Камилла Лэкберг

«Ледяная принцесса»

Посвящается Вилле

Глава

01

Дом был заброшен и пуст. Холод врывался в него со всех сторон, просачивался и, казалось, жил в каждом углу. А над ванной вообще нависли сосульки. Она покоилась там. Он посмотрел и подумал: «Она начала синеть, ее тело стало заметно голубым — под цвет льда, в который она вмерзла».

Ему мнилось, что она в этом льду как принцесса. Как замороженная принцесса.

Пол, на котором он сидел, был ужасно холодным, но его это не заботило. Он протянул руку и погладил ее.

Кровь на ее запястьях уже давно застыла и превратилась в ледяную корку.

Сейчас он любил ее еще сильнее, чем прежде. Кончиками пальцев он погладил ее руку, будто прикасаясь к душе, которая ушла из этого мертвого тела.

Он не обернулся, когда уходил. Зачем прощаться, когда приходишь повидаться после долгой разлуки?

«Как давно я тебя не видел…»

Эйлерт Берг был не очень счастливым человеком. Он тяжело дышал и буквально видел, как из его легких с трудом, комочками, вырывается его дыхание. Но, как ни странно, здоровье его не особенно беспокоило, это был не тот предмет, который его заботил.

Когда-то Свеа была так роскошна, что после свадьбы Эйлерт едва дотерпел до того момента, когда окажется с ней в супружеской постели. Она казалась такой кроткой, дружелюбной и немного застенчивой, но ее настоящая сущность проявилась довольно скоро, как только поблекли удовольствия юности. Уверенной рукой она засунула Эйлерта себе под каблук и держала его там почти пятьдесят лет; но у него была тайна: первый раз в жизни он увидел возможность получить немного свободы хоть на склоне лет и не хотел отказываться от этой мысли.

Всю жизнь он надрывался у моря, ловя рыбу, и заработанного как раз хватало на то, чтобы содержать Свеа и детей. После того как он вышел на пенсию, денег стало вдвое меньше. А если у тебя в кармане нет ни гроша, то просто невозможно бросить все и начать новую жизнь где-нибудь в другом месте. Эта возможность пришла к нему как озарение свыше, и, кроме того, все оказалось пугающе просто. Но в конце концов, если у кого-то есть желание платить сумасшедшие деньги за несколько часов работы в неделю — это их дело. Он не собирался жаловаться по этому поводу. Заначка, припрятанная в деревянной коробке позади компостной ямы, становилась все больше и радовала глаз. И все это только за год. Так что скоро он скопит достаточно, чтобы податься в края потеплее.

Он остановился перевести дыхание перед последним крутым подъемом и размял натруженные руки. Хорошо бы осесть где-нибудь в Испании или, может быть, в Греции. Там он сможет немного отогреться от холода, который пробрал его до костей за всю жизнь здесь. Эйлерт подсчитал, что у него, наверное, будет по меньшей мере лет десять до того, как он отбросит коньки, и мысли об этом помогали ему переносить настоящее. Он с омерзением вспомнил о злобной бабе у себя дома.

Ежедневная прогулка тихим утром была для Эйлерта единственной возможностью побыть в мире и покое и, кроме того, шла ему на пользу, служа своего рода зарядкой. Он всегда ходил одной и той же дорогой, и те, кто знал его привычки, часто останавливались перекинуться с Эйлертом парой слов. Особенно нравилось ему разговаривать с той великолепной девушкой из дома далеко наверху на холме у школы Хокебакен. Она бывала здесь только по выходным, приезжала всегда одна, но каждый раз находила время поговорить о погоде, о том о сем. Кроме того, ее очень интересовала Фьельбака, какой она была в старые времена. Ее звали госпожа Александра. Эйлерт с удовольствием болтал с ней, при том что от нее вообще нельзя было оторвать глаз. Хотя у него, можно сказать, все давно поросло мхом, он, невзирая на годы, прекрасно понимал, какая она красивая. Конечно, в поселке судачили на ее счет, но стоит только начать слушать сплетни, как у тебя точно не останется времени ни на что другое.

Примерно год назад Александра спросила, не согласится ли он присматривать за ее домом, раз все равно проходит мимо, хотя бы по пятницам утром. Дом был старый, его отопительный котел, как и водопровод, довольно ненадежен, а ей не очень бы хотелось приехать на выходные и оказаться в выстуженных комнатах. Она бы дала ему ключ, чтобы он мог заходить в дом и смотреть, все ли там в порядке; в округе уже было несколько случаев взлома, поэтому хорошо бы Эйлерт посматривал, целы ли окна и дверь и нет ли какого ущерба. Эта просьба не показалась ему особо обременительной, тем более что раз в месяц конверт с его именем появлялся в почтовом ящике Александры; в конверте была внушительная, на взгляд Эйлерта, сумма. Кроме того, он думал, что это хорошо — знать и ощущать, что ты делаешь что-то полезное. Тяжело оказаться не у дел, после того как проработал всю жизнь.

Калитку в сад перед входом в дом немного перекосило, поэтому она протестующе заскрипела, когда он открывал ее. Сад был неухожен, и он стал размышлять, не подыскать ли какого-нибудь парня из местных, чтобы помочь госпоже Александре с садом — ведь не бабская это работа.

Он достал ключи и крепко зажал их в руке, чтобы не уронить в глубокий снег. Даже ползая на коленях, в таком сугробе он бы искал их до бесконечности. Ступеньки на крыльце обледенели и стали скользкими, так что подниматься пришлось медленно и осторожно. Эйлерт только собрался вставить ключ в замочную скважину, как вдруг заметил, что дверь приоткрыта. Это его озадачило, но он распахнул дверь и вошел в прихожую.

— Эй, есть дома кто-нибудь?

Может быть, она сегодня приехала немного раньше? Никто не ответил. Эйлерт увидел, как пар от его дыхания вылетает изо рта, и внезапно понял, что в доме чертовски холодно. Это его здорово смутило: что-то здесь явно не так, совершенно неправильно, и ему показалось, что дело совсем не в сломавшемся отоплении.

Он обошел комнаты: кажется, ничего не тронуто. Дом такой же опрятный, как обычно: и видео, и телевизор стояли на своих местах. После того как Эйлерт осмотрел все внизу, он подошел к лестнице, ведущей на второй этаж. Крепко держась за перила, он поднялся по крутым ступеням и заглянул сначала в спальню — это была женская спальня, обставленная со вкусом и такая же красивая, как и все остальное в доме. Кровать была заправлена, около нее стояла сумка с вещами, но не похоже, чтобы вещи распаковывали. Эйлерт сразу же почувствовал себя довольно глупо. Наверное, она приехала на этот раз пораньше, обнаружила, что отопление не работает, и пошла поискать кого-нибудь, чтобы наладить котел. Но тем не менее он сам не верил в это простое объяснение — что-то было не так. Эйлерт чувствовал это нутром, примерно так же, как иногда ощущал приближение шторма, и поэтому он осторожно продолжил обход дома. Дальше располагалась большая гостиная со стенами, обшитыми деревом, и массивными балками на потолке. Два дивана стояли друг напротив друга по обе стороны от камина; несколько газет были небрежно брошены на журнальном столике, но в целом все находилось на своих местах. Он опять спустился на первый этаж. Ничего особенного, все выглядело так, как должно быть. Ни в кухне, ни в гостиной ничего не изменилось, все вроде как обычно. Последней комнатой, куда он еще не заходил, оставалась ванная. Но что-то заставило его помедлить, прежде чем открыть дверь. Кругом было тихо и спокойно. Он постоял, замешкавшись, но потом подумал, что, наверное, выглядит просто смешно, и решительно толкнул дверь.

Секундой позже он изо всех сил бежал к входной двери — настолько быстро, насколько ему позволял возраст. В последний момент он вспомнил, что лестница скользкая, ухватился за перила и умудрился не свернуть себе шею на ступеньках. Увязая в глубоком снегу, он с трудом пересек сад, моля Бога, чтобы калитку не заклинило. Снаружи, на тротуаре, он в нерешительности остановился. Внизу, на дороге, он увидел какую-то фигуру, которая приближалась к нему размеренным прогулочным шагом, и сразу понял, что это дочь Туре — Эрика. И он закричал, чтобы она остановилась.

Она устала, просто смертельно устала. Эрика Фальк выключила компьютер и пошла на кухню, чтобы налить себе еще кофе. Она чувствовала себя зажатой со всех сторон: издательство давило на нее, желая получить рукопись книги в августе, а она едва начала ее писать. Книга о Сельме Лагерлёф должна была стать ее пятой — лучшей — биографической книгой о шведских женщинах-писательницах, но Эрика не находила в себе ни малейшего вдохновения и совершенно не хотела писать. Прошло уже больше месяца со дня смерти ее родителей, но чувство утраты все еще терзало ее, будто это произошло вчера. Разобраться в доме родителей оказалось совсем не так просто, и на это требовалось больше времени, чем она надеялась. Все пробуждало воспоминания. Упаковка каждой коробки занимала у Эрики по нескольку часов, потому что любая вещь вызывала из памяти картинки из жизни, которая временами казалась очень и очень близкой, а иногда — более чем далекой. Но что поделаешь! За квартиру в Стокгольме было заплачено вперед, так что Эрика вполне могла позволить себе жить здесь, в родительском доме во Фьельбаке, и писать. Дом стоял не очень далеко от Сельвика, вокруг было изумительно красиво и спокойно.

Эрика сидела на веранде и смотрела в море на шхеры. От этой картины у нее всегда захватывало дух: каждое время года, сменяясь, привносило свои красочные декорации в этот живописный спектакль; и сегодня днем она любовалась солнечным сиянием, которое каскадами света заливало лед, покрывавший воду толстыми пластами. Ее отцу такой день наверняка бы понравился.

У Эрики перехватило дыхание, воздух в доме показался спертым настолько, что ей стало трудно дышать, и она решила пойти прогуляться. Термометр показывал минус пятнадцать градусов, и она утеплилась, как только могла. Однако едва она вышла за дверь, ее тут же охватил холод, но она пошла довольно быстро и скоро согрелась.

На улице было умиротворяюще спокойно и безлюдно. В тишине Эрика слышала только собственное дыхание. Контраст с летними месяцами просто поражал: летом в поселке бурлила жизнь, поэтому в это время Эрика старалась держаться от Фьельбаки подальше. Прекрасно понимая, что само существование поселка зависит от туристов, она тем не менее никак не могла избавиться от ощущения, что каждое лето во Фьельбаку вторгаются захватчики, и это ужасно напоминало ей нашествие саранчи. Многоголовый монстр медленно, год за годом заглатывал старый рыбацкий поселок, скупая дома, в первую очередь возле моря, а на остальные девять месяцев в году Фьельбака превращалась в поселок-призрак. Столетиями источником существования для Фьельбаки была ловля рыбы. Неласковая природа и постоянная борьба за выживание, когда все зависело от того, будет селедка мигрировать в прибрежных водах или нет, закаляли характер и без того сильных людей. Но во Фьельбаке было очень красиво и живописно, и сюда потянулись туристы с тугими кошельками. В то же время рыболовство пришло в упадок и потеряло свое значение как единственный источник существования. Эрика видела, как год от года местные жители кланяются все ниже и ниже. Молодежь уезжала из Фьельбаки, а старики вспоминали минувшие времена; да и она сама была одной из многих, кто захотел уехать.

Она продолжала идти по дороге, повернула налево к холму, поднимавшемуся к школе Хокебакен. Когда Эрика была уже почти у самой вершины, она вдруг услышала, что Эйлерт Берг кричит ей что-то, что именно — она не смогла разобрать. Он махал руками и быстро шел к ней.

— Она там мертвая.

Эйлерт едва мог дышать: он делал короткие неглубокие вдохи, которые со свистящим звуком вырывались у него из груди.

— Да успокойся же ты, Эйлерт! Что вообще случилось?

— Она лежит мертвая — там внутри.

Эйлерт показал на большой небесно-голубой деревянный дом довольно далеко от них, на вершине холма, и при этом вопросительно посмотрел на Эрику.

Эрика не сразу поняла, что он сказал, — прошло какое-то время, — но когда уловила смысл, то бегом бросилась наверх, и вскоре они уже с трудом пробирались через запущенный сад к двери. Эйлерт оставил дверь открытой. Эрика осторожно переступила через порог, не очень понимая, чего ей следует ждать и что она может увидеть. По какой-то причине Эрика ни о чем не спрашивала Эйлерта.

Эйлерт шел следом за ней, очень осторожно, потом молча махнул рукой в сторону ванной комнаты на первом этаже. Эрика не пошла туда сразу же. Она повернулась и с немым вопросом посмотрела на бледное лицо Эйлерта. Он сказал срывающимся голосом:

— Там внутри.

Много воды утекло с тех пор, как Эрика заходила в этот дом последний раз. Когда-то она хорошо его знала и прекрасно помнила, где ванная. Внезапно ее пробрал холод, хотя она и была тепло одета. Дверь открывалась вовнутрь; Эрика толкнула ее и медленно вошла. Она не очень хорошо понимала, чего ей, собственно, ожидать после маловразумительных объяснений Эйлерта, и поэтому оказалась совершенно не готовой к виду крови. Ванная комната была полностью выложена белым кафелем, и поэтому впечатление от увиденного казалось намного сильнее. И на какую-то секунду, прежде чем она поняла, что там в ванне — действительно человек, она подумала, что это красивый контраст.

Хотя тело женщины стало неестественного голубовато-белого цвета, Эрика сразу узнала ее. Это была Александра Вийкнер, в девичестве Карлгрен, дочь владельцев этого самого дома, в котором сейчас стояла Эрика. Когда-то в детстве они были лучшими подругами, но с тех пор словно прошла целая вечность. Теперь женщина в ванне казалась совсем чужой.

Мертвые глаза были умиротворенно закрыты, но губы стали отчетливо синего цвета. Все покрывал толстый слой льда, который скрывал нижнюю часть тела полностью. Правая рука свисала с бортика; пальцы касались лужи застывшей на полу крови. На краю ванны лежало бритвенное лезвие. Другая рука ниже подмышки полностью вмерзла в лед. Из ледяного пласта еще виднелись колени. Длинные светлые волосы Алекс, казалось, светились, как солнечные лучи, но эти лучи застыли и превратились в сосульки. Эрика долго стояла и смотрела на Александру. Ее затрясло от холода и от ощущения безысходного одиночества, которое олицетворяла собой эта жуткая картина. Эрика медленно попятилась и вышла.

Все, что происходило потом, она воспринимала не очень ясно, словно сквозь туман. Она позвонила дежурному врачу из неотложки по мобильному телефону, и они ждали вместе с Эйлертом, когда подъедет «скорая помощь». Эрика снова оказалась в состоянии шокового оцепенения, как в тот день, когда узнала о смерти своих родителей, и как только она наконец оказалась дома, тут же налила себе хорошую порцию коньяка — может быть, это было не то, что прописал бы доктор, но, по крайней мере, после коньяка у нее перестали трястись руки.

Увиденное заставило Эрику обернуться назад, вернуться в детство. С тех пор прошло больше двадцати трех лет. За это время многие люди появлялись в жизни Эрики или исчезали из нее, но Александра всегда оставалась с ней, в самом ее сердце. Тогда они были всего лишь детьми, повзрослев — стали чужими друг другу. Но тем не менее Эрика с трудом могла смириться с мыслью о том, что Александра совершила самоубийство, хотя картина, которую она увидела в ванной, не оставляла практически никаких сомнений. Та Александра, которую знала Эрика, была одним из самых жизнерадостных и уравновешенных людей в ее жизни. Красивая, уверенная в себе, с походкой, которая заставляла мужчин оборачиваться и смотреть ей вслед. По слухам, которые доходили до Эрики, и как, собственно, она всегда и думала, жизнь была щедра к Александре: она владела картинной галереей в Гётеборге и вышла замуж за мужчину, который был не только красив, но и преуспевал в делах. Они жили на Серё в доме, который больше походил на старинную барскую усадьбу, но что-то все же, очевидно, в ее жизни было не так.

Эрика почувствовала, как ее одолевают мрачные мысли, и, чтобы развеяться, набрала номер своей сестры.

— Ты спишь?

— Ты что, шутишь? Из-за Адриана я с трех часов на ногах, а когда он наконец угомонился где-то в районе шести, проснулась Эмма и захотела играть.

— А что, разве Лукас не мог бы подняться сам хоть разок?

На другом конце линии воцарилось ледяное молчание, и Эрика прикусила язык.

— У него сегодня очень важная встреча, ему надо быть отдохнувшим. Кроме того, у Лукаса как раз сейчас очень сложная ситуация на работе: фирма оказалась перед необходимостью важного стратегического решения.

Голос Анны стал заметно повышаться, и Эрика услышала в нем истерические нотки. У Лукаса всегда были под рукой наготове веские причины, и сейчас Анна наверняка цитировала его слово в слово. Готовился ли он к важной встрече, или находился в стрессе из-за принимаемых им трудных решений, или у него просто сдавали нервы из-за всего этого — согласно самому Лукасу, он был всегда правым, крупным преуспевающим бизнесменом. Все заботы о детях, таким образом, возлагались на Анну. Анне было тридцать, но, когда они увиделись на похоронах родителей, она выглядела лет на десять старше из-за постоянных забот о резвой трехлетней девчушке и четырехмесячном сыне.

— Honey, don't touch that.[1]

— Сильно сказано. А тебе не кажется, что с Эммой пора начать разговаривать по-шведски?

— Лукас считает, что мы должны разговаривать дома по-английски, он говорит, что мы все же переедем обратно в Лондон еще до того, как Эмма пойдет в школу.

Эрику, мягко говоря, раздражали фразы типа: «Лукас думает, Лукас говорит, Лукас считает, что…» В ее глазах зять представлял собой образцовый экземпляр первоклассного напыщенного подонка.

Анна встретила его, когда работала гувернанткой в Лондоне, и моментально была очарована тем, что преуспевающий биржевой делец Лукас Максвелл, на десять лет старше ее, настойчиво ухаживает за ней. Она отказалась от планов насчет учебы в университете и вместо этого посвятила свою жизнь тому, чтобы стать образцовой, респектабельной домохозяйкой. Проблема состояла лишь в том, что Лукас относился к типу людей, которые всегда чем-то недовольны, и Анна, привыкшая с самого детства делать только то, что хотелось ей самой, за годы жизни с Лукасом полностью потеряла себя как личность. Вплоть до рождения детей у Эрики теплилась надежда, что в один прекрасный момент Анна все же придет в себя, взорвется, уйдет от Лукаса и начнет наконец жить своей жизнью. Но после того как сначала Эмма, а потом и Адриан появились на свет, Эрике, к сожалению, пришлось смириться с тем, что зять, похоже, задержится надолго.

— Я предлагаю оставить тему Лукаса и его представлений о воспитании детей. Как там мамочкины любименькие поживают?

— Да все то же. Ну в общем — все как обычно… Эмма вчера почему-то решила немножко сойти с ума: пока я не видела, она взяла ножницы и принялась кромсать детскую одежду на мелкие кусочки; а Адриана последние три дня тошнит, он кричит так, что уши закладывает.

— Похоже на то, что тебе надо немного сменить обстановку. Не хочешь ли взять детей и приехать сюда на недельку? Кроме того, мне нужна твоя помощь, чтобы разобраться в целой куче вещей, и нам необходимо заняться всеми бумагами, ну и так далее.

— Ты знаешь, мы как раз думали поговорить с тобой об этом.

Как обычно, когда ей надо было сказать что-то неприятное, голос Анны начал заметно дрожать. Эрика моментально насторожилась. Только что прозвучавшее «мы» не означало ничего хорошего. Как только Лукас хоть одним пальцем влезал в какую-нибудь игру, обычно выходило так, что он всегда что-нибудь выигрывал, а все остальные проигрывали. Эрика ждала, что же сейчас скажет Анна.

— Мы с Лукасом подумываем переехать обратно в Лондон, как только он окончательно наладит работу в шведском филиале компании, и мы совсем не планировали заботиться о содержании дома здесь. И что тебе за великая радость заниматься большим домом за городом! Я имею в виду: семьи у тебя нет, так что…

Пауза была короткой.

— Что ты, собственно, хочешь сказать?

Эрика накручивала прядь своих светлых волос на указательный палец — привычка с детства, она всегда так делала, когда нервничала.

— Ну, Лукас считает, что мы должны продать дом. У нас нет никакой возможности продолжать содержать его. Кроме того, нам бы хотелось купить дом в Кенсингтоне, когда мы переедем обратно, и, хотя Лукас зарабатывает более чем хорошо, деньги от продажи очень бы нам пригодились. Я хочу сказать, что дом на западном побережье, да еще так удобно расположенный, уйдет за несколько миллионов: богатые немцы с ума сходят что от видов на море, что от морского воздуха.

Анна продолжала приводить какие-то аргументы, но Эрика почувствовала, что с нее достаточно, и медленно положила трубку на середине фразы. Да, ничего себе, называется, развеялась, отвлеклась. Она всегда была для Анны больше мамой, чем старшей сестрой. Эрика всю жизнь заботилась о сестре и опекала ее. Анна была настоящее дитя природы — ураган, который следовал своим порывам, совершенно не заботясь о последствиях. И насколько помнила Эрика, далеко не единожды ей приходилось выручать Анну из сложных ситуаций, в которые та сама себя загоняла. Лукас задавил в Анне и непосредственность, и жизнерадостность, и это было то, чего Эрика раз и навсегда не могла простить ему.

Наутро вчерашний день казался кошмаром; Эрика спала глубоко и без сновидений, но все же чувствовала себя так, будто всю ночь глаз не сомкнула. Она была усталой, все тело ломило, а в животе непроизвольно урчало; но, заглянув в холодильник, она поняла, что если хочет забросить что-нибудь внутрь себя, то похода в универсам Евы не избежать.

Поселок казался вымершим, и на площади имени Ингрид Бергман ничто не напоминало о толпах отдыхающих, кишащих здесь летом. Сквозь прозрачный, без тумана или дымки воздух Эрика могла видеть далеко — до острова Валь, который вырисовывался на фоне горизонта и вместе с Крокхольмом образовывал узкий пролив во внешние шхеры. Она уже почти дошла до вершины холма Галэр в полном одиночестве — и как сглазила: без этой встречи она бы охотно обошлась. Эрика инстинктивно повертела головой, пытаясь найти, куда бы спрятаться.

— Доброе утро! — Голос Ельны Персон прозвучал бессовестно бодро. — Уж не наша ли маленькая писательница прогуливается тут под утренним солнышком?

Эрика застонала про себя.

— Да я подумала тут зайти к Еве и немножко кое-чего прикупить.

— Бедненькая малышка, ты, наверное, в полном расстройстве из-за этих кошмарных переживаний.

Многоскладчатый подбородок Ельны трепетал от возбуждения, и Эрике пришло в голову, что она похожа на маленького, но жирненького воробья. Просторное шерстяное пальто в зеленых тонах облачало тело Ельны с головы до пят, создавая впечатление единой бесформенной массы. В руках она крепко сжимала сумку, на голове каким-то чудом держалась непропорционально маленькая шляпка из похожего на кружево материала, но даже там были беспорядочно разбросаны зелененькие помпончики. Маленькие и глубоко посаженные глаза, прячущиеся в жирных складках век, смотрели на Эрику выжидающе и вопросительно — по-видимому, Ельна ожидала ответа.

— Да-да, это было не особенно весело.

Ельна покивала понимающе:

— Да, я как раз заходила за покупками к госпоже Розенгрен, она мне рассказала, что проезжала мимо и видела тебя и «скорую помощь» перед виллой Карлгренов, и мы тут же поняли, что, должно быть, произошло что-то ужасное. И потом, уйдя из магазина, я после обеда позвонила доктору Якобсону и услышала об этом трагическом событии. Да, но только в самых общих чертах, ясное дело. Врачи ведь такие немногословные, и это, конечно, надо уважать.

Она покивала с умным видом, как бы показывая, насколько сильно она уважает сдержанность доктора Якобсона.

— Молодежь и все такое. Неудивительно, что все интересуются, отчего так вышло, что за этим кроется. Лично я всегда считала, что она была какая-то уж слишком напряженная. Я знаю ее мать Биргит с давних пор, и она такой человек, у которого все нервы наружу, а яблоко от яблони недалеко падает. Ну и загордилась Биргит, конечно, чересчур. Вот когда Карл-Эрик получил хорошую руководящую работу в Гётеборге, так, вишь, Фьельбака их больше не устраивала — нет, им подавай большой город. Но что я тебе скажу: деньги счастья не приносят. Если бы они вырастили свою девчушку здесь, а не вырвали вместе с корнями, переехав в город, наверняка бы до такого не дошло. Я, между прочим, слышала, что они отправили бедную девочку в какую-то школу в Швейцарии, а что там делается в этих школах — все знают. Да уж, такие вещи остаются в душе на всю жизнь. До того как они переехали отсюда, она была настолько жизнерадостная и здоровенькая девчушечка, насколько только можно представить. А вы разве не играли вместе, когда были маленькими? Да-да, я вот как раз вспоминаю, что…

Ельна продолжала свой монолог, и Эрика, которая не видела конца-краю этому бедствию, начала лихорадочно искать способ закончить разговор, который принимал все более и более неприятный оборот. Когда Ельна сделала паузу, чтобы перевести дух, Эрика увидела свой шанс.

— Было ужасно приятно поговорить, но сейчас мне, к сожалению, надо идти, у меня очень много дел, как ты понимаешь.

Она изо всех сил постаралась изобразить на лице жалобное выражение и надеялась, что сможет заставить Ельну поменять уже наезженную колею.

— Да, само собой, дорогуша, как же я об этом не подумала, это, должно быть, для тебя особенно тяжко, потому что так близко к твоей собственной семейной трагедии. Ты уж извини меня, пожалуйста, старые люди — они иногда такие нечуткие.

После этой фразы Ельна расчувствовалась почти до слез. Эрика понимающе кивнула и поторопилась распрощаться; с облегченным вздохом она пошла дальше к магазину Евы, моля Бога, чтобы ей больше не попались любопытные местные дамы.

Удача ей изменила. С неумолимой неизбежностью ей пришлось столкнуться с пересудами множества экзальтированных фьельбакских дамочек, и Эрика осмелилась перевести дух, лишь когда магазин остался далеко позади и скрылся из виду. Но один из разговоров, который она услышала, не выходил у нее из головы: родители Александры приехали во Фьельбаку вчера поздно вечером и остановились в доме сестры Биргит.

Эрика положила покупки на кухонный стол и начала раскладывать еду. Вопреки всем ее благим намерениям в пакетах было совсем не так много совершенно необходимых вещей, которые она планировала купить, когда входила в магазин. Но если ей нельзя позволить себе немножечко вкусненького в награду за подобный день, то когда она вообще может себя порадовать? Как бы в подтверждение этому, у нее опять заурчало в животе, и она взяла двенадцать красных баварских кровяных колбасок и положила их на тарелку, закрутив двумя спиралями вроде булочек с корицей и не забыв сопроводить все это чашкой кофе.

Она чувствовала себя почти прекрасно, когда сидела и смотрела на хорошо знакомый вид за окном. Эрика все еще никак не могла свыкнуться с тишиной в доме. Ясное дело, она и раньше бывала дома одна, но это было совсем не то же самое. Тогда всегда кто-то находился поблизости, возникало ощущение, что кто-нибудь в любой момент может открыть дверь и войти, а теперь у дома словно пропала душа.

У окна лежала папина трубка и ждала, что ее набьют табаком. На кухне по-прежнему витал ее запах, но Эрика чувствовала, как день ото дня он становится все слабее и слабее.

Она всегда любила запах табака. Маленькой она часто сидела у отца на коленях, прижимаясь щекой к его груди. Дым от трубки пропитал всю папину одежду, и в мире детства Эрики этот запах ассоциировался с надежностью и добротой. Ее отношение к матери было более чем сложным: она не могла вспомнить ни одного раза за все эти годы, когда бы мать проявила по отношению к ней какие-нибудь эмоции: обняла, шлепнула, сказала что-то в утешение. Елси Фальк была твердой и жесткой женщиной, которая содержала дом в безупречном порядке, но никогда не позволяла себе получать удовольствий от жизни. Она была глубоко религиозна и, как очень многие на бохусландском побережье, выросла в поселке, где вся жизнь основывалась на проповедях пастора Шартау. И с самых, как говорится, пеленок она усвоила для себя, что земная юдоль — всего лишь долгое ожидание, а вознаграждение можно получить только потом, в другой жизни. Эрика часто задавала себе вопрос: как отец с его добродушием и смешливым складом ума сошелся с Елси? И как-то раз, когда Эрика стала уже подростком, она здорово разозлилась, и у нее вырвался этот вопрос. Отец совсем не рассердился, он просто сел рядом, обнял ее одной рукой за плечи и сказал, что ей не стоит так сильно осуждать мать. Глубоко верующим людям трудно показывать свои чувства другим — так сказал ей отец и погладил по щеке, красной от гнева. Тогда она его не услышала и осталась в полной уверенности, что он всего лишь пытался скрыть то, что для Эрики было совершенно ясно: ее мать никогда ее не любила. И этот груз, как багаж, она понесла с собой в дальнейшую жизнь.

Эрика решила поддаться внезапно возникшему у нее желанию пойти навестить родителей Александры. Потерять родителей очень тяжело, но все-таки это как-то определяется естественным ходом и порядком вещей. Потерять ребенка, должно быть, просто ужасно. К тому же когда-то они с Александрой были так близки, как только могут быть близки друг другу люди. Конечно, с тех пор минуло почти двадцать три года, но с Алекс и ее семьей связана большая часть ее светлых детских воспоминаний.

Дом выглядел безжизненным. Дядя и тетя Александры жили на Тальгатен, на полдороге между центром Фьельбаки и кемпингом Сельвика. Дом стоял высоко на склоне, и лужайки, казалось, сползали вниз к дороге по той стороне, что спускалась к воде. Остановившись перед входной дверью, Эрика помешкала перед тем, как нажать на кнопку звонка. Она услышала его эхо и то, как звук угас где-то в глубине дома. Внутри было настолько тихо, что Эрика совсем уже собралась повернуться и уйти, когда дверь медленно открылась.

— Да?

— Здравствуйте, я Эрика Фальк — та самая, которая…

Фраза повисла в воздухе на середине. Она почувствовала себя довольно глупо, представляясь так официально. Тетя Александры Улла Перссон и без того прекрасно знала, кто она. Мать Эрики и Улла активно работали в церковной общине много лет, и иногда по воскресеньям Улла заходила к ним домой выпить чашечку кофе.

Улла отступила в сторону и пригласила Эрику в прихожую. Ни одна лампа не горела в доме. Хотя до наступления вечера оставалось еще несколько часов, послеполуденное солнце уже опускалось, и тени заметно вытянулись. Из комнаты прямо за прихожей слышались приглушенные всхлипывания. Эрика сняла туфли и куртку; невольно она решила двигаться очень тихо и осторожно, потому что сама обстановка в доме не предполагала ничего другого. Улла ушла на кухню, и Эрика самостоятельно направилась дальше в комнату. Как только она переступила порог, плач затих. На одном из диванов, стоявших перед огромным панорамным окном, сидели рядом, тесно прижавшись друг к другу, Биргит и Карл-Эрик Карлгрен. Лица у обоих были убитые и со следами слез, и Эрика почувствовала, что вторглась в область чего-то очень и очень личного — в сферу, в которую она, может быть, и вовсе не должна была влезать, — но сейчас было уже слишком поздно корить себя.

Очень аккуратно она села на противоположный диван и зажала ладони между коленями. После того как она вошла в комнату, никто не произнес ни одного слова.

— На что это было похоже? Как она выглядела?

Эрика не сразу поняла, что сказала Биргит: голос был слабым, как у ребенка, — и она совершенно не знала, что ей ответить.

— Одинокой, — вырвалось в итоге у Эрики почти непроизвольно, и она тут же пожалела об этом. — Я не хотела сказать… — Фраза повисла в тишине.

— Она не могла покончить жизнь самоубийством, — убежденно сказала Биргит.

Карл-Эрик пожал руку жены и молча кивнул, соглашаясь с ней. Наверное, они заметили скептическое выражение на лице Эрики, потому что Биргит повторила еще раз:

— Она не кончала жизнь самоубийством. Я знаю ее лучше, чем кто-либо, и понимаю, что она никогда бы не смогла убить себя. У Александры никогда бы на это духу не хватило, и ты тоже, должно быть, это понимаешь, ты ведь ее знала!

Биргит немного повышала голос на каждой фразе, и Эрика заметила, как блестели ее глаза. Биргит непроизвольно раз за разом крепко сжимала и разжимала руки и смотрела Эрике прямо в глаза до тех пор, пока одна из них не смогла больше выдержать это и была вынуждена отвести взгляд. Первой сдалась Эрика и начала рассматривать комнату — все, что угодно, лишь бы не видеть наполненные скорбью глаза матери Александры. Комната была удобная, обжитая, но, на вкус Эрики, слишком пестрая. Шторы с яркими вышитыми узорами и многочисленными воланами гармонировали с лежащими на диванах подушками с таким же рисунком в виде крупных цветов. Везде, где только можно, стояли безделушки: деревянные фигурки ручной работы, украшенные вышитыми крестиком ленточками, делили комнату с фарфоровыми собачками, глядящими со всех сторон бездумно выпученными глазами. По-настоящему комнату украшало панорамное окно — конечно, не оно само, а открывающийся из него вид. Эрика так бы и сидела, глядя на прекрасный пейзаж: мягко говоря, это было много легче, чем видеть скорбь этих людей. Но все же она собралась и опять повернулась к родителям Александры.

— Биргит, на самом деле я не знаю: мы с Алекс были подругами двадцать три года назад. По-настоящему я ничего не знаю о том, какой она стала. Ты можешь думать одно, но совершенно не обязательно, что все так на самом деле…

И Эрика тут же сама услышала, как слабо и неубедительно прозвучали ее слова. На этот раз заговорил Карл-Эрик; его пальцы на руке Биргит немного расслабились, и он наклонился вперед, словно хотел увериться, что Эрика не пропустит ни одного сказанного им слова.

— Я понимаю, что все это похоже на то, будто мы пытаемся отрицать очевидное, и, наверное, сейчас нам довольно трудно выразить, что мы хотим сказать, но послушай — даже если Алекс по какой-то причине захотела бы покончить жизнь самоубийством, она никогда, и я повторяю еще раз, никогда не сделала бы этого именно так! Ты ведь, наверное, и сама хорошо помнишь, как сильно, до истерики, Александра всегда боялась крови: стоило ей хоть чуть-чуть порезать палец, как она впадала в полнейшую панику и не могла успокоиться до тех пор, пока мы не заклеивали ранку пластырем. Ей всю жизнь становилось дурно, едва она видела кровь. Поэтому я совершенно уверен, что она скорее воспользовалась бы, например, снотворным, и никакой черт не убедит меня в обратном. Нет и не может быть ни одного шанса, что Алекс могла взять бритву и резать себя, причем сначала одну руку, а потом и другую, — вот, в общем-то, что пыталась тебе сказать моя жена. Алекс была трусишка, и мужественной ее никак не назовешь. А чтобы сделать такой шаг и отнять у себя жизнь, нужна внутренняя сила, а ее у Александры не было. — В голосе Карла-Эрика не слышалось ни малейшего колебания.

И хотя Эрика по-прежнему убеждала себя в том, что слышит сейчас мнение двух потрясенных до глубины души людей, их слова все же произвели на нее впечатление, да у нее и раньше закралось такое же сомнение. Вчера утром, зайдя в ванную, Эрика сразу же почувствовала, что там что-то не так, что-то неправильно. Не то чтобы кто-то вообще, увидев такую картину, мог бы судить, что там правильно и неправильно, но вся обстановка в ванной была какая-то неестественная. Что-то витало в воздухе, какая-то тень. Именно это ощущение казалось наиболее близким к сложившемуся у нее впечатлению. Она по-прежнему считала, что что-то толкнуло Александру Вийкнер на самоубийство, но не могла отрицать, что истовая убежденность родителей Александры все-таки затронула в ней какую-то струну. Ее внезапно поразило, насколько взрослая Александра похожа на свою маму. Биргит Карлгрен была миниатюрной, стройной, с такими же, как у дочери, светло-голубыми глазами, но в отличие от Александры подстрижена под пажа. Одетая сейчас во все черное, она, хоть и была по-настоящему убита горем, тем не менее понимала, какое впечатление производит контраст между светлым и темным. Ее врожденную кокетливость выдавали непроизвольные малозаметные движения: к примеру, иногда ее пальцы легко пробегали по прическе, как бы проверяя, все ли там в порядке. Эрика вспомнила, как однажды, когда им с Александрой было лет по восемь, они залезли в гардероб Биргит и почувствовали себя паломниками, которые наконец добрались до настоящей Мекки, а когда потом очередь дошла до украшений Биргит, то им показалось, что они просто попали в рай, по крайней мере, так они думали тогда.

Рядом с Биргит сидел ее муж, совсем не похожий на нее. Про Карла-Эрика никак нельзя было сказать, что он некрасивый или непривлекательный, но он производил совершенно другое впечатление. У него было продолговатое лицо с резко очерченными линиями, зачесанные назад волосы открывали высокий лоб. Карл-Эрик тоже был одет во все черное, но в отличие от Биргит он в этой одежде казался еще старше. Эрика почувствовала, что ей пора уходить, она спрашивала себя, что же на самом деле заставило ее прийти сюда. Она встала с дивана, то же самое сделали и Карлгрены. Биргит вопросительно посмотрела на своего мужа, как будто напоминая взглядом: не забудь что-то сказать — наверняка что-то такое, о чем они говорили до прихода Эрики.

— Нам бы хотелось, чтобы ты написала статью в память об Александре для публикации в «Бохусландце» — о ее жизни, о ее мечтах и смерти — в знак внимания и уважения. Это очень важно для Биргит и меня.

— А почему вы не хотите опубликовать некролог в «Гётеборг постен»? Я хочу сказать, она ведь жила в Гётеборге, да и вы тоже там живете.

— Фьельбака всегда была и всегда будет нашим домом. Так же считала и Александра. Ты можешь начать с того, что поговоришь с ее мужем Хенриком, мы связывались с ним: он готов встретиться с тобой. Ну и, само собой, мы оплатим все твои расходы.

Это выглядело так, будто все уже решено и возражать бесполезно. И хотя Эрика не сказала ничего определенного в ответ на просьбу родителей Александры, она тем не менее в следующую минуту оказалась стоящей на крыльце с адресом и телефонным номером Хенрика Вийкнера в руке, а дверь закрывалась за ее спиной. Несмотря на то что, если говорить начистоту, Эрика совершенно не хотела браться за это дело, одна мысль тут же разбудила в ней писателя. Эрика изо всех сил постаралась выкинуть ее из головы, потому что думать об этом сейчас не делало ей чести как человеку, но мысль продолжала держать ее мертвой хваткой. Возможность написать свою собственную книгу, о чем она так долго мечтала, открывалась перед ней: рассказ о жизни человека, его пути к своей судьбе. Трагическая история о молодой, красивой, богатой женщине, выбравшей по своей воле смерть. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы буквально упомянуть имя Алекс, но в основе книги лежали бы события, которые привели к ее смерти. К настоящему времени Эрика уже написала четыре книги, но все они были биографическими — о жизни великих женщин-писательниц. Желание писать свои собственные книги не оставляло Эрику, и она знала, что внутри ее дремлет множество историй, готовых выплеснуться на бумагу. Сейчас, возможно, она получила тот импульс и источник вдохновения, которого так долго ждала. И то, что она когда-то знала Александру, могло обернуться для Эрики большой пользой. Человек внутри Эрики передернулся от омерзения, но писатель возликовал.

Кисть оставила на холсте широкий мазок красной краски. Он рисовал с рассвета и первый раз за несколько часов сделал шаг назад, чтобы посмотреть, что у него получилось. Неискушенному взгляду это показалось бы всего лишь яркой мешаниной красного, оранжевого и золотого, беспорядочно набросанного на большой холст. А он видел здесь унижение и смирение, воплощенные в наполненных страстью цветах.

Он всегда писал одними и теми же цветами. Прошлое кричало и глумилось над ним с холста, и он продолжил рисовать с еще большим исступлением.

Примерно еще через час работы он счел, что заслужил первое за все утро пиво. Он взял банку, которая стояла поблизости, совершенно не обращая внимания на тот факт, что вчера вечером сам же тушил о нее бычки. Пепел прилипал к губам, но он продолжал жадно пить выдохшееся пиво и швырнул банку на пол, когда втянул последнюю каплю.

Трусы — единственное, что на нем было надето, — пожелтели спереди от пива и высохшей мочи, трудно даже сказать, от чего больше: по всей вероятности — от смеси того и другого. Всклокоченные волосы до плеч, хилая грудь — общее впечатление от лицезрения Андерса Нильссона вызывало образ разнесенных вдребезги руин. Но картина, стоявшая на мольберте, говорила о таланте, который совершенно не соответствовал облику самого художника. Он опустился на пол перед картиной, опираясь спиной о стену. Рядом с ним стояла неоткрытая банка пива, он с радостью услышал хлопок, когда потянул за кольцо. Цвета кричали ему во весь голос, напоминая, что бо́льшую часть своей жизни он посвятил тому, чтобы забыть. Какого черта ей надо было все сейчас ворошить, почему она просто не могла оставить все как есть? Эгоистичная чертова шлюха, которая думала только о себе, вся из себя невинная и вся из себя холодная, как какая-нибудь принцесса, но он-то хорошо знал, что под этой внешностью скрывается. Год, проведенный вместе, выработал общие привычки и сблизил их, но однажды ей вдруг пришло в голову, что она одна должна все решать и изменять все и вся.

— Дерьмо! — заорал Андерс и швырнул почти полную банку с пивом в холст.

Холсту ничего не сделалось, и это обозлило Андерса еще больше. Полотно лишь чуть прогнулось и отбросило банку, которая закрутилась по полу. Часть пива пролилась на картину, и красное, оранжевое и золотое начало расплываться и смешиваться, создавая новые оттенки. Он с удовлетворением посмотрел на то, что получилось.

Он все еще не протрезвел после вчерашнего: он пил целый день, и поэтому сейчас его быстро развезло от пива, несмотря на многие годы тяжелых тренировок по части поддачи. Андерс начал медленно соскальзывать в хорошо знакомый густой туман, пронизанный запахом старой рвоты, засевшим в ноздрях.

У нее был свой ключ от квартиры. Перед дверью она старательно вытерла ноги, хотя и отлично знала, что это совершенно бесполезно: на улице намного чище. Она опустила пакеты с покупками, сняла пальто и аккуратно повесила на вешалку. Звать не стоило и пытаться: в таком состоянии он уже наверняка давно отрубился. Кухня слева от прихожей была в таком же жутком беспорядке, как обычно. Не мытая несколько недель посуда стояла не только в раковине, но и на стульях, на кухонном столе и даже на полу. Окурки, пивные банки и пустые бутылки валялись повсюду.

Она открыла дверцу холодильника, чтобы положить туда продукты, и увидела, что на этот раз пришла в чертовски плохие времена: в холодильнике была пустота. Она доверху наполнила его, закрыла дверцу и постояла какое-то время, собираясь с силами. В этой маленькой однокомнатной квартире и гостиная, и спальня совмещались в одной-единственной комнате. Мебель, имевшуюся в квартире, раздобыла и поставила здесь она сама, но она могла позволить себе лишь очень немногое, и поэтому главным предметом в комнате, который доминировал надо всем, был большой мольберт возле окна. В одном углу прямо на полу лежал старый, потертый матрас: у нее никогда не было возможности купить ему настоящую кровать.

Сначала она пыталась помочь ему содержать себя и дом в чистоте: она вытирала, подбирала, стирала одежду и не менее часто мыла его самого, — тогда она еще продолжала надеяться, что все может измениться и что однажды подует какой-нибудь чудесный ветер и все наладится само собой. С тех пор прошло много лет. Как-то раз по дороге она почувствовала, что больше терпеть не может, а сейчас она уже была довольна, когда видела, что у него, по крайней мере, есть хоть какая-нибудь еда. Она часто желала, чтобы у нее опять, как прежде, хватало сил выносить все это. Чувство вины тяжелым грузом лежало на ее плечах и сдавливало грудь. И когда она стояла на коленях и оттирала рвоту, ей иногда казалось, что она оплачивает крошечную часть своего долга. А сейчас она несла свой крест безо всякой надежды.

Она посмотрела, как он сидит на полу, прислонившись к стене. Смердящая развалина, но с неслыханным талантом, упакованным в грязную оболочку. Бесконечное число раз она задавала себе вопрос: как бы все обернулось, если бы тогда, в тот самый день, она сделала другой выбор? Каждый день на протяжении двадцати трех лет — как бы сложилась жизнь, если бы она поступила по-другому. Двадцать три года — вполне достаточный срок для раздумий.

Иной раз, приходя сюда, она оставляла его как есть, лежащим на полу. Но не сегодня. Сегодня на улице стоял мороз и холод просачивался внутрь, пол казался ей ледяным, несмотря на ее толстые чулки. Она потянула его за руку, которая расслабленно и безжизненно висела вдоль тела, но он никак не прореагировал. Крепко взявшись двумя руками, она потянула его к матрасу. Потом ей надо было еще положить его на матрас. Она обхватила его за талию и стала приподнимать, и ее передернуло от прикосновения к мягкому, расслабленному телу. Немного помучившись, она смогла взгромоздить большую часть его туловища на матрас, и, так как одеяло отсутствовало, ей пришлось накрыть его взятой в прихожей курткой. Затем, тяжело дыша от усталости, она села на пол рядом с ним. Если бы не ее сильные руки, натренированные за многие годы уборки, она бы никогда в ее возрасте не смогла это сделать. И она с беспокойством подумала: а что, если в один прекрасный день у нее не останется на это сил? Жирный закрученный волос лежал на его лице, и она осторожно смахнула его указательным пальцем. Она никогда и подумать не могла, что жизнь так поступит с ними обоими, но сейчас собиралась провести остаток жизни, оберегая то немногое, что осталось. Люди отводили глаза, встречая ее на улице, но отводили недостаточно быстро для того, чтобы она не успевала заметить сострадание в этих взглядах. Весь поселок осуждал Андерса, который был постоянным членом кружка местной пьяни. Иногда он нетвердой походкой тащился через весь поселок, изрыгая проклятия и ругаясь на всех подряд. К нему все относились с отвращением, а к ней с симпатией. А на самом-то деле все должно быть наоборот: это ее следовало презирать и осуждать, а Андерс заслуживал всеобщей любви. Ее слабость сделала его жизнь такой, как сейчас. Она больше никогда не будет слабой.

Несколько часов она продолжала сидеть и гладить его лоб; иногда он начинал беспокойно ворочаться в своем беспамятстве, но затихал от ее прикосновений. Снаружи, за окном, жизнь шла своим чередом, но здесь, внутри этой комнаты, время замерло.

Понедельник принес плюсовую температуру и наполненные дождем тучи. Эрика всегда была осторожным водителем, но сейчас она ехала еще медленнее, чем обычно, опасаясь возможного заноса. Вождение не было ее сильной стороной, но она предпочла ехать в одиночестве на машине, а не давиться в автобусе-экспрессе или электричке. Когда она свернула направо на автомагистраль, ехать стало полегче, и она осмелилась немного прибавить скорость. Эрика собиралась встретиться с Хенриком Вийкнером в двенадцать часов, но, так как она рано выехала из Фьельбаки, у нее оставалось достаточно времени, чтобы проехаться по Гётеборгу. Первый раз с тех пор, как она увидела Алекс в холодной ванной комнате, Эрика подумала о разговоре с Анной: она все еще никак не могла представить себе, что Анна действительно собирается продать дом. Это был дом их детства, и родители были бы потрясены, если бы могли узнать об этом. Все выходило боком, когда вмешивался Лукас. Она хорошо знала его аппетиты и беспардонность и не могла просто так отмахнуться от этого. Он всегда был неразборчив в средствах и становился все наглее, но то, что происходило сейчас, превосходило все его предыдущие выходки.

Ну да ладно, прежде чем забивать себе голову заботами о доме, ей надо выяснить, каково ее положение с чисто юридической точки зрения. А до тех пор лучше перестать огорчаться по поводу очередной затеи Лукаса, сейчас надо сконцентрироваться на предстоящем разговоре с мужем Алекс.

Хенрик Вийкнер показался ей по телефону довольно приятным. Его уже явно подготовили, и звонок Эрики не стал для него сюрпризом. Да, конечно, она может приехать и задавать вопросы об Александре, если поминальная статья о ней так важна для ее родителей.

Будет интересно посмотреть, как выглядит муж Алекс. Хотя, с другой стороны, ее не очень прельщала мысль оказаться лицом к лицу с горем еще одного человека. Достаточно того, что душераздирающая встреча с родителями Алекс поразила ее в самое сердце. Как писателю, ей хотелось рассматривать происходящее отстраненно. Изучать извне, беспристрастно и сохраняя дистанцию. Вместе с тем это была возможность составить для себя первое представление о том, каким человеком была взрослая Алекс.

Эрика и Алекс стали неразлучны с самых первых школьных дней. Эрика безмерно гордилась тем, что именно ей выпала честь быть избранной Алекс в подруги. Алекс притягивала всех, кто оказывался поблизости в поле ее притяжения, как магнит. Все хотели быть с Алекс, которая совершенно не подозревала о своей популярности. Она вела себя очень сдержанно, что говорило о ее уверенности в себе. Став взрослой, Эрика поняла, что у детей такое бывает крайне редко. И вместе с тем Александра была открытой и щедрой и не производила, несмотря на всю свою сдержанность, ни малейшего впечатления застенчивости. То, что Эрика стала подругой Алекс, было полностью инициативой Алекс. Сама Эрика никогда бы не осмелилась приблизиться к Александре на пушечный выстрел. Они были неразлучны до того злосчастного года, когда Алекс переехала и исчезла из ее жизни. С какого-то времени Алекс начала все больше и больше отдаляться, и Эрика часами сидела одна в своей комнате, оплакивая их дружбу. А в один прекрасный день она позвонила домой Александре, и ей никто не ответил. Двадцать три года спустя Эрика все еще до мельчайших деталей помнила ту боль, которую почувствовала, узнав, что Алекс уехала, не сказав ей ни слова и даже не попрощавшись. Да и сейчас, спустя много лет, она не имела ни малейшего понятия о том, что произошло. Но тогда, следуя своей еще детской логике, Эрика во всем обвинила себя и совершенно искренне считала, что Александра просто от нее устала.

Эрика с трудом ориентировалась в городе, пробираясь через Гётеборг в направлении Серё. Она хорошо узнала город, проучившись здесь четыре года, но в то время у нее не было машины, так что теперь, сидя за рулем, она воспринимала Гётеборг как белое пятно на карте. Если бы она сейчас ехала по велосипедным дорожкам, все было бы намного проще. Кроме того, Гётеборг оказался настоящим кошмаром для нее как для водителя: куча улиц с односторонним движением, прорва развязок, забитых машинами, и доводящие до инфаркта звонки трамваев, которые неожиданно возникали словно из ниоткуда и со всех сторон. К тому же у нее появилось предчувствие, что любая дорога обязательно приведет ее в Хисенген, и стоит ей сделать хоть один неправильный поворот, как она неизбежно окажется там.

Хенрик подробно объяснил Эрике, как ей лучше проехать, и, как оказалось, объяснил настолько хорошо, что Эрика на этот раз с первой же попытки смогла не заехать в Хисенген.

Дом превзошел все ее ожидания: пред ней предстал огромный белый особняк конца девятнадцатого или начала двадцатого века с видом на море и небольшой беседкой, которая обещала наслаждение теплыми летними вечерами. Сад, который лежал закутанный плотным белым снежным покрывалом, был отлично распланирован и, несмотря на свои размеры, производил впечатление отлично выполненной искусным садовником работы.

Она проехала по ивовой аллее, затем сквозь ворота высокой решетчатой изгороди и остановилась на засыпанной гравием площадке перед домом.

Каменная лестница привела ее к массивной дубовой двери. Ничего похожего на современный звонок не было и в помине, и ей пришлось грохнуть здоровенной дверной колотушкой. Дверь тут же открылась. Она уже была готова к тому, что ее встретит горничная в накрахмаленном до хруста переднике, но вместо этого оказалась нос к носу с мужчиной — как она тут же поняла, самим Хенриком Вийкнером. Он смотрелся просто до неприличия хорошо, и Эрика была рада, что, перед тем как выехать из дома, уделила своей внешности несколько больше времени, чем обычно.

Она шагнула в огромный холл, который, как она быстро прикинула, был больше, чем вся ее стокгольмская квартира.

— Эрика Фальк.

— Хенрик Вийкнер. Насколько я помню, мы уже встречались прошлым летом. В кафешке там внизу, рядом с площадью Ингрид Бергман.

— В «Кафе Брюгган». Да, совершенно верно. У меня ощущение, что с прошлого лета прошла целая вечность, особенно когда подумаешь про такую погоду, как сейчас.

Хенрик пробормотал что-то вежливое в ответ. Он помог ей снять куртку и рукой указал в сторону салона в конце холла. Эрика осторожно присела на софу, которую, обладая безграничными познаниями в области антиквариата — в том плане, что не знала почти ничего, — в итоге смогла совершенно определенно оценить как очень старую и дико дорогую. Она с благодарностью приняла предложение Хенрика выпить кофе. Пока он организовывал кофе и они обменивались вежливыми фразами насчет ненастной погоды, Эрика исподтишка рассматривала его и констатировала про себя, что Хенрик не выглядит особо опечаленным, но в то же время она знала, что это совсем не обязательно что-нибудь означает: все люди по-разному выражают свою печаль.

Одет он был довольно просто: превосходно сшитая ярко-голубая рубашка от Шинуа и Ральфа Лорен; темные, почти черные волосы подстрижены так, что прическа выглядела элегантной, но не создавалось впечатления, что он пять минут назад вышел из парикмахерской; темно-карие глаза придавали его внешности облик южанина. Сама Эрика предпочитала мужчин более грубой внешности, но тем не менее не могла не признать притягательности и привлекательности Хенрика, который как будто сошел с фотографии из журнала мод. Вдвоем с Алекс они были, наверное, сногсшибательно красивой парой.

— Какой замечательный, чудесный дом.

— Спасибо. Я уже четвертое поколение Вийкнеров, которое живет здесь. Мой прадедушка построил его в начале века, и с тех самых пор он находится во владении нашей семьи. Если бы эти стены могли говорить…

Он повел вокруг рукой и улыбнулся Эрике.

— Должно быть, это прекрасно — чувствовать, что вокруг тебя — вся история твоей семьи.

— И да и нет. В то же время это накладывает и тяжелую ответственность: продолжать идти по стопам отца, ну и все такое.

Он усмехнулся, и Эрике показалось, что он не выглядит особо отягощенным грузом этой самой ответственности. Что касается ее самой, то в этой элегантной комнате она чувствовала себя совершенно не в своей тарелке и вела незримую битву, тщетно пытаясь найти какое-нибудь мало-мальски удобное положение, сидя на этой красивой, но абсолютно спартанской софе. В конце концов она перебралась на самый краешек и очень аккуратно пригубила кофе, который был подан в малюсеньких кофейных чашечках тонкого фарфора. У нее зачесался мизинец от желания оттопырить его, но она сумела противостоять этому порыву. Чашечки как будто специально были сделаны для того, чтобы оттопыривать мизинцы, но она подозревала, что в таком варианте это выглядело бы как пародия на светскую жизнь. Ей пришлось выдержать еще одно сражение с собой перед блюдом с пирожными на столике, и это сражение она успешно проиграла: оно превратилось в дуэль Эрики с пышным, воздушным сахарным пирожным — по ее оценке, десять баллов.

— Алекс любила этот дом.

Эрика как раз размышляла, как бы ей начать подбираться к настоящей причине ее приезда, и была благодарна тому, что Хенрик сам начал разговор об Алекс.

— Сколько вы здесь вместе прожили?

— Собственно говоря, столько же, сколько мы женаты, — пятнадцать лет. Мы встретились, когда учились в Париже. Она изучала историю искусств, а я пытался поднабраться чего-нибудь полезного в области экономики, чтобы хоть худо-бедно справляться с руководством семейным предприятием.

Эрика сильно сомневалась в том, что Хенрик Вийкнер хоть что-нибудь делал худо-бедно.

— Сразу после свадьбы мы приехали домой в Швецию в этот самый дом. Мои родители к тому времени умерли, и пару лет, пока я был за границей, в доме никто не жил. Алекс тут же начала обновлять его, она хотела, чтобы все было превосходно: каждая деталь в доме, каждый кусок обоев, мебель или ковры либо действительно подлинные и остались здесь со времен постройки дома, либо были отреставрированы и получили свой изначальный вид, что-то она купила. Она побывала я даже не могу сказать в скольких антикварных магазинах, чтобы найти именно те вещи, которые были здесь при жизни прадедушки. Ей помогало то, что у нас сохранилась куча старых фотографий, и в итоге результат получился просто фантастический. Одновременно она до изнеможения работала, подготавливая открытие своей картинной галереи. И как она все это успевала, я до сих пор совершенно не могу понять.

— А каким человеком была Алекс?

Хенрик помолчал, ему потребовалось время, чтобы обдумать ответ.

— Красивая, спокойная, перфекционистка до кончиков пальцев. Тому, кто не очень хорошо ее знал, она, пожалуй, могла показаться высокомерной, но на самом деле это не так. Дело в том, что в жизни она с большим трудом сходилась с людьми. Алекс была таким человеком, за которого приходилось бороться.

Эрика очень хорошо понимала, что хотел сказать Хенрик. У Алекс с самого детства была особая сдержанная притягательность, из-за которой ее называли воображалой — часто те же самые девочки, которые потом едва в лепешку не расшибались, чтобы посидеть рядом с ней.

— Что ты имеешь в виду?

Эрике хотелось услышать, как Хенрик все это сформулирует. Хенрик отвернулся, посмотрел в окно, и в первый раз с того момента, как она переступила порог дома Вийкнеров, она, как ей показалось, увидела проявление чувства за безупречной внешностью.

— Она всегда шла собственным путем, и она не испытывала особого уважения к другим людям. Не то чтобы злоба или недоброжелательность: в Алекс не было злобы, ей это было просто незачем. Самое главное, чего моя жена боялась больше всего на свете, — это чтобы ее не ранили, — и в сравнении с этим все остальное, все другие ее чувства отступали на задний план. Но проблема заключается в том, что если ты не пускаешь никого за выстроенную тобой стену в страхе, что туда может проникнуть враг, то и твои друзья тоже остаются за этой стеной. — Хенрик помолчал, потом посмотрел на Эрику: — Она говорила о тебе.

Эрика не смогла скрыть свое удивление. Она всегда думала, что их дружба закончилась. Эрика считала, что Алекс раз и навсегда отвернулась от нее и ни разу больше о ней не вспомнила.

— Она как-то сказала одну вещь, и я ее очень хорошо запомнил. Она обронила, что ты была ее последним настоящим другом. Последняя чистая дружба. Вот именно так она и сказала. Довольно примечательные слова, как мне кажется. Больше она не затрагивала эту тему, а я научился тому, что лучше оставить ее в покое и не пытаться расспрашивать. Вот поэтому я и говорю тебе об Алекс так, как я никогда не рассказывал о ней кому-нибудь другому. Что-то мне подсказывает, что, несмотря на то что прошло много лет, в сердце моей жены по-прежнему оставалось особое место для тебя.

— Ты любил ее?

— Больше всего на свете. Алекс была всей моей жизнью. Все, что я делал, все, что я говорил, — все крутилось вокруг нее. Но ирония заключается в том, что она ни разу этого не заметила. Если бы Александра приоткрылась мне, она бы сейчас не была мертва. Ответ все время лежал у нее прямо перед носом, но она никогда не осмеливалась в это поверить. Трусость и мужество весьма своеобразно перемешались в моей жене. Биргит и Карл-Эрик не верят, что она совершила самоубийство. Да, я знаю, они считают как само собой разумеющееся, что я тоже в это совершенно не верю, но вообще-то, честно говоря, я и сам не знаю, что думать. Я прожил с ней больше пятнадцати лет, но никогда ее не знал.

Его голос по-прежнему звучал ровно и спокойно — таким тоном можно говорить, к примеру, о погоде. Но Эрика поняла, что, составив для себя первоначальное мнение о Хенрике, она сильно ошиблась и теперь не могла ошибиться еще больше. Глубина его скорби была безмерной, просто она не вырывалась наружу, как у Биргит и Карла-Эрика. И возможно, в первую очередь Эрика исходила из своего собственного опыта или просто чувствовала это инстинктивно — это была не только скорбь об умершей жене, но и горечь сожаления о том, что Хенрик навсегда потерял возможность обрести ее любовь, чтобы Алекс любила его так же, как он любил ее. В этом ощущении Эрика была более чем уверена.

— А чего же она все-таки так боялась?

— Это тот вопрос, который я задавал себе тысячу раз. Я действительно не знаю. Как только я пытался вызвать ее на откровенность, она моментально закрывалась на все защелки, мне ни разу не посчастливилось пробраться внутрь. Все говорило о том, что ее тяготит какая-то тайна, которой она не могла поделиться ни с кем. Это кажется немного странным, но из-за того, что я не знаю, что она скрывала, я и не могу уверенно ответить, была она в состоянии совершить самоубийство или нет.

— А какие у нее были отношения с родителями и сестрой?

— Да-а, как бы тебе это описать… — Он довольно долго молчал, прежде чем ответить. — Напряженные. Как будто они все друг перед другом ходили на цыпочках. Единственная в их семье, кто действительно способен иногда сказать то, что думает, — это младшая сестра Александры Джулия. Но она в семье на особом положении. И каждый раз, когда они разговаривали, всегда казалось, что они говорят о чем-то совершенно другом, не о том, что произносилось вслух. По правде сказать, я не знаю, как тебе это объяснить. Они как бы говорили шифром, но штука в том, что ключ к шифру мне забыли дать.

— А что ты имел в виду, когда сказал, что Джулия «на особом положении»?

— Как ты, наверное, знаешь, Джулия появилась у Биргит поздно, ей тогда уже хорошо перевалило за сорок, и никто этого не планировал. Так что в своем роде Джулия в их семье как кукушонок в гнезде. И я уж ни за что не подумаю, что очень легко иметь такую сестру, как Алекс. Джулия не была красивым ребенком и, повзрослев, ничуть не стала привлекательнее, а ты знаешь, как выглядела Алекс. И Биргит, и Карл-Эрик всегда были полностью сфокусированы на Алекс, а про Джулию забывали совершенно. Типичная для нее манера поведения — это полностью замыкаться в себе, но мне она нравится, в ней что-то есть, там — под ее хмурым обличьем. Я только надеюсь, что кто-нибудь удосужится потратить время и заглянуть туда.

— А как она отреагировала на смерть Александры и какие у нее с сестрой были отношения?

— Тебе бы, наверное, лучше спросить об этом Биргит или Карла-Эрика: я не встречался с Джулией больше полугода. Она учится в педагогическом на севере, в Умео, и очень неохотно выезжает оттуда. До июля она ни разу за целый год не была дома. Что же касается отношений с Александрой, то Джулия всегда боготворила старшую сестру. Алекс уже начала учиться в школе-интернате, когда родилась Джулия, поэтому она не жила дома очень долго. Но когда мы были дома с семьей, то Джулия ходила за Александрой по пятам, прямо как щеночек. Не сказать, чтобы Алекс это очень заботило. Она просто позволяла ей это. Иногда Джулия ее раздражала, и она могла на нее прикрикнуть, но по большей части она Джулию просто игнорировала.

Эрика почувствовала, что разговор подходит к концу. В паузах во время разговора она ощущала, насколько всеобъемлюща тишина в этом большом доме. И она подумала, что, несмотря на всю свою роскошь, теперь этот дом стал для Хенрика Вийкнера пустым и одиноким. Эрика встала и протянула руку. Он взял ее двумя ладонями, подержал так несколько секунд, потом отпустил и пошел перед Эрикой к двери.

— Я хотела бы подъехать в галерею и немного посмотреть, — сказала Эрика.

— Да, это хорошая мысль. Она была просто неслыханно увлечена ею. Александра выстроила свое дело с нуля вместе с подругой студенческих лет в Париже — Франсин Бежо. Да, хотя теперь ее фамилия Сандберг. Мы встречались помимо работы, семьями, но последнее время не так часто, потому что у них появился ребенок. Франсин наверняка в галерее. Я тут созвонился и объяснил, кто ты, так что она тебя встретит и немного расскажет об Алекс.

Хенрик открыл и придержал дверь для Эрики, она поблагодарила его в последний раз, повернулась к мужу Александры спиной и пошла к машине.

В ту же самую секунду, когда Эрика открыла дверцу машины и вышла, разверзлись врата небесные. Галерея находилась на Кальмерсгатен, параллельно Большому бульвару, но Эрика, с полчаса покрутившись окрест, сдалась и припарковала машину на Хеден. На самом деле это было не так далеко, но в проливной дождь путь до галереи показался не меньше мили длиной. Кроме того, парковка стоила двенадцать крон в час, и настроение Эрики несколько испортилось. Зонтик она, само собой, взять забыла и теперь была уверена, что ее вьющиеся волосы очень скоро будут похожи на бездарно сделанный дома перманент.

Она торопливо пересекла бульвар, и прямо перед ней с грохотом и звоном проскочил трамвай четвертого номера, который ехал в направлении Мёльндаль. Потом Эрика прошла по Валанд, где в студенческие времена иной раз проводила совершенно сумасшедшие вечера, а потом свернула налево на Кальмерсгатен.

Галерея «Абстракт» была по левую руку. Большая витрина галереи смотрела на улицу. Дверной колокольчик забренчал, когда Эрика шагнула внутрь, и она обратила внимание, что помещение на самом деле много больше, чем кажется снаружи. Стены, пол и потолок, выкрашенные в белый цвет, ненавязчиво заставляли концентрировать внимание на работах, которые висели по стенам.

В дальнем конце зала она заметила женщину, которая, вне всяких сомнений, была француженкой. Она олицетворяла собой саму элегантность и обсуждала с клиентом картину, сопровождая разговор быстрой жестикуляцией.

— Я сейчас подойду, а ты[2] тут пока осмотрись.

Ее французский акцент прозвучал очаровательно. Эрика так и сделала и, заложив руки за спину, начала неторопливо прохаживаться по залу, рассматривая работы. Как следовало из названия галереи, все картины были написаны в абстрактной манере: кубы, квадраты, круги и странные фигуры. Эрика наклонила голову к плечу и прищурилась, пытаясь увидеть, что же такого во всем этом способны разглядеть знатоки искусства, чего она совершенно не могла заметить. Ничегошеньки. По-прежнему всего лишь кубы и квадраты. С ее точки зрения, такое мог изобразить пятилетний ребенок. Ей оставалось только смириться с тем, что все это, наверное, выше ее понимания.

Эрика стояла перед огромной красной картиной с желтыми беспорядочно разбросанными штуковинами, когда услышала сзади перестук каблуков по выложенному квадратами полу — к ней подходила Франсин.

— Конечно, она чудесная.

— Ну да, да, конечно, она мне нравится. Но, честно говоря, мир искусства не самая моя сильная сторона. Я чувствую, что подсолнухи Ван Гога красивые, но примерно на этом мое понимание и заканчивается.

Франсин улыбнулась:

— Ты, должно быть, Эрика. Анри как раз позвонил и сказал, что ты едешь сюда.

Она протянула узкую ладонь, и Эрика торопливо вытерла свою, все еще мокрую от дождя, прежде чем пожать руку Франсин.

Маленькая и изящная женщина, стоящая перед ней, олицетворяла собой ту особую элегантность, на которую, кажется, у француженок есть патент. Со своими ста семьюдесятью пятью без каблуков Эрика чувствовала себя в ее обществе женщиной-великаном.

Волосы Франсин цвета воронова крыла были гладко зачесаны назад и собраны в пучок на затылке. На ней отлично сидел темный костюм. Цвет был наверняка выбран в связи со смертью подруги и коллеги. И от этого она казалась еще более женственной, чем если бы оделась в кричащий красный или, может быть, желтый. Легкий и превосходно наложенный макияж все же не мог скрыть заметную красноту вокруг глаз. Эрика надеялась, что ее собственная тушь не потекла, хотя это наверняка пустые надежды.

— Я думаю, нам надо присесть и поговорить за чашечкой кофе. Сегодня на редкость спокойно. Так что мы можем пройти вон туда.

Франсин пошла перед Эрикой к дальней стене галереи, где обнаружилась маленькая комната, полностью оборудованная: с холодильником, микроволновой печью и кофеваркой. Там стоял стол, настолько маленький, что возле него помещалось только два стула. Эрика села, и Франсин тут же подала ей чашку горячего кофе. После нескольких чашек кофе, выпитых дома у Хенрика, желудок Эрики запротестовал против очередной порции, но она знала по собственному опыту после бесчисленных интервью, которые брала в поисках неофициального дополнительного материала для своих книг, что по какой-то причине люди охотнее и больше рассказывают с чашкой кофе в руке.

— Насколько я поняла из того, что сказал Анри, родители Алекс попросили тебя написать статью в память о ней.

— Да, но я не встречалась с Алекс последние двадцать три года. Так что я пытаюсь сначала разузнать немного о том, каким она была человеком, прежде чем смогу начать писать статью.

— Ты журналист?

— Нет, я писатель. Пишу биографии. А за это я взялась только потому, что Биргит и Карл-Эрик попросили меня. Кроме того, именно я нашла Александру, ну, во всяком случае, почти. И по какой-то странной причине я чувствую, что мне нужно это сделать, создать для себя другой образ — образ живой Александры. Это звучит странно?

— Нет, совсем нет. Я думаю, это просто здорово, что ты взяла на себя это ради родителей Алекс и самой Александры.

Франсин наклонилась вперед через стол и положила изящные пальцы с безукоризненным маникюром на руку Эрики. Эрика почувствовала тепло и то, что ее щеки начинают краснеть, и попыталась не думать о пользе для книги, над которой работала большую часть вчерашнего дня. Франсин продолжила:

— Анри попросил меня также ответить на твои вопросы со всей возможной откровенностью.

Франсин говорила на отличном шведском. «Р» мягко грассировал, и Эрика обратила внимание, что она использовала французскую версию имени Хенрик — Анри.

— Ты и Алекс встретились в Париже?

— Да, мы вместе изучали историю искусств. Нашли друг друга уже в первый день. Она казалась заблудившейся, а я чувствовала себя заблудившейся. Но остальная часть истории обычна, как говорится.

— Как долго вы знали друг друга?

— Дай-ка подумать… Анри и Алекс отпраздновали пятнадцатую годовщину свадьбы осенью. Так что это будет… семнадцать лет. Пятнадцать лет мы вместе управляли этой галереей.

Она помолчала, а затем закурила, к великому удивлению Эрики. По какой-то причине она не могла себе представить Франсин курящей. Рука Франсин, держащая сигарету, легонько дрожала, и она глубоко затянулась, не отводя взгляда от Эрики.

— А разве ты не искала Алекс, когда она пропала? Ведь, по всей вероятности, она пролежала там неделю, прежде чем мы нашли ее.

Эрику кольнуло, что она не подумала задать Хенрику тот же вопрос.

— Я знаю, это может показаться странным, но нет. Меня это не удивило. Алекс… — она помедлила, — Алекс всегда делала что хотела. Порой она сильно огорчала меня, но со временем я привыкла и смирилась. И далеко не один раз бывало так, что она исчезала на какое-то время, а потом опять появлялась как ни в чем не бывало. Но она с лихвой компенсировала мне это тем, что одна управляла галереей во время моего послеродового отпуска. И ты понимаешь, я почему-то жду, что и на этот раз все будет так же: опять откроется дверь и она просто войдет. Но сейчас, похоже, этого не произойдет.

Слезинка собралась скатиться с ресницы Франсин.

— Нет. — Эрика посмотрела в свою кофейную чашку и дала Франсин время аккуратно промокнуть глаза. — А как реагировал Хенрик, когда Алекс просто исчезала?

— Но ты же ведь с ним встречалась. Анри посвятил последние пятнадцать лет ей. Бедный Анри!

— Почему бедный?

— Алекс не любила его. И рано или поздно ему бы пришлось это увидеть.

Первая сигарета была потушена, и Франсин зажгла еще одну.

— Вы должны знать друг друга вдоль и поперек после стольких лет.

— Я не думаю, что кто-нибудь знал Алекс, хотя я знала ее все-таки немного лучше, чем Анри. Он никогда не осмеливался снять свои розовые очки.

— Хенрик заметил во время нашего разговора, что он в течение всего их брака чувствовал, будто Алекс что-то скрывала от него. Ты не знаешь, это правда? И что это, во всяком случае, могло быть?

— Прямо какое-то неожиданное для него прозрение. Я, может быть, недооценила Анри. — И Франсин приподняла бровь. — На первый вопрос я отвечу «да». Да, я тоже всегда ощущала, что она что-то такое носит в себе. На второй вопрос ответ будет, к сожалению, «нет». У меня нет ни малейшего понятия насчет того, что это может быть. Несмотря на нашу долгую дружбу, всегда был один пункт, насчет которого Александра совершенно ясно давала понять: сюда можно, а дальше ни за что. Я приняла это, а Анри не принял. Когда-нибудь это бы его доконало. И кроме того, я просто знаю, что это было бы раньше, а не позже.

— Почему?

Франсин помедлила:

— Тело Алекс будут вскрывать, не правда ли?

Вопрос застал Эрику совершенно врасплох.

— Да, так всегда делается в случае самоубийства. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что тогда то, о чем я думаю тебе рассказать, так или иначе выйдет наружу. Совесть будет чиста, на душе станет полегче.

Франсин тщательно затушила сигарету. Эрика затаила дыхание, с нетерпением ожидая продолжения, но Франсин потребовалось довольно много времени, чтобы прикурить третью сигарету. На ее пальцах не было характерных для курильщиков желтых пятен, поэтому Эрика подозревала, что обычно она не курит одну за другой.

— Ты, наверное, знаешь, что последние полгода Алекс бывала во Фьельбаке значительно чаще, чем обычно.

— Ну конечно, сарафанное радио отлично работает в маленьких местечках. Судя по местным слухам, она приезжала во Фьельбаку чуть ли не каждые выходные, одна.

— Одна — это правда, но с оговорками.

Франсин опять замолчала, из-за чего Эрика с трудом подавила в себе желание потянуться через стол, схватить ее и вытрясти то, что она скрывала. Ей было более чем интересно.

— Она кого-то там встретила. Мужчину. Да, у Алекс не впервые возникал роман, но у меня почему-то появилось ощущение, что на этот раз все по-другому. Впервые за все то время, что мы знали друг друга, она выглядела удовлетворенной. Кроме того, я знаю, что она не могла покончить с собой, ее, без сомнения, кто-то убил. У меня нет ни малейших сомнений.

— А почему ты так в этом уверена? Хенрик не смог мне сказать однозначно и с уверенностью — могла или не могла она совершить самоубийство.

— Потому что она была беременна.

Ответ поразил Эрику.

— А Хенрик об этом знает?

— Понятия не имею. В любом случае, как ни посмотри, это был не его ребенок. Они не живут как муж и жена уже несколько лет. А когда они спали вместе, Александра всегда отказывалась иметь ребенка от Анри, хотя он много раз умолял ее об этом. Нет, ребенок, должно быть, от того, нового в ее жизни мужчины, кем бы он ни был.

— А она ничего не сказала о том, кто он?

— Нет, Алекс была, как ты, наверное, уже поняла, очень скрытная и неразговорчивая. Признаюсь, я была страшно поражена, когда она рассказала о ребенке. Но это одна из причин, почему я абсолютно уверена, что она не совершала самоубийства. Ее просто переполняло счастье, и она все время говорила об этом. Она уже любила этого ребенка и никогда бы не сделала ему ничего плохого, а тем более не отняла бы жизнь. Я впервые видела Александру такой жизнерадостной и счастливой. Думаю, могу сказать, что она мне очень нравилась в это время. — В голосе Франсин чувствовалась горечь. — Ты знаешь, у меня появилось ощущение, что она хотела каким-то образом рассчитаться со своим прошлым. Я не знаю, что там было или как она собиралась это сделать, но несколько коротких, случайно оброненных фраз то там, то сям — и у меня сложилось такое впечатление.

Наружная дверь в галерею открылась, и они услышали, как кто-то сбивает снег с башмаков на коврике возле двери. Франсин встала.

— Это, наверное, клиент. Я должна им заняться. Надеюсь, что я хоть как-то смогла тебе помочь.

— О да, я тебе очень благодарна. Вам обоим — тебе и Хенрику — за то, что вы были настолько откровенны; вы мне на самом деле очень помогли.

Они пошли к двери, и Франсин сказала посетителю, что она немедленно им займется. Перед огромной картиной с белым квадратом на синем фоне они остановились, пожали руки.

— Из чистого любопытства: сколько пришлось бы заплатить, к примеру, вот за эту картину? Пять тысяч? Десять тысяч?

Франсин улыбнулась:

— Скорее пятьдесят.

Эрика тихо присвистнула:

— Да, что тут скажешь: искусство и коллекционные вина — две области, которые для меня настоящая мистика.

— А я каждый раз едва могу справиться со списком покупок. У нас у всех есть свои белые пятна.

Они посмеялись. Эрика поплотнее укуталась в свое еще мокрое пальто и вышла наружу в дождь.

Дождь превратил снег в месиво, и какое-то время Эрика ехала довольно медленно из соображений безопасности. Она потеряла почти полчаса, пытаясь выехать из Хисенгена, куда ее все-таки по ошибке занесло. Сейчас она подъезжала к Уддевалле. Желудок напомнил о себе громким бурчанием. Действительно, она совершенно забыла о том, что надо бы поесть. Она свернула с шоссе Е-6 у торгового центра «Торп» к северу от Уддеваллы и заехала в «Макдоналдс» для водителей. Сидя в машине на парковке, Эрика быстренько запихала в себя чизбургер и скоро уже опять ехала по шоссе. Все время у нее в голове крутились мысли по поводу разговоров с Хенриком и Франсин. После их рассказов у Эрики сложился образ человека, который построил вокруг себя высоченные укрепления.

Ну и, конечно, больше всего ее занимал вопрос, кто же мог быть отцом ребенка Алекс. Франсин не верила, что это был ребенок Хенрика, но никто и никогда не может знать наверняка, что происходит у других в спальне. Поэтому Эрика все же не исключала и такую возможность, а если нет, то, во всяком случае, можно предположить, что отец ребенка — тот мужчина, с которым, как считала Франсин, Александра встречалась во Фьельбаке каждые выходные, или, возможно, у нее была связь в Гётеборге.

У Эрики сложилось впечатление, что Алекс жила как бы параллельно существованию других людей в ее жизни. Она делала что заблагорассудится, совершенно не думая о том, как это отразится на близких людях, и в первую очередь на Хенрике. Эрика отчетливо почувствовала, что Франсин очень трудно понять, почему Хенрик принимал их брак, невзирая на все обстоятельства. Более того, ей даже показалось, что Франсин презирает Хенрика за это. Но Эрика могла это понять. Она более чем хорошо знала, как эта механика работает, потому что уже много лет наблюдала за семьей Анны и Лукаса.

То, что расстраивало ее больше всего, и то, что делало невозможным для Анны попытаться изменить свою жизненную ситуацию, и то, в чем Эрика время от времени частично винила себя, было отсутствие у Анны самоуважения. Эрике пошел шестой год, когда родилась Анна, и она сразу же стала присматривать за своей младшей сестрой и защищать ее от жестокой действительности, которая самой Эрике наносила невидимые раны. И Анне никогда не приходилось чувствовать себя одинокой или отчужденной из-за того, что их мать не испытывала любви к дочерям. И то, что сама Эрика не получала от матери — ласку, добрые, полные любви слова, — она с избытком давала Анне. И опекала свою младшую сестру, как мать, и всегда смотрела на нее материнским оком.

Анна была из тех детей, которых легко любить. Ее совершенно не заботили грустные стороны жизни, и она жила настоящим. Эрика, словно маленькая старушка, воспринимала все гораздо серьезнее. Ее всегда поражало, какую энергию и любовь Анна вкладывает в каждую секунду своей жизни, она всегда могла развеять огорчения Эрики, но у нее очень редко хватало терпения посидеть на коленях или позволить кому-нибудь приласкать себя хоть ненадолго. Из Анны получился сумасбродный, неуправляемый подросток, который делал первое, что приходило на ум. Беззаботная, эгоцентричная девчонка. Иногда в минуты просветления Эрика признавалась себе, что она сильно избаловала Анну, опекая ее слишком сильно, но она всего лишь старалась компенсировать Анне то, чего у нее самой никогда не было.

Встретив Лукаса, Анна стала его легкой добычей: ее очаровала внешность, и она не видела малоприятных нюансов, которые скрывались под этой оболочкой. Мало-помалу он убил ее жизнерадостность, ловко и уверенно играя на тщеславии Анны. Теперь Анна, как красивая птичка в клетке, сидела в доме на Остермальме, и у нее совершенно не хватало духу признать свою ошибку. Каждый день Эрика надеялась, что Анна по собственной воле протянет ей руку и попросит о помощи, но до тех пор Эрике не оставалось ничего другого, как ждать и быть готовой. Конечно, самой Эрике в браке повезло не многим больше: у нее за спиной осталась расторгнутая помолвка и жемчужное ожерелье в память о прерванных отношениях. У Эрики внутри как будто что-то щелкало, когда она доходила до определенной стадии отношений. В ней поднималось чувство паники, настолько сильное, что она едва могла дышать, и в результате она собирала свои вещи и бежала, не оглядываясь назад. Но при этом, как ни парадоксально, Эрике всегда, сколько она себя помнила, хотелось семью и детей. Но сейчас ей стукнуло тридцать пять, и ее поезд, похоже, ушел.

Вот чертовщина: она ухитрилась не думать о Лукасе целый день, а сейчас эти мысли сами приползли и кусают ее, как вши. И она прекрасно понимала, что просто обязана разузнать, как в действительности обстоят дела с ее положением с точки зрения закона. Но она слишком устала, чтобы заниматься этим сейчас. Это дело может подождать до завтра. Она чувствовала острую необходимость провести остаток дня, не загружая себя мыслями ни о Лукасе, ни об Александре Вийкнер.

Эрика достала мобильный телефон и нажала кнопку быстрого набора.

— Это Эрика. Ты дома сегодня вечером? Я подумывала заскочить ненадолго.

Дан сердечно рассмеялся:

— Дома ли мы? Ты что́, не знаешь, что сегодня вечером?

Полная тишина на том конце говорила о том, что Дан в шоке. Эрика тщательно покопалась в памяти, но не смогла припомнить ничего такого особенного в связи с сегодняшним вечером: праздника вроде никакого нет и дня рождения тоже; Дан и Пернилла поженились летом, так что годовщина свадьбы тоже не выруливает.

— Нет, я вообще-то не имею ни малейшего понятия. Просвети, пожалуйста.

В трубке послышался тяжкий вздох, и по этому вздоху Эрика поняла, что великое событие, должно быть, спортивное. Дан был совершенно повернутый болельщик, из-за чего у него с Перниллой иногда даже возникали трения. Эрика приходила к ним по своим причинам — уж конечно, совсем не затем, чтобы торчать целый вечер перед телевизором, наблюдая какую-нибудь бессмысленную спортивную ерунду. Дан был ярый фанат, и поэтому Эрика старательно играла роль ревностной поклонницы ВСО.[3] На самом же деле спорт был ей совершенно неинтересен в общем и хоккей в частности. Но это могло бы огорчить Дана еще больше. А то, что буквально приводило его в исступление — то есть когда ВСО проигрывало, — Эрику вовсе не заботило.

— Швеция играет с Белоруссией. — Он вопросительно вздохнул. Потом вздохнул еще раз совсем глубоко. — Чемпионат Европы, Эрика. Чемпионат Европы. Ты вообще в курсе насчет этого?

— Ну конечно, ты имел в виду матч. Ясное дело, я в курсе. Я подумала, что ты говоришь о каком-нибудь совсем уж неординарном событии.

Эрика сама почувствовала, что переиграла, и дала понять Дану, что не имела ни малейшего понятия о сегодняшней игре, и улыбнулась, представив, как Дан сейчас буквально рвет на себе волосы от такого кощунства. По его мнению, спорт не был тем предметом, над которым можно шутить.

— Я сейчас приеду и посмотрю встречу вместе с тобой, чтобы увидеть, как Сальминг пересекает русскую оборону.

— Сальминг? Ты что, не знаешь, сколько лет он уже не играет? Ты шутишь или как? Пожалуйста, скажи, что шутишь.

— Да, Дан, я шучу. Я тоже не с печки упала. Я сейчас подъеду и полюбуюсь на Сундина. Так тебе больше нравится? Сногсшибательно красивый парень, между прочим.

Он тяжело вздохнул в третий раз, теперь по поводу того, что кто-то имеет наглость судить о гиганте хоккейного мира, тем более не в спортивных терминах.

— Да, приезжай. Но только чтоб не было как в прошлый раз. Никакой трепотни во время матча и никаких комментариев по поводу того, как сексуально выглядят игроки. И раз и навсегда: никаких вопросов типа — носят они щиток на причинном месте на голом теле или поверх трусов. Это понятно?

Эрика подавила смех и сказала нейтральным тоном:

— Честное скаутское, Дан.

Он усмехнулся:

— Ты никогда не была скаутом.

— Ага, и вправду не была.

И она дала отбой.

Дан и Пернилла жили в одном из относительно новых рядных домов[4] в Фалькелидене. Он стоял в шеренге своих собратьев, карабкающейся на самую вершину холма Рабе, практически неотличимый от соседних домов. Это был популярный среди семей с детьми район. В первую очередь по той причине, что отсюда, хоть убейся, не увидишь моря. И поэтому здесь не взвинчивали такие баснословные цены, как за дома поближе к побережью.

Из-за холода вечер совершенно не годился для прогулок, но машина Эрики сильно возражала, когда она заставляла ее взбираться по крутому, но изобильно посыпанному песком склону. И наконец со вздохом облегчения она свернула на улицу Дана и Перниллы. Эрика нажала на кнопку звонка и, казалось, включила звук топотни маленьких ножек. Секундой позже дверь открыла маленькая девочка в длинной ночной рубашке — Лисен, младшая дочь Дана и Перниллы. Эмоции бурлили и кипели через край у Мален — средней дочери, возмущенной несправедливостью того, что дверь для Эрики поручили открыть Лисен. Буря не затихала до тех пор, пока Пернилла из кухни не сказала свое веское слово. Белинде — старшей дочери — было тринадцать лет. Когда Эрика проезжала мимо площади, то видела ее внизу перед холмом у колбасного киоска Аке в окружении парнишек на мопедах. Да, за ней нужен глаз да глаз.

После того как Эрика поочередно обняла девочек, они исчезли так же быстро, как и появились, и Эрика повесила пальто на вешалку в мире и покое.

Пернилла готовила на кухне, с раскрасневшимися щеками и в фартуке с надписью большими буквами «Поцелуй кухарку». Видимо, приближалась критическая стадия готовки, поэтому она лишь рассеянно кивнула Эрике и опять повернулась к кастрюлям и сковородкам, которые бурлили и шипели. Эрика пошла дальше, в гостиную, где, как и предполагала, нашла Дана, утонувшего в диване, с ногами на стеклянном журнальном столике и крепко зажатым в руке пультом дистанционного управления.

— Привет! Я вижу, свинский шовинист мужик сидит и расслабляется, пока супружница до седьмого пота надрывается на кухне.

— Приве-ет! Да, но ты должна знать, что обязанность настоящего мужчины — только показать, где надо поставить шкаф, и рулить домом крепкой рукой. С большинством женщин только таким манером и надо обращаться.

Его теплая улыбка совершенно противоречила сказанному, и Эрика знала, что если кто-то и рулит твердой рукой в доме Карлсонов, то это в любом случае не Дан. Они обнялись и сели на черный кожаный диван, положив, как заведено, ноги на журнальный столик. Они посмотрели четырехчасовые новости в уютной тишине, и Эрика уже не в первый раз задала себе вопрос, как бы это все было, если бы они с Даном жили вместе.

Дан был ее первым парнем и первой большой любовью, они вместе учились в гимназии и три года были неразлучны. Но в жизни цели у них оказались совершенно разными: Дан хотел остаться во Фьельбаке и рыбачить в море, как его отец и дед, а Эрика едва могла дотерпеть до того момента, когда сможет уехать отсюда. Фьельбака ее словно душила, и Эрика знала, что ее будущее где-то в другом месте. Они попробовали держаться вместе какое-то время — Дан остался во Фьельбаке, а Эрика жила в Гётеборге, но их жизни пошли очень разными путями. И после болезненного разрыва им посчастливилось потихоньку выстроить дружеские отношения, которые сейчас, спустя почти пятнадцать лет, превратились в крепкую и сердечную дружбу.

Пернилла вошла в жизнь Дана, когда он все еще мучился, пытаясь смириться с мыслью, что у него и Эрики нет никакого общего будущего. И она появилась именно тогда, когда была нужнее всего, и обожала его настолько, что сумела заполнить по крайней мере часть пустоты, образовавшейся с уходом Эрики. Эрика переживала, ей было больно видеть Дана с другой женщиной. Но со временем она поняла, что это неизбежно должно было случиться рано или поздно — жизнь продолжается.

А теперь у Дана и Перниллы три дочери, и Эрика считала, что за годы совместной жизни они вдвоем построили теплый мир, каждый день наполненный любовью. Хотя иногда Эрика и чувствовала некоторую неловкость рядом с Даном. Для Эрики и Дана было поначалу совсем не просто становиться друзьями: не обошлось и без сучков. Пернилла ревниво бдила за ним и воспринимала Эрику с большим подозрением. Понемногу Эрике удалось убедить Перниллу в том, что она не охотится за ее мужем, что они всегда будут лучшими друзьями и у них сложившиеся душевные отношения друг с другом. Не последнюю роль сыграло здесь и то, что девочки явно обожали Эрику, она даже стала крестной матерью Лисен.

Они встали с дивана и пошли на кухню. Пернилла поставила дымящийся котелок на стол. Было только два прибора и две тарелки, и Дан вопросительно поднял брови.

— Я поела с девочками, так что ешьте, а я пойду их уложу.

Эрика засмущалась, подумав, что доставила Пернилле лишние хлопоты, но Дан пожал плечами и начал беззаботно накладывать себе на тарелку громадную порцию рыбного рагу.

— Как у тебя вообще дела? Ты не показывалась несколько недель.

Голос звучал скорее заботливо, чем осуждающе, но Эрика тем не менее почувствовала укол совести: она действительно не давала о себе знать последнее время. Но ей было о чем подумать.

— Ну, потихоньку становится лучше, но похоже на то, что дому конец, — сказала Эрика.

— Как так? — Дан вопросительно посмотрел на Эрику поверх тарелки. — Вы обе — и ты, и Анна — любите этот дом, и вы все время сюда приезжаете.

— Мы — да. Но ты забыл, что Лукас здесь тоже пристроился. Он унюхал, что пахнет деньгами, и не захочет упустить такой шанс. На то, что думает Анна, ему всегда было наплевать, и я не думаю, что в этот раз будет по-другому.

— Вот дерьмо! Эх, встретить бы мне его разок темной ночкой, вот тогда бы уж он точно не выпендривался.

И Дан грохнул здоровенным кулаком по кухонному столу. Эрика не сомневалась ни секунды насчет того, что Дан легко справится с Лукасом, если захочет. Он и подростком был очень крепкий, а тяжелая работа на траулере еще сильнее закалила его. Но, несмотря на жесткое лицо, глаза у Дана были добрые, и он, как знала Эрика, никогда ни на кого не поднял руку.

— Я не могу сейчас сказать что-нибудь определенное, потому что сама не знаю, как обстоят дела. Завтра я позвоню Марианне, которая работает адвокатом, и разузнаю, есть ли хоть какая-нибудь возможность избежать продажи, но сейчас совершенно не хочу думать об этом. Кроме того, последние дни у меня тут были дела, которые отодвинули мои материальные проблемы на второй план.

— Да, я слышал о том, что случилось. — Дан помолчал. — Ну и каково это — увидеть такое?

Эрика подумала, прежде чем ответить.

— Горько и страшно одновременно. Надеюсь, мне никогда больше не придется пережить такое.

Она подумала о статье, которую взялась писать, и о разговоре с мужем Александры и ее коллегой. Дан молча ожидал продолжения.

— Вот чего я не могу понять, так это почему она отстраняла от себя самых важных людей в своей жизни. Ты бы видел ее мужа. Он обожал ее. Но с другой стороны, большинство поступает иначе: они улыбаются, выглядят довольными и радостными, а сами на деле по самую маковку в проблемах и заботах.

Дан резко прервал ее:

— Матч начинается примерно через три секунды. И, выбирая между игрой в хоккей и твоими квазифилософскими построениями, я охотно выбираю первое.

— Тебе это не грозит. Кроме того, я взяла с собой книгу на случай, если матч будет скучным.

Могло показаться, что Дан сейчас укокошит Эрику, настолько зверскими у него стали глаза. Но он заметил, что Эрика его просто дразнит.

Они рванули в гостиную и как раз успели к началу.

Марианне подняла трубку после первого гудка.

— Марианне Сван.

— Привет, это Эрика.

— Привет, давненько тебя не было слышно. Молодец, что позвонила. Как поживаешь? Я много о тебе думала.

Ее слова вновь напомнили Эрике о том, что последнее время она не очень хорошо обходилась со своими друзьями. Она понимала, что они беспокоились о ней, но за последний месяц ни разу не удосужилась связаться с Марианне. Но Эрика знала, что они поймут.

Марианне была ее давнишней подругой, еще с университетских времен. Они вместе изучали литературу, но после почти четырех лет учебы Марианне вдруг поняла, что профессия библиотекаря ей не подходит, и вместо этого решила стать адвокатом, и притом процветающим адвокатом. И теперь Марианне была самым младшим по возрасту, но полноправным совладельцем крупнейшей и наиболее уважаемой адвокатской конторы Гётеборга.

— Да, спасибо, учитывая обстоятельства, довольно хорошо. Начала понемногу наводить порядок в вещах, но по-прежнему дел непочатый край.

Марианне всегда понимала ее с полуслова, и благодаря своей безупречной интуиции она тут же почувствовала, что это совсем не то, о чем с ней хочет поговорить Эрика.

— Ну, так что я для тебя могу сделать? Я вижу, что у тебя что-то случилось. Так что даже не пытайся.

— Да, ну, во-первых, мне действительно очень совестно за то, что я так долго тебе не звонила, а сейчас получается, что звоню только потому, что мне нужна твоя помощь.

— Да ладно, не тяни кота за хвост. Чем я могу тебе помочь? Возникла какая-нибудь проблема с наследством?

— Да, можно так сказать. — Эрика сидела за кухонным столом и крутила пальцем письмо, которое пришло с утренней почтой. — Анна — или, правильнее сказать, Лукас — хочет продать дом во Фьельбаке.

— Да что ты говоришь! — Из голоса Марианны пропала вся профессиональная невозмутимость. — Этот нахал слишком много о себе возомнил. Вы же любите этот дом.

Эрика внезапно почувствовала, что внутри у нее опять что-то сломалось, и она расплакалась. Марианне замолчала и тут же по телефону постаралась передать Эрике волну своего участия:

— Как ты там на самом деле? Хочешь, я приду? Я могу быть у тебя сегодня вечером.

Слезы потекли еще сильнее, но скоро она перестала всхлипывать, настолько, что можно было попробовать начать снова говорить:

— Ты очень добра, но я в порядке, правда. Просто за последнее время слишком много всего случилось. У меня уходит куча времени на то, чтобы разбираться в маминых и папиных вещах, а потом — за мной еще книга. Издательство меня торопит, и эта история с домом. И в довершение всего я в прошлую пятницу нашла мертвой подругу детства.

Ее неожиданно стал разбирать смех, и, несмотря на слезы, Эрика истерически захохотала. Но все же довольно скоро ей удалось успокоиться.

— Ты сказала «мертвой» или я неправильно расслышала?

— К сожалению, ты все расслышала абсолютно верно. Извини, что я засмеялась, наверное, это показалось тебе ужасным. Просто все это слишком для меня. Она в детстве была моей лучшей подругой. Александра Вийкнер, которая совершила самоубийство в ванне своего дома во Фьельбаке. Возможно, ты ее знаешь. Она и ее муж Хенрик Вийкнер вращались в высших кругах, как раз с людьми из этого общества ты у себя в Гётеборге и общаешься. Или я ошибаюсь?

Она улыбнулась, представляя, что Марианне сделала то же самое на том конце телефонной линии. Когда они были студентками, Марианне жила в Майурне и со страшной силой боролась за права рабочего класса. И они обе знали, что по прошествии лет Марианне заставила себя полностью поменять свои взгляды в обмен на то, чтобы влиться в совершенно иную среду, за чем автоматически последовала работа в знаменитой адвокатской конторе. Теперь у нее были шикарные костюмы со сшитыми на заказ блузками, коктейль-пати в Оргрюте — все как положено. Но Эрика знала, что и эти взгляды, и эта респектабельность были у Марианне всего лишь тонким слоем лака поверх ее мятежной сущности.

— Хенрик Вийкнер. Да, я о нем слышала. У нас даже много общих знакомых, но как-то так вышло, что мы никогда не встречались. Безупречный бизнесмен — беззастенчивый, наглый и бесчувственный, по слухам. Из тех типчиков, который может выставить на улицу сотню человек перед завтраком только для аппетита. А у его жены, по-моему, бутик?

— Галерея. Абстрактное искусство.

То, что Марианне сказала о Хенрике, сильно озадачило Эрику. Она никогда не причисляла себя к настоящим знатокам человеческой натуры, но в ее глазах Хенрик совершенно не соответствовал образу безжалостного дельца. Она оставила тему Алекс в покое и обратилась к настоящей причине своего звонка Марианне:

— Я сегодня получила письмо от адвоката Лукаса. В пятницу они приглашают меня в Стокгольм на встречу по поводу продажи дома мамы и папы, а я полный ноль в юридических делах. Какие у меня права? И, вообще говоря, у меня хоть какие-нибудь права есть? Лукас действительно может все это сделать?

Эрика почувствовала, что у нее опять начинает дрожать нижняя губа, и несколько раз глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. За кухонным окном опять искрился лед: после нескольких ненастных, дождливых дней столбик термометра по ночам вновь опускался ниже нуля. Эрика увидела, как к окну прилетел воробей и сел на подоконник, и напомнила себе не забыть купить сальный шар — повесить его для птичек. Воробей с любопытством покрутил головой и легонечко стукнул клювом в окно. Убедившись, что здесь ему ничего не перепадет, он улетел восвояси.

— Как ты знаешь, в основном я занимаюсь делами, связанными с налогообложением, я не адвокат по семейным делам. Так что я не могу ответить тебе прямо сейчас. Вот как мы поступим: я свяжусь с экспертом из нашего бюро и позвоню тебе в течение дня. Ты не одна, Эрика. Мы поможем тебе с этим. Я обещаю.

Было очень здорово услышать спокойный и уверенный голос Марианне. И когда Эрика положила трубку, окружающий мир показался ей немного светлее, хотя сейчас она знала ничуть не больше, чем до звонка Марианне.

Теперь ей нельзя больше расслабляться, а надо писать не отрываясь. Эрика заставила себя сесть за работу над биографией. Дело шло туго. Ей оставалось написать еще больше половины книги, а издательство уже нетерпеливо подгоняло ее, требуя первый вариант рукописи. Эрика напечатала почти две страницы формата А4, перечитала, а затем скомкала и выкинула в корзину результат нескольких часов работы. Она не чувствовала к биографии ничего, кроме отвращения. Удовольствие от работы давным-давно исчезло; вместо этого Эрика переписала набело статью об Александре, запечатала в конверт и написана адрес «Бохусландца». Теперь можно было позвонить Дану и немножко поковырять его свежую душевную рану по поводу того, что Швеция, на радость зрителям, исключительно зрелищно продула матч вчера вечером.

Комиссар Мелльберг довольно похлопал себя по большому пузу и подумал, не соснуть ли ему чуток. В настоящий момент делать было почти нечего, а та мелочь, что накопилась, не имела, как он считал, особого значения.

Он решил, что неплохо бы поспать и попереваривать плотный обед в тишине и покое. Но едва он закрыл глаза, как настойчивый стук в дверь возвестил о том, что секретарь полицейского участка Анника Янссон чего-то от него хочет.

— Какого черта! Ты что, не видишь, я занят.

Для того чтобы изобразить, насколько он занят, Мелльберг начал рыться в бумагах, которые кучами лежали у него на письменном столе, но преуспел лишь в том, что опрокинул чашку с кофе. Кофе пролился на бумаги, а теми немногими, которые остались сухими, Мелльберг начал промокать рубашку, манжеты и воротник которой больше смахивали на потрепанный низ брюк.

— Чтоб вас всех черти побрали! Я, мать твою, шеф этого заведения или нет? Ты что, так и не научилась хоть немного уважать начальство и стучать, прежде чем войти?

Анника даже не стала пытаться указывать Мелльбергу на то, что она именно так и сделала. Умудренная возрастом и опытом, она молча ждала, когда Мелльберг отгремит.

— Я не понимаю — тебе что, заняться нечем?

Анника сказала спокойным холодным голосом:

— Тебя искали из Гётеборгского управления судебной медицины, а точнее сказать, судебный патологоанатом Турд Педерсен. Ты можешь позвонить по этому номеру.

Она протянула ему листочек с аккуратно написанными цифрами.

— А он не сказал, насчет чего?

Любопытство взыграло в нем и побежало по телу, как щекотка. В здешнем захолустье не так часто доводится разговаривать с патологоанатомом. Может статься и так, что понадобится квалифицированная полицейская работа. Мелльберг рассеянно помахал рукой, выпроваживая Аннику, крепко прижал плечом к уху телефонную трубку и начал шустро набирать номер, написанный на листке.

Анника вышла из комнаты и аккуратно закрыла за собой дверь. Она села за свой письменный стол, проклиная в очередной раз тот день, когда пришел приказ о переводе Мелльберга в их маленький полицейский участок в Танумсхеде. Ходили слухи, что он здорово опростоволосился в Гётеборге. Его обвиняли в серьезном превышении полномочий: Мелльберг, арестовав иммигранта, мягко говоря, грубо с ним обошелся. Это был далеко не первый такой случай, но на этот раз он зашел слишком далеко. Его начальству пришлось как-то отреагировать. Отдел внутренних расследований ничего не смог доказать, но тем не менее имелись большие опасения, что он может выкинуть еще что-нибудь, поэтому его со всей возможной скоростью перевели на должность комиссара в Танумсхеде — коммуны из двенадцати тысяч жителей, по большей части законопослушных. Свою нынешнюю должность Мелльберг рассматривал как унижение. Зато его бывшее начальство было очень довольно: во-первых, в такой маленькой коммуне Мелльберг при всем желании особенно не развернется, а во-вторых, коль скоро его убрали с глаз долой, разбирательства и критика в адрес полиции поутихнут. Хотя вместе с этим было ясно, что пользы особой от него не будет.

Анника раньше с радостью шла на работу, но это закончилось с появлением Мелльберга. И не только из-за того, что этот обормот всегда вел себя нагло. Он, кроме того, считал себя божьим даром для женщин, а результат его заблуждений Анника в первую очередь ощутила на себе. Двусмысленные намеки, щипки за попу, похабные высказывания — лишь малая доля того, что ей теперь приходилось терпеть на рабочем месте. Но что в Мелльберге казалось ей особенно омерзительным, так это его кошмарная прическа, которую он изобрел для прикрытия лысины. Он отрастил волосы по бокам головы до максимально возможной длины, а потом зачесывал их наверх и укладывал в конструкцию, которая больше всего смахивала на заброшенное воронье гнездо.

Ее передернуло от мысли, как вся эта штуковина будет выглядеть в разворошенном виде. Но слава богу, она была избавлена от необходимости любоваться этим зрелищем.

Аннике было интересно, зачем звонил судебный врач, но она решила, что со временем все узнает. Участок у них небольшой, и все мало-мальски интересное становилось известно через час.

Бертель Мелльберг слушал сигналы в трубке и смотрел, как Анника выходит из комнаты.

Чертовски привлекательная бабенка. Крепкая и нетолстая и при всем при том мясистая, где надо. Светлые длинные волосы, сиськи торчат и какая задница! Жалко только, что она все время ходит в длинных юбках и просторных блузках. Может, стоит указать ей на то, что он считает обтягивающую одежду более подходящей. Как у начальника, должно же у него быть право иметь свое мнение по поводу одежды персонала. Тридцать семь стукнуло — он знал, сколько лет Аннике, потому что посмотрел ее личное дело; на двадцать с небольшим лет его моложе — как раз на его вкус. Старый конь знает, как и чем подзаняться. Он такой парень, что сто очков вперед любому молодому даст: мужественный, опытный, крепкого сложения, и ни один дьявол никогда не догадается, что у него с возрастом слегка волосы поредели. Он осторожно потрогал голову. Волосы были уложены как надо.

— Турд Педерсен.

— Да, здоро́во. Я комиссар Бертель Мелльберг. Полицейский участок в Танумсхеде. Ты меня искал.

— Да, совершенно верно. Это касается дела о смерти, которое мы получили от вас. Женщина по имени Александра Вийкнер. Выглядело как самоубийство.

— Да-а.

Педерсен медлил с продолжением, и интерес Мелльберга определенно пробудился.

— Я провел вчера вскрытие ее тела и могу заявить без малейших колебаний, что это ни в коем случае не самоубийство. Она была убита.

— Вот дерьмо!

Мелльберг настолько увлекся, что опять ухитрился опрокинуть чашку с кофе: часть снова вылилась на письменный стол, но в основном досталось рубашке, на которой расплылось очередное пятно.

— А откуда вы это знаете? Какие у вас доказательства, что это убийство?

— Я могу переслать вам по факсу протокол вскрытия прямо сейчас, но сильно сомневаюсь, что вы во всем там разберетесь. Вместо этого я вкратце изложу вам наиболее важные пункты. Подождите немного, мне надо найти очки, — сказал Педерсен.

Мелльберг слышал, как Педерсен ищет очки, и с нетерпением ожидал продолжения.

— Так, посмотрим, что тут у нас. Женщина. Возраст — тридцать пять лет. В хорошем физическом состоянии. Но это вы, наверное, уже знаете. Смерть наступила около недели назад, но тело хорошо сохранилось — в первую очередь благодаря низкой температуре в помещении, где оно находилось. Лед вокруг нижней части тела сохранил его полностью. Резаные раны на внутренней стороне обеих рук нанесены бритвенным лезвием, которое было найдено на месте. И вот именно здесь у меня появились подозрения. Оба разреза совершенно идентичной глубины и абсолютно прямые, что в данном случае весьма и весьма маловероятно. Даже более того — могу доказать, что это совершенно невозможно в случае самоубийства. Ты понимаешь, из-за того, что мы все либо правши, либо левши, то соответственно, к примеру, у правши разрез на левой руке был бы заметно прямее и глубже, чем рана на правой руке, так как пришлось бы использовать неправильную руку, так сказать. Я также исследовал пальцы на обеих руках, и мои подозрения стали еще сильнее. Лезвие бритвы настолько острое, что при его использовании в абсолютном большинстве случаев остаются микроскопические порезы на пальцах. Ничего подобного в случае Александры Вийкнер. Уже одного этого, таким образом, достаточно, чтобы утверждать, что кто-то другой разрезал ее запястья, наверняка пытаясь создать видимость самоубийства. — Педерсен сделал паузу и продолжил: — Спрашивается: как этот кто-то сумел сделать так, что жертва не оказала ему сопротивления? Я получил ответ в результате токсикологической экспертизы. В крови жертвы было обнаружено большое количество снотворного.

— Ну и что это доказывает? Она что, сама не могла принять снотворное?

— Конечно, могло быть и так. Но достижения современной науки, слава богу, оснастили судебную медицину необходимыми инструментами и методами. И один из них позволяет нам сегодня очень точно не только выявлять различные медицинские препараты и яды, но и определять время их действия. Мы несколько раз провели исследование крови жертвы и выяснили, что Александра Вийкнер никоим образом не могла сама перерезать себе вены: судя по концентрации снотворного, сворачиваемости крови и кровопотере, к этому моменту она уже какое-то время находилась в глубоко бессознательном состоянии. Какое точно — сказать не могу, поскольку наука еще не всесильна. Но в том, что это убийство, нет никаких сомнений. Я искренне надеюсь, что вы раскроете это дело. Насколько я понимаю, вы у себя в округе не часто сталкиваетесь с убийствами.

В голосе Педерсена прозвучало определенное сомнение, которое Мелльберг тут же воспринял как сомнение в лично его, Мелльберга, способностях.

— Да, ты прав. У нас не то чтобы очень большой опыт в расследовании убийств здесь, в Танумсхеде. Но, к счастью, так получилось, что здесь оказался я. Мой пост в Управлении полиции Гётеборга и мой многолетний опыт гарантируют, что мы сможем справиться с делом об убийстве. И у местных полицейских будет шанс увидеть, как делается настоящая полицейская работа. Так что можете быть уверены — мы быстро раскроем это преступление. Бьюсь об заклад, чтоб меня черти взяли!

Этой напыщенной тирадой, как считал Мелльберг, он ясно дал понять судебному медику Педерсену, что тот разговаривает по меньшей мере не с сопляком. Конечно, врач всегда может тебя удивить, но в любом случае работа Педерсена была окончена, и теперь настало время для профи продолжить дело.

— О, чуть не забыл.

Патологоанатом настолько растерялся от самовосхвалений полицейского, что не рассказал о двух фактах, которые, как он считал, были важны.

— Александра Вийкнер была беременна, на третьем месяце, и она уже рожала раньше. Я не знаю, имеет ли это значение для вашего расследования, но лучше больше информации, чем меньше, не правда ли? — спросил Педерсен.

Мелльберг только неразборчиво хрюкнул в ответ, и после нескольких ничего не значащих фраз они закончили разговор. Педерсен ощущал сильные сомнения насчет того, насколько компетентно будет проводиться розыск убийцы, а в Мелльберге пробудились воодушевление и рвение. Первый осмотр ванной комнаты был проведен сразу же после обнаружения тела. Но теперь он проследит за тем, чтобы осмотрели каждый миллиметр дома Александры Вийкнер.

Глава

02

Он согрел прядь ее волос в ладонях, маленькие льдинки растаяли и капельками потекли по его рукам. Смакуя, он тщательно слизал все эти капельки.

Он прижался щекой к краю ванны и почувствовал, как холод обжигает кожу. Она была такая красивая в своем ледяном покрове.

Связь, которая существовала между ними, по-прежнему осталась. Ничего не изменилось. Ничто не стало по-другому. Они вместе, и все по-прежнему.

Ее рука сопротивлялась, но с некоторым усилием ему удалось приподнять ее и прижать свою ладонь к ее ладони, он переплел свои пальцы с ее пальцами. Кровь свернулась и замерзла, и замерзшие капли прилипали к его коже.

Рядом с нею время никогда не имело никакого значения. Годы, дни или недели пролетали, превращаясь в запутанный клубок горя, и единственное, что имело значение, было только это. Ее рука в его руке. Именно потому предательство было таким болезненным. С нею время опять обрело для него значение, и поэтому теплая кровь больше никогда не будет бежать по ее телу.

Прежде чем уйти, он осторожно положил ее руку обратно.

Уходя, он не обернулся.

Вырванная из глубокого сна, Эрика не сразу поняла, что за звук ее разбудил. Это был пронзительный звонок телефона. У нее появилось ощущение, что телефон надрывался уже довольно долго, прежде чем она проснулась, и Эрика выскочила из кровати, чтобы успеть снять трубку.

— Эрика Фальк.

Мягко говоря, голос у нее был хриплый. Эрика закрыла трубку рукой и откашлялась, чтобы сипеть поменьше.

— О, извини, я тебя разбудил? Тогда я прошу прощения.

— Да ничего, я уже не сплю.

Ответ выскочил автоматически, и Эрика сама услышала, как неубедительно он прозвучал. Было вполне очевидно, что она отвечала спросонья.

— Ради бога, прошу меня простить. Это Хенрик Вийкнер. Дело в том, что я только что разговаривал с Биргит, и это она попросила меня связаться с тобой. Насколько я понял, сегодня утром ей позвонил какой-то весьма хамоватый комиссар из полицейского участка Танумсхеде и, не утруждая себя хорошими манерами, потребовал, чтобы она явилась в полицейский участок. Он не захотел говорить, в чем дело, мы можем только догадываться. Биргит это совершенно выбило из колеи, а сейчас во Фьельбаке нет ни Карла-Эрика, ни Джулии, и поэтому ты оказала бы мне большую услугу, если бы смогла сейчас подъехать к Биргит. Ее сестра с мужем на работе, и она дома совершенно одна. Я не смогу добраться до Фьельбаки быстрее чем за пару часов, а мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь из близких знакомых побыл с ней. Я знаю, что, может быть, слишком многого прошу, и мы с тобой не настолько хорошо знаем друг друга, но мне больше не к кому обратиться.

— Само собой, конечно, я поеду. Никаких проблем. Мне просто надо набросить на себя что-нибудь, так что я буду у нее минут через пятнадцать.

— Очень хорошо. Буду тебе вечно благодарен. В самом деле. Биргит всегда была немного неуравновешенной, и я очень хочу, чтобы ты присмотрела за ней, а я постараюсь приехать как можно скорее. Я сейчас позвоню и скажу ей, что ты приедешь. А я смогу появиться во Фьельбаке где-то после двенадцати. Ну, тогда и поговорим. Еще раз спасибо.

Все еще с совершенно заспанными глазами Эрика заторопилась в ванную и быстренько умылась. Она натянула на себя первое, что попалось под руку, ту же одежду, что надевала вчера, провела пару раз щеткой по волосам, чуть-чуть подкрасилась и меньше чем через десять минут уже сидела за рулем. Из Сельвика до Тальгатен езды было минут пять, так что почти с точностью до секунды через четверть часа после разговора с Хенриком она позвонила в дверь.

Биргит выглядела так, будто с того момента, когда они с Эрикой виделись в последний раз, она похудела килограмма на два, и казалось, что платье ей велико. На этот раз они не пошли в гостиную, Биргит повела ее на кухню.

— Спасибо, что ты смогла подъехать. Я так разволновалась и боялась, что просто не выдержу, если буду сидеть здесь одна и ломать голову до приезда Хенрика.

— Он сказал, что тебе позвонили из полиции Танумсхеде.

— Да, сегодня утром, в восемь часов. Звонил комиссар Мелльберг и сказал, что я, Карл-Эрик и Хенрик должны немедленно явиться к нему в участок. Я объяснила, что Карлу-Эрику пришлось срочно уехать по делам и что он должен вернуться завтра, и спросила, можем ли мы тогда и прийти. Он подчеркнул, что это совершенно неприемлемо и что ему необходимо срочно встретиться по крайней мере со мной и Хенриком. Он был очень бесцеремонен, и понятно, что я немедленно позвонила Хенрику и попросила его приехать как можно быстрее. Я испугалась и почувствовала себя загнанной. Это была идея Хенрика — позвонить тебе и попросить по возможности приехать, чтобы побыть со мной эти два часа. Я искренне надеюсь, что ты не сочтешь нас слишком назойливыми. Получается так, что ты все больше оказываешься втянутой в нашу семейную трагедию, но я действительно не знала, к кому еще могу обратиться. Просто когда-то ты часто бывала у нас дома и была нам почти как дочь, поэтому я подумала, что ты, может…

— Даже и не думай об этом. С удовольствием, мне нетрудно. А полицейский намекнул хотя бы, в чем дело?

— Нет, он не соизволил сказать ни слова. Но у меня есть свои соображения. Я разве не говорила, что она не совершала самоубийства, разве не говорила?

Эрика импульсивно сжала руку Биргит:

— Биргит, милая, пожалуйста, не надо делать поспешных выводов. Может быть, ты и права, но до тех пор, пока мы не узнаем наверняка, лучше не гадать.

Это были очень долгие два часа. Все это время они сидели за кухонным столом молча. Разговор умер почти сразу, и тишину нарушало лишь тиканье кухонных часов. Эрика обводила указательным пальцем цветные узоры на клеенке. Биргит так же, как и в прошлый раз, была одета в черное и с таким же макияжем. Но сейчас в ее облике появилось что-то еще, трудноуловимое. Она казалась усталой и потрепанной, как старая выцветшая фотография. И дело, наверное, было не столько в том, что Биргит похудела, — она и раньше была худощавой, — но вокруг глаз и рта у нее появились заметные новые морщинки. Она сжимала в руках кофейную чашку так крепко, что побелели костяшки пальцев. И Эрика подумала, что если это долгое ожидание так утомительно для нее, то оно должно быть совершенно невыносимо для Биргит.

— Я не понимаю, кому понадобилось убивать Алекс. У нее никогда не было не только врагов, но даже недоброжелателей, и они с Хенриком вели самую обычную жизнь.

После долгого молчания слова показались неожиданно громкими, как пистолетный выстрел.

— Еще не известно, так ли это. Нет никакого смысла сидеть и строить догадки, пока мы не узнаем, чего хочет полиция, — повторила Эрика снова.

Биргит ничего не сказала, и Эрика расценила это как молчаливое согласие. Сразу же после двенадцати машина Хенрика остановилась на маленькой площадке перед домом, они увидели его через кухонное окно и с облегчением встали и пошли в прихожую одеваться. Когда он позвонил в дверь, они уже стояли одетые, готовые ехать. Биргит и Хенрик приложились к щекам друг друга, а потом настала очередь Эрики приветствовать его. Она не очень привыкла к такой манере и немного беспокоилась, что в первый раз у нее получится неловко и неуклюже. Но она неплохо справилась. Никаких проблем. Просто на секунду она, скорее с удовольствием, почувствовала запах лосьона для бритья Хенрика.

— Ты ведь поедешь с нами?

Эрика уже подходила к своей машине.

— Ну, я вообще-то не знаю…

— Я был бы очень признателен.

Хенрик смотрел на Эрику поверх головы Биргит. Она встретила его взгляд, тихо вздохнула и устроилась на заднем сиденье «БМВ» Хенрика. Да, день, видимо, будет длинным. Дорога до Танумсхеде заняла у них не более двадцати минут. В машине они говорили ни о чем: о местных жителях, погоде, ветре и прочих вещах. О чем угодно, только не о визите в полицию. Эрика сидела на заднем сиденье и спрашивала себя, что она здесь делает. Что, ей недостаточно собственных проблем? И что за необходимость ехать сейчас в полицию? Мало, что ли, того, что она оказалась на месте убийства. Эти вопросы также означали, что ее надежды написать книгу начинают рассыпаться, как карточный домик. Она успела набросать первый вариант, а теперь могла с таким же успехом выкинуть рукопись в корзину. Ну да ладно. По крайней мере, это заставит ее полностью сконцентрироваться на биографии. Но все же она может справиться. Переделки, поправки — глядишь, и пойдет. Положа руку на сердце, Эрика понимала: расследование убийства сулит обернуться настоящей удачей.

Внезапно она осознала, что она делает и почему сейчас находится в этой машине. Александра не была вымышленным литературным персонажем, которым она могла крутить и вертеть по своему усмотрению и вкусу. Она была живым человеком. Ее любили живые люди. Да и она сама любила Александру. Эрика посмотрела на Хенрика в зеркало заднего вида: он выглядел таким же невозмутимым, как и в прошлый раз, несмотря на то что ему, может быть, скоро скажут, что его жена была убита. А ведь разве не правда, что большинство убийств совершает кто-то из близких? И Эрике снова стало стыдно за свои мысли. Усилием воли она заставила себя перестать думать об этом и была рада, что они уже почти приехали. Теперь она хотела лишь одного — чтобы все это поскорее закончилось и она наконец могла бы вернуться к своим родным пенатам и понятным, обычным заботам.

Груды бумаг на его письменном столе дорастали до впечатляющих высот. Просто поразительно, что столь маленькая коммуна, как Танум, могла рожать такую кучу заявлений о правонарушениях. По большей части, конечно, всякая мелочовка, но ведь каждое заявление полагается рассматривать. Поэтому ему и приходилось копаться во всех этих бумагах, как какому-нибудь закоренелому бюрократу. Возможно, все было бы не так паршиво, если бы Мелльберг делал хоть что-нибудь, а не сидел целыми днями на своей жирной жопе. И сейчас он в очередной раз снова делал работу за шефа. Патрик Хедстрём вздохнул. Если бы он не относился к этому с определенным юмором — хотя это скорее был юмор висельника, — он бы просто не дожил до сегодняшнего дня. Но последнее время он все чаще и чаще размышлял: неужели в этом и заключается смысл его жизни?

Сегодняшнее большое событие обещало стать радостной переменой в каждодневной рутине. По указанию Мелльберга он должен был присутствовать во время разговора с матерью и мужем женщины, которую нашли убитой во Фьельбаке. И дело не в том, что он был бесчувственный и не осознавал глубины их трагедии или не сочувствовал семье жертвы, — просто в работе Патрика очень редко попадалось хоть что-нибудь интересное. И он буквально сгорал от нетерпения и не мог дождаться, когда все это начнется.

В школе полиции им преподавали технику ведения допроса, и с тех пор ему иногда выпадала возможность проявить свои таланты, расследуя «ужасные» преступления: кражи велосипедов или рукоприкладство. Патрик посмотрел на часы: время собираться и идти в кабинет Мелльберга, где будет проходить беседа. Сегодняшний допрос был формальным, не более того, но он не становился от этого менее важным. Патрик слышал разговоры, что мать жертвы все время твердит о том, что ее дочь не могла совершить самоубийство. И он, конечно, хотел услышать, почему она настолько в этом уверена, что стоит за этим, как оказалось, абсолютно верным утверждением. Он взял блокнот, ручку, кофейную чашку и вышел в коридор. Руки у него были заняты, поэтому ему пришлось открывать дверь локтями и ногами и придерживать ее спиной. Наконец Патрик оказался внутри кабинета, развернулся, и тут он увидел ее. Его сердце остановилось и на секунду замерло. Ему опять было десять лет, и он пытался дернуть ее за косу. Секундой позже ему стало пятнадцать, и он пытался уговорить ее забраться к нему на мопед, чтобы немного покататься. Ему — двадцать, и он потерял надежду, когда она уехала в Гётеборг. Патрик быстро подсчитал, что прошло по меньшей мере шесть лет с тех пор, когда он видел ее в последний раз. Она осталась все такой же — высокая и красивая. Волосы волнами падали ей на плечи; она была блондинкой, но цвет волос по длине немного менялся. Это придавало ее облику что-то особенно светлое и теплое. С самого детства Эрика любила покрасоваться, и Патрик видел, что она по-прежнему уделяет большое внимание своей внешности. Она явно удивилась, увидев его, но Мелльберг смотрел на него так, что Патрик просто молча кивнул ей и сел на свое место. Все эти люди собрались здесь по одной и той же причине. Мать Александры Вийкнер, маленькая и худенькая, была великолепно причесана и одета, но выглядела изнуренной, под глазами заметно проступали темные круги. Патрик обратил внимание, что на ней много золотых украшений — слишком много, на его взгляд. О муже совершенно нельзя было сказать, что он убит горем. Патрик заранее просмотрел данные о нем. Хенрик Вийкнер — преуспевающий бизнесмен из Гётеборга, обладатель весьма значительного состояния, нажитого несколькими поколениями его предков. И это чувствовалось с первого взгляда — не только из-за его одежды, явно влетевшей в большую копеечку, или запаха дорогого лосьона для бритья, который распространился по комнате, — было в нем что-то еще, трудноопределимое — некая спокойная уверенность в праве на то, что в этой жизни он должен быть на самом верху. Ему никогда и ни в чем не приходилось нуждаться. Хотя Хенрик был совершенно невозмутим и это никак не проявлялось внешне, Патрик все же отметил, что Хенрик считает себя хозяином положения, постоянно и полностью контролирующим ситуацию.

Мелльберг окопался за своим письменным столом. Он постарался поглубже запихнуть рубашку в брюки, но это ничуть не мешало кофейным пятнам радовать глаз во всей своей красе. Пока он молча изучал каждого из присутствующих, его правая рука непроизвольно потянулась наверх поправить волосяную конструкцию, которая чуть-чуть накренилась в одну сторону. Патрик изо всех сил старался не рассматривать Эрику и заставил себя сосредоточиться на кофейных пятнах Мелльберга.

— Ну, в общем, так. Вы, конечно, в курсе, по какой причине я вызвал вас сюда. — И Мелльберг сделал длинную театральную паузу. — Я, следовательно, Бертель Мелльберг, начальник полицейского участка Танумсхеде, а это Патрик Хедстрём, который назначен моим помощником в этом расследовании.

Он кивком указал на Патрика, который сидел к его столу чуть ближе, чем остальные.

— Расследование? Вы хотите сказать, что она была убита?

Биргит потянулась вперед, и Хенрик быстро обнял ее за плечи, как бы защищая и успокаивая.

— Да, мы пришли к выводу, что ваша дочь не совершала самоубийства. Согласно отчету судебного эксперта, версию о самоубийстве можно исключить полностью. Я, ясное дело, не могу рассказывать вам о ходе расследования во всех деталях, но есть одно обстоятельство, указывающее на убийство: в то время, когда ее запястья были перерезаны, она не могла быть в сознании. Мы обнаружили в ее крови большое количество снотворного: очевидно, некто в то время, когда она впала в бессознательное состояние, сначала положил ее в ванну, включил воду и уже потом перерезал ей запястья бритвой, чтобы создать видимость самоубийства. Возможно, убийца был не один.

Плотно задернутые шторы не пускали внутрь кабинета резкий дневной свет. Атмосфера в комнате стала напряженной и какой-то пронзительной. И было заметно, насколько противоречивые чувства обуревают Биргит — горе и явное облегчение оттого, что Алекс не отняла у себя жизнь.

— Вы знаете, кто это сделал?

Биргит достала из сумочки маленький вышитый платок и аккуратно прикладывала его к глазам, чтобы не испортить макияж.

Мелльберг сложил руки на своем безразмерном пузе и обвел глазами присутствующих. Он прокашлялся и наконец изрек:

— Может быть, вы мне об этом расскажете?

— Мы? — спросил Хенрик с подчеркнутым удивлением. — А каким образом мы можем что-то об этом знать? Это работа какого-нибудь сумасшедшего. У Александры не было ни врагов, ни недоброжелателей.

— Но это ты так думаешь.

Патрик заметил, как на долю секунды муж Алекс изменился в лице: какая-то тень пробежала по нему и тут же исчезла, и Хенрик вновь обрел свое спокойное, невозмутимое «я».

Патрик всегда испытывал здоровый скептицизм в отношении людей наподобие Хенрика Вийкнера — людей, которые родились в рубашке, у которых всегда было все, которым никогда не надо было и пальцем шевелить. Он, безусловно, выглядел и симпатичным, и приятным, но под этой внешностью, как чувствовал Патрик, скрывалась очень непростая, неоднозначная личность. Под красивой оболочкой пряталась жестокость, и Патрик задал себе вопрос насчет полного отсутствия какого-нибудь удивления на лице Хенрика, когда Мелльберг объявил, что Алекс была убита. Одно дело — верить в это, но когда тебе объявляют об этом как о бесспорном факте — совершенно другое. За десять лет работы в полиции Патрик научился обращать внимание на такие вещи.

— Нас подозревают?

Биргит выглядела настолько пораженной, словно комиссар Мелльберг прямо у нее на глазах превратился в пожарный насос.

— Существуют совершенно четкие статистические данные об убийствах. Абсолютное большинство преступников обычно обнаруживают в семье или в ближайшем окружении. Конечно, я не утверждаю, что и в данном случае дело обстоит так же, но, как вы понимаете, мы обязаны в этом убедиться. Сейчас мы ничего не можем исключить. Мы обшарим все и вся и поковыряемся везде, это я вам лично гарантирую. С моим богатым опытом по части убийств, — еще одна театральная пауза, — дело наверняка будет раскрыто быстро. Но мне нужны от вас подробные отчеты о том, что вы делали в тот день и в то время, когда, как мы подозреваем, умерла Александра.

— О каком времени идет речь? — спросил Хенрик. — Последней с ней разговаривала Биргит, а потом мы не звонили ей до воскресенья. Так что с таким же успехом это могло произойти и в пятницу. Я позвонил ей около половины десятого, в пятницу вечером, но она часто в это время уходила гулять перед сном, так что я подумал, что и на этот раз ее нет дома.

— Патологоанатом смог сказать только, что она пролежала там мертвой примерно неделю. Мы собираемся, ясное дело, проверить ваши показания о времени звонков. Но у нас есть данные, которые позволяют утверждать, что она умерла в пятницу не позднее девяти часов вечера. В шестом часу, что можно считать вполне доказанным, по приезде во Фьельбаку она звонила Ларсу Тхеландеру насчет ремонта отопления, которое не работало. Он не смог прийти сразу же, но обещал подойти самое позднее в девять часов в тот же вечер. Согласно его свидетельским показаниям, ровно в девять часов он стучал в ее дверь. У нас следующая рабочая гипотеза: по-видимому, она умерла именно этим вечером, в день приезда во Фьельбаку. Потому что, учитывая, какой холод был в доме, она не могла забыть о том, что придет мастер чинить котел.

Его волосы опять накренились влево, и Патрик заметил, что Эрика глаз не может оторвать от этого зрелища. Наверняка ее разбирало желание рвануть вперед и выправить конструкцию. Весь участок уже прошел через это.

— В какое время вы разговаривали с ней? — обратился Мелльберг с вопросом к Биргит.

— Ну, я точно не знаю, — задумалась она. — Где-то после семи, около четверти или половины восьмого, так мне кажется. Но мы говорили совсем недолго, потому что Алекс сказала, что у нее гость. — Биргит побледнела. — А это не мог быть…

Мелльберг очень важно кивнул:

— Очень даже возможно, госпожа Карлгрен. И наша задача — все выяснить. Могу вас заверить, что мы к этому приложим все силы. Мы проверим все — это одна из важнейших задач. Так что будьте добры дать нам показания относительно вечера пятницы.

— А вы хотите, чтобы я тоже подтвердила свое алиби? — спросила Эрика.

— Полагаю, это не является необходимым. Но мы бы хотели получить ваши подробные показания о том, что вы видели внутри дома в тот день, когда нашли ее. Вы можете оставить их в письменном виде у ассистента — Хедстрёма.

Все посмотрели на Патрика, и он снова кивнул. Все начали подниматься.

— Какое трагическое происшествие, особенно когда вспоминаешь о ребенке.

Все посмотрели на Мелльберга.

— Ребенке?

Биргит переводила недоумевающий взгляд с Мелльберга на Хенрика.

— Да, она была беременна, на третьем месяце, согласно заключению медэксперта. Но наверное, для вас это не сюрприз.

Мелльберг хихикнул и хитро посмотрел на Хенрика. Патрику стало ужасно стыдно за абсолютно бестактное поведение своего шефа. Лицо Хенрика начало медленно бледнеть и стало образцово-мраморного цвета. Биргит растерянно посмотрела на него. Эрика стояла как окаменевшая.

— Она ждала ребенка. Почему вы не сказали? О боже!

Биргит прижала носовой платок ко рту и заплакала навзрыд, уже совершенно не думая о том, как будет выглядеть, и тушь ручейками поплыла по ее щекам. Хенрик опять обнял ее, Патрик перехватил его взгляд, когда Хенрик смотрел в пустоту, поверх головы Биргит. Ему стало абсолютно ясно, что тот не имел ни малейшего понятия о беременности Александры. А судя по печальному виду Эрики, было столь же недвусмысленно ясно, что она об этом, напротив, знала.

— Мы поговорим об этом, когда приедем домой, Биргит. — Он повернулся к Патрику: — Насколько я понимаю, вы возьмете наши письменные показания о пятничном вечере? И наверняка вы захотите задать нам дополнительные вопросы, когда будете брать их.

Патрик опять кивнул. Он вопросительно поднял бровь и посмотрел на Эрику.

— Хенрик, я сейчас приду. Мне только надо сказать пару слов Патрику. Мы давно знаем друг друга.

Она остановилась в коридоре, а Хенрик повел Биргит к машине.

— Подумать только, встретить тебя здесь. Это так неожиданно.

Она нервно переминалась с ноги на ногу.

— Я тоже на это не очень рассчитывала, хотя и помнила, что ты работаешь здесь.

Она крутила ремешок сумки и смотрела на Патрика, слегка наклонив голову. Он помнил все ее жесты до мельчайших деталей.

— Много времени прошло, я сожалею, что не смог прийти на похороны. Как вы с этим справились: ты и Анна?

Несмотря на свой рост, она казалась маленькой, и он с трудом удержался от того, чтобы не погладить ее по щеке.

— Ну, так, более или менее. Анна уехала к себе сразу после похорон. Так что я здесь уже пару недель и пытаюсь разобраться в доме, но это трудно.

— Я слышал, что какая-то женщина во Фьельбаке нашла жертву, но не знал, что это ты. Наверное, это ужасно. Вы ведь были подругами в детстве.

— Да, такую картину не забудешь никогда, она мне будет являться в кошмарах. Ну ладно, мне сейчас надо бежать, они меня в машине ждут. Может быть, встретимся при случае? Я собираюсь еще какое-то время остаться во Фьельбаке.

Она уже шла по коридору к выходу.

— А что ты скажешь насчет ужина в пятницу вечером, у меня дома в восемь часов? Адрес есть в телефонной книге.

— Приеду с удовольствием. Увидимся в восемь!

Не успела дверь за Эрикой закрыться, как Патрик исполнил в коридоре, к пущей радости коллег, импровизированный индейский танец. И продолжал чувствовать себя счастливым, хотя понимал, как много ему предстоит повозиться, чтобы привести дом в презентабельный вид. После того как Карин от него ушла, Патрик не особенно утруждал себя домашним хозяйством.

Эрика и Патрик знали друг друга с самого рождения. Их матери с детства дружили и были близки, как сестры. Патрик и Эрика маленькими были неразлучны, и ни в малейшей степени не будет преувеличением сказать, что Эрика стала его первой и самой большой любовью. Что касается Патрика, то он просто знал, что родился уже влюбленным в нее. Всегда существовала какая-то ясность в том, что Патрик чувствовал к ней. Она, со своей стороны, совершенно никак не реагировала и принимала его собачью преданность как само собой разумеющееся. Когда она уехала в Гётеборг, Патрик понял, что настало время оставить свои мечты и положить их на самую дальнюю полку. Конечно, он влюблялся в других с тех пор, и когда он женился на Карин, то искренне надеялся, что они и состарятся вместе, но в глубине души никогда не оставлял мыслей об Эрике. Иногда он не вспоминал о ней месяцами, а иногда думал по нескольку раз в день.

Чуда не произошло, и бумажная гора за то время, пока Патрик отсутствовал, не стала меньше. Глубоко вздохнув, он сел за стол и взялся за бумагу, лежащую наверху. Достаточно однообразная работа ничуть не мешала ему обдумывать меню пятничного вечера. С десертом, во всяком случае, проблем не ожидалось. Эрика всегда любила мороженое.

Он проснулся с омерзительным вкусом во рту. Да, похоже, вчера они хорошо оттянулись. Пацаны подвалили после обеда, а потом они вместе упились. Всплывали какие-то смутные воспоминания о том, что вечером вроде приходил полицейский. Но в общем и целом он мало что помнил, словно провалился в черную дыру. Он попробовал встать, но комната закружилась и заходила ходуном, и он решил еще немного полежать.

У него саднило правую руку, он поднял ее к потолку, чтобы посмотреть, что там такое. Костяшки пальцев были сильно разбиты и все в запекшейся крови. Вот дерьмо, похоже, он устроил драку, из-за которой легавый и приходил. Мало-помалу в голове что-то прояснялось. Пацаны начали трепаться насчет самоубийства, и кто-то из них погнал что-то насчет Алекс. Светская сука, шлюха из высшего общества. Так он про нее и сказал. Андерса замкнуло, и все, что произошло потом, он почти не помнил. Все покрылось красным туманом, когда Андерс набросился на него. Ясное дело, он и сам обзывал ее по-всякому: и так и эдак, потому что ему досталось больше всех от ее предательства, но это было не одно и то же. Другие ее не знали, только у него было право судить о ней.

Телефон начал пронзительно надрываться, он попробовал игнорировать это, но потом решил, что ему же будет спокойнее, если он подойдет и телефон перестанет буравить ему голову.

— Да, это Андерс. — Язык у него едва ворочался.

— Привет, это мама. Как ты себя чувствуешь?

— А, сплошное дерьмо. — Опираясь о стену, он сполз вниз и сел. — Какой, мать вашу, час?

— Почти четыре часа дня. Я тебя разбудила?

— Ну да.

Голова казалась непропорционально раздутой и тяжелой и норовила все время ухнуть между коленей на пол.

— Я была поблизости и прикупила кое-что. Я услышала тут одну вещь и думаю, тебе стоит об этом знать. Ты слушаешь?

— Да, блин, слушаю.

— Они определили, что Алекс не покончила с собой. Ее убили. Я только хотела, чтобы ты знал.

Тишина.

— Андерс, алло. Ты слышал, что я сказала?

— Да-да, конечно. Что ты сказала? Александру… убили?

— Да, так, во всяком случае, говорят в поселке. Сегодня Биргит была в полиции в Танумсхеде, и там ей все разъяснили.

— Вот черт! Мамулёк, мне тут кое-что сделать надо. Созвонимся потом.

— Андерс, Андерс!

Он уже положил трубку. С неимоверными усилиями он заставил себя принять душ и оделся. После второй таблетки панадола он снова слегка почувствовал себя человеком. Бутылка водки на кухне соблазнительно поглядывала на него, но он не поддался искушению. Сейчас он должен быть трезвым. Ну, по крайней мере, относительно трезвым. Телефон зазвонил снова, он не стал поднимать трубку. Вместо этого взял из шкафа в прихожей телефонный справочник и там быстро нашел нужный номер. Руки дрожали, когда он набирал цифры. После казавшихся бесконечными сигналов он дозвонился.

— Привет, это Андерс, — сказал он, когда трубку на другом конце все-таки подняли. — Не, блин, не клади, нам надо чуток переговорить. Ты, слышь, ты, что я тебе, блин, скажу, выбора-то у тебя, блин, большого и нету. Я к тебе сейчас подъеду. Минут через пятнадцать. И не вздумай, чтоб ты, блин, дома был. И мне плевать, кто там у тебя и что там у тебя. Понял или нет? И помни: кому есть что терять, а кому нет. Ты, мерзавец. Я иду. Увидимся через четверть часа.

Андерс положил трубку, потом сделал пару глубоких вздохов, надел куртку и вышел из дома. Дверь он никогда не запирал. В квартире опять надрывался телефон.

Эрика чувствовала себя совершенно вымотанной, когда наконец добралась до дома. Они возвращались в тягостном молчании, и Эрика понимала, что Хенрик стоит перед трудным выбором: сказать ли Биргит, что не он отец ребенка, или держать язык за зубами и надеяться, что это не выплывет наружу в ходе расследования. Эрика не осуждала Хенрика и не могла с уверенностью сказать, как бы она поступила на его месте. Правда — не всегда лучший выход.

Уже стемнело. И она с благодарностью вспомнила отца, который установил наружное освещение, включающееся автоматически на подходе к дому. Она всегда по-настоящему боялась темноты. В детстве Эрика думала, что этот страх пройдет, когда она вырастет. Потому что взрослые не боятся темноты. Сейчас ей тридцать пять, а она по-прежнему заглядывает под кровать, чтобы убедиться, что там не скрывается кто-то. Жалкое зрелище. Она зажгла свет во всем доме, налила себе большой бокал красного вина и устроилась на плетеном диване на веранде. Темнота впереди становилась все более густой и непроницаемой. Эрика сидела и смотрела перед собой невидящими глазами. Она чувствовала себя одиноко. Так много людей, на которых повлияла смерть Алекс, оплакивали ее. А у самой Эрики была только Анна. Иногда она задавала себе вопрос, а будет ли Анна по ней скучать когда-нибудь.

Детьми Алекс и Эрика были очень близки друг другу. Когда Алекс начала отдаляться и в итоге совсем пропала, Эрике казалось, что у нее земля ушла из-под ног. Если у нее когда-нибудь и было что-то по-настоящему свое, то только Алекс, кроме отца — единственного человека, который заботился о ней. Эрика поставила бокал на стол так резко, что отломилась ножка. Она чувствовала себя слишком неспокойно, чтобы сидеть на месте, она должна была что-то делать. Не имело никакого смысла притворяться, что смерть Алекс не потрясла ее до глубины души. И больше всего ее смутил тот факт, что образ Алекс, который создавался у нее после разговоров с ее семьей, очень плохо соответствовал той Алекс, которую знала сама Эрика. Даже если человек изменился на длинной дороге от детства к зрелости, остается сердцевина, сущность личности, которая всегда та же. А та Алекс, которую описывали, казалась совершенно чужой. Эрика поднялась и опять надела пальто. Ключи от машины лежали в кармане; в последнюю секунду она прихватила фонарь, сунув его в другой карман.

Дом на самой вершине холма казался каким-то особенно одиноким в фиолетовом свете уличных фонарей. Эрика припарковала автомобиль на стоянке позади школы: она не хотела, чтобы кто-нибудь видел, как она входит в дом.

Кусты, обрамляющие участок, услужливо скрыли ее, когда Эрика осторожно подкралась к веранде. Уповая на то, что старые привычки не ржавеют, она подняла дверной коврик — там лежал запасной ключ, точно так же, как и двадцать три года назад. Дверь немного заскрипела, когда Эрика открывала ее, но она надеялась, что никто из соседей этого не слышал. Было очень неприятно входить в темный дом. Страх темноты навалился так, что стало трудно дышать, и она заставила себя сделать несколько глубоких вздохов, чтобы успокоить нервы. Эрика с благодарностью вспомнила о фонаре в кармане и помолилась про себя, чтобы аккумуляторы были заряжены. Они были заряжены. Яркий свет ее успокоил.

Она фонарем осветила гостиную на первом этаже. Она сама не понимала, что на самом деле хотела найти в доме. Эрика рассчитывала на удачу и уповала на то, что никто из соседей или прохожих не заметит свет и не позвонит в полицию.

Она стояла посреди красивой и просторной комнаты. Эрика обратила внимание, что вместо коричневой с оранжевой обивкой мебели семидесятых годов, которую она помнила с детства, здесь теперь стоял светлый, северного дизайна с прямыми линиями гарнитур из березы. Эрика поняла, что это Алекс приложила руку к дому. Порядок в помещении был настолько безупречен, что создавалось какое-то ощущение нежилого дома. Ни одной складки на диване, ни единой газеты на журнальном столике — она не увидела ничего, что заслуживало бы внимания. Эрика помнила, что кухня находится за гостиной. В просторной кухне порядок нарушала только одинокая кофейная чашка в раковине. Эрика вернулась, прошла через гостиную и поднялась на второй этаж. Она сразу же повернула направо и вошла в огромную спальню. Эрика помнила ее как спальню родителей Алекс, но сейчас, без сомнения, это была комната Александры и Хенрика. Со вкусом обставленная, она выглядела довольно экзотично, с обивкой насыщенного красного и шоколадно-коричневого цветов и африканскими масками на стенах. С высоким потолком прекрасно гармонировала большая люстра с висюльками. Александра, безусловно, смогла удержаться от соблазна отделать свой дом снизу доверху в морском стиле, как это обычно делается в летних виллах, из-за чего все — от штор с ракушками до картинок с морскими узлами — раскупается, как горячие пирожки, в бутиках, которые открываются летом во Фьельбаке.

В отличие от остальных комнат, куда Эрика уже заглядывала, спальня выглядела обитаемой: тут и там были разбросаны вещи, на ночном столике лежали пара очков и книга стихов Густава Фрёдинга, на полу валялись скомканные колготки, на кровати разложено несколько кофточек. В первый раз Эрика почувствовала, что Алекс действительно жила в этом доме.

Эрика начала осторожно заглядывать в ящики и шкафы. Она по-прежнему не знала, что ищет, и начала ощущать себя каким-то вуайеристом, когда добралась до красивого кружевного белья Александры. Но как раз в тот момент, когда она решила перейти к следующему ящику, она наткнулась на дне на что-то шуршащее.

Внезапно Эрика замерла с руками, погруженными в стринги и бюстгальтеры. С первого этажа послышался звук, четко различимый в абсолютной тишине дома. Кто-то осторожно открыл и закрыл дверь. Эрика в панике огляделась. Спрятаться в комнате можно было либо под кроватью, либо в одном из встроенных гардеробов, которые тянулись вдоль стены спальни. На раздумье оставались секунды, а она все колебалась, не зная, что выбрать. Но, услышав шаги на лестнице, она стряхнула с себя оцепенение и инстинктивно шмыгнула в дверь ближайшего гардероба. Он, слава богу, открылся легко и без скрипа, и Эрика не дыша затаилась позади одежды, притворив за собой дверь. У нее не было ни малейшей возможности видеть, кто вошел в дом, но она слышала, как шаги становятся ближе и ближе; кто-то помедлил перед дверью спальни, прежде чем войти. Эрика внезапно почувствовала, что сжимает что-то в руке. В спешке она сама не заметила, как прихватила то, что шуршало в ящике. Она осторожно положила это в карман.

Она едва осмеливалась дышать. В носу начало щекотать, и она отчаянно стала тереть его, чтобы справиться с проблемой и не чихнуть. Наконец ей удалось перевести дыхание.

Человек в комнате что-то искал. Похоже, он — или она — проделывал примерно то же самое, что и Эрика до того, как ее прервали. Ящики выдвигались один за другим, и она подумывала, что скоро очередь дойдет и до гардеробов. Паника нарастала, и у Эрики на лбу выступили капельки пота. Что же делать? Единственное, что ей пришло в голову, — закопаться как можно глубже в одежду. Ей повезло: она забралась в секцию, где висело много длинных пальто, и осторожно втиснулась между вещами и задрапировала ими себя. Оставалось только надеяться, что неизвестный, открыв гардероб, не заметит торчащих внизу ботинок.

На то, чтобы осмотреть комод, понадобится какое-то время. Эрика вдохнула затхлый запах средства от моли, искренне надеясь, что эта штука сработала и по ней в темноте не ползают какие-нибудь насекомые. Не менее истово она надеялась также, что там, снаружи, всего в нескольких метрах от нее, не убийца Алекс. Но у кого еще могли найтись причины шарить в доме Александры, прикинула Эрика, с изящной непринужденностью избегая думать о том, что она сама, строго говоря, не получила письменного приглашения в этот дом.

Наконец открылась дверь гардероба, и Эрика почувствовала, как свежий воздух пробежал по ногам. Она затаила дыхание.

Было совсем не похоже, что в гардеробе хранили какие-то секреты или ценности, но все зависело от того, что искали, и дверь почти сразу закрылась. Другие двери открывались и закрывались так же быстро, а затем Эрика услышала, как шаги удаляются к двери и потом вниз по лестнице. Даже после того, как наружная дверь аккуратно закрылась, она выждала довольно значительное время, прежде чем решилась вылезти из гардероба. Было очень здорово дышать полной грудью, а не следить за каждым вздохом.

Комната выглядела точно так же, как перед приходом Эрики. Кем бы ни был этот посетитель, он искал очень осторожно: все оставил в надлежащем порядке и ничего даже не сдвинул с места. Эрика была совершенно убеждена, что в доме побывал не вор. Она повнимательнее посмотрела на гардероб, в котором пряталась. Когда она прижималась к задней стене, то почувствовала щиколоткой что-то твердое. Она раздвинула плечики с висевшей на них одеждой и в свете фонаря разглядела в глубине большой холст, повернутый к стене. Она осторожно подняла его, повернула и увидела потрясающе красивую картину. Эрика сразу поняла, что ее написал одаренный художник. На картине была изображена обнаженная Александра, лежащая на боку, положив голову на руку. Художник писал исключительно в теплых тонах, и это придало лицу Александры какую-то раскрепощенность. Эрика недоумевала, как такая красивая картина оказалась в гардеробе. Судя по портрету, Александре не надо было стыдиться, показывая себя. Она была такая же совершенная, как картина. Эрика никак не могла избавиться от ощущения, что в картине есть что-то знакомое, что-то такое, что она уже видела прежде. Она знала, что никогда раньше не видела эту картину, так что, должно быть, это что-то другое. Подпись в нижнем правом углу отсутствовала; она посмотрела сзади и увидела там цифры 1999 — должно быть, дату завершения работы. Эрика аккуратно поставила картину на место у задней стенки гардероба и закрыла дверь.

Она в последний раз оглядела комнату. Она не могла сказать ничего определенного, но чего-то не хватало. Но она не понимала чего. Она решила, что, может, вспомнит позже. Сейчас же ей совершенно не хотелось оставаться в доме. Эрика положила ключ на место. Она не чувствовала себя в безопасности до тех пор, пока не села в машину и не завела двигатель. На этот вечер приключений с нее было вполне достаточно. Хорошая доза коньяка успокоит ее и вернет к жизни. Она не понимала, какого черта ее понесло туда разнюхивать. От собственной глупости ей хотелось бить себя по лбу кулаком.

Когда Эрика поставила машину в гараж и вошла в дом, она увидела, что отсутствовала меньше часа. Она удивилась: ей казалось, что прошла вечность.

Стокгольм демонстрировал себя с лучшей стороны, словно стремясь заглушить печаль, которая лежала у нее на сердце. При обычных обстоятельствах она бы радовалась солнцу, которое сияло над Риддарфьерден, когда она ехала через Западный мост. Но не сегодня. Встреча была назначена на два часа, и она думала всю дорогу из Фьельбаки, пытаясь найти для себя хоть какое-нибудь утешение. К сожалению, Марианне очень доходчиво просветила Эрику насчет ее юридического статуса. В том случае, если Анна и Лукас будут настаивать на продаже дома, ей придется согласиться на это. Сохранить дом можно, только выкупив у них половину по рыночной цене. Но, учитывая цену, на которую потянет дом во Фьельбаке, у нее не нашлось бы и малой части нужной суммы. Конечно, ее не обойдут при продаже дома. Ее доля может достичь двух миллионов, но деньги ее не интересовали. Никакие деньги в мире не могли возместить потерю дома. От мысли, что какой-нибудь стокгольмский обормот, который думает, что только что купленная морская фуражка превратила его в настоящего жителя побережья, будет громоздить вместо красивой веранды панорамное окно, Эрика просто заболевала. Ничто не могло убедить ее в том, что она преувеличивает. Она думала об этом снова и снова. Она остановилась у здания адвокатской конторы на Руиебергсгатан в Остермальме, окинув взглядом его впечатляющий фасад с полированным мрамором и колоннами. Она посмотрела на свое отражение в зеркале лифта. Тщательно выбранное ею платье идеально соответствовало ситуации. Она была здесь в первый раз, но с легкостью могла угадать, какого плана адвоката привел с собой Лукас. Он соизволил сделать жест притворной вежливости и заметил, что, само собой разумеется, Эрика может привести с собой своего адвоката. Эрика предпочла прийти одна. Все было очень просто: она не могла позволить себе адвоката. Ей хотелось повидаться с Анной и детьми перед встречей, немного побыть у них дома. Несмотря на горечь от поступка Анны, Эрика была намерена сделать все возможное, чтобы сохранить их отношения. Похоже, Анна думала по-другому: она сказала, что для нее это слишком волнительно и будет лучше, если они встретятся у адвоката. И прежде чем Эрика успела предложить увидеться после посещения адвокатской конторы, Анна предупредила ее, что ей потом надо будет сразу же уехать, чтобы встретиться с подругой. «Какое неожиданное совпадение», — подумала Эрика. Совершенно ясно, что Анна избегает ее. Вопрос был только в следующем: поступает она так по собственной инициативе или это Лукас недвусмысленным образом запретил Анне встречаться с Эрикой, пока он на работе и не может надзирать.

Все уже собрались, когда она вошла в кабинет. С постными физиономиями Лукас и Анна разглядывали ее, пока Эрика с несколько принужденной улыбкой жала руку двум адвокатам Лукаса. Лукас кивнул ей в знак приветствия, и Анна осмелилась тоже кивнуть ей из-за его спины. Они расселись и начали переговоры.

В целом это не заняло много времени. Адвокаты сухо, ясно и очень предметно объяснили Эрике то, что она уже знала. Дескать, Анна и Лукас имеют полное право настаивать на продаже дома. Но если Эрика в состоянии выкупить другую половину дома по рыночной цене, она имеет полное право поступить так, а если не в состоянии или не хочет, то дом будет выставлен на продажу, как только оценщик определит его стоимость.

Эрика посмотрела Анне в глаза:

— Ты действительно хочешь это сделать? Неужели дом для тебя ничего не значит? Подумай, что бы сказали папа и мама, если бы увидели, что мы продаем дом, как только они ушли. Ты действительно этого хочешь, Анна?

Она особо подчеркнула «ты» и краешком глаза увидела, как Лукас раздраженно нахмурился. Анна опустила глаза и смахнула несколько несуществующих пылинок со своего элегантного платья. Ее светлые волосы были зачесаны назад и собраны в конский хвост на затылке.

— А что мы будем делать с этим домом? Со старым домом всегда масса хлопот, и ты только представь, какие деньги мы выручим за него. Я думаю, мама и папа наверняка приняли бы то, что кто-то из нас может смотреть на вещи практически. Я имею в виду: а когда мы будем пользоваться домом? Лукас и я покупаем летний дом в стокгольмских шхерах, чтобы у нас было что-то поблизости. А что ты совершенно одна будешь делать с домом?

Лукас посмотрел на Эрику, бездарно изображая, как он расстроен, и похлопал Анну по спине. Она по-прежнему не осмеливалась смотреть Эрике в глаза.

Эрику поразило, насколько усталой выглядит ее младшая сестра. Она еще больше похудела, и черный костюм был заметно велик ей в груди и бедрах. Под глазами обозначились темные круги, и, несмотря на макияж, было видно, насколько она бледная. Злость и чувство беспомощности оттого, что она никак не могла повлиять на ситуацию, одолевали Эрику, и она впилась глазами в Лукаса. Он спокойно выдержал ее взгляд. Он пришел прямо с работы в своей униформе — темно-сером костюме, белой рубашке и блестящем темно-сером галстуке. Он выглядел светским и элегантным. Эрика понимала, что многие женщины наверняка считают его привлекательным. Но Эрика видела его жестокую сущность, наложившую отпечаток на резко очерченное лицо с острыми, выступающими скулами и подбородком. Это было еще заметнее из-за того, что он всегда зачесывал волосы назад, оставляя открытым лоб. Он был похож не на типичного англичанина с красной обветренной кожей, а скорее на настоящего скандинава с очень светлыми волосами и ледяными голубыми глазами. Хорошо очерченная и полная, как у женщины, верхняя губа придавала ему какой-то несколько легкомысленный декадентский облик. Эрика поймала его взгляд, когда он шарил глазами по вырезу ее платья, и инстинктивно запахнула жакет. Он заметил ее движение, что разозлило ее еще больше. Ей очень не хотелось давать Лукасу повод считать, что она обращает на него хоть какое-то внимание.

Когда встреча наконец была закончена, Эрика просто повернулась и пошла к двери. Она решила обойтись без никому не нужных формальных вежливых фраз. С ее точки зрения, все, что могло быть сказано, уже сказали. С ней свяжутся, и приедет кто-то, чтобы оценить дом, потом его выставят на продажу, и притом так скоро, как только возможно. И никакие слова утешения не могли помочь. Она чувствовала потерю. Эрика сдавала свою квартиру в Васастанен одной приятной паре аспирантов, поэтому не могла поехать к себе. Но и садиться сразу же за руль, чтобы долгие пять часов ехать во Фьельбаку, ей сейчас совершенно не хотелось. Поэтому она припарковала автомобиль у универмага возле Стуреплан,[5] вышла и направилась в Хумлегордспарк. Ей надо было посидеть и собраться с мыслями. Этот парк, как оазис тишины и красоты, расположенный в самом центре Стокгольма, давал то, что ей было необходимо: почти медитативную среду. На город, наверное, только что выпал снег, белым слоем покрывший траву. В Стокгольме достаточно дня или двух, чтобы снег превратился в грязно-серое месиво. Эрика села на одну из парковых скамеек, предварительно подложив под себя варежки, чтобы не застудиться. Цистит не такая штука, с которой стоит шутить, и уж самая последняя вещь, которая ей сейчас нужна. Она позволила мыслям свободно течь, разглядывая, как множество людей торопливо проносятся мимо по аллеям. Была самая середина обеденного перерыва. Эрика почти забыла, насколько суетно в Стокгольме. Все постоянно бегут наперегонки и как будто охотятся за чем-то, что они никогда не успевают поймать. Если бы не прошедшие несколько недель, она бы, вероятно, и сама не поняла, сколь многого себя лишает. Конечно, у нее множество проблем, но в то же время она нашла для себя покой и свободу, которых у нее никогда не было в Стокгольме. Если ты живешь в Стокгольме один, то ты совершенно изолирован. Хорошо это или плохо, но во Фьельбаке ты никогда не бываешь один, вокруг всегда люди, которые все время видят своих соседей и близких. Иногда это бывает немного утомительно — сплетни, пересуды, — но, сидя здесь и глядя на городскую колготню, она чувствовала, что не может вернуться сюда.

Уже не в первый раз за последнее время она подумала об Алекс. Почему она одна приезжала во Фьельбаку каждые выходные? Кто был тот, с кем она встречалась? И вопрос на десять тысяч крон: кто был отцом ее ребенка?

Эрика внезапно вспомнила о бумаге, которую запихнула в карман куртки, стоя в темном гардеробе. Она не понимала, как могла забыть посмотреть на свою находку, вернувшись домой позавчера. Она порылась в правом кармане и достала скомканный клочок бумаги. Замерзшими без варежек пальцами она осторожно расправила ее.

Это была заметка из «Бохусландца». Даты на листке не было, но по шрифту и черно-белой фотографии она поняла, что заметка старая. Судя по фотографии — семидесятые годы. И она очень хорошо знала и мужчину на фотографии, и историю, о которой рассказывалось в заметке. Почему Алекс прятала ее в комоде? Эрика встала и опять положила заметку в карман. Здесь ответов не было. Пора ехать домой.

Похороны были красивые, с отпеванием. Не сказать, чтобы в церкви Фьельбаки собралось много людей. Большинство не знали Александру, а заявились просто из любопытства. Семья и друзья сидели на передних скамейках. Кроме родителей Алекс и Хенрика Эрике знакома была только Франсин. Рядом с ней был высокий светловолосый мужчина — возможно, как предположила Эрика, ее муж. Друзей пришло не так много, они легко уместились на двух скамейках, что только укрепило мнение Эрики об Алекс. У нее наверняка было бесчисленное множество знакомых, но едва ли много друзей. На остальных местах то тут, то там сидели просто любопытные.

Сама Эрика примостилась наверху, на галерее. Биргит заметила ее перед церковью и предложила сесть вместе с ними. Эрика вежливо отказалась. Она считала лицемерием находиться вместе с семьей и друзьями, ведь на самом деле Алекс была для нее чужой. Эрика поерзала на неудобной скамейке. Все детские годы их с Анной постоянно таскали в церковь по воскресеньям. Для ребенка это было на редкость тоскливо — сидеть и слушать длинные проповеди и псалмы, мелодии которых совершенно безнадежно даже пытаться выучить. Чтобы развлечь себя, Эрика придумывала истории — сказки о драконах и принцессах, которые никогда не оказывались на бумаге. Когда они подросли, посещения церкви стали значительно реже из-за энергичных протестов Эрики. Но когда они все же оказывались там, то сказки превращались в истории романтического плана. По иронии судьбы, она, по-видимому, должна благодарить или проклинать свои посещения церкви за то, что стала писателем.

Эрика все еще не обрела свою веру, и для нее церковь оставалась красивой постройкой, средоточием традиций, и ничем больше. Проповеди, которые она помнила с детства, не заронили в душу никакого желания обращаться к вере. В них очень часто говорилось об аде и грехе и как-то очень мало о светлой Божьей правде. Эрика знала, что эта правда есть, но ей никогда не доставалось хоть немного. С тех пор многое изменилось. Теперь перед алтарем стояла женщина, одетая в рясу, и вместо того, чтобы напоминать о вечном грехе и проклятии, она говорила о свете, надежде и любви. И Эрике стало жаль, что с таким светлым восприятием Бога она не встретилась в детстве.

Со своего неприметного места на галерее она увидела молодую женщину рядом с Биргит в первом ряду. Биргит крепко вцепилась в ее руку и время от времени клала голову ей на плечо. Эрика смутно припоминала ее и решила, что эта женщина, должно быть, Джулия — младшая сестра Алекс. Они сидели довольно далеко, и Эрика не могла рассмотреть ее лица. Но она заметила, что Джулия старается избегать прикосновений Биргит. Джулия убирала руку каждый раз, когда Биргит дотрагивалась до нее. Но из-за того ли, что считала жесты матери нарочитыми, или из-за того, что обстановка казалась ей неподходящей, — судить трудно.

Солнце пробивалось внутрь через высокие окна с оправленными в свинец стеклами. От сидения на твердой и неудобной скамейке у Эрики заломило нижнюю часть спины, и она была благодарна тому, что церемония заняла не так много времени. После окончания церемонии еще какое-то время она стояла на галерее и смотрела сверху на людей, которые медленно выходили из церкви.

На небе не было ни облачка. Солнце сильно слепило глаза. Процессия двигалась по небольшому холму вниз к кладбищу и свежевыкопанной могиле, в которой скоро исчезнет гроб с Алекс.

До похорон родителей Эрика никогда не задумывалась над тем, как копают могилы зимой, когда земля промерзла. Но теперь она знала, что землю сначала прогревают, иначе невозможно выдолбить в твердой как камень земле прямоугольную яму, достаточную, чтобы там поместился гроб.

По пути к месту, выбранному для могилы Алекс, Эрика проходила мимо надгробия своих родителей. Она шла последней в процессии и ненадолго остановилась перед могилой. Толстая шапка снега лежала на камне, и она осторожно стряхнула его. Еще раз посмотрев на могилу родителей, она заторопилась к маленькой группе, которая стояла неподалеку. Любопытные наконец-то держались поодаль, и теперь здесь были только семья и друзья. Эрика колебалась, не зная, стоит ли ей подходить к ним. В последний момент она все же решила, что должна быть с Алекс на ее пути к месту последнего пристанища.

Хенрик стоял впереди всех, глубоко засунув руки в карманы пальто: голова опущена, глаза прикованы к гробу, который постепенно скрывался под покровом цветов — по большей части красных роз.

Эрика задала себе вопрос: думает ли он сейчас, глядя на окружающих, что среди них может быть отец ребенка его жены?

Когда гроб ушел в землю, у Биргит из самой глубины души вырвался долгий горестный рыдающий вздох. Карл-Эрик выглядел собранным и сдержанным, все его силы уходили на то, чтобы поддерживать Биргит морально. Джулия стояла чуть в стороне от них. Хенрик был прав, когда говорил о Джулии, как о гадком утенке в семье. В отличие от старшей сестры волосы у нее были темные, короткие и какие-то всклокоченные, словно она в жизни не посещала парикмахерской. На ее грубом лице с глубоко посаженными глазами, которые едва виднелись из-под слишком длинной челки, на веки вечные остались следы обильных угрей подростковых лет. Стоя рядом с Джулией, Биргит казалась совсем маленькой и болезненно хрупкой. Ее младшая дочь была сантиметров на десять выше ее самой, тяжелая, ширококостная, с бесформенной фигурой. Эрика с изумлением наблюдала, как на лице Джулии, будто в каком-то вихре, мелькают противоречивые эмоции. Боль и бешенство сменяли друг друга с молниеносной быстротой. Никаких слез. Она единственная не положила ни одного цветка на гроб, а когда церемония почти закончилась, она резко повернулась спиной к яме в земле и зашагала обратно в направлении церкви.

Эрике стало интересно, как складывались отношения между сестрами. Ведь с Алекс всегда было очень непросто: короткая соломинка чаще доставалась другим. Силуэт Джулии виднелся на фоне холма. Она уходила, и расстояние между нею и остальными быстро увеличивалось. Она втянула голову в плечи, но не от страха или холода: скорее она еще больше пыталась закрыться и уйти в себя.

Хенрик подошел сбоку к Эрике:

— Сейчас, когда все закончилось, у нас будут скромные поминки. Нам будет очень приятно, если ты придешь.

— Ну, я вообще-то не знаю, — сказала Эрика.

— В любом случае ты можешь заехать ненадолго.

Эрика заколебалась.

— Хорошо, о'кей. А где это будет? Дома у Уллы?

— Нет, мы долго думали и в конце концов решили устроить поминки в доме Биргит и Карла-Эрика. Несмотря на все то, что там случилось, я знаю, как Алекс любила этот дом, и у нас с ним связано множество светлых воспоминаний, так что едва ли можно найти место лучше, чтобы помянуть ее. Хотя я, конечно, догадываюсь, что тебе довольно трудно прийти туда. Я имею в виду — твой последний визит в этот дом к светлым воспоминаниям никак не отнесешь.

Эрика покраснела от стыда, подумав о том, когда она на самом деле в последний раз навещала этот дом, и быстро опустила глаза.

— Хорошо.

Она поехала на своей машине и снова припарковалась на стоянке за школой Хокебакен. Дом оказался полон народу, и Эрика подумала, что, может быть, ей лучше повернуться и поехать домой. Но она упустила момент. К ней подошел Хенрик, помог снять куртку, и было уже слишком поздно идти на попятную.

Народ толпился вокруг накрытого стола с закусками. В целом происходящее производило впечатление какого-то лихорадочного веселья, и Эрика, посмотрев на людей вокруг себя, увидела неестественные говорящие маски. Казалось, что на упоминание о смерти, собравшей их здесь, наложено табу, а чувства, вызванные этим, глубоко запрятаны и тщательно скрывались.

Эрика посмотрела вокруг, переводя взгляд с одного лица на другое. Биргит сидела в дальнем конце комнаты на краешке углового дивана и промокала глаза платком. У нее за спиной стоял Карл-Эрик, опустив одну руку ей на плечо. В другой руке у него была тарелка с куском пирога и какими-то закусками. Хенрик с профессиональным мастерством кружил по комнате. Он переходил от одной группы к другой, пожимал руки, кивал в ответ на выражение соболезнований, говорил о том, что сейчас подадут кофе и торт, — образцовый хозяин с головы до ног. Как будто он присутствовал на очередной вечеринке, а не на поминках жены. Единственное, что выдавало его напряжение, было то, что перед тем, как подойти к очередной группе гостей, он делал передышку, несколько раз глубоко вздыхал и чуть-чуть медлил, словно собираясь с силами.

Единственным, кто казался здесь совершенно не к месту и не вписывался в общие рамки, была Джулия. Она сидела на веранде на подоконнике, согнув одну ногу в колене и подтянув ее к груди. Джулия отвернулась ото всех и не отрываясь смотрела вдаль. Когда кто-нибудь пытался подойти к ней и сказать несколько дружеских или сочувственных слов, то быстро ретировался. Она игнорировала все попытки заговорить с ней и продолжала смотреть наружу в бескрайнюю белизну зимнего моря.

Эрика почувствовала легкое прикосновение к руке, непроизвольно вздрогнула, и немного кофе выплеснулось на блюдце.

— Извини, я не хотела напугать тебя. — Франсин улыбнулась.

— Да нет, я не испугалась. Я просто задумалась.

— О ком? О Джулии? — Франсин кивком указала на фигуру в окне. — Я видела, как ты рассматриваешь ее.

— Да, должна признаться, она меня интересует. Она так разительно отличается от остальных членов семьи. Я никак не могу сообразить: то ли она горюет об Алекс, то ли ее гложет что-то другое, о чем мы не имеем ни малейшего понятия.

— Насколько я знаю, никто никогда не понимал Джулию. Гадкий утенок, который рос между двумя красотками. Всегда всеми отверженная и игнорируемая. И не то чтобы с ней плохо обращались, она была просто нелюбима. Алекс, к примеру, ни разу не упомянула о ней за все то время, что мы жили во Франции. Я очень удивилась, когда приехала в Швецию и обнаружила, что у Александры есть младшая сестра. Она о тебе говорила больше, чем о Джулии. У вас, наверное, были совершенно особенные отношения?

— На самом деле я не знаю. Мы были детьми и, как иногда бывает в детстве, считали, что будем вечно близки, как кровные сестры, никогда не расстанемся и все такое прочее. Но если бы Александра не уехала, наверное, с нами произошло бы то же самое, что бывает с другими девочками, когда они вырастают и становятся подростками. Я не знаю, отбивали ли бы мы друг у друга парней, но обязательно скоро бы выяснилось, что у нас разные вкусы, мы одеваемся по-разному, да и вообще стоим на разных ступеньках социальной лестницы. И рано или поздно мы бы предпочли друг другу иных друзей, которых сочли бы более подходящими для себя или которые бы считали нас подходящими для них. Но конечно, Александра сильно повлияла и на мою взрослую жизнь. Я никогда не могла избавиться от чувства, что меня бросили. Я все время задавала себе вопрос: что я сделала не так, в чем ошиблась? Она просто уходила все дальше, а потом в один прекрасный день ушла совсем. Когда мы снова встретились взрослыми, она казалась мне чужой. Довольно примечательно, но у меня такое чувство, словно я пытаюсь познакомиться с ней опять.

Эрика подумала о страницах книги, которые собрались уже в довольно высокую стопку у нее дома. Но это все еще были только наброски: чужие мнения и умозаключения, перемешанные с ее собственными мыслями и воспоминаниями. Она не представляла, как ей выстроить и оформить материал. Она знала только одно — что обязана это сделать. Инстинкт подсказывал ей, что у нее есть шанс написать что-то настоящее, но где проходит граница между ее потребностями как писателя и ее личной привязанностью к Алекс — об этом она не имела ни малейшего понятия. Любопытство, которое необходимо для того, чтобы писать, настойчиво толкало Эрику на поиски разгадки тайны смерти Алекс и одновременно все больше и больше превращало эту тайну во что-то личное. Эрика могла сделать выбор и оставить в покое Алекс и ее судьбу, повернуться спиной ко всему этому скорбящему клану и заняться собой и своими делами. А вместо этого она стояла в комнате, наполненной едва знакомыми ей людьми.

Одна мысль поразила ее: она едва не забыла о картине в гардеробе Александры. Сейчас она внезапно вспомнила, почему теплые краски, которые так льстили нагому телу Александры на холсте, тогда бросились ей в глаза. Она повернулась к Франсин:

— Ты знаешь, когда я встречалась с тобой в галерее, там была одна картина, возле самой двери, — большое полотно с необыкновенно теплыми цветами: желтый, красный, оранжевый…

— Да, я понимаю, о чем ты говоришь. А в чем дело? Не похоже, что ты собираешься вкладывать деньги в живопись.

— Нет, я просто хотела спросить, кто ее нарисовал.

— Да, это довольно грустная история. Художника зовут Андерс Нильссон. Он вообще-то родом отсюда, из Фьельбаки. Его открыла Алекс. Он потрясающе талантливый. Но, к сожалению, он еще и законченный алкоголик. И это не может не сказываться на его способностях как художника. Сегодня не достаточно просто прийти, оставить свои картины в галерее и надеяться на удачу. Ты просто обязан быть не только художником, но и толковым дельцом, чтобы продавать себя, показываться на выставках, вернисажах, создавать и поддерживать в глазах окружающих образ человека искусства. Андерс Нильссон — спившийся человек, у которого даже на мебель денег нет. Мы продаем время от времени его картины знатокам, которые понимают толк в искусстве и ценят талант, но звездой на небосводе живописи Андерс никогда не будет. Положа руку на сердце, я считаю, что его потенциал раскроется, когда Андерс упьется до смерти. Люди в большинстве своем много лучше принимают мертвых художников.

Эрика с удивлением посмотрела на изящное существо перед ней. Франсин перехватила ее взгляд и продолжила:

— Я не хотела показаться настолько циничной. Я просто никак не могу смириться с тем, что человек, которому дан такой талант, топит его в бутылке. Трагедия — это мягко сказано. Ему повезло, что Александра наткнулась на его картины, в противном случае единственными ценителями его живописи была бы фьельбакская пьянь. А я сильно сомневаюсь, что они в состоянии понять нюансы искусства.

Кусочек головоломки встал на место, но Эрика ни сном ни духом не ведала, как он сочетается с остальным узором. Почему портрет Алекс ню, написанный Андерсом Нильссоном, оказался спрятанным в гардеробе? Самое простое объяснение — что портрет задуман как подарок Хенрику или, может быть, ее любовнику или просто Алекс заказала портрет художнику, чьим талантом восхищалась. Но тем не менее что-то здесь казалось неправильным, что-то явно не состыковывалось. В лице Алекс на портрете проступала какая-то греховная сексуальность. На картине вольно или невольно запечатлелись отношения, она явно не предназначалась для чужих глаз и была написана не чужим. Что-то связывало Алекс и Андерса. Хотя, с другой стороны, Эрика понимала, что она совершенно не разбирается в искусстве и ее ощущения могут быть сплошным заблуждением.

Какой-то шепоток пробежал по комнате. Он начался в группе, которая стояла у самого входа, и распространился дальше. Все взгляды устремились к двери. Во внезапно наступившей тишине появился неожиданный гость. Когда Нелли Лоренс показалась в дверях, гости затаили дыхание. Эрика подумала о заметке, которую нашла в спальне Алекс, и почувствовала, как все на первый взгляд не связанные между собой факты закрутились у нее в голове, пытаясь сложиться в систему.

Своего рода возрождение Фьельбаки началось в пятидесятых годах и было связано с консервной фабрикой Лоренса, на которой работала почти половина трудоспособного населения. В маленьком поселке Лоренсы были чем-то вроде королевской семьи. Во Фьельбаке не было никакой светской жизни, и поэтому Лоренсы стали классом сами в себе. И с высот своего превосходства из огромной виллы на вершине холма они взирали на Фьельбаку сверху вниз.

Фабрику открыл в 1952 году Фабиан Лоренс. Он происходил из семьи потомственных рыбаков и, как заведено, должен был пойти по стопам отца. Но рыболовство все больше приходило в упадок, а молодой Фабиан оказался и достаточно честолюбив, и достаточно смышлен для того, чтобы не довольствоваться прозябанием и скудным куском хлеба, как его отец.

Когда Фабиан начинал свое консервное дело, у него не было ничего, кроме собственных рук и головы. А когда он умер в конце семидесятых, то оставил жене Нелли процветающее предприятие и весьма значительное состояние. В отличие от Фабиана, очень популярного в поселке и любимого его жителями, Нелли считали черствой и надменной. И когда она изредка показывалась в поселке, то производила впечатление королевы, дающей аудиенцию своим покорным подданным. Она появлялась здесь настолько редко, что каждый ее визит становился местной сенсацией, а слухи и пересуды не утихали потом несколько месяцев.

В комнате стало так тихо, что можно было услышать, если бы на пол упала иголка. Госпожа Лоренс милостиво приняла помощь Хенрика по избавлению ее от мехов и, взяв его под руку, прошла в гостиную. Сначала она направилась к сидящим на диване Биргит и Карлу-Эрику. Проходя по комнате, она время от времени слегка кивала, здороваясь с некоторыми из собравшихся. Когда она подошла к родителям Александры, разговор опять понемногу возобновился. Светский треп о том о сем, в то время как все напряженно пытались услышать, о чем говорят там, у дивана.

Одной из удостоенных милостивого кивка была Эрика. В некотором роде она относилась к избранным, как местная знаменитость. Видимо, поэтому после смерти родителей Эрика получила приглашение на чай. Нелли Лоренс сочла ее заслуживающей подобной чести. Эрика вежливо отклонила приглашение и извинилась, сославшись на плохое самочувствие. Она с любопытством рассматривала Нелли, выражавшую глубочайшее сочувствие Биргит и Карлу-Эрику. Эрика очень сомневалась, что в холодном сердце Нелли нашлось бы место для какого-нибудь сочувствия вообще. Очень тощая, с узловатыми руками, сучьями торчащими из великолепно сшитого платья, она наверняка всю свою жизнь голодала, чтобы оставаться модно-стройной, но не понимала, что то, что воспринимается естественно и к лицу человеку в юности, станет с возрастом совсем не так красиво. Ее заостренное, с резкими чертами лицо удивляло своей неожиданно гладкой кожей без единой морщинки, за что, как заподозрила Эрика, следовало благодарить скорее не мать-природу, а пластического хирурга. У Нелли Лоренс были очень красивые волосы — густые, серебристые, собранные в элегантный пучок и затянутые настолько крепко, что кожа на лбу немного натягивалась, что придавало ее лицу постоянно недоуменный вид. Эрика прикидывала, что Нелли перевалило за восемьдесят. Ходили слухи, что в юности она была танцовщицей в Гётеборге и встретила Фабиана Лоренса, когда выступала в кордебалете в заведении, к которому порядочная девушка не подошла бы на пушечный выстрел. И Эрике показалось, что она замечает балетную выправку в по-прежнему грациозных движениях Нелли. Согласно официальной версии, она никогда не имела никакого отношения к кордебалету, а была якобы дочерью консула из Стокгольма. После непродолжительного, в несколько минут, разговора Нелли оставила наполовину осиротевших родителей Александры, вышла из комнаты и присела возле Джулии на веранде. Никто из присутствующих и виду не подал, насколько странным это выглядит. Все продолжали разговаривать, посматривая одним глазом на странную парочку.

Эрика опять стояла в углу одна, так как Франсин оставила ее и пошла общаться дальше. Поэтому она могла беспрепятственно разглядывать Джулию и Нелли. И в первый раз за весь сегодняшний день Эрика увидела широкую улыбку на лице Джулии, которая спрыгнула с подоконника и охотно села рядом с Нелли на плетенном из ротанга диване. Они стали шептаться, склонив головы друг к другу. Что у них, настолько разных, может быть общего? Эрика посмотрела на Биргит: та перестала плакать и не отрываясь смотрела на свою дочь и Нелли Лоренс с откровенным страхом в глазах. И Эрика решила, что ей обязательно надо принять приглашение на чай от госпожи Лоренс. Может быть, будет очень интересно поговорить с ней о том о сем с глазу на глаз.

С огромным облегчением она вышла из дома на холме и снова вдохнула свежего зимнего воздуха.

Патрик немного нервничал. Очень давно он в последний раз готовил еду для женщины. И то, что эта женщина его оставила, было Патрику далеко не безразлично. Все должно пройти отлично.

Он тихонько напевал, нарезая огурцы для салата. После долгих колебаний и раздумий он в конце концов решил остановиться на говяжьем филе. Теперь оно, хорошо обмазанное и приправленное специями, готовилось в духовке. Соус побулькивал на плите, и он чувствовал, как в животе бурчит от вкусного запаха.

День был совершенно суматошный. Патрик не смог уйти с работы пораньше, как надеялся, и поэтому ему пришлось прибираться в доме с рекордной скоростью. До сегодняшнего дня он не очень хорошо осознавал, в каком состоянии его жилье, потому что после ухода Карин его это не очень заботило. Но, посмотрев вокруг глазами Эрики, он понял, что придется потрудиться. Ему было бы очень неловко подпасть под стереотип молодого холостяка, живущего в полном раскардаше и с пустым холодильником. Раньше он по-настоящему не понимал, какой воз домашней работы тащила на себе Карин. То, что в доме чисто, опрятно и красиво, он воспринимал как данность и не задавался мыслью о том, сколько труда надо вкладывать для поддержания его в порядке. Он очень многое считал само собой разумеющимся.

Когда Эрика позвонила в дверь, Патрик быстренько скинул с себя фартук и бросил взгляд в зеркало. Хотя он и не пожалел геля, волосы все равно торчали в разные стороны.

Эрика, как всегда, выглядела фантастически. Щеки раскраснелись от мороза, а светлые волосы плотными волнами падали на воротник пуховика. Он обнял ее, позволил себе помедлить долю секунды, вдохнул запах ее парфюмерии и потом повел внутрь, в тепло. Стол был уже накрыт, и они начали с холодных закусок в ожидании горячего. Патрик украдкой поглядывал на Эрику, когда она с заметным удовольствием пробовала половинки авокадо, фаршированные креветками. Не очень, конечно, изысканно, но, во всяком случае, напортачить трудно.

— Никогда бы не подумала, что ты можешь приготовить полный обед из трех блюд, — сказала Эрика, откусывая кусочек авокадо.

— Да нет, я вообще-то не большой мастер готовить. Но на здоровье, и добро пожаловать в ресторан «Хедстрём».

Они подняли тост и пригубили белое холодное вино и потом какое-то время ели в уютной тишине.

— Как твои дела? — спросил Патрик, поглядывая на Эрику из-под вихров.

— Ничего, спасибо. Хотя бывало и получше.

— А как же все-таки получилось, что ты пришла на дознание? Ведь, должно быть, прошла чертова куча времени с тех пор, как ты как-то общалась с Алекс или ее семьей.

— Да, прошло, если округлить, двадцать пять лет. Даже не знаю, меня будто засосало в какой-то водоворот, из которого я то ли не хочу, то ли не могу выбраться. Мне кажется, что Биргит воспринимает меня как напоминание о лучших временах. Кроме того, если бы я отстранилась от участия, то по меньшей мере так бы ничего и не узнала о том, как ведется расследование. — Эрика опять помедлила. — Вы в чем-нибудь продвинулись?

— Сожалею, но я не должен говорить о деле.

— Ничего, я понимаю. Извини, я просто не подумала.

— Ничего страшного, напротив, ты мне можешь помочь. Ты ведь несколько раз встречалась с семьей, плюс ты знала их раньше. Ты не могла бы немного рассказать мне, какое у тебя сложилось впечатление о семье и что ты знаешь об Алекс?

Эрика отложила прибор и попробовала разложить свои наблюдения по полочкам в том порядке, в каком она собиралась представить их Патрику. Она рассказала обо всем, что ей удалось разузнать, и о том впечатлении, которое сложилось у нее в результате разговоров с близкими Алекс. Патрик слушал очень внимательно, одновременно убирая закуски и подавая горячее. Иногда он быстро ее о чем-то спрашивал. Патрика очень удивил объем информации, которую Эрике удалось собрать за относительно короткое время. Все, что она рассказала, будучи сложенным с тем, что Эрика раньше знала об Алекс, внезапно превратило женщину, которая прежде была лишь безликой жертвой преступления, в личность.

— Я знаю, что ты не можешь говорить о деле, Патрик, но все же — есть ли у вас хоть какая-нибудь ниточка, которая может привести к убийце?

— Нет, должен сказать, мы не особенно продвинулись в расследовании. Сейчас нам до зарезу нужна хоть какая-нибудь зацепка, какая угодно.

Патрик вздохнул и провел пальцем по краю бокала. Эрика помедлила.

— Может быть, у меня и есть кое-что интересное.

Она дотянулась до своей сумочки и стала копаться в ней. Достав оттуда сложенный клочок бумаги, она подала его через стол. Патрик, развернув, прочел заметку и вопросительно поднял брови:

— Ну и какое отношение это имеет к Алекс?

— Я тоже задаю себе этот вопрос. Я нашла эту заметку в комоде, спрятанную под ее бельем.

— Как это «нашла»? Каким образом ты умудрилась заглянуть в ящик ее комода?

Патрик увидел, что Эрика покраснела, не подозревая, какой сюрприз она для него приготовила.

— Ну, я как-то вечером подъехала к дому и немного побродила внутри.

— Ты сделала… что?

— Да-да, я знаю, не надо мне ничего говорить. Это было чертовски глупо. Но ты же меня знаешь: сначала делаю, а потом думаю.

Эрика говорила быстро, чтобы Патрик не начал ругать ее:

— В любом случае, как бы то ни было, я нашла эту бумажку у Алекс в ящике и случайно прихватила ее с собой.

Он удержался от вопроса, как она могла случайно прихватить с собой заметку. Лучше было не знать.

— Как ты думаешь, что это может значить? — спросила Эрика. — Заметка о человеке, пропавшем двадцать три года назад. Какое она имеет отношение к Алекс?

— А что ты об этом знаешь? — спросил Патрик и помахал заметкой.

— В целом и по сути — то же самое, что написано там. Что Нильс Лоренс — сын Нелли и Фабиана Лоренс — бесследно исчез в январе тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, тела его так и не нашли. Выдвигались самые разные предположения, за годы они свелись к двум: одни считали, что он утонул и тело унесло в море; по другим слухам, он растратил кучу денег своего отца и поэтому удрал за границу. Говорили, Нильс Лоренс слыл не особенно симпатичной личностью, и поэтому большинство охотно склонялось ко второй версии. Он был единственным сыном, и Нелли очень его баловала. Она места себе не находила после его исчезновения, а Фабиан Лоренс так и не оправился от потери, он умер от инфаркта через год. Единственным наследником состояния теперь является их приемный сын, они взяли его примерно за год до исчезновения Нильса. Нелли усыновила его через пару лет после смерти мужа. Да, это, конечно, стало поводом для сплетен местных кумушек, но я по-прежнему не вижу здесь какой-либо связи с Александрой. Единственная точка пересечения этих семей друг с другом — это то, что Карл-Эрик работал в дирекции консервной фабрики Лоренса, когда Алекс и я были маленькими, до того как они уехали в Гётеборг, — но это ведь было двадцать три года назад.

Эрика вдруг вспомнила о недавней встрече. Она рассказала, как Нелли внезапно появилась на поминках и как она посвятила почти все свое внимание Джулии.

— Я по-прежнему не понимаю, как это связано с заметкой, но что-то тут есть. Франсин, вместе с которой Алекс владела галереей, тоже думает, что Алекс хотела каким-то образом расплатиться с прошлым. Но ничего определенного она не знает. По-моему, все сходится. Ты можешь называть это женской интуицией или как тебе заблагорассудится, но я чувствую, что здесь есть связь.

Эрика немного смутилась, потому что она не сказала Патрику всей правды. Был еще один маленький, но очень приметный кусочек головоломки, который она скрыла. По меньшей мере до тех пор, пока не узнает больше.

— А какие у меня могут быть аргументы против женской интуиции. Вина еще хочешь?

— Да, спасибо. — Эрика огляделась вокруг. — Как у тебя здесь хорошо. Ты сам занимался обстановкой?

— Нет, я и пальцем не пошевелил. Карин в этом хорошо разбиралась.

— Карин, да. А что же у вас произошло?

— Ну, ничего нового. Все как обычно. Девушка встречает певца из модной группы, в крутом пиджаке. Девушка влюбляется. Девушка бросает своего мужа и сбегает к певцу.

— Да ты шутишь!

— К сожалению, нет. По крайней мере, не за понюшку табака продала меня. Она ушла к Лейфу Ларссену. Почитаемый и популярный певец в самом известном бохусландском эстрадном ансамбле «Леффес». Самые убойные кудри на всем западном побережье. Ну, ты знаешь: вейся, вейся, чубчик кучерявый, развевайся, чубчик, на ветру.

Эрика смотрела на Патрика большими глазами. Он улыбнулся:

— Да, я, конечно, немного перегибаю, но, в принципе, так и было.

— Но это так ужасно… Тебе пришлось очень нелегко.

— Я довольно долго жалел себя, но теперь все о'кей. Не то чтобы отлично, но вполне.

Эрика поменяла тему:

— Новость насчет беременности бабахнула, как бомба.

Она выжидательно посмотрела на Патрика, и у него возникло чувство, что за этой на первый взгляд обычной фразой скрывается что-то еще.

— Да, во всяком случае, получается так, что она не успела ошарашить своего мужа этим радостным известием.

Патрик ожидал продолжения. Какое-то время Эрика решала, стоит ли ей развивать эту тему. Затем сказала медленно, неуверенно и осторожно:

— Ее лучшая подруга говорит, что отец ребенка не Хенрик.

Патрик поднял бровь и присвистнул, но по-прежнему молчал в надежде получить от Эрики больше информации.

— Франсин рассказала, что Алекс встретила кого-то здесь, во Фьельбаке. И приезжала сюда одна каждые выходные, чтобы встречаться с ним. Франсин еще упомянула, что Алекс никогда не хотела ребенка от Хенрика, но с этим мужчиной все было по-другому. Она чувствовала себя счастливой оттого, что у нее будет ребенок. И поэтому Франсин — единственная из окружения Алекс, кто категорически утверждал, что Алекс не совершала самоубийства. Франсин говорила, что она видела Александру счастливой первый раз в жизни.

— А она знает что-нибудь о том, кто это может быть?

— Нет, ничего. Это была запретная область, Алекс туда никого не пускала.

— А как же муж принимал то, что Алекс без него катается во Фьельбаку каждые выходные? Он знал, что она с кем-то здесь встречается?

Патрик сделал еще один глоток вина и почувствовал, как его щеки начали гореть — от вина или, может, от близости Эрики.

— Да, это действительно был довольно необычный брак. Я встречалась с Хенриком в Гётеборге, и у меня создалось ощущение, что их жизни шли параллельно, как рельсы, которые редко пересекаются. Совершенно невозможно сказать, что он знал и чего не знал. Мы слишком мало знакомы. У этого малого лицо непроницаемое, как камень. И то, что он знает или чувствует, он предпочитает держать в себе. Человек такого типа иногда напоминает паровой котел: давление растет, растет, а потом в один прекрасный день — взрыв.

— А ты не думаешь, что именно так и могло случиться — какая-то капля переполнила чашу, и обманутый муж убил неверную жену? — предположил Патрик.

— Я не знаю, правда не знаю. Но думаю, что лучше мы выпьем сейчас еще немного вина или, по крайней мере, то, что осталось, и поговорим о чем-нибудь другом, а не об убийстве и внезапной смерти.

Он охотно согласился и поднял бокал, произнося тост. Они перебрались на диван и провели остаток вечера, неспешно разговаривая о том о сем. Эрика рассказывала о своей жизни, о неприятностях с домом и скорби по родителям. Он говорил о ярости и чувстве беспомощности после развода, о потерянности и одиночестве, когда он остался на бобах как раз в тот момент, когда почувствовал себя готовым иметь семью и детей, тогда, когда думал, что они состарятся вместе.

Даже тишина, когда они молчали, действовала на них умиротворяюще. И было что-то такое во взгляде Эрики, что Патрику пришлось взять себя в руки, чтобы не наклониться и не поцеловать ее. Он удержался, и взгляд этот больше не повторился.

Глава

03

Он смотрел, как ее выносят. Ему хотелось заорать, завизжать, броситься на ее бесчувственное тело. Обнять и удержать навеки.

Хотя теперь это была не она. Совсем не она.

Какой-то чужой мужик будет в ней колупаться и рыться, вскрыв ее тело. Какая она красивая, когда ее нет в ней. Никто и никогда, кроме него, не узнает, какая она тягостно-притягательная.

Для них она будет просто еще одним куском свежего мяса. Очередной регистрационный номер в отчете.

Почти неосознанно пальцы его левой руки коснулись ладони, вчера эта ладонь гладила ее руку. Он прижал ладонь к щеке и попытался почувствовать хоть что-нибудь похожее на ледяное прикосновение мертвой кожи своей любимой.

Он ничего не почувствовал, она исчезла. Вспышки фотоаппаратов раздавались то там, то здесь. Какие-то люди входили и выходили, сновали вокруг дома. Что они суетятся? В любом случае уже слишком поздно.

Его никто никогда не видел. Он был невидимкой. Он всегда был невидимкой.

Ничего не получилось или получилось… Она все же его увидела. Она всегда его видела. Он посмотрел в ее глаза, в ее замечательные голубые глаза, и попал в ловушку. А сейчас ничего не осталось, совсем ничего. Великая битва давно проиграна.

Он стоял в тени и смотрел, как они выносят куда-то его жизнь, покрытую желтым больничным одеялом. Когда долго катишься по дороге, можно приехать в тупик и выбора нет. Он всегда знал, что это время придет. Он тосковал по тому, чтобы ожидание наконец разрешилось.

Его не было.

Нелли, казалось, слегка удивилась, когда Эрика позвонила ей. На секунду Эрика даже подумала, что делает это напрасно. Но у нее не выходило из головы неожиданное и примечательное появление Нелли на поминках Алекс и то, что она никак не могла оторваться от Джулии. Конечно, Карл-Эрик работал на Фабиана Лоренса и занимал должность главы заводоуправления до самого переезда в Гётеборг, но, насколько Эрика знала, они никогда не дружили семьями. Семья Карлгрен стояла гораздо ниже семьи Лоренс на социальной лестнице.

Эрику провели в гостиную, обставленную изысканно и с большим вкусом. Главным ее украшением был вид из окна. Он открывался гаванью на берегу и уходил вдаль к открытому горизонту и островам на его фоне. В такой день, как этот, когда солнце отражалось от присыпанного снегом льда, все было настолько ярким, что могло поспорить с летним днем. Они сидели на одном из элегантных диванов. Эрике подали маленькие канапе на серебряном подносе. Они показались ей фантастически вкусными, но Эрика постаралась взять себя в руки, чтобы не показаться невоспитанной. Нелли взяла только одно — Кощей, который боялся прибавить пару граммов лишнего веса.

Беседа протекала довольно вяло, но очень вежливо. В долгих паузах между фразами было слышно тиканье часов и осторожные прихлебывания, когда они пили горячий чай. Предмет разговора крутился вокруг совершенно нейтральных тем: о том, что молодежь уезжает из Фьельбаки, о безработице и о том, как грустно, печально и неприятно, что старые красивые дома на побережье раскупаются или практически уже все раскуплены чужаками. Нелли взялась рассказывать о прежних временах: как все было здорово и замечательно, когда она, стройненькая и красивая, впервые появилась во Фьельбаке. Эрика слушала внимательно и время от времени вежливо задавала вопросы.

Казалось, они закладывают виражи вокруг цели, к которой, как они обе знали, доберутся рано или поздно. В итоге Эрика набралась мужества и решила перейти непосредственно к делу, ради которого она, собственно, и пришла.

— Последний раз мы виделись при очень грустных обстоятельствах.

— Да, подумать только, такая молодая женщина.

— А я и не знала, что вы были близко знакомы с семьей Карлгрен.

— Карл-Эрик работал на нас много лет, и мы, конечно, встречались с его семьей при разных обстоятельствах. Мне подумалось, что будет более чем правильно зайти туда ненадолго.

Нелли опустила глаза. Эрика заметила, что она нервным жестом зажала руки между коленей.

— У меня сложилось такое впечатление, что ты давно знакома с Джулией. Но она ведь родилась, когда Карлгрены уже не жили во Фьельбаке.

Только едва уловимое движение — чуть напрягшаяся спина и чуть дернувшаяся голова — выдало, что Нелли этот вопрос неприятен. Она махнула своей упакованной в золотые кольца рукой:

— Нет, Джулия — это новое знакомство. Она кажется мне очень интересной юной дамой. Да, внешне она не такая, как Александра, но в отличие от нее у Джулии есть сила воли и мужество, и я считаю ее значительно интереснее ее дуры сестры.

Нелли хлопнула себя по губам и чуть придержала пальцы, чтобы не сказать больше. Мало того, что она, казалось, забыла, что говорит о мертвом человеке, она еще и на какую-то долю секунды приподняла забрало, приоткрыла щель в своих доспехах. И то, что Эрика успела увидеть за этот краткий миг, оказалось чистейшей воды ненавистью. Но почему? Как так вышло, что Нелли Лоренс ненавидела Александру, женщину, которую она могла встретить разве что ребенком?

Нелли повезло: прежде чем ей пришлось как-то объяснить свою грубость, зазвонил телефон. С явным облегчением она извинилась и вышла ответить на звонок.

У Эрики появилась возможность без помех оглядеться в гостиной. Все здесь выглядело шикарно, но обезличенно: обстановка комнаты, которая была сделана кем-то и для кого-то. Все подходило и сочеталось по цвету, размерам и объемам до мельчайших деталей — хорошая работа дизайнера по интерьеру, чья невидимая рука прошлась по комнате. Эрика невольно сравнила ее с родительским домом. Там ничего не стояло просто так и ничего не делалось напоказ. Все, что в нем было, было нужно для дела. Эрика подумала о том, насколько их старый дом, с его очень явной глубокой индивидуальностью, красивее этого — вылизанного, больше похожего на выставку. Единственным, что нарушало эту обезличенную дизайнерскую завершенность, — по крайней мере, так показалось Эрике, — были семейные фотографии, которые рядком стояли на каминной полке. Она подошла поближе и наклонилась, чтобы рассмотреть их получше. Они стояли в хронологическом порядке, по времени — слева направо; и первой в ряду была черно-белая фотография, сделанная на свадьбе: там доминировала Нелли — действительно очень красивая, в белом, в фате и в платье, которое более чем выгодно подчеркивало ее фигуру. Фабиан, запечатленный рядом с ней, в своем фраке смотрелся как корова под седлом.

На следующем снимке семья вроде как размножилась: Нелли держала на руках ребенка. Фабиан в кадре выглядел очень напряженным и совершенно отсутствующим. Потом следовал длинный ряд портретов ребенка по мере взросления: иногда одного, иногда вместе с Нелли. На последней фотографии ребеночек выглядел лет на двадцать пять. Нильс Лоренс. Пропавший сын. Если бы не та единственная фотография, на которой семья была запечатлена целиком, могло показаться, что семья состоит только из Нильса и Нелли, хотя Фабиан, может быть, просто не любил фотографироваться или он сам делал все эти снимки. Но в любом случае фотографии приемного сына Яна на каминной полке отсутствовали.

Эрика обратила внимание на письменный стол, который стоял в углу комнаты, — темный, вишневого дерева, с очень красивыми инкрустациями. Эрика не удержалась и провела по ним пальцем. На нем не было никаких безделушек, и он выглядел так, будто его поставили не для украшения. Эрике очень хотелось заглянуть в ящики, но она не была уверена, что Нелли не застанет ее за этим занятием. Разговор, похоже, затягивался, но она могла вернуться в комнату в любой момент. Корзина для бумаг подле письменного стола показалась Эрике не менее интересной. Несколько скомканных листков лежали в корзине; она взяла верхний и расправила. Она читала со все возрастающим интересом. Вконец озадаченная, Эрика аккуратно положила бумагу обратно. Все, что в этой истории было понятно всем, оказалось перевернуто вверх тормашками, все стало совсем наоборот.

Она услышала покашливание у себя за спиной и обернулась. В дверях стоял Ян Лоренс, удивленно приподняв брови и разглядывая ее. Эрика задалась вопросом: как долго он там стоял?

— Насколько я понимаю, Эрика Фальк?

— Да, совершенно верно. А ты, должно быть, сын Нелли — Ян?

— Не могу не согласиться. Приятно познакомиться. А ты знаешь, в здешнем обществе о тебе частенько поговаривают.

Он широко улыбнулся и подошел к Эрике, протягивая руку. Она пожала ее с неохотой. Что-то в нем заставило волоски на ее руках встать дыбом. Он не выпускал ее руку слишком долго, она с трудом сдержала желание ее отдернуть.

Было похоже, что он пришел прямо с деловой встречи, в костюме, с портфелем в руке. Эрика знала, что он теперь стоит во главе семейного предприятия. Преуспевающий бизнесмен.

Волосы у него были зализаны назад, и он явно переборщил с гелем. Губы — слишком полные и яркие для мужчины, глаза красивые, с длинными темными ресницами. И если бы не тяжелая квадратная челюсть с глубокой ямкой на подбородке, он выглядел бы довольно женственно. В общем, сочетание квадратного и круглого делало его внешность весьма примечательной, но привлекательной ли — это еще вопрос. Эрике он показался отталкивающим, но ее мнение больше основывалось на неприятном чувстве, которое появилось у нее внутри.

— Итак, маме в конце концов удалось заполучить тебя сюда. Знай же: ты оказалась на верхней строчке ее хит-парада после того, как опубликовала свою первую книгу.

— А, вот как. Наверное, это выглядит как событие века. Твоя мама приглашала меня пару раз, но раньше как-то не складывалось.

— Да, я слышал о твоих родителях. Большая трагедия. Я искренне прошу принять мои соболезнования.

Он улыбнулся сочувственно, но глаза у него оставались совершенно холодными. Нелли вернулась в комнату. Ян наклонился, чтобы поцеловать мать в щеку, и Нелли позволила ему это с равнодушным лицом.

— Какая для тебя радость, мама, что Эрика наконец смогла прийти, ты ведь так долго этого ожидала.

— Да, это действительно очень приятно.

Нелли села на диван. Ее лицо исказилось от боли. Нелли прижала к себе правую руку.

— Что с тобой, мама? Опять? Тебе больно? Принести твои таблетки?

Ян наклонился и положил руки ей на плечи, но Нелли резко стряхнула их.

— Ничего страшного. Всего лишь старческие болячки. Об этом и говорить не стоит. А ты разве не должен быть сейчас на фабрике?

— Да, я только заехал домой взять кое-какие бумаги. Ну да ладно, я лучше пойду и оставлю дам одних. Но пожалуйста, мама, не переутомляйся, не забывай, что сказал доктор.

Нелли только фыркнула в ответ. Лицо Яна, как и полагается, выражало озабоченность и сочувствие, но Эрика могла поклясться, что заметила легкую улыбку в уголках его рта, когда он выходил из комнаты.

— Не старей, с каждым прожитым годом идея эттестюпа[6] выглядит все более привлекательной. В противном случае можно лишь надеяться одряхлеть настолько, чтобы впасть в старческий маразм и вообразить, что тебе опять двадцать лет. Но разве не здорово начать жизнь заново?

Нелли горько усмехнулась. Это был далеко не самый приятный предмет для беседы. Эрика что-то пробормотала в ответ и поменяла тему разговора:

— Но, должно быть, во всяком случае утешает, что у тебя есть сын, который продолжает дело и управляет семейным предприятием. Насколько я понимаю, Ян и его жена живут с тобой?

— Утешение? Да, может быть.

Нелли бросила короткий взгляд на фотографии над камином. Она ничего не сказала, а Эрика не осмелилась спрашивать.

— Да что мы все время про меня да про меня. Ты пишешь какую-нибудь книгу? Должна сказать, мне очень понравилась твоя четвертая, про Карин Буйе. Персонажи у тебя выходят совсем как живые. А как получилось, что ты пишешь только о женщинах?

— Ну, как-то так сложилось с самого начала. Это скорее случайность, мне кажется. Я писала дипломную работу в университете о знаменитых шведских писательницах и была настолько очарована, что почувствовала необходимость разузнать о них побольше: какими они были людьми. Я начала, как ты знаешь, с Анны Марии Леннгрен, потому что о ней я знала меньше всего. А потом все как-то так удачно пошло. А сейчас я пишу о Сельме Лагерлёф, и вырисовываются довольно интересные повороты.

— А ты никогда не подумывала о том, чтобы написать, как это сказать, что-нибудь небиографическое? У тебя такой легкий стиль, может быть, тебе стоит попробовать себя в художественной литературе?

— Конечно, у меня есть мысли по этому поводу. — Эрика старалась скрыть смущение. — Но сейчас я полностью погружена в проект о Сельме Лагерлёф, а там посмотрим, что будет. — Она посмотрела на часы. — Кстати, о писательстве. Я должна, к сожалению, сейчас попрощаться. Хотя при моей работе у меня и нет табельных часов, но она требует дисциплины, и мне пора домой — писать ежедневную норму. Спасибо огромное за чай и вкусные канапе.

— Какие пустяки. Мне было так приятно, что ты пришла. — Нелли грациозно поднялась с софы. Теперь не было видно ни малейших следов старческих болячек. — Я провожу тебя. Раньше это сделала бы наша экономка Вера, но времена меняются. Экономки больше не в моде, и мало кто может себе это позволить. Конечно, я бы охотно оставила ее, у нас есть возможность, но Ян был против. «Я не хочу чужих людей в доме», — сказал он. Но по крайней мере раз в неделю она приходит сюда прибираться. Да, иногда совсем не просто понять молодых.

Определенно их знакомство перешло в другую стадию, потому что, когда Эрика протянула на прощание руку, Нелли проигнорировала ее, а вместо этого расцеловала в обе щеки. Эрика инстинктивно поняла, какую щеку надо подставлять первой, и почувствовала себя почти что светской дамой: ее уже начали принимать в лучших домах.

Эрика торопилась домой; она не захотела сказать Нелли действительную причину, по которой ей необходимо было уйти. Она посмотрела на часы. Без двадцати два. В два часа должен был приехать маклер осматривать дом перед продажей. Эрика стиснула зубы при мысли о том, что кто-то будет ходить по дому и шарить везде. Но ей не оставалось ничего другого, как предоставить событиям идти своим чередом.

Она оставила машину дома и поэтому прибавила шагу, чтобы успеть вовремя. «Хотя с таким же успехом он может немного и подождать», — подумала Эрика и опять пошла помедленнее. Почему она должна торопиться? Ей как-то само собой подумалось о более приятных вещах. Ужин в пятницу, дома у Патрика, превзошел все ее ожидания. Эрика всегда воспринимала его как славного, но немного прилипчивого младшего брата, хотя на самом деле они были ровесниками. И она по-прежнему считала, что встретит того же надоедливого мальчишку. Вместо этого перед ней оказался мужественный, сердечный мужчина с чувством юмора и далеко недурной внешности, что она должна была признать. Эрика размышляла, насколько скоро, в соответствии с приличиями, она могла бы пригласить его домой на ужин.

Последний подъем на холм к кемпингу Сельвика казался обманчиво коротким, но на самом деле был очень длинным. Эрика тяжело дышала, когда повернула направо и стала подниматься к дому. Забравшись на вершину, она остановилась. Перед домом стоял большой «мерседес». Эрика прекрасно знала, кто является его владельцем. Она не думала, что за сегодняшний напряженный день может случиться что-то еще. Но она ошибалась.

— Привет, Эрика.

У двери стоял Лукас, скрестив руки на груди.

— Что ты здесь делаешь?

— Разве так встречают зятя?

Он говорил с небольшим акцентом, но грамматически безупречно. Лукас расставил руки, как будто собираясь ее обнять. Эрика проигнорировала этот жест и посмотрела на Лукаса так, словно увидела то, что и ожидала увидеть. Она никогда не позволяла себе ошибаться и недооценивать Лукаса, поэтому в его присутствии всегда вела себя очень осмотрительно и осторожно. Больше всего на свете ей хотелось подойти и хорошенько треснуть его по наглой физиономии, но она знала, что в итоге это выйдет ей таким боком, что потом придется об этом сильно пожалеть.

— Ответь на мой вопрос: что ты здесь делаешь?

— Если я правильно понимаю, хм… ну… чтобы быть точным, четвертая часть этого моя.

Он махнул рукой в сторону дома, но с таким же успехом он мог показать и на весь мир, настолько велико было его самомнение.

— Половина моя и половина Анны. Ты ничего общего не имеешь с этим домом.

— Ты, наверное, не очень-то хорошо разбираешься в юридических правах супругов, и это понятно, если принять во внимание, что тебе до сих пор не удалось найти кого-нибудь. Я имею в виду — кого-нибудь настолько трехнутого, чтобы он захотел связаться с тобой. Но, видишь ли — и это ясно и определенно, — настоящие супруги делят все, включая и дом у моря, пополам.

Эрика понимала очень хорошо, что дело обстояло так на самом деле. Она недобрым словом помянула родителей, которые оказались не настолько прозорливыми, чтобы завещать дом своим дочерям как неделимое имущество. Они хорошо знали, что за типчик был Лукас, но никак не рассчитывали на то, что у них осталось так мало времени. Никто не любит вспоминать о том, что смертен, и, как многие другие, они не хотели думать об этом. У нее не было ни малейшего желания продолжать слушать унизительные комментарии Лукаса по поводу ее семейного положения. Лучше она всю оставшуюся жизнь будет сидеть на битом стекле, чем сделает такую ошибку и выйдет замуж за кого-нибудь вроде Лукаса.

Он продолжил:

— Я всего лишь хотел присутствовать здесь, когда приедет маклер. Никогда не вредно проконтролировать самому. Мы ведь хотим, чтобы все прошло правильно, или как?

И он опять улыбнулся своей инфернальной улыбкой. Эрика открыла дверь и протиснулась впереди него. Маклер запаздывал, но она надеялась, что он скоро появится: ее совершенно не радовала перспектива находиться наедине с Лукасом. Он вошел в дом следом за ней. Эрика сняла куртку и начала копошиться на кухне. Единственная линия поведения, которой она могла придерживаться в отношении Лукаса, — это игнорировать его. Она слышала, что он ходит по дому, как инспектор. Он был здесь всего лишь в третий или четвертый раз. Красота и простота не были предметом восхищения Лукаса, и он никогда не выказывал большого интереса к встречам с семьей Анны. Отец на дух не переносил своего зятя, и эти чувства были взаимны. Когда Анна и дети приезжали, то они обычно приезжали одни. Эрике не нравилось, что Лукас расхаживает по дому и трогает вещи в комнатах, то, что он двигает мебель и безделушки. Эрика с трудом подавила в себе желание идти за ним следом с тряпкой и вытирать все, чего он касается. Она вздохнула с облегчением, увидев, что в ворота заезжает «вольво», за рулем которого сидит седой мужчина. Она поторопилась впустить маклера, а потом пошла в свой кабинет и закрыла дверь. Ей не хотелось видеть, как он будет ходить и рассматривать дом ее детства, оценивая, на сколько он потянет в звонкой монете.

Компьютер был уже включен и готов к работе. Для разнообразия Эрика сегодня встала рано и успела довольно много сделать. Утром она набросала четыре страницы и теперь перечитывала и правила текст. Перед ней по-прежнему стояла большая проблема с формой изложения книги. Вначале, когда Эрика считала смерть Алекс самоубийством, она думала написать книгу, главной целью которой был бы ответ на вопрос «почему», и книга, по-видимому, получилась бы скорее документальной. А сейчас материал все больше и больше принимал форму детектива — жанра, в котором Эрика себя совершенно не представляла. Ее интересовали люди, их взаимоотношения, психологическая мотивация, а в основе большинства детективов, как она считала, упор главным образом делался на кровавые убийства и «струйки холодного пота, стекающие по спинам». Она на дух не переваривала все эти клише и твердо знала, что хочет написать что-то совсем другое, проанализировать, как человек может отважиться на худший из грехов и отнять чужую жизнь. Так что она описывала все в хронологическом порядке, точно излагая все, что увидела и услышала, перемежая собственными впечатлениями и выводами. Ей было необходимо разобраться в материале, раскрыть его так, чтобы подойти к фактам настолько близко, насколько только возможно. О том, как на это отреагируют родственники Алекс, Эрика не хотела думать.

Она сожалела, что не все рассказала Патрику о своей поездке в дом Алекс. Все-таки следовало упомянуть о таинственном визитере и о картине, которую она нашла в гардеробе, а также о том, что после посещения неизвестного из комнаты явно что-то пропало. Она просто не могла позвонить Патрику и задним числом признаться, что ей есть что еще сказать. Но при подходящем случае она обязательно выложит ему остальное. Эрика поклялась себе в этом.

Она слышала, как Лукас и маклер ходят по дому. Он, должно быть, подумал, что она ведет себя очень невоспитанно: едва поздоровалась, тут же ушла и закрылась у себя. Он совершенно не был виноват в ситуации, в которой оказалась Эрика, и она решила заставить себя проявить вежливость и хорошее воспитание, несмотря ни на что.

Когда она вошла в гостиную, Лукас старался изо всех сил, велеречиво расписывая, как чудесно расположены окна и как много света попадает в дом. Эрика никогда и не подозревала, что разная пакость, которая живет под камнями, наслаждается солнечным светом. Ей очень легко было представить Лукаса в виде жука, и у нее появилось огромное желание раз и навсегда выкинуть его из своей жизни, просто наступив на него каблуком.

— Извините, я не хотела показаться невежливой, мне просто кое-что надо было срочно сделать.

Эрика широко улыбнулась и протянула руку маклеру, который представился как Кьель Эк. Он поспешил заверить ее, что, мол, ничего страшного и он все понял совершенно правильно. Продавать дом — дело очень личное, и она даже не представляет, что он мог бы рассказать по этому поводу… Эрика улыбнулась еще шире и позволила себе кокетливо похлопать глазами. Лукас подозрительно смотрел на нее, но Эрика его игнорировала.

— Извините, что прерываю, но сколько вы уже посмотрели?

— Ваш зять только что показывал мне вашу прекрасную гостиную. Все обустроено с большим вкусом, должен сказать. Очень красивая комната, и освещение замечательное.

— Да, вообще-то ничего. Жалко только, что сквозняк.

— Сквозняк?

— Да, к сожалению. В окне щели, так что при малейшем ветерке приходится натягивать на себя все теплое, что есть в доме. Но это ничего, потому что все равно все окна надо менять.

Лукас выразительно смотрел на Эрику, но она притворилась, что не видит его. Вместо этого она взяла Кьеля под руку, и если бы он был собачкой, то, наверное, завилял бы хвостом от удовольствия.

— Насколько я понимаю, вы осмотрели верхний этаж? Так что, может быть, стоит теперь пройти в погреб, — только не обращайте внимания на вонь. Если у вас нет аллергии, то, в общем-то, ничего страшного. Я практически живу там внизу, и ничего плохого со мной не произошло. Врач говорит, что моя астма с этим совершенно не связана.

И Эрика разразилась ужасным приступом кашля, от которого она чуть ли не согнулась пополам. Краешком глаза она увидела, что физиономия Лукаса стала красной как помидор. Эрика понимала, что ее блеф, разумеется, будет разоблачен при близком осмотре дома, но, по крайней мере, сейчас она решила хоть немного утешить себя, позлив Лукаса.

Кьель Эк с видимым облегчением вышел из дома на свежий воздух, побывав во всех уголках подвала в сопровождении горящей энтузиазмом Эрики. Лукас держался пассивно и молчал в ходе дальнейшего осмотра, и Эрика подумала с некоторым неудовольствием: а не зашла ли она слишком далеко в своей детской выходке? Она прекрасно понимала, что при всем желании довольно сложно найти в доме, который Эрика только что ославила, какие-нибудь недостатки, но она хотела поиздеваться над Лукасом. Это было то, чего Лукас Максвелл совершенно не переносил. С некоторой опаской она смотрела, как маклер отправляется восвояси, радостно кивая, заверив их перед этим, что с ними обязательно свяжется оценщик, который тщательно осмотрит дом от погреба до чердака.

Эрика вошла в прихожую, Лукас — следом за ней. Секундой позже Лукас схватил ее за горло и прижал к стене. Его физиономия оказалась в нескольких сантиметрах от ее лица. На этот раз она впервые по-настоящему поняла, почему Анне так трудно освободиться от Лукаса. Сейчас Эрика видела перед собой человека, которого не остановит ничто, никакие препятствия, и она замерла, от испуга не в силах даже пошевелиться.

— Ты никогда, никогда больше ничего подобного не сделаешь. Слышишь меня? Никто и никогда не насмехался надо мной безнаказанно. Заруби это себе на носу.

Он буквально выплевывал слова, так что его слюна попадала ей на лицо. Эрика едва удержалась от того, чтобы не вытереть его харкотину. Она стояла не шелохнувшись, как соляной столб, и молила про себя Бога, чтобы Лукас поскорее убрался, исчез из ее дома. К ее удивлению, он так и сделал. Он убрал руку с ее горла, повернулся и пошел к двери. Но Эрика еще не успела вздохнуть, как он опять подскочил к ней и, прежде чем она успела среагировать, сильно схватил ее за волосы и впился ей в губы. Лукас пропихивал свой язык внутрь и так стиснул ей грудь, что Эрика почувствовала, как бретелька бюстгальтера врезалась в плечо. Он отпустил ее и с улыбочкой пошел к двери. На этот раз он действительно вышел. Эрика не смогла пошевелиться до тех пор, пока не услышала, как он завел двигатель и уехал. Она прислонилась к стене и медленно сползла на пол, с омерзением вытирая рот. Поцелуй Лукаса был для Эрики еще ненавистнее, чем то, что он схватил ее за горло, и она почувствовала, как ее начинает трясти. Эрика обхватила колени руками, опустила голову и заплакала, но не из-за себя — из-за Анны.

Утро понедельника не относилось к особо приятным событиям в жизни Патрика. Обычно он начинал чувствовать себя человеком не раньше одиннадцати часов, но сегодня его вырвали из привычной утренней дремы самым грубым образом. Толстая папка с бумагами хлопнулась на его письменный стол. Мало того что его бесцеремонно разбудили — когда Патрик увидел, сколько документов в папке, он громко застонал. Анника Янссон раздражающе улыбнулась и невинно спросила:

— Но разве ты не просил принести тебе все имеющиеся материалы о семье Лоренс? Я проделала колоссальную работу и собрала до последней буквы все, что о них было написано. И что я получаю вместо благодарности? Какие-то вздохи. А где же твоя якобы вечная благодарность?

Патрик улыбнулся:

— Ты не только заслужила мою вечную благодарность, Анника. Если бы ты не была уже замужем, то я обязательно бы женился на тебе, одел в меха и осыпал бриллиантами. Но из-за того, что ты разбиваешь мне сердце и собираешься продолжать жить с тем прощелыгой, которого выбрала, вместо мехов и бриллиантов тебе достанется только простое спасибо и, ясное дело, моя вечная благодарность.

С большим удовольствием Патрик увидел, что на этот раз ему почти удалось заставить Аннику покраснеть.

— Да, теперь тебе будет чем заняться. Но для чего тебе это понадобилось? Какая здесь связь с убийством во Фьельбаке?

— Понятия не имею, честное слово. Ну, скажем так, назовем это женской интуицией.

Анника вопросительно подняла брови, но решила на этот раз не расспрашивать Патрика, хотя ее и разбирало любопытство. Семью Лоренс знали все до одного и в Танумсхеде, и, если окажется, что они каким-то образом связаны с убийством, это будет по меньшей мере сенсацией. Патрик посмотрел вслед Аннике. Она закрыла дверь. «Необыкновенно умная женщина», — отметил Патрик. Он очень надеялся, что Анника вытерпит руководство Мелльберга. В противном случае, если однажды Анника уйдет, это будет большой потерей для полицейского участка. Патрик заставил себя сосредоточиться на пачке бумаг, которую принесла ему Анника. Он быстро прикинул и констатировал: на то, чтобы прочитать весь материал, у него уйдет остаток дня. Патрик откинулся на спинку стула, положил ноги на стол и начал с первой статьи.

Шестью часами позже он массировал усталую шею и чувствовал, как у него режет глаза. Патрик прочитал все заметки в хронологическом порядке, начав с самой первой по времени вырезки. Это оказалось захватывающим занятием. За долгие годы о Фабиане Лоренсе и его семье было написано очень много. Все до единой статьи носили позитивный характер, и складывалось впечатление, что судьба была благосклонна к Фабиану. Предприятие развивалось неслыханно быстро, потому что Фабиан оказался очень одаренным, если не сказать гениальным, предпринимателем. Брак с Нелли Лоренс подробно комментировался в светской хронике, имелись соответствующие фотографии красивой пары в праздничной одежде. Потом в газетах стали печатать фотографии Нелли и их сына Нильса. Нелли, должно быть, неустанно трудилась в различных благотворительных обществах и активно участвовала в светской жизни, и везде вместе с нею появлялся Нильс, часто с испуганным выражением лица, крепко держащийся за мамину руку.

Даже когда он подрос, стал увереннее и перестал прятаться за маму, на всех снимках его безошибочно можно было найти рядом с ней. Но теперь уже она держалась за его руку с гордым выражением лица, которое Патрик определил для себя как собственническое. Фабиан появлялся все реже и реже, и о нем упоминали лишь в связи с новостью о заключении какой-либо крупной сделки.

Одна заметка несколько отличалась от остальных; она привлекла особое внимание Патрика. Статья была целиком посвящена Нелли, решившей в середине семидесятых взять ребенка, который раньше жил в «семье с трагическим прошлым», как выразился репортер Адлере. На фотографии Нелли, вся в мехах и до зубов обвешанная драгоценностями, стояла в своей элегантной гостиной, положив руку на плечо мальчика лет десяти с небольшим. У него было упрямое и недовольное выражение лица: казалось, что он сейчас сбросит со своего плеча костлявую руку Нелли. Нильс, который теперь уже стал молодым человеком двадцати с лишним лет, находился за спиной матери и не проявлял ни малейших признаков радости. Сдержанный и подтянутый, в темном костюме, с зачесанными назад волосами, он полностью соответствовал элегантной атмосфере вокруг, в то время как приемный мальчик выглядел белой вороной.

Заметка была полна восхвалений и славословий того большого вклада в жизнь общества, который привнесла Нелли Лоренс, взяв к себе этого ребенка. В заметке упоминалось, что мальчик пережил в детстве большую трагедию и перенес травму. Далее цитировалась Нелли, сказавшая, что они все вместе попробуют помочь мальчику пережить это, и пообещала, что в гостеприимной и полной любви среде они, безусловно, смогут вырастить из мальчика полноценного и полезного для общества человека. Патрик поймал себя на том, что ему стало жаль этого малого — какая наивность. Несколько лет спустя вместо гламурных фотографий из светской жизни и возбуждающих зависть репортажей типа «Дома у…» появились мрачные заголовки: «Наследник семьи Лоренс пропал». На протяжении нескольких недель местные газеты во всю трубили об этой новости, и их упорство привело к тому, что материал о Нильсе Лоренсе появился в «Гётеборг постен». Под аккомпанемент броских заголовков, которые заранее удобряли мозги читателя, выдвигались всевозможные, иногда более, иногда менее приемлемые догадки и гипотезы насчет того, что случилось с молодым Лоренсом. Все мыслимые и немыслимые версии вытаскивались на свет божий: что он-де растратил все состояние своего отца, подался за море и теперь там где-то катается как сыр в масле или что он кончил жизнь самоубийством, узнав, что на самом деле он не сын Фабиана Лоренса и состояние, наследником которого он привык себя считать, ему не достанется. Об этом не говорилось напрямую, но если у читателя имелась капля мозгов, то он легко мог прочесть это между строк.

Патрик почесал в затылке. Провалиться ему на этом месте, если он понимал, как связано исчезновение двадцатипятилетней давности с убийством Александры Вийкнер. Но он ясно ощущал, что связь здесь есть. Он устало потер глаза и продолжил читать бумаги, уже подбираясь к концу. Судя по всему, через какое-то время интерес к судьбе Нильса начал заметно спадать, и о его исчезновении писали все реже и реже. Нелли, казалось, на долгие годы полностью выпала из светской жизни, и за все девяностые годы о ней не встретилось ни одного упоминания. Смерть Фабиана в 1978 году почтили большим некрологом в «Бохусландце», обычной трескотней и пустыми фразами о роли, которую он сыграл, о большом вкладе в… и так далее. И это было последнее упоминание о нем.

Приемный сын Ян начал преуспевать все заметнее. После исчезновения Нильса он стал единственным наследником семейного состояния и, как только достиг совершеннолетия, немедленно занял должность исполнительного директора. Предприятие продолжало процветать под его руководством, и теперь он и его жена Лиса все чаще появлялись на страницах светской хроники.

Патрику пришлось прерваться. Одна из бумаг упала на пол. Он полез под стол, поднял ее и начал с интересом читать. Из статьи более чем двадцатилетней давности он почерпнул массу интересного о Яне и его жизни до того, как он оказался в семье Лоренс. Нерадостная информация, тревожная, но интересная. Должно быть, жизнь Яна радикально изменилась, когда его взяли к себе Лоренсы. Но Патрик задался вопросом: а изменился ли столь же радикально сам Ян?

Уверенными движениями Патрик сложил вместе бумаги, подбил края и сделал аккуратную стопку. Теперь ему предстояло решить, в каком направлении действовать. До сих пор у него, в общем-то, ничего не было, кроме интуиции — его и Эрики. Он откинулся на спинку рабочего стула, положил ногу на стол и сложил руки на затылке. Патрик закрыл глаза и попытался, отстранясь от внешнего мира, подвести итоги, структурировать свои мысли, чтобы взвесить возможные альтернативы. Но закрывать глаза было ошибкой. После пятничного ужина он видел перед собой только Эрику.

Он заставил себя открыть глаза и попробовал сконцентрироваться, глядя на бетонные стены удручающего зеленого цвета. Здание полиции представляло собой типичное государственное учреждение семидесятых годов, судя по неизбывной любви его создателей к четырехгранности, бетону и грязно-зеленым цветам. Патрик, желая немного оживить свой кабинет, поставил на окно пару горшков с цветами и повесил на стены несколько постеров. Раньше на его письменном столе стояла их с Карин свадебная фотография. И хотя он много раз прибирал стол и несчетное число раз вытирал пыль, ему казалось, что он по-прежнему видит след на том месте, где она стояла. Он передвинул туда подставку для ручек и поспешил вернуться к своим мыслям: что делать дальше, принимая во внимание материал, лежащий сейчас перед ним.

На самом деле выбор был невелик, Патрик мог пойти двумя путями. Первый: он будет разбираться в деле один и по собственной инициативе, то есть ему придется заниматься этим во внерабочее время, потому что Мелльберг старался загружать Патрика так, что он целыми днями носился, как загнанная крыса. Конечно, в рабочее время он ни за что бы не успел прочитать статьи, но он сделал это не только из интереса и, как он считал, для пользы дела, — это стало еще и своего рода проявлением мятежного духа. И ему придется заплатить за это, продолжая работать оставшуюся часть вечера. Но меньше всего ему хотелось тратить немногое имеющееся у него свободное время на выполнение работы Мелльберга. Так что стоило все же попробовать и вариант номер два.

Если пойти к Мелльбергу и изложить дело под правильным углом, то он, возможно, даст разрешение вести расследование в нужном направлении в рабочее время. Самой слабой стороной Мелльберга было его тщеславие, и если достаточно грамотно сыграть на этом, то можно получить одобрение начальника. Патрик знал, что комиссар считал дело Александры Вийкнер верным билетом обратно в Гётеборг. Разумеется, до Патрика доходили многочисленные слухи насчет того, что все мосты за спиной Мелльберга сожжены, так что, возможно, он мог использовать это в своих интересах. Если найти какую-нибудь связь между делом Александры Вийкнер и семьей Лоренс, к примеру сказать о появившейся у него наводке насчет того, что Ян был отцом ребенка, то вполне возможно заполучить Мелльберга на свою сторону. Конечно, это не совсем этично, но Патрик чувствовал, у него буквально свербело внутри, что дальше в перспективе он обязательно найдет здесь связь со смертью Александры.

Одним энергичным движением он снял ногу со стола, одновременно откидываясь на стуле так, что тот покатился назад вместе с Патриком и стукнулся о стену. Патрик собрал бумаги и пошел в другой конец коридора, больше похожего на бункер. Чтобы не успеть пожалеть о своем решении, Патрик энергично постучал в дверь Мелльберга и услышал: «Войдите».

Как всегда, он удивился, как человек, совершенно ничего не делая, умудряется собрать у себя такую кучу бумаг. Кабинет Мелльберга утопал в бумагах: на окне, на всех стульях и в первую очередь на письменном столе — всюду лежали кучки и стопки, собирая пыль. Полка позади комиссара прогнулась под тяжестью папок-скоросшивателей, и Патрик задал себе вопрос: когда документы в этих скоросшивателях последний раз видели дневной свет? Мелльберг говорил по телефону, но помахал рукой, показывая, что Патрик может войти. Патрик изумился: что происходит? Мелльберг сиял, как звезда на рождественской елке, и с его лица не сходила улыбка. «Хорошо хоть у него уши на месте, — подумал Патрик, — иначе эта улыбочка доехала бы до затылка».

Мелльберг говорил по телефону односложно:

— Да. Конечно. Ничего подобного. Само собой разумеется. Вы сделали совершенно правильно. Нет. Да, большое спасибо, госпожа, я обещаю, мы обязательно учтем ваши показания. — С видом триумфатора он хлопнул телефонную трубку на место, заставив Патрика высоко подпрыгнуть на стуле. — Итак, лед тронулся.

Со счастливым оскалом Мелльберг смахивал на жизнерадостного Санта-Клауса. Патрик поймал себя на мысли, что в первый раз видит зубы Мелльберга. Они неожиданно оказались белыми и ровными, немножко слишком белыми и немножко слишком ровными для того, чтобы быть своими.

Мелльберг выжидательно смотрел на Патрика, и Патрик понял, что ему следует спросить шефа, что же произошло. Патрик так и сделал, но такого ответа он не ожидал.

— Он у меня в руках. Я поймал убийцу Александры Вийкнер.

Мелльберг был настолько доволен собой, что от возбуждения не заметил, как его волосяная конструкция съехала к одному уху. И в очередной раз Патрику пришлось приложить массу усилий, чтобы его не передернуло от омерзения. Патрик решил проигнорировать тот факт, что комиссар употребил местоимение «я», безусловно не желая ни в малейшей степени делить лавры со своими сотрудниками. Патрик наклонился вперед, положив локти на колени, и заинтересованно спросил:

— Что ты имеешь в виду? У нас прорыв в деле? С кем ты разговаривал?

Мелльберг поднял руку, пресекая дальнейшие вопросы, откинулся на стуле и сложил руки на пузе. Эту карамельку он собирался обсасывать так долго, как только возможно.

— Ну, как тебе сказать, Патрик. Если бы ты крутился в нашем деле столько, сколько я, то знал бы, что раскрытие дела — это не то, что получается само по себе, а то, что предчувствуешь заранее. Благодаря сочетанию моего богатого опыта и компетентности и в результате ежедневной упорной работы, усилий, которые я приложил в ходе расследования, — да. Некая Дагмар Петрен сейчас позвонила мне и рассказала о своих весьма интересных наблюдениях насчет того, что происходило до обнаружения тела. Да, я даже могу позволить себе сказать — исключительно важных наблюдениях, которые в дальнейшем приведут к успешной поимке убийцы.

От нетерпения у Патрика защекотало в носу, но он на собственном опыте знал, что ему остается только ждать, пока Мелльберг начнет. А, как говорится, пудель враз блох не выкусит. Патрик только искренне надеялся, что не уйдет на пенсию, прежде чем Мелльберг разродится.

— Вот, помню, осенью тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года было у нас в Гётеборге одно дело…

Патрик обреченно вздохнул про себя и приготовился выслушивать долгий рассказ.

Она нашла Дана там, где и ожидала его найти. Легко, словно они были сделаны из ваты, он перетаскивал на лодку снасти — большие толстые мотки троса, мешки и здоровенные кранцы. Эрике нравилось смотреть, как он работает. В свитере домашней вязки, в вязаной шапке и варежках, с вырывающимся изо рта при каждом вздохе паром, он казался неотъемлемой частью окружающей природы. Солнце сияло в чистом, без единого облачка, небе, и снег, лежащий на палубе, блестел в его лучах. Тишина стояла оглушающая. Дан работал эффективно и целеустремленно. Эрика видела, что он наслаждается каждой минутой. Он был на своем месте. Катер, море, острова на горизонте. Эрика знала, что он уже видит, как лед начинает раскалываться и как «Вероника» на полной скорости выходит в открытое море, устремившись к горизонту. Зима была одним сплошным долгим ожиданием, и Дан всегда с трудом переносил вынужденное сидение на берегу. Если лето выдавалось хорошим, то в прежние времена засаливали достаточно селедки, чтобы пережить зиму, а если нет, то приходилось искать пропитание как-нибудь еще. Как и многие другие прибрежные рыбаки, которые не выходят далеко в море, Дан не мог жить только промыслом, поэтому он по вечерам еще работал вторым учителем шведского на курсах в Танумсхеде два дня в неделю. Эрика знала, что из него вышел неплохой учитель, но его сердце было здесь, а никак не в классной комнате.

Дан был полностью поглощен работой на лодке, поэтому Эрике удалось подойти почти вплотную, прежде чем он заметил ее на причале. Эрика не смогла удержаться от того, чтобы не сравнить Дана и Патрика. Внешне они казались совершенно разными. Волосы Дана были такими светлыми, что летом, выгорая, становились практически белыми; у Патрика волосы были темные, одного цвета с глазами. Дан был мускулистый, а Патрик скорее жилистый. И при всем этом они вполне могли быть братьями — оба спокойные, мягкие, с врожденным чувством юмора, который проявлялся при подходящем случае. Вообще-то Эрика никогда раньше не думала о том, насколько они похожи в человеческом плане. Но, как ни посмотри, это ее скорее радовало. После Дана отношения с мужчинами у нее как-то не очень складывались. Все эти годы она пыталась найти, и иногда ей даже казалось, что нашла, человека совершенно другого склада — инфантильного, как говорила Анна.

— Ты связываешься с мальчишками, вместо того чтобы найти взрослого мужчину, поэтому неудивительно, что ничего серьезного у тебя с ними не выходит, — сказала ей как-то Марианне.

Может быть, она была права. Но годы летели очень быстро. Эрика признавалась себе, что она уже просто в панике. Смерть родителей тоже самым недвусмысленным и грубым образом заставила Эрику подумать о том, чего ей не хватает в жизни. После вечера пятницы ее мысли постоянно обращались к Патрику Хедстрёму.

Голос Дана прервал ее раздумья:

— Не может быть! Привет, ты давно тут стоишь?

— Да нет, совсем чуть-чуть. Мне захотелось посмотреть, как у тебя продвигается работа.

— Ну, во всяком случае, не всем же развлекаться, подобно тебе. Сидишь на заднице целыми днями, выдумываешь всякую ерунду, и тебе еще за это деньги платят — во житуха!

Они оба рассмеялись. Это была их излюбленная тема, на которую они могли говорить часами.

— Я тут тебе кое-что принесла согреться и подкрепиться.

Эрика помахала корзинкой.

— Ну, просто обслуживание класса люкс. И что ты за это потребуешь: мое тело или мою душу?

— Нет, спасибо. И то и другое можешь оставить себе. Размечтался. Больно нужно. Спала и видела.

Дан взял у нее корзину и, крепко поддерживая Эрику рукой, помог ей перебраться через релинги.[7] Было скользко, и Эрика едва не упала, она успела ухватиться за Дана и удержалась на ногах. Они стряхнули снег с трюмного люка, подложили под себя варежки, сели рядом и начали распаковывать корзину. Дан улыбнулся в предвкушении удовольствия, достав термос с горячим шоколадом, и улыбнулся еще шире, когда на свет появились бутерброды с колбасой со шпиком.

— Ты золото! — пробормотал Дан с набитым ртом.

Какое-то время они сидели молча и с удовольствием ели. Было здорово сидеть так под послеполуденным солнцем, и Эрика постаралась выкинуть из головы неприятные мысли насчет работы и отсутствия самодисциплины. На неделе она довольно хорошо поработала над текстами и считала, что заслужила немного свободного времени.

— Слышно что-нибудь новое про Александру Вийкнер?

— Нет, расследование застопорилось.

— Да, я слышал; поговаривают, что у тебя появились собственные источники информации.

Дан лукаво улыбнулся. Эрика никогда не уставала удивляться, насколько быстро и эффективно работает сарафанное радио: видимо, каким-то образом о ее встрече с Патриком уже известно всему поселку.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Да нет, я не думаю ничего плохого. Ну и далеко вы зашли? Пробу сняли или как?

Эрика легонько стукнула его по груди, но не смогла удержаться от смеха.

— Не, никакой пробы не было. Честно говоря, я сама не понимаю, надо мне это или нет. Или, правильнее сказать, мне-то интересно, но я не уверена, стоит ли заходить дальше. И кто сказал, что ему интересно? А насколько я понимаю, это где-то как-то необходимо.

— Другими словами, ты трусишь.

Эрику кольнуло, что Дан одним словом и абсолютно правильно объяснил ситуацию. Иногда ей казалось, что он знает ее слишком хорошо.

— Да, должна признаться, что я немного не уверена.

— Но тут только ты должна решать: использовать тебе этот шанс или нет. А ты подумала, что будет дальше, если ты наконец отважишься?

Конечно, Эрика думала, думала много раз за последние дни, но до сего момента вопрос был, так сказать, скорее гипотетическим. В конце концов, они всего лишь поужинали вместе.

— Но вообще-то мне кажется, что тебе, наверное, стоит попробовать. Как говорится, «хотя и лопнула струна, но как она звучала…».

Эрика поспешила поменять тему разговора:

— Кстати, об Алекс. Я тут ухитрилась найти кое-что занятное.

— Ага, а что такое? — спросил Дан с видимым интересом.

— Ну, я побывала у нее дома пару дней назад и нашла одну интересную бумаженцию.

— Ты сделала что?

Дан изумился. Эрике совсем не хотелось выдавать ему детали, и она просто отмахнулась от него.

— Я нашла копию старой заметки об исчезновении Нильса Лоренса. У тебя есть какие-нибудь мысли насчет того, зачем Алекс понадобилось прятать вырезку двадцатипятилетней давности под своим бельем?

— Вот дерьмо. Под своим бельем?!

Эрика подняла руку и продолжила:

— Интуиция подсказывает мне, что это как-то связано с убийством. Не знаю, каким образом, но здесь зарыта не просто собака, а очень здоровая собака. И кроме того, когда я была в доме, туда кто-то пришел и что-то искал. Может быть, даже вот эту самую статью.

— Ты что, дура? — Дан смотрел на нее, открыв рот. — Ну и какую хреновину ты еще выкинешь?! Убийцу Алекс должны искать полицейские. — Его голос сорвался на фальцет.

— Да-да, я знаю. И совершенно не обязательно орать, у меня с ушами все в порядке. Я отлично понимаю, что не должна этим заниматься, но, во-первых, хотела я того или нет, но меня в это уже впутала ее семья, во-вторых, в свое время мы были очень близкими подругами, а в-третьих, я не могу перестать думать о том, что именно я нашла ее.

Эрика не стала рассказывать Дану о книге. Ей казалось, это будет выглядеть циничным и постыдным. Кроме того, Эрика подумала, что, хотя Дан и реагировал слишком нетерпеливо, он, безусловно, всегда очень переживал за нее. И, признаться, с ее стороны действительно было не слишком умно бродить по дому Алекс, учитывая сложившиеся обстоятельства.

— Эрика, обещай мне, что ты с этим завяжешь. — Он положил руки ей на плечи, заставил повернуться и посмотреть ему в глаза. У Дана был добрый, ясный взгляд, но сейчас он стал очень жестким, совсем ему не свойственным. — Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Но если ты будешь продолжать копать, то в один прекрасный день окажешься на дне морском, рядом с русалками. Кончай это дело.

Дан крепче сжал ее плечи, продолжая пристально смотреть в глаза. Удивленная резкой реакцией Дана, она только открыла рот, чтобы ответить, как сзади с причала послышался голос Перниллы:

— Так, они тут сидят и, как я вижу, неплохо проводят время.

Ее голос прозвучал непривычно холодно. Эрика раньше ничего подобного не замечала. Пернилла мрачно смотрела на них, ее руки непроизвольно сжимались и разжимались. В первую секунду они замерли от неожиданности, услышав ее голос, и руки Дана по-прежнему оставались на плечах Эрики. Молниеносно, будто обжегшись, он отдернул их и встал навытяжку.

— Привет, любимая. Ты сегодня закончила раньше? Эрика вот проходила мимо и принесла кое-что перекусить, и мы немного поговорили.

Дан говорил заискивающе, словно оправдываясь, и Эрика с удивлением переводила взгляд с него на Перниллу и обратно. Она никак не могла взять в толк, что происходит. Пернилла смотрела на нее с явной ненавистью. Ее руки были крепко сжаты в кулаки, и на долю секунды Эрике даже показалось, что она на нее набросится. Эрика ничего не понимала. Много воды утекло с тех пор, как они раз и навсегда разобрались с Перниллой насчет отношений Эрики и Дана. Пернилла прекрасно знала, что у них нет никаких романтических чувств друг к другу, или, по крайней мере, Эрика сильно надеялась на то, что Пернилла это знала. Сейчас у нее такой уверенности не было совсем. Но вопрос заключался в том, что вызвало такую реакцию. Она опять посмотрела на Дана, потом на Перниллу: между ними происходила какая-то невидимая битва, и, похоже, Дан ее проигрывал. Сказать ей тут было совершенно нечего, и Эрика со своей стороны сочла за лучшее молча уйти, предоставив им возможность разбираться самим.

Она быстро положила в корзину контейнеры и термос. Идя по причалу, она слышала у себя за спиной голоса Дана и Перниллы, казавшиеся особенно громкими из-за тишины вокруг.

Глава

04

Он был неслыханно одинок. Без нее мир опустел и заледенел. И ничто на свете не могло растопить этот лед. Боль было легче переносить, когда он мог делить ее с нею. Когда она исчезла, боль стала вдвое сильнее и тяжелее, чем он мог вынести. День за днем, минуту за минутой, секунду за секундой он заставлял себя жить дальше. Действительности не существовало: единственное, что по-настоящему имело значение, — то, что она ушла навсегда.

Вину можно разделить поровну между виноватыми. Он не хотел нести весь этот груз в одиночку. Никогда не хотел.

Он посмотрел на свои руки. Он ненавидел их. Они принесли красоту и смерть в несовместимом сочетании, которое заставило его научиться жить с этим. Только когда они гладили ее, только тогда они были добрыми. Прикосновение его кожи к ее коже куда-то на время уносило прочь все зло. И вместе с тем, когда они были рядом, они скрывали зло. Любовь и смерть, ненависть и жизнь — противоположности, которые превратили их в мотыльков, кружащихся вокруг огня и подлетающих все ближе и ближе. Она сгорела первой. Он чувствовал жар. Огонь был близко.

Она устала. Устала отскребать чужое дерьмо, устала от своей безрадостной жизни. День следовал за днем, они накладывались друг на друга и сливались в одну бесконечную вереницу. Она замучилась нести груз своей вины, потому что с этим она начинала день, с этим же и заканчивала. Она устала просыпаться каждое утро и ложиться вечером в кровать, беспокоясь о том, что происходит с Андерсом.

Вера поставила кофейник на плиту. Кухонные часы разбивали своим тиканьем тишину, а она сидела за кухонным столом и ждала, когда кофе будет готов.

Вчера она прибиралась у Лоренсов; дом у них такой огромный, что на это ушел целый день. Иногда ей вспоминались старые времена. Она тосковала по стабильности, когда она каждый день приходила в одно и то же место и работала, она тосковала по своему былому статусу, потому что, как ни посмотри, а ведь она служила экономкой в самой известной семье Бохусланда. Но тосковала только иногда. А по большей части Вера была довольна, что ей не надо больше ходить туда каждый день, не надо кланяться и отчитываться перед Нелли Лоренс — особой, которую она ненавидела всей душой. Хотя Вера и проработала на них неизвестно сколько времени, ее в итоге выставили, потому что экономки вышли из моды. Больше тридцати лет Вера опускала глаза и лепетала: «Да, спасибо, госпожа Лоренс», «Конечно, госпожа Лоренс», «Сию минуту, госпожа Лоренс». И при этом изо всех сил сдерживалась, чтобы не вцепиться руками в ее тощую шею и держать до тех пор, пока она наконец не обмякнет. Иногда это желание было настолько непереносимым, что Вере приходилось прятать руки под фартуком, чтобы Нелли не заметила, как они дрожат.

Кофейник засвистел и доложил, что кофе готов. Вера с трудом поднялась и, с усилием выпрямив спину, достала старую, хорошо послужившую чашку и налила себе кофе. Эта чашка — все, что осталось от сервиза, который родители Арвида подарили им на свадьбу. Он был из отличного датского фарфора с синими цветами, которые со временем выцвели. Когда Арвид был жив, они пользовались этим сервизом только по праздникам. Но после его смерти праздники уже не отмечались, все дни превратились в сплошные будни. Время шло своим чередом. Чашек оставалось все меньше, а те, что сохранились, лет десять назад в приступе белой горячки переколотил Андерс.

Она с удовольствием пила кофе. Когда в чашке остался последний глоток, Вера вылила кофе на блюдце, зажала между зубами кусочек сахару и выцедила остатки кофе через него. В ногах чувствовалась тяжесть после целого дня уборки. Она вытянула их перед собой и положила на стул, чтобы немного снять напряжение.

Дом был маленький и очень незатейливый. Вера прожила в нем уже сорок лет и собиралась жить до самой смерти. Это, наверное, было не очень практично. Дом стоял на высоком крутом холме, и ей часто приходилось останавливаться и переводить дух, возвращаясь домой. Дом, конечно, здорово обветшал за годы и выглядел старым и обшарпанным, да он таким и был — и снаружи и внутри. Вообще-то она запросто могла продать его, получив неплохие деньги, и переехать в квартиру, но эта мысль ее совсем не прельщала. Скорее крыша обвалится ей на голову, чем она отсюда уедет. Вера жила здесь с Арвидом. У них был счастливый брак, и им было здесь хорошо. И кроме своей девичьей кровати в родительском доме, она спала только здесь, на той самой кровати, которая стоит в спальне. В этой же кровати они зачали Андерса. И когда Вера на последних месяцах беременности уже не могла лежать иначе, кроме как на боку, Арвид крепко прижимался к ее спине и гладил ее живот. Она до сих пор слышала слова Арвида о том, как они будут жить, обо всех детях, которых они вырастят, и как с годами вместе с детьми в доме будет прибавляться счастливый смех и радость. А когда они состарятся и дети разъедутся кто куда, они с Арвидом будут сидеть перед камином, неспешно покачиваясь в своих креслах-качалках, и говорить о том, какую чудесную жизнь они прожили вместе. Им было по двадцать с небольшим лет, и никто из них не мог предвидеть, что ждет их впереди.

Она все узнала, сидя за этим столом. Раздался стук в дверь: на крыльце стоял констебль Поль, держа фуражку в руке. И как только Вера его увидела, то все сразу поняла. Он начал было говорить, но Вера молча прижала палец к губам, как бы прося его помолчать, и, не говоря ни слова, показала Полю, чтобы он прошел в кухню. Она была тогда на сносях, на девятом месяце, и не могла двигаться быстро. Медленно, очень тщательно Вера принялась варить кофе. И пока кофе закипал, она сидела и внимательно рассматривала человека по другую сторону стола. А он, напротив, старался смотреть куда угодно, только не на Веру, и время от времени поводил головой, будто воротник его душил. Она налила очень горячий кофе, поставила чашку перед Полем и жестом показала ему, что он может говорить дальше. По-прежнему она не произнесла ни слова. В голове у нее все сильнее и сильнее нарастал какой-то гул. Она видела, как губы констебля движутся, но ни один звук не мог прорваться сквозь какофонию в ее голове. Она не хотела слышать. Она знала, что Арвид сейчас лежит на морском дне и его тело, опутанное водорослями, покачивается в такт волнам. И никакие слова этого не изменят. Да и не могло быть такого слова, чтобы разогнать серую тучу тоски, отныне и вовеки ставшую ее небом.

Она вздыхала о прошлом — сколько лет миновало, — сидя все за тем же кухонным столом. Другие, кому, как и ей, довелось потерять близких и любимых, говорили, что с годами память выцветает и дорогие лица видишь уже не так отчетливо. У Веры все было наоборот. Она видела Арвида все ближе и ближе. Иногда настолько ясно, что боль сжимала ей сердце безжалостным железным кольцом. А то, что Андерс был живой копией Арвида, стало для нее и проклятием, и благословением. Вера знала — будь Арвид жив, не случилось бы ничего плохого. Он был ее опорой, и вместе с ним она чувствовала себя такой могучей, что могла справиться с чем угодно.

Вера подпрыгнула на стуле от телефонного звонка. Она глубоко погрузилась в свои воспоминания, и трезвон телефона раздался совсем некстати. Ноги затекли, и ей пришлось помочь себе руками опустить их на пол, чтобы дойти до прихожей и ответить на звонок.

— Мамулёк, это я.

Язык у Андерса заплетался, и благодаря опыту, накопленному за долгие годы, Вера точно знала, в какой стадии опьянения он сейчас пребывает — аккурат на полпути к тому, чтобы отрубиться. Вера вздохнула:

— Привет, Андерс. Как дела?

Он не отреагировал на вопрос. Сколько она перетерпела таких бесед.

Вера посмотрела на себя в зеркало в прихожей, как она стоит, прижав трубку к уху. Зеркало было старое, потускневшее, с черными пятнами на месте побитой амальгамы. Вера подумала, что она сама очень похожа на это старое зеркало. Волосы у нее совсем поседели, но местами они все еще оставались темными. Она зачесывала их назад. Стриглась она сама, обычными ножницами, крутясь перед зеркалом в ванной. О том, чтобы пойти в парикмахерскую, и речи быть не могло. Годы тяжелой жизни не пощадили ее лица. Одежду она носила себе под стать — невзрачную, но практичную. Чаще всего сероватую или зеленоватую. В отличие от других женщин, которые с годами толстеют или, по крайней мере, слегка округляются, из-за многолетней тяжелой работы и полного отсутствия интереса к еде Вера была сухопарой и жилистой. Как рабочая лошадь.

До нее внезапно дошло то, что ей говорит сейчас Андерс, и она в шоке посмотрела в зеркало.

— Мамулёк, перед домом стоят полицейские машины. Тут, блин, целая облава по мою душу. Ну, чё мне делать?

На последних словах он уже почти кричал, и Вера поняла, что он паникует все больше и больше. Ее прошиб холодный пот, и в зеркале она видела, как ее рука все крепче и крепче сжимает телефонную трубку.

— Ничего не делай, Андерс. Сиди, где сидишь. Я иду.

— О'кей. Но пошустрей, блин. Зацени, мамулёк, это не то, что всегда, — одна телега, один легавый, — тут их, блин, три штуки, при всех делах, с сиренами. Во черт…

— Андерс, слушай меня. Помолчи, глубоко вздохни и успокойся. Я сейчас что-нибудь на себя накину и побегу к тебе.

Она услышала, что он немного успокоился, и, едва положив трубку, схватила пальто и, надевая его на ходу, помчалась к двери, забыв ее запереть. Она бежала через парковку позади старого гаража такси и еще сократила путь, воспользовавшись тропинкой за складами универсама Евы. Вера запыхалась, и ей пришлось немного снизить темп, но все же примерно минут через десять она оказалась перед многоквартирным домом, где жил Андерс.

Она подоспела как раз вовремя для того, чтобы увидеть, как двое крепких полицейских уводят Андерса в наручниках. Вера почувствовала, что из ее груди рвется крик, но она подавила его, когда увидела всех соседей, которые, как любопытные воробьи, повисли на подоконниках. Ни за что на свете ей не хотелось доставить им удовольствие насладиться спектаклем, на который они рассчитывали. Гордость — пожалуй, единственное, что у нее осталось. Вера ненавидела сплетни, которые, как неотдираемая жвачка, прилипали к ней и Андерсу. О них и так шептались на каждом углу, а уж теперь-то и подавно. Вера хорошо представляла, какие пойдут разговоры: «Бедная Вера: сначала в море утонул ее муж, а потом сын решил утонуть в бутылке. Бедная Вера! Она ведь такой хороший человек».

Она дословно знала, что будут говорить. Вера собиралась сделать все, что только возможно, чтобы не навредить, а, напротив, хоть как-то улучшить ситуацию. Но все, что она сейчас могла сделать, — так это не вмешиваться. Иначе все посыплется, как карточный домик. Вера повернулась к ближайшему полицейскому, маленькой изящной блондинке, которая, на взгляд Веры, совершенно не смотрелась в строгом полицейском мундире. Она так и не смогла привыкнуть к веяниям новых времен, когда женщины могут заниматься всем, что им придет в голову, и работать где угодно.

— Я мать Андерса Нильссона. Что здесь происходит? Куда вы его забираете?

— К сожалению, я не могу дать никаких объяснений. Тебе лучше обратиться в полицейский участок в Танумсхеде. Он арестован, мы везем его туда.

Сердце Веры упало. Она поняла, что на этот раз речь не идет о пьяной разборке. Полицейские машины начали одна за другой отъезжать от дома. В заднем стекле последней машины она увидела Андерса, зажатого между двумя полицейскими. Он повернулся к ней и не отрываясь смотрел, пока не скрылся из виду.

Патрик взглянул вслед машине, в которой Андерса Нильссона увозили в направлении Танумсхеде, и подумал, что усиленный полицейский наряд — это чересчур, явный перебор. Но Мелльберг хотел сделать из этого шоу. Он вызвал подкрепление из Уддеваллы как совершенно необходимое для проведения задержания. По мнению Патрика, из шести полицейских, которые занимались всем этим, по крайней мере четверо потратили время попусту. На парковке стояла женщина и смотрела в сторону уехавших машин.

— Мать преступника, — сказала ассистент полиции[8] Лена Валтин из Уддеваллы, которая тоже осталась, чтобы вместе с Патриком провести обыск в квартире Андерса Нильссона.

— Пора бы тебе знать, Лена, — он никакой не преступник до тех пор, пока его не осудили. А сейчас он такой же человек, как и мы.

— Да дерьмо все это. Кладу на бочку годовую зарплату, что он влип по уши.

— Ну если ты настолько уверена, то могла бы поставить на бочку и не такую ерунду.

— Ха-ха, очень смешно. Насмехаться над зарплатой полицейского — все равно что издеваться над костылями убогого.

Патрику оставалось только согласиться.

— Ну ладно, ждать здесь больше нечего. Пошли наверх.

Он видел, что мать Андерса продолжает стоять и смотреть вслед машинам, хотя они уже давно пропали из виду. Ему стало жаль ее. И на какой-то момент Патрику захотелось подойти к ней и сказать несколько слов в утешение, но Лена потянула его за рукав и кивнула, указывая в сторону подъезда. Патрик вздохнул, расправил плечи и пошел за ней проводить обыск.

Они поднялись к квартире Андерса Нильссона; дверь была не заперта, и они беспрепятственно вошли в прихожую. Патрик неторопливо огляделся и во второй раз за последние несколько минут тяжело вздохнул. Квартира находилась в весьма печальном состоянии, и он подумал, что им очень повезет, если они найдут что-то стоящее в таком бардаке. Они переступили через пустые бутылки, разбросанные в прихожей, и смогли заглянуть в комнату и кухню.

— Ну и дерьмо. — Лена неодобрительно покачала головой.

Они надели перчатки. По молчаливому согласию Патрик начал осматривать гостиную, а Лена взяла на себя кухню. Если комнаты способны пробуждать чувства, то комната Андерса Нильссона пробуждала чувства явно шизофренические. Загаженная, с практически полным отсутствием мебели и личных вещей — классический пример квартиры наркомана. За время работы в полиции Патрику уже довелось на такое полюбоваться. Но никогда прежде он не видел берлоги наркомана, полной картин. Они покрывали все стены целиком — начиная где-то в метре от пола и до самого потолка. Это был световой взрыв, который буквально резал глаза, и Патрик едва удержался от желания прикрыть их рукой. Картины были абстрактными. Поразительно теплые цвета рвались со стен и ошеломляли. Патрик почувствовал, как у него что-то зажглось в животе. Чувство было физическим, почти как удар, и ему пришлось заставить себя стоять прямо. И в то же время было очень трудно отвернуться от картин, которые, казалось, вот-вот выпрыгнут из рам и набросятся на него.

Патрик осторожно начал осматривать вещи Андерса, хотя смотреть было особенно не на что. И Патрик на секунду с большой благодарностью подумал, какая у него неплохая, можно сказать, привилегированная жизнь в поселке. Сейчас собственные проблемы казались ему совершенно ничтожными. Патрик удивился тому, насколько у человека силен инстинкт выживания. Казалось, если посмотреть, жить тут вообще невозможно, но тем не менее жизнь здесь все же продолжалась день за днем, год за годом. А было ли что-нибудь радостное, счастливое в таком существовании, как у Андерса Нильссона? Ощущал ли он хоть иногда те чувства, из-за которых стоит жить: счастье, ожидание, радость, веселье? Или все, что у него было, — передышки между запоями?

Патрик осмотрел все, что было в комнате. Он прощупал матрас, стремясь убедиться в том, что в нем ничего не спрятано, и выдвинул ящики комода — единственного предмета мебели, который был в комнате. Он аккуратно снимал картины со стены и смотрел, нет ли чего с обратной стороны. Он не заметил абсолютно ничего интересного. Он пошел в кухню, чтобы посмотреть — может быть, Лене повезло больше.

— Какой свинарник! Как только можно жить в таком дерьме.

С отвращением на лице она копалась в мусоре, который вытряхнула из помойного ведра на газету.

— Нашла что-нибудь интересное? — спросил Патрик.

— И да и нет. Я нашла несколько счетов, которые лежали среди мусора. Все остальное по большей части ерунда. — Лена начала стаскивать с себя перчатку, и та с хлопком слетела с руки. — Ну а ты что скажешь? Может быть, с нас хватит на этот раз?

Патрик посмотрел на часы. Они провели в квартире почти два часа, и снаружи уже стемнело.

— Да, похоже, нам сегодня здесь делать больше нечего. Как ты доберешься домой — может, тебя подвезти?

— Я приехала на своей машине, так что все о'кей, но спасибо.

Они с облегчением вышли из квартиры и позаботились о том, чтобы запереть дверь, а не оставить настежь, как перед их приходом.

Когда они вышли на стоянку, уличные фонари уже зажглись. За то время, пока они были в квартире, выпал снег, и его пришлось счищать с ветрового стекла. Пока Патрик ехал в сторону заправки OKQ-8,[9] он почувствовал какую-то занозу, которая саднила целый день и не давала ему покоя. В машине, один на один со своими мыслями, он признался сам себе, что в задержании Андерса Нильссона было что-то неправильное, даже совсем неправильное. У Патрика появились сомнения относительно тех вопросов, которые Мелльберг задавал свидетелю. А ведь именно в результате этих показаний Андерса потащили на допрос. Патрик подумал, что, может быть, ему стоит убедиться во всем самому. На середине перекрестка у бензозаправки он принял окончательное решение. Патрик решительно развернулся в противоположном направлении и, вместо того чтобы взять курс на Танумсхеде, поехал обратно во Фьельбаку. Он надеялся застать Дагмар Петрен дома.

Эрика думала о руках Патрика. Обычно она в первую очередь смотрела на руки и ладони. Эрика считала, что руки могут быть необыкновенно сексуальными; мужские руки не должны быть маленькими и, уж конечно, не должны быть широченными, как крышка унитаза. Не очень большие, не чересчур жилистые, не волосатые, не грубые, ловкие. У Патрика были как раз такие руки.

Эрика заставила себя оторваться от мечтаний. Хотя от этих мыслей у нее внутри что-то подрагивало, все эти думы были, мягко говоря, бесполезны. Хотя бы потому, что Эрика и сама не знала, сколько она еще останется во Фьельбаке. После продажи дома ее больше ничто не будет здесь удерживать. И кроме того, ее ждет квартира в Стокгольме, друзья, привычная городская жизнь. Ее нынешнее житье-бытье во Фьельбаке можно с полным правом считать своего рода антрактом, после которого спектакль продолжится и все вернется на круги своя. И при таких обстоятельствах затевать романтические отношения с другом детства было идеей, в общем-то, дурацкой.

Эрика посмотрела вдаль — над линией горизонта уже начали прорисовываться сумерки, хотя часовая стрелка едва перевалила за цифру 3, — и глубоко вздохнула. Она завернулась в большой свитер крупной плотной вязки, который ее отец надевал в холодные дни, когда шел к морю. Эрика опустила длинные рукава, чтобы согреть окоченевшие руки, а потом вложила рукав в рукав, как в муфту. Она сидела и жалела себя. Вообще-то, как ни посмотри, ей сейчас особенно нечему было радоваться. Смерть Алекс, неприятности с домом, Лукас, книга, которая шла очень тяжело, — все навалилось на Эрику и давило тяжким грузом. Кроме того, она понимала, что после смерти родителей ей еще очень во многом нужно разобраться. Последние дни ей хронически не хватало времени на то, чтобы продолжать разбирать вещи, и по всему дому стояли пакеты на выброс и полупустые коробки с вещами, которые она хотела сохранить. Да и сама Эрика ощущала себя как бы наполовину пустой — в ней осталась лишь боль от оборвавшейся связи с родителями и беспорядочный клубок перепутанных чувств.

Она полдня размышляла о сцене между Даном и Перниллой, невольной свидетельницей которой ей довелось стать. Эрика терялась в догадках. Да, конечно, в свое время у нее возникали некоторые трения с Перниллой, но все разъяснилось давным-давно. Так, по крайней мере, думала сама Эрика. Но почему же тогда Пернилла так среагировала? У Эрики появилось желание позвонить Дану, но потом она подумала: а что будет, если трубку возьмет Пернилла? — и решила не звонить. Конечно, можно прибегнуть к самому простому объяснению и сказать себе, что на самом деле это не имеет никакого отношения к ней, что Пернилла просто встала не с той ноги и через пару дней все уляжется само собой. Но ее грызли сомнения. Она не верила, что это могла быть секундная вспышка спонтанного раздражения со стороны Перниллы. Причина наверняка лежала намного глубже. Но если бы она понимала, в чем тут дело.

Эрику совершенно выбивало из колеи то, что она опаздывает с книгой. Поэтому вместо того, чтобы заниматься самокопанием, подумала она, лучше бы пойти и поработать хоть немного. Она пошла в кабинет, села перед компьютером и тут же сообразила, что для того, чтобы печатать, придется вынуть руки из нагретых теплых рукавов. Задача была непростая, но в конце концов она исхитрилась и рыбку съесть, и ноги не замочить. Эрика очень завидовала дисциплинированным писателям, которые могли придерживаться строгого распорядка в своей работе. Ей каждый раз приходилось тащить себя за шиворот к компьютеру, чтобы писать, но совсем не из-за лени. На самом деле в ней всегда жил страх, что она внезапно разучилась писать. Она сидит перед компьютером, смотрит на экран, пальцы лежат на клавишах, и ничего не происходит — полная пустота, в голове ни одного слова, лишь абсолютная уверенность в том, что она никогда больше не сможет слепить ни одного предложения. И всякий раз, когда этого не происходило и она начинала писать, Эрика безумно радовалась. Сейчас ее пальцы просто летали, и она быстренько набросала две страницы всего за час. Потом она напечатала еще три страницы и решила, что заслужила награду и может теперь немного поработать над книгой об Алекс.

Камера была ему хорошо знакома. Да, он сидел здесь не первый раз. Когда дела шли совсем плохо, он частенько оказывался здесь. Но на этот раз все было по-другому. И похоже, на полном серьезе.

Он лежал на боку на жестких нарах, свернувшись в клубок и положив голову на руки, чтобы не елозить лицом по пластмассе. И хотя он и был хорошо проспиртован, его уже потихоньку потряхивало лихорадочной дрожью от холода в камере и от того, что он начал трезветь.

Единственное, что он понял, — что его подозревают в убийстве Александры. Потом его заперли в камере и сказали, чтобы он ждал, когда его выведут на допрос. Смешно, а чем еще, по их мнению, он мог здесь заниматься? Организовать курсы вязания? Андерс усмехнулся про себя.

Мысли становятся очень тяжелыми и мечутся беспорядочно, когда не на чем остановить глаз: вокруг лишь светло-зеленые бетонные стены, порядком обшарпанные, с серыми пятнами в тех местах, где отвалилась краска. Андерс начал раскрашивать камеру чистыми сильными цветами: мазок красного цвета — здесь, желтой краски — там. И перед его внутренним взором камера скоро наполнилась сияющей какофонией цветов, и только после этого он смог наконец сосредоточиться и начать думать.

Алекс была мертва. Даже если бы он очень хотел, то все равно не мог не думать об этом. Это был неоспоримый факт. Она умерла, и вместе с ней умерло его будущее.

Скоро за ним придут и потащат на допрос. Будут на него давить, издеваться, пока не добьются своего. Тут он ничего сделать не может, он не в силах их остановить. И он совсем не уверен в том, хочет ли он сам, чтобы его остановили. С некоторых пор он не понимал очень и очень многого. А еще раньше понимал ли он хоть что-нибудь вообще? Очень немногое имело для него значение и обладало достаточной силой, чтобы пробиться в его вечно полупьяные мозги. Только Александра. Сознание того, что она где-то там дышит тем же самым воздухом, думает о том же, ощущает ту же боль. Наверное, это было единственное, что обладало достаточной силой, чтобы оставаться рядом с ним, вокруг него, над ним, под ним и раздирать предательски обманчивую дымку, которая изо всех сил старалась погрузить его память в милосердную тьму.

Он продолжал лежать, ноги затекли. Но он старался не обращать внимания на протесты своего тела и упрямо не двигался. Если он, не дай бог, пошевельнется, то краски исчезнут и ему заново придется расцвечивать камеру.

Иногда, в редкие минуты просветления, он видел во всем этом какой-то извращенный юмор или по крайней мере иронию. Угораздило же его родиться с ненасытной, неутолимой жаждой красоты и в то же время быть обреченным на жизнь пьяного отребья. Говорят, что судьбу можно прочитать по звездам на небе, и, может быть, она была там написана еще задолго до его рождения, а может быть, и нет, и она была переписана в тот роковой день. Если бы. Его думы бесчисленное множество раз прокручивали это «если». Он буквально забавлялся, размышляя о том, как могла сложиться его жизнь, «если бы». Может быть, нормальное, вполне почтенное существование, семья и искусство, и он бы писал картины от радости, а не от отчаяния и безысходности. Во дворе перед его студией играли бы дети, а из кухни тянулись бы вкусные запахи. Идиллия Карла Ларссена[10] в квадрате. Осталось только вставить фантазии в рамочки с розочками. Алекс всегда была в центре картины, всегда в самой середине. А он, как какой-то планер, заделывал виражи вокруг нее — круг, еще круг.

Фантазии всегда согревали его, но внезапно теплая радужная картина сменилась холодной, совершенно ледяной. Он хорошо понимал, что это значит. В ночной тиши и покое он тщательно изучал ее снова и снова и помнил эту картину до мельчайших деталей. Самым страшным для него была кровь. Резкий, непримиримый контраст красного и голубого. Конечно, смерть там тоже присутствовала, как обычно: она свисала с края ванны и в восторге потирала костлявые руки. Смерть ждала, когда он сделает свой ход, сделает хоть что-нибудь, но единственное, что он мог, — так это перестать притворяться, что он что-нибудь делает, игнорировать, пока все не исчезнет само собой. Может быть, тогда радостная картина в рамке с розочками опять вернется к нему. И может быть, Алекс опять ему улыбнется своей замечательной улыбкой, которую он так любил. Но смерть была слишком близко, чтобы позволить себя игнорировать. Они знакомы уже много лет, но с годами эта дружба не стала приятнее. Даже в самые светлые минуты смерть вклинивалась между ними настойчиво и неотвязно.

В камере была давящая тишина. Где-то снаружи он слышал звуки, там разговаривали люди, что-то двигалось, но почему-то казалось, что все это очень и очень далеко, как в мире ином. Он услышал звук приближающихся шагов и начал выплывать из своего дремотно-мечтательного ступора. Кто-то явно направлялся к двери его камеры. Ключи забренчали в замке, дверь открылась. На пороге обозначился маленький толстенький комиссарик. Андерс медленно заворочался на нарах и опустил ноги на пол. Пора на допрос. Все равно — лишь бы скорее закончилось.

Синяки понемногу начали светлеть, по крайней мере, уже можно попробовать замаскировать их толстым слоем пудры. Анна изучала свое лицо в зеркале. Лицо, которое она видела, было усталым и измученным. Без пудры сразу заметно, что оно не просто бледное, а отливает в синеву. На одном глазу краснота еще не прошла. Ее светлые волосы потускнели и посеклись, их явно следовало подрезать. Она никак не могла пойти записаться к парикмахеру, у нее все время не хватало сил. Вся ее энергия уходила на то, чтобы успевать присматривать за детьми, и на то, чтобы не свалиться самой. Как же это все так вышло? Она опять зачесала волосы назад, собрав их в простой конский хвост и очень осторожно оделась, стараясь поменьше двигаться, потому что ребра у нее очень болели. Раньше он бил ее только по тем местам, где синяки не видны, но последние полгода перестал осторожничать и уже не один раз ударил по лицу.

Побои были не самым страшным. Самым страшным было все время ждать и бояться, что тебя начнут бить, — ждать, когда он грянет, этот следующий раз. А еще хуже — что он прекрасно понимал это и забавлялся, играл этим страхом. К примеру, он мог резко взмахнуть рукой и мило улыбнуться и погладить ее. А иногда он начинал ее лупить без каких-либо видимых причин — не то для удовольствия, не то под настроение. Вообще-то он особо в поводах и не нуждался, вполне достаточно оказывалось невинного разговора о том, что приготовить на ужин или какую передачу они будут смотреть по телевизору, — все равно в любой момент кулак мог взлететь в воздух и ударить ее в живот, в голову, в спину или куда там ему еще захочется. А потом как ни в чем не бывало он совершенно невозмутимо мог продолжить разговор, глядя на то, как она корчится на полу и пытается вдохнуть. Он упивался властью.

Вещи Лукаса валялись по всей спальне, и, осторожно наклоняясь, Анна стала собирать их, одну за одной. Что-то вешала на плечики, а что-то откладывала в стирку. Приведя спальню в образцовый порядок, она пошла посмотреть на детей. Адриан спокойно спал, посапывая на спине с соской во рту. Эмма проснулась, сидела в своей кровати и играла. Анна задержалась в дверях, рассматривая свою дочь. Она так похожа на Лукаса — то же четко очерченное, резкое лицо и ледяные глаза и то же упрямство.

Эмма была одной из причин, почему она не могла перестать любить Лукаса. Перестать его любить — это словно наполовину отказаться от Эммы. Он был неотъемлемой частью ее — так же, как и сама Анна. И он был хорошим отцом. Адриан пока еще слишком мал, чтобы это понимать, но Эмма боготворила Лукаса, и Анна просто-напросто не смогла бы заменить ей отца. Она не могла лишить детей половины их безопасного и надежного мира, разорвать все, что было для них привычным и знакомым. Вместо этого ей надо держаться ради детей и пройти через все это. Вначале он вел себя по-другому. Значит, может быть, все наладится. Ей только надо быть сильной. Лукас говорил, что на самом деле он не хочет ее бить, что это ради ее же блага, потому что она все делала неправильно. Если бы ей еще постараться, стать лучшей женой. «Ты меня не понимаешь», — говорил Лукас. Если бы она только могла понять, как сделать его счастливым и что, по его мнению, правильно, тогда бы, может быть, она, как говорил Лукас, перестала бы разочаровывать его.

Эрика ничего не понимала. Эрика, с ее независимостью и одиночеством, с ее мужеством и всеобъемлющей удушающей заботой. Анна прекрасно слышала презрение в голосе Эрики, и это бесило ее до сумасшествия. Что она вообще понимала в том, каково это — сохранять брак и семью, нести на своих плечах груз ответственности, тяжелый настолько, что едва можно удержаться на ногах. Единственным предметом забот Эрики была она сама. Она всегда была не по годам умной. И ее излишняя материнская опека раздражала Анну настолько, что ей хотелось ее придушить. Куда ни посмотри, она везде видела заботливый и пристальный взгляд Эрики. Хотя все, чего ей хотелось, — это чтобы ее оставили в покое. Подумаешь, большое дело, что маме было на них наплевать. В любом случае у них, по крайней мере, был папа. Ну, пусть не два родителя, а один, но тоже неплохо. Разница между ними была в том, что Анна принимала такое положение вещей, а Эрика пыталась найти причины. По большей части Эрика не задавала вопросы вслух, а сама, своим умом пыталась докопаться до причин. Поэтому она всегда оставалась слишком напряженной и сосредоточенной. Анне, со своей стороны, напрягаться никогда не хотелось — выкинуть все из головы, ни о чем не думать, плыть по течению и принимать каждый день таким, как он есть. Может быть, поэтому она испытывала горькие чувства в отношении Эрики, которая беспокоилась, заботилась, хлопотала над Анной, баловала ее, а в итоге для Анны это оборачивалось тем, что ей становилось труднее закрывать глаза на жестокость грубой реальности. Когда Анна смогла уехать из дома, то наконец почувствовала несказанную свободу. А потом она встретила Лукаса и решила, что нашла того самого, единственного мужчину, который способен полюбить ее такой, какая она есть, и уважать самое главное, чего ей так долго не хватало, — свободу.

Анна горько улыбнулась, убирая остатки завтрака Лукаса. Что-что, а вот со свободой у нее как-то не складывалось. Вся ее жизнь ограничивалась пространством этой квартиры. Она продолжала жить только из-за детей и надежды, что если она постарается, найдет правильную линию поведения и все будет делать правильно, то все станет как прежде.

Двигаясь осторожно и неторопливо, она аккуратно закрыла масленку, положила сыр в пластиковый мешочек, поставила посуду в посудомоечную машину и протерла стол. Когда все засияло, Анна опустилась на стул и оглядела кухню. Единственным звуком, который она слышала, был лепет Эммы из детской комнаты. И Анна несколько минут позволила себе понаслаждаться тишиной и покоем. В кухне было много света и воздуха. Куда ни глянь — со вкусом подобранное сочетание дерева и стали. Денег на кухню не пожалели, и в итоге вокруг был сплошной Филипп Старк и Погген Поль. Сама Анна предпочла бы более скромную обстановку, но, когда они переехали в эту красивую пятикомнатную квартиру на Остермальме, она уже хорошо знала, что свое мнение ей лучше держать при себе.

Анна совершенно не разделяла отношения Эрики к дому во Фьельбаке. Анна не могла позволить себе роскошь быть сентиментальной, а деньги, которые они получат от продажи дома, могут означать новую жизнь для нее и Лукаса. Она знала, что он не очень доволен своей работой здесь, в Швеции, и хочет вернуться в Лондон. Он говорил, что там сердце деловой жизни и что только там есть настоящие возможности для карьерного роста. А свою работу в Стокгольме он считал совершенно бесполезной для карьеры. И хотя он здесь хорошо зарабатывал, тем не менее денежки от продажи дома во Фьельбаке вместе с уже имеющимися средствами позволили бы им купить очень респектабельное жилье в Лондоне. А это было важно для Лукаса и поэтому было важным и для Анны. Эрика и так справится, ведь ей надо думать только о себе самой. У нее есть работа и квартира в Стокгольме, а дом во Фьельбаке в любом случае — дача на лето. И потом, она получит свою часть денег. Писатели зарабатывают столько, что об этом и говорить не стоит. Анна знала, что иногда Эрика сидит совсем без денег. Пройдет время, и Эрика поймет, что это было наилучшим решением для них обеих.

В детской истошно завопил Адриан, и краткий миг покоя закончился. «Ну да ладно, какой смысл сидеть и жалеть себя. Синяки пройдут, как обычно, а завтра будет новый день».

У Патрика было как-то особенно легко на сердце, и, поднимаясь к дому Дагмар Петрен, он перемахивал через две ступеньки за раз, но лестница оказалась длинной, и ему пришлось передохнуть. Он наклонился и отдышался, опираясь руками о колени. Да, ему уже давно не двадцать лет.

Существо, открывшее дверь на стук, на женщину не походило никоим образом. Последний раз Патрик видел нечто столь же маленькое и сморщенное, когда открывал пакетик с черносливом. Согнувшаяся в три погибели, вся какая-то скрюченная, она была Патрику примерно по пояс. И он испугался, что если, не дай бог, подует ветер, то ее снесет к чертовой матери. Но глаза, которые рассматривали его с ее низких высот, блестели ясно и живо, как у молодой девушки.

— Чего ты там стоишь и мнешься, паря? Заходи, глядишь, и кофе получишь.

Голос был неожиданно сильным, и Патрик, почему-то почувствовав себя школьником, послушно пошел следом. Глядя на госпожу Петрен, Патрик испытал сильнейшее желание согнуться самому, но он переборол его и побрел за ней, старательно подлаживаясь под улиточью скорость ее шагов. Патрик вошел в комнату и замер на пороге. Он в жизни не видел такой прорвы Санта-Клаусов — вся комната была забита ими: большие Санта-Клаусы, маленькие Санта-Клаусы, пожилые Санта-Клаусы, молодые Санта-Клаусы, веселые Санта-Клаусы и серьезные Санта-Клаусы. У Патрика возникло ощущение, будто его мозги разбегаются в разные стороны: ему казалось, что все Санта-Клаусы рассматривают именно его. И он слегка пришел в себя только после того, как сообразил, что лучше опустить голову и не смотреть вокруг.

— Что он думает? Разве это не здорово?

Патрик не вполне отчетливо понимал, что ему следует отвечать; он слегка помедлил, но все-таки ухитрился сформулировать ответ:

— Ну да, абсолютно, фантастика, здорово.

Он бросил взгляд на госпожу Петрен: заметила ли она, что интонация несколько не соответствовала словам. К своему великому изумлению, Патрик увидел, что глаза у нее заблестели и она вовсю улыбается широкой проказливой улыбкой.

— Пусть он не беспокоится. Я прекрасно знаю, что это ему не очень по вкусу. Но он понимает, что в старости имеешь полное право на старческие причуды.

— Причуды?

— Если хочешь быть хоть немного интересной, приходится быть эксцентричной. Иначе станешь обыкновенной, никому не нужной старой каргой. Понимает он?

— Но почему Санта-Клаусы?

Этого Патрик действительно не понимал, и госпожа Петрен терпеливо, как ребенку, взялась ему объяснять:

— Он понимает, что с Санта-Клаусами все просто здорово, потому что их надо всего лишь раз в год вынуть и расставить. А большую часть года у меня здесь так чисто, как ему и не снилось. Но когда подходит Рождество и здесь везде Санта-Клаусы, то ко мне все время забегают толпы детей, а для старой клюшки вроде меня, у которой бывает не так много гостей, — душевная радость, когда маленькие, едва начавшие жизнь человечки названивают мне в дверь, чтобы посмотреть на Санта-Клаусов.

— А могу я спросить, как надолго госпожа Петрен выставляет своих Санта-Клаусов?

— Ну да, я начинаю расставлять их в середине октября, а заканчиваю убирать не раньше апреля. Хотя, думаю, он должен понимать — на то, чтобы их расставить, нужна минимум неделя, а то и две. Да и убрать выходит ничуть не скорее.

Патрик с легкостью мог себе представить, что эта процедура требует много времени. Он быстренько попробовал подсчитать, сколько их, но опять ошалел от пялившихся на него Санта-Клаусов, повернулся к госпоже Петрен и задал ей прямой вопрос:

— А сколько их здесь у вас, госпожа Петрен?

И получил быстрый и определенный ответ:

— Одна тысяча четыреста сорок три. Нет, извини, одна тысяча четыреста сорок два. Я грохнула одного вчера. Между прочим, одного из самых лучших, — сказала госпожа Петрен с явным огорчением.

Она быстро крутанулась, в ее глазах опять на доли секунды блеснуло солнце. С неожиданной силой она вцепилась в рукав Патрика и более или менее успешно двинулась вместе с ним в кухню. Да, возраст здорово согнул госпожу Петрен, и она буквально висела у него на рукаве, и в эту минуту Патрик явно предпочел бы, чтобы она лучше оглохла с возрастом.

— Мы сядем здесь. Уж к кому, к кому, а ко мне парни толпами не шастают, а сюда — на кухню — я их вообще не допускаю.

Патрик спросил, не надо ли помочь, был категорически отвергнут и сел на жесткий кухонный диван. Он уже смирился с мыслью о том, что сейчас его будут поить черт-те как сваренным кофе. Он опять выпучил глаза, когда увидел большую, сверкающую сталью, навороченную кофеварку, которая красовалась на кухонном столе.

— Какой он хочет: капуччино, латте[11] или, может, двойной эспрессо? Похоже, что он в этом нуждается.

В ответ Патрик лишь немо кивнул. Госпожа Петрен явно получила кучу удовольствия от его изумления.

— А что он ожидал? Бабушкину кофемолку и котелок образца сорок третьего года? Не стоит думать, что старая карга вроде меня не получает удовольствия от жизни и от хороших вещей. А эту кофеварку мне сын подарил на Рождество, пару лет назад. И, должна сказать, здорово получилось. Иной раз окрестные старухи в очередь ко мне выстраиваются, чтобы кофейку попить.

Она ласково похлопала по сверкающему боку кофеварки, которая жизнерадостно побулькивала, и плеснула еще молока в уже поднявшуюся молочную пенку.

Пока кофе варился, на столе внезапно начала материализоваться фантастическая выпечка разных видов — одна за другой. И не какая-нибудь ерунда вроде финского хвороста или микроскопических карлсбадских крендельков — ничего подобного: булочки с корицей, пышные маффины,[12] щедро облитые глазурью шоколадные пирожные, воздушные меренги.[13] И по мере того как вся эта роскошь выстраивалась перед Патриком, глаза у него раскрывались все шире и шире, а рот постепенно наполнялся слюной — настолько, что он уже боялся, как бы она не начала капать на стол. Госпожа Петрен разулыбалась, когда увидела выражение его лица, поставила перед Патриком чашку горячего, душистого свежеприготовленного кофе и устроилась напротив, на деревянном стуле с высоченной прямой спинкой.

— Я так понимаю, он хочет поговорить со мной о той красоточке из дома через дорогу. Ну да, я же ведь говорила с его комиссаром и рассказала все то немногое, что я знаю.

Патрик заставил себя оторваться от глазированного пирожного, в которое он как раз впился, и ему пришлось облизать зубы, прежде чем он смог открыть рот.

— Да, может быть. Не будет ли госпожа Петрен столь любезна, чтобы рассказать о том, что она видела? Ничего, если я включу диктофон?

Он нажал на кнопку записи и терпеливо ждал, пока госпожа Петрен ответит.

— Да, конечно, само собой. Так, это была пятница, двадцать пятое января, полседьмого. Ты лучше спрашивай, а то мне так трудновато.

— Почему вы так уверены насчет даты и времени? Ведь уже прошло порядочно времени.

Патрик выдержал еще одну паузу.

— Ну, у меня как раз был день рождения. Так что приехал сын с семьей, привез подарки, мы посидели, поели торт. А потом они уехали, как раз перед новостями полседьмого на четверке. Вот тогда я и услышала, что там снаружи что-то происходит. Я подошла к окну, которое смотрит на холм и выходит на дом той красоточки, и тогда-то я его и увидела.

— Андерса?

— Андерса-художника, да. Пьяный в дым. Орал как сумасшедший и колотил в дверь. Потом она его все же впустила, и стало тихо. А орал он там дальше или перестал орать — я про это ничего не знаю. Из дома ничего слышно не было.

Госпожа Петрен заметила, что тарелка Патрика опустела, и моментально поставила перед ним булочки с корицей. Он не заставил себя упрашивать, а просто взял верхнюю булочку из внушительной горки на тарелке.

— А госпожа Петрен абсолютно уверена в том, что это был Андерс Нильссон? Никаких сомнений по этому поводу?

— Да нет. Я эту каналью очень хорошо знаю. Он сюда прискакивал что вовремя, что не вовремя. Да и сколько раз я его раньше видела на площади с местной пьянью. Только я никак не пойму, что у них могло быть общего с Александрой Вийкнер. Эта красоточка была совершенно не про него: и шикарная, и воспитанная. Еще девочкой она часто ко мне забегала, я ее поила соком и угощала булочками. Вот как раз на этом диване она обычно и сидела. И с ней дочка Туре, как же там ее зовут…

— Эрика, — сказал Патрик с набитым булочкой ртом и почувствовал, как у него защекотало внутри от одного лишь упоминания ее имени.

— Эрика, ну да, конечно. Очень хорошенькая девочка, но, как ни погляди, в Александре было что-то особенное. Она как будто светилась, но потом что-то случилось… Она перестала ко мне приходить и не показывалась на глаза. А потом, месяца через два, они переехали в Гётеборг, и я ее не видела до тех пор, пока Алекс не начала пару лет назад приезжать сюда на выходные.

— А за это время Карлгрены здесь появлялись?

— Нет, никогда. Но они содержали дом в порядке. Мастера приходили, маляры, плотники. Вера Нильссон бывала здесь два раза в месяц и прибиралась.

— А может быть, госпожа Петрен знает, почему Александра так переменилась, что произошло до того, как Карлгрены переехали в Гётеборг?

— Ну, ходили слухи. Слухи всегда ходят. Но вообще-то ничего такого, чему бы я могла поверить. Конечно, у нас во Фьельбаке есть такие, которые говорят, что все обо всех знают. Но он должен ясно понимать, что никто и никогда просто не может знать все, что происходит у других дома. Вот поэтому я и не буду строить догадки — немногого это стоит. Пусть он лучше ест, я смотрю, он еще не попробовал мои меренги.

Патрик подумал и прикинул, что у него еще осталось немного, пожалуй даже совсем немного, места для меренг.

— А потом, после этого, вы что-нибудь видели? Когда, к примеру, Андерс Нильссон ушел?

— Нет, в тот вечер я его больше не видела. Но потом на следующей неделе я примечала: он несколько раз заходил в дом. Не знаю, правда, что и подумать. Как я слышала в деревне, она ведь тогда уже лежала там мертвая. Господи, прости меня, грешную, что он там делал?

Именно об этом Патрик и подумал. Госпожа Петрен выжидательно посмотрела на него:

— Ну и как ему на вкус?

— Это было лучшее, что я вообще когда-нибудь пробовал, госпожа Петрен. Как вы ухитрились испечь все это так быстро? Я хочу сказать, что и пятнадцати минут не прошло после того, как я к вам постучал, и госпожа Петрен должна быть быстрой, как супермен, чтобы успеть испечь всю эту роскошь.

Она расцвела на глазах и гордо приосанилась.

— Мы с мужем тридцать лет здесь, во Фьельбаке, держали кондитерскую. Так что, как он видит, за эти годы я кое-чему научилась. А старые привычки — они, как блохи у пса, — не выведешь. Я каждый день просыпаюсь в пять часов утра и пеку. А что не съедает ребятня и старухи, которые ко мне заходят, достается птицам. И потом, мне очень нравится пробовать новые рецепты. Сейчас так много разной новой выпечки — не то что сухой финский хворост, столь модный в свое время. А рецепты я беру в кулинарных журналах, ну и, конечно, немного меняю, как считаю нужным.

И госпожа Петрен жестом показала на здоровенную стопку журналов, которые лежали на полу, рядом с кухонным диваном. Похоже, там было все: начиная с «Кухни Амелии» до «Все о еде» за много лет. Насколько Патрик знал, эти журналы стоили совсем не дешево, и у него появилось подозрение, что кондитерская принесла госпоже Петрен неплохие деньги. Вдруг Патрику пришло в голову спросить:

— А не знает ли госпожа Петрен о какой-нибудь связи между семьей Карлгрен и семьей Лоренс, кроме того, что Карл-Эрик на них работал? Общались ли они, к примеру, семьями?

— Да боже меня упаси. Чтобы Лоренсы якшались с Карлгренами? Ну да, конечно, если бы рак на горе свистнул, еще не то могло бы случиться. Они никакого отношения друг к другу не имели. А вот что касается Нелли Лоренс, ну, если все правильно рассказывают, ну, то, что она пришла на поминки к Карлгренам, то я бы, наверное, сказала, что это сенсация. Ни больше ни меньше.

— Ну а сын — тот самый, который пропал? Что госпожа знает про него? Могло его что-то связывать с Карлгренами?

— Ну да, думаешь одно — выходит по-другому. Паршивый был мальчишка: вечно пытался стянуть у нас в кондитерской булочки. Но как-то мой муж его застукал и поучил уму-разуму. И хорошо поучил, должна сказать. Потом, ясное дело, на всех парах примчалась Нелли, чихвостила нас на все корки, грозилась сдать мужа в полицию. Но он ее быстро утихомирил, когда спокойно так объяснил, что есть свидетели, которые видели, как он крал, так что, пожалуйста, госпожа Лоренс, зовите легавых, пусть послушают.

— Но никакой связи с Карлгренами? Что госпожа скажет?

Она покачала головой:

— Нет, но есть у меня на этот счет одна мыслишка. До того как убили Александру, самой большой драмой у нас в округе было исчезновение Нильса, и никогда не знаешь… Хотя я, наверное, слишком тороплюсь с выводами.

— Ну хорошо. Мне кажется, я уже обо всем спросил, так что мне пора сказать спасибо и откланяться. Потрясающе вкусно вы печете, должен сказать. Теперь буду дня два сидеть на салате, — сказал Патрик и похлопал себя по животу.

— Он бы еще на собачий корм перешел, да это ему пока без надобности. Он еще молодой и растет.

Патрик предпочел согласиться с этим суждением, нежели указывать на то, что в его тридцать пять лет он вряд ли смахивает на растущего юношу. Он было поднялся с дивана, но тут же плюхнулся обратно: было такое впечатление, что у него в животе тонна бетона. Плюс к горлу подступила благородная отрыжка. Оказалось, что он явно переусердствовал, запихнув в себя все это. Патрик сощурил глаза, когда проходил через гостиную, где все одна тысяча четыреста сорок два Санта-Клауса следили за ним. На выход ушло не меньше времени, чем потребовалось на вход, и Патрик изо всех сил старался не обгонять госпожу Петрен, которая семенила к двери. Про эту старушку никак не скажешь, что у нее нет пороху в пороховницах. Она была серьезным свидетелем, и при наличии ее показаний найти пару недостающих кусков головоломки — лишь вопрос времени. И тогда они смогут предъявить Андерсу Нильссону обвинение на основе неоспоримых свидетельских показаний. До сих пор у них имелись только улики, но сейчас, похоже, убийца Александры Вийкнер найден. И все же полной уверенности у Патрика не было. Помимо булочек, его изнутри донимало навязчивое, беспокоящее чувство, что простые решения — далеко не всегда правильные. Очутившись на крыльце, он втянул в себя свежий воздух, и ему сразу полегчало. Когда он взялся благодарить госпожу Петрен и уже совсем было собрался уходить, она ему что-то протянула. Патрик с любопытством посмотрел, что же там такое. Пакет от ИКЕА, доверху набитый булочками, и Санта-Клаус сверху. Патрик потрогал живот и застонал.

— Ну так, Андерс. Похоже, для тебя все выглядит довольно мрачно.

— Ну да.

— «Ну да» — это все, что ты можешь сказать? Говорю для ясности: ты по уши в дерьме. Это ты понимаешь?

— Я ничего не сделал.

— Не сделал? Сидишь тут прямо передо мной и гонишь чушь. Я знаю, что ты ее убил. Так что тебе лучше признаться и не тратить мое время. А чем проще все это будет для меня, тем легче обернется и для тебя. Понятно я выражаюсь?

Мелльберг и Андерс сидели в единственной во всем участке Танумсхеде комнате для допросов. Комната была совсем не похожа на таковую в американских полицейских сериалах, где на стене обязательно висит одностороннее зеркало, чтобы коллеги-полицейские могли полюбоваться допросом из соседнего помещения. Что-что, а это Мелльберга более чем устраивало. Допрос подозреваемого в одиночку — грубейшее нарушение процедуры, но Мелльберг всегда и во всем устанавливал свои правила, а все остальное изящно называл дерьмом. Тем более что Андерс и словом не заикнулся об адвокате или о том, чтобы при допросе присутствовал еще кто-нибудь. А сам Мелльберг, естественно, не собирался ему на это указывать.

В маленькой, по-спартански обставленной комнате с голыми стенами из мебели были только стол и два стула, занятые сейчас Андерсом Нильссоном и Бертелем Мелльбергом. Андерс небрежно развалился на стуле, сцепив пальцы на колене, другую ногу он вытянул перед собой прямо под стол Мелльберга; Мелльберг, напротив, стоял, наклоняясь через стол, насколько это было возможно, поэтому Андерс мог в полной мере наслаждаться мятным запахом его лосьона. Мелльберг не переставая орал так, что его слюна долетала до лица Андерса. Но Андерс сидел совершенно неподвижно, он не сделал ни малейшей попытки вытереть брызги с лица и вел себя так, будто комиссар был не более чем назойливой мухой, от которой ему даже лень отмахнуться.

— Мы оба — и ты, и я — знаем, что это ты убил Александру Вийкнер. Обманом запихал в нее снотворное, положил в ванну, перерезал вены, а потом спокойненько сидел и любовался, как она истекает кровью. Я предлагаю: давай по максимуму облегчим друг другу жизнь — ты признаешься, а я составляю протокол.

Мелльберг считал, что он добрался до ключевого момента в допросе, и от удовольствия блаженно сложил руки на пузе. Он ждал. Со стороны Андерса не последовало ни малейшей реакции. Он продолжал сидеть, опустив голову; его длинные неопрятные волосы упали вниз и закрыли все лицо. Угол рта Мелльберга недовольно дернулся: признаться, он ждал чего угодно, но только не того, что все его игрища оставят Андерса безразличным. После не очень продолжительного молчаливого ожидания Мелльберг грохнул кулаком по столу, пытаясь вывести Андерса из прострации. Никакой реакции.

— Черт тебя побери, пьянь! Ты что, думаешь, так будешь здесь сидеть и время тянуть? Ну так знай: тебе не повезло — не на того напал. Либо ты говоришь мне правду, либо мы сидим здесь целый день.

Казалось, круги пота под мышками рубашки Мелльберга расплывались все шире и шире после каждой фразы.

— Ты у нас ревнивенький или как? Мы нашли картину, которую ты намалевал с нее, так что совершенно ясно, что вы друг с дружкой трахались. А уж после того как мы нашли твое письмо ей, вообще никаких сомнений не осталось. Твое жалкое сопливое сюсюканье. Мне от этого тошно. Чего она в тебе нашла? Да ты только посмотри на себя: грязный, облезлый — во, блин, донжуан хренов. Она что, извращенка какая-то была? И кайф ловила от шелудивой и вонючей алкашни? Она как: всю пьянь во Фьельбаке перепробовала или только тебе обломилось?

Молниеносным, как у кобры, броском Андерс вскочил на ноги, перелетел через стол и схватил Мелльберга за горло.

— Ну ты, тварь, ща я из тебя, легаша, все соки выжму.

Мелльберг безуспешно пытался разжать руки Андерса, его лицо становилось все краснее и краснее, а воронье гнездо на голове окончательно повисло на одном ухе. С явной неохотой Андерс разжал руки и отпустил Мелльберга, комиссар смог вздохнуть и перевести дух. Андерс опять хлопнулся на свой стул, дикими глазами с ненавистью поглядывая на Мелльберга.

— Не вздумай еще раз так сделать, слышишь меня, не вздумай! — Мелльберг прокашлялся, чтобы вернуть голос. — Ты, зараза, будешь сидеть очень спокойно, а то я шваркну тебя в камеру, а ключ выкину. Слышишь меня, ты?

Комиссар сел, внимательно рассматривая Андерса. На лице Мелльберга появилось нечто новое — испуг, которого раньше не было. Кроме того, он чувствовал, что его тщательно воздвигнутая волосяная конструкция здорово пострадала; отработанным движением он нахлобучил ее на лысину и попытался сделать вид, что ничего особенного не произошло.

— Ну так все по порядку: таким образом, у вас была сексуальная связь с убитой Александрой Вийкнер?

Андерс пробормотал что-то себе под нос.

— Извини, что ты сказал? — Мелльберг сложил руки и перегнулся через стол.

— Я сказал, что мы любили друг друга.

Слова отскочили от стен, оставив после себя в комнате эхо. Мелльберг издевательски ухмыльнулся:

— О'кей. Вы любили друг друга. Красавица и чудовище — кто бы мог подумать. Ну и как долго «любили вы друг друга»?

Андерс опять что-то невнятно пробормотал, и Мелльберг попросил его повторить.

— С самого детства.

— Так-так-так, хорошо-хорошо. Но я все-таки надеюсь, что, когда вам было лет по пять, вы еще как кролики не трахались. Так что сформулирую вопрос по-другому. Как долго вы имели половую связь? Сколько вы друг о дружку шебуршились? Когда вы начали лежа плясать? Мне еще раз повторить или я имею счастье надеяться, что вопрос до тебя все-таки доехал?

Андерс с ненавистью посмотрел на Мелльберга, но сдержал себя.

— Я не знаю. Где-то, наверное, год. Я точно не помню. Я не подсчитывал и в календаре не отмечал. — Он снял несколько несуществующих ниток со своих брюк. — Но вообще-то она здесь не очень часто бывала, так что мы виделись довольно редко. Обычно я ее просто рисовал, она была такая красивая.

— А что случилось в тот вечер, когда она умерла? Такая махонькая любовная ссора? Она тебе не дала? Или ты взбесился оттого, что она залетела? Что, так оно и было? Ну да, она тебе сказала, что ее обрюхатили, а ты не знал кто: ты или муж. Но в любом случае она наверняка пообещала, что тебе мало не покажется. Правильно?

Мелльберг был ужасно доволен собой. Он совершенно убедил себя в том, что Андерс убийца, и если поднажать на него посильнее и задеть за живое, то Андерс гарантированно признается, и к гадалке не ходи. А потом у него в ногах будут валяться, умоляя вернуться в Гётеборг. Долго им его уговаривать придется. Он их еще и потомит. Ясное дело, без повышения и большей зарплаты Бертель Мелльберг и пальцем не пошевелит. Он довольно похлопал себя по пузу и заметил, что Андерс смотрит на него остановившимися, широко раскрытыми глазами. Кровь отхлынула от его лица, и оно стало совершенно белым. Руки свело. Андерс за все время разговора первый раз поднял голову и посмотрел прямо в глаза Мелльбергу. Комиссар неожиданно заметил, что нижняя губа Андерса дрожит, а глаза наполнились слезами.

— Ты врешь! Не могла она залететь.

У него потекли сопли и повисли на кончике носа. Андерс смахнул их рукавом. Он смотрел на Мелльберга почти умоляюще.

— А чего не могла-то? Ты ж знаешь, гондоны стопроцентной гарантии не дают. У нее третий месяц пошел. Так что не надо мне тут народный театр устраивать. Она была в залете, и кому, как не тебе, знать, как это вышло. Так что тут либо ты постарался, либо ее шикарный муженек. Хотя, конечно, дело темное — беда для нас, мужиков. Я сам несколько раз чуть не погорел, но ни одной ушлой бабе меня до магистрата дотащить не удалось. — И Мелльберг довольно закудахтал.

— Тебя вообще-то это не касается, но у нас с ней секса не было месяцев шесть. А сейчас хватит, я больше не хочу с тобой разговаривать. Давай меня обратно в камеру, я больше ни слова не скажу.

Андерса здорово пробрало, и слезы вперемешку с соплями текли не переставая. Он опять откинулся на стуле, скрестил руки на груди и с упрямой ненавистью поглядывал из-под упавших волос на Мелльберга. Мелльберг тяжело вздохнул, но был вынужден согласиться.

— Ну ладненько, тогда продолжим через пару часиков. Но чтоб ты знал: я во все это не верю. Ни капли. Так что подумай, пока сидишь в камере. В следующий раз мне от тебя будет нужно полное признание.

Андерса увели обратно в камеру. Мелльберг сидел и размышлял: «Этот вонючий алкаш не признался — совершенно непонятно почему». Мелльберг досадовал. Но у него были козыри на руках, и он их еще не открывал. Последний раз Александру Вийкнер видели, а точнее, слышали двадцать пятого января, в пятницу вечером, в четверть седьмого. Ровно через неделю ее нашли мертвой. По данным компании «Телиа»,[14] она разговаривала со своей матерью пять минут и пятьдесят секунд, что вполне соответствовало временным рамкам, которые обозначил патологоанатом. Оставалось только благодарить Бога за свидетельство Дагмар Петрен, которая показала, что Андерс Нильссон заходил в дом к жертве не только тогда, в пятницу вечером около семи, но и потом, на следующей неделе, несколько раз бывал в доме, когда Александра Вийкнер уже лежала мертвая в ванне.

Признание Андерса существенно облегчило бы работу Мелльберга, но, даже если он будет продолжать упрямиться, Мелльберг все равно твердо верил, что сможет его переломить. Перед ним на столе лежали не только показания госпожи Петрен, у него еще имелся отчет об осмотре дома Александры Вийкнер. Ванная комната, где была найдена жертва, была исследована с особой тщательностью. И там выявились очень интересные детали. Во-первых, в замерзшей крови на полу криминалисты обнаружили след, который полностью совпадал с отпечатком ботинок, изъятых из квартиры Андерса. Отпечаток его пальца был также выявлен и на теле жертвы — конечно, не такой ясный, как на твердой и ровной поверхности, но вполне идентифицируемый.

Мелльберг не собирался сразу выкладывать все карты на стол, но на следующем допросе он пустит в ход тяжелую артиллерию. Чтоб ему облысеть, если он не расколет этого засранца. Очень довольный, Мелльберг поплевал на ладонь и взялся приглаживать шевелюру.

Телефонный звонок прервал ее на середине изложения разговора с Хенриком Вийкнером. Эрика раздраженно тюкнула по клавишам и пошла к телефону.

— Да. — Ее голос прозвучал несколько более недовольно, чем ей хотелось.

— Алло, это Патрик. Я помешал?

Эрика выпрямилась на стуле, тут же пожалев о том, что не начала разговор более дружелюбно.

— Да нет, совершенно нет. Я просто сидела и писала и так погрузилась в текст, что подпрыгнула от неожиданности, когда зазвонил телефон, и поэтому я, наверное… Но ты совершенно не мешаешь. Все о'кей, я хочу сказать…

Эрика шлепнула себя по лбу, когда сообразила, что лепечет, как четырнадцатилетняя девочка. Самое время собраться и придержать гормоны — обхохотаться можно.

— Ну-у, я тут оказался во Фьельбаке и подумал, что, может быть, если ты дома, я мог бы заскочить к тебе ненадолго.

Его голос звучал уверенно, отчетливо, по-мужски, и Эрика почувствовала себя еще глупее — не просто как девочка-подросток, но как девочка-подросток — полная дура. Она посмотрела, что на ней надето. В данную минуту в качестве повседневной одежды на ней был хорошо засаленный тренировочный костюм. Потом Эрика пощупала волосы. Ну да, точно, как она и боялась: на макушке — дыбом, а по бокам, под лентой, торчат во все стороны. Ситуацию можно было охарактеризовать как катастрофическую.

— Эрика, ты слушаешь? — спросил Патрик.

— О да, я слушаю. Мне просто показалось, что связь пропала.

И за последние десять секунд Эрика во второй раз начала колошматить себя по лбу. Святые угодники, он подумает, что ее пыльным мешком из-за угла ударили.

— Алло, Эрика, меня слышно? Алло.

— Ну да, конечно. Ты сюда едешь? Дай мне только минут пятнадцать. Не торопись, потому что мне надо… а-а, о-о… дописать очень важный абзац в книге, вот прямо сейчас надо.

— Ну да, конечно, ясное дело. Но я точно не мешаю? Ну, я хочу сказать, тогда мы увидимся завтра вечером, так что…

— Да нет, совсем нет. Можешь быть уверен. Дай мне только пятнадцать минут.

— О'кей, тогда увидимся через четверть часа.

Эрика медленно положила трубку и вздохнула. Вздох получился какой-то выжидательный. Сердце у нее колотилось так сильно, что она даже слышала его стук. Патрик едет к ней, Патрик е… И она очнулась, будто кто-то выплеснул ей в лицо ушат холодной воды, и спрыгнула со стула. Он позвонит в дверь через пятнадцать минут, а она выглядит так, словно неделю не мылась и не причесывалась. Она бросилась по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки, одновременно умудряясь стаскивать с себя верх тренировочного костюма. В спальне она взялась снимать тренировочные брюки и едва не расквасила себе нос, потому что забыла, что они еще болтаются у нее на щиколотках.

В ванной она быстренько помыла подмышки и возблагодарила про себя небеса за то, что побрила их сегодня утром, когда принимала душ. Дальше духи — чуть-чуть, умеренно, по капельке на запястья, между грудей и на впадинку под горлом. Она почувствовала, какой у нее учащенный пульс. С гардеробом она обошлась довольно грубо. Она его практически выпотрошила, быстро выдергивая вещь за вещью и кидая на кровать. Образовалась изрядная куча. После некоторых колебаний Эрика остановилась на блузке от Филиппа Кейя и черной длинной облегающей юбке до щиколоток. Эрика посмотрела на часы. Осталось десять минут. Опять в ванную. Пудра, тушь, блеск для губ и немножко теней вокруг глаз. Румян не требовалось: она уже покраснела. Результат ее порадовал: лицо выглядело свежим, макияж не бросался в глаза, хотя сама Эрика знала, что год от года ей приходилось краситься все больше и больше.

Снизу с первого этажа послышался звонок в дверь. Она последний раз бросила на себя взгляд в зеркало и в панике увидела, как неоновые лампочки в ванной услужливо подсветили желтовато-голубоватым цветом растрепанный сноп у нее на голове. Она стянула ленту, провела пару раз щеткой по волосам, мазнула гелем, создав видимость сознательной небрежности. В дверь опять позвонили, на этот раз более настойчиво, и она заторопилась вниз, но остановилась на половине лестницы для того, чтобы перевести дух и взять себя в руки. С наиочаровательнейшим выражением, какое она только могла изобразить, Эрика открыла дверь и выдала улыбку.

Да, палец заметно подрагивал, когда Патрик нажимал на кнопку звонка. Несколько раз ему хотелось развернуться, позвонить Эрике, извиниться, сослаться на срочное дело и уехать восвояси. Но машина сама, помимо его воли, выруливала к Сельвику. Патрик очень хорошо помнил, где она живет, и с легкостью вписался в крутой правый поворот к холму у кемпинга, перед подъемом к ее дому. Было темно, как ночью. Уличные фонари уже горели. Они светили достаточно ярко, но все же не помешали Патрику оценить вид на море. Он и без того мог с легкостью представить, как Эрика любит родительский дом, но сейчас еще яснее осознал, какое это для нее будет горе, что она чувствует, зная, что скоро все это потеряет. И Патрик тут же подумал о том, что невозможное невозможно. Что толку в его чувствах к Эрике. Она и Анна продадут дом, а потом Эрике во Фьельбаке делать будет совершенно нечего, она уедет обратно в Стокгольм. Сельский полицейский из Танумсхеде, мягко говоря, не товарищ тусовщикам со Стуреплан.

Патрик позвонил, дверь никто не открыл. Он помедлил и опять нажал на кнопку звонка. Да, он определенно чувствовал, что это пустая затея, но желание заехать к Эрике было первым, о чем он подумал, отъезжая от дома госпожи Петрен. Патрик просто-напросто не смог удержаться и не позвонить ей, зная, что она так близко. Но после того как Эрика ответила и Патрик услышал ее голос, он тут же об этом пожалел. Ему показалось, что он не вовремя: похоже, она очень занята и раздражена. Ну да ладно, что сделано, то сделано, сейчас раскаиваться уже поздно. Патрик стоял и слушал приглушенный дверью звук звонка.

Он услышал, что кто-то спускается вниз по лестнице. Шаги остановились ненадолго, затем стали приближаться: кто-то подходил к двери. Дверь открылась, и там стояла она, широко улыбаясь. У Патрика перехватило дух. Он никогда не понимал, как она ухитряется всегда выглядеть такой свежей. Лицо было чистое, без макияжа, — естественная природная красота, которую он всегда больше всего ценил в женщинах. Карин и в страшном сне не могло присниться появиться на людях ненакрашенной. Но Эрика в его глазах выглядела настолько фантастически здо́рово, что, по мнению Патрика, никакая косметика ничего не могла прибавить к ее красоте.

Дом был таким же, каким Патрик помнил его с детства. И мебель, и дом постарели, но тем не менее смотрелись очень достойно. Доминировали дерево и белый цвет. Светлая бело-голубая обивка отлично сочеталась с патиной на мебели. Свет от зажженных свечей оживлял зимнюю темноту. В доме было спокойно и свободно. Патрик пошел за Эрикой в кухню.

— Хочешь кофе?

— Да, спасибо. Но сначала — вот что у меня есть. — Патрик протянул пакет с булочками. — Только мне бы хотелось оставить несколько штук для ребят из участка, но я думаю, тут на всех хватит.

Эрика заглянула в пакет и улыбнулась.

— Как я вижу, ты заезжал к госпоже Петрен.

— Ага, и так объелся, что едва шевелюсь.

— Совершенно очаровательная старая дама. Как она тебе?

— Не то слово. Если бы мне было лет девяносто, я бы на ней женился.

Они улыбнулись друг другу.

— Ну, как твои дела?

— Ничего, спасибо, хорошо.

В наступившей паузе оба почувствовали себя очень неловко и заерзали. Эрика наполнила две чашки, остальной кофе вылила в термос.

— Мы сядем на веранде.

Они прихлебывали кофе молча, в тишине, которая уже больше не казалась тягостной, скорее наоборот — приятной. Эрика сидела на плетеном диванчике напротив Патрика. Он кашлянул.

— Как твоя книга?

— Спасибо, хорошо. А как у тебя дела? Как расследование? Продвигается?

Патрик подумал и решил, что расскажет Эрике немного больше, чем должен. Эрика так или иначе уже оказалась замешана в дело, и поэтому Патрик не видел в том никакого вреда.

— На первый взгляд мы, похоже, раскрыли дело. У нас есть задержанный, которого сейчас допрашивают. И есть показания вполне надежного свидетеля.

Эрика наклонилась вперед и с любопытством спросила:

— И кого же задержали?

— Андерса Нильссона.

— Значит, все-таки Андерс Нильссон. Странно. Не похоже. Как-то это все неправильно.

Патрик был вынужден согласиться. Все оказалось слишком просто, и нити оборвались, потому что задержание Андерса Нильссона ничего не объясняло, и они никоим образом не связывались вместе. Но в деле имелись данные экспертизы с места преступления и, кроме того, показания свидетельницы, утверждающей, что Андерс не только находился в доме именно в то время, когда, по всей вероятности, произошло убийство, но также несколько раз возвращался туда, когда она уже лежала мертвая. И все это оставляло очень мало места для сомнений, но тем не менее…

— Да, так что, похоже, сейчас все закончилось. Странно, вроде бы надо чувствовать облегчение, а у меня его нет. Ну а заметка, та заметка, которую я нашла, — об исчезновении Нильса, — ну и как она вписывается в эту картину с Андерсом в роли убийцы?

Патрик пожал плечами и широко развел руки.

— Ну, вообще-то, Эрика, я не знаю. Не знаю. Может быть, это вообще не имеет ничего общего с убийством. Знаешь, как бывает, — чистой воды совпадение. И тогда нет совершенно никакого резона продолжать в этом копаться. Похоже, что Александра забрала свои секреты с собой в могилу.

— А ребенок, которого она ждала, он что — от Андерса?

— А кто его знает: Андерса, Хенрика… Ты можешь гадать, я могу гадать, а толку? Но все же интересно — что этих двоих связывало. Мягко говоря, не слишком подходящая пара. В принципе, конечно, ничего необычного: люди сходятся, люди расходятся. Но Александра Вийкнер и Андерс Нильссон… Я хочу сказать, мне вообще непонятно, как кто-то мог захотеть оказаться в одной постели с Андерсом Нильссоном. А тут — Александра Вийкнер. Я хочу сказать, такая красотка, что с ума сойти можно, — по-другому, наверное, и не скажешь.

На секунду Патрику показалось, будто Эрика чуть сдвинула брови и на ее лбу обозначилась морщинка, но в следующую секунду она уже исчезла. И перед ним опять Эрика, вежливая, приветливая, как всегда. Наверное, ему просто показалось. Едва она открыла рот, собираясь, по-видимому, что-то сказать, как из прихожей послышалась фирменная мелодия компании «Домашнее мороженое». Оба — и Патрик, и Эрика — поднялись.

— Это мой мобильник. Извини, я на минуту.

И Патрик понесся в прихожую, чтобы успеть ответить, покопался в кармане куртки, достал телефон.

— Патрик Хедстрём. Хм… Хорошо. Я понимаю. Мы опять на нуле. Да-да, я знаю. А, он так сказал. Да, никогда не знаешь, как оно выйдет. О'кей, комиссар. До свидания. — Патрик со щелчком закрыл крышку мобильного телефона и повернулся к Эрике. — Давай надевай куртку — поедем немного прокатимся.

— И куда же?

Эрика вопросительно посмотрела на Патрика, с кофейной чашкой, застывшей на полпути ко рту.

— У нас появились новые данные насчет Андерса. Похоже, мы должны исключить его из списка подозреваемых.

— Ах так! А куда нам надо ехать?

— И ты, и я — мы оба чувствовали, что здесь что-то не вытанцовывается. Ты нашла статью об исчезновении Нильса в доме Алекс. Может быть, там еще есть что поискать.

— Но вы же уже осматривали дом.

— Так-то оно так, но я не уверен, что мы искали то, что надо. И потом — мне хочется кое-что проверить. Давай, поехали.

Патрик решительно направился к двери; Эрика накинула куртку и поспешила следом.

Дом был маленький и порядком потрепанный. Она вообще не понимала, как люди могут так жить. Как можно выносить такую серость, такую безрадостность, такую нищету. Но так, должно быть, устроен мир: одни богатые, а другие бедные. И она поблагодарила свою счастливую звезду за то, что принадлежит к первой, а уж никак не ко второй категории. Уж кто-кто, а она родилась, чтобы стать богатой, бедность ей никак не подходила. Дамы вроде нее появляются на этом свете для того, чтобы одеваться в меха и бриллианты.

Женщина, открывшая ей дверь после настойчивого стука, явно никогда не держала в руках настоящих бриллиантов. Она вся была какая-то серо-коричневая. Нелли неодобрительно посмотрела на вытертую кофту Веры и на шершавые пальцы, сжимавшие эту кофту на груди. Вера ничего не сказала, она просто молча стояла в дверях, и Нелли, неприязненно оглядевшись вокруг, была вынуждена в итоге сказать:

— Ну, так ты собираешься меня пригласить в дом или мы будем тут стоять целый день? Насколько я понимаю, ни ты, ни я не горим желанием, чтобы кто-нибудь из соседей видел меня?

Вера по-прежнему не произнесла ни слова, но отступила в сторону, чтобы Нелли могла войти в прихожую.

— Нам, похоже, надо поговорить. Нам обеим, не правда ли? — И Нелли принялась элегантно стягивать с себя перчатки, которые всегда носила вне дома, и еще раз неодобрительно посмотрела вокруг.

Прихожая, гостиная, кухня и маленькая спальня. Вера шла следом, опустив глаза. Комнаты были темными и скучными. Лучшие времена обоев миновали давным-давно, и никто не удосужился снять линолеум, чтобы обнажить деревянный пол, как это обычно делали в таких старых домах. Но при всем при том все было очень опрятно и сияло чистотой. Ни пылинки по углам — чистейшая, гнетущая безнадежность, пронизывающая дом снизу доверху. Нелли аккуратно присела на самый краешек старого кресла с ушастыми подголовниками. Вполне непринужденно, будто именно она была хозяйкой дома, она жестом указала Вере на диванчик, позволяя присесть. Вера смиренно покорилась и села, тоже на самый краешек, и замерла, но ее руки нервно ерзали по коленям.

— Сейчас особенно важно, чтобы мы продолжали молчать. Ты это понимаешь?

Нелли не столько спрашивала, сколько приказывала. Вера кивнула, не поднимая глаз.

— Положа руку на сердце, не могу сказать, что сильно сожалею о том, что случилось с Александрой. Она получила то, чего заслуживала. И, как я полагаю, в этом ты со мной согласна. Я всегда знала, что рано или поздно эта шлюха плохо кончит.

Вера отреагировала на заявление Нелли, бросив на нее быстрый взгляд, но продолжала сидеть тихо. Нелли ощущала откровенное презрение к этой побитой жизнью, безрадостной женщине, в которой не осталось ни воли, ни желания, — типичный рабочий класс с вечно склоненной головой. Не то чтобы Нелли считала, что должно быть по-другому, она просто не могла не презирать этих людей. На самом деле ее больше всего раздражало, что она обязана Вере Нильссон. Что поделаешь: если надо платить — значит, надо платить. Она пришла убедиться, что Вера будет молчать. Так было раньше, так должно быть и впредь.

— Конечно, все это очень неприятно, но все получилось так, как оно получилось, и сейчас как никогда важно, чтобы мы не принимали поспешных решений. Все должно остаться как прежде. Мы не в силах изменить прошлое, и незачем вытаскивать скелет из шкафа и перетряхивать грязное белье. — Нелли открыла свою сумочку, достала белый конверт и положила его на стол. — Вот тебе тут немного, чтоб пополнить кассу. На вот, возьми.

Нелли подвинула конверт к Вере. Вера посмотрела на него, но брать не стала.

— Я сожалею о том, что так все вышло с Андерсом. Но, может быть, все не так плохо, ему это скорее на пользу. Я хочу сказать, что в тюрьме выпивку особо не раздобудешь.

Нелли тут же поняла, что не просто позволила себе лишнее, а перегнула палку. Вера медленно поднялась с дивана и дрожащим пальцем указала на дверь:

— Вон!

— Да нет, Верочка, ты все неправильно поняла…

— Вон из моего дома! Андерс не должен был попасть в тюрьму. А ты забирай свои вонючие окаянные деньги и проваливай в ад, ты, ведьма драная. Я-то хорошо знаю, из какой помойки ты вылезла. И хоть ты бочку духов на себя вылей, все равно от тебя дерьмом воняет.

Нелли попятилась, видя в глазах Веры неприкрытую ненависть. Вера сжала руки в кулаки и стояла выпрямившись, в упор глядя на Нелли. Казалось, все ее тело дрожит от накопившейся за долгие годы злобы. В ней не осталось и следа былого подобострастия, и Нелли в этой ситуации стало очень неуютно. Но если она сейчас ответит, то тем самым поставит себя на один уровень с Верой, окажется ей ровней. По мнению Нелли, она всего лишь назвала вещи своими именами. Как плохо люди переносят правду. Нелли заторопилась к двери.

— Проваливай отсюда и больше не показывайся.

Вера решительно выставила ее из дома, но прежде чем захлопнуть дверь, она швырнула наружу конверт. И Нелли пришлось наклониться и шарить по крыльцу, чтобы поднять его. Пятьдесят тысяч — не такая сумма, чтобы оставить ее валяться на земле. Она почувствовала себя униженной, особенно когда увидела, как раздвинулись занавески в соседнем доме и оттуда наблюдали, как Нелли копошится в грязи. Ну да ничего, Вера будет посговорчивее, когда останется без денег и Нелли не захочет нанимать ее на работу. В любом случае ее работа в доме Лоренсов определенно закончена. А больше-то Вере податься, пожалуй, и некуда. Нелли была уверена, что Вера свое получит и ей придется на коленях ползти за пособием. Никто и никогда не оскорблял ее безнаказанно.

Он чувствовал себя как водолаз. Руки и ноги отяжелели и не хотели сгибаться после ночи на нарах в камере. Голова никакая, словно ватой набитая, с бодуна. Андерс оглядел свою квартиру. Пол грязнющий — полицейские здорово натоптали своими сапогами. Но ему на это наплевать. Немного грязи в углу — не то, о чем стоит беспокоиться.

Он вытянул из холодильника шестизарядную упаковку крепкого пива и плюхнулся спиной на матрас. Андерс оперся на левый локоть, правой рукой открыл банку, жадно присосался к ней и большими глотками выпил пиво до последней капли. Он швырнул банку, она описала дугу и с металлическим грохотом приземлилась в противоположном углу комнаты. Больше всего на свете он хотел только одного — уйти отсюда. Андерс притих, лежа на матрасе и скрестив руки за головой. Его глаза неподвижно и невидяще смотрели в потолок, когда он начал погружаться в воспоминания о давно ушедших временах. Только там, в прошлом, он время от времени находил душевную радость. Но в те не столь уж частые минуты, когда он предавался воспоминаниям о лучших временах, его сердце щемило с какой-то неслыханной силой. Андерса просто поражало, как время может ощущаться сразу таким далеким и таким близким.

В его памяти всегда светило солнце. Под босыми ногами всегда теплый асфальт, и губы все время соленые от купания в море. Странно, но он никогда не мог вспомнить ничего, кроме лета. Никаких зим, никаких облачных дней, никакого дождя. Только солнце на ясном голубом небе и легкий бриз, слегка шевелящий гладь моря.

Александра в легких летних платьях, которые облепляли ее ноги. Волосы, которые она не стригла, и поэтому они ниспадали прямо по всей спине. Иногда он чувствовал ее запах настолько сильно, что он застревал в ноздрях, щекотал их и вызывал не то тоску, не то ожидание. Клубника, соленая вода, шампунь «Тимотей», иногда примешивался запах пота, но ничуть не неприятный, когда они гнали на велосипедах как сумасшедшие или наперегонки карабкались на гору, пока и руки и ноги не начинало сводить от напряжения. Потом они лежали на спине на вершине Ведде, вытянув ноги в сторону моря и скрестив руки на животе. Александра — в середине, между ними, с рассыпавшимися волосами и глазами, устремленными в небо. В редкие, особо дорогие минуты она брала их за руки, и тогда казалось, что их не трое, а они одно целое.

Они изо всех сил старались, чтобы вместе их никто никогда не видел, иначе бы магия пропала, разразилась бы реальность и нельзя было бы больше не замечать действительности, от которой они любой ценой старались держаться подальше. Эта дурацкая, тоскливая действительность не имела ничего общего с утопающим в солнечном свете миром мечты, который они могли построить, когда были вместе. Они никогда не говорили о действительности. Вместо этого они наполняли свои дни обычными забавами и простыми разговорами. Их ничто не могло поссорить по-настоящему. И они легко делали вид, что неуязвимы, непобедимы, недосягаемы. Каждый из них сам по себе был ничем, а вместе они были три мушкетера.

Взрослых они воспринимали как нечто обозначавшееся какими-то призрачными образами по краям сознания — своего рода статистами, которые крутились вокруг в каком-то своем мире, никак не трогая их. Эта массовка шевелила губами, но беззвучно, они жестикулировали, проявлялась какая-то мимика, но эти бессмысленные движения ничего не значили и не имели к ним никакого отношения.

Андерс лежал, погруженный в воспоминания, но все же ему пришлось потихонечку начать выплывать из своей полудремотной кататонии. Мать-природа постучалась в мочевой пузырь и, к его неудовольствию, вынудила его встать и решить эту проблему. Над унитазом висело пыльное и заплеванное зеркало. Встав перед ним, чтобы отлить, он посмотрел в него и в первый раз за много лет увидел себя со стороны глазами других людей. Волосы были жирные и косматые, лицо бледное, нездоровое, кожа какая-то серая, а годы общения с пьянью с непременными потасовками оставили пару брешей в его зубах, отчего он выглядел старше, чем на самом деле. Решение пришло ему в голову еще до того, как он на самом деле осознал, что собирается делать. И, неторопливо застегивая ширинку на джинсах, он додумывал свой следующий шаг. Его глаза светились решимостью, когда он вошел в кухню. Он полазил по ящикам и нашел большой кухонный нож, вытер о штанину, вернулся в комнату и начал методично снимать картины со стен. Одну за одной — результат многолетней работы. Он хранил у себя только те картины, которыми был доволен. Другие он продал, потому что в его глазах они не имели никакой ценности. А сейчас нож резал холст — картину за картиной. Он делал свое дело неторопливо, твердой рукой разрезая картины на тонкие полоски до тех пор, пока они не превращались в ворох непонятного серпантина. Резать холсты оказалось неожиданно трудно, и, когда он закончил, у него на лбу выступили капли пота. Комната выглядела как какой-то калейдоскоп. Лоскуты покрывали весь пол, а опустевшие рамы кричали, как беззубые пасти. Он удовлетворенно огляделся.

— А откуда вы знаете, что это не Андерс убил Алекс?

— Одна девчонка, которая живет на одной лестничной площадке с Андерсом, видела, как он пришел домой без каких-то семь, а Алекс говорила с мамой в четверть седьмого. Он никак за такое короткое время не успел бы туда вернуться. И это означает, что свидетельство Дагмар Петрен говорит нам только о том, что он заходил в дом, когда Александра была еще жива.

— Но отпечаток пальца и его след, который вы нашли в ванной, — с ними тогда что?

— Они никак не доказывают, что он ее убил, а только то, что он побывал в доме после ее смерти. В любом случае этого явно недостаточно, чтобы продолжать держать его в камере. Мелльберг, ясное дело, собирается его опять арестовать, потому что совершенно уверен в его причастности. Но до лучших времен вынужден его отпустить, в противном случае ему любой адвокат подаст протест. Я все время подозревал, что в деле с Андерсом что-то не так, а сейчас в этом убедился. Конечно, Андерса никоим образом не исключили из списка подозреваемых, но появился большой вопросительный знак, так что ясно, что надо расследование продолжать и искать дальше.

— А зачем мы едем в дом Александры, что ты там думаешь найти? — спросила Эрика.

— Точно не знаю, но мне надо получше разобраться и понять для себя, как все это произошло.

— Биргит сказала, что Алекс спешила закончить с ней разговор, потому что к ней кто-то пришел. А если не Андерс, то кто же тогда?

— Ну да, в том-то и вопрос.

По мнению Эрики, Патрик ехал слишком быстро, и она крепко вцепилась в ручку над дверцей. Ей показалось, что он пропустит поворот направо возле яхт-клуба, но он, не снижая скорости, повернул в самую последнюю секунду, как гонщик, едва не прихватив с собой кусок забора.

— Ты что, боишься, что дом куда-нибудь денется, если мы будем ехать помедленнее? — Эрика измученно улыбнулась.

— Ой, извини, я немного увлекся.

Он притормозил и поехал медленнее, и последний отрезок дороги к дому Алекс Эрика ехала уже, не держась за ручку. Она по-прежнему не вполне понимала, зачем он взял ее с собой, но ничего не имела против, а скорее, даже обрадовалась — может быть, у нее прибавится материала для книги.

Патрик остановился перед дверью, у него на лице появилось глупое выражение.

— Я не подумал, что у меня нет ключа. Боюсь, мы не попадем внутрь. Мне почему-то кажется, что Мелльберг не поймет, если одного из его подчиненных застукают, когда он будет вылезать из окна чужого дома.

Эрика глубоко вздохнула, наклонилась и пощупала под ковриком. Широко улыбаясь, она показала Патрику ключ, потом открыла дверь и впустила его первым. Кто-то позаботился об отоплении, и сейчас температура внутри была значительно выше, чем снаружи, за дверью. Они сняли с себя куртки и положили на перила лестницы, ведущей на второй этаж.

— Ну и что мы сейчас будем делать?

Эрика скрестила руки и вопросительно смотрела на Патрика.

— После четверти седьмого, когда Алекс поговорила по телефону со своей мамой, она каким-то образом приняла кучу снотворного. Нет никаких признаков взлома: это, по всей вероятности, означает, что она хорошо знала визитера. И этот гость потом получил возможность напичкать ее снотворным. А каким образом он ухитрился это провернуть? Значит, они должны были либо есть, либо пить что-нибудь вместе.

Патрик расхаживал туда-сюда по гостиной, размышляя вслух. Эрика сидела на диване и с интересом внимала.

— Итак, факты. — Патрик остановился и поднял указательный палец. — У нас есть заключение патологоанатома о содержимом ее желудка, так что мы знаем, что она ела в последний раз. Что съела Александра в вечер своей смерти? Готовую рыбу из магазина и сидр. В мусорном ведре осталась упаковка от рыбных полуфабрикатов «Финдус», а на кухонном столе — пустая бутылка из-под сидра. Но вот что примечательно и интересно: в холодильнике лежали два хороших куска говяжьего филе, а в духовке — картофель-полуфабрикат, но духовку так никто и не включил, и он остался сырым. На кухонном столе стояла также открытая бутылка белого вина, в которой приблизительно полтора децилитра[15] отсутствовало. Это соответствует примерно одному бокалу. — И Патрик показал высоту такого бокала с помощью большого и указательного пальцев.

— Но ведь в желудке Александры не было никакого вина.

Эрика заинтересованно наклонилась вперед и поставила локти на колени.

— Нет, точно не было. Чтобы не навредить ребенку, она наверняка пила сидр, а не вино. Но вопрос в том, кто пил вино.

— А посуда какая-нибудь осталась?

— Да, одна тарелка, одна вилка, один нож с остатками рыбы. Потом еще два бокала, оба немытые. На одном бокале найдено много отпечатков пальцев — все принадлежат Александре; что касается второго бокала, то, напротив, — на нем не оказалось ни одного отпечатка.

Патрик опять перестал маршировать по комнате и сел в кресло напротив Эрики, вытянув перед собой длинные ноги и сложив руки на животе.

— Значит, кто-то стер отпечатки пальцев с бокала?

Эрика почувствовала себя фантастически умной, сидя и слушая выводы Патрика. Он вел себя достаточно тактично и не пытался делать вид, будто не думал об этом раньше.

— Да, похоже, так. Хотя мы и не нашли никаких следов снотворного ни в одном из бокалов, могу предположить, что снотворное было в сидре. Но почему она ела рыбу от «Финдус» одна, в то время как у нее на кухне ждало своего часа отличное говяжье филе на двоих? Да, это, конечно, тоже вопрос. Почему женщина, вместо того чтобы есть отличный ужин, запихивает в себя всякую ерунду?

— Да потому, что она планировала романтический ужин на двоих, но ее ненаглядный не пришел.

— Да, я тоже так полагаю. Она ждала и ждала, а потом в конце концов поднялась, залезла в холодильник и перекусила первым, что попалось под руку. Я ее вполне понимаю: не очень здорово сидеть и есть говяжье филе в одиночку. Но ведь сюда приходил Андерс. Так что она ждала не его. А что ты думаешь насчет отца ребенка?

— Да, похоже, что это самое вероятное. Настоящая трагедия: вот она тут приготовила ужин, положила вино охлаждаться, может, чтобы отпраздновать новость о ребенке, что мне понятно, а он не приходит. Она сидит здесь и ждет, ждет. Вопрос только в том, кто же все-таки пришел.

— Отца ребенка мы не можем полностью исключить. Он просто мог прийти поздно.

— Да, это правильно, но более чем грустно. Если бы только эти стены могли говорить. — И Эрика выразительно огляделась вокруг.

Это была очень красивая комната. Она казалась новой и свежей. В воздухе еще витал легкий запах краски, цвет стен был одним из любимых у Эрики — светло-голубой, с легким оттенком серого. Белые оконные рамы, очень светлая, гармонирующая со стенами мебель. Мягкий свет придавал комнате какую-то умиротворенную обстановку. И Эрике захотелось откинуть голову на спинку дивана и закрыть глаза. Такой диван она уже видела раньше в Стокгольме, в «Хаусе» — большой, мягкий и в то же время упругий. Но с ее доходами она могла о таком только мечтать. Новая мебель соседствовала с антикварной в подобранном с большим вкусом сочетании. Антиквариат Александра наверняка раздобыла, когда занималась реставрацией дома в Гётеборге. Антикварная мебель была по большей части густавианского стиля, что Эрика смогла определить благодаря ИКЕА. Она давно облизывалась на предмет купить себе пару подобных вещей из новоделов ИКЕА. Эрика с завистью вздохнула, но потом все-таки вспомнила, для чего они здесь. Она завидовала мертвой.

— Значит, по твоим словам, получается, что кто-то, кого она знала, пришел сюда — ее любовник или кто-то еще. Они вместе выпили по стаканчику, и этот кто-то положил снотворное Александре в сидр.

— Ну да, это наиболее вероятный сценарий.

— Ну а потом, что было потом, как она оказалась в ванне?

Эрика поудобнее устроилась на диване и осмелилась положить ноги на журнальный столик. Да, она просто обязана подсобрать деньжат на такой диван. На секунду ей пришла в голову мысль, что после того, как они продадут дом, она сможет купить все, что захочет. Эрика заставила себя выбросить эти мысли из головы.

— Я так думаю, убийца подождал, пока Александра заснет, раздел ее, а потом потащил в ванную комнату.

— А почему ты считаешь, что убийца ее тащил, а не перенес в ванную?

— Потому что патологоанатом нашел у нее совершенно ясно указывающие на это повреждения на пятках и синяки под мышками. — Патрик резко встал с кресла и с надеждой посмотрел на Эрику. — Я могу попробовать одну вещь?

Эрика насторожилась и сказала с некоторой долей подозрения:

— Смотря что ты собираешься пробовать.

— Я подумал, что ты, может быть, сыграешь роль жертвы.

— Да ну! Ну, большое тебе спасибо. Ты считаешь, что моих актерских талантов на это хватит?

Она засмеялась и встала, готовая участвовать в эксперименте.

— Нет-нет, сиди, где сидишь. Скорее всего, это случилось здесь, и Алекс заснула на диване. Так что, будь добра, падай и изобрази бесчувственное тело.

Эрика поморщилась, но изо всех сил взялась изображать бессознательное состояние. Когда Патрик начал ее тащить с дивана, она приоткрыла один глаз и спросила:

— Надеюсь, ты не собираешься меня раздевать?

— Да нет, конечно нет, я не собирался, да я и не думал, я хочу сказать… — бормотал Патрик, одновременно заливаясь краской.

— Да успокойся ты, я просто пошутила. Валяй, убивай дальше.

Патрик стащил ее с дивана и положил на пол. Для этого ему пришлось немного сдвинуть журнальный столик. Он попробовал волочить ее по полу, держа за руки. Но получалось не очень. Тогда он ухватил ее под мышки и потащил дальше, в направлении ванной комнаты. Эрика тут же подумала о своем весе: Патрику, наверное, сейчас кажется, что она тянет примерно так на полтонны. Она взялась было помогать, чтобы облегчить ему задачу и не казаться такой тяжелой, но Патрик сказал, что все в порядке, и попросил этого не делать. Ох, ну почему она себя вовремя не приструнила и не посидела на диете последние несколько недель. Откровенно говоря, она много раз пыталась начать худеть, но потом благополучно срывалась и опять баловала себя. В довершение всего ее блузка стала задираться и вылезла из юбки. Следом за ней из юбки показалась комбинация. Эрика попробовала надуть живот, чтобы это хозяйство не вылезало дальше, но идея оказалась невыполнима, потому что тогда не получалось дышать.

Она почувствовала под собой холодный кафель ванной комнаты, ее передернуло, но скорее не от холода. Патрик подтащил Эрику дальше, к ванне, опустил ее на кафель, полюбовался зрелищем и произнес:

— Ну да, примерно так все и происходило. Довольно тяжело, но вполне возможно. Александра весила меньше тебя.

«Ну, спасибо тебе за это», — подумала Эрика, лежа на полу и пытаясь натянуть блузку на живот.

— Теперь убийце оставалось положить ее в ванну.

Но только он взялся за ноги Эрики, она воспротивилась и быстро поднялась.

— Нет, не пойдет. Это уже не со мной. Я более чем уверена, что ты меня никакими силами не засунешь в ванну, где лежала мертвая Александра. И для одного дня мне синяков вполне достаточно.

Патрик был немного разочарован, но принял возражения Эрики. Они оставили ванную и опять пошли в гостиную.

— После того как убийца положил Алекс в ванну, остальное не представляло сложностей. Плевое дело — включить воду и пару раз полоснуть бритвой по рукам. Лезвия он достал из шкафчика в ванной, там их целый пакет. Затем… Затем он принялся убирать за собой следы: разбираться с бокалами и стирать везде свои отпечатки пальцев. А в это время Александра истекала кровью и умирала в ванне. Да, очень и очень хладнокровно.

— А отопление — оно же не работало, когда она приехала во Фьельбаку.

— Да, выходит так. В этом нам повезло: было бы много труднее исследовать тело, если бы оно пролежало неделю при комнатной температуре. К примеру, в этом случае отпечаток пальца Андерса мы бы просто не смогли идентифицировать.

Эрика содрогнулась. Мысль о том, как отпечаток мог появиться на мертвом теле, показалась ей чересчур жуткой. Они вместе осмотрели остальную часть дома. В прошлый раз таинственный визитер неожиданно прервал Эрику, поэтому сейчас она неторопливо и более тщательно осмотрела спальню Александры и Хенрика. Ничего особенного она не нашла, но у нее вновь появилось отчетливое ощущение, будто что-то пропало, чего-то не хватает, и ее до смерти раздражало, что она не может вспомнить, что именно. Она рассказала об этом Патрику, и он расстроился не меньше самой Эрики. К своему удовольствию и удовлетворению, Эрика увидела на лице Патрика неприкрытое беспокойство за нее, когда она рассказала ему о неизвестном — по-видимому, злоумышленнике и о том, как она пряталась в гардеробе.

Патрик глубоко вздохнул, присел на край здоровенной кровати с балдахином и попробовал помочь Эрике выудить из памяти выпавший фрагмент.

— Так, это могло быть что-то маленькое или большое?

— Не знаю, Патрик. Но скорее всего, маленькое, иначе я бы быстро заметила. Как по-твоему? Мне почему-то кажется, что, если бы отсюда пропала кровать, я бы на это все-таки обратила внимание.

Эрика улыбнулась и присела рядом с ним.

— Так, значит, здесь, в комнате. Но примерно где в комнате: возле двери, рядом с кроватью, на комоде?

Патрик вертел в руках маленький кожаный ярлычок, который нашел на ночном столике Александры. Он был похож на слегка потрепанную эмблему какого-то клуба с выжженной неровным, словно детским, почерком надписью «Д.Т.М. 1976». На обратной стороне виднелось несколько темных капель, очень похожих на старую, давно высохшую кровь. Патрик подумал: откуда это здесь взялось?

— Да не знаю я, Патрик, где и что это было. Если б знала, то не ломала бы сейчас голову и не чесала в затылке.

Она украдкой посмотрела на его профиль и отметила про себя, какие у него чудесные длинные ресницы. И щетина на лице совершенно замечательная, как раз такая, чтобы можно было кожей почувствовать ее шершавость, но не настолько длинная, чтобы неприятно колоться. И Эрика тут же подумала: а как бы ей это понравилось?

— Что такое, у меня что-нибудь на лице? — И Патрик начал энергично вытирать рот.

Эрика быстро отвела глаза, чтобы Патрик не заметил, как она его разглядывает.

— Да ничего, ерунда. Всего лишь крошка шоколада, ты ее уже снял.

Они посидели молча.

— Ну да ладно. Что скажешь? Похоже, нам здесь больше нечего делать. Как по-твоему? — спросила Эрика.

— Да, похоже, нечего. Только, Эрика, ради бога, сразу же позвони мне, если вспомнишь, что отсюда пропало. Если это было важно настолько, чтобы прийти сюда и забрать, это должно быть безусловно важным и для расследования.

Они аккуратно заперли дверь за собой, и Эрика положила ключ на место, под дверной коврик.

— Тебя обратно отвезти?

— Да нет, Патрик, спасибо. Мне хочется пройтись.

— Хорошо, но тогда увидимся завтра вечером.

Патрик переминался на крыльце и чувствовал себя неуклюжим пятнадцатилетним пацаном.

— Да, я буду ждать тебя в восемь часов, и чтоб приехал голодный.

— Попробую, но не обещаю. По крайней мере, сейчас мне кажется, что я больше ни разу в жизни есть не захочу.

Патрик рассмеялся, похлопывая себя по животу и кивая в сторону дома Дагмар Петрен прямо через дорогу. Эрика улыбалась и махала рукой Патрику, когда он отъезжал от дома в своем «вольво». И, стоя сейчас здесь, во дворе, перед домом Александры, Эрика уже с нетерпением ожидала завтрашнего дня, чувствуя неуверенность, боязнь, да и, что уж говорить, откровенный страх. Она направилась к дому, но не успела сделать и несколько шагов, как вдруг остановилась и пошла обратно. Ее внезапно осенило. Надо убедиться, пока она не забыла. Эрика решительно двинулась обратно к дому Александры, достала из-под коврика ключ, стряхнула снег с ботинок и вошла внутрь. Что сделает женщина, которая сидит и ждет своего мужчину к романтическому ужину, а он все не идет и не идет? Да, черт возьми, ясное дело, она ему позвонит. И Эрика молилась про себя, чтобы у Александры был современный телефон, а не модная, но старая «кобра»[16] или пуще того — какой-нибудь бакелитовый[17] реликт сороковых годов. Эрике повезло: новенький «Доро» висел на стене в кухне. Дрожащей рукой она нажала на кнопку вызова последнего набранного номера и скрестила пальцы на удачу, надеясь, что телефоном после смерти Александры никто не пользовался.

Эрика держала трубку и слушала гудки. После седьмого сигнала она уже совсем было собралась положить трубку, но внезапно включилась переадресация, и сработал автоответчик мобильного телефона. Она прослушала сообщение и положила трубку еще до того, как пискнул сигнал записи. С бледным лицом Эрика смотрела на телефон. Она буквально слышала, как кусочки головоломки, щелкая, складываются у нее в голове. Внезапно до Эрики дошло: теперь она точно знала, что пропало из спальни.

Мелльберг кипел, его душила злоба. Он, словно фурия, носился по полицейскому участку. У всего персонала возникло одно общее желание — залезть под стол и сидеть там. Но все-таки они были взрослые люди, и поэтому им пришлось промучиться целый день, стоически перенося ругань и издевательства их сиятельства. Больше всех досталось Аннике, и хотя со времени воцарения Мелльберга она уже ко многому привыкла и приобрела толстую, ороговевшую кожу, тем не менее на этот раз у нее на глаза навернулись слезы. Где-то около четырех ей стало совсем невмоготу, и она сочла, что с нее более чем достаточно. Она ушла с работы, остановилась у «Консума», купила большое ведерко мороженого, пришла домой, села перед телевизором, включила «Гламур» и расплакалась. Слезы текли по ее щекам и капали в мороженое. Да, тот еще вышел денек.

Больше всего Мелльберга бесило то, что ему пришлось выпустить Андерса Нильссона из камеры. Он чувствовал и был убежден до мозга костей, что Алекс Вийкнер убил именно Андерс и что если бы ему, Мелльбергу, удалось с глазу на глаз побеседовать с Андерсом, то он бы обязательно выжал из него правду. А вместо этого он вынужден был отпустить Андерса на свободу из-за того, что какой-то гребаный свидетель видел, как Андерс пришел домой как раз перед самым началом «Разделенных миров» по телику. А это значило, что Андерс в семь часов находился дома в своей квартире, а Александра разговаривала с Биргит в четверть седьмого.

И потом еще этот, молодой да ранний, — Патрик Хедстрём. Вбил себе в голову всякую хреновину насчет того, что Андерс Нильссон ни при чем и что, дескать, ее убил какой-то таинственный неизвестный. Нет, чушь собачья. За годы работы в полиции Мелльберг пришел к выводу, что, как правило, все очень просто — никаких там скрытых мотивов, сложных комбинаций и тайных сговоров. Только подонки, которые портят жизнь уважаемым гражданам. Найди подонка — и ты найдешь преступника. Это был Мелльбергов modus operandi.[18]

Он набрал номер мобильного телефона Патрика Хедстрёма.

— Где тебя, твою мать, носит? — осведомился Мелльберг, пренебрегая вежливостью. — Что ты там сидишь, в пупке ковыряешь? А мы тут, в участке, между прочим, работаем сверхурочно. Я не уверен, что ты знаком с таким явлением, как сверхурочная работа, а если нет, может, оно тебе и ни к чему, и я легко могу тебя избавить от этих проблем раз и навсегда. По крайней мере, здесь, в нашем участке.

Мелльбергу сильно полегчало, когда он якобы осадил Патрика и поставил его на место. «Их всех надо держать на коротком поводке, а то чересчур петушатся и слишком громко кукарекают».

— Я хочу, чтобы ты съездил и поговорил со свидетельницей, которая видела, как Андерс пришел домой в семь часов. Ты надави на нее посильнее — глядишь, может, что-нибудь и выжмешь. Да, вот так вот. Лети мухой, прямо сейчас.

Он грохнул трубкой и с удовольствием подумал о том, как удачно сложилась его жизнь, о том, что он ставит раком других и они разгребают за него дерьмо. Жизнь показалась Мелльбергу много светлее. Он откинулся на стуле, открыл верхний ящик и вытащил пакет шоколадных булочек. Короткими, сарделькообразными пальцами он вынул булочку и целиком запихал в рот. Когда он дожевывал первую, вторая была уже наготове. Если человек надрывается на работе, как Мелльберг, то он заслуживает награды.

Патрик уже повернул к Танумсхеде возле Греббестад, когда ему позвонил Мелльберг. Он доехал до развилки около фьельбакского гольф-клуба и развернулся. Патрик тяжело вздохнул. Близился вечер, а у него еще оставалась куча дел в участке. Наверное, ему не стоило так долго оставаться во Фьельбаке, но он не мог не воспользоваться возможностью повидаться с Эрикой — это было сильнее его. Его тянуло к ней как магнитом, и Патрику пришлось приложить массу усилий, чтобы оторваться от Эрики. Патрик еще раз глубоко вздохнул. А закончится все, судя по всему, вполне определенным образом. Он не так давно оправился от потери Карин, а сейчас на всех парах несется к новому разочарованию. Да, прямо мазохист какой-то. Ему понадобился где-то год, чтобы прийти в себя после развода, и много ночей он сидел перед телевизором, тупо уставившись в экран, где крутили полицейские сериалы вроде «Крутого Уокера» или «Миссия невыполнима». Смотреть ТВ-шоп было и то лучше, чем лежать одному в большой кровати, ворочаться с боку на бок и представлять себе Карин в постели с другим мужчиной, как в какой-нибудь поганой мыльной опере. Но притягательность, которая была в Карин в самом начале их отношений, не шла ни в какое сравнение с тем, что он чувствовал к Эрике. Простая логика ясно подсказывала ему, что, соответственно, и боль, и разочарование тоже не пойдут ни в какое сравнение с прежними.

Как обычно, Патрик ехал слишком быстро. Вот уже последние крутые повороты перед Фьельбакой. Все это дело здорово действовало ему на нервы. Патрик срывал раздражение на машине и несся вовсю, подъезжая к последнему повороту перед холмом, возле которого в свое время стояла старая силосная башня. Потом ее снесли и понастроили домов и прибрежных вилл, стилизованных под старину. Их стоимость колебалась где-то в районе двух миллионов за дом, и Патрик не переставал удивляться: сколько же у людей денег, раз они могут позволить себе купить летний дом за такую цену.

Внезапно перед ним оказался мотоциклист. Патрик здорово струхнул, если не запаниковал, сердце упало, но он успел притормозить. Еще бы чуть-чуть — и все. Патрик посмотрел в зеркало заднего вида и с облегчением увидел, что мотоциклист крепко сидит в седле и с ним ничего не случилось. Он поехал дальше мимо площадки для мини-гольфа к перекрестку возле бензозаправки. Там свернул налево к многоквартирному дому. Патрик в очередной раз отметил про себя, что дом не просто некрасивый, а омерзительный. Типичная бело-коричневая постройка шестидесятых годов, которую плюхнули, как здоровенную квадратную колоду, возле южного въезда во Фьельбаку. Патрик много раз задавался вопросом, как архитектор дошел до жизни такой, в чем же была его задумка. Похоже, он поставил перед собой цель построить дом уродливый настолько, насколько возможно, в порядке эксперимента, а может, архитектору вообще на все было наплевать. Ну да, вполне очевидный результат общегосударственной программы шестидесятых годов «Жилье для всех», жалко только, что они не додумались до девиза «Красивое жилье для всех».

Он остановился на парковке перед домом и пошел к первому подъезду.

Квартира номер пять. Лестничная площадка Андерса, и здесь же живет свидетель Ени Росен. Вот ее дверь. Они оба жили здесь, на третьем этаже. Патрик запыхался, поднимаясь наверх, и в очередной раз подумал, что последнее время он слишком мало двигается и злоупотребляет едой всухомятку. Не то чтобы он был каким-то великим атлетом, но так паршиво, как сейчас, он себя раньше никогда не чувствовал.

Патрик остановился на секунду перед дверью Андерса и прислушался: ни единого звука. Либо его нет дома, либо он уже насосался и лежит в отключке. Дверь Андерса находилась слева от лестницы, дверь Ени — справа, прямо напротив квартиры Андерса. Она поменяла стандартную табличку на двери на собственную, из дерева, со старательно выписанными именами «Ени и Макс Росен» в рамочке, украшенной розочками. Следовательно, она замужем.

Ени позвонила в полицейский участок сегодня рано утром и рассказала о том, что видела. Патрик надеялся, что она все еще дома. Когда вчера, после задержания Андерса, они звонили ей в дверь, никого не было дома, но Патрик оставил визитную карточку с просьбой позвонить в полицейский участок. Поэтому о времени возвращения Андерса домой в пятницу вечером они узнали только сегодня.

Звонок еще не успел отзвенеть, как тут же, вторя ему, в квартире раздался истошный детский крик. За дверью послышались шаги, кто-то вышел в прихожую, и Патрик скорее почувствовал, чем увидел, что его рассматривают в глазок. Потом загремела цепочка, и дверь открылась.

— Да?

В дверях стояла женщина, держащая на руках ребенка примерно годовалого возраста. Она была очень худенькая, с сильно обесцвеченными волосами. Судя по непрокрашенным корням волос, их естественный цвет был чем-то средним между темно-русым и черным, что только подтверждали карие глаза Ени. На ее лице не было следов косметики, и оно выглядело усталым. На ней были старые тренировочные штаны с вытянувшимися коленями и майка со здоровенной надписью «Адидас» на груди.

— Ени Росен?

— Да, это я. А в чем дело?

— Меня зовут Патрик Хедстрём. Я из полиции. Ты нам звонила утром, и я бы хотел с тобой немного поговорить относительно твоего заявления.

Патрик говорил, понизив голос, чтобы его не услышали в квартире рядом.

— Проходи. — Ени отступила в сторону и пропустила его внутрь.

Войдя, Патрик огляделся: он стоял в маленькой квартире, типичной «однушке». И мог с уверенностью сказать, что мужчин здесь нет — во всяком случае, ни одного мужчины старше одного года. Квартира олицетворяла собой какое-то розовое сумасшествие: все было в розах. Коврики, салфетки, шторы, лампы — в общем, все. Бантики и розеточки пользовались здесь не меньшей популярностью и разместились на лампах и абажурах в изрядном изобилии и даже сверх того. На стенах висели картинки, по-видимому, соответствующие романтическому духу обитателей: пасторально-пастельные женские лица с летающими вокруг птичками. Над кроватью был изображен плачущий ребенок.

Они сели на диван с белой кожаной обивкой, и, слава богу, на этот раз Патрику не предложили кофе. Сегодня он кофе уже обпился. Ени посадила ребенка на колени, но он выкрутился из рук, сполз на пол и нетвердо зашагал. Патрик прикинул, сколько ей может быть лет. Похоже было, что она едва вышла из подросткового возраста. Он дал бы ей не больше восемнадцати. Но он знал, что в маленьких поселках вроде Фьельбаки считается вполне обычной вещью, когда женщине еще и двадцати лет не стукнуло, а у нее уже один или два ребенка. Ени назвала ребенка Макс, и Патрик сделал закономерный вывод, что отец с ними не живет. Тоже вполне обычная вещь. Слишком молодые родители частенько предпочитают не обременять себя заботами о детях.

Он достал блокнот.

— Так, это было в пятницу, пятница — двадцать пятое, две недели назад. И ты тогда видела, как Андерс Нильссон пришел домой без чего-то семь. А почему ты уверена в том, что семи часов еще не было?

— Я никогда не пропускаю, когда по телевизору показывают «Разделенные миры». Они начинаются ровно в семь часов, но чуть раньше я услышала, как за дверью кто-то шарахается. Должна сказать, я к этому уже привыкла: у Андерса все время полно народу. Местная пьянь приходит к нему в любое время дня и ночи, а если не алкаши, то полиция. Я на всякий случай подошла к двери, посмотрела в глазок и увидела его. Я уж и раньше насмотрелась на него пьяного, но в этот раз он был вообще в лоскуты. Его так шарахало, что он в дверь попасть не мог, но потом все-таки ввалился. А тут как раз пошла заставка к «Разделенным мирам», и я побежала к телевизору.

Она нервно теребила длинную светлую прядь. Патрик обратил внимание, что ногти Ени подстрижены настолько коротко, что остатки лака на них почти незаметны.

Макс целеустремленно трудился над тем, чтобы обогнуть журнальный столик, затем двинулся в направлении Патрика и с триумфальным видом уткнулся ему в колени.

— На ручки, на ручки, — пролепетал Макс, и Патрик вопросительно посмотрел на Ени.

— Да, подними его, ему это очень нравится.

Патрик посадил довольного мальчика на колени и дал ему брелок со своими ключами. Макс засиял. Он во весь рот улыбнулся Патрику, и тот увидел два передних зуба, совсем крохотных, как рисовые зернышки. Патрик не удержался от того, чтобы не улыбнуться мальчику в ответ. Что-то у него в груди дрогнуло. Если бы все сложилось по-другому, то тогда, наверное, у него на коленях сидел бы его собственный ребенок. Патрик бережно погладил Макса по пушистой голове.

— Сколько ему?

— Одиннадцать месяцев. Должна сказать, с ним не соскучишься.

Лицо Ени светилось гордостью, когда она смотрела на сына. Патрик подумал о том, какая она милая, если не обращать внимания на то, насколько она вымотанная, и пригляделся. Патрик с трудом мог себе представить, насколько, должно быть, сложно быть матерью-одиночкой в ее возрасте. Ей бы сейчас вовсю тусоваться с друзьями и подругами, а вместо этого она проводит вечера, меняя пеленки и занимаясь домашними делами. Как бы для пущей интересности Ени не без кокетства достала из пачки на журнальном столике сигарету и закурила. Она затянулась глубоко, с явным удовольствием и потом, вопросительно взглянув на Патрика, подвинула к нему пачку. Он отрицательно покачал головой. Патрик считал совершенно неправильным курить в комнате, где находится маленький ребенок, но, в конце концов, это было ее дело, а уж никак не Патрика. Патрик никогда не мог понять, что за удовольствие сидеть и вдыхать в себя такую жуткую гадость, как сигаретный дым.

— А он не мог прийти домой, а потом опять выйти?

— В этом доме такие стены, что, когда на соседнем этаже чихнут, мне здесь «будь здоров» сказать хочется. Мы все тут железно знаем, кто пришел, кто ушел, к кому и когда. Я совершенно уверена, что потом Андерс не выходил.

Патрик понял, что ничего нового он больше не узнает, и спросил просто из любопытства:

— А как ты реагировала, когда услышала, что Андерса подозревают в убийстве?

— Это полная чушь.

Она глубоко затянулась и колечками выпустила дым. Патрик с трудом удержался, чтобы не напомнить ей о вреде пассивного курения. У него на коленях сидел Макс, всецело занятый тем, что грыз ключи Патрика. Он крепко держал их в своих маленьких пухлых ручках и поглядывал наверх, на Патрика, как бы благодаря за такую замечательную игрушку. Ени продолжила:

— Конечно, Андерс — опустившееся отребье. Но он никому не делает вреда. Он спокойный. Время от времени он ко мне заходит стрельнуть сигарету, и один черт — что он пьяный, что трезвый — он всегда спокойный. Он иногда сидит с Максом, когда мне надо выйти в магазин. Но конечно, только если он трезвый, а иначе никак. — Она потушила сигарету о переполненную пепельницу. — И на самом деле зла в местных алкашах нет — несчастные опустившиеся люди, которые пропивают свою жизнь. Единственно, кому они делают плохо, — так это самим себе.

Она встряхнула головой, отбрасывая назад прядь упавших на лицо волос, и опять потянулась за сигаретной пачкой. Ее пальцы были желтые от никотина. И очередную сигарету она закурила с ничуть не меньшим удовольствием, чем предыдущую. Патрик почувствовал, что она его уже обкурила, и подумал, что, пожалуй, ему пора уходить.

Макс насупился, когда Патрик снял его с коленей и передал Ени.

— Спасибо за помощь. Мы, конечно, обратимся к вам еще раз и оформим ваши показания по всей форме.

— Да, я буду здесь, я практически все время дома.

Сигарета лежала в пепельнице, и дым от нее тянулся прямо к лицу Макса, который обеспокоенно поблескивал глазками. Он продолжал крепко сжимать ключи. Макс поглядывал на Патрика, как бы предостерегая от попыток их забрать. Патрик осторожно потянул ключи к себе, но рисовые зубки оказались неожиданно сильными. Вдобавок Патрику было трудно ухватиться за брелок, но он все же попробовал потянуть немного сильнее и получил в ответ недовольное хныканье. Привычная к подобным ситуациям, Ени приняла решительные меры, ей удалось добыть ключи, и она протянула их Патрику. Макс завопил во все горло, выражая свое неудовольствие всеми доступными ему средствами. Патрик, осторожно держа брелок большим и указательным пальцами, попробовал вытереть его о штанину, прежде чем класть обратно в карман.

Ени и хныкающий Макс проводили его до двери. Последнее, что он видел, прежде чем она захлопнулась, были крупные слезы, которые текли по круглым щекам мальчика. Что-то в сердце Патрика опять дрогнуло.

Теперь дом был для него слишком велик. Хенрик переходил из комнаты в комнату. Все в доме напоминало ему об Александре, каждый выпестованный ею с любовью сантиметр. Хенрику иногда казалось, что она выходила замуж не за него, а за дом. Их отношения приняли по-настоящему серьезный характер только после того, как он привез ее сюда, домой. Ему же все стало ясно с самого начала, с самого первого момента, когда он познакомился с ней в университете, на вечеринке для иностранных студентов. Высокая и светлая, вокруг нее была какая-то аура недоступности, что привлекло его в ней больше, чем что-либо другое и кто-либо другой за всю его жизнь. Он никогда и ничего не желал так сильно, как Алекс. А Хенрик привык получать все, что хотел. Его родители всегда были слишком заняты своей собственной жизнью, но никогда и ничего для него не жалели.

Время, не занятое делами и управлением предприятием, полностью уходило у них на бесконечные светские рауты, благотворительные балы, коктейль-пати, ужины с деловыми партнерами. Обычно Хенрик оставался дома с няней, и он помнил ее лучше, чем собственную маму. В памяти от матери у него остались только запах ее духов и поцелуи, когда она прощалась с ним, торопливо убегая на очередную светскую вечеринку. Но родители пытались как-то ему это компенсировать, и Хенрику достаточно было только ткнуть пальцем, и он незамедлительно получал все, что хотел. Конечно, исполнение желаний — это здорово и приятно, но ни одна вещь никогда не заменит тепла и счастья. Это все равно что пытаться убедить себя и окружающих в том, что твоя моська круче слона.

Первый раз в жизни, когда Хенрик встретился с Алекс, он не мог просто указать пальцем и попросить. Она была недоступная и непостижимая — и потому неотразимая. Целеустремленно и настойчиво он взялся за ней ухаживать: комплименты, розы, ужины, подарки — все пошло в ход. Может быть, без особого желания, но она принимала эти ухаживания, которые вели к браку. Она не возражала открыто, да и он никогда не мог и не смог заставить ее сделать что-то против ее воли — скорее, ей было безразлично. Но только после того первого лета, когда они вошли сюда, в этот дом на Серё, Александра стала проявлять какую-то активность в их отношениях. Она стала отвечать на его ухаживания с новым интересом, а он чувствовал себя счастливым, как никогда в жизни. Они поженились в Швеции, тем же самым летом, всего через два месяца после того, как познакомились, потом опять вернулись во Францию, потому что им оставалось учиться еще год и предстояло сдать экзамены, а потом благополучно переехали сюда, на Серё.

Возвращаясь мыслями назад, в прошлое, Хенрик понимал, что он видел Александру действительно счастливой, когда она занималась домом. Он сел в большое честерфилдовское кресло в библиотеке, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Чувствуя под рукой упругую неподатливость кожи, он провел пальцем по старой складке. Сценки из жизни с Алекс прокручивались у него в памяти, как старый бесконечный фильм. Чаще всего он вспоминал ее изменчивую улыбку, всегда такую разную. Когда она находила что-нибудь из мебели — именно то, что искала и что, по ее мнению, наиболее подходило для дома, — или когда она шпателем снимала кусок обоев и находила под ними старые, оставшиеся со времени постройки, тогда она улыбалась широко и открыто. Когда он целовал ее в шею, или гладил по щеке, или говорил о том, как сильно он ее любит, она тоже иногда улыбалась, но только иногда. Улыбалась той улыбкой, которую он ненавидел, — отсутствующей, отстраненной, улыбкой чужого человека. А потом всегда отворачивалась и уходила, а он каждый раз чувствовал, как ее тайна копошится в ней, как клубок змей.

Он никогда ее не спрашивал из чистого страха. Он боялся, что спровоцирует своего рода цепную реакцию, и страшился возможных конечных последствий. Он хотел одного — чтобы она, по крайней мере, физически была рядом. Хенрик все же надеялся, что в один прекрасный день она повернется к нему. Он боялся рискнуть, потому что в этом случае мог потерять все. Для него было важно знать, что у него есть хотя бы часть. Даже малюсенькой частицы Александры было много — так сильно он ее любил.

Он поглядел вокруг на книжные полки. Книги, которые закрывали стены от пола до потолка и которые Александра так увлеченно разыскивала в антикварных магазинах Гётеборга, стояли напоказ. Он ни одного раза не мог вспомнить ее читающей, разве что давным-давно — учебники в университете. Но может быть ей хватало своих собственных переживаний и болей, и она не хотела читать о других.

Самым трудным было принять известие о ребенке. Как только Хенрик заговаривал о ребенке, Александра отнекивалась: она не хотела, чтобы ребенок появлялся на свет, устроенный так, как этот.

Он принял это как мужчина и отлично понимал, что Александра так упорно ездит во Фьельбаку каждые выходные совсем не для того, чтобы отшельничать в одиночестве. Но он мог жить с этим. Их совместная интимная жизнь благополучно завершилась больше года назад, но с этим он мог жить тоже. Со временем он даже, наверное, научится жить с ее смертью. Но Хенрик никак не мог принять то, что она хотела выносить ребенка от другого мужчины, никак не от него. Это стало его проклятием, кошмаром, который преследовал Хенрика по ночам. Его прошибал пот, он крутился с боку на бок под простынями в безнадежных попытках заснуть. У Хенрика появились темные круги под глазами, и он похудел на несколько килограммов. Он чувствовал себя резиновой лентой, которую растягивают, растягивают и растягивают, чтобы рано или поздно она перешла предел своей упругости и с треском лопнула. Хенрика переполняло горе, но до сих пор он не позволил себе ни слезинки. А сейчас Хенрик Вийкнер наклонился, закрыл лицо руками и заплакал.

Глава

05

Ни обвинения, ни ругань не трогали его. Что такое несколько часов оскорблений по сравнению с длящимся годами чувством вины? Что такое несколько часов оскорблений по сравнению с жизнью без его ледяной принцессы?

Он рассмеялся жалкой попытке переиначить вину на свой лад. Зачем? Этого больше не нужно. А раз причин для этого больше нет, то у него ничего не получится.

Но, может быть, она была права. Может быть, действительно пришел день расплаты. В отличие от нее он знал, что его судья придет, но он не будет из плоти и крови. То единственное, что могло осудить его, было не человеком, но обладало душой. «То единственное, что может судить меня, должно видеть мою душу», — подумал он.

Странно и удивительно, как абсолютно противоположные чувства смешиваются и создают совершенно новые ощущения. Любовь и ненависть превратились в безразличие, мстительность и всепрощение — в решимость, нежность и горечь стали скорбью — такой великой, что сломает любого. Ему она всегда казалась необыкновенным сочетанием света и тьмы — двуликий Янус, который одновременно судил и прощал. Иногда она покрывала его горячими поцелуями, несмотря на всю его отвратительность, а иногда поносила и ненавидела его — по той же самой причине. В противоположностях нет ни воли, ни движения.

В последний раз, когда он видел ее, любовь заполняла его больше, чем когда-либо прежде. Наконец она полностью была его. Она принадлежала ему целиком. Он владел ею так, как хотел, — он мог ее любить, он мог ее ненавидеть. Никогда, больше уже никогда она не сможет ответить на его любовь безразличием.

Раньше любить ее было словно любить тайну — страдающую, прозрачную, фосфоресцирующую загадку. В последний раз, когда он видел ее, загадка потеряла свою таинственность, осталась только плоть. От этого она стала доступнее. В первый раз в жизни он понял, что смог наконец почувствовать, кем она была. Он дотронулся до ее заледеневшего тела и почувствовал ее душу, которая еще не оставила свою промерзшую тюрьму. Никогда прежде он не любил ее так сильно, как тогда. А теперь настала пора встретить судьбу — лицом к лицу. Он надеялся, что судьба будет к нему милостива, но сам в это не верил.

Ее разбудил телефонный звонок. Ну неужели люди не могут звонить в какое-нибудь нормальное время!

— Эрика.

— Привет, это Анна.

Голос Анны прозвучал выжидательно. «Ну еще бы, так и должно быть», — подумала Эрика.

— Привет.

Эрика не собиралась облегчать Анне задачу.

— Ну и как у тебя дела? — продолжила Анна, ступая на скользкую почву.

— Спасибо, хорошо. А как ты?

— Вполне нормально. Как продвигается книга?

— Да по-разному — то лучше, то хуже. Но, во всяком случае, дело понемногу идет. С детьми все в порядке?

Эрика изо всех сил старалась продолжать беседу в светском тоне.

— Эмма сильно простудилась, у Адриана были колики, но сейчас полегче. Так что теперь, по крайней мере, ночью удается поспать хотя бы несколько часов.

Анна посмеялась, но Эрике показалось, что в ее смехе слышна горечь. Они обе помолчали какое-то время.

— Нам необходимо поговорить о наших делах с домом.

— Да, согласна. Я тоже так считаю.

Теперь настала очередь Эрики для горечи.

— Мы должны его продать, Эрика. Если ты не можешь выкупить дом, то мы просто обязаны его продать.

Эрика ничего не ответила, и Анна нервно затараторила:

— Лукас поговорил с маклером, и тот считает, что мы можем поднять цену за дом до трех миллионов. Три миллиона, Эрика. Ты понимаешь, что это такое? Это значит, что ты получишь полтора миллиона в качестве своей доли и сможешь писать в тишине и покое. Тебе не придется больше экономить и ни о чем не надо будет заботиться. Я знаю, что тебе приходится нелегко и своим писательством ты едва сводишь концы с концами. Но что ты вообще получаешь за книги? Две тысячи, три тысячи — в любом случае не очень много, разве не так? И как ты не понимаешь, Эрика, что это и твой шанс тоже. Ты ведь всегда говорила, что хочешь заняться настоящей литературой, а с этими деньгами у тебя наконец появится время. Маклер считает, что нам имеет смысл подождать по крайней мере до апреля-мая. Он говорит, что тогда спрос будет наиболее высоким. А сама продажа, и он в этом совершенно уверен, займет неделю, максимум — две. Ты ведь понимаешь, что мы просто должны так поступить. Понимаешь или нет?

В голосе Анны прозвучала мольба, но у Эрики не было ни малейшего желания сочувствовать ей. После произошедшего накануне она с трудом смогла уснуть, думала и ворочалась полночи и ощущала сейчас по большей части разочарование и недовольство собой.

— Нет, я, Анна, этого не понимаю. Это же дом наших родителей, мы здесь выросли. Мама и папа купили его, когда поженились. Они любили этот дом, и я, Анна, его тоже люблю. Ты не должна так поступать.

— Но деньги…

— Да наплевать мне на деньги. Я нормально жила до сих пор и буду жить нормально.

Эмоции переполняли Эрику, ее голос дрожал.

— Но, Эрика, ты ведь должна понимать, что не сможешь запретить мне продавать дом, если я этого хочу. Половина дома в любом случае моя.

— Ты знаешь, если бы я хоть чуть-чуть верила, что это действительно ты хочешь продать дом, то мне, конечно, было бы очень и очень горько, но я бы приняла твое решение. Но проблема заключается в том, что я опять слышу не твои слова, а кое-кого еще. Дом хочет продать Лукас, а не ты. И я спрашиваю в очередной раз: а ты сама знаешь, чего хочешь? Ты сама знаешь? — Эрика не стала дожидаться ответа Анны. — А я никогда не соглашусь с тем, чтобы моей жизнью руководил Лукас Максвелл. Твой муж — полное дерьмо. А тебе лучше бы поднять свою задницу, приехать сюда — чем скорее, тем лучше — и помочь мне с папиными и мамиными вещами. Я тут уже которую неделю горбачусь, а еще и половины не сделала. Разве, по-твоему, справедливо, что я должна все взвалить на себя? А если ты так безумно занята, что не можешь оторваться от плиты, и не в состоянии помочь мне с тем, что осталось после родителей, тогда неплохо бы тебе поразмыслить, как ты собираешься жить дальше.

Эрика хлопнула трубку мимо телефона, и она повисла на проводе. Эрика настолько разозлилась, что ее била дрожь.

В Стокгольме Анна сидела на полу с телефонной трубкой в руке. Лукас был на работе, а дети спали. Она решилась позвонить Эрике, когда сочла себя к этому готовой. Она несколько дней тянула с этим разговором, но Лукас настаивал и постоянно твердил, что ей надо позвонить Эрике и поговорить о доме. Так что в конце концов она решилась. Анна чувствовала себя разбитой на тысячу осколков, которые разлетались во все стороны. Она любила Эрику, и она тоже любила дом во Фьельбаке. Но как Эрика не могла понять, что она просто обязана думать в первую очередь о своей семье. Не было на свете ничего, что бы Анна пожалела или чем бы не смогла пожертвовать ради своих детей. А это означало, что Лукас должен быть счастлив любой ценой, и если за его счастье придется заплатить отношениями со старшей сестрой, то пусть так и будет — Анна пойдет и на это. Она жила на свете ради Эммы и Адриана. Единственно ради них она просыпалась утром и начинала новый день. Если бы она только смогла сделать Лукаса счастливым, то все бы наладилось — она это знала. Если бы она так не тяготила Лукаса и делала все, как он хотел, тогда бы ему не пришлось быть с ней таким жестким. И если она может отдать ему хотя бы это, пожертвовать ради Лукаса домом родителей, может быть, тогда он поймет, как сильно она предана ему и семье, и все снова будет хорошо.

Где-то далеко, глубоко-глубоко внутри ее слышался голос, который говорил ей совсем противоположное. Но Анна опустила голову и заплакала, и ее слезы заглушили этот тихий голос. Трубка осталась лежать на полу.

Эрика раздраженно сбросила с себя одеяло и опустила ноги с кровати. Она объясняла себе, что так жестко разговаривала с Анной из-за плохого настроения: она совершенно не выспалась, и это просто выбило ее из колеи. Она попробовала перезвонить Анне, чтобы разрядить ситуацию насколько возможно, но ее телефон был все время занят.

Скамеечка перед трюмо оказалась случайной жертвой, на которой Эрика попробовала выместить свою злость, но явно перестаралась и запрыгала по комнате, держась за отбитый палец на ноге. Сомнительный способ получить облегчение: ей было очень больно. Когда боль улеглась, она с неохотой решила встать на весы.

Эрика знала, что этого лучше не делать, но мазохист внутри ее требовал ясности. Она сняла с себя майку, в которой спала, — все-таки майка весит сколько-то граммов. И принялась размышлять: снять ей трусы или оставить, — наверное, особой разницы не будет. Она поставила на весы правую ногу, но левой ногой продолжала стоять на полу, перенеся на нее основной вес. Она смотрела, как стрелка на шкале весов движется вправо, и, когда она остановилась на отметке шестьдесят килограммов, Эрика страстно возжелала, чтобы там она и осталась. Но нет. Когда она в конце концов встала на весы обеими ногами, те безжалостно объявили ей свой неумолимый приговор — семьдесят три кило. Ага. Ну, примерно так, как она боялась, — только еще хуже. Эрика подозревала, что прибавила пару килограммов, но весы показывали три. Это значило, что с предыдущего раза, а это было утром того дня, когда она нашла Александру, Эрика наела три килограмма. Ее это очень, очень огорчило. Она прекрасно чувствовала, что одежда налезает на нее с трудом, но люди есть люди — до поры до времени можно выдавать черное за белое, обманывать себя и отрицать очевидное: ну, к примеру, говорить, что юбка подсела из-за сырости в гардеробе или температура в стиральной машине была чересчур высокой. Но Эрика слишком давно тешила себя самообманом, теперь это уже не могло помочь. И у нее даже появилось отчетливое желание отменить сегодняшний ужин с Патриком. Она хотела чувствовать себя красивой, стройной и сексуальной, а не жирной и раздувшейся, когда встретит его. Она мрачно поглядела на живот и попробовала втянуть его как можно сильнее — безнадега. Она повернулась боком, посмотрела на себя в большое зеркало и попробовала надуть живот изо всех сил. Да, это зрелище полностью соответствовало тому, что она чувствовала.

С тяжелым вздохом она натянула на себя просторные тренировочные штаны с поясом на резинке и ту же самую майку, в которой спала. Эрика обещала себе, что в понедельник обязательно снова встанет на весы. Но начинать новую жизнь сегодня — плохая мысль, потому что на вечер у нее запланирован обильный ужин. А тут никуда не денешься: если хочешь сразить кого-нибудь своей готовкой, то никак не обойтись без таких вещей, как сливочное масло и сметана, — так что понедельник самый подходящий день для начала новой жизни. В стотысячный раз Эрика твердо, окончательно и бесповоротно обещала себе самой, что в понедельник обязательно сделает зарядку и сядет на диету, она станет новым человеком. Но сегодня — будь что будет.

Более важные проблемы почти заставили ее забыть о том, почему она едва не загнала себя в гроб размышлениями. Эрика прикидывала и так и сяк и думала о том, как ей поступить, но ничего особо толкового так и не придумала. Внезапно ее осенило, и мысль показалась ей настолько удачной, что Эрика сама удивилась, что оказалась такой умной.

Из кофеварки вкусно запахло кофе, и жизнь показалась значительно светлее. Просто фантастика: как много может сделать глоток горячего кофе. Она с наслаждением держала в руках чашку и пила, затем поставила ее на кухонный стол. Завтраком Эрика частенько пренебрегала, как и на этот раз. И она подумала, что вечером с лихвой это компенсирует.

Когда в дверь позвонили, Эрика вздрогнула от удивления и пролила немного кофе на майку. Она громко чертыхнулась и подумала: кого это могло принести в такое время. Эрика посмотрела на кухонные часы — половина девятого. Держа в руке чашку, она с любопытством открыла дверь. На лестнице топталась Джулия Карлгрен и от холода похлопывала себя руками.

— Привет, — удивленно сказала Эрика.

— Привет, — чуть помолчав, ответила Джулия.

Эрика очень удивилась: что младшая сестра Александры делает на ее крыльце в столь ранний час? Но простая вежливость не позволяла ей прямо спросить об этом, и она пригласила Джулию войти.

Тяжело ступая, Джулия вошла в прихожую, сняла с себя пальто и пошла впереди Эрики в гостиную.

— А мне не дадут чашечку кофе, который так здорово пахнет?

— Да, сейчас организую.

Эрика оставила Джулию одну и в полнейшем недоумении пошла на кухню налить ей кофе. Что-то с этой девушкой было не так. Во всяком случае, не так, как должно быть. Она дала Джулии кофе и, держа в руке свою чашку, предложила ей сесть на плетеный диван на веранде. Какое-то время они молча пили кофе. Эрика решила просто ждать и не задавать вопросов — так или иначе, Джулии самой придется сказать, зачем она пришла. Прошло несколько минут неловкого молчания, прежде чем Джулия заговорила.

— Ты здесь живешь?

— Нет, не совсем. Я вообще-то живу в Стокгольме, но сейчас я здесь, потому что мне надо все в доме привести в порядок.

— Да, я слышала, соболезную.

— Спасибо. И ты тоже прими мои соболезнования.

Джулия засмеялась странным смехом, который показался Эрике неприятным и совершенно неуместным. Она вспомнила о документе, который нашла в корзине для бумаг дома у Нелли Лоренс, и опять подумала о том, как сложились фрагменты головоломки.

— Ты, наверное, гадаешь, зачем я пришла?

Джулия посмотрела на Эрику своим странным неподвижным взглядом. Она очень редко моргала. Эрику вновь поразило, насколько полной противоположностью своей старшей сестры была Джулия. Ее кожу испещряли многочисленные следы подростковых прыщей; волосы выглядели так, будто она стригла их сама маникюрными ножницами и, похоже, без зеркала. В ее внешности проглядывало что-то нездоровое — какая-то болезненная бледность, отчего ее кожа казалась сероватой. А ее манера одеваться не имела ничего общего со вкусами Александры. Складывалось впечатление, что она покупала вещи в магазине для пенсионерок, которые настолько вышли из моды, что их впору надевать разве что на маскарад.

— У тебя есть какие-нибудь снимки Алекс?

— Извини, что ты сказала? — Эрика очень удивилась вопросу Джулии. — Фотографии? Да. Думаю, есть какие-то. По-моему, даже довольно много. Папа любил фотографировать, и он нас довольно много снимал, когда мы были маленькие. Александра очень часто у нас бывала, так что она наверняка есть на снимках.

— А ты можешь мне их показать?

Джулия вопросительно посмотрела на Эрику, как бы удивляясь тому, что она еще не пошла и не принесла снимки. Эрика с облегчением вышла из комнаты, чтобы найти альбомы с фотографиями. Ее радовала возможность хоть ненадолго избавиться от странного взгляда Джулии.

Снимки лежали в кофре наверху на чердаке. Эрика еще не начала разбираться там, но хорошо знала, где он стоит. Там хранились все семейные фотографии, и Эрику заранее ужасала необходимость сесть и разобраться в них. Изрядная часть снимков находилась в беспорядочных пачках, но те, которые она искала, как Эрика помнила, были вставлены в альбом. Она начала систематически перебирать альбомы и фотографии сверху вниз и в третьем увидела то, что искала. В четвертом альбоме тоже нашлись фотографии Алекс. Прижимая к себе оба альбома, Эрика осторожно спустилась вниз по чердачной лестнице. Джулия сидела в точно той же позе, в которой Эрика ее оставила. Эрика подумала: а пошевелилась ли она вообще за время ее отсутствия?

— Вот, это я думаю, будет тебе интересно.

И Эрика с грохотом бухнула на стол альбомы, подняв облако пыли. Джулия набросилась на верхний альбом, а Эрика села рядом с ней на диван, чтобы прокомментировать фотографии.

— А какой это год?

Джулия указывала на самую первую фотографию Алекс на второй странице альбома.

— Дай-ка подумать. Это, должно быть… тысяча девятьсот семьдесят четвертый. Да, точно, я думаю так. Кажется, нам здесь лет по девять.

Эрика провела пальцем по снимку и ощутила очень сильное тоскливое чувство где-то глубоко внутри. Это было так давно: она и Александра стояли голые во дворе теплым летним днем. И она хорошо помнила, как они голышом с визгом носились туда-сюда, уворачиваясь от холодных струй садовых разбрызгивателей. Самым примечательным на снимке, что бросалось в глаза в первую очередь, были вязаные варежки на Алекс.

— А почему она в варежках? Ведь, похоже, это июль или начало августа.

Джулия с недоумением посмотрела на Эрику, которая засмеялась, вспомнив прошлое.

— Твоя сестра очень любила эти варежки и постоянно их носила — не только всю зиму, но даже большую часть лета. Она была упрямая, как ослица, ее никто не мог заставить снять эти старые ужасные варежки.

Джулия посмотрела на снимок с почти болезненной нежностью. Но когда она нетерпеливо перевернула следующую страницу альбома, от нежности не осталось и следа. Для Эрики фотографии были реликвиями, оставшимися от совсем других времен. Все это происходило так давно, и столько всего потом случилось. Иногда у нее возникало чувство, что детские годы вместе с Алекс пролетели, словно какой-то сон.

— Мы были скорее как сестры, а не подруги. Мы все время проводили вместе и часто спали дома друг у друга. И обычно узнавали заранее, у кого что готовят на ужин, выбирали и шли туда, где будет вкуснее.

— Другими словами, вы часто ужинали здесь.

На лице Джулии в первый раз появилась улыбка.

— Да, кстати сказать о твоей маме — уж что-что, а готовила она здорово.

На одном снимке Эрика особо задержала взгляд, ласково проведя по нему пальцами. Это была необыкновенно красивая фотография: Алекс сидела на корме шлюпки Туре и хохотала, ее светлые волосы разлетались вокруг лица, а позади нее вырисовывались замечательно красивые очертания Фьельбаки. Наверняка они плыли к скалам, чтобы провести там целый день, купаясь и загорая. Таких дней было очень много. Мама Александры, как обычно, не смогла поехать вместе с ними: как всегда, она занималась домашними делами. Дни, когда она ездила вместе с ними, Эрика легко могла сосчитать по пальцам одной руки. Она усмехнулась, увидев фотографию Анны в той же лодке: как обычно, она изображала из себя обезьяну, висела на релингах и вовсю гримасничала перед камерой.

— Твоя сестра?

— Да, моя младшая сестра Анна.

Эрика ответила коротко. Ее тон ясно давал понять, что она не хочет продолжать разговаривать на эту тему. Джулия поняла намек и перелистывала страницы альбома дальше своими короткими толстыми пальцами. Она грызла ногти и на нескольких пальцах обкусала их до крови. Эрика заставила себя не смотреть на ее пальцы и вместо этого сосредоточилась на мелькавших перед ее глазами фотографиях.

К концу второго альбома Александра внезапно перестала появляться на снимках. Это было очень заметно, потому что раньше ее фотографии обязательно встречались на каждой странице. Джулия осторожно положила альбомы на журнальный столик и откинулась на спинку дивана с кофейной чашкой в руках.

— Налить тебе горячего кофе? Твой, наверное, совсем остыл.

Джулия посмотрела на чашку, подумала и решила, что Эрика права:

— Да, если остался, я с удовольствием.

Она протянула чашку Эрике, которая обрадовалась возможности размять спину. Плетеный диван был красивый и хорошо смотрелся, но от долгого сидения на нем начинали болеть спина и копчик. Похоже, Джулия чувствовала то же самое, потому что она поднялась и пошла за Эрикой в кухню.

— На поминках было довольно многолюдно. — Эрика стояла, повернувшись спиной к Джулии, и разливала кофе по чашкам. Вместо ответа она услышала какое-то неразборчивое бормотание. Она решила быть немного более настойчивой. — Я заметила, что ты и Нелли Лоренс довольно хорошо знакомы. Откуда вы знаете друг друга?

Эрика затаила дух. Бумага, которую она нашла в корзине дома у Нелли, заставляла ее с большим любопытством ожидать ответа Джулии.

— Папа работал на нее, — ответила Джулия неохотно.

Непроизвольно, словно сама Джулия этого не замечала, ее пальцы потянулись ко рту, и она ожесточенно принялась грызть ногти. Эрика забросила удочку дальше:

— Да, но это было еще очень задолго до твоего рождения.

— Я раньше подрабатывала летом у них на консервной фабрике.

Джулия на секунду оторвалась от ногтей, но ответ прозвучал так, будто у нее вырывали зуб.

— Кажется, вы друг с другом очень хорошо ладите.

— Да, я думаю, что Нелли видит во мне что-то, чего другие не замечают.

Улыбка вышла горькая, за ней что-то скрывалось. И Эрика не могла не почувствовать симпатии к Джулии. Наверное, ей было очень тяжело жить гадким утенком. Она промолчала, через какое-то время Джулии пришлось прервать тишину и продолжить.

— Мы всегда приезжали сюда летом, и как-то Нелли позвонила папе и спросила его, не хочу ли я немного подзаработать и потрудиться у них в конторе на фабрике. Едва ли я могла отказаться, и после этого я работала у нее каждое лето до начала учебы в педагогическом колледже.

Эрика понимала, что на самом деле ответ мало что объяснял, но она и не особо рассчитывала услышать что-нибудь от Джулии о ее отношениях с Нелли. Они опять вернулись на веранду, сидели на диване и молча пили кофе. Обе смотрели на лед, простирающийся вдаль, к самому горизонту.

— Тебе, наверное, было тяжело, когда мама и папа уехали с Александрой? — продолжила разговор Джулия.

— И да и нет. Мы тогда уже не играли вместе. Так что, конечно, это было грустно, но совсем не так драматично, как если бы мы тогда еще оставались лучшими подругами.

— А что случилось? Почему вы перестали дружить?

— Если бы я только знала.

Эрика удивилась, потому что, как оказалось, эти воспоминания по-прежнему доставляют ей боль и она все так же остро переживает потерю Алекс. Ведь с тех пор прошло так много лет, а то, что лучшие с детства подруги потом отдаляются друг от друга — скорее правило, чем исключение. Эрика думала, что, может быть, она чувствует себя так потому, что между ними не было никакого формального разрыва и никаких объяснений. Они никогда не ссорились ни по какому поводу, и Алекс не променяла ее на какую-нибудь новую подругу. Не было ни одной причины, из-за которой их дружба могла умереть. Алекс просто спряталась за стеной безразличия и потом исчезла, не сказав ни слова.

— Может быть, вы из-за чего-то поссорились?

— Нет, по крайней мере, я этого не знаю. Алекс словно потеряла ко мне интерес. Она перестала мне звонить и предлагать пойти куда-нибудь или что-нибудь сделать вместе. А когда я приглашала ее, она отвечала: «Да нет, спасибо», хотя я видела, что она ничем особенным не занята. Так что в конце концов я перестала к ней обращаться.

— А у нее появились какие-нибудь новые друзья?

Эрике показался странным интерес Джулии к ее отношениям с Алекс, но она не имела ничего против того, чтобы самой освежить воспоминания — это могло пригодиться ей для книги.

— Я никогда не видела ее с кем-нибудь другим. В школе она все время держалась особняком, но все-таки…

— Что «все-таки»? — Джулия заинтересованно наклонилась вперед.

— У меня тем не менее появилось ощущение, что кто-то у нее был, но с таким же успехом я могу и ошибаться. И это было только ощущение.

Джулия задумчиво кивнула, и Эрике показалось, что она только что подтвердила что-то, о чем Джулия уже знала раньше.

— Извини, конечно, что я спрашиваю, но зачем тебе надо столько всего знать про то, когда мы с Александрой были маленькими?

Джулия старалась не смотреть ей в глаза и ответила уклончиво:

— Она ведь была намного старше меня и, когда я родилась, уже уехала за границу. И кроме того, мы совершенно разные. Я думаю, что по-настоящему я ее никогда не знала, а сейчас уже слишком поздно. Я искала дома ее фотографии, но у нас их очень маю, почти совсем нет, и тогда я подумала о тебе.

Эрике показалось, что в ответе Джулии так мало правды, что он может считаться враньем, но она не подала виду и понимающе кивнула.

— Ну да ладно, мне уже пора. Спасибо за кофе.

Джулия резко поднялась, отнесла кофейную чашку на кухню и поставила в раковину. Она внезапно заторопилась. Эрика проводила ее до двери.

— Спасибо, что показала мне фотографии. Для меня это очень важно.

И с этими словами она ушла. Эрика долго стояла на пороге и смотрела ей вслед. Серая неуклюжая фигура, которая торопливо удалялась от дома, охватив себя руками, как бы защищаясь от укусов холода. Эрика медленно закрыла дверь и пошла в тепло.

Уже очень давно он так не нервничал. Ощущения, которые он испытывал, были одновременно чудесными и тревожными. Груда одежды на кровати становилась все выше по мере того, как он мерил одну вещь за другой. Все, что он надевал, казалось ему либо немодным, либо неподходящим, или слишком старым, или плохо сочетающимся с другим. Кроме того, большинство брюк едва сходились на животе. С тяжелым вздохом он отложил в сторону очередную пару, сидя на кровати в одних трусах. Он с таким нетерпением ожидал этого вечера, а вместо этого сейчас на полном серьезе подумывал о том, чтобы найти какой-нибудь повод отказаться от приглашения. Может, будет лучше, если он позвонит и скажет, что никак не может прийти.

Патрик заложил руки за голову, откинулся на спину и уставился в потолок. Он по-прежнему сохранял двуспальную кровать, которую делил с Карин, и погладил рукой по ее половине в порыве сентиментальности. Прошло уже много времени, но только совсем недавно он начал во сне перекатываться на ее сторону. На самом деле ему, наверное, стоило купить новую кровать, после того как Карин сбежала, но он не очень-то мог себе это позволить.

Несмотря на горечь, которую он чувствовал после ухода Карин, Патрик иногда задавал себе вопрос: действительно ли он тоскует именно о ней, или ему просто не хватало семейной жизни, иллюзии брака? Отец Патрика бросил его мать ради другой женщины, когда ему было десять лет. И развод, который за этим неизбежно последовал, стал для Патрика и его младшей сестры Лотты настоящим потрясением. Он тогда поклялся себе раз и навсегда, что никогда не изменит своей жене и никогда и ни за что с ней не разведется и когда он женится, то женится на всю жизнь. Так что, когда пять лет назад они с Карин поженились в церкви Танумсхеде, он ни секунды не сомневался, что это навсегда. Но жизнь довольно редко выстраивается так, как ты этого хочешь. Она встречалась с Лейфом за его спиной больше года, прежде чем он все узнал. Прямо какая-то чертова классика.

В один прекрасный день Патрик вернулся с работы раньше, чем обычно, потому что приболел, и застал их в спальне — на той самой кровати, где он сейчас лежал. Да, может быть, он все-таки мазохист. А как еще иначе можно объяснить, что он так и не избавился от этой кровати. Хотя теперь уже все перегорело и больше не имело никакого значения. Патрик сел на кровати, все еще совершенно не уверенный в том, хочет он ехать сегодня вечером к Эрике или нет. Он хотел и не хотел. Острый приступ неуверенности в себе одним махом уничтожил его нетерпение, которое он чувствовал весь день, да что там — всю неделю. Но сейчас уже слишком поздно открещиваться и отказываться, так что выбора у Патрика не оставалось.

В конце концов Патрику удалось найти французские брюки, которые сошлись у него на поясе. Потом он надел голубую свежевыглаженную рубашку, сразу почувствовал себя немного лучше и с большим оптимизмом посмотрел на перспективы вечера. Он взял гель и немного пригладил волосы, которые вечно торчали у него в разные стороны. Посмотрел на себя в зеркало, пожелал своему отражению удачи и почувствовал, что готов ехать.

Всего половина восьмого, а на улице уже темно, как ночью. Начался снегопад, хотя и не очень сильный, и видимость на дороге во Фьельбаку стала совсем плохой. Но Патрик выехал заранее и поэтому мог не торопиться. На какое-то время события последних дней на работе вытеснили у него мысли об Эрике. Мелльберг рвал и метал, когда Патрику не удалось выжать из свидетеля, соседки Андерса Ени Росен, ничего, кроме ее полной уверенности в своих показаниях, что означало для Андерса железное алиби на время убийства. Конечно, алиби Андерса не разозлило Патрика до такой степени, как Мелльберга, но все же, со своей стороны, он считал, что расследование зашло в тупик и выглядит безнадежно. Прошло уже столько времени с тех пор, как нашли Алекс, но они все топтались на месте и ничуть не приблизились к раскрытию преступления. Сейчас следовало набраться решительности, не опускать руки, мобилизоваться, чтобы начать все сначала. На каждую ниточку, каждую улику и каждое показание надо посмотреть еще раз свежим взглядом. Патрик у себя в голове составил список того, чем ему необходимо будет заняться на работе завтра утром. Самым главным, приоритетным вопросом был, конечно, вопрос об отце ребенка, которого ждала Александра. Кто-то во Фьельбаке обязательно должен был видеть или слышать, с кем она встречалась по выходным. Хотя, конечно, нельзя полностью исключить вероятность отцовства Хенрика Вийкнера, да и Андерс вполне мог оказаться подходящим кандидатом. Но, по мнению Патрика, вряд ли отцом ребенка Александра выбрала Андерса. К правде, скорее, ближе было то, что рассказала Эрике Франсин: в жизни Александры появился кто-то, кто стал для нее очень-очень важным, кто-то, кто значил для нее настолько много, что она захотела от него ребенка. Она не могла — или не хотела — получить это от своего мужа.

И еще Патрику хотелось побольше узнать о ее сексуальных отношениях с Андерсом. Как так могло получиться, что городская женщина из общества сошлась с опустившимся алкашом? Интуиция подсказывала Патрику, что если он докопается до того, как и почему пересеклись и слились их дороги, то сразу же разрешатся многие вопросы, ответы на которые он пытается найти. И кроме того, нужно выяснить насчет заметки об исчезновении Нильса Лоренса. Тогда Александра была ребенком. Почему она прятала старую статью в своем комоде? Ниточек становилось все больше, и они все больше перепутывались; дело все сильнее походило на одну из тех картин, которые на первый взгляд кажутся совершенно непонятными до тех пор, пока не взглянешь на них под нужным углом, и тогда внезапно беспорядочное нагромождение становится ясной, отчетливой картинкой. Но именно этого он и не мог найти — нужного угла зрения, чтобы узор сложился. В минуты слабости Патрик иногда задавал себе вопрос: достаточно ли он опытный полицейский для того, чтобы вообще найти это? И может быть, убийце удастся остаться не пойманным из-за того, что он, Патрик, недостаточно компетентен?

Неожиданно на дорогу перед машиной Патрика выскочила косуля, и он моментально забыл о своих удручающих мыслях. Он нажал на тормоз и ухитрился проскочить буквально в паре сантиметров от задней ноги животного. Машину занесло на скользкой дороге, и Патрику пришлось пережить несколько очень долгих и страшных секунд. Он остановился, опустил голову на крепко сжимавшие руль руки и подождал, пока его сердце не перестанет бешено колотиться. Он сидел так несколько минут, потом опять завел мотор и поехал во Фьельбаку, но километр или два ехал еле-еле и только потом отважился вновь прибавить скорость.

Когда он ехал вверх по посыпанному песком холму Сельвик к дому Эрики, он уже опаздывал на пять минут. Он поставил свою машину за машиной Эрики у ворот гаража и взял бутылку вина, купленную для этого случая. Сделав глубокий вдох, он взглянул на себя последний раз в зеркало заднего вида и решил, что готов.

Гора одежды на кровати Эрики была ничуть не меньше, чем на кровати Патрика. Вообще-то даже побольше. Гардероб почти опустел, и целый ряд вешалок висел, позвякивая на перекладине. Эрика глубоко вздохнула. Ничего не сидело по-настоящему хорошо. Дополнительные килограммы последних недель, взявшиеся неизвестно откуда, обернулись тем, что ей ничего не нравилось, — все сидело не так, как ей хотелось. Утреннее взвешивание она вспоминала с горечью и проклинала себя за это. Эрика критически посмотрела на себя в большое зеркало. Первая проблема возникла у нее сразу же после того, как Эрика приняла душ. Точно такая же, как у ее любимого книжного персонажа — Бриджит Джонс, — когда она пыталась решить, какие трусики надеть. Надеть ли ей красивые кружевные стринги, принимая во внимание тот маловероятный, но все же возможный исход, что они с Патриком в конце концов окажутся в кровати, или надеть плотные, здоровенные трусищи, утягивающие живот и попу, эффект от которых может значительно повысить ее шансы на то, что рано или поздно они окажутся в кровати. Трудный выбор. Но когда Эрика подумала об объеме своего живота, она решила после долгих и мучительных колебаний выбрать вариант с утягивающими трусами. Сверху она надела плотные эластичные колготки, чтобы усилить эффект, — другими словами, тяжелая артиллерия.

Эрика посмотрела на часы и поняла, что самое время определяться. Она оглядела кучу одежды на кровати и начала вытягивать с самого низа то, что примеряла вначале. Черное обтягивающее классическое до колен платье нестареющего покроя а-ля Джеки Кеннеди, льстящее ее фигуре. Пару жемчужных серег в уши и часы — и больше никаких украшений. Волосы она распустила по плечам. Эрика посмотрела на себя в профиль в зеркало и на пробу втянула живот. Сочетание утягивающих трусов и эластичных колготок здорово помогло, а если еще дышать поаккуратнее, то она выглядит вполне пристойно. Но с лишними килограммами на животе так или иначе придется смириться, хотя она бы скорее предпочла, чтобы они переползли вверх и отложились у нее на бюсте, — тогда бы то, что у нее виднеется в вырезе платья, выглядело поинтереснее. А иначе, ясное дело, без помощи поддерживающего бюстгальтера не обойтись. Слава богу, что эти друзья женщин продаются в изобилии. Бюстгальтер, который надела сейчас Эрика, был сделан по самой современной технологии — с гелем в чашечках, который давал эффект натуральной, естественно колышущейся груди. Бесспорное доказательство достижений науки на благо человечества. Примерка одежды и стресс от переживаний привели к тому, что Эрика вспотела, и она с глубоким вздохом опять протерла под мышками. Макияж для достижения оптимального результата занял у нее минут двадцать; посмотрев потом на часы, она увидела, что на всю эту боевую подготовку ушло слишком много времени и ей уже давно пора заняться едой. Она быстро навела порядок в спальне. Развешивать все вещи на плечики уже было некогда, и Эрика сгребла в охапку всю кучу одежды разом, засунула в гардероб и закрыла дверцу. На всякий случай она застелила кровать и огляделась, чтобы убедиться, не валяются ли где на полу нежданные-негаданные трусы: пара каких-нибудь изгвазданных «неделек» может отбить охоту у любого мужика.

Сломя голову Эрика понеслась на кухню и от волнения совершенно растерялась. Она тупо стояла и не могла сообразить, за что ей хвататься в первую очередь.

Эрика заставила себя выпрямиться и сделала глубокий вздох. Перед ней на столе лежали два рецепта, и она попробовала почетче определить последовательность с учетом нужного времени. Конечно, Эрика не считала себя великим кулинаром, но тем не менее кое-какой опыт у нее имелся. А рецепт, который она надеялась успешно воплотить в жизнь, нашелся в старом номере «Эль Гурме». На закуску она собиралась приготовить рораку[19] со сливочным соусом по-французски, икру зубатки и тонко порезанный красный лук. На горячее она запланировала запеченное в духовке свиное филе под винным соусом и пюре, а на десерт — фруктовый салат с ванильным мороженым. Десерт она, слава богу, приготовила еще днем, так что можно было не беспокоиться и вычеркнуть его из графика. Эрика решила, что начнет с того, что поставит вариться картофель для гарнира, а потом натрет сырой картофель для закуски.

Она сосредоточенно трудилась часа полтора и подпрыгнула от неожиданности, когда раздался звонок в дверь. Время пролетело как-то уж слишком быстро, и Эрика уповала только на то, что Патрик не зверски голоден, потому что еще не все было готово.

Эрика уже подошла к двери и тут поняла, что на ней все еще надет фартук. И когда раздался второй звонок, она ожесточенно пыталась развязать узел, который умудрилась очень крепко завязать у себя на спине. В конце концов ей это удалось, она стянула фартук через голову и бросила его на стул в прихожей. Она пригладила волосы, напомнила себе не забывать втягивать живот, глубоко вдохнула и с улыбкой открыла дверь.

— Привет, Патрик. Милости прошу. Заходи.

Они обнялись, и Патрик протянул ей бутылку вина, завернутую в фольгу.

— О, спасибо. Как мило.

— Мне его рекомендовали в «Сюстем булагет».[20] Чилийское вино — густое, со вкусом красной смородины и привкусом шоколада, по крайней мере, мне так обещали. Сам я не очень хорошо разбираюсь в вине, но ты знаешь, о чем они говорили.

— Я уверена, что вино совершенно замечательное. — И Эрика тепло засмеялась, поставила бутылку на старый комод в прихожей и помогла Патрику повесить куртку. — Проходи, я надеюсь, что ты не очень изголодался. Как всегда, мои временные расчеты оказались слишком оптимистичными, так что ужин еще не готов — придется немного подождать.

— Да нет, конечно, подожду.

Следом за Эрикой Патрик вошел в кухню:

— Могу я чем-нибудь помочь?

— Да, можешь. Возьми, пожалуйста, штопор в верхнем ящике и открой для нас бутылку вина. И давай, наверное, начнем с того, что попробуем вино, которое ты принес.

Патрик покорно повиновался. Эрика поставила на стол два больших бокала, загремела посудой, заглянула в духовку и проверила, как там филе. Мясо уже доходило, но, ткнув в картофель, она убедилась, что он еще полусырой. Патрик протянул ей бокал, наполненный вином насыщенного красного цвета. Эрика слегка поболтала бокалом, чтобы освободить аромат вина, поднесла его к носу и глубоко вдохнула, не открывая рта. Аромат был теплый, богатый, немного отдающий дубом, — и пробрал ее с головы до ног. Здорово. Она неторопливо пригубила и потом посмаковала вино во рту, одновременно чуть вдохнув. Вкус был такой же богатый, как и запах. Эрика поняла, что на эту бутылку Патрику пришлось подраскошелиться. Патрик смотрел на Эрику, ожидая ее реакции.

— Фантастика.

— Да, я так и подумал, что тебе, наверное, понравится. А я, к сожалению, не чувствую разницы между вином за пятьдесят крон в тетрапаке и вином за тысячу крон.

— Ну уж. Как-нибудь да отличишь. Но это главным образом дело привычки. Не следует торопиться, надо дать себе время и по-настоящему распробовать вино, а не просто вливать его внутрь.

Патрик стыдливо поглядел на бокал в своей руке: он уже опустошил его на треть. Он улучил момент, когда Эрика встала к плите и повернулась к нему спиной, и попробовал пить вино так же, как это делала она. Сначала он не почувствовал, что пьет какое-то новое особенное вино, но потом посмаковал его так же, как Эрика, и внезапно распробовал. Он даже ощутил слабый оттенок шоколада — не просто шоколада, а черного шоколада — и сильный вкус красных ягод — скорее всего, красной смородины. Еще будто бы привкус клубники. Необыкновенно.

— Ну и как дела с расследованием?

Эрика постаралась, чтобы вопрос прозвучал непринужденно, но с нетерпением ожидала ответа.

— Ну, как говорится, мы вернулись на круги своя. У Андерса есть алиби на время убийства, а ничего нового мы на настоящий момент не узнали. К сожалению, мы сделали классическую ошибку: слишком уверились в том, что задержали того, кого надо, и перестали рассматривать другие версии. Хотя я должен согласиться с комиссаром в том, что Андерс идеально подходит на роль убийцы Александры. Опустившийся пьяница по какой-то совершенно необъяснимой причине имел сексуальную связь с женщиной, к которой, по всем мыслимым и немыслимым законам, такой алкаш, как Андерс, и на пушечный выстрел подобраться не мог. И ссора на почве ревности, когда наступил неизбежный конец, когда его невероятная удача закончилась. Мы нашли его отпечатки на трупе и в ванной комнате. Отпечаток его ботинка был даже в крови на полу.

— Но разве этих доказательств не достаточно?

Патрик покрутил бокал, задумчиво посматривая на водоворот красного вина.

— Если бы у него не было алиби, то, может быть, хватило бы и этого. Но оно у него есть — как раз на то самое время, когда, по-видимому, убийство и произошло. В этом случае отпечатки доказывают только, что он был в ванной комнате после убийства, а не во время его. Небольшая, но существенная разница, если мы хотим предъявить ему обвинение.

По кухне распространился чудесный запах. Эрика достала из холодильника уже поджаренные рораки и поставила их в духовку подогреться. Она выставила две закусочные тарелки, опять открыла дверцу холодильника, вынула банку с соусом и банку с икрой зубатки. Лук был уже нарезан и лежал горкой. Эрика чувствовала, как близко стоял Патрик.

— Ну а ты-то как? Что слышно про дом: есть что-нибудь новое?

— Да, к сожалению. Вчера звонил маклер и объявил, что мы должны устроить смотрины дома на Пасху. Анна и Лукас даже считают, что с его стороны это блестящая идея.

— Ну, до Пасхи все-таки остается два месяца. Много чего еще может случиться.

— Ну да, я буду жить и все время надеяться, что Лукаса хватит инфаркт или еще что-нибудь. Нет, извини, это бесполезно. Это проклятие все равно обрушится на мою голову. — И Эрика гневно хлопнула дверцей духовки.

— А нельзя сохранить дом?

— Нет. Единственное, что мне остается, — просто-напросто пытаться тешить себя мыслью о деньгах от продажи дома и начинать планировать, что я с этими деньгами буду делать. Хотя, должна признаться, я никогда не считала, что буду значительно счастливее, если стану миллионершей.[21]

— Ну, если ты станешь миллионершей, то тогда тебе не о чем будет больше беспокоиться. Но имей в виду: налоги съедят у тебя большую часть денег и пойдут на финансирование убогих школ и еще более жалких больниц, не говоря уже о необыкновенном, фантастическом, совершенно великолепном и низкооплачиваемом корпусе полиции. Мы неплохо развернемся на твои денежки, чтобы ты знала.

Эрика не смогла удержаться и рассмеялась:

— Да, но в этом тоже есть своя прелесть. По крайней мере, теперь я не буду ломать голову, что мне купить: норку или голубого песца. Хочешь — верь, хочешь — не верь, но закуска готова.

Держа тарелки в обеих руках, Эрика повела Патрика в столовую. Она долго и обстоятельно размышляла, где лучше сервировать стол — на кухне или в столовой, — но в конце концов решила в пользу столовой. Там стоял красивый деревянный раскладной стол, который выглядел еще лучше в свете свечей, — насчет их Эрика не пожадничала. Ничто так не льстит внешности женщины, как живой колеблющийся свет. Эрика хорошо усвоила этот урок и свечей не пожалела.

На столе уже лежали льняные салфетки, приборы и стояли рёрстрандовские фарфоровые тарелки для горячего. Это был парадный фарфор ее мамы — белые тарелки с синей каймой, — и Эрика помнила, как бережно ее мама обращалась с ними: они извлекались из буфета только по особым случаям. Эрика с горечью подумала, что их с Анной дни рождения или что-нибудь другое, связанное с ними, к этим случаям не относилось. Для них годился и обычный фарфор из кухонного шкафа. Но когда приходил священник с женой, или церковный староста, или дьяконесса, то им старались угодить вовсю. Эрика заставила себя вернуться в настоящее и поставила закусочные тарелки на стол.

— Выглядит все фантастически красиво.

Патрик отрезал кусочек рораки, положил хорошую порцию лука, соуса и икры на вилку и уже почти донес ее до рта, когда заметил, что Эрика сидит, подняв бокал. Бровь она подняла не менее высоко. Патрик сконфуженно отложил вилку и взял свой бокал.

— Будь здоров, и добро пожаловать.

— Будь здорова.

Эрика улыбнулась его плохим манерам. Он был таким естественным и безыскусным, особенно в сравнении с мужчинами, с которыми она встречалась в Стокгольме, настолько одинаково хорошо воспитанными и приверженными этикету, что казалось, их просто клонировали. В сравнении с ними Патрик воспринимался как что-то настоящее. И что касалось Эрики, если бы Патрик захотел есть руками, она бы ничего не имела против. Особенно сейчас, когда он выглядел чертовски мило, потому что покраснел.

— Я сегодня принимала совершенно нежданного гостя.

— Да ну, и кого же?

— Джулию.

Патрик заинтересованно посмотрел на Эрику, и она с удовольствием отметила, что он с видимой неохотой оторвался от еды.

— А я и не знал, что вы знакомы.

— А мы вообще-то почти незнакомы. Практически мы впервые встретились на похоронах Алекс, но сегодня утром она стояла у меня перед дверью.

— И чего она хотела?

Патрик так истово очищал тарелку, что казалось, он хочет соскрести узор с фарфора.

— Она хотела посмотреть наши с Алекс детские фотографии. Она сказала, что у них дома их очень мало, и она надеялась найти что-нибудь у меня. Вполне приемлемое объяснение. Потом Джулия задала мне кучу вопросов о прошлом и так далее. Все, с кем я разговаривала, говорили мне, что сестры не были особенно близки, — что совсем не странно, учитывая разницу в возрасте. А сейчас Джулии захотелось разузнать побольше об Александре, о том, какой она была. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Ты уже встречался с Джулией?

— Нет, еще не довелось. Но насколько я слышал, все говорят, что они не особенно похожи.

— Да, а почему — один Бог знает. Скорее, они прямые противоположности — во всяком случае, внешне. Но замкнутость — это у них общее. Хотя в Джулии есть грубость, не свойственная Алекс. Алекс была, как бы это сказать, отстраненная и при всем том — отчаянная. Во всяком случае, так я слышала. У меня сложилось впечатление, что у нее внутри все бурлило и кипело, хотя внешне и не очень проявлялось, — что-то вроде вулкана. Спящего вулкана. А может, началось извержение?

— Нет, я так не думаю. Но убежден, что у писателей должно быть чутье на людей, искусство познавать человеческую природу.

— Ох, не называй меня писателем. Я не думаю, что заслужила этот титул.

— Четыре опубликованные книги. И ты не считаешь себя писателем?

Патрик выглядел по-настоящему озадаченно, и Эрика попробовала ему объяснить, что она имела в виду:

— Да, четыре биографии, над пятой я сейчас работаю, и я не собираюсь умалять это. Но для меня писатель — тот, кто по-настоящему пишет, а не просто пересказывает чужие жизни. Когда наступит день и я напишу что-то действительно свое, только тогда и буду считать себя писателем.

Эрика сразу же подумала, что сказала не всю правду. Строго говоря, по ее определению, не было особой разницы между написанными ею биографиями исторических персонажей и книгой об Алекс, над которой она работала. По большому счету, она тоже рассказывала о чужой жизни. Но все же каким-то образом книга выходила совершенно другой. Частично оттого, что жизнь Алекс самым очевидным образом затрагивала ее собственную, а частично из-за того, что она затрагивала жизни других людей. Эрика оставалась в рамках фактов, но при этом чувствовала, что держит в руках душу книги. Она была творцом. Но она еще не могла объяснить это Патрику. Никто не должен знать, что она пишет книгу об Александре.

— Итак, Джулия пришла сюда и задала множество вопросов об Алекс. А тебе удалось расспросить ее об отношениях с Нелли Лоренс?

Эрика выдержала интенсивную внутреннюю борьбу и в итоге решила, что не должна скрывать информацию от Патрика. Может быть, у него получится то, что не вышло у Эрики, и Патрик сумеет сделать правильные выводы. Это был маленький, но жизненно важный кусочек головоломки, о котором она не рассказала, когда они с Патриком ужинали у него дома. Учитывая то, что Эрика не смогла существенно продвинуться, она не видела причины продолжать его скрывать. Но в первую очередь сейчас следует заняться едой и подать горячее. Она наклонилась, чтобы взять его тарелку, и позволила себе наклониться немного ниже, чем требовалось. Тяжелая артиллерия — на передний край, фанфары, трубите победу. Судя по выражению лица Патрика, у нее на руках фул-хаус. В боевых условиях ее чудо-бюстгальтер проявил себя оружием неслыханной убойной силы, и пять сотен крон, которые она за него отдала, оказались отличным вложением, хотя и пощипали ее бумажник.

— Позволь мне отнести.

Патрик взял у нее тарелки и пошел за Эрикой на кухню. Она слила воду из кастрюли с картофелем и заняла Патрика работой: помять картошку в большой миске. Сама Эрика мастерски нанесла последние штрихи на соус: добавить портвейна, еще масла — соусу только на пользу, перемешать — и готово. Теперь оставалось достать пропекшееся филе из духовки и нарезать его ломтиками. Филе выглядело отлично, слегка розовое внутри, но никакого красного сока, что бывает, когда мясо не пропеклось. На гарнир Эрика приготовила слегка подваренный сахарный горошек и положила его в такую же фарфоровую рёрстандовскую миску, как и картофель. Они отнесли еду в столовую. Эрика подождала, пока Патрик наполнит свою тарелку, а потом вдруг выпалила:

— Джулия — единственная наследница Нелли Лоренс.

Вино, которое пил Патрик, попало не в то горло, он закашлялся, начал стучать себя по груди, у него потекли слезы.

— Извини, что ты сказала? — просипел Патрик неразборчивым голосом.

— Я сказала, что Джулия является единственной наследницей состояния Нелли. Так написано в ее завещании, — спокойно сказала Эрика и налила ему воды, чтобы помочь справиться с кашлем.

— Осмелюсь спросить — а откуда ты это знаешь?

— Да потому что я немного пошарила у Нелли в корзине для бумаг, когда она пригласила меня к себе на чай.

На Патрика опять напал кашель, и он недоверчиво посмотрел на Эрику. В то время пока он пил воду и единым духом выпил почти целый стакан, Эрика продолжила:

— В корзине для бумаг я нашла копию завещания. Там было написано ясно и четко, что Джулия Карлгрен должна наследовать состояние Нелли Лоренс. Да, Ян, ясное дело, получает свою долю, но остальное достанется Джулии.

— Ян об этом знает?

— Понятия не имею, но, как я полагаю, нет, он не в курсе. — Эрика говорила и накладывала себе еду. — Практически я прямо спросила Джулию, когда она была здесь, откуда она знает Нелли Лоренс так хорошо. Ну и, естественно, я тут же получила абсолютно чепуховое объяснение, что она знает ее, потому что летом работала у Нелли на консервной фабрике. Я ничуть не сомневаюсь насчет того, что она там работала, — это правда. Но большую часть правды она придержала. И было совершенно отчетливо видно, что это такая тема, на которую она говорит с очень большой неохотой.

Патрик сказал задумчиво:

— А ты не думала, что это довольно странно? В этой истории две совершенно несходные, неподходящие пары. Я бы даже сказал — неправдоподобные: Александра с Андерсом и Джулия с Нелли. Что у них общего? Что их может объединять? Где наименьший общий знаменатель? Если мы найдем это отсутствующее звено, то, думаю, отыщем разгадку.

— Алекс? Может быть, Алекс — этот наименьший общий знаменатель?

— Нет, — сказал Патрик. — Я думаю, это слишком просто. Здесь что-то другое, что-то такое, чего мы не видим или не понимаем. — Он выразительно махнул вилкой. — И кроме того, у нас есть еще Нильс Лоренс или, правильнее сказать, его исчезновение. Ты ведь тогда жила во Фьельбаке. Что ты об этом помнишь?

— Мне тогда было совсем немного лет, а детям никто ничего не рассказывает. Но, как я припоминаю, вовсю шушукались.

— Шушукались?

— Да, ну, ты понимаешь, когда я входила в комнату, то разговор прекращался. Взрослые старались разговаривать вполголоса — ш-ш-ш, чтобы ребенок не услышал, ну и все такое. Другими словами, я знаю только, что, когда Нильс пропал, ходила масса всяких разговоров. Я была маленькая и ничего не узнала.

— Хм, мне стоит в этом покопаться поглубже: надо включить это в список дел на завтра. А сейчас я на ужине дома у женщины, которая не только красивая, но и умеет готовить фантастически вкусную еду. Тост за хозяйку.

Патрик поднял бокал, и у Эрики потеплело на душе от комплимента. Конечно, не от той его части, что она хорошо готовит, а что она красивая. Подумать только, насколько все было бы проще, если бы люди могли читать мысли друг друга. Все эти игры стали бы ненужными. А пока она сидит и надеется, что Патрик как-нибудь намекнет, интересует она его или нет. Рисковать и бросаться сломя голову хорошо в подростковом возрасте, но с годами ты начинаешь чувствовать, что сердце становится все более и более ранимым, боль ощущается все сильнее, а вреда от излишней веры в свои силы все больше.

Патрик три раза сходил за добавкой, и они оставили тему внезапной смерти Алекс и вместо этого начали обсуждать мечты, жизнь, потери и разные мировые проблемы. В итоге они разместились на веранде, чтобы животы слегка отдохнули перед десертом. Они сидели на разных концах дивана и прихлебывали вино. Бутылка номер два скоро подошла к концу, и оба чувствовали, что опьянели. Руки и ноги отяжелели, а голову, казалось, обмотали слоем мягкой ваты. За окнами опустилась беспросветно черная ночь, на небе не было ни единой звездочки. Из-за плотной, почти осязаемой темноты вокруг дома им казалось, что они находятся в каком-то большом коконе. Полная иллюзия того, что они остались одни на земле. Эрика не могла припомнить, чтобы хоть раз в жизни она чувствовала себя до такой степени дома, такой умиротворенной. Она махнула рукой с бокалом вокруг и показала жестом, о чем говорит.

— А ты можешь понять, что Анна хочет продать это? Это не просто самый красивый дом на свете, в его стенах — целая история. Я говорю не только про меня и Анну, я говорю сейчас о тех, кто жил здесь до нас. Ты знаешь, этот дом много-много лет назад для себя и своей семьи построил один капитан — Вильхельм Янссон. История вообще-то довольно грустная, как и многие здешние истории. Он построил дом для себя и своей молодой жены Иды. Со временем у них родилось пятеро детей, но при родах шестого ребенка Ида умерла. А в те времена не было даже такого понятия — отец-одиночка, так что капитан Янссон обратился к своей старшей сестре и попросил ее переехать сюда, чтобы присматривать за детьми, пока он будет плавать по семи морям и всем океанам. Его сестра Хильда оказалась не лучшим выбором на роль матери для его детей. Она была самой религиозной женщиной в здешних краях, и, учитывая тогдашнее отношение к церкви, трудно даже представить, что это значило. Стоило детям чуть пошевелиться, как их тут же обвиняли в грехе, и набожная, безжалостная Хильда порола их кнутом. Сейчас бы ее, по всей вероятности, назвали садисткой, но в те времена было вполне обычным делом прикрывать такие вещи религиозным воспитанием.

Капитан Янссон слишком редко бывал дома, чтобы замечать, как плохо его детям, но у него имелись свои причины. На его взгляд, детей воспитывала не чужая женщина, а свой родительский долг он видел в том, чтобы у детей была крыша над головой и еда на столе. Так продолжалось до тех пор, пока однажды он не вернулся домой и не обнаружил, что младшая девочка Мэрта уже неделю ходит со сломанной рукой, а Хильде на это наплевать. Янссон пинками выгнал ее из дома. Надо отдать ему должное, он показал себя довольно предприимчивым: быстренько провел смотр одиноких женщин по всей округе, чтобы найти подходящую мачеху детям. И на этот раз сделал хороший выбор. Менее чем через два месяца он женился на настоящей крестьянской дочери Лине Монс. Дети пришлись ей по сердцу, и она полюбила их, как своих собственных. Потом у них с Янссоном родилось еще семеро, так что жили они, должно быть, в большой тесноте. А если кругом посмотреть повнимательнее, то можно увидеть их следы: царапины, зазубрины, дырочки — повсюду в доме.

— А как получилось, что твой папа купил дом?

— Дети со временем разъехались по свету кто куда, капитан Янссон и его Лина, которые были очень привязаны друг к другу, умерли чуть ли не в один день. Единственный, кто остался в доме, — так это старший сын Аллан. Он никогда не был женат, а когда состарился, ему стало тяжело одному управляться с домом, и поэтому он решил его продать. В то время папа как раз женился на маме, и они подыскивали дом. Папа мне потом рассказывал, что он полюбил этот дом с первого взгляда и не колебался ни секунды.

И когда Аллан продал папе дом, он оставил также и его историю, историю дома, историю своей семьи. Он сказал, что для него важно, чтобы папа знал, кто жил в этом доме, и оставил бумаги, письма, которые капитан Янссон посылал со всех концов света сначала своей жене Иде, а потом Лине. Оставил он также и кнут, которым Хильда наказывала детей. Он все еще висит внизу, в подвале. Когда мы с Анной были маленькими, то спускались вниз посмотреть на него. Мы слышали про Хильду и пытались представить, что чувствуешь, когда твою голую кожу хлещут кнутом. И нам было очень жалко маленьких детей, с которыми обращались так жестоко.

Эрика посмотрела на Патрика и потом продолжила:

— Ты понимаешь теперь, почему у меня так щемит сердце, когда я думаю о том, что дом продадут? Если это случится, то больше никогда, никогда его не вернем. Это будет окончательно. Мне становится плохо, когда я думаю, что какой-нибудь упакованный стокгольмец будет здесь топтаться, циклевать полы, клеить новые обои с корабликами, не говоря уже о панорамном окне, которое обязательно появится здесь вместо веранды быстрее, чем я успею сказать «безвкусица». И никто, конечно, не позаботится о том, чтобы сохранить карандашные отметки, оставшиеся на косяке, — там Лина каждый год отмечала, на сколько дети выросли. И никому не будет интересно читать письма капитана Янссона, в которых он пытается рассказать своим женам, никогда не выезжавшим никуда дальше местного прихода, как выглядит южное море. Их история исчезнет, и тогда этот дом станет просто… домом. Самым обычным домом — очаровательным, но без души.

Эрика чувствовала, что говорит слишком много, но по какой-то причине она очень хотела, чтобы Патрик ее понял. Она посмотрела в его внимательные глаза, и ей стало тепло под его взглядом. И тут что-то случилось, что-то изменилось. Взгляд абсолютного взаимопонимания. И прежде чем Эрика осознала, что происходит, Патрик придвинулся к ней вплотную и, помедлив секунду, прижал свои губы к ее губам. Сначала она чувствовала только вкус вина, но потом появился вкус Патрика. Она осторожно приоткрыла для него рот и ощутила, как кончик его языка ищуще пробирается внутрь. Все ее тело было как наэлектризованное.

Через некоторое время это стало просто непереносимо. Эрика встала, взяла Патрика за руку и, не говоря ни слова, повела его наверх в спальню. Они сидели на кровати, целовались и гладили друг друга, а потом Патрик с вопросительным выражением в глазах начал расстегивать пуговицы на спине у Эрики. Эрика молча выразила свое согласие тем, что начала расстегивать пуговицы на его рубашке. И тут она сообразила, что на ней сейчас совсем не то белье, которое бы она хотела продемонстрировать Патрику в первый раз. Бог свидетель, что ее колготки — далеко не самое сексуальное зрелище на свете. Вот только как избавиться от утягивающих трусов и колготок, чтобы Патрик этого не заметил? Эрика оторвалась от Патрика и сказала:

— Извини, мне надо в туалет.

Она ринулась в ванную и лихорадочно огляделась вокруг. Эрике повезло — там была куча выстиранного, но неразобранного белья. Она стянула с себя колготки и трусы «прощай, молодость» и запихала их в корзину для грязного белья. Потом надела на себя крошечные белые кружевные трусики, которые отлично сочетались с бюстгальтером. Она опять натянула платье и покрутилась перед зеркалом, чтобы посмотреть, как выглядит. Волосы растрепались, глаза лихорадочно блестели, губы стали ярче и немного припухли от поцелуев. Эрика сказала себе, что выглядит вполне сексуально. Без утягивающих трусов живот был не таким плоским, как ей хотелось. Она втянула его изо всех сил, выставила бюст, насколько можно, и вернулась к Патрику, который лежал на кровати в той же позе, в какой она его оставила.

Одежды на них оставалось все меньше и меньше. Зато на полу ее становилось все больше и больше. Первый раз был совсем не таким фантастическим, как это обычно описывают в романах про любовь. Скорее смесь сильных переживаний и острого осознания происходящего, как это бывает в настоящей жизни. Их тела рвались навстречу друг другу. И в то же время они полностью осознавали свою наготу, стеснялись своих изъянов, беспокоились о том, что производят много шума. Они чувствовали себя неуклюжими и не уверенными в том, что может нравиться или не нравиться другому. Они не отваживались сказать хоть слово и вместо этого издавали только гортанные звуки и постанывания, которыми они говорили друг другу, что им нравится и как. Но уже второй раз оказался много лучше. Третий раз — вполне приемлемым. На четвертый было очень хорошо, а пятый стал просто фантастикой. Они заснули, прижавшись друг к другу, как сложенные вместе ложки, и последнее, что почувствовала Эрика перед тем, как провалиться в сон, была рука Патрика вокруг ее груди и их переплетавшиеся пальцы. Она уснула с улыбкой на губах.

Казалось, что голову сейчас разнесет на куски. Во рту было так сухо, что язык крепко прилип к зубам. Но все-таки, наверное, слюна где-то там оставалась: он чувствовал, что у него под щекой на подушке мокро. Казалось, что кто-то изнутри вцепился в его веки и не дает открыть глаза. Но после пары напряженных попыток ему это удалось. И ему открылось видение: рядом на боку лежала Эрика. Ее светлые волосы упали на лицо. Ровное, спокойное дыхание говорило о том, что она все еще глубоко спит. По всей видимости, ей что-то снилось, потому что ее ресницы вздрагивали и глаза едва шевелились под закрытыми веками. Патрик подумал, что мог бы так лежать и, не отрываясь, смотреть на нее сколько угодно — всю жизнь, если б было можно. Она беспокойно пошевелилась во сне, но быстро притихла, и ее дыхание опять стадо ровным. Да, правильно говорят, что это — как ездить на велосипеде: научился один раз, потом никогда не забудешь. Патрик имел в виду не столько сам акт, сколько чувство любви к женщине. В свои черные дни и еще более черные ночи Патрику казалось совершенно невозможным, что когда-нибудь снова удастся это пережить.

Эрика беспокойно задвигалась, и Патрик понял, что она скоро проснется. Было заметно, что она тоже поднимает веки с большим трудом. Но когда она все же наконец открыла глаза, Патрик опять удивился, какие они у нее голубые.

— Доброе утро, соня.

— Доброе утро.

Видя улыбку Эрики, Патрик почувствовал себя миллионером.

— Ты хорошо спал?

Патрик посмотрел на светящиеся цифры будильника.

— Да, те два часа, которые удалось урвать, были просто замечательные. Хотя несколько часов до того были много лучше.

Вместо ответа Эрика просто улыбнулась.

Патрик подозревал, что его дыхание отдает перегаром, но все же не смог удержаться, чтобы не наклониться и не поцеловать ее. Поцелуи становились все глубже и глубже, и еще один час пролетел как один миг. Потом Эрика лежала на руке Патрика и рисовала на его груди круги указательным пальцем. Она посмотрела на него:

— Когда ты пришел вчера вечером, ты знал, что мы окажемся здесь?

Патрик подумал какое-то время и положил под голову правую руку, прежде чем ответить.

— Не-ет, я бы не сказал, что знал. Но надеялся.

— Я тоже надеялась, но не была уверена.

Патрик подумал, что он может показаться слишком дерзким, но, чувствуя приятную тяжесть Эрики на своей руке, он мог отважиться на все.

— Разница между нами в том, что ты начала надеяться совсем недавно, ведь верно? А знаешь, сколько я надеялся?

Эрика вопросительно взглянула на Патрика:

— Нет, ну и сколько?

Патрик помолчал ради пущего эффекта.

— Столько, сколько я себя помню. Я влюбился в тебя чуть ли не с самого рождения.

Слушая, как он произносит эти слова, Патрик ощущал, как искренне они прозвучали. Так и должно быть, потому что это правда. Эрика, посмотрела на него, широко раскрыв глаза:

— Ты шутишь. Я на стенку лезла и не могла взять в голову, почему ты ни разу не проявил ко мне ни малейшего интереса, а теперь ты мне рассказываешь, что все это случилось давным-давно и что мне стоило всего лишь протянуть руку, чтобы сорвать созревший плод.

Тон был шутливый, но Патрик видел, что она немного поражена тем, что он сказал.

— Я не хочу сказать, что всю жизнь жил в целибате, как какой-нибудь аскет-отшельник в пустыне. Ясное дело, я и в других влюблялся тоже — в Карин, например. Но ты всегда была для меня особенной. Я каждый раз это чувствовал, когда видел тебя.

Патрик сжал руку в кулак и клятвенно прижал ее к сердцу. Эрика взяла его руку, поцеловала и прижала к своей щеке. Этим жестом она сказала Патрику все.

Они потратили утро на то, чтобы лучше узнать друг друга. Ответ Патрика на вопрос Эрики, чем он увлекается больше всего, вызвал у нее гневную тираду.

— Не-ет, только не еще один спортивный фанат! Ну почему, почему я не могу найти парня, достаточно разумного, чтобы сообразить: гонять мяч по траве совершенно нормальное занятие, когда тебе пять лет, — или такого, который мог бы задаться вопросом: что за великая польза для человечества в том, что кто-то там сиганул на два метра в воздух и перепрыгнул через планку?

— Два сорок пять.

— Что «два сорок пять»? — спросила Эрика тоном, ясно дающим понять, насколько ей неинтересен ответ.

— Ну, тот, который прыгает выше всех, — Сутумайур. Прыгает на два метра сорок пять сантиметров. Дамочки прыгают примерно на два метра.

— Да-да, whatever![22] — Она с подозрением посмотрела на Патрика. — У тебя есть «Евроспорт»?

— А-га.

— А «Канал плюс» — не столько для фильмов, сколько чтобы смотреть спорт?

— А-га.

— «ТВ-тысяча» для того же самого?

— Ага. Хотя, если быть совсем точным, «ТВ-тысяча» у меня по двум причинам.[23]

И Эрика шутливо стукнула его по груди:

— Я ничего не забыла?

— Пожалуй. Еще на «ТВ-три» много спорта.

— Мой детектор спортивных фанатов очень хорошо настроен, должна сказать. На этой неделе я была у моего друга Дана, и мне пришлось провести удивительно тоскливый вечер — не отрываясь смотреть хоккей по телевизору. Я действительно не понимаю, как человек может считать интересным, когда раздутые, как рекламный болван Мишлен, парни гоняют по льду какую-то маленькую черную фиговину.

— Но в любом случае это много веселее и продуктивнее, чем скакать целый день по магазинам за тряпками.

В ответ на этот безосновательный наезд на ее главную страсть в жизни Эрика сморщила нос и скорчила Патрику гримасу. И тут заметила, что глаза Патрика вдруг заблестели.

— Вот черт! — Он резко сел на кровати.

— Не поняла.

— Вот дерьмо, чтоб меня черти взяли.

Эрика большими глазами смотрела на Патрика.

— Вот черт! Как я мог это пропустить. — Он стукнул себя по лбу несколько раз.

— Алло, я тут. Может, ты соизволишь сказать, о чем ты вообще говоришь? — И Эрика демонстративно помахала у него перед лицом рукой.

Патрик на секунду отвлекся, когда увидел, что от этого движения заколыхалась ее грудь. Потом он быстро выпрыгнул из кровати и голый рванул вниз по лестнице. Вскоре он вернулся обратно, держа в руках несколько газет, сел на кровать и начал лихорадочно их перелистывать. Эрика просто выжидала и лишь с интересом посматривала на Патрика, который полностью погрузился в это занятие.

— Ага! — воскликнул Патрик, довольный собой. — Очень кстати, что ты не выкинула эти старые «ТВ-гиды». — И он помахал одной газетой перед Эрикой. — Швеция — Канада!

По-прежнему не говоря ни слова, Эрика ограничилась лишь тем, что вопросительно подняла бровь. Патрик с досадой взялся объяснять:

— Швеция победила Канаду в матче на кубок — в пятницу, двадцать пятого января. Четвертый канал.

Эрика продолжала глядеть на Патрика, ничего не понимая. Патрик вздохнул:

— Из-за матча все обычные передачи были отменены. Андерс не мог прийти домой ко времени «Разделенных миров» в ту пятницу. Их отменили. Понимаешь?

До Эрики медленно доходило, что сказал Патрик и что это значило. У Андерса больше не было алиби. Несмотря на железное алиби, у полиции имелись сильные сомнения в отношении Андерса, и теперь его опять арестуют на основании имеющихся улик. Патрик радостно кивнул, увидев, что Эрика все поняла.

— Но ведь ты же не веришь, что убийца — Андерс? — спросила Эрика.

— Нет, определенно не верю. Но я тоже иногда ошибаюсь, как тебе ни трудно в это поверить. — И он подмигнул Эрике. — А если я не ошибаюсь, то, чтоб мне провалиться, Андерс знает больше, чем говорит. А сейчас появилась хорошая возможность поднажать на него немного посильнее.

Патрик начал носиться по спальне и искать свою одежду. Она была разбросана по всей комнате, и тут, к своему ужасу, Патрик обнаружил, что он в носках. Он быстренько надел брюки, очень надеясь, что Эрика в пылу страсти этого не заметила. Довольно сложно смахивать на Купидона, когда на тебе толстые белые носки с надписью «Спортивный клуб „Танумсхеде“».

У него внезапно появилось чувство, что следует очень поторопиться. Впопыхах пальцы не слушались, и с первой попытки он криво застегнул рубашку. Ему пришлось расстегнуть ее сверху донизу и начать заново. Патрик понял, как его стремительный уход может выглядеть со стороны, сел на кровать, сжал в ладонях руки Эрики и пристально посмотрел ей в глаза:

— Мне очень жаль, что я убегаю вот так, но я должен. И еще я должен сказать тебе: эта ночь — самая чудесная ночь в моей жизни, и я с трудом дождусь нашей следующей встречи. Ты хочешь, чтобы мы опять увиделись?

То, что возникло между ними, было очень хрупким и ранимым, и Патрик затаил дыхание в ожидании ее ответа. Эрика кивнула.

— Тогда я опять приеду к тебе, когда отработаю?

Эрика еще раз кивнула в ответ. Патрик наклонился и поцеловал ее.

Оглянувшись в дверях спальни, он видел, как Эрика сидит на кровати, подняв колени и закутавшись в одеяло. Солнце врывалось внутрь через маленькое круглое окошко в скошенном потолке и нимбом подсвечивало светлые волосы Эрики. Это было самое красивое, что Патрик когда-либо видел.

Мокрый снег пробирался в его тонкие мокасины. Такая обувь больше подходила для лета, но спиртное вполне эффективно помогало бороться с холодом. Поэтому, когда приходилось решать, что купить — пару ботинок или литр очищенной, — он не колебался.

В это раннее утро среды воздух был такой ясный и чистый, а свет такой белый, что у Бенгта Ларссона появилось чувство, которого он никогда раньше в жизни не испытывал. Оно словно толкало его к чему-то и тревожило, как свобода, и он удивлялся: что же такое особенное витало вокруг, что у него появилось это необыкновенное чувство. Он остановился, закрыл глаза и глубоко вдохнул воздух. Он благодарил свою жизнь за то, что бывают такие минуты.

Он хорошо знал, когда сдвинулась чаша весов, точно помнил, в какой день произошел роковой поворот. Он мог даже назвать время. У него было все. Ему не на что было жаловаться — ни на плохое обращение, ни на бедность, голод или отсутствие внимания. Единственное, что его тревожило, — так это собственная глупость и слишком сильное чувство исключительности и превосходства над другими. Ну и, конечно, без девчонки дело не обошлось.

Тогда, в семнадцать лет, он бы ничего подобного не сделал, если бы не девчонка. Она была особенная, Мауд. Роскошная блондинка, притворно скромная, которая играла на его эго, как на хорошо настроенной скрипке. «Пожалуйста, Бенгт, я просто должна иметь…», «Пожалуйста, Бенгт, ну разве ты не можешь купить мне…» Она надела на него ошейник, и он послушно бегал у нее на поводке. Ей всегда всего оказывалось мало. Он считал каждую копейку и на все заработанные деньги покупал ей красивую одежду, парфюмерию — все, что угодно, стоило ей только ткнуть пальцем. Но как только у нее появлялось то, что она клянчила, она тут же это забрасывала, и начинала клянчить опять, и клевала ему печень, нудя, что без очередной шмотки она чувствует себя совершенно несчастной.

Мауд, словно какая-то зараза, отравила его кровь, и Бенгта от этого бросало в дрожь. И он даже не заметил, как колесо начало раскручиваться все быстрее и быстрее. Бенгт перестал понимать, где верх, где низ, что хорошо, что плохо, — все летело вверх тормашками. Когда ему исполнилось восемнадцать, Мауд взбрело в голову, что она должна везде с ним появляться не иначе как в «кадиллаке» с откидным верхом. «Кадиллак» стоил больше, чем Бенгт зарабатывал за год, и он лежал без сна много ночей, ворочался с боку на бок и ломал себе голову, где бы ухитриться раздобыть денег. И тут, когда он крутился как вошь на гребешке, Мауд разверзла свои губки и заявила ему ясно и определенно, что если Бенгт не может обеспечить ее так, как она того заслуживает, и не купит «кадиллак», то она найдет себе кого-нибудь получше. Его бессонные ночи стали еще более мучительными из-за ревности, и в конце концов Бенгт не выдержал.

Десятого сентября 1954 года ровно в четырнадцать часов он вошел в банк Танумсхеде, вооруженный старым армейским пистолетом, который его отец хранил дома, и с натянутым на лицо нейлоновым чулком. Все пошло вкривь и вкось. Ясное дело, служащие банка быстро побросали ему в сумку пачки денег, но денег оказалось вовсе не так много, как он рассчитывал. Вдобавок одним из клиентов оказался одноклассник отца, и он с легкостью узнал Бенгта, несмотря на чулок. Меньше чем через час полиция была у них дома и нашла сумку с деньгами под кроватью в его комнате. Бенгт никогда не забудет лицо своей мамы. Она умерла много лет назад, но ее глаза преследовали его, когда выпивка заволакивала его голову.

Три года в тюрьме убили все его надежды на будущее. Когда Бенгт вышел на свободу, Мауд не было, она исчезла в неизвестном направлении. Хотя она его больше не интересовала. Все его старые друзья жили своей жизнью, пахали на работе, обзавелись семьями и не хотели иметь с ним ничего общего. С его отцом произошел несчастный случай, он умер, пока Бенгт сидел в тюрьме. И после отсидки он вернулся к матери и стал жить в ее доме. Униженно и смиренно он обивал пороги в поисках работы, но везде наталкивался на глухую стену и слышал только «нет». Он никому не был нужен. И все эти взгляды, неотвязно преследующие его, и привели Бенгта в конце концов к тому, что его будущее утонуло на дне бутылки.

Для любого, кто вырос в спокойном маленьком поселке, где все знают друг друга и здороваются, встречаясь на улицах, ощущать себя изгоем было бы невыносимо. Он подумывал уехать из Фьельбаки, но куда, собственно говоря, он мог уехать. В любом случае проще оставаться здесь и тонуть в благословенной выпивке.

Они с Андерсом очень быстро нашли друг друга. Что один, что другой — два облезлых черта. Бенгт испытывал к Андерсу теплые, почти отцовские чувства и оплакивал его судьбу больше, чем свою собственную. Ему часто хотелось сделать что-нибудь, чтобы изменить и повернуть жизнь Андерса, но он и сам был не в силах вырваться из соблазнительных объятий своей сорокаградусной любовницы, такой же требовательной и ничего не дающей взамен, как Мауд. Поэтому единственное, что оставалось им с Андерсом, — это пытаться дать друг другу немного понимания и утешения.

Дорога к подъезду Андерса была тщательно расчищена и посыпана песком, поэтому Бенгту не пришлось внимательно смотреть себе под ноги, любовно оберегая бутылку во внутреннем кармане, как приходилось делать уже много раз суровыми зимами, когда скользкий слой льда доходил до самых ступенек. Из-за отсутствия лифта два лестничных пролета наверх, к квартире Андерса, всегда представляли для него проблему. Несколько раз ему пришлось останавливаться, чтобы перевести дух, и пару раз Бенгт позволил себе приложиться к бутылке для бодрости. Когда он в конце концов добрался, то совсем запыхался и прислонился к стене, чтобы чуть-чуть отдышаться. Потом Бенгт просто открыл дверь, которую, как он прекрасно знал, Андерс никогда не запирал.

В квартире стояла мертвая тишина. А может быть, Андерса не было дома? Ведь если бы Андерс спал, то его обычный храп и тяжелое дыхание слышались бы даже здесь, в прихожей. Бенгт заглянул в кухню — там никого, только бациллы и бактерии. За распахнутой дверью в ванную тоже пусто. Когда же Бенгт повернул за угол, у него внутри все мгновенно заржавело. Он остолбенел от зрелища, представшего перед ним в комнате. Бутылка, которую он держал в руке, выскользнула из пальцев, бумкнула об пол, но не разбилась. Сначала он увидел ноги с голыми ступнями, безвольно повисшие над полом, тихо покачивающиеся, как маятник, от сквозняка. На Андерсе были только брюки — ни майки, ни рубашки. Голова вывернута под странным углом, лицо — распухшее и бесцветное. Язык казался слишком большим, он не помещался во рту и просунулся между губ. Более жуткой картины Бенгт в жизни не видел. Он повернулся и пошел прочь из квартиры. По дороге он машинально наклонился и подобрал бутылку. Совершенно ошарашенный, он никак не мог сообразить, что делать. В голове не было ни одной мысли — только пустота. И поэтому он поступил так, как поступал обычно в трудных ситуациях: Бенгт опустился на пол перед квартирой Андерса, поднес бутылку ко рту и заплакал.

Патрик сильно сомневался, что у него сейчас все нормально с уровнем промилле в крови, но в настоящий момент его это совсем не беспокоило. Хотя на всякий случай он ехал медленнее, чем обычно, говорить о большей безопасности было довольно сложно, потому что Патрик держал в одной руке мобильный телефон и все время названивал.

Первый звонок он сделал на Четвертый канал, и там ему подтвердили то, что он уже знал. «Разделенные миры» в пятницу вечером двадцать пятого отменили из-за хоккейного матча. Потом он позвонил Мелльбергу, который несказанно обрадовался новости и потребовал, чтобы Андерса немедленно арестовали снова. После третьего звонка ни малейших колебаний у Патрика не осталось, и он решительно поехал в направлении многоквартирного дома, где жил Андерс. Ени Росен, скорее всего, просто-напросто перепутала дни — вполне обычная вещь, когда дело касается свидетелей.

Несмотря на возбуждение в связи с таким крутым поворотом в расследовании, Патрик никак не мог полностью сосредоточиться на деле. Мысли все время возвращались к Эрике и к ночи, которую они провели вместе. Патрик поймал себя на том, что улыбается дурацкой улыбкой, не отдавая себе в этом отчета, барабанит пальцами на руле какой-то бравурный марш. Он включил радио и настроился на станцию с хорошей ретромузыкой. Арета Франклин исполняла «Респект» — отличная вещь, типичное звучание «Мотаун»[24] и здорово подходит к его настроению, и он прибавил громкость. Когда Арета дошла до припева, Патрик взялся подпевать во все горло и при этом ухитрялся приплясывать, насколько это возможно, сидя в машине. Патрик думал, что они с Аретой Франклин звучат чертовски хорошо — до тех пор, пока станция неожиданно не пропала и он не услышал самого себя, завывающего жутким голосом: «Рес-пект!» Да, без Ареты Франклин и аккомпанемента выходило много хуже.

События минувшей ночи представлялись ему каким-то сном, и совсем не из-за того, что они довольно много выпили. Казалось, что на всю минувшую ночь опустилась чувственная завеса любви и эротики.

Патрик неохотно заставил себя оторваться от мыслей о вчерашнем вечере, поворачивая на парковку перед домом Андерса. Подкрепление приехало неожиданно быстро: должно быть, они находились поблизости. Патрик увидел две полицейские машины с включенными мигалками и почесал лоб. Ну вот, как всегда. Ведь он дал совершенно ясные инструкции: просил одну машину, а не две. Когда Патрик подъехал поближе, то увидел, что за полицейскими машинами стоит «скорая помощь». Что-то случилось.

Он узнал Лену, блондинку-полицейского из Уддеваллы, и направился к ней. Она разговаривала по мобильному телефону, но когда Патрик подошел ближе, она быстро попрощалась со своим собеседником. Лена выключила мобильник и положила его в чехол, пристегнутый к ремню.

— Привет, Патрик.

— Привет, Лена. Что тут происходит?

— Один из алкашей нашел Андерса Нильссона повешенным в квартире.

Лена кивком указала на подъезд. У Патрика заледенело в животе.

— Я надеюсь, вы ничего не трогали?

— Нет. Ты за кого нас держишь? Я как раз сейчас разговаривала с Уддеваллой, чтобы они постарались насчет экспертов для осмотра места происшествия. Да, Патрик, мы уже сообщили Мелльбергу. Ты в курсе, что он тебе звонил?

— Нет, я как раз ехал, чтобы забрать Андерса на допрос.

— Но я слышала, у него вроде было алиби.

— Мы тоже так думали, но оно развалилось, поэтому хотели опять его задержать.

— Чушь. Как ты думаешь, что все это дерьмо значит? Я хочу сказать: довольно неправдоподобно, что во Фьельбаке вдруг появились два убийцы. Так что, по всей вероятности, Андерса убил тот же, кто убил Александру Вийкнер. А у вас, вообще говоря, есть еще какой-нибудь подозреваемый, кроме Андерса?

Патрик уклонился от ответа. Похоже, что Лена права, но он еще не готов ручаться за то, что Андерса и Александру убил один и тот же преступник. С точки зрения статистики, вероятность существования двух разных убийц была ничтожна мала, но не исключалась полностью.

— Пойдем поднимемся наверх, я посмотрю. А ты мне расскажешь, что вы уже узнали. Кто, например, поднял тревогу?

Лена шла впереди Патрика:

— Ну, как я уже сказала, Андерса нашел один из его корешей-алкашей — Бенгт Ларссон. Сегодня утром он решил к нему зайти, чтобы начать квасить с утра пораньше. Бенгт часто заходил к Андерсу и сегодня пришел опохмелиться. Когда он вошел в квартиру, то нашел Андерса повешенным на веревке, привязанной к крюку для люстры в комнате.

— Он сразу же вызвал полицию?

— Нет, не он. Он сидел возле двери и заливал тоску при помощи бутылки «Эксплорера». Тут как раз из своей квартиры вышел один из соседей, наткнулся на Бенгта и спросил, что случилось, почему тот сидит в дверях. Бенгт сказал, и сосед позвонил нам. Бенгт Ларссон слишком набрался для того, чтобы его подробно допрашивать, так что я его недавно отправила в вытрезвитель.

Патрик спрашивал себя, почему Мелльберг не звонит и не требует у него отчета о том, что тут происходит, но выбросил эти мысли из головы и удовлетворился объяснением, что неисповедимы пути комиссаровы.

Шагая через две ступеньки зараз, он поравнялся с Леной. Когда они поднялись на третий этаж, через широко открытую дверь он увидел, как внутри, в квартире, суетятся люди. Ени стояла на пороге своей квартиры с Максом на руках. Когда Патрик подошел к ним, Макс радостно замахал своими маленькими пухлыми ручками и открыл в улыбке крошечные зубешки.

— Что здесь случилось?

Ени крепче прижала к себе Макса, который предпринимал героические усилия, чтобы выкрутиться из ее рук.

— Мы еще не знаем. Андерс Нильссон мертв. Но пока это все. Ты не видела и не слышала ничего необычного?

— Нет, ничего такого не могу припомнить. Я услышала только, как сосед с кем-то начал разговаривать на лестничной площадке, а потом приехали полицейские машины и «скорая помощь» и все начали бегать туда-сюда.

— А до этого сегодня ничего необычного не происходило? Или вечером, или, может быть, ночью? — продолжал забрасывать удочку Патрик.

— Нет, ничего.

Патрик понял, что продолжать бесполезно:

— О'кей, спасибо за помощь, Ени.

Он улыбнулся Максу и протянул ему указательный палец, что вызвало у того счастье просто неимоверное. Макс вцепился в палец Патрика и расхохотался настолько радостно, что, казалось, он сейчас задохнется. Патрик неохотно освободил палец и медленно пошел к двери квартиры Андерса, помахав рукой Максу и пропищав ему «до свидания» дурацким детским голосом. Лена стояла в дверях с ехидной улыбочкой на лице.

— Что, давно не виделись или как?

К своему ужасу, Патрик почувствовал, что краснеет, что развеселило Лену еще больше. Патрик пробормотал в ответ что-то неразборчивое. Лена вошла в квартиру и сказала ему через плечо:

— Да, хочу сказать, чтобы ты знал: я не замужем, живу одна, у меня никого нет, а мои биологические часы тикают так громко, что я по ночам спать не могу.

Патрик видел, что она шутила, что это обычный треп, ее типичная манера подкалывать, но тем не менее покраснел еще сильнее. Он не стал ничего отвечать. А когда они вошли в комнату, улыбки и желание шутить у них совершенно пропали.

Кто-то срезал тело Андерса с веревки, и теперь оно лежало на полу комнаты. Прямо над его головой с крюка в потолке свисал обрывок сантиметров в десять, остальная часть веревки была петлей затянута на шее Андерса. И Патрик видел четкую темную борозду на шее — там, где веревка впилась в кожу. Самым неприятным для Патрика, когда он видел мертвых, был их неестественный цвет лица. От удушения лицо жертвы стало жуткого сине-лилового цвета и выглядело очень странно. Изо рта высовывался толстый, распухший язык, что тоже типично для повешенных или задушенных. Хотя опыт Патрика в расследовании убийств был безграничен, в смысле — никакой, на долю полиции иногда выпадало расследование самоубийств, и лично Патрику за его карьеру досталось три штуки.

Оглядев комнату, Патрик обратил внимание на одну вещь, которая вполне определенно исключала вероятность самоубийства. Андерс никак не мог забраться под потолок и просунуть голову в петлю: поблизости не было ни стула, ни стола. Андерс просто висел в середине пустой комнаты, как абстрактный мобиль-ужастик.[25]

В связи с тем, что здесь произошло убийство, Патрик двигался очень осторожно. Открытые глаза Андерса неподвижно уставились в потолок. Патрик не мог себе позволить закрыть мертвому глаза — он знал, что до приезда экспертов тела никто не должен касаться. И, по правилам, тело нельзя было снимать, а следовало оставить висеть. В оцепенелом взгляде Андерса Патрику чудилось что-то такое, что ужасно действовало на нервы и заставляло содрогнуться. Ему казалось, что глаза мертвеца следят за ним.

Патрик обратил внимание, что комната выглядит необычно голой, и понял, что со стен исчезли все картины. На их месте осталась большая некрасивая пустота. В остальном это была все та же, ничуть не изменившаяся загаженная комната, такая же, какой Патрик видел ее в прошлый раз, но тогда ее освещали картины. Они придавали жилищу Патрика отчетливо декадентский дух из-за броского контраста грязи и красоты. А теперь это была лишь засранная и мерзкая комната.

Лена что-то тихо говорила в мобильный телефон. Она отвечала короткими односложными фразами, потом захлопнула крышку своего маленького «Эрикссона» и повернулась к нему.

— Я получила подтверждение о приезде экспертов для изучения места преступления. Они сейчас выехали из Гётеборга. Мы не должны ничего трогать. Я сказала, что мы проследим и для надежности подождем снаружи.

Они пошли в прихожую. Лена аккуратно закрыла дверь и заперла ее ключом, который висел на крючке внутри. Когда они вышли из подъезда, их обдало холодом. Лена и Патрик стали притопывать ногами, чтобы согреться.

— А куда девался Янне?

Патрик спрашивал о напарнике Лены, с которым она обычно вместе приезжала.

— Он сегодня пэбэрует.

— Пэбэрует? — спросил Патрик очень удивленно.

— Присматривает за больным ребенком — ПБР. Поблизости никого не оказалось, а искать кого-нибудь или вызывать было уже поздно. Кто знал, что все так выйдет, поэтому я приехала одна.

Патрик рассеянно кивнул. Он был вынужден согласиться с Леной. Очень многое говорило в пользу того, что искать следует одного убийцу. Хотя делать поспешные заключения означало бы допустить одну из наиболее опасных ошибок в работе полицейского, но вероятность появления в таком маленьком поселке, как Фьельбака, двух разных убийц была мала. А если принять во внимание тесную связь между жертвами, эта возможность становилась еще меньше.

— Пожалуйста, Ян, но разве мы не можем позволить себе собственный дом? Я слышала, что один из тех домов возле Бадхольмена продается. Почему мы не можем поехать и посмотреть? Оттуда просто фантастический вид и есть навес для лодок. Ну пожалуйста.

Настырный скрипучий голос Лисы вызвал у него только раздражение: теперь он почти всегда лишь раздражал его. Переносить брак с ней было бы много легче, если бы она заткнулась и красовалась молча. Последнее время ни ее пышная грудь, ни круглая попа не вдохновляли его так, как прежде. Поток слов только нарастал, и в такие минуты, как эта, он с горечью думал: неужели он женился только для того, чтобы выслушивать этот бесконечный треп.

Лиса работала официанткой в «Красной змее», когда он впервые увидел ее. Все парни в округе практически шизели, заглядываясь на ее длинные ноги и на то, что торчало из выреза ее платья. С первого взгляда он решил, что она будет принадлежать ему. Он привык получать все, что хотел, и Лиса не казалась ему исключением. Он не выглядел как-то особенно, но ситуация полностью разрешилась в его пользу, когда он назвал свое имя и представился как Ян Лоренс. От его имени и фамилии глаза женщин обычно начинали блестеть и ворота открывались.

Вначале он просто шалел от тела Лисы. Он не мог оторваться от нее и вполне успешно ухитрялся не слышать ее идиотские комментарии, которые она выдавала на-гора своим противным голосом. Кроме того, идя с ней под руку, он постоянно ловил завистливые взгляды других мужчин, и ему было приятно видеть силу ее привлекательности. Когда Лиса принялась намекать, что пора бы ему сделать ее добропорядочной женщиной, то поначалу ее матримониальные призывы падали на бесплодную почву. В первую очередь из-за того, что, мягко говоря, границы ее тупости простирались много дальше, чем границы ее красоты. В том, что Лиса все-таки в конце концов стала его женой, была виновата Нелли, точнее, то, что она категорически выступала против этого брака. Лиса с первого взгляда совершенно ей не понравилась, и Нелли ни разу не упустила возможности проехаться по ее поводу. И теперь Ян, из-за детского чувства противоречия пошедший наперекор Нелли и женившийся на Лисе, проклинал свою глупость.

Лиса надула губки, лежа на животе на их большой двуспальной кровати. Она была голой и старалась изо всех сил выглядеть пособлазнительнее, но его это не волновало. Ян знал, что она ждет от него ответа.

— Ты же знаешь, что мы не можем переехать от мамы. Она нездорова и не справится одна с этим большим домом.

Ян повернулся к Лисе спиной и начал завязывать галстук перед трюмо. В зеркало он видел, как Лиса раздраженно нахмурилась — это ее не красило.

— А почему эта старая ворона не может переехать в какой-нибудь хороший дом и оставить нас наконец в покое? Неужели она не понимает, что у нас есть право на собственную жизнь? А вместо этого мы прыгаем день и ночь вокруг этой карги. И что ей за радость сидеть на куче денег? Голову даю на отсечение, она тащится от того, как мы унижаемся и ходим на задних лапках, выпрашивая крошки с ее стола. Разве ты мало для нее делаешь? Горбатишься на фабрике, а потом остальное время нянчишься с ней. Старуха и не подумала отдать нам лучшие комнаты в доме в благодарность за помощь; нам приходится жить в подвале, а она там шикует наверху.

Ян повернулся и холодно посмотрел на свою жену:

— Я разве тебя не предупреждал, чтоб ты не смела говорить о моей матери в таком тоне?

— Твоей матери? — фыркнула Лиса. — Ты сам-то хоть видишь, что она не считает тебя своим сыном, Ян? Ты навсегда останешься для нее всего лишь сироткой, которого она приютила из благотворительности. И если бы не исчез ее любимый Нильс, тебя бы все равно рано или поздно отсюда вышибли. Ты для нее не более чем вынужденная мера, Ян. Кто бы еще надрывался для нее день и ночь практически даром? Единственное, что ты получил, — это обещание, что, когда она наконец загнется, ты получишь все деньги. Ну, во-первых, эта кощеиха собралась жить по меньшей мере до ста лет, а во-вторых, она наверняка уже давным-давно за нашей спиной завещала деньги какому-нибудь приюту для бездомных собак. Ты иногда такой придурок, Ян.

Лиса перевернулась на спину и внимательно изучала свои наманикюренные ногти. В ледяном молчании Ян шагнул к лежащей на кровати Лисе. Он сел на корточки, взялся за ее длинные светлые волосы, свисавшие с края кровати, намотал на руку и начал медленно тянуть, сильнее и сильнее, до тех пор, пока ее лицо не исказила гримаса боли. Он наклонился к ее лицу так близко, что чувствовал на своем лице ее дыхание, и прошипел тихим голосом:

— Никогда, слышишь, никогда не называй меня придурком! И верь мне — деньги однажды будут моими. Вопрос в другом: останешься ли ты здесь достаточно надолго, чтоб попользоваться этими деньгами.

Он с удовлетворением увидел в ее глазах отблеск страха. Он считал ее тупой, но в то же время она была хитрой, и ее примитивные инстинкты продиктовали ее ушлому умишку указание менять тактику. Она раскинулась на кровати, надула губки и руками приподняла груди. Лиса медленно провела указательными пальцами вокруг сосков, пока они не затвердели, и сказала примирительно:

— Извини, Ян, я вела себя так глупо. Но ты же знаешь, какая я: сначала говорю, а потом думаю. Можно, я тебе это как-нибудь компенсирую?

Она провокационно пососала свой указательный палец, и ее рука скользнула вниз по телу. Ян недовольно почувствовал, что его тело реагирует, и подумал, что, по крайней мере, она хоть на что-то может пригодиться, и опять развязал галстук.

Мелльберг делал вид, что с головой ушел в писанину и не замечает недовольного выражения на лицах собравшихся у него в кабинете. Сегодня ради разнообразия он натянул костюм, который был ему мал по меньшей мере на один размер. Но Мелльберг объяснял себе это тем, что кто-то напортачил в химчистке и костюм просто сел от слишком горячей воды. По его непоколебимому убеждению, он не прибавил ни одного грамма с тех пор, как был юным кадетом, и потому считал покупку нового костюма пустой тратой денег. Если эти идиоты в химчистке не умеют работать, то он здесь совершенно ни при чем. Он откашлялся, чтобы привлечь внимание собравшихся. Они зашевелились, послышались перешептывания, заскрипели стулья, и все глаза повернулись к Мелльбергу, восседающему за своим письменным столом. Стулья собрали со всего участка и поставили перед ним полукругом. Мелльберг молча, с недовольной миной глядел на подчиненных. Эту паузу и этот взгляд он намеревался держать как можно дольше. Нахмурившись, он с неодобрением заметил, что Патрик выглядит весьма потрепанным и, похоже, с бодуна. Ясное дело, сотрудники имеют право сами решать, как им проводить свободное время, но надо все-таки учитывать, что в середине рабочей недели неплохо бы знать меру в гулянках и выпивке. С потрясающей легкостью Мелльберг совершенно упустил из памяти бутылек, который сам выкушал вчера вечером. Он напомнил себе не забыть поговорить с Патриком с глазу на глаз насчет злоупотребления алкоголем.

— Как вы все уже знаете, во Фьельбаке совершено еще одно убийство. Вероятность того, что существуют двое разных убийц, очень мала, и поэтому, как я полагаю, мы должны исходить из того, что Александру Вийкнер и Андерса Нильссона убил один и тот же преступник.

Мелльберг наслаждался звуком своего голоса и заметным интересом на лицах своих сотрудников. Сейчас Мелльберг чувствовал себя на коне, для этого он и родился.

Он продолжил:

— Андерса Нильссона нашел сегодня Бенгт Ларссон, один из его собутыльников. Андерс был повешен. И, согласно первому предварительному отчету из Гётеборга, он висел в петле по крайней мере со вчерашнего дня. До тех пор пока у нас не появятся более точные данные, мы будем исходить из этой гипотезы.

Мелльбергу понравилось ощущение, с которым он произносил слово «гипотеза». Конечно, группа перед ним была не очень большой, но в его глазах они двоились и троились, вдобавок их интерес был неподдельным. Они ждали его слов и его приказов. Он довольно оглядел комнату. Анника ожесточенно стучала по клавишам ноутбука, сдвинув очки далеко на кончик носа. Ее хорошо очерченные женственные формы выгодно подчеркивались отлично сидящим желтым пиджаком и юбкой в тон. Мелльберг одним глазом посматривал на нее. Да, подождать стоит, самое лучшее — не торопить ее. Рядом с ней сидел Патрик, который выглядел так, будто вот-вот упадет со стула. Веки у него были тяжелыми, а глаза — красными. Да, Мелльбергу действительно стоило бы провести с ним беседу при первой подходящей возможности. Ясное дело, народ надо держать железной рукой.

Помимо Патрика и Анники в полицейском участке Танумсхеде служили еще три сотрудника. Ёста Флюгаре был самым старшим в участке, и все свои силы он тратил на то, чтобы работать как можно меньше, потому что всего через пару лет ему светила пенсия. Выйдя в отставку, он намеревался посвятить все свое время главной страсти — игре в гольф. Ёста начал играть лет десять назад, когда его жену прибрал рак и выходные дни стали для него очень долгими и очень одинокими. Он быстро увлекся игрой и теперь считал свою работу, которой, надо признаться, никогда особенно не интересовался, чем-то отвлекающим и совсем не интересным, пустой тратой времени, которое лучше бы посвятить игре в гольф.

Из своей ничтожной зарплаты ему удалось отложить достаточно денег, чтобы купить квартиру на побережье Испании. Так что скоро он будет летом играть в гольф в Швеции, а остальное время проводить на пляжах Испании. Но на этот раз Ёста признался себе, что впервые за долгое время это убийство его заинтересовало — конечно, не настолько, чтобы он стал выкладываться на все сто процентов, но, принимая во внимание время года, достаточно.

Рядом с ним сидел самый младший в участке. Мартин Молин вызывал у своих коллег родительские чувства в той или иной степени, и они старались незаметно помогать ему в работе. Хотя они делали это постоянно, Мартин никогда ничего не замечал. Ему давали такие задания, с которыми мог справиться и ребенок, и правили написанные Мартином рапорты до того, как они попадали к Мелльбергу.

Он сдал выпускные экзамены в полицейской школе всего год назад. И все недоумевали: во-первых, как ему удалось поступить в школу полиции, и, во-вторых, как ему удалось ее закончить. Но Мартин был очень приятным и добросердечным парнем, и, несмотря на его наивность, которая делала его совершенно непригодным к полицейской работе, все считали, что здесь, в Танумсхеде, вреда от Мартина никому не будет, и охотно ему помогали. Особенно Анника, которая приняла Мартина в свое большое сердце и иногда, ко всеобщему удовольствию, спонтанно демонстрировала свои чувства, прижимая Мартина к себе, как медведица медвежонка. У Мартина были вечно стоящие дыбом ярко-рыжие волосы, а с веснушками могло поспорить краснотой только его лицо. Он преклонялся перед Анникой и провел много вечеров дома у Анники и ее мужа, когда хотел о чем-то спросить, посоветоваться, если случалась какая-нибудь неприятность или если он неудачно влюблялся, что, кстати, случалось довольно часто. Анника всегда была готова выслушать, собрать вместе остатки его уверенности в себе и опять выпустить Мартина в мир — в надежде, что в один прекрасный день найдется женщина, которая увидит золотое сердце за конопатым фасадом.

Последний в группе был самым непопулярным. Эрнст Лундгрен был, по большому счету, прохиндей, который никогда не упустит возможности выставиться за счет других. Никого не удивляло, что Эрнст все еще не женат. Никто не назвал бы его привлекательным, но ведь и более страшные мужики находят себе пару благодаря доброте и внимательности. Но у Эрнста начисто отсутствовало и то и другое. Поэтому он жил у своей старой мамы в крестьянской усадьбе, в миле к югу от Танумсхеде. Ходили упорные слухи, что его отец, которого недолюбливали в деревне, потому что он здорово пил и задирался, упал в подпитии с сеновала на вилы не без помощи своей жены. Но это случилось много лет назад, и историю с вилами вспоминали только в том случае, когда позлословить было больше не о чем. Правда, во всяком случае, заключалась в том, что никто не любил Эрнста, кроме его матери. В это совсем не сложно поверить, принимая во внимание торчащие вперед зубы, здоровенные оттопыренные уши, холерический темперамент, гонор и самоупоенность. Сейчас Эрнст восхищенно внимал Мелльбергу, как будто каждое изреченное шефом слово у него на глазах превращалось в жемчуга, и раздраженно шикал на остальных при малейшем звуке с их стороны, отвлекавшем его от этого наслаждения. Эрнст поднял руку, как примерный школьник, желающий задать вопрос:

— А откуда мы знаем, может быть, Андерса убил тот алкаш, а потом сделал вид, что только что его нашел.

Мелльберг одобрительно кивнул Эрнсту Лундгрену:

— Очень хороший вопрос, Эрнст, очень хороший. Но, как я уже сказал, мы исходим из того, что это та же самая личность, которая убила Александру Вийкнер. Но на всякий случай, для надежности, надо выяснить, есть ли у Бенгта Ларссона алиби на вчерашний вечер. — Мелльберг указал ручкой на Эрнста Лундгрена и при этом обвел взглядом остальных. — Вот такой тщательный подход нам и нужен, если мы хотим раскрыть это дело. Все смотрите, и слушайте, и берите пример с Эрнста. Вам всем еще ой как далеко до него.

Эрнст застенчиво опустил глаза. Но как только Мелльберг перевел взгляд, Эрнст с видом триумфатора посмотрел на коллег. Анника на это только громко фыркнула и сделала вид, что не замечает гневных взоров Эрнста.

— Так, о чем это я?

Мелльберг уцепился большими пальцами за подтяжки у себя под пиджаком и крутанулся на стуле, чтобы повернуться к стене, где висел щит с приколотыми к нему фотографиями по делу Александры Вийкнер. Другой такой же щит висел рядом, на нем пока была только одна фотография — полицейский снимок Андерса, сделанный перед тем, как «скорая помощь» увезла его тело.

— Что нам известно на настоящий момент. Труп Андерса Нильссона обнаружен сегодня утром; согласно предварительному заключению, он мертв со вчерашнего вечера. Он был повешен одним или несколькими неизвестными, скорее, несколькими, потому что потребовалась бы очень большая сила, чтобы поднять взрослого мужчину так высоко и повесить к потолку. Мы не знаем только, каким образом они это сделали. На теле нет никаких следов борьбы: синяков, царапин, полученных жертвой при жизни или уже после смерти. Как я уже сказал, это только предварительное заключение. Мы узнаем больше после вскрытия тела Андерса.

Патрик помахал рукой:

— А как скоро мы можем рассчитывать получить заключение о вскрытии?

— В настоящий момент они сильно загружены, так что этого я, к сожалению, точно сказать не могу.

Никто не удивился.

— Но мы знаем определенно, что существовала связь между Андерсом Нильссоном и первой жертвой, Александрой Вийкнер.

Мелльберг стоял, указывая на фотографию Александры, приколотую в самом центре первого щита, рядом с фотографией ее матери. Все невольно подумали, какой Александра была красивой при жизни. На фотографии в центре Александра лежала в ванне с посиневшим бескровным лицом, а заиндевевшие ресницы и волосы делали картину еще более устрашающей.

— У этой невероятно несхожей пары были сексуальные отношения. Это признал сам Андерс Нильссон. И у нас, как вы знаете, есть твердое доказательство, подкрепляющее это утверждение. Мы не знаем только, как долго продолжалась эта связь, каким образом они сошлись друг с другом и, самое главное, почему красивая богатая женщина взяла себе в любовники вонючего, облезлого алкаша. Здесь какая-то хрень, я это чую. — И Мелльберг постучал указательным пальцем по своему испещренному прожилками носу матерого алконавта. — Мартин, ты получаешь задание поглубже в этом покопаться. В первую очередь ты должен посильнее поднажать на Хенрика Вийкнера — не так, как мы делали до сих пор. Этот малый знает больше, чем говорит, даю голову на отсечение.

Мартин с энтузиазмом кивнул и записал, пока не забыл, задание в свой блокнот. Анника посмотрела на Мартина заботливым материнским взглядом поверх оправы очков.

— К сожалению, мы вынуждены вернуться к самому началу и снова искать подозреваемого в убийстве Александры. Должен сказать, Андерс в этой роли выглядел очень многообещающе, но теперь дело приняло совсем другой оборот. Патрик, тебе надо заново просмотреть все имеющиеся у нас материалы по делу об убийстве Вийкнер. Прочитай и перечитай все еще раз, обращая внимание на любую, пусть даже самую мелкую деталь. Где-то в материалах есть улика, которую мы упустили.

Мелльберг услышал эту реплику в детективном сериале, запомнил и придерживал для такого случая.

Один Ёста пока еще не получил задания. Мелльберг посмотрел на щит у себя за спиной, немного подумал и потом сказал:

— Ёста, тебе надо поговорить с семьей Александры Вийкнер, может быть, они все же скрывают что-нибудь. Спрашивай о друзьях, о врагах, детстве, отрочестве — обо всем. Поговори и с родителями, и с сестрой. Но разговаривай с ними только поодиночке, с глазу на глаз. Исходя из моего опыта, так из людей можно вытянуть больше. И еще: поезжай вместе с Молином, когда он будет разговаривать с мужем.

Ёста заранее согнулся под тяжестью ярма конкретной работы и тяжело вздохнул — не потому, что задание грозило оторвать его от гольфа (в середине холодной зимы), но за последние годы он привык не утруждать себя хоть какой-нибудь настоящей работой. Ёста почти до совершенства довел искусство казаться занятым, в то время как на самом деле сидел за включенным компьютером и раскладывал пасьянсы, чтобы убить время. Именно поэтому задание, требующее получения конкретного результата, он воспринял как непосильную ношу. Все, конец свободы. Наверняка за сверхурочные ничего не заплатят. Хорошо, если хотя бы компенсируют бензин до Гётеборга и обратно.

Мелльберг похлопал в ладоши, подгоняя их приступить к делу поскорее.

— Давайте, давайте, пошустрее. Мы не можем позволить себе сидеть на заднице, если хотим раскрыть это дело. Я рассчитываю, что на этот раз вы по-настоящему поработаете, а не так, как раньше. Что касается свободного времени, то оно у вас появится, когда закончим дело, а до тех пор будете работать столько, сколько я сочту нужным. Вот так.

Может быть, кому-то и не нравилось, что его подгоняют, как маленького ребенка, но никто ничего не сказал. Все поднялись, взяли стулья, блокноты, ручки и прочее. Задержался только Эрнст Лундгрен, но Мелльберг, вопреки своему обыкновению, не стал выслушивать его льстивые замечания и тоже выставил из кабинета.

Это был очень плодотворный день: хотя он ошибся в расчетах и его первый кандидат на роль подозреваемого в убийстве Вийкнер завел расследование в тупик, все же выходило, что один плюс один в сумме давало больше двух. Одно убийство — это событие, а два убийства в таком маленьком поселке вообще становились сенсацией. И если раньше Мелльберг чувствовал, что раскрытие дела Вийкнер — верный билет обратно в Гётеборг, то теперь он твердо знал, что после того, как он расследует серийное убийство, у него будут в ногах валяться, умоляя вернуться обратно.

Предаваясь лучезарным мыслям о своем будущем, Бертель Мелльберг откинулся на стуле, отработанным жестом сунул руку в третий ящик, достал пакетик M&M's и с удовольствием высыпал в рот. Потом он сложил руки на затылке, закрыл глаза и решил позволить себе немного вздремнуть — все равно скоро обед.

После того как Патрик ушел, она попробовала поспать пару часов — ничего не получилось. Слишком много чувств теснилось у нее в груди, и она только металась по кровати туда-сюда. В уголках ее рта прочно поселилась улыбка, и она улыбалась все время. Эрика чувствовала себя преступницей из-за того, что была так счастлива. Ощущение счастливого приобретения было таким сильным, что она едва понимала, что ей с собой делать. Она повернулась на бок и положила правую щеку на руку.

Все сегодня казалось светлее: убийство Александры, книга, которая продвигалась с трудом и которую нетерпеливо ждали ее издатели, боль от утраты родителей и не меньшая боль от предстоящей продажи дома ее детства — все сегодня переносилось много легче. Проблемы не исчезли, но Эрика впервые за много дней поверила, что ее мир не провалился в тартарары и что она справится с любыми трудностями, которые встанут у нее на пути. Подумать только, какая огромная разница, сколько всего переменил один день, двадцать четыре коротких часа. Вчера в это же самое время Эрика проснулась с тяжестью в груди, проснулась с мыслями о своем одиночестве, от которых не могла избавиться, а сейчас она буквально физически чувствовала ласковые прикосновения Патрика на своей коже. Слово «физически» в действительности здесь не подходило — слишком ограниченное, слабое. Она понимала всем своим существом, что ее одинокое «я» стало «мы». Тишина в спальне наполнилась покоем, хотя раньше казалась пугающей и бесконечной. Эрика уже скучала по Патрику, но знала, что, хотя он сейчас не здесь, он думает о ней.

Эрика чувствовала, что ее мозг очистился. Из всех углов решительно убрали паутину и стерли пыль, застилавшую ее восприятие. И эта новая ясность заставила ее осознать, что она больше не может убегать от того, что роилось в ее мыслях последние дни.

И хотя с некоторых пор правда о том, кто был отцом ребенка, которого ждала Александра, стояла перед глазами Эрики, написанная на небе огненными буквами, Эрика не хотела принимать эту правду, она не хотела предстать перед ней. Но с появившейся у нее новой силой она могла назвать вещи своими именами, встретиться с правдой лицом к лицу, а не прятаться, как обычно, от самой себя. Эрика знала, что она должна сделать.

Она долго стояла под очень горячим душем. Этим утром все казалось началом чего-то нового, все было в первый раз, и она хотела встретить это новое совершенно чистой. После душа Эрика посмотрела на термометр, тепло оделась и помолилась про себя, чтобы машина завелась. Ей повезло: двигатель завелся с первой попытки. По дороге она размышляла, как ей действовать. Раздобытые ею пара улик, что одна, что другая, могли считаться только косвенными, и Эрика решила, что будет импровизировать. У нее были лишь подозрения, но все ее чувства говорили ей, что она права. Долю секунды она раздумывала, не позвонить ли Патрику и не рассказать ли о своих подозрениях, но быстро отказалась от этой мысли и сочла за лучшее сначала убедиться самой — слишком многое стояло на кону.

Добралась она, в общем-то, очень быстро, но ей показалось, что прошла вечность. Когда она свернула на парковку перед отелем «Бад», Дан радостно помахал ей из катера. Эрика рассчитывала, что застанет его здесь. Она тоже помахала, но не улыбнулась ему в ответ. Она заперла машину, засунула руки в карманы своей светло-коричневой куртки с капюшоном и не спеша пошла к катеру Дана. День стоял пасмурный и туманный, но в воздухе пахло свежестью, и Эрика сделала пару глубоких вздохов, чтобы выгнать из головы остатки похмелья после вчерашних обильных возлияний.

— Привет, Эрика.

— Привет.

Дан продолжил свою работу на катере, но заметно обрадовался ее компании. Эрика немного нервно огляделась, нет ли поблизости его жены, потому что до сих пор с неловкостью вспоминала взгляд Перниллы, которым она наградила их с Даном в прошлый раз. Но в свете открывшейся ей правды Эрика понимала намного лучше, что произошло.

В первый раз Эрика обратила внимание, каким красивым и ухоженным был старый, побитый морем рыболовный катер, доставшийся Дану от отца. Любовь к морю и труду рыбака была у Дана в крови. И то, что он не мог содержать семью только этой работой, стало, наверное, самым большим огорчением в его жизни. Конечно, он превосходно чувствовал себя в роли учителя в школе Танумсхеде, но море, катер и рыба были настоящим призванием в его жизни, и, когда он здесь работал, с его лица не сходила улыбка. Тяжелая работа ничуть не тяготила Дана, и он легко переносил холод в своей плотной одежде. Он взвалил на плечо здоровенный моток троса и повернулся к Эрике.

— Ну и какого черта ты тут делаешь? На этот раз без харчей? Это чтобы мне не вздумалось привыкать, что ли?

Прядь светлых волос выбилась из-под его вязаной шапочки. И он стоял перед Эрикой, большой и сильный, как литая колонна, лучась силой и счастьем. И Эрика ощутила боль оттого, что она должна лишить его этого счастья. Но если она не сделает того, что обязана, то это сделает кто-нибудь другой, в худшем случае — полиция. Эрика говорила себе, что оказывает Дану услугу, но одновременно испытывала противоречивые, смешанные чувства. В первую очередь она все хотела узнать сама, она должна была знать.

Дан прошел вперед на нос с тросом, бросил его на палубу и вернулся обратно к Эрике, которая стояла, прислонившись к релингам на корме, и невидящим взглядом смотрела в сторону горизонта.

— «Купил я любовь за деньги, иначе не мог я никак».

Дан улыбнулся и продолжил:

— «Спой песню в суровую зиму, спой песню про нашу любовь».

Эрика не улыбалась.

— Фрёдинг по-прежнему твой любимый поэт?

— Всегда был и всегда будет. Ребятня в школе твердит, что их от Фрёдинга тошнит, но я считаю, что они просто прочитали слишком мало его стихов.

— Да, я по-прежнему храню сборник, который ты мне подарил, когда мы были вместе. — Эрика говорила ему в спину, потому что Дан повернулся, чтобы перетащить несколько мешков, которые стояли, прислоненные к релингам. Она неумолимо продолжила: — Ты всегда даришь своим женщинам Фрёдинга?

Дан оторвался от своего занятия и повернулся к Эрике с обеспокоенным лицом.

— Что ты хочешь сказать? Да, ты его от меня получила, и у Перниллы тоже есть, хотя я очень сомневаюсь, что она его читала.

Эрика видела тревогу на его лице. Она сильнее сжала руки в варежках на релингах у себя за спиной и решительно глянула ему прямо в глаза.

— А Алекс, она тоже получила свой экземпляр?

Лицо Дана стало такого же цвета, как снег, который лежал на льду за его спиной. Но Эрике показалось, что она заметила быстро пробежавшую тень какого-то облегчения.

— Что ты имеешь в виду? Алекс?

Он еще не собирался капитулировать.

— Когда мы с тобой в последний раз виделись, я тебе рассказывала, что была в доме Александры вечером на прошлой неделе, но я не сказала, что в то время, когда я там находилась, кто-то заходил в дом. Этот кто-то прямиком направился наверх, в спальню, и что-то забрал оттуда. Я сначала не поняла, что именно, но потом узнала, кому Александра звонила из дома и с кем разговаривала в последний раз, — это оказался твой мобильный телефон. И я тогда вспомнила, что пропало из комнаты, — у меня самой дома точно такой же сборник.

Дан молча стоял перед Эрикой, она продолжала говорить:

— Нетрудно вычислить, зачем кому-то понадобилось пробираться в дом Алекс всего лишь для того, чтобы свистнуть такую ни к чему не обязывающую вещь, как сборник стихов. Ты надписал сборник, не так ли? Какое-нибудь посвящение, которое прямо указывало на тебя как на любовника Александры?

— «Со всей моей любовью и переполняющей меня страстью. Дан», — с чувством произнес Дан.

Теперь настала его очередь смотреть невидящим взором в пространство. Он неуклюже сел на крышку трюма и стянул с себя шапочку. Волосы растрепались и торчали во все стороны, Дан снял варежки и пригладил их руками. Потом он посмотрел прямо на Эрику:

— Я не могу позволить этому выплыть наружу. То, что происходило между мной и Александрой, — чистой воды сумасшествие, невыносимо тягостное безумие, не имевшее ничего общего с нашей настоящей жизнью. Мы не позволяли им соприкасаться, но мы оба знали, что это должно закончиться.

— Вы должны были встретиться в ту пятницу, когда она умерла?

Ни один мускул не дрогнул на лице Дана. Со времени смерти Алекс он, должно быть, бесчисленное множество раз думал о том, что бы случилось, если бы он пришел, о том, что она могла бы быть жива.

— Да, тем вечером мы собирались увидеться. Пернилла хотела поехать навестить свою сестру в Мункедале и взять с собой детей. Я сказал, что лучше останусь дома — под предлогом того, что я не очень хорошо себя чувствую.

— А что случилось? Пернилла не поехала?

Последовало долгое молчание.

— Да нет. Пернилла уехала, я остался дома. Я знал, что Александра никогда не отважится позвонить по домашнему телефону, а мобильник я выключил. А дома я остался потому, что струсил, у меня не хватало храбрости посмотреть ей в глаза и сказать, что все — конец. Хотя, думаю, она тоже понимала, что все должно рано или поздно закончиться, но у меня не хватило духу первым сказать ей об этом. Я надеялся, что если потихоньку начну отдаляться от нее, то ей это надоест и она со мной порвет. Очень типично для мужиков, как ты думаешь?

Эрика знала, что самая тяжелая часть разговора еще впереди, но заставила себя продолжить. Будет лучше, если он услышит это от нее.

— Ты ошибался, Дан: она не понимала, что все должно закончиться, она видела будущее в ваших отношениях, и в этой перспективе ты бросал свою семью, она бросала Хенрика, а дальше вы бы жили не тужили и детей нажили.

Дан дергался от каждого слова Эрики, как от ударов. Настала очередь самого худшего.

— Дан, она ждала ребенка. Твоего ребенка. По всей вероятности, она собиралась рассказать тебе об этом в ту пятницу. Она приготовила праздничный ужин и положила шампанское в холодильник.

Дан старался не смотреть на Эрику. Он попробовал повернуть голову налево, направо, но слезы начали наворачиваться ему на глаза, и все расплылось. Откуда-то из глубины поднялся плач, и слезы покатились по его щекам. Дан разрыдался. Лицо его стало мокрым, и он с хлюпаньем все время вытирал его варежками. В конце концов он просто опустил голову на руки и прекратил эти бесполезные попытки.

Эрика присела на корточки рядом с Даном и положила руки ему на плечи, чтобы утешить. Но Дан стряхнул ее руки, и Эрика поняла, что он сейчас, должно быть, благополучно пребывает в аду, который сам же себе и создал. Поэтому Эрика молча выжидала, скрестив руки, пока слезы не стали течь медленнее и Дан наконец немного не пришел в себя.

— Откуда ты знаешь, что она ждала ребенка? — спросил Дан сдавленным голосом.

— Я была с Биргит и Хенриком в полиции, нам там сказали.

— Они знают, что ребенок не от Хенрика?

— Хенрик, конечно, знает, а Биргит нет. Она уверена, что это ребенок Хенрика.

Дан кивнул. Казалось, его утешила мысль о том, что родители Александры не знают.

— Как вы встретились?

Эрика хотела отвлечь мысли Дана от неродившегося ребенка, чтобы хоть ненадолго дать ему передышку. Он горько усмехнулся:

— Вполне классически. Где можно встретиться в нашем возрасте во Фьельбаке? В «Галере», ясное дело. Мы увидели друг друга через весь зал. Это было как удар поддых. Меня раньше никогда так ни к кому не тянуло.

После этих слов Эрика почувствовала такой маленький-маленький укол ревности. Дан продолжал:

— Тогда ничего не произошло, но пару недель спустя она позвонила мне на мобильник. Я к ней приехал, ну и покатилось. Краденые минуты радости, когда Пернилла не могла заподозрить. Другими словами, почти не было вечеров и ночей, мы чаще встречались днем.

— А ты не боялся, что тебя увидят соседи у дома Алекс? Ты ведь сам знаешь, как быстро здесь обо всем узнаю́т.

— Ну да, ясное дело, я об этом думал. Поэтому обычно перепрыгивал через забор с задней стороны дома и пробирался внутрь через погреб. Честно говоря, это тоже нас здорово захватывало — опасность и риск.

— Но разве ты не понимал, как сильно рискуешь?

Дан теребил шапочку в руках и не отрывал взгляда от крышки трюма.

— Ясное дело, я понимал, что делаю, с одной стороны, но, с другой стороны, ну, ты сама понимаешь, считал, что кому-нибудь другому и может выйти боком, а мне все сойдет с рук.

— А Пернилла знает?

— Нет, во всяком случае, точно не знает, но, думаю, что-то подозревает. Да ты же сама видела, как она реагировала, когда увидела нас здесь. Она такая последние несколько месяцев и все время следит за мной. Мне кажется, она чувствует, что что-то не так.

— Но ты же понимаешь, что теперь придется ей рассказать?

Дан замотал головой, и слезы опять стали наворачиваться ему на глаза.

— Не пойдет, Эрика, я не могу. До встречи с Александрой я по-настоящему и не понимал, как много значит для меня Пернилла. Алекс была моя страсть, а Пернилла и дети — моя жизнь. Я не смогу.

Эрика наклонилась вперед и положила ладонь на руку Дана. Ее голос был спокойным и ясным и никак не выдавал ее внутреннего волнения.

— Дан, ты обязан. Полиция должна знать. И кроме того, у тебя есть возможность рассказать Пернилле обо всем самому, свою версию. Рано или поздно полиция до всего докопается, и тогда у тебя не останется ни малейшего шанса объяснить все Пернилле так, как ты можешь сейчас. У тебя больше нет выбора. Да ты и сам понимаешь, что она наверняка знает или, по крайней мере, догадывается. Это, возможно, даже станет большим облегчением для вас обоих, когда вы об этом поговорите, — не останется никаких камней за пазухой.

Она заметила, что Дан внимательно слушает и слышит то, что она сказала, и в то же время чувствовала, как его бьет дрожь.

— Да ты только подумай, что будет, если она уйдет, заберет детей и оставит меня. Эрика, куда я тогда денусь? Я без них ничто.

Тихий-тихий голосок внутри Эрики безжалостно нашептывал ей, что Дану следовало раньше думать об этом, но другой — более сильный — голос говорил ей, что сейчас не время для упреков, теперь надо заняться более важными вещами. Эрика наклонилась и в утешение погладила Дана по спине. Сначала от этого он заплакал еще сильнее, но потом плач стал ослабевать, и, когда он поднял голову и вытер слезы, Эрика взглянула ему в глаза и поняла, что он решил больше не прятаться от неизбежного.

Отъезжая от пристани, Эрика посмотрела в зеркало и увидела, что он неподвижно стоит на своем любимом катере и смотрит на море. Она скрестила пальцы на удачу, чтобы Дан нашел правильные слова: ему будет непросто.

Зевки выходили такими тотальными, что казалось, рождались где-то в пятках, а потом сотрясали все тело. Он никогда в жизни не чувствовал себя таким усталым и одновременно таким счастливым.

Он пытался сосредоточиться на многочисленных стопках бумаг, лежащих перед ним. Дело об убийстве повлекло за собой неправдоподобное количество документов, и сейчас перед ним стояла задача изучить их все, до последней детали, чтобы найти крошечный, но жизненно важный кусочек головоломки, который бы позволил продолжить расследование. Он помассировал глаза большим и средним пальцами, сделал глубокий вздох, чтобы собраться с силами.

На десятой минуте ему пришлось подняться со стула, чтобы немного размяться, раздобыть кофе, попрыгать, — все пошло в ход, лишь бы не заснуть и еще хоть ненадолго сконцентрироваться на работе. Несколько раз его рука безотчетно и совершенно непроизвольно сама собой тянулась к телефону, чтобы позвонить Эрике, но он себя останавливал. Если она устала так же, как и он, то она еще спит. Он задумал сегодня ночью не давать ей спать так долго, сколько возможно, если, конечно, у него получится.

В одной из стопок бумаг, которая заметно подросла с того раза, когда он ее просматривал, был собран материал о семье Лоренс. Видимо, Анника, как обычно, продолжала скрупулезно рыться в старых статьях и заметках, где упоминались Лоренсы, и аккуратно складывала их на стол. Патрик работал методично и освежал в памяти сведения; он перевернул бумаги и, таким образом, начал читать с самого низа то, что он уже читал раньше. Прошло два часа, Патрику не попалось ничего, что бы разбудило его фантазию, но он по-прежнему остро чувствовал, будто пропустил что-то важное. Казалось, все время от него что-то ускользает.

Первая по-настоящему интересная новая информация попалась, когда он уже почти добрался до конца. Анника снабдила его заметкой о поджоге в Булларене, примерно в пяти милях от Фьельбаки. Заметка, датированная 1975 годом, занимала целую полосу в «Бохусландце». Дом сгорел в ночь с 6 на 7 июля 1975 года; пожар вспыхнул внезапно и был сильным, как взрыв. Когда огонь догорел, от дома остался практически один пепел, но пожарные обнаружили останки двух человеческих тел — по всей видимости, Стига и Элизабет Нурин, пары, которая владела домом. Каким-то чудом их десятилетний сын спасся от огня, и его нашли в одной из надворных построек. Обстоятельства возникновения пожара казались очень подозрительными, как указывалось в «Бохусландце», и полиция считала его поджогом.

Заметка была прикреплена скрепкой к папке. Внутри папки Патрик обнаружил материалы полицейского расследования. Он никак не мог понять, какое отношение имеет эта заметка к семье Лоренс, до тех пор пока не открыл папку и не прочитал имя десятилетнего сына Нуринов. Мальчика звали Ян. Также там лежал рапорт из социальной службы о том, что мальчика взяла к себе семья Лоренс. Патрик тихо присвистнул. Ему было по-прежнему не ясно, как связывались вместе смерть Алекс и смерть Андерса, но что-то начало ворошиться по краям его сознания — словно тени, которые не пропали по мановению ока, но стали не такими густыми, когда он всмотрелся в них попристальнее. Патрик чувствовал, что он на правильном пути. Он отметил это про себя и потом продолжил методично просматривать материалы дела.

Блокнот постепенно заполнялся заметками. Карин всегда шутила над его неразборчивым почерком, говоря, что ему следовало стать доктором. Но сам Патрик легко разбирал свой почерк, и это было самое главное. Несколько пунктов «что-надо-сделать» обрели форму. Но среди заметок Патрика доминировали вопросы, появившиеся после прочтения, и он отметил их большими вопросительными знаками. Кого ждала к себе Алекс на праздничный ужин? Мужчину, с которым она тайно встречалась и от которого ждала ребенка? Мог ли им быть Андерс, хотя он сам утверждал обратное? Или это был кто-либо еще, о ком они ничего не знали? Как получилось, что такая женщина, как Александра, с ее внешностью, положением и деньгами, имела связь с таким, как Андерс? Почему она прятала статью об исчезновении Нильса Лоренса у себя в комоде?

Список вопросов становился все длиннее и длиннее. Патрик уже на третий лист перешел, когда добрался до вопросов, касающихся смерти Андерса. Материалов по делу Андерса оказалось довольно мало. Конечно, бумаг со временем обязательно прибавится, но сейчас здесь всего с десяток страниц. Помимо прочего — рапорт об обыске в квартире умершего. Больше всего Патрика интересовал вопрос: как умер Андерс? Он несколько раз подчеркнул его в блокноте жирными линиями. Как удалось убийце или убийцам подвесить Андерса к крюку на потолке? Вскрытие, по-видимому, даст несколько ответов, но, как Патрик видел, на теле не было никаких следов борьбы, на что указал Мелльберг на утренней летучке. Безжизненное тело казалось просто неподъемным, а ведь Андерса надо было довольно высоко поднять, чтобы просунуть его голову в петлю, висящую на крюке.

Патрик подумал, что на этот раз Мелльберг, наверное, прав, и действительно возникает вопрос относительно участия нескольких человек. Хотя ничто прямо не указывало на связь с убийством Алекс, Патрик готов был дать руку на отсечение, что это тот же самый убийца, которого они разыскивают. После своих первоначальных сомнений он все больше и больше убеждался в этом.

Он посмотрел на бумаги, которые они нашли в квартире Андерса, и веером разложил их перед собой на письменном столе. Он держал во рту карандаш, который сгрыз до неузнаваемости, и чувствовал, что во рту полно чешуек желтой краски. Он попробовал их осторожно выплюнуть, а оставшиеся снять с языка пальцами. Получилось не очень, теперь они прилипли к пальцам. Он помахал пару раз рукой в воздухе, чтобы их стряхнуть, но отказался от этой пустой затеи и опять вернулся к бумажному вееру на письменном столе. Ни одна из бумаг не представляла какого-нибудь особого интереса. В качестве исходного пункта Патрик выбрал счет-фактуру «Телиа». Андерс звонил очень редко, но при ближайшем рассмотрении итоговая сумма оказалась все же довольно внушительной. К телефонным счетам прилагались распечатки, но, чтобы разобраться в них, требовалось время, и Патрик вздохнул, представив, сколько придется повозиться. Сегодня он был совершенно не в настроении для скучной рутинной работы. Патрик систематически начал обзванивать номера с распечатки и скоро заметил, что Андерс звонил всего по нескольким телефонным номерам, но один номер выделялся: сначала его не было вообще, а затем, где-то на середине распечатки, этот номер стал появляться чаще всего. Патрик набрал цифры и дождался гудка.

Он уже собирался повесить трубку, когда после восьмого гудка услышал, как включился автоответчик. Имя, прозвучавшее на другом конце провода, заставило его резко выпрямиться на стуле, и он здорово потянул ногу, забыв, что для большего удобства положил ее на стол. Морщась от боли, Патрик начал массировать мышцы энергичными движениями, надеясь, что массаж поможет его нетренированной ноге, которую свело от резкого движения.

Патрик медленно положил трубку, не дожидаясь сигнала записи входящего сообщения. Он обвел линией одну из заметок в своем блокноте, немного подумал и обвел еще одну запись. Первую задачу он хотел решить сам, а другую намеревался возложить на Аннику. С записями в руке он вошел в кабинет Анники, которая сидела перед монитором и интенсивно колотила по клавишам с компьютерными очками на носу. Она вопросительно посмотрела на него:

— Ты, наверное, пришел сказать, что готов взять на себя часть моей работы и облегчить неслыханно тяжкое бремя моих трудов, не так ли?

— Вообще-то это не совсем то, о чем я думал. — Патрик улыбнулся.

— Ну да, я так и подозревала. — Анника с притворной строгостью посмотрела на Патрика: — Ну и что еще ты собираешься взвалить на мою натруженную шею?

— Одну маленькую-маленькую задачку. — И Патрик показал, насколько маленькую, отмерив миллиметр большим и указательным пальцами.

— Ну ладно, давай послушаем.

Патрик придвинул стул и сел напротив письменного стола Анники. Ее кабинет, хотя и самый маленький в участке, был вне конкуренции самым красивым. Она принесла сюда массу цветов, которые росли и цвели самым замечательным образом, хотя свет проникал в комнату через одно-единственное окно над дверью, что можно квалифицировать по меньшей мере как чудо. Голые бетонные стены украшали фотографии Анники и ее мужа Леннарта. Глядя на эти фотографии, легко можно было догадаться об их двух главных увлечениях — собаками и дрэгрейсингом.[26] Анника и Леннарт всегда брали с собой двух черных лабрадоров, когда ездили по Швеции по выходным на соревнования. В гонках участвовал только Леннарт, но Анника постоянно была рядом, чтобы подбодрить его, и стояла наготове с харчами и термосом. Они встречали на соревнованиях одних и тех же людей, и таким образом со временем образовалась очень сплоченная группа единомышленников, которые считали друг друга самыми близкими друзьями. Соревнования проходили по меньшей мере два раза в месяц, и тогда никакая сила не могла удержать Аннику на работе.

Патрик заглянул в свои заметки:

— Да, я собирался тебя попросить уточнить для меня кое-что в жизни Александры Вийкнер. Вплоть до момента ее смерти проверить и перепроверить все временные точки, которые у нас есть. Потом копнуть даты глубже: как долго она была замужем за Хенриком, сколько жила в Швеции, запроси также ее данные об учебе во Франции и Швейцарии и так далее и так далее. Ты понимаешь, что мне надо?

Пока Патрик говорил, Анника деловито черкала в своем блокноте, а потом посмотрела на Патрика и кивнула. Патрик осознавал, что должен узнать как можно больше, хотя заранее понимал, что многие требуемые им сведения не стоят даже бумаги, на которой будут напечатаны. Но тем не менее это необходимо: там обязательно должно найтись что-то, что пока не вырисовывалось. Он был совершенно уверен в том, что какие-то даты не состыкуются.

— Спасибо за помощь, Анника. Ты просто золото.

Патрик начал подниматься со стула, но резкое «Сидеть!» со стороны Анники заставило его замереть на середине движения и плюхнуться обратно. Неудивительно, что ее лабрадоры были такими послушными. Анника откинулась на стуле с довольной улыбкой, и Патрик понял свою ошибку. Не следовало приходить сюда самому, он мог бы ограничиться запиской — ведь Анника всегда видела его насквозь и, кроме того, обладала просто-таки сверхъестественным чутьем на романы. Ему оставалось только вывесить белый флаг и капитулировать. Поэтому Патрик, смирившись с неизбежным, тоже откинулся на спинку стула и ждал, что сейчас Анника откроет огонь и начнет обстреливать его шрапнелью вопросов. Она начала мягко, но с подвохом:

— Что же это ты сегодня так ужасно выглядишь?

— Ммм…

Не стоило даже и упоминать о том, что Анника продолжила выуживать информацию.

— И что это у тебя вчера был за праздник?

Анника подбиралась ближе, а Патрик, призвав на помощь Макиавелли, изо всех сил хватался за последние соломинки.

— Ну, праздник и праздник, все зависит от того, как посмотреть. Как вообще определить, что такое праздник?

Он развел руками и посмотрел на Аннику с совершенно невинным видом.

— А-а, ты мне не гони. Давай колись, кто она?

Патрик молчал, предоставив ей угадывать самой. Через несколько секунд он заметил, что глаза Анники вспыхнули.

— Ага! — Ее голос был полон триумфа, и Анника, подавшись вперед, победным жестом подняла вверх указательный палец. — Это та самая! Как же ее там зовут… Как ее зовут… — Она крутила пальцами, лихорадочно роясь в памяти. — Эрика! Эрика Фальк! — И, довольная, она с облегчением опять откинулась на спинку стула. — Та-ак, Патрик… Ну и когда все это у вас началось?

Он никогда не уставал удивляться, с какой потрясающей точностью Анника неизменно попадала прямо в точку. Пытаться все отрицать было совершенно бесполезно. Патрик почувствовал, что краснеет с головы до ног, и его смущение яснее слов говорило само за себя. Вдобавок ко всему он не смог удержаться от улыбки, и она расплылась во все лицо. И это был последний гвоздь в гроб Патрика.

Через пять минут ожесточенного обстрела вопросами Патрику все-таки удалось вырваться из комнаты Анники; он чувствовал себя так, словно по нему только что проехал каток. И совсем неудивительно, что после разговора с Анникой об Эрике он с большим трудом заставил себя вернуться к работе, точнее, к той задаче, которую собирался выполнить сам. Патрик накинул куртку, предупредил Аннику о том, куда он собрался идти, и вышел наружу на зимний холод. На землю медленно падали крупные снежные хлопья.

Эрика видела, как за окном скользят снежинки. Она сидела перед выключенным компьютером и просто смотрела на черный экран. Несмотря на то что голова у нее разламывалась, Эрика заставила себя написать десять страниц про Сельму. Она не испытывала энтузиазма по поводу этой книги, но, согласно контракту, через пару месяцев должна была ее закончить. Разговор с Даном подпортил ей настроение, и Эрика думала о том, что, может быть, сейчас, в эту самую минуту Дан рассказывает все Пернилле. Наконец, решив, что пора перестать переживать за Дана и лучше заняться работой, она опять включила компьютер.

Эрика открыла текст книги об Алекс: она напечатала уже около ста страниц. Она неторопливо просмотрела весь текст от начала до конца. Это было хорошо, даже, можно сказать, очень хорошо. Ее беспокоило, как близкие Алекс отнесутся к выходу книги о ней. Конечно, Эрика, насколько могла, постаралась закамуфлировать истинную историю: изменила имена и место действия, придумала кое-какие обстоятельства. Но в основе книги отчетливо просматривалась жизнь Алекс — Эрика, по крайней мере, это ясно видела. Она ломала голову над тем, что ей делать с Даном, который сыграл далеко не последнюю роль. Может ли она в связи с этим не упоминать Дана и его семью? И в то же время Эрика чувствовала, что обязана написать об этом. Первый раз в жизни она писала с таким желанием. За долгие годы у нее накопилась масса самых разных невоплощенных идей, а сейчас они опять крутились в голове и просились наружу. Но в первую очередь надо сконцентрироваться и дописать книгу до конца, а потом уже заниматься другими проблемами, включая чувства тех, кто так или иначе будет затронут.

Эрика, не отрываясь, с удовольствием работала еще почти час, когда раздался звонок в дверь. Сначала она почувствовала раздражение оттого, что ей помешали в разгар работы, но потом подумала: а вдруг это Патрик? — и вскочила со стула. Эрика быстро оглядела себя в зеркале и побежала вниз по лестнице к двери. Улыбка на ее лице быстро поблекла, когда она увидела, кто стоит снаружи. Пернилла выглядела просто пугающе. Казалось, с тех пор, когда Эрика видела ее последний раз, Пернилла постарела лет на десять. Глаза у нее были опухшие и красные, волосы всклокочены. Видимо, в спешке Пернилла выскочила из дома без пальто, и на ней была только тонкая кофта. Эрика втащила ее в тепло, неожиданно для себя обняла Перниллу и импульсивно, жестом утешения погладила ее по спине — точно так же, как Дана всего лишь два часа назад. Тут у Перниллы пропали последние остатки самообладания, и она заплакала навзрыд, уткнувшись в плечо Эрики. Когда через некоторое время она подняла голову, тушь, растекшаяся под глазами, придала ей комический, клоунский вид.

— Извини. — Пернилла смотрела сквозь слезы на плечо Эрики, где на белой майке остались черные пятна от туши.

— Да ерунда, не думай об этом, проходи.

Эрика обняла Перниллу за плечи и повела ее в гостиную. Она чувствовала, как Пернилла вздрагивает всем телом, и понимала, что это не только от холода. На секунду она задумалась, почему Пернилла захотела прийти именно к ней, — ведь Эрика всегда была скорее другом Дана, чем Перниллы. Ей показалось немного странным, что она предпочла обратиться к ней, а не к кому-нибудь из своих подруг или к сестре. Но так или иначе, она пришла сюда, и Эрика должна ей помочь.

— У меня там полный кофейник. Хочешь чашечку? Я сварила кофе час назад, и он долго простоял, но пить его вполне можно.

— Да, спасибо.

Пернилла села на диван и крепко обхватила себя руками, как будто боялась рассыпаться на куски и хотела удержать их вместе. По правде говоря, так оно и было.

Эрика вернулась в гостиную с двумя чашками кофе. Она поставила одну перед Перниллой на журнальный столик, другую перед собой и села напротив в большое старое кресло с ушастыми подголовниками. Эрика ждала, чтобы Пернилла сама начала разговор.

— Ты знаешь?

Эрика помедлила:

— Да, хотя я узнала совсем недавно.

Они опять помолчали.

— Я пыталась убедить Дана поговорить с тобой.

Пернилла кивнула:

— Что мне делать?

Вопрос прозвучал риторически, и Эрика предпочла оставить его без ответа. Пернилла продолжила:

— Я с самого начала служила для Дана чем-то вроде лекарства, чтобы облегчить разрыв с тобой.

Эрика хотела возразить, но Пернилла жестом остановила ее:

— Я знаю, что так оно и было, но мне казалось, что со временем мы стали много значить друг для друга и по-настоящему полюбили. Мы хорошо жили, и я ему во всем доверяла.

— Дан любит тебя, Пернилла.

— Я знаю, что любит. — Казалось, Пернилла ее не слушала. Она продолжала говорить, вцепившись в чашку руками так, что побелели костяшки пальцев. — Я могла бы пережить, что у него роман на стороне, и даже оправдать это возрастным кризисом или еще чем-нибудь, но он сделал той женщине ребенка, а этого я ему никогда не прощу.

В голосе Перниллы звучала такая неистовая злость, что Эрика с трудом подавила желание отодвинуться подальше. Когда же Пернилла подняла голову, в ее глазах отразилась лютая ненависть, и Эрика почувствовала, как холодной змеей вползает страх. Она никогда не видела такую ясную, клокочущую ярость, и ей пришла в голову мысль: а когда на самом деле Пернилла узнала об отношениях Дана и Алекс? И тут же родился второй вопрос: как далеко готова зайти Пернилла в своем желании отомстить? Потом эта мысль пропала так же быстро, как и появилась. Перед ней сидела Пернилла — домохозяйка с тремя детьми, прожившая с Даном много лет, а не разъяренная фурия, которая, как демон смерти, накрыла своими черными крыльями любовницу мужа. Но тем не менее во взгляде Перниллы блестела холодная жестокость, которая пугала Эрику.

— Что ты собираешься делать?

— Не знаю, я сейчас вообще ничего не знаю. Сейчас я хочу только одного — уйти из дома. У меня в голове только эта мысль. Я просто не могу его видеть.

Эрика мысленно передавала Дану свое сочувствие. Дан получил свой ад и наверняка сейчас там пребывал. С любой стороны, было бы более понятно, если бы он пришел к ней за утешением, тогда бы Эрика знала, что сказать, какие слова выбрать, чтобы облегчить его боль. Но она не настолько хорошо знала Перниллу, чтобы суметь ей помочь. Может быть, самым лучшим будет просто слушать.

— Почему он это сделал? Как ты считаешь? Что в ней было такого, чего ему не хватало во мне?

И тут Эрика поняла, почему Пернилла пришла к ней, а не к кому-нибудь из своих закадычных подруг. Она считала, что только Эрика сможет ответить на ее вопросы о Дане и объяснить ей главную причину того, почему Дан так поступил, почему он так сделал. К сожалению, Эрике придется ее разочаровать. Она сама всегда считала Дана очень порядочным человеком, и то, что он может изменять жене, никогда не приходило Эрике в голову. Эрика в жизни так не изумлялась, как когда набрала последний номер на телефоне Александры и услышала на автоответчике голос Дана. Честно говоря, в ту секунду она ощутила огромное разочарование, то самое разочарование, когда узнаешь, что близкий тебе человек на самом деле совсем не такой, каким ты привык его считать. Поэтому Эрика понимала, что Пернилла не только чувствует себя преданной и обманутой, но и задает себе вопрос: а кто на самом деле тот мужчина, с которым она прожила вместе столько лет?

— Я не знаю, Пернилла. Меня саму это поразило. Совершенно не похоже на того Дана, которого я знаю.

Пернилла кивнула, и Эрике показалось, что ее немного утешило то, что не одна она оказалась обманутой. Она нервно снимала несуществующие ворсинки с рукавов своей просторной кофты. Ее длинные каштановые волосы с остатками перманента были небрежно зачесаны назад, и весь ее облик производил впечатление неухоженности. Эрика с известной долей снисходительности всегда считала, что Пернилле следует уделять значительно больше внимания своей внешности. Она по-прежнему делала химическую завивку, хотя перманент вышел из моды примерно в то же время, когда и трехцветные мужские ботинки, и всегда заказывала одежду в дешевых почтовых каталогах с низкими ценами и таким же низким качеством и вкусом. Но такой растрепой Эрика Перниллу еще не видела.

— Пернилла, я знаю, что сейчас все очень и очень сложно, но у тебя есть семья — ты и Дан. У вас три замечательные дочки, и вы прожили вместе пятнадцать лет. Не сделай все еще хуже, чем оно есть. Пойми меня правильно, я совсем не оправдываю то, что он сделал. Может быть, после этого вы не сможете больше оставаться вместе, может быть, ты не сможешь его простить, но подожди, не торопись решать окончательно, пока все немного не уляжется. Хорошо подумай, прежде чем что-то сделать. Я знаю, что Дан тебя любит, он мне сам об этом сегодня сказал. И я также знаю, что он сам себя казнит. Он мне сказал, что собирался со всем этим покончить, и я ему верю.

— Я не знаю, чему мне теперь верить, Эрика. Все, что я считала правдой, оказалось неправдой. Чему мне верить?

Эрика ничего не могла на это ответить, и тишина тяжело повисла между ними.

— Какой она была?

И Эрика опять увидела холодный огонь, горящий в глубине глаз Перниллы. Можно было не спрашивать, кого она имела в виду.

— Прошло много времени, я не знаю, какой она стала.

— Она была красивая. Я ее видела здесь летом. Она была точно такой, какой я всегда мечтала быть, — красивая, элегантная, утонченная. При ней я чувствовала себя тупой деревенщиной, и я бы отдала все, что угодно, чтобы стать такой, как она. Так что, куда ни кинь, Дана можно понять. Поставить рядом меня и Александру — и ясно, кто выиграет. — И она горестно потянула на себе практичную, но не модную одежду, демонстрируя, что она имела в виду. — И тебе я тоже всегда завидовала. Его первая настоящая любовь, которая уехала в большой город и оставила его мучиться. Писательница из Стокгольма, действительно сделавшая что-то в своей жизни, ты иногда появлялась здесь и снисходила иной раз до нас, простых смертных. Дан всегда за несколько недель начинал ожидать твоего приезда.

Горечь в голосе Перниллы ужаснула Эрику, и ей в первый раз стало по-настоящему стыдно за свои снисходительные мысли о ней. Как мало Эрика понимала. Заглянув в себя, она вынуждена была признать, что находила определенное удовольствие, демонстрируя разницу между собой и Перниллой, между своей стрижкой за пятьсот крон, сделанной в салоне на Стуреплан, и домодельным перманентом Перниллы, между своей фирменной одеждой, купленной на Библиутексгатан, и блузками и длинными юбками Перниллы неизвестно чьего производства. Зачем ей это было надо? Почему в минуты слабости ее так радовала эта разница? Ведь это Эрика оставила Дана. Хотела ли она потешить свое эго или на самом деле завидовала Пернилле и Дану? Может быть, она глубоко внутри даже сожалела о том, что не осталась здесь и что сейчас это была не ее семья, а семья Перниллы? И может быть, она сознательно унижала Перниллу, потому что в действительности завидовала ей? Мысль была неприятная, но Эрика не могла отказаться от нее. В глубине души она стыдилась себя. И в то же время Эрика задавала себе вопрос: а как далеко она готова была бы зайти на ее месте, чтобы сохранить то, что принадлежало ей? Эрика задумчиво спросила Перниллу:

— А что скажут дети?

Казалось, Пернилла только сейчас поняла, что речь идет не только о ней и Дане.

— Все ведь придется объяснять, верно? Детям, я имею в виду. Что скажут девочки?

Ее слова вызвали у Перниллы настоящую панику, Эрика постаралась ее успокоить:

— Полиция должна узнать, что Дан встречался с Алекс. Но это совершенно не означает, что об этом должны знать все остальные. Вы сами можете решить, что рассказать девочкам. Вы пока еще контролируете ситуацию, Пернилла.

Похоже, это ее успокоило, и Пернилла сделала пару глотков кофе. Он, наверное, уже совсем остыл, но Пернилла этого даже не заметила. Сейчас Эрика здорово злилась на Дана. Она удивилась, что не почувствовала этого раньше, но сейчас злилась все сильнее и сильнее. Как можно быть таким идиотом? Как можно рисковать всем, страсть там или не страсть? Разве он не понимал, как хорошо жил? Эрика сцепила руки на колене и попробовала передать свои симпатии и сочувствие через стол Пернилле. Получилось или не получилось — она этого не знала.

— Спасибо, что выслушала меня. Я правда это очень ценю.

Их взгляды встретились. Не прошло и часа с того момента, когда Пернилла позвонила в дверь, но Эрика чувствовала, что она очень многому научилась и многое узнала за это время, в том числе — о себе самой.

— Ты справишься? Куда ты сейчас пойдешь?

— Мне надо домой. — Голос Перниллы прозвучал решительно и ясно. — Она не выкурит меня из моего дома и не разрушит мою семью. Такого удовольствия я ей не доставлю. Я пойду домой, к своему мужу, и мы с этим справимся. Но я поставлю вопрос ребром, с нынешнего дня все будет по-другому.

Эрика не могла не заметить во всей этой более чем непростой ситуации некоторой комичности. Она представляла, какую взбучку сейчас получит Дан и сколько их еще будет, пока все не уляжется, но он это заслужил. Они крепко обнялись в дверях. Эрика от всего сердца пожелала Пернилле и Дану удачи и смотрела ей вслед до тех пор, пока она не села в машину и не уехала.

Но ненавидящий взгляд Перниллы никак не выходил у Эрики из головы, в этом взгляде не было ни малейшей пощады.

Она разложила фотографии на кухонном столе. Это все, что у нее осталось теперь от Андерса. Карточки по большей части были старые и пожелтевшие. Прошло много лет с тех пор, когда выпадал случай или какой-нибудь повод фотографироваться. С черно-белых карточек улыбался маленький Андерс, на потрепанных цветных фотографиях он уже подрос. Он был жизнерадостным ребенком. Немного сорванец, но всегда веселый. Задумчивый и добрый, Андерс всегда о ней заботился и старался быть в доме мужчиной — иногда даже чересчур старался. Но она ему все позволяла. Правильно она поступала или неправильно — кто знает, трудно сказать. Может быть, очень многое ей надо было делать по-другому, а может быть, это не имело никакого значения — кто знает.

Вера улыбнулась, глядя на свою любимую фотографию. Андерс сидел на велосипеде — гордый, как петух. Она работала по вечерам и в выходные, чтобы купить ему этот велосипед — темно-синий, с неуклюжим седлом, но Андерс говорил, что мечтал именно о таком. Он очень долго хотел велосипед, и она никогда не забудет его лицо, когда он получил велосипед на свой восьмой день рождения. Каждую свободную секунду он садился на велосипед, и на этой фотографии ей удалось поймать его в движении. Его длинные волосы спускались до самого воротника белой куртки «Адидас» с полосами вдоль рукавов. Таким ей и хотелось его помнить, до того как все пошло вкривь и вкось.

Она долго ждала этого дня. Каждый телефонный звонок, каждый стук в дверь нес с собой страх. И все же она никогда окончательно не верила в то, что этот день настанет. Противоестественно, когда твой ребенок умирает раньше тебя, поэтому об этом даже подумать очень трудно. Но надежда умирает последней: ей все же казалось, что когда-нибудь все образуется, случится чудо. Но чудес не бывает, и надежды не осталось. Единственное, что осталось теперь, — безнадежность и пожелтевшие фотографии.

Кухонные часы звучно тикали в тишине. В первый раз она заметила, каким убогим выглядит ее дом. За все эти годы она его ни разу не ремонтировала, и он выглядел соответственно. Она убирала пыль и грязь, но была не в состоянии убрать серую безысходность, приставшую к стенам и потолку. Все оказалось напрасным, и это тяготило ее больше всего. То, что все оказалось напрасным и ненужным.

Счастливое лицо Андерса насмешливо смотрело на нее с фотографии. Яснее, чем что-либо другое, оно рассказывало о том, чего она не смогла сделать. Это было ее долгом — сохранить улыбку на его лице, дать ему правду, надежду и в первую очередь любовь к тому, что, может быть, будет. Вместо этого своим молчанием она лишила его всего.

Она не выполнила свой долг матери и никогда не сможет смыть вину со своей совести.

Ее пронзила мысль: а что доказывает, что Андерс действительно жил на этом свете? Картины пропали, а та немногая мебель, что оставалась у него в квартире, скоро полетит на помойку, она никому не нужна. И у нее дома не осталось его вещей. Те, что были, он продал или пропил. Единственное доказательство его существования — фотокарточки на ее столе и ее память. Конечно, другие люди тоже его помнят, но лишь как вконец спившегося алкаша. И никто по нему не заплачет, и никто не будет по нему скучать. У нее одной сохранились светлые воспоминания. И в такой день, как этот, ей хотелось вспоминать только хорошее, не позволять себе вспоминать ничего плохого.

Минуты превратились в часы, а Вера сидела за кухонным столом, разложив перед собой фотографии. Все ее тело одеревенело, и глаза уже не различали деталей на фотокарточках, потому что зимняя темнота поглотила свет, но это не имело значения. Теперь она была совершенно и неумолимо одинокой.

Трель дверного звонка умерла в доме. Прошло довольно много времени, и он уже собрался повернуться и идти обратно к машине, как услышал, что кто-то осторожно подошел к двери. Она медленно открылась, и он увидел Нелли Лоренс, которая вопросительно смотрела на него. Он немного удивился тому, что она открыла дверь сама. Он представлял, что его встретит дворецкий в ливрее и проводит внутрь. Наверное, дворецкие повымерли, не дожив до наших времен.

— Меня зовут Патрик Хедстрём. Я служу в полиции в Танумсхеде, мне надо поговорить с вашим сыном Яном.

Он сначала позвонил в контору, но ему там сказали, что Яна нет и он сегодня работает дома. Старушка и бровью не повела, шагнула в сторону и предложила ему войти.

— Я крикну Яну. Одну секунду.

Нелли не торопясь пошла к двери, за которой виднелась лестница вниз. Патрик слышал, что Ян расположился в подвале этого шикарного дома, и сделал вывод, что именно туда и ведет эта лестница.

— Ян, к тебе приехали из полиции.

Патрик сильно засомневался, что слабый старческий голос Нелли слышен внизу, но, судя по звуку шагов на лестнице, ее услышали. Когда Ян поднялся наверх в прихожую, мать и сын обменялись взглядом, полным скрытого смысла, потом Нелли кивком указала на Патрика и пошла в свою комнату, а Ян двинулся навстречу посетителю, протягивая ему руку с неестественно широкой улыбкой. В воображении Патрика тут же нарисовался образ аллигатора, улыбающегося во все зубы.

— Здравствуй. Патрик Хедстрём, полиция Танумсхеде.

— Ян Лоренс. Приятно познакомиться.

— Я занимаюсь расследованием убийства Александры Вийкнер, и у меня есть несколько вопросов, которые я хотел бы задать, если ты ничего не имеешь против.

— Конечно. Правда, не знаю, чем бы я мог помочь, но знать — это ваша работа, а не моя, не правда ли? — И аллигатор опять осклабился.

Патрик почувствовал, как у него зачесались руки: ему хотелось стереть эту улыбочку, в ней было что-то такое, отчего по нему побежали мурашки.

— Мы можем спуститься вниз в мою квартиру, чтобы не беспокоить маму.

— Почему нет.

Патрик не мог не подумать о том, что в житье-бытье Яна есть что-то странное. Во-первых, Патрик не мог понять взрослых парней, которые продолжают жить вместе с матерью. Во-вторых, он недоумевал, почему Ян довольствуется темным подвалом, в то время как старушенция «ютится» на паре сотен квадратных метров наверху. С виду Ян был достаточно разумным человеком, и наверняка ему приходила в голову мысль, что, будь на его месте Нильс, он вряд ли бы жил в подвале.

Патрик спустился вслед за Яном по лестнице. Следовало признать, что для подвала все выглядело очень неплохо. Похоже, кто-то не пожалел никаких денег для демонстрации своего богатства. Вокруг была сплошная золотая бахрома, парча, бархат и вещи самых дорогих марок. Но, к сожалению, из-за отсутствия дневного света обстановка казалась какой-то искусственной и эффект возникал странноватый — Патрик почему-то чувствовал себя словно в борделе. Он знал, что у Яна есть жена, и не мог не задаться вопросом: кто тут начудил с обстановкой? Исходя из собственного опыта, Патрик скорее грешил на жену.

Ян провел его в маленький кабинет с письменным столом и диваном. Они сели на разных концах дивана, и Патрик достал из сумки блокнот. Он решил для себя не торопиться рассказывать о смерти Андерса Нильссона и ничего не говорить Яну без крайней необходимости. Стратегия и умение выбрать правильный момент очень важны в общении с такими людьми, а Патрик надеялся извлечь что-нибудь стоящее из разговора с Яном Лоренсом.

Патрик изучающе посмотрел на Яна: тот выглядел излишне совершенным. Рубашка и костюм без единой складки. Галстук превосходно завязан, и вдобавок казалось, что Ян только что побрился. Ни один волос не выбивался из прически. А сам Ян излучал спокойствие и уверенность, но слишком много спокойствия и слишком много уверенности. Патрик по своему опыту знал, что все нормальные люди, когда их опрашивает полиция, обязательно хоть немного нервничают, даже если им совершенно нечего скрывать. Напускная внешняя невозмутимость во время допроса, напротив, указывает на то, что человек что-то скрывает. Это была собственная доморощенная теория Патрика, но она много раз подтверждалась на практике.

— Мило у вас здесь, — сказал Патрик из вежливости.

— Да, это Лиса, моя жена, занималась обстановкой. Мне кажется, что она справилась совсем неплохо.

Патрик оглядел маленький темный кабинет, роскошно декорированный подушками с золотыми кистями и облицованный мрамором. Блестящий пример того, к каким последствиям может привести избыток денег и недостаток вкуса.

— Ну и как расследование? Далеко вы продвинулись?

— Да, мы собрали довольно много информации и сейчас намного лучше понимаем, что и как могло произойти.

Не совсем верно, конечно, но не всегда стоит говорить всю правду.

— Ты знал Александру Вийкнер? Я, к примеру, слышал, что твоя мама приходила на поминки.

— Нет, не могу сказать, что был с ней знаком. Конечно, я знал, кто она, — во Фьельбаке все более или менее друг друга знают. Но они уехали отсюда много-много лет назад. Мы здоровались, встречаясь на улице, но не более того. Что касается мамы, то я не могу отвечать за нее. Тебе лучше самому ее спросить.

— В ходе расследования мы выяснили, что Александра Вийкнер имела, как бы это назвать… отношения с Андерсом Нильссоном. Его-то ты знаешь, я полагаю?

Ян пренебрежительно улыбнулся:

— Да, Андерс — это нечто такое, чего невозможно не знать, — притча во языцех, пария. Ты говоришь, у него с Алекс были отношения? Ты меня извини, но мне нелегко в это поверить. Мягко говоря, несколько странная пара. Я прекрасно понимаю, что он нашел в ней, но мне совершенно непонятно, что в нем для нее было интересного. А ты уверен, что это не слухи?

— Мы совершенно уверены на этот счет. Так все же об Андерсе. Ты его знал?

Он опять увидел зубастую улыбку Яна, но на этот раз еще зубастее. Тот покачал головой:

— Нет, чтоб ты знал. Если можно так выразиться, мы вращались в несколько разных кругах. Я видел его иногда на площади с другими выпивохами, но знал ли я его? Нет, определенно нет. — Всем своим видом он ясно показывал, какой невероятной была сама мысль об этом. — Мы общаемся с людьми из совершенно другого класса, а эту пьянь едва ли можно отнести к светскому обществу.

Ян отмахнулся от вопроса Патрика, словно тот сказал что-то неприличное. Но Патрик заметил, как в его глазах промелькнул отблеск беспокойства, и, хотя он исчез так же быстро, как и появился, Патрик почувствовал, что Яну неприятны вопросы об Андерсе. Хорошо, значит, он на правильном пути. Он позволил себе понаслаждаться своим следующим вопросом; прежде чем задать его, сделал театральную паузу, а затем спросил с совершенно невинным видом:

— Тогда как же вышло, что в последнее время Андерс звонил сюда много раз?

К своему великому удовлетворению, Патрик увидел, как улыбочка исчезла с лица Яна. Вопрос, безусловно, привел его в замешательство, и на мгновение за джентльменской внешностью Яна показалось что-то очень неприятное и страшноватое. Из-за фасада проглянул непритворный ужас. Ян попытался выиграть время, чтобы взять себя в руки, и начал очень тщательно раскуривать сигару, избегая при этом смотреть Патрику в глаза.

— Ты меня извинишь, если я закурю? — Он не ожидал ответа Патрика, а Патрик не стал ему ничего говорить. — Я совершенно не понимаю, как получилось, что Андерс звонил сюда. Я, во всяком случае, с ним не разговаривал и могу сказать то же самое о своей жене. Нет, это определенно все очень странно.

Он посмотрел на сигару, откинулся на спинку дивана, небрежно бросив другую руку на подушки. Патрик ничего не сказал. Он знал из своего опыта, что, если хочешь услышать от человека больше, чем он собирался сказать, самая лучшая тактика — это просто молчать. Это своего рода игра — кто не выдержит повисшей тишины и нарушит молчание. Патрик в этой игре здорово поднаторел, ему оставалось только ждать.

— Ты знаешь, теперь, как мне кажется, я понял. — Ян наклонился и оживленно замахал сигарой. — Кто-то звонил и молчал в трубку. Он не говорил ни слова, слышалось только, как кто-то дышит. И несколько раз, когда я подходил к телефону, тоже молчали. Должно быть, это и был Андерс.

— А для чего ему понадобилось звонить вам?

— Откуда я знаю? — развел руками Ян. — Может быть, из зависти. У нас довольно много денег, и это многим колет глаза. Такие, как Андерс, всегда обвиняют в своих несчастьях других, и чаще всего тех, кто, в отличие от них, добился чего-то в своей жизни.

Патрик подумал, что все это притянуто за уши. Конечно, на то, что сказал Ян, возразить было трудно, но Патрик ни секунды ему не верил.

— Как я полагаю, эти звонки, о которых ты упомянул, не сохранились на автоответчике?

— К сожалению. — И Ян наморщил лоб, чтобы казаться огорченным. — Потом было так много других звонков. Сожалею. Я очень бы хотел вам помочь. Если он позвонит опять, то я, конечно же, прослежу за тем, чтобы сохранить запись.

— Могу тебя заверить, Андерс вам больше звонить не будет.

— Да? Отчего же так?

Патрик не смог определить, было ли удивление на лице Яна настоящим или наигранным.

— Потому что Андерса нашли убитым.

Пепел с сигары упал на колено Яна.

— Андерс убит?

— Да, его нашли сегодня утром.

Патрик испытующе посмотрел на Яна. Если бы только он мог знать, что сейчас происходит у того в голове, как все было бы просто. На самом ли деле для Яна это новость или он превосходный актер?

— Это дело рук того же самого преступника, который убил Алекс?

— Об этом еще рано говорить.

Патрику не хотелось, чтобы Ян сорвался с крючка.

— Таким образом, ты утверждаешь, что не знал ни Александру Вийкнер, ни Андерса Нильссона.

— Я воспитан достаточно хорошо для того, чтобы знать, с кем я общаюсь, а с кем нет. Я только видел их и знал, кто они такие. Не более того.

Судя по всему, Ян успокоился, он опять улыбался своей крокодильей улыбочкой. Патрик решил попробовать подойти с другой стороны.

— Дома у Александры Вийкнер найдена статья об исчезновении твоего брата, вырезанная из «Бохусландца». Ты не знаешь, зачем ей понадобилось хранить эту статью?

В очередной раз Ян развел руками и поднял глаза к потолку, демонстрируя, что это выше его понимания.

— Об этом вся Фьельбака судачила много лет. Может быть, она сохранила статью из чистого любопытства?

— Может быть. А как ты смотришь на это исчезновение? Есть несколько теорий на этот счет.

— Да, я считаю, что Нильс наслаждается жизнью где-нибудь в теплых краях. Мама, со своей стороны, полностью убеждена в том, что с ним случилось какое-то несчастье.

— Вы хорошо ладили?

— Не могу утверждать, что мы были близкими людьми. Нильс, как ни посмотри, был намного старше меня, и он не пришел в восторг оттого, что у него появился приемный брат — кандидат на долю в мамином наследстве. Но мы не стали врагами, скорее мы относились друг к другу с безразличием.

— Нелли официально усыновила тебя после исчезновения Нильса, верно?

— Да, точно так, примерно через год.

— И ты получил полкоролевства?

— Да, думаю, можно так сказать. — Сигара догорела почти до конца и грозила обжечь Яну пальцы. Он резким жестом затушил ее о вычурную пепельницу. — Я вовсе не рад, что получил это такой ценой, но считаю, что со временем я за все расплатился. Когда я встал у руля, фабрика была в упадке, но я изменил структуру, перестроил все дело до основания, и теперь мы экспортируем рыбные консервы, консервированных раков и моллюсков по всему миру — в США, Австралию, Южную Америку…

— А почему ты считаешь, что Нильс удрал за границу?

— Вообще-то я не должен этого говорить, но незадолго до исчезновения Нильса с фабрики пропала изрядная сумма, кроме того, не хватало кое-чего из его одежды, не было дорожной сумки и его паспорта.

— А почему полиция ничего не знала о пропавших деньгах?

— Мама не хотела, она его защищала и говорила, что, должно быть, произошла какая-то ошибка и Нильс бы никогда ничего подобного не сделал. Но матери, они все такие. Они всегда думают о своих детях только хорошее.

Ян раскурил новую сигару. Патрик подумал, что в маленьком кабинете уже слишком накурено, но ничего не сказал.

— А ты точно не хочешь? Они кубинские, скручены вручную.

— Нет, спасибо, я не курю.

— Напрасно, ты даже не знаешь, чего себя лишаешь.

Ян с удовольствием разглядывал свою сигару.

— Я прочитал в нашем архиве о пожаре, в котором погибли твои родители. Должно быть, тебе пришлось тяжело. Сколько тебе тогда было лет? Девять? Десять?

— Мне было десять лет, и ты прав — я многое пережил. Но мне повезло: не многим сиротам выпадает удача попасть в такую семью, как Лоренсы.

Патрика немного покоробило упоминание об удаче в связи со смертью родителей.

— Насколько я понимаю, полиция подозревала, что это поджог. Что-нибудь еще удалось разузнать?

— Нет, ты же ведь прочитал рапорты. Полиция ничего не нашла. Лично я думаю, что папашка курил в кровати, как обычно, и заснул. — В первый раз за весь разговор Ян проявил нетерпение: — Могу я спросить, как это связано с убийствами? Я уже сказал, что не знал этих людей, и совершенно не понимаю, какое отношение мое тяжелое детство имеет ко всему этому.

— Нас сейчас интересует любой след, и мы не могли оставить звонки Андерса вам домой без внимания. Но, похоже, это никуда не ведет. Я должен извиниться за беспокойство и за то, что отнял у тебя время.

Патрик поднялся и протянул руку, Ян тоже встал и отложил сигару в пепельницу, прежде чем пожать руку Патрика.

— Ничего страшного, совершенно ничего страшного. Было очень приятно познакомиться.

«Да, этого пройдоху голыми руками не ухватишь», — подумал Патрик. Он поднимался по лестнице вслед за Яном, почти наступая ему на пятки. Оказавшись наверху, на обставленном с большим вкусом первом этаже, он вновь отметил его резкий контраст с подвалом. Жаль, что жена Яна не побеспокоилась взять телефон у дизайнера Нелли.

Патрик откланялся и вышел из дома Лоренсов. Он чувствовал себя так, будто наелся свалявшейся вонючей верблюжьей шерсти. Но, хотя Патрик вроде не узнал ничего нового, он не считал свой разговор с Яном бессодержательным. Кое-что проступило наружу, когда они сидели в этой роскошной комнате, — с Яном Лоренсом явно что-то не так. Подозрения Патрика только подтвердились — этот малый был слишком хорош.

Было почти семь часов, и выпавший снег толстым слоем лежал на земле. Патрик закончил работу и стоял на ее крыльце. Эрика удивилась вспыхнувшему в ней при виде Патрика сильному чувству и тому, как совершенно естественно она повисла у него на шее и оказалась в его в объятиях. Патрик поставил на пол принесенные им два пакета с логотипом ИКЕА, горячо обнял ее в ответ и долго не отпускал.

— Я скучал по тебе.

— Я тоже.

Они нежно поцеловались. В животе Патрика забурчало так громко, что на этот зов нельзя было не откликнуться, и они взяли пакеты и пошли на кухню. Он купил слишком много еды, и то, что сейчас не требовалось, Эрика положила в холодильник. Словно по молчаливому согласию, они не обсуждали случившееся за день, пока готовили. Потом стали ужинать, и уже позже, когда они, сытые и довольные, сидели друг напротив друга за кухонным столом, Патрик начал рассказывать:

— Андерс Нильссон мертв. Его нашли дома сегодня утром.

— Это ты его нашел, после того как уехал утром?

— Нет, могло быть и так, но его нашли раньше.

— Как он умер?

Патрик немного помедлил:

— Его повесили.

— Повесили? Ты хочешь сказать, он был убит? — Эрика не могла скрыть своего любопытства. — Его убил тот же, кто убил Алекс?

Патрик подумал, сколько раз за сегодняшний день он слышал этот вопрос, но он не мог отрицать, что это действительно крайне важно.

— Мы думаем так.

— А у вас появились какие-нибудь улики? Хоть кто-нибудь что-нибудь видел? Вы нашли что-нибудь конкретное, что связывает эти убийства?

— Полный штиль, все глухо. — Патрик предупреждающе поднял руки. — Я не могу сказать тебе больше. Давай лучше поговорим о чем-нибудь более приятном. Как, например, прошел твой день?

Эрика криво улыбнулась. Может быть, стоило рассказать Патрику о том, что ее день прошел не менее интересно, но она не хотела ему об этом говорить. Эрика считала, что просто обязана дать Дану шанс рассказать все самому.

— Я спала довольно долго, а потом большую часть дня писала. В отличие от тебя ничего захватывающего.

Их руки встретились над столом, пальцы переплелись. Было очень здорово, спокойно и надежно сидеть так — вместе — посреди плотной темноты, окружавшей дом. Крупные снежинки расчерчивали черноту ночного неба, как падающие звезды.

— Потом я думала об Анне и о доме. Вчера во время разговора с ней я бросила трубку, и у меня от этого на душе кошки скребли. Может быть, я эгоистка и думаю только о том, как продажа дома подействует на меня, расцениваю это как свою потерю. Но Анне тоже очень нелегко. В своей ситуации она делает все, что может, и даже если, на мой взгляд, она поступает неправильно, то делает это не со зла. Конечно, она иногда бывает наивной и не думает о последствиях, но она всегда была заботливой и щедрой, а я последнее время обрушила на нее свое горе и разочарование. Может быть, в конце концов, действительно самое лучшее — продать дом, найти себе новую берлогу. За эти деньги я, конечно, смогу купить себе новый дом, хотя и намного меньше. Наверное, я слишком сентиментальна. Пора двигаться дальше, перестать горевать о том, что могло бы быть, и взглянуть на происходящее другими глазами.

Патрик понял, что сейчас она говорит не только о доме.

— А как это несчастье случилось? Ничего, что я спрашиваю?

— Нет-нет, все нормально. — Эрика сделала глубокий вдох. — Они были в Стрёмстаде у папиной сестры. Стемнело, прошел дождь, и сильно похолодало. Дорога обледенела и стала скользкой как стекло. Папа всегда водил машину аккуратно, так что, скорее всего, какая-то зверюшка выскочила на дорогу перед машиной. Он резко повернул, машину занесло, и она врезалась в дерево у обочины. По всей вероятности, они умерли мгновенно. По крайней мере, так сказали нам с Анной, хотя кто знает — правда это или неправда.

Одинокая слеза покатилась по щеке Эрики. Патрик наклонился и смахнул ее. Он повернул голову Эрики к себе и заставил ее смотреть прямо на него.

— Это правда. Иначе вам бы так не сказали. Я уверен, что они не мучились, совершенно уверен.

Она молча кивнула. Эрика верила Патрику, и после его слов будто тяжеленный камень упал у нее с души. Машина сгорела. Она пролежала в кровати много бессонных ночей, пытаясь отогнать от себя кошмарные мысли, что ее родители погибли не сразу и сгорели заживо. Слова Патрика облегчили ее горе, и в первый раз Эрика чувствовала, что может думать спокойно о несчастье, которое погубило ее родителей. Конечно, горе осталось, но больше не было муки и отчаяния. Большим пальцем Патрик стер слезинки со щек Эрики.

— Бедная Эрика, бедная-бедная Эрика.

— Наверное, грешно так говорить, Патрик, но я никогда не была такой счастливой, как сейчас, когда ты смотришь на меня. Это необыкновенно, мне с тобой очень надежно. Нет никакой неуверенности, которая обычно бывает, когда люди начинают сближаться. Как ты считаешь, почему так?

— Я думаю потому, что мы близко узнали друг друга.

Эрика покраснела, уловив подтекст в его словах, но она не могла отрицать, что чувствует то же самое. Это было как обрести дом. Словно по сигналу, они встали из-за стола, оставили посуду, где она стояла, и, обнявшись, пошли наверх в спальню. Снаружи вовсю разыгралась метель.

Было странно снова жить в своей детской комнате. Особенно после того, как с годами ее вкусы поменялись, а комната все еще оставалась прежней, такой же, как раньше. Изобилие розового и бахрома больше не гармонировали с ее внутренним звучанием.

Джулия лежала на спине в своей узкой девичьей кровати, сложив руки на животе, и глядела в потолок. Все разваливалось на глазах. Вся ее жизнь. Все вокруг нее обрушилось, превратившись в груду обломков. Ей казалось, что прежде она жила в комнате смеха со стенами, покрытыми зеркалами, которые показывают тебе совсем не то, что есть на самом деле, и искажают все до неузнаваемости. Она не знала, что будет с учебой. Все желание учиться у нее разом пропало, и семестр начался без нее. Но вряд ли кто-то заметил ее отсутствие. Друзья — это нечто такое, что давалось ей особенно нелегко. Что касалось самой Джулии, то она знала, что вполне может пролежать в своей розовой комнате, глядя в потолок, до тех пор, пока не поседеет и не состарится. Биргит и Карл-Эрик не осмелятся сделать ничего, что может помешать ей остаться здесь. Она могла бы жить за их счет до конца своих дней, если бы захотела. Нечистая совесть заставила бы их держать кошелек открытым.

Она жила словно под водой. Все движения были затрудненными и неуверенными, и все звуки доносились до нее как сквозь колышущуюся толщу. Сначала было по-другому. Она была полна праведного гнева и ненавидела так сильно, что сама пугалась этого. Ненависть по-прежнему осталась. Она так привыкла презирать себя, что буквально физически чувствовала, как шевелится ее ненависть, которая, вместо того чтобы вырваться наружу, повернулась внутрь и выжгла здоровенную дыру у нее в груди. Черного козла не отмоешь добела. Ненавидеть саму себя было искусством, в котором Джулия долго практиковалась и достигла совершенства.

Она повернулась на бок. На письменном столе стояла фотография — она и Алекс. И Джулия напомнила себе не забыть выбросить ее. Как только она поднимется с кровати, то сразу порвет фотографию на тысячу кусочков и вышвырнет. Восхищение, которое она видела в своих глазах на снимке, заставило ее поморщиться. Алекс была гордая и красивая, как обычно, а гадкий утенок возле нее повернул свою круглую ряшку и смотрел на нее с обожанием. В ее глазах Алекс была безупречна. И в глубине души Джулии жила надежда, что в один прекрасный день она разобьет скорлупу, сбросит с себя осколки и вылезет оттуда такая же красивая и уверенная в себе, как Александра. Она издевалась над своей наивностью. Какой стыд! Она все время стыдилась себя и, когда говорили за ее спиной, думала, что сзади смеются над глупой-глупой и страшной маленькой Джулией.

Настойчивый стук в дверь заставил Джулию оторваться от ее раздумий. Она знала, кто это.

— Джулия, мы беспокоимся за тебя. Ты не хочешь спуститься к нам вниз ненадолго?

Она не ответила Биргит и молча, с крайней сосредоточенностью изучала прядь своих волос.

— Пожалуйста, пожалуйста, Джулия! — Биргит села на стул возле письменного стола и повернулась к Джулии. — Я знаю, что ты сердишься, что ты, наверное, даже ненавидишь нас, но, поверь мне, мы не желали тебе ничего плохого.

Джулия с удовлетворением заметила, что Биргит выглядит потрепанной и изможденной, как будто она не спала несколько ночей, что на самом деле было не так. Новые морщины прочертились вокруг глаз, и Джулия со злорадством подумала, что подтяжку, которую Биргит наметила на свой шестьдесят пятый день рождения, ей придется сделать раньше, чем она рассчитывала. Биргит подвинула стул ближе и положила руку на плечо Джулии. Та моментально сбросила руку, и Биргит с огорчением откинулась на спинку стула.

— Дорогая, мы тебя любим. Ты ведь это знаешь.

Она знает. Что значит эта шарада? Биргит видела любовь не один раз. Единственной, кого она любила, была Алекс, всегда Алекс.

— Мы должны поговорить об этом, Джулия. Нам сейчас надо поддерживать друг друга.

Голос Биргит задрожал. Джулия подумала, сколько раз Биргит желала, чтобы это она, Джулия, умерла, а не Алекс. Она видела, что Биргит поднялась и трясущейся рукой поставила на место стул. Перед тем как закрыть за собой дверь, Биргит бросила на Джулию последний умоляющий взгляд. Джулия демонстративно повернулась к ней спиной и уткнулась лицом в стену. Дверь тихо щелкнула за Биргит.

Утро никогда не было для Патрика любимым временем дня, а сегодняшнее особенно не задалось. Во-первых, ему пришлось оторваться от Эрики и вылезать из теплой постели, чтобы идти на работу. Во-вторых, он полчаса махал лопатой, расчищая дорожку для машины. И в-третьих, когда он разгреб снег и сел в машину, она не завелась. После многократных попыток он сдался и пошел к Эрике спросить, может ли он одолжить ее машину. Она сказала «хорошо», и, к счастью, ее машина завелась моментально.

Опоздав на полчаса, Патрик влетел в участок. Перекидывая снег, он вспотел. Рубашка прилипала к телу, и он оттягивал ее, чтобы хоть чуть-чуть охладиться. Но прежде чем приступить к работе, ему потребовалась небольшая остановка возле кофеварки. И только тогда, когда Патрик сел за свой письменный стол с чашкой в руке, он почувствовал, как его пульс замедляется. Он позволил себе чуть-чуть помечтать, погрузившись в ощущение безумной, головокружительной влюбленности. Прошлая ночь была такой же чудесной, как и первая, но им все-таки посчастливилось проявить малую толику благоразумия и выкроить время на то, чтобы поспать пару часов. Патрик не мог сказать, что он выспался, но, по крайней мере, сегодня уже не пребывал в коме, как вчера.

В первую очередь он занялся заметками, которые сделал вчера во время и после встречи с Яном. Патрик не нашел никаких новых деталей, которые пробудили бы его интерес, но он все же не потратил время зря. Для расследования не менее важно составить мнение о людях, которые были или могли быть замешаны. «Раскрытие убийства — это раскрытие людей», — часто говорил один из его преподавателей в школе полиции, и это крепко засело в голове Патрика. Кроме того, он считал, что хорошо разбирается в людях, и, разговаривая со свидетелем или подозреваемым, всегда сначала старался отодвинуть голые факты на какое-то время и сосредоточиться на самом человеке. Свои ощущения от Яна Патрик не мог назвать позитивными. Ненадежный, скользкий, одолеваемый страстями — эти определения всплывали у него в мозгу, когда он пытался подытожить свои впечатления. Абсолютно ясно, что он скрывал больше, чем говорил. В очередной раз Патрик потянул к себе высокую стопку бумаг с документами о семье Лоренс. По-прежнему он не видел никакой конкретной связи между ними и двумя убийствами. Что же касается звонков Андерса, то Патрик ничего не мог доказать и противопоставить объяснениям Яна. Патрик раскрыл папку с делом о смерти супругов Нурин. Что-то в голосе Яна, когда тот рассказывал о трагедии, насторожило Патрика, было там что-то, что резануло ухо и прозвучало фальшиво. Его осенила идея. Патрик поднял телефонную трубку и набрал номер, который помнил наизусть.

— Привет, Вики. Как твои дела?

Персона на другом конце линии заверила его, что все идет хорошо. После обмена вежливыми фразами Патрик наконец смог приступить к делу:

— Послушай, ты не могла бы оказать мне услугу? Я тут разыскиваю одного парнишку, который, должно быть, попал к вам в социалку около тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Десять лет. Его тогда звали Ян Нурин. Как ты считаешь, у вас что-нибудь осталось по этому делу? О'кей, трубку не вешаю, жду.

Патрик нетерпеливо барабанил пальцами по столу, пока Вики Линдт из социальной службы просматривала компьютерные файлы. Через какое-то время Патрик опять услышал в трубке ее голос:

— Тебе нужны сведения? Как из пушки. Ты знаешь, кто занимался этим делом? Сив Перссон.

— Здорово, я знаю Сив. У тебя есть ее телефон?

Патрик записал номер на стикере и положил трубку, после того как пообещал Вики пригласить ее как-нибудь пообедать. Патрик набрал номер и тут же услышал бодрый голос. Выяснилось, что Сив очень хорошо помнит дело Яна Нурина и ничуть не возражает против того, чтобы Патрик сейчас подошел.

Патрик рванул куртку с вешалки, но перестарался и умудрился завалить всю вешалку. Для того чтобы ущерб вышел максимальным, перед тем как с грохотом свалиться на пол, вешалка с потрясающей точностью снесла со стены картину и цветочный горшок с книжной полки. От горшка шума было не меньше. Оставив все это до лучших времен, он понесся по коридору, на ходу натягивая на себя куртку. На него удивленно пялились из каждой двери; Патрик кивал и бежал дальше, провожаемый любопытными взглядами.

Социальная служба находилась не более чем в паре сотен метров от полицейского участка. Патрику пришлось пробираться через глубокий снег, засыпавший дорогу к магазину. В конце дороги возле танумсхедского загса он повернул налево и еще немного прошел вперед. Контора располагалась в том же здании, что и Управление коммунальных служб. Патрик поднялся по лестнице наверх. Он тепло поздоровался с секретаршей, в гимназии он учился с ней в одном классе, и вошел в кабинет Сив. Сив Перссон поздоровалась с ним, сидя за своим столом. Их дороги пересекались много раз за годы работы Патрика в полиции, и они уважали друг друга как грамотных профессионалов, хотя и не всегда сходились во мнении насчет наилучшего подхода к тому или иному делу. Кроме того, Патрик считал Сив прекрасным человеком и восхищался ею: обычно социальному работнику со временем становится трудно видеть в людях только хорошее, но Сив, несмотря на все коллизии, с которыми ей пришлось столкнуться за годы работы, ухитрилась сохранить свой непоколебимый позитивный взгляд на человеческую природу. Патрик, со своей стороны, хотя и был неисправимым оптимистом, склонялся скорее к противоположной точке зрения.

— Привет, Патрик. Ты сумел пробраться сюда через все эти сугробы.

Патрик инстинктивно отметил, что ее голос прозвучал неестественно оживленно.

— Да, хотя, по-хорошему, мне бы очень пригодился снегоход.

Она подняла очки, висевшие у нее на шнурке на шее, и водрузила их на кончик носа. Сив любила яркие цвета, и сегодня ее очки в красной оправе гармонировали с красным платьем. Сколько знал ее Патрик, она всегда носила одну и ту же прическу: рыжие с медным отливом волосы сзади коротко пострижены до затылка, спереди челка до самых бровей. И оттого, что она вся была такая яркая, Патрик почувствовал себя бодрее, едва взглянув на нее.

— Ты сказал, что хочешь посмотреть одно из моих старых дел, про Яна Нурина?

По-прежнему заметно форсированная интонация. За то время, пока Патрик шел сюда, Сив уже нашла материал, и перед ней на столе лежала толстая папка.

— Да, как ты видишь, на этого малого у нас довольно большое досье. Его родители были наркоманами, и если бы они не погибли при несчастном случае, то нам рано или поздно пришлось бы вмешаться. Мальчик был предоставлен самому себе, и о нем никто не заботился. Он ходил в школу в грязной, рваной одежде. Одноклассники насмехались над ним, потому что от него плохо пахло. Обычно ему приходилось ночевать в старом сарае, и потом он шел в школу в той же одежде, в которой спал. — Сив посмотрела на Патрика поверх оправы очков. — Надеюсь, ты не собираешься злоупотребить моим доверием и не забудешь потом прислать мне письменный запрос на данные о Яне по всей форме?

Патрик только кивнул. Он знал, как важно следовать правилам. Но иногда в расследовании для большей эффективности требовалась срочность, и тогда бюрократические формальности откладывались на потом. У него с Сив установились с давних времен хорошо налаженные рабочие отношения, и Патрик знал, что она просто обязана задать этот вопрос.

— А почему вы не вмешались раньше? Как вышло, что все это продолжалось так долго? Ведь все знали, что с Яном плохо обращаются с самого рождения, а когда умерли его родители, ему было уже десять лет.

Сив глубоко вздохнула:

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду. И поверь мне, я задавала себе тот же вопрос много раз. Но я начала работать здесь не более чем за месяц до этого пожара. И не забывай: тогда были другие времена. Редко когда государство могло вмешаться и лишить родителей права воспитывать своего ребенка так, как они хотели. Существовало много поборников так называемого свободного воспитания, жертвами которого чаще всего становились такие дети, как Ян. Кроме того, никто не замечал у него никаких следов физически плохого обращения: синяков, царапин, каких-либо травм. Может, это прозвучит грубо, но если бы Яна побили и он попал в больницу, в итоге его положение бы улучшилось — тогда мы, по крайней мере, стали бы приглядывать за ситуацией в его семье. А без следов грубого обращения речь могла идти только о том, что за ним всего лишь плохо смотрят.

Произнося эту фразу, Сив особо подчеркнула слова «всего лишь». Против своей воли Патрик почувствовал некоторое сочувствие к маленькому Яну. Как, черт возьми, может стать нормальным человеком ребенок, который растет в подобной обстановке?

— Но ты еще не слышал самого худшего. Мы, конечно, не нашли никаких доказательств, но я почти уверена в том, что его родители позволяли желающим попользоваться Яном за деньги или наркоту.

У Патрика отвисла челюсть. Все оказалось много хуже и омерзительнее, чем он мог себе представить.

— Сегодня мы могли бы сказать, что у Яна имелись все те характерные признаки, которые проявляются у детей, подвергшихся сексуальному надругательству. Помимо всего прочего, у него были большие проблемы с дисциплиной в школе. Я уже сказала, что другие дети глумились над ним, но они его также и боялись.

Сив открыла папку и перелистала несколько страниц, пока не нашла нужную.

— Так, вот здесь. Во втором классе он принес с собой в школу нож, которым угрожал самому злому насмешнику. Ян даже порезал ему лицо. Но школьная администрация предпочла замять это дело, и, насколько я понимаю, Ян остался безнаказанным. Было еще несколько похожих случаев, когда Ян проявлял агрессивность в отношении своих одноклассников, но инцидент с ножом был наихудшим. Также неоднократно отмечалось, что он недопустимо вел себя в отношении девочек. У такого маленького мальчика оказались гипертрофированные проявления сексуальности. Но все это осталось без последствий, ни один из рапортов ни к чему не привел. Просто-напросто не знали, что делать, как поступить с ребенком, который так относится к окружающим его людям. Сегодня, конечно, все было бы по-другому, эти знаки не остались бы без внимания, и обязательно что-то изменилось бы. Но ты, должно быть, помнишь начало семидесятых — совсем другой мир.

Патрик почувствовал сострадание и злость, думая о том, как можно так обращаться с ребенком.

— А после пожара случалось что-нибудь подобное?

— Нет, и это очень примечательно. После пожара он довольно быстро оказался в доме семьи Лоренс, и с тех пор мы никогда не слышали, чтобы у Яна были какие-нибудь проблемы. Я сама приезжала к Лоренсам пару раз, чтобы проверить, как он живет, и, должна сказать, встретила совершенно другого мальчика. Он сидел там в своем костюме, с прилизанными волосами, смотрел мне, не мигая, в глаза и вежливо отвечал на все вопросы. Весьма и весьма странно. За одну ночь так измениться нельзя.

Патрик вздрогнул. Он впервые услышал, что Сив проявила негативное отношение к одному из своих подопечных. Он понял, что тут что-то есть и надо за это хвататься покрепче. Было похоже, что Сив хочет что-то сказать, но вопрос должен задать сам Патрик.

— А вот что касается пожара… — Патрик сделал паузу. Фраза повисла в воздухе, и он отметил, что Сив попрямее села на стуле. Это означало, что он на правильном пути. — Я слышал разные разговоры…

Патрик посмотрел на нее вопросительно.

— Я не отвечаю за слухи. А что ты слышал?

— О том, что это был поджог. В материалах расследования так прямо и написано — очевидный поджог. Но никаких следов злоумышленника на месте не обнаружили. Пожар начался на первом этаже дома, Нурины спали в комнате на втором этаже, и спастись у них не было ни одного шанса. Знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог ненавидеть Нуринов до такой степени, чтобы это сделать?

— Да.

Сив ответила односложно и так тихо, что Патрик не понял, ответила ли она вообще. Она повторила — на этот раз громче:

— Да, я знаю, кто ненавидел Нуринов настолько сильно, чтобы их поджечь.

Патрик сидел тихо, предоставив ей возможность продолжить самой.

— Я приехала к дому вместе с полицией. Как нам сообщили, один из пожарных ходил вокруг сгоревшего дома и осматривал постройки, в которые могла попасть случайная искра и вызвать еще один пожар. В сарае пожарный нашел Яна и позвонил нам в социальную службу. Я работала совсем недавно и задним числом могу признаться, что мне это все показалось очень увлекательным. Ян сидел в сарае, в самой глубине, прижавшись спиной к стене. За ним присматривал один из пожарных, и, когда мы туда приехали, он с большим облегчением передал его нам. Я отослала полицию и одна вошла к Яну, думая утешить его и забрать оттуда. В сарае было темно, и я только видела, что его руки все время двигаются, он что-то перебирал у себя на коленях. Сначала я не разобрала, что он делал. Когда я подошла ближе, то увидела у него коробок спичек. С явным удовольствием он сортировал спички: в одну кучку складывал сгоревшие, почерневшие, а в другую — неиспользованные, с красными головками. На его лице застыло счастье. Этот мальчик, казалось, светился изнутри от наслаждения. Знаешь, Патрик, я в жизни не видела ничего более отвратительного. Я не могу забыть его лицо — оно часто стоит у меня перед глазами, когда я вечером ложусь спать. Я подошла к нему и аккуратно забрала коробок. Он посмотрел на меня и спросил: «Теперь они мертвые?» Только это: «Теперь они мертвые?» А потом захихикал. Он легко позволил увести себя из сарая. Последнее, что я увидела, когда мы оттуда выходили, — одеяло, фонарь и немного одежды в углу. Тогда я поняла, что мы частично виновны в смерти его родителей. Нам надо было действовать намного раньше.

— Ты рассказывала кому-нибудь об этом?

— Нет, а что я могла сказать? Что он убил своих родителей, потому что играл со спичками? Нет, я никому не говорила до тех пор, пока ты не пришел и не спросил. Но я всегда подозревала, что так или иначе, рано или поздно полиция им заинтересуется. В чем он замешан?

— Я сейчас ничего не могу сказать, но обещаю, что проинформирую, как только смогу. Я очень благодарен тебе за откровенность и обязательно пришлю письменный запрос, чтобы у тебя не было никаких проблем.

Патрик пошел к двери. Когда он оглянулся, Сив Перссон продолжала сидеть за столом. Очки в красной оправе висели на шнурке у нее на шее, она закрыла глаза и разминала переносицу большим и указательным пальцами. Патрик махнул ей рукой и вышел.

Не успел Патрик ступить на занесенный снегом тротуар, как у него зазвонил мобильный телефон. Пальцы уже успели окоченеть от пронизывающего холода, и он с трудом открыл маленькую крышку на своем мобильнике. Он надеялся, что звонит Эрика, но с разочарованием увидел, что на дисплее помигивает номер участка.

— Патрик Хедстрём. Привет, Анника. Нет, я на улице. Да, подожди, я сейчас приду.

Он убрал телефон. У Анники получилось. Она нашла расхождения в датах у Алекс.

Под ногами у Патрика захрустел снег, когда он вприпрыжку поскакал к участку. За то время, пока он сидел у Сив, успела проехать снегоуборочная машина, и на обратном пути ему не пришлось пробираться через сугробы. Дорога перед магазином выглядела непривычно пустынной: немногие отважились выйти на улицу в такой мороз, подняв воротники и надвинув поглубже шапки.

Патрик потоптался в дверях участка, чтобы сбить снег. Он сделал ценное наблюдение: от глубокого снега в сочетании с полуботинками носки промокают насквозь. Он это очень хорошо чувствовал и пообещал себе учесть на будущее. Патрик прямо направился в кабинет Анники. Она явно его ждала и, насколько можно судить по довольному выражению ее лица, нашла что-то действительно, по-настоящему важное.

— Что случилось? Все сдал в стирку?

Патрик сначала не понял, о чем она спрашивает, но ее ехидная улыбочка говорила о том, что эта шутка на его счет. Не прошло и доли секунды, как Патрик посмотрел на свою одежду. Вот черт! Он не переодевался со вчерашнего дня, когда приехал домой к Эрике. Он вспомнил, как, потея, утром расчищал снег, и задал себе вопрос: от него воняет или от него очень сильно воняет? Пробурчав что-то неразборчивое в ответ на комментарий Анники, он выпучил глаза и попытался посмотреть на нее так грозно, как только мог. Это развеселило ее еще больше.

— Да-да, очень смешно. Давай к делу. Ну-ка, женщина, выкладывай все начистоту! — И он с притворным гневом стукнул кулаком по ее письменному столу. Ваза с цветами немедленно упала набок, и по всей столешнице разлилась вода. — Ой, извини, я не хотел. Какой я неуклюжий.

Он поискал глазами, чем бы вытереть со стола, но Анника, как обычно, опередила его, достав откуда-то из-за стола бумажное полотенце. Она начала тщательно промокать письменный стол и, на секунду оторвавшись от этого занятия, выдала Патрику знакомую команду: «Сидеть!» Он беспрекословно повиновался и подумал, что это очень несправедливо, потому что ему, как послушной собачке, не дали в награду ничего вкусненького.

— Ну что, начнем?

Анника не стала дожидаться ответа Патрика и посмотрела на экран компьютера.

— Так, посмотрим. Я начала с момента ее смерти и двинулась назад. Все совпадало по времени, когда она жила в Гётеборге. Она открыла галерею вместе со своей подругой в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году. До этого провела пять лет в университете во Франции. История искусства как главный предмет. Я получила ее оценки по факсу сегодня. Она не пропускала занятия и хорошо училась. В Гётеборге она посещала Видфельскую гимназию, ее оценки оттуда у меня тоже есть. Она не была блестящей ученицей, но и не плелась в хвосте — все время держалась твердым середнячком.

Анника сделала паузу и посмотрела на Патрика, который тянулся через стол и пытался заглянуть в экран компьютера. Она развернула экран, чтобы он не мог подглядывать и читать раньше времени.

— Еще раньше — школа-интернат в Швейцарии. Она училась в международной школе «Леколь де Шевалье», которая просто свински дорогая.

Анника особо подчеркнула последние слова.

— Согласно данным, которые я получила, когда звонила им, это удовольствие обходится приблизительно в сто тысяч за семестр. Сюда входит проживание, еда, одежда и книги. И, как я узнала, цены практически не изменились с тех пор, когда там училась Александра Вийкнер.

Эти слова вызвали подсознательную реакцию у Патрика, и он вслух произнес свою мысль:

— Таким образом, возникает вопрос: откуда у семьи Карлгрен появилась возможность послать туда Александру? Биргит, насколько я знаю, всю жизнь была домохозяйкой, а Карл-Эрик зарабатывал явно недостаточно, чтобы столько платить. А ты не пробовала…

Анника не дала ему продолжить:

— Да, я попыталась выяснить, кто платил за Александру, но они не дают такой информации. Единственное, что может заставить их это сделать, — это запрос из швейцарской полиции, но, с учетом всей бюрократии, у нас уйдет по меньшей мере полгода, чтобы получить эти данные. Я решила начать с другого конца и просмотрела доходы семьи Карлгрен год за годом. Может быть, они получили от кого-нибудь наследство, подумала я. Я запросила банк, и они дадут нам ответ через два дня, но, — театральная пауза, — это не самое интересное. Согласно тому, что сообщили Карлгрены, Александра начала учиться в школе-интернате весной тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, а по данным школы, она там появилась весной семьдесят восьмого.

С видом триумфатора Анника откинулась на стуле и скрестила руки.

— Ты уверена?

Патрика распирало от любопытства.

— Да, я проверила и перепроверила, а потом все это перепроверила еще раз. Год между весной тысяча девятьсот семьдесят седьмого и весной семьдесят восьмого пропал из жизни Алекс. Мы не имеем ни малейшего понятия, где она была. Они уехали отсюда в марте семьдесят седьмого, а потом — провал, до того как Александра начала учиться в Швейцарии через год. Тогда же в Гётеборге всплывают ее родители. Они покупают дом, и Карл-Эрик начинает новую работу на не очень большом, но и не маленьком предприятии в отделе оптовых закупок.

— Значит, мы не имеем ни малейшего понятия о том, где они были в этот период?

— Нет, ни малейшего, но я продолжаю искать. Единственное, в чем мы можем быть уверены, — нет никаких свидетельств, указывающих на то, что этот год они провели в Швеции.

Патрик начал считать на пальцах.

— Алекс родилась в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, так что ей было… дай подумать… двенадцать лет в семьдесят седьмом.

Анника опять посмотрела на экран.

— Она родилась третьего января, так что все правильно. Ей было двенадцать лет, когда они уехали.

Патрик задумчиво кивнул. Анника раскопала очень важную информацию, но сейчас это лишь порождало новые вопросы. Где пропадала семья Карлгрен между 1977-м и 1978-м? Целая семья не могла просто так исчезнуть. Должен остаться след, его надо только найти. Может быть, вместе с этим удастся найти и кое-что еще. Сведения о том, что у Алекс раньше был ребенок, до сих пор не оправдали ожиданий Патрика.

— А нет ли на самом деле еще каких-нибудь провалов в ее биографии? Не мог ли кто-нибудь, к примеру, посещать занятия в университете под ее именем? Или не могла ли ее партнерша по галерее управлять ею одна, в то время как Александра отсутствовала? Не то что я не доверяю тому, что ты выяснила, но не могла бы ты еще раз перепроверить данные? И надо запросить сведения из больниц: не рожала ли некая Александра Карлгрен или Вийкнер где-нибудь ребенка. Начни с больниц в Гётеборге, а если там ничего не найдется, то надо посмотреть по всей стране, но начиная с Гётеборга в качестве исходного пункта. Должны где-нибудь быть какие-то данные. Дети не берутся из воздуха.

— А не могла она родить ребенка за границей в то время, когда училась в международной школе, например, или во Франции?

— Да, конечно, почему я об этом не подумал. Насчет этого надо обратиться по международным каналам. Посмотри тоже, может быть, найдешь какой-нибудь след Карлгренов. Паспорт, визы, посольства — где-то есть данные, куда они тогда уехали.

Анника сделала пометку для памяти.

— Да, кстати, а кому-нибудь из наших удалось раздобыть что-нибудь интересное?

— Эрнст поинтересовался алиби Бенгта Ларссона, с ним все в порядке, так что его мы можем исключить. Мартин поговорил по телефону с Хенриком Вийкнером и не узнал ничего нового о связи между Андерсом и Алекс. Он думает продолжить и поговорить с корешами Андерса. Возможно, он кому-то из них что-то говорил. А Ёста… сидит на своей заднице, горюет, жалеет себя и копит силы для поездки в Гётеборг и разговора с Карлгренами. По моей прикидке, в понедельник он, может быть, двинется.

Патрик вздохнул. Если они хотят раскрыть это дело, то самое лучшее не рассчитывать на коллег, а делать все самому.

— А ты не думал спросить Карлгренов напрямую? Может быть, на самом деле ничего подозрительного тут нет? Может быть, есть какое-нибудь совершенно естественное объяснение? — спросила Анника.

— Они же сами оставили данные об Александре. По какой-то причине они попытались скрыть, что делали между тысяча девятьсот семьдесят седьмым и семьдесят восьмым годом. Я обязательно поговорю с ними, но сначала хочу получить немного больше. У них не должно остаться ни одного шанса отвертеться от ответа.

Анника откинулась на спинку стула и хитро улыбнулась:

— Ну и когда мы услышим звон свадебных колокольчиков?

Патрик понял, что такую вкусную косточку она из зубов не выпустит. Анника уже определила его в женихи и в кандидаты номер один на скорый брак.

— Ну, наверное, рано, слишком рано об этом говорить. Нам, по крайней мере, надо пожить вместе хоть недельку, перед тем как идти в церковь.

— Та-ак, значит, вы живете вместе?

Патрик понял, что он сам выкопал себе яму и успешно свалился туда с широко открытыми глазами.

— Нет, или да, да нет, это, наверное, мы… э-э… Я не знаю. Нам хорошо вместе, но все пока вилами на воде писано. Может быть, она скоро уедет обратно в Стокгольм. Эх, я не знаю. Так что будь довольна этим.

Патрик крутился на стуле, как червяк на крючке.

— Ну тогда о'кей. Но учти, мне нужна исчерпывающая информация о том, что происходит. Слышишь меня? — И Анника грозно подняла указательный палец.

Он послушно кивнул:

— Да-да, ты обязательно все узнаешь. Я обещаю. Довольна?

— Да, остальное оставим на потом.

Она поднялась, обогнула стол, и, прежде чем Патрик понял, что происходит, он оказался в медвежьих объятиях, утонув в обширном бюсте Анники.

— Я так рада за тебя. Не испорти ничего, Патрик, обещай.

Она еще сильнее обняла его, и Патрик почувствовал, как его ребра протестующе затрещали. Он едва дышал и потому не мог выдавить из себя ни одного слова. Анника сочла молчание Патрика за ответ и отпустила его, но тут же ущипнула за щеку, потрясла и сказала:

— Иди домой и переоденься, слышишь? От тебя воняет.

И, получив в напутствие этот комментарий, Патрик вышел в коридор с горящей щекой и помятыми ребрами, осторожно ощупывая бока. Он был в восторге от Анники, но иногда очень хотел, чтобы она обращалась чуть аккуратнее с несчастным изможденным тридцатипятилеткой в упадке сил.

Бадхольмен выглядел заброшенным и безлюдным. Летом здесь всегда полным-полно радостных купальщиков и счастливых детей, но сейчас лишь ветер крутил поземкой выпавший ночью снег, который, как толстое одеяло, укрыл землю. Эрика осторожно ступала по обледеневшим камням. Она почувствовала, что ей просто необходимо глотнуть свежего воздуха, а отсюда, с Бадхольмена, открывался прекрасный вид на острова и простиравшееся вдаль море, скованное льдом. Изредка доносился звук проезжавших автомобилей, но в остальном кругом было умиротворяюще тихо, и Эрика почти слышала собственные мысли. Рядом с ней поднималась вышка для прыжков в воду. Конечно, не такая высокая, какой она казалась Эрике в детстве, совсем не до самого неба, как она тогда думала, но все же достаточно высокая, чтобы Эрика ни разу не отважилась прыгнуть с верхней платформы вышки теплым летним днем.

Она могла стоять здесь вечно. Она очень тепло оделась, и холод напрасно пытался пробраться сквозь одежду; она смотрела вдаль, чувствуя, как тает лед в ее душе. До тех пор пока не закончилось ее одиночество, она даже не понимала, насколько была одинока. Но что будет с ней и Патриком, если ей придется возвращаться обратно в Стокгольм? Их будет разделять много миль, а для близости на расстоянии она чувствовала себя слишком старой.

Если ей придется пройти через продажу дома, есть ли все же какая-нибудь возможность остаться здесь? Она не хотела переезжать к Патрику, пока надежность и нужность их отношений не подтвердится временем. И в этом случае, как ни посмотри, оставалась единственная возможность — найти какое-нибудь жилье во Фьельбаке.

Но проблема заключалась в том, что ее это не устраивало. В первую очередь потому, что, если они продадут дом, ей придется полностью оборвать все связи со Фьельбакой, чтобы не видеть, как чужие люди топчутся вокруг дома ее детства. И она также не могла и подумать о том, чтобы снять здесь квартиру, — это выглядело бы странно. Эрика почувствовала, как радость убывает вместе с ее грустными мыслями, громоздящимися друг на друга. Конечно, наверняка все можно решить, но она должна признать, что, хотя она еще далеко не старуха и впереди у них много времени, чтобы оставить свой след в жизни, она больше не чувствовала себя уверенно. Эрика вполне созрела для того, чтобы оставить свою жизнь в Стокгольме, но только если сможет жить в знакомом до последней трещинки родительском доме. Иначе в ее вселенной получится слишком много перемен, и — влюблена она или не влюблена, — с этим она не справится.

Может быть, смерть родителей также повлияла на то, что она все больше боялась резко менять свою жизнь. Уже нынешних перемен ей хватит надолго, на многие годы, а ей хотелось надежной, спокойной и предсказуемой жизни. Раньше она не стремилась связывать свою жизнь с чужой, но сейчас хотела одного — чтобы Патрик стал неотъемлемой частью этой надежности и безопасности. Ей хотелось планировать свою жизнь наперед до мельчайших деталей: жить вместе, обручиться, свадьба, дети и потом долгая череда будней до тех пор, пока однажды они не посмотрят друг на друга и не поймут, что состарились вместе. Не столь уж многого она желала.

В первый раз она почувствовала боль от смерти Алекс. Эрика в первый раз осознала, что жизнь Александры безвозвратно закончена. И хотя их дороги не пересекались много лет, она иногда думала о ней и знала, что где-то там параллельно ее жизни живет Алекс. А теперь будущее осталось только у нее — будущее, которое надо прожить со всеми горестями и радостями, принесенными временем. Каждый раз, когда она думала теперь об Алекс и себе, у нее перед глазами появлялась одна и та же картина: бледное лицо Алекс в ванне. Кровь на кафеле и замерзшие волосы, нимбом застывшие вокруг головы. Может быть, поэтому Эрика начала писать книгу о ней. Это было все равно что еще раз прожить часть жизни, когда они были вместе, и узнать при этом, какой стала Александра уже после того, как они расстались.

Последние дни Эрику беспокоило, что все выходило как-то плоско, — как если смотреть на трехмерную фигуру лишь с одной стороны. Но если она хотела описать фигуру полностью, то другие стороны были важны ничуть не меньше. Как это сделать, Эрика еще не знала. Пока она додумалась до того, что ей необходимо взглянуть более внимательно на второстепенных персонажей, на людей вокруг, не сосредоточиваться только на главных действующих лицах, а показать все окружение Алекс. Как только Эрике пришла в голову эта мысль, она ощутила непонятную легкость, какой у нее никогда раньше не было.

Что-то произошло в тот год, когда Алекс уехала. И никто никогда не мог ей объяснить, что это было. Шушуканья и перешептывания затихали, как только Эрика оказывалась поблизости, но сейчас она просто должна, она обязана разузнать, что случилось. Проблема заключалась только в том, что она не знала, с какого конца ей начать. Она вспомнила, что однажды, когда она украдкой пыталась подслушать разговор взрослых, ей удалось уловить слово «школа», произнесенное несколько раз. Конечно, этого явно недостаточно, но ничего другого ей не оставалось. Эрика знала, что их учитель в средних классах все еще живет во Фьельбаке, и разговор с ним мог стать вполне подходящим началом, ничуть не хуже какого-нибудь другого.

Ветер усилился. Несмотря на теплую одежду, Эрика почувствовала холод. Пора идти. Эрика посмотрела на Фьельбаку, уютно лежавшую у подножия горы, которая возвышалась сзади. Все, что летом заливал желто-золотой свет, сейчас казалось серым и черным, но Эрика считала, что так красивее. Летом Фьельбака напоминала скорее муравейник с его непреходящей суетой, а сейчас маленький поселок пребывал в тишине и покое. Эрика легко могла себе представить, что Фьельбака спит, но в то же время она знала, что этот покой обманчив. Под внешней умиротворенностью скрывались все злые стороны человеческой натуры — впрочем, как и везде, где только жили люди. То же самое было и в Стокгольме, но Эрике казалось, что здесь, во Фьельбаке, это страшнее. Ненависть, зависть, алчность, мстительность — все это кипело в одном котле, плотно прижатом крышкой с надписью: «А что скажут люди?» Все болезненное, мелочное и злое творилось в тишине, невидимо, скрываясь под покровом благопристойности. Теперь Эрика стояла на вершине Бадхольмена и, рассматривая засыпанный снегом маленький поселок, спрашивала себя, какие тайны заключены в этом спокойном мирке. Эрика содрогнулась, засунула руки глубоко в карманы и пошла вниз.

Год от года жизнь становилась все более и более ненавистной. Все время он переживал новые страхи. Это началось, когда он неожиданно осознал, сколько триллионов и биллионов бацилл и бактерий кишат вокруг него. Он старался ничего не касаться, ничего не трогать, ничего не двигать, и, когда ему все же приходилось это делать, он представлял, как ему угрожают армии бактерий, набрасывающихся на него и несущих с собой мириады известных и неизвестных болезней, которые наверняка приведут к долгой и мучительной смерти. После того как он это понял, ему угрожало все: большие поверхности скрывали свои ужасы, маленькие — свои. Когда его окружали люди, то пот начинал выступать изо всех пор на теле и дыхание становилось быстрым и неровным. Решение оказалось простым: единственным местом, которое он хотя бы частично мог контролировать, был его собственный дом, и он быстро сообразил, что может жить, не выходя за дверь. Последний раз он выбирался наружу восемь лет назад. Если изредка у него и возникало случайно желание выйти из дома в мир, то он научился подавлять его так эффективно, что, в общем-то, уже и не помнил точно, существует ли он, этот мир. Он был вполне доволен своей жизнью и не видел никакой нужды менять что-либо.

Аксель Веннерстрём проводил свои дни, следуя хорошо наработанным привычкам. Каждый день он реализовывал одну и ту же схему, и этот день не был исключением. Он встал в семь часов, позавтракал и потом вымыл всю кухню мощными моющими средствами, чтобы уничтожить все возможные бактерии, которые могли быть на еде, которую он съел на завтрак. Они могли расползтись после того, как он достал ее из холодильника. Последующие часы он пылесосил, протирал и приводил в порядок остальную часть дома. Не раньше чем в первом часу он позволил себе сделать паузу и присел с газетой на веранде. По специальному соглашению с почтальоном Сигне каждое утро она приносила ему газету, запечатанную в пластиковый пакет, благодаря чему он, по крайней мере, был избавлен от кошмара грязных рук множества людей, хватавшихся за его газету до того, как она оказывалась у него в почтовом ящике.

Раздался стук в дверь. Он почувствовал, как его кровь наполняется адреналином. Он никого не ждал в такое время. Посыльные из магазина приносили еду по пятницам, рано утром. В принципе они и были его единственными посетителями. Настороженно он начал приближаться к двери. Настойчивый стук повторился. Он протянул дрожащую руку к верхнему замку и отпер его. Ему очень бы хотелось иметь глазок, который обычно бывает в квартирах, но в его старом доме не было даже окна возле двери, так что он не мог видеть, кто угрожает ему. Он уже отпер нижний замок и с сильно колотящимся сердцем открыл дверь, с большим трудом подавив в себе желание оставить запертой снаружи неизвестную кошмарную угрозу, которая ожидала его там.

— Аксель? Аксель Веннерстрём?

Он чуть-чуть расслабился: женщины представляли для него несколько меньшую угрозу, чем мужчины. Ради безопасности он держал дверь на цепочке.

— Да, это я.

Он постарался, чтобы это прозвучало настолько недоброжелательно, насколько только можно. Он хотел только одного — чтобы она, кем бы она ни была, ушла и оставила его в покое.

— Здравствуй, Аксель. Не знаю, помнишь ли ты меня, но я у тебя училась в школе. Эрика Фальк.

Он покопался в памяти. Так много лет и так много детей. Мало-помалу у него начала вырисовываться картинка: маленькая светловолосая девочка, которую он знал. Да, точно, дочь Туре.

— Не могли бы мы немного поговорить?

Она вопросительно смотрела на него в щель между дверью и косяком. Аксель глубоко вздохнул, сбросил дверную цепочку и пригласил ее внутрь. Он постарался не думать о том, какую прорву неизвестных организмов она принесла с собой в его стерильный дом. Он показал на полку с обувью, чтобы она не забыла снять ботинки. Она любезно согласилась и даже сбросила куртку. Для того чтобы ее грязь не разнеслась по всему дому, он проводил ее на веранду, где стояла плетеная мебель. Она села на диван, и он напомнил себе не забыть постирать подушки, как только она уйдет.

— Много времени прошло.

— Да, если я правильно подсчитал, прошло двадцать пять лет с тех пор, как ты ходила в мой класс.

— Да, совершенно верно. Годы пролетают быстро.

Акселя раздражал этот ничего не значащий разговор, но он заставлял себя сдерживаться. Он хотел, чтобы она как можно скорее добралась до причины, которая ее сюда привела, закончила побыстрее и оставила его в покое. Ему было совершенно непонятно, что ей могло от него понадобиться. Столько учеников сменилось за эти годы. До сих пор он был избавлен от посещений кого-либо из них, но теперь перед ним сидела Эрика Фальк, а он ерзал, как на гвоздях, в плетеном кресле напротив и горячо желал, чтобы она исчезла. Его глаза все время останавливались на подушке под ней, и он буквально видел, как все бактерии, которые она притащила с собой, украдкой сползают с нее на софу, а потом расползаются по полу. Выстирать подушку будет совершенно недостаточно — ему придется вымыть и дезинфицировать весь дом, когда она уйдет.

— Тебе наверняка интересно, почему я здесь.

Он кивнул в ответ.

— Ты, должно быть, слышал, что Александра Вийкнер была убита.

Он об этом слышал, и это подняло на поверхность вещь, которую большую часть своей жизни он прятал. Сейчас он желал еще больше, чтобы Эрика Фальк поднялась и вышла за дверь, но она осталась сидеть. И у него возникло детское желание закрыть уши руками и громко загудеть, чтобы заглушить и не слышать слова, которые она собиралась сказать.

— У меня есть свои причины интересоваться Александрой и ее смертью, и я бы хотела задать тебе несколько вопросов, если можно.

Аксель закрыл глаза. Он знал, что рано или поздно этот день придет.

— Да, пожалуйста, спрашивай.

Он не стал задавать вопросов, почему она пришла расспрашивать об Алекс. Если она хотела знать это для себя, то имела полное право. Ему было неинтересно. Она может задавать свои вопросы сколько угодно, но нигде не сказано, что он должен отвечать на них. Одновременно, к своему удивлению, он чувствовал острое желание все рассказать этой светловолосой женщине, сидящей перед ним. Избавиться от всего, что он держал в себе двадцать три года. Это отравило его жизнь. Словно дьявольское ядовитое семя, глубоко засевшее внутри его совести, оно потом начало медленно разрастаться и отравлять его тело и сознание. В минуты просветления он понимал, что это и лежало в основе его мании чистоты и его еще большего страха перед всем, что угрожает его способности контролировать ситуацию. Эрика Фальк могла спрашивать все, что хотела, но он должен взять себя в руки и побороть желание рассказывать. Если он хотя бы дотронется до этого, то поднимется такая пыль, что может разрушить всю защиту, которую он тщательно выстроил вокруг себя. Этого не должно случиться.

— Ты помнишь Александру по школе?

Он горько улыбнулся про себя. Большинство детей, которых он учил в школе, оставили слабые, расплывчатые воспоминания, но Александру он видел сейчас так же ясно, как и двадцать пять лет назад. Хотя не мог об этом сказать.

— Да, я помню Александру. Конечно, как Александру Карлгрен, а не Вийкнер.

— Да, я понимаю. Какой она тебе запомнилась по школе?

— Тихая, немного замкнутая, настоящая маленькая старушка.

Он видел, что Эрика разочарована его немногословием, но сознательно говорил настолько мало, насколько возможно. Он боялся, что если слов будет много, то они начнут переливаться через край и потекут сами собой.

— Она хорошо училась в школе?

— Ни да ни нет. Она не относилась к самым честолюбивым ученикам, как я помню, но была умной, хотя и не стремилась это демонстрировать, и держалась в середнячках.

Эрика секунду помедлила, и Аксель подумал, что сейчас последуют вопросы, на которые она действительно хотела получить ответ. Предыдущие были для нее всего лишь разминкой.

— Они ведь уехали в середине семестра. Ты не припоминаешь, что была за причина у родителей Алекс?

Он притворился, что размышляет, сложил кончики пальцев, положил на них подбородок, изображая задумчивость. Он заметил, как Эрика Фальк немного подвинулась вперед на диване и выдала тем самым, с каким нетерпением ждет ответа. Он должен будет разочаровать ее. Единственное, что он не мог, — так это сказать правду.

— Ну, насколько я знаю, ее отец получил работу в другом месте. Говоря откровенно, я не очень-то хорошо помню, в общем, что-то в этом роде.

Эрика не смогла скрыть своего разочарования. По-прежнему он испытывал искушение расправить плечи и сбросить с себя все, что он скрывал столько лет, очистить совесть, выплеснуть неприглядную правду. Но он сделал глубокий вдох и загнал обратно то, что поднялось в нем и просилось на волю. Она настойчиво продолжала:

— Но, как я понимаю, все это произошло несколько неожиданно и даже странно. Ты не слышал чего-нибудь об этом? Может быть, Алекс упоминала, почему они должны уехать?

— Нет, мне это совсем не кажется странным. Конечно, как ты правильно заметила, они уехали довольно поспешно, но, вероятно, это из-за того, что ее отцу надо было срочно соглашаться и начинать работать в другом месте.

Он развел руками, показывая жестом, что и он, и Эрика могут сколь угодно долго строить предположения на этот счет. Морщинка между ее бровями стала заметнее. Она ждала другого, но ей пришлось удовольствоваться этим ответом.

— Да, но была еще одна вещь. Вроде бы тогда говорили о чем-то в связи с Алекс. Я также смутно припоминаю, как взрослые говорили что-то про школу. Ты не знаешь, что это могло быть? У меня только, как я сказала, очень слабые воспоминания, но было что-то такое, что взрослые скрывали от нас, детей.

Акселю показалось, что его на долю секунды хватил паралич. Он надеялся, что его страх незаметен со стороны так же ясно, как он его чувствовал. Он, конечно, знал о слухах. Так бывает всегда, ничего нельзя сохранить в тайне. Но он все же считал, что слухи удалось остановить. Он сам сделал все возможное, чтобы они не распространились. Все это по-прежнему у него внутри. Эрика ожидала ответа.

— Нет, не могу даже и предположить, что́ это могло быть. Люди всегда слишком много говорят, они так устроены. Совершенно не обязательно, что за этим действительно что-то скрывается. На твоем месте я не стал бы придавать этому значение.

Досада ясно отразилась на ее лице. Как он понял, она не получила того, за чем пришла, но у него не было выбора. Он сам себе напоминал паровой котел: стоит хоть чуть-чуть приоткрыть крышку, как все вырвется наружу. И одновременно что-то подталкивало его говорить, словно кто-то другой управлял его телом, и он чувствовал, как рот открывается помимо его воли и язык начинает говорить слова — слова, которые не должны быть сказаны. К его облегчению, Эрика поднялась, и это желание прошло. Она надела куртку и ботинки и протянула ему руку. Он посмотрел на руку и пару раз глотнул, прежде чем дотронуться до нее. Ему пришлось бороться с тошнотой, потому что контакт с кожей другого человека был ему неописуемо омерзителен. Она наконец вышла за дверь, но повернулась как раз в тот момент, когда он собрался закрыть ее.

— Да, кстати, а Нильс Лоренс имел какое-нибудь отношение к Алекс или к школе в то время? Ты не знаешь?

Аксель помедлил, но потом решился: так или иначе, она об этом все равно узнает — если не от него, так от кого-нибудь другого.

— А ты разве не помнишь — он вел дополнительные занятия один семестр.

И затем он закрыл дверь, запер на оба замка, защелкнул цепочку, прислонился к двери спиной и закрыл глаза. Потом взял моющие средства и уничтожил все следы нежеланного гостя. Он мыл и тер до тех пор, пока его мир опять не стал безопасным.

Вечер начался не очень хорошо. Лукас пришел домой в плохом настроении, и она все время пыталась предугадывать его желания, чтобы не вызвать у него еще большего раздражения. Она знала, что когда он приходит домой не в духе, то всегда ищет повод сорвать на ней свою злость.

Она уделила особое внимание ужину, приготовила его любимые блюда, накрыла на стол, положила приборы. Дети были у себя. Эмме она поставила на видео «Короля-Льва» в ее комнате, Адриана покормила из соски и уложила спать. Анна поставила в CD-проигрыватель любимый диск Лукаса с Четом Бейкером. Потом она оделась понаряднее и уделила особое внимание прическе и макияжу. Но она быстро поняла, что никакие ухищрения в этот вечер не будут играть никакой роли. У Лукаса определенно не сложился день на работе, и накопившаяся в нем ярость стремилась вырваться наружу. Анна видела отблеск в его глазах, и это было то же самое, что держать в руках гранату с выдернутой чекой и знать, что через несколько секунд она взорвется.

Первый удар был совершенно неожиданный — крюк справа в голову, от которого у нее зазвенело в ушах. Она схватилась за лицо и посмотрела на Лукаса, как будто все еще надеялась, что внутри его что-то дрогнет и он не изукрасит ее вновь синяками. Вместо этого у него появилось желание сделать ей еще больнее. Ей понадобилось очень и очень много времени, чтобы понять и принять как данность то, что ему просто нравилось избивать ее. Много лет она верила его объяснениям, что побои доставляют ему такую же боль, как и ей, но сейчас больше на это не надеялась. Она уже разглядела в нем зверя, и то, что она видела сейчас, было ей хорошо знакомо.

Она инстинктивно съежилась, чтобы защититься от последующих ударов, и, когда они посыпались на нее, попробовала сконцентрироваться на одной точке внутри себя — месте, куда Лукас не мог дотянуться. Хотя Анна чувствовала боль, с каждым разом все лучше и лучше могла абстрагироваться от нее. Она словно парила под потолком и смотрела оттуда сверху вниз, как она лежит, скорчившись на полу, и Лукас пинками вымещает на ней свою злобу.

Какой-то звук заставил ее быстро вернуться к реальности и опять опуститься в свое тело. В дверях стояла Эмма с плюшевым медвежонком в охапку, посасывая большой палец. Анна отучила ее от этого больше года назад, но сейчас от растерянности он опять был во рту как давнее средство утешения. Лукас еще не видел Эмму, он стоял к ней спиной, но повернулся, заметив, что Анна смотрит на что-то позади.

Прежде чем Анна успела остановить его, одним молниеносным прыжком он подскочил к дочери, жестко схватил ее и встряхнул так сильно, что Анна услышала, как зубы Эммы стукнулись друг о друга. Анна начала подниматься с пола, но все почему-то получалось как при замедленной съемке. Она знала, что эта сцена будет проигрываться внутри ее всю ее жизнь: Лукас трясет Эмму, которая смотрит большими непонимающими глазами на своего любимого папу, внезапно превратившегося в чужого страшного дядю.

Анна бросилась к Лукасу, чтобы защитить Эмму, но не успела. Она с ужасом увидела, как Лукас швырнул маленькое детское тельце о стену. Послышался неприятный ломкий звук, и Анна поняла, что ее жизнь безвозвратно переменилась. Глаза Лукаса были покрыты блестящей пеленой, и он непонимающе смотрел на девочку в своих руках, потом осторожно и нежно поставил Эмму на пол и опять поднял ее на руки. На этот раз он держал ее, как грудного ребенка, и смотрел на Анну стеклянными, ничего не выражающими глазами.

— Ее надо отвезти в больницу. Она упала с лестницы и ударилась. Мы должны объяснить им это. Она упала с лестницы.

Он говорил отрывисто, механически, как робот, и шел к двери, не оглядываясь, идет ли Анна следом. Совершенно потрясенная, почти не осознавая, что она делает, Анна пошла за ним. Ей показалось, что она видит все это в кошмарном сне и никак не может проснуться. Лукас повторял раз за разом:

— Она упала с лестницы. Они должны нам поверить. Мы только должны говорить одно и то же, Анна. Мы ведь скажем одно и то же, да, Анна? Она упала с лестницы, правильно?

Лукас бормотал и бормотал. Анна могла только кивать, ей хотелось выхватить из рук Лукаса Эмму, которая плакала от боли и испуга, но она не осмелилась. В последнюю секунду, когда они уже стояли на крыльце, она вышла из ступора и подумала об Адриане, который один оставался в квартире. Она бросилась за ним и всю дорогу в больницу, оберегая, прижимала его к себе. Ком в горле становился все больше и больше.

— Ты не хочешь приехать сюда и пообедать со мной?

— Конечно, с удовольствием. Во сколько?

— Мне кое-что надо сделать, так что примерно через час. Тебе подходит?

— Да, все здорово. Я еще успею немного поработать. Увидимся через час. — Небольшая пауза. Патрик помедлил и сказал: — Чмок-чмок. Пока.

Эрика почувствовала, как она покраснела от счастья, потому что это был маленький, но очень значительный шаг вперед в их отношениях. Она ответила ему точно так же и положила трубку.

Пока Эрика готовила обед, ей было немного стыдно за то, что она запланировала. В то же время она знала, что не могла поступить по-другому. И когда через час раздался звонок в дверь, Эрика сделала глубокий вдох и пошла открывать. Это был Патрик, и он получил страстное приветствие, которое Эрике пришлось прервать, потому что на кухне зажужжал таймер, сообщая о готовности спагетти.

— Что будет на обед? — И Патрик похлопал себя по животу, показывая, куда он этот обед намерен отправить.

— Спагетти-болоньезе.

— У-у, как вкусно. Ты знаешь, что ты мечта каждого мужчины? — Патрик прижался к ее спине, обнял ее и ласково поглаживал ее шею. — Ты сексуальная, умная, совершенно потрясающая в постели, но что самое-самое важное — ты отлично готовишь. Чего еще можно желать…

Раздался звонок в дверь. Патрик вопросительно посмотрел на Эрику, которая опустила глаза, вытерла руки кухонным полотенцем и пошла открыть дверь. На крыльце стоял Дан. Он выглядел убитым и изможденным, весь какой-то сгорбленный, с остекленевшими, пустыми глазами. Эрика была шокирована видом Дана, но изо всех сил постаралась не показать этого. Когда Дан вошел в кухню, Патрик удивленно посмотрел на Эрику. Она кашлянула и представила их друг другу:

— Патрик Хедстрём. Дан Карлссон. — И, помолчав, добавила: — У Дана есть кое-что, что он хочет тебе рассказать, но сначала давайте сядем. — И она пошла в столовую, держа в руках кастрюлю с мясным соусом.

Они сели, чтобы поесть, но обстановка оставалась напряженной. У Эрики было тяжело на сердце, но она знала, что этот разговор необходим. Она позвонила Дану утром и долго убеждала его рассказать полиции об отношениях с Алекс. Она сделала особое ударение на том, что он может сделать это у нее дома, надеясь, что так ему будет легче решиться.

Эрика проигнорировала вопросительный взгляд Патрика и сказала:

— Патрик, Дан сегодня здесь, потому что он должен поговорить с тобой как с полицейским.

Она кивнула Дану, как бы поощряя его начать. Дан опустил глаза и смотрел в свою тарелку, к еде он не притронулся. После нескольких секунд напряженного молчания он начат говорить:

— Я тот мужчина, с которым встречалась Алекс. Это от меня она ждала ребенка.

Раздался звон: Патрик уронил вилку на свою тарелку. Эрика положила ладонь на его руку и объяснила:

— Дан — мой старый и самый лучший друг, Патрик. Так получилось, что я вчера узнала о том, что он — тот самый мужчина, с которым Александра встречалась здесь, во Фьельбаке. И я пригласила вас обоих на обед, потому что подумала, что будет легче поговорить об этом здесь, а не в полицейском участке.

По выражению лица Патрика Эрика поняла, что он совсем не одобряет ее вмешательства в следствие таким образом. Но ничего, она разберется с этим позже. Дан был ее хорошим другом, и она хотела сделать все возможное, чтобы его положение не стало еще хуже. Как оказалось, Пернилла забрала детей и уехала к своей сестре в Мункедаль. Она сказала Дану, что ей надо подумать и она не знает, что будет дальше, и ничего не может обещать. Дан видел, что вся его жизнь рушится. Как ни посмотри, но признание полиции принесет какое-то облегчение. Последние недели дались очень тяжело, он был вынужден скрывать свои переживания о смерти Алекс и в то же время вздрагивал от каждого телефонного звонка и стука в дверь, ожидая увидеть полицейского, который придет по его душу, потому что он встречался с Александрой. Теперь, когда Пернилла все знала, он больше не боялся признаться полиции. Ничто уже не могло сделать его жизнь хуже, чем сейчас. Его не волновало, что будет с ним самим. Он не хотел потерять свою семью.

— Дан не имеет никакого отношения к убийству, Патрик. Он придет и расскажет все, что вы хотите знать о нем и Алекс, но он клянется, что никогда ничего плохого ей не делал, и я ему верю. Но, пожалуйста, если можно, постарайся сделать так, чтобы все это не вышло за пределы полицейского участка. Ты знаешь, сколько об этом говорят, а семье Дана уже досталось, и самому Дану, в свою очередь, тоже. Он сделал ошибку, и, поверь мне, он дорого заплатил за нее.

Патрик по-прежнему выглядел не слишком довольным, но кивнул в знак того, что внимательно выслушал Эрику.

— Я бы хотел поговорить с Даном с глазу на глаз, Эрика.

Она не стала протестовать, послушно встала, пошла на кухню и занялась готовкой. До нее доносились голоса из столовой: мрачный низкий голос Дана и голос повыше — Патрика. Разговор шел довольно оживленный, и спустя примерно полчаса в кухню с заметно облегченным видом вошел Дан. Патрик по-прежнему выглядел довольно мрачно. Дан обнял Эрику на прощание и пожал Патрику руку.

— Я позвоню, если у нас будут еще вопросы, — сказал Патрик. — Может выйти так, что тебе понадобится прийти в участок и дать письменные показания.

Дан молча кивнул им обоим и ушел.

Огонек в глазах Патрика не сулил ничего хорошего.

— Никогда так не делай, никогда так больше не делай, Эрика. Мы расследуем убийство и обязаны делать все как положено.

Он наморщил лоб, как всегда делал, когда злился, и Эрике захотелось расцеловать Патрика, чтобы эти морщинки исчезли.

— Я знаю, Патрик, но отец ребенка Алекс стоял у вас на первом месте в списке подозреваемых, и я уверена, что, если бы Дан пришел в участок, вы бы его засадили в комнату для допросов и начали прессовать. Это последнее, что сейчас нужно Дану. Его жена забрала детей и оставила его, и Дан не знает, вернется ли она обратно. Кроме того, он потерял человека, который, как ни посмотри, много значил для него, — Александру. И он не мог никому показать свое горе и ни с кем им поделиться. Поэтому я подумала, что вам лучше бы начать с разговора здесь, на нейтральной стороне, без других полицейских. Я понимаю, что вы должны допросить его потом, но теперь, по крайней мере, худшее позади. Я прошу прощения за то, что темнила и действовала за твоей спиной. Патрик, ты сможешь меня простить?

Эрика изо всех сил постаралась очаровательно надуть губки и прижалась к нему. Она взяла его руки и положила на свою талию. И потом поцеловала его. Она провоцирующе раздвинула его губы кончиком языка, ей не понадобилось долго ожидать его ответной реакции. Через несколько секунд Патрик немного отстранил Эрику и посмотрел ей в глаза долгим взглядом.

— На этот раз ты прощена, но больше не делай ничего подобного. Слышишь? А сейчас, я думаю, мы разогреем остатки обеда в микроволновке и наконец утихомирим завывание в моем животе.

Эрика кивнула, и они, обнявшись, пошли в столовую, где на тарелках остался почти нетронутый обед.

Когда Патрик уже собрался возвращаться в участок и стоял в дверях, Эрика вспомнила о том, что хотела ему рассказать.

— Помнишь, я говорила тебе, что незадолго до отъезда Алекс в поселке судачили о чем-то, и это имело какое-то отношение к школе? Я пыталась вспомнить или разузнать что-нибудь, но без особых успехов. И все же я нашла, что могло связывать Александру и Нильса помимо того, что Карл-Эрик работал на консервной фабрике. Нильс учительствовал в школе один семестр. Я никогда не была на его уроках, но знаю, что он преподавал в классе у Алекс. Я не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение, но подумала, что на всякий случай тебе лучше об этом знать.

— Та-ак. Нильс был учителем Алекс. — Патрик в задумчивости замер на ступеньке. — Как ты сказала, может быть, это и не имеет никакого значения, но сейчас любая точка соприкосновения Нильса Лоренса и Александры представляет интерес. У нас не такой большой выбор, откуда мы могли бы двигаться дальше. — Он очень серьезно посмотрел на Эрику. — Дан мне сказал довольно любопытную вещь. Он рассказал, что Алекс последнее время много говорила о том, что надо расплачиваться за свои прошлые грехи, что человек должен набраться мужества и, как бы это ни было трудно, сбросить груз прошлого для того, чтобы жить дальше. Может, здесь есть какая-то связь с тем, что ты мне рассказала, Эрика? — Патрик помолчал и сказал, возвращаясь к недавнему разговору: — Я не могу исключить Дана из списка подозреваемых. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Да, Патрик, я понимаю. Но пожалуйста, если можно, немного побережнее с ним. Ты приедешь сегодня вечером?

— Да, только заеду домой, переоденусь, возьму что-нибудь из вещей и так далее. Но я приеду около семи.

Они поцеловались на прощание. Патрик пошел к своей машине, Эрика стояла на крыльце и смотрела вслед, пока машина не скрылась из виду.

Патрик не поехал сразу в участок. Перед тем как уйти на обед, он взял с собой ключи от квартиры Андерса, не очень представляя, зачем ему это надо. Он решил заехать туда и осмотреться в спокойной обстановке. Больше всего он сейчас нуждался в том, чтобы в деле хоть что-нибудь приоткрылось. Он чувствовал, что зашел в тупик и если не выберется из него, то никогда не сможет найти убийцу или убийц — кем бы они ни были. Тайный любовник Алекс — в точности как сказала Эрика — считался первым кандидатом на роль подозреваемого в убийстве. А сейчас Патрик совсем не был в этом уверен. Он не мог полностью исключить Дана, но этот след уже не казался ему таким горячим.

Ощущение от квартиры Андерса было призрачное и страшноватое. Перед глазами Патрика все еще стояла картина: Андерс, медленно покачивающийся туда-сюда под потолком. Хотя, когда Патрик его увидел, веревку уже перерезали и он лежал на полу. Патрик не знал, что он надеется найти, но надел перчатки, чтобы не испортить возможные следы. Он встал под крюком на потолке, к которому была привязана петля, и попытался понять, как Андерса туда повесили. У него ничего не получалось. Потолок довольно высокий, а петля висела почти под самым крюком. Кроме того, требовалась необыкновенная сила, чтобы поднять так высоко тело Андерса. Конечно, он был очень худой, но, учитывая его рост, должно быть, весил немало. Патрик отметил про себя не забыть уточнить вес Андерса, когда придет протокол вскрытия. Единственное логичное объяснение напрашивалось само собой — здесь действовали несколько человек. Но как могло получиться, что на теле Андерса не осталось никаких следов? Даже если его каким-то образом привели в бессознательное состояние, должны все же остаться какие-то следы, когда тело поднимали. Что-то тут не сходилось. Патрик прошелся по квартире, осматривая ее без особого плана. Мебель практически отсутствовала, если не считать комода в комнате и кухонного стола и двух стульев на кухне, так что особенно осматривать было нечего. Патрик счел единственно заслуживающим внимания ящики кухонного стола и начал тщательно проверять их один за другим. Их, конечно, уже обследовали, но Патрик хотел убедиться, что ничего не пропустили.

В четвертом ящике он обратил внимание на большой блокнот, вынул его и положил на кухонный стол, чтобы посмотреть поближе. Он повернул блокнот под углом к окну, чтобы при ярком дневном свете посмотреть, не осталось ли там каких-нибудь следов. Патрик заметил, что написанное на предыдущей, вырванной странице оставило в блокноте довольно ясные следы. Чтобы разобрать текст, он использовал старый проверенный прием: взял карандаш, который нашел в том же ящике кухонного стола, и, едва касаясь страницы, заштриховал ее. Проявились только обрывки текста, но их оказалось достаточно, чтобы Патрик мог понять, о чем идет речь. Он тихо присвистнул. Это было интересно, очень интересно и заставило шестеренки в его голове быстро завертеться. Он аккуратно положил блокнот в пластиковый пакет, который принес с собой.

Патрик продолжил обыскивать ящики. По большей части там лежала всякая ерунда, но в самом последнем ящике он наткнулся на кое-что интересное. Патрик посмотрел на кожаный ярлычок, который держал в руке, — точную копию того, который он видел в доме у Александры, когда приходил туда с Эрикой. Ярлычок лежал на ее ночном столике, и он прочитал на нем точно такую же выжженную надпись, которую видел перед собой сейчас: «Д.Т.М. 1976».

Когда он перевернул его, то точно так же, как и на ярлычке Алекс, увидел на задней стороне следы высохшей крови. О том, что между Александрой и Андерсом существовала связь, они уже знали, но, оказывается, эта связь была совсем не новой. И почему-то, когда Патрик смотрел на этот ярлычок, он вызывал у него странное беспокойство.

Что-то в его подсознании требовало обратить на это внимание и пыталось подсказать, что этот маленький ярлычок может открыть ему что-то важное. Патрик чувствовал, что что-то упускает, но оно не давалось в руки и не позволяло себя поймать. Этот ярлычок ясно говорил о том, что связь между Александрой и Андерсом была долгой, по крайней мере с 1976 года — еще до того, когда Александра и ее семья уехали из Фьельбаки и бесследно пропали. И до того, как Нильс Лоренс исчез неизвестно куда. Нильс, который, как разузнала Эрика, преподавал в школе, где учились и Александра, и Андерс.

Патрик решил, что ему необходимо поговорить с ее родителями. Если его подозрения, которые начали обретать форму и структуру, оправдаются, то тогда он получит недостающее звено. И это поможет сложить вместе уже ясные и отчетливые для него, но пока разрозненные куски головоломки.

Он положил ярлычок в отдельный пакет, взял блокнот и еще раз окинул взглядом комнату, перед тем как выйти. И он опять увидел бледное, худое, раскачивающееся под потолком тело Андерса своим внутренним зрением. Патрик пообещал себе, что докопается до причины, заставившей Андерса закончить свою неудавшуюся жизнь в петле. Но если его подозрения, которые уже начали обретать контуры, подтвердятся, то речь шла о такой трагедии, которую даже трудно себе представить. Патрик искренне надеялся, что он ошибается.

Патрик поискал имя Ёсты в адресной книге своего мобильника и позвонил ему по рабочему телефону. Наверняка он оторвал беднягу от раскладывания пасьянса.

— Привет, это Патрик.

— Привет, Патрик.

Голос Ёсты на другом конце линии, как обычно, звучал устало и измученно. Безделье и отвращение к работе утомляли его и внешне, и внутренне.

— Ты уже определился с поездкой к Карлгренам в Гётеборг?

— Нет, еще не успел: столько всяких дел навалилось.

Голос Ёсты звучал настороженно. Вопрос Патрика заставил его занять прочную оборонительную позицию. Он заранее приготовился к тому, что сейчас его начнут критиковать и распекать за бездействие и нерасторопность. Проблема заключалась в том, что Ёста все еще не смог пересилить себя. Перед ним стояла непомерно тяжелая задача: поднять телефонную трубку, позвонить, сесть в машину и доехать до Гётеборга. Эта миссия казалась почти невыполнимой.

— Ты ничего не будешь иметь против, если я съезжу вместо тебя?

Патрик прекрасно понимал, что совершенно напрасно утруждает себя риторическим вопросом. Он и без того знал, что Ёста будет просто счастлив увильнуть от работы. И совсем не удивился, когда Ёста ответил с вновь обретенным счастьем в голосе:

— Нет, совершенно нет; если ты хочешь взять это на себя, то я вынужден согласиться. У меня сейчас столько работы, что я вообще-то даже и не знаю, как управлюсь.

Оба прекрасно понимали, в какую игру играют, но следовали правилам, принятым много лет назад. Патрик делал то, что считал нужным, а Ёста пребывал в спокойной убежденности, что работа так или иначе будет сделана, и раскладывал на компьютере свои пасьянсы.

— Ты не мог бы найти для меня номер их телефона, я хочу позвонить им прямо сейчас.

— Да, конечно, он у меня здесь. Так, посмотрим…

Он продиктовал номер.

Патрик записал телефон в блокнот, который всегда лежат у него под рукой в бардачке машины. Он поблагодарил Ёсту и занялся тем, что сразу же позвонил Карлгренам. Патрик скрестил пальцы на удачу, чтобы они оказались дома. Ему повезло: после третьего гудка трубку поднял Карл-Эрик. Когда Патрик объяснил, зачем он звонит, Карл-Эрик сначала было заколебался, но потом сказал, что Патрик может приехать и задать свои вопросы. Карл-Эрик попробовал узнать, что его интересует, но Патрик уклонился от ответа, сказав только, что ему кое-что неясно и он надеется, что они помогут ему разобраться.

Он выехал с парковки перед домом Андерса, повернул сначала направо, потом, на следующем перекрестке, налево и поехал в направлении Гётеборга. Сначала он ехал довольно медленно, дорога тянулась через лес и виляла многочисленными поворотами. Вырулив наконец на автостраду, Патрик поднажал и поехал значительно быстрее. Он миновал Дингле, потом Мункедаль, и, когда доехал до Уддеваллы, полпути уже осталось позади. Как всегда, сидя за баранкой, он громко включил музыку. Ему нравилось водить машину, он получал от этого удовольствие. Перед большой небесно-голубой виллой в Колльторпе он остановился и еще какое-то время посидел в автомобиле. Патрик собирался с силами. Если его предположения верны, то ему скоро придется безжалостно разрушить семейную идиллию, но иногда в этом и заключалась его работа.

К дому подъехала машина. Эрика ее не видела, но слышала звук во дворе. Открыв дверь, она выглянула наружу и широко открыла рот от удивления, когда увидела, кто выходит из машины. Анна устало помахала ей, потом открыла задние двери и начала расстегивать ремни безопасности на детских сиденьях, где были Эмма и Адриан. Эрика сунула ноги в сабо и выскочила из дома, чтобы ей помочь. Анна ни словом не обмолвилась о том, что собирается навестить ее, и Эрика спрашивала себя, что случилось.

Анна казалась особенно бледной в своем черном пальто. Она осторожно опустила Эмму на землю, а Эрика расстегнула ремень на сиденье Адриана и взяла его на руки. В благодарность он улыбнулся ей широкой беззубой улыбкой. И Эрика тут же расплылась в ответной улыбке. Потом она вопросительно посмотрела на сестру, но Анна только слегка покачала головой, показывая, что ей сейчас не до расспросов. Эрика достаточно хорошо знала свою сестру и понимала, что Анна не станет ничего рассказывать, пока сама не сочтет, что наступил подходящий момент. А до этого совершенно бесполезно пытаться вытянуть из нее хоть что-нибудь.

— Подумать только, как вы сегодня замечательно прокатились, вы приехали навестить тетю!

Эрика сюсюкала, держа на руках малыша, и потом посмотрела поверх машины, чтобы поздороваться с Эммой. Та всегда была в восторге от Эрики, но на этот раз не ответила на ее улыбку. Вместо этого она стояла, крепко вцепившись в пальто своей мамы, и подозрительно смотрела на Эрику.

Эрика первой вошла в дом с Адрианом, а Анна шла за ней по пятам и держала за руку Эмму, в другой руке она несла сумку. Эрика несколько озадаченно обратила внимание на то, что багажное отделение универсала Анны было заполнено вещами, но нашла в себе силы удержаться от вопроса.

С непривычки неловко она стала раздевать Адриана, Анна помогла раздеться Эмме, делая это заметно быстрее и увереннее. Тут Эрика увидела, что одна рука Эммы в гипсе, и с испугом посмотрела на Анну, которая опять почти незаметно покачала головой. Эмма по-прежнему глядела большими обеспокоенными глазами на Эрику и все время прижималась к Анне. Она засунула большой палец в рот, и это еще больше убедило Эрику в том, что произошло что-то очень серьезное. Еще год назад Анна рассказывала ей, что они отучили Эмму от привычки сосать большой палец.

Крепко держа на руках удивительно теплого Адриана, Эрика прошла в гостиную и устроилась с ним на диване. Он заинтересованно посмотрел на Эрику, и на его лице появилась забавная неуверенная улыбка, будто он не мог решить, засмеяться ему или нет. Он был такой милый, что Эрике хотелось его съесть, как конфетку.

— Вы нормально доехали?

Эрика сама не очень хорошо понимала, что она хотела сказать, но этим ни к чему не обязывающим разговором пыталась дать Анне время.

— Да, но поездка была довольно утомительной. Мы ехали через Дальсланд. Ты знаешь, дорога извилистая, через лес, а Эмму укачивает. Несколько раз пришлось останавливаться, чтобы она могла выйти подышать.

— Все равно, наверное, было интересно, да?

Эрика попробовала наладить контакт с Эммой. Девочка кивнула, но по-прежнему продолжала смотреть исподлобья и держалась за маму.

— Думаю, вам, наверное, теперь надо немного поспать. Как ты считаешь, Эмма? Вы, наверное, ни секунды не спали всю дорогу, так что, должно быть, очень устали.

Эмма кивнула, соглашаясь, и начала как бы в подтверждение тереть глаза здоровой рукой.

— Я могу уложить их наверху, Эрика?

— Да, конечно, положи их в маминой и папиной спальне, я сплю сейчас там, так что в комнате прибрано и постелено.

Анна забрала у Эрики Адриана, который, к ее умилению, захныкал, протестуя против того, что его отрывают от забавной тети.

— Мишку, мама, — напомнила Эмма, когда они уже успели подняться до половины лестницы на второй этаж.

И Анне пришлось спуститься вниз за сумкой, которую оставила в прихожей.

— Может быть, тебе помочь?

Эрике показалось, что это выглядит немного страшновато: Анна балансировала с Адрианом на одной руке, сумкой — в другой и Эммой, которая все время висела на ней. Все это больше походило на цирковой номер.

— Да нет, все нормально, я привыкла. — И Анна улыбнулась, но как-то горько.

Эрика не знала, что и подумать.

Пока Анна укладывала детей, она занялась кофеваркой. «Сколько же кофейников я выпила за последнее время, — подумала Эрика, — желудок скоро наверняка запротестует». И вдруг она замерла как вкопанная с занесенной над фильтром ложкой. Черт! Она вспомнила, что по всей спальне разбросана одежда Патрика, а Анна, не будучи дурой, легко могла сложить два и два. Насмешливая улыбочка Анны, спустившейся вниз немного позже, это подтвердила.

— Так, сестричка, ну и о чем ты забыла мне рассказать? Кто тот парень, который не потрудился нормально повесить свои шмотки?

Эрика непроизвольно покраснела:

— Ну да, ты знаешь, все случилось немного неожиданно.

Слушая, как Эрика, запинаясь, лепечет, Анна еще больше развеселилась. Следы усталости пропали с ее лица, и на короткий миг Эрика вновь увидела сестру такой, какой она была до встречи с Лукасом.

— Ну-ну, и кто же это все-таки? Кончай мямлить и выкладывай младшей сестре самые смачные подробности. Можешь начать, к примеру, с того, как его зовут. Может быть, это кто-нибудь, кого я знаю?

— Да, наверное. Я не знаю, ты помнишь Патрика Хедстрёма?

Анна радостно воскликнула, хлопнув себя по коленям:

— А, Патрик! Ясное дело, я помню Патрика. Он ходил за тобой, как собачка на привязи, высунув язык, разве что слюни не капали. Значит, он в итоге свой шанс получил?

— Да, я знаю, что, когда мы были маленькими, я ему нравилась, но я по-настоящему не знала, насколько я ему нравилась…

— Святые угодники, да ты, должно быть, ослепла. Он был по уши в тебя влюблен. Боже мой, как романтично! Значит, все эти годы он сох и чах по тебе, а потом в один прекрасный день ты разула глаза и поняла, что это большая любовь?

Анна театрально схватилась за сердце, и Эрика не могла не рассмеяться, глядя на нее. Это была ее сестра, которую она знала и любила.

— Ну, вообще-то на самом деле все не совсем так. В промежутке он был женат, но жена от него ушла несколько лет назад, так что сейчас он разведен и живет в Танумсхеде.

— А чем он занимается? Только не говори мне, что он ассенизатор, а то я умру от зависти. Я всегда спала и видела, как бы заняться сексом с настоящим ассенизатором.

Эрика по-детски показала Анне язык, которая в ответ сделала то же самое.

— Нет, он не ассенизатор, он полицейский, чтобы ты знала.

— Полицейский, тоже неплохо. Другими словами, мужик с дубинкой. Да, совсем неплохо…

Эрика почти забыла, какой насмешницей может быть ее сестра, и только покачала головой, наливая кофе в чашки. Не глядя, словно она никогда отсюда и не уезжала, Анна привычно открыла холодильник, достала молоко и налила Эрике и себе. Насмешливая улыбка пропала с ее лица, и Эрика поняла, что сейчас узнает, почему Анна так внезапно появилась во Фьельбаке.

— Да, сказка моей любви определенно закончилась. На самом деле это произошло много лет назад, и я об этом знала, но по-настоящему не понимала. — Она помолчала и горестно посмотрела в свою чашку. — Я знаю, что Лукас тебе никогда не нравился, но я его по-настоящему любила. Я даже ухитрялась находить оправдание тому, что он меня бьет. Он всегда умолял простить его и говорил, что любит меня, — во всяком случае, так он поступал раньше. И я убеждала себя в том, что виновата во всем сама, что я должна быть немного лучшей женой, немного лучшей любовницей и немного лучшей матерью, чтобы ему не приходилось меня бить. — Анна ответила на невысказанный вопрос Эрики: — Да, я знаю, насколько невероятным это может показаться, но я была чертовски изобретательна, обманывая саму себя. И потом, он был хорошим отцом Эмме и Адриану, и в моих глазах это многое извиняло. Я не хотела лишать детей отца.

— Но что-то случилось?

Эрика хотела помочь Анне высказаться, она видела, как трудно ей говорить: от этого страдала ее гордость, а Анна всегда была очень гордой и всегда очень неохотно признавалась в своих ошибках.

— Да, случилось. Вчера вечером он набросился на меня, как обычно. Правда, последнее время он делал это заметно чаще, но вчера… — Голос сорвался, и Анна сглотнула пару раз, чтобы не заплакать. — Вчера это случилось с Эммой. Он совершенно взбесился. Эмма вышла из своей комнаты, а он не смог остановиться. — Анна опять проглотила комок. — Мы поехали в больницу, и там нам сказали, что у нее трещина в руке.

— Я полагаю, заявление на Лукаса уже в полиции?

Эрика почувствовала, что от злости все внутри у нее сжалось и продолжает сжиматься все сильнее и сильнее.

— Нет. — Слово прозвучало почти неслышно, и слезы потекли по бледным щекам Анны. — Мы сказали, что она упала с лестницы.

— Но, боже мой, неужели они в это поверили?

Анна криво усмехнулась:

— Ты ведь знаешь, каким очаровательным может быть Лукас. Он напрочь заговорил обоих врачей и медсестру, и они начали его жалеть почти так же, как Эмму.

— Но, Анна, ты должна заявить на него в полицию. Ты не можешь позволить ему остаться безнаказанным.

Она посмотрела на свою плачущую сестру. Сочувствие боролось в ней с яростью.

Анна съежилась под ее взглядом:

— Это больше никогда не случится. Я за этим прослежу. Я притворилась, что слушаю его извинения, а потом, как только он ушел на работу, сложила вещи в машину и уехала. Я не собираюсь к нему возвращаться. Лукас больше не причинит зла детям. Но если я заявлю на него в полицию, то власти наверняка подключат социальную службу, а они могут лишить родительских прав нас обоих.

— Но Лукас никогда не позволит тебе беспрепятственно забрать детей, Анна. Если не будет заявления в полицию и расследования, то как ты, например, собираешься объяснить, почему ты должна воспитывать детей одна?

— Я не знаю, не знаю, Эрика. Я не могу об этом сейчас думать, но я была обязана уйти от него. Остальное решится потом. Ты не выгонишь меня, пожалуйста?

Эрика поставила свою чашку на стол, поднялась со стула и подошла к сестре. Она гладила Анну по голове и успокаивающе шептала:

— Ш-ш, Анна, ш-ш.

Она позволила ей выплакаться на своем плече и чувствовала, как ее майка намокает все сильнее. В ней нарастала ненависть к Лукасу. Эрика мечтала увидеть его в наручниках.

Биргит выглядывала на улицу, спрятавшись за шторы. Карл-Эрик посмотрел на ее напряженную спину. Она ходила по дому, не находя себе места, с тех пор, как позвонил полицейский. Сам Карл-Эрик в первый раз за долгое время ощущал спокойствие. Он ответит на все вопросы, если только полицейский их правильно задаст.

Тайна жгла его изнутри много лет, но в любом случае Биргит было легче. Она справлялась с ситуацией совершенно по-другому: делала вид, что ничего не произошло. Она отказалась об этом говорить и порхала по жизни дальше, как будто ничего не случилось. Но это было, и ни одного дня не проходило без того, чтобы он об этом не думал. И каждый раз ноша, которую он нес, становилась все тяжелее и тяжелее. Он знал, что из них двоих Биргит кажется более сильной. На всех светских сборищах она сверкала, как звезда, а он стоял рядом, серенький и незаметный. Она носила свои красивые платья, украшения и макияж, как броню.

А когда они возвращались после очередной шумной веселой вечеринки и она снимала свои доспехи, то превращалась в ничто. Оставался лишь дрожащий, неуверенный ребенок, который прятался за Карла-Эрика и искал у него поддержку. За годы брака его чувства к жене менялись. Ее красота и хрупкость пробуждали в нем инстинкт защитника, заставляли чувствовать себя мужчиной, но ее нежелание встать лицом к лицу к жестоким реалиям жизни иногда раздражало его до сумасшествия. В первую очередь Карла-Эрика бесило, что, как он знал, на самом деле Биргит была совсем не глупа. Просто она вбила себе в голову, что женщина любой ценой должна скрывать тот факт, что обладает хоть какой-нибудь степенью интеллекта; она тратила всю свою энергию на то, чтобы быть красивой и беспомощной. Чтобы владеть. Когда они только поженились, Карл-Эрик не видел в этом ничего странного — тогда было такое время, — но нравы со временем поменялись и предъявили совершенно другие требования и к мужчинам, и к женщинам. Карл-Эрик приспособился, а Биргит никогда и не пыталась. И поэтому сегодняшний разговор будет для нее очень трудным. Она не подозревала о его намерениях и в тревоге почти два часа бродила из комнаты в комнату. Но Карл-Эрик знал, что она не сдастся без борьбы и постарается не дать ему вытащить на свет их семейные секреты.

— А почему Хенрик тоже должен быть здесь? — спросила Биргит, повернувшись к нему и нервно перебирая руками.

— Полиция хотела поговорить с семьей, а Хенрик — член семьи, не так ли?

— Да, только я считаю, что нет никакой необходимости вмешивать его. Полиция, по всей видимости, задаст лишь несколько общих вопросов, и из-за этого приглашать его сюда? Нет, я думаю, в этом не было никакой нужды.

Голос Биргит выдавал ее нервозность: он то повышался, то понижался. Ее мучили невысказанные вопросы. Карл-Эрик очень хорошо ее знал.

— Ну вот, он приехал.

Биргит быстро отошла от окна. Через какое-то время раздался звонок в дверь. Карл-Эрик сделал глубокий вдох и пошел открыть. Биргит торопливо ретировалась в гостиную, где, глубоко погрузившись в свои раздумья, сидел Хенрик.

— Здравствуй. Патрик Хедстрём.

— Карл-Эрик Карлгрен.

Они обменялись вежливым рукопожатием, и Карл-Эрик подумал, что, судя по всему, этот полицейский одного возраста с Александрой. Он теперь часто так делал — воспринимал людей в соотношении к Александре.

— Проходи. Я думаю, мы можем сесть в гостиной и поговорить.

Патрик, казалось, чуть удивился, когда заметил Хенрика, но тут же опять принял невозмутимый вид и вежливо поздоровался — сначала с Биргит, а потом с Хенриком. Они сели вокруг журнального столика. Наступившая затем тишина показалась напряженной и долгой, в конце концов Патрик сказал:

— Все вышло несколько второпях, и я благодарю вас за то, что согласились меня принять, хотя я и не предупредил вас заранее.

— Мы хотим спросить: случилось что-нибудь важное? Вы узнали что-то новое? Вы давно нам ничего не сообщали…

Фраза застыла, и Биргит с надеждой посмотрела на Патрика.

— Расследование продвигается медленно. Это пока единственное, что я могу вам сказать. Убийство Андерса Нильссона тоже пролило на дело некоторый свет.

— Да, это понятно. Но вы выяснили: Андерса убил тот же человек, кто убил нашу дочь?

Биргит говорила торопливо и очень нервно; казалось, она едва себя контролирует, и Карл-Эрик подавил желание наклониться и успокаивающе положить ей на плечо руку. Но сегодня он должен отказаться от своей роли защитника, которую так хорошо выучил. На секунду он позволил себе унестись в мыслях прочь из настоящего времени в прошлое, которое так переполняло его. Он посмотрел на гостиную с чувством, сильно напоминавшим отвращение. Как легко они поддались искушению. Он почти физически чувствовал запах кровавых денег. Дом в Колльторпе превосходил все, о чем они могли только мечтать, когда дети были маленькими. Они получили этот большой, просторный дом тридцатых годов со множеством сохранившихся украшений. И вместе с домом они получили все мыслимые и немыслимые удобства — благодаря зарплате Карла-Эрика, который стал работать в Гётеборге, у них появилась такая возможность.

Гостиная, где они сидели, была самой большой комнатой в доме, но, на его вкус, переполненной мебелью и потому тесной. Биргит безумно нравились роскошные блестящие вещи, все вокруг сверкало новизной. Примерно каждые три года Биргит начинала жаловаться на то, что все выглядит очень старым и она устала от всего, что видит в доме. Она донимала его по нескольку недель, смотрела на Карла-Эрика умоляющим взглядом, и ему приходилось наступать себе на горло и в очередной раз раскрывать кошелек. Иногда он думал, что, стремясь обновить все вокруг, она каждый раз вновь пытается найти саму себя и свою жизнь. Сейчас Биргит переживала период увлечения «Лаурой Эшли»,[27] и комната, заполненная воланчиками и узорами с розочками, выглядела абсолютно женственной и женской. Но Карл-Эрик знал, что терпеть ему остается недолго: если повезет, в следующий заход, года через два, Биргит передекорирует комнату честерфилдовской мебелью и английскими охотничьими мотивами. Хотя может и не повезти — и все вокруг будет в каких-нибудь зебрах и тиграх.

Патрик кашлянул:

— У меня есть несколько вопросов и мне нужна ваша помощь, чтобы разобраться.

Все молчали, и он продолжил:

— Вы не знаете, как Александра познакомилась с Андерсом Нильссоном?

Хенрик выглядел удивленным, и Карл-Эрик понял, что он ничего не знал. Это принесет ему боль, но тут ничего не поделаешь.

— В школе они учились в одном классе, но это было много лет назад.

Биргит нервно заерзала на диване, сидя рядом с зятем. В разговор вступил Хенрик:

— Кажется, я слышал это имя. По-моему, Александра несколько раз выставляла его картины на продажу в своей галерее.

Патрик кивнул, и Хенрик продолжил:

— Я не понимаю — что, между ними существует какая-то другая связь, помимо этого? И что за причина, кому понадобилось убивать их обоих: мою жену и одного из ее экспонентов?

— Как раз это мы и пытаемся разузнать. — Патрик помедлил и сказал: — К сожалению, мы должны констатировать, что у них была связь.

В наступившей тишине Карл-Эрик увидел на лицах сидящих перед ним Биргит и Хенрика калейдоскоп быстро сменяющихся чувств. Сам он не очень удивился и быстро пришел к заключению, что раз об этом говорит полицейский, то это, скорее всего, правда. Принимая во внимание обстоятельства, это вполне естественно. Биргит в страхе прижала руку ко рту, а лицо Хенрика медленно белело на глазах. Карл-Эрик посмотрел на Патрика Хедстрёма и подумал, что, судя по его лицу, ему вовсе не по душе роль горевестника.

— Этого не может быть, — растерянно сказала Биргит, нерешительно оглядевшись вокруг. — Зачем понадобилось Александре сходиться с таким, как он?

Она беспомощно посмотрела на Карла-Эрика, ожидая его поддержки, но он избегал ее взгляда и упорно рассматривал свои руки. Хенрик не произнес ни слова, но весь как-то съежился.

— Вы не знаете, они продолжали поддерживать контакт после того, как вы переехали?

— Нет, я так не думаю. После того как мы уехали из Фьельбаки, Алекс оборвала все свои связи, — сказала Биргит.

Хенрик и Карл-Эрик сидели молча.

— Я хочу спросить еще кое о чем. Вы уехали в середине семестра, когда Алекс училась в шестом классе. Что за причина? Почему вы уехали в такой спешке?

— В этом нет ничего странного. Карл-Эрик получил просто фантастическое предложение, от которого, разумеется, не мог отказаться, и ему пришлось принимать решение буквально в один день, вдобавок требовалось его присутствие, поэтому мы уехали так быстро, почти никого не предупредив.

Она не знала, куда деть руки, когда говорила.

— Но вы не стали оформлять Алекс в какую-нибудь школу в Гётеборге, а вместо этого отправили ее в интернат в Швейцарии. Почему, по какой причине?

— У нас появились совершенно другие денежные возможности, когда Карл-Эрик начал работать на новом месте, и мы просто хотели дать Алекс все самое лучшее, — сказала Биргит.

— А разве в Гётеборге нет хороших школ? Почему Швейцария?

Патрик неумолимо задавал свои вопросы, и Карл-Эрик не мог не восхищаться его профессионализмом и настойчивостью. Когда-то он сам был таким же молодым и горел энтузиазмом, но сейчас Карл-Эрик чувствовал только усталость.

Биргит продолжила:

— Ну конечно же есть. Но мы в первую очередь подумали о том, какие знакомства и связи у нее могут появиться в такой школе: там даже учились два принца. Такие контакты значат в жизни очень много.

— Вы были в Швейцарии вместе с ней?

— Да, конечно, с ней, записали ее в школу, если ты это имеешь в виду. Конечно.

— Да нет, это не совсем то, о чем я хотел спросить. — Патрик на всякий случай посмотрел на свои записи в блокноте. — Александра закончила учебу в весеннем семестре семьдесят седьмого года. А зачислена в школу-интернат весной семьдесят восьмого, и в то же самое время Карл-Эрик начал работать здесь, в Гётеборге. Мой вопрос заключается в следующем: где вы были целый год между этими датами?

На лбу Хенрика появилась морщинка, и он переводил взгляд с Биргит на Карла-Эрика. Оба избегали его взгляда, а Карл-Эрик чувствовал режущую боль в сердце, которая медленно набирала силу.

— Я не понимаю, чего ты добиваешься этими вопросами? Какое отношение к расследованию имеет, в каком году мы уехали — в семьдесят седьмом или семьдесят восьмом? Наша дочь мертва, а ты приходишь сюда и допрашиваешь нас, будто мы преступники. Должно быть, тут просто какая-нибудь ошибка, кто-нибудь неправильно написал. Наверное, так. Мы приехали сюда осенью семьдесят седьмого, и тогда же Александра начала учиться в школе в Швейцарии.

Патрик с сожалением посмотрел на Биргит, которая нервничала все больше.

— Мне очень жаль, госпожа Карлгрен, что я доставляю вам неприятности. Я знаю, что вам сейчас очень трудно, но я должен задавать эти вопросы — такая у меня работа. Согласно моим данным, вы приехали сюда не раньше весны семьдесят восьмого, и в течение всего предшествовавшего года ничто не указывает на то, что вы находились в Швеции. Итак, я обязан спросить снова: где вы были между весной тысяча девятьсот семьдесят седьмого и весной тысяча девятьсот семьдесят восьмого года?

Отчаяние во взгляде Биргит молило о помощи, но Карл-Эрик знал, что больше она от него этой помощи не получит. Он знал также и то, что она быстро сломается, — и выбора у него не оставалось. Он горестно посмотрел на свою жену и кашлянул.

— Мы были в Швейцарии: я, моя жена и Александра.

— Молчи, Карл-Эрик, больше ничего не говори.

— Мы уехали в Швейцарию, потому что наша двенадцатилетняя дочь была беременна.

Его не удивило, что Патрик Хедстрём в замешательстве уронил ручку, пораженный ответом. Одно дело, что полицейский вычислил или подозревал, и совсем другое — услышать это, произнесенное вслух. Как иначе можно еще реагировать, услышав такую ужасную вещь.

— Мою дочь изнасиловали, воспользовались ее доверчивостью. Она была всего лишь ребенком.

Его голос сорвался, он крепко сжал руки и впился ногтями в ладони, чтобы лучше контролировать себя. Чуть погодя Карл-Эрик почувствовал, что в состоянии продолжать. Биргит больше ни разу не посмотрела на него: сейчас уже ничего нельзя вернуть и нет пути назад.

— Мы замечали, что что-то стало не так, но не знали, в чем дело. Раньше она всегда была веселая, жизнерадостная, но в начале шестого класса все изменилось — Александра стала тихой и замкнутой. К нам домой перестали приходить ее друзья, она пропадала часами, и мы не знали где. Нас это не очень сильно обеспокоило: мы думали, что она переживает какой-то возрастной кризис, может, переходный период от ребенка к подростку — я не знаю. — Карл-Эрик вынужден был опять остановиться и откашляться. Боль в груди становилась все более тянущей. — О том, что Александра беременна, мы узнали, когда она была на четвертом месяце. Конечно, мы должны были заметить признаки раньше, но кто бы мог подумать. Мы себе даже представить не могли…

— Карл-Эрик, пожалуйста.

Лицо Биргит было похоже на серую маску. Хенрик сидел совершенно оглушенный, не в силах поверить в то, что услышал. Да и как в это можно поверить? Карл-Эрик и сам понимал, каким невероятным все это кажется, когда слышал свои произнесенные вслух слова со стороны. Почти двадцать три года он не давал им вырваться наружу, и они грызли его изнутри. Ради Биргит он возложил на себя это бремя, но теперь слова высвободились и лились безостановочно.

— Мысль об аборте не приходила нам в голову. Ни разу. Учитывая обстоятельства. Мы не дали Александре никакого выбора, хотя, возможно, сегодня бы он у нее был. Мы никогда не спрашивали ее, что она чувствует или чего она хочет. Мы все сделали сами: забрали ее из школы, уехали за границу и оставались там до тех пор, пока она не родила ребенка. Никто ничего не узнал, а иначе «что же люди скажут».

Он сам заметил, как горько прозвучали последние слова. Это было самое важное. Это даже перевешивало счастье и благополучие их собственной дочери. Он не мог возложить всю вину за этот выбор на Биргит. Из них двоих она всегда лучше разбиралась в том, как вещи выглядят со стороны, но спустя годы угрызений совести и самобичевания он признавался самому себе, что это он позволил Биргит настоять на своем ради одного-единственного желания — сохранить благопристойный фасад. Он почувствовал, как желчь поднялась к горлу, с трудом проглотил комок и продолжил:

— После того как Александра родила ребенка, мы оформили ее в школу-интернат, приехали обратно в Гётеборг и продолжили нашу жизнь.

Слова падали одно за другим, как капли горечи и самоосуждения. Глаза Биргит, полные гнева, может быть, даже ненависти, впились в Карла-Эрика, словно она усилием воли пыталась заставить его замолчать. Но Карл-Эрик знал, что все происходящее сейчас началось в тот самый момент, когда Александру нашли мертвой в ванне. Он предвидел, что они будут копать с самого начала, перевернут каждый камень и вытащат на свет божий все, что тщательно скрывалось, так что будет лучше, если они расскажут правду сами, своими собственными или, как получилось, его словами. Может быть, им надо было сделать это раньше, но много времени ушло на то, чтобы собраться с мужеством. Телефонный звонок Патрика Хедстрёма стал той последней каплей, в которой он нуждался.

Он знал, что выпустил многое, но усталость лежала на нем тяжелым покрывалом, и он предоставил на усмотрение Патрика продолжать и задавать вопросы, чтобы заполнить лакуны. Он откинулся на спинку кресла и крепко вцепился в подлокотники. Первым заговорил Хенрик, его голос заметно дрожал:

— Почему вы мне ничего не рассказали? Почему Александра ничего не рассказала? Я знал, что она что-то скрывала, но чтобы такое…

Карл-Эрик приподнял руки жестом смирения. Ему нечего было сказать мужу Алекс. Патрик изо всех сил старался сохранять профессиональную невозмутимость, но все же было заметно, что он потрясен. Он поднял ручку с пола и попробовал сосредоточиться на своем блокноте.

— А кто же изнасиловал Алекс? Это кто-то из школы?

Карл-Эрик только кивнул.

— Это был… — Патрик помедлил. — Это был Нильс Лоренс?

— Кто такой Нильс Лоренс? — спросил Хенрик.

Ему со сталью в голосе ответила Биргит:

— Он вел дополнительные занятия в школе. Он сын Нелли Лоренс.

— А где он сейчас? Он должен сидеть в тюрьме за то, что он сделал с Алекс.

Было видно, что Хенрику приходится переломить себя для того, чтобы понять объяснения Карла-Эрика.

— Он исчез двадцать три года назад, с тех пор его никто не видел. Но я бы хотел знать, почему на него не заявили? Я посмотрел в нашем архиве: на него нет ни одного заявления.

Карл-Эрик закрыл глаза. Патрик не обвинял, а спрашивал, но прозвучало это как обвинение. Каждое слово, как гвоздь, вбивалось в голову и напоминало ему о той страшной ошибке, которую они сделали двадцать три года назад.

— Мы не заявили в полицию. Когда мы поняли, что Александра беременна, и она рассказала о том, что случилось, я помчался к Нелли и сказал, что сделал ее сын. Я собирался идти в полицию и так и сказал об этом Нелли, но…

— Но Нелли пришла, поговорила со мной и предложила решить дело, не вмешивая полицию. Она сказала, что не стоит подвергать Алекс еще большим испытаниям, ведь тогда вся Фьельбака будет судачить о том, что с ней произошло. Мы не могли с ней не согласиться и рассудили, что будет намного лучше, если мы сохраним все это внутри семьи. Нелли обещала, что она разберется с Нильсом должным образом, — закончила Биргит.

— Нелли даже организовала очень хорошо оплачиваемую работу в Гётеборге. И уж мы никак не стали лучше, когда ослепли, стоило только заблестеть презренному металлу и зашуршать наличным.

Карл-Эрик не пытался щадить себя: прошло время отрицать очевидное.

— Мы ничего не могли сделать. Как ты можешь так говорить, Карл-Эрик! У нас была единственная радость — Александра. Что бы с ней стало, если бы все узнали? Мы дали ей шанс жить дальше своей жизнью.

— Нет, Биргит, мы дали себе шанс жить дальше нашей жизнью. Алекс свой шанс потеряла, когда мы решили это скрыть.

Они посмотрели друг на друга. Карл-Эрик знал, что есть такие вещи, которые уже не поправишь. Она же никогда этого не понимала и не поймет.

— А ребенок? Что случилось с ребенком? Его отдали кому-нибудь на усыновление?

Тишина. Потом от двери послышался голос:

— Нет, ребенка не отдали на усыновление. Они решили его сохранить и соврать ей насчет того, кто она.

— Джулия! Я думала, ты наверху в своей комнате!

Карл-Эрик повернулся и увидел, что в дверях стоит Джулия. Она, должно быть, тихонько спустилась со второго этажа, потому что никто не слышал ее шагов. Он подумал, как давно она там стоит.

Она стояла, прислонившись к косяку и скрестив руки. Вся ее некрасивая фигура демонстрировала упрямство и вызов. Сейчас, в четыре часа дня, она все еще была в пижаме. И казалось, что она не принимала душ по меньшей мере неделю. Карл-Эрик ощутил смешанные чувства жалости и боли. Его бедный, бедный гадкий утенок.

— И из-за Нелли — или я должна сказать «из-за бабушки» — вы ничего не говорили, не так ли? И не собирались объявлять мне, что моя мама — не моя мама, а моя бабушка, а папа — не папа, а дедушка, и в первую очередь, что моя сестра вовсе мне не сестра, а мать. Ты за мной поспеваешь или мне еще раз повторить? А то все это немного сложно.

Она выплюнула вопрос, адресуя его Патрику, и было похоже, что она получает удовольствие, увидев испуганное выражение на его лице.

— Извращенцы, да?

Она понизила голос до театрального шепота и прижала указательный палец к губам.

— Но, тсс, ты не должен никому ничего рассказывать, а то что люди скажут? Начнут судачить о семье Карлгрен. — Она опять повысила голос: — Но, слава богу, Нелли мне все рассказала, когда я работала у нее летом на фабрике. Она сказала, что у меня есть право знать, кто я на самом деле. Я всю свою жизнь стояла в стороне, я чувствовала, что для меня нет места в семье. Иметь такую старшую сестру, как Алекс, было совсем нелегко, но я ее боготворила: она была всем, чем я хотела быть, и всем, чем я не была. Я замечала, как вы смотрите на нее и как вы смотрите на меня. А Алекс не утруждала себя тем, чтобы обращать на меня внимание, а я из-за этого боготворила ее еще больше. Теперь я понимаю почему. Она едва терпела, когда видела меня. Нежеланный ребенок, который родился в результате насилия, а вы заставили ее все время об этом вспоминать — каждый раз, когда она видела меня. Вы хоть понимаете, насколько жестоко поступали?

Карл-Эрик вздрагивал при каждом ее слове, как будто она хлестала его по щекам. Он знал, что Джулия права. Было беспредельно жестоко заставлять Алекс видеть Джулию и тем самым раз за разом вновь переживать тот кошмар, который оборвал ее детство. Ничего хорошего и правильного не было в этом и для Джулии. Он и Биргит не могли не видеть в ней изгоя, которым она действительно стала с самого начала; она с криком появилась на свет и потом продолжала кричать и противопоставлять себя всему миру, пока не выросла. Джулия никогда не упускала ни одной возможности быть невыносимой. А Карл-Эрик и Биргит были уже немолоды, с трудом справлялись с маленьким ребенком, тем более с таким упрямым и требовательным, как Джулия.

На самом деле они почувствовали даже облегчение, когда однажды летом Джулия пришла домой, сочась злобой изо всех пор. Их не удивило, что Нелли по собственной инициативе рассказала Джулии правду. Нелли, злобная старая ведьма, всю жизнь действовала только в своих интересах. Наверняка она видела для себя какую-то выгоду в том, чтобы все рассказать Джулии, что наконец и сделала. Они всегда этого боялись и поэтому пытались отговорить Джулию принять предложение работать летом у Нелли, но Джулия, как обычно, с бесконечным упрямством настояла на своем.

Когда Нелли рассказала ей правду, для нее открылся новый мир. В первый раз у нее появился кто-то, кому она действительно была нужна, кто хотел ее слушать и говорить с ней. Хотя у Нелли был Ян, она чувствовала с Джулией кровную связь. И она сказала, что решила завещать ей свое состояние. Карл-Эрик очень хорошо понимал, как это подействовало на Джулию. Она была полна злобы на тех, кого раньше считала своими родителями, и обожала Нелли так же, как восхищалась Алекс. Все это пронеслось у него в голове, когда он увидел ее стоящей в дверях, освещенной мягким светом из кухни. Самое печальное, что Джулия никогда не могла понять: хотя это и было правдой и много раз, глядя на Джулию, они вспоминали тот кошмар в прошлом, они все же по-настоящему ее любили. Но она жила в доме, как случайно залетевшая птица, и рядом с ней они чувствовали себя неловко и беспомощно. Так же и теперь — с той лишь разницей, что они вынуждены были признать, что потеряли ее навсегда. Физически она по-прежнему находилась в их доме, но на самом деле она их уже оставила.

Хенрик выглядел так, словно его загипнотизировали. Он опустил голову на колени и зажмурился. На секунду Карл-Эрик спросил себя, правильно ли было приглашать Хенрика. Он это сделал, потому что считал, что Хенрик заслужил знать правду и он тоже любил Алекс.

— Но, Джулия…

Биргит протянула к Джулии руки в неловком умоляющем жесте, но Джулия лишь презрительно повернулась к ней спиной, и они услышали, как она поднимается по лестнице.

— Мне действительно очень жаль. Я кое-что подозревал, но такого я себе никогда и представить не мог. Я не знаю, что тут сказать. — И Патрик беспомощно развел руками.

— Да нет, мы тоже на самом деле не знаем, что тут можно было сказать, по крайней мере друг другу. — И Карл-Эрик внимательно поглядел на свою жену.

— А вы не знаете, сколько продолжалось насилие?

— Нет, мы действительно не знаем. Алекс не хотела об этом говорить. По-видимому, не меньше двух месяцев, а может быть, и год. — Он помедлил. — И здесь также ответ на твой прошлый вопрос.

— Какой именно ты имеешь в виду? — спросил Патрик.

— О связи между Александрой и Андерсом. Андерс тоже был жертвой. За день до нашего отъезда из Фьельбаки мы нашли записку, которую Алекс написала Андерсу. Из нее стало ясно, что Нильс надругался и над Андерсом. Очевидно, они как-то поняли или им удалось узнать, что они оказались в одинаковом положении, — как именно, я не знаю. Они искали друг у друга утешения. Я взял записку и пошел с ней к Вере Нильссон, рассказал ей, что случилось с Алекс и что, по-видимому, произошло с Андерсом. Это было самое трудное, что мне когда-либо в жизни пришлось сделать. Андерс стал, точнее, был, — быстро поправил себя Карл-Эрик, — единственным, что осталось у Александры. И кроме того, я надеялся, что Вера, может быть, сделает то, на что у нас не хватило мужества, — заявит на Нильса и заставит его ответить за содеянное. Но ничего не произошло, так что я считаю, что Вера оказалась такой же слабой, как и мы.

Он непроизвольно начал массировать себе грудь. Боль не утихала, наоборот, становилась все сильнее и сильнее, а сейчас еще и начали неметь кончики пальцев.

— И вы совершенно ничего не знаете о том, куда направился Нильс?

— Нет, ни малейшего понятия. Но, где бы он ни был, я от всей души надеюсь, что этот дьявол достаточно мучается.

Боль обрушилась лавиной, пальцы ничего не чувствовали, и Карл-Эрик понял, что что-то не так. Что-то произошло у него со зрением, и, хотя он видел, что губы у окружающих шевелятся, звук и изображение понеслись, как при ускоренной съемке. На миг он увидел, что злость пропала из глаз Биргит, но когда она сменилась беспокойством, Карл-Эрик понял, что произошло что-то страшное. Затем наступила темнота.

После того как санитарная машина, завывая сиреной, на полной скорости отвезла Карла-Эрика в Сальгренскую больницу, Патрик сидел в машине и пытался перевести дух. Он поехал следом за машиной «скорой помощи» и остался сидеть в больнице вместе с Биргит и Хенриком до тех пор, пока им не сказали, что хотя Карл-Эрик и перенес обширный инфаркт, но худшее уже позади и кризис миновал.

Это был один из самых беспокойных дней в его жизни. Он видел много зла за годы работы в полиции, но никогда еще не слышал такой душераздирающей трагической истории, которую рассказал сегодня днем Карл-Эрик. Хотя Патрик знал, что услышал чистую правду, ему все же было трудно принять это. Как кто-то может продолжать жить дальше, пережив то же, что довелось пережить Алекс? Ее не только изнасиловали и лишили детства, ей, кроме того, пришлось жить всю оставшуюся жизнь с постоянным напоминанием об этом. Как Патрик ни старался, он никак не мог понять ее родителей. И ни за что не мог представить, что сам позволил бы преступнику, который изнасиловал его ребенка, остаться безнаказанным, и еще меньше мог представить, что попытался бы все это замять. Как могла внешняя благопристойность оказаться важнее, чем жизнь и здоровье собственного ребенка? Нет, это немыслимо. Патрик сидел, закрыв глаза, положив голову на подголовник сиденья. Начали опускаться сумерки, и ему пора было возвращаться домой, но он чувствовал себя безвольным и слабым. Даже мысль об Эрике, которая его ждала, не смогла заставить Патрика завести машину и ехать во Фьельбаку. Сегодняшнее открытие потрясло его непоколебимо позитивное восприятие жизни до самого основания, и в первый раз в жизни Патрик усомнился в том, что хорошего в людях больше, чем плохого.

При этом Патрик также чувствовал себя виноватым: хотя ужасающая история самым явным образом поразила его до глубины души, он ощущал профессиональное удовлетворение, потому что его предположения оправдались и куски головоломки встали на свое место. Множество вопросительных знаков исчезло сегодня днем, появились ответы на множество вопросов, но при этом больше, чем раньше, появилось разочарований, потому что Патрик по-прежнему на ощупь бродил в темноте, где скрывался тот или те, кто убил Александру и Андерса. Возможно, мотив преступления прятался в прошлом, а может быть, он совершенно ничего общего с прошлым и не имел, хотя Патрик находил это неправдоподобным. В первую очередь на это указывала отчетливая связь между Алекс и Андерсом, которую он нашел. Но почему кому-то понадобилось убивать их из-за насилия, которое произошло больше двадцати трех лет назад? И почему именно сейчас? Почему пришло в движение то, что много лет спокойно лежало, и привело к двум убийствам с промежутком в две недели? Больше всего его расстраивало, что он не имел ни малейшего понятия, в каком направлении ему сейчас следует двигаться. Сегодняшний день стал большим шагом в расследовании, но при этом завел в тупик. Патрик прокрутил в голове все, что он сделал и услышал сегодня, и внезапно вспомнил, что у него сейчас с собой в машине есть очень конкретная улика, о которой он совершенно забыл из-за поездки к Карлгренам и сердечного приступа Карла-Эрика. Он опять почувствовал такой же энтузиазм, как утром, и сообразил, помимо прочего, что у него есть уникальная возможность изучить улику поближе. Единственное, что ему сейчас требовалось, — так это немного удачи. Он включил мобильный телефон и, не обращая внимания на уведомление о трех входящих сообщениях, позвонил в справочную и выяснил телефон Сальгренской больницы. Затем набрал номер коммутатора и дождался соединения.

— Сальгренская больница.

— Привет, меня зовут Патрик Хедстрём. Я хочу узнать, работает ли у вас Роберт Эк в отделении судебной медицины.

— Секундочку, я сейчас посмотрю.

Патрик затаил дух. Роберт был его однокурсником по полицейской школе; после учебы он занялся судебной медициной. Они близко общались, когда учились вместе, но потом потеряли контакт. До Патрика доходили слухи, что Роберт сейчас работает в Сальгренской больнице, и он скрестил пальцы на удачу, чтобы это так и оказалось.

— Так, посмотрим. Роберт Эк. Да, он у нас работает. Ты хочешь, чтобы я тебя соединила?

Патрик внутренне ликовал:

— Да, спасибо.

После второго гудка он услышал хорошо знакомый голос Роберта:

— Отделение судебной медицины. Роберт Эк.

— Здорово, Робан. Узнаешь, кто звонит?

На пару секунд воцарилось молчание. Патрик не надеялся, что Роберт сможет узнать его голос, и уже собрался было помочь ему и подсказать, но тут в трубке раздался радостный вопль:

— Патрик Хедстрём, ах ты, старый черт, сколько лет, сколько зим, куда ты пропал? Что это ты вдруг надумал объявиться? Только не рассказывай, что это звонок вежливости.

Голос Роберта прозвучал насмешливо, и Патрику стало немного стыдно. Он знал, что, мягко говоря, не злоупотреблял звонками и очень плохо поддерживал контакты с людьми. В отличие от него Роберт раньше какое-то время довольно часто звонил Патрику, но потом, наверное, несколько устал от того, что сам Патрик никогда не звонил ему. Патрику стало стыдно еще больше, когда он подумал о том, как будет выглядеть его просьба о помощи после столь долгого молчания, но отступать было поздно.

— Да, я знаю, что чертовски плохо с моей стороны так пропадать, но сейчас я сижу в машине прямо напротив больницы и вспомнил, что ты вроде здесь работаешь. Я и надумал позвонить — может быть, ты на месте, — чтобы заскочить, сказать тебе «привет» и немного поболтать.

— Не вопрос. Давай заходи, это будет просто здорово.

— А как я тебя найду? Где ты там окопался?

— В подвале. Проходишь через вестибюль, садишься в лифт, спускаешься вниз, поворачиваешь направо и идешь до самого конца длинного коридора. Когда коридор закончится, увидишь дверь — там мы и расположились. Позвонишь в дверь, и я тебя впущу. Чертовски здорово будет повидаться.

— Аналогично.

— Ладно, тогда увидимся через пару минут.

Патрик по-прежнему стыдился того, что хотел использовать старого друга, но, с другой стороны, он в свое время много раз выручал Роберта. Когда они грызли гранит науки, Роберт был обручен и жил с девушкой по имени Сюзанна, но одновременно крутил роман с Мари, одной из однокурсниц. Все это продолжалось почти два года, и Патрик не мог и сосчитать, сколько раз он спасал шкуру Роберта: постоянно обеспечивал ему алиби и придумывал кучу самых убедительных причин, когда ему в очередной раз звонила Сюзанна и спрашивала, не знает ли он, где Роберт. Сейчас, спустя время, Патрик, конечно, уже не считал, что это было очень порядочно что с его стороны, что со стороны Роберта, но тогда они были молодые, беспечные, и, честно говоря, ему все это казалось очень увлекательным, и он даже немного завидовал Роберту, который встречался с двумя девчонками одновременно. Ясное дело, в конце концов Роберт довел их обеих, и в один прекрасный день все это с треском лопнуло. Дело закончилось тем, что Роберт остался без квартиры и без обеих девушек, и ему пришлось ночевать на диване у Патрика. Но Роберт был прирожденным обольстителем: не прошло и пары недель, как он поменял диван Патрика на новую девушку с квартирой. И поэтому, когда Патрику рассказали о том, что теперь Роберт женат и у него есть дети, он с трудом мог в это поверить. В любом случае сейчас он все выяснит.

Несмотря на то что Роберт подробно объяснил, как его найти, Патрик пару раз заблудился, и ему пришлось побродить по бесконечным больничным коридорам. Но в конце концов он оказался перед нужной дверью. Патрик позвонил и подождал. Дверь распахнулась.

— Здоро-о-во!

Они сердечно обнялись, потом отступили друг от друга на шаг, чтобы посмотреть, как изменило их время. Патрик констатировал, что прошедшие годы не отразились на Роберте, и надеялся, что Роберт подумал то же самое о нем. На всякий случай Патрик втянул живот и выпятил грудь.

— Проходи, проходи.

Роберт провел его в свой кабинет — крохотную каморку, где, казалось, едва мог поместиться один человек. Патрик ближе посмотрел на Роберта, когда сел на стул напротив его письменного стола. Его светлые волосы были так же тщательно причесаны, как и в студенческие годы, а одежда под белым лабораторным халатом не менее тщательно выглажена. Патрик всегда думал, что опрятность Роберта является своего рода противовесом хаосу в его личной жизни. Патрик посмотрел на фотографию на полке позади письменного стола.

— Это твоя семья?

Ему не удалось скрыть удивление в голосе. Роберт гордо улыбнулся и взял фотографию.

— Ага. Это моя жена Карина и мои дети — Оскар и Майя.

— Сколько им лет?

— Оскару два, а Майе шесть месяцев.

— Здорово. Когда же ты женился?

— Уже три года. Что, ты никогда не думал, что я буду отцом семейства?

Патрик засмеялся:

— Нет, должен признаться, это полный сюрприз.

— Ну, знаешь, когда грешник стареет, он идет в церковь. А как сам-то? Тоже ведь небось окрутили.

— Ну нет, не совсем. Я развелся, детей нет, а учитывая обстоятельства, это только хорошо.

— Печально слышать.

— Но все не так плохо: сейчас у меня, по-моему, наметилось кое-что очень стоящее, так что поживем — увидим.

— Ну и что же за медведь сдох в лесу, что ты внезапно выскочил, как чертик из табакерки, после стольких лет?

Патрик заерзал. По-прежнему он чувствовал себя неловко из-за того, что надолго исчез и появился, когда ему понадобилась помощь, — чистой воды нахальство.

— Я ездил в город по служебному делу и вспомнил, что ты работаешь здесь патологоанатомом. У меня есть одна проблема, мне нужна помощь. Время поджимает, а если действовать по обычным административным каналам — это будет слишком медленно, во всяком случае, пройдет несколько недель, пока я получу ответ, а столько ждать я просто не могу.

Роберту, похоже, стало любопытно. Он соединил кончики пальцев обеих рук в ожидании того, что Патрик скажет дальше. Патрик наклонился к своей сумке, достал оттуда листок бумаги в пластиковом пакете и протянул его Роберту, который начал рассматривать его под разными углами в свете сильной лампы на письменной столе.

— Это листок из блокнота в доме убитого. Я увидел, что здесь сохранились следы написанного на предыдущей странице. Но следы слабые, я разглядел только обрывки надписи, а мне нужен весь текст. У вас, наверное, есть оборудование, на котором можно прочитать такие отпечатки.

— Да, есть. — Роберт немного замялся с ответом, продолжая рассматривать бумагу под лампой. — Но, как ты сам говоришь, существуют совершенно определенные строгие правила, как и в каком порядке проводить экспертизу. И у нас лежит и дожидается своей очереди масса срочных дел.

— Да-да, я знаю. Но я подумал, что все будет проще и быстрее, если я позвоню тебе и попрошу об услуге: может, удастся посмотреть, что там такое, так что, если бы…

На лбу Роберта появилась морщинка, он сидел и обдумывал то, что сказал Патрик, потом улыбнулся и встал из-за стола:

— Ладно, не будем такими бюрократами, тем более на это действительно потребуется несколько минут. Идем со мной.

Он пошел впереди Патрика по маленькому узкому коридору и открыл дверь прямо напротив его кабинета. За дверью оказалась большая, очень светлая комната, полная всевозможного оборудования довольно странного вида. Ослепительная чистота, белые стены и блестящие хромированные скамейки и шкафы делали ее похожей на операционную. Нужный им аппарат стоял в дальнем конце комнаты. Роберт с большой осторожностью достал бумагу из пластикового пакета, поместил ее на пластину и нажал кнопку «on» на боку аппарата. Зажегся голубоватый свет, и в тот же момент слова проступили на бумаге ясно и отчетливо.

— Ну как? Ты это надеялся увидеть?

Патрик быстро пробежал глазами текст:

— Да, именно это. Можно, она здесь еще полежит, а я быстренько набросаю, что здесь написано?

Роберт улыбнулся:

— Предлагаю тебе другой, лучший вариант. На этом аппарате я могу сразу же сфотографировать текст, потом распечатаю и дам тебе с собой копию.

Патрик засиял:

— Супер, это просто здорово. Спасибо.

Спустя полчаса Патрик вышел на улицу с фотографией страницы из блокнота Андерса. Он дал честное благородное слово звонить Роберту чаще и сам искренне надеялся сдержать обещание, но, к сожалению, в глубине души на сей счет ощущал некоторые сомнения.

Всю обратную дорогу он размышлял. Патрику нравилось ездить по ночным дорогам. Тишина и охватывающая его со всех сторон непроглядная темнота, которую лишь изредка прорезали фары встречных машин, помогали ему думать. Частица за частицей Патрик складывал в одно целое то, что он уже знал, с тем, что только что прочитал на бумаге. И, въезжая на стоянку перед домом в Танумсхеде, он был уже вполне уверен в том, что разгадал по крайней мере одну из мучивших его загадок.

Он чувствовал себя довольно странно, когда лег в кровать без Эрики. Забавно, как быстро человек привыкает к чему-нибудь хорошему. И сейчас Патрику было трудно заснуть одному. Он испытал большое разочарование, когда на пути из больницы ему на мобильный телефон позвонила Эрика и сказала, что неожиданно приехала ее сестра и будет лучше, если он останется ночевать у себя дома. Он не стал расспрашивать Эрику, поняв по ее голосу, что она не сможет ему ответить, и поэтому удовлетворился обещанием созвониться завтра и сказал, что скучает по ней. Образ Эрики и мысли о намеченных на завтра делах перебили ему сон, и Патрик провел очень долгую ночь.

Когда дети заснули, у них появилась возможность поговорить. Эрика быстро достала из холодильника уже готовую еду, потому что видела, что Анне надо что-нибудь съесть. Кроме того, сама Эрика совершенно забыла подкрепиться, и у нее урчало в животе. Анна рассеянно водила вилкой по тарелке, и Эрика ощутила хорошо знакомое чувство беспокойства за младшую сестру. Как когда-то очень давно, ей хотелось взять Анну на руки, покачать ее и сказать, что все будет хорошо, поцеловать больное место, чтобы боль исчезла. Но сейчас они выросли и стали взрослыми, и проблема Анны была серьезнее и болезненнее, чем ссадина на колене. Эрика чувствовала себя перед ней беспомощно и безнадежно. Первый раз в жизни младшая сестра казалась ей чужой. Эрика испытывала неловкость и не знала, как с ней говорить. Так что она сидела молча и ожидала, пока начнет Анна. После довольно продолжительного молчания Анна сказала:

— Я не знаю, что мне делать, Эрика. Что будет со мной и детьми? Куда нам деваться? Как я себя обеспечу? Я слишком долго просидела дома, я ничего не умею.

Эрика видела, как Анна крепко сжала столешницу, будто физически пытаясь удержать ситуацию.

— Ш-ш, не думай сейчас обо всем этом. Все образуется. Утро вечера мудренее. И ты можешь оставаться здесь с детьми столько, сколько захочешь, — дом ведь и твой тоже.

Эрика слегка улыбнулась и увидела, к своей радости, ответную улыбку на лице Анны. Анна вытерла рукой под носом, задумчиво разглядывая узор на скатерти.

— Чего я сама не могу понять, так это того, как допустила, чтобы он зашел так далеко. Он ударил Эмму. Как я могла позволить ему ее ударить? — Она снова вытерла нос, но на этот раз носовым платком, а не рукой. — Почему я позволила ему ударить Эмму? Ведь в душе я знала, что это рано или поздно случится, но предпочитала закрывать глаза ради собственного удобства.

— Анна, если я что-то знаю на сто процентов, так это то, что ты никогда не осознавала, что он может обидеть детей.

Эрика потянулась через стол и взяла сестру за руку. Рука оказалась неожиданно тонкой, с хрупкими, как у птицы, косточками, которые, казалось, могли сломаться, если сжать чуть сильнее.

— Чего я совсем не могу понять в себе самой, так это почему, несмотря на все, что он сделал, какая-то часть меня все еще любит его. Я так долго любила Лукаса, что эта любовь стала частью меня, частью того, кто я есть. Но другая часть меня ненавидит его за то, что он сделал. Я хочу взять нож и разделить себя на части, потому что чувствую себя мерзкой и грязной.

Дрожащей рукой она провела себе по груди, как бы разделяя себя на две части.

— В этом нет ничего ненормального, Анна. Тебе не надо стыдиться. Сейчас тебе надо сосредоточиться только на том, чтобы начать жить нормальной жизнью. — Она сделала паузу. — Но первое, что ты просто обязана сделать, — это заявить в полицию на Лукаса.

— Нет, Эрика, нет, я не могу.

Слезы полились по ее щекам, и несколько капель повисли на подбородке, прежде чем упасть вниз и оставить на скатерти мокрые пятнышки.

— Нет, Анна, ты должна. Ты не можешь позволить ему остаться безнаказанным. Только не говори мне, что ты можешь смириться и жить дальше после того, как позволила ему почти сломать руку твоей дочери, а он за это не ответил.

— Нет, я не знаю, Эрика, у меня мысли путаются, у меня голова словно набита ватой. Я не в состоянии думать об этом сейчас. Может быть, позже.

— Нет, Анна, не позже, сейчас. Позже может быть слишком поздно. Ты должна сделать это сейчас. Завтра утром я поеду с тобой в полицейский участок. Ты обязана это сделать, и не только ради детей, но и ради себя самой.

— Я не уверена, что у меня хватит на это сил.

— Я знаю, что хватит. В отличие от тебя и меня у Эммы и Адриана есть мама, которая их любит и на все для них готова. — Эрика не смогла скрыть горечь, прозвучавшую в ее голосе.

Анна вздохнула:

— Ты должна выбросить это из головы, Эрика. То, что папа по-настоящему был нашим единственным родителем, я приняла давным-давно и перестала ломать себе голову, почему так вышло. Что тут поделаешь? Кто знает, может быть, мама вообще никогда не хотела детей. Может быть, мы оказались совсем не такими, как она ожидала. Мы никогда теперь не узнаем, и совершенно незачем все это пережевывать. Хотя из нас двоих мне повезло больше, потому что у меня была ты. Может быть, я никогда тебе об этом не говорила, но я прекрасно понимаю, что ты для меня сделала и кем ты для меня стала. А у тебя, Эрика, никогда не было того, кто заботился о тебе вместо мамы. Но ты не должна горевать и убиваться по этому поводу. Обещай мне это. Ты думаешь, я не видела, что ты сама изводишь себя, и чем дальше, тем больше? Довольно себя мучить, это тебя убивает. Перестань все время возвращаться в прошлое, Эрика. Мне кажется, что тебе встретился кто-то по-настоящему хороший, и ты не должна упускать такую возможность. Я хочу, чтобы ты тоже стала мамой.

Они обе рассмеялись сквозь слезы, и на этот раз наступила очередь Эрики вытирать лицо салфеткой. Комната так наполнилась чувствами и переживаниями, что им не хватало воздуха. И в то же время появилось что-то очень радостное, на душе словно наступила весна. Так много несказанного лежало на сердце, так много пыли накопилось по углам, и они обе чувствовали, что настало время избавиться от всего этого.

Они проговорили всю ночь, до тех пор пока серый утренний свет не начал потихоньку пробиваться сквозь зимнюю тьму. Дети спали дольше, чем обычно, и, когда Адриан в конце концов сообщил пронзительным криком, что соизволил проснуться, Эрика вызвалась посмотреть за детьми, чтобы дать Анне поспать пару часов.

Она не помнила, когда еще чувствовала себя так легко. Конечно, ее по-прежнему тяготило то, что случилось с Эммой, но этой ночью она и Анна сказали друг другу то, что должны были сказать много раньше. Часть правды была неприятной, но необходимой, и Эрику удивило, что младшая сестра видела ее насквозь. Эрике пришлось признать, что она все же недооценивала Анну и даже относилась к ней снисходительно, видя в ней большого безответственного ребенка. На самом деле все оказалось совсем не так, и Эрика была рада, что получила возможность увидеть настоящую Анну.

Они также немного поговорили о Патрике, и, держа в одной руке Адриана, Эрика позвонила ему. Он ответил, но не по домашнему телефону, как она ожидала, а по мобильному. Позвонить оказалось более сложной задачей, чем обычно, из-за того, что Адриан пришел в полный восторг от фантастической игрушки, которую она держала в руке, и прилагал отчаянные усилия, стремясь до нее добраться. Когда Патрик после первого сигнала ответил, усталость от бессонной ночи исчезла, как по мановению волшебной палочки.

— Привет, любимая.

— Мм, мне нравится, когда ты меня так называешь.

— Как дела?

— Да, спасибо, здесь у нас небольшой семейный кризис. Я расскажу потом, когда увидимся. У Анны столько всего произошло, мы проговорили всю ночь, а сейчас я пасу детей, чтобы она могла хоть немножко поспать.

Патрик услышал, как Эрика зевнула.

— Ты кажешься усталой.

— А я и есть усталая, сплю на ходу, но Анне надо поспать больше, чем мне, так что мне бодрствовать еще два часа. Дети еще слишком малы, чтобы позаботиться о себе.

Адриан заагукал в подтверждение. Патрик принял решение за долю секунды.

— Эту проблему можно решить по-другому.

— Да ну, это как? Привязать их покрепче на два часа к перилам? — Она засмеялась.

— Я сейчас подъеду и присмотрю за ними.

Эрика недоверчиво хихикнула:

— Ты присмотришь за детьми?

Он изо всех сил постарался изобразить кровную обиду:

— Ты считаешь, что я не справлюсь с этой задачей? Если я одной левой скрутил двух взломщиков, то неужели не управлюсь с такой мелкотой, как два этих коротышки? Или ты в меня совсем не веришь?

Патрик сделал театральную паузу и слушал, как Эрика не менее театрально вздыхает в трубку.

— Ну, не знаю, может быть, ты и справишься. Но должна тебя предупредить: эта парочка — настоящие чертята. А ты действительно уверен, что выдержишь темп и угонишься за ними? Я хочу сказать, в твои годы.

— Я попробую, и на всякий случай возьму с собой валокордина побольше.

— Ну ладно, тогда предложение принимается. Когда ты приедешь?

— Практически сейчас. Я уже въехал во Фьельбаку и как раз проезжаю поле для мини-гольфа, так что увидимся минут через пять.

Она стояла в дверях и ждала его, когда он подъехал и вышел из машины. На одной руке у Эрики сидел мальчик с круглыми щеками, неистово размахивающий руками. Позади, почти спрятавшись, стояла маленькая девочка с большим пальцем во рту, другая рука в гипсе висела на перевязи. Патрик все еще не знал, что заставило сестру Эрики спешно приехать, но, исходя из того, что Эрика рассказывала о своем зяте, и при виде гипса на руке маленькой девочки Патрик мог предположить, что случилось. Он не стал ничего спрашивать: Эрика сама расскажет, в чем дело, когда будет возможность. Он поздоровался со всеми троими по очереди, и с каждым особо: Эрика получила поцелуй в губы, Адриана Патрик погладил по щеке, а потом он сел на корточки, чтобы поздороваться с настороженной Эммой. Он взял ее здоровую руку и сказал:

— Привет, меня зовут Патрик. А тебя как зовут?

Ответ пришел после длительных раздумий.

— Эмма.

И палец опять оказался во рту.

— Ничего, она оттает.

Эрика передала Адриана Патрику и повернулась к Эмме.

— Мама и тетя Эрика должны немного поспать, так что Патрик приехал посмотреть за вами. Хорошо? Он мой друг, и он очень-очень добрый. А если ты будешь очень-очень послушной, то тогда может случиться так, что Патрик достанет тебе из холодильника мороженое.

Эмма подозрительно посмотрела на Эрику, но перспектива насчет мороженого показалась непреодолимым соблазном, и она неохотно кивнула.

— Ну, я оставляю их на тебя. Скоро увидимся. И уж будь добр, постарайся, я надеюсь застать их живыми на этом свете, когда проснусь.

Эрика поднялась по лестнице и исчезла, а Патрик повернулся к Эмме, которая по-прежнему подозрительно смотрела на него.

— Так, ну что ты скажешь: может, нам сгонять партию в шахматы? Нет? А как насчет того, чтобы съесть немного мороженого на завтрак? Так ты считаешь, это хорошо? О'кей. Последний, кто добежит до холодильника, получит вместо мороженого морковку.

Медленно, с трудом Анна выплывала из сна. Казалось, что она проспала сто лет, как спящая красавица. Открыв глаза, она сначала не поняла, где находится, а потом узнала обои в своей детской комнате, и реальность обрушилась на нее, как тонна гвоздей. Она резко встала.

— Дети!

Потом она услышала радостный голос Эммы с первого этажа и вспомнила, что Эрика обещала побыть с детьми, пока она спит. Анна опять легла, решив позволить себе поваляться еще несколько минут в теплой постели. Как только она встанет, тут же начнется день с множеством забот, так что еще несколько спокойных минут будут очень сладкими. Постепенно она поняла, что голос, который звучит сквозь смех Эммы и Адриана, не похож на голос Эрики. На одну леденящую страшную секунду она подумала, что приехал Лукас, но потом сообразила, что Эрика его скорее пристрелит, чем впустит в дом. У нее появились соображения насчет того, кто это мог быть, и она с любопытством подкралась к лестнице и посмотрела вниз сквозь прорези в деревянных перилах. В гостиной словно взорвалась бомба: везде валялась одежда Адриана, на полу из четырех стульев, одеяла и подушек была построена хижина, на столе лежали обертки от мороженого в таком количестве, что Анна искренне понадеялась на то, что большую часть все же употребил Патрик. Со вздохом она поняла, что даже в этом случае ей будет крайне трудно заставить свою дочь что-нибудь съесть на обед и ужин. Вышеупомянутая дочь скакала на плечах симпатичного темноволосого мужчины с теплыми карими глазами. Она смеялась, а Адриан, безусловно, разделял ее радость, лежа в одном подгузнике на одеяле в хижине. Но, глядя на них, можно было без колебаний утверждать, что самым довольным был Патрик, и в ту же самую секунду он навечно занял место в сердце Анны. Она встала из-за перил и слегка кашлянула, чтобы привлечь внимание троих разыгравшихся приятелей.

— Мама, погляди, у меня лошадка. — И Эмма продемонстрировала свою полную власть над лошадкой, поворачивая ее голову за волосы в разные стороны. Робкие протесты Патрика успеха не имели, потому что маленький диктатор не обращал на них внимания.

— Эмма, с лошадкой надо обращаться осторожно, а иначе ты больше не сможешь на ней кататься.

Это замечание вызвало некоторую задумчивость у всадника, и для пущей уверенности она похлопала Патрика здоровой рукой, чтобы убедиться в том, что еще не потеряла своих привилегий всадника.

— Привет, Анна. Давно не виделись.

— Да, действительно давно. Надеюсь, они не загоняли тебя вконец?

— Да нет, мы весело провели время. — Внезапно его лицо стало озабоченным. — Я был очень осторожен с ее рукой.

— Я в этом уверена. Я вижу, что она просто в восторге. А Эрика спит?

— Да, она мне показалась такой усталой, когда мы говорили утром по телефону, что я предложил заскочить и присмотреть за детьми.

— Да тебе памятник при жизни надо ставить.

— Хотя мы здесь немножко все перевернули. Надеюсь, Эрика не очень рассердится, когда проснется, и не подумает, что я саботажник и устроил у нее в гостиной террористический акт.

Анну очень развеселило его видимое огорчение. Похоже, Эрика уже прибрала его к рукам.

— Мы все приведем в порядок, но сначала мне нужна чашка кофе, как я чувствую. Ты, наверное, тоже хочешь?

Они пили кофе и разговаривали, как старые друзья. Путь к сердцу Анны лежал через детей, и было трудно не заметить обожание в глазах Эммы, увивавшейся вокруг Патрика, который просто отмахнулся, когда Анна попробовала урезонить ее. Когда Эрика часом позже спустилась вниз с заспанными глазами, Анна уже успела расспросить Патрика обо всем: начиная с того, какой у него размер ботинок, и заканчивая тем, почему он развелся. Когда он сказал, что должен уходить, девушки дружно запротестовали. Адриан наверняка бы к ним присоединился и сказал свое веское слово, если бы не спал без задних ног после обеда.

Как только они услышали звук отъезжающего автомобиля Патрика, Анна повернулась к Эрике и посмотрела на нее большими глазами.

— Бо-о-же, мечта любой тещи. А у него нет младшего брата?

Эрика в ответ только счастливо улыбнулась.

Патрик получил пару часов передышки, перед тем как приступить к делу, которым, как он понял, когда ворочался с боку на бок ночью в кровати, ему необходимо сегодня заняться. Иногда в работе полицейского, которую он выбрал для себя, бывали моменты, которых ему очень хотелось избежать. Он знал разгадку одного из двух убийств, но это его ничуть не радовало.

Патрик медленно съехал вниз по склону Сельвика к центру. Он желал оттянуть свой визит, насколько возможно, но дорога была очень короткой, и он приехал быстрее, чем ему хотелось. Он поставил машину на парковке у магазина Евы и прошел пешком последний отрезок. Дом стоял на самом верху одной из тех улиц, которые круто спускались вниз к летним домам на берегу. Этот старый, когда-то красивый дом сегодня выглядел так, будто им не занимались много лет. Перед тем как постучать в дверь, он сделал глубокий вдох, чтобы привести себя в равновесие, но, как только постучал, к нему тут же вернулось профессиональное хладнокровие. Нельзя показывать никаких личных чувств. Он полицейский и обязан делать свою работу — вне зависимости от того, что он при этом чувствует.

Вера открыла почти сразу; она вопросительно посмотрела на него, отошла в сторону и пригласила Патрика войти в дом. Она прошла перед ним на кухню и села за кухонный стол. Патрик обратил внимание, что она не спросила о цели его визита, и на секунду подумал, что она, наверное, уже знает ответ. Но в любом случае Патрик должен был сказать то, что собирался, пощадив ее при этом, насколько возможно.

Она молча посмотрела на него. Патрик увидел темные круги у нее под глазами, траур по умершему сыну. На столе лежал старый фотоальбом: Патрик мог поручиться, что если откроет его, то увидит внутри фотографии Андерса, начиная с самого детства. Ему было тяжело сюда прийти — к матери, которая полна скорби по сыну, умершему всего два дня назад. Но так или иначе ему необходимо отбросить свои естественные человеческие чувства и вместо этого сконцентрироваться на задаче, ради которой он сюда и пришел, — узнать правду о смерти Андерса.

— Вера, последний раз мы встречались при очень печальных обстоятельствах, и я хочу начать с того, что действительно выражаю тебе искренние соболезнования по поводу смерти твоего сына.

Она лишь кивнула в ответ и продолжала молча ждать, что он скажет дальше.

— Я очень хорошо понимаю, как тебе сейчас трудно, но все же узнать, что случилось с Андерсом, — это моя работа. Я надеюсь, ты понимаешь.

Патрик говорил очень отчетливо, как с ребенком. Почему — он не знал и сам, но для него было важно, чтобы она действительно его поняла.

— Мы сочли смерть Андерса убийством и даже искали связь с убийством Александры Вийкнер, женщины, с которой, как мы знаем, у него были отношения. Мы не нашли никаких следов предполагаемого убийцы, и у нас нет никакой ясности насчет того, как могло быть осуществлено само убийство. Честно говоря, у нас от этих раздумий голова шла кругом, но никто так и не смог найти сколько-нибудь приемлемого объяснения тому, как было совершено это преступление, но потом я нашел дома у Андерса вот это.

Патрик положил на кухонный стол перед Верой фотокопию страницы. На ее лице появилось легкое удивление, и она несколько раз переводила взгляд с бумаги на лицо Патрика и обратно. Она взяла бумагу и повернула к себе, по-прежнему с удивленным выражением.

— Где ты это нашел?

Ее голос был хриплым от горя.

— Дома у Андерса. Ты удивлена, потому что считала, что забрала единственный экземпляр этого письма, правильно?

Она кивнула. Патрик продолжал:

— Да, конечно, так ты и сделала. Но я нашел блокнот, в котором Андерс написал письмо. Когда он нажимал карандашом, то отпечатки оставались и на следующей странице. Так нам и удалось это найти.

Вера усмехнулась:

— Конечно, такое мне и в голову прийти не могло. Надо же додуматься до этого.

— Мне кажется, я примерно знаю, что произошло, но мне нужно, чтобы ты рассказала сама, своими собственными словами.

Она задержала ненадолго пальцы на бумаге, проведя ими по строчкам, как слепой, который читает книгу, написанную шрифтом Брайля. Глубокий вздох, и потом Вера выполнила прозвучавшую дружелюбно, но настойчиво просьбу.

— Я пришла домой к Андерсу, принесла ему еду. Как всегда, дверь была не заперта, так что я немного покричала, а потом вошла. Все было спокойно, очень тихо. Тут я увидела его, и в эту секунду мое сердце остановилось, по крайней мере, я так почувствовала, как будто оно перестало биться, и у меня в груди тоже стало тихо. Он слегка покачивался — туда-сюда, словно по комнате гулял ветер, а я знала, что это совершенно невозможно.

— А почему ты не вызвала полицию или «скорую помощь»?

Она пожала плечами:

— Я не знаю. Моей первой мыслью было подбежать к нему и как-нибудь снять, но, зайдя в комнату, я увидела, что уже слишком поздно. Мой мальчик был мертв.

В первый раз за время рассказа голос Веры задрожал, но потом она пересилила себя и продолжала с неестественным спокойствием:

— Я нашла это письмо на кухне. Ты его уже читал и знаешь: в нем написано, что он больше не хочет жить, что жизнь была для него одним долгим мучением и он больше не может бороться. У него не осталось сил продолжать жить. Я сидела там, на кухне, наверное, час, а может быть, два, не знаю. Затем убрала письмо в сумку, взяла стул, на который он вставал, чтобы завязать веревку на крюке, и поставила его на место, на кухню.

— Но почему, Вера? Почему? Для чего ты это сделала?

Вера сидела, устремив перед собой неподвижный взгляд, но Патрик смотрел на ее руки, которые слегка тряслись и говорили о том, что ее внешняя невозмутимость напускная. Патрик не мог себе даже представить, какой это кошмар для матери — увидеть своего сына висящим под потолком с толстым синим языком и вылезшими из орбит глазами. Сам Патрик с содроганием вспоминал лежащего на полу Андерса, а каково его матери? Эта кошмарная картина будет сниться ей по ночам до конца жизни.

— Я хотела оберечь его от унижения. Все время люди смотрели на него с презрением, на него показывали пальцем и смеялись, задирали нос, когда проходили мимо, и считали себя выше его. Что бы сказали люди, услышав, что Андерс повесился? Я хотела избавить его от этого позора и поэтому сделала единственное, что должна была сделать.

— Но я все еще не понимаю, почему, по-твоему, то, что он повесился, хуже, чем если бы его убили?

— Ты слишком молодой, чтобы понять. Презрение к самоубийцам по-прежнему очень глубоко сидит в людях здесь, на побережье. А я не хотела, чтобы люди говорили плохо о моем мальчике, про него и так все время говорили всякое дерьмо.

В голосе Веры слышались стальные нотки. Долгие годы она тратила всю свою энергию на то, чтобы защищать сына и помогать ему. И хотя Патрик по-прежнему не вполне понимал ее мотивы, но все же находил вполне естественным то, что Вера продолжала защищать своего сына даже после его смерти. Она потянулась за альбомом и открыла его так, чтобы Патрик тоже увидел. Судя по одежде, фотографии были семидесятых годов, и Андерс улыбался ему со всех пожелтевших снимков открыто и радостно.

— Он был очень хороший — мой Андерс. — Голос Веры прозвучал мечтательно, и она погладила указательным пальцем фотографии. — Он всегда был такой хороший мальчик, с ним я никогда не знала никаких проблем.

Патрик с интересом посмотрел на снимки. Ему с большим трудом верилось, что это тот же самый человек, которого Патрик иногда встречал и знал как закоренелого алкаша. Слава богу, что этот мальчик на фотографиях не знал, какая судьба его ожидает. Один из снимков вызвал у Патрика особый интерес. Худенькая светловолосая девочка стояла рядом с Андерсом, который сидел на велосипеде с детской спинкой и боковыми опорами. Она едва заметно улыбалась и застенчиво смотрела в камеру из-под челки.

— Это, наверное, Алекс?

— Да, — односложно ответила Вера.

— Они в детстве часто играли вместе?

— Не очень часто, но иногда бывало. Они ведь учились в одном классе.

Очень осторожно Патрик наступил на больное место. При этом ему самому казалось, что он идет босыми ногами по терновнику.

— Насколько я знаю, какое-то время у них преподавал Нильс Лоренс?

Вера испытующе посмотрела на него:

— Да, возможно, но это было очень давно.

— О Нильсе Лоренсе ходило много разговоров, как я понимаю, а потом, когда он пропал, слухов стало ничуть не меньше.

— Здесь, во Фьельбаке, люди болтают обо всем, и ясное дело, что они говорили о Нильсе Лоренсе тоже.

Было совершенно ясно, что Патрик сейчас ткнул в незажившую рану, но он был обязан надавить на нее еще сильнее.

— Я разговаривал с родителями Александры, и они сделали мне совершенно определенное заявление о Нильсе Лоренсе. То, что они рассказали, также касается и Андерса.

— В самом деле?

Патрик подумал, что Вера явно не собирается облегчить ему задачу.

— Они утверждают, что Нильс Лоренс изнасиловал Александру, и, как они сказали, он также совершил насилие и в отношении Андерса.

Вера продолжала сидеть словно каменная, с совершенно прямой спиной и ничего не ответила на слова Патрика — фразу, которую он построил как вопрос. Патрик решил дождаться реакции Веры, и через несколько мгновений внутренней борьбы она медленно закрыла альбом с фотографиями и поднялась из-за стола.

— Я не собираюсь говорить об этом, но хочу, чтобы ты ушел. Если вы сочтете нужным предъявить мне обвинение за то, что я сделала, когда нашла Андерса, то знаете, где меня найти. Но я не собираюсь помогать вам выкапывать то, чему бы лучше лежать похороненным.

— Только еще один вопрос. Ты когда-нибудь говорила об этом с Александрой? Насколько я понял, она решила рассказать о том, что произошло, и было бы вполне естественным, если бы она захотела поговорить с тобой.

— Ну да, она так и сделала. Я сидела там, у нее дома, наверное, за неделю до ее смерти и слушала ее наивные идеи насчет того, что надо избавиться от прошлого, вытащить на свет все старые скелеты и так далее и так далее. Все это — новомодные штучки, по моему мнению. Сейчас все норовят перетряхивать свое грязное белье на людях и считают, что очень полезно выставлять напоказ свои грехи и секреты, но некоторые вещи должны быть только личными. И я ей тоже так и сказала. Не знаю, слушала она меня или нет, но надеюсь, что слушала, а иначе получается, что я зря сидела и наживала цистит в ее холодном доме.

После этих слов Вера отчетливо дала понять, что разговор окончен, и пошла к двери. Она демонстративно открыла ее для Патрика и очень холодно с ним попрощалась.

Когда Патрик вышел на улицу, он надвинул поглубже на уши шапку и надел варежки — он буквально не знал, с какой ноги пойти от холода. Попрыгав, чтобы чуточку согреться, он помчался к машине.

Как понял Патрик за время их разговора, Вера была очень сложным человеком. Она принадлежала к совсем другому поколению, но не разделяла многие его ценности и правила. Ради сына она всю жизнь нарушала их. Даже когда он стал взрослым и жил отдельно, она продолжала опекать его. Рано оставшись без мужа, она жила сама по себе, изолированно, не связывая себя правилами своего поколения, принятыми для мужчин и женщин. Патрик не мог не чувствовать против своей воли определенного восхищения этой сильной женщиной, которой пришлось выдержать в жизни намного больше, чем другим людям.

Патрик не знал, какие последствия вызовет попытка Веры представить самоубийство Андерса как убийство. Он должен передать эту информацию Мелльбергу, но о том, что за этим потом последует, не имел ни малейшего понятия. Если бы решал Патрик, он бы посмотрел на это сквозь пальцы, но он не мог обещать, что так и будет. Строго говоря, с точки зрения закона Веру можно было обвинить по крайней мере в препятствовании расследованию, но Патрик искренне надеялся, что этого не произойдет. Она была fighter,[28] а их не так много.

Когда он сел в машину и включил мобильный телефон, то увидел, что ему пришло голосовое сообщение. Звонила Эрика. Она сообщала, что три дамы и один крохотный господин очень надеются, что он поужинает с ними вечером. Патрик посмотрел на часы: уже пять. И без особых колебаний решил, что ехать в участок слишком поздно. А если он поедет домой, то что ему там делать? Перед тем как завести двигатель, он позвонил в участок Аннике и коротко рассказал ей о том, что узнал, но детали оставил на потом, потому что сам хотел доложить обо всем подробно Мелльбергу с глазу на глаз. Любой ценой Патрик хотел избежать неверно понятой ситуации. В противном случае Мелльберг мог затеять какую-нибудь мощную операцию и вызвать всю королевскую рать исключительно ради собственного удовольствия.

По дороге к Эрике его мысли все время возвращались к убийству Александры. Патрика расстраивало то, что еще один след оказался ложным. Двойное убийство означало бы вдвое больше шансов на то, что преступник где-то допустил ошибку. Сейчас ему снова надо было начинать с самого начала. Патрика опять мучила мысль, что, может быть, ему вообще не удастся найти убийцу Алекс, и это его очень удручало. Он чувствовал, что в каком-то отношении знал Апекс лучше, чем кто-либо другой. А то, что он услышал о ее детстве и ее жизни после насилия, глубоко его тронуло. Патрик желал найти убийцу Алекс больше, чем когда-либо чего-либо хотел в жизни.

Но надо признать: он оказался в тупике и не знал, как из него выбраться, что ему следует искать. Патрик дал себе зарок сегодня больше об этом не думать. Сейчас он встретится с Эрикой, ее сестрой и детьми, а это как раз то, что ему сегодня вечером необходимо. Горе, с которым он столкнулся, ломало его изнутри.

Мелльберг нетерпеливо барабанил пальцами по крышке стола. Куда этот болван запропастился? Он что, думает, ему здесь какой-нибудь чертов детский сад, что он может приходить, когда захочет, когда захочет, уходить. Конечно, сегодня суббота, но те, кто считает, что может быть свободным, пока все не закончилось, глубоко ошибаются. Ну да ладно, он его скоро избавит от этих иллюзий. В его участке строгие правила, и в первую очередь это касается дисциплины. Жесткий, талантливый руководитель. Он чувствовал веяние времени и был рожден с талантами организатора. Его мать всегда говорила, что он станет большим человеком, и, хотя Мелльберг был вынужден признать, что это, похоже, займет несколько больше времени, чем они оба рассчитывали, он никогда не сомневался, что его высочайшая квалификация рано или поздно будет оценена по заслугам. Поэтому его так расстраивало то, что расследование, похоже, застопорилось. Он знал, что его шанс близко, он даже чувствовал его запах. Но его убогие сотрудники так и не начали приносить ему хоть какие-нибудь результаты, по крайней мере достаточные для того, чтобы его перевод обратно в Гётеборг не задерживался. Раздолбаи — вот кто они. Типичные деревенские топтуны, которые собственный конец могут найти только двумя руками, держа в зубах фонарь. Была у него надежда, что, может, молодой Хедстрём что-нибудь накопает, но на поверку, похоже, он тоже оставил его на бобах. И во всяком случае, Мелльберг пока еще ничего не услышал о результатах поездки в Гётеборг, что, очевидно, только усугубляло вину Патрика. На часах уже десять минут десятого, а от Патрика по-прежнему ни слуху ни духу.

— Анника!

Он крикнул в открытую дверь, и его раздражение усилилось оттого, что потребовалось не меньше минуты, прежде чем она соизволила появиться.

— Да, в чем дело?

— Ты не знаешь, где Хедстрём? Он что там, никак из теплой кроватки вылезти не может?

— Как я полагаю, вряд ли. Он позвонил и сказал, что у него небольшая проблема: не заводилась машина. Но он выехал. — Она посмотрела на часы.

— Он должен прибыть приблизительно через четверть часа. Что за дерьмо, он живет же рядом.

Ответ задерживался, и Мелльберг, к своему удивлению, увидел, что в уголках рта Анники появилась легкая улыбка.

— Ну, как мне кажется, он не дома.

— А где он тогда, в задницу?

— Тебе лучше спросить об этом Патрика, — сказала Анника, повернулась спиной и ушла обратно в свою комнату.

То, что у Патрика фактически была законная причина для опоздания, почему-то разозлило Мелльберга еще больше. Неужели нельзя было предположить заранее, что машина не заведется, и подняться пораньше?

Спустя пятнадцать минут пришел Патрик и постучал о косяк открытой двери. Он выглядел свежим, разрумянившимся и непозволительно довольным и бодрым, хотя и заставил своего шефа ждать полчаса.

— Ты что, считаешь, что мы здесь работаем неполный рабочий день, или как? И чем ты вчера занимался? Насколько я знаю, в Гётеборг ты ездил позавчера.

Патрик сел на стул для посетителей перед письменным столом Мелльберга и спокойно отбил его атаку:

— Прошу прощения, что пришел поздно: машина никак не заводилась сегодня утром, и я угробил на это полчаса. Да, я позавчера ездил в Гётеборг. Я собирался рассказать сначала об этом, а потом — что я делал вчера.

Мелльберг слушал с неожиданным интересом. Патрик рассказал, что ему удалось разузнать о детстве Александры. Он не упустил ни одной даже самой отвратительной детали, а когда Мелльберг услышал новость о том, что Джулия была дочерью Александры, он почувствовал, как его челюсть отвалилась и запрыгала на многочисленных подбородках. Он в жизни не слышал ничего похожего на эту историю. Патрик продолжал рассказывать о том, как Карла-Эрика после сердечного приступа срочно отвезли в больницу, и о том, как он заполучил лист из блокнота в квартире Андерса и как ему удалось прочитать скрытый текст настолько быстро. Патрик объяснил, что это оказалось предсмертной запиской самоубийцы. И тогда, естественно, последовало объяснение, где он был вчера и с какой целью. Затем Патрик суммировал результаты ошалевшему до немоты Мелльбергу:

— Таким образом, одно из убийств, которыми мы занимаемся, оказалось самоубийством, а что касается другого, то мы по-прежнему не имеем ни малейшего понятия — кто это сделал и почему. У меня такое ощущение, что все это имеет прямое отношение к тому, что мне рассказали родители Александры. Но у меня нет абсолютно никаких доказательств и ни одного факта, которые бы это подтверждали. Так что теперь ты знаешь все, что знаю я. У тебя есть какие-нибудь мысли: что мы будем делать дальше?

После некоторой паузы Мелльбергу удалось вернуть самообладание.

— Да, это просто какая-то невероятная история. Я бы сам скорее поставил все свои деньги на того хмыря, который с ней трахался, чем на то, что всплывет всякое дерьмо, которое появилось двадцать три года назад. Я приказываю, чтобы ты поговорил с любовником Александры и зажал его в тиски, и на этот раз — покрепче. Я думаю, таким образом мы сможем использовать наши ресурсы значительно продуктивнее.

Сразу после того как Патрик сообщил ему об отце ребенка, Мелльберг поставил Дана на первую строчку в списке подозреваемых. Патрик кивнул Мелльбергу подозрительно послушно, поднялся и пошел к двери.

— О-о… э-э… хорошая работа, Хедстрём, — неохотно выдавил из себя Мелльберг. — Понял, чем тебе теперь надо заняться?

— Абсолютно, шеф. Считай, уже сделано.

Ему показалось или он действительно услышал в голосе Патрика иронию? Нет, Патрик смотрел на него совершенно невинным взглядом, и Мелльберг выкинул из головы свои подозрения. Нет, показалось. У этого малого все же хватает соображалки, чтобы понимать, что сейчас он слышал указание опытного мастера.

Говорят, что, когда зеваешь, в мозг поступает дополнительный кислород. Патрик попробовал и очень сильно засомневался, что это принесло ему какую-нибудь пользу. Усталость после ночи, когда он лежал дома и ворочался с боку на бок, навалилась на него. А, как обычно, его предложение остаться ночевать у Эрики было отвергнуто большинством голосов. Он устало поглядел на теперь уже хорошо знакомые стопки бумаг на письменном столе и подавил в себе желание собрать все это в охапку и выкинуть куда подальше. Он чертовски устал за время этого расследования. У него было такое ощущение, словно прошло несколько месяцев, хотя на самом деле — три недели. Так много всего случилось, а он так и не продвинулся. Анника, которая проходила мимо его кабинета и увидела, как он трет глаза, принесла такую нужную чашку кофе и поставила перед Патриком.

— Что, тяжело?

— Да, должен признаться, сейчас, похоже, дело не клеится. Придется начать все сначала. Я знаю, что где-то здесь, в этих бумагах, есть ответ, я это чувствую. Единственное, что мне нужно, — одна маленькая-маленькая ниточка, которую я до сих пор не заметил.

Патрик недовольно бросил карандаш на бумаги.

— А остальное?

— Не понял.

— Ну, как идет жизнь, когда ты уходишь с работы, ты ведь, наверное, понимаешь, что я хочу сказать…

— Да, Анника, я, конечно, понимаю, о чем ты. А что ты хочешь узнать?

— Вы все еще играете в бинго?

Патрик был не совсем уверен в том, что Анника хотела знать, но на всякий случай для ясности спросил:

— Играем в бинго?

— Ну да, ну ты знаешь. Цифра пять — сюда, цифра шесть — туда… — И Анника закрыла за собой дверь с насмешливой улыбкой на губах.

Патрик посмеялся про себя. Да, действительно, может быть, это можно так назвать. Он заставил себя вернуться к работе и задумчиво поскреб голову карандашом. Что-то его беспокоило, что-то не совпадало, что-то из того, что сказала Вера, было не так. Он вынул блокнот с записями, которые сделал во время разговора с Верой, и методично, очень внимательно просмотрел свои заметки, не пропуская ни одной буквы. Медленно мысль начала оформляться. Эта маленькая, совсем неприметная деталь могла оказаться очень важной. Привычным движением он достал одну бумагу из груды на письменном столе. Впечатление полного беспорядка на рабочем месте было ложным — он очень хорошо знал, где что лежит. Патрик еще раз прочитал эту бумагу с большим вниманием, немного подумал и потянулся за телефоном.

— Алло, добрый день. Это Патрик Хедстрём из полиции Танумсхеде. Я хотел бы узнать, будете ли вы дома в ближайшее время. У меня есть несколько вопросов. Будете? Очень хорошо. Тогда я подъеду к вам через двадцать минут. А где именно вы живете? Прямо возле въезда во Фьельбаку, направо сразу после крутого холма и там — третий дом слева, красный дом с белыми углами. О'кей. Думаю, я сумею найти. Если заблужусь, тогда позвоню. Хорошо, скоро увидимся.

Не прошло и двадцати минут, как Патрик стоял перед нужной дверью. Он без проблем нашел маленький дом, где, как он предполагал, Эйлерт прожил много лет со своей семьей. Когда он постучал, почти сразу же ему открыла остроносая женщина с неприятным желчным лицом. С неимоверной радостью она представилась как Свеа Берг, жена Эйлерта, и проводила его в маленькую гостиную. Патрик понял, что его звонок вызвал лихорадочную активность. На столе сиял фарфор, и выпечка семи сортов аппетитно красовалась в трехуровневой менажнице. «Да, на моей работе не похудеешь», — вздохнул Патрик.

Так же инстинктивно, как ему не понравилась Свеа Берг, ему сразу же понравился ее муж. Эйлерт встретил его бодрым взглядом небесно-голубых глаз и крепким рукопожатием. Патрик почувствовал на ладони Эйлерта окаменевшие мозоли и понял, что тот тяжело работал всю жизнь.

Покрывало на диване немного сморщилось, когда Эйлерт сел, и тут же, с недовольно нахмуренным лбом, Свеа ринулась разглаживать складку, бросив укоризненный взгляд на мужа. Весь дом сиял чистотой, нигде ни пылинки. Трудно даже поверить, что здесь кто-то живет. Патрику стало жаль Эйлерта, который в своем доме казался случайным гостем.

Свеа производила почти комический эффект, потому что, когда она смотрела на Патрика, у нее на лице появилась льстивая улыбка, но стоило ей повернуться к мужу, как улыбка в долю секунды сменялась раздраженной гримасой. Патрик задал вопрос, что же такого Эйлерт сделал, чтобы вызывать такое раздражение, но заподозрил, что для этого было вполне достаточно его присутствия.

— Так, констебль сядет здесь и выпьет кофе с булочками.

Патрик послушно сел на стул, повернутый к окну, а Эйлерт предпринял попытку сесть на стул напротив.

— Не туда, Эйлерт. Как ты не понимаешь, садись сюда. — И она повелительно указала ему на стул сбоку.

Патрик разглядывал гостиную, пока Свеа металась вокруг, накрывая на стол и одновременно разглаживая отсутствующие складки на скатерти и шторах. Дом выглядел так, будто ему хотели придать видимость благосостояния, которого на самом деле не было. Комнату заполняли плохие копии: начиная со штор, которые пытались быть похожими на шелковые, с массой воланов и розеточек в неимоверных количествах, до мельхиоровых приборов под серебро и финтифлюшек из цыганского золота. Эйлерт выглядел совершенно чужеродно среди этих неудачных декораций. К огорчению Патрика, он никак не мог подобраться к делу, ради которого пришел. Свеа безостановочно болтала, шумно хлебая кофе.

— Этот сервиз, констебль понимает, мне прислала из Америки сестра. Она очень удачно вышла замуж за богатого человека и всегда посылает мне такие замечательные подарки. Это очень дорогой сервиз. — И Свеа со значением подняла обильно разукрашенную кофейную чашку.

Патрик сильно засомневался насчет дороговизны сервиза, но мудро воздержался от комментариев.

— Да, и я, конечно, тоже бы уехала в Америку, если бы не мое слабое здоровье. Если бы не это, я бы наверняка тоже вышла замуж за богача и сейчас бы как сыр в масле каталась, а не ютилась в этой лачуге пятьдесят лет. — И Свеа бросила на Эйлерта обвиняющий взгляд.

Он на ее комментарии никак не отреагировал. Наверняка Эйлерт уже слышал это много-много раз.

— У меня подагра, констебль понимает. Руки и ноги совсем отваливаются, и это чистая мука — с утра до ночи. К счастью, я не из тех, кто жалуется, а что касается моей ужасной мигрени, то вообще непонятно, как можно переносить такие муки. Но это не про меня, констебль понимает, что я не жалуюсь. Нет, свои болячки человек должен переносить мужественно. Я уж даже не упомню, сколько раз слышала: какая ты сильная, Свеа, как ты можешь оставаться на ногах круглые сутки с такими болезнями. Но такая уж я родилась.

Она застенчиво потупила глаза и продемонстрировала Патрику свои руки, которые, на его неискушенный взгляд, были совершенно здоровыми, без малейших следов подагры. «Что за чертова шарманка», — подумал он. Свеа не пожалела макияжа и так обвешалась дешевыми украшениями, что трудно было сказать, чего на ней больше: побрякушек или косметики. Как вышло, что такие совершенно не подходящие друг другу люди, как Эйлерт и Свеа, прожили вместе пятьдесят лет? Патрик понимал, что такова была проблема поколения. Их поколение считало, что лучше мыкаться с совершенно не подходящим тебе человеком, чем развестись. Очень печально. Эйлерт, наверное, видел в жизни маловато радостей.

Патрик кашлянул, чтобы утихомирить разыгравшийся не на шутку словесный шторм Свеа. Она послушно замолчала и впилась жаждущим взглядом в его лицо, сгорая от нетерпения, что же за увлекательную новость он собирается ей сейчас рассказать. Можно не сомневаться, что не успеет Патрик выйти за дверь, как сарафанное радио заработает во всю мощь.

— Так, я бы хотел задать тебе несколько вопросов, касающихся времени до того момента, когда ты нашел Александру Вийкнер. Когда ты был там и осматривал дом.

Патрик замолчал и посмотрел на Эйлерта, ожидая, что тот ответит. Но Свеа успела раньше:

— Я вот тоже говорю. Как такое только могло случиться. Кто бы мог подумать, что мой Эйлерт ее найдет? Все только об этом и говорят последние несколько недель.

Ее щеки задрожали от возбуждения, и Патрик с трудом удержался от резкого замечания. Вместо этого он вежливо улыбнулся и сказал:

— Я, конечно, прошу меня извинить, но не могли бы вы нас некоторое время не беспокоить? Это стандартная практика в полиции, опрашивать свидетеля с глазу на глаз.

Патрик, конечно, кривил душой, вранье чистой воды, но с удовольствием наблюдал, как Свеа, которая не могла не считаться с его авторитетом, очень неохотно, потому что ее отторгали от центра событий, встает из-за стола. Патрик был тут же вознагражден понимающим веселым взглядом Эйлерта, который не мог скрыть откровенной радости по поводу того, что Свеа так безжалостно лишили конфетки. Когда она медленно, еле-еле, нога за ногу убыла на кухню, Патрик продолжил:

— Так о чем мы говорили? Ну да, не мог бы ты мне рассказать о предыдущей неделе, когда ты осматривал дом Александры Вийкнер.

— А какое это имеет значение?

— Пожалуй, сейчас я и сам точно не знаю, но это может оказаться важным. Так что постарайся вспомнить все детально подробно, насколько можно.

Эйлерт некоторое время молча думал, воспользовавшись минуткой тишины, чтобы беспрепятственно набить свою трубку табаком из кисета с вышитыми на нем тремя якорями. Он зажег трубку, пару раз затянулся и сказал:

— Значит, так, давай подумаем. Я ее нашел в пятницу. Я всегда приходил туда по пятницам, чтобы посмотреть, все ли в порядке к ее приезду вечером. Значит, до того я там был в предыдущую пятницу. Нет, не так. Мы должны были ехать на сорокалетие к младшему сыну, поэтому я зашел туда еще накануне, в четверг.

— И как там все выглядело? Ты ничего особенного не заметил? — Патрик пытался скрыть свое нетерпение.

— Особенного? — Эйлерт неторопливо попыхивал трубкой и думал. — Нет, все было как обычно. Я обошел дом, заглянул в подвал, но все выглядело нормально. Потом я запер за собой дверь, когда уходил. Александра дала мне запасной ключ.

Патрик понял, что ему надо прямо задать вопрос, который его мучил.

— А котел? Котел работал? В доме было тепло?

— Да-да, конечно. Тогда с отоплением все было в полном порядке. Котел, наверное, полетел в какой-то день позже. Но я, по правде говоря, не возьму в толк, какое имеет значение, когда именно накрылось отопление? — Эйлерт случайно промахнулся трубкой мимо рта.

— Честно говоря, я не знаю, имеет это значение или нет. Но это может оказаться важным. Спасибо за помощь.

— Только из чистого любопытства: а почему ты мне просто не позвонил по телефону, чтобы спросить?

Патрик улыбнулся:

— Как мне кажется, я немного старомоден. Я думаю, что когда сам встречаюсь и разговариваю с людьми с глазу на глаз, то узнаю намного больше, чем когда говорю по телефону. Может быть, мне вообще стоило бы родиться лет на сто раньше, а не в наше время, со всевозможной техникой.

— Ерунда, паря. Не верь в эту чушь, что, дескать, раньше все было лучше. Холод, бедность и работа с рассвета и дотемна — об этом мечтать не стоит. А я вот с удовольствием пользуюсь всеми новшествами, какими только могу. У меня даже есть компьютер, подключенный к Интернету. Ты небось не ожидал такого от старого пня вроде меня? — И Эйлерт выразительно ткнул в сторону Патрика мундштуком трубки.

— Не могу сказать, что я так уж сильно удивился. Но мне уже пора, я должен идти.

— Надеюсь, в этом была хоть какая-то польза и ты не ехал сюда зря.

— Нет, конечно. Я разузнал как раз то, что и хотел. Да и потом, мне довелось попробовать замечательные пироги твоей жены.

Эйлерт непроизвольно фыркнул:

— Да, печь она умеет, должен сказать.

И он затем опять погрузился в молчание, которым были заполнены пятьдесят лет лишений. Свеа, которая наверняка стояла, прижав ухо к двери, наконец не вытерпела и вошла к ним в гостиную.

— Вам удалось узнать то, что вы хотели?

— Да, спасибо. Ваш муж очень любезен. Я благодарю вас за кофе и очень вкусные пироги.

— Это такие пустяки. Мне очень приятно, что вам понравилось. Так, Эйлерт, начинай убирать со стола, а я провожу констебля до двери.

Эйлерт послушно начал собирать чашки и блюдца, в то время как Свеа вела Патрика к двери, безостановочно треща.

— Двери надо всегда закрывать очень тщательно, а то я совершенно не переношу сквозняков. Вы, надеюсь, понимаете.

Патрик вздохнул с облегчением, когда наконец дверь за ним закрылась. Что за жуткая баба. Но он получил подтверждение того, что искал. Сейчас Патрик был уже вполне уверен в том, что нашел убийцу Александры Вийкнер.

Погода на похоронах Андерса совершенно не походила на прекрасный зимний день во время погребения Александры. Ветер набрасывался и кусал кожу, оставляя на щеках морозные розы. Патрик утеплился изо всех сил, но одежда плохо спасала от неимоверного холода, и он дрожал, стоя у открытой могилы, пока гроб медленно опускали вниз. Сама церемония похорон была короткой и немноголюдной. В церкви присутствовало всего лишь несколько человек, и Патрик уединенно сидел на скамье в дальнем ряду. Впереди он видел Веру.

Он колебался, приходить ли ему на похороны, но в последнюю секунду решил, что по меньшей мере это то немногое, что он мог сделать для Андерса. Ни одна черточка не дрогнула на лице Веры за все время, пока Патрик смотрел на нее, но он не считал, что она не испытывала боли. Просто такие люди, как она, не любят выставлять свои чувства напоказ.

Патрик мог это понять, и ему нравилось это в людях. В некотором отношении он даже восхищался Верой. Она была сильная женщина.

Похороны закончились, и те немногие, кто пришел, разбрелись в разные стороны. Вера шла, низко опустив голову, по дорожке в сторону церкви. Холодный ветер пронизывал насквозь, и она повязала голову шарфом. Долю секунды Патрик колебался. Ему пришлось преодолеть внутреннее сопротивление, прежде чем он решился догнать ее.

— Красивая церемония.

Вера горько улыбнулась:

— Ты знаешь не хуже меня, что похороны Андерса были такими же жалкими, как большая часть его жизни, но все же спасибо, спасибо за добрые слова. — В голосе Веры прозвучала усталость, накопившаяся за долгие годы. — Я, наверное, на самом деле должна быть благодарна. В прежние времена его бы ни за что не стали хоронить на освященной земле вместе со всеми, его бы похоронили где-нибудь за церковной оградой, в специально отведенном для самоубийц месте. Многие из тех, кто постарше, по-прежнему верят в то, что самоубийцы не попадают в рай.

Она немного помолчала. Патрик ждал, что она скажет дальше.

— Я буду как-нибудь отвечать перед законом за то, что я сделала с самоубийством Андерса?

— Нет, я практически могу гарантировать, что ничего не будет. Конечно, не стоило этого делать, но у тебя были определенные причины, так что не думаю, что могут быть какие-нибудь последствия.

Они прошли мимо Дома собраний, медленно продвигаясь в направлении дома Веры, который стоял всего лишь в паре сотен метров от церкви. Патрик размышлял всю ночь, как ему подступиться к делу, и в итоге придумал довольно обещающий, по его мнению, ход.

Он небрежно сказал:

— Самое трагическое во всей этой истории с Андерсом и Александрой — это смерть ребенка.

Вера резко повернулась к Патрику. Она остановилась и вцепилась в рукав его пальто.

— Какой ребенок? О чем вы говорите?

Патрик был очень благодарен тому, что эта информация оставалась под замком и стала известна немногим.

— Ребенок Александры. Она была беременна, когда ее убили, на третьем месяце.

— Ее муж…

Вера запнулась, и Патрик спокойно продолжил, не выдавая своих чувств:

— Ее муж не имеет к этому никакого отношения. У них с Александрой не было близких отношений по крайней мере несколько лет. Нет, отец ребенка определенно тот, с кем она встречалась здесь, во Фьельбаке.

Вера еще крепче сжала рукав пальто Патрика:

— Боже ты мой, боже, боже мой.

— Да, это страшно, ребенку пришлось умереть. Убить неродившегося младенца. Согласно протоколу вскрытия, это был мальчик.

Патрика внутренне коробило, но он заставил себя не выдавать Вере всю правду, а дождаться реакции, которая, как он вычислил, должна последовать.

Они стояли под большим каштановым деревом метрах в пятидесяти от дома Веры. Когда она внезапно побежала, это застало Патрика врасплох. Для своего возраста она двигалась неожиданно быстро, и Патрику потребовалось несколько секунд для того, чтобы сообразить, что происходит, и побежать за ней следом. Добравшись до ее дома, он увидел, что дверь распахнута настежь, и медленно вошел внутрь. Стоя в прихожей, он слышал кашляющие звуки, доносившиеся из ванной. А потом, судя по всему, Веру начало рвать.

Патрик чувствовал себя неловко, стоя в прихожей с шапкой в руке и слушая при этом, как Веру выворачивает. Поэтому он снял свои промокшие ботинки, повесил пальто и прошел на кухню. Когда Вера появилась несколько минут спустя, в кофеварке уже булькал готовый кофе, а на кухонном столе стояли две чашки. Она была бледной, и в первый раз Патрик увидел слезы, скорее даже следы слез, намек на капельки на ресницах, но этого хватило. Вера молча села на кухонный стул.

Всего лишь за несколько минут она состарилась на много лет и двигалась медленно, как очень-очень старая женщина. Патрик решил дать ей несколько минут передышки, неторопливо налил им обоим кофе, потом сел напротив и вопросительно посмотрел Вере в глаза, надеясь, что она поймет его правильно. Пришло время для правды. Вера понимала, что Патрик все знает и что обратной дороги нет.

— Я, значит, убила своего внука?

Вопрос был риторическим, и Патрик ничего не ответил, а если бы ответил, то ему пришлось бы солгать. Но тем не менее, раз уж он зашел так далеко, отступать поздно. Со временем Вера узнает всю правду, но сейчас подошла очередь Патрика задать вопрос.

— Я понял, что это ты убила Александру, когда ты солгала мне, что была у нее дома за неделю до ее смерти. Ты сказала, что сидела в холодном доме и мерзла, но за неделю до ее смерти отопление работало. Котел сломался перед самым ее приездом.

Вера смотрела в воздух ничего не выражающими глазами; казалось, она не слышала ничего из того, что ей сказал Патрик.

— Странно, я только сейчас поняла, что отняла у другого человека жизнь. Смерть Александры я как-то по-настоящему и не воспринимала, но ребенок Андерса… Я почти что вижу его перед собой.

— Почему Александре пришлось умереть?

Вера подняла руку, прерывая его. Она расскажет, но расскажет сама.

— Разразился бы скандал, и все бы тыкали в него пальцем и говорили о нем. Я сделала то, что считала правильным. Я не знала, что он станет мишенью для насмешек и что мое молчание будет разъедать его изнутри и заберет у него все самое дорогое. Все было очень просто. Карл-Эрик пришел ко мне и рассказал, что случилось. Он уже поговорил с Нелли, и они заключили соглашение. Они решили, что ничего хорошего не выйдет, если вся деревня узнает, — это должно было остаться нашей тайной. Он сказал, что я, наверное, понимаю, что для Андерса лучше, если я буду молчать. И я молчала, молчала все эти годы. И каждый год опустошал Андерса больше, чем предыдущий. С каждым годом он проваливался в свой ад все глубже, а я предпочитала не замечать в этом своей вины. Я прибирала за ним и опекала его, как могла, но единственное, чего я не могла сделать, — поступить так, как должна была поступить.

Она выпила свой кофе несколькими жадными глотками и протянула пустую чашку Патрику. Он поднялся и налил ей еще. Казалось, что привычная процедура питья кофе помогает Вере удерживаться в реальности.

— Иногда я думаю, что молчание оказалось хуже, чем насилие. Мы никогда об этом не говорили, в этих стенах мы не сказали об этом ни единого слова, и, кажется, я только сейчас в первый раз поняла, чем это могло для него быть. Он мог истолковать мое молчание как упрек. Именно это меня сейчас гложет. Он мог подумать, что я обвиняю его в том, что с ним произошло. Мне это раньше никогда не приходило в голову, ни разу, ни на секунду. А сейчас я уже никогда не узнаю, что он думал.

Вера на секунду приоткрылась, и Патрик увидел ее без привычной сдержанной маски, но потом Вера пересилила себя и продолжила. Патрик мог только представить себе, сколько сил ей на это потребовалось.

— С годами у нас выработалось что-то вроде равновесия. Хотя жизнь была жестокой к нам обоим, мы всегда знали, что мы есть друг у друга. Мне стало известно, что он встречается с Алекс и что у них какая-то особая тяга друг к другу, но я все же считала, что мы сможем продолжать жить так, как жили всегда. А потом Андерс начал говорить, что Алекс собирается рассказать о случившемся тогда с ними, что она хочет вычистить шкафы и вытащить оттуда все старые скелеты. Он, по-моему, так и сказал. Глядя на него, можно было подумать, что ему все это безразлично, но меня словно током ударило. Все бы переменилось. Ничего бы не остаюсь прежним и по-прежнему, если бы Алекс раскрыла старые тайны после стольких лет. Что бы тогда произошло? И что бы люди сказали? И потом, хотя Андерс и сделал вид, что его это не трогает, я его слишком хорошо знала и поэтому сразу поняла, что он так же, как и я, не хочет, чтобы Александра все это рассказывала. Я знаю, точнее, знала своего сына.

— И ты решила пойти к ней.

— Да, вечером в ту пятницу я пришла к ней: я надеялась, что смогу ее убедить, заставлю понять, что она одна не может принимать окончательное решение, которое касается нас всех, но она не поняла. — Вера горько улыбнулась. — Нет, она не поняла.

Вера уже выпила вторую чашку кофе, в то время как Патрик справился только с половиной первой. Вера просто отставила свою чашку в сторону и сложила руки на столе.

— Я попробовала ее убедить. Я объяснила ей, как трудно будет Андерсу, если она обнародует то, что случилось. Она посмотрела мне прямо в глаза и заявила, что я думаю о себе, а не об Андерсе. Она еще сказала, что Андерс поймет, как это хорошо и правильно, когда все это наконец выйдет наружу, и что он никогда не просил нас молчать. И потом еще добавила, что я, Нелли, Карл-Эрик и Биргит совсем не думали о них, когда решили сохранить это в секрете, и что мы просто хотели и были заинтересованы в том, чтобы, как она сказала, это не замарало нас. Ты можешь себе представить такую наглость?

Ярость, которая на долю секунды зажглась в глазах Веры, пропала так же быстро, как и появилась. Ее глаза опять стали остекленевшими и безразличными. Вера монотонно продолжала:

— Во мне прямо что-то взорвалось, когда она мне сказала такую неслыханную вещь, что я не имела права делать то, что сделала для моей единственной радости — Андерса. Я почти слышала, как у меня внутри что-то щелкнуло, и потом я просто действовала. Без единой мысли. У меня в сумке лежало мое снотворное, и, когда она пошла на кухню, я положила таблетки в ее бокал с сидром. Алекс налила мне бокал вина, когда я пришла, и, когда она снова вернулась из кухни, я притворилась, что все поняла и приняла, и предложила в знак дружбы поднять наши бокалы, прежде чем я уйду. Она, видимо, была мне за это благодарна и составила компанию. Через некоторое время она заснула на диване, но я еще не знала, что буду делать дальше. Снотворное было временным решением, но у меня появилась мысль представить это как самоубийство. У меня при себе оказалось слишком мало таблеток, чтобы доза была смертельной, и единственное, что мне пришло в голову, — перерезать ей вены. Я знала, что многие делают это в ванне, и мне показалось, что это хорошая и вполне осуществимая идея.

Голос Веры звучал монотонно, словно она рассказывала о каком-то незатейливом будничном событии, а не об убийстве.

— Я сняла с нее всю одежду. Мне казалось, что я смогу ее донести, потому что у меня сильные руки после стольких лет уборки, но обнаружила, что это невозможно. Вместо этого я перетащила ее в ванную комнату и перевалила в ванну. Потом я порезала ей обе руки там, где пульс, бритвой из шкафчика в ванной. Я убирала в этом доме раз в неделю много лет, поэтому все знала и хорошо ориентировалась. Я вымыла стакан, из которого пила, вышла, заперла за собой дверь и положила запасной ключ на место.

Патрик был потрясен, но заставил себя говорить спокойно.

— Ты понимаешь, что сейчас должна пойти со мной. Надеюсь, мне не надо звонить и вызывать подмогу, или как?

— Нет, тебе это не понадобится. Могу я только собрать кое-что из вещей, чтобы взять с собой?

Он кивнул:

— Да, бери то, что надо.

Она поднялась, стоя в дверях, повернулась и посмотрела на него.

— Откуда я могла знать, что она беременна. Конечно, я видела, что она не пьет вино. Я об этом подумала, но понятия не имела из-за чего. Может, у нее была повышенная чувствительность к алкоголю или она собиралась выходить из дома и куда-нибудь ехать на машине. Откуда мне знать. Это просто невозможно, верно?

Голос был умоляющим, и Патрик молча кивнул. Со временем он, конечно, расскажет ей, что это не был ребенок Андерса, но сейчас не осмеливался нарушить баланс в том признании, которое она ему сделала. Есть еще другие, которым она должна рассказать свою историю до того, как они смогут закрыть полностью дело Александры Вийкнер. Но Патрика что-то беспокоило, его интуиция говорила ему, что Вера по-прежнему рассказывает не все.

Сев в машину, он достал свою копию письма, оставленного Андерсом как последнее послание миру. Он медленно прочитал написанные Андерсом строчки и еще раз почувствовал, насколько сильна боль, которая выплеснулась на него с бумаги.

Глава

06

Я часто удивлялся иронии моей жизни. Как так вышло, что своими руками я создавал красоту и при этом все остальное становилось лишь грязью и разрушением. Поэтому последнее, что я сделаю в этой жизни, — уничтожу свои картины. Чтобы в моей жизни появилась логика и последовательность. Оставить после себя лишь дерьмо, чтобы не казаться более сложным человеком. Я этого не заслужил.

На самом деле я очень простой. Единственное, чего я желал, — это избавиться от нескольких месяцев и событий в моей жизни. И мне думается, хотел не так уж и много. Но может быть, я заслужил то, что получил. Наверное, я сделал что-то ужасное в прежней жизни и мне пришлось расплачиваться в этой. Хотя, наверное, это не играет особой роли. Но все же было бы интересно узнать, за что в таком случае я заплатил.

Вы, может быть, хотите спросить, почему я выбрал именно этот момент, чтобы оставить жизнь, которая так долго была лишена смысла? А почему, вообще говоря, чтобы сделать что-то, люди выбирают какое-то определенное время? Любил ли я Александру настолько сильно, что жизнь потеряла смысл? Это одна из причин, которые можно принять. Честно говоря, я и сам толком не знаю. Я давно думаю о смерти как о старом друге, но в первый раз почувствовал, что готов. Смерть Алекс предоставила мне возможность освободиться. Она всегда оставалась недосягаемой, и сквозь ее скорлупу было просто невозможно пробиться. Ее смерть неожиданно широко открыла передо мной ту же самую дверь. Я все давно упаковал и давно готов, просто надо шагнуть.

Прости меня, мама.

Андерс

Он никак не мог избавиться от привычки вставать рано или, как некоторые сказали бы, среди ночи. Но на этот раз эта его привычка сулила кое-что новое. Свеа не прореагировала, когда он поднялся в четыре часа, но для большей надежности он тихонько спустился вниз по лестнице с одеждой в руках, а не стал одеваться в спальне. Эйлерт оделся в тишине гостиной, а потом достал дорожную сумку, тщательно запрятанную в самой глубине шкафа. Он планировал это месяцами и ничего не хотел оставлять на волю случая. Сегодня первый день его новой жизни.

Машина завелась с первой попытки, несмотря на холод. И в двадцать минут пятого он отъезжал от дома, в котором жил, оставляя у себя за спиной пятьдесят лет. Он неторопливо ехал через спящую Фьельбаку и не прибавил газу до тех пор, пока не проехал старую ветряную мельницу и не повернул в направлении Дингле. До Гётеборга было примерно двадцать миль, значит, примерно столько же до аэропорта Ландветтер, и он мог позволить себе не торопиться. Самолет в Испанию вылетал в восемь часов.

Наконец он мог зажить такой жизнью, какой хотел.

Он долго это планировал — несколько лет. Возрастные болячки беспокоили все больше с каждым годом, но еще сильнее росло раздражение от жизни со Свеа. Эйлерт считал, что заслуживал лучшего. По Интернету он нашел маленький пансионат в крошечной деревушке на побережье Испании, чуть дальше от пляжей и привычных туристских маршрутов, чем остальные, с приемлемой поэтому ценой. Он послал имейл и получил ответ, что он может жить там круглый год, если захочет, и в этом случае владелица пансионата сделает ему еще скидку. Много времени ушло на то, чтобы собрать деньги под неусыпным оком Свеа, которая следила за всеми его делами и поступками. Он подсчитал, что денег ему хватит примерно года на два, если жить экономно, а потом он, наверное, что-нибудь придумает. Сейчас ничто не могло повлиять на его решение.

В первый раз за пятьдесят лет он чувствовал себя свободным и от радости немного прибавил газу. Он собирался оставить машину на долговременной стоянке, потом Свеа узнает, где машина, хотя не то чтобы это играло какую-то роль. У нее никогда не было водительских прав, и она использовала Эйлерта как бесплатного шофера, если ей приходилось ехать куда-нибудь. Единственное, что немного тяготило его совесть, — так это мысль о детях. Но с другой стороны, они всегда были больше детьми Свеа, чем его детьми, и, к огорчению Эйлерта, выросли такими же мелочными и ограниченными, как их мать, в чем, безусловно, он видел и свою вину. Эйлерт работал целыми днями и находил для себя всевозможные предлоги, чтобы как можно реже бывать дома. Но он решил для себя все же послать им открытку из Ландветтера и написать, что уехал по собственной воле и что им не стоит беспокоиться. Он совсем не хотел, чтобы полиция объявила его в международный розыск. На дороге было темно и пусто. Эйлерт ехал в темноте, не включая радио, — он наслаждался тишиной. Жизнь начиналась.

— Мне трудно это понять — Вера убила Александру за то, что та хотела рассказать, как ее и Андерса изнасиловали двадцать пять лет назад. — Эрика задумчиво крутила бокал с вином.

— Не надо недооценивать то, что в маленьких местечках нельзя высовываться. Если бы эта история вышла наружу, то у людей появилась бы новая причина тыкать пальцем. Поэтому я не верю, что она сделала это ради Андерса. Может быть, она и права насчет того, что он совсем не хотел предавать огласке случившееся с ними, но я считаю, что в первую очередь она это сделала для себя. Она не могла смириться с мыслью, что люди будут шептаться у нее за спиной, когда узнают не только о том, что Андерс был изнасилован в детстве, но и о том, что она ничего не сделала и, вместо того чтобы помочь ему, умолчала обо всем. Это был ее мгновенный порыв — убить Александру, поняв, что та не изменит своего решения. Она поддалась этому импульсу, а потом действовала методично и хладнокровно.

— А как она это приняла? То, что ее осудят, хочу я сказать.

— Она удивительно спокойна. Думаю, она почувствовала огромное облегчение, когда мы рассказали ей, что Андерс не был отцом ребенка, и, следовательно, она не убивала своего неродившегося внука. А после этого ей, похоже, стало совершенно безразлично, что с ней происходит. Да и почему должно быть иначе? Ее сын мертв, у нее нет никаких друзей, нет личной жизни — все закончено, и ей нечего больше терять, разве что свою свободу. А насколько я понимаю, сейчас свобода мало что значит для нее.

Они сидели в доме Патрика и пили вино после того, как поужинали вместе. Эрика наслаждалась тишиной и покоем. Ей очень нравилось, что у нее дома Анна и дети, но иногда дом превращался в настоящий бедлам, как, например, сегодня. Патрик целый день был занят допросом; закончив, он заехал за Эрикой. Она взяла кое-какие вещи, и теперь они сидели, обнявшись, на диване, как давние супруги, прожившие вместе много лет.

Эрика закрыла глаза. Эта минута была чудесной и одновременно пугающей. Все складывалось замечательно, но в то же время она не могла не думать, что, может быть, это скоро кончится. Что, если ей придется возвращаться домой в Стокгольм? Она не хотела об этом думать. Они с Анной избегали говорить о доме уже несколько дней, как бы по молчаливому согласию отложив обсуждение этого вопроса. Эрика считала, что сейчас Анна совершенно не способна принимать решения, и поэтому оставила все на потом.

Сегодня вечером она не хотела думать о будущем. Лучше не ломать голову над тем, что будет завтра, а наслаждаться минутой и получать как можно больше удовольствия от того, что есть. Она заставила себя выкинуть из головы грустные мысли.

— Я разговаривала сегодня с издательством насчет книги об Алекс.

— Не может быть! Что они сказали?

Эрике стало приятно, когда увидела искренний интерес в глазах Патрика.

— Они считают, что мысль просто блестящая, и хотят, чтобы я прислала им рукопись как можно скорее. Но я по-прежнему должна дописать книгу о Сельме: мне дали отсрочку на месяц, так что я обещала закончить к сентябрю. Я думаю, что справлюсь и параллельно напишу обе книги — по крайней мере, до сих пор у меня это получалось.

— А что думают в издательстве насчет юридической стороны вопроса? Наверное, это рискованно: ведь семья Алекс может предъявить тебе иск?

— Закон о свободе печати вполне ясен. У меня есть право об этом писать, даже без их согласия, но я, понятное дело, надеюсь, что они согласятся, если я только им все объясню и расскажу, как у меня появилась мысль об этой книге. Я совершенно не пытаюсь выдать что-нибудь сенсационное, а пишу о том, что случилось на самом деле, и о том, какой в действительности была Алекс.

— А книжный рынок? Как они считают, будет ли интерес к книге такого плана?

Глаза Патрика светились, и Эрика радовалась его энтузиазму в отношении ее дел. Он знал, как много для нее значила эта книга и все, что с ней связано.

— Мы все уверены, что интерес будет. В США романы true crime[29] идут нарасхват. Самая известная писательница этого жанра — Анн Руле, ее книги продаются миллионными тиражами. А для Швеции это все довольно ново. Есть несколько книг подобного направления: например, та, что вышла пару лет назад, помнишь, где рассказывалось о враче и вскрытии, — но именно такой, как моя, еще не было. Как и Анн Руле, я хочу уделить большое внимание расследованию — голые факты, беседы со всеми участниками — и написать книгу о том, что случилось, настолько правдивую, насколько только можно.

— Ты считаешь, что семья Алекс согласится?

— Я не знаю. — Эрика накрутила прядь волос на палец. — Я действительно не знаю, но в любом случае спрошу, и если они не согласятся, то попробую как-нибудь это обойти. Мне очень помогло то, что они мне так много рассказали; сейчас я, конечно, немного побаиваюсь разговора с ними, но так или иначе я должна это сделать. Если книга будет хорошо продаваться, то, возможно, я продолжу писать об интересных расследованиях, так что мне к этому надо привыкать. И еще одна вещь: я думаю, что у людей есть потребность быть выслушанными, потребность рассказать кому-то свою историю — и у тех, и у других, и у жертв, и у преступников.

— Другими словами, ты хочешь сказать, что собираешься поговорить с Верой?

— Да, конечно. Я не имею ни малейшего понятия, согласится она или нет, но в любом случае попробую. Может быть, она захочет рассказать, может быть, нет. Но я не буду ее принуждать.

Эрика пожала плечами с деланным безразличием, но она знала, что книга очень много потеряет, если Вера не согласится. То, что она до сих пор написала, представляло собой скорее скелет, основу книги, а дальше ей надо было упорно работать и наращивать плоть на этих костях.

— А ты как?

Она немного развернулась на диване и положила ноги на колени Патрику, который понял намек и послушно начал массировать ее ступни.

— Как у тебя прошел день? Ты теперь герой в участке?

Судя по тяжелому вздоху Патрика, дело обстояло несколько иначе.

— Мелльберг не был бы Мелльбергом, если бы не присвоил всю славу себе. Он летал, как бумеранг, между комнатой для допросов и журналистами. Общаясь с прессой, каждую фразу Мелльберг начинал с местоимения, и ты, наверное, не очень удивишься, если я скажу, что это было местоимение «я». И для меня стало бы большим сюрпризом, если бы он хоть раз упомянул мое имя. Но какая разница, чье имя появится в газете? Я вчера арестовал убийцу, и мне этого вполне достаточно.

— Просто поразительно. Какое благородство. — Эрика игриво стукнула Патрика по плечу. — Признайся, ты бы, наверное, хотел стоять перед микрофоном на большой пресс-конференции, выпятив грудь колесом, и рассказывать, как гениально ухитрился вычислить убийцу.

— Не-а, с меня было бы достаточно небольшого упоминания обо мне в местной газете. Но сейчас все так, как оно есть. Мелльберг собирается присвоить себе всю честь и славу, и с этим, хоть на уши встань, ничего не поделаешь.

— А как ты думаешь, он получит свой перевод, о котором мечтает?

— Если бы только так. Нет, я подозреваю, начальство в Гётеборге очень устраивает то, что он сидит здесь. Так что, боюсь, нам придется с ним мыкаться, пока он не уйдет на пенсию, а до этого радостного дня еще очень и очень далеко.

— Бедный Патрик.

Она погладила его по волосам. Он воспринял это как сигнал к активным действиям, набросился на Эрику и подмял ее под себя на диване.

От вина ее тело отяжелело, она чувствовала, какой он теплый. Дыхание Патрика участилось, но у Эрики все еще имелось к нему несколько вопросов. Она заставила себя опять сесть и отпихнула Патрика обратно в его угол дивана.

— Но ты сейчас всем доволен? Тебя все устраивает? А исчезновение Нильса? Тебе не удалось больше ничего разузнать у Веры?

— Нет, она утверждает, что ничего об этом не знает. Увы, но я ей не верю. Я считаю, что у нее более серьезные причины защищать Андерса, чем боязнь публичной огласки того факта, что Нильс его изнасиловал. Думаю, она точно знает, что случилось с Нильсом, и старается сохранить эту тайну любой ценой. Но должен признаться: меня раздражает, что это лишь предположение. Люди не растворяются в воздухе, он где-то есть, и кто-то знает, где именно. Ну во всяком случае, у меня есть одна теория.

Он шаг за шагом воспроизвел для нее возможное развитие событий, еще раз припомнив обстоятельства, на которых базировалась его идея. Эрика почувствовала, как ее охватил холод, хотя в комнате было тепло. Это казалось невероятным и в то же время логичным. Она также понимала, что Патрик никогда не сможет доказать ничего из того, о чем ей рассказывал, и что, возможно, это не будет иметь никакого значения. Столько лет прошло, столько жизней уже исковеркано, и, думается, никому не пойдет на пользу, если будет разрушена еще одна.

— Я знаю, что это никогда ни к чему не приведет. Но я хочу знать правду. Я жил этим делом несколько недель, и мне нужна концовка.

— Но что ты будешь делать? Что ты вообще можешь в этом случае сделать?

Патрик вздохнул:

— Я просто-напросто немножко попрошу, чтобы мне ответили. Ведь обычно, когда человек хочет что-то узнать, он спрашивает, не так ли?

Эрика внимательно посмотрела на него:

— Я не знаю, насколько это блестящая идея, но ты, наверное, знаешь лучше.

— Да, я надеюсь. А можем мы оставить в покое смерть и трагедии на этот вечер и заняться наконец друг другом?

— Мне кажется, это блестящая мысль.

Он опять навалился на нее, и на этот раз Патрика уже никто не отпихивал.

Когда он вышел из дома, Эрика еще спала. У него не хватило духу будить ее, и он просто тихо поднялся, оделся и ушел. Он испытывал не только закономерный интерес, но и некоторую настороженность, договариваясь об этой встрече. Согласно выдвинутому ему условию, они должны встретиться в уединенном месте, и Патрик без труда решил эту проблему. Поэтому сейчас, ранним утром понедельника, он был уже на ногах и ехал в темноте в направлении Фьельбаки по почти пустынному шоссе. Он свернул возле таблички, на которой было написано «Ведде», и остановился на парковке чуть в стороне от дороги. Семь часов. Он приехал первым. Патрик ждал. Спустя десять минут еще одна машина свернула на парковку и остановилась рядом, водитель вышел, открыл пассажирскую дверь машины Патрика и сел в салон. Двигатель был на холостом ходу, чтобы работала печка, иначе бы они скоро замерзли.

— Довольно захватывающее ощущение — встречаться в безлюдном месте под покровом темноты. Вопрос только в том — зачем? — Ян выглядел совершенно спокойным, но слегка заинтересованным. — Я считал, что расследование уже закончено. У вас ведь теперь есть убийца Алекс, не правда ли?

— Да, совершенно верно. Но по-прежнему недостает нескольких кусочков, и это меня раздражает.

— Ах так? И что же это такое?

Лицо Яна оставалось абсолютно бесстрастным. Патрик подумал: а вдруг окажется, что он совершенно напрасно так зверски рано вылез из кровати? Но он был здесь, и стоило довести начатое до конца.

— Как ты, наверное, слышал, твой сводный брат Нильс изнасиловал Александру и Андерса.

— Да, я слышал об этом. Жуткая история. Особенно когда подумаешь о маме.

— Вообще-то для нее это не стало новостью. Она уже была в курсе.

— Конечно, она была в курсе и разрешила ситуацию единственным способом, который знала, со всей возможной тщательностью. Она защищала доброе имя семьи. Все остальное перед этим отступало.

— А что ты чувствуешь по этому поводу? Ведь твой брат был педофилом, а твоя мать об этом знала и покрывала его.

Ян не позволил вывести себя из равновесия. Он стряхнул несколько невидимых пылинок с пальто и лишь немного приподнял бровь, ответив Патрику несколько секунд спустя.

— Я, ясное дело, понимаю маму. Она поступала как могла и умела, и зло ведь уже было совершено, не правда ли?

— Да, это очевидно, но вопрос в том, куда Нильс направился потом? Никто из вас ничего о нем не слышал?

— В этом случае мы бы, безусловно, информировали полицию, как честные, законопослушные граждане. — В голосе Яна прозвучала легкая, едва заметная ирония. — Но я понимаю, почему он предпочел исчезнуть. Что ему оставалось? Мать узнала, кто он на самом деле и какой он, и Нильс больше не мог продолжать работать в школе. Я думаю, что это она, по крайней мере, понимала. Он и подался отсюда. По всей вероятности, он теперь живет в какой-нибудь стране с теплым климатом, где можно легко заполучить маленьких девочек и маленьких мальчиков.

— Я так не думаю.

— Ах так? И почему же? Ты нашел в каком-нибудь гардеробе еще один скелет?

Патрик проигнорировал его насмешливый тон:

— Да нет, не получилось. Но понимаешь, у меня есть одна теория.

— Интересно, очень интересно.

— Я не думаю, что Нильс ограничился только Александрой и Андерсом. Я думаю, что его наипервейшей жертвой стал тот, кто был у него под рукой, до кого было проще всего добраться. Я думаю, что этой жертвой был ты.

На долю секунды Патрик заметил перемену в Яне, но тот моментально снова взял себя в руки.

— Интересная теория. И на чем она у тебя базируется?

— Должен признаться, оснований мало. Но я нашел определенную связь между вами троими в вашем детстве. Я видел маленький кожаный ярлычок в твоем кабинете, когда приходил к тебе. По-видимому, он для тебя довольно много значит, он что-то символизирует: союз, общность, кровную связь. Ты хранил его двадцать три года, и так же поступили со своими Андерс и Александра. На задней стороне каждого — отпечаток вымазанного кровью пальца. Я полагаю, что, будучи детьми, вы для большей драматичности таким образом символизировали кровную связь. Есть еще три буквы, выжженные на коже, — «Д.Т.М.». Это мне истолковать не удалось. Может быть, ты мне поможешь в этом пункте?

Патрик буквально видел, как Ян борется с искушением: с одной стороны, благоразумие приказывало ему молчать, не выдавая своей тайны, а с другой стороны, в нем жило свойственное всем людям непреодолимое желание рассказать, выговориться перед кем-то. Патрик возлагал свои надежды на эго Яна и готов был поставить все свои деньга на то, что Ян не сможет преодолеть искушение облегчить свое сердце перед кем-то, кто слушает с интересом. Патрик попытался помочь Яну поскорее принять решение.

— Все, о чем здесь сейчас говорится, останется между нами. У меня нет ни желания, ни возможности затевать расследование того, что случилось двадцать три года назад. Я думаю, что едва ли смог бы найти какие-нибудь доказательства, даже если бы и попытался. Это нужно лично мне. Я должен узнать.

Искушение оказалось слишком велико для Яна.

— Три мушкетера. Поэтому там написано «Д.Т.М.».[30] Идиотизм и дурацкая романтика, но так мы себя видели. Мы были одни против всего мира. Вместе мы забывали, что с нами случилось. Мы никогда не говорили об этом друг с другом, нам это было совсем не нужно, но мы все же понимали. Мы поклялись, что всегда будем верны друг другу. Мы нашли кусок стекла, каждый порезал свой палец, мы смешали кровь, и это стало нашей эмблемой. Мне было хуже всех. Мне пришлось стать самым несчастным. Они, по крайней мере, могли чувствовать себя в безопасности дома, а я всегда оглядывался через плечо. А по вечерам лежал в кровати, натянув на себя одеяло, и прислушивался, не раздастся ли звук шагов — сначала из прихожей, а потом все ближе и ближе.

Слова лились, словно прорвало плотину. Ян говорил лихорадочно быстро, Патрик не произнес ни звука, боясь прервать этот поток слов. Ян зажег сигарету, немного приспустил окно, чтобы дым шел наружу, и продолжал:

— Мы жили в нашем собственном мире. Мы встречались, когда нас никто не видел, и искали друг у друга утешения и безопасности. Интересно, что, хотя мы на самом деле никогда не могли избавиться от воспоминаний о зле, которое с нами случилось, мы забывали о нем, только когда были вместе. Я не знаю, как мы увидели друг друга, как так получилось, что мы друг друга нашли, но мы почему-то все знали. И то, что мы сошлись, было неизбежно. И это у меня появилась идея, что мы должны решить все по-своему. Алекс и Андерс сначала думали, что это игра, но я знал, что все серьезно. Другого исхода не могло быть. Однажды в холодный и ясный зимний день мы вышли на лед — мой сводный брат и я. Мне не стоило большого труда обмануть его, он страшно обрадовался, когда я проявил инициативу, и с нетерпением ждал нашей прогулки. Той зимой я много часов провел на льду и знал точно, куда мне его отвести. Андерс и Алекс ждали нас там. Нильс удивился, когда их заметил, но он был настолько самоуверен, что не видел в нас никакой угрозы — ведь мы всего лишь дети. Остальное просто: прорубь, толчок — и его не стало. После этого мы сначала почувствовали облегчение, первые дни были просто чудесны. Нелли сходила с ума, переживая, куда пропал Нильс, а я лежал по вечерам в своей кровати и улыбался, потому что больше не слышал приближающихся шагов. А потом начался ад. Родители Алекс что-то узнали, непонятно как, и пошли к Нелли. Алекс не смогла выдержать напора вопросов и все рассказала, в том числе и про меня, и про Андерса. Но она умолчала о том, что мы сделали с Нильсом. Я думал, что встречу хоть какое-то сочувствие со стороны своей приемной матери, но вместо этого получил урок. Нелли больше никогда не смотрела мне в глаза, и она никогда не спрашивала меня о том, где Нильс. Иногда я задаю себе вопрос: а что она знает?

— Вере тоже все стало известно о насилии.

— Да, но мама действовала очень умело. Она играла на желании Веры защитить Андерса и не поднимать всю эту историю; она не раз ей платила или подкупала ее тем, что давала хорошую работу, лишь бы Вера продолжала молчать.

— Как ты считаешь — рано или поздно, но Вера, наверное, узнала о том, что случилось с Нильсом?

— Я в этом совершенно уверен. Я не думаю, что Андерс за все эти годы смог это от нее утаить.

Патрик подумал вслух:

— Таким образом, по всей вероятности, Вера убила Алекс не только, чтобы сохранить в тайне факт насилия, — она, кроме того, боялась, что Андерса могут обвинить в убийстве.

На лице Яна появилась откровенно довольная улыбка.

— Что почти комично, если подумать о том, что за давностью лет никто бы не стал заниматься этим убийством. Да и кто бы предъявил сейчас нам обвинение, учитывая все обстоятельства и то, что мы были тогда малолетними детьми?

Против своей воли Патрик был вынужден признать, что Ян прав. Если бы Алекс пришла в полицию и рассказала обо всем, что случилось, то ее рассказ не возымел бы никаких последствий. Но, по-видимому, Вера этого никогда не понимала и считала, что Андерс рискует оказаться в тюрьме за убийство.

— Вы поддерживали потом контакт: ты, Алекс и Андерс?

— Нет, Алекс уехала почти сразу же, а Андерс ушел в свой мирок. Конечно, мы иногда видели друг друга, но двадцать три года не разговаривали — до тех пор, пока Андерс не позвонил мне после смерти Алекс. Он визжал, орал и утверждал, что это я ее убил. Я, конечно, все отрицал, я не имел никакого отношения к ее смерти, но он мне не верил.

— А ты не знаешь, не собирался ли он пойти в полицию и рассказать о смерти Нильса?

— До ее смерти — нет. Но Андерс говорил об этом после того, как Александра умерла.

Ян невозмутимо выпускал дым колечками.

— А как так получилось, что ты об этом знаешь?

— Это, наверное, останется тайной.

Он повернулся к Патрику и посмотрел на него своими холодными голубыми глазами. Патрик вздрогнул. Да, это останется тайной.

— Но, как было сказано, никто не станет заводить дело и в чем-нибудь нас обвинять. Правда, должен признать, это несколько осложнило мои отношения с матерью. — И потом Ян внезапно резко поменял тему: — Насколько я слышал, ходит очень много разговоров про Андерса и Алекс, болтают о красавице и чудовище. Наверное, как я решил для себя, это можно отнести на счет старой дружбы…

Патрик не испытывал ничего похожего на сочувствие к человеку, сидящему рядом. Конечно, в детстве ему пришлось пережить ад, но было в Яне что-то еще — зло и жестокость, которые так и сочились из него.

Совершенно неожиданно Патрик спросил:

— Твои родители умерли при трагических обстоятельствах. Ты больше не знаешь ничего, помимо того, что выяснилось при расследовании?

В уголках рта Яна заиграла улыбка. Он приспустил окно еще ниже и щелчком выбросил окурок.

— Несчастные случаи происходят так легко, не правда ли? Упала лампа, загорелась штора — случайные обстоятельства, которые вместе становятся происшествием. И только один Бог знает, почему иногда несчастья случаются с людьми, которые этого заслужили.

— А почему ты приехал на встречу со мной? Почему ты мне это рассказываешь?

— Я вообще-то сам удивляюсь. На самом деле я не думал приезжать, но, видимо, любопытство оказалось сильнее меня. Мне стало очень интересно: что ты знаешь и о чем догадываешься. И потом — у нас у всех есть потребность рассказывать кому-нибудь о наших подвигах и деяниях. Особенно когда этот кто-нибудь после того, как выслушает, ничего ни с этими подвигами, ни с этими деяниями сделать не сможет. Смерть Нильса осталась далеко в прошлом. Мое слово против твоего слова — и боюсь, тебе в любом случае никто не поверит.

Ян вышел из машины, но повернулся и наклонился к окну.

— Я считаю, что преступление иногда оплачивается. Однажды наступит день, когда я унаследую очень приличное состояние. Будь Нильс жив, то сильно сомневаюсь, что я оказался бы в такой ситуации.

Он отдал Патрику насмешливый салют, подняв два пальца ко лбу, захлопнул дверцу и пошел к своей машине. Патрик почувствовал, как по его лицу расплывается довольная улыбка. Ян определенно ничего не знал ни об отношениях Джулии и Нелли, ни о роли, которую Джулия сыграет в тот день, когда огласят завещание. Человек бессилен остановить мельницу богов.

Теплый ветерок гладил его морщинистые щеки, когда он сидел на своем маленьком балконе. Солнце согревало и лечило его натруженные руки. И каждый новый день приносил ему все больше радости. Он каждое утро ходил на рыбный рынок и помогал продавать улов, который рано утром выгружали на берег с катеров.

Здесь никто даже не пытался лишить пожилого человека его права приносить пользу. Напротив, никогда раньше в своей жизни он не чувствовал себя таким нужным и уважаемым. И медленно, но верно он начал находить в этой маленькой деревушке друзей. Конечно, поначалу были небольшие проблемы с языком, но жестами и добрым отношением удавалось неплохо изъясняться, а со временем это стало легче делать. Стаканчик-другой после рабочего дня тоже помогал преодолеть смущение, и, к его удивлению, все так сложилось, что он начал даже разговаривать.

Когда Эйлерт сидел на балконе и смотрел поверх цветущей зелени на самое голубое, которое он когда-либо видел, море, он чувствовал себя почти в раю.

Некоторую остроту придавал его жизни ежедневный флирт с пышнотелой хозяйкой пансионата Розой, и он позволял себе иногда потешиться мыслью, что, может быть, со временем это перерастет в нечто большее. Его это привлекало, что уж тут говорить: человек не создан для того, чтобы жить один.

На секунду он подумал о Свеа, оставшейся там, дома. Потом выбросил из головы неприятную мысль, закрыл глаза и продолжил наслаждаться заслуженной сиестой.

Примечания

1

Солнышко, не трогай этого.

2

В повседневной жизни шведы обращаются к знакомым и незнакомым людям на «ты», независимо от возраста и социального положения. Исключения составляют продавцы, полицейские, особы королевской крови. (Здесь и далее примеч. пер.)

3

ВСО — Всеобщее спортивное объединение.

4

Рядные дома — дома, у которых отдельные входы, но одна стена общая.

5

Стуреплан — площадь в центре Стокгольма, примерно то же, что и Тверская улица в Москве.

6

Эттестюп — своего рода ритуальное самоубийство в скандинавских странах, когда человек считает, что по тем или иным причинам его жизнь закончена. Традиционный способ — броситься с высокой скалы в море.

7

Релинги — перила на катере или яхте.

8

Ассистент полиции — низший чин в полиции, обычно присваивается по окончании школы полиции, нечто вроде рядового в армии.

9

OKQ-8 — шведское Общество потребителей нефти.

10

Ларссен Карл — известнейший шведский художник XIX века. Основные мотивы творчества — дом, семья, дети. В первую очередь он рисовал свою собственную семью. Полотна очень светлые, яркие и радостные благодаря сюжетам и характерному для Ларссена просветленному золотисто-желтому фону.

11

Кофе, который в идеале варится не на воде, а на молоке. Разновидности: кофе по-венски — варится на молоке плюс взбитые сливки сверху; кофе по-пражски — на молоке плюс взбитые сливки сверху, посыпанные тертым горьким шоколадом.

12

Маффин — небольшая круглая булочка к завтраку. Обычно подаются горячими.

13

Меренга — пирожное, нечто вроде безе.

14

«Телиа» — шведская телефонная компания.

15

Децилитр — мера, употребляемая для жидких и сыпучих продуктов, примерно равна 100 граммам.

16

«Кобра» — очень популярная в шестидесятых годах и ставшая модной опять модель телефона в виде вертикально стоящей, расширяющейся книзу трубки с диском на дне.

17

Бакелит — один из первых видов пластмассы, был изобретен в тридцатых годах.

18

Способ и образ действий (лат.).

19

Рорака — нечто вроде драников, готовятся из сырого тертого картофеля.

20

В обычных магазинах в Швеции из алкогольных напитков можно купить только легкое пиво. Крепкие спиртные напитки, вино и крепкое пиво продаются только в общенациональной сети винных магазинов «Сюстем булагет».

21

Здесь — игра слов, которая, к сожалению, не просматривается при переводе на русский. Шведское выражение «если бы я был миллионером» соответствует русскому «когда рак на горе свистнет».

22

Одно из значений: все, что бы ни. По-видимому, Эрика имеет в виду: все равно что — лишь бы спорт.

23

По «ТВ-1000» в ночное время показывают фильмы для взрослых.

24

«Мотаун» — студия звукозаписи, где в свое время записывались в основном темнокожие американские исполнители. Многие из них сделали на этой студии свои первые записи.

25

Мобиль — подвижное сооружение, обычно из легкого металла и пластиков, меняющее свою форму при движении воздуха или с помощью механических устройств.

26

Дрэгрейсинг — довольно специфический вид гонок, когда машины стартуют с места и едут на относительно короткую дистанцию.

27

Лаура Эшли — торговая марка по имени владелицы. Считается номером один в США, хорошо известна также и в Европе. Производит одежду, товары для дома и детей. В мебели тяготеет к классическому английскому стилю XIX века.

28

Боец (англ.)

29

Подлинное преступление (англ.)

30

De Tre Musketorerna — три мушкетера.

Content

Камилла Лэкберг
«Ледяная принцесса»

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Примечания