случайных намеков на временность своей власти и возможность ее передачи наследнику. Все это еще больше отдаляло Павла от матери. Он стал тайно и явно поддерживать панинские планы по ограничению монархии. Его друзьями стали сторонники «олигархической конституции» Петр Иванович Панин — брат воспитателя и известный русский драматург, автор знаменитой комедии «Недоросль» Денис Иванович Фонвизин. Под их влиянием Павел стал интересоваться своим отцом — свергнутым императором Петром III и его судьбой. То, что он узнал, породило подозрения и недоверие к матери и близким к ней людям. Для Екатерины не было тайной, что Н. Панин и его сторонники используют ее сына для реализации своих политических целей. Но в ее положении, когда приходилось все время подтверждать свое право на престол, ей было важно сохранять баланс сил в высших государственных кругах. Она не могла удалить Панина от наследника престола, но установила постоянное наблюдение за обоими.

«Партия» Панина с нетерпением ждала 1772 года, когда Павлу исполнилось 18 лет. Они все еще надеялись, что Екатерина уступит престол своему совершеннолетнему сыну, но этого не случилось. Екатерина поступила вполне традиционно, как до нее не раз поступали государи в семье Романовых: чтобы обеспечить продолжение династии, она женит наследника. Выбор невесты был опять же традиционен — ею стала немецкая принцесса Вильгельмина Луиза Гессен-Дармштадтская (1755–1776). Накануне бракосочетания с наследником русского престола она крестилась в православие под именем Натальи Алексеевны.

Вильгельмина была не первой кандидаткой в невесты Павлу. Сначала императрица прочила на это место свою дальнюю родственницу Луизу Саксен-Готскую. Но эта принцесса не понравилась брачному агенту Екатерины — немецкому посланнику при датском дворе барону А. Ф. Ассебургу. И он предложил Вильгельмину Гессен-Дармштадтскую. Ее с матерью и сестрами пригласили в Петербург, чтобы познакомить с великим князем Павлом Петровичем. Еще находясь в Европе, будущая великая княгиня нарушила просьбу своей потенциальной свекрови: вопреки воле Екатерины она встретилась с прусским королем Фридрихом, который рассчитывал сделать Вильгельмину-Наталью своим агентом в российской политической элите.

По приезде Гессенского семейства в русскую столицу случился небольшой казус. Екатерине понравилась другая принцесса — старшая из сестер, красивая и грациозная Елизавета. Она надеялась, что именно эта девушка произведет впечатление и на наследника. Но она не хотела слишком давить на сына, помня о своей несчастливой супружеской жизни, и предоставила ему самому сделать выбор.

В день смотрин Павел Петрович встал очень рано и провел утро в своем флигеле Зимнего дворца в беспокойных приготовлениях к знакомству с будущей женой. Ритуал организовали в тронном зале, где на возвышении сидела императрица; справа от нее вместе со своим воспитателем Паниным и встал великий князь. В зал ввели всех трех принцесс вместе с их матерью — ландграфиней Гессен-Дармштадтской. Гофмаршал князь Барятинский по старшинству представил девушек Екатерине и наследнику: сначала Елизавету, потом Фредерику и, наконец, Вильгельмину. Екатерина намеренно долго беседовала с Елизаветой, задавая ей любезные вопросы, чтобы ясно продемонстрировать Павлу, на чьей она стороне. Но Павел, во все глаза наблюдавший за юными нарядно одетыми принцессами, не обратил внимания на усилия матери. Дождавшись конца представления невест, он преклонил колено перед императрицей и произнес: «Я прошу руки принцессы Вильгельмины и буду очень счастлив получить из рук всемилостивейшей моей родительницы невесту, которую избрало мое сердце». Екатерина была удивлена и раздосадована выбором сына, но противиться ему не стала и обратилась к присутствующим вельможам: «Господа, имею честь объявить вам о помолвке сына нашего, его высочества цесаревича Павла с принцессой Вильгельминой Гессен-Дармштадтской. Все остальное в свое время будет объявлено официально».

Хорошенькая и кокетливая принцесса совершенно очаровала Павла Петровича, которого, несмотря на вольность нравов екатерининского двора, воспитывали в строгости. Он влюбился в нее сразу и по-настоящему и даже простил своей будущей великой княгине любовную связь с племянником фаворита императрицы Елизаветы Петровны — Андреем Кирилловичем Разумовским, в которую она вступила на корабле по пути следования в Россию к своему жениху. Екатерина, когда хотела больно уколоть сына, всегда напоминала ему об измене жены. Наталья сохранила отношения с Разумовским и будучи замужем за Павлом. Мать предлагала ему развестись с неверной супругой и готова была помочь в этом всякими возможными способами, но сын отказался последовать ее советам. Наталья Алексеевна утвердилась во дворце и в сердце великого князя Павла Петровича.

Женитьба сына стала для Екатерины поводом избавиться от Н. И. Панина. Женатому человеку воспитатель был больше не нужен. Панина поблагодарили за усердие и удалили от наследника. Но он сохранил свое влияние при дворе. В 1773–1774 годах Панин, Фонвизин и бывшая подруга императрицы княгиня Е. Р. Дашкова составили заговор, к которому примкнуло немало офицеров, придворных чиновников и даже духовных лиц. Его целью было принудить Екатерину к отречению от престола в пользу великого князя Павла. Самое активное участие в заговоре приняла великая княгиня Наталья Алексеевна, которой не терпелось стать императрицей. Не без ее влияния Павел Петрович согласился подписать заготовленный Паниным текст документа, ограничивающего самодержавие, и даже поклялся не нарушать этого обещания после восшествия на престол.

Заговор раскрылся. Один из его участников, П. В. Бакунин, оказался предателем: испугавшись возможного жестокого наказания в случае провала всего предприятия, он явился к Григорию Орлову и рассказал ему о планах Панина и компании. Екатерине был передан составленный с его слов список заговорщиков. Императрица, получив эту бумагу, выразила сожаление об участии во всем этом сына, а компрометирующий его документ бросила в огонь со словами: «Я не хочу знать, кто эти несчастные». Екатерина не стала никого казнить или заключать в крепость, но сделала так, что все перечисленные в списке были удалены от двора и взяты под постоянный надзор. Никому из активных участников заговора так и не удалось воспользоваться возможными выгодами от близости с наследником престола. Все они: и братья Панины, и Фонвизин — умерли до восшествия его на престол.

Павел, узнав, что матери все известно, повинился перед ней. Екатерина великодушно простила (или сделала вид, что простила) сына. Между ней и «молодым двором» наступило примирение. И некоторое время Павел наслаждался жизнью с любимой женой. Но их счастье оказалось мимолетным. От великокняжеской семьи ждали рождения наследника. И когда Наталья Алексеевна забеременела, Павел искренне обрадовался. Он предпочитал не обращать внимания на придворные сплетни, что будущий ребенок — не его, а Андрея Разумовского. Именно ему, яркому и обходительному красавцу, а не замухрышке Павлу, которого чрезмерно курносый нос делал похожим на мартышку, было отдано сердце великой княгини.

Эти роды оказались для Натальи роковыми. У нее с детства был серьезный дефект в строении костной системы. Она родилась горбатенькой и с искривлением таза. Немецким хирургам удалось как-то удалить или исправить горб, а с тазом они сделать ничего не смогли или не посчитали этот недостаток существенным. В 1776 году она не смогла из-за этого благополучно родить ребенка. И она и ее дитя погибли. При дворе между тем распространились слухи, что роженица отравлена по распоряжению Екатерины II, которая ненавидела свою невестку и не желала рождения в своей семье бастарда от Разумовского. Чтобы пресечь эти слухи, императрица назначила анатомическое исследование тела умершей комиссией из 13 врачей, которые и вынесли окончательное заключение о причине смерти супруги наследника престола.

После смерти Натальи был произведен тщательный осмотр ее личных вещей. Среди них была обнаружена переписка великой княгини с иностранными послами, из которой стало ясно, что она хотела занять русский престол с помощью своего любовника Разумовского. В связи с этим Екатерина не пожелала, чтобы Наталья покоилась в некрополе Романовых в Петропавловской крепости. Ее похоронили в Александро-Невской лавре, где уже нашли последний приют некоторые члены царской семьи, потерпевшие неудачи в погоне за призраком императорской власти.

Любовника Натальи Алексеевны — Андрея Разумовского, памятуя о заслугах перед династией Романовых его старших родственников, не стали сурово наказывать, а отправили на Украину к его отцу — гетману Кириллу Разумовскому. Позже оказался востребованным его талант дипломата, и он был откомандирован в Италию для заключения договоров, закрепляющих успехи русского военного флота в войне с турками в Средиземном море. Ему не удалось повторить судьбу своего дяди Алексея и стать в результате государственного переворота фаворитом и морганатическим супругом очередной русской императрицы, но он сделал хорошую карьеру дипломата и сановника и больше не повторял «ошибок молодости».

Павел Петрович тяжело пережил смерть молодой жены. Он ушел в себя и даже слышать не хотел о новом браке. Но Екатерина торопила сына с новой женитьбой. Ей нужен был следующий наследник престола, чтобы она не беспокоилась больше о преемственности власти в семье Романовых. В своих «Записках» императрица позже рассказывала, что Павлу она «предложила путешествия, перемену мест, а потом сказала: мертвых не воскресить, надо думать о живых, разве оттого, что воображали себя счастливыми, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить ее? Итак, станем искать эту другую».

Когда Екатерина завела разговор с Павлом о возможной невесте, он наотрез отказался обсуждать эту тему. Тогда императрица пригрозила великому князю лишением права наследования престола и заключением в крепость. Она определила ему трехдневный срок на раздумья, однако Павел Петрович был непреклонен. Выполнить свою угрозу Екатерина не могла, так как ей пока было некем заменить строптивого наследника. Ситуация зашла в тупик.

Екатерина обратилась за помощью к своему могущественному и безотказному фавориту Григорию Потемкину. Но тот спал и видел, как бы отстранить Павла от престола и открыть путь к нему себе и собственным детям. Он начал запугивать наследника арестом. А поскольку Павел уперся, предложил Екатерине действительно арестовать его и заключить в крепость, причем вызывался сам проделать эту сомнительную операцию. Императрица не захотела идти на поводу у своего давнего сердечного друга, зная, что им движут личная корысть и неприязнь к Павлу, а не рациональное понимание пользы русского государства и императорской семьи. Ей пришлось обратиться за советом к бывшему воспитателю наследника — графу Никите Ивановичу Панину: тот лучше всех знал характер великого князя и мог на него повлиять. Панин несколько раз встречался с императрицей и смог ее убедить окончательно отказаться от опасного плана лишения Павла статуса наследника престола. Он доказал императрице, что такое действие только усилит оппозицию и может вызвать общее недовольство в высших слоях общества и в стране в целом, а поскольку Россия — страна заговоров, переворотов и мятежей, то еще неизвестно, чем все может обернуться для трона и династии. Екатерина вняла его советам и просила поговорить с наследником, чтобы тот образумился и подумал о семье. Но здесь талант Панина — ловкого дипломата и царедворца — оказался бессилен. Павел упорно стоял на своем. То, что не удалось ни Екатерине, ни Потемкину, ни Панину, неожиданно получилось у слуги великого князя по имени Осип. С ним Павел запросто обсуждал свои житейские проблемы. И близкий человек смог убедить великого князя, что новая женитьба никак не помешает ему хранить в душе любовь к первой супруге, что из-за этого не стоит ссориться с матерью-императрицей и лишать себя не только престола, но и обычных человеческих радостей. Ведь 22-летнему Павлу в Петропавловской или Шлиссельбургской крепости уже никто не позволит развлекать себя парадами и маневрами, чтением любимых книг и слушанием музыки. Внимая Осипу, Павел Петрович решил попробовать начать все заново и уступил желанию матери.

За новой невестой для наследника опять обратились по уже привычному адресу — к «заклятому другу» России прусскому императору Фридриху Великому. На сей раз сватали его племянницу Софью Доротею Вюртембергскую (1759–1828). На эту девушку Екатерина II обратила внимание еще в 1768 году, когда та вместе с отцом Фридрихом Евгением находилась в Берлине у своего дядюшки-короля. Софья, как когда-то и сама Екатерина, мечтала стать супругой русского великого князя и наследника престола, но тогда ей предпочли Вильгельмину Луизу Гессен-Дармштадтскую. Она была разочарована, но вскоре заключила помолвку с принцем Людвигом Гессен-Дармштадтским — братом своей соперницы, и была несвободной, когда вновь оказалась в сфере матримониальных интересов императорской семьи Романовых. Проблему с ее первым женихом решили быстро. Ему была предложена ежегодная пенсия в 10 тысяч рублей от российской казны, и запутавшийся в долгах принц без возражений уступил свою невесту другому.

Павел решил не откладывать новый брак и распорядился немедленно отправить Софии Доротее свое письмо с предложением руки и сердца. В свою очередь, 11 июня 1776 года Екатерина II также отправила послание возможной свояченице — герцогине Вюртембергской, матери принцессы:

«Государыня сестра! Так как выбор великого князя, моего сына, вполне соответствует моим желаниям, то зависит лишь от согласия Вашего Высочества осчастливить его. Получите признание от своей старшей дочери, что ее сердце на это согласно, и будьте уверены, что эта принцесса будет разделять с сыном моим чувства моего сердца и что друг пред другом мы будем заботиться о ее счастии. С этими-то чувствами и чувствами глубочайшего уважения я всегда буду пребывать, Вашего Высочества, добрая кузина Екатерина».

Герцоги Гессен-Дармштадтские были очень рады сватовству, не возражал против него и прусский король — их сюзерен. Через месяц в Петербург пришел ответ, что Фридрих

Великий и его двор согласны на такое родство. Великого князя приглашали в Берлин для личного знакомства с невестой.

В августе 1776 года Павел Петрович в сопровождении генерал-фельдмаршала П. А. Румянцева прибыл в столицу Пруссии, где ему был устроен роскошный прием, подобающий наследнику русского императорского престола. Были организованы смотрины и помолвка. Молодые люди очень понравились друг другу. Павел сразу увлекся своей будущей женой, и в ее обществе почти забыл свою прежнюю супругу. Принцесса Доротея была очень хороша собой: высокого роста, на голову выше своего жениха, с пышными плечами и грудью, красиво выделявшейся в глубоком декольте платья, тонкой талией, очень светлыми пушистыми волосами, изящными чертами лица и ясными выразительными глазами. София Доротея, похоже, также была совершенно покорена обходительностью своего жениха и его восторженным к ней отношением. На другой день после смотрин она описала его своей подруге, баронессе Оберкирх, как очень приятного молодого человека и любезного кавалера и призналась, что уже «любит его до безумия».

Все были довольны, что обстоятельства сложились так удачно и счастливо. Двор и будущие родственники тепло проводили Павла, теперь уже нареченного жениха Доротеи, домой. И только старый и желчный король Фридрих Великий сказал после его отъезда:

«Наследник высокомерен. Надменен. Заносчив. Управляя русскими (а этот народ суровый), он недолго удержится на материнском престоле. Боюсь, что Павла ожидает такой же конец, который постиг и его сумасбродного отца».

Многие вспомнили эти слова, когда через четверть века мрачное пророчество Фридриха сбылось.

Принцесса отправилась вслед за своим женихом в Россию. 2 августа 1776 года она уже была в Петербурге. Павел тут же написал ее матери, своей будущей теще:

«Ваше Высочество! Извещаю Вас о благополучном прибытии к нам принцессы, Вашей дочери, о полноте моего счастья и о радости всех и каждого.

Она имеет дарование и талант обвораживать и интересовать всех, я испытал это на самом себе. Мать моя любит ее уже выше всякого выражения, я ее обожаю, а народ принимает ее единодушным одобрением. Счастие свое я получил из Ваших рук, Вас я и должен благодарить за него. Примите чувства моей Благодарности, поверьте, что они искренни и что я ими проникнут».

Тянуть со свадьбой также не стали. Принцесса приняла православие под именем Марии Федоровны и получила титул великой княжны. 26 сентября 1776 года молодые обвенчались. Екатерина была очень довольна и не поскупилась на подарки сыну и невестке. Павел получил от нее бриллиантовые аксельбанты стоимостью 100 тысяч рублей, а Мария Федоровна — колье за 500 тысяч.

Великая княгиня Мария Федоровна по характеру и образу жизни была настоящей немецкой принцессой. Она славилась своей аккуратностью: даже дома уже ранним утром супруга наследника была аккуратно причесана и одета. Она следила за фигурой, очень гордилась своей тонкой талией и постоянно, даже на ранних сроках беременности, носила корсет. Следовала моде, но сохраняла свой стиль и была неизменно элегантна. При этом великая княгиня удивляла свою новую семью редкой скупостью. Она забрала себе вещи первой жены Павла, включая одежду, которую велела переделать на свою фигуру.

Мария Федоровна, в отличие от многих других немецких принцесс, приезжавших в Россию не только в поисках власти, но и просто за хорошей жизнью, не знала бедности и скудного существования в немецкой провинции. Ее отец был наместником небольшого графства на границе Швейцарии и Франции. Дворцы герцогов Вюртембергских в Монбельяре и Этюпе были обставлены изящной парижской мебелью, их украшали старинные гобелены и картины известных художников. Страсть к комфорту и любовь к красивым интерьерам она сохранила на всю жизнь. В 1781–1782 годах Мария Федоровна и Павел Петрович путешествовали по Европе инкогнито, под именем графа и графини Северных. Во время этой поездки они не только осматривали достопримечательности и наносили визиты, но и занимались покупкой предметов обстановки для своего нового дворца в Павловске, который строил для них английский архитектор Чарльз Камерон. Мария Федоровна закупала в Париже мебель, бронзу, фарфор, часы — все по своему вкусу, чтобы жить в своем доме в привычном окружении роскоши и изящных вещиц.

У великокняжеской супружеской четы были общие духовные интересы: оба любили литературу и театр. Мария Федоровна сама была наделена скромным писательским талантом, она вела обширные дневники, устраивала литературные чтения. Чтобы угодить мужу и занять свою деятельную натуру, она принимала активное участие в организации придворных спектаклей, вникая во все подробности театрального дела. Как многие светские дамы своего времени, в свободное время она вышивала и играла с детьми.

К концу XVIII века свободные нравы и свободные отношения стали выходить из моды, на первый план выдвигаются семейные ценности, а Мария Федоровна казалась просто их воплощением. Она нравилась своей свекрови Екатерине II: в меру красивая, в меру умная и образованная, но не настолько, чтобы составить конкуренцию императрице. Правда, Павел вскоре начал скучать в ее обществе и все чаще стал проводить время в другой компании. Но как женщина она по-прежнему привлекала его, и каждая их встреча, как правило, заканчивалась в спальне.

Мария Федоровна была крупной дамой с хорошим здоровьем — идеальная «машина» для производства на свет наследников престола, что от нее и требовалось при подписании брачного договора. С завидным постоянством, легко и без всякого ущерба для собственного организма она производила на свет крепеньких, белокурых и голубоглазых немецких «киндеров», а воспитать из них русских великих князей и княжон должна была бабушка — Екатерина II.

Плодовитость второй невестки вызывала у императрицы, самой неоднократно рожавшей, удивление и восхищение. Она подарила семейству Романовых, по выражению Екатерины, «вереницу» из шести дочерей и четырех сыновей: двоих — в начале и двоих — в конце императорского «выводка» младенцев (последний родился уже после смерти Екатерины II). Императрица говорила великой княгине: «Действительно, вы мастерица производить на свет детей».

Дети Павла Петровича и Марии Федоровны отличались, как и их мать, неплохим здоровьем. До взрослого возраста дожили все мальчики и пятеро из шести девочек (великая княжна Ольга умерла в раннем детстве). Все великие княгини позже были успешно выданы замуж за европейских принцев и сыграли большую роль в жизни королевских и герцогских дворов соседних с Россией государств.

Александра Павловна (1783–1801) — старшая из великих княжон — унаследовала от матери не только привлекательную внешность, но и литературный талант. Уже в 13 лет ее переводы с французского печатались в журнале «Муза». К юной поэтессе сватался шведский король Густав IV, но этот брак не состоялся. В 16 лет она вышла замуж за наследника австрийской короны, венгерского наместника эрцгерцога Иосифа, а в 18 умерла в Офене во время неблагополучных родов.

Елена Павловна (1784-?) — вторая дочь Павла — была женой принца Мекленбург-Шверинского Фридриха Людвига. Она больше всех была привязана к родителям и собственных детей назвала в их честь: мальчика — Павлом, а девочку — Марией.

Мария Павловна (1786–1859) оказала большое влияние на развитие европейской культуры как выдающаяся меценатка своего времени. В 1804 году она вышла замуж за наследного принца Саксен-Веймар-Эйзенахского Карла Фридриха, который в 1828 году стал герцогом. Их дом в Веймаре был центром художественной жизни. Герцогиня покровительствовала живописцам и поэтам, устраивала при своем дворе публичные научные лекции, дружила с Иоганном-Вольфгангом Гете.

Екатерина Павловна (1788–1819) дольше всех сестер задержалась в России. В 1809 году она вышла замуж за принца Георга Ольденбургского и жила с ним в Твери. В Петербурге она вращалась в литературных кругах, хорошо была знакома с писателем и историком Н. М. Карамзиным и содействовала его сближению с братом — императором Александром I. Ее первый муж умер в 1812 году. Будучи вдовой, вместе с братом-императором в 1814–1815 годах принимала активное участие в Венском конгрессе, подводившем итоги войны европейских государств с Наполеоном. Там она пользовалась большим политическим влиянием.

В 1816 году Екатерина Павловна вышла замуж за принца Вильгельма Вюртембергского, который через несколько месяцев стал королем Вюртемберга. В первом браке она родила двух сыновей, во втором — двоих дочерей. Ее сыновья — герцоги Ольденбургские — служили российской и прусской коронам.

Анна Павловна (1795–1865) — младшая из сестер, вышла замуж за голландского принца Вильгельма. После его восшествия в 1840 году под именем Вильгельма II на трон Нидерландов была королевой этой небольшой, но богатой и влиятельной европейской страны.

Но не дочери Марии Федоровны составляли главную ценность императорской семьи. Ее свекровь Екатерина недаром написала в своих «Записках»: «Я бесконечно больше люблю мальчиков, чем девочек». Мальчики — наследники престола, именно с ними связано будущее династии и императорской власти в России. Императрица радовалась и рождению внучек, она вообще любила маленьких детей и в свободное время с удовольствием возилась не только с собственным потомством, но и с малышами своих фрейлин. За каждую новорожденную девочку она дарила своей невестке чек на 30 тысяч рублей (сумма, примерно равная полугодовому содержанию великой княгини) и какие-нибудь бриллиантовые «пустячки».

Бабушка-императрица искренне горевала, когда внучки болели или умирали. Когда в 1795 году скончалась маленькая княжна Ольга Павловна, на присутствовавшую на погребении императрицу, как писал Г. Р. Державин, было страшно смотреть. Всегда аккуратная, Екатерина была небрежно одета в какое-то белое платье, ее седые волосы растрепались, а лицо было очень бледным. Во время всей церемонии императрица не проронила ни слова, глубокое горе лишило ее дара речи.

Екатерина заботилась о том, чтобы внучки получили хорошее воспитание и образование, им приглашали лучших учителей и наставников. Но свое основное внимание она направляла на внуков. Сразу же после рождения мальчиков уносили в апартаменты бабушки, где для них уже были оборудованы детские комнаты. Екатерина не скрывала, что поступает точно так же, как ее «свекровь» Елизавета, отобравшая у нее сына Павла, но подчеркивала, что в отличие от нее не создает мальчикам тепличных условий. Внуки императрицы спали на узких жестких кроватях под тонкими грубыми одеялами, в их комнатах всегда было прохладно, они часто проветривались, а сами великие князья должны были придерживаться строгого распорядка дня, рано вставать и рано ложиться, следовать правилам гигиены.

В вопросах воспитания детей и их образа жизни Екатерина резко расходилась со своим сыном и невесткой. Поэтому императрица старалась держать внуков при себе, подальше от «дурного» влияния родителей. Павел Петрович и Мария Федоровна практически постоянно жили в Гатчине, а позже — в Павловске, и со своими сыновьями виделись один-два раза в неделю.

Любимцем бабушки стал старший внук — Александр Павлович (1777–1825), наследник престола, будущий император Александр I. Он был первенцем великокняжеской четы. Александр родился 12 декабря 1777 года и по желанию императрицы получил свое имя в честь святого — благоверного князя Александра Невского. В эти счастливые для нее дни Екатерина написала своему другу — французскому мыслителю-энциклопедисту Фридриху Мельхиору Гримму:

«Я бьюсь об заклад, что вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду вам говорить. Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр, который родился 12-го этого месяца в десять и три четверти утра. Все это, конечно, значит, что у великой княгини только что родился сын, который в честь св. Александра Невского получил торжественное имя Александра и которого я зову господином Александром. Но, Боже мой, что выйдет из мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит…»

Бабушка-императрица обожала Александра, но кормилицам, няням и придворным было строго запрещено его баловать. Настоящий монарх должен быть готов к любым трудностям и научиться стойко переносить неудобства, невзгоды и удары судьбы. О своей системе воспитания

Екатерина постоянно писала все тому же Гримму, советуясь с ним по всяким важным в этом деле вопросам. Вот как, по распоряжению императрицы, обращались с великим князем Александром, когда ему было всего около года от роду:

«Что касается будущего венценосца, я намерена держаться с ним одного плана: воспитывать его как можно проще; теперь ухаживают за его телом, не стесняя тела ни швами, ни теплом, ни холодом и ничем чопорным. Он делает, что хочет, но у него отнимают куклу, если он дурно с нею обращается. Зато, так как он всегда весел, то исполняет все, что от него требуют; он очень здоров, силен и крепок и почти гол; он начинает ходить и говорить. После семи лет мы пойдем дальше, но я буду очень заботиться, чтобы из него не сделали хорошенькой куклы, потому что не люблю их».

Александр Павлович постоянно радовал свою венценосную бабушку. Он был здоров, весел и бодр. Уже в крохотном малыше были видны задатки будущей красоты. Мальчик был крупным, высоким, с белой кожей, тронутой на щеках нежным румянцем, светлыми слегка вьющимися волосами и большими голубыми глазами. Со временем в нем обнаружились и недюжинные умственные способности и физические данные. Вот как описывала Екатерина трехлетнего внука:

«Он складывает из букв слова, он рисует, пишет, копает землю, фехтует, ездит верхом, из одной делает двадцать игрушек; у него удивительное воображение и нет конца его вопросам. Намедни он хотел знать, отчего есть люди на свете и зачем сам явился на свет или на землю? Я не знаю, но в складе ума этого мальчика есть какая-то особенная глубина».

Маленький Сашенька, как его называли в семье, в отличие от деда и отца не любил играть в солдатиков, да и прочие игрушки не доставляли ему особенной радости. Мальчик предпочитал книжки с картинками и разные умственные занятия и, как мы сейчас сказали бы, развивающие игры. Екатерина была довольна такими пристрастиями внука и старалась их всячески поддерживать. Для Александра и его младших братьев она составила «Бабушкину азбуку», в которой в легкой форме преподносились важнейшие, на ее взгляд, представления о жизни, устройстве природы, человеке и обществе, а также сочиняла для них нравоучительные сказки.

На седьмом году жизни внука Екатерина всерьез задумалась о его образовании. Главным воспитателем, который должен был следить за выполнением программы обучения наследника престола, был назначен граф Н. И. Салтыков, состоявший с Романовыми в дальнем родстве. В помощники Салтыкову был приглашен просвещенный швейцарец, учитель французского языка Фридрих Цезарь Лагарп. Он очень понравился Александру и в будущем имел на него большое влияние, не только обучая языкам, но и развивая его литературный вкус и внушая будущему императору европейские идеи об устройстве рационального государства и задачах политической власти, ее ответственности перед страной и народом.

Сохранились детские письма Александра к Екатерине, которые свидетельствуют о том, что за любовь и заботу бабушки внук платил той же монетой. Летом 1785 года Екатерина на некоторое время уехала, оставив внука на попечение воспитателей и слуг. Он отправил ей несколько коротких посланий с выражением своих чувств, по-детски искренних. В одном из них он пишет: «Целую ваши ручки, и очень об вас много думаю, и я хотел сегодня прийти к вам на луг и забыл что вас нет», а в другом: «Я вас благодарю за письмо и очень радуюсь, что вы скоро назад будете; благодарю тебя Бабушка и за то, что вы нас помните, я вас люблю всем сердцем». Письма Александр подписывал неизменно: «внучик ваш Сашинька».

Александр для Екатерины был не просто внуком, но и наследником ее власти, будущим продолжателем династии, поэтому формированием его личности занимались особо. Но высокое предназначение планировалось и для его брата Константина.

Константин Павлович (1779–1832) был на полтора года моложе Александра. Он родился 27 апреля 1779 года в Царском Селе. Мальчика, опять же по воле бабушки, назвали Константином, и его судьба сразу же стала частью «греческого проекта» правительства Екатерины II. Императрица и ее окружение мечтали освободить от турок Европу и Малую Азию, захватить Стамбул (Константинополь) и восстановить Византийскую империю, погибшую в XV веке под ударами Османов. Ее и должен был в будущем возглавить Константин Павлович, названный в честь сразу двух императоров Византии — Константина Великого, утвердившего в своей стране христианство, и Константина Палеолога — последнего владыки этого некогда могущественного государства. Об этом, как сообщал своему правительству английский посол в России лорд Мельсбюрн, Екатерина постоянно говорила после рождения второго внука. Мысль о реализации этого проекта Екатерина не оставляла до самой своей смерти.

Екатерина не могла знать, что Константин не оправдает ее ожиданий. Обладая сильным и неуступчивым характером, он проявит себя как хороший вояка, участвуя в войнах с Наполеоном, и будет пользоваться уважением в гвардии, но из-за личного чувства откажется от прав на русский престол, наследником которого будет считаться при бездетном старшем брате. В 1820 году Константин разведется со своей первой женой, великой княгиней Анной Федоровной, и женится на польке Жанне Грудзинской, княгине Лович. Первым в семье Романовых он открыто отдаст предпочтение не трону, а семейному счастью, и прервет грустную череду «русских принцев», лишенных от рождения права на любовь и счастливый брак по своему выбору.

Следующий внук Екатерины, Николай Павлович (1796–1855), родился за несколько месяцев до смерти бабушки, а последний, Михаил Павлович (1798–1848) — после ее смерти. Обоих воспитывали отец, а затем — старший брат Александр. При таком смешанном воспитании в обоих сочетались черты «настоящих полковников» — служак и солдафонов — с искренним интересом к гуманитарным проблемам, истории, литературе, законотворчеству и установлению справедливого гражданского порядка.

Николай Павлович после смерти старшего брата Александра I и отказа от престола Константина станет очередным российским императором — Николаем I. Его царствование начнется восстанием декабристов, а закончится неудачной для России Крымской войной. Хорошо известны его сложные отношения с великим русским поэтом А. С. Пушкиным, ужесточение при нем цензуры и увлечение императора стариной, которое легло в основу своеобразного самодержавно-православного патриотизма николаевского времени.

Михаил Павлович, еще при рождении получивший чин генерал-фельдцейхмейстера, всю жизнь служил по военному ведомству, управлял артиллерией, назначался главным начальником кадетских корпусов, командовал гвардейским корпусом в годы турецкой войны, подавлял польское восстание 1830–1831 годов. Был счастливым отцом пяти дочерей.

Но все это больше относится к будущей истории семьи Романовых. А при Екатерине II вся семейная жизнь крутилась вокруг старших внуков императрицы — Александра и Константина. Бабушка лично тщательно выстраивала биографии двух потенциальных императоров: русского и византийского. Она не могла пустить на самотек даже вопросы их женитьбы. Ведь их супруги должны были стать императрицами, поэтому случайностям и ошибкам тут не было места. Чтобы великие князья не настаивали на своем личном выборе, их надо было женить как можно раньше, пока они еще не успели обзавестись любовницами-фаворитками или присмотреть для себя каких-нибудь неподходящих принцесс, как это сделал в первый раз их отец Павел Петрович.

За невестами в очередной раз отправились в мелкие немецкие княжества. Когда Александру исполнилось пятнадцать лет, бабушка-императрица отдала распоряжение посланнику России в германских землях графу Николаю Петровичу Румянцеву присмотреться к дочерям Баденского маркграфа Карла Людвига Фридриха: 14-летней Луизе Марии Августе и 9-летней Фридерике Доротее, которые жили с родителями в Карлсруэ. Их матерью была родная сестра первой супруги великого князя Павла Петровича — Натальи Алексеевны. Такое повторное замыкание семейного круга нисколько не смущало Екатерину. Румянцеву она выдвинула только следующее требование:

«Сверх красоты лица и прочих телесных свойств их нужно, чтобы вы весьма верным образом наведались о воспитании, нравах и вообще душевных дарованиях сих принцесс, о чем в подробности мне донесете при случае… Уверена я, впрочем, что вы сие поручаемое от меня дело исправите с крайнею осторожностью и самым неприметным для других образом».

В сентябре 1792 года сестры-принцессы были привезены в Петербург для знакомства с Екатериной II. Императрица выбрала старшую из них. Принцесса Луиза Мария Августа приняла православие под именем Елизаветы Алексеевны. 28 сентября 1793 года состоялось их с Александром бракосочетание. Оно сопровождалось пышными торжествами со множеством гостей, среди которых было немало представителей европейских королевских и герцогских семей. Екатерина была довольна супругой внука — скромная и тихая Елизавета Алексеевна много читала, отдавая предпочтение серьезной литературе, в том числе философским и политическим трактатам, а содержание их кратко пересказывала Александру Павловичу, которому, занятому военным делом и подготовкой к участию в государственных делах, было некогда знакомиться с европейскими книжными новинками. Но императрица просчиталась в главном: у юной великокняжеской пары долго не было детей. Позже великая княгиня родит двух дочерей — Марию и Елизавету, которые обе умрут в младенчестве, и любимый внук Екатерины II — император Александр I — останется бездетным.

Матримониальный вопрос Константина Павловича тоже был решен очень рано. Когда великому князю было только 13 лет, поступило предложение о браке от неаполитанского королевского двора. Король Неаполя — Фердинанд IV Бурбон был женат на эрцгерцогине Каролине Марии — дочери австрийской императрицы Марии Терезии. Женитьба Константина на одной из принцесс неаполитанского дома породнила бы его с двумя самыми авторитетными королевскими семьями Европы. Но именно сила и влияние Бурбонов и Габсбургов не устраивали Екатерину II. Она отвергла этот вариант и предпочла выбрать невесту для второго внука также среди немецких принцесс.

Агент Екатерины II в Германии генерал А. Будберг рекомендовал ей присмотреться к трем принцессам Кобургским из саксонского княжеского дома. Всех девушек вместе с их матерью пригласили на смотрины в Петербург. Константину было уже 16 лет, и бабушка позволила ему самому выбрать одну из трех невест. Ему понравилась младшая — хорошенькая, спокойная Юлиана Генриетта. 24 октября 1795 года ее мать-герцогиня писала своему супругу о состоявшейся помолвке:

«Все решено и решено так, как ты ожидал. Звезда Юлии взяла верх и лучше, что так вышло. У нее больше достоинства и характера, нежели у нашей милой, доброй Натты. На взгляд императрицы, всех красивее София, и она сказала другу нашему, генералу Будбергу: “Если бы можно было, я оставила бы всех трех, но так как Константину жениться, то пусть он и выбирает”».

Если бы только бабушка знала, что и этот наполовину самостоятельный выбор не сделает ее внука счастливым. Через 24 года он разведется с милой принцессой Юлианой, чтобы жениться на другой, с которой его свяжет настоящая любовь.

А пока весь двор снова радостно гулял на свадьбе юного великого князя. Его невеста стала православной под именем Анны Федоровны, и 15 февраля 1796 года молодые обвенчались.

Но все радостные события в императорском доме — будь то рождение наследников или их свадьбы — не делали семью прочнее. Под крышей императорских и великокняжеских дворцов не было мира и покоя.

Во многом была виновата сама Екатерина. Забирая к себе в покои внуков, она разделяла детей и их родителей и сеяла между ними отчуждение и недоверие. Это привело и к охлаждению ее собственных отношений с невесткой. Мария Федоровна, как любая мать, хотела бы сама воспитывать своих сыновей, ласкать их, когда захочется, а не когда разрешит свекровь-опекунша. Молодая великая княгиня постепенно оказалась в окружении людей, оппозиционно настроенных к Екатерине, но до самой ее смерти предусмотрительно не вмешивалась в политику.

После рождения Александра при дворе стали упорно ходить слухи, что Екатерина ищет в императорском архиве бумаги Петра I по поводу престолонаследия, чтобы на законном основании лишить своего сына Павла Петровича права на императорский трон. Она неоднократно говорила в кругу близких людей, что Петр Великий был прав, приговорив к смерти царевича Алексея Петровича, так как тот, так же как Павел, хотел занять родительский престол раньше времени. Зная такие настроения матери, Павел Петрович даже не хотел ехать с женой в путешествие по Европе, полагая, что вернуться в Россию ему не дадут или постараются убить в дороге. В то же время, уже оказавшись за границей, он нарушил данное Екатерине обещание не встречаться с прусским королем Фридрихом. Павел не только встречался с этим монархом, но и опрометчиво нелестно отзывался при нем о русской императрице. По возвращении в Россию наследник престола все чаще стал интересоваться судьбой своего отца и обстоятельствами его таинственной смерти.

Характер великого князя Павла Петровича портился на глазах. В раннем детстве, заласканный и избалованный бабушкой Елизаветой, он был веселым, добрым мальчиком с богатой фантазией и стремлением к великодушным поступкам. Павел любил театральные представления и рыцарские романы, исторические предания о русской старине и эпохе Петра I. Но пережив смерть бабушки, а потом — дворцовый переворот, организованный матерью, и смерть отца, он превратился в нервного, настороженного и мнительного человека. У него стала развиваться мания подозрительности, ему постоянно казалось, что его хотят убить. Ему было 19 лет, когда в поданных ему сосисках обнаружились осколки стекла. Павел был этим сильно напуган и стал требовать найти виновных и предать их смерти. Во время заграничного путешествия в 1781 году во Флоренции на банкете его насторожил необычный вкус вина, и он при всех, засунув пальцы в рот, вызвал у себя рвоту. В другой раз великий князь выпил стакан холодного пива, ему стало нехорошо, и он вновь заподозрил в этом эпизоде покушение на собственную жизнь. Заядлый театрал, Павел, конечно, знал знаменитую пьесу В. Шекспира «Гамлет». А развитое воображение подсказывало ему аналогии с собственной семьей: окруженная любовниками мать-императрица, отец, убитый братом ее фаворита, и он — несчастный «русский принц», которого стремятся оттеснить от престола корыстные «друзья» его родительницы.

Но «российский Гамлет» не собирался легко сдаваться. С детства Павел привык считать себя ценной персоной, ведь он — будущий император. Великий князь интересовался политической теорией, и в его сознании стремление к жесткой самодержавной власти соединялось с конституционными идеями, предлагаемыми его друзьями — Паниным и Фонвизиным, так как они могли ограничить произвол Екатерины. Ему нравилась армия и все, что с ней было связано. Он уважал порядок, строгую регламентацию, методичность в делах. Сначала его кумиром, как и отца, был Фридрих Великий, но постепенно его образ вытеснялся Петром Великим — легендарным прадедом, сумевшим изменить Россию и добиться выдающихся военных побед.

Любимым местом великого князя становится Гатчина — загородная резиденция семьи Романовых. Там он заводит себе «потешные» гатчинские полки — подобные Преображенскому и Семеновскому полкам Петра I. У себя в Гатчине он был настоящим властителем. Раздавал чины, звания и награды, водил свою потешную армию на парады и маневры, выигрывая в воображении знаменитые сражения. В своем загородном доме, построенном по образцу рыцарского замка, Павел часто представлял себя магистром средневекового ордена. В гатчинском парке он устраивал рыцарские турниры, ради которых он сам и его придворные надевали доспехи, имитирующие настоящие с большой достоверностью. В окружении Павла были в ходу традиции и манеры времен крестовых походов, понятия рыцарской чести были не чужды будущему императору. Но в этих играх взрослого мужчины все меньше места оставалось его семье. Павла постепенно окружали другие люди и другие женщины.

В первые десять лет брака великая княгиня Мария Федоровна чувствовала себя уверенно. Она была убеждена в верности и преданности ей мужа и сначала отказывалась верить сплетням о его связи с фрейлиной Екатериной Ивановной Нелидовой — выпускницей Смольного института благородных девиц, появившейся при дворе великой княгини в 1786 году. Нелидова не была красавицей и не могла в женском очаровании конкурировать с Марией Федоровной, но, как все «смолянки», получила хорошее воспитание и образование, умела владеть собой и своими чувствами. На нервного и импульсивного Павла она оказывала благотворное влияние, была ему первой утешительницей и советчицей, учила проявлять терпение и избегать лишних фантазий и заблуждений. Видя, что Нелидова стала Павлу Петровичу и любовницей и другом, Мария Федоровна в отчаянии обратилась за помощью к Екатерине II. Но императрица отказалась удалить фрейлину от двора, она радовалась крушению семейного счастья нелюбимого сына и хотела досадить невестке, о желаниях которой как можно скорее занять место государыни Екатерине Алексеевне уже давно было известно. Между членами императорской семьи возникло холодное отчуждение, все подозревали друг друга в политических интригах. Снова семейному согласию и покою мешал трон — главный объект вожделений старших Романовых.

Екатерина, пока была жива, не собиралась уступать сыну и невестке ни толики своей власти. В отличие от своей предшественницы Елизаветы Петровны, быстро обрюзгшей и утратившей подвижность, Екатерина Алексеевна и в зрелых летах сохранила энергию и деятельный нрав. Она была не так красива, как предыдущая императрица, но с возрастом ее внешность стала более импозантной и выразительной. Современники отмечали, что римский профиль, розовые полные губы, хорошие зубы, белая кожа в сочетании с нежным румянцем и черными глазами делали Екатерину весьма привлекательной. Она выработала у себя величественную осанку и гордую императорскую поступь. Появившуюся с годами полноту императрица научилась умело скрывать специальным покроем широких платьев с пышными рукавами.

Екатерина была чужда тех излишеств, которыми так славилась Елизавета. Ела она всегда немного и почти ничего не пила. Она любила говядину с солеными огурцами, яблоки, вишню и кофе, который нередко варила себе сама. На придворных застольях, чтобы не смущать гостей своей трезвостью, императрица приказывала наливать ей в бокал красной смородиновой воды, поэтому у многих иностранных послов складывалось впечатление, что она любит вино.

Екатерина почти никогда не ужинала и рано ложилась спать. Вставала она также рано и сама затапливала себе камин в холодное время года. В шесть часов утра она полоскала рот теплой водой и обтирала лицо кусочками льда, приготовленными прислугой, потом у себя в кабинете пила кофе с двумя гренками и приступала к работе с документами. В 9 часов утра к ней являлись сановники с докладами. Рассмотрев важные вопросы, Екатерина переходила в особую комнату, где куаферы-парикмахеры делали ей повседневную прическу. В это время она беседовала со своими приближенными.

После обеда императрица обычно прогуливалась или занималась рукоделием и домашним ремеслом: резала по кости, вышивала на пяльцах, шила, вязала на спицах шерстяные одеяла или фуфайки для домашних. В это время какая-нибудь из фрейлин читала ей книгу.

В 6 часов вечера во дворце часто устраивали приемы с музыкой и танцами, но, в отличие от Елизаветы, Екатерина никогда не веселилась до утра. В 10 часов вечера, оставив придворную молодежь развлекаться дальше, императрица удалялась в свои покои, чтобы к 11 часам уже заснуть.

Бывший статс-секретарь императрицы и президент коммерц-коллегии, а по совместительству придворный поэт Гавриил Романович Державин сравнивал государыню с легендарной «богоподобной» Фелицей — царевной Киргиз-Кайсакской орды. В своем стихотворении «Фелица» он дает идеализированное описание ее образа жизни и поведения:

Мурзам твоим не подражая,

Почасту ходишь ты пешком,

И пища самая простая

Бывает за твоим столом;

Не дорожа твоим покоем,

Читаешь, пишешь пред налоем

И всем из твоего пера

Блаженство смертным проливаешь;

Подобно в карты не играешь,

Как я, от утра до утра.

Не слишком любишь маскарады,

А в клуб не ступишь и ногой;

Храня обычаи обряды,

Не донкишотствуешь собой;

Коня парнасска не седлаешь,

К духам в собранье не въезжаешь,

Не ходишь с трона на Восток, —

Но кротости ходя стезею,

Благотворящую душою

Полезных дней проводишь ток.

Екатерина ревностно относилась к своим обязанностям государыни и активно занималась вопросами внешней и внутренней политики. При ней Россия много и успешно воевала, расширяя свои территории на юге и западе и укрепляя свой международный авторитет. Екатерина желала слыть в Европе просвещенной правительницей. Она переписывалась с французским философом Вольтером, материально поддерживала другого французского мыслителя — Дидро (у него она купила за 15 тысяч ливров его личную библиотеку, но оставила книги в распоряжении Дидро, назначив его хранителем книжного собрания с жалованием в 1000 франков в год, которое было выдано философу на 50 лет вперед), читала сочинения европейских просветителей и была сторонницей их идей разумного устройства общества. В то же время Екатерина много общалась с другими монархами Европы. Она неоднократно встречалась с королем Пруссии Фридрихом II и австрийским императором Иосифом II. Последнего она поразила, встретив его в Могилеве в 1780 году в платье, расшитом 4200 жемчужинами. Во время французской буржуазной революции 1789 года Екатерина решительно поддержала королевскую власть и обратилась к другим монархам с призывом «освободить Францию от разбойников и восстановить монархию». При ее дворе в Петербурге нашли приют и щедрую материальную поддержку многие французские аристократы, бежавшие из революционного Парижа.

Екатерина пыталась, не разрушая самодержавной монархии, усовершенствовать Российскую империю, приблизив ее административное и гражданское устройство к передовым европейским образцам. Ее затеи с «либеральными» реформами и Уложенной комиссией, которая должна была навести порядок в законодательстве, закончились неудачей, но она смогла расширить права и возможности дворянства и городского населения. Дворянство при ней стало почти свободным сословием. Екатерина вместе с президентом Академии художеств и директором Сухопутного шляхетского корпуса И. И. Бецким занималась созданием системы образования и воспитания. В Петербурге и Москве был открыт ряд учебновоспитательных учреждений для мальчиков и девочек, в том числе Смольный и Екатерининский институты благородных девиц. Создавались воспитательные дома для сирот 5–6 лет, подкидышей и «несчастнорожденных» детей из неблагополучных, как мы сейчас сказали бы, семей. Система Бецкого-Екатерины должна была формировать новое поколение молодых людей, преданных государству и самодержавной власти и не склонных к «вредным умствованиям» в духе французской революции.

Екатерина вообще высоко ценила преданных людей. Сама она сохраняла верность своим друзьям и тем, кому была чем-либо обязана. К ним она была доброжелательна и снисходительна и никогда не оставляла в беде, проявляя интерес к их личным делам и проблемам. Эта черта характера послужила основой создания в обществе мифа о милосердной и человеколюбивой «матушке императрице», которым обольщались многие, хотя доброта и снисходительность Екатерины имели довольно четкие границы.

Историк А. Б. Каменский в своей книге «Под сению Екатерины…» поместил рассказ о 20-летней купеческой дочери из провинциального городка Вельска, Анне Боковиковой, которая, наслушавшись и начитавшись в газетах историй о необыкновенных душевных качествах императрицы, решила любым способом добиться у нее аудиенции, чтобы лично выразить свое восхищение. В 1786 году девушка прислала Екатерине письмо с просьбой вызвать ее в столицу, так как она может сообщить государыне страшную тайну. Уже в Петербурге открылось, что никакой тайны нет, это всего лишь предлог для встречи с государыней. Боковикову до царицы не допустили, а отправили домой, посоветовав жить тихо.

Сама Екатерина в обычной жизни была склонна к уединенным умственным занятиям. Вот что писал об этой стороне ее натуры знаменитый историк В. О. Ключевский:

«Немка по рождению, француженка по любимому языку и воспитанию, она занимает видное место в ряду русских писателей XVIII века. У нее были две страсти, с летами превратившиеся в привычки или ежедневные потребности, — читать и писать.

В свою жизнь она прочла необъятное количество книг. Уже в преклонные лета она признавалась своему секретарю Храповицкому, что читала книг по шести вдруг. Начитанность возбуждала ее литературную производительность. Она много писала по-французски и даже по-русски, хотя с ошибками, над которыми подшучивала. Обойтись без книги и пера ей было так же трудно, как Петру I без топора и токарного станка. Она признавалась, что не понимает, как можно провести день, не измарав хотя одного листа бумаги…»

Кроме создания уже упоминавшихся нами сочинений для внуков, Екатерина сама составила «Наказ» для Уложенной комиссии — продуманный и смелый для того времени политический трактат, работала над историей России и описала собственную жизнь в автобиографических «Записках». После нее осталось множество писем, проектов, черновых набросков. Действительно, литературный труд был для нее насущной необходимостью.

Не чужда была императрица и простых радостей повседневной жизни. Екатерина любила животных, особенно ей нравились маленькие собачки, к которым она сильно привязывалась. После смерти любимой болонки, подаренной ей банкиром Сутерландом, царица велела сделать из нее чучело, чтобы та хотя в таком виде всегда оставалась со своей хозяйкой. Придворный доктор Димедэль подарил ей нескольких левреток. Эти изящные, веселые собаки так понравились Екатерине, что она всегда держала при себе пять-шесть штук и кормила их с рук печеньем, сахаром и сливками. Потомство своих собачек императрица раздавала друзьям и придворным, и во многих аристократических домах Петербурга жили родственники царских левреток. Еще у Екатерины были забавная обезьянка, смешившая ее своими выходками, кот и белка. Императрице нравилось возиться со своим маленьким зверинцем, ведь эти безобидные существа любили ее искренне и бескорыстно и не требовали ничего, кроме ласки и кусочков лакомства.

Были у Екатерины и недостатки, вполне обычные для человека ее времени и положения. Она любила нюхать табак, и табакерки с этим зельем, специально для нее выращиваемым в Царском Селе, лежали во всех комнатах царских дворцов. В качестве подарков она неоднократно дарила особо отличившимся придворным и своим фаворитам табакерки с собственными портретами. В своем кругу она не прочь была развлечься игрой в карты и бильярд.

Неплохое от природы здоровье и правильный образ жизни давали Екатерине надежду, что она будет жить долго (еще в молодости ей предсказали, что она умрет после 80 лет). Это же обстоятельство крайне раздражало ее сына Павла. Его деятельный характер требовал выхода, а мать не желала допускать его к государственным делам. После смерти своего фаворита Григория Орлова в 1783 году она подарила Павлу принадлежавшую ему великолепную мызу Гатчину с прозрачным намеком, что великий князь удалится туда. С этого момента начался новый, гатчинский период в жизни наследника престола.

Павла Петровича такая жизнь не устраивала. В 1784 году он написал графу П. А. Румянцеву: «Мне вот уже 30 лет, а я ничем не занят». Чуть позже другой придворный — граф Растопчин сообщал в Лондон русскому послу С. Р. Воронцову: «Наследник изнемогает от досады и ждет не дождется, когда ему вступить на престол». От вынужденного безделья и отсутствия ясных перспектив Павел Петрович постепенно превратился в угрюмого, желчного и глубоко религиозного человека со склонностью к фатализму.

В 1790-х годах Екатерина стала болеть: у нее появились одышка, ревматизм, на ногах открылись язвы, мешавшие ей передвигаться. Годы и постоянное нервное и умственное напряжение стали сказываться на ее состоянии. Императрице пришлось обратиться к врачам и даже сделать несколько хирургических операций. Но своему секретарю Храповицкому она говорила, что рассчитывает прожить еще лет двадцать.

В это время усилились разговоры, что Екатерина составляет завещание. Его текста никто не видел, сын и внуки питались теми же слухами, что и придворные, все это рождало новые домыслы, будто престол может перейти к Александру Павловичу, а не к его отцу, который по-прежнему считался законным наследником.

Павел Петрович ко всем этим слухам относился вполне серьезно. В Гатчине он окружил себя вооруженной до зубов личной гвардией, которая денно и нощно должна была охранять его покои во избежание проникновения во дворец убийц, подосланных Екатериной. Павел боялся, что даже после смерти матери двор не захочет видеть императором именно его, поэтому говорили, что он планировал выдать свою дочь Екатерину замуж за собственного племянника — принца Фридриха Вюртембергского, чтобы потом посадить на трон его, а не Александра.

Вела ли сама Екатерина разговоры с великим князем Александром Павловичем по поводу его императорских перспектив, неизвестно. Но внука императрицы, воспитанного ею же на сочинениях французских философов в духе благородства и порядочности, мучили двусмысленные отношения с отцом, причиной которых было будущее российского трона. Он был еще очень молод и не готов к тому, чтобы отнять власть у собственного родителя. Как-то в разговоре с одним из придворных Александр сказал: «Если верно, что хотят посягнуть на права отца моего, то я сумею уклониться от такой несправедливости. Мы с женою спасемся в Америку, будем там свободны и счастливы, и про нас больше не услышат». Так очередной «русский принц» собрался бежать за море от императорского трона, который уже традиционно и манил, и пугал младшее поколение дома Романовых.

Но спасаться от несправедливости собственной власти Александру не пришлось. Сохранилось только одно подлинное «черновое» завещание его бабушки Екатерины, составленное в 1792 году, по которому она оставляла внуку свою обширную библиотеку и архив с рукописями, и больше ничего. Вся остальная часть завещания обращена к законному наследнику, которого императрица просит по восшествии на престол не подпускать близко к трону немцев — принцев Вюртембергских обоего пола, родственников его супруги. Возможно, было и другое завещание, но его уничтожила сама Екатерина, пожелавшая по какой-то причине написать новый текст.

Составить другое, «окончательное» завещание императрица не успела. Она никак не ожидала, что конец наступит так внезапно. 1796 год начинался для нее вполне счастливо. Она, как ей казалось, удачно женила второго внука Константина, для которого планировала завоевать византийское наследство и посадить его императором в Стамбуле-Константинополе. В июле после череды внучек у нее родился третий внук — Николай. Его крестины праздновали шумно и радостно. В этом же году Екатерина надеялась выдать старшую внучку Александру Павловну замуж за молодого шведского короля Густава Адольфа. И кто бы мог предположить, что это сватовство окажется страшным ударом по чести императорской семьи!

Екатерину не смущал тот факт, что шведский король был помолвлен с принцессой Мекленбург-Шверинской. Она нажала на политические рычаги, и угроза обострения русско-шведских отношений заставила молодого монарха отложить уже назначенную свадьбу, а затем вместе с дядей-регентом приехать в Петербург. Шведы под вымышленными именами графов Хага и Васа прибыли в русскую столицу в августе 1796 года.

Сначала все шло, как запланировала Екатерина. Невеста понравилась Густаву, и он быстро сделал ей предложение.

Но двинуться от намерений к их реализации помешал вопрос религии. Густав не хотел, чтобы его будущая супруга осталась православной и все время, отведенное на общение с Александрой, тратил на то, чтобы обратить ее в лютеранство. Когда 8 сентября придворные собрались на их помолвку, выяснилось, что стороны между собой так и не договорились. Несколько дней спустя король все же подписал документ, разрешающий Александре сохранить свою веру, но ратифицировать его он обещал только по достижении им совершеннолетия. Но у многих возникли сомнения, что альянс между королем и великой княжной вообще возможен.

Существует предположение, что вольно или невольно этому браку помешала великая княжна Елизавета Алексеевна — жена Александра Павловича. Она зачем-то показала Густаву портрет своей сестры Фридерики Баденской, который произвел на юного короля неожиданно сильное впечатление. Покинув Александру, он не вернулся и к своей прежней невесте, а женился на Фридерике. Александра Павловна также утешилась в браке с эрцгерцогом Венгерским.

Но для Екатерины Великой такое унижение, пережитое из-за упрямства 17-летнего мальчишки, который без своего дяди-регента не мог даже самостоятельно управлять государством, оказалось слишком тяжелым. После отъезда Густава она даже некоторое время не хотела никого видеть, постоянно находясь в личных покоях. Придворные шептались, что ее здоровье резко ухудшилось.

2 ноября, в воскресенье, императрица опять вышла на публику. Она появилась в придворной церкви Зимнего дворца. Против обыкновения, Екатерина не стала слушать службу, находясь в специально оборудованной для нее камере, сообщавшейся с алтарем с помощью окна, а прошла в основной храм через зал кавалергардов, где в это время находился весь двор. По случаю смерти португальской королевы императрица была в черном траурном платье, которое ей очень шло, выигрышно оттеняя ее светлую кожу и темные глаза. Фрейлина В. Н. Головина в своих записках отмечала, что Екатерина II давно так хорошо не выглядела. Узнав, что бежавшая из Франции художница Элизабет Виже-Лебрен, большая мастерица идеализированных изображений коронованных особ, писавшая в свое время королеву Марию Антуанетту, только что закончила портрет великой княгини Елизаветы — супруги любимого внука Александра, Екатерина велела выставить картину в тронном зале и долго ее рассматривала, обсуждая достоинства как живописи, так и самой натуры.

Императрица была активна целый день, и придворные надеялись, что она полностью оправилась от пережитой неприятности. Но 3 ноября у нее случился сердечный припадок. Тогда этому никто не придал особого значения, так как подобное бывало и раньше. На другой день она, как обычно, принимала близких людей у себя в спальне. Разговор зашел о неожиданной кончине сардинского короля, и Екатерина стала мрачно шутить, пугая близкой смертью друга своей юности Льва Александровича Нарышкина, который, кстати сказать, был моложе ее на четыре года. Но никто тогда и не подумал, что все это может быть не к добру.

5 ноября Екатерина встала, как всегда, в 6 часов утра, выпила две чашки кофе и до 9 часов занималась своей любимой литературной работой. Ровно в девять к ней пришел статс-секретарь с бумагами на подпись (это были указы о наградах к 24 ноября — дню святой Екатерины, когда отмечалось тезоименитство государыни). Немного утомившись, она вышла в соседнюю со спальней уборную, чтобы освежиться и привести себя в порядок. Камердинер Захар Зотов заметил, что императрица почему-то довольно долго не выходит из своих покоев и не зовет к себе слуг. Он осмелился без приглашения заглянуть в спальню и, не увидев там своей госпожи, зашел в уборную. Екатерина лежала на полу без сознания.

Ее лицо было багровым, на губах выступила пена, ее глаза странно подрагивали. Императрицу перенесли в спальню. Но ее тело оказалось таким тяжелым, к тому же его время от времени пронизывала конвульсивная дрожь, что слуги положили Екатерину на полу.

В Зимний дворец были срочно вызваны самые близкие к императрице люди: великий князь Александр Павлович, граф Безбородко, генерал-прокурор Самойлов, президент военной коллегии Салтыков, князь Алексей Орлов. Прибывший в покои императрицы лейб-медик Роджерсон попробовал пустить ей кровь, но из надрезанной вены выступило только несколько капель темной крови. Доктор был вынужден установить неутешительный диагноз — апоплексический удар. С этой минуты счет жизни Екатерины шел на часы.

Собравшиеся соратники и друзья Екатерины не знали, что теперь следует делать. Стоит ли искать завещание императрицы, кого из членов семьи необходимо оповестить немедленно. Первым пришел в себя брат первого фаворита Екатерины — Алексей Орлов. Столпившимся перед дверями спальни сановникам и придворным он задал вопрос: «За наследником послали?». Все растерялись, так как многие считали наследником Александра, а он уже был здесь. Тогда Орлов повторил вопрос, сформулировав его более точно: «За наследником в Гатчину отбыл кто-нибудь?» Он явно имел в виду великого князя Павла Петровича.

В Гатчину был отправлен вестовой офицер, вслед за ним выехал В. Ф. Растопчин, посланный туда великим князем Александром; по своей инициативе бросился к наследнику и брат последнего фаворита Екатерины — Николай Зубов. Потом Растопчин рассказывал, как на одной из промежуточных станций, где все они меняли лошадей, Зубов, желая быть первым, кричал на смотрителя: «Лошадей! Лошадей! Я тебя запрягу под императора!»

Когда Павел узнал, что к нему приехал Зубов, то поспешил спрятаться. Мнительный наследник престола решил, что мать все же приказала арестовать или убить его и для этого послала к нему родственника своего фаворита. Будущего императора с трудом нашли. Когда он узнал, что случилось и зачем его зовут в Петербург, то обнял и расцеловал Зубова, которого до этого ненавидел.

Павел оделся так, как считал надлежащим для без пяти минут императора: военный мундир, высокие сапоги-ботфорты, взял с собой шпагу и трость — и в этом виде отправился к матери, лежащей при смерти. Они с женой явились в Зимний дворец к 9 часам вечера. Здесь их уже ждали двое старших сыновей, одетых в угоду отцу в мундиры офицеров гатчинских полков. В такую же форму успели переодеться и некоторые из придворных. Видя это, Алексей Орлов быстро уехал домой.

Императрица по-прежнему лежала на полу, на тюфяке за ширмами. Комната была слабо освещена. Фрейлины и горничные плакали, их глухие рыдания и всхлипывания сливались с хрипами и стонами умирающей. Павел и Мария Федоровна опустились на колени. Они целовали руки Екатерины и просили их благословить, но императрица была без сознания. В себя она так и не пришла, и к утру у врачей и родственников не осталось никакой надежды на улучшение ее состояния.

Павел принял решение готовиться к принятию престола. Он распорядился, чтобы Самойлов и Безбородко собрали и опечатали все бумаги императрицы. Некоторые историки считают, что завещание в пользу Александра, если оно было, уничтожили именно в этот момент. Этот документ она якобы собиралась обнародовать 24 ноября, в день своего тезоименитства. Но, скорее всего, никакого завещания не существовало. Екатерина, напомним, собиралась прожить еще пару десятков лет и не торопилась с его составлением, возможно, надеясь, что все решится само собой. Ведь Павел, в отличие от нее, не мог похвастать крепким здоровьем. По крайней мере, официально объявлялось, что завещания Самойлов и Безбородко не нашли, зато обнаружили запечатанный пакет, адресованный Павлу. В нем лежало письмо Алексея Орлова, объясняющее обстоятельства гибели Петра III, которыми так сильно всегда интересовался его сын, и рукопись мемуаров самой императрицы.

Павел не спал всю ночь. Он расположился в кабинете матери за ее столом — ждать развязки. Там он принял своего придворного Аракчеева, примчавшегося вслед за своим господином из Гатчины. Уже чувствуя себя государем, Павел сказал ему: «Смотри, Алексей Алексеевич, служи мне верно, как и прежде». В эту ночь не спали и все канцеляристы правительствующего Сената. Там оставались незавершенными около 30 тысяч дел, и чиновники спешили с ними разобраться — будущий царь не терпел волокиты.

Было велено готовить текст манифеста о восшествии Павла на престол. Но агония Екатерины продолжалась еще до конца дня. Императрица скончалась около 10 часов вечера 6 ноября, на 68-м году жизни и на 35-м году своего царствования.

Павел простился с матерью и заплакал. Из спальни Екатерины к придворным и сановникам вышел граф Салтыков и объявил: «Милостивые государи! Императрица Екатерина скончалась, а государь Павел I изволил войти на родительский престол».

После этого объявления слезы наследника быстро высохли: наконец-то он — император. Все бросились его поздравлять, а вскоре началась и церемония присяги. Первыми присягнули своему отцу великие князья Александр и Константин. Они как бы спешили снять с себя всякие подозрения в конкуренции за право обладания престолом. Через некоторое время Павел заметил, что среди царедворцев нет

Алексея Орлова, и послал за ним. Когда Орлов узнал о том, что Екатерина умерла, то искренне заплакал. Вместе с ней ушло его время, теперь ему остались только воспоминания о дружбе с императрицей.

Екатерину оплакивал не только Орлов. Опечалились многие придворные. Зная характер Павла, они ясно понимали, что закончился их век и больше у них не будет возможности ловить моменты удачи и удовольствий. И современники, и потомки оценивали императрицу Екатерину II неоднозначно. Вот что писал о ней В. О. Ключевский:

«В каком бы обществе ни вращалась Екатерина, что бы она ни делала, она всегда чувствовала себя как бы на сцене и потому слишком много делала напоказ. Задумав дело, она больше думала о том, что скажут про нее, что выйдет из задуманного дела; обстановка и впечатление были для нее важнее самого дела и его последствий. Отсюда ее слабость к рекламе, шуму, лести, туманившей ее ясный ум и соблазнявшей ее холодное сердце. Она больше дорожила вниманием современников, чем мнением потомства; за то и ее при жизни ценили выше, чем стали ценить по смерти. Как она сама была вся созданием рассудка без всякого участия сердца, так и в ее деятельности больше эффекта, чем блеска, чем величия, творчества. Казалось, она желала, чтобы ее самое помнили дольше, чем ее деяния».

Но все же время Екатерины было далеко не самым плохим в жизни России и царского двора. А что ждет всех впереди?

Уже в первые часы после смерти Екатерины II залы и коридоры Зимнего дворца наполнились звоном шпор и позвякиванием шпаг. Сюда прибыли приближенные Павла Петровича из Гатчины. Они вели себя грубо и бесцеремонно, намеренно толкали придворных бывшей императрицы, громко разговаривали между собой, по-хозяйски распахивали двери, к которым раньше даже не мечтали приблизиться. Видный поэт екатерининского времени Гавриил Романович Державин, бывший свидетелем этих перемен, писал: «Тотчас все приняло иной вид — зашумели шарфы, ботфорды, тесаки и, будто по завоеванию города, ворвались в покои везде военные люди с великим шумом». Вскоре этот шум и дух военной казармы распространится на всю столицу, а потом и на всю страну.

После смерти матери Павел Петрович решил восстановить «историческую справедливость». Он сделал то, чего боялась и не хотела Екатерина: похоронить родителей вместе в императорской усыпальнице в Петропавловской крепости. Павел велел вскрыть гробницу своего отца Петра III в Александро-Невской лавре и заставил свою жену и старших сыновей целовать истлевшие останки. Потом громадная процессия с гробом бывшего императора двинулась через всю столицу по Невскому проспекту к Зимнему дворцу. Следом за погребальными дрогами, пешком, с непокрытой головой шел сам Павел I. Рядом с ним, ни на кого не глядя, как в прострации, двигался Алексей Орлов, которого многие считали убийцей Петра Федоровича. После церемонии прощания, 5 декабря 1796 года, гробы Екатерины II и Петра III на роскошном катафалке были доставлены в Петропавловский собор, где их установили рядом. После смерти супруги, враждовавшие при жизни, воссоединились по воле их сына — нового императора Всероссийского. Поэт П. А. Вяземский утверждал, что присутствовавший при этом английский посол тихо, но внятно произнес по-французски: «Хоронят Россию».

Действительно, та Россия, про которую сам Вяземский писал:

Екатерины век, ее роскошный двор,

Созвездие имен сопутников Фелицы,

Народной повести блестящие страницы.

Сановники, вожди, хор избранных певцов,

Глашатаи побед Державин и Петров —

Все облекалось в жизнь, в движенье и в глаголы —

умерла вместе с императрицей Екатериной II. На несколько лет, оставшихся от XVIII столетия, страна и двор оказались во власти странного (и потому многим казавшегося зловещим) человека — императора Павла I. Современники в большинстве своем восприняли нового государя настороженно. Писатель и историк Н. М. Карамзин в своем письме поэту И. И. Дмитриеву выразил по этому поводу не только свое, но и общее мнение: «Екатерины II не стало 6 ноября, и Павел I наш император. Увидим, какие будут перемены».

Император Павел I Петрович (20.09.1754-11.03.1801)

Годы правления — 1796-1801

Павел Петрович родился 20 сентября 1754 года. Он был законным отпрыском императорской семьи, и, казалось бы, все в его судьбе было предопределено. Но еще прадед Павла — Петр Великий, издал указ о передаче престола, позволявший императору лишать трона своего прямого наследника и назначать таковым любое лицо по своему усмотрению. Этот закон, как дамоклов меч, много лет висел над головой великого князя.

Сначала Павел рос в атмосфере слухов, что его отцом был не император Петр III, а граф Сергей Салтыков. Позже говорили, что, возможно, и сама Екатерина не была его матерью. Будто бы она родила от Салтыкова мертвого ребенка, того быстро схоронили, и вместо него во дворец привезли неизвестного младенца, взятого из нищей чухонской семьи. Павел и вправду был не похож на своих официальных родителей — белобрысый, курносый, широкоскулый.

Тайна происхождения Павла и странное отношение к нему в собственной семье — обожание со стороны бабушки и полное равнодушие родителей — сделали его разменной монетой в политических играх 2-й половины XVIII века. Когда Екатерине было выгодно, она выступала от его имени и будто бы в защиту его прав на отеческий престол. Но когда между ним и матерью портились отношения, из Зимнего дворца, как круги по воде, вновь расходились слухи о его незаконнорожденности.

Современники приписывали недостатки Павла его врожденным качествам, но потомки склонны видеть в них, скорее, отражение обстоятельств его детства и юности. Историк и писатель Константин Валишевский дал ему такую характеристику:

«Из рук Екатерины и Панина Павел вышел человеком не глупым и не развращенным. Всех, кто знакомился с ним, он поражал обширностью своих знаний и очаровывал своим умом.

Он долгое время был безупречным супругом и до последней минуты жизни страстно поклонялся истине, красоте и добру. Несмотря на все это, он собственными руками вырыл ту пропасть, где погибли сперва его счастье, а затем и его слава и его жизнь. Была ли Екатерина виновата в этом несчастье? Да, конечно, она была виновата в том, что забрызгала кровью колыбель своего сына».

Со временем Павел уверовал в то, что его отец — Петр III, он почти перестал думать о своем происхождении, но в его сердце действительно стучала кровь погибшего отца. Долгое время он не знал, какое участие в гибели Петра Федоровича приняла Екатерина. Когда она еще лежала при смерти, граф Растопчин принес Павлу записку Алексея Орлова о смерти Петра III, обнаруженную в запечатанном конверте, на котором рукой императрицы было надписано: «Павлу Петровичу, моему любезнейшему сыну». Прочтя ее, Павел перекрестился и с видимым облегчением произнес: «Слава Богу! Наконец я вижу, что мать моя не убийца!»

Перед самой смертью матери он простил ее, так как адресованный ему конверт с бумагами, которые столько лет для всех оставались тайной, служил свидетельством ее доверия к нему и чувства вины перед наследником, которого так долго держали в неведении по поводу важнейших семейных секретов. Павел искренне плакал, когда Екатерина перестала дышать. Он похоронил родителей рядом, в Петропавловском соборе, так как считал это правильным и справедливым, в первую очередь по отношению к отцу.

Но великодушие Павла I не распространялось на бывших сподвижников матери, которые участвовали в перевороте 1762 года или позже оттирали его от трона и отнимали у него ее любовь. Справедливости ради следует сказать, что опала коснулась немногих, только наиболее ненавистных императору людей.

Бывшей подруге Екатерины, княгине Екатерине Романовне Дашковой, он не мог простить не только участия в июньских событиях 1762 года, но и крайне нелестных отзывов об отце. Дашкова к тому времени уже отдалилась от двора и вела частную жизнь в старой столице. Через московского генерал-губернатора ей был отправлен императорский указ: в течение суток покинуть Москву и больше не появляться в обеих столицах. Княгиня спросила явившегося к ней генерала: «В двадцать четыре часа? Донесите государю, что я выехала в двадцать четыре минуты». Дашкова потребовала от присутствующих засвидетельствовать, что она собралась на их глазах, и выехала в свое провинциальное имение.

От двора были удалены и бывшие друзья и фавориты Екатерины. Зато обласканными и задаренными оказались не только верные императору гатчинцы, но и приближенные его отца Петра III, все время правления Екатерины II пребывавшие в опале. Была объявлена амнистия всем, кто находился под следствием по политическим делам, а также всем прочим подозреваемым в преступлениях и проступках, кроме убийц и казнокрадов. Был возвращен из ссылки даже А. Н. Радищев, которого Екатерина называла «бунтовщиком похуже Пугачева».

Подобный «либерализм» Павла по отношению к оппонентам предыдущей императрицы поначалу вызвал некоторый энтузиазм в обществе. Государь вызвал к себе симпатии даже тех людей, которые еще недавно были настроены к переменам на троне скептически. Н. М. Карамзин даже написал панегирическую «Оду на случай присяги Московских жителей Его Императорскому величеству Павлу Первому, самодержцу всероссийскому», где были такие слова:

Итак, на троне Павел Первый!

Венец российская Минервы

Давно назначен был ему…

…Мы все друг друга обнимаем,

Россию с Павлом поздравляем.

Друзья! Он будет, наш отец;

Он добр и любит россов нежно!

Однако вскоре первые восторги по поводу деятельности Павла, а вслед за ними и надежды на либеральное и рациональное царствование рассеялись. Карамзин позже стыдился своей оды и не печатал ее в собственных поэтических сборниках. Поведение Павла I было так нелогично и иррационально, что сначала вызывало общее недоумение, а потом и раздражение. Так, сначала Павел приблизил к себе дальнего родственника царской семьи И. В. Лопухина, вызвал его в столицу, много и любезно беседовал с ним о судьбах людей, несправедливо пострадавших от прошлого правления. Но через некоторое время Лопухин со своим обостренным чувством правды и чрезмерной порядочностью надоел царю. Однажды Павел сказал ему загадочные слова: «Я от тебя закашлялся», — смысл которых так и остался тайной для всех, и, наградив Лопухина чином тайного советника и должностью сенатора, отправил его с глаз долой, в Москву.

Многое в поступках нового императора, над которыми так любили издеваться современники и потомки, объяснялось тем, что Павел слишком долго засиделся в «принцах». Удаленный матерью в Гатчину и удерживаемый ею на расстоянии от реальных государственных дел и забот, он, как всякий неглупый и образованный провинциал, черпал информацию о политике и войне из книг и газет. Особенно Павел любил рыцарские романы, сочинения по военной истории, с удовольствием рассматривал карты и планы военных действий, гравюры в немецких альбомах, где изображались парады и военная форма. Став императором в 42 года, он попытался воплотить в жизнь все свои книжные представления о красоте, пользе, дисциплине, благородстве.

Как и отец, он был увлечен военным делом, но не имел в нем никаких практических навыков. Его гатчинские полки были построены и обмундированы по прусскому образцу, а их военная подготовка сводилась в основном к шагистике, смотрам и парадам. При восшествии на престол Павел немедленно устроил смотр Измайловскому гвардейскому полку и остался им крайне недоволен. Он отдал указ переодеть всю армию и гвардию в прусские мундиры. При этом он не хотел слушать возражений, что та форма, которая подходит для мягкого климата немецких земель, не годится для России. Вскоре и сам Петербург приобрел вид немецкого военного поселения. Все — не только военные, но и гражданские чины — должны были носить короткие панталоны, сюртуки с высокими стоячими воротниками, шляпы-треуголки и башмаки с пряжками, а волосы зачесывать назад, заплетать в косу и пудрить. Все французские наряды и моды строго запрещались. Россия вела войну с республиканской Францией.

В то же время Павел был способен оценить чужой военный талант и достойно его вознаградить. Так, император неоднократно бранил и удалял от двора полководца А. В. Суворова, который отличался резким и насмешливым нравом и не стеснялся высмеивать пристрастие Павла к прусской военной моде. Его любимой поговоркой были следующие слова: «Пудра не порох, букли не пушки, коса не тесак, сам я не немец — природный русак». Но когда понадобилось провести русские войска из Швейцарии в Северную Италию, в тыл к Наполеону, командовать этой рискованной операцией Павел просил именно Суворова. После блестящей победы он наградил полководца шпагой, усыпанной бриллиантами. В 1799 году не кто иной, как Павел, возвел Суворова в высший военный ранг генералиссимуса. При этом император сказал: «Ныне награждаю вас по мере признательности моей и, ставя на вышний степень чести, геройству предоставленный, уверен, что возвожу на оный знаменитейшего полководца и других веков».

Вся несуразность поведения Павла как государя проявилась во время его коронации. Он распорядился, чтобы все придворные чины мужского пола вместе с ним въехали в Москву верхом. Многие из придворных, привыкшие в последние годы правления Екатерины передвигаться исключительно по паркету, не знали, как управлять лошадьми. Лошади двигались куда хотели, и вся колонна седоков от этого перепуталась. Хотя дело происходило в начале апреля, еще стояли морозы, и свита императора совершенно окоченела в своих коротеньких мундирчиках и треуголках. Некоторые так озябли, что сами не могли слезть с лошади, и их приходилось снимать.

В Москве император и императрица поселились в доме графа Безбородко, которому Павел доверял с тех пор, как тот, разобрав бумаги Екатерины, не стал устраивать интриг по поводу не найденного среди них завещания. Перед домом простирался обширный сад, какие были в то время во многих московских городских усадьбах. Осмотрев его из окна, Павел заметил, что на этом месте получился бы прекрасный плац-парад. Ловкий царедворец Безбородко велел за ночь вырубить и выкорчевать все деревья и выровнять площадку. Наутро император был приятно удивлен, когда увидел перед собой любимый пейзаж: ни одного кустика, только ровная почва, хоть сейчас маршируй под барабанный бой.

Коронация была назначена на первый день Пасхи — 5 апреля 1797 года. И Павел поставил в тупик свое окружение, когда заявил, что хочет венчаться на царство в одеянии византийских государей, похожем на митрополичий саккос. Он также желал в качестве главы государства присвоить себе функции церковного иерарха, заказал себе церковные облачения и тренировался в проведении богослужения. Павел собирался на Пасху сам служить литургию, а потом исповедовать всю свою семью и придворных. Никто не смел ему возражать, но в дело вмешался Священный Синод. Епископы нашли церковное установление, согласно которому человек, который женился больше одного раза, не может служить божественную литургию. Павел был разочарован, но противоречить церковным законам не стал.

На коронацию в Успенский собор Московского Кремля император прибыл в прусском военном мундире, с напудренными и заплетенными в косичку волосами. Перед началом церемонии новгородский митрополит Гавриил надел на Павла поверх мундира далматик византийского покроя из малинового бархата и пурпурную мантию на горностаях. Павел не хотел использовать старые венцы, которыми короновали императриц-женщин: Елизавету и Екатерину. Специально для него французский ювелир Дюваль изготовил новую большую корону и скипетр. Скипетр был весь усыпан драгоценными камнями, его венчал огромный бриллиант в 200 каратов, который когда-то подарил Екатерине II Алексей Орлов.

После коронации Павла была коронована и его супруга Мария Федоровна. Для нее была в точности повторена церемония коронации Екатерины I Петром Великим. Муж сам возложил на ее голову маленькую корону.

По завершении обряда был зачитан фамильный Акт «Учреждение об императорской фамилии», то есть акт о новом порядке престолонаследования в семье Романовых, составленный Павлом и его приближенными. По нему император лишался права выбора наследника. Престол должен был теперь переходить только старшему в роде по мужской линии. В императорской семье вводился новый титул — «цесаревич» — для старшего сына правящего императора. Женщина могла взойти на трон только в случае полного отсутствия в династии представителей мужского пола. Этим Актом Павел хотел обезопасить себя и своих сыновей от посягательств на власть со стороны жен, чтобы больше не повторялось того, что произошло с его отцом и матерью. В тот момент император даже не думал о том, что женщины всегда могут воспользоваться для достижения своих целей мужскими руками.

Павел не любил Москву и постоянно жил в Петербурге. В Зимнем дворце его смущали слишком роскошные апартаменты его матери, и он с семьей поселился в тех покоях, которые занимал еще в юности, приказав обставить их как можно проще и скромнее. Он начал строить для себя в столице другое жилище — Михайловский замок, соответствующую его мечтам настоящую рыцарскую крепость с башнями и рвом. В первое время Павел старался уделять время и своей семье, следить за воспитанием младших сыновей, общаться со старшими.

Новый император до минимума сократил расходы на содержание двора, уменьшил штат придворных и дворцовой прислуги. Многие, лишившись должностей, затаили неприязнь к Павлу. Император сам был скромен и бережлив до скупости и того же требовал от других.

Павел I придерживался строго распорядка дня, который никогда не нарушал. Если его мать Екатерина была ранней пташкой, то он вставал еще раньше. В 5 часов утра император был уже на ногах. Быстро умывшись и прочитав молитву, он до 6 утра выслушивал донесения и принимал решения, в начале седьмого во дворец должны были прибывать все сановники. С 8 до 11 часов Павел принимал караул и присутствовал на учениях дворцовой гвардии. По возвращении завтракал со своими приближенными. Время с двенадцати до трех император проводил с семьей и ближайшим окружением, отдыхал, беседовал с ними. С трех до пяти он посещал учебные заведения Петербурга и государственные учреждения, потом еще два часа занимался делами в своем кабинете. Час с семи до восьми Павел посвящал жене и детям, а ровно в восемь ложился спать. После этого никто ни во дворце, ни во всем Петербурге не смел открыто зажигать свет.

Павел не терпел никаких сбоев в своем расписании. Он считал его идеальным и раздражался, когда выяснял, что другие живут иначе. Однажды после обеда, который в Зимнем всегда накрывали в час дня, император со свитой прогуливался по Эрмитажу и, выйдя на балкон, услышал звон колокола. Он доносился из расположенного в ближнем к Дворцовой площади конце Невского проспекта дворца баронов Строгановых. Баронесса сзывала своих домашних к обеду. Павел был изумлен и рассержен, что Строгановы обедают в три часа дня, и послал им приказ — обедать в час.

Павел искренне желал как можно скорее наладить в стране порядок во всем. Он торопился везде успеть, все доделать, все решить. Он издавал в среднем по 43 закона и указа в месяц — больше, чем любой император до него, включая Петра I и Екатерину II, которые подписывали по 8 и 12 подобных документов в месяц соответственно. Император щедро награждал своих приближенных княжеским и графским достоинством. При нем появилось 5 новых княжеских фамилий и 22 графские — в два раза больше, чем за все сто лет до начала его царствования.

При Павле было сделано много полезного в области экономики, образования и науки, упорядочения церковной жизни. Он стремился облегчить жизнь простого солдата и навести дисциплину в армии, избавить ее от казнокрадов и недобросовестных офицеров.

К достоинствам Павла относилось его умение, разбирая дела, касающиеся конкретных людей, поставить себя на их место, защитить несправедливо обиженного, проявить снисходительность к чужим взглядам. Когда один из военных начальников хотел уволить со службы горбатого подпоручика и тем самым оставить его без средств к существованию, то император на прошении несчастного оставить его в армии написал: «Я сам горбат, хотя и не полководец». Заставляя адмирала П. В. Чичагова, слывшего в придворных кругах якобинцем — поклонником идей французской революции, подчиняться своим приказам, Павел говорил ему: «Если вы якобинец, то представьте себе, что у меня красная шапка, что я главный начальник всех якобинцев, и слушайтесь меня».

В то же время импульсивный характер императора толкал его самого творить бессмысленные несправедливости. Когда он однажды увидел, как солдат-денщик тащит за идущим налегке офицером шубу и шпагу, то тут же приказал разжаловать офицера в солдаты, а солдата произвести в офицеры. Широко известна история с ошибкой, допущенной Павлом при чтении офицерских списков, когда запись «подпоручики же» он прочел, как «подпоручик Киже», а затем, обратив внимание, что фамилия часто повторяется в рапортах о всяких военных делах, произвел этого «старательного и храброго офицера» сначала в поручики, потом в капитаны и в полковники. В военной коллегии случился переполох, когда император захотел лично познакомиться с этаким молодцом. По странной случайности, на Дону нашелся офицер с такой редкой фамилией. Но пока за ним ехали, Киже неожиданно скончался. Говорили, что когда об этом доложили Павлу, тот искренне сокрушался: «Жаль, а ведь он был хороший офицер».

Павел был православным, хорошо знал Писание и разбирался в церковных службах. Он вникал в самые тонкие вопросы вероисповедания, при нем расширились права и возможности православного духовенства. Одновременно он согласился стать магистром католического Мальтийского рыцарского ордена и взял его под свое покровительство. Вслед за императором в орден потянулась и столичная знать. В Петербурге появились свои мальтийские рыцари, которых император награждал крестами и орденом Святого Иоанна Иерусалимского, проводил рыцарские обряды посвящения.

Странное поведение императора, резкие колебания его настроения вызывали сомнения в его психическом здоровье. В свое время еще его мать Екатерина II обращалась за консультацией к врачам по поводу нестандартного поведения сына, она боялась, что это проявление дурной наследственности, ведь его отцом был не совсем нормальный Петр III. При дворе ходили слухи, что Павлу поставили неблагоприятный диагноз. Но тогда в распространении этой информации (или дезинформации?) была заинтересована сама Екатерина, постоянно искавшая все новые основания, чтобы не допустить нелюбимого сына к власти. Позже на психическое расстройство мужа жаловалась и великая княгиня Мария Федоровна в письме к своему корреспонденту С. И. Плещееву.

Но когда Павел стал императором, по поводу его психического состояния можно было только строить предположения, никто не осмелился бы предложить ему обследоваться. Когда Павел Петрович собирался со своими пятнадцатью устаревшими и нуждающимися в ремонте кораблями Балтийского флота дать бой превосходящей в десятки раз британской армаде, многие иностранные послы писали своим правительствам, что русский царь лишился рассудка.

Придворные и сановники, имевшие возможность часто видеть императора и наблюдать его поведение в различных ситуациях, также неоднократно бросали в его адрес обвинения в «безумии». Н. П. Панин назвал его царствование «тиранией и безумием», С. Р. Воронцов — «правлением варвара, тирана и маньяка», а П. В. Завадовский — «задами Ивана Грозного». В. Ф. Растопчин так описывал состояние своего государя: «то умоповреждение, то бешенство». Мнение современников подытожил друг великого князя Александра Павловича Адам Чарторыйский:

«Все, то есть высшие классы общества, правящие сферы, генералы, офицеры, значительное чиновничество, словом, все, что в России составляло мыслящую и правящую часть нации, было более или менее уверено, что император не совсем нормален и подвержен безумным выходкам».

Многие в России и Европе и позже задумывались над вопросом, был ли Павел действительно сумасшедшим или просто нервным человеком со странностями. Известный французский психиатр Жан Эскироль считал, что у императора наблюдалось «мозговое заболевание, обыкновенно хроническое, без лихорадки, характеризуемое расстройством восприимчивости, разума и воли». Выдающийся отечественный психолог и психиатр конца XIX — начала XX в. П. И. Ковалевский считал, что император принадлежал к «дегенератам второй степени, с наклонностями к переходу в душевную болезнь в форме бреда преследования». Русские и иностранные медики, изучавшие мозг Павла после его смерти, были в своих выводах не столь категоричны: они полагали, что раздражительность и небольшие психические отклонения царя оказались обусловлены некоторыми врожденными недостатками в строении черепа.

Скорее всего, Павел не был душевнобольным человеком в медицинском смысле этого понятия. Современная психиатрия говорит о том, что в возрасте около 40 лет, когда Павел Петрович оказался на русском престоле, у многих мужчин, не удовлетворенных своей жизнью и достигнутыми успехами, могут развиваться тяжелые неврозы, сопровождающиеся депрессивными состояниями, резкими проявлениями раздражительности, навязчивыми идеями, колебаниями в собственных решениях и жизненных установках. Но эти состояния поддаются лечению при создании благоприятных условий и своевременной психотерапевтической помощи и внимательном отношении со стороны окружающих. В случае же императора Павла окружающим, семье, придворным, дворянскому обществу в целом проще было согласиться с тем, что император — сумасшедший, чем признать его несчастным человеком, который вынужден прибегать к жестокости для защиты своих идеалов и метаться в поисках правильных решений. Император может быть каким угодно, но терзаться душевными сомнениями и путаться в собственных поступках он не имеет права.

Ну разве может психически здоровый человек поссориться с дворянством, даже если он делает это ради пользы государства? Русское дворянство было заласкано и избаловано предыдущими государями — Елизаветой, Петром III, Екатериной II. При них оно получило от императорской власти массу привилегий и преимуществ перед другими сословиями. А Павел все испортил. Сначала он было еще улучшил жизнь дворян, учредив в 1797 году Вспомогательный банк, выдававший им огромные ссуды под небольшие проценты. Но затем изменил несколько важнейших пунктов екатерининской «Жалованной грамоты дворянству», гарантировавших дворянские вольности. По этому документу дворяне имели полную свободу от обязательной военной и гражданской службы, многие были с рождения записаны в полки, но являться туда не собирались. Павел в 1797 году распорядился всем числившимся на военной службе прибыть к месту ее прохождения. Кроме того, от властей на местах он потребовал составить списки всех «неслужилых дворян». Обнаружилось, что ничему не обученных и нигде никогда не служивших «митрофанушек», социальный тип которых в свое время был ярко описан другом Павла драматургом Д. И. Фонвизиным в комедии «Недоросль», по России насчитываются сотни, если не тысячи. В одной Воронежской губернии таковых нашлось 57 человек. 43 из них, годных по возрасту и здоровью, были насильно определены императором на военную службу. Можно себе представить, как были недовольны эти люди и их семьи.

Павел запретил дворянам выбирать по своему желанию гражданскую службу вместо военной, для этого теперь надо было получать разрешение Сената и самого царя. В армии снова вводились физические наказания для дворян, порки и экзекуции офицеров опять стали обычным делом. Для дворян был введен новый налог на содержание губернской администрации, а права и возможности дворянских собраний и предводителей дворянства резко ограничены. Запрещалось устраивать длительные дворянские съезды, которые, по мнению императора, были замаскированными смотринами невест и местом заключения брачных договоров.

Руководитель тайной полиции в царствование Александра I Я. И. Санглен обвинял отца своего государя в принижении роли дворянства и расшатывании социальных устоев государства:

«Павел хотел сильнее укрепить самодержавие, но поступками своими подкапывал под оное. Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря, научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно. Это был чистый подкоп, ибо без этого различия самодержавие удержаться не может. Он нам дан был слишком рано, или слишком поздно. Если бы он наследовал престол после Ивана Васильевича Грозного, мы благословляли бы его царствование…»

В глазах просвещенной части общества император выглядел тираном и душителем свободы. Указом 1800 года Павел учредил в Петербурге, Москве, портовых городах Риге и Одессе и на главной таможне цензурные комитеты. С целью пресечения возможного влияния французских революционных идей был полностью запрещен ввоз из Европы книг, газет, журналов и другой печатной продукции, включая ноты музыкальных произведений. В самой России было закрыто множество печатных изданий, опечатаны многие типографии. Это не могло не раздражать дворянскую интеллигенцию, практически лишенную всякой духовной пищи.

Уже с 1797 года недовольство императором охватывает все слои общества. Павел, уверенный в том, что подданные любят его и доверяют своему императору, велел повесить на дверях дворца ящик, куда каждый желающий мог положить письмо для него. Ключ от ящика он держал у себя. Но большинство писем содержало не восхваления его правлению и даже не жалобы на нерадивых чиновников, а оскорбления и хулу в его, Павла, адрес. Императору пришлось оставить эту затею, чтобы не травмировать лишний раз собственную психику.

Общество не могло в те времена сопротивляться глупости и странностям императорских решений и поступков, оно могло над ним только смеяться. С 1797 года стали распространяться эпиграммы на Павла, написанные разными авторами. Из уст в уста передавался стишок:

Не все хвали царей дела.

— Что ж глупого произвела

Великая Екатерина?

— Сына!

Другое четверостишие было уже прямой насмешкой над императором:

Не венценосец он в Петровом славном граде,

А варвар и капрал на вахт-параде.

Дивились нации предшественнице Павла:

Она в делах гигант, а он пред нею карла.

Сравнения Павла с его матерью Екатериной широко использовались сочинителями эпиграмм. Это не всегда прямое сопоставление личностей, но любые параллели были тогда понятны современникам. Так, в одном стихотворении их правления противопоставляются, как разные этапы строительства Исаакиевского собора, начатого еще при Екатерине II:

Се памятник двух царств,

Обоим им приличный,

На мраморном низу

Воздвигнут верх кирпичный.

Сравнивали Павла и с императором Фридрихом Великим, которого он уважал и почитал почти так же, как и его отец:

Я перед всем скажу то светом,

Что на Фридриха похож

Только шляпой да колетом,

А отнюдь лишь не умом.

Сочинителей и распространителей эпиграмм не останавливало даже то, что наказания за эти вещи были предельно жестокими. Ходили слухи, что автору стихотворения об Исаакиевском соборе капитан-лейтенанту Акимову вырезали язык.

Распространялась об императоре масса коротких прозаических рассказов, так называемых анекдотов. Теперь уже почти невозможно установить, что в них правда, а что — вымысел. Но тон большинства из них не оставляет сомнения в том, что современники готовы были поверить в любую, даже самую абсурдную информацию о государе, так как его реальные поступки часто превосходили странностью и чудачеством фантазию сочинителей анекдотов.

Недовольны были Павлом и члены его собственной семьи. Супруга императора, старшие сыновья и их жены делали вид, что покорны его власти, но в разговорах и переписке с близкими людьми они все чаще обнаруживали свое раздражение и недовольство. В 1797 году цесаревич Александр Павлович писал своему бывшему воспитателю Ф. С. Лагарпу:

«Вам известны различные злоупотребления, царившие при покойной императрице… Наконец, в минувшем ноябре она окончила свое земное поприще. Я не буду распространяться о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных ее кончиною, и которые, к несчастию, усиливаются теперь ежедневно. Мой отец, по вступлению на престол, захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Все сразу перевернуто вверх дном, и поэтому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился еще более… Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составляющим мое любимое времяпровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком».

Павел I не только сам не умел быть счастливым, он не хотел сделать таковыми и других, самых близких людей. Мелочными придирками, регламентацией всего, включая форму дамских причесок и глубину декольте, он унижал своих домашних и придворных.

Но опытных вельмож и наследника Александра Павловича пугала еще и неимоверная агрессивность императора, желание утверждать внешнюю политику России исключительно военной силой. Историк Н. К. Шильдер писал, что такие представления о международных отношениях были у Павла, когда он был еще только наследником престола:

«Однажды Павел Петрович читал газеты: в кабинете императрицы и выходил из себя. “Что они все там толкуют! — воскликнул он. — Я тотчас бы все прекратил пушками”. Екатерина ответила сыну: “Vous etes une Bete feroce (Вы жестокая тварь (фр.). — Л. С.), или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то недолго продлиться твое царствование”».

Происходившая при Павле стремительная милитаризация внешней и внутренней политики страны, его ссоры с другими государствами были губительны для империи, которой необходимо было срочно искать сильных и надежных союзников, чтобы защитить себя от Франции, желавшей установить свое господство во всей Европе. Нужно было менять «лицо» императорского престола, чтобы завоевать доверие других европейских государей.

Императрица Мария Федоровна, которая при свекрови вела себя довольно скромно и старательно изображала мать семейства, увлеченную детьми и домашним хозяйством, попыталась уже на правах супруги главы государства вмешиваться в политические дела. Она была достаточно умна и сведуща в государственной сфере, чтобы заниматься политикой, но Павел стал подозревать, что жена хочет занять его место и править сама, как это делали его мать и бабка. Императрице пришлось быть осторожнее.

В 1798–1799 годах при дворе сформировался первый заговор против императора. Это был кружок умных и энергичных политиков-реформаторов, куда входили цесаревич Александр Павлович, его жена — великая княгиня Елизавета Алексеевна, польский аристократ Адам Чарторыйский, двоюродные братья Н. Н. Новосильцев и П. А. Строганов, принадлежавшие к одной из богатейших семей тогдашней России, племянник екатерининского канцлера В. П. Кочубей. На собраниях, законспирированных под светские мероприятия, они обсуждали политические дела в стране, состояние императорской власти. В отличие от гвардейских офицеров, составлявших некогда окружение будущей Екатерины II, молодые вельможи — товарищи цесаревича Александра, бывавшие за границей и сведущие в государственных делах Франции и Англии, не просто грезили переворотом и взятием власти, но и составляли проекты усовершенствования и реорганизации политической системы России. В этом кружке в 1797 году рассматривался секретный манифест А. Чарторыйского о возможном конституционном устройстве будущей власти, а в 1798 году — рассуждения А. А. Безбородко «О потребностях империи Российской».

Необходимость реформы самой власти диктовали обстоятельства правления Павла I, не сумевшего понять, чего от него ждут общество и политическая элита. Историк Н. М. Карамзин писал:

«Что сделали якобинцы в отношении к республикам, то Павел сделал в отношении к самодержавию: заставил ненавидеть злоупотребления оного…Он хотел быть Иоанном IV; но россияне уже имели Екатерину II, знали, что государь не менее подданных должен исполнять свои святые обязанности, коих нарушение уничтожает древний завет власти с повиновением и низвергает народ со степени гражданственности в хаос частного естественного права».

Самым старшим среди реформаторов был Новосильцев, ему было уже под сорок. А самым наивным — двадцатилетний цесаревич Александр. Он восторженно слушал рассказы друзей о французской революции и мечтал произвести революцию в России. Только, в отличие от французской, русскую революцию должна была устроить «законная власть», когда после отца трон достанется ему, Александру. Тогда он не хотел даже думать о том, что Павел может лишить его права наследования престола. Одному из своих корреспондентов он писал:

«Но когда же придет мой черед, тогда нужно будет трудиться над тем, постепенно, разумеется, чтобы создать народное представительство, которое, будучи направляемо, составило бы свободную конституцию, после чего моя власть совершенно прекратилась бы и я… удалился бы в какой-нибудь уголок и жил бы там счастливый и довольный, видя процветание своего отечества, и наслаждался бы им».

Но в 1799 году заговор был раскрыт, и главных его участников Павел отправил в почетную ссылку за границу. Хотя участие в нем Александра не было доказано, император стал подозревать своих сыновей в желании занять его место и подумывать о том, чтобы лишить их права престолонаследования. Супруга, Мария Федоровна, тоже не вызывала в нем доверия. В петербургских гостиных распространялись слухи, что Павел хочет расторгнуть брак и подыскивает для этого повод. Друг Александра Павловича и один из участников заговора позже отметит в своих записках:

«Именно с той поры Павла стали преследовать тысячи подозрений: ему казалось, что сыновья недостаточно ему преданы, что его жена желает царствовать вместо него. Слишком хорошо удалось внушить ему недоверие к императрице и его старым слугам. С этого времени началась для всех, кто был близок ко двору, жизнь, полная страха, вечной неуверенности».

Павел, которого современники обвиняли в маниакальной подозрительности, в своих предчувствиях был недалек от истины. Отношения в семье Романовых, и без того прохладные, после смерти Екатерины испортились окончательно. Причиной была жажда власти. Мария Федоровна желала управлять и была к этому готова, вокруг нее образовалась так называемая «немецкая» партия, постоянно обсуждавшая возможности переворота. Молодежь — цесаревич Александр и великий князь Константин — не отличалась властолюбием. Бабушка и воспитатели сделали из них людей возвышенных и благородных, внушили им ценности личного счастья и свободы, и призрак трона только мешал им в достижении идеала внутренней гармонии. Но мелочная подозрительность, постоянные придирки и унижения со стороны отца заставляли и их думать о вариантах его отстранения от власти.

Вокруг императорской семьи с 1796 года постоянно возникали скандальные слухи. Некоторые современники утверждали, что еще до коронации Павел поручил тщательно разобрать бумаги Екатерины II родственнику царской фамилии, вицеканцлеру, гофмаршалу и тайному советнику князю Александру Борисовичу Куракину. Куракин пригласил присутствовать при этом великого князя Александра Павловича и графа Растопчина. Среди вороха документов они обнаружили пачку бумаг, перевязанных черной ленточкой. Это оказалось следственное дело о смерти Петра III и завещание Екатерины II, считавшееся пропавшим или несуществующим. В нем якобы говорилось об отстранении от престола великого князя Павла Петровича в пользу его сына Александра Павловича и назначении регентшей до его совершеннолетия великой княгини Марии Федоровны. Александр Павлович по прочтении этого документа будто бы сжег его в печи, а Куракина с Растопчиным заставил поклясться в сохранении всего увиденного в тайне.

Первое время Куракин и Растопчин вели себя так, словно ничего этого и в помине не было. Александр Куракин, а также его братья Алексей и Степан заняли видные государственные и придворные должности при Павле I, который, не найдя поддержки в собственной семье, стремился опираться на дальних родственников. Француз Ш. Масон, находившийся в то время на русской службе, указывал в своих записках, что Александр и Алексей Куракины по очереди делили с Павлом хорошее и плохое, это были два первых — после императорского камердинера — человека, имевшие при дворе наибольшее влияние.

Александра Куракина с Павлом связывали общие воспоминания детства. Юный князь учился вместе с будущим императором, чтобы тому было не так скучно. В его доме до конца жизни хозяина хранился письменный стол, за которым они с Павлом сидели на занятиях. Куракину приходилось на себе выносить мальчишеские выходки великого князя Павла Петровича. В детстве Александр Борисович был пуглив, чем пользовался его товарищ — наследник престола. Однажды Павел в обыкновенную свечу вставил свечку для фейерверка, и через некоторое время после ее зажжения от поверхности стола, за которым занимались юные ученики, в потолок ударило высокое пламя. Куракин завизжал, бросился прочь, долго не мог прийти в себя. Наследник радовался и хохотал, остальные тоже смеялись, чтобы доставить ему удовольствие. Зато когда мальчики подросли, Павлу пришлось не раз завидовать своему приятелю. Куракин был высокого роста, прекрасного, даже атлетического телосложения, с очень приятным лицом, имел успех у дам. Оба они увлеклись молоденькой и хорошенькой фрейлиной В. Н. Чоглоковой, и Павел пережил неприятное чувство, когда убедился, что та отдала предпочтение не ему, а Сашеньке Куракину.

Но после семилетней разлуки, во время которой Куракин получал образование в европейских университетах, они с Павлом опять сдружились. В 1776 году Александр Борисович ездил с наследником в Берлин на смотрины его будущей первой супруги — принцессы Вюртембергской. А осенью 1781 года Куракин сопровождал в заграничной поездке чету графов Северных (Павла и его вторую жену Марию Федоровну). Об этой чести для него наследник просил лично, так как весь остальной штат его свиты подобрала лично императрица Екатерина II.

Позже Куракин вызвал к себе недоверие со стороны Екатерины. Он был масоном и часто общался с представителями этой организации за рубежом, особенно в Швеции, с которой Россия находилась в состоянии перманентных военных конфликтов. Кроме того, императрица не терпела тесной дружбы сына с кем бы то ни было из опасения заговоров и покушений на собственную власть. И Куракин через некоторое время был выслан из Петербурга в свое сельское имение. Он вернулся ко двору только после смерти государыни.

Но новый период фавора Куракина при Павле длился недолго. Другой дальний родственник царя — сенатор И. В. Лопухин, о котором мы уже упоминали и который тоже был приближен, а потом удален от особы императора, так характеризовал нравы, царившие во дворце:

«Что же сказать о жизни придворной? — Картина ея весьма известна — и всегда таже, только с некоторою переменою в тенях. Корысть идол и душа всех ея действий Угодничество и притворство, составляют в ней весь разум, а острое слово — в толчок ближнему — верх его».

Не один Куракин хотел оказывать влияние на императора и государственную политику. Ему пришлось бороться за внимание Павла не только с императрицей Марией Федоровной, любовницей государя фрейлиной Е. И. Нелидовой, но и с другими царедворцами, которые с удовольствием заняли бы его место. Более того, в этой борьбе он все больше сближался со своими бывшими соперницами.

Современники считали, что виновником опалы Куракина, а также охлаждения отношений Павла с Нелидовой был канцлер А. А. Безбородко. Этот еще екатерининский вельможа, сохранивший и при Павле свое высокое положение, подозревал, что императрица и Нелидова хотят отправить его в отставку и заменить «дураком и пьяницей» Александром Куракиным. Безбородко действовал не сам, а через императорского парикмахера Ивана Павловича Кутайсова — человека амбициозного, склочного и завистливого. Кутайсову внушили, что неприязнь к нему со стороны супруги и любовницы императора препятствует ему серьезно влиять на Павла и делать придворную карьеру.

Во время подготовки коронационных торжеств в Москве Кутайсов «по-дружески» поделился с императором слухами: будто бы в обществе говорят, что Павел не способен принимать самостоятельных решений, а делает то, что ему велят жена, Нелидова или Куракин. Император не терпел даже малейших намеков на собственную зависимость от кого бы то ни было. Поэтому в нем сразу же зародилось недоверие ко всем названным Кутайсовым персонам.

На другой день после разговора интриганы представили императору молоденькую, очень хорошенькую, но недалекую фрейлину Анну Петровну Лопухину. Фрейлина В. Н. Головина отмечала, что Кутайсов, по слухам, уже давно «сговорился с мачехой девицы Лопухиной Екатериной Николаевной, урожденной Шетневой, и ее любовником Федором Петровичем Уваровым».

Анна Лопухина совершенно очаровала императора. Одной из ее привлекательных черт было то, что по молодости и наивности она не желала никакого политического влияния, а только выпрашивала у своего царственного покровителя дорогие подарки. Павел настолько откровенно демонстрировал свои отношения с Лопухиной, что поставил императрицу в унизительное положение. Возможно, он делал это намеренно, чтобы досадить Марии Федоровне. Все это выглядело столь неприлично, что за супругу императора заступилась его постоянная фаворитка Нелидова. Она стала резко упрекать Павла в недостойном поведении и даже посмела назвать его палачом. Император приказал Нелидовой оставить двор. Так Павел из-за придворной интриги, разглядеть которую у него не хватило ума, и собственного мелочного самолюбия разом лишился всякого уважения и мало-мальской поддержки сразу двух влиятельных и близких ему женщин: жены и фаворитки. Вслед за опалой Нелидовой и серьезной трещиной в супружеских отношениях с императрицей от особы императора были удалены их некогда общие сторонники: петербургский губернатор Ф. Ф. Буксведен, адмирал С. И. Плещеев, Алексей и Александр Куракины.

Некоторые современники и последующие историки павловского времени склонны считать эти события, предварявшие первый заговор против царя, «малым переворотом» при дворе. В эти дни С. П. Румянцев записал для себя:

«1797… Любовь императора к г-же Нелидовой прекращается. — Неприятное положение императрицы. — Коронация в Москве доставляет императору случай воспользоваться красавицами, спешившими ему понравиться. — Он останавливается на дочери Лопухина. — Отец едет с нею в Петербург. Его производство в генерал-прокуроры.. — Его старинный связи с Безбородкой восстанавливают кредит последнего».

При дворе произошла смена фаворитов, а позиции императрицы сильно ослабели.

С новой любовницей императора к трону вновь приблизилась семья Лопухиных, состоявших с Романовыми в отдаленном родстве (Евдокия Федоровна Лопухина была первой женой царя Петра I — Л. С.). Среди Лопухиных, как и в любом семействе, были не только достойные люди, наделенные политическим талантом, но и интриганы, проходимцы и особы, мягко выражаясь, странного поведения. Так, известный поэт и крупный государственный чиновник Г. Р. Державин вынужден был после свержения Павла собирать в Калуге сведения о его ставленнике — губернаторе Лопухине, свояке императорской фаворитки. Державин с ужасом и изумлением констатировал, что губернатор за короткое время успел совершить 34 уголовных преступления,

«не говоря о беспутных, изъявляющих развращенные нравы, буйство и неблагоприятные поступки <…> как то: что напивался пьян и выбивал по улицам окны, ездил в губернское правление на раздьяконе верхом, приводил в публичное дворянское собрание в торжественный день зазорного поведения девку, и тому подобное, каковых распутных дел открылось двенадцать да беспорядков в течение дел до ста».

Но и новые друзья не смогли надолго упрочить свое положение при взбалмошном императоре. В начале 1799 года попал в опалу канцлер Безбородко. От ссылки и унижения его спасла только внезапная смерть. На его похоронах Павел стоял с совершенно равнодушным лицом, и когда кто-то из сановников выразил сожаление о кончине такого опытного государственного деятеля, император раздраженно бросил: «У меня все безбородки». Возвысившийся после Безбородко Федор Растопчин через полтора года сам попал в опалу. До него уже также был смещен генерал-прокурор П. В. Лопухин, отец фаворитки государя. Высших сановников империи: генерал-прокуроров, канцлеров, вице-канцлеров, дипломатов и казначеев — царь менял, как перчатки. Его не останавливали ни личные заслуги этих людей перед ним и государством, ни их опыт, ни родственные связи, ни преданность и дружеские отношения с членами семьи Романовых.

К 1800 году Павел, сам того не понимая, остался практически в одиночестве. Его судьба была уже предопределена. В игру против него вступили серьезные политические силы.

В борьбе против Павла остальные члены императорской семьи не были едины. Свояк императора, принц Евгений Вюртембергский писал:

«Где следовало искать трибунал, который законным образом подтвердил бы, что как правитель Павел глуп? <…> Возмущение и борьба партий шли рука об руку, и последнее исключало законное решение».

Одна партия составилась вокруг императрицы Марии Федоровны. В ней главную роль играл возвращенный из почетной московской ссылки и вновь назначенный вицеканцлером А. Б. Куракин. Окружение императрицы обсуждало возможность повторения переворота, совершенного Екатериной II против Петра III, или регентства Марии Федоровны под предлогом психической болезни Павла I. Цесаревича Александра Павловича мать и ее сподвижники считали слишком молодым, слабым и наивным, поэтому его очередь занимать престол должна была наступить позже. Один из современников писал о Марии Федоровне: «Прежде ее кумиром было общественное мнение, теперь это деспотизм и желание царствовать».

Но большая часть элиты, в том числе еще оставшиеся в живых влиятельные, опирающиеся на прочные семейные связи деятели эпохи царствования Екатерины II, так называемые «екатерининские старики», обратили свой взор на молодого цесаревича Александра. Ему уже за двадцать, он хорошо воспитан и образован, женат. Его любила бабушка Екатерина и мечтала именно ему передать престол. Александр Павлович вполне годился для того, чтобы занять трон своего отца. Его единственный, но существенный недостаток — неприятие насилия. Судя по косвенным свидетельствам, Александр надеялся, что Павла удастся уговорить добровольно отречься от престола и удалиться в провинцию или за границу. Наследник не собирался ни свергать императора силой, ни тем более убивать его. Поэтому это должны были сделать за него другие.

Александра подталкивали к решительным действиям складывающиеся обстоятельства. С одной стороны, власть Павла заметно укрепилась после блестящих побед А. В. Суворова в Италии. «Император-рыцарь» завоевал авторитет в Европе, трепещущей перед угрозой наполеоновских завоеваний, его стала больше уважать армия. Но, с другой стороны, царскую семью и двор продолжает лихорадить, никто не чувствует себя спокойно, не может считать свое положение прочным. Жена наследника, милая и образованная великая княгиня Елизавета Алексеевна, оказалась в опале и под подозрением. Ее винят в тайных сношениях с врагами империи за границей, и свекор не хочет ее видеть. Отстранена от всех важных государственных дел и секретов и царица Мария Федоровна. Общность положения сближают свекровь и невестку, обе начинают всячески внушать Александру мысли о необходимости отстранить Павла и занять престол. Но некоторое время наследник проявляет нерешительность, ему просто не на кого опереться. Чарторыйский выслан, отправлены за границу Кочубей и Новосильцев, канцлер Безбородко умер, и у Александра почти не осталось верных друзей. Но свято место пусто не бывает, вскоре возле наследника появились люди, готовые рисковать ради того, чтобы привести его к трону.

В 1800 году сформировался новый круг заговорщиков, делавших ставку на передачу государственной власти Александру.

В него на первых порах входили племянник воспитателя Павла, Никиты Панина — Н. П. Панин; родная сестра последнего фаворита Екатерины II Платона Зубова — Ольга Александровна Жеребцова; ее любовник, английский дипломат лорд Витворт. К ним вскоре присоединились адмирал И. де Рибас, братья Зубовы, Муравьев, Уваров, Депрерадович, Волконский, Талызин, Вяземский, Татаринов, Мансуров, Кутузов, Яшвиль, Бенингсен и другие видные военные и гражданские сановники.

Никита Петрович Панин происходил из семьи, ранее чрезвычайно близкой к Павлу, когда он сам был еще только наследником престола. Его отцом был видный екатерининский военачальник — генерал Петр Панин. Никита Петрович при покровительстве своего дяди, уже неоднократно упоминавшегося нами крупного государственного деятеля, получил блестящее образование и сделал прекрасную карьеру на дипломатическом поприще. К 29 годам он уже имел чин действительного тайного советника и при возвращении осенью 1799 года из Берлина стал вице-президентом коллегии иностранных дел, заместителем канцлера Растопчина.

Декабрист М. Фонвизин впоследствии даст ему такую характеристику: «Воспитанный умным и просвещенным дядей, граф Н. П. Панин усвоил свободный его образ мыслей, ненавидел деспотизм». Но историк и публицист Н. Я. Эйдельман считал, что в число заговорщиков Панина привело не свободомыслие, которого у него не было (молодой дипломат придерживался довольно консервативных политических взглядов. — Л. С.), а желание отомстить Павлу-императору за предательство просвещенных принципов Павла-наследника, которые ему прививали мать — императрица Екатерина II и воспитатели, за неумение в страхе перед призраком французской революции увидеть государственные выгоды и реальные перспективы России в обновляющемся на рубеже веков европейском мире. Никита Панин — умный политик и талантливый дипломат, не мог и не хотел допустить, чтобы его страна вновь оказалась темными задворками Европы под властью императора-тирана, чтобы были погублены потраченные на развитие государства усилия предков самого Павла и десятков лучших представителей российской элиты.

Мысль не допустить крушения надежд на великое будущее России руководила Паниным, когда он пошел на сближение с людьми, с которыми при других обстоятельствах у него не могло бы быть никаких тесных отношений. Его соратницей стала Ольга Александровна Жеребцова — красавица, кокетка, авантюристка, одна из самых ловких придворных дам, приходившаяся сестрой братьям Зубовым — фаворитам и временщикам последних лет Екатерины II. Она была бунтовщицей и заговорщицей, если можно так выразиться, по призванию. С ней, уже 80-летней старухой, познакомится за границей в середине XIX века А. И. Герцен, которому она помогла эмигрировать из России и выразила сочувствие его идеям и поступкам. Первый русский революционер-эмигрант будет сравнивать ее с другим своим кумиром — княгиней Дашковой, и назовет ее «удивительной женщиной». Но в случае с Павлом вся целеустремленная и страстная натура Ольги Александровны желала не столько торжества справедливости, сколько реванша за опалу Зубовых. Ее особняк на Английской набережной в Петербурге, где некоторое время жил ее старший брат Платон, выгнанный из дворца после смерти Екатерины, стал штаб-квартирой заговорщиков. А братья Зубовы, сохранившие значительные связи и влияние в гвардии, стали ключевыми фигурами реализации очередного дворцового переворота.

Связь заговорщиков с сочувствующими им европейскими правительствами осуществлял английский посол Витворт — опытный дипломат, живший в Петербурге с 1788 года. Он был любовником и другом Жеребцовой и через нее получал сведения об участии в заговоре тех или иных персон. Витворт довольно долго находился в стороне от политических интриг вокруг императора Павла, так как Россия и Англия были союзниками в войне против революционной Франции. Но осенью 1799 года коалиция дала трещину, Суворов был отозван из Европы, а русская дипломатия стала вести тайные переговоры с французами. В то же время в русской политической элите были сильны проанглийские настроения, и в одном из своих писем Витворт отмечает, что виднейшие дипломаты С. Р. Воронцов и Н. П. Панин — «англичане». Английское правительство, несомненно, участвовало в финансировании заговора против Павла, это подтверждают многие источники, но катализатором переворота выступили не «иностранное золото» и не «европейская политическая закулиса», а постоянно ухудшающиеся отношения русского императора с дворянством и своей собственной семьей.

Важную роль в организации заговора играл генерал, граф Петр Алексеевич Пален (1745–1826). В начале правления Павла он был губернатором в Риге и вызвал недовольство императора тем, что в 1798 году устроил торжественный прием проезжавшему через город опальному фавориту императрицы Екатерины II Платону Зубову. С Зубовым Пален был давно знаком, и между ними были почти дружеские отношения, но цари никогда не учитывали таких личных обстоятельств своих верных слуг. Рижского губернатора отправили в отставку. Но вскоре его талант администратора оказался вновь востребованным, и уже через несколько месяцев, в июле 1798 года, Пален был вызван в Петербург. Его восхождение по карьерной лестнице в столице было стремительным. К 1801 году Пален становится петербургским генерал-губернатором и вторым лицом в государстве после императора, обойдя в своем влиянии канцлера и генерал-прокурора Сената. Фактически он — новый фаворит, сосредоточивший в своих руках все нити управления страной. Историк Н. Я. Эйдельман считал, что такое необыкновенное усиление власти нового друга императора было порождением «общего павловского принципа централизации».

Возможно, в Палене царь искал старшего друга и покровителя, так как родного отца лишился очень рано и все время испытывал комплексы сироты. Петр Алексеевич являл собой натуру, противоположную личности императора: ему 55 лет, он крепок телом и духом, всегда в превосходном настроении, мастер тонких и удачных шуток и разрешения невозможных, казалось бы, политических ситуаций. Он сам говорил о себе, что относится к узкому кругу знатоков единственно необходимой для государственного человека науки «пфификологии» (от немецкого прилагательного pfiffig — пронырливый. — Л. С.). Французский историк и государственный деятель Адольф Тьер писал, что «Пален принадлежит к тем натурам, которые при регулярном режиме могли бы попасть в число великих граждан, но при режиме деспотическом делаются преступниками». По словам другого французского историка А. Сореля, «Талейран, Фуше и Бернадотт в одном лице» — Пален оказался одним из последних «просвещенных циников», чьи жизненные принципы сформировались в правление Екатерины II и под влиянием политических идей, популярных в ее окружении. Он был человеком одного круга и, образно выражаясь, «одной породы» с Зубовыми и быстро нашел с ними общий язык, а потом постепенно стал ключевой фигурой будущего государственного переворота.

Организаторы заговора высоко ценили Палена за то, что он пользовался доверием Павла I и умел в случае необходимости рассеять его подозрения. Это было особенно важно, так как Павел уже давно чувствовал неладное и привык опасаться всех и каждого. Император перебрался из Зимнего дворца в недостроенный Михайловский замок, где жил в маленьких тесных комнатках, входы в которые тщательно охранялись. Но остановить развитие заговора он был уже не в силах.

Заговорщики составили план переворота и передачи власти наследнику-цесаревичу. До сих пор историки спорят, насколько Александр был посвящен во все детали предстоящих событий, спрашивали ли у него согласие на убийство императора в случае необходимости. Вопрос о степени ответственности сына за то, что произошло с его отцом, остается открытым.

Известно, что Н. П. Панин в конце 1800 года встречался с наследником «в коридорах Зимнего дворца». Внук Палена граф Медем утверждал, что дед говорил, будто Александр все «знал — и не хотел знать». Друг великого князя Адам Чарторыйский писал в мемуарах, что тот хотел, чтобы заговорщики обошлись без него и его мнения, а убийцей Павла выступил бы неизвестный наследнику «новый Брут». «Но такой образ действий был почти немыслим и требовал от заговорщиков или безответной отваги, или античной доблести, на что едва ли были способны деятели этой эпохи», — отмечал Чарторыйский. Напомним, что ни один дворцовый переворот в России XVIII века не произошел без ведома и хоть какого-нибудь участия главного претендента на освобождающийся при этом престол, поэтому мнение всех мемуаристов, видимо, недалеко от истины.

Последний год правления Павла был отмечен целым рядом перемен во внешней политике и поступков императора, вызвавших неоднозначное мнение общества и в большинстве своем встреченных им неодобрительно. Павел и канцлер Растопчин все более склонялись к союзу с наполеоновской Францией, с которой еще недавно воевали русские войска под командованием Суворова, и к разрыву с давней союзницей Англией из-за конфликтов на Балтике и на Востоке (к новому завоеванию Константинополя и контролю на Турцией и ее владениями стремилась не только Россия). Этот внешнеполитический поворот лишил заговорщиков их активного сторонника и помощника лорда Витворта. Шпионам Павла удалось перехватить его письмо английскому правительству, где он пишет, что русский император «буквально не в своем уме». Витворта выслали из России, а новый посол на его место так и не прибыл. Одновременно Павел отозвал из Лондона своего посла Семена Воронцова (брата Дашковой). Воронцов ясно понимал, что на родине его, скорее всего, ждут опала и ссылка, и остался в туманном Альбионе «частным лицом», с трудом убедив императора, что это ему необходимо по причине плохого состояния здоровья. Ему удается сохранить связи заговорщиков с английским двором и кабинетом министров и тайно поддерживать обмен информацией между Лондоном и Петербургом.

Катализатором ухудшения отношения Павла с дворянством послужили два эпизода, ярко характеризующие нарастающее самодурство императора и усиление деспотических тенденций его правления. Царь утвердил статут нового ордена Святой Анны, введенного в честь его любовницы Анны Лопухиной. До этого Российские ордена посвящались либо святым покровителям государства (князь Владимир, Александр Невский, Андрей Первозванный), либо святым тезоименитым особам императорского дома (Святая Екатерина и т. п.). Появление ордена в честь святой тезоименитой императорской фаворитки было воспринято офицерством как оскорбление. Царю донесли, что штабс-капитан Кирпичников позволил себе публично высказаться по этому поводу в самых резких выражениях. Павел приказал наказать дерзкого офицера тысячей палочных ударов, как простого солдата. Дворянство усмотрело в таком унизительном наказании дальнейшее урезание своих прав и свобод. Некоторые мемуаристы позже писали, что один этот поступок императора уже оправдывал заговор против него.

Неудовольствие по поводу новых императорских фаворитов и отношения к ним Павла высказывали не только молодые и, вероятно, в тот момент не очень трезвые офицеры, но и люди заслуженные. Русский журналист первой половины XIX века Н. И. Греч записал со слов современника событий рассказ об одной из серьезнейших причин опалы генералиссимуса Суворова. Павел отправил к прославленному полководцу с сообщением от собственной персоны графа Кутайсова, бывшего придворного брадобрея, а по совместительству — императорского наушника и известного интригана и кляузника. Увидев Кутайсова, Суворов якобы позвал своего слугу-парикмахера, к которому обратился с речью следующего содержания:

«Прошка! Ступай сюда мерзавец! Вот посмотри, на этого господина в красном кафтане с голубою лентою (лентой ордена Андрея Первозванного, высшей награды России. — Л. С.). Он был такой же холоп, фершел, как и ты, да он турка, так он не пьяница! Вот видишь куда залетел! И к Суворову его посылают.

А ты, скотина, вечно пьян, и толку от тебя не будет. Возьми с него пример, и ты будешь большим барином».

Такого оскорбления собственной персоны обидчивый и мстительный Кутайсов не стерпел и по возвращении в Петербург немедленно пожаловался Павлу. Император, уже до этого питавший подозрение и ревность к Суворову и его влиянию в войсках, отправил полководца, вскоре вернувшегося с театра военных действий, в ссылку, в его сельское имение.

Скорая смерть и похороны Суворова в Александро-Нев-ской лавре всколыхнули дворянство и весь Петербург. Его провожало огромное число людей. Это были первые торжественные похороны особы не императорского дома, вылившиеся в общественное событие. Перед гробом несли двадцать орденов. Но император не посчитал нужным удостоить полководца каких-либо особых почестей: ни он, ни члены царской семьи не присутствовали на погребении. Как позже писал Н. И. Греч, лично видевший происходящее,

«за гробом шли три жалких гарнизонных баталиона. Гвардию не нарядили под предлогом усталости солдат после парада. Зато народ всех сословий наполнял все улицы, по которым везли его тело, и воздавал честь великому гению России».

Общественные настроения после смерти Суворова прекрасно выразил Г. Р. Державин в стихотворении «Снигирь»:

Что ты заводишь песнь военну

Флейте подобный милый Снигирь?

С кем мы пойдем войной на Гиену?

Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?

Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?

Северны громы в гробе лежат.

Кто перед ратью будет, пылая,

Ездить на кляче, есть сухари;

В стуже и в зное меч закаляя,

Спать на соломе, бдеть до зари;

Тысячи воинств, стен и затворов,

С горстью Россиян все побеждать?

Быть везде первым в мужестве строгом,

Шутками зависть, злобу штыком,

Рок низлагать молитвой и Богом,

Скиптры давая, зваться рабом,

Доблестей быв страдалец единых,

Жить для царей, себя изнурять?

Нет теперь мужа в свете столь славна;

Полно петь песню военну, Снигирь!

Бранна музыка днесь не забавна,

Слышен отвсюду томный вой лир;

Львиного сердца, крыльев орлиных

Нет уже с нами! — что воевать?

Следует обратить внимание на то, что это стихотворение написано придворным поэтом, прославлявшим в своих одах «несравненную Фелицу» — императрицу Екатерину II. Но император Павел здесь ни разу даже не упоминается. Напротив, «царям» брошен скрытый упрек в том, что умерший полководец «изнурял» себя ради их славы и величия.

Со смертью Суворова империя лишилась своего героического лица. Павла I никто не видел в роли нового героя и вождя на полях предстоящих браней в новых сражениях, а ведь запах пушечного дыма уже вновь витал над полями Европы. Семья Романовых опять теряла авторитет в глазах своих подданных, надо было решаться, говоря современным политическим языком, на смену лидера династии.

Некоторые мемуаристы намекают, что цели последнего заговора против Павла определились уже к весне 1800 года. Его основные «идеологи», Пален, Панин и Рибас, сходились во мнении о необходимости устранения императора. Четыре года спустя Пален в разговоре с графом Ланжероном так охарактеризует свои мысли и обстановку того времени:

«Я обязан, в интересах правды сказать, что великий князь Александр не соглашался ни на что, не потребовав от меня предварительного клятвенного обещания, что не станут покушаться на жизнь его отца; я дал ему слово, […] я обнадежил его намерения, хотя был убежден, что они не исполнятся.

Я прекрасно знал, что надо завершить революцию или ужесовсем не затевать ее и что если жизнь Павла не будет прекращена, то двери его темницы скоро откроются, произойдет страшнейшая реакция, и кровь невинных, как и кровь виновных, вскоре обагрит и столицу, и губернии».

Панин был в своих устремлениях менее кровожаден. Он полагал, что взятый под стражу император сам может подписать манифест об отречении или документ о регентстве великого князя Александра, который станет управлять страной по причине якобы плохого состояния здоровья своего отца.

Пален и Панин были умными и опытными политиками и о своих противоречиях и дискуссиях ничего не сообщали остальным участникам заговора. Для обоих главным было отстранение Павла от власти и ограничение самодержавия с помощью конституции, которую, как они надеялись, Александр подпишет в первые же минуты после переворота. А уж каким способом удастся достичь этих важнейших целей — дело десятое.

Еще одной задачей, стоявшей перед руководителями заговора, было убедить воспитанного на европейских идеях справедливости и порядка наследника престола, что практика отстранения правящего императора существует и в других цивилизованных государствах. Фрейлина Головина в своих записках сообщает, что Пален якобы пообещал Александру выяснить у иностранных послов, как отречения государей проводятся в их странах, и что такие беседы с посланниками даже состоялись. Сейчас трудно судить, могли ли пойти Пален и Панин на столь рискованные в плане утечки информации консультации с иностранцами или это были лишь разговоры для успокоения совести Александра и его супруги, великой княгини Елизаветы. Но, будто бы, убедившись, что процедура отречения императора законна, наследник дал Н. П. Панину честное слово, что при вступлении на престол наряду с традиционным для русского царя манифестом о принятии власти подпишет и написанный им текст конституции.

Осень 1800 года выдалась холодной и сырой. В эти месяцы в столице империи сгустилась и политическая атмосфера. Действует комендантский час, после 10 вечера по городу могут передвигаться только врачи и повитухи. Заканчивается стоившее казне нескольких миллионов золотых рублей строительство Михайловского замка, за стенами которого император собирается укрыться от внешних и внутренних врагов. Павел и его двор возвращаются в Петербург из загородных резиденций, вслед за ними из Царского Села прибывают верные царю эскадроны Конногвардейского и Лейб-гусарского полков. Вся гвардия собрана в столице.

Заговорщики переживают трудные дни. В игру вступили французские шпионки госпожа Бонейль, за счет своей красоты и кокетства оказавшаяся вхожей в высшее общество, и актриса Шевалье — новая фаворитка Павла и всесильного Кутайсова. Французы заинтересованы в сохранении трона за нынешним императором, поэтому всем участникам заговора приходится быть особенно осторожными, тем более что в их стане появляются первые потери.

Серьезным ударом был временный перевод генерала Палена в армию. Однако в октябре 1800 года Павел, почувствовав, что нуждается в своем фаворите, вернул его на прежний пост. Но в ноябре отправлен в отставку и выслан из столицы Панин, а в декабре на 50-м году жизни умирает Рибас.

Смерть Рибаса остается одной из неразгаданных тайн заговора против Павла. В конце ноября 1800 года тяжело заболел командующий флотом Кушелев. Исполнять его обязанности назначают Рибаса. Но Павлу на этом посту нужен верный ему человек, и многие современники и потомки утверждают, что Рибас, кажется, готов был предать своих соратников ради такой высокой должности. Фрейлина Головина писала, что Рибасу прочили роль того самого Брута, который так желателен был наследнику Александру, и он должен был заколоть императора отравленным кинжалом, но во время болезни, в предсмертном бреду во всем покаялся и чуть не выдал всех остальных. Историк Е. С. Шумигорский, пользовавшийся какими-то не дошедшими до нас документами, считал, что Рибас, польщенный предложениями Павла, хотел во всем открыться царю. Он также полагал, что Рибасу было «по ошибке» подано какое-то вредное лекарство (яд?) и после при нем все время находился Пален, чтобы «не дать ему проговориться даже на исповеди». Умер несостоявшийся морской министр сам или его «убрали», мы, наверное, не узнаем никогда. Но после этого из числа руководителей заговора в столице остался один Пален.

Ему, впрочем, удалось опереться на братьев Зубовых, только что возвращенных ко двору. Неожиданным помощником в этом деле оказался «граф-брадобрей» Кутайсов, человек, безраздельно преданный Павлу, но снедаемый тщеславием простолюдина, оказавшегося среди аристократов. Жеребцова через свою невестку, приходившуюся родной сестрой красотке Лопухиной — «даме сердца» императора, узнала, что Кутайсов хочет устроить брак своей дочери Марии Ивановны с представителем какой-нибудь старинной и знатной фамилии. К ней тут же посватался Платон Зубов. Кутайсов согласился ради этого содействовать возвращению Зубовых из ссылки, для чего ему было передано 200 тысяч червонцев. Можно понять, что Кутайсов не заподозрил в этом предложении никакого подвоха, он был слишком польщен таким сватовством. Но, кажется, ни о чем не догадался и мнительный Павел. Сохранился анекдот, что, якобы, узнав о желании бывшего фаворита Екатерины II жениться на Марии Кутайсовой, император иронически заметил: «Это единственная разумная идея в его жизни», — и препятствовать этому браку не стал.

Палену и Кутайсову удалось с двух сторон надавить на Павла, и он включил имена братьев Зубовых в список амнистированных к четырехлетию своего восшествия на престол. Император был тщеславен, испытывал слабость к лести и унижению перед собой, на него также подействовали прошения Зубовых о прощении, расцвеченные признанием его заслуг и клятвами в верности и усердии на службе. Более того, бывшим временщикам Екатерины II пожаловали высокие военные должности: Платон стал директором 1-го, а Валериан — 2-го кадетского корпуса, Николай — шефом Сумского гусарского полка. Павел даже чувствовал некоторую симпатию к Николаю Зубову, когда тот первым известил его об апоплексическом ударе матери-императрицы, и часто звал его ко двору. Платона он предпочитал держать в отдалении, но и его время от времени приглашал на официальные приемы.

Будущий собеседник Палена граф Ланжерон несколько скептически смотрел на возможности новых главных сподвижников Палена: «Насчет Бенигсена и Валериана Зубова Пален прав; Николай же был Бык, который мог быть отважным в пьяном виде, но не иначе, а Платон Зубов был самым трусливым и низким из людей». Но Пален отдавал себе отчет в том, что представляет собой семейство Зубовых. Братья ценны были своими связями и могли обеспечить привлечение к заговору новых сторонников, а в качестве крупных военных чинов пользовались авторитетом в гвардии и армии. Генерал-губернатор Петербурга никогда не забывал, что все дворцовые перевороты XVIII столетия были задуманы придворными политиками, но совершены военными.

Ненадежность Зубовых увеличивала ценность другой важной фигуры будущего свержения — Леонтия Леонтьевича Беннигсена (1745–1826). Граф, кавалерийский генерал Беннигсен, находившийся в полном расцвете сил и военных талантов (ему было 55 лет), пребывал в полном унынии в литовской ссылке. Он был угнетен вынужденным бездействием и необходимостью постоянно думать, где взять средства на воспитание и образование своих пятерых детей.

Пален включил Беннигсена в тот же список на амнистию, что и Зубовых, и потом не пожалел об этом. Генерал оказался верным своему слову и твердым человеком, во многом благодаря ему заговорщикам удалось до конца осуществить задуманное. Участие в перевороте дало Беннигсену возможность успешно продолжить военную карьеру. В 1807 году он командовал русской армией в войне с Францией. Участвовал в должности исполняющего обязанности начальника главного штаба в Отечественной войне 1812 года и был уволен в отставку за интриги против фельдмаршала И. А. Кутузова.

Осенью 1800 года заговорщики активно вербовали в свои ряды младших офицеров. И если наследник Александр Павлович все еще грезил «брутовским планом» — убийством императора героем-одиночкой (ведь смог же в 1792 году граф Анкарстрем одним выстрелом избавить Швецию от короля-тирана Густава III!), Пален с соратниками делали ставку на гвардейский переворот. Это был способ, уже не раз успешно испробованный в России. Одинокого убийцу легко представить преступником, а императора — несчастной жертвой (поэтому никто не желал выступить в роли Брута), но нельзя обвинить в преступлении всю гвардию, особенно если переворот окажется удачным.

К концу 1800 года все фигуры главных заговорщиков уже расставлены на шахматной доске, но Пален с соратниками все еще медлят, колеблется и наследник престола. Рождество и Новый 1801 год Павел I отмечал в хорошем настроении. Но атмосфера подозрительности в императорском дворце все сгущается. Царь уже боится ходить в церковь через внутренние помещения, сокращает количество придворных и чиновников, вхожих в его покои, резко ограничивает число людей, которым дается право аудиенции. Снаружи удваиваются караулы, усиливается бдительность полиции, все прохожие на Дворцовой площади в любую погоду обязаны снимать головные уборы, чтобы хорошо были видны их лица. Убийцы и бунтовщики не должны иметь возможности приблизиться к особе государя. Ходят разговоры, что царь хочет уехать в Москву, подальше от Кронштадта, на который может напасть курсирующий на Балтике английский флот.

В конце февраля Пален и компания начинают действовать. 28 числа Ольга Александровна Жеребцова с дочерью Елизаветой Александровной, племянницей Екатериной Ивановной и немногочисленными доверенными слугами уезжает в Европу. Н. Я. Эйдельман предполагал, что она увозила с собой значительную сумму денег, некоторые документы и должна была обеспечить возможность бегства за границу ключевым лицам заговора в случае провала переворота.

В 20-х числах февраля Павел серьезно ссорится со своим наследником Александром. Это происходит из-за так называемого «дела Рибопьера».

Александр Рибопьер — красивый молодой человек 19 лет, был сыном погибшего при штурме Измаила адъютанта князя Потемкина. Его семья была близка ко двору и благодаря родству с екатерининским фаворитом Мамоновым. Екатерина II жалела маленького хорошенького сироту, рано оставшегося без отца, и часто ласкала его, чем вызывала ревность своего взрослого сына Павла, лишенного в детстве материнской заботы и внимания. Став юношей, Рибопьер обращает на себя внимание фаворитки Павла Анны Лопухиной, и император удаляет его с дипломатической миссией в Вену, пожаловав чин камергера.

Вернувшись из-за границы в начале 1801 года, юный кавалер влюбляется в некую «девицу N», у которой уже есть поклонник — князь Борис Святополк-Четвертинский. Соперники ссорятся между собой и дерутся на дуэли на шпагах, в результате которой Рибопьер получает ранение. Но хуже всего, что Павел I считает, будто «девица N» — это Анна Лопухина, и приказывает заключить раненого юношу в крепость, а его мать и сестер отправить в ссылку, конфисковав все их имущество.

Все высшее общество испытывает сочувствие к семье Рибопьеров, даже генерал-прокурор Обольянинов. Но император непреклонен, ему кажется, что он защищает честь своей возлюбленной. При этом он не замечает, что несправедливо обижает известную дворянскую фамилию.

За Рибопьеров пытаются заступиться Пален и наследник престола. За это Палена и его жену — первую статс-даму — отстраняют от двора и велят им не являться во дворец, пока они не попросят прощения за свою дерзость. Великого князя

Александра Павловича отец приказывает арестовать на сутки за то, что вовремя не представил рапорт о дуэли, а дуэли, как известно, запрещены императорским указом. В конце концов Рибопьер будет помилован, но его история переполнила чашу терпения цесаревича Александра и подвигла к принятию того решения, о котором он долго боялся даже думать.

Сидящему под арестом Александру, вероятно, приходили в голову неприятные мысли. 21 февраля к императору был вызван вице-канцлер Куракин и в царской опочивальне получил «объявление» Павла о том, что вскоре государь ожидает

«рождения двух детей своих, которые, если родятся мужеска пола, получат имена старший Никита, а младший Филарет и фамилии Мусиных-Юрьевых, а если родятся женска пола, то… старшая Евдокия, младшая Марфа — с той же фамилией.

А восприемником их у святой купели будет государь и наследник цесаревич Александр Павлович и штатс-дама и ордена Св. Иоанна Иерусалимского кавалер княгиня Анна Петровна Гагарина (Лопухина)».

Крестить новорожденных должны были в церкви Михайловского замка, каждому жаловалось по тысяче душ крепостных и дворянский герб.

Никакой особенной новости царское сообщение не содержало. При дворе давно знали, что одна из царских любовниц, камер-фрау императрицы Юрьева, должна была скоро родить. Сама Юрьева на власть никогда не претендовала, да и вскоре рожденные ею девочки-близнецы умерли в младенчестве, но акт их торжественного крещения и признания императором отцовства должен был, по мысли Павла, поставить на место императрицу и наследника. Предполагаемые имена новорожденных весьма символичны: мальчиков должны были наречь в честь основателей династии Романовых, деда и отца первого государя Михаила Федоровича (Филарет — монашеское имя его родителя — патриарха Московского и всея Руси), а девочек — в честь русских цариц XVII века. Участие в крестильном обряде наследника напоминало, как в свое время царь Алексей Михайлович заставил старшего сына и наследника Федора стать крестным отцом своего новорожденного ребенка от второго брака — будущего государя Петра I. Все происходящее выглядело в глазах современников изощренной инсценировкой, чтобы показать Марии Федоровне и Александру, что их права на престол ничтожны, а судьба всецело находится в руках императора.

После унизительных для законных членов семьи Романовых крестин в столице усилились разговоры о возможном скором разводе Павла с женой и его новом браке. В невесты молва назначала уже хорошо всем известную Анну Лопухину и новую любовь царя — французскую актрису и куртизанку Шевалье. Это дало новый повод к насмешкам над императором. Рассказывали, что на Исаакиевской площади какой-то мужик-простолюдин показывал народу за деньги дворовую суку, которая отзывалась на кличку «мадам Шевалье».

Признание незаконнорожденных детей от Юрьевой — не единственная демонстрация власти Павла над собственной семьей. В начале февраля прибыл и представился императору тринадцатилетний племянник его супруги — принц Евгений Вюртембергский. Двоюродного брата наследника Александра приняли в Петербурге не по рангу пышно и торжественно.

Подросток чувствовал, что вокруг него затевается что-то необычное, но суть происходящего ему объяснили только десять лет спустя. Павел хотел женить принца Евгения на своей дочери — великой княжне Екатерине, чтобы при случае передать престол не сыну, а ему — зятю и племяннику. Но завершить эту интригу император не успел.

Говорили также, что царь хочет лишить права наследования трона старших сыновей Александра и Константина, которым не доверяет. В таком случае его преемником должен стать третий сын — маленький великий князь Николай Павлович, не испорченный, по мнению отца, дурным либеральным воспитанием бабушки Екатерины. Об этом эпизоде вновь вспомнят, когда Николай все же станет императором в 1825 году ввиду отсутствия наследников у Александра I.

При дворе ходили слухи, что Павел I готовит «великий удар». Царь будто бы поделился с другом Кутайсовым своим желанием сослать императрицу в Холмогоры, где когда-то содержалось Брауншвейгское семейство, великого князя Александра заключить в Шлиссельбург, а Константина — в Петропавловскую крепость, Палена и некоторых других сановников казнить.

Насколько были верны эти сведения и не были ли они сфабрикованы самим Паленом, неизвестно. Но они вкупе с другими сплетнями вокруг императорской семьи произвели сильное впечатление на Александра Павловича. Наконец-то наследник дал заговорщикам свое согласие на переворот и разрешил Палену делать все, что тот сочтет нужным, только выразил желание, чтобы по возможности никто физически не пострадал.

Переворот первоначально планировали на Пасху — 24 марта 1801 года, потом перенесли на 15 число того же месяца, но свершился он еще раньше — 11 марта. Этот день был выбран в последний момент в связи с тем, что именно в ночь с 11 на 12 марта караул в Михайловском замке должен был нести третий батальон гвардейского Семеновского полка, преданный цесаревичу Александру Павловичу.

В последний день своей жизни Павел вел себя как обычно, соблюдая давно заведенный распорядок. Все остальные члены семьи старались вести себя естественно: обедали, гуляли, посещали церкви и монастыри, беседовали с придворными и общались между собой. По роковому стечению обстоятельств именно 11 числа император в свете последних событий и слухов заставил всю фамилию Романовых, за исключением малолетних, присягнуть ему на верность и поклясться не вступать ни в какую связь с возможными заговорщиками.

Утром при разводе караульного Семеновского полка у императора произошла очередная стычка с наследником. Павел был недоволен нечетким, как ему показалось, выполнением команд, накричал на батальонного командира генерала Мозавского, а Александру презрительно бросил: «Вашему высочеству свиньями надо командовать, а не людьми». Великий князь обиженно отвернулся и закусил губу, ничего не ответив отцу на его оскорбление.

Вечером вся императорская семья и ближайшие придворные сошлись за ужином. Разговоры вращались вокруг обычных тем. Павел говорил в тот вечер и о судьбе, и о смерти, но он и ранее любил рассуждать на такие темы. Кажется, никаких конкретных предчувствий у него не было. Наоборот, в конце дня настроение императора улучшилось. К ужину ему подали новый фарфоровый сервиз с изображением Михайловского замка. Царь хвалил качество и красоту рисунков, в порыве эмоций целовал тарелки. За столом он был весел и много шутил. Наследник, напротив, был мрачен. Когда Павел поинтересовался причиной такого расположения духа, Александр ответил, что плохо себя чувствует. Император посоветовал сыну обратиться к врачу и внимательнее относиться к своему здоровью, а потом, обращаясь к Александру, провозгласил тост: «За исполнение всех ваших желаний».

В одиннадцатом часу Павел ушел к себе. Известно, что целый час он провел со своей фавориткой Лопухиной, спустившись в ее спальню по потайной лестнице из своей опочивальни, и даже успел пообщаться с ее мужем — князем Гагариным. А потом лег спать.

Император почивал в своей комнате один, запершись изнутри. Чтобы подойти к единственной двери в его спальню, необходимо было потревожить не только часовых, но и личных, доверенных слуг Павла, которые спали в смежных покоях. Заговорщики вошли в замок несколькими группами. Первая из них, возглавляемая Платоном Зубовым, подошла к апартаментам императора через галерею Аполлона. Стоявший у первой двери часовой Корнилов попытался закричать, но был сбит с ног ударом сабли. Бывший поблизости дворцовый лакей не стал сопротивляться и открыл заговорщикам дверь в прихожую. Камердинер, спавший в уборной перед спальней, услышав шум, сбежал.

Заговорщики взломали дверь в спальню и поначалу не увидели там Павла. Император, разбуженный тревожными звуками, доносившимися из соседних комнат, успел спрятаться. По одним источникам, он забежал за ширму, по другим — залез в камин. Сначала вошедшие решили, что он каким-то образом смог ускользнуть, но потом заметили его ноги. Платон Зубов и Беннигсен подошли к Павлу с обнаженными шпагами и объявили, что он арестован. Император якобы пытался возражать: «Арестован? Что значит арестован? Что я сделал?» — но его сбили с ног и на полу задушили ремнем собственной портупеи. Но это только одна из версий гибели Павла, в которой убийство императора выглядит совершенно бессмысленным и спонтанным. Остается предположить, что Зубова и его компанию разозлили его вопросы и требования объяснить причину ареста.

По другой версии, сначала Платон Зубов попытался уговорить императора добровольно отказаться от власти для блага отечества и семьи и подписать манифест, проект которого был составлен Трощинским. На таком варианте переворота, видимо, настаивали цесаревич Александр и императрица Мария Федоровна. Павел отказался. Возбужденные заговорщики окружили его и стали подталкивать к столу, на котором лежали листы с текстом манифеста. Император попытался вырваться, но Беннигсен остановил его шпагой, тогда Павел стал звать на помощь. В это время в комнату, как на грех, ворвалась вторая группа заговорщиков, задержавшаяся в коридорах замка. Это было настолько неожиданно, что все присутствовавшие в спальне решили, будто кто-то отозвался на призыв императора о помощи. Чтобы не дать пришедшим освободить Павла живым, Николай Зубов ударил его по голове тяжелой золотой табакеркой. Возможно, он просто толкнул императора, а тот, падая, сам ударился виском об угол стола. Лицо Павла было залито кровью, но он был еще жив и попытался встать, но ему не позволили этого сделать. Татаринов, Скорятин и Яшвиль задушили государя офицерским шарфом. Посинение его лица потом объясняли геморроидальным припадком (якобы Павел, как и его отец, с молодых лет страдал этим заболеванием кишечника) или последствием апоплексического удара, как у матери.

Предполагали также, что Павла повалили на пол, а толпившиеся вокруг него офицеры навалились сверху. Стоявшие поодаль также бросились в общую кучу, не понимая, что происходит. Короче, императора задавили, сами того не желая, возбужденные и полупьяные заговорщики.

По еще одной версии, Павел пытался активно сопротивляться своим убийцам и погиб в пылу борьбы. Несмотря на маленький рост, он был силен физически, ловок и хорошо владел шпагой. При посмертном осмотре на его теле не было обнаружено ни одной колотой раны, зато масса синяков и кровоподтеков. Возможно, его били ногами, когда он упал. Во время похорон императора на нем были перчатки, и приложившийся к его руке князь Хилков потом утверждал, что у Павла не хватало двух пальцев: видимо, они были отрублены саблей, когда царь пытался схватить кого-то из своих врагов или тянулся к шпаге.

Смерть Павла была страшной. Он умер почти так же, как до него императоры Петр III и Иван Антонович. Обстоятельства его гибели стали еще одной позорной и тягостной тайной семьи Романовых. Многие современники потом вспоминали, что, узнав о гибели отца, наследник Александр Павлович впал в прострацию и повторял: «Я этого никогда не желал и не приказывал». Но Пален, Беннигсен и великая княгиня Елизавета, теперь уже фактически императрица, привели его в чувство и заставили принимать решения и обращаться к гвардии.

Отношение к случившемуся перевороту среди солдат и офицеров было неоднозначным, и Александр, взяв с собой второго брата Константина, поспешил уехать в Зимний дворец, охраняемый верными ему войсками. Все остальные члены семьи Романовых, в том числе новая императрица, супруга Александра, остались в Михайловском замке, где врачи срочно приводили в порядок тело убитого царя.

Но с его последним вздохом борьба за власть не закончилась. Вдова Павла, Мария Федоровна, повела себя не так, как ожидалось. Сначала она, видимо, искренне скорбела о своем муже. Все-таки они прожили вместе 25 лет, у них было 10 общих детей, когда-то Мария Федоровна любила Павла и была с ним счастлива. В первые минуты после известия о его смерти она как бы забыла о нескольких последних годах, когда их отношения вконец испортились и муж угрожал ей разводом и ссылкой. Императрица рвалась в спальню Павла, билась в истерике, обвиняла всех и вся в его гибели. С большим трудом близким удалось ее успокоить. Придя в себя, Мария Федоровна попыталась заявить свои права на престол и до пяти утра отказывалась присягать сыну. Только когда Беннигсен сумел запереть ее в одной из комнат и не дал бегать по дворцу в поисках сторонников, Мария Федоровна согласилась с неизбежным для нее поражением в драке за ставший вакантным трон.

Пален недвусмысленно объяснил ей, что переворот производился не ради нее, а для ее сына Александра, которого и двор, и сановники хотят видеть на троне. Более того, вдове Павла не только не было суждено стать новой Екатериной II, но и пришлось смириться с второстепенной ролью императрицы-матери, уступив свое место жене Александра Павловича, великой княгине Елизавете Алексеевне. Женскому веку в истории дома Романовых был положен конец, следующее столетие будет принадлежать мужчинам. В Казанском соборе Сенат и Синод уже присягали императору Александру I, а гвардейские полки на столичных площадях кричали ему «Ура!».

Императрица Мария Федоровна прошла в свои покои, надела траурное платье и отправилась в Зимний дворец. До конца жизни она будет подчеркнуто скорбеть по умершему мужу и даже устроит своего рода культ его личности в своих апартаментах.

Никто не хотел прощаться с императором Павлом I так долго, как с Петром Великим или Екатериной II. Всем было немного стыдно за произошедшее, и семья и двор торопились с похоронами. 17 марта 1801 года тело убитого царя было выставлено в тронном зале Михайловского замка, а уже 23 марта состоялось отпевание и погребение в Петропавловском соборе. О «русском Гамлете», которому все же удалось четыре года посидеть на троне, спешили поскорее забыть.

Смерть Павла не принесла в семью Романовых желаемого покоя и умиротворения. Она еще больше отдалила друг от друга Александра Павловича и Марию Федоровну. Сын и мать всегда будут помнить, как они делили власть над телом убитого отца. Усилилось охлаждение и в отношениях молодой императорской четы. Александр никогда не сможет забыть, что Елизавета Александровна знала все о его участии в заговоре, а еще больше подозревала, что она не дала ему упиваться сыновним горем, а вместе с Паленом гнала к войскам принимать присягу. Перемена эпох в истории дома Романовых не была радостной. Исчезло страшное напряжение и ощущение драматического надлома, довлевшие над семьей все время правления Павла, но никто из ее членов так и не смог вздохнуть легко и почувствовать себя счастливым и свободным. Остается добавить, что новые перемены в жизни императорской семьи и России будут связаны уже с императором Александром I, который вступил на престол в 23 года.

Заключение

Со смертью Павла закончился и XVIII век русской истории, век бурный и неоднозначный, в котором было много славного, но много и темного, смутного. Само последнее царствование по-разному оценивали и современники и потомки. Может быть, точнее всех новейшую точку зрения на правление Павла I сформулировал американский историк Родерик Мак-Грю:

«Петр, а еще более Екатерина, были новаторами, стремившимися изменить Россию, сделать ее иной и лучшей, чем она была. Павел, столкнувшийся с эрой кардинальных перемен, использовал свою власть для сохранения и совершенствования того, что уже существовало».

Но движение истории остановить невозможно. Императорская семья, двор и русское общество уже переросли оставшееся позади XVIII столетие. Все устали от бесконечных политических дрязг, постоянного ожидания новых заговоров, переворотов, свержений, революций, казней и ссылок. И все надеялись, что переворот, унесший жизнь последнего императора уже прошедшего века, откроет дверь в новое будущее.

12 марта 1801 года весь Петербург ликовал. В лавках раскупили все шампанское. Откуда-то, из каких-то тайных сундуков, мужчины достали круглые французские шляпы, а женщины — платья с глубоким декольте, запрещенные Павлом I. Гусарские офицеры гарцевали на конях прямо по тротуарам, и никто не боялся ходить в середине дня по центру столицы: страшиться встречи со взбалмошным и строгим императором больше не надо. Но атмосфера общей радости и вседозволенности настораживала некоторых проницательных людей. Они предрекали новому царствованию грядущие несчастья.

Известный мемуарист Август Коцебу отмечал, что ликование охватило только высшие слои русского общества, а среди низов многие жалели убитого царя: «Народ стал приходить в себя. Он вспомнил быструю и скорую справедливость, которую ему оказал император Павел; он начал страшиться высокомерия вельмож, которое должно было снова пробудиться…». Именно среди простого народа вплоть до самого восстания декабристов ходили слухи, что Павел I жив и сидит в Петропавловской или Шлиссельбургской крепости, в это же время за Павла Петровича, чудесно спасшегося от рук убийц, выдавал себя сосланный в Сибирь за бродяжничество неграмотный мужик Афанасий Петрович.

Не было особого веселья и в императорском дворце. Уже утром 12 марта, в первый день своего царствования, Александр I пожаловался шведскому послу: «Я несчастнейший человек на земле», — и получил ответ: «Вы должны им быть». В этот же день состоялся короткий драматический диалог с матерью по поводу убийства отца: «Знал ли ты?..» — «Нет». Соратники-заговорщики обманули Александра, который соглашался только на отречение Павла, а не на его уничтожение. Но и Александр обманул ожидания своих сторонников: он не подписал никакой конституции. Общество было разочаровано. В империи, где власть государя так и не была ограничена законом, как о том мечтала еще Екатерина II, остался только один способ избавления от тирании самодержцев — цареубийство. Вскоре современники убедились, что честолюбивый и осторожный Александр I в своем характере больше унаследовал от отца, чем от бабушки, на авторитет которой постоянно ссылался. Топор войны между просвещенной династией и просвещенным обществом так и не был закопан в землю и продолжал висеть над головами членов семьи Романовых вплоть до трагедии 1917 года. Таким образом, на рубеже XVIII–XIX веков всего лишь закончилась одна глава семейной и династической драмы и началась другая. Впереди царский род поджидало еще много личных неурядиц и политических потрясений.

Приложение

Династия Романовых от императрицы Екатерины I до императора Павла I

Семья императрицы Екатерины I Алексеевны

05.04.1684-06.05.1727

Екатерина — в девичестве Марта Скавронская (крещена в православие под именем Екатерины Алексеевны Василевской), 1711–1721 гг. — царица, 1721–1727 гг. — императрица.

Годы правления: 1725–1727

Родители — неизвестны (по некоторым данным, ее отец был шведским дворянином, а мать — латышской крестьянкой).

Муж — царь Петр Алексеевич (Петр I), император Петр Великий (30.05.1672-28.01.1725).

Дети:

Царевна Екатерина Петровна (1707–1708), рождена до официального брака родителей, умерла в младенчестве.

Царевна Анна Петровна (27.01.1708-04(15)?.. 1728), рождена до официального брака родителей, вышла замуж за Карла Фридриха, герцога Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского. Ее сын Петр Федорович (Карл Петр Ульрих Гольштейн-Готторпский) (10(21).02.1728-05.07.1762) в 1761–1762 гг. был русским императором Петром III.

Царевна Елизавета Петровна (18.12.1709-25.12.1761), рождена до официального брака родителей, замуж не выходила, в 1741–1761 гг. была русской императрицей.

Царевна Мария Петровна, умерла в младенчестве в марте 1713 г.

Царевна Маргарита Петровна (?.09.1714-?.05.1715), умерла в младенчестве.

Царевич Петр Петрович (28.10.1715-25.04.1719), был после отречения царевича Алексея Петровича объявлен наследником русского престола, умер в раннем детстве.

Царевич Павел Петрович, умер в январе 1717 г. вскоре после рождения.

Царевна Наталья Петровна (20.08.1718-22.02.1725), умерла в детстве.

Внуки:

Герцог Карл Петр Ульрих (10(21).02.1728-05.07.1762), сын царевны Анны Петровны и Карла Фридриха, герцога Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского; 1761–1761 гг. — русский император Петр Федорович (Петр III).

Неродные внуки (дети пасынка — царевича Алексея Петровича, сына Петра I от первого брака с царицей Евдокией Федоровной Лопухиной):

Великая княжна Наталья Алексеевна(12.06.1714-22.10.1728), дочь царевича Алексея Петровича и принцессы Софьи Шарлотты, умерла в юном возрасте.

Великий князь Петр Алексеевич (12.10.1715-18.01.1730), сын царевича Алексея Петровича и принцессы Софьи Шарлотты; в 1727–1730 гг. был русским императором Петром II.

Семья императора Петра II Алексеевича

12.10.1715-18.01.1730

Годы правления: 1727–1730

Отец — царевич Алексей Петрович (18.02.1690-26.06.1718), наследник русского престола. За непокорность воле отца и бегство за границу был лишен права престолонаследия и приговорен к смертной казни, умер в тюрьме при невыясненных обстоятельствах.

Мать — принцесса Софья Шарлотта Брауншвейг-Вольфен-бюттельская (1694-22.10.1715).

Петр II в браке не состоял и детей не имел.

Сестра — великая княжна Наталья Алексеевна (12.06.171422.10.1728), умерла в юном возрасте.

Тетка—царевна Елизавета Петровна(18.12.1709-25.12.1761), дочь императора Петра Великого и императрицы Екатерины I; 1741–1761 гг. — русская императрица.

Семья императрицы Анны Иоанновны

28.01.1693-17.10.1740

Годы правления: 1730-1740

Отец — царь Иван V Алексеевич (27.08.1666-29.01.1696), в 1682–1696 гг. был соправителем младшего брата — царя Петра I.

Мать — царица Прасковья Федоровна (Салтыкова) (12.09.1664-?.10.1723).

Муж — Фридрих Вильгельм герцог Курляндский (ум. 1711).

Законных детей не имела.

Сестры:

Царевна Мария Ивановна (24.03.1689-14.02.1692), умерла в раннем детстве.

Царевна Феодосия Ивановна (04.06.1690-12.05.1691), умерла в младенчестве.

Царевна Екатерина Ивановна (29.10.1691-14(25).06.1733), в 1716 г. вышла замуж за Карла Леопольда, князя Мекленбург-Шверинского, ее внук Иван Антонович (02.08.174004.07.1764) в 1740–1741 гг. еще младенцем был русским императором Иваном VI (свергнут с престола в результате дворцового переворота, умер в тюрьме).

Царевна Прасковья Ивановна (24.09.1694-08.10.1731), после смерти родителей тайно вышла замуж за генерала и сенатора Ивана Ильича Дмитриева-Мамонова, видного политического деятеля 1-й трети XVIII века.

Племянница — принцесса Анна (Елизавета) Леопольдовна (07(18).12.1718-07.03.1746), дочь сестры императрицы, царевны Екатерины Ивановны и Карла Леопольда, князя Мекленбург-Шверинского. С 1739 г. замужем за Антоном Ульрихом, герцогом Брауншвейг-Люнебургским; 1740–1741 гг. — регентша русского престола («правительница»).

Зять — Антон Ульрих, герцог Брауншвейг-Люнебургский (1714–1776), муж племянницы Анны Леопольдовны.

Внучатый племянник — великий князь Иван Антонович (02.08.1740-04.07.1764), сын Анны Леопольдовны и Антона Ульриха; 1740–1741 гг. — русский император.

Двоюродная сестра — царевна Елизавета Петровна (18.12.1709-25.12.1761), дочь императора Петра Великого и императрицы Екатерины I; 1741–1761 гг. — русская императрица.

Семья императора Ивана (Иоанна) VI Антоновича

02.08.1740-04.07.1764

Годы правления: 1740-1741

Мать — герцогиня Анна (Елизавета) Леопольдовна (07(18).12.1718-07.03.1746), дочь сестры императрицы Анны Иоанновны, царевны Екатерины Ивановны и Карла Леопольда, князя Мекленбург-Шверинского. С 1739 г. замужем за Антоном Ульрихом, герцогом Брауншвейг-Лю-небургским. В 1740–1741 гг. — регентша русского престола («правительница»).

Отец — Антон Ульрих, герцог Брауншвейг-Люнебургский (1714–1776).

Иван VI Антонович в браке не состоял и детей не имел.

Братья и сестры:

Принцесса Екатерина Антоновна (1741–1807), умерла в Дании.

Принцесса Елизавета Антоновна (1743–1782), умерла в Дании.

Принц Петр Антонович (1745–1787), умер в Дании.

Принц Алексей Антонович (1746–1798), умер в Дании.

Двоюродная бабушка — царевна Елизавета Петровна (18.12.1709 — 25.12.1761), дочь императора Петра Великого и императрицы Екатерины I, в 1741–1761 гг. — русская императрица.

Семья императрицы Елизаветы Петровны

18.12.1709-25.12.1761

Годы правления: 1741-1761

Отец — царь Петр I Алексеевич, император Петр Великий (30.05.1672-28.01.1725).

Мать — царица Екатерина Алексеевна (05.04.168406.05.1727), императрица Екатерина I.

Елизавета Петровна в законном браке не состояла и законных детей не имела.

Племянник — герцог, великий князь Петр Федорович (Карл Петр Ульрих Гольштейн-Готторпский) (10(21).02.1728-05.07.1762) — сын родной сестры императрицы царевны Анны Петровны (27.01.1708-04(15)?. 1728) и Карла Фридриха, герцога Шлезвиг-Гольштейн-Готторпского; 1761–1762 гг. — русский император Петр III.

Невестка — великая княгиня Екатерина Алексеевна (принцесса Софья Августа Фредерика Ангальт-Цербстская) (21.04. (02.05).1729-06.11.1796), супруга великого князя Петра Федоровича; 1762–1796 гг. — русская императрица Екатерина II.

Внучатый племянник — великий князь Павел Петрович (20.09.1754-11.03.1801), сын великого князя Петра Федоровича и великой княгини Екатерины Алексеевны; 1796–1801 гг. — русский император Павел I.

Семья императора Петра III Федоровича

10(21).02.1728-05.07.1762

Годы правления: 1761-1762

Отец — Карл Фридрих, герцог Шлезвиг-Гольштейн-Готторпский (1700–1739).

Мать — царевна Анна Петровна (27.01.1708-04(15)?. 1728), герцогиня Шлезвиг-Гольштейн-Готторпская, родная сестра императрицы Елизаветы Петровны.

Жена — великая княгиня Екатерина Алексеевна (принцесса Софья Августа Фредерика Ангальт-Цербстская) (21.04. (02.05).1729-06.11.1796); 1762–1796 гг. — русская императрица Екатерина II.

Дети:

Сын—великий князь Павел Петрович (20.09.1754-11.03.1801); 1796–1801 гг. — русский император Павел I.

Дань — великая княжна Анна Петровна (1757–1758), умерла во младенчестве.

Семья императрицы Екатерины II Алексеевны

21.04. (02.05).1729-06.11.1796

Годы правления: 1762-1796

Отец — принц Христиан Август Ангальт-Цербстский.

Мать — принцесса Иоганна Елизавета Ангальт-Цербст-ская.

Муж — великий князь Петр Федорович (Карл Петр Ульрих Гольштейн-Готторпский) (10(21).02.1728-05.07.1762) — сын родной сестры императрицы царевны Анны Петровны (27.01.1708-04(15)?.1728) и Карла Фридриха, герцога Шлез-виг-Гольштейн-Готторпского; 1761–1762 гг. — русский император Петр III.

Дети:

Сын — великий князь Павел Петрович (20.09.175411.03.1801); 1796–1801 гг. — русский император Павел I.

Дань — великая княжна Анна Петровна (1757–1758), умерла во младенчестве.

Невестки:

Принцесса Вильгельмина Луиза Гессен-Дармштадтская (1775–1776), великая княгиня Наталья Алексеевна, первая жена сына — великого князя Павла Петровича.

Принцесса Софья Доротея Вюртембергская (1759–1828), великая княгиня Мария Федоровна, вторая жена сына — великого князя Павла Петровича.

Внуки:

Великий князь Александр Павлович (12.12.1776-19.11.1825); 1801–1825 гг. — русский император Александр I.

Великий князь Константин Павлович (1779–1832), будущий наместник герцогства Варшавского.

Великий князь Николай Павлович (25.06.1796-18.02.1855); 1825–1855 гг. — русский император Николай I.

Невестки (жены внуков):

Принцесса Луиза Мария Августа Баденская, великая княгиня Елизавета Алексеевна, супруга великого князя Александра Павловича.

Принцесса Юлия Генриетта Кобургская, великая княгиня Анна Федоровна, супруга великого князя Константина Павловича.

Внучки:

Великая княжна Александра Павловна (1783–1801), супруга венгерского наместника эрцгерцога Иосифа.

Великая княжна Елена Павловна (1784-?), супруга принца Фридриха Людвига Мекленбург-Шверинского.

Великая княжна Мария Павловна (1786–1859), супруга герцога Карла Фридриха Саксен-Веймар-Эйзенахского.

Великая княжна Екатерина Павловна (1788–1819), супруга принца Георга Ольденбургского, потом (во втором браке) — короля Вильгельма Вюртембергского.

Великая княжна Ольга Павловна (1790–1795), умерла в раннем детстве.

Великая княжна Анна Павловна (1795–1865), супруга короля Нидерландов Вильгельма II.

Семья императора Павла I Петровича

20.09.1754-11.03.1801

Годы правления: 1796-1801

Отец — великий князь Петр Федорович (Карл Петр Ульрих Гольштейн-Готторпский) (10(21).02.1728-05.07.1762); 1761–1762 гг. — русский император Петр III.

Мать — великая княгиня Екатерина Алексеевна (принцесса Софья Августа Фредерика Ангальт-Цербстская) (21.04. (02.05).1729-06.11.1796); 1762–1796 гг. — русская императрица Екатерина II.

Первая жена — принцесса Вильгельмина Луиза Гессен-Дармштадтская (1775–1776), великая княгиня Наталья Алексеевна.

В первом браке детей не имел.

Вторая жена — принцесса Софья Доротея Вюртембергская (1759–1828), великая княгиня Мария Федоровна.

Дети от второго брака:

Сыновья:

Великий князь, цесаревич Александр Павлович (12.12.177619.11.1825); 1801–1825 гг. — русский император Александр I.

Великий князь Константин Павлович (1779–1832), будущий наместник герцогства Варшавского.

Великий князь Николай Павлович (25.06.1796-18.02.1855); 1825–1855 гг. — русский император Николай I.

Великий князь Михаил Павлович (1798–1843).

Дочери:

Великая княжна Александра Павловна (1783–1801), супруга венгерского наместника эрцгерцога Иосифа.

Великая княжна Елена Павловна (1784-?), супруга принца Фридриха Людвига Мекленбург-Шверинского.

Великая княжна Мария Павловна (1786–1859), супруга герцога Карла Фридриха Саксен-Веймар-Эйзенахского.

Великая княжна Екатерина Павловна (1788–1819), супруга принца Георга Ольденбургского, потом (во втором браке) короля Вильгельма Вюртембергского.

Великая княжна Ольга Павловна (1790–1795), умерла в раннем детстве.

Великая княжна Анна Павловна (1795–1865), супруга короля Нидерландов Вильгельма II.

Невестки:

Принцесса Луиза Мария Августа Баденская, великая княгиня Елизавета Алексеевна, супруга великого князя Александра Павловича.

Принцесса Юлия Генриетта Кобургская, великая княгиня Анна Федоровна, супруга великого князя Константина Павловича.

Краткая библиограоия

Анисимов Е. В. Россия в середине XVIII века. Борьба за наследие Петра. М., 1986.

В борьбе за власть. Страницы политической истории России XVIII века. М., 1988.

Воспоминания госпожи Виже-Лебрен о пребывании ее в Санкт-Петербурге и Москве 1795–1801. СПб., 2004.

Гаврюшкин А. В. Граф Никита Панин. М., 1989.

Данилова А. Пять принцесс. Дочери императора Павла I: Биографические хроники. М., 2002.

Записки императрицы Екатерины II. М., 1990.

Записки сенатора И. В. Лопухина. М., 1990.

Каменский А. Б. «Под сению Екатерины…». СПб., 1992.

Ключевский В. О. Исторические портреты. М., 1990.

Костомаров Н. И. Исторические монографии и исследования. М., 1989.

Мыльников А. С. Искушение чудом. «Русский принц» и самозванцы. Л., 1991.

Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1994.

Павленко Н. И. Полудержавный властелин. М., 1991.

Песков А. М. Павел I. М., 1999.

Россия XVIII в. глазами иностранцев. Л., 1989.

Соловьев С. М. Сочинения. Кн. IX–XV. М., 1994–1995.

Чулков Г. Императоры. М., 1993.

Content

Людмила Сукина
Семейные трагедии Романовых. Трудный выбор

Введение

Часть I Наследники Петра Великого. Борьба за трон

Императрица Екатерина I Алексеевна (05.04.1684-06.05.1727) Годы правления — 1725-1727

Император Петр II Алексеевич (12.10.1715-18.01.1730) Годы правления — 1727-1730

Часть II Время потомков царя Ивана V Алексеевича

Императрица Анна Иоанновна (28.01.1693-17.10.1740) Годы правления — 1730-1740

Император Иван VI Антонович (02.08.1740-04.07.1764) Годы правления — 1740-1741

Часть III Возрождение ветви Петра Великого

Императрица Елизавета Петровна (18.12.1709-25.12.1761) Годы правления — 1741-1761

Часть IV «Немецкие» Романовы

Император Петр III Федорович (10(21).02.1728-5.07.1762) Годы правления — 1761-1762

Императрица Екатерина II Великая (21.04(2.05).1729-6.11.1796) Годы правления — 1762-1796

Император Павел I Петрович (20.09.1754-11.03.1801) Годы правления — 1796-1801

Заключение

Приложение Династия Романовых от императрицы Екатерины I до императора Павла I

Семья императрицы Екатерины I Алексеевны 05.04.1684-06.05.1727

Семья императора Петра II Алексеевича 12.10.1715-18.01.1730

Семья императрицы Анны Иоанновны 28.01.1693-17.10.1740

Семья императора Ивана (Иоанна) VI Антоновича 02.08.1740-04.07.1764

Семья императрицы Елизаветы Петровны 18.12.1709-25.12.1761

Семья императора Петра III Федоровича 10(21).02.1728-05.07.1762

Семья императрицы Екатерины II Алексеевны 21.04. (02.05).1729-06.11.1796

Семья императора Павла I Петровича 20.09.1754-11.03.1801

Краткая библиограоия