Белоусов Владимир Владимирович

Беляев Александр Романович

Дубровский Евгений Васильевич

Перельман Яков Исидорович

Бакланов Сергей

Смирнов Ал.

Грин Александр Степанович

Грепачевский Сергей К.

Климов Борис Петрович

Журнал «Всемирный следопыт»

Всемирный следопыт, 1930 № 02

Сухая топь.

Дальневосточный очерк В. Белоусова.

I. Странный рыбак.

Северный ветер летит над молодыми темнозелеными, набирающими соки степными травами, над глухо и скучна шумящей осокой. Ветер падает в озеро. Оно лежит за осокой, мутное, желтое, беспокойное. Грязные волны вскидываются на его поверхность, бегут к берегу, отплевываясь серой слюной, спешат навстречу ветру в осоку и нетерпеливо теребят ее длинные стебли, смывая с них желтую пыль. Волны прячутся в осоке от ветра. Постепенно озеро переходит в болото. А чуть дальше — уже степь, взгорбленная холмами, влажная, пахнущая недавно оттаявшей землей и сладким весенним запахом гнили. Неизвестно, где в осоке кончается озеро и где начинается степь. Над озером и степью весеннее солнце борется с северным ветром. В широких падях побеждает солнце, на озере и вершинах сопок — ветер.

Пусто. Ни одной деревушки не видно в степи. Только из-за осоки поднимается несмелый дымок и, подхваченный ветром, лоскутами уносится в озеро. Дым поднимается над маленькой хижиной, грязной и убогой. Стены ее сплетены из камыша и обмазаны глиной. Плоская земляная крыша провисла и пообсыпалась. Желтые весенние цветы кустиками выросли на ней. Они зацвели на крыше раньше чем в степи. В хижине есть только дверь, неуклюжая и чересчур узкая. Окон нет. Вместе них дыра в толщину руки под самой крышей.

Перед избушкой стоит человек и, наклонившись, распутывает сеть. У него широкая сильная спина. Он без шапки, и ветер тщетно пытается расчесать его спутанные рыжие волосы.

Быстро распахивается дверь, и из хижины на порог выбегает девочка лет пяти. Она босиком, платье на ней грязное и рваное. Ухватившись за дверную ручку, она смотрит на спину отца черными испуганными глазами. Тот поворачивает к ней тяжелое морщинистое лицо, еле различимое под клочьями рыжих волос, растущих не только на подбородке, но и на щеках и около ушей, взглядывает на нее и говорит резко и хрипло:

— Не приставай, все равно не возьму…

Потом он идет к озеру, шлепая по болоту сапогами.

В осоке спрятана лодка. Человек складывает в нее сеть, влезает сам и, упираясь веслом, с трудом выталкивает лодку из осоки. Волны шлепаются в низкие борта и обрызгивают смелого человека, решившегося в бурю выехать на рыбную ловлю. Волны набегают на берег, отражаются от него, сталкиваются друг с другом. Волнение превращается в бессмысленную толчею и несуразную пляску взбесившейся воды. Лодку нелепо кидает из стороны в сторону.

Но человек не обращает внимания на бурю. Он сидит твердо на низкой банке и гребет короткими сильными толчками, И только когда озлобленная волна с харканьем и шипеньем низвергает на него целые ведра брызг, человек вздрагивает и стряхивает с себя воду, по-собачьи быстро дергая плечами.

Он часто поворачивается на сиденьи и смотрит через прыгающий нос лодки вперед. Глаза его беспокойно осматривают берег, выискивая что-то. Лодка уже миновала несколько заливов, где можно было бы в относительной безопасности бросить сеть. Но рыбак повидимому забыл о ловле. Он все гребет и гребет вдоль берега.

Проплыв так километра три, он резко поворачивает лодку, как будто намереваясь направиться через озеро к противоположному берегу, холмы которого еле различимы за двадцатью километрами грязно-желтой бушующей водной мути. Но в следующую минуту рыбак складывает весла и встает в лодке во весь рост, вглядываясь в прибрежные сопки. Он смотрит долго. Ветер и волны поворачивают лодку. Рыбак бормочет что-то, садится и принимается грести так сильно, что вода клокочет за бортами; одна морщинистая волна долго пытается догнать лодку, но, утомившись, бессильно распластывается далеко за кормой.

Через час лодка пристает к длинному мысу. Человек, соскочив на берег, ждет пока большая волна поможет ему втащить лодку на отмель. Потом, раздвигая осоку, он выходит в степь и быстро идет к сопкам, настороженно оглядываясь по сторонам.

II. Два контрабандиста.

Фу-Хе только что покончил с четвертой грядкой и решил, что пришло время отдохнуть. Он натянул на мокрые ноги синие полотняные штаны, снял широкополую соломенную шляпу, прорванную во многих местах, и, вскарабкавшись на склон сопки, с удовольствием растянулся на чахлой лужайке.

Он сразу заснул. Ему приснилось озеро, большое и гладкое как стекло. По озеру идет лодка, доверху нагруженная рисом. Лодкой управляет он, Фу-Хэ, хозяин всего этого риса. Солнце яркое-преяркое. И такие же яркие одежды у людей, пришедших на берег встречать Фу-Хэ. Пришла его жена с грудным ребенком на руках; она так жирно намазалась в этот день бобовым маслом! И даже ребенок лоснится от жира. Пришел Ли-Тунь, пришел старый Лян. А за ним еще так много народу, что невозможно разобрать лиц.

Когда он подплывает к берегу, все кланяются и смотрят на него очень почтительно. Вокруг шепчут:

— Фу-Хэ большой хозяин… Он привез целую лодку риса… Хо! Жена его теперь будет иметь много опиума.

Фу-Хэ достает из кармана горсть маленьких белых монет.

— Кто тебе дал столько денег, Фу-Хе?

Он смотрит на земляков гордо.

— Макысимыка дал. За то, что я ходил иногда для него в Китай и приносил ему разные вещи. Макысимыка дал мне много денег…

… Вдруг все пропало. Над спящим корейцем кто-то кричал грубым голосом:

— Эй, ходя! Вставай! Скоро тебе совсем спать не придется. Ну, живей!

Кореец открыл глаза. Над ним стоял рыжий лохматый человек.

— Дрыхнешь, чорт? — ворчал он.

Фу-Хэ вскочил на ноги и затараторил:

— Макысимыка… Макысимыка…

— Не юли! — сердито оборвал его рыбак. — Говори, видел ты новых людей в степи?

Кореец удивленно заморгал

— Моя… Новая люди?..

И вдруг, сообразив что-то, снова заторопился.

— Моя люди знай нету, Макысимыка… Моя мало-мало рису, мало-мало воды… Ковыряй надо, работай надо… Рису сажай, детишки кушай. Макысимыка…

Максим рассеянно смотрел в сторону.

— Спирт есть? — вдруг спросил он.

Кореец колебался.

— Какой новый человек есть? Где заимка? — допытывался он у Максима.

Тот нехотя показал рукой.

— В Черной пади… Палатки…

Фу-Хэ начал было снова жаловаться на то, что ничего не знает, что его дело — только рис, который детишки будут «мало-мало кушать», но Максим шагнул вперед, сдавил голову корейца в своих огромных ладонях, покрутил ее из стороны в сторону и прохрипел:

— А я за что помогал тебе рисовое поле разбивать, а? Давай спирт!

Как только кореец почувствовал свою голову свободной, он подхватил шляпу и с удивительной быстротой скрылся за сопкой. Максим сел и закурил трубку.

Фу-Хэ вернулся очень скоро. На плече он нес высокую круглую корзинку. При его приближении Максим поднялся, молча взял корзинку, сунул ее под руку и зашагал к лодке. Кореец бросился за ним,

— Макысимыка! — растерянно бормотал он, — Мало-мало денига… Макысимыка!.. Давай денига…

Но Максим шел, сурово нахмурясь, и не отвечал. А когда он был в лодке и Фу-Хэ попытался его задержать, уцепившись за борт, Максим поднял весло и наотмашь ударил корейца по голове…

III. Новые люди.

Перед большой палаткой датского типа крупно шагал высокий молодой человек в крагах и белом костюме. Он суетливо жестикулировал и был видимо взволнован.

— Я не понимаю, Алексей, как я сдержался и не обругал этого инженера Кругликова идиотом или малайским попугаем! — обращался он к другому человеку, еще моложе его, сидевшему на корточках у палатки и старательно протиравшему бинокль. — Сказать, что ирригационные работы на озере — самые обыкновенные работы, чуть ли не поливка городского сада перед праздником! А? Ведь это же не голова, а стропила? Такую голову надо разрубить и посмотреть, что в ней такое лежит. Три кило тухлого жира? Поливка! Ха! Ну, а полное изменение всего хозяйственного облика района? А четыреста тысяч гектаров пустующих земель, вовлеченных в ирригационное строительство? А двести тысяч гектаров отведенных под поливные культуры и прежде всего под рис? Ведь только ребенок не знает, что с гектара можно снять четыре, а то и пять тонн урожая, а это дает чистого дохода триста пятьдесят рублей. И идут эти деньги не в руки каких-нибудь предпринимателей, а нашему советскому государству.

Максим поднял весло и наотмашь ударил корейца по голове.

Сидевший у палатки поднял голову.

— Успокойся, Николай. Проект утвержден, и мы начали работу. Мы делаем нужное дело. Помнишь этого старика-переселенца? Он говорил: «Помогите нам уйти от жита и овса. Мы хотим разводить рис, бобы, свеклу. Этого требует климат и интересы нашего государства».

Николай кивнул с улыбкой, но сейчас же снова нахмурился.

— Я еще не знаю, что приготовил нам этот Кругликов. Ведь он вел предварительное исследование местности! Но при его отношении к делу не малых ошибок можно натворить. Мы должны быть готовы ко всяким сюрпризам…

— Кто-то живет вот там на берегу, — сказал Алексей, глядя в бинокль. — Я вижу избушку.

Николай равнодушно поглядел в ту сторону, куда показывал товарищ.

— Рыбак наверное, — сказал он, — или… контрабандист.

От других палаток, стоявших несколько поодаль, бежал человек в белом платке на голове. Он размахивал большой ложкой и кричал на бегу:

— Товарищи инженеры, обедать!

И, шагая к кружку людей, уже собравшихся вокруг разостланного на земле брезента, главный инженер ирригационного строительства Николай Иванович Карасев счастливыми глазами оглядывал степь, тускло блестевшее на солнце озеро и говорил помощнику:

— Это будет замечательно, Алексей! Мы построим на берегу озера десять насосных станций. Мы изрежем всю вот эту нетронутую землю сотнями каналов. Насосы будут перекачивать воду из озера на поля… Через три месяца будет готово первое опытное поле, и…

— …и мы с тобой станем настоящими плантаторами, — подхватил Алексей.

Он нахлобучил шляпу, надул щеки и сделал свирепые глаза, изображая плантатора. Это вышло у него так комично, что Николай расхохотался во все горло.

Когда молодые люди подошли к обедающим, сидевшие потеснились, давая место. И по тому, как перешучивались рабочие с Карасевым и его помощником, было видно, что все эти люди составляют одну дружную семью.

IV. Враги.

Три дня Максим не отходил от своей избы. Он залезал на крышу и наблюдал оттуда за людьми, так неожиданно появившимися в пустой степи. Он видел, как ездили они группами в несколько человек верхом по сопкам, спешивались на вершинах их и словно что-то искали.

«Планты снимают» — злобно думал Максим.

Потом всадники спускались в падь, пропадали из виду, но скоро снова появлялись на других сопках.

Один человек в белой шляпе долго ходил по осоке, хотел было пройти к озеру, но увяз в болоте. Сбежавшиеся на крик люди еле-еле вытащили его на берег. Максим этому происшествию был рад. Он не знал, что нужно пришельцам в степи, но чувствовал, что без них ему было бы лучше.

По вечерам в лагере горел большой костер. Если не шумела осока, Максим слышал смех, крики и один раз ему показалось, что там поют. В темноте украдкой рыбак подходил к лагерю и смотрел. Он видел веселые смеющиеся лица. Люди ходили из палатки в палатку, окликали друг друга, во многих палатках горели свечи, и большие тени ползали по освещенным изнутри стенкам.

Был день, когда над каждой палаткой повесили маленький красный флажок, а вечером все население лагеря собралось вокруг того самого человека, который тонул в болоте. Человек что-то рассказывал, все смотрели на него так, точно глазами старались поймать его слова. Еще позднее в лагере поднялся необыкновенный шум. Люди кричали, пели, бегали, прыгали друг через друга и бросали в небо цветные горящие звезды. Максим не знал, что и подумать…

Когда начинали одолевать комары, он уходил к себе в избу и затыкал тряпкой дыру, служившую окном. Девочка в это время уже спала. Но пока он стаскивал сапоги, она всегда просыпалась и спрашивала:

— Тятька, ты зачем маманьку сжег?

И, не дождавшись ответа, продолжала:

— Я тебя тоже сожгу.

Когда она снова засыпала, Максим на цыпочках обходил избу и прятал к себе под подушку спички, если они ему попадались. Его дочь сошла с ума год назад, после пожара, уничтожившего прежнюю заимку. Тогда в огне погибла жена Максима, пытаясь спасти остаток своего «приданного» — пуховую подушку.

* * *

На третий день Максим был напуган сильным грохотом, вдруг раскатившимся по степи. Грохот шел со стороны сопок. Из-за них поднимался высокий столб пыли. В этот день люди больше не ездили по сопкам. Максим не мог дольше сдерживать своего любопытства. Он взял пару удочек и уехал в озеро. Через два часа у него в лодке лежали шесть небольших сазанов. Решив, что этого хватит, он вернулся, взвалил рыбу на спину и смело зашагал в лагерь.

Его встретил у палаток человек в белой шляпе. Он приветливо пошел навстречу Максиму:

— Здравствуйте!

Максим остановился в нескольких шагах и молчал, нахмурившись.

— Вы живете на озере? — спросил инженер.

И, подождав немного, продолжал:

— Нам нужна лодка. Мы как-нибудь возьмем ее у вас. Ведь вы рыбак?

Максим протянул рыбу:

— Купите!

Карасев не стал торговаться. Осмелев, Максим спросил, кивнув головой в степь:

— Что там гремит?

— Это мы рвем сопку, — спокойно объяснил инженер. — Достаем камень, чтобы строить здесь дом. Хотите посмотреть?

Вместо ответа Максим молча повернулся и пошел прочь. Но через несколько шагов остановился и через плечо неожиданно спросил:

— Вам… спирт нужен?

— Спи-ирт? — уставился на него инженер. — Это что же, из Китая?

Максим быстро пошел к заимке. Карасев посмотрел ему вслед и подумал: «У нас будет враг. В такой пустыне это неприятно».

V. Степь живет.

Работы шли полным ходом. Лагерь напоминал улей. Только что пришел из города первый караван со строительными материалами, и они грудами лежали вокруг палаток, прикрытые брезентом. Подрывники работали не покладая рук. Все новые и новые скважины вонзались в скалистое тело сопки. Когда динамитный патрон бывал заложен, десятник вскидывал голову и кричал:

— Берегись!

И три десятка людей, копавшихся у подножья сопки, кидались в сторону, прячась за камнями, земляными насыпями и в специальных рвах. Десятник взбегал на соседнюю сопку и командовал оттуда с таким видом, словно в его подчинении была целая батарея:

— Огонь!

Ахающий взрыв потрясал степь, фонтаны камней и пыли взлетали на десятки метров, падая обратно чудовищным градом. Грузно шлепались на землю крупные осколки, и кусок скалы в пару тонн весом медленно и неуклонно полз вниз по склону холма, а навстречу уже бежали каменотесы с кувалдами и кирками.

Сопка состояла из диорита — прекрасного строительного камня. Уже отесанные и оточенные глыбы его были сложены у подошвы сопки. Диорит предназначался для постройки первой насосной станции. Место для нее необходимо было выбрать возможно тщательней: на твердом грунте, который выдержал бы тяжесть громоздкой установки. Карасев долго осматривал побережье озера, закладывал в нескольких местах неглубокие шурфы, пока наконец не остановил выбора на гладкой площадке, поросшей кустиками высокой колкой голубоватой травы.

Там заложили станцию. Ее строили быстро и оживленно. На четверных носилках рабочие подносили поблескивавшие на солнце мелкими цветными кристалликами камни, укладчики подхватывали их и с дружным уханьем опускали на другие, раньше уложенные каменные плиты. Из-под камней выдавливалась серая кашица цемента и стекала вниз вялыми. скоро застывающими змейками.

Сначала был большой каменный четырехугольник, врезанный в землю. Он рос кверху уступами, как будто сам строил для себя лестницу с широкими ступенями и по ней карабкался все выше и выше. Некоторое время будущая станция казалась древней полуразрушенной крепостью с глубокими бойницами; она угрожающе смотрела на озеро. Но так было лишь один день. Стены поднимались выше, грозные бойницы превращались в самые обычные мирные окна, и скоро в них были вделаны желтые рамы.

Потом здание обросло грубым кружевом лесов, и к обычным шумам работ — стуку молотков, предостерегающим крикам, шлепкам жидкого цемента, брошенного с железной лопаточки в щель между камнями, — присоединился скрип досок, по которым проходили рабочие с тяжелыми носилками.

Три пары мохноногих битюгов, огромных и горячих, словно только накануне прирученных, привезли на необыкновенной телеге котел, весивший две с половиной тонны. Северный ветер рвал на людях потные рубашки, большой змеей шипел и извивался в осоке, сквозняком проносился по степным падям и накидывался на солнце, как будто стараясь сбросить его на землю. Оно дрожало на небе, испуганное и пыльное. А люди муравьями копошились вокруг котла, залезали в него, подсовывали под него жерди и канаты, вонзались в его прыщавое чугунное тело крючьями и баграми, застыв и изогнувшись в натуге, пели то громко и весело, то тихо и сосредоточенно.

Котел долго лежал на телеге грузным неподвижным трупом. Много лопнуло канатов и сломалось досок, прежде чем песнь рабочих разбудила его. Он проснулся нехотя и, проснувшись, неуклюже как тюлень стал перекачивать с боку на бок свое толстое тело. Потом медленно приподнял тупое равнодушное рыло, несколько секунд покачал им в воздухе и снова бессильно поник, свесившись над колесом телеги. Не менее трудно было ему сдвинуть с места и свой толстый хвост. А когда он наконец зашевелился, сползая с телеги, люди бросились врассыпную, и котел беспомощно, как ребенок во сне, бултыхнулся с телеги на подставленные жерди и со звоном и гудением покатился по земле, давя молодую траву.

Котел был установлен в станции, на тяжелой бетонной кладке. Над ним спешно заканчивалась крыша. Через неделю можно было уже приниматься за разбивку опытного рисового поля…

VI. Неожиданная встреча.

Ночью пришел волк. Он ходил вокруг лагеря по степи, лакал воду в осоке, прыгал через кучи досок, взбегал на ближайшую сопку и выл оттуда печально и раздражающе. Рабочие стреляли из берданок в его быструю, увертливую тень, но до самого рассвета он снова и снова возвращался к палаткам и затягивал свою нудную песнь.

Волчий вой всю ночь не давал заснуть Карасеву. Инженер выходил из палатки и, не надеясь попасть, рассекал ночь выстрелами из браунинга.

На утро он увидел отпечатки длинных волчьих лап на песке у самой палатки и решил дать себе маленький отдых, пожертвовав этот день на охоту. В отдыхе Карасев чувствовал настоятельную необходимость, так как работа по устройству насосной станции отняла у него много сил. Он стал плохо спать, и в голове у него с мучительной настойчивостью сражались между собой бесконечные ряды цифр и формул. Нужно было проветрить голову.

Дав инструкции своему помощнику, Карасев оседлал маленькую степную лошадку и поехал на ней вверх по пади.

Это был первый день, когда успокоился немного северный ветер. На дне пади было совсем тихо. Степь отдыхала. Она спокойно вздымалась пологими монотонными сопками. Карасев ехал уже час, но когда он смотрел вокруг, ему казалось, что степь все та же, что лагерь только что скрылся за ближайшим холмом. Но однообразие степи не тяготило. Наоборот, в нем было много манящего. Хотелось ехать все дальше и дальше. Когда за сопками показывался вдалеке хребет, покрытый лесом, он казался стеной, огораживающей мир.

В небольшом распадке спрятался крошечный лесок березняка. Оттуда выбежал волк, ночью беспокоивший лагерь. Он, не спеша, побежал вверх по склону, изредка оглядываясь. Он видимо считал свое дело проигранным. Это был старый облезлый и голодный зверь. Карасев поднял ружье, последил за волком через мушку, но потом ему показалось нелепым это убийство и, оставив зверя продолжать свой путь, он повернул лошадь, покинул тропинку и поехал по степи.

Снова в голове у него рождались цифры и формулы. От них инженер не мог найти отдыха. Ему все казалось, что в его проекте есть какая-то неточность, что-то им пропущено.

Он задумчиво перевалил через одну гряду сопок, потом через другую и, взобравшись на вершину большой сопки, где стоял обложенный камнями межевой столбик, собрался было повернуть обратно, но поднял голову и остановился в изумлении.

Карасев схватился за ручку котла, и попытался вытянуть его из земли.

Под ним лежала широкая долина. Направо она уходила в озеро, которое подступало сюда глубоким заливом, налево скрывалась за большой двуглавой сопкой.

Вся эта долина была превращена кем-то в гигантскую шахматную доску. Она была разбита на равные, тщательно вымеренные квадратики. Прямые грядки черной земли отделяли их один от другого. А сами квадратики были залиты водой. Казалось долина была раньше залита водой, а потом на нее набросили огромную земляную решотку. Вода осталась лишь в просветах этой земляной решотки.

— Ведь это же рисовое поле! — воскликнул Карасев, с любопытством рассматривавший долину. — Странно, я никогда не слыхал, чтобы здесь кто-нибудь сажал рис. Уж не попал ли я, чего доброго, в Китай?

Он вынул карту и ориентировался. Нет, это не Китай. До границы оставалось еще пять километров. Вон виден пограничный знак на дальнем холме. А в стороне — дымок; это без сомнения караульный пост пограничной охраны.

Карасев слез с седла и свел лошадь под уздцы с крутого склона. Напрасно инженер разыскивал глазами признаки какого-либо жилья. Поле казалось брошенным. Карасев снова сел на лошадь и поехал потихоньку по краю поля. Вдруг он услыхал сзади всплески воды, обернулся и увидел маленького бронзового полуголого человека, бежавшего к нему через поле по воде и размахивавшего руками.

VII. «Земля кушай хоти».

Фу-Хэ рассказал Карасеву свою историю. Он жил всегда в Китае. Там и сейчас, в предместье большого города, осталась его семья. Поезда привозили в большой город много путешественников. Фу-Хэ ждал их у вокзала и за несколько крошечных монет относил их тяжелые чемоданы в гостиницу. Он жил в маленькой вонючей глиняной фанзе. Около фанзы была свалка нечистот, и дети Фу-Хэ копошились в ней, разыскивая себе среди мусора что-нибудь съедобное. В фанзе жило несколько семей.

Фу-Хэ захотел жить лучше. Вместе с другими кули пошел он по улице города с плакатами, на которых было написано: «Мы хотим быть сытыми». За эти плакаты их разогнали палками и плетками. И за эту же надпись никто не давал больше работы Фу-Хэ. Он мог умирать с голоду.

Тогда он решился перебежать в СССР. «Зеленый начальник» разрешил ему жить здесь и сажать рис. Этот маленький кореец, судя по его рассказу, проделывал тут один с чисто восточной настойчивостью нечеловеческую работу.

По пади протекала речка. Фу-Хэ построил земляную запруду поперек всей долины и стал ждать, пока вода затопит его поле. Через месяц сильный ливень снес плотину. Фу-Хэ построил ее снова. Вода набралась было, но нашла где-то лазейку и ушла вся. Фу-Хэ построил плотину в третий раз, но наступила зима; кореец перебрался обратно через границу, в Китай, и прожил там до весны в постоянном страхе, что его арестуют и отрежут голову. А весной, вернувшись на свое поле, он нашел его полным водой. Рис для посева он принес на спине. Он где-то украл его.

Теперь Фу-Хэ — «сам хозяин». Он уже снял один урожай, «зеленый начальник» прислал за ним лошади и заплатил ему много-много денег. Про «зеленого начальника» кореец говорил:

— Шибко хороший начальник. Его знай: Китай худой земля есть. Моя мало-мало рису позволяй кушать…

Карасеву не верилось, что один человек мог проделать такую колоссальную работу. Чем питался кореец? Горсть риса в день, несколько кореньев, немного рыбы. Как работал? С восхода до заката, всегда в воде, дыша сырым затхлым воздухом. Где жил? В землянке, в которой он, несмотря на свой маленький рост, целиком не помещался.

— Моя ноги мало-мало гуляй всегда.

Внезапная догадка мелькнула в голове Карасева.

— Ты в Китае часто бываешь? — спросил он корейца.

Фу-Хэ испуганно взглянул на инженера и залопотал быстро-быстро, путая русские слова с китайскими:

— Нету, нету… Китая ходи нету! Макысимыка шибко худой есть… Макысимыка говорит — врет… Его верь нету.

Карасев улыбнулся. Он понял, что это поле было устроено не без помощи Максима, а может быть и других контрабандистов, которым нужен был кореец. Фу-Хэ ходил через границу, проносил контрабандные товары, передавал их Максиму, а тот сбывал их в ближайшем городе. С такой эксплоатацией «желтых» переселенцев контрабандистами на Дальнем Востоке Карасеву приходилось встречаться не раз. Обычный прием: помочь пустяком в хозяйстве и тем самым сделать китайца или корейца своим неоплатным должником. Конечно, закабаленного обманом Фу-Хэ нельзя было считать преступником.

Карасев хотел уже возвращаться, как вдруг взгляд его упал на странный металлический предмет, торчавший из земли у самых ног лошади.

— Это что такое? — спросил инженер.

Кореец заволновался.

— Котела… Котела… Земля кушай хоти — котела проглоти!

Карасев уставился на него.

— Что ты болтаешь? Как может земля кушать хотеть? — а сам уже слезал с лошади и хмурился от внезапно возникшего предположения.

Да, из земли торчала железная закопченная ручка от котла. Первым движением инженера было схватиться за нее и попытаться вытянуть из земли. Ручка не подалась.

— Ты сам закопал котел в землю? — крикнул он корейцу.

Но раньше, чем тот ответил, инженер уже знал, что это не так. Он почувствовал под ногами еле заметную упругость земли, Карасев сделал несколько шагов, сильно надавливая на каблуки. Земля пружинила под ним; она чуть-чуть опускалась, когда он давил на нее, и снова поднималась, когда он шел дальше. Но эта податливость земли не была похожа на ту, которая характерна для трясин. Там ясно чувствуешь, что идешь по тонкому пласту земли, плавающему на воде, и, когда подпрыгнешь, земля на многие метры вокруг дрожит как студень. Здесь же земля была как каучук. Она прогибалась только под ногой, а в нескольких сантиметрах оставалась твердой и неподвижной. Карасеву приходилось иметь дело с подобным явлением в низовьям Амура, но он никак не ожидал, что в районе его работ, на такой низкой широте, встретит то же самое.

— Давно так начал тонуть котел? — озабоченно спросил он.

— Четыре дня… — прошептал Фу-Хэ, видимо порядочно трусивший перед непонятной прожорливостью земли.

— Сразу тонет?

— Один ночь! Моя вчера рису вари — кушай, котел оставь… Утром работа начинай, котела земля кушай.

Карасев посмотрел на небо.

— Так и есть: солнечная сторона.

Инженер провел на поле корейца несколько часов. Он ходил взад и вперед, как будто измерял что-то, щупал землю каблуками, снова и снова пробовал вытаскивать увязший в сухой земле котел и что-то записывал у себя в книжке. И чем дальше, тем сумрачней и озабоченней становилось его лицо. Не слушая причитаний корейца, он молча сел на лошадь и тронулся в обратный путь, задумчиво опустив голову.

— Неужели там тоже? — спрашивал он себя. — Вот так предварительные исследования Кругликова! Мы тоже копали шурфы. Но ведь это всего-навсего полтора метра, а глубже?

Он пожимал плечами.

Небо натягивало на свое мягкое голубое тело лохмотья туч.

Снова поднимался ветер.

VIII. Пал идет.

В лагере было тихо. Большинство уже спали, и только Алексей и еще несколько человек поджидали у костра возвращения Карасева. Его задержка беспокоила Алексея: он часто отходил от костра и вглядывался в темноту, надеясь рассмотреть на вершине сопки силуэт всадника. По небу растрепанными птицами мчались облака, и среди них кувыркалась, крутилась и прыгала луна. Тучи хотели захватить ее с собой, но она вырывалась. Когда луна показывалась из-за туч, степь освещалась тусклым бесцветным мерцанием. Она казалась встревоженной и настороженной. Ветер неистовствовал в осоке. Ждали грозы.

Алексей сильно устал после дневной работы и решил больше не ждать Карасева. В последний раз он поднялся на склон сопки и осмотрелся. Случайно, когда на секунду показалась луна, молодой человек стоял лицом к избушке Максима. Точно освещенная молнией перед Алексеем возникла картина, успевшая, прежде чем потухнуть, крепко врезаться ему в память.

Он увидел узкую косу, поросшую осокой, лодку, вытащенную на берег, убогое жилье Максима и развешанные сети. Вокруг хижины вся осока была повыдернута на несколько метров, а трава старательно притоптана. Сначала Алексею это показалось странным. Он никогда прежде не замечал такого двора вокруг хижины Максима. Но уже в следующий момент внимание Алексея было привлечено к маленькой тени, вдруг шмыгнувшей из избы к осоке, постоявшей там в нерешительности и потом быстро скрывшейся за углом. Смутное подозрение шевельнулось в голове Алексея, но, подумав, он решил, что собственно ничего необычного не видел. Он пошел к себе в палатку, и скоро уже спал.

Рабочие, оставшиеся дежурить у костра, тихо разговаривали друг с другом. То один, то другой клевали носом. Товарищи его подталкивали, он встряхивался и шел за щепками для костра.

Вдруг один из сидевших поднял голову и тревожно потянул носом воздух. Потом встал и начал осматриваться. Снова понюхал воздух. И вдруг, увидев что-то, испуганно закричал:

— Ребята! Пал идет!

Разом все вскочили на ноги. И увидели, что где-то около хижины Максима бегают по земле красные зверьки, шустрые, суетливые, прячутся в осоке, догоняют друг друга и снова разбегаются по степи. Эти зверьки затеяли нето игру, нето драку между собой.

Кто-то кричит:

— Товарищи! Мы под ветром!

Один рабочий хватает ведро и бьет в него чуркой. Другой пронзительно свистит, засунув в рот пальцы. Третий бежит по палаткам, будит всех и торопит:

— Товарищи! Степь горит! Скорей! Траву рвать, товарищи! Пал идет! Живей, живей!

Первым выскакивает из палатки Алексей. Один за другим поодиночке подбегают к костру рабочие. Как только они узнают что случилось — сна как не бывало. Все знают, что делать. Приказаний не ждут. Рассыпавшись в цепь, рабочие набрасываются на траву, словно она ведет наступление на лагерь. Они ползают на коленях, перебегают с места на место и, хватая кустики травы, вырывают ее и кидают вперед.

Красные зверьки становятся все суетливей и беспокойней. Они наскакивают один на другого, обдают друг друга брызгами кровавой слюны и возятся, возятся в траве, как не в меру разыгравшиеся котята. Но скоро зверьков становится меньше: большие проглатывают маленьких. Из-за озера идет ветер. И под ним красные зверьки вскидываются на дыбы и вдруг стремительно и чудовищно вырастают. Они превращаются в гигантские огненные столбы, красные смерчи, которые, колеблясь и извиваясь, идут над степью прямо к лагерю. Обогнавший их ветер доносит до людей жаркое удушливое дыхание огня и хрусткий шум его поступи.

И люди, осажденные огнем, мечутся перед палатками и, до крови рассекая руки, хватают острую жесткую траву и рвут ее, рвут, потому что в этом — единственное спасение от степного пала.

Дым затягивает небо. Тучи становятся еще мрачней, еще лохматей, а луна словно скрылась за запотелое стекло. Степь превращается в черный провал. Тьму прорывает огонь. Он кажется теперь странным безумным существом в красном балахоне. Существо прыгает, размахивает руками, припадает к земле, а потом вдруг вырастает так, будто хочет слизнуть с неба тучи. Оно падает на землю, вытягивается во весь рост от сопок до озера и быстро катится по земле к палаткам.

Алексею показалось, что огонь приближается скорей, чем они очищают от травы степь вокруг лагеря. Через каких-нибудь десять минут пламя подойдет вплотную. Внезапно ему приходит в голову, что можно облегчить защиту от огня, если охранять только палатки. С недостроенной же станцией все равно не случится особой беды. Она вся каменная, внутри деревянных частей нет, и могут обгореть только рамы. Спотыкаясь о наваленные везде доски, Алексей бежит к станции, отдает приказание, и люди смыкаются вокруг палаток.

Из тьмы стремительно кто-то влетает в лагерь. Прежде чем люди успевают разглядеть лошадь и человека на ней, Карасев оказывается среди них. Взмыленная лошадь стоит с вытянутой шеей, смотрит в землю стеклянными глазами и быстро-быстро дышит. Одним взглядом Карасев оценивает положение. Он бежит к остальным, и сам принимается с ожесточением рвать колючую траву. Но сейчас же вскакивает на ноги, смотрит в сторону станции, и страх появляется на его лице.

— Товарищи! — кричит он. — Огонь не должен подойти к станции! Здесь мерзлота!

Вряд ли кто-нибудь соображает, какая связь между пожаром и мерзлотой. Но, видя, что инженер бежит уже, перепрыгивая через рытвины и бревна, к станции, многие кидаются за ним…

В продолжение двух часов люди мечутся в лагере, осажденном степным пожаром. Пламя пожирает степь. Оно посылает вперед разведчиков, которые ползком по осоке подбираются к палаткам и, вдруг нащупав кучу стружек или брошенный ящик, набрасываются на добычу и глотают ее. Но они сами погибают здесь же. Рабочие нападают на них с прутьями, с мешками, с ведрами песку и воды — и побеждают. В то время как одни рвут траву и вытаптывают место перед лагерем, другие бегут навстречу огню и чуть не из самой его пасти спасают то телегу, то небрежно оставленные кем-то инструменты, то бочку с машинным маслом.

Главные силы огня подошли к лагерю, когда вокруг него была уже очищена большая площадка. Огонь приблизился не спеша, в сознании своей силы, и остановился перед лагерем, насмешливо дергаясь и извиваясь. Он обжигал на расстоянии нескольких шагов, и измученные люди с воспаленными глазами, израненными пальцами, в ободранной одежде должны были отступить. Они столпились у палатки и молча устало смотрели на огонь, медленно окружавший их. Многие в изнеможении садились на землю. Казалось, лагерь был обложен десятком костров. Некоторые из них горели высоким ярким пламенем, раскидывая искры, и слышно было, как трещит в них, погибая, осока. Другие костры только вспыхивали и на время над ними взлетали большие яблоки дыма, потом огонь погасал или, превратившись в сотню маленьких красных проворных мышат, разбегался во все стороны. Позади каждого мышонка оставался черный угольный след. Воздух был накален, входил в грудь тяжело, и его нужно было как можно скорей выдыхать, потому что он обжигал легкие.

Один рабочий отделяется и бежит к огню. Его пытаются задержать, но видят, что он бежит к большой связке веревок, которая вот-вот должна загореться. Прикрыв лицо рукой, рабочий хватает веревку и оттаскивает ее прочь. На нем загорается рубаха. Он падает на землю. Подбежавшие товарищи быстро накидывают на него брезент.

Откуда-то из огня выскакивает ослепший тарбаган[1]с опаленной шерстью. Он кидается прямо под ноги людям, потом налетает на палатку, швыряется в сторону и, обезумев от страха, бежит стремглав обратно в огонь.

Рабочие нападают на огонь с прутьями, с мешками, с ведрами песку и воды — и побеждают.

Пламя пыталось было перепрыгнуть к палаткам, но вдруг задымило, зачадило и медленно-медленно поползло в сторону. Оно прошло совсем близко от насосной станции, шумно проглотив по пути кучу мусора, собралось было обойти лагерь с другой стороны, но, подталкиваемое ветром, потянулось в падь. Там оно, точно заметив впереди новую добычу, сорвалось с места и с необыкновенной быстротой скрылось за сопками.

Некоторое время по степи вспыхивали его отблески, и казалось — где-то очень далеко шла артиллерийская стрельба, звуки которой сюда не долетали. Потом стало совсем тихо. Люди кашляли и плакали от дыма. Некотрые молча расходились по палаткам. Кто-то закуривал.

Карасев вытирал платком потное лицо, и платок становился черным от сажи.

— Это хорошо, товарищи, что мы отстояли станцию, — спокойно заговорил инженер. Сегодня я убедился, что в нашем районе есть вечная мерзлота. От такого пожара она могла оттаять на значительную глубину. Размякшая земля вряд ли выдержала бы тогда тяжесть станции…

IX. Кто виновник?

Когда наутро жители лагеря выходили из палаток, они останавливались пораженные. Степь была совершенно черна. Лишь кое-где остались жалкие островки невыгоревшей травы. От пепелища веяло тяжестью и неподвижностью трупа. Карасеву казалось, что он попал на другую планету, где нет никакой жизни, где сама земля рождается черной, перегоревшей. Обугленная страна! Непривычно обнаженные берега, черное озеро, Вершины сопок освещены солнцем. Они кажутся вымазанными дегтем и блестят жирным липким блеском.

Инженер шел, щупая носком сапога то, что прежде было травой. Теперь почва в степи состояла из тонких черных стружек, мелких угольков и пепла, целых груд серого пепла, взлетавшего тучами при малейшем движении воздуха. Пепел собрался в длинные ломаные груды, они катились по степи, как волны, взбирались на сопки и курились на их вершинах. Пеплом же были покрыты палатки, все вещи в лагере, лица и одежда людей. Степь стала мягкой; под ногами неприятно скрипели угли.

Карасев медленно подошел к заимке Максима. Первый раз инженер остановился в нескольких десятках шагов от лагеря. Он пощупал ногой землю. Да, та же коварная упругость, что он наблюдал вчера у корейца. И причина, конечно, та же: оттаявшая мерзлота. Здесь пожар растопил ее. Идя дальше, инженер часто останавливался и во многих местах снова обнаруживал все ту же странную каучуковую податливость почвы.

«Надо следить за вещами, — подумал он. — Земля будет их глотать».

Вечная мерзлота! Полярная гостья, которую на Дальнем Востоке можно встретить чуть ли не на сороковой параллели в районе, где удачно охотятся за таким тропическим зверем, как тигр! Вечная мерзлота, которая столько пакостит в строительном деле, которая буквально глотает ежегодно миллионы рублей и от которой до сих пор наука не нашла защиты. Ведь даже и в вопросе о происхождении ее мнения ученых расходятся. Некоторые думают, что она является остатком ледникового периода. Другие же считают, что вечная мерзлота может появиться всюду, где бывают очень холодные и малоснежные зимы. Плохо защищенная почва промерзает за зиму на значительную глубину. За лето она не успевает оттаять вся, и где-то в глубине остается до осени слой мерзлой земли. Из года в год он утолщается.

Карасев был твердо убежден, что пожар — дело Максима. Инженер шел к заимке; чтобы допросить рыбака и отправить его в город в милицию. Но, подойдя к избе, почувствовал, что вряд ли исполнит свое решение.

Заимка наполовину сгорела. Маленький сарай для хранения рыбы превратился в груду пепла, углей и обугленных палок. От сетей остались лишь жалкие обрывки. Сгорели все дрова, привезенные, а может быть и принесенные за пятнадцать километров. Изба покрылась угольными стружками. Двери в ней больше не было: выход чернел беззубо, и на ржавых петлях держался лишь черный огрызок доски. Земляная крыша осыпалась, обнажив гнилой камышовый скелет.

Максим лежал на сундуке, прикрытый вонючей шкурой. Руки его были в жутких пузырях от ожогов, половина несуразной бороды выгорела В первый момент Карасеву показалось, что перед ним не живой человек, а обезображенный труп. Но глаза Максима остро смотрели на вошедшего.

Карасев долго не решался вымолвить слова, — так удручающе подействовало на него то, что он увидел здесь. В избе пахло дымом и нездоровой испариной.

— Кто поджег? — наконец спросил инженер и сейчас же подумал, что вопрос его глуп.

Но Максим ответил сразу. Не спуская глаз с инженера, он сказал:

— Девчонка подожгла. Безумная она у меня…

Из-за печки на Карасева выглянула пара маленьких испуганных глаз. Инженер решительно шагнул вперед и вытянул на середину комнаты сопротивлявшуюся девочку. Он был очень удивлен, узнав, что Максим живет не один.

Карасеву не трудно было убедиться, что ребенок действительно ненормален. Инженер заставил себя поверить Максиму. Уходя, он сказал, что сегодня же возьмет их из избы, в которой больше жить нельзя. Максима оставит у себя в лагере, а девочку увезет в город, в больницу. Максим молчал.

Когда Карасев, вернувшись в лагерь, рассказал все, что видел, своему помощнику, тот не стал возражать. Но, выслушав Карасева и отходя от него к группе рабочих, занятых прокапыванием первого оросительного канала, он бормотал:

— Но осока… Ведь я же видел, что осока была расчищена вокруг дома. Не может быть…

Через несколько дней в лагерь пришел Фу-Хэ. Степной пожар достиг его поля и сжег все несложное имущество корейца. Еще хуже было то, что через день после пожара стали оползать и проваливаться земляные плотины. Фу-Хэ не успевал их поправлять, и вся вода ушла. Осталось лишь несколько грязных луж. Карасев оставил корейца работать в лагере.

X. Коварная земля.

Неожиданно открывшаяся мерзлота убила надежду на устройство поля в этом сезоне. Нужно было найти способы навсегда сохранить эту мерзлоту под станцией, для того, чтобы почва оставалась крепкой. Нужно было в течение лета понаблюдать те явления, которые будут происходить в степи в связи с мерзлотой, чтобы позже учесть их.

Когда Карасев сообщил в центр о необходимости изменить характер работ, никто не стал обвинять инженера. Для всех открытие вечной мерзлоты в районе работ было неожиданностью. Вина падала на того, кто вел предварительные исследования: на инженера Кругликова, который называл ирригационные работы на озере поливкой городского сада. Все знали, что нет общих приемов борьбы с мерзлотой. В каждом случае ее надо отдельно изучать. Поведение Карасева было одобрено.

По берегу озера раскорячились буровые вышки. Лапчатые коронки буров вытачивали в земле глубокие тонкие цилиндры. Извлеченные на поверхность, они рассыпались на комочки, казалось, самой обыкновенной земли. Но все эти комочки тщательно сортировались, для них писались этикетки и, аккуратно завернутые в бумагу, они складывались в палатке Карасева.

Инженер из строителя превратился в ученого. Он устроил в палатке несложную химическую лабораторию и привез из города микроскоп. В палатке по вечерам шумел примус, кипели в пробирках цветные вонючие жидкости, в них прыгали и растворялись мерзлые комочки глины, и цвет жидкостей в пробирках начинал неожиданно и загадочно изменяться. Днем Карасев ходил по лагерю, наблюдал за бурением, закладывал в скважины термометры и задумчиво щупал ногами землю.

Степь не долго сохраняла обгорелый вид. Первый же дождь показал, что под слоем угля и пепла уцелело гораздо больше травы, чем можно было предполагать. Скоро появилась и новая трава — сначала на солнечных склонах сопок, потом на берегу и в падях. Первые кустики травы были очень жалки. Но повидимому в угле и пепле было много питательности, и в какой-нибудь месяц степь стала неузнаваема. Снова лег на нее ковер темнозеленых трав, и побежали по ней, колеблясь под ветром, пестрые головки цветов.

Лица людей перестали быть серыми. Все повеселели. Ветер уже не нес пепла. Иногда он приносил пыль, чаще же медовые степные запахи. Скоро пришла жара. Над сопками и над озерами дрожал горячий воздух, и странные миражи плавали по степи. То оторвется вершина холма, поднимется в воздух и висит неподвижно, точно изнемогающий от жары холм приподнял шляпу и вытирает туманом вспотевшую лысину; то необыкновенно сломается озеро, вдруг поднявшись горбом или, наоборот, опустившись глубокой чашкой; то придвинется совсем близко далекий хребет, словно он идет к озеру, чтобы охладиться в его мутной, но прохладной воде…

Максим жил в лагере. Он вылечился, охотно работал и часто ездил с удочками в озеро, снабжая население лагеря свежей рыбой.

— Темен он, — говорили про Максима рабочие. Если на правильный путь станет, будет хороший мужик.

Рабочие, как они выражались, «обрабатывали» Максима. Каждый вечер кто-нибудь из наиболее развитых приходил в палатку, где жил Максим, и рассказывал ему о советской власти, о Ленине, о других государствах и даже о том, как устроена вселенная. Все это было ново для рыбака, и он слушал очень внимательно. Максим перестал дичиться, смотрел немного веселей, иногда сам вступал в общий разговор, хотя всегда скоро конфузился своих неуклюжих слов и умолкал. Раз он попытался даже привести в порядок свою дикую шевелюру, выпросил у кого-то гребенку, но, сломав безрезультатно несколько зубьев, вернул этот слишком деликатный инструмент владельцу со словами:

— Не берет… Свалялись шибко…

Фу-Хэ — тот был живей и понятливей Максима. Рабочие хлопали его по плечу и говорили:

— Твоя коминтерна будет. Настоящий большевик!

Кореец приседал, улыбался и благодарил неизвестно за что:

— Паси… Паси…

Он был очень удивлен необыкновенно легкими, по сравнению с китайскими, условиями труда, которые он нашел в лагере.

Благодаря тому, что рабочие были вовремя предупреждены, оттаявшая мерзлота наделала немного бед. Однажды во время обхода десятник заметил лопату, подозрительно глубоко воткнутую в землю. Он попытался вытянуть ее, но лопата ушла до половину чèрена, и не поддавалась никаким усилиям. Лопату спасли, лишь откопав ее. Утонул мешок, оставив на поверхности земли один дырявый угол. Утонула корзина с опилками, ушел в землю топор. Однажды утром повар не нашел камней, которые служили ему очагом. Их тоже засосала коварная земля. Чуть не погиб фотоаппарат Алексея. Приходилось смотреть в оба: малейшая оплошность — и вещь пропадала.

Подобные случаи производили на Фу-Хэ большое впечатление. Он растерянно качал головой и говорил:

— Все глотай… Его шибко большой живот. Фу-Хэ скоро проглоти есть…

Шаг за шагом Карасев побеждал мерзлоту. Он составил карту ее распространения в районе работ. Это была замечательная карта, вся в ярких цветных пятнах, рассеченная на куски тонкими, черными линиями. Из-под пятен и линий еле виднелись контуры берегов и сопок. Карта говорила, что в районе нет сплошной мерзлоты, а есть лишь отдельные пятна ее. Инженер предполагал, что около избы Максима находится центр самого большого «мерзлого пятна». Так выходило по наблюдениям. И это было очень удачно. Если все соображения Карасева были правильны, можно было быть спокойным за насосную станцию. Она оказывалась на выпуклости мерзлоты, следовательно на самом устойчивом ее месте. Но всему этому нужны были подтверждения. Карасев знал, что они придут, когда настанут морозы и оттаявшая мерзлота начнет снова восстанавливаться.

И когда в августе случился первый утренник, инженер не мог больше терпеть. В то время, когда все с наслаждением укутывались поплотней в теплые одеяла, он поспешно оделся и почти бегом направился к избе Максима.

Солнце еще не всходило: оно пряталось где-то за сопками. Степь была совсем белая. Можно было подумать, что выпал снег. Но это был иней. Он покрыл пушистыми кристалликами каждую травинку, каждый стебелек. Прозрачным, звонким ледком затянулись лужицы. Небо было бело и прозрачно.

У избы Максима все было попрежнему. Разве только еще больше потрескалась и пообсыпалась земляная крыша, да замерзла вода в старом ведре, стоявшем у двери. Карасев долго ходил вокруг хижины, соображал что-то, смотрел на нее издали и щурился.

— Ну, конечно, иначе и не могло быть, — утешал он себя, возвращаясь в лагерь. — Еще только первый мороз и такой слабый.

Днем иней растаял. Дольше всего он продержался около палаток, в тени. Словно перед каждой палаткой был разостлан белый ковер. Но к десяти часам солнце сорвало эти ковры. Степь снова стала зеленой. Днем было совсем жарко.

В этот день в насосной станции устанавливали только что привезенный маленький нефтяной мотор. Карасев был здесь же. Как всегда он не расставался с блокнотом и карандашом. Во время работы он постоянно замечал что-нибудь новое, полезное, что могло пригодиться позже. Все это он записывал. Иногда нужно было срочно повторить вычисления, иногда — нарисовать деталь машины, чтобы тут же растолковать ее устройство и назначение рабочим.

Лапы штатива, на котором устанавливался мотор, плохо входили в гнезда, вырезанные для них в бетонном полу. В суматохе кто-то толкнул Карасева, и он уронил карандаш. Сразу он не нагнулся за ним. Только, когда мотор был благополучно установлен, Карасев посмотрел себе под ноги. Карандаша там не было. Оглядевшись, инженер заметил, что карандаш закатился в угол здания. Вряд ли кто-нибудь придал бы этому большое значение. Но Карасев казался совершенно потрясенным. Он побледнел и растерянно посмотрел на рабочих.

Лодка сорвалась с вершины водного холма и ринулась на песок.

— Карандаш сам туда закатился? — с трудом выговорил он.

Никто не видел. Некоторые в недоумении пожали плечами.

— Принесите ватерпас! — приказал Карасев.

И в течение получаса инженер, под удивленными взглядами рабочих, ползал на четвереньках по полу с ватерпасом в руках и измерял этот пол во всех направлениях. Потом он прощупал инструментом кладку под котлом. Он встал с полу успокоенный и тщательно отряхнул колени. И пол и кладка были абсолютно горизонтальны. Карандаш не сам закатился в угол: кто-нибудь отбросил его туда ногой. Опасения инженера, что коварная земля начала проглатывать и его станцию, оказались напрасными.

Карасев уходил со станции со смеющимися глазами. Но он прятал за спиной руки, дрожь которых до сих пор никак не могла уняться.

XI. Новые проделки земли.

Морозные ночи приходили все чаще. Все дольше удерживался в тени у палаток иней, лужи на берегу озера замерзли так крепко, что не оттаивали и днем. Пошел было снег, мелкий и твердый, как крупа, но он таял, не успев коснуться земли. По утрам земля была твердой, как дерево. Рабочие, выходя из палаток, отплясывали чечотку, и земля стучала под проворными каблуками, как пол.

Карасев все чаще наведывался к избе Максима. Раз утром он вернулся из своего обхода оживленный и сияющий. Он собрал рабочих и, загадочно улыбаясь, повел их к заимке рыбака. Среди рабочих был и Максим. Придя к избушке, Карасев отошел в сторону и предложил самим рабочим посмотреть, не произошло ли здесь чего-нибудь необыкновенного.

Рабочие долго ходили вокруг полуразвалившейся хижины, заглядывали внутрь, блуждали по осоке, разбивали зачем-то лед на лужах. Необыкновенное нашел Максим. Он не двигался с места и хмуро смотрел то на свое прежнее жилье, то в землю. Наконец он повернулся к Карасеву и буркнул:

— Земля прет…

Рабочие дружно расхохотались.

Но Максим молча показал на нижние бревна избы. Карасев с улыбкой кивнул ему. Рабочие еще походили вокруг, с недоумением рассматривая избу. Вдруг кто-то воскликнул:

— Товарищи! Да ведь дом-то на бугре стоит! — и присел на корточки, чтобы лучше видеть, что дом стоит на бугре.

— Однако, на бугре… — нерешительно согласился с ним другой.

И все увидели: земля, которая была здесь прежде совершенно плоской, вздулась под избой чуть заметной, округлой опухолью не больше десяти метров в поперечнике. Изба приходилась как раз посередине.

— Это бугор вспучивания, — рассказывал заинтересованным рабочим Карасев. — Видели ли вы, как образуются накипи на ключах зимой? Вода замерзает над ключом большой шапкой льда. Но из-под земли бьет новая вода, пробивает этот лед и, стекая по нему в сторону, намерзает все новыми слоями льда. Если не чистить лед, он скоро нарастет над ключом целой башней. То же самое происходит и сейчас под нами. Оттаявшая после пожара земля теперь снова смерзается. Подземные воды, поднявшиеся до холодных слоев замерзают. Образуются подземные накипи. Лед занимает больше места, чем вода, из которой он образовался. Ему тесно под землей, он расширяется и приподнимает над собой почву…

В этот день инженер был весел. Все его предположения сбылись. Теперь можно было не беспокоиться о судьбе насосной станции: она стояла на твердом грунте.

Рабочие часто ходили после работ к избе Максима и видели, что с каждым днем опухоль на земле растет. Дней в десять избушка поднялась чуть ли не на полтора метра. Она еще больше покосилась и каждую минуту грозила рухнуть.

— Возносится твоя заимка прямо к богу, — говорили рабочие Максиму.

Тот улыбался и глядел на рабочих застенчиво, но дружелюбно.

XII. Свирепый полдник.

К концу месяца земля, как говорят в Сибири, «околела». Она уже больше не оттаивала даже с поверхности, как ни старалось тщедушное, осеннее, полуденное солнце прогреть ее. С часу на час можно было ждать настоящего снегопада. Иногда поднимался резкий холодный ветер, заставлял людей натягивать на руки меховые рукавицы и опускать наушники, но чаще стояла тихая ясная погода. Небо и воздух тогда бывали удивительно прозрачны.

В один из последних дней работы Карасев выехал с Максимом на лодке ловить рыбу. Озеро было спокойно, и когда Карасев, сидевший на веслах, сильными ударами толкал лодку вперед, вода приятно журчала под килем. В этот день и солнце грело как-то непривычно тепло. Карасеву скоро стало жарко, и несколько раз у него появлялось желание выкупаться. Но температура воды вряд ли была выше нуля.

В маленькую сеть Максиму удалось поймать калугу кило на пятьдесят весом. Это была замечательная рыба, больше метра длиной. Когда двое мужчин с трудом подняли сеть на поверхность воды, рыба стала так биться, что чуть не перевернула лодку. Еле-еле ее удалось перебросить из сети на дно лодки. Максим бросился на калугу, как зверь на добычу, и большим ножом распорол ей брюхо. Еще один удар под жабры заставил успокоиться пойманную рыбу.

После такой добычи можно было спокойно возвращаться домой, но Карасеву нравилась эта серебристая водная ширь, и он все греб и греб подальше от берега, который уже скрывался за синеватым туманом.

Максим вытащил чорт-рыбу. Это было курьезное волосатое существо. В пищу чорт не годился, и поэтому его помиловали и отпустили на свободу.

Еще около часу они медленно блуждали по озеру. Больше ничего не попадалось. Повернули обратно. Вдруг Максим насторожился и с тревогой посмотрел вперед, — туда, где в просвете между двумя далекими горными хребтами, за озером внезапно появилась темнофиолетовая туча.

— Полдник идет! — крикнул Максим.

Он поспешно выбрал сеть и положил ее на дно лодки. Сменив Карасева на веслах, он так решительно принялся грести, что инженер сразу понял, какой нешуточной опасности они подвергались.

Впрочем, он скоро это и почувствовал. События развились стремительно. Туча, приближаясь, росла заметно для глаза. Ей скоро стало тесно в ущелье между горами, она поднялась из него и загородила все небо за озером. Здесь еще светило солнце, внешне все было спокойно, но уже смутная тревога чувствовалась в воздухе. Как будто он вдруг весь напрягся, готовясь принять страшный удар.

И удар этот налетел. Словно что-то упало с неба в озеро. Вода вдруг колыхнулась и сплошной массой дернулась в сторону… Минута затишья. И снова толчок, и снова все озеро шарахнулось. Казалось, кто-то хотел раскачать всю эту огромную массу воды, как гигантские качели.

Пролетел вихрь, срывая с воды верхнюю пленку, дробя ее на миллионы брызг и подбрасывая их на десятки метров вверх. Максим мотнул головой на рыбу, лежащую в лодке. Карасев понял и, отпустив на минуту руль, выбросил добычу за борт.

Откуда-то сбоку набежала первая волна, подкинула лодку, и весла вдруг гребнули по воздуху. Не успела волна прокататься, как нахлынула вторая, потом третья, а дальше все превратилось в оглушающий хаос воды и пены, в котором безнадежно закрутилась лодка с двумя людьми.

Для Карасева время остановилось. Он сжимал в онемевших руках руль, который стал вдруг живым и непослушным, видел перед собой клокочущую желтую массу, среди которой иногда появлялось черное лицо Максима, слышал рев, точно выли вокруг сотни паровых сирен, и вряд ли что-нибудь соображал. Какая-то мысль неподвижно застыла у него в голове. Он делал усилия, чтобы заставить ее сдвинуться и дать место другим, но мысль не двигалась. Карасев сидел с поднятыми бровями и широко открытыми глазами. Он не отдавал себе отчета, сколько времени они боролись с бурей.

Потом лодка, наполовину залитая водой, стала вдруг странно подпрыгивать. Карасев с трудом сдерживался на банке. Волны вскидывались высокими, узкими гребнями, словно из воды выскакивали какие-то чудовища и быстро скрывались обратно.

Прямо перед носом лодки инженер увидел обнаженное дно озера, настоящее песчаное дно, с которого ветер сорвал всю его водяную одежду. В следующее мгновение лодка сорвалась с вершины водного холма и ринулась прямо на песок.

Сильный толчок и треск сдвинули застывшее было время. Мысль инженера заработала необыкновенно тонко и послушно. Но это было недолго. Что-то огромное обрушилось на Карасева, оглушило его, и, почувствовав, что задыхается, он потерял сознание…

XIII. Новый «вулкан».

Карасев очнулся в своей палатке. Около него сидел Алексей. В палатке пахло спиртом. Карасев сразу вспомнил всю картину бури. И удивился тому, что остался жив.

— Кто спас меня? — спросил он Алексея.

— Максим, — ответил тот и рассказал, что лодка затонула в полукилометре от берега на глазах у всего лагеря. Рабочие бессильны были чем-либо помочь погибающим. Они хотели было добраться до лодки вплавь, и Алексею большого труда стоило отговорить их. После того, как исчезла лодка, долго никто не показывался на поверхности воды. Напрасно люди бегали по берегу и всматривались в ревущий и воющий тысячеголосым чудовищем полумрак. И вдруг совсем близко от берега появляется на гребне волны голова человека. Максим! Один? Десять человек кидаются к нему навстречу и видят, что Максим гребет только одной рукой, а другой тянет за собой за волосы инженера. Борясь с бурей, рыбак сумел проплыть полкилометра и спасти захлебнувшегося Карасева. Инженер лежал без памяти почти сутки.

Почва не выдержала внутреннего напора льда, произошел взрыв.

Как только Карасев почувствовал себя немного лучше, он пошел в палатку к Максиму. Тот сидел на табуретке, ссутулившись и опустив руки на колени. Казалось он о чем-то думает.

— Вы спасли мне жизнь! — взволнованно сказал инженер и протянул руку.

Но Максим вдруг вскочил и испуганно отшатнулся.

— В чем дело? — с улыбкой спросил инженер.

Максим опустился на табуретку и снова погрузился в раздумье. Но вдруг он заговорил глухо и быстро, комкая слова и не договаривая фраз:

— Не надо… не надо давать мне руки. Виноват я шибко… Не так жил… Контрабандистом ходил, государство грабил… Разбойник я. Вас здесь увидел, не понравились вы мне. Сожгу, говорю… И поджег. Степь поджег… А потом на девчонку безумную свалил… Изба у меня сгорела, сам обгорел, а злость не ушла. Второй раз решил сжечь… А вы вот… Взяли меня, лечили, как с родным… Кормили… Товарищи мне всю правду рассказали. Посветлел и понял я. Наказание мне должно… Не боюсь. Нужно таких наказывать, уничтожать нужно. Портят такие все дело…

И, вскинув голову, бросил звучно и твердо:

— Руки вы мне не давайте, а скажите, какое мне наказание будет! Приготовлюсь…

Карасев, взволнованный, посмотрел прямо в глаза Максиму. Он вспомнил эти глаза, какими видел их в первый раз, когда рыбак пришел в лагерь с рыбой и со… спиртом. Тогда это были глаза спрятавшиеся, нетвердые. Глаза преступника. А сейчас? Сейчас он видел их перед собой спокойными и ясными, не лишенными даже некоторой ласковости. Глаза совершенно иного человека. Карасев был поражен. Во время работы ему как-то не удавалось следить за происходящим с Максимом превращением.

«Ай да рабочие у нас! — с удовольствием подумал инженер, — вот человека вычистили. Молодцы!»

И, улыбнувшись, заговорил:

— Вы спрашиваете о наказании? Я…

Сильный грохот, раскатившийся где-то за лагерем, прервал слова инженера. Карасев кинулся из палатки. За ним бросился Максим.

Первое, что увидал инженер, были рабочие, стремглав бегущие куда-то по степи. Потом Карасев увидел пыль, подымавшуюся на берегу озера, и только пробежав за рабочими несколько сот шагов, сообразил, что все они бегут к тому месту, где стояла прежде изба Максима, и где теперь видна только большая яма, развороченная земля вокруг нее и много обломков.

Когда инженер добежал до места происшествия, ему уже было все ясно. Почва не выдержала внутреннего напора льда, произошел взрыв, подбросивший в воздух избу, на месте бугра образовался кратер, похожий на настоящий, маленький вулкан, и его воронка быстро-быстро заполнялась, выступавшей из-под почвы водой. Кругом земля обнажила свое серое, изорванное на клочья тело. Жалкие обломки избы усеяли степь на многие десятки метров. Сила взрыва была такова, что большое бревно отлетело шагов на пятьдесят.

Пораженные рабочие остановились у кратера, внутри которого еще не погасла жизнь. Он еще содрагался под ногами, и люди с тревогой смотрели в землю, невольно ожидая от нее еще нового коварства.

Карасев почувствовал на себе чей-то взгляд. Он обернулся и увидел Максима. Инженер успокаивающе положил руку на плечо рыбака.

— Вы хотели, чтобы я ответил на ваши слова? Но это лишнее. Природа сама отвечает вам наилучшим образом. Вы видите, что осталось от вашей прежней жизни…

И инженер подбросил носком сапога маленький обломок двери, лежавший на склоне кратера.

Максим наклонил голову. Его губы вздрогнули и углы рта начали медленно расходиться. И вдруг он расплылся в радостную и счастливую улыбку. Быстро взглянув на инженера, Максим сказал:

— Я буду работать!

Советский инженер и бывший контрабандист обменялись рукопожатием.

Сезон работ окончен. Фу-Хэ спешит домой. Он гонит маленькую белую лошадку, которую дал ему инженер, и та хорошо понимает его мысли. Она ветром несется по степи. Фу-Хэ скачет к «зеленому начальнику». Тот позволит ему «мало-мало Китай гуляй». Скоро кореец увидит свою жену. А потом он созовет много-много народу. Они соберутся на свалке, где играют обычно дети Фу-Хэ. Народу будет так много, что они займут всю свалку. И Фу-Хэ будет им рассказывать о стране, где такие же рабочие, как они все, управляют государством; где люди работают всего лишь семь часов в день и во время работы радуются и смеются; где нет богачей, обирающих бедных; где нет начальников с таким большим животом, что нужно им отдавать пол-урожая рису, чтобы насытить их…

Фу-Хэ еще нетвердо знает, что именно он будет говорить. Но знает, что слова его будут светлы как солнце, сильны как ветер и гремящи как ливень. Солнце, ветер и ливень! Не заставят ли эти три стихийных силы неожиданно разрастись те семена, которые с давних пор заложены в сердце каждого кули, чьи дети играют на свалке?..

Изобретения профессора Вагнера:

Хойти-Тойти.

Серия научно-фантастических рассказов А. Беляева

(окончание).

IX. «Слоновья водка».

«21 июля. Фаны нашли новое место водопоя. Это было небольшое лесное озеро. И когда слоны, напившись, ушли в чащу, Ваг, я и туземцы принялись за работу. Мы разделись, вошли в воду и начали вбивать в дно колья тесным рядом, отгораживая небольшую часть озера. Затем мы плотно обмазали глиной подводную стену. Получилось нечто вроде садка. Плотина отделила часть озера как раз в том месте, куда приходили на водопой слоны.

— Отлично, — говорил Ваг. — Теперь нам остается только „отравить“ воду. Для этого у меня есть очень хорошее средство, совершенно безвредное, но действующее сильнее алкоголя.

Ваг проработал несколько часов в своей лаборатории и наконец вынес оттуда ведро „слоновьей водки“, как он выразился. Эта водка была вылита в воду. Мы взобрались на дерево и приготовились наблюдать.

— А будут ли слоны пить вашу водку? — спросил я.

— Надеюсь, она покажется им достаточно вкусной. Ведь пьют же водку медведи. И даже делаются настоящими алкоголиками. Тсс!.. Кто-то идет…

Я посмотрел на „арену“ — она была очень велика.

Сделаю маленькое отступление. Надо сказать, что меня все время поражало пейзажное и архитектурное разнообразие тропического леса. Местами идешь по „трехъэтажному“ лесу: небольшой подлесок кустарников и невысоких деревьев едва покрывает голову. Над этим лесом поднимается второй лес, высота которого примерно такова, как в наших северных лесах. Наконец, над ним высится третий лес, состоящий из огромных деревьев. Между первым и вторым рядом крон имеются пустые пространства, заполняемые только нитями и канатами разных ползучих растений. Такой тройной лес представляет необычайно красивое зрелище. Высоко над головой зеленые пещеры, водопады зелени, ниспадающие с уступа на уступ, зеленые горы, уходящие в высь. И все это расцвечено перьями птиц и яркими цветами орхидей.

Потом сразу попадаешь славно в величественный готический храм с лесом исполинских колонн, поднимающихся от мшистой земли к едва различимому куполу. Еще несколько шагов — и новая перемена: ты — в чаще, в непроходимых дебрях. Листья сбоку, впереди, сзади, сверху. Мох, трава, листья, цветы внизу — по самые плечи. Словно очутился в зеленом водовороте. Ноги путаются в мягкой зелени или спотыкаются на упавшие деревья. И вот, когда окончательно обессилешь и кажется, что безнадежно увяз в болоте сплошной зелени, неожиданно раздвигаешь кусты и останавливаешься, пораженный: ты в огромной круглой пещере с зеленым сводом. Неимоверной толщины „столб“ подпирает купол этой пещеры. На земле — ни травинки, хоть в крокет играй. Дерево-великан своею тенью погубило кругом всю растительность, не пропуская ни одного луча солнца. Ветви его спустились до земли и вросли в нее. Здесь царят мрак и прохлада. Нам не раз приходилось отдыхать в тени таких гигантов — баобабов, каучукового дерева, индийской смоковницы.

Такое же огромное дерево дало нам приют на своих ветвях. Оно стояло совсем недалеко от воды, и таким образом все звери, идущие по слоновьей тропе, должны были пройти „арену“, прежде чем подойти к берегу. На этой „арене“ очевидно происходило немало лесных драм. Там и сям виднелись обглоданные кости антилоп, буйволов и кабанов. Недалеко начинались степи, поэтому сюда на водопой частенько заходили и животные саванн.

На „арену“ вышел кабан. Следом за ним появилась кабаниха и восемь маленьких кабанят. Вся семья направилась к воде. Через минуту явились еще пять самок, принадлежавших очевидно к той же семье. Кабан подошел к воде и начал пить. Но тотчас же поднял рыло, неодобрительно фыркнул и перешел на другое место. Попробовал — не нравится. Замотал головой.

— Не пьет, — шепнул я Вагу.

— Не раскушал, — так же тихо ответил он.

Он оказался прав. Скоро кабан перестал мотать головой и начал пить воду. Но кабаниха волновалась и, как мне показалось, кричала своим кабанятам, чтобы они не пили. Однако скоро и она вошла во вкус. Кабан, самки и кабанята пили очень долго — дольше обыкновенного. На кабанятах опьянение сказалось прежде всего: они вдруг начали визжать, бросаться друг на друга, бегать по „арене“. Все шесть самок опьянели вслед за кабанятами. Они шатались и, повизгивая, принялись выделывать необычайные движения — брыкались, становились на дыбы, катались по земле и даже кувыркались через голову. Потом они свалились и уснули вместе с поросятами. Но кабан оказался буйным во хмелю. Он свирепо хрюкал, нападал на огромный ствол дерева, стоявший посреди „арены“, и вонзал в кору кинжалы-клыки с такой силой, что потом едва мог вытянуть их.

Мы так заинтересовались проделками пьяного кабана, что не заметили, как подошли слоны. Мерно ступая, один за другим выходили они из зеленой просеки. В это время площадка вокруг ствола действительно напоминала цирковую арену. Но ни один цирк не видал такого громадного количества четвероногих артистов. Признаюсь, мне стало страшно от этого количества слоновьих туш. Слоны показались мне похожими на огромных крыс. Их было больше двух десятков.

Но что проделывает этот пьянчужка-кабан! Вместо того чтобы спасаться подобру-поздорову, он вдруг угрожающе захрюкал и стрелой помчался навстречу стаду слонов. Большой слон, шедший впереди, очевидно не ожидал нападения. Он опустил голову и с любопытством смотрел на бегущего зверя. А кабан, подбежав к слону, ударил его клыками в ногу. Слон быстро свернул хобот, наклонил голову еще ниже и, поддев кабана на бивни, отбросил его так далеко, что тот упал в воду.

Кабан захрюкал, забарахтался, выбрался на берег, хлебнул наспех еще несколько глотков, как бы для храбрости, и вновь побежал к слону. Но слон на этот раз был осторожнее, он ожидал кабана с опущенными бивнями. Кабан наскочил на бивни и был распорот. Слон стряхнул издыхающего зверя с бивней и наступил на него ногой. От кабана остались только голова и хвост. Туловище и ноги были размолоты в кашу.

Тою же спокойной мерной поступью, как будто ничего не случилось, слон-вожак прошел через „арену“, осторожно обошел лежащих на земле без памяти кабанят и кабаних, спустился к воде и погрузил в нее хобот. Мы с любопытством смотрели, что будет дальше.

Слон начал пить, потом поднял хобот и стал шарить по воде, очевидно сравнивая ее вкус в различных местах. Он прошел несколько шагов и опустил хобот в воду вне нашей загородки. Там вода не была отравлена опьяняющим напитком.

— Пропала наша затея! — шепнул я. Но в тот же момент чуть не вскрикнул от удивления. Слон вернулся на старое место и начал пить „слоновью водку“. Она видимо понравилась ему. Рядом с вожаком выстроились другие слоны. Но наша плотина была не слишком велика, и потому часть слоновьего стада пила обычную воду.

Мне казалось, что этому водопитию не будет конца. Я видел, как чудовищно раздувались его бока. Он пил, пил без конца. Через полчаса уровень воды в нашей запруде понизился наполовину, через час вожак и его товарищи высосали всю жидкость до дна. Слоны начали покачиваться, еще не окончив пить. Один из них вдруг рухнул в воду, подняв целое волнение. Он затрубил, поднялся и опять упал набок. Положив хобот на берег, он захрапел так, что листья дрожали и птицы испуганно перелетали на верхушки деревьев.

Огромный вожак отошел от озера, громко пофыркивая. Он остановился. Хобот его повис как тряпка. Уши то поднимались, то безжизненно падали. Слон медленно и равномерно покачивался — вперед, назад. Вокруг него падали, как сраженные пулей, его товарищи. А те, которые не пили „водки“, с удивлением смотрели на этот странный падеж. Трезвые слоны тревожно трубили, ходили вокруг пьяных, даже пытались поднять упавших. Большая слониха подошла к вожаку и с беспокойством щупала его голову хоботом. Слон отвечал на этот жест участия и ласки слабым помахиванием хвоста, не прекращая своего раскачивания. Потом он вдруг поднял голову, захрапел и упал на землю. Трезвые слоны растерянно толпились вокруг него, не решаясь итти без вожака.

— Будет скверно, если трезвые останутся здесь, — сказал Ваг уже громко. — Перебить их что ли? Подождем, посмотрим, что будет дальше.

Трезвые слоны о чем-то совещались. Они издавали странные звуки, беспрерывно двигая хоботом. Это совещание продолжалось довольно долго. Начала разгораться заря, когда слоны выбрали себе нового предводителя и медленно, один за другим оставили „арену“, где лежали „трупы“ их товарищей».

X. Ринг стал слоном.

«Надо было спускаться с дерева. Я с некоторым волнением посмотрел на „арену“, которая напоминала теперь поле сражения. Огромные слоны валялись набоку вперемежку с кабанами. Но на долго ли хватит этого опьянения? Что если слоны придут в себя, прежде чем мы окончим операцию пересадки мозга? А слоны, как будто желая еще больше напугать меня, время от времени махали хоботом и ушами и иногда сквозь сон странно пищали.

Но Ваг не обращал на все это никакого внимания. Он быстро спустился с дерева и приступил к работе. В то время как фаны были заняты истреблением спящих кабанов, мы с Вагом занялись операцией. У нас уже все было заготовлено. Ваг заранее заказал хирургические инструменты, которые могли бы одолеть крепость слоновой кости. Он подошел к вожаку, вынул из ящика стерилизованный нож, сделал на голове слона надрезы, отвернул кожу и начал распиливать череп. Слон несколько раз подергивал хоботом. Это нервировало меня, но Ваг успокаивал:

— Не беспокойтесь. Я ручаюсь за действие моего наркоза. Слон не проснется раньше чем через три часа, а за это время я надеюсь вынуть его мозг. После этого он будет для нас безопасен.

И он продолжал методически распиливать череп. Инструменты оказались хорошими, и скоро Ваг приподнял часть теменной кости.

— Если вам придется охотиться на слона, — сказал он, — то имейте в виду, что убить его вы сможете только в том случае, если попадете вот в это маленькое местечко. — И Ваг показал мне пространство между глазом и ухом, величиною не более ладони. — Я уже предупредил мозг Ринга, чтобы он берег это место.

Ваг довольно быстро опорожнил голову слона от мозгового вещества. Но тут произошло нечто неожиданное. Слон без мозга вдруг начал шевелиться, раскачиваться грузным телом, потом к нашему удивлению встал и пошел. Но он, видимо, ничего не видел перед собою, хотя глаза его и были открыты. Он не обошел лежащего на пути товарища, споткнулся и упал на землю. Его хобот и ноги начали судорожно подергиваться. „Неужели подыхает?“ — думал я, сожалея, что все труды пропали даром.

Ваг подождал, пока слон перестал двигаться, затем приступил к продолжению операции.

— Теперь слон мертв, — сказал он, — как и полагается животному без мозга. Но мы воскресим его. Это не так трудно. Давайте скорее мозг Ринга. Только бы не занести инфекции…

Тщательно вымыв руки, я вынул из привезенного слоновьего черепа разросшийся мозг Ринга и передал его Вагу.

— Ну-ка… — сказал он, опуская мозг в череп слона.

— Подходит? — спросил я.

— Чуточку не дорос. Но это не имеет значения. Было бы хуже, если бы мозг перерос и не вошел в черепную коробку. Теперь осталось самое главное — сшить нервные окончания. Каждый нерв, который я буду сшивать, явится контактом между мозгом Ринга и телом слона. Теперь вы можете отдохнуть. Сидите и смотрите, но не мешайте мне.

И Ваг начал работать с необычайной быстротой и тщательностью. Он был поистине артистом своего дела, и его пальцы напоминали пальцы пианиста-виртуоза во время исполнения труднейшей пьесы. Лицо Вага было сосредоточенно, оба глаза устремлены в одну точку, что с ним бывало только в случаях исключительного напряжения внимания. Очевидно в этот момент обе половинки его мозга несли одну и ту же работу, как бы контролируя друг друга. Наконец Ваг накрыл мозг черепной крышкой, скрепил ее металлическими скобками, затем покрыл кусками кожи и сшил кожу.

— Отлично. Теперь у него — если он благополучно выживет, — останутся только рубцы на коже. Но Ринг, я думаю, простит меня за это.

„Ринг простит!“ Да, теперь слон стал Рингом, или вернее Ринг слоном. Я подошел к слону, в голове которого был человеческий мозг, и с любопытством посмотрел на его открытые глаза. Они казались такими же безжизненными, как и раньше.

— Почему это? — спросил я. — Ведь мозг Ринга должен находиться в полном сознании, а между тем глаза… его (я не мог сказать ни слона, ни Ринга) как будто остеклянели.

— Очень просто, — ответил Ваг. — Нервы, идущие от мозга, сшиты, но еще не срослись. Я предупредил Ринга, чтобы он не пытался производить каких-либо движений, пока нервы не срастутся окончательно. Я принял меры, чтобы это произошло возможно скорее.

Солнце уже начинало клониться к закату. Фаны сидели на берегу и, разложив костры, жарили кабанье мясо и с удовольствием пожирали его. Некоторые предпочитали есть его сырым. Вдруг один из пьяных начал громко трубить. Этот резкий призывный звук разбудил остальных слонов. Они начали подниматься на ноги. Ваг, я и фаны поспешили укрыться в кустах. Слоны, все еще шатавшиеся, подошли к оперированному вожаку, долго ощупывали и обнюхивали его хоботом и что-то говорили на своем языке. Воображаю, как должен был чувствовать себя Ринг, если он только мог уже видеть и слышать. Наконец слоны ушли. Мы снова приблизились к нашему пациенту.

— Молчите и ничего не отвечайте, — сказал Ваг, обращаясь к слону, как будто тот мог говорить. — Все, что я могу вам позволить, — это мигнутъ веком, если вы уже в силах это сделать. Итак, если вы понимаете, что я говорю, мигните два раза.

Слон мигнул.

— Очень хорошо! — сказал Вагнер. — Сегодня вам придется полежать неподвижно, а завтра я быть может разрешу вам встать. Чтобы слоны и прочие животные не беспокоили вас, мы перегородим слоновью тропу, а ночью зажжем костры.

24 июля. Сегодня слон поднялся в первый раз.

— Поздравляю! — сказал Ваг. — Как же вас теперь звать? Ведь мы не можем перед посторонними разглашать свою тайну. Я буду звать вас Сапиенс. Идет?

Слон кивнул головой.

— Объясняться мы будем, — продолжал Ваг, — мимически, по азбуке Морзе. Вы можете махать кончиком хобота; вверх — точка, вбок тире. А если вам покажется удобнее, мажете сигнализировать звуками. Помахайте хоботом.

Старый фан, глядя на следы, быстро читал «письмена», оставленные слоном.

Слон начал махать, но как-то странно: хобот поворачивался во все стороны как вывихнутый сустав.

— Это вы еще не привыкли. Ведь у вас никогда не было хобота, Ринг. А ходить вы можете?

Слон начал ходить, при чем задние ноги, видимо, слушались его лучше чем передние.

— Да, вам-таки придется поучиться быть слоном, — сказал Ваг. — В вашем мозгу нет многого такого, что имеется в слоновьем. Двигать ногами, хоботом, ушами вы научитесь довольно скоро. Но в мозгу слюна имеются еще природные инстинкты — квинтэссенция опыта сотен тысяч слоновьих поколений. Настоящий слон знает, чего ему опасаться, как защищаться от разных врагов, где найти пищу и воду. Вы ничего этого не знаете. Вам пришлось бы учиться на личном опыте. А этот опыт стоил жизни немалому количеству слонов. Но вы не смущайтесь и не бойтесь, Сапиенс. Вы будете с нами. Как только вы окончательно оправитесь, мы с вами поедем в Европу. Если захотите, можете жить на родине — в Германии, а можете поехать со мной и в СССР. Там вы будете жить в зоопарке. Но как вы чувствуете себя?

Сапиенсу-Рингу очевидно было легче сигнализировать сопением чем движением хобота. Он начал издавать хоботом короткие и длинные звуки. Ваг слушал (в то время я еще не знал азбуки Морзе) и переводил мне:

— Вижу я как будто несколько хуже. Правда, с высоты моего туловища я вижу дальше, но поле моего зрения довольно ограниченно. Зато мои слух и обоняние тонки и остры необычайно. Я никогда не мог вообразить, что в мире так много звуков и запахов. Я чувствую тысячи новых необычных запахов и их оттенков, я слышу бесконечное количество звуков, для выражения которых пожалуй не найдется слов на человеческом языке. Свист, шум, треск, писк, стрекотанье, визг, стон, лай, крик, громыханье, рокот, лязг, хрустенье, шлепанье, хлопанье… еще быть может десяток слов, и человеческий лексикон, передающий мир звуков, исчерпан. Но вот жуки и черви сверлят кору дерева. Как передать этот разноголосый, отчетливо слышимый мною концерт? А шумы!

— Вы делаете успехи, Сапиенс, — сказал Ваг.

— А запахи! — продолжал Ринг описывать свои новые ощущения. — Здесь я окончательно теряюсь и не могу передать вам хотя бы приблизительно то, что я ощущаю. Вы можете понять только одно, что каждое дерево, каждый предмет имеет свой специфический запах. — Слон опустил хобот к земле, понюхал и продолжал: — Вот пахнет землей. И пахнет травой, которая лежала здесь, быть может оброненная каким-нибудь травоядным животным, шедшим на водопой. Затем пахнет кабаном, буйволом, медью… не понимаю откуда. Вот! Здесь валяется обрезок медной проволоки, которую вероятно вы бросили, Вагнер.

— Но как же это может быть? — спросил я. — Ведь тонкость ощущений обусловливается не только тонкостью воспринимающих периферических органов, но и соответствующим развитием мозга.

— Да, — ответил Ваг. — Когда мозг Ринга приспособится, он будет ощущать не хуже слона. Теперь он ощущает вероятно во много раз хуже настоящего слона. Но тонкость слухового и обонятельного аппаратов дает Рингу уже теперь огромное преимущество по сравнению с нами. — Затем он обратился к слону: — Надеюсь, Сапиенс, вас не очень обременит, если мы вернемся к нашей стоянке на холме, сидя на вашей спине?

Сапиенс милостиво согласился, кивнув головой. Мы погрузили на спину слона часть багажа. Он поднял хоботом меня и Вага — фаны шли пешком — и мы отправились в путь.

— Я думаю, — сказал Ваг, — через две недели Сапиенс будет вполне здоров и тогда он доставит нас в Бому, а оттуда морским путем двинемся домой.

Когда мы разбили лагерь на холме, Ваг сказал Сапиенсу:

— Корму здесь хоть отбавляй. Но я прошу вас не отходить слишком далеко от нашего лагеря, в особенности ночью. Вам могут угрожать различные опасности, с которыми настоящие слоны справились бы очень легко.

Слон кивнул головой и принялся обламывать хоботом ветви с соседних деревьев.

Вдруг он как-то пискнул и, отдернув хобот, подбежал к Вагу.

— Что случилось? — спросил Ваг. Слон протянул хобот почти к его лицу.

— Ай! ай! — протянул Ваг с упреком. — Идите сюда, — обратился он ко мне, показывая на пальцеобразный отросток хобота. — Чувствительность этого „пальчика“ превосходит чувствительность пальцев слепых. Это самый нежный орган слона. И смотрите, наш Сапиенс умудрился поранить свой „пальчик“ шипом.

Ваг осторожно вытащил шип из хобота.

— Будьте осмотрительны, — сказал он наставительно слону. — Слон с пораненным хоботом — инвалид. Вы не в состоянии будете даже пить воду, и вам придется каждый раз входить в реку или озеро и пить пастью, вместо того чтобы, как обычно делают слоны, вбирать воду в хобот и из хобота выливать в пасть. Здесь много колючих растений. Пройдите немного дальше. Научитесь различать породы.

Слон вздохнул, помотал хоботом и отправился в лес.

27 июля. Все благополучно. Слон ест неимоверно много. Сначала он разбирался в пище и старался отправлять в пасть только траву, листья и самые гонкие нежные ветки. Но так как он не насыщался, то скоро, подобно заправскому слону, начал ломать и засовывать себе в пасть ветви чуть ли не в руку толщиной.

Деревья вокруг нашего лагеря имеют самый жалкий вид, — как будто здесь упал метеорит или пролетела всепожирающая саранча. На кустах подлеска и на нижних ветвях больших деревьев — ни листика. Сучья поломаны, обнажены. Кора содрана. На земле — сор, помет, куски ветвей, стволы сваленных деревьев. Сапиенс очень извиняется за эти разрушения, но… „положение обязывает“, как сказал он Вагу при помощи своих звуковых сигналов.

1 августа. Сегодня Сапиенс не явился утром. Сперва Вагнер не беспокоился.

— Не иголка — найдется. Что с ним сделается? Ни один зверь не решится напасть на него. Вероятно за ночь далеко зашел.

Однако часы шли за часами, а Сапиенс не являлся. Наконец мы решили отправиться на поиски. Фаны — великолепные следопыты и они очень быстро напали на след. Мы пошли за ними. Старый фан, глядя на следы, быстро читал вслух эти письмена, оставленные слоном.

— Здесь слон ел траву, потом он начал есть молодые кустарники. Потом он пошел дальше. Здесь он как будто подпрыгнул — что-то испугался. Вот что испугало его: след леопарда. Прыжок. Слон бежит. Ломает все на своем пути. А леопард? Он тоже бежит… от слона. В другую сторону.

Следы слона увлекли нас далеко от лагеря. Вот он пробежал болотистую поляну. Следы налились водой. Слон проваливался, но бежал, видимо с трудом вытаскивая ноги из болота. Вот и река. Это Конго. Слон бросился в воду. Он должен был переплыть на другую сторону.

Наши проводники отправились в поиски селения, нашли лодку, и мы перебрались на другой берег. Но там следов слона не было. Неужели он погиб? Слоны умеют плавать. Но умел ли плавать Ринг? Удалось ли ему овладеть искусством плаванья по-слоновьи? Фаны высказали предположение, что слон поплыл вниз по реке. Мы проплыли несколько километров по течению. Следов все нет и нет. Ваг удручен. Все наши труды пропали даром. И что сталось со слоном? Если он жив, как он будет жить в лесу со зверями?..

8 августа. Целую неделю мы потратили на поиски слона. Напрасно! Он пропал бесследно. Нам ничего больше не оставалось, как рассчитаться с фанами и отправиться домой».

XI. Четвероногие и двуногие враги.

— Дневник окончен, — сказал Денисов.

— Вот продолжение дневника, — ответил Вагнер, хлопая по шее слона. — В то время как вы читали дневник, Сапиенс, он же Хойти-Тойти, он же Ринг, рассказал мне занятную историю своих приключений. Я уже не надеялся видеть его в живых, но оказывается он сам сумел разыскать путь в Европу. Вы должны расшифровать и переписать мои стенографические записи того, что рассказал мне слон.

Денисов взял у Вагнера его тетрадь, испещренную черточками и запятыми, начал читать и затем записывать историю слона, рассказанную им самим. Вот что говорил Сапиенс Вагнеру:

«Едва ли мне удастся передать вам все, что я испытал с тех пор, как стал слоном. Мне никогда даже и во сне не снилось, что я, ассистент профессора Турнера, вдруг превращусь в слона и буду жить в дебрях африканских лесов. Постараюсь изложить последовательно весь ход событий.

Я отошел недалеко от лагеря и мирно пощипывал траву на лужайке. Вырывал пучки сочной травы, обколачивал корни, чтобы отбить приставшую землю, затем пожирал. Покончив с травой, я пошел лесом, чтобы найти другую лужайку. Была довольно светлая лунная ночь. Летали светящиеся жуки, летучие мыши и какие-то неизвестные мне ночные птицы, похожие на сову. Я медленно продвигался вперед. Шел я легко, не чувствуя тяжести своего тела. Я старался как можно меньше шуметь. Понюхивая хоботом, я чувствовал, что и справа и слева от меня находятся звери — какие, я не знал. Казалось бы, кого бояться мне? Я — самый сильный из всех зверей. Сам лев должен был уступить мне дорогу. А между тем я ужасно боялся каждого шороха, каждого звука, пробежавшей мыши, какого-то зверка, похожего на лисичку. Когда я встретил небольшого кабана, я уступил ему дорогу. Быть может я еще не осознал своей силы. Одно успокаивало меня: я знал, что недалеко находятся люди, мои друзья, которые могут притти мне на помощь.

Так, осторожно шагая, я вышел на небольшую поляну и уже опустил хобот, чтобы схватить пучок травы, как вдруг почуял запах зверя, а уши мои уловили шорох в камышах. Я поднял хобот, тщательно свернул его для безопасности и начал осматриваться. И вдруг я увидал леопарда, который притаился за камышами, росшими у ручья, и смотрел на меня жадными голодными глазами. Все его тело напряглось для прыжка. Еще минута, и он кинется мне на шею. Не знаю, быть может я еще не привык быть слоном и чувствовал и рассуждал слишком по-человечески, но я не в силах был побороть безумного страха. Я весь задрожал и бросился бежать.

Деревья трещали и ломались на моем пути. Многие хищники были испуганы моим бешеным бегом. Они выскакивали из кустов и травы и разбегались в разные стороны, еще более пугая меня. Мне казалось, что звери всего бассейна Конго гонятся за мною. И я бежал, — не знаю сколько времени и куда, — пока наконец меня не остановило препятствие — река. Я не умею плавать — не умел, когда был человеком. Но меня, нагонял леопард, — так думал я, — и я бросился в воду и начал работать ногами, как если бы продолжал бежать. И я поплыл. Вода несколько охладила и успокоила меня. Мне казалось, что весь лес полон хищными голодными зверями, которые нападут на меня, как только я выйду на берег. И я плыл час за часом.

Уже взошло солнце, а я все плыл. На реке начали встречаться лодки с людьми. Людей я не боялся, пока с одной лодки не послышался выстрел. Я на мог предполагать, что стреляют по мне. Я продолжал плыть. Раздался еще выстрел, и вдруг я почувствовал, словно меня ужалила пчела в шею. Я повернул голову и увидал, что в лодке, которой управляют туземцы, сидит белый человек, по виду англичанин. Он-то и стрелял в меня. Увы! люди оказались для меня не менее опасны чем звери.

Что мне оставалось делать? Мне хотелось крикнуть англичанину, попросить его не стрелять. Но я смог издать только какой-то пищащий звук. Если только англичанин попадет в цель, я погиб… Вы указали мне на опасное для меня место в черепе — между глазом и ухом, где находится мозг. Я вспомнил ваш совет и повернул голову так, чтобы пули не попали в это место, и постарался поскорее доплыть до берега. Когда я вылез на берег, то представлял отличную мишень, но голова моя была обращена к лесу. А англичанин вероятно настолько знал правила охоты на слонов, что стрелять в заднюю часть считал бесцельным. Он больше не стрелял, вероятно поджидая, не поверну ли я к нему голову. Но я, уже не думая о зверях, помчался в чащу.

Лес становился все гуще. Лианы преграждали мне путь. Скоро они опутали меня такой сетью, что даже я не в силах был разорвать их и принужден был остановиться. Я так смертельно устал, что свалился набок, не заботясь о том, полагается или нет это делать в моем слоновьем положении.

Мне приснился странный сон: будто я, доцент университета и ассистент профессора Турнера, нахожусь в Берлине, в своей маленькой комнатке на Унтер-ден-Линден. Летняя ночь. В открытое окно светит одинокая звезда. Доносится запах цветущих лип, а на столике благоухает красная гвоздика в венецианском граненом стаканчике синего стекла. И среди этих приятных запахов врывается как непрошенный гость какой-то очень терпкий приторный запах, напоминающий запах черной смородины. Но я знаю, что это запах зверя… Я готовлюсь к завтрашней лекции. Склоняю голову над книгами и засыпаю, продолжая слышать запах липы, гвоздики, зверя. Я вижу странный сон, как будто я превратился в слона и нахожусь в тропическом лесу… Запах зверя все усиливается. Он беспокоит меня. Я просыпаюсь. Но это уже не сон. Я действительно превратился в слона, как Луций в осла[2], силою волшебства современной науки.

Запах двуногого зверя. Пахнет потом африканского туземца. К этому запаху присоединяется запах белого человека. Это наверно тот, который стрелял в меня из лодки. Он преследует меня по следам. Быть может уже стоит за кустом и направляет дуло ружья в опасное местечко между глазом и ухом…

Я быстро вскакиваю. Пахнет справа. Значит надо бежать влево. И я бегу, ломая и раздвигая кусты. Потом — кто учил меня этому? — я поступаю так, как поступают слоны, когда хотят сбить преследователя со следа. После шумного отступления слон вдруг затихает. Преследователь не слышит ни единого звука и думает, что слон остановился на месте. Но слон продолжает убегать, так осторожно ступая и раздвигая ветки, что даже кот не прошел бы тише.

Я пробежал не менее двух километров, пока наконец осмелился обернуться, чтобы понюхать воздух. Людьми еще пахло, но они были далеко, я думаю, не менее как за километр от меня. Я продолжал свой бег.

Настала тропическая ночь, душная, знойная, темная, как сама слепота. С темнотою пришел и страх. Он окружил меня со всех сторон и был такой же безысходный, как и тьма. Куда бежать? Что делать? Стоять на месте казалось страшнее чем двигаться. И я шел неустанной, ровной походкой.

Скоро под ногами зашлепала вода. Еще несколько шагов, и я вышел на берег… чего? реки? озера? Я решил поплыть. На воде я мог быть по крайней мере в безопасности от нападения львов и леопардов. Я поплыл и к своему удивлению очень скоро почувствовал под ногами дно и вышел на мелкое место. Я пошел дальше.

На пути — какие-то ручьи, речки, болотца. В траве на меня шипят невидимые зверки, боязливо отпрыгивают огромные лягушки. Я бродил всю ночь — и к утру принужден был признать, что окончательно заблудился…

Прошло несколько дней, и я уже многого не боялся из того, что раньше внушало мне страх. Смешно! В первые дни своего нового существования я боялся даже поранить себе кожу колючками. Быть может меня напугала история с уколотым пальцеобразным отростком хобота. Однако я скоро убедился, что самые острые и крепкие колючки не причиняют мне ни малейшего вреда — толстая кожа защищала меня как броня. Затем я боялся случайно наступить на ядовитую змею. И когда это произошло в первый раз и змея обвилась вокруг моей ноги, пытаясь меня ужалить, от страха похолодело мое огромное слоновье сердце. Но я тотчас убедился, что змея бессильна причинить мне вред, С той поры я находил даже удовольствие давить ногами встречающихся на пути змей, если они заблаговременно не убирались с дороги.

Я набрел на поселение пигмеев, самых маленьких людей на земном шаре.

Впрочем кое-что осталось, что возбуждало мой страх. Ночью я боялся нападения крупных хищников — льва, леопарда. Я был сильнее их и не хуже их вооружен, но у меня не было личного опыта в борьбе и не было инстинктов, которые суфлировали бы мне мою роль. А днем я боялся охотников, в особенности белых. О, эти белые люди! Они самые опасные из зверей. Их капканов, силков, западней я не боялся. Меня трудно было загнать в загон, пугая кострами или трещотками. Единственно, что угрожало мне, это возможность упасть в замаскированную яму, и я внимательно осматривал лежащий передо мною путь.

Запах деревни я чувствовал за несколько километров и старался далеко обходить всякое жилье человека. По запаху я различал даже туземные племена. Одни из них были более опасны для меня, другие менее, третьи совсем не опасны.

Однажды, потянув хоботом, я услышал новый запах — зверя или человека — я даже затрудняюсь сказать. Скорее — человека. Меня охватило любопытство. Ведь я изучал лес и должен был знать обо всем, что могло угрожать мне опасностью. Я направился по запаху, как по компасу, очень осторожно продвигаясь вперед. Это было ночью, в тот час, когда туземцы спят крепче всего. Я подкрадывался как можно тише, в то же время внимательно осматривая путь перед собою. Запах становился все сильнее.

К утру я вышел на опушку леса и, скрываясь в густой заросли, посмотрел на поляну. Бледный месяц стоял над лесом и обливал пепельным светом низенькие остроконечные шалаши. Такой шалаш мог только прикрыть сидящего человека среднего роста. Было тихо. Даже собаки не лаяли. Я подошел с подветренной стороны. Я недоумевал: кто может жить в этих маленьких шалашах, как будто сделанных играющими детьми?

Вдруг я заметил, что из дыры в земле вылезло какое-то человекоподобное существо. Поднявшись на ноги, свистнуло. На свист отозвалось другое существо, соскочившее с ветви дерева. Еще два вышли из шалашей. Они сошлись у большого шалаша, высотою в полтора метра, и начали о чем-то совещаться. Когда первые лучи солнца осветили небо и я мог рассмотреть „гномов“ — как назвал я странные существа, — то я убедился, что набрел на поселение пигмеев, самых маленьких людей из существующих на земном шаре. Они имели светлокоричневую кожу и волосы почти красного цвета. Их фигурки были очень стройны и пропорционально сложены. Но их рост не превышал восьмидесяти — девяноста сантиметров. У некоторых из этих „детей“ были бороды, густые и курчавые. Они о чем-то быстро говорили пискливыми голосами.

Это было очень интересное зрелище, но мне стало страшно. Лучше бы я встретился с великанами, чем с этими страшными для меня карликами. Пожалуй я предпочел бы даже встречу с белым человеком. Пигмеи, несмотря на свой ничтожный рост, являются самыми страшными врагами слонов. Я знал это прежде чем сделался слоном. Они великолепные стрелки из лука и метатели копий. Они употребляют отравленные стрелы, одного укола которых достаточно, чтобы поразить насмерть слона. Они могут бесшумно подкрасться к слону сзади и набросить на задние ноги путы или же пересечь острым ножом ахиллесову жилу. Вокруг своих деревень они разбрасывают отравленные колючки и палочки…

Я вдруг повернулся всем телом и бросился убегать с такой же поспешностью, как в тот раз, когда убегал от леопарда. Сзади себя я услышал крик, вслед за этим звуки погони. Я ушел бы от них, если бы передо мной была ровная дорога. Но мне пришлось бежать в дремучем лесу, то-и-дело обегая непреодолимые препятствия. А мои преследователи, ловкие как обезьяны, подвижные как ящерицы и неутомимые как борзые собаки, бежали так быстро, будто препятствия не существовали для них. Погоня приближалась. Несколько копий были брошены мне в след. К счастью густая зелень защищала меня. Я задыхался и готов был упасть от усталости. А маленькие человечки, не падая, не спотыкаясь, не отставая ни на шаг, следовали за мной.

Я убедился на горьком опыте, что не легко быть слоном, что вся жизнь, — даже такого крупного и сильного животного как слон — непрерывная, ни на минуту не прекращающаяся борьба за существование. Мне казалось невероятным, что слоны доживают до ста и более лет. При таких волнениях, право же, они должны были бы умирать раньше чем люди. Впрочем настоящие слоны быть может не волнуются так, как волновался я. У меня был слишком нервный, легко возбудимый человеческий мозг. Уверяю вас, сама смерть в эти минуты казалась мне лучше, чем жизнь с вечно гонящейся по пятам смертью. Остановиться? Подставить грудь под удары отравленных копий и стрел моих двуногих мучителей?.. Я готов был сделать это. Но в последнюю минуту мое настроение изменилось: я неожиданно втянул в хобот сильный запах слоновьего стада. Не найду ли я спасения среди слонов?

Дремучий лес редел и постепенно перешел в саванны, поросшие там и сям большими деревьями, которые давали мне возможность укрываться от стрел моих преследователей.

Я бежал зигзагами. Здесь пигмеям приходилось хуже чем в лесу. Хотя я и прокладывал широкую дорогу, но все же крепкие стебли степных растений и трав мешали им бежать. Запах слонов становился все сильнее, хотя я все еще не видел их.

На моем пути встречались огромные ямы, — здесь слоны валялись, как куры, копающиеся в песке. Местами виднелся помет. Вот и первые деревья. Я уже вижу несколько слонов, барахтающихся на земле. Другие стоят возле деревьев, держат в хоботе большие ветви и обмахиваются ими как веерами, помахивая в то же время хвостом. Уши их приподняты подобно зонтикам. Иные мирно купаются в реке. Я бежал против ветрам и слоны не учуяли меня. Тревога поднялась только тогда, когда крайние слоны услышали мой топот. Что тут произошло! Слоны метались по берегу реки, отчаянно трубили. Вожак, вместо того чтобы защищать тыл, первый побежал, бросился в воду и переплыл на другую сторону. Чадолюбивые мамаши защищали своих детей, которые по росту мало чем отличались от взрослых. Самкам же приходилось защищать тыл. Неужели мое появление так напугало слонов, или они в моем сумасшедшем беге почувствовали иную опасность, чем та, которая заставила бежать меня самого?

Я со всего размаха бросился в воду, переплыл реку прежде многих самок с их детенышами и постарался выбежать вперед, чтобы между мною и моими преследователями оказались туши слонов. Это конечно было уже эгоистично с моей стороны, но я видел, что и другие слоны за исключением самок-матерей поступали так же. Я слышал, как подбежали к реке пигмеи. Их пискливые голоса сливались с трубными звуками слонов. Там происходила какая-то трагедия, но я боялся обернуться назад и продолжал бежать по открытой равнине. Я так и не узнал, чем окончилось сражение у реки между карликами-людьми и великанами-животными.

Мы бежали много часов, не останавливаясь. Так как я был утомлен бегом, то едва поспевал за слонами, но я ни за что не хотел отставать от стада. Если только слоны примут меня в свою компанию, среди них я буду в относительной безопасности, так как они лучше меня знают местность и своих врагов.»

XII. В слоновьем стаде.

«Наконец слон, бежавший впереди, остановился, а вслед за ним и остальные Мы повернули голову назад. Нас никто не преследовал. Только два молодых слона, сопровождаемые своими матерями бежали к нам!

На меня как будто никто не обращал внимания. Однако, когда прибыли последние отставшие и стадо понемногу успокоилось, ко мне начали подходить слоны, обнюхивать хоботом, осматривать, обходить кругом. Они о чем-то спрашивали меня, издавая тихое ворчанье, а я не мог ответить им. Я даже не понимал, что означает это ворчанье — неодобрение или удовольствие.

Больше всего я опасался вожака. Я знал, что „я“ был вожаком стада, прежде чем Вагнер произвел операцию. Что если я попал в то самое стадо и новый вожак начнет спорить со мной из-за власти? Признаюсь, я очень волновался, когда вожак, большой сильный слон, подошел ко мне и как бы невзначай толкнул бивнем меня в бок. Я покорился. Он еще раз толкнул меня, как бы вызывая на бой. Но я не принимал боя и только отходил в сторону. Тогда слон свернул хобот, положил его в пасть и слегка придержал губами. Впоследствии я узнал, что слоны таким образом выражают смущение и удивление. Вожак был очевидно озадачен моею покорностью и не знал, что делать. Но в то время я не знал языка слонов и, думая, что он таким образом приветствует меня, также положил хобот в пасть. Слон пискнул и отошел от меня.

Теперь я понимаю каждый звук, издаваемый слоном. Я знаю, что тихое ворчанье, а также писк означают удовольствие. Страх выражается сильным ревом, внезапный испуг — коротким резким звуком. Именно таким резким звуком встретило стадо мое появление. В ярости, будучи ранены или озабочены, слоны издают глубокие горловые звуки. Один слон, оставшийся на берегу реки, так кричал во время нападения пигмеев. Быть может он был смертельно ранен отравленными стрелами. А при нападении на врага слоны издают сильный визг. Я передал только основные „слова“ слоновьего языка, выражающие главнейшие их чувства. Но эти „слова“ имеют множество оттенков.

В первое время я очень боялся, как бы слоны не догадались, что я не настоящий слон и не выбросили бы меня из стада. Быть может они и чувствовали, что со мною что-то неладное, однако они оказались достаточно миролюбивыми. Они относились ко мне, как к дефективному переростку, у которого в голове не все в порядке, но который никому вреда не делает.

Жизнь моя протекала довольно однообразно. Путешествовали мы всегда гуськом. От десяти-одиннадцати часов утра часов до трех дня отдыхали, потом опять начинали пастись. Ночью опять отдыхали по нескольку часов. Некоторые слоны ложились, почти все дремали, а один сторожил.

Я не мог примириться с тем, что мне придется всю жизнь провести в слоновьем стаде. Я тосковал о людях. Пусть я имею вид слона, но я предпочитаю жить с людьми, спокойно, без тревог. И я охотно пошел бы к белым людям, если бы не боялся, что они убьют меня ради моих бивней. Признаюсь, я даже пытался сломать бивни, чтобы обесценить себя в глазах людей, но из этого ничего не вышло. Бивни были несокрушимы, или же я не умел ломать их. Так пробродил я со слонами более месяца.

Однажды мы паслись на открытом месте, среди необозримых саванн. Я стоял на страже. Ночь была звездная безлунная. В стаде было сравнительно тихо. Я отошел несколько в сторонку, чтобы лучше прислушиваться и принюхиваться к запахам ночи. Но пахло только разнообразными травами да неопасными для нас мелкими пресмыкающимися и зверками. И вдруг далеко-далеко, почти на горизонте вспыхнул огонек. Погас, потом опять вспыхнул и разгорелся.

Прошло несколько минут, и слева от огонька вспыхнул второй, потом на некотором расстоянии третий, четвертый. Нет, это не охотники, расположившиеся на ночлег. Костры загорались на равном расстоянии друг от друга, как будто по степи проложили улицу и зажгли фонари. В то же время по другую сторону от себя я заметил такие же вспыхивающие огни костров. Мы оказались между двумя огненными линиями. Скоро в одном конце этой дороги между двух линий огня затрещат, закричат загонщики, а в другом конце нас будут ждать ямы или же загоны — в зависимости от того, какую цель ставят охотники: овладеть нами живыми или мертвыми. В ямах мы поломаем себе ноги и будем годны только на убой, а в загонах нас ждет жизнь рабов. Слоны боятся огней. Они вообще трусливы. Когда шум разбудит их, они бросаются в ту сторону, где нет огней и шума, — там их ждет молчаливая западня или смерть.

Только один я из всего стада понимаю положение вещей. Но дает ли это мне какое-нибудь преимущество? Что мне делать? Итти на огни? Там меня встретят вооруженные люди. Быть может мне удастся прорвать блокаду. Этот риск лучше, чем верная смерть или неволя. Но тогда мне придется расстаться со стадом и начать жизнь слона-отшельника. Рано или поздно я все равно погибну от пули, отравленной стрелы или клыков зверя…

Мне казалось, что я все еще колебался, но на самом деле я уже сделал выбор, потому что, сам того не замечая, я отходил в сторону, чтобы разбуженное стадо, убегая, не увлекло меня водоворотом тел навстречу беде.

Вот уже кричат загонщики, бьют в барабаны, трещат, свистят, стреляют. Я трублю глубоким трубным призывом. Слоны просыпаются и в испуге топчутся на месте, трубя изо всех сил. Стоит такой необычайный рев, что дрожит земля. Слоны осматриваются по сторонам, видят костры, которые как будто приближаются (их переносят все ближе и ближе), перестают реветь и бросаются в одну сторону, но там они слышат шум надвигающихся загонщиков. Стадо поворачивает и бежит в противоположную сторону… навстречу своей гибели. Правда, эта гибель еще не так близка. Охота продолжится несколько дней. Костры будут все больше сближаться, загонщики подходить все ближе к слонам и гнать их вперед, пока наконец слоны не попадут в загоны или ямы.

Но я не иду со слонами. Я остаюсь один. Панический ужас, который охватил все стадо, передается моим слоновьим нервам, а от них — моему человеческому мозгу. Страх затемняет мое сознание. Я готов бежать вслед за стадом. Я призываю на помощь все свое мужество, всю свою волю. Так нет же! Мой человеческий мозг победит страх слона, победит эту огромную гору мяса, крови, костей, которая увлекает меня к гибели.

И я как шофер повертываю руль „грузовика“ и сворачиваю прямо в реку. Плеск, каскад брызг, тишина… Вода охладила мою кипящую слоновью кровь. Рассудок победил. Теперь я крепко держу „в руках“ разума свои слоновьи ноги. Они покорно топчутся по илистому дну.

Я решил проделать штуку, которую не проделывают обыкновенные слоны: отсидеться в воде, погрузившись в нее как гиппопотам. Постараюсь дышать только кончиком высунутого хобота. Пробую проделать это. Вода неприятно заливает уши и глаза. Время от времени я поднимаю голову и слушаю. Загонщики все ближе. Я опять погружаюсь в воду. Вот загонщики прошли мимо, не заметив меня.

С меня довольно беспрерывных волнений и страха. Пусть будет, что будет, но я не пойду к людям-охотникам. Я спущусь вниз по Конго и разыщу одну из факторий, которых немало расположено между Стэнли-Пулем и Бомом. Я явлюсь на факторию или ферму и постараюсь показать мирным людям, что я не дикий слон, а дрессированный, и они не прогонят и не убьют меня.»

XIII. На службе у браконьеров.

«Привести в исполнение этот план оказалось труднее, чем я предполагал. Я довольно скоро разыскал главное русло Конго и отправился вниз по течению. Днем я пробирался вдоль берега, ночью плыл по течению. Мое путешествие протекало благополучно. На этом участке река судоходна, и дикие звери опасаются подходить близко к берегам. За все время моего путешествия вниз по реке, — а оно длилось около месяца, — я только раз слышал отдаленный рев льва, и однажды у меня произошло довольно неприятное столкновение, в буквальном и переносном смысле этого слова, с гиппопотамом. Это было ночью. Он сидел в реке, погруженный по самые ноздри. Я не заметил его и плывя наскочил на неуклюжее животное как на айсберг. Гиппопотам погрузился в воду еще глубже и начал своей тупой мордой пренеприятно бить меня в брюхо. Я поспешил убраться в сторону. Гиппопотам выплыл, сердито фыркая, и погнался за мной. Но я успел уплыть от него.

Доплыл я благополучно до Лукунги, где увидал большую факторию, судя по флагу, — бельгийскую. Я вышел из леса рано утром и направился к дому, кивая головой. Однако этот маневр не помог мне. Два огромных дога с неистовым лаем начали бросаться на меня. Из дома вышел человек с белом костюме, увидал меня и быстро вбежал в дом. Несколько негров с криками пробежали по двору и также скрылись в доме. Потом… потом я услышал два ружейные выстрела. Я не стал дожидаться третьего и принужден был повернуть к лесу и уйти.

Туземец подбежал ко мне ближе, как бы желая защитить меня от выстрела.

Однажды я шел ночью по редкому унылому лесу. Таких лесов немало в Центральной Африке. Темная зелень, болотистая почва под ногами, черные стволы деревьев. Недавно прошел сильный дождь, а ночь была для экватора довольно прохладная, ветренная. Несмотря на толстую кожу я, как и другие слоны, довольно чувствителен к сырости. В дождь и сырую погоду я не стою на месте, я двигаюсь, чтобы согреться.

Я шел ровным шагом уже несколько часов, как вдруг увидел перед собой огонь костра. Место было довольно дикое. Здесь не встречалось даже деревень чернокожих. Кто мог зажечь костер? Я пошел быстрее. Лес кончился, началась саванна с невысокой травой. Видимо здесь не так давно был лесной пожар, и трава еще не успела вырасти. На расстоянии полукилометра от леса виднелся старый изодранный шатер. Возле него горел костер, а у костра сидели двое, повидимому европейцы. Один из них что-то помешивал в котелке, висящем над костром. Третий — явно туземец, полуголый красавец — стоял как бронзовое изваяние недалеко от костра.

Я медленно приближался к костру, не спуская глаз с людей. Когда они увидали меня, я опустился на колени так, как это делают дрессированные слоны, подставляющие спину под поклажу. Небольшой человек в пробковом шлеме вдруг схватил ружье с явным намерением стрелять. Но туземец в тот же момент закричал на ломаном английском языке:

— Не надо! Это хороший, это домашний слон! — и побежал ко мне навстречу.

— Уйди в сторону! Иначе я сделаю дыру в твоем теле! Эй, ты, как тебя зовут? — закричал белый, прицеливаясь.

— Мпепо, — ответил туземец, но не отошел от меня, а подбежал еще ближе, как бы желая своим телом защитить меня от выстрела.

— Видишь, бана[3], ручной! — говорил он, поглаживая мой хобот.

— Прочь, обезьяна! — кричал человек с ружьем. — Стреляю! Раз, два…

— Подожди, Бакала, — сказал второй белый, высокий и худой. — Мпепо прав. Бивней у нас достаточно, а доставить их хотя бы только до Матади будет на легко и не дешево. Этот слон видимо ручной. Чей он и почему шляется по ночам, об этом мы не будем спрашивать. Он нам может оказаться очень полезным. Слон поднимает тонну, хотя с таким грузом он далеко не уйдет. Ну, допустим полтонны. Проще говоря, один слон может заменить нам тридцать — сорок носильщиков, понимаешь? И он нам ровно ничего не будет стоить. А когда придет время и он не будет нам больше нужен, мы убьем его и прибавим его прекрасные бивни к нашей коллекции. Ясно?

Тот, которого называли Бакала, слушал нетерпеливо и несколько раз пытался стрелять. Но когда собеседник подсчитал, во сколько обойдется им наем носильщиков, которых может заменить слон, то согласился на эти доводы и опустил ружье.

— Эй, ты! Как тебя зовут? — обратился он к туземцу.

— М…пепо, — ответил тот. Вспоследствии я убедился, что Бакала всякий раз обращался к туземцу: „Эй ты, как тебя зовут“, а тот неизменно отвечал с маленькой остановкой на букве „м“, как будто он сам с трудом выговаривал свое имя: „М…пепо“.

— Иди сюда. Веди слона.

Я охотно повиновался жесту Мпепо, приглашавшего меня подойти ближе к костру.

— Как же мы его назовем? А? Труэнт[4] — самое подходящее для него название, как ты думаешь, Кокс?

Я посмотрел на Кокса. Он весь был какой-то сизый. В особенности меня поразил его нос, словно только что вынутый из лиловой краски. На сизом теле была надета сизая рубашка, расстегнутая на груди, с рукавами, закрученными выше локтя. Кокс говорил сиплым и, как мне показалось, тоже сизым голосом, шепелявя и картавя. Этот глухой голос как будто выцвел, как и его рубашка.

— Ну что-ж, — согласился он. — Пускай будет Труэнт.

Около костра зашевелилось тряпье, и из-под него послышался чей-то очень слабый, но густой бас:

— Что случилось?

— Ты еще жив? А мы думали, что уже умер, — спокойно сказал Бакала, обращаясь к тряпью.

Тряпье зашевелилось сильнее, и из-под него вдруг показалась большая рука. Рука сбросила тряпье. Большой, хорошо сложенный человек поднялся и сел, подпираясь руками и покачиваясь. Его лицо было очень бледно. Рыжая борода всклокочена. Видно было, что белый человек — лицо его было бело как снег — болен. Тусклые глаза посмотрели на меня. Больной усмехнулся и сказал:

— К трем бродягам прибавился четвертый. Белая кожа — черная душа. Черная кожа — белая душа. Один честный, и тот бакуба! — и больной бессильно упал навзничь.

— Бредит, — сказал Бакала.

— Что-то бред его обидный, — отозвался Кокс. — Загадки загадывает. Один честный, да и тот бакуба. Ты понимаешь, что это значит? Ведь наш Мпепо из племени бакуба. В этом ты можешь удостовериться, посмотрев ему в зубы: у него по обычаю бакуба выбиты верхние резцы. Выходит, что он один честный, а мы жулики.

— И сам Броун в том числе. У него кожа белей чем у нас, значит и душа чернее, если уж на то пошло. Броун, ты тоже жулик?

Но Броун не отвечал.

— Опять без памяти.

— Тем лучше. И будет еще лучше, если он совсем не придет в себя. От него теперь мало пользы, а он связывает нас по рукам.

— Поправится — один двоих нас будет стоить.

— От этого тоже мало удовольствия. Неужели ты не понимаешь, что он лишний?..

Броун забормотал в бреду, и разговор умолк.

— Эй, ты, как тебя зовут?

— М…пепо.

— Привяжи слона за ноги к дереву, чтобы не сбежал.

— Нет, слон не уйдет, — ответил Мпепо, поглаживая мою ногу.

Наутро я лучше разглядел моих новых хозяев. Больше всех мне понравился Мпепо. Он всегда был весел и улыбался, обнажая белые зубы, несколько обезображенные отсутствием двух верхних резцов. Мпепо видимо любил слонов и очень заботливо ухаживал за мной. Он промывал мне уши, глаза, ноги и складки кожи. Приносил мне угощение — каких-то вкусных плодов и ягод, которые разыскивал для меня.

Броун все еще болел, и я не мог составить о нем более или менее полного представления. Его лицо и его прямота, когда он говорил со своими спутниками, нравились мне. Но Бакала и Кокс мне решительно не нравились. Особенно странное и неприятное впечатление производил Бакала. На нем был грязный изорванный костюм из лучшего материала и самого лучшего покроя. Этот костюм мог принадлежать какому-нибудь очень богатому туристу. И мне казалось, что костюм и палатка достались Бакале преступным путем. Быть может он убил какого-нибудь знатного англичанина-путешественника и ограбил его. Великолепное ружье также могло принадлежать этому англичанину. На широком поясе Бакала носил большой револьвер и нож устрашающих размеров. Бакала был нето португалец, нето испанец, человек без родины, семьи и определенных занятий.

Сизый Кокс был англичанин, не поладивший с законами своей страны. Все трое были браконьеры — они охотились на слонов ради слоновой кости, не считаясь ни с какими законами и границами.

Мпепо был их проводник и инструктор. Он, несмотря на свою юность, был прекрасный знаток слонов и слоновьей охоты. Правда, его приемы ловли слонов были грубые, варварские. Но других он не знал. Он применял те способы, которым научился от отцов. А браконьерам было глубоко безразлично, каким способом истреблять слонов. Они окружали их кольцом костров и добивали полузадохшихся от дыма и опаленных, ловили в ямы с острыми кольями на дне, стреляли, подрезывали жилы на задней ноге, оглушали бревном, падавшим сверху, и потом добивали. Мпепо был очень полезен им.»

XIV. Труэнт пошаливает.

«Однажды, когда Броун начал поправляться, но был еще слишком слаб, чтобы принимать участие в охоте, Кокс и Бакала отправились, сидя на моей спине, за несколько десятков километров за бивнями слона, убитого накануне. Их никто не слышал, а я был всего только вьючное животное, и потому они откровенно разговаривали между собой.

— Этой шоколадной обезьяне, — как там ее зовут? — придется отвалить, по уговору, пятую часть добычи, — сказал Бакала.

— Жирно будет, — ответил Кокс.

— А остальное придется разделить на три части: тебе, мне и Броуну. Если считать, что килограмм кости даст нам семьдесят пять — сто марок…

— Ни в коем случае столько не дадут. Ты в этом деле ничего не понимаешь. Есть так называемая мягкая, или мертвая кость и твердая, или живая. Первая только называется мягкой, но на самом деле она очень плотная, белая и нежная. Из нее делаются биллиардные шары, клавиши, гребенки. Такая кость дорого ценится. Но у здешних слонов не такая кость. За мягкой костью надо ехать в Восточную Африку. Но там из твоих твердых костей сделают мягкие, прежде чем позволят убить хоть одного слона. А кость здешних слонов — твердая, живая, прозрачная. Из нее можно делать только какие-нибудь ручки для палок и зонтов да дешевые гребенки.

— И что же получается? — спросил хмуро Бакала. — Что мы работали впустую?

— Зачем впустую? Кое-что останется. Если вчетвером охотиться, а добычу поделить только пополам, то и совсем не плохо будет…

— Пусть меня слоны растопчут в лепешку, если я сам не думал о том же.

— Надо не думать, а делать. Броун не сегодня-завтра окончательно станет на ноги, и тогда с ним не справиться. Бычачья сила у этого рыжего чорта. А Мпепо верток, как обезьяна. Их надо враз уничтожить. Лучше ночью. И для верности — напоить. У нас еще осталось немного спирта. С них хватит.

— Когда?

— Приехали?

В огромной яме боком лежал слон. Несчастный напоролся брюхом на острый кол еще три дня тому назад, но до сих пор был жив. Бакала пристрелил его, спустился в яму вместе с Коксом и начал вырубать бивни. Они проработали почти весь день. Солнце уже склонялось к западу. Привязав бивни веревками к моей спине, они отправились в обратный путь.

Уже палатка была видна, когда Кокс сказал, как бы продолжая прерванный разговор:

— И нечего откладывать. Сегодня ночью.

Но их ждало разочарование. К своему удивлению, Броуна они не застали в лагере. Мпепо объяснил, что „бана“ почувствовал себя настолько хорошо, что пошел на охоту и может быть на ночь не вернется. Бакала тихо выругался. Пришлось отложить убийство до другого раза.

Броун явился только под утро, когда Кокс и Бакала спали. Он подошел к Мпепо, тронул его за плечо. Туземец, стоявший на часах, весело улыбнулся, оскалив зубы. Броун махнул рукой и подвел юношу к слону, приказывая садиться. Мпепо сделал мне знак рукой, я склонил колени, они взобрались на спину, и я повез их вдоль опушки леса. Когда они отъехали на значительное расстояние, Броун сказал:

— Я хочу сделать им подарок. Они думают, что я болен, а я совсем здоров. Сегодня ночью мне удалось убить слона — большого слона с великолепными бивнями. Ты поможешь мне обрубить их. То-то удивятся Бакала и Кокс!

При свете восходящего солнца на берегу реки, среди зарослей кофейных кустарников я увидел огромную раздутую тушу слона, лежащую на боку.

Покончив с бивнями, мы отправились назад — навстречу нашей гибели. Броун и Мпепо были обречены на более скорую смерть, я несколько позже должен был разделить их участь. Впрочем, я всегда мог убежать от людей. Но я не делал этого, так как непосредственной опасности мне не угрожало, и я хотел, если удастся, спасти от смерти Броуна и Мпепо. Мне было особенно жалко Мпепо — этого жизнерадостного юношу с телом Аполлона. Но как предупредить их? Увы, я не имел возможности рассказать им об угрожавшей опасности… А что если я откажусь нести их в лагерь?

Я вдруг круто повернул с дороги и направился в ту сторону, где протекала Конго. Мне казалось, что на реке они могут встретить людей, и Броун сможет вернуться в культурные страны. Но он не мог понять моего упорства и начал очень больно ударять заостренной железной палочкой мне в шею. Острие прокалывало мне кожу. А моя кожа очень чувствительна и подвержена загноению. Я помнил, как долго не заживала ранка, причиненная пулей англичанина, охотившегося на меня с лодки. Я слышал, как Мпепо просил Броуна не колоть мне шею, но Броун был взбешен моим непослушанием и колол все сильнее, все глубже.

Мпепо пробовал уговаривать меня самыми ласковыми словами на своем языке. Я не понимал слов, но интонации голоса понятны одинаково всем людям и животным. Мпепо нагнулся и поцеловал меня в шею. Бедный Мпепо! Если бы он знал, о чем просит меня!..

— Убить его, и больше ничего! — сказал Броун. — Если Труэнт не хочет везти, то он больше ни на что не нужен, как только на то, чтобы обрубить его клыки. Порченый слон! Настоящий „труэнт“. Ушел от одних хозяев, теперь хочет удрать от нас. Но это ему не удастся. Я сейчас всажу ему пулю между глазом и ухом.

Я затрепетал, когда услышал эти слова. Броун, охотник на слонов, не промахнется, сидя на слоне… Погибнуть самому или предать их на верную смерть? Я слышал, как Мпепо умолял Броуна пощадить меня. Но англичанин был непреклонен. Он уже снимал ружье с плеча.

В самый последний момент я неожиданно повернул к лагерю Броун рассмеялся.

— Можно подумать, что слон понимает человеческий язык и знает, что я хотел сделать — сказал он.

Я покорно прошел несколько шагов, потом вдруг схватил хоботом Броуна, стащил его со спины, бросил на землю и быстро побежал к лесу вместе с Мпепо. Броун кричал и ругался. Он ушибся не сильно, однако после болезни был еще слаб и не сразу мог подняться на ноги. Я воспользовался этим и добежал до леса. „Если нельзя спасти обоих, — думал я, — то спасу по крайней мере Мпепо“. Но и туземец не хотел расставаться с лагерем. Не даром он несколько месяцев охотился на слонов, рискуя жизнью. Теперь он должен был получить награду. Мне надо было попридержать Мпепо хоботком, я не догадался сделать этого, думая, что он не решится прыгать с высоты моей спины. Но юноша, ловкий как обезьяна, поступил иначе: когда я шел вблизи дерева, он ухватился за ветки и вскочил на сук. Я не мог достать Мпепо и стоял возле дерева, пока не услышал запаха подкрадывающегося ко мне сзади Броуна. Тогда я, не ожидая, пока Броун начнет стрелять, побежал в лесную чащу.

Они ушли. Но я не хотел предоставлять этих людей их судьбе. И, подождав немного, я отправился в путь. Я обошел стороной и прибыл в лагерь раньше их. Кокс и Бакала очень удивились, увидав меня без всадников, но с хорошими бивнями на спине.

— Неужели слоны или дикие звери помогли нам отделаться от Броуна и Мпепо? — сказал Кокс, развязывая веревки.

Однако радость их была преждевременна. Скоро явились ругающийся Броун и Мпепо. Броун, увидав меня, разразился новым потоком проклятий и ругательств. Он рассказал своим товарищам, какую штуку я проделал с ними, и убеждал их тотчас прикончить меня. Но расчетливый Кокс был против и вновь начал делать свои выкладки. Кокс и Бакала уверяли, что они очень рады выздоровлению и возвращению Броуна, да еще с парою прекрасных бивней.»

XV. Четыре трупа и слоновая кость.

«Спать улеглись рано. Мпепо в эту ночь не дежурил и уснул сном младенца. Крепко уснул и уставший Броун. Кокс стоял на страже, а Бакала ворочался под одеялом, но видимо не спал. Несколько раз Бакала приподнимал голову, вопросительно поглядывая на Кокса, но тот отрицательно тряс головой: „рано“.

Я плясал; дети хохотали и хлопали в ладоши.

Ущербленная луна показалась из-за леса, осветив поляну тусклым сиянием. Где-то в лесу жалобно закричал как младенец какой-то зверек, попав на зубы хищнику. Броуна не разбудил этот звук, — значит спит крепко. Кокс кивнул головой утвердительно. И Бакала, который следил за каждым жестом Кокса, тотчас встал и заложил руку за спину, очевидно вытаскивая из заднего кармана револьвер. Я решил, что надо начинать действовать. Я проделал штуку, к которой обыкновенно прибегают индейские слоны, желая напугать врага: они плотно прижимают отверстие хобота к земле и начинают сильно дуть. Получается странный, пугающий звук: треск, бульканье, храпенье. Этот звук мог бы разбудить мертвого. А Броун не был мертв.

— Какой чорт тут играет на тромбоне? — сказал он, поднимая голову и тараща сонные глаза. Бакала присел на корточки.

— Ты что, танцуешь? — спросил Броун.

— Я… слон, проклятый, разбудил меня! Пшел прочь1

Но я не уходил, и через некоторое время, когда Броун опять погрузил, я в сон, повторил свой фокус. Кокс уже подходил к Броуну с револьвером в руке, когда я затрубил что было мочи. Броун вскочил, подбежал ко мне и пребольно ударил меня ребром ладони по кончику хобота. Я быстро свернул хобот и отошел.

— Убью, проклятое животное! — крикнул он. — Это не слон, а дьявол какой-то. Мпепо! Гони слона отсюда в болото!.. Зачем у тебя револьвер в руках? — вдруг спросил Броун, подозрительно осматривая Кокса.

— Я хотел пальнуть разок-другой в Труэнта, чтобы он убрался подальше.

Броун уже свалился на землю и начинал засыпать. Я отошел на несколько шагов, продолжая наблюдать за лагерем.

— Проклятый слон! — слышал я, как шипит Кокс, грозя мне кулаком.

— Он чует зверя, — ответил Мпепо. Юноша хотел оправдать мои поступки, не подозревая, как он близок от истины. Да, я ревел потому, что чуял зверей — двуногих беспощадных зверей.

Уже совсем под утро Кокс кивнул головой Бакале. Они быстро подбежали — Кокс к спяшему Броуну, а Бакала к Мпепо — и оба одновременно выстрелили. Мпепо вскрикнул жалобно и пронзительно, как тот зверек, который кричал в начале ночи, поднялся, встряхнулся, упал и начал быстро-быстро подергивать ногами, а Броун не издал ни единого звука. Все произошло так быстро, что я не успел предупредить несчастных…

Однако Броун был еще жив. Он вдруг поднялся, оперся на локоть правой руки и выстрелил в Кокса, склонившегося над ним. Тот упал как подкошенный. Прикрываясь его трупом, Броун начал стрелять в Бакалу. Бакала закричал:

— A-а! рыжий обманщик! — Выстрелил один раз и пустился бежать. Но, сделав несколько шагов, Бакала вдруг завертелся на одном месте, как это бывает с людьми, когда пуля попадает им в голову, и упал на землю. Броун тяжело вздохнул и откинулся навзничь. Острый запах крови стоял над поляной. Все смолкло. Только хрипел Броун. Я подошел к нему и посмотрел в лицо. Глаза его уже были мутны. Но он сделал еще одно судорожное движение и еще раз выстрелил. Пуля легко оцарапала мне кожу у колена правой передней ноги.»

XVI. Удачный маневр.

«Наконец-то, — это было в Матади, — мне посчастливилось. Был вечер. Солнце спускалось за вершины гор, отделяющих бассейн Конго от океана. Я шел по лесу недалеко от реки, предаваясь грустным размышлениям. Я уже начинал сожалеть, что не побежал вместе со стадом в загон. Теперь я не ходил бы изгнанником: или окончились бы все мои земные страдания, или же я превратился бы в честного рабочего слона. Направо от меня, сквозь чащу прибрежного леса, в лучах заходящего солнца горела рубинами река. Налево росли исполинские каучуковые деревья с надрезами на коре. Судя по этим надрезам, здесь близко должны быть люди.

Я прошел еще несколько сот метров и вышел на обработанные поля, где росли маниока, просо, бананы, ананасы, сахарный тростник и табак. Осторожно ступая, я прошёл по меже между сахарным тростником и табачным полем. Межа привела меня к большой поляне с домом посредине. Около дома никого не было видно, а на поляне недалеко от меня резвились дети: мальчик и девочка семи-девяти лет, игравшие в серсо.

Я вышел на поляну, незамеченный ими, и вдруг, поднявшись на задние ноги, пискнул как можно смешнее и заплясал. Дети увидали меня и замерли от удивления. А я, радуясь, что они не заплакали и не убежали в первую минуту, проделывал такие забавные штуки, которые вероятно и не снились дрессированному цирковому слону. Мальчик первый пришел в восторг и начал хохотать Девочка захлопала в ладоши. Я танцовал, кувыркался, становился то на передние, то на задние ноги, делал курбеты.

Дети все больше смелели и подходили ко мне. Наконец я осторожно протянул хобот и предложил мальчику сесть на него и покачаться. Мальчик после некоторого колебания решился и, усевшись на конец согнутого хобота, начал качаться. Вслед за этим я покачал и девочку. Признаюсь, я так был рад обществу этих веселых маленьких белых людей, что сам увлекся игрою и не заметил, как к нам подошел высокий худой мужчина с желтоватым лицом и впалыми глазами, говорившими о том, что он перенес не так давно приступ тропической лихорадки. Он смотрел на нас с неописуемым изумлением и, казалось, онемел. Наконец его увидали и дети.

— Папа! — крикнул мальчик по-английски. — Смотри, какой у нас хойти-тойти!

— Хойти-тойти?! — повторил отец глухим голосом. Он стоял, опустив руки, и решительно не знал, что делать. А я начал любезно раскланиваться с ним и даже — опустился перед ним на колени. Англичанин улыбнулся и потрепал меня по хоботу.

„Победа! Победа!“ — ликовал я…»

* * *

На этом и кончается повествование слона. В сущности говоря, на этом можно окончить и его историю, так как дальнейшая участь Хойти-Тойти не представляет особого интереса. Слон, Вагнер и Денисов совершили хорошую прогулку в Швейцарию. Слон, удивляя туристов, гулял в окрестностях Вэвэ, где в прежнее время любил бывать Ринг. Иногда слон купался в Женевском озере. К сожалению в тот год рано похолодало, и нашим туристам пришлось вернуться в Берлин в специальном товарном вагоне.

Хойти-Тойти продолжает работать в цирке Буш, честно зарабатывая свой ежедневный трехсотшестидесятипятикилограммовый паек и удивляя не только берлинцев, но и многих иностранцев, специально приезжающих в Берлин посмотреть на «гениального слона». Ученые все еще спорят о причинах этой гениальности. Одни говорят — фокус, другие — условные рефлексы, третьи — массовый гипноз.

За слоном ухаживает Юнг, чрезвычайно вежливый и предупредительный. Юнг в глубине души побаивается Хойти-Тойти и подозревает, что тут не без чертовщины. Сами посудите: слон каждый день читает газету, а однажды вытащил из кармана Юнга коробку с двумя колодами карт для пасьянса — и что же? — когда Юнг пришел невзначай к слону, то застал его за раскладыванием пасьянса на днище большой бочки. Юнг никому не рассказал об этом случае: он не хочет, чтобы его считали лгуном.

__________

Написано по материалам Акима Ивановича Денисова. И. С. Вагнер, прочитав эту рукопись, написал:

«Все это было. Прошу не переводить этого материала на немецкий язык. Тайна Ринга должна быть сохранена по крайней мере для окружающих».

Дикий человек.

Рассказ Лесника.

— Дедушка, можно обсушиться у твоего огня?

Старик, сидевший у костра, взглянул на меня злющими серыми глазами и ничего не ответил. Я вошел под навес, поставил ружье, сел на обрубок и стал разоблачаться.

— Пошел вон! — резко закричал старик и, видя, что я с недоумением поднял на него глаза, об'яснил: — тебе говорю, тебе. Пшел!

— Вот свинья, — проговорил я, вставая — Что же, тебе убыток, что ли, будет? А впрочем, чорт с тобой. Тьфу!

И я вышел под дождь, который длился с самого утра. Провалившись в болото несколько раз, я вымок насквозь, так что дождь меня огорчал мало. Но все-таки непросыхавшая одежда начинала надоедать, а главное — на огне стояла большая сковорода. Там в бурой жидкости кипели какие-то куски. Воспоминание об их запахе мучило нестерпимо!

Промотавшись еще часа два попусту, я вышел на дорогу и злобно зашагал к костру. Решено: я там обсушусь во что бы то ни стало и… быть может съем что-нибудь, а старика в крайнем случае прогоню.

Однако у догорающего костра никого не оказалось и — что хуже всего — сковороды на костре не было. Значит оставалось только обсушиться. Я подбросил в костер дров, снял с себя одежду и начал просушивать.

— Э-э, голубок, вернулся? Вот спасибо. Я ведь искать тебя хотел итти. Сушись, сушись на здоровье!

Старик стоял около и улыбался очень ласково.

— Все-таки ты свинья, — сказал я сурово, злясь на исчезновение сковороды. — Как же так: гнать на дождь мокрого человека. Свинья!

— Да голубок ты мой милый, я тогда трезвый был, а ко мне к трезвому лучше не ходи никто. Терпеть не могу.

— Что же, с тех пор разве нализаться успел?

— А выпил, конечно выпил. Шошо принесла. Шошо, эй, Шошо! Пошла сюда скорей. Эй!

Тут я догадался, куда я попал.

— Ты Ванька Лександров?

— Я, голубок, я. Я самый! Шошо, иди што-ль, а то я тебя!

В зеленом холме между двумя исполинскими соснами открылась деревянная дверь, и оттуда послышался женский голос:

— Я бы пришла, Лександрыч, да мне совестно: вон он какой!

Я, совершенно голый, чувствовал себя не очень ловко, но мокрое платье невозможно было надеть. Старику такое положение видимо доставляло большое удовольствие. Ругаясь и гнусно хихикая, он выгнал из землянки маленькую женщину, заставил ее принести желанную сковороду, наполнить ее кусками дичи, поставил на огонь чайник, и лишь тогда сжалился.

— Ну, теперь пошла, принеси мою шинель. Да живо, малый-то, чай, во как жрать хочет.

«Малый» действительно хотел жрать. О, этот дивный голод юности, жадное неукротимое требование еще растущего тела! Это было невообразимо вкусно: эти куски уток, тетеревей, картофеля, сала с луком и какими-то красноватыми стручьями. Никогда нигде ничего в жизни я не поглощал с таким яростным наслаждением!

Когда я наглотался — почувствовал, что горло и внутренности горят огнем. Хотелось кричать, бежать, выть, кататься животом по мокрой траве, хватать ее ртом. Напрасно я пил холодную воду, горячий чай, ел бруснику. Смерть!

— О-хо-хо, а-ха-ха! — радостно хохотал проклятый старик. — Пьяница я, голубок, старый горький пьяница. Все ем с перцем. Люблю с перцем. А тебе-то оно, конечно, того. А-ха-ха! Шошо, пошла за молоком, живо, а то околеет. Пошла, я тебя!

Он пил водку, курил, хохотал как леший и ругался.

— Ну как? Отживел, очухался? Нет? Да ты хлопни стакашку, свет увидишь. Шошо, поднеси ему спотыкаловки.

В отчаянии я схватил полчашки водки и — удивительное дело — один огонь потушил другой: мне стало лучше.

Старик торжествовал:

— Уж я знаю, что говорю. Нацеди-ка и мне. Ха-ха. Теперь без перцу зажарить можно. Поворачивайся, Шошо! Глухарку накроши, а то тетерок пару. Не бойсь, сожрет.

К еще большему удивлению я чувствовал, что он прав: опять страшно хотелось есть.

— У тебя что же, склад дичи, что ли?

— А нельзя, голубчик, иначе. Верно: склад, ледник.

— Из озера льдом набиваешь?

— Бот еще, стану я возиться. У меня живой лед, сам течет. Слышишь, булькает?

Лепет непрестанно падающей струи доносился откуда-то из-за деревьев.

— Ключ? Нельзя же в воде долго птицу держать.

— Понимаем, не учи! Пойдем, гляди!

Длинная, узкая, двухскатная из дерна крыша поставлена прямо на землю. Сыро, темно и холодно после распаренной влажности летнего дождя. Огромная колода, выдолбленная из цельного дерева, и в ней ряд глиняных горшков.

— Сунь руку в корчагу. Не бойсь, не укусит.

— Да тут рыба!

— Без этого тоже нельзя. Окуни. Хочешь, сейчас уху сварим? Ты в другой, где воды-то нет пошарь. Э нет, не так, планку не тронь, а то выскочит.

— Кто?

— Корчага. Они друг дружкой держатся, а сверху каждую планка прижимает. Одну упусти, все расплывутся. Ну, полезай!

Я опустил руку в темную пустоту глиняной посуды и ощупал. Ощипанные и выпотрошенные тушки птиц лежали там холодные, точно на льду. Журчащая струя воды, блестя даже в полутьме, падала в широкий конец колоды.

— А чтобы через край не пошло, прорези сделаны, понял? Вот тебе и водопровод, и ледник, видал? Умственно сделано: летом холодно, зимой ничего не мерзнет, а?

— Колоду часто менять приходится, гниет от сырости?

— Дуб, дурья голова. Только крепнет от воды-то, износу от воды нет.

Мы выползли из-под дерновой крыши, и старик закрыл дверцу, туго скрипевшую на деревянных петлях.

— Эй, Шошо, — закричал он. — Готово кушанье, што-ли? Вот я тебя!

Никто не отозвался. Но сковорода, отставленная от костра, тихонько бурлила, вкусно шипела на угольях. Я принялся за нее.

— Это, голубок, все? — спросил старик, подмигивая на мою добычу.

Несколько уток, затрепанных, затасканных по болотам, действительно имели жалкий вид.

— Вот я тебе, голубок, уток дам. А это — тьфу! Пойдем, ружья не надо.

Мы сели в челнок, переплыли через озеро и въехали в прогалину между спутавшихся над водой ветвей. Какой зеленоватый сумрак, какой странный, острый, тяжкий запах! Челнок чуть слышно шелестит по широким листьям кувшинок. Вдруг что-то завозилось, шумно вскинулось с воды, шлепнулось обратно, — огромное, черное, — захлопало, заплескало крыльями, закричало десятками отчаянных утиных голосов. Старик орал, хохотал, ругался, что-то хватал, грыз, плевался, кидал что-то в челнок. Когда мы выбрались на простор озера, освещенного заходящим солнцем, середина нашего ботика была завалена грудой уток.

— О-го-го! — орал старик. — На чорта мне твое ружье. Видал охоту? А-ха-ха!

Он на крючки насаживал внутренности рыб, крючки на тонких бечевках привязывал к длинной веревке и протягивал эту зверскую снасть там, где любили садиться утки.

Жадные глупые птицы глотали плавающую приманку и… затем уже сидели смирно на крючках, пока не подъезжал к ним их палач. Тогда напрасно они кричали, ныряли и метались, связанные всем табуном. Старик хладнокровно вылавливал одну за другой, прокусывал каждой затылок и бросал в челнок.

— Мне чужой дичи не нужно, — сказал я на берегу. — Это гадость — уток на крючки ловить. Смотреть даже больше не хочу.

— Вот те на, — отвечал «рыбак», вытаращив глаза. — Какая такая чужая птица? Я тебе уток подарил. Кому хочешь скажи, они не краденые. И не давленные они, все одно как стреляные, не сомневайся: первый сорт.

— Ты, дед, меня не понимаешь.

— Где понять. Ты приходи еще. Только я тебе, голубок, скажу: этак вдруг ты ко мне не выскакивай, издали покричи сперва. А то на трезвого попадешь, как на грех: влеплю я тебе за милую душу. Разбирай потом.

Страшный удар по затылку ошеломил меня.

Теперь уже я не понимал его. Но расстались мы приятелями.

* * *

По деревням я уже слыхал, что где-то меж трех озер живет Ванька Лександров. Ругатель, злой, сумасброд, чуть ли не сумасшедший, он ни властей, ни законов не признает, в деревню не ходит, к себе никого не пускает: как кто идет, он стрелять. Ну, никто и не ходит. Запалит из ружья сдуру, — ищи с него потом! Да и ходить не стоит, взять с него, с пьяницы, нечего.

Так вот что значила сумбурная болтовня рыбака на прощанье: она имела глубокий смысл. И, приближаясь к шалаге[5] нового знакомого, я крикнул:

— Гоп! — Нет ответа. Тонкими и злющими голосами наперебой кричат чайки, должно быть дерутся. Могучей влагой веет из лесу. Озеро близко. Еще несколько шагов — я слышу как глухо лепечет ключ.

«А как запалит сдуру, ищи с него потом?»

— О-го, Иван! Гоп-гоп! Эй, Иван!

— Да тут я, голубок. Не расстраивайся уж очень-то, вот я.

Радостно кивает шапка седых кудрей, но пьяная красная рожа кривится насмешливо. От зорких глаз старика не укрылось, что я вздрогнул, когда он вынырнул около меня.

— Чего подкрадываешься как вор?

— А-ха-ха! Голубеночек ты мой милый, я за тобой все утро хожу, а ты не видишь. Смеху-то что!

— Ври больше. Нашел слепого.

— Ну как же. На Черненькой по кряквам промазал: раз. На гари к глухарке к холостой подобрался было да улетела: два. У гатей бог на шапку послал, чирята попались, хи-хи-хи! Правда?

— Делать-то тебе нечего, вот и шляешься. Надзиратель.

Мне было очень досадно, а старик хохотал до слез.

У шалаги, пока на костре закипал чайник, старик выпил еще и раскис.

Он бормотал, выл какую-то чепуху, воображая, что поет, выкрикивал непонятные слова, размахивал кулаками, угрожая кому-то.

Я поджидал, что он осовеет и заснет, но он вскочил.

— Хочешь, к глухарю сведу?

— В жарищу-то? Брось, ложись спать. Глухарь сейчас в чапыге. Подобраться невозможно.

— Дураку конечно нельзя, а который поумнее, так тому очень просто. За хвост пымаю. Он теперь спит и нос повесил, как курица на гнезде.

— Врешь ты все, старый пьяница!

— Ничего не вру. Хошь, сведу? Только чур, команду слушать и не зевать: как тебя вперед пущу, так значит тут он и есть, глухарь.

Мы шли по лесу, пышащему зноем и пахнущему медом, лезли по болоту в одуряющем тяжком благоухании уже отцветших и опустившихся водяных трав. Наконец остановились перед плотной стеной низкой заросли ельника, перепутанного с какими-то растрепанными вениками-кустами.

Под ногами хлюпала вода, везде лежали груды хвороста. Скользя как тень, Ванька поднял ногу, показал пальцем на подошву и, сделав зверскую рожу, погрозил мне кулаком. Это обозначало, что я должен ступать за ним след в след и отнюдь не шуметь. Непостижимо, как он это делал! Он чуть ли не прыгал, сразмаху совал свои лапищи в кучи сучьев, не обращая никакого внимания на то, по чему мы пробирались. И звука не получалось. Я из сил выбился, стараясь подражать всем его движениям, становился на протоптанные им следы, и все-таки что-то потрескивало. Надо было видеть, с каким злобным презрением тряс тогда Ванька седым затылком!

Вдруг старик согнулся, почти лег и отвалился в сторону. Я шагнул, занял его место. Сердце колотилось молотом, я смотрел всем моим существом, но ничего кроме чапыги не видел.

— Стреляй же, стреляй, сукин сын! — донесся до меня свистящий шопот.

В тот же миг в пяти шагах передо мной огромная черная кочка взорвалась с оглушительном треском, захлопала крыльями, свалилась за куст и улетела. Страшный удар по затылку ошеломил меня.

— У, дурак! — орал Ванька, суя мне под нос кулаки. — Растяпа, чего тебе еще? К хвосту привел. Тьфу!

— Ты что же дерешься? Смотри, такой сдачи дам, что тут же околеешь, старый хрыч!

Я чувствовал свою вину, но не мог же сознаться, что среди бела дня прямо под носом не рассмотрел глухаря.

— Когда я дрался? — недоумевал Ванька. — Разве так дерутся? Вот уж напрасно. Не дрался я. Это уж ты зря!

Он очевидно считал, что драться — это положить наповал или по крайней мере избить до полусмерти, а остальное — пустяки.

* * *

Еще раз получил я подзатыльник от Ваньки. Он обещал свести меня на лужу, набитую утками. И сводил. С маленькой лужи, окруженной стеной старого леса, поднялся плотным компактным столбом табун уток, и я отчетливо двумя выстрелами положил наповал двух. Дублет — шик! Вдруг — трах по затылку! Опять Ванька тычет в нос кулаками и орет:

— Да разве так делают? Води дурака, как нищего через канаву, Тьфу!

— Чего же еще надо? Ведь я убил двух!

— Двух, двух! Стоило из-за двух сюда лазить. Тьфу! Тебя привели в хорошее место, — ну и жди, пока они лягушку найдут, станут за нее драться. Тут ты по головам-то и ахни.

— А если они ее целый день не найдут, так мне все тут и сидеть?

— Так и сиди. Вот я Ваньку Глухого сюда свел, так он бахнул — четырнадцать штук перекувыркнул. Да все кряковые. А он — двух. Тьфу!

— Вранье. Нельзя сразу столько убить.

— Затем убить? Только бы заранить, а потом пыматъ — плевое дело.

Он совершенно просто делал то, что мне представлялось невозможным.

— Смотри! — кричал он. — Разиня, не видишь, вон она нос высунула.

Он хватался за мое ружье, наводил его, и тогда по стволам я улавливал на зеркале воды двигавшуюся точку — клюв уплывающей под водой утки.

— Бей!

Я палил в лужу. Из взбудораженной пены в беспорядочных трепыханиях всплывала добитая птица.

По ничтожному трепетанию верхушки у хрупкой водяной травы Ванька мгновенно подмечал, что под водой у самого корня, судорожно перед смертью уцепившись за стебель, держится утка. Он подходил по грудь в воде и выдергивал намеченную хвощину с затаившейся уткой так уверенно, как будто лазил к себе в карман.

Он знал всех лесных зверей и птиц со всеми их хитростями; он считал, что над всеми у него есть неограниченная власть: все, что в лесу, в воде, — все ему принадлежит. Найдя пустой ловушку или сеть, Ванька обиженно удивлялся. Как же так? Хлопотал, ставил и… ничего?! Не порядок, так нельзя, не полагается.

Впрочем редки были случаи неповиновения среди безмолвных подданных Ваньки. Всех их — плавающих, бегающих, летающих — всех он брал в руки, убивал и отсылал для обмена на водку.

— Мне выпить да прокормиться много ли надо, — объяснял он, — а в эту прорву сколько ни кинь, все хватит.

И он презрительно указывал на Шошо, нагружавшую кузов рыбой и дичью.

— Я сам себе хозяин: хочу — работаю, не хочу — так шляюсь. Вот как живу. У меня все есть. Одеяло есть, самовар. Тарелки есть, две. Клопы есть. Верно. Думаешь, хвастаю?

— Почему нет? Верю. Нашел чем хвастать.

— А как же. Значит настоящий житель, коли клоп водится. Летом от него, от клопа-то, плохо. С весны, пока лист не блестит, вот тут под навесом ночую, а в холод без клопа скучно спать.

— И тараканы в землянке есть?

— Вот не люблю. Все одно, что баб. Терпеть не могу. Вымораживало.

— А как же Шошо?

— Выгоняю. Пришла, справила свои дела — и чтоб духу бабьего не было, убирайся. Куда только она носит мои деньги? Ты не знаешь, голубок?

— Да будет тебе, Лександрыч, — кричала издали, плача, маленькая женщина. — Сам себя срамит. Я ли не стараюсь, до последней копейки все ему несу. Бессовестный, бестыжие твои глаза.

Ванька хохотал так, что эхо откликалось за озером.

— Я тебя сегодня еще не избил? — спрашивал он с важностью. — Беги, стерва!

И он спокойно швырял вслед своей избраннице поленом.

* * *

Откуда, когда появился здесь Ванька Лександров? Кто его так назвал, за что? Почему он не взлюбил человека? И что кроме водки он любил? Бесполезно было расспрашивать. В любом селении на два дня пути кругом все знали, что Ванька в пойме давным-давно живет, молодым его никто не видывал, всегда он пьян и ругатель. Остальное — кто ж его знает? Может и вор. Однако не слыхать, чтобы спер что или спалил, а то бы прикончили.

О жизни тех, кого он убивал, для того чтобы пропить, Ванька говорил просто, ясно и правдиво. Про себя он рассказывал охотно, но врал неистово, нахально, вдохновенно: сейчас одно, а через полчаса по-другому. Уличенный в том, что соврал, он не оправдывался, не выкручивался, а спокойно отрицал начисто: нет, он так не говорил. И плел по-третьему.

Он зубами ломал затылок подранку[6] — не только птице, но и зайцу. Напрасно пытался я его пристыдить.

— Пустое это все, — отвечал он, сплевывая кровь. — Из ружья убить — это, вишь, ничего, можно, а на зуб взять — это жалко. Он тебе разве сказывал, заяц-то, что ему не все равно, как околеть? Нет у меня никакой жалости.

«Тут я их по мордам и хлестанул…».

Шапки он не носил. Вдруг сидит у костра, конечно пьяный, в каком-то широкополом колпаке из соломы.

— Это что за шляпа?

— Мед вынимать иду. Не накрыться, так запутается пчела в волосах, удавится, жалко.

— Вон что. А человека загрызть можешь?

Не знаю, что толкнуло меня на странный вопрос, но больше никогда не видал я такой злобы. Ванька побагровел, подпрыгнул, захрипел, зарычал.

— Прочь пошел! До смерти убью! Допросчик, а? Я те выучу. А хоть загрыз. Тебе какое дело? Паскуда! Давно бы у меня в болоте сгнил.

— Что, что? Ах ты, пьяная харя! — возмутился я, хватаясь за ружье.

Он кинулся в лес, ругаясь и угрожая. Я поспешил уйти: не вступать же в перестрелку с пьяным. Да из-за чего? Что шевельнул я нечаянно в этой дикой душе, какие разбудил мысли, воспоминания?

Конечно чепуха: не может быть, чтобы Ванька загрыз человека.

На следующее утро в избушку, где я жил, явилась Шошо.

— Вот Лександрыч грибов прислал, ягод, рыбки. Он, кажись, с пьяных глаз вчера неладно что-то крикнул, так уж очень просит зла не помнить.

Через день я сидел у шалаги, у костра, и Ванька, пьяный свыше меры, шамкал, икая и хохоча:

— Убивец я, голубок, страшный убивец. Тут их много у меня позакопано. Хошь, черепа достану, покажу?

— Не хочу. Ты бы лег лучше.

— Верно говорю. А живые покойники каждый праздник на паперти милостыню просят. Тоже моя работа.

— Будет вздор молоть. Поди проспись.

— Фильку с Митькой знаешь? Нищих-то братьев давыдовских с выбитыми бельмами? Да еще Никитка был, тот дальний, из-за реки. Вот они меня пымали, сгребли, да поджаривают. Говори им, где деньги.

— Что врешь, как так человека поджаривать?

— Обыкновенно как. Угольков горячих под разные места. Сказывай, такой-сякой, где деньги. Тут скажешь. Однако я их улестил. Денег, говорю, голубки, у меня никаких нет, а водки много. Повели на веревке: показывай им, где водка. Выкопали четверть, хлопнули по стакану. Понравилось им, вижу. Разморило их с голодухи. Голубчики, говорю, ведь у меня не то что водка, — ром есть, в дупле висит; дозвольте, миленькие, достать, на дерево слазить. Полезай, говорят, тебе оттуда все равно наших рук не миновать. Влез я, да сверху-то и говорю: я вам, подлецам, сейчас такого рому всыплю, что до своей собачьей смерти не позабудете. Они туды-сюды. «Спалим, кричат, живьем зажарим!» Костер давай класть под сосной. Ко мне не суются, понимают чем оно пахнет: стукну по башке, и дух вон. А у меня в дупле секрет есть: там ружье завсегда. Смеются, кричат: ты, Акилов, на ветерке посиди, прохладись, а мы пока что выпьем. Мне их из темноты-то во как видать. Подождал, сгрудились этак они к огоньку, тут я их по мордам и хлестанул. Двое на карачках уползли. Дальний-то, из-за реки который, тот окачурился. Да, Никитку-то митькой звали. О-хо-хо! Крышка, брат. Всыпал! Отучил всех. Буде. Полно ходить Акилова грабить. Хо-хо!

Он напряженно, безумно смотрел куда-то в костер. Что неслось перед его налитыми кровью глазами? Бред пьяных видений? Ужас зверской схватки, боль пытки, радость спасения и дикой мести?

— Кого же еще ты закопал? Все равно уж, вываливай весь мешок, а?

Ответа не последовало. Ванька заснул на полуслове.

Я снял чайник с огня, звякал посудой, пил, ел. Ванька все спал как младенец — дышал ровно и даже улыбался во сне.

— Твоя фамилия Акилов? — спросил я, когда Ванька стал выгребать уголек для трубки.

— Брехня, — нахмурился Ванька. — Нет у меня никакой фамилии. На кой мне она, фамилия-то. Это за рекой, в Мокеве, далеко, там есть Акиловы.

— А Фильку с Митькой знаешь?

— Попрошаек-то? Как же: лодыри, пьяницы.

— А ты не тянешь, нет?

— Я?.. Я совсем другое дело. Я на свои пью. А те по всей местности первые воры.

— Как же без глаз воровать?

— Слепые они, да не вовсе. Видят, жулье, притворяются.

— Где они в такую беду попали?

— Мудрёное ли дело пьяному обгореть. А врут: на пожаре матка их маленькими сожгла. Ты не верь, голубок, что люди болтают. И мне не верь. Я спьяна иной раз такое плету, что и сам не знаю, откуда оно берется.

Мне хотелось спросить про Никиту из-за реки, но я не посмел. Да и к чему? Удивительно: изуродованные лица двух калек, плаксиво клянчащих под окнами, и необыкновенные заскорузлые болячки, какие-то багрово-синие, скрученные желваки на спине у Ваньки — я их видел и не понимал. Теперь понял.

* * *

При мне Ванька бивал свою подругу чем и как попало совсем ни за что. Когда-то он же выбил ей передние зубы, и с тех пор она, утратив имя, получила свое шипящее прозвище.

Какая тайна привязывала миловидную нестарую женщину к грязному старику? Шошо через весенние болота, под холодным дождем осенью, зимой на лыжах несла ему водку.

— Запас держать нельзя, — объяснял Ванька. — Пронюхают пьяницы, отымут. А ей делать нечего, шляйся да шляйся.

Бедняжка иной раз суетилась около шалаги от зари до зари.

— Вот еще, — хохотал Ванька, запихивая в рот огурец с медом, — Стану я пустяками заниматься. Мне выпить надо, а это разве дело? Небось, не развалится, купит на крысьи деньги.

— На какие?

— А лазит тут мелочь разная, хорьки да норки, да еще полосатые какие-то. Так она плашек наставит, в зиму-то поди на сотнягу и наловит. Путная баба хорошую шубу давно справила бы, а эта все на деревню чорт знает кому тащит.

— Кто, Шошо?!

— Она самая. Потаскуха. Подлей ее на свете нет.

И, выхватив головешку из огня, он кидал в маленькую женщину, пробегавшую мимо.

— Загаси, — орал он, безобразно ругаясь. — Еще пожар из-за тебя, из-за чорта, сделаешь, ну!

Старик с какой-то банкой в руке пляшет вокруг костра.

Ежась, улыбаясь, плача, затаптывая босыми ногами, посыпая песком пылающий уголь, Шошо спешила дальше.

Мыть, зашивать лохмотья, чистить рыбу, сдирать шкурки, щипать птицу, стряпать, рубить на дрова хворост, собирать грибы и ягоды, что еще? Когда все дела справлены, Шошо нагружала на себя короба, кузова, корзины, кошолки и ночью из лесу тащилась в деревню.

В крошечной избушке у Шошо вся — точно кукольная — утварь сверкала чистотой, хозяйка пчелой носилась с угощениями: варенье, ситник какой-то необыкновенный, лепешки, пряники. Игрушечная коровка? Нет, только маленькая, но превосходное молоко. Яйца голубиные? Нет, куры до смешного мелкие.

Шощо строчила полотенца, вышивала, имела швейную машину. Она вполне могла жить самостоятельно. И что-то гнало ее в лес, к мрачному, вечно пьяному повелителю. Ходила она почти всегда всклокоченная, растрепанная, в синяках, но, говоря о своем мучителе, не имела других слов, кроме: «мой-то» да «Лександрыч».

Чем, как приманил он впервые свою Шошо? Выбил ли ей зубы в виде объяснения в любви или умел быть очаровательно ласков?

Шошо погибла довольно скоро: она замерзла, возвращаясь домой. Ее нашли в лесу, в сугробе, обглоданную лисицами; кругом валялись остатки ее ноши — рыба и тетерева.

В первое же лето после этого происшествия я спросил вдовца: кто шьет ему рубахи и носит водку.

— Шляются, — отвечал он, презрительно хихикая. — Отбоя нет. Ведь у меня денег — что грязи. Тьфу.

Он помолчал. И вдруг поднес кулаки к глазам, застонал, заохал, повалился ничком.

— Шошо! — твердил он сквозь рыдания. — Ох, Шошо. Та разве такая была, голубка моя. Ох!..

* * *

Ванька жил безобразно долго. Впервые к его шалаге я вылез восемнадцатилетним парнем и нашел Ваньку седым. Наша дружба продолжалась много лет. Засеребрились у меня виски, а Ванька все попрежнему бегал, прыгал, грыз и видел как ястреб.

Ночью в челноке по озеру он двигался с большей уверенностью, чем горожанин. по комнате. Ванька не искал ощупью, а знал твердо, точно, отчетливо все камни, выступы дна или берега. Он объезжал, отпихивался, опирался, не колеблясь, в такой тесноте, что мне только слышался плеск его весла. В лесу конечно нельзя знать всех деревьев и сучьев, но Ванька бежал пьяный с ношей в мокром мраке осени, никогда ни на что не натыкаясь, а если падал в яму, то не ушибался.

На свою добычу — рыбу или дичь — Ванька смотрел просто: товар для обмена на водку. Но пока заяц прыгал, тетерев летал, щука плавала на свободе — охотничья страсть билась в Ваньке сильно. Он даром водил меня на отдаленные от шалаги вырубки, показывал только ему одному известные трущобы, возил в заводи, доступные лишь с челнока.

Деньги от меня он брал так вяло и, взяв, обращался с ними так небрежно, что я перестал давать полтинники, а, собравшись с духом, преподнес пятерку.

— Ты, голубчик, напрасно разоряешься, — загадочно усмехнулся Ванька. — Спасибо, мне не нужно. Вот выпивахи принесешь, это я люблю.

— Так на пять-то рублей столько купишь, что и не донести.

— Купишь, купишь, — засмеялся он, злобно кривляясь и передразнивая. — Купить-то я двухъэтажный дом могу, да вот не желаю. Понял?

— Нет, не понимаю. Но мне же выгоднее. Получай свою выпиваху, только не будь зол и груб.

В ту пору, когда в лесу начинает пахнуть яблоками, когда земля еще тепла, а вода похолодела и опускаются, увядая, травы болота, — ранней осенью восхитительны ночовки у шалаги.

Шепчет старый лес кругом, в темном небе золотыми искрами несутся падучие звезды, озеро блещет, чуть-чуть, дышит уже угрожающим холодком. Где-то в дальней заводи сонно бормочут гуси и вдруг зычно орут железными голосами встревоженных глупцов. Лисица, волк их напугали? Ласка, вцепившаяся в гогочущую шею, уселась на крылатого коня и понеслась с ними в темную высь, пока не грянутся на землю оба — и бездыханный пернатый конь и маленький хищный всадник? Или полудикий человек подобрался к спящему табуну с бесхитростной петлей?

А тут костер потрескивает, сковородка шипит и Ванька врет по-новому то, что я слышал десятки раз. Меня он не стесняется нисколько, заметив, что я не стремлюсь проникнуть в его тайны. А я перестал уже отличать быль от небылиц.

— Хочешь денег? — огорошил меня Ванька. — Не знаю, чем гостя потчевать. Я сегодня именинник.

В новой желтой рубашке он уже кажется шестой раз за день осатанел от «выпивахи», но шагал твердо. Мне он надоел, я укладывался на ночлег под навесом на мягкой груде осоки.

— Давай, — сказал я, чтобы отвязаться. — Давай побольше да поскорей: спать пора.

— Принесу, ты не смейся. Только ты с места не сойдешь?

— Куда еще итти? За тобой смотреть? Очень ты мне нужен, ложись лучше, пьяница.

Он вышел из света костра. Так сладостна истома первого сна! Я шел сюда целый день мимо цепи озер. Утиные стаи шумящим пологом снимались с воды. Черныш взорвался бомбой из куста, я повалил его над скошенным лугом. На пригорке у реки расселась пролетная стая витютней. Далеко до них, не подобраться. Но как ярко их видно в блеске солнца! Кружатся, раскланиваются, воркуют неслыханными голосами.

— Ну, держи карман шире. Ничего не жаль для дружка. Ха-ха!

Старик с какой-то банкой в руке пляшет вокруг костра.

— Это разве не деньги? Сколько тебе? Хошь, пятьсот отсыплю и назад никогда не спрошу? Люблю я тебя, голубок, ух люблю!

Он вытащил пук мелких бумажек, но виднелись и крупные кредитки.

— Где ты столько набрал? За уток да за лещей сотенными не платят.

Ванька перестал прыгать, и ястребиные глаза его впились в меня совершенно трезвые взором.

— В казначействе каких хошь наменяют, — проговорил он медленно. — Коли дают, так бери, а бьют — так беги. Не желаешь, значит?

Он положил в банку деньги, заткнул ее тряпкой.

— Посидишь тут, голубок?

— А если я гулять желаю?

— Как бы не перекувырнуться. Лучше сиди.

Он убежал, странно хихикая.

— Обидел, во как обидел, — ворчал он, укладываясь на груду осоки. — Сколько годов я его берегу, а он вона что. Ну, ну, тьфу!

Я, делая вид, что сплю, уснул, не заметив как это случилось.

Мрачно раздувал Ванька серый пепел над углями костра, и осунувшееся лицо его также серело — остро, зло. Он кряхтел, плевал, ругался.

Все вещи сговорились устраивать ему, Ваньке, гадости. Чайник, подлец, два раза опрокинулся, чтоб ему, копченому подлецу, издохнуть. Разбилась чашка? Так, известная подлюга! Пусть летит в озеро, к дьяволу. Вот. И другую такую же туда же, к чертям. Да. Завтра он велит принести дюжину новых чашек, получше чем эти, и все выкинет, чтоб не зазнавались, знали, с кем дело имеют. Водка, провались она в преисподнюю, вытекла. Это ясно. Не мог он вылакать все до капельки, издох бы, будь он проклят. Теперь до полдня не дожить, опохмелиться нечем.

Когда из бутылки, припрятанной в моей сумке, он хлопнул стакан, щеки мигом покраснели, дела на всем свете поправились. Мы поедем в дальний угол Тиновца, где нынешним летом никто еще не был — и там…

— Иван, — сказал я, — за ночь я передумал. Одолжи мне рублей пятьсот. Заработаю, отдам.

Что-то дрогнуло в глубине серых ястребиных глаз, но они смотрели прямо, дерзко.

— Нет у меня никаких денег. Ты не спятил ли, голубок? Смотри, какой я богач.

Он повалился на спину и поднял ноги, показывая клочья своих штанов.

Деньги близко. Они в земле, в воде, в дупле, не все ли равно. Но их не взять, они неуловимы, как чужая мысль. И те же самые слова звучали тут, у этого костра — тогда, в ночь пытки огнем. И страшные рожи слепых. И пьяная пляска сторублевок.

А не приснилось ли мне все это? Где правда, что жизнь, что сон?

— Садись, — кричал Ванька, допивший мою водку. — Буде копаться. Солнышко вон оно где!

Он выплескал воду из челнока, и мы поплыли по сверкающему озеру, около зеленой стены кустов, обрызганных росой.

Выстрелил Ванька при мне только раз. На косу против шалаги, сверля воздух серебряными трелями, опустились четыре крупных кроншнепа — дичь для охотника завидная.

До птиц было так далеко, что они казались маленькими и, видя нас, гуляли спокойно. Под'ехать — нечего и думать. Оставалось любоваться в бинокль. Я ахал, охал, вздыхал, страдал.

— Не можешь? — подмигнул на куликов сильно пьяный Ванька. — Кишка тонка у твоей балаболки. А поди сотнягу отвалил? Так и быть, потешу дружка. Только ты посиди тут, голубочек. Я — мигом.

Он исчез и вернулся с длинной одностволкой на плече. Граненый ствол лег на пень, стрелок прицелился.

— Пали, — шептал я. — Улетят.

— Не шебарши. Постой, сгрудятся.

Как он любит одни и те же слова!

Грохнул выстрел, и громом ахнуло эхо на другом берегу, лопнуло, покатилось вдаль и, рокоча, замерло где-то в лесу.

— Вот как у нас! — хохотал старик, подбирая свою странную фузею. — Готово, ха-ха!

Облако дыма еще плыло над водой, но коса уже виднелась: там одна птица билась, две лежали неподвижно.

Да, ружьецо! Из этой двухметровой стволины не мудрено перекувыркнуть табун гусей или повалить трех… трех медведей, если бы им вздумалось «сгрудиться».

Ванька всыпал чудовищный заряд в широкое дуло своей пушки и унес ее в лес.

Откуда взялась такая диковинка? Турецкое ружье. Ванька привез его из похода. Под вечер оно стало шведским, попало к Ваньке во время осады крепости. Оно досталось Ваньке при грабеже аула на Кавказе, по наследству, от прохожего охотника, куплено за пуд рыбы у пастуха, за пятьсот лисьих шкур у солдата, получено в подарок от князя, приезжавшего на лебединую сидьбу…

Ружья Ванька не отрицал, не забывал, не путал. Есть ружье, но неизвестно где, и видеть его никому не полагается. Зря тратить порох тоже незачем, ружье не на птицу, не на зверя — те сами попадутся — оно на случай, на человека. Долго ли обидеть беднягу?

* * *

Несколько раз мне писали, что в тех краях, у шалаги, в лесу нашли замерзшего оборванца, пьяницу, старика. Ну, значит кончился Ванька Лександров. А придешь — все попрежнему: расходится тремя светлыми отрогами огромное озеро, лес стоит зелеными стенами, костер курится, и у огня Ванька пьяный сидит, трясет седой шапкой, ругается. Казалось, что всегда так будет, но однажды я нашел на своих местах только озеро и лес. Кому-то понадобилось сжечь сруб землянки и раскидать обгорелые бревна. Долго стукал я по деревьям, отыскивая дупло с чудесным ружьем, и когда столетний великан на удар палки отозвался глухим звуком пустоты, сердце мое забилось сильно. Но в дупле, искусно прикрытом корой, висело деревянное ведро, а в нем пустая стеклянная банка, тщательно заткнутая тряпкой. Когда, куда, как исчез дикий человек — никто сказать мне не мог…

Пути к звездоплаванию.

Очерк Я. Перельмана.

I. Трудности и мечтания.

Ни одного уголка мира не желает человек оставить неисследованным; всюду стремится проникнуть его испытующий взор, изощренный орудиями науки. И хотя могучие телескопы далеко пронизают глубины вселенной, все же многое даже в соседних областях мира ускользает от исследования «всемирного следопыта». Несмотря на все успехи астрономии, мы слишком мало еще знаем о физическом устройстве нашей соседки Луны и почти ничего — об условиях, господствующих на планетах. Весьма недостаточно известно нам о том мировом пространстве, которое окружает нашу планету; верхние, разреженные слои атмосферы Земли также почти совершенно не изучены.

Как восполнить эти пробелы в нашем познании окружающего мира? Как достичь крайних границ атмосферы, как вылететь за ее пределы в мировое пространство, как посетить Луну и планеты? Здесь не приходится возлагать никаких надежд на аэропланы и дирижабли: они бессильны помочь, потому что проникают лишь туда, где есть достаточно плотная газовая среда, о которую они могли бы опираться. Выше 13 километров не поднимался еще ни один аэростат (с пассажирами), ни один аэроплан. Маленькие аэростаты без человека, с набором самозаписывающих инструментов удавалось запускать на высоту до 38 километров. Но атмосфера имеет в толщину несколько сот километров, и следовательно большая ее часть остается неисследованной. А далее простирается безвоздушное пространство, куда аппаратам вроде аэростатов и аэропланов доступ совершенно закрыт. Между тем, мысль человека влечется в эти неизведанные высоты; она стремится преодолеть преграды на пути к завоеванию мирового пространства.

Долго преграды эти казались человечеству совершенно неодолимыми, да и теперь они представляются многим превышающими силы человека. В самом деле: как разорвать мощные цепи тяготения, приковывающие к нашей планете все весомые тела, то-есть все, что на ней находится? Как двигаться в абсолютной пустоте, не имея точки опоры? Как оградить себя от холода мирового пространства, где царит невообразимый мороз в 270 градусов? Достаточно уже этих трех трудностей, чтобы сделать казалось бы навеки несбыточной мечту о путешествиях через межпланетные пустыни.

Устрашенные этими препятствиями, люди долгое время могли только грезить о таких путешествиях: они рисовали в своем воображении фантастические способы их осуществления, мало веря в то, что мечты их станут когда-нибудь действительностью. Две наиболее поучительные из подобных фантазий приобрели всесветную известность: проект французского романиста Жюля Верна о перелете на Луну внутри ядра исполинской пушки и мысль английского романиста Уэллса о таком же перелете под защитой слоя вещества, непроницаемого для силы тяжести. Однако оба эти средства на деле совершенно неосуществимы. Даже при условии придания пушечному ядру скорости, достаточной для безвозвратного удаления от Земли, никогда нельзя будет обезвредить того гибельного сотрясения, которому при выстреле неизбежно подвергнутся пассажиры ядра. Что же касается непроницаемого для тяготения вещества, то даже если бы его и удалось разыскать или изготовить, оно все же не помогло бы совершить межпланетный перелет[7].

II. Ракетный звездолет.

И все же мы не должны отказываться от мысли разорвать когда-нибудь цепи тяжести и ринуться с Земли в глубины вселенной. В наши дни мы гораздо ближе к осуществлению этой давнишней грезы человечества, чем многие предполагают. Современная техника с ее огромными ресурсами похожа на легендарный рычаг Архимеда: дайте ей точку опоры, и она поднимет земной шар. Дайте ей смелую, но правильную идею, и она рано или поздно претворит ее в действительность. Такой правильной идеей, которая со временем должна получить техническое осуществление, является мысль о полете в мировое пространство на исполинской ракете, могущей без сотрясения приобрести скорость, необходимую для преодоления земного притяжения. Только ракетой можно управлять в пустоте мирового пространства. Мысль эта впервые высказана была замечательным русским изобретателем К. Э. Циолковским.

Разрез увеселительной ракеты: 1 — картонная трубка; 2 — порох; 3 — место горения; 4 — выход газов.

Остановимся немного на особенностях этого удивительного снаряда. Вероятно вам случалось во время народных гуляний любоваться красивым взлетом увеселительных ракет; такая ракета весит около 100–200 граммов. В артиллерии применяются для освещения неприятельских позиций гораздо более крупные осветительные ракеты (весом до 16 кило). В середине прошлого века употреблялись на войне еще более тяжелые ракеты, весом до 80 кило. Во всех случаях сущность устройства ракеты одна и та же. Ракета — это трубка, с одной стороны закрытая и набитая медленно сгорающим порохом. Если этот порох зажечь, пороховые газы будут стремительно вытекать из открытого конца трубки вниз, а сама трубка взовьется вверх. Почему?

Причину полета ракеты обычно представляют себе превратно, а между тем, не зная истинной причины движения ракеты, нельзя понять, на чем основано все звездоплавание (т.-е. плавание в межзвездном пространстве). Многие ошибочно думают, что ракета в полете отталкивается от воздуха той струей горячих газов, которые вытекают из ее трубки при горении. Ракета движется со-всем по другой причине — по той же самой, по какой «отдает» стреляющее ружье или пушка. Когда пороховые газы выбрасывают пулю или снаряд в одну сторону, они с такою же силою давят и во все другие стороны. Но боковые давления уравновешивают друг друга; одно лишь давление назад остается неуравновешенным, оно то и увлекает орудие назад, порождает отдачу. Отдача зависит всецело от тех газов, которые возникают внутри орудия; значит, в пустоте пушка отдавала бы не менее сильно, чем в воздухе.

То же самое происходит и с ракетой: газы, образующиеся в ней от горения пороха, стремительно вытекают из отверстия трубки, а сама трубка отталкивается при этом в обратном направлении. Будет ли вокруг ракеты воздух или нет — зажженная ракета все равно полетит, в пустоте даже лучше, чем в атмосфере, потому что воздух служит лишь помехой ее движению.

Чтобы перейти от ракеты к ракетному кораблю-звездолету, вообразите себе исполинскую ракету с каютой для пассажиров, с огромным запасом горючего вещества и с особым устройством для управления горением. Каюта должна быть устроена примерно так, как в современной подводной лодке: в ней должны находиться приборы для замены израсходованного кислорода свежим, запасы пищи, питья, набор инструментов для ориентирования и прочее.

Проект пассажирского звездолета Оберта с каютой.

Теория показывает, что для одоления земного притяжения звездолет должен направиться в мировое пространство со скоростью не менее 12 километров в секунду. Самые мощные артиллерийские орудия не сообщают своим снарядам такой скорости. Можно ли надеяться достичь ее для ракеты?

Оказывается, безусловно можно, если снабдить ракету достаточным количеством надлежаще выбранного горючего. Теория ракеты доказывает, что чем больше сгорело в ракете горючего и чем с большей скоростью вытекают из трубы продукты горения, тем стремительнее движется сама ракета. К скорости, полученной в предыдущую секунду, прибавляется скорость, развиваемая в следующую; кроме того, по мере сгорания запаса горючего, ракета становится легче и потому приобретает от одного и того же напора газов большую скорость. Если к тому же взрывные газы сами вытекают весьма стремительно, то ракета к концу сгорания способна накопить значительную скорость. Можно в точности вычислить, какое количество какого горючего должно быть сожжено в ракете данного веса, чтобы накопить ту или иную желаемую скорость. Рассчет дает твердое основание утверждать, что при надлежащем выборе горючего требуемая для звездоплавания скорость безусловно может быть достигнута.

Многие думают, что выгоднее всего заряжать ракету сильно взрывчатыми веществами. Но это — ошибочное мнение. Порох для звездолета прежде всего чрезвычайно опасен: при зажигании может сразу взорваться весь его запас и уничтожить межпланетный корабль-звездолет.

Но это не единственная причина, из-за которой деятели звездоплавания решили совершенно отказаться от употребления пороха и обратиться к другим веществам. Скорость, с какою вытекают газообразные продукты горения пороха, недостаточно велика для надобностей звездоплавания. Вопреки распространенному мнению взрывчатые вещества освобождают при горении меньше энергии, нежели такие вещества, как водород, нефть, бензин, сгорающие в кислороде.

Поэтому изобретатели звездолетов предусматривают использование лишь таких веществ, как жидкий водород, нефть, бензин, спирт, сжигаемых в смеси с жидким кислородом. Водород и кислород нужно брать в жидком, а не газообразном виде, для того чтобы не пришлось пользоваться черезчур тяжелыми, толстостенными резервуарами-газохранилищами.

III. Ближайшие шаги.

Итак, задача сводится к сооружению ракеты с жидким горючим взамен пороха. До самого последнего времени такие ракеты существовали только в чертежах изобретателей. На практике они испытаны не были. И только сейчас, когда я пишу эти строки (январь 1930 г.), в разных местах Европы идет лихорадочная работа по сооружению первых ракет такой конструкции. Разные промышленные предприятия в секрете друг от друга стремятся изготовить и пустить первую ракету с жидким горючим: аэропланный завод Юнкерса, трест заводов Сименса, Всеобщая Компания Электричества, ракетная лаборатория профессора Оберта.

Проф. Герман Оберт, глава германских звездоплавателей.

Мне известны лишь планы Оберта. Он сооружает две ракеты — крылатую и бескрылую — примерно в рост человека, обе из крайне легкого нового сплава «электрона» (в 1½ раза легче алюминия). Горючим будет служить бензин и жидкий кислород. Ракеты предназначаются для предварительного испытания пригодности конструкции и должны подняться ввысь километров на 20. Если испытания будут успешны, то за ними последует уже более крупная ракета с длиной маршрута до 80—100 километров. Работы ведутся столь быстрым темпом, что ко времени, когда эти строки будут напечатаны, пробный взлет ракет быть может уже состоится.

Пройдет однако еще немало времени, прежде чем практически будет поставлен вопрос об осуществлении первого полета на Луну.

Есть целый ряд задач, которые техника ракетного транспорта должна разрешить до этого.

Первые шаги по пути к звездоплаванию будут иметь не небесные, а земные цели. Это прежде всего под'ем небольших ракет без пассажиров, с самопишущими приборами, на высоту 70—100 километров для изучения высших, еще совершенно неисследованных слоев земной атмосферы. Видоизменением этой «метеорологической» ракеты явится ракета «фотографическая», снимающая местность с большой высоты; она найдет себе применение в военном деле. Другое видоизменение — «картографическая» ракета: пущенная над неисследованными частями земной поверхности (Африка, Гренландия и др.), она заснимет на киноленте ландшафты, которых не видел ни один человеческий глаз.

Ракетный автомобиль Опеля. В 1928 г. в Германии был проделан ряд опытов установки ракет на автомобиле в качестве двигателя. При горении ракет автомобиль мчался с огромной скоростью.

За ракетами этих трех типов последует «почтовая» ракета, также без пассажиров, могущая в полчаса перенести груз в несколько тысяч писем из Европы в Америку или обратно. Передача содержания всех этих писем по телеграфу заняла бы несравненно больше времени и обошлась бы гораздо дороже[8].

Следующим этапом ракетостроения будут аэропланы, снабженные ракетой вместо мотора. Они будут переносить пассажиров на огромные расстояния через верхние крайне разреженные слои атмосферы, развивая скорость до тысячи и более метров в секунду. Эти «ракетопланы» явятся непосредственными предшественниками пассажирских звездолетов, которые вначале будут совершать вылеты за атмосферу, не удаляясь глубоко в мировое пространство, а затем предпримут и настоящие межпланетные перелеты — на Луну, на Марс, на Венеру.

IV. Звездоплавание.

Полет на Луну в оба конца должен отнять, при наименьшем расходе горючего, около двух недель. Путешествие на Венеру и Марс — гораздо больше. Например, перелет на Венеру займет: туда около 150 дней, обратно — столько же; кроме того путешественники должны выжидать благоприятного момента для возвращения на Землю в течение 470 суток, так что все путешествие продлится около двух лет. Вспомним однако, что первые кругосветные путешествия продолжались еще дольше, и все же находились смелые моряки, отваживавшиеся их предпринимать. Найдутся несомненно и «следопыты вселенной», которые решатся совершить межпланетный перелет.

Опасности подобного путешествия при правильной организации экспедиции не так велики, как представляется с первого взгляда. Все эти опасности можно предусмотреть и обезвредить. Некоторые из них являются и вовсе мнимыми. Таковы например опасения, связываемые многими с «холодом мирового пространства». Когда ученые говорят, что температура мирового пространства близка к 270 градусам ниже нуля, то они хотят сказать, что тело, огражденное от лучей солнца и планет, приняло бы такую температуру. Отсюда однако не следует, что звездолету, непрерывно купающемуся в лучах солнца, угрожает опасность замерзнуть. Рассчет показывает, что будущим путешественникам вселенной угрожает скорее жара, нежели холод. Такой же нереальной является и опасность от так называемых космических лучей, пронизывающих мировое пространство: они настолько слабы, что не могут причинить человечеокому организму никакого вреда. Многих беспокоит возможная встреча с метеоритами. Рассчет вероятности подобного столкновения доказывает, что звездолет может странствовать в межпланетном пространстве сотни лет и не встретить ни одного метеорита.

Огромная скорость, с какой движется ракетный звездолет, не может сама по себе причинить пассажирам ни малейшего вреда (вспомним, что все мы несемся по земной орбите с еще большей скоростью — 30 километров в секунду). Вредным может быть лишь быстрота нарастания или уменьшения скорости, т.-е. величина «ускорения», если она превосходит известный предел. Но горение в звездолете вполне возможно регулировать так, чтобы предел не был превзойден.

Будущим морякам вселенной надо предусмотреть и то, что произойдет, когда горение заряда прекратится и небесный корабль начнет двигаться как свободно брошенное тело. Вещи внутри звездолета и сам звездолет движутся при этом с одинаковой быстротой, не отставая и не опережая друг друга. Поэтому они не давят друг на друга, иными словами — вещи в звездолете становятся словно невесомыми. Отсутствие веса в течение большей части перелета — пожалуй самое любопытное и необычайное ощущение из всего, что доведется пережить будущему звездоплавателю. Состояние невесомости само по себе безвредно, но чтобы жить в такой обстановке, придется отказаться от многих глубоко укоренившихся привычек и приобрести новые.

Понадобилось бы написать целую книгу, чтобы затронуть все вопросы, связанные с звездоплаванием. Эта молодая, на наших глазах нарождающаяся отрасль транспорта успела породить уже большую литературу и разрослась чуть не в самостоятельную науку. В основных чертах все относящееся к ней изложено в упоминавшейся выше книге «Межпланетные путешествия». Коснусь в заключение лишь одного смелого проекта, обещающего значительно облегчить осуществление межпланетных перелетов. Речь идет об устройстве искусственного спутника Земли, который должен будет служить отправной станцией для космических путешествий.

Внеземная станция для межпланетных перелетов. (Проект инж. Ноордунга.)

Идея эта при всей своей фантастичности так естественно вытекает из современных звездоплавательных планов, что эволюция заатмосферного транспорта едва ли сможет пройти мимо этого необходимого этапа.

Объясним, для чего выдвинут подобный проект. Отправление ракеты звездолета непосредственно с Земли в дальний рейс с возвращением на родную планету (даже и без высадки на другие планеты) возможно лишь при том условии, что аппарат будет заряжен огромным количеством горючего. Здесь дело не в абсолютном количестве: технически не будет препятствий к тому, чтобы отправить в мировое пространство ракету величиною хотя бы с океанский пароход. Трудность — и притом неодолимая — в том, что масса горючего должна быть чудовищно велика по сравнению с массой незаряженной ракеты, превышая ее в сотни раз. Построить звездолет, все оболочки которого составляли бы всего несколько тысячных долей веса его горючего запаса, — конструктивная задача, неразрешимая теми техническими средствами, которыми располагает наука сейчас или может предвидеть в будущем.

Это невыгодное соотношение резко меняется к лучшему, если подъем звездолета совершается не непосредственно с Земли, а с внеземной станции, со спутника, свободно обращающегося вокруг Земли хотя бы на небольшом от нее расстоянии (но, конечно, за пределами атмосферы).

Книга германского работника звездоплавания Ноордунга[9] дает первый технический эскиз такой внеземной станции. Автор расчленяет ее на три отдельных корпуса: жилое помещение в форме огромного колеса, мастерскую и обсерваторию. Колесообразное жилище, вечно вращающееся, порождает для обитателей внутри его обода искусственную тяжесть (центробежную силу) и тем позволяет создать здесь условия жизни близкие к привычным земным. Номера этой небесной гостиницы, размещенные в ободе жилого колеса, устроены по образцу пароходных кают, с тем лишь неожиданным отличием, что «верх» здесь направлен к центру колеса, а «низ» — от центра. Колесо несет на себе огромное вогнутое зеркало, всегда обращенное к Солнцу и собирающее его лучи, чтобы преобразовать их энергию в электрическую: все корпуса станции снабжаются этой энергией. Второй корпус — мастерская; он приспособлен для выполнения внутри него всевозможных работ. И наконец третий корпус — цилиндрической формы, с многочисленными стеклянными окошками — представляет собою обсерваторию, откуда можно обозревать вселенную. Витая в мировом пространстве, корпуса эти остаются соединенными электрическими проводами и гибкими воздухопроводами.

Так смелая греза мечтателя и теоретическая мысль математика превращаются на наших глазах в технический эскиз инженера, чтобы со временем воплотиться в реальную действительность.

Как это было:

Глухарка заманила.

Рассказ-быль Сергея Бакланова.

Чего не любит Дельбон.

Рассказ Ал. Смирнова.

История одного ястреба.

Рассказ-быль А. С. Грина.

ГЛУХАРКА ЗАМАНИЛА

Рассказ-быль Сергея Бакланова

— У меня два пристрастия, — начал молодой инженер Шохов, — к производству и к дебрям. Мой покойный отец работал на уральском заводе — прокатывал. Трудовой день отца — возня с крюком в густом смраде, около раскаленных металлических удавов. Мальчишкой я перелезал через заводский забор, чтобы хоть сквозь щелочку взглянуть на цеховой ад, — с тех пор и потянуло меня одолеть технические познания.

Заводский поселок был окружен плотно лесистой горной хребетиной; я частенько забирался в кедрач. Однажды, помню, меня захватила ночь в лесу. Точно океанский вал нахлынул мрак, и мурашки страха побежали по моей спине. Но с холма я увидел багрянец, расплесканный по драному одеялу облаков, и понял, что это мартеновские печи завода бушуют и в небе. Пугал каждый куст, но страх борола уверенность: врешь, не заблудишь, тайга!..

После этого случая, я стал углубляться в кедрач нарочно к ночи, чтобы наслаждаться приступами страха; бродил до рассвета, создавая панику дома, и домашние меня прозвали «шалавый».

* * *

Получив диплом, я был командирован для производства кое-каких изысканий в ачинские дебри Енисейского края. От ближайшей деревни до места моей работы — пятнадцать километров, и поэтому я остановился на заимке у одного человечка — Акимыча. Он с весны закупал скот, нагуливал его по сочным таежным травам, а осенью продавал. Жил припеваючи и кроме своих «скотских» не имел никаких интересов.

Вокруг заимки залегла волнистая хвойная дебрь. Медведи приучили к военной дисциплине даже мирных коров, они перли на мохнатого врага сомкнутым строем, и зверь, опасаясь за целость своих внутренностей, отступал от грозной щетины рогов. Жеребцы, охранявшие косяки маток, били и передом и задом, грызли зверя зубами. Однажды видит Акимыч: у его жеребца Ворончика в пене на губах клок волчьей шерсти.

Мимо заимки бежит мягко шумливая горная речка; в ней множество «харьюзов», уха из которых не уступает стерляжьей. В общем, если бы не работа, я бы погряз в «скотскую» жизнь.

* * *

Надо сознаться, охотник я слабый, позорный стрелок. Ружье болтается у меня за плечами для приличья. Да и зачем, собственно говоря, убивать? Пускай их бегают и летают.

Вдруг сорвалась глухарка, и весь выводок следом за ней.

День был июльский, томительно жаркий. Сибирь, если студит, так студит, а уж если парит, так парит. Захватив ружье для порядка, я отправился вверх по реке, уводившей в лесную прохладу. Я шел берегом. Словно на экране кино открывались новые и новые виды, лесная глушь развертывалась во всей своей красоте.

Не знаю, сколько прошел, но слегка приустал и опустился на корневище огромной пихты, поваленной стихией. Где-то рядам заклохтала глухарка.

«Наверно с молодыми», — подумал я и поднялся.

Птичье семейство, как будто поддразнивая, перелетало с сучка на сучок, однако, не на виду, а где-то в непроглядных ветвях. Я попадал в ямы, вылезал из них, отодвигал мешавшие мне лапы елей, шагал и шагал. Вдруг сорвалась глухарка, часто захлопала крыльями, весь выводок следом за ней и… смолкло. Я оглянулся. Кругом угрюмо спокойная хвоя.

Я не давал угасать костру.

«Назад!» — подсказал мне страх.

Куда же назад?

— Дурак! — ругнул я себя, — было бы итти и надламывать сучья.

Заблудился — и теперь уже нет надежды на то, что, когда придет ночь, завод, окровавив облака, укажет мне путь.

Былое лесное бродяжничество кое-чему меня научило: мох покрывает именно северную сторону стволов. Но где же река: на севере или на юге? Я не мог определить даже востока и запада по солнцу — плотно обступившая хвоя заслоняла небосклон. Прислушался — авось долетит мягкий шум речных струй, но ни звука. С волнением я пересчитал спички — тридцать две — и снова себя обругал:

— Идиот! Полный коробок захватить трудно было!

Потянуло курить: пришлось только посмотреть на папиросы — спички надо беречь для костра.

Когда немножко улеглось волнение, желудок напомнил о своей пустоте. Патронташ по счастливой случайности оказался без единого пустого гнезда, и — величайшее открытие! — в кармане болтался охотничий нож.

Изменив своим убеждениям — «пускай их бегают и летают», — я отправился со специальной целью лишить жизни что-нибудь бегающее или летающее. Наскочил на выводок рябчиков — будь они прокляты! Птицы вытягивались вдоль сучьев, и нужен был зоркий глаз таежника, чтобы заметить эту хитро приспособляющуюся дичину, а мой глаз привык к чертежам. Но в данном случае опыт созревал не годами: мне удалось-таки подстрелить пару рябчиков.

О хлебе и о соли бесплодны мечты: нужно удовлетворяться лесной кулинарией. Я знал: если выпотрошенную и ощипанную дичь завернуть в мокрую тряпку, закопать в землю и разложив сверху костер, затомить, то получится блюдо, не уступающее нарпитовскому рагу. Но без хлеба, без соли… Ах, даже на мокрой тряпке дело затормозилось. Конечна, можно было извлечь из своего одеяния кусок мануфактуры, но чем же ее намочить?

Внезапно меня охватил ужас: как вообще достать, воду? Ведь голос жажды крикливей голоса голода, и без жидкости человек может существовать только… Ура! мой взгляд упал на растущие в изобилии широкие лопухи. Вечерело, на листах оседала роса. Успокоившись, я произвел несложное вычисление: каждый лопух даст не меньше одной десятой стакана влаги, следовательно — пока что моя жизнь спасена.

Выпотрошив и ощипав рябчиков, я безжалостно испортил произведение Ленинград одежды: отодрал часть пиджачной подкладки, чтобы завернуть в нее дичь.

Пожалуй бы я променял на нарпитовское рагу свое под-земно затомленное блюдо; ел я что-то безвкусное, пахнущее кровью и хвоей.

Лишь только нахлынул мрак — пробудилась тайга. Она точно выпустила на волю ночных хищников: засновали огнеокие совы, и зловеще торжественно звучали их резкие вскрики. Каждый шорох предупреждал об опасности.

Вот похоже на скрежет когтей по коре: вероятно рысь готовится перегрызть мне горло. Вот что-то тяжко прошлепало: наверно сам «бурый», голодный и злой…

Ворохи топлива под руками, я не давал угасать костру. Раскалывая сизый столб дыма, в бешенстве искр взметывалось пламя, но оно не могло подняться выше трех метров; мрак и с боков и сверху пододвинулся совсем близко. В эту ночь моя душа ежеминутно совершала рейсы — в пятки и обратно на место.

Когда утро окрасило синевой тьму, я почувствовал себя разбитым. Сон погрузил меня в забытье без видений.

* * *

Днем я бродил, безуспешно разыскивая потерянного путеводителя — речку, вечером разжигал костер. Я приучился не страшиться ночной тайги, случалось вздремывал подле огня, и никто меня не беспокоил: возможно, что звери одобряли мой звериный образ жизни.

«Красоточка был пиджачок, не носить — любоваться», — говорил Акимыч.

Мое белье потемнело и пропиталось потом — согласитесь, что стирать в лопухе достаточно неудобно. Портсигар давно опустел; гораздо хуже — в патронташе позвякивали пустые гильзы. Заметив вытянувшегося на суку рябчика, я не имел права тратить заряд, должен был искать дичь покрупнее. Однажды натолкнулся почти в упор на дикую козу и еще очень рассердился: зачем ей даны природой такие молниеносные ноги. Спичек оставалось шестнадцать.

Дальнейшее очевидно: кончатся спички — жри дичь сырьем; опустеют все гильзы… Но последний заряд я решил использовать на себя…

Итак, мой покойный отец напрасно выбивался из сил в густом смраде, с крюком подле раскаленных удавов, обучая меня — семейную гордость! — в реальном училище, и напрасно советская власть, обрадовавшись чистокровному рабочему спецу, предоставила мне возможность закончить высшее образование. Шутка тайги и — все на смарку…

* * *

Спичек оставалось три, патронов — два, из них один пульный. Костер горел, хищники охотились, не обращая на меня внимания. Гвоздила одна дума:

«Завтра еще мой день, а уж послезавтра… покончу с собой пульным зарядом. Выстрелю в рот, и пускай торжествует вскриками сов тайга…»

— Нате, берите меня! — обращался я как безумный к обступившим деревьям.

Радостная взошла зорька. Верхи таежных гигантов точно зажег солнечный луч. Я отправился в свой последний поход и… Ну, не более двух сотен шагов успел отмерить, как передо мной открылся полуспрятанный буреломом серебристый ручей.

— Эх, что бы мне раньше здесь расквартироваться! — подосадовал я. — Прекрасное водное место: можно мыть белье и пить во всякое время дня и ночи. А теперь уже поздно…

Я стал отходить от симпатично журчащего ручья и вдруг изо всей силы хватил себя по лбу:

— Эй, ты, инженер! Забыл элементарное географическое правило: ручьи-то куда впадают?! Не инженер ты — осел! — приговаривал я, больно теребя себя за уши.

Помню, я плясал, кувыркался, пел, хотя мой голос — козлетон форменный, и показывать его в кругу знакомых я остерегаюсь.

Дважды два — четыре. Ручьи впадают в речки, и ручей вывел как раз к поваленной пихте, от которой глухарка заманила меня в глушь.

Я закричал:

— Да здравствует жизнь! Брось свои шутки, тайга!

* * *

Скачала Акимыч мобилизовал все свое семейство для розысков моей персоны. Затем паника перебросилась в ближайшую деревню Акаточку,

— Слышь, анжинер потерялся!

— Ясно-понятно: звери заели!

— Хошь бы трупу его найти, а то все-таки человек…

Сибирячки ежедневно трусили верхом по таежной закраине.

Все это я узнал, когда прибыл благополучно на заимку. Первым делом я выспался (проспал восемнадцать часов), потом наелся — нет, не наелся, а налопался по-звериному, и весьма кстати в моей путевой аптечке нашелся флакон касторки — двойной прием.

Акимыч, увидав зияющий провал вместо пиджачной подкладки, спросил:

— Это от чего же?

Я не утаил, что подкладка принесена в жертву кулинарному искусству.

— Ученый человек, и такие глупые вещи! — сказал Акимыч. — Ведь и без закопки на огню обжаривается дичина. Ще скуснее бывает. Каб я ваш отец, так веревьем отвозил бы вдоволь. Красоточка был пиджачок, не носить — любоваться, а теперь что? — драная кошка.

ЧЕГО НЕ ЛЮБИТ ДЕЛЬБОН

Рассказ Ал. Смирнова

От лагеря нашей экспедиции до становища тунгуса Кульбая было не больше километра. Вечером, когда оканчивались наши работы, я нередко заглядывал на огонек тунгусского костра. Кульбай был словоохотлив и довольно сносно говорил по-русски, а в моем блок-ноте всегда находилось место, чтобы записать его рассказы.

Обычно, когда я подходил к становищу, моим глазам представлялась одна и та же картина: Кульбай, поджав под себя ноги, неподвижно сидел у огня, похожий на каменное изваяние, а вокруг него, точно жрицы перед идолом, суетились женщина хлопоча над котлами с ужином. Но в этот раз роли переменились: Кульбай сам возился с ужином, а женщины молча наблюдали за его работой. Это значило, что в котле варится таймень, ибо только в этом случае тунгус при наличии женщин берет на себя заботы по приготовлению пищи. Таймень считается тунгусами священной рыбой; прежде чем положить его в котел, надо проделать целую церемонию, совершить которую должен обязательно мужчина.

Церемония эта заключается в следующем: выпотрошив рыбу, надо сделать на стволе ближайшей лиственницы большой затес, выдолбить на нем изображение рыбы, а затем это изображение обильно помазать кровью тайменя. Этим актом выпускается из рыбы на волю живущий в ней дух Дельбон, который знает все, что делается на воде и под водой. Выходя из рыбы вместе с кровью, Дельбон по дереву спускается в землю, а по ней снова возвращается в воду, — таков смысл этой процедуры.

Все это Кульбай и проделал, сохраняя на лице подобающую случаю важность. А когда с обрядностями было покончено и рыба водворилась в котел, он закурил трубку и пригласил меня сесть к огню.

— А что будет, если рыбу сварить вместе с Дельбоном? — осведомился я.

— Съесть Дельбона? — покачал головой тунгус. — Нельзя, байе, беда большая будет, — добавил он, с испугом оглядываясь по сторонам.

Этот ответ меня не удовлетворил, но я догадывался в чем дело: выпущенный из тайменя Дельбон был где-то еще поблизости, а потому не следовало называть его имени, — он мог рассердиться. Но после ужина я снова вернулся к этой теме.

— Ты вот говоришь, что если съесть рыбу вместе с Дельбоном, будет беда, а как же мы? У нас рыбу едят вместе с Дельбоном, и никакой беды не бывает, — сказал я.

Тунгус усмехнулся с таким видом, с каким усмехается взрослый, когда слышит от ребенка наивный вопрос.

— Ты русский, тебе можно. Русскому Дельбон никакой беды не сделает.

— Почему же? — удивился я.

— Потому что у тебя есть дух, который сильнее Дельбона.

— Верно, — дипломатически согласился я, хотя и понятия не имел, что подразумевал под этим тунгус. — Но откуда ты знаешь про духа, который сильнее Дельбона?

— Знаю. Сам видал, как люче выгонял Дельбона…

Тунгус не спеша выколотил трубку и подставил ее мне, чтобы я набил ее табаком. Это всегда служило признаком, что он собирается что-то рассказывать.

— Ты спрашиваешь, что будет, если вместе с рыбой съесть Дельбона, — начал он, когда трубка была набита и раскурена. — Был у нас раз такой случай. Поймал тунгус тайменя и стал его варить. Перед этим он сделал то же, что сейчас делал и я, но только очень торопился, потому что был голоден. Крови на лиственницу попало мало, а потому Дельбон не успел уйти в воду и остался в рыбе. Сварил тунгус рыбу и стал есть. Рыба, понятно, сварилась, мертвая стала, ну, а Дельбона сварить нельзя, он остался живой. Вошел Дельбон в тунгуса, да как зарычит! И стал у тунгуса живот пухнуть. Твердый стал, как камень, смерть человеку пришла. Сидит у него в животе Дельбон, а выйти никак не может.

— Вероятно тунгус перед этим долго не ел? — улыбнулся я.

— Так и было маленько, — утвердительно кивнул Кульбай. — Три дня на охоте был.

— Ну, а дальше что?

— Дальше помер бы тунгус, если бы люче не пришел. В то время ходили по тайге такие русские, которые делали зарубки на бумаге, — вот как ты теперь. Только ты делаешь зарубки о том, что я тебе говорю, а они все рубили на бумагу. Придут в становище, увидят тунгуса — сейчас рубил, олень увидит — рубил, собак сколько — тоже рубил. Все рубил на бумагу, что было у тунгусов.

— Переписчики, — догадался я.

— Вот-вот, все писал на бумагу. Шаман говорил, что они для того это будто делали, чтобы обложить аваньков ясаком. Только это неправда однако…

— Конечно неправда, — поспешил уверить я. — Русские считали аваньков для того, чтобы лучше им помогать. Совет не берет с тунгусов ясак.

— Верно, не берет… Так вот. Приходят эти русские в чум к этому тунгусу, чтобы зарубку о нем на бумаге сделать, а тот и говорить не может: вот-вот Дельбон брюхо ему разорвет. Звали шамана, чтобы выгнал Дельбона, да тот и шамана не слушается. Сидит в брюхе и не хочет выходить. Совсем беда. Узнали об этом русские и говорят: «Дельбона однако мы выгоним»… Шаман к ним: «Ничего не выйдет — он и меня не слушается. Уходите лучше»… Смеются люче: «Выгоним однако»… Сердитый стал шаман, а люче полезли к себе в сумку и достали оттуда бутылка такой. «Вот, — говорят, — видите, аваньки? Тут сидит дух, который прогонит сейчас Дельбона»… И дали они из этой бутылки пить тунгусу «Пей», — говорят. Выпил. «Пей еще». Выпил еще. И третей раз выпил. А тут и подивились все: вышел Дельбон…

Тунгус это говорил не только серьезно, но даже с некоторой торжественностью. Я сделал вид, что поперхнулся дымом, а когда приступ смеха прошел, спросил:

— И тунгус стал здоров?

— Совсем здоров. Оленину запросил, есть захотел.

— А ты не помнишь, как люче называли духа, который в бутылке сидел?

— Забыл однако… А называли как-то. Я тоже тогда там был.

— Ка-стор-ка? — по складам произнес я.

— Вот-вот, так и есть, — обрадованно подхватил Кульбай. — Касторка! Сильный дух однако, если его сам Дельбон боится…

В тот вечер, когда я вернулся в лагерь, мы долго смеялись над этим бесславным поражением Дельбона. А когда я увижу лиственницы с изображением на их затесах рыбы, — такие деревья всегда можно видеть на местах старых тунгусских стойбищ, — я неизменно вспоминаю эту забавную историю.

ИСТОРИЯ ОДНОГО ЯСТРЕБА

Рассказ-быль А. С. Грина

I

Сейчас, когда я пишу это краткое повествование о детстве, возмужалости, путешествиях и несчастиях ястреба, названного мною Гуль-гуль (хоть привык кликать его сокращенным «Гуль»), этот самый Гуль сидит на моем правом плече и внимательно наблюдает движение руки с пером по бумаге.

Вскоре он понял, что происходит: «Человек рассказывает о птице. Птица — это я». Установив факт, Гуль начал чиститься. Он встряхнулся так, что все его перья отделились одно от другого, провел остро загнутым клювом по рулевым перьям хвоста и маховым — крыльев, сунул голову под крыло, вздыбил там и перечистил все, что и где мог достать, пощипал грудь, поскреб кожу между пальцев, оправил крылья, вновь сложил их, встряхнулся, так сказать, набело. И вот мгновенно исчез взъерошенный образ: перья легли рядком на свое место, красивая небольшая птица облетела рабочую комнату автора на высоте, доступной ему лишь с помощью стула. Сев теперь мне на левое плечо, Гуль заглянул в лицо с тем «полным понимания выражением глаз», которое так восхищает нас у животных.

Я дал Гулю утреннюю порцию мяса, которое он терзает теперь, сидя между записной книжкой и пресс-папье, и перевернул страницу.

II

Кто ездил по дорогам Крыма, тот конечно помнит сидящих на проводах телеграфа ястребов-кобчиков. Величина кобчика равна величине дикого голубя (вяхиря); оперение коричневое с серожелтой грудью и серым брюшком. Перистые штаны, достигающие коленного сустава, тоже серые. Сидящий на проволоке кобчик напоминает зачерненную букву «Ф».

В полете он кажется большим, так как размах его крыльев — более фута. Полет кобчика быстр и беззвучен. Кобчиков называют еще — «тювики», «осоеды», «сарычи». Относительно «осоедов»: я никогда не видал, чтобы Гуль ел ос, хотя очень много было ос в Старом Крыму (уездный город, 22 километра от Феодосии), — так много, что невозможно было обедать в саду. В высшей степени нахально садились они на мясо, хлеб, фрукты; выли и стонали вокруг лица так, что обед или чаепитие превращались в грубую самозащиту. Но когда Гуль сидел больной в клетке, подвешенной над позеленевшим от плесени каменным столом, в тени старой черешни, где шлялось особенно много ос, — в клетке всегда лежало мясо, — осы пожирали мясо, но Гуль не пожирал ос. Я думаю, что он их презирал.

Пища кобчиков на свободе состоит из ящериц, лягушек, мелких птиц и мышей.

III

В конце июня 1929 года шел мимо Галлереи Айвазовского мальчик с большой корзиной. Из корзины несся отчаянный вопль: «Ке-ке-ке-ке!» и что то хлопало. Это был двухнедельный Гуль, выпавший из гнезда и живший теперь у подобравшего его мальчика.

Заинтересованный писком, я увидел нескладное пушистое существо, очень похожее на цыпленка, только с клювом такой формы, от которой цыпленку несдобровать. Ястребенок был большеголов, дик и драчлив. Между прочим Гуль всегда выказывал безумное мужество[10], не считаясь никогда с силами противника — человека, собаки, котенка. Если враг, по его мнению, требовал острастки, Гуль яростно кидался на него, издавая свой боевой крик: «Ке-ке-ке-ке!» и грозно махая крыльями. Но он почему-то боялся индеек и однажды обратился в бегство при виде стада этих глупых птиц, сонно подходивших рассмотреть ястреба.

В мире животных меня более всего привлекают птицы. Как мысль человека — они свободны, потому что летают где и когда хотят. У нас, людей, нет этого дара. Я могу часами наблюдать полет птиц и, скажу откровенно, с завистью. Так вот, я купил Гуля у мальчика за рубль, а донес свою покупку домой с трудом, потому что Гуль бился, царапался и кусался отчаянно. Я устроил ему жилище в ящике из-под фруктов, затянув открытую сторону ящика проволочной сеткой, а внутрь я поместил камень — будто скала! Еще поставил я жестянку с водой, набросал хлеба и натыкал разных веток, чтобы было зелено Гулю, каменисто, весело. Одним словом — я увлекся птицей. Даже в мыслях у меня не было, что ястреб сделается ручным — я хотел вырастить его и отпустить.

Писатель А. С. Грин с ручным ястребом «Гуль-гуль» на плече.

Домашние прозвали меня «мамкой». Действительно, Гуль, завидев меня, тотчас подбегал к решотке, ожидая лакомого кусочка. Он вначале ел все: хлеб, яблоки, сыр, арбуз, — но раз отведав сырого мяса, ел вегетарианскую пищу только в случае крайней необходимости, когда был голоден.

Поев, Гуль охорашивался, чистился и вспархивал на свой камень, где тотчас гадил. На камне он проводил часы размышления, а проголодавшись, прыгал около проволоки, все время пытаясь ее разогнуть.

К настоящему времени вкусы ястреба определились в таком виде: сырое мясо, сырое мясо превыше всего! Но, странно сказать, он полюбил также макароны. С макарониной в лапе, сидя на жердочке, Гуль напоминает старичка-ученого средних веков, вооруженного свитком своего реферата. Если он наелся, а макароны остались, то, разжав лапку, Гуль предоставляет огрызку падать, а сам уютно втягивает голову в плечи.

IV

Дикий ястребенок долго, с трудом привыкал к рукам человека. Первую неделю пальцы мои были искусаны до крови. Когда надо было вытащить Гуля из ящика, чтобы вымыть нижнюю доску, загаженную резко пахучими белыми шлепками птицы, евшей вначале очень много — Гуль сопротивлялся до последней возможности. Всегда под рукой был иод для смазывания раненых пальцев. Вытащенный из клетки Гуль сидел на руке довольно спокойно, но даже при намеке на прикосновение норовил хватить клювом возможно больнее; еще хуже бывало, если он сначала с быстротой молнии хватал лапкой палец, а уж затем начинал терзать его своим клювом.

— Дьявол! Чорт кровожадный! — восклицала моя теща О. А.[11], которую хищный Гуль заставлял содрогаться каждым своим движением. Однажды я взял котенка (прелестный серый котик!) и поднес его к Гулю. Ястреб попятился, вытянулся в струну и кинулся на беднягу, издав свой боевой клич: «Ке-ке-ке-ке!», при чем так хватил котенка за ухо, что тот вырвался из моих рук и спрятался под диван.

Пока происходила уборка ястребиной квартиры, Гуль, протопав по комнате, забивался в угол меж грудой книг и печкой, вспархивал на книги и наглядно доказывал там всю мощь своего чудовищного пищеварения.

Через восемь дней после того, как я купил ястреба, он начал привыкать к обстановке, дичился меньше, подрос; молодые перья хвоста и крыльев ощутительно выровнялись. Все еще хотелось ему кусаться: поднося мясо к решотке, я нередко получал удар в палец. Гуль вырывал мясо из руки и пожирал его с причмокиванием — «цвик-цвик!».

Мы с женой уехали в Старый Крым, откуда я вернулся через две недели.

В ящике на камне сидел блиставший красотой первого полного оперения молодой ястреб. Он не сразу узнал меня: всматривался долго, с сомнением; наконец признал, выразил это так: когда я открыл проволочную загородку, Гуль смело сел мне на рукав.

И тотчас укусил, как только я захотел погладить его.

V

Рассказ О. А. меня ужаснул: оказалось, Гуль так напугал ее ударами в палец, когда хватал из рук мясо, что она стала подавать ему пищу на конце медного разрезного ножа, а Гуль, сидя на своем камне, величественно принимал подношение. Кроме того, выпущенный мною из ящика, он, беззастенчиво шляясь по всем комнатам, не давался в руки и оставлял знаки своего пребывания на мебели. Я начал ловить Гуля; он отлетел, побежал по полу, долго пятился задом и лишь после долгах упрашиваний сел на рукав. Тогда вверг я его в узилище, наслушавшись птичьей брани и получив несколько здоровенных щипков.

Так как Нина Николаевна разрешила мне выпустить ястреба без нее, то вечером того же дня я не без волнения посадил Гуля на руку, досыта покормил его и вынес на двор.

— Гуль — сказал я, — это свобода, понимаешь? Свобода! Это твоя жизнь!

Каюсь, я поцеловал его в спинку, но так быстро, что он не успел куснуть.

Волнение, боязнь неведомого и голос инстинкта светились в умных черных глазах птицы. Он весь дрожал, взглядывал на деревья, небо, крышу, но не слетал с руки. Я тронул его за хвост. Гуль перелетел на ветку уксусного дерева и вдруг детским движением бросился мне на грудь.

Прослезившись, я унес Гуля в комнаты, где некоторое время ходил с ним, сидящим на рукаве, не зная что делать. Окна были раскрыты. Я поднес Гуля к окну и отпустил его. Гуль тотчас слетел на подоконник, с подоконника на мостовую, оглянулся, повернулся — и решительно влетел в комнату, сев мне на голову.

При таких обстоятельствах лишь жестокое сердце решилось бы насильно гнать птицу. Обласканный безмерно мясом и словами, Гуль переночевал в ящике, а утром я посадил его в клетку, оставшуюся у меня от выпущенных на волю чижей, и повез на автомобиле в Старый Крым. Клетка была обвязана платком. Трясло, но Гуль сидел смирно, прижавшись к прутьям. Взглядывая сверху сквозь складки платка, я встречал изумленный взгляд птицы. Ни одного крика. Несколько ошеломленный ездой, Гуль прибыл к нетерпеливо ожидавшей его Нине Николаевне (по телефону я сказал, что Гуль едет). Тотчас мы выпустили его, и на этот раз дело пошло удачнее: едва я открыл дверцу, как ястреб выскочил на порог клетки, помедлил одно мгновение и плавно перелетел на горизонтальный сук орехового дерева. Он переживал очарование, понятное даже нам, людям: сад, горный воздух, горы вдали, небо и уверенность в крыльях. Осмотревшись, Гуль взмахнул крыльями и описал над садом три круга.

— Осматривается, запоминает место, — сказал наш квартирохозяин, садовник Шемплинский (все собрались смотреть первый выход Гуля на широкую дорогу самостоятельной жизни).

Некоторое время ястреба не было видно за вершинами тополей. Когда он вновь показался, осмотр, надо думать, был кончен, так как Гуль резко пошел вверх; он уменьшался, исчезал, стал наконец едва заметной точкой вверху. Закинув голову, с завистью смотрел я, как он летит там, где плавали и другие точки. Вдруг точка-Гуль начала падать почти отвесной линией, закатилась куда-то между городом и горой Аргамыш и исчезла. Начал Гуль сразу охотиться, или не стерпел разреженного воздуха по непривычке к высоте, — я не знаю; он мне никогда о том не сказал.

— Вот и улетел наш Гуль, — сказала Нина Николаевна, растроганная зрелищем. — Ну, вот… Ну и пусть он живет свободно.

Все мы — Шемплинский, его жена, я и Нина Николаевна — долго спорили, вернется ястреб или нет. Втайне я надеялся, был даже уверен, что он вернется, остальные выразили сомнение: «Дикая птица!». А так как весь день не было и следов Гуля, я тоже наконец поверил, что Гуль с нами простился.

Уже село солнце, когда я и Нина Николаевна возвращались с обычной прогулки.

— У вас гость! — весело улыбаясь, сказала Шемплинская, едва мы вошли в калитку.

К великой радости нашей и удивлению произошло следующее: на заходе солнца Гуль прилетел, посидел на крыше и спустился на дерево перед окном. Хозяйка взяла его[12] и посадила в клетку, куда он прыгнул охотно.

Удивлению нашему не было конца. Мы накормили Гуля вареным мясом; я подвесил клетку к веревке, протянутой между беседкой и деревом, чтобы кошка не схватила птицу (кошки ломают клетки), а на утро Гуль опять улетел, возвратившись вечером, как к себе домой. Тут я сделал ошибку, начав его ловить, чтобы посадить на ночь в клетку; ястреб дал поймать себя, но потом, как близко ни садился ко мне, схватить его я уже не мот,

С третьего дня свободы Гуль установил для себя такой режим: утром он сидел на трубе дома, махая крыльями и криком требуя пищи. Вначале я бросал ему на крышу мясо, сливы и куриные кости; ястреб слетал, схватывал добычу, делал по саду круг и усаживался терзать провизию на задней стороне трубы, так что виден был только хвост, двигающийся то вверх, то вниз. Затем Гуль улетал в горы; иногда он проводил часть утра сидя на перилах балкона соседнего здания — больницы. Спал Гуль где-то вблизи на дереве, но где именно — установить не удалось. Я начал приучать его брать мясо из рук; пококетничав сколько мог, но не больше размеров аппетита, ястреб слетал, схватывал мясо из протянутой вверх руки, облетал вокруг сада и усаживался на свою трубу. Однажды Гуль сел мне на голову, правда, тотчас слетев, и Нина Николаевна говорила, что, восхищенный, я пробормотал: «Ах ты, прелесть моя!».

Случилось так: мы ушли гулять в горы. Над нами довольно высоко, медленно, по направлению нашего пути, пролетел ястреб.

— Это Гуль, — сказала Нина Николаевна. — Он провожает нас.

Я не поверил, а на обратном пути, через час или два, когда мы подходили к дому (дом стоял в цветочном и фруктовом саду), я опять увидел ястреба, тотчас признав Гуля, так как птица летела низко. Узнал — значит угадал, потому что все кобчики похожи один на другого. Ястреб, увидя нас, скрылся за тополями сада, сев должно быть (как я подумал) на крышу. Через минуту вошли мы. Точно: Гуль сидел на своей трубе, взмахивая крыльями и крича: «Пи-пи-пи!» — то-есть: «хочу есть». Хозяин сказал, что Гуль только что прилетел перед нами.

Когда утром я выходил из дома, Гуль, увидев меня, немедленно начинал кричать и махать крыльями. Разумеется, я исполнял его просьбу.

Бывало, что Гуль вечером опускался с крыши на площадку перед домом и бегал как курица среди клумб, давая подходить вплотную к себе, но тронуть не позволял: улетал на крышу.

Компания актеров, знакомых наших хозяев, пила чай на каменном столе под старой черешней. Вдруг Гуль прилетел и сел посредине стола, вызвав переполох; видя, что сидят чужие, ястреб поспешил на трубу.

Больница, как я сказал, была рядом, сквозя через живую изгородь. Однажды медлительный пьяный бас горько проговорил у окна нижнего этажа больницы:

— То Бьянку[13] зовут, то Гуля какого-то кличут, то орла какого-то ищут! Ничего не понимаю!..

В соседнем фруктовом саду сторож каждый день стрелял дроздов, портящих груши, и, когда Гуля долго не было, я пугался, слыша беспрерывные выстрелы. Гуль легко мог стать жертвой охотника, сев на дерево в том саду. Однако, как только солнце начинало садиться, — бесшумно, неуследимо Гуль появлялся на своей трубе, заворачивал голову под крыло и чистился.

Так прошли три недели. В конце третьей недели два ястреба, играя, пролетели над крышей: один (Гуль) сел на трубу, а второй, приветливо крича, улетел. То был приятель Гуля, или… или его подруга.

VI

У старика Шемплинского были две кошки: старый кот Айша, ленивое, добродушное животное, и проворная молодая Белка, белая кошка с зеленовато-мерцающими глазами. Белка часто смотрела ка ястреба, когда он бегал перед домом или сидел низко на ветке, но мы отгоняли ее по причине крайней напряженности ее взгляда на птицу.

Кухня стояла отдельно от дома. Крыша кухни была значительно ниже крыши жилого здания, — плоская, слегка покатая крыша из черепицы. Вплотную к кухне примыкало ореховое дерево (грецкий орех).

Утром Гуль сидел на воронке сточной трубы крыши жилого дома. Я бросил ему куриную кость на крышу кухни и ушел в свою комнату.

Едва совершенно беспричинно успел я подумать, что Белка может схватить Гуля, как отчаянный крик — плач ястреба — выбросил меня в сад. Прошла всего минута, но страшное уже совершилось: Шемплинский, стоя перед кухней, держал в руке умирающую птицу. Она слабо подергивалась, глаза ее закатились, одно крыло было смято и висело, на шее проступала кровь.

Произошло следующее: Шемплинский, услышав крик Гуля и возню на дереве, выскочил из кухни и камнем сбил Белку, закусившую ястреба сверху плеч, так что из ее рта беспомощно торчали распростертые крылья. Кошка выпустила ястреба, и он упал на траву.

Я взял Гуля, почти плача; Нина Николаевна плакала. Ястреб лежал на моей ладони с затянутыми предсмертной пленкой глазами, свесив голову. Он был теплый, сердце билось слабо. Тотчас я подставил Гуля под кран и начал отливать водой. Прошло минут пять; наконец, задохнувшись от попавшей в рот воды, Гуль хлопнул здоровым крылом. Он сел, качаясь, едва держась на ногах; его глаза то открывались, то закрывались опять.

Чтобы он отлежался, я посадил его в клетку, постлав туда травы. Он лег на грудь, вновь стал умирать, вытягиваться, но вдруг — и очевидно страшным усилием — воспрял, забившись по клетке в совершенном исступлении. Сгоряча он правильно распускал оба крыла, и я понял, что кости раненого крыла не сломаны. Это меня ободрило; затем, боясь, что Гуль искалечит себя, колотясь в тесном помещении, я вынул его из клетки и принес в комнату. Чтобы поддержать силы Гуля, мы принялись насильно кормить его: Нина Николаевна раскрывала клюв, а я просовывал туда маленькие кусочки мяса, которые ястреб бессознательно стал глотать. Капля крови на шее оказалась следствием простой царапины; однако Гуль долго не мог поворачивать голову. Насильственное кормление продолжалось дней пять, затем Гуль стал есть рубленое мясо сам, а так как правая лапка его была ушиблена, то он клевал мясо с руки[14].

Левое крыло бессильно волочилось, правое держалась правильно подтянутым, но, видимо, болело — Гуль не взмахивал им. Мы посадили Гуля на небольшой камень, утвержденный посередине чемодана; там он сидел на одной ноге. Опрятная птица принуждена была загаживать больное крыло, маховые перья которого болтались у нее под хвостом; двинуть крылом Гуль не мог. Иногда я брал ястреба и клал между колен; тут, в ямке, он засыпал, протянув голову поудобнее; иногда я устраивал ему ложе из ваты, или из одеяла. Так как ночью Гуль беспокойно бродил по комнате, я стал сажать его в клетку с мягкой травой, подвешивая ее к веревке. Гуль очень смирно сидел там, иногда ложась на грудь. Затем он был оставлен в клетке; там ему было спокойнее. Лишь иногда я вынимал птицу, чтобы хоть немного очистить загаженное крыло и хвост, делая это ватой, смоченной теплой водой, — операция неприятная и болезненная, но необходимая.

Через десять дней после несчастья с Гулем мы переехали в город и посадили злого как чорт, кусающегося, измученного переездом ястреба на камень на подоконнике, среди герани и испанского камыша.

VII

Выздоровление Гуля протекало так медленно, как это было бы с человеком, изувеченным тигром. Гуль требовал неустанного попечения, и особенных забот требовало раненое крыло: чтобы маховые перья не съел едкий помет, я каждый день очищал крыло мокрой ватой и насухо протирал его. Гуль пытался укусить руку; тогда я клал его на колени, головой к себе, прикрыв туловище рукой вместе с здоровым крылом (оно было, повидимому, только ушиблено, так как Гуль недели через две свободно махал им и чистил его сам), Гуль кричал, если я неосторожно причинял ему боль, но обыкновенно он прятал голову в складку блузы и молча пощипывал материю; иногда выскальзывал из рук и, хлопая здоровым крылом, взбирался на плечо.

Н. Н. Грин, кормящая ручного ястреба «Гуль-гуль».

Шея его зажила; еще не совсем свободно, но довольно живо Гуль начал вертеть головой, чистясь там, где мог достать клювом. Зажила лапка; ястреб хватал уже ею мясо и бегал по комнате, не хромая. Незалеченным оставалось левое крыло. Насколько был глубок укус — исследовать не хватало у меня мужества. Что связки и суставы целы, я убеждался в этом неоднократно, потихоньку оттягивая крыло за концы маховых перьев; крыло подбиралось правильно, но управлять им Гуль совершенно не мог; лишь очень постепенно, по истечении месяца он научился слабо подтягивать крыло, снова отпуская его затем висеть. Нина Николаевна советовала мне предоставить Гулю самому справляться с болезнью; по ее мнению я очень утомлял птицу своими опытами с крылом.

Так прошел август. К 15 сентября Гуль оправился настолько, что чистил под крыльями, со стороны спины, оба крыла; больное крыло лежало у него правильно подтянутым, все перья были чисты без моей помощи. Я выносил ястреба на двор, на пустырь; Гуль неровно махал крыльями, взбираясь на груду камней у забора, бегал по шесту, подвешенному между двух деревьев, слетал мне на руку, на плечо; он почти не кусался теперь, разве лишь если его дразнили, щупая шелковистые штанишки: штанишки Гуля действительно, были очень приятны наощупь. Видя такие успехи Гуля, я начал учить его летать, в рассчете на то, что крыло зажило и только ослабело из-за долгого бездействия. Понемногу, но каждый день я заставлял ястреба взлетать с руки на табурет, стул, кровать, пользуясь всегдашним стремлением птицы садиться на возвышение. Усиленное кормление тоже помогло, и к концу сентября Гуль мог сам перелетать расстояние в три метра, — с подоконника на письменный стол. После этих упражнений его крыло слегка отвисало,

Должно быть окончательно приручился и привязался Гуль к нам именно после несчастья, когда увидел, что руки человека, приближение которых раньше пугало птицу, кормят ее, чистят и помогают передвигаться. Теперь можно отнять у Гуля мясо, не опасаясь укуса.

В таком неопределенном положении Гуль находился до 20-х чисел октября. Я поехал в Москву, пробыв в отсутствии 9 дней, и по возвращении увидел, что Гуль уже свободно перелетает комнату, садясь всюду, кроме высшей точки квартиры — верха буфета, куда подняться у него еще не хватало силы. Оказалось, что без меня ястреба не трогали, — он сидел спокойно на невысоком насесте, против окна, и сам каждый день упражнялся, слетая на пол, взлетая на кресло, стол, кушетку, а к ночи возвращаясь на свой насест. Спокойный теперь за судьбу Гуля, я стал меньше возиться с ним, — иногда в виде сюрприза, чувствуя, что на плечо село что-то живое и чистится.

В первых числах ноября Гуль взлетел на буфет с плеча Нины Николаевны.

Немедленно я понес его за двор, на пустырь. Гуль сидел на высоте поднятой руки. Взглянув, прищурясь, на небо, ястреб полетел невысоко над землей и, одолев расстояние полквартала, сел на тумбу у винного склада. Я подошел. Гуль охотно сел на руку и на плечо. Когда я подходил к дверям квартиры, он вспорхнул опять и сел на крышу противоположного дома. Никакими средствами не удалось заставить его слететь; ястреб чистился, осматривался и вертелся как балерина. Я ушел в комнату, наблюдая за Гулем из окна. Забеспокоясь, ястреб прилетел на подоконник и скакнул на свою жердочку.

Весь день он летал по комнатам, садясь то на сливочное масло, то на лампу, то на рамы картин. Утром я выпустил его со двора и Гуль, плавно взмахивая крыльями, скрылся по направлению к горам. Я был твердо уверен, что он вернется. Действительно, как стало смеркаться, Нина Николаевна сообщила, что Гуль сидит на бельевом шесте, у крыльца. Взял его, покормил, посадил на жердочку. Совершив туалет, он завернул голову под крыло.

На другой день Гуль опять улетел рано утром и долго не возвращался. Пришлось лечь спать. Я беспокоился.

Надо сказать, что наши окна закрываются изнутри ставнями. Район глухой. Я дремал, и мне показалось, что выламывают стекло в моей комнате. Я зажег лампу и открыл ставню. Это Гуль хлопал крыльями о стекло, сидя на карнизе; он запомнил окно, из которого, больной, так долго смотрел на улицу! Радость была велика. Впустили бродягу, покормили, и он домовито сел на свою жердочку.

В следующие дни, выпуская Гуля, я сторожил вечером его возвращение — и убедился, что ястреб вначале прилетает на двор, садится там на дерево или шест. Он слетал ко мне на плечо, едва завидев меня.

Вскоре окна были замазаны, заперты; наступили холода. До весны ястреб будет жить в комнатах. Холодно ждать его возвращения; на дворе — снег, мороз до десяти градусов.

Большей частью Гуль сидит у меня на плече, иногда на раме большого зеркала. Любопытно, что отражение в зеркале не волнует Гуля: он остается равнодушен к отраженному ястребу. А как волновался он, когда, раненый, в клетке, заслышал однажды крик — призыв своего друга, который тщетно искал его! Гуль весь дрожал, увел голову в плечи, весь замер от муки и горя…

Я уверен, весной они встретятся…

Пять лет «Следопыта».

Очерк С. Грепачевского.

«Всемирный Следопыт» начал свое существование в 1925 году на Солянке, во Дворце Труда, в одной из комнат издательства ЦК железнодорожников «Гудок». Комнату украшали два письменных стола, один принадлежал редактору «Следопыта», другой секретарю редакции журнала «30 дней». Штаты обеих редакций самый придирчивый человек не мот бы назвать раздутыми; впрочем, в первые дни после выхода первых номеров в помещении редакции легко можно было бы разместить и всех подписчиков.

Прошло пять лет. Теперь понадобились бы тысячи пассажирских составов для того, чтобы отвезти в Москву полумиллионную армию читателей «Следопыта». Пять лет назад редактор, собрав конференцию подписчиков, мог бы позволить себе роскошь напоить за свой счет чаем всю аудиторию. Теперь, в начале 1930 года, такое грандиозное чаепитие поставило бы наше Издательство перед возможностью финансового кризиса. Судите сами: 500 тысяч стаканов чая, 5 тысяч кило печенья, миллион бутербродов, не менее 200 тысяч литров воды!

В 1926 году «Следопыт» перешел в Акционерное Издательское Общество «Земля и Фабрика». Редакция получила отдельную комнату, штаты ее непомерно распухли: прибавился секретарь редакции и машинистка. В 1927 году вместе с Издательством неутомимые следопыты шумным табором перекочевали на Варварку, 7/9; оттуда в 1928 году, движимые стремлением к познанию новых земель, эвакуировались на Ильинку, 15; с Ильинки, погрузив на грузовики архивы рукописей, машинки, глобус, чучело варана и плакаты «Не курите!», переселились на Пушечную, Лубянский пассаж, пом. 63, тел. 34-89[15].

Теперь дело обстоит так: редактор принимает ежедневно от 2 до 5 часов, кроме выходных дней; редакция перешла на пятидневку и работает непрерывно; рукописи менее ½ печатного листа не принимаются; товарищи авторы, щадите время и глаза редакционных работников; стихов не печатаем и не будем печатать, хоть тресни; мальчиков умоляем не писать по крайней мере до окончания семилетки; подписка, жалобы, перемена адреса — всем этим ведает контора «Следопыта» (Никольская, 10, Издательство «ЗИФ»).

* * *

Уже первое объявление о выходе в свет нового журнала приключений, краеведения и научной фантастики вызвало приток рукописей от начинающих авторов. Настольная лампочка под зеленым абажуром горела на редакторском столе частенько до полуночи. Редактор, склонившись над рукописью, читал:

Льщу себя надеждой, что мой первый опыт вскоре будет пестреть на страницах журнала и будет отмечен известной ценой.

«Первый опыт» действительно пестрел… безграмотностью.

Картина, представившаяся моему взору, была ужасна: человек, который недавно был из плоти и крови, лежал без единого куска анатомии.

Редактор, содрогнувшись, тщательно укладывал первый опыт в папку с надписью «отклоненные». Автор следующей рукописи расправлялся с русским языком еще более беспощадно:

Человек этот был под заглавием Костя Молохов. Он имел длинные ноги, а также и руки, сутуловатое лицо с длинным носом, и еще можно найти много различных примет.

Глаза у «человека под заглавием» Вл. А. Попов лезли на лоб, а лицо тоже получало совершенно противоестественную склонность к сутуловатости. На следующей рукописи красовалась заманчивая надпись: «В когтях у крокодила. Каланеяльный роман Джэка Картера (С. Ерамасова, уч. IV группы, 15½ лет)».

На следующее утро Генри встал в полдень и лениво пофланировал по тропическому лесу. Тенистые тропики в чаще пальм, рычанье тигров — все это так мало походило на шамблом лондонской жизни. Вдруг Генри увидел приближавшуюся к нему фигуру с явными признаками женщины. Девушка, не замечая его пылавших пристрастью взоров, шла своей дорогой.

Если бы Джэк Картер принял во внимание «пылающий пристрастью» редакторский взор — он навеки поставил бы крест на своей писательский деятельности. Даже «когтистый» крокодил казался невинным барашком по сравнению с редактором. Но сегодняшняя порция еще не закончена.

Солнце стояло довольно-таки высоко и казалось хотело насквозь проколить землю своими лучами. Природа была до того красива, что ее нельзя в точности передать на бумаге. В это время к Кавказу, который скрывался за высокими кавказскими горами, подходил молодой человек-турист…

Дальше, дальше!..

Скорпион и фаланга со страшным криком и с перебежкой скачками кидались друг на друга. Вдруг на косогоре показался движущийся силуэт человека, обычно возвращавшийся после вечерней прогулки в Марсель…

«Силуэт» редактора вскакивает и в тупом отчаянии мечется по комнате. За окном, в сыром пронизывающем тумане ноябрьской ночи позванивают последние трамваи. Одинокая лампочка в коридоре излучает желтый чахоточный свет. Редактор бросается к столу, выдергивает рукопись и читает:

Засукав по колено калоши своих брюк, Остап шел по улице. Было спокойно и тихо. Изредка подыхал ветерок.

Редактор медленно подымается. Тяжело «подохнув», он бросает блуждающий взор на свои галоши и, «засукав их по колена своих брюк», уходит домой.

* * *

Тем не менее первый номер был сделан. Помогли профессионалы-писатели, быстро схватившие установку «Следопыта» и давшие ряд острофабульных, динамичных рассказов и краеведческих очерков.

Враг не дремлет, он бодрствует у наших границ, смертельная опасность грозит СССР, если мы в любой день и час не будем держать наши сердца, мозг и мышцы в том напряжении, которым зарядил нас Великий Октябрь. И вовсе не случайно первые страницы первого номера «Следопыта» заняты научно-фантастическим романом С. Григорьева «Тройка Ор-Дим-Стах», посвященным войне будущего. Не случайно в первом номере идет трагический эпизод из эпохи борьбы с басмачеством, потрясающе рассказанный А. Сытиным. Красноармейцы взорвали баллоны с газом, спасая одну из советских цитаделей в Средней Азии. Своими обожженными, почерневшими телами они как пробкой закупорили единственный выход из казематов, где расположился вражеский отряд. Цитадель была очищена от басмачей.

В первом номере «Следопыт» совершил вместе со своими читателями опасное восхождение на пирамидальную, увенчанную вечными снегами вершину Заалайского массива. Вершина эта — Пик Ленина, гигантский памятник творцу пролетарской революции. Аляска, страна былых романтических приключений и золотой лихорадки, мрачные картины капиталистической колонизации в Южной Африке, бесправная и беспросветная жизнь китайского кули — все это было живо и впечатляюще увлекательно рассказано в первом номере «Следопыта», — и все это предопределило и декларировало основную установку журнала, четко сформированную еще в 1927 г. тов. Ю. Лариным:

Провести читателя вокруг всего света, помочь его жадной пытливости в развертывании перед ней всего разнообразного мира в его конкретной пестроте — вот установка, ясно вырисовывающаяся при просмотре ряда номеров «Следопыта» и «Вокруг Света». Описания разных стран и народов, всевозможные приключения в различных условиях, очерки из история науки, техники, познания людей и природы, современные достижения и мечты о дальнейших, беллетристическая география, социальные отношения и социальная борьба в беллетристике, длинная пестрая панорама «людей, времен, наречий, состояний», с естественно вытекающим из нее, не навязываемым, не искусственно пришиваемым, не нарочно вдалбливаемым выводом о поддержке угнетенных против угнетателей, — это и есть то, что надо.

Вышел ли первый блин «Следопыта» комом? Едва ли. Первый номер отпечатали тиражем 15.000 экземпляров. К концу первого года издания тираж удвоился, уже в начале пятого — удесятирился. Бурный рост тиража — одно из несомненных доказательств успеха и жизненности «Следопыта».

В 1927 году, окрепнув и прочно став на ноги, «Следопыт» начал почковаться. Появились «Вокруг Света», «Библиотека Следопыта», «Всемирный Турист».

«Библиотека» представила собою целостное законченное издание. Задачей ее было показать читателю все главнейшие виды так называемого авантюрного (приключенческого) романа. В двенадцати томах «Библиотека» достаточно полно представила большинство известнейших иностранных писателей авантюрного жанра с их самой разнообразной манерой письма, с различной целевой установкой. Это был своеобразный «парад-алле» мастеров приключенческой литературы, интродукция, переходный мостик к системе полных собраний сочинений, которая началась ознакомлением читателя с творчеством величайшего следопыта Дж. Лондона и продолжается в 1930 году собраниями сочинений гениальных фантастов прошлого и современности — Жюля Верна и Уэллса.

Журнал «Всемирный Турист» отпочковался от «Следопыта» совершенно естественно, в результате здорового роста журнала, как родоначальника литературно-краеведческого жанра. Рабочий туризм за последние годы превратился в мощный культурный и социально полезный фактор. Стихийная тяга к изучению, выявлению и познанию природных богатств, красот и особенностей нашей страны, массовый рост рабочих туристических организаций, крушение принципов буржуазного «глоб-троттерства» и утверждение нового советского целеустремленного туризма — все это необыкновенно повысило интерес читателя к художественному краеведческому очерку, красочно описывающему уже виденное читателем-туристом и агитирующему за поход в новые интересные места. Вот причина выхода в свет «Всемирного Туриста», начинающего в 1930 году третий год своей жизни.

* * *

Здоровый рост «Следопыта» вызвал к жизни и «Вокруг Света», возродив после десятилетнего перерыва издание журнала, насчитывавшего полувековую историю.

В 1861 году «иждивением книгопродавца М. О. Вольфа», в Санкт-Петербурге начал выходить ежемесячный «журнал земледелия, естественных наук, новейших открытий, изобретений и наблюдений» под названием «Вокруг Света». В 1869 году журнал закрылся. В 1885 году его возобновили в Москве М. и Е. Вернеры, сделав еженедельным и, так сказать, «олитературив». Новый «Вокруг Света» помещает приключенческие романы с продолжениями, географические и естествоведческие очерки, знакомит читателя с последними веяниями в области науки и техники. Справедливость требует отметить, что журнал пользовался широкой популярностью — не даром название его подхватила и ленинградская «Красная Газета», выпустившая в 1927 г. одновременно с нашим издательством «свой» «Вокруг Света».

Редакции «Следопыта» предстояла чрезвычайно ответственная и вместе с тем благодарная задача: влить молодое искрящееся вино в старые сытинские меха. Задача эта значительно облегчалась двухлетним опытом «Следопыта», преодолевшего косные традиции «приключения ради приключения», решительно изгнавшего со своих страниц пинкертоновщину и псевдо-фантастику. Дореволюционные приключенческие журналы романтическими красками рисовали следопытство буржуазных «культуртрегеров», основой которого, в конечном итоге, являлось стремление капитала к экспансии в страны дешевого рабского труда, к завоеванию новых рынков. «Следопыт» впервые перенес центр тяжести на угнетенные массы колониальных стран. Двухлетний стаж выявил лицо журнала, нашедшего себя в насыщенном героикой труда и пафосом строительства динамичном и фабульном рассказе, в целеустремленном научно-обоснованном фантастическом романе, в ярко впечатляющем краеведческом очерке. «Вокруг Света» стал той отдушиной, куда перекочевало из монументальных аппартаментов восьмидесятистраничного «Следопыта» то, что на производственном редакционном языке именуется «мелочью»: ударный маленький рассказ, разжигающие любопытство читателя порции «романа с продолжением», сконденсированная в отделе «По советской земле» советская явь, курьезы и диковинки западно-европейской техники в отделе «Всемирный калейдоскоп», географические игры и загадки, чудеса звездного неба, и т. д., и т. п.

Первый год журнал выходил ежемесячно: редакция нащупывала установку, манеру подачи материала, тематику. В 1928-29 г. журнал выходит уже два раза в месяц; в 1930 г., окрепнув, отделяется и становится самостоятельным журналом с подекадным (36 №№ в год) выходом.

* * *

Годы шли, и том за томом выстраивались на книжной полке наших постоянных читателей комплекты «Следопыта». Двенадцать одетых в нарядную обложку книжек, волнующих, увлекающих, очаровывающих, зовущих к бодрости и активности, к борьбе за новое социалистическое будущее, утверждающих культ энергии, воли и самостоятельности, клеймящих моральную и физическую расхлябанность, инертность, мягкотелость. Все это естественно вытекает из содержания «Следопыта», агитирующего за совершенного человека не словами, а динамичной тематикой, заряжающей читателя волей к новой жизни и борьбе за эту жизнь. Едва ли за пять лет своего существования журнал упомянул слово «физкультура», — но разве читатель, проглотив очередную книжку «Следопыта», не ощущал особенно остро дряблость своих мышц, дряблость воли, «собачью старость» духа и тела? Агитация словом — наименее рациональный способ воздействия на психику; агитация фактами более рациональна, но особо потрясающую силу приобретает она, когда преломляется сквозь призму художественного рассказа.

Заслуги «Следопыта» в этом отношении более чем бесспорны, и значительны. В годы, когда стальное кольцо врагов стискивает наши кордоны, когда каждый час, каждый миг несет нам опасность сокрушительного взрыва войны, — которой мы не хотим, но к которой мы должны готовиться, — в эту эпоху задача воспитания волевого, закаленного, инициативного человека приобретает особо актуальное значение.

* * *

Ошибочно было бы думать, что «Следопыт» делается в тиши редакционного кабинета узким замкнутым коллективом писателей-профессионалов. Литературное выдвижение, отбор молодых свежих дарований из гущи читательского актива — все это было поставлено во главу угла редакционной работы уже на первом году существования журнала.

Каждый день приносит в редакцию вороха рукописей из провинции. Пухлые конверты, сплошь заклеенные марками, рукописи, свернутые в трубку, зашитые в полотно, — все это лавиной сыплется на редакционные столы в течение дня. Трудная, ответственная, но какая благодарная задача: выудить из этой лавины самоцветные, играющие огнем подлинного таланта, камни.

Редакция может с полным правом сказать: задачу эту она выполняла, выполняет и будет выполнять с неослабевающей настойчивостью, кропотливостью и тщательностью. Правда, процент брака пока еще очень велик. «Полуобнаженные силуэты в засуканных калошах» пестрой лентой бродят по страницам читательских рукописей, «когтистые крокодилы» щелкают зубами у редакционных дверей и неистовые скорпионы «со страшным криком и с перебежкой» бросаются на редактора.

* * *

Годы идут. В. Белоусов, который пришел в редакцию «зеленым», огрюмо застенчивым юношей, намеревается в будущем году окончить вуз. Он геолог, преподаватель рабфака, и бывает в редакции урывками, между двумя лекциями: в университете, где он учится, и на рабфаке, где он учит. Он вырос за эти годы, теперь это вполне сформировавшийся писатель и взрослый человек: тип сурового, мужественного, чистого скандинава. Он работает двадцать четыре часа в сутки, деля рабочее время между триклиническими сингониями, семинариями на рабфаке и пишущей машинкой с невероятно сбитым шрифтом. На этой машинке были написаны все те рассказы и очерки, которые прошли в «Следопыте» за последние годы. Пишет эта машинка кляксами — дырочки в буквах забиты каким-то мусором, отчего «о» похоже на гипертрофированную точку, а многие другие буквы вообще ни на что не похожи.

Однажды в редакцию пришел вполне реальный, но вместе с тем невидимый человек. Это был Окстон, автор шедших в «Вокруг Света» фантастических рассказов-загадок. Высокий и молчаливый, весь серый, начиная от коротко стриженых волос и глаз и кончая мышиного цвета брюками, он исчезал и вновь возникал совершенно неожиданно и в самых неожиданных местах. Редакционные старожилы уверяли, что они не запомнят случая, когда Окстон входил или выходил из редакции. Они утверждали, что Окстон возникал сумерками в темном редакционном углу, выростая из папок архива отклоненных рукописей 1925 г. Спорить с этим трудно: с одной стороны, старожилы поголовно врут, с другой — на показаниях их нередко строится история

Белоусова выдвинул первый литературный конкурс «Следопыта». Этот же конкурс помог выйти на широкую литературную дорогу и Мих. Зуеву-Ордынцу. «Желтый Тайфун», «Корабль в болоте», «На слом», «Злая Земля», «Корабли-революционеры», «Карабаш — золотая гора», «Цветы-фугасы»… Читатели помнят эти романы, повести, остро отточенные новеллы и очерки, которые обрисовывают свежее, всегда оригинальное и растущее дарование тов. Зуева.

Зуев решительно порвал с формальными и внутренними традициями дореволюционного исторического романа. В его тематике впервые действуют народные массы и отдельные, сильные духом возмущения и протеста, личности. Чрезвычайно свежо и характерно для Зуева построена фабула романа «Сказание о граде Ново-Китеже», который наши читатели увидят на страницах «Всемирного Следопыта» в этом году. Роман построен на сопоставлении XVIII и XX веков, данном на фоне увлекательных приключений советских летчиков, которые попали в раскольничью общину, затерянную в глухих дебрях Сибири и абсолютно оторванную от современности.

Зуев — фанатический коллекционер тем, фабул, типажа. Часть года он непременно проводит в разъездах. Дома, в Ленинграде, вы можете увидеть его в сумрачно строгих библиотечных залах, в пыльных лавках букинистов и антикваров, где изучается «вещественное оформление». Ящики его письменного стола набиты папками с газетными и журнальными вырезками. В других папках, в бесчисленных блокнотах и тетрадках — осколки наблюдений, характеристики, темы, конспекты, удачные словечки, фамилии — неисчерпаемый склад строительных материалов для будущих романов, повестей и рассказов.

А. П. Сытин — бытописатель и поэт Туркестана. Много лет подряд он жадно впитывал в себя сложную гамму пестрой и многоликой жизни Советской Азии. Сытин был желанным гостем в оазах Туркестана, и экзотические ритмы туземных мелодий пронизали его творчество. Сытин видел смерть — и не один раз. Сытин был в числе тех, кто с винтовкой в руках дрался за Советский Туркестан, и с почти осязаемой реальностью дал он читателю возможность увидеть, перечувствовать и пережить эпоху этой героической борьбы.

Пески оживают, они надвигаются на вас вместе с гиканьем и смертными воплями несущихся в атаку басмачей. Картины мирной жизни: лабиринты узких улиц, аромат плова с урюком, пестрое великолепие ковров, красок, шумов, запахов. Видеть эти краски — и заставить читателя увидеть их. Слышать эти шумы — и транслировать их силою печатного слова в читательские уши. Вдыхать острые запахи караван-сарая, разгоряченного верблюда, одинокого дымного костра в оазе, под звездным небом, у невидимо журчащего арыка — и сделать так, чтобы у читателя запершило в горле и защекотало в носу от этих запахов.

Так Сытин дает природу и вещи. На этом фоне он развертывает пышный фабульный узор быта и классовой борьбы в современном Туркестане. На этом фоне действуют герои его произведений. Они сделаны из плоти и крови, и читателю представляется завидная возможность побывать в лагере басмачей, не рискуя ничем, кроме некоторой доли эмоционального возбуждения: страха, ненависти, возмущения, ужаса.

ГРУППА МОСКОВСКИХ АВТОРОВ, ХУДОЖНИКОВ И РЕДАКЦИОННЫХ РАБОТНИКОВ «СЛЕДОПЫТА»

Сидят вокруг стола (по движению часовой стрелки): В. В. Щеглов, П. Н. Староносов, А. Ф. Шпир (художники); Н. Н. Железников, А. М. Смирнов, А. П. Сытин-Туркестанский (авторы); Вл. А. Попов (зав. редакцией); В. В. Белоусов, Н. А. Ловцов, Н. Н. Шпанов, А. П. Романовский (авторы); А. А. Пржецлавский (художник). Стоят: В. А. Сытин (автор), Г. А. Виноградов (пом. секретаря) и С. К. Грепачевский (лит. обработчик).

В прошлом году редакция провела среди читателей анкету. На вопрос: «Что из напечатанного в этом году вам понравилось больше всего?» — читатели единогласно ответили: «Человек-амфибия». Автор этого романа — А. Р. Беляев. Его фантастические романы, основанные на смелых до дерзости предположениях, не содержат вместе с тем ничего невозможного: они лишь раздвигают масштабы новейших идей в области науки, они показывают обыденное с новой неожиданной точки зрения, фантазия здесь играет служебную роль — как прием обогащения новыми знаниями и проблемами.

Сухой, жилистый, мускулистый, крепко сшитый суровыми нитками здоровых нервов — охотник Алексей Смирнов. Он пришел в редакцию «самотеком», помимо конкурса, и первый же его рассказ («По следам легенды») был отправлен в типографию через пять минут после того, как был прочитан. Смирнову первому из писателей-охотников удалось раскусить нашу установку — дать по существу охотничий рассказ так, чтобы охота не выпячивалась на первый план, играя исключительно служебную роль. Он понял, что рядового читателя в охотничьем рассказе интересуют не спортивные восторги автора, а романтика вольной бродячей жизни лицом к лицу с природой, стихиями, враждебной фауной и даже не всегда дружелюбной флорой.

Сергей Голубь — литературный выдвиженец «Следопыта». Редакция вызвала его на работу из Орши. Комсомолец, сын железнодорожного рабочего. С 13–14 лет — постоянный юнкор местной стенгазеты, потом окружной печатной, «Гудка», «Известий». Кончив семилетку, с жаром берется за литературу, неутомимо пишет рассказ за рассказом. Столь же неутомимо редакции возвращают эти рассказы; незрело, надуманно, но у автора есть данные, и бросать писательство не следует. Первые произведения видят свет в журнале «Рабкор-Железнодорожник» и в литстраничке «Гудка».

Подоспевает следопытский конкурс 1926 г. Резвые «Джеки Картеры» из Серпухова бомбардируют жюри очередными похождениями «полуобнаженного силуэта». Голубь, вняв советам редакции, усаживается за кропотливую работу. Он проглатывает кипы книг специальной литературы, исписывает несколько метрических стоп бумаги в клеточку, создавая ажиотаж на местном писчебумажном рынке, и шлет в Москву рассказ «Тайна микрокосма». Рассказ премируют, печатают (№ 9 «Вокруг Света» за 1927 г.).

Шестнадцатилетним юношей Голубь едет в Киргизию. В городе Фрунзе попадает в редакцию местной газеты. Репортирует, фельетонит, правит дехкоровские заметки, по поручению газеты и комсомольской организации ездит по окрестным селениям, аулам, собирает материал, в седле пишет фельетоны. Присланный в «Следопыт» следующий рассказ дает мысль вызвать Голубя на работу в редакции в качестве литературного секретаря.

Весной минувшего года редакция командирует тов. Голубя вместе с художником В. Щегловым в большую литературно-краеведческую экспедицию по Казакстану. Итог экспедиции — очерки «Верхом по Джетысу», печатавшиеся в №№ 10–12 «Туриста» за прошлый год.

* * *

Список авторов, которых «Следопыт» вывел на тернистый путь литературный, можно было бы продолжить еще и еще, но терпение читателя, даже в торжественные юбилейные дни нельзя испытывать беспредельно. Недостаток места не позволяет нам более полно сказать о постоянных сотрудниках «Следопыта», пришедших в наш журнал уже зрелыми, сформировавшимися писателями с литературным именем. С. Григорьев, Глеб Алексеев, А. Новиков-Прибой, Лев Гумилевский, Е. Бывалов, С. Бакланов, Е. Кораб-лев, И. Саркизов-Серазини, П. Гаврилов, Г. Гайдовский, А. Кончевский, В. Правдухин, М. Пришвин, A. Романовский, Н. Ловцов, Н. Железников, М. Петров-Грумант — имена эти хорошо известны советскому читателю.

Мы ничего не сказали о наших художниках. А. Ф. Шпир, В. В. Щеглов, А. А. Пржецлавский, Б. В. Шварц — блестящие, тонкие и виртуозные графики. Рисунки их удваивают художественную ценность иллюстрируемого рассказа.

Почти ничего не сказано о литературнокраеведческих экспедициях «Следопыта», являющих собой не имеющий прецедента в истории журналистики и блестяще себя оправдавший опыт. Ряд экспедиций А. Смирнова (в том числе на помощь т. Кулику — в район падения тунгусского дива), В. Белоусова (рейд оленьей упряжки по Кольскому полуострову, в Карелию и т. д.), С. Голубя (в страну семи рек — Джетысу), B. Ветова (на полуостров Мангишлак), А. Романовского (Днепрострой, Аму-Дарья) и других писателей — дали свежий, оригинальный и целиком современный материал для наших журналов. Характерная особенность этих экспедиций — посылка вместе с беллетристом художника, который иллюстрирует впоследствии написанное.

Несправедливо обойден молчанием «Музей Следопыта», кропотливо собирающий присылаемые читателями курьезы, раритеты и диковинки этнографического и натуралистического характера.

Почти ничего не сказано о конференциях, собиравших тысячи читателей-активистов, об анкетах, о цикле лекций «Живая аудитория Следопыта», о постройке нашими читателями самолета «ЗИФ» и о многом другом, что волновало и тревожило, радовало и восхищало редакцию и читателей за истекшие пять лет. О многом из этого подробно писалось в свое время на страницах «Следопыта» и «Вокруг Света», — не будем поэтому повторяться.

Настоящим номером «Следопыт» начинает шестой год издания. Пять лет в условиях нашего времени, когда год знаменует собой эпоху, являются немалым сроком, и мы не ошибемся, если скажем, что годы эти наложили на «Следопыт» свой отпечаток. Красноречивые свидетели этого — многочисленные читательские письма и увеличивающийся из года в год тираж журнала. «Следопыт» занял определенный и весьма важный участок нашего культурного фронта. Журнал нужен, им интересуются широкие рабоче-крестьянские массы.

СБОРЫ В КРАЕВЕДЧЕСКУЮ ЭКСПЕДИЦИЮ

Карикатура изображает сценку из жизни следопытских джунглей. Художник Щеглов (справа внизу) зарисовал здесь момент снаряжения очередной литературно-краеведческой экспедиции. В центре — Вл. А. Попов, заведующий редакцией. Указательным перстом он мужественно вторгается в неизведанные дебри Лапландии, намечая Белоусову маршрут экспедиции. Белоусов, обремененный снаряжением, натягивает левой рукой важную деталь экспедиционного туалета: шерстяные носки. Правая рука Белоусова судорожно сжимает отсчитываемый редакционным «наркомфином» (т. Бойко) аванс; глаза путешественника мечутся по карте вслед за указующим перстом редактора, а уши с трепетом внимают грозным напоминаниям секретаря редакции т. Голубя, потрясающего стенными часами. Живописная имитация пирамиды Хеопса за спиной редактора составлена из стула, скамейки, помсекретаря Виноградова, броньподростка Илюшиной и литобработчика Грепачевского. Снимает Грепачевский. Озверевшее из-за отсутствия магния лицо его скрыто черным сукном. Опорой Грепачевскому служит Виноградов, удачно имитирующий мифического Атланта, который, по преданию, мужественно подпирал плечами небесный свод.

К концу первого пятилетия совершенно ясно и четко выкристаллизовалась основная задача «Следопыта»: самое широкое ознакомление читателя с мощным социалистическим строительством, охватывающим отдаленнейшие уголки СССР, данное на фоне изумительного многообразия его природы и жизни. Факт общеизвестный, — мы мало знаем свою страну, Между тем переживаемое нами время настоятельно требует этого знания, ибо им в известной мере обуславливается успешность социалистического строительства. Углубление следопытства в пределах Союза — не просто краеведческая работа, но и фактор огромного экономического значения. Принимая эту установку, «Всемирный Следопыт», целиком и полностью от обложки до подписей редакции — приобщил себя к пятилетнему плану реконструкции нашего хозяйства. Можно сказать, что минувшие пять лет — это первые наши робкие шаги. Настоящая работа впереди. Гигантская миллионная армия друзей-читателей поможет редакции с честью довести «Следопыт» ко дню десятилетнего юбилея, когда мы совместно подытожим успехи на новом пути.

Из великой книги природы.

Пловучие гробы.

Советского читателя быть может удивит это название. Однако в Западной Европе это ходячий термин. «Пловучие гробы» получили там широкую популярность. Это — старые изношенные суда, которым давно пора на слом, но, видите ли, они слишком дороги сердцу их владельцев — отдельных коммерсантов или торговых линий; жалко расстаться с доходной посудиной, и вот дряхлый, чуть живой корабль отправляется в рейс. Вследствие безработицы десятки матросов волей-неволей идут на страшный риск. Судно застраховано, и гибель его принесет компании несомненный доход. Что же касается человеческих жизней, они не в счет. Ежегодно десятки таких пловучих руин терпят аварию в морях и океанах.

Недавно в иностранной прессе появилось известие о гибели немецкого торгового парохода «Квимистан». Это был очередной «пловучий гроб». Судно чуть не наполовину сгнило, машины отказывались служить. Посреди океана, в тысяче морских миль восточнее Норфолька, на «Квимистане» вспыхнул пожар. Гнилое судно-рухло запылало как факел. Нечего было и думать его тушить. Команда успела спастись на нескольких ботах.

Трое суток трепал океан набитые людьми боты; шторм рвал паруса, людей заливало водой. Гребцы надрывались над веслами напрасно пытаясь взять нужный курс. Наконец американский пароход «Президент Гаррисон» заметил погибавшие боты и направился к ним. Люди были приняты на борт. Спаслась вся команда «пловучего гроба».

Нечего и говорить, что все матросы, избегнувшие гибели на таких «гробах», становятся заклятыми врагами капиталистов, увеличивая кадры революционного пролетариата.

Е. Б.

Венские катакомбы.

В центре Вены, под шумной людной площадью Св. Стефана и сетью окрестных улиц раскинулись обширные катакомбы. Всего пять-шесть метров отделяют кипящие жизнью улицы от сырого и безмолвного города мертвых. В этих катакомбах хоронили умерших с начала XVIII века. Во время свирепствовавшей в этом столетии в Вене чумы в подземелье тысячами свозили трупы и сваливали как бревна друг на друга, заполняя целые коридоры. Потом о катакомбах забыли. Вход в них был замурован. Жизнь беспечно шумела над ними, блестящая Вена рассыпала свои причуды.

Но вот в последние годы ученые вспомнили про старое подземелье. Катакомбы были тщательно обследованы д-ром Зенфельдером. Это — целый подземный город с площадями, улицами, переулками, тупиками. В их лабиринте легко заблудиться. В некоторые из «переулков» нельзя было проникнуть, так как фундаменты старых домов глубоко вросли в землю и загородили ход. Жилища живых тесно сомкнулись с жилищами мертвых.

В огромных подземных залах вдоль стен вытянулись каменным строем памятники различных типов и стилей. Кажется, что попал в древне-египетский подземный храм. При оранжевых всплесках факелов по бурым обомшелым стенам мечутся сумасшедшие тени. Чёрными изломанными горбами чертятся силуэты надгробий и склепов.

Вот коридор, сплошь забитый черепами и костяками чумных. Желтая костяная каша. Глаз не в силах вырвать из нее целостный очерк скелета. Словно кто-то толок в каменной ступе человеческие останки, перемешав челюсти, позвонки, ребра. Когда глядишь на эту свалку костей, в сознании встают картины чумного ужаса, превратившего в свое время цветущий город в огромное кладбище…

Е. Б.

Очаги социалистического строительства СССР:

Днепрострой.

Очерк Б. Климова-Верховского.

В нижней части Днепра, в районе его знаменитых порогов начато весной 1927 года грандиозное строительство, которое но своим размерам и производственной мощности займет одно из первых мест в мире. В центре этого строительства будет стоять гидроэлектрическая станция (Днепрострой), работающая на «белом угле» течения реки Днепра. Днепрострой будет питаться той же энергией, что и Волховстрой, с которым наши читатели знакомы по предыдущему номеру «Всемирного Следопыта». Станции подобного типа называются гидроэлектрическими (иностранное слово «гидро» означает зависимость сооружения от воды), в отличие от тепловых электростанций, силовые установки которых питаются энергией сжигаемого топлива — нефти, каменного угля, торфа и т. д.

Мощность Волховстроя, как мы знаем, составляет 80 000 лош. сил. Мощность Днепровской гидроэлектростанции составит 800 000 лош. сил, то-есть в десять раз больше. Энергии обычного течения Днепра для получения такой мощности было бы недостаточно, особенно в летние месяцы, когда это течение вообще ослабевает. Поэтому у бывш. селения Кичкас, где некогда стояла Запорожская Сеч, Днепр будет перегорожен огромной плотиной, которая почти на 40 метров поднимет уровень реки и значительно усилит напор течения. Водой будут затоплены и низменные окрестности Днепра, и его грозные пороги. Днепр станет судоходным на всем своем протяжении — от верховьев до устья. Плотину суда будут миновать, пользуясь специальными шлюзами. В дальнейшем ряд специальных сооружений настолько углубит русло Днепра между плотиной и морем, что даже морские суда получат возможность захода в днепростроевские порты.

Работы по сооружению Днепростроя ведутся ускоренным темпом. Можно сказать без преувеличения, что таких темпов не знают и иностранные строительства этого рода. Так, например, в сентябре 1929 г. Днепростроем был поставлен мировой рекорд месячной укладки бетона: эта укладка составила 57,5 тыс. куб. метров и на 10 процентов превысила рекорд, достигнутый при сооружении гидростанции в Коновинго (Соединенные Штаты Америки).

Уже к концу 1928 г., то-есть менее чем за два года, на Днепрострое были закончены все подготовительные работы, в число которых вошли: жилища (с водопроводом, канализацией и освещением от временной тепловой электростанции), общей площадью в 80 000 кв. м.; широкая железнодорожная колея всяких подъездных путей общим протяжением 90 км.; водопровод с подачей 400 000 ведер в сутки; канализация с 19 км. труб; фабрика-кухня на 8 тыс. обедов; театры, клубы, амбулатории; завод жидкого кислорода для взрывания скал; лесопильный, камнедробильный, бетонный заводы; большие механические мастерские и т. д. На строительстве широко применяется механизация всех работ и, тем не менее, на нем занято до 13 000 рабочих! Не одна механизация помогает выдержать взятый темп работ, — значительную долю успехов в этом деле мы должны отнести за счет социалистического соревнования, в которое вступили между собою отдельные группы рабочих строительства, приковавшего теперь внимание советской общественности всего СССР.

По твердому заданию правительства Днепровская гидроэлектрическая станция даст свой ток. 1 декабря 1931 года.

* * *

Когда группой советских специалистов, во главе с инициатором Днепростроя инж. И. Г. Александровым, разрабатывался первоначальный — сравнительно скромный — проект сооружения гидроэлектростанции, противники этого проекта утверждали, что вообще нельзя будет найти достаточного числа потребителей выработанной станцией энергии. Действительность опровергла эти пессимистические предсказания. В настоящее время приходится уже сокращать заявки на днепростроевскую энергию.

Главнейшие потребители этой энергии составят! объединение или комбинат вокруг электростанции. В состав комбината включаются: мощный металлургический завод, производительностью 1 100 000 тонн чугуна в год, который будет работать частью на криворожской, частью на керченской руде; завод, вырабатывающий повышенные стали для машиностроения, производительностью в 100 000 тонн; завод ферросплавов, с годичным выпуском не менее 100 000 тонн (ферросплавы мы пока что ввозим из-за границы); завод по производству алюминия из руд (бокситов), добываемых в Тихвинском уезде, Новгородской губернии. Все эти заводы составят металлургическую группу комбината. В дальнейшем будет создана и машиностроительная группа, в состав которой предполагается включить автомобильный и тракторный заводы. Химическая группа заводов комбината будет состоять из ряда предприятий, вырабатывающих каустическую соду, бертолетовую соль, металлический магний, натрий и много других химическх продуктов.

Часть энергии Днепростроя будет отдаваться промышленным предприятиям города Запорожья, оросительным сооружениям, проектируемым для засушливого района Приднепровья, и, конечно, шлюзовым и портовым установкам. Вероятна также отдача части энергии Днепростроя в промышленный район Днепропетровска.

Стоимость всего Комбината исчисляется огромной суммой в 800 миллионов рублей, из которых на строительство самой гидроэлектростанции будет израсходовано около 200 миллионов. Строительство комбината уже начато и ведется с рассчетом окончания его по основным предприятиям к моменту пуска станции. Рядом с существующим Запорожьем в районе будущего комбината начинается подготовка к строительству Нового Запорожья. Распланировка и постройка этого города будут произведены в полном соответствии с требованиями социалистического быта.

Б. Климов-Верховский.

Примечания

1

Тарбаган — разновидность тушканчика.

2

Луций — герой сатирической повести древне-римского писателя Апулея «Золотой осел».

3

Бана — господин.

4

Труэнт (по-английски) — бродяга, праздношатающийся.

5

Стоянка.

6

Подранок — подраненная выстрелом дичь.

7

См. книгу Я. Перельмана «Межпланетные путешествия», Госиздат, 1929 г.

8

Многообещающие коммерческие перспективы ракетной океанской почты и побуждают вероятно промышленные круги Германии спешить с техническим разрешением ракетной проблемы.

9

Герман Ноордунг — псевдоним австро-венгерского (настоящее имя — Герман Поточник) ракетного инженера и одного из пионеров космонавтики. По национальности — словенец. — прим. Гриня

10

Он меня однажды напугал: рассердись, начал наскакивать на меня с криком (по полу — летать еще не умел.) Я невольно попятился. — А. Г.

11

Ольга Алексеевна Миронова — прим. Гриня

12

Дал взять себя очень спокойно! — А. Г.

13

Девочка, дочь хозяина. — А. Г.

14

Любопытно следующее: купив у охотника застреленных двух перепелов и дикого голубя, я давал птиц Гулю, когда еще он был здоров. Ястреб отказался их есть. — А. Г.

15

Статья была сдана в печать, когда редакция совершила еще один переезд — на Никольскую, 10.

Content

Белоусов Владимир Владимирович и др Всемирный следопыт, 1930 № 02

Сухая топь. Дальневосточный очерк В. Белоусова.

I. Странный рыбак.

II. Два контрабандиста.

III. Новые люди.

IV. Враги.

V. Степь живет.

VI. Неожиданная встреча.

VII. «Земля кушай хоти».

VIII. Пал идет.

IX. Кто виновник?

X. Коварная земля.

XI. Новые проделки земли.

XII. Свирепый полдник.

XIII. Новый «вулкан».

Изобретения профессора Вагнера: Хойти-Тойти. Серия научно-фантастических рассказов А. Беляева (окончание).

IX. «Слоновья водка».

X. Ринг стал слоном.

XI. Четвероногие и двуногие враги.

XII. В слоновьем стаде.

XIII. На службе у браконьеров.

XIV. Труэнт пошаливает.

XV. Четыре трупа и слоновая кость.

XVI. Удачный маневр.

Дикий человек. Рассказ Лесника.

Пути к звездоплаванию. Очерк Я. Перельмана.

I. Трудности и мечтания.

II. Ракетный звездолет.

III. Ближайшие шаги.

IV. Звездоплавание.

Как это было: Глухарка заманила. Рассказ-быль Сергея Бакланова. Чего не любит Дельбон. Рассказ Ал. Смирнова.  История одного ястреба. Рассказ-быль А. С. Грина.

ГЛУХАРКА ЗАМАНИЛА Рассказ-быль Сергея Бакланова

ЧЕГО НЕ ЛЮБИТ ДЕЛЬБОН Рассказ Ал. Смирнова

ИСТОРИЯ ОДНОГО ЯСТРЕБА Рассказ-быль А. С. Грина

I

II

III

IV

V

VI

VII

Пять лет «Следопыта». Очерк С. Грепачевского.

Из великой книги природы.

Пловучие гробы.

Венские катакомбы.

Очаги социалистического строительства СССР: Днепрострой. Очерк Б. Климова-Верховского.

Примечания