Валька

почти фантастическая история

Владимир Дмитриевич Романовский

© Владимир Дмитриевич Романовский, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Степь, пересеченная двухколейной веткой железной дороги, с высоты выглядит как выцветшая карта. На карте, правда, не отметили бы одинокий недвижный пассажирский вагон.

Глядя вниз, на вагон, Кравченко спросил по связи:

– Группа Фикус, как видите объект? Прием.

Из второго вертолета ему сказали:

– Видим хорошо. Прием.

Кравченко прикинул расстояния – до ближайшего населенного пункта, до ближайшей автострады, до ближайшей радиовышки. Жестом велев пилоту двигаться дальше, вдоль ветки, он сказал:

– Разберитесь с объектом, что там и как. Я иду дальше вдоль ветки, на всякий случай.

Люди любят это выражение – «на всякий случай» – думая, что оно что-то объясняет. Кравченко был снисходителен к людям и уважал их слабости. На самом деле он просто чувствовал – профессиональным чутьем, что нужно идти дальше, дальше будет еще удивительнее.

Хотя на первый взгляд – куда уж удивительнее? Приходит сообщение со станции, что шел вот поезд, шел себе, и где-то между станциями, в степи, потерял один вагон. Последний. Понятно, что не из середины вагон он потерял, но все-таки удивительно.

Не просто так звонили со станции, не простой человек звонил, и не простому человеку.

Следующий поезд – экспресс – должен пройти по ветке в северном направлении через два часа, в сумерках, если не сообщить о стоящем посреди чиста поля вагоне железнодорожникам. А зачем им сообщать? Обзор хороший, будем надеяться, что машинист увидит на пути вагон и притормозит. Можно, конечно, послать второй вертолет обратно, пусть долетят до гражданской связи и сообщат. Но это – не по правилам. Нельзя. Начнутся неудобные вопросы, вроде – а вам откуда это известно? И что вы там делали, да еще на вертолете? Гражданские – они любопытные сверх меры бывают, особенно когда думают, что за проявление любопытства им ничего не будет. Что делали…

Что надо, то и делали. Но следует отдать должное тем, кто устроил этот бардак с вагоном – место подобрано идеально. Именно на этом участке пути, нежилом, плоском, прямом, никогда и ничего не случается, и поэтому никто за этим местом не следит. Раз в неделю проезжают на своей пыхтелке ремонтники – проверяют пути. Электрики прозванивают линию иногда. Всё. Нападать на поезд или разбирать пути некому, и ломаться тут нечему. Восемь составов в день – четыре в одну, и четыре в другую сторону, ходят строго по часам. Вокруг на много километров ни души. Вторая, перегруженная, историческая ветка – тридцать километров к востоку, за горизонтом. Да, славное место.

Кравченко всмотрелся в точку, движущуюся вдоль рельсов, схватил бинокль. Вот. Вот он и есть, пресловутый «всякий случай». Он тронул за плечо пилота, но тот и сам уже рассматривал эту же точку, и озабоченность проявилась на его лице. Кравченко сказал:

– Снижаемся.

***

Субъект не сопротивлялся, делал все, как ему велели – руки за голову, не двигаться, и прочее. Дал надеть на себя наручники, послушно сел в вертолет. Глаза субъекта были стеклянные какие-то, смотрели на горизонт. Когда повторно снизились и соединились с группой Фикус, субъект слегка оживился. На одинокий вагон он не смотрел, будто не интересовался им, равнодушничал, а вот экипажи двух вертолетов вызвали в нем некоторую степень антипатии. Он спросил у Кравченко:

– Вы не менты?

Кравченко его заверил:

– Мы гораздо хуже, парень.

Обменявшись взглядами и жестами с командой, Кравченко в упор посмотрел на субъекта.

– Закопал?

Субъект вопроса не понял. Кравченко подумал, не дать ли ему в морду, но передумал, и сказал:

– Дружки твои не приедут, Гусев.

Субъект опять не понял. Он не притворяется, подумал Кравченко. Притворство выглядело бы гораздо естественнее. Он действительно тупит. Жаль. Красивая была бы история, с красивой концовкой: похитители ждали неподалеку; от поезда на всем ходу отцепили вагон, машинисту велели не обращать внимания, а то зарежут к чертовой бабушке; вагон остановился посреди квази-пустыни, без связи. Приезжают, забирают коллекцию, уходят. Но – забоялись, не пришли дружки, в последний момент поджали хвост, взыграло чувство самосохранения, и зачинщик остался один в степи, как ордынский разведчик под Киевом, только без коня. И вот доблестная команда с Кравченко во главе … и так далее.

Нет, здесь произошло что-то другое.

– Нашли!

Кравченко повернулся, и субъект тоже. Член группы Фикус обнаружил и уже успел открыть хитрую дверцу в боку вагона. И один за другим доставал теперь оттуда продолговатые ящики, передавая их напарнику. Напарник ставил ящики на землю. Всего оказалось восемь ящиков. Посмотрели на Кравченко, а тот велел:

– Макарыч, проверь.

Полный, краснолицый Макарыч присел на землю возле ящиков, икнул, вставил в глаз лупу, открыл первый ящик, и каждый предмет в нем изучил. Все, кроме Кравченко и субъекта по имени Гусев, столпились вокруг Макарыча – всем было интересно. Макарыч работал быстро. Не прошло и десяти минут, как он сказал:

– За аутентичность не ручаюсь, но золото и камешки – настоящие.

Кравченко спросил:

– Если это подделки, но из настоящего золота, сколько они могут стоить?

Макарыч подумал, поприкидывал, и ответил:

– Тридцать пять миллионов.

– Э…

– Фунтов стерлингов, разумеется.

– Любишь ты, Макарыч, все на фунты мерить.

– Привычка. Все ювелиры так мерят.

– Ты не ювелир, Макарыч. А если не подделка?

– Я не специалист, – возразил Макарыч.

– Примерно?

– Может к трехстам миллионам подбирается, может и к миллиарду, черт его знает. Если не праздный интерес, то я мог бы попросить Козлова посмотреть. Но Козлов – тот еще фрукт. Он обязательно попросит…

– Совершенно праздный интерес, Макарыч, не страдай. – Кравченко оглянулся на задержанного Гусева. – Пойдем внутрь, побеседуем.

Гусев встрепенулся и спросил с неприязнью в голосе:

– Куда это внутрь?

– В вагон.

Гусев насупился, подумал, и сказал:

– В вагон я не пойду.

Кравченко хотел было уже ляпнуть, «А тебя и не спрашивают», но что-то удержало его от этого.

– Ладно, – сказал он. Посмотрел на своих. – Вот что, мужики, вы все-таки слетайте в южном направлении, сообщите на станции, что вагон на путях недвижный. Камешки мы нашли, и ладно.

Четверо из шести мужиков кивнули и пошли ко второму вертолету.

– Эй, – сказал им вслед Кравченко. Мужики остановились. – Скажите там заказчику, что, мол, посылка обнаружена, в сохранности, и один хорек в силках. Ждем дальнейших инструкций.

***

Присели на землю возле полозкового шасси Кравченко с Гусевым.

– Наручники снимите, – попросил Гусев вяло.

Кравченко подумал, подумал, да и снял с него наручники. Никуда он не убежит. Кругом степь, видно далеко.

– Вы – люди Землемера? – спросил Гусев.

Кравченко не ответил. Встал, распрямил плечи – большой, мощный – потянулся, и снова сел на землю.

Сообщат ребята на станцию о заблудившемся вагоне. Там передадут по цепочке. Как водится, движение перекроют вплоть до выяснения произошедшего, с обеих сторон. Бедные путешественники будут томиться на станциях и вокзалах – сутки могут проторчать. А нечего ездить туда-сюда. Сидели бы дома. Скорые товарняки застрянут, владельцы товара обидятся, начнут говорить про быструю порчу продукта – ну так в следующий раз будут самолетом переправлять, нечего жадничать. А большие люди будут тем временем договариваться о том, как именно и кому представить все это дело. Скорее всего дадут приказ Фикусу забрать посылку и лететь на север. Пойманного ликвидировать. И только после этого сообщат официальным властям. После этого приедет локомотив и оттолкает вагон на следующую станцию. Договариваться большие люди будут долго, выяснять между собой, что и как…

– Эй, начальник!

Кравченко поднял голову. Макарыч, сидя в вертолете, в наушниках, подзывал его, указывая на микрофон. Кравченко залез в вертолет, взял у Макарыча микрофон и наушники.

– Слушаю.

– Допросите задержанного. Узнайте, что у него за группа.

– Мы группу поймали сегодня утром.

– Это была группа для отвода глаз. А есть и настоящая, та, которой понадобилась посылка. Узнайте, кто стоит за этой группой. Имейте в виду, что подозрения самые мрачные.

Суки, подумал Кравченко. Если подозрения – значит, опять что-то не поделили заправилы, будут теперь обвинять друг друга. Дело затянется. Допросить задержанного? Наверняка он не главный в этом деле, хоть и Гусев. Личность известная, с репутацией, но кража перевозимого – не его амплуа. Не он придумывал. Возможно, его просто подставили. Поэтому и не дал я ему в морду.

Кравченко снова сел на землю рядом с Гусевым. Сказал:

– Велено тебя допросить.

Гусев пожал плечами. Кравченко это не понравилось.

– Так не пойдет, Гусев. Тебе, может, скучно отвечать на вопросы, но уж потерпи.

Гусев поднял на него глаза.

– А мы разве на ты?

– Хорошо, давай на вы. Давайте. Что здесь произошло, господин Гусев?

Гусев поднял голову, некоторое время смотрел на Кравченко, и вдруг сказал:

– Вы ведь все равно не поверите.

– Ну почему же.

– Потому что … вас как зовут?

Кравченко подумал и сказал:

– Виктор меня зовут. Продолжайте, господин Гусев. А вдруг поверю?

Гусев снова пожал плечами.

– Вы меня знаете?

– Да как сказать. Личность вы, господин Гусев, в наших весях известная. Многие вас знают.

– Что именно обо мне знают?

– По верхам. Занимались предпринимательством, потом срок вам дали, потом вы вышли, и через несколько лет обрели международное влияние в неких сферах. Кого-то замочили…

– Никого я никогда не мочил! – отрезал Гусев. – Никогда. Слышите?

– Не сердитесь. В вагоне обнаружен ваш пистолет и…

– Я сам знаю, что там обнаружено!

– И вы ни в чем не…

– Нет.

– Не сердитесь, Гусев. Я не исключаю, что вы случайно оказались в этом вашем положении. Расскажите, я послушаю.

– А вот не буду я ничего рассказывать. И требую присутствия адвоката.

– Гусев, возьмите себя в руки. Какой к лешему адвокат? Я ведь вам сказал, что мы не менты. До ментов и адвоката вам еще дожить надо. Хотите дожить?

– Дожить? Не знаю. Виктор … Виктор, да? Не маячьте, пожалуйста … перед глазами. Сядьте, что ли, рядом.

Кравченко снова присел рядом с Гусевым.

– Срок я мотал … было дело … – Гусев о чем-то пораздумывал.

– Несправедливо посадили? – подсказал Кравченко, изображая сочувствие.

– Почему ж несправедливо? Кто-то должен был сесть тогда. Из десяти примерно человек.

– Подставили вас?

– Сам подставился. Можно было и не подставляться, но тогда я бы всю жизнь был кое-кому обязан, а я не люблю быть обязанным. Три года отсидел, вышел. Это не имеет отношения … – он сделал жест рукой, указывая на вагон, вертолет, группу Фикус, все вместе. – То, что Землемер вез с собой какую-то дребедень, я просто не знал, и дела мне до этого не было и нет.

– Землемер? – переспросил Кравченко. – Вы правда думаете, что камешки вез Землемер?

– Ну да. А кто же?

Кравченко помолчал немного и сказал:

– Рассказывайте по порядку.

Ему стало вдруг интересно.

***

…Вышел Гусев – и не удивился, что старые его друзья не хотят с ним иметь никакого дела. Это было понятно – он якобы сдал на суде двух. На самом деле между ними был договор, кому садиться, кому сдавать. Гусев все пункты договора исполнил безукоснительно. Но про него все равно думали, что он – ну, в общем, предатель. Знали, что это не совсем так, но продолжали думать. Понимали, что никакой вины его нет, но дела иметь не хотели.

***

С детства, с приюта, невзлюбил Гусев быт рядовых людей. Бывал в квартирах знакомых сверстников, видел, как живут их родители, и не нравилось ему. Большими способностями в каких-либо областях, таких, что еще в школе заметны, Гусев не обладал. Ни спортсменом, ни ученым, ни политиком быть не собирался. Что остается? Работа руками и работа в конторе, ради прожиточного минимума. Скучная работа до самой старости. Возможности, которые такая работа давала работнику, Гусев видел, и, достигнув отроческого возраста, понял, что спрос с рядовых взрослых – лямка до старости – большой, и отдача несоразмерна с этим спросом. Закончив восемь классов, Гусев пошел в училище, и уже там начал заниматься предпринимательством. Сперва по мелочам – одежка да коньяк. Потом покрупнее – продуктовые базы и строительство. Несколько раз он «горел» – терял приобретенное, и несколько раз получал в морду. Таким образом приобретен был опыт. После этого вес его в определенных кругах начал расти, и рос вплоть до того момента, как его и его партнеров повязали – где-то кто-то недосчитался причитающейся доли, какой-то чиновник обиделся.

***

Выйдя из тюрьмы, Гусев вернулся в родной город и некоторое время мыкался, неприкаянный. Старые знакомые от него отворачивались, говорили – «Да, я потом тебе позвоню; сейчас, ну правда, совершенно нет времени». А как это – позвоню, если у Гусева даже телефона нет?

Наконец устроился Гусев работать сторожем на складе – и очень вовремя. Если своего угла нет, и приходится ночевать на улице, даже в южном городе – быстро изнашивается одежда, какая на тебе есть, и превращаешься ты в бомжа. А бомжей ни на какую работу не берут, а другую одежду взять негде. Разве что ограбить кого-нибудь, но у Гусева с детства была к таким вещам, как грабеж, стойкая неприязнь.

Некоторое время Гусев спал на том самом складе, который охранял, но на первую же получку снял себе комнату – каморку на втором этаже глиняного сарая, зато с отдельным входом. Отхожее место помещалось во дворе: будка в человеческий рост, с толстой доской горизонтальной, а в доске дыра. Запиралась изнутри на крючок чуть толще булавки. Вода тоже была во дворе – в водокачке. Покачаешь ручкой – льется. То, что не используешь, льется дальше по склону, под ограду и на улицу, и по улице вниз, вниз, к центру, к кафе и пляжам. За окном каморки рос инжир. Хозяйка была старая, тощая, похожа на ведьму, но согласилась на небольшую плату и с расспросами не лезла. У хозяйки имелась собака, огромная черная овчарка, с которой хозяйка Гусева познакомила, и сказала, что он свой. Собака нехотя поверила. Наступила желанная передышка.

Светские развлечения – клубы да рестораны – были Гусеву не по карману, да и не нужно, зачем. Дома есть электроплитка. Хозяйка без всякой платы дала ему кастрюлю и сковородку. Готовь, что хочешь. Раз в неделю можно купить бутылку местного вина, от которого потом голова болит и в животе бурчит, и жить себе всласть, ни о чем не думать. А там видно будет.

Случился у Гусева выходной день. Шел он по круто вниз спускающейся улице, направляясь в центр – иногда человеку нужно побыть среди людей – а потом можно на набережную, рядом с центром. И увидел Гусев сидящую на тротуаре, прислонясь спиной к стене глиняной хибарки, женщину. Ему показалось, что он ее знает. У женщины были мутные глаза, грязные темные волосы, а одежда – спортивный костюм и кроссовки – выглядела так, будто женщина сюда своим ходом шла с Сахалина. Женщина подняла на Гусева мутные глаза, попыталась улыбнуться, и нерешительно протянула вперед руку, ладонью вверх.

– Валька? – спросил Гусев.

– А?

– Ты – Валька?

– Я – Валька, – подтвердила Валька.

– Мы с тобой в приюте были вместе, и в школу ходили, – сказал Гусев. – А потом ты уехала на соревнования.

– Да, – сказала Валька, выжидающе глядя на Гусева. Она явно его не узнавала.

– Я – Гусев, – сказал Гусев.

– А я – Валька, – сказала Валька.

Гусев посмотрел по сторонам, будто что-то ища.

– Ты где живешь? – спросил он, понимая, что вопрос глупый.

– Я? Сейчас нигде. А на прошлой неделе…

Валька запнулась и задумалась. Может, вспоминала, где она жила на прошлой неделе, в каком особняке на каком проспекте, и как звали лакея с пышными бакенбардами во фраке.

– Пойдем ко мне? – неожиданно предложил Гусев.

– А это далеко? – спросила Валька.

Что это я такое делаю, подумал Гусев. Зачем я ее приглашаю. А, понял он. Спасаюсь от одиночества. А что, логично. Даже воры не хотят со мной общаться. Уехать, что ли, в столицу? А зачем? Слухами земля полнится. Сунешься куда-нибудь – спросят, что ты за сокол такой парящий, начнут выяснять – и все сразу всплывет. А в столице к тому ж еще и мороз случается. Ну, пусть будет хоть Валька – рыхлое, неуклюжее существо с гнилыми зубами, бывшая соученица.

Можно, конечно, скопить денег и купить костюм. Не очень приличный, но новый. И склеить какую-нибудь сердобольную одинокую бабу. Но придется ей в конце концов рассказывать, кто ты такой и за что сидел. А Гусеву надоело об этом рассказывать людям, которые послушают-послушают, а потом смотрят с осуждением.

И он повел Вальку к себе в каморку. Вопреки ожиданиям, воняло от Вальки не очень сильно. В каморке Валька быстро слопала тарелку борща, а потом еще тарелку, после чего сказала, что ей «нужно в туалет». Гусев довел ее до нужника во дворе. Было уже темно. Валька попросила принести ей мыло.

Потом она долго возилась под водокачкой – подмывалась, отмывалась. В окнах хозяйки зажегся свет. Собака несколько раз порывалась выскочить и, наверное, укусить Вальку за рыхлый зад, но тактичная хозяйка ее не пускала. Гусев курил, стоя неподалеку, глядя на силуэт голой Вальки – тяжелое тело, неуклюжее.

Они действительно жили когда-то в детстве в одном и том же приюте. Не дружили, но знали друг друга.

***

Вальке, когда подошел возраст, объяснили, что родители ее были – ну совсем дети еще. Прогуливали школу, пили всякую гадость, прятались на задворках, вечером на пляже, зачали Вальку, потом отец – лет шестнадцати – куда-то исчез, мать – того же возраста – родила; родители матери сражались ежедневно с бедностью и друг с другом, и новорожденную взять на попечение отказались наотрез. Вальку сдали в приют.

Есть у приютских детей золотая мечта – это когда приходят красивые муж и жена с добрыми лицами и лучезарными глазами, не пахнущие ни потом, ни мочой; приходят, и ласковыми мягкими руками гладят чадо по голове, целуют в щеку, роняют сентиментальную слезу, и забирают к себе домой, после чего чадо живет с ними счастливо и долго в атмосфере взаимного обожания, и исполняются любые этого чада прихоти. Хочешь торт? Вот тебе торт. Хочешь игрушку? Какую? Папа сейчас сбегает, принесет. Хочешь, чтобы друзья пришли? Сейчас всех вызвоним и привезем. Одного посещения такой пары хватает потом приютским детям на долгое время, посещение обрастает легендами, придумываются новые детали, перефразируются реплики благодетельной пары – на детский лад. Все приютские дети мечтают, что обязательно, не сегодня, но может быть на следующей неделе, или через месяц, такая пара придет и обязательно тебя выберет, обязательно.

Не все об этом говорят. Многие лелеют надежду молча. Берут жизнерадостных и красивых, без изъянов. Также, по темным слухам, особо сердобольные берут уродцев и калек, расплачиваясь таким образом за какие-то свои грехи, наверное. Таких как Валька – некрасивых, слегка неуклюжих, боязливо смотрящих, да еще и с косоглазием, но вполне здоровых, не ущербных – не берут. Никогда. Об этом им постоянно напоминают их же сверстники в том же приюте, самоутверждаясь. «Тебя никто не возьмет, и не надейся. Ты уродина».

Дети подрастают и идут в школу. Первый класс, второй класс. Пятый класс. Вальку заприметил тренер школьной команды. В городе, где родилась Валька, плавать умели почти все. Теплое море, купальный сезон от четырех до пяти месяцев. Взрослея переставали ходить на пляж, презрительно смотрели на туристов – сволочи, мол, зажравшиеся, мы тут загибаемся, лямку тянем, а они, суки, сибаритствуют – но плавать умели. Почти все. Но именно у Вальки обнаружились особые отношения с водой. Неуклюжая, плохо сложенная, медлительная, нерешительная, в воде она менялась. Вода принимала ее, как ласковая подруга, поддерживала, расступалась и подталкивала вперед в ответ на едва заметный гребок. Валька хорошела, выглядела в воде не умилительно смешной, как все дети, а грациозной и уверенной.

И был «заплыв» в бассейне, и остальные девочки из ее класса нырнули неумело и весело, как в море, и поплыли к противоположному борту, стараясь, брызгаясь, молотя ногами изо всех сил, кроме одной, дочери богатых родителей, толстой девочки, плывшей интеллигентным брассом. А Валька махнула в воду почти без всплеска, легко вынырнула, и рванула к финишу так стремительно, что когда коснулась бортика руками, остальные были еще где-то на середине дистанции. Не заприметить было невозможно.

Тренер, наблюдавший за «соревнованием», осведомился у учителя, где живут родители Вальки. Узнав, что Валька из приюта, подозвал ее, задал несколько дебильных взрослых вопросов («Любишь плавать?» «Люблю», бесцветным голосом ответила Валька, кривя душой. Она любила конфеты и фильмы про принцесс, и любила заочно супружескую пару, которая ее удочерит. А к плаванию понятие «любить» не относится. Как это – любить плавать? Или бегать? Или спать? Умею – да. Иногда бывает очень здорово и приятно. Но – любить? «Хочешь быть чемпионкой?» «Хочу». Взрослые – ханжи, и им нужно все время подыгрывать, иначе они сердятся и кричат. Что это такое – быть чемпионкой – Валька представляла себе смутно). Тренер рассматривал ее почти черные волосы, низкий лоб, пухлые губы, нос пятачком, слегка раскосые – монгольского рисунка, но серые – глаза, неуклюжую позу, и о чем-то думал. А потом пошел оформлять документы на перевод Вальки в другую школу, «специальную».

В другом приюте – и в другом городе, и в другой школе – у Вальки началась другая жизнь. Приходилось много тренироваться. У тренера было двое помощников, и они учили Вальку всяким премудростям плавания. Один из помощников говорил по-английски. Она многое делала хорошо, но нужно было устранить недочеты, вредные привычки, научиться правильно рассчитывать силы. Научиться грести, как это делают настоящие спортсменки – учитывая каждый миллиметр поверхности воды и каждый участок тела – правильно держать ступню, под нужным углом. Валька послушно выполняла все инструкции.

Любому человеку после двух минут общения с Валькой становилось понятно, что Валька дура, но – исполнительная и не злая.

Когда Вальке исполнилось четырнадцать лет, тренер стал с ней спать. Сперва было неприятно, но исполнительная Валька вскоре привыкла.

Потом была команда, и был первый настоящий чемпионат, и первые таблетки для улучшения и поддержания чего-то – Валька не очень понимала чего, и разницы большой не замечала в своем плавании после приема таблетки. Замечал тренер с секундомером, и одобрительно кивал.

На чемпионате Валька заняла девятое место. Шли годы, и Валька была полноправным членом «команды», и случился взрослый чемпионат, где ей и вменялось показать высокий класс. Она заняла седьмое место. Могла бы и четвертое, если бы не аборт за два дня до чемпионата. Тренер ушел от жены и теперь уже официально жил с Валькой в отдельной квартире с позолоченными призовыми кубками на полках. Вальке нравилось ухаживать за квартирой. Она умела быстро наводить чистоту. Ей нравилось самой расставлять мебель. Умела и стену побелить, и гвоздь вбить, если нужно, и «колено» под раковиной развинтить и прочистить, если что. Готовить, правда, умела очень плохо. Тренер сердился, говорил, что Валька испортит любые продукты, и готовил сам. Действительно у него получалось вкуснее.

Потом тренера посадили в тюрьму за хищение какого-то имущества, новый тренер тут же въехал в квартиру старого, все призовые кубки убрал в кладовку, развинтил и прочистил «колено» под раковиной (приговаривая – «Не мужик, а какое-то мудило дурное, твой расхититель, даже раковину засоренную починить не мог») и в ту же ночь начал спать с Валькой. Вальке было жалко предыдущего тренера – все-таки она его давно знала, и привыкла к нему. Плакала. Но новый тренер оказался по-своему хорошим человеком.

Настало время Олимпиады, и захворала звезда команды, на которую возлагались большие надежды тренерского состава. Сломала себе руку, поскользнувшись у собственного подъезда, идиотка. Получился недобор, взяли Вальку в запас. Олимпиада проходила в тот год в Италии. Тренер по прибытии в Италию таскал Вальку по городу, название которого ей никак не удавалось запомнить, показывал достопримечательности. Вальку достопримечательности не восхищали, но понравились кафе, где можно сидеть, есть салаты и курицу, и смотреть на людей, идущих мимо по тротуару. Сам тренер ел спагетти, булочки, зити, пил вино, но Вальке заказывал только салаты, курицу, и сельтерскую. Вальке хотелось вина, но было нельзя, не положено.

Тут сразу две пловчихи чем-то отравились, вроде бы в турецком ресторане, а может в китайском, а у одной обнаружили в крови допинг, и Вальку неожиданно заявили участницей. Проверили на допинг. Не обнаружили – таблетки были новейшие. На дистанции полторы тысячи метров Валька заняла восьмое место. А по возвращении в столицу начала набирать вес. Не толстеть, а как-то тяжелеть. Сказывались таблетки. Новые пловчихи плавали быстрее и были умнее, и таблетки их не полнили. И настал момент, когда Валька перестала быть нужной даже тренеру. Было много молодых кандидаток. Тренер дал Вальке денег и велел ехать в родной город, и там искать работу в качестве инструктора. Валька села на поезд, ту-ту, и поехала.

Было непривычно – никогда раньше она не ездила одна. Ни разу! А тут целых два дня пути – и все время одна. Сперва было даже страшно, казалось, что кто-нибудь придет и будет ругать – куда это она одна намылилась? Ты разве не знаешь, что нельзя? Ты что же это! Но никто не приходил. Вскоре она осмелела, и даже спросила проводницу, есть ли в поезде вагон-ресторан. И пошла туда, сама. Села. Подошел официант, предложил меню. Валька из робости не ответила, а просто кивнула, и взяла меню. В меню наличествовало блюдо из спагетти. Забыв всякий страх, Валька позвала официанта и тут же себе это блюдо заказала. Было очень вкусно, хотя пахло не так привлекательно, как в Италии. Валька собралась было идти обратно в купе, но тут сообразила, что ее никто не гонит, и никому до нее дела нет. Она в своем праве. И что же? А то, что можно заказать еще одно такое же блюдо. Наверное. Ну ведь не скажет же официант – ты что это, Валька? Тебе нельзя. Официант подошел, поджал губы, спросил, не желает ли Валька еще что-нибудь съесть. Валька посмотрела по сторонам. Неподалеку сидела молодая пара, и на столе стояла бутылка вина. Валька сказала:

– Еще одну тарелку спагетти. И бокал вина.

Официант записал это в книжечку. Долго не возвращался к Вальке, принимал другие заказы. Вальке подумалось, что он специально это делает, потому что видит, что ей не положено столько жрать и вином запивать. Но он все-таки вернулся – со спагетти и вином. Валька попробовала вино. Показалось вкусно. Стала есть спагетти.

В отеле оказались свободные места. В номере Валька положила чемодан на кровать, села в кресло, посмотрела по сторонам. Ей все еще не верилось, что она может сама – и приехать, и номер снять, и в этом номере провести ночь, первую ночь наедине сама с собой за всю жизнь.

Наутро она позавтракала в кафе рядом с отелем – уверенно заказала себе омлет с ветчиной, сыром, луком и картошкой, жареный хлеб, кофе, и пирожное. И потом еще кофе и еще пирожное.

В спортивной школе ей сказали, что все места заняты, к тому же у нее нет сертификата. Это была отговорка – просто никто не хотел иметь с ней, дурой, дела. Уж очень тупая, сразу видно. Но Вальку это не испугало.

Ей все больше нравилось, что вот она теперь независимая, а то ее до этого все время кто-то опекал, и казалось, что она без поддержки жить не сможет – а она могла. Деньги есть. Она сняла себе квартиру по объявлению.

Все было ей внове – и долгое время не верилось. Вот идет она, скажем, в магазин за едой, и покупает то, что нужно только лично ей – возможно ли такое? Или, скажем, квартира эта – неужто это действительно ее квартира? И она там полновластная хозяйка? Можно принимать душ когда хочешь, а не по расписанию. Вставать, когда выспалась. Ложиться, когда хочется спать. Есть все, что нравится. Купила Валька себе телевизор – именно себе, а не тренеру и себе. Сидит в квартире – чистой, она любила, чтобы было чисто, убирала всегда тщательно – смотрит телевизор, и никакого контроля над ней, никто с нее не спросит. Непривычно, но интересно. Купила даже пачку сигарет и попробовала курить. Не понравилось. Зашла одна в бар и заказала себе амаретто. Принесли, поставили перед ней. Было очень вкусно. Уверилась Валька, что может и так существовать. Денег хватит – она несколько раз пересчитала – на год точно, а если экономить, то, наверное, и на два года. А потом можно устроиться где-нибудь – хоть уборщицей.

Через две недели свободной жизни Валька вдруг почувствовала себя одинокой, и сообразила, что ей, взрослой женщине, все-таки нужно какое-то общение, и даже мужчина ей скорее всего нужен. А потом можно и детей завести, наверное. Полновата она, правда, но вон сколько вокруг полных замужних женщин – чем она хуже? Да ничем не хуже. Ну, правда, некрасивая она – ей все об этом говорили с самого детства. Но некрасивых женщин тоже много. Большинство, вообще-то. И некоторые находят ведь себе мужчин. К тому же у нее явное преимущество: родителей нет, а значит, у мужа не будет тещи.

И пошла Валька в клуб с музыкой, и заказала себе вкусный дринк амаретто, и стала ждать, когда к ней мужчина подойдет. И не обманулась – подошел. Симпатичный такой паренек, смуглый, с большими глазами. В любовных ритуалах не понимала Валька ровно ничего, и сразу пригласила его к себе. Смотрели телевизор, а потом Валька ему отдалась. Особой разницы между ним и тренерами она не ощутила. Знала, что мужчинам нравится секс, а женщины терпят ради мужчин – вот и все постельные отношения.

Парень стал у нее жить. Он тоже, как первый ее тренер, умел хорошо готовить – даже лучше тренера. Он был завзятый болельщик, смотрел с Валькой футбол, объяснял ей всё, и Валька стала разбираться в футболе. Знала названия всех лучших клубов мира, переживала за мадридский Реал и питерский Зенит – почему-то парню импонировали именно эти две команды, возможно он раньше жил в Мадриде и Питере, кто знает, он о своем прошлом ей ничего не говорил. Прошел месяц. Как-то утром парень взял Валькину банковскую карточку и куда-то ушел. Валька нежилась в постели. К полудню парень не вернулся, и к вечеру не вернулся. И вообще не вернулся. А деньги со счета пропали. Валька обиделась. Но жить как-то надо, и средства для этого процесса нужно добывать – пошла искать работу. Ничего не нашла. И на следующий день не нашла. Оставались наличные – не очень много. Купила Валька бутылку амаретто. Нальет полстакана, разбавит апельсиновым соком, и потягивает себе. И уснула перед телевизором. На следующий день купила еды и еще бутылку, приготовила себе невкусный обед, поела, выпила. Весь день провалялась в постели. Наутро опять пошла искать работу. Ее везде встречали неласково, говорили, что ничего нет, мест нет, бюджета нет. В одном учреждении срочно требовалась секретарша, и Валька была согласна. Но она не умела печатать, и не было опыта работы. Не взяли. Можно было пойти на набережную, познакомиться с какой-нибудь проституткой, и попросить ее, чтобы помогла с трудоустройством в ее области, но тут Валька обнаружила, что застенчива и не умеет просить. Даже когда прохожего надо спросить, как пройти по такому-то адресу, мучается, заставляет себя, стесняется. Это помимо того, что знала она, что проституция – дело нередко опасное, социально вредное, и вообще постыдное, в отличие от других родов деятельности.

Шли дни, недели, и месяцы. И вот пришли к Вальке мужчины солидные и за неуплату выселили ее из квартиры. Дали только чемодан собрать. Про телевизор и кровать сказали, что пока пусть постоят здесь, а потом Валька их сможет выкупить. Валька поверила.

Две ночи она провела в закутке у пирса. На третью ночь подсел к ней какой-то бомж и сказал, что жить на улице – дело, требующее навыков, и он по доброте своей может ее, Вальку, научить, как это делается, опытом поделиться. От него воняло нестерпимо. Но других сочувствующих не было, а человеку в трудном положении хочется сочувствия. Лучше, конечно, денег, квартиру, еду, одежду, и гарантию, что все это – деньги, квартира, еда – будет и завтра, и через год тоже будет. Но если нет ничего такого, и нет гарантий, то хотя бы сочувствия хочется. Три месяца провела Валька с бомжем. Бомж знал много мест, где можно провести ночь не под открытым небом: в заброшенных зданиях, в беседке для обзора окрестностей, в троллейбусном депо. Иногда бомж ее бил, не очень сильно – он был хилый, плохо питался, вел нездоровый образ жизни. Валька терпела. Бомж попытался приучить ее к собиранию милостыни, но Валька ничего не понимала в этом, продолжала стесняться и мучиться, не имела подхода к людям. Не могла запомнить со слов бомжа грустную историю, с которой следовало обращаться к туристам за помощью, не умела улыбаться одновременно заискивающе и хитро – улыбалась как-то глупо и боязливо. После нескольких попыток бомж велел ей просто сидеть или стоять в стороне.

И все-таки научилась кое-чему. Бомж начинал приставать к прохожим с просьбами всякий день около полудня. Через пару часов делал перерыв, а выручку отдавал Вальке на хранение, заначив себе купюру на пиво. (Несколько раз его били нищие, на территории которых он промышлял, и требовали деньги, но почти всегда находили только эту одну купюру на пиво; так что в этом Валька оказалась ему полезной). Он никогда не помнил, сколько именно он собрал и когда – и Валька две-три купюры засовывала себе в носок почти всякий раз. И придумала себе тайник – в дупле старого дерева как раз над виноградниками. «На черный день» – говорила она себе, не очень понимая, что это такое – черный день.

Всякий день Валька находила случай помыться. Без мыла и без мочалки; часто в соленой морской воде – но мылась. Ежедневный душ – стандарт, от которого она, отставная спортсменка, не хотела отвыкать. Возможно, отвыкла бы со временем, но бомж через три месяца умер – как-то ночью просто перестал дышать. А еще через три дня Вальку обнаружил Гусев.

***

Пока она плескалась у колонки, Гусев проявил галантность – забежал в каморку, сдернул с крючка свой чистый халат, и вернулся, и когда Валька закончила омовение и хотела уж было надеть на себя то, что когда-то называлось спортивным костюмом, Гусев, оказавшийся рядом, накинул ей халат прямо на голые плечи.

– Кроссовки и эту гадость выкини в мусорное ведро у входа, – велел он.

Дома у него нашлась копченая рыба, а также картошка и лук. Холодильника не было. Он быстро соорудил ужин, пока Валька сидела на постели – стульев и дивана в каморке тоже не было – и смотрела, как он готовит.

– Мне на работу, – сказал он, когда они поели. – Вернусь к утру. Ты пока поспи. Завтра купим тебе какую-нибудь одежку.

– Платье? – вырвалось у Вальки.

– Платье? – Гусев нахмурился. – Ноябрь на дворе.

– Тепло.

– Не очень. А вдруг холодно станет?

– Я перетерплю.

– Хорошо, купим все, что хочешь.

И Гусев ушел сторожить склад.

Спать Валька не собиралась. Слишком много впечатлений. Во-первых, она сидит чистая, в чистом халате, на чистой постели, и кругом ничем особенным не пахнет – первый раз за несколько месяцев. Во-вторых она зачем-то понадобилась приличному человеку – Гусеву, которого никак не может вспомнить. Он говорит, что они вместе росли в приюте и в школу ходили. Не помнит этого Валька! Многих одноклассников помнит, а Гусева нет. Ну, может вспомнит еще. В третьих, она, наверное, ему понравилась. Он, Гусев, парень симпатичный, мог и получше бы себе найти – Валька привыкла к тому, что спать, в виду ее некрасивости, хотят с ней только тренеры и бомжи. Но, наверное, сердцу не прикажешь? А уж Валька-то умеет быть благодарной. Она его очень любить будет, если он ее не выгонит. Хорошо бы было, если б не выгнал. Все-таки не умеет она одна, попробовала – не получилось, трудно очень, все-таки лучше с мужчиной.

Уснула она сидя, и уже во сне завалилась набок, ноженьки подтянула, и засопела.

Иногда она открывала глаза и порывалась вставать, но ощущение безопасности, истома, усталость, тепло – все вместе, не давали ей подняться. Пришел Гусев и не стал ее тревожить. Выходил помыться, что-то готовил, ел, пил, снова выходил, возвращался, потом прилег с ней рядом и вроде бы даже поспал, потом снова встал, оделся, и снова ушел.

Проснулась Валька внезапно, села на постели. Голова была тяжелая, во рту гадостно. Гусев сидел на полу у стены и возился с новым, только что купленным сотовым телефоном, что-то там высматривал в нем, важное. Валька спросила:

– Это сколько ж я продрыхла? Ты уже вернулся с работы?

– Двое суток, – откликнулся Гусев.

– Ой, – сказала Валька.

– Храпишь ты как слон. Жрать хочешь?

– Хочу.

– Кофе будешь?

– Буду.

Оказалось, он купил ей платье. Цветастое, похожее на балахон. Но все равно платье. И кроссовки купил, правда, на размер меньше, чем нужно. Нога у Вальки была большая. Платьев Валька не носила с тех пор, как в школе ее тренер заметил. То тренировочный костюм, то шорты, то джинсы. Зеркала – такого, чтобы можно было себя целиком в нем разглядеть – в каморке не было. Но Валье все равно понравилось платье – она в нем поворачивалась то так, то эдак, привставала на цыпочки, разводила руками. Гусева это не впечатлило.

Любовниками они стали через пять дней после этого. Никому не нужные, выброшенные из жизни, они друг другу подходили. Благодарность переполняла Вальку, она искренне и крепко обнимала Гусева, целовала его, хотела, чтобы ему было очень хорошо. Он сказал:

– Нежнее, нежнее. Ты меня задушишь.

– Вот так? – спросила исполнительная Валька.

– Да, так.

Слезы благодарности навернулись на Валькины узкие глаза, а через несколько минут она стала женщиной. Она даже испугалась слегка. Гусев не совсем понял, что произошло. У него до этого в жизни были всего две женщины, и обе неопытные.

На следующее утро после этого Гусев вернулся в каморку и Вальки там не нашел. Подумал – ушла Валька. Сука неблагодарная. Ну и черт с ней. Но Валька вернулась через два часа, с сумками. В сумках были – занавески, какая-то кухонная утварь, фарфоровый слоник; а за спиной Валькиной висел на ремешках раскладной стул. Гусев ничего не сказал, а Валька стала хлопотать по хозяйству, украшать каморку, которую теперь считала домом. На следующий день появился еще один стул и столик. Крепления для занавесок Валька прибила сама, и стену побелила, и умывальник повесила старообрядный над ведром в углу, и мыльницу приспособила рядом. Появилась швабра, и химикаты в коробках – Валька драила пол.

– Лучше ноги побрей, – заметил ей Гусев.

Исполнительная Валька сходила (не сбегала – бегала она в самых крайних случаях; не умела и не любила бегать, крупная, неповоротливая, тяжелая) – сходила в магазин, купила лезвия (свои лезвия Гусев ей трогать не позволил), и побрила себе ноги и подмышки. Еще через пару дней в каморке возник телевизор – последняя покупка. Деньги в Валькином тайнике кончились. Гусев опять ничего не сказал, но на следующий день у него был выходной, и он повел Вальку в центр, в универмаг на площади, и там велел ей выбрать себе туфли и еще одно платье, а когда она стала говорить – «нравится, конечно, но дорого очень», сказал, что это не ее забота, и купил и туфли и платье, а себе купил дорогой костюм, в пять раз дороже платья и туфель.

– Это для дела, – объяснил он. – Встречают по одежке. Тебе вещи для красоты, а мне для дела, Валька. Не переживай. Будет и на нашей с тобой улице карнавал не хуже бразильского. Есть у меня на примете кое-что.

Валька стала примерять платье и долго в нем вертелась перед зеркалом. Надела и туфли – и, привыкая к своему отражению, начала себе нравится и прощать недостатки. Гусева это слегка умилило, и он даже подумал – не подхватить ли ее на руки, не крутануть ли вокруг себя? Но решил, что если сделает это, то либо сломает себе позвоночник, либо наживет грыжу. Фигура у Гусева была вовсе не атлетическая. Обычную женщину он поднять мог бы запросто, ничего сложного. А ширококостную, крупнозадую Вальку – побоялся.

Зашли в частный пансионат «Дом Марины Цветаевой», и там понежились в сауне и помылись в настоящем душе с горячей водой, и выпили пива. Тут их почему-то стали гнать. Гусев объяснял, что у них еще целый час забронирован, но администрация ничего слышать не хотела. В этот момент вошел в сопровождении двух охранников и двух эффектно одетых проституток человек небольшого роста с темными волосами и колючими глазами и вежливо осведомился, почему в приличном месте такой неприличный шум, и неужели нельзя все уладить мирным путем? Гусев на него посмотрел, а он на Гусева.

– Гусев! – сказал вошедший.

– Землемер! – откликнулся Гусев.

– Тебя тут выживают? – Землемер чуть приметно улыбнулся и повернулся к администрации. – Это мой старый друг. Останется здесь, мы будем с ним приятно беседовать. Все, что он и его дама выпьют – поставьте мне в счет.

Охрана сняла пиджаки и встала у двери миниатюрного кафе, и не кафе вовсе, а предбанника со столиками. Землемер снял пиджак, развязал галстук, указал своим дамам на соседний столик, и они, не обидевшись, присели и закурили, и стали тихо беседовать между собой, чередуя матерные фразы с информативными. Сам же Землемер сделал пригласительный жест, и Гусев в плавках и Валька в купальнике сели с ним за столик. Больше в пансионате никого не было.

– Представь подругу, – попросил Землемер.

– Это … Валька, – сказал Гусев, слегка растерявшись. За время, проведенное в тюрьме, и в одиночестве на воле, он одичал. Придя ему на помощь, потому что за своего мужчину следует заступаться, Валька подтвердила:

– Валька я.

– Валентина Плотникова, – поправил Землемер, и улыбнулся Вальке.

– Ты ее знаешь? – спросил Гусев, хмурясь.

– Лично – нет, не приходилось встречаться. – Землемер повернулся к Вальке. – Алексей Коренев, к вашим услугам. Можно просто Землемер, меня все так зовут. На позапрошлой олимпиаде очень за вас болел. Вы оправдали все мои ожидания!

Гусев растерянно посмотрел на Вальку. А Валька уставилась на Землемера – испуганно.

– Занять место ниже того, которое Вы заняли, вам не позволило бы ваше дарование, – продолжал Землемер. – Болельщики с опытом прочили вам не ниже четвертого. Кроме меня. Мне были известны некоторые подробности. Поэтому ваше восьмое место принесло мне серьезную … выгоду, скажем так.

Землемер улыбался. Да, вспомнил Гусев, действительно, он же еще и букмекер. Но Валька-то, Валька! Олимпиада? Место?

– Вы любите плавать? – спросила Валька, желающая быть вежливой.

– Плавать я не умею, – Землемер развел руками. – Один из немногих уроженцев нашего города, который не умеет плавать – представляете? Тем не менее я многое знаю о плавании, и особенно о соревнованиях – кто, когда и почему выиграл. Всякий раз бывают накладки, и получаются от накладок прибыли людям знающим. Я также много знаю, например, о футболе, но там слишком много игроков. Не на поле, а вне поля. Плавание удобнее – меньше шума, меньше звездности, уговаривать легче. А мы с вашим кавалером, уважаемая Валентина, можно сказать, вместе под судом были. То есть, не «можно сказать», а именно были – вместе под судом. Сидел, потом, правда, только он. У меня не было в то время возможности … уберечь его от приговора. К сожалению. Сам-то я, разумеется, не сел.

– Да ладно, чего там … – засмущался почему-то Гусев.

– Нет, Гусев, не нужно великодушия. Не сел я потому, что меня посадить невозможно. – Он снова повернулся к Вальке. – Зацепиться не за что. Я действительно ни в чем не виноват перед законом. Виноваты другие, которые творят черт знает что, а потом пытаются все это свалить на меня. И у них никогда ничего не получается, потому что закон чтит мою невиновность, а подставить меня – подставить и других, ведь я не мелкая сошка, никому не хочется меня подставлять – вот и получается, что меня посадить нельзя. – Землемер отхлебнул пива и обратился на этот раз к Гусеву: – Ну, это скучно, а вот скажи мне Гусев, сколько времени ты на воле мыкаешься?

– Почти два года.

– И – ничего? Никаких перспектив?

– Пока что никаких.

– Работаешь?

– Ночным сторожем.

– Ну, это легко исправить, – заявил Землемер. – Хозяюшка! Мы пойдем в сауну, а ты принеси пока что еще пива.

Вышедший из раздевалки в одних плавках, Землемер оказался компактно и крепко сложен. Проститутки фигуры имели модные – как фотомодели – длинные конечности и миниатюрные груди и жопы. Обе с короткими стрижками, со спины они напоминали узкоплечих женоподобных юношей лет семнадцати. Валька поймала на себе презрительный взгляд одной из них и засмущалась.

Землемер говорил степенно, рассудительно, производил впечатление умного человека даже в парной. Вспомнил еще раз олимпиаду и разнузданный итальянский город, в котором она проходила – оказывается, он там лично присутствовал во время соревнований.

– Все очень хвалят тамошнюю архитектуру, – доверительным голосом говорил он, косясь на проституток, будто не хотел, чтобы они слышали его рассуждения. – А по мне, так архитектура там – бардак, как есть бардак. Все дома стоят сами по себе, нет общей темы, нет связи эпох. А вот пожрать там конкретно любят, и готовить умеют, хоть и по-простонародному как-то, без того лоска, который свойственен северным народам.

Землемер предложил Гусеву работать у него в фирме, и Гусев, к удивлению Вальки, отказался – без вызова, и не кокетничая, а спокойно сказал:

– Нет, Землемер, извини, не могу. Спасибо тебе на добром слове, но не могу.

– Принципиальный ты, Гусев. Одинокий волк, да? Дорожишь независимостью, не хочешь быть обязанным? Ну и правильно, – неожиданно заключил он. – Не хотелось бы портить с тобой отношения. Хороший ты парень. – Он повернулся к Вальке. – Хороший он у вас, надежный. Честный человек – это такая редкость, Валентина. Вы уж его не обижайте.

– Да нет, я чё, я его не обижаю никогда вообще, – испугалась Валька, а Землемер засмеялся.

На прощание Землемер велел одному из своих охранников принести чемоданчик, открыл его, и вытащил подарочный сертификат.

– Вот, – сказал он. – Зайдете в универмаг, купите, что душе угодно.

– Спасибо, но … – начал было Гусев.

– Да я ведь не тебе, – оборвал его Землемер. – А Валентине. Опомнись! Ты ведь не центр мироздания, Гусев! – Он повернулся к Вальке, улыбаясь и заговорщически щуря глаза. – Думает, что центр мироздания, надо же. Неотесанный он у вас, Валентина. Возьмите, пожалуйста. Здесь и на гардероб, и на духи. Мне эти сертификаты бесплатно дают, я у них член правления.

Из санатория Гусев и Валька вышли притихшие, слегка подавленные, каждый по своим причинам.

– Ты мне ничего не говорила про олимпиаду, – сказал Гусев.

– А ты не спрашивал.

– Ну так я сейчас спрашиваю, – сказал Гусев, и вскоре сильно об этом пожалел.

Вальку было не остановить. Растревожил ее Землемер. Рассказывать она не умела, но рассказывала, рассказывала – именно про олимпиаду. Остаток вечера, и всю ночь – припоминала и по нескольку раз повторяла скучнейшие детали, дурацкие спортивные интриги, несправедливых тренеров и очень несправедливых судей, суку-немку, которая ее толкнула в раздевалке, и Валька чуть не вывихнула себе колено, шлюху-американку, которая воображала, что она королева красоты, «наших дур», снова тренеров, гулко орущих болельщиков, хитрых спонсоров, опять спонсоров – болтала, нудила, а Гусев ждал, когда же она наконец выговорится, выдохнется – но много накопилось у Вальки в душе за эти годы, очень много. Гусев смотрел, как она, сидя на раскладном стуле в мужиковатой, отчетливо асексуальной позе, раздвинув круглые колени, иногда закидывая ступню себе на внушительное бедро и отведя колено в сторону, чешется, ковыряет глаз или ухо, ерзает, и говорит, говорит, говорит. Он пытался полазить по интернету с помощью телефона, потом стал играть в какую-то игру, но не мог сосредоточиться. Под утро уже, лежа на спине, сказал он:

– Ну все, хватит.

– Что – хватит?

– Языком чесать про свою олимпиаду. Надоело. Заткнись.

– Почему? Это была моя жизнь.

– Было да вышло. Тебе польстило, что Землемер тебя помнит? А он вообще все помнит. Злопамятный, сука. Всякую ерунду помнит. Если тебе так понравилось – иди к нему жить.

Униженная Валька повернулась к нему широкой своей спиной и, кажется, заплакала. А Гусев задремал.

Проснулся он от того, что Валька, орудуя кофейником, возясь у электроплитки, вдруг запела. Слуха у нее не было, тембр голоса не очень приятный, да и поспать же хочется человеку, а эта дура орет, будто ее напильником режут – какую-то пошлую песню двадцатилетней давности.

– Эй, – сказал Гусев, и встал.

Валька перестала петь, посмотрела на него исподлобья, надулась и отвернулась. Гусеву это не понравилось очень.

– Не смей, – сказал Гусев, подходя к ней.

– Тебе не нравится, как я пою?

– Это отдельный разговор. Сцены мне устраивать не смей.

– Пошел ты…

Гусев взял ее за плечо, развернул к себе, и влепил ей по щеке, крепко, звонко. Вальку, несмотря на ее тяжеловесность, аж качнуло. Она не заплакала, не вскрикнула, а только посмотрела растерянно, отошла, и села на стул.

Священное право всякой женщины обидеться и надуть губы нарушалось в отношении Вальки постоянно в младших классах школы, после чего последовал длительный перерыв. Тренеры – любители спать с малолетними спортсменками – право это никогда не нарушали, и в течении трехмесячного романа с бомжем право это тоже ни разу нарушено не было, хотя на бомжа Валька обижалась раз в два дня, как заведенная. Теперь она сидела шокированная, а Гусев неспеша надел трусы, майку, рубашку, костюм «для дела», ботинки, и вышел.

Не доходя двух кварталов до крайнего, у самой городской черты, пляжа строился новый отель. Строился споро, и, судя по виду и интенсивности работ, строители хотели закончить работы к предстоящему туристскому сезону. У Гусева по поводу этого отеля давно были планы.

Он быстро нашел заведующего строительством, и от него узнал телефон и даже адрес хозяев. Офис находился в соседнем городе. Гусев сел на троллейбус, идущий вдоль берега. Мотор троллейбуса завыл, как овчарка, которой приснилось, что хозяин наступил ей на лапу, и через час Гусев в нужный ему город прибыл.

Попасть на прием к хозяевам не составило труда. Гусев умел располагать к себе деловых людей, знал многое о строительстве, разбирался в финансировании. В светлом, солнечном кабинете с видом на море сидел под портретом известного композитора Михаила Глинки молодой коренастый швед с вежливым лицом и детскими глазами, один из партнеров, свободно говорящий и понимающий по-русски. Он оценил деловитость Гусева и опыт, который чувствовался во всем, что говорил Гусев о финансировании подобных проектов, и выслушал доводы визитера внимательно. Гусев объяснил, сколько инспектор может запросить в виде взятки, и к чему может придраться, и указал на некоторые лазейки, которые могли бы помочь договориться с налоговой. И швед поверил. Гусев сказал, что если его возьмут в долю, он сможет единолично устранить все неувязки, произвести некоторые переделки, и успокоить инспектора – в смысле, добиться уменьшения размера взятки. Швед позвонил, и второй партнер, небритый широкоплечий сибиряк с уголовным лицом и татуировкой на шее, прибыл в офис через десять минут. Гусев, заручившись поддержкой шведа, объяснил суть дела сибиряку. Сибиряк смотрел на Гусева свирепо, недоверчиво, но все-таки склонен был согласиться с доводами. По видеофону связались с третьим партнером – евреем из Марокко. У него оказалась внешность человека, высоко поднявшегося в криминальном мире. Русского языка он не знал, и швед говорил с ним по-английски, а потом переводил сибиряку и Гусеву. Изложили суть дела. Еврей поинтересовался, что за человек Гусев. Гусев честно сказал, что недавно отсидел в тюрьме, и теперь ищет случая проявить свои коммерческие и организаторские способности. Швед, переводя, сделал удивленное лицо, но голос марокканского еврея потеплел, а сибиряк начал улыбаться – двое из троих, Гусев понял, что не ошибся, сыграл правильно. Еврей даже заметил, поправляя роскошный галстук, что лучшие люди в истории, бывало, сидели в тюрьме – к примеру, Сервантес, и, кстати, Достоевский. Сибиряк, желая показать, что он тоже эрудированный, добавил – «Или вот маркиз де Сад» – чем рассмешил шведа, и швед тоже потеплел.

– Пятьдесят тысяч? – полувопросительно сказал швед. Еврей на экране видеофона кивнул, сибиряк пожал широкими плечами и тоже кивнул.

– Поясните, – попросил Гусев.

– Вы вкладываете пятьдесят тысяч, – начал пояснять швед. – За это мы передаем в ваше распоряжение весь верхний этаж. Вместе с крышей. На два сезона. И вы гарантируете, что инспектор возьмет не более чем…

– Пятьдесят тысяч в какой валюте?

– В фунтах стерлингах.

– А в межсезонье?

– Не думаю, что вы сможете задействовать крышу в межсезонье.

– Я не об этом спрашиваю.

Швед поглядел в видеофон, и марокканский еврей кивнул. Швед перевел взгляд на сибиряка. Тот наморщил лоб, грозно задышал через нос, сделал над собой усилие, и тоже кивнул.

– Хорошо, межсезонье тоже ваше, – сказал швед, мигая детскими глазами.

Гусев прикинул. Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов – за один сезон … можно окупить, если очень постараться. Даже за две трети сезона. Окупить полностью. Таким образом все прибыли со следующего сезона и межсезонья – его.

Договорились, что деньги Гусев принесет завтра. Обменялись телефонными номерами.

Гусев пошел сперва к морю, чтобы те, кто мог за ним следить из окна, не подумали, что он ездит на троллейбусе. Пройдя несколько километров вдоль берега, он по проселочной дороге, идущей круто вверх, дошел до междугородного шоссе, и еще полтора часа шагал до следующего городка, в котором была остановка троллейбуса.

Он набрал номер Землемера. Тот отозвался сразу и сказал, что через два часа будет в кафе у самой старой гостиницы города, на набережной, и будет рад видеть Гусева.

Гусев вышел на конечной остановке.

Тут же рядом стоял, готовый к отбытию, троллейбус, идущий в обратном направлении. Гусев остановился. Можно: забрать Вальку, сесть в такой же троллейбус, они часто ходят, и через два с небольшим часа быть в аэропорту. И вылететь в столицу. И начать все с нуля. Можно и без Вальки, кстати говоря. Жила без Гусева Валька, и еще проживет. А город этот у моря, с его хибарками, трущобами, отелями, и провинциальной набережной Гусеву основательно надоел. Столица – совсем другое дело. В столице круглые сутки горят огни, ходят по улицам веселые беззаботные люди, и всё возможно. Гусев еще немного посмотрел на открытую пригласительно дверь троллейбуса, круто повернулся, и пошагал в сторону набережной. Можно было сесть на городской, внутренний троллейбус, было бы быстрее, но Гусеву хотелось пройтись.

На полпути к набережной ему попался недавно открывшийся бар. Странно – бар на отшибе, а открыт в межсезонье. Гусев подумал, что можно зайти в этот бар, выпить, поговорить с посетителями, еще выпить, подраться, испортить костюм, и не идти к Землемеру. А идти домой, в каморку, и просить у Вальки прощения. За что он ее по роже ляпнул? Ну, болтает себе – и пусть болтает. Ну, поет скрипуче, подумаешь! Не каждый день ведь она поет. Можно и потерпеть. Ну, раздражает своей тупостью и чрезмерной исполнительностью. Недавно попросил ее купить ему бритву Жилетт, так она ее по всему городу искала. Сказал ведь – «Если не трудно». Ну, некрасивая, полная, икры толстоватые, лоб низкий, груди как … как что? Вялые какие-то груди. Соски какие-то не очень убедительные, цвета серого, что ли. Отвисший зад. Пупок, скрывающийся в складках жира. Непроходящие прыщи над копчиком. Пальцы узловатые.

Гусев пошел прочь от бара. Начинало припекать. Он снял пиджак и перекинул его через руку.

Справа по ходу показалась маленькая, уютная церковь, стилизованная под русскую старину, с золотой маковкой. Входные двери распахнуты настежь, внутри свет. Краем глаза Гусев увидел двух молодых людей – мужчину и девушку – поднимающихся по ступеням ко входу. И прошел мимо, не замедляя шага.

Землемер сидел у столика на улице, и двое его охранников почтительно стояли рядом, слегка потея.

– Присаживайся, Гусев! – Землемер собственноручно пододвинул Гусеву стул. – Что будешь пить? Или есть?

– Все, что дадут, – ответил Гусев лихо, и сел, подбадривая сам себя.

Заказали цыплят табака, вина, и фруктов.

Землемер был в прекрасном расположении духа.

– Тут один мой знакомый скоро подойдет, присоединится. Не возражаешь?

Гусев не возражал.

Знакомый Землемера оказался человеком средних лет с большим пузом и тремя подбородками.

– Это Владик, – объяснил Землемер. – Я покупаю у него яхту. Вон, видишь – яхта стоит на якоре?

Гусев вежливо посмотрел – действительно, неподалеку от них у пирса стояло пришвартованное нечто – длинное, похожее на прогулочный кораблик. Но может и яхта. Может, ее так замаскировали. Чтобы не украл кто-нибудь и не продал египтянам.

– Ты хотел со мной о чем-то важном поговорить, – сказал Землемер.

Гусев кивнул и изложил суть дела. Шестьдесят тысяч фунтов стерлингов. Через шесть месяцев он, Гусев, обязуется отдать Землемеру семьдесят.

Землемер слушал внимательно, и Владик тоже слушал.

– Говоришь, дело верное? – спросил Землемер, ковыряясь вилкой в вазочке с нарезанными персиками и ананасами.

– Да.

– Подробнее, конечно же, не скажешь?

– Нет. Зачем?

– Ну как это – зачем? – Землемер оставил вазочку в покое и отпил кофе. – Ну вот, например, ты мне говоришь, что за дело и где, а потом действуешь как мой агент. Получаешь проценты за находку; затем проценты за представительство и переговоры. А риск я весь беру на себя. Тебе и горя нет.

– Тогда и прибыль получается вся твоя.

– Зато для тебя никакого риска. Получишь свои законные семь или девять тысяч. Подумай, Гусев.

– Нет. Ты меня знаешь, Землемер.

– Да уж знаю, знаю. Но семьдесят тысяч мало. Очень мало.

– Я знаю.

– Девяносто.

– Это же пятьдесят процентов, Землемер!

– Так ведь за полгода.

– Я все просчитал. Твое дело – сказать да или нет. Если возьмешь больше – обесценишь. Мне нужно подняться, Землемер. Дашь мне подняться – будут другие дела, выгоднее.

– Ладно. Ты тут пей кофе, а я схожу пока что…

Он поднялся и пошел внутрь гостиницы.

– Хотите я вам дам добрый дружеский совет? – спросил круглый Владик.

Гусев кивнул благосклонно.

– Не берите у Землемера денег.

– Э … Соглашаться на проценты?

– Нет. Вообще не берите. Порекомендуйте его вашим партнерам и выйдите из этого дела.

– Почему же?

– Потому что Землемер очень дорожит своей репутацией. И как бы вы не были с ним дружны, если что-то будет не так, как он задумывал, он вас во всем обвинит, и с вас же взыщет. Понимаете? Взыщет не так, как взыскивает банк. Вот, помню, было это лет пять назад…

И Владик рассказал, как лет пять назад Землемер лично – тогда он такие вещи производил лично – спрятался у должника в стенном шкафу. И когда должник открыл шкаф, выпустил в него всю обойму. А должен был Землемеру должник – всего ничего.

– Понимаете, Гусев? – говорил Владик. – Это не потому, что Землемер – зверь какой-то. Нет. Но в нашем кругу мягкость видится, как слабость. Дашь один раз слабину – и ты уже не человек, а мишень. Понимаете?

Гусев понимал.

– Любой бизнес связан с риском, – сказал он.

– Ну, как знаете.

Черная обтекаемая «пантера» доставила Гусева вместе с чемоданчиком и покупками, сделанными по пути, прямо к дому. Он вышел. Охранник, не прощаясь, развернул авто и поехал назад, а Гусев направился к своей каморке – в одной руке чемоданчик, в другой сумка.

Униженная Валька, прибрав каморку, сидела на кровати и смотрела телевизор. Взглянула на Гусева искоса. Гусев выволок из сумки красную розу, подошел к Вальке, встал перед нею на колено, и сказал:

– Прости, Валюха. Ну, прости меня. Я был неправ. Я был сволочь. Скотина. Больше никогда тебя пальцем не трону. Честно. Прости. Это тебе.

Валька взяла розу. Гусев, не вставая с колен, подтянул к себе сумку, запустил туда руку, и вытащил духи знаменитой фирмы.

Когда Валька ушла во двор справлять нужду, Гусев быстро отодвинул от стены кровать, приподнял одну из досок пола, отодвинул жестяной лист, и в несколько движений раскопал, освободил от земли, дверцу самодельного тайника. На дне тайника лежал автоматический пистолет и одинокая купюра. Гусев сунул чемоданчик в тайник, снова замаскировал его землей и жестью, пристроил доску, пододвинул кровать к стене. Десять тысяч фунтов без малого жгли карман пиджака, но нужно было терпеть – шиковать нельзя. Вот разве что сходить сейчас с Валькой в кафе, пусть выпьет амаретто и расслабится.

***

Шиковать нельзя, но нужно произвести необходимые траты – «для дела». Отдал Гусев строителям долю под расписку, и через два дня после этого подыскал и снял двухкомнатную меблированную квартиру с ванной в трехэтажном доме – от набережной далековато, но удобства отдаленность компенсировали. Валька квартире очень обрадовалась и сразу начала переставлять мебель, что-то вытирать и чистить, и попросила Гусева дать ей денег на утварь. Гусев дал.

На стройке он бывал каждый день, созванивался со шведом, реже с сибиряком – сибиряк Гусева недолюбливал.

Делал нужные звонки нужным поставщикам. Шведа поставщики иногда облапошивали, но Гусева не проведешь.

Валька неожиданно нашла себе работу – устроилась в агентство по уборке квартир. Четыре дня в неделю. Платили сносно. Радовалась, что вносит финансовый вклад в общий с Гусевым бюджет.

– Может, мне вторую работу найти? – спросила она Гусева. – А то ты все время на строительстве.

– Да, в балет попробуй, может возьмут.

Валька не обиделась – наоборот, засмеялась.

Раз в месяц Гусев звонил Землемеру – чтобы Землемер не подумал, что он, Гусев, сбежал вместе с деньгами. Встречался с ним в том же кафе на набережной, при старом отеле.

***

Катастрофа разразилась в конце марта. Гусев уже собрался идти, как всегда, смотреть, что происходит на стройке, когда позвонил швед. Одновременно обанкротились еврей и сибиряк. Сам швед состоял при них лишь консультантом, свои средства не вкладывал. Партнеры уже успели договориться, что будут продавать недостроенный отель, причем продавать в убыток, теряя деньги. Чуть ли не половину, а может и больше половины.

– А сколько нужно денег, чтобы закончить строительство? – спросил спокойным голосом Гусев, хотя знал – сколько именно – лучше шведа. Но волокита с продажей затянется, и в этом сезоне отель в строй не вступит. Это Гусев тоже понимал. Следовало как-то получить деньги назад. Швед голосом, полным сомнений, предположил, что об этом Гусев мог бы поговорить с сибиряком. Гусев позвонил сибиряку, но тот его просто обматерил, и повесил трубку. Не до Гусева было сибиряку.

Тогда Гусев позвонил Землемеру. Наехать на сибиряка вполне было в его власти. Землемер пригласил Гусева в кафе.

– Не было бы ничего проще, – сказал Землемер, – если бы ты был мой агент, а вложения бы делал я. Ты не захотел. И даже не сказал мне, что ты отели собираешься строить. Не сочти за невежество, Гусев, но не могу же я за свои же собственные деньги наезжать на кого-то, кроме собственно моих должников. Должник моего должника – не мой должник, Гусев. Пострадала бы моя репутация, а все наше благосостояние держится как раз на репутации. Я тебе очень сочувствую, но выкручиваться будешь своими силами.

– Я мог бы нанять кого-то со стороны, – робко сказал Гусев.

– Неоправданный риск, – заметил Землемер. – А вдруг у твоего сибиряка денег нет? А ведь скорее всего и нет. Сибиряки такие – вкладываются до копейки, а когда пролетают, то сосут свою сибирскую лапу и садятся в тюрьму. Заплатишь лихим людям серьезную сумму, они пойдут сибиряку морду бить, а денег не окажется в наличии – что тогда тебе делать? … Вот у еврея в Марокко деньги наверняка есть. Судя по тому, как ты мне его описал. Но не ехать же теперь в Марокко.

– Что же делать? – спросил Гусев, разыгрывая растерянность, а на самом деле действительно думая, что ему теперь делать.

– Я тебе в этом не советчик, Гусев. Три месяца у тебя осталось, многое можно придумать. Если будешь отлучаться из города – предупреждай меня, куда и насколько. Иначе нас с тобой могут неправильно понять, и про меня начнут говорить, что я стал слабый и глупый, и пора меня в расход. И придется мне с тобой что-нибудь сделать, а мне бы этого не хотелось, Гусев. Мы ведь с тобой старые знакомые.

Неожиданно сибиряк позвонил сам, извинился, и сказал, что готов вернуть примерно половину вложенных Гусевым денег. Встретились.

– Деньги ты одолжил, конечно же? – спросил сибиряк.

– Да.

– У злопамятных людей, небось?

– Да.

– Я так и подумал. У кого именно?

– Не скажу.

– И не надо. Вот, держи. Остальное добывай сам.

Гусев взял деньги.

– Это мои последние, – объяснил сибиряк. – Семьи у меня нет, завтра за мной придут менты, так что все путем, мужик, не впадай в транс.

***

Стал Гусев отлучаться из дому на два дня, на три, иногда на неделю. Валька ни о чем не спрашивала, хоть и беспокоилась. Положение пиковое, и Гусев пошел на крайние меры, то есть, начал планомерно нарушать закон. Прибывали суда из-за морей, отбывали туда же, и много разного на этих судах перевозили, в том числе того, что по закону перевозить нельзя. Гусев получал прибыль. Не очень много – по-крупному рисковать опасался. Подошел срок выплаты долга. Нехватка была невелика! Гусев позвонил Землемеру. Землемер сказал:

– Не волнуйся, Гусев, я ж не зверь какой-то. Дам я тебе отсрочку на месяц. Ну, накинешь немного. Ну, скажем, не семьдесят тысяч, а семьдесят пять. Ничего страшного. Не горюй.

Гусеву не понравился тон Землемера – слишком дружественный. Ночь он не спал, а под утро разбудил Вальку и велел ей быстро одеваться и брать с собой смену белья. Валька захотела принять душ.

– Черт с тобой, – сказал Гусев. – Принимай.

В спальне он отодвинул кровать от стены и открыл сейф, замаскированный под ящик для белья. Не хватало тысячи – всего лишь. Зная нравы таких людей, как Землемер, Гусев чуть не завыл от досады. Ну что такое эта тысяча!

Валька вышла из душа, вытираясь на ходу полотенцем. Вытиралась, вытиралась, пока Гусев не закричал, чтобы она, корова, шевелилась, а не спала на ходу, что сейчас за ними придут! Валька не поняла, кто придет и зачем, но испугалась и стала быстро одеваться – в спортивный костюм. И тут в дверь постучали.

Знакомый охранник сказал, что машина внизу, ждет, и что Землемер приглашает Гусева и его подругу покататься с ним на яхте, поудить рыбу, поэтому так рано. Деньги лежали у Гусева в чемоданчике. Валька что-то поняла, засуетилась. Гусев с тоской на нее посмотрел. И вспомнил!

Удивительно – всю ночь не спал, думал, мучился, боялся, и совершенно забыл о холодильнике. Подойдя к холодильнику, он распахнул морозилку и вытащил оттуда большую жестянку из-под кофе с цикорием. Валькины сбережения были в долларах и евро. На глаз – как раз хватит. Он сунул банку в рюкзак, повесил рюкзак на плечо, подхватил чемоданчик и, таща за собой ошарашенную Вальку, последовал за охранником, который совершенно не боялся, что вот сейчас доведенный до отчаяния Гусев влепит ему пулю в затылок. Не тот человек Гусев.

Подъехали к набережной. Наличествовали, помимо Землемера и второго охранника, одна длинноногая тощая проститутка и толстый Владик. Взошли по трапу на яхту. Охранник убрал трап. Второй охранник завел мотор, и яхта, отделяясь от причала, взяла курс на Турцию.

Гусев, стоя у кормы и держась за поручень, с чемоданчиком в руке и рюкзаком на плече, говорил Землемеру:

– Пойдем в каюту, поговорить надо.

А Землемер отвечал:

– Сейчас, Гусев, сейчас. Не спеши. Посмотри, как красиво.

Было действительно красиво – невысокие пологие волны, голубое прозрачное небо, кричащие проголодавшиеся чайки, полоса берега на горизонте.

– Тут года три назад где-то насыпали искусственный риф, – сообщил Землемер. – В целях оживления морской фауны. Надо будет точно узнать, где именно, и послать ребят с аквалангами, пусть поснимают, интересно.

Владик, стоя рядом с Валькой у правого борта, о чем-то болтал. Проститутка, обиженная тем, что на нее не обращают внимания, ушла в каюту нюхать кокаин.

Когда берег стал почти невидим, Землемер сказал Гусеву:

– Ну, пойдем.

И махнул рукой Вадиму и тому охраннику, который не был занят управлением яхты.

В каюте Гусев положил чемоданчик на стол, открыл его, а рядом с ним вывалил содержимое кофейной жестянки. Охранник пересчитал – сперва то, что в чемодане, а затем остальное.

– Сколько это в фунтах-стерлингах? – спросил Землемер, обращаясь к Владику.

Владик быстро прикинул в уме и назвал цифру.

Оказалось, что недосдача – тринадцать фунтов.

Расслабившийся Гусев шутливым тоном спросил у Владика:

– Не одолжите? Завтра же верну, честное слово.

Владик ответил холодно:

– У меня нет с собой наличных. Извините.

Гусеву стало не по себе. Он обратился к охраннику:

– У вас не найдется?

Охранник проигнорировал вопрос.

Гусев, холодея, сказал:

– Землемер, ну неужели из-за тринадцати фунтов…

– Дело не в цифре, – возразил Землемер. – Дело в принципах.

Гусев примолк и стал смотреть прямо перед собой.

– Пойдем на палубу, – сказал Землемер.

Гусев вздумал было сопротивляться, но охранник положил ему тяжелую руку на плечо и крепко стиснул – так, что кость хрустнула. Вышли на палубу.

***

– Позвольте, Гусев, – перебил его Кравченко. – Не хватало тринадцати долларов?

– Фунтов стерлингов.

– Это все равно. Тринадцати? Не тысячи, не двухсот?

– Да. Тринадцати.

– По-моему, вас…

– Изначально подставили? – закончил за него Гусев. – Да, я тоже об этом думал. Но Землемер не знал, сколько у меня денег. Не мог знать. Я вполне мог бы принести ему весь долг.

– Не мог знать? Вы уверены, Гусев?

– Нет, не уверен. Но лазить ко мне в тайник и считать там деньги, когда меня и Вальки нет дома – это слишком, Виктор. Даже для Землемера.

– Не сам же он лазил.

– Посылать кого-то – тоже слишком.

– Так ведь не каждый же день. Всего один раз послал – накануне. Возможно также, что посол некую часть денег вытащил и взял себе. Специально.

– Нет.

– Уверены?

– В этом я уверен. У меня в голове счетная машина, я всегда точно знаю, сколько денег где лежит.

– Про Валькины деньги…

– Это ее хозяйство, было бы неэтично, если бы я полез считать.

– Я о Землемере. Про Валькины деньги он мог просто не знать. И рассчитывать, что вы не доберете как раз тысячу.

Гусев задумался.

– Может быть, вы и правы, – сказал он наконец.

***

Впоследствии Гусев так и не смог полностью восстановить картину произошедшего. Скорее всего громоздкий спортивный катер потерял управление – возможно, заклинило руль. Какой-то мужик развлекал какую-то бабу. В это же время один из охранников, стоявший за штурвалом яхты, слушал через наушники новый техно-хит и, возможно, пил пиво из бутылки. Берег едва виднелся на горизонте.

Катер, двигаясь перпендикулярно курсу яхты на большой скорости, врезался яхте в борт, ближе к носу. Яхта дернулась вбок и накренилась. Рулевой выронил бутылку, выпустил штурвал, ударился головой о косяк двери, и потерял сознание. Находившиеся в катере вылетели из него – возможно попутно обо что-то ударившись – и тут же пошли ко дну. Второй охранник удержался на ногах и побежал в рубку, чтобы выключить мотор. Владик, ударившись головой об стену рубки, осел на палубу, крепко сжимая поручень. Рядом валялся Гусев, держась за поврежденные ребра. А Землемер, стоявший до этого поодаль, вылетел за борт и остался позади. Яхта, лишь слегка поврежденная, шла полным ходом, все больше удаляясь. Землемер размахивал руками и нечленораздельно что-то кричал, время от времени погружаясь полностью в воду.

Держась за ребра, Гусев смутно подумал – «Он не умеет плавать. Вот и хорошо».

И тогда Валька, оставшаяся стоять на ногах потому, что держалась до этого за трос, сделала три длинных неуклюжих диагональных прыжка к углу кормы, оттолкнулась, перелетела через перила, легко, грациозно, без всплеска вошла в воду позади и слева от яхты, также легко и грациозно вынырнула, и стремительным спортивным кролем рванулась к тонущему, отчаянно жестикулирующему и что-то кричащему, Землемеру. Он вскоре скрылся под водой. Но Валька продолжала плыть.

Затем она нырнула, долго не появлялась на поверхности, но все-таки появилась, держа Землемера за волосы, приподнимая ему голову над водой. Затем, перевернувшись на бок, стала грести к яхте, волоча за собой спасаемого.

Второй охранник, добравшись до рубки, выключил мотор.

Кто были эти двое, в катере? Кто ж их разберет. Пьяные были, трезвые? Не узнаешь. Никаких заметок в новостях об этом не появилось впоследствии.

***

Рулевого привели в сознание. Снова завели мотор и пошли к берегу молча, без разговоров, без прибауток. Землемер удалился в каюту к своей проститутке и там заперся. Вальке дали футболку, джинсы, и свитер, и она переоделась в одной из кают. И даже горячий душ приняла. Она любила принимать душ. У набережной Валька остановила такси, и они с Гусевым в него сели.

***

Гусев валялся в постели, боль постепенно уменьшалась. Через три дня позвонил Землемер и сказал:

– Приезжай в кафе. Один. Не бойся, ничего тебе не сделают.

И Гусев покорно оделся, морщась от боли, наорал на Вальку, которая не хотела его отпускать – ведь ребра повреждены, нужно отлежаться, что ж по знакомым-то бегать без толку, можно только хуже сделать – и вызвал машину из близлежащего таксопарка.

Присутствовали все те же два охранника и Владик. Землемер, мрачный, с волосами, зачесанными назад и смазанными гелем, похожий на деревенского грузина, сказал:

– Я получаюсь твой должник. Жизнь по любому дороже любых денег. Но просто махнуть на тебя рукой я не могу, это не по правилам. И вот мое решение. Долг твой вместе с интересом мы считаем погашенным. А пловчиха твоя переходит жить ко мне. Она мне понравилась.

Гусев сперва даже не понял, о чем речь. Ему до этого не приходило в голову, что Валька может быть кому-то нужна, кроме него самого. Потом подумалось, что Землемер так мрачно шутит. Но Землемер не шутил. Тогда подумалось, что это его, Гусева, таким способом наказывают, не Валька нужна Землемеру, а гусевское унижение. Гусев повернулся на стуле всем телом, покривился, подождал, пока утихнет боль, и тихо но отчетливо послал Землемера на хуй. Землемер не удивился, а только помолчал, и кивнул охранникам. Те взяли Гусева под мышки и повели внутрь отеля. Там его втолкнули в туалет и некоторое время без особых эмоций мутузили, стараясь не оставлять синяков. Было очень больно, на грани потери сознания.

***

Валька, приученная жизнью, что ее «хочу» или «не хочу» не имеют достаточного веса в обществе, некоторое время плакала, а Гусев сидел на стуле и молчал. Он уже сказал «так надо», и больше говорить ему было нечего. Снаружи несколько раз просигналил гудок черной машины. Валька вышла в чем была, никаких вещей с собой не взяла.

***

Недели две Гусев жил, как в тумане. Автоматически проделывал разные необходимые операции – покупал еду, что-то готовил, что-то пил, мылся, спал. К концу второй недели он обнаружил, что телефон его давно разрядился, и поставил его на подзарядку. Тут же выявились сообщения. Звонил знакомый сибиряк. Его не посадили, и вообще все дело против него оказалось полнейшей туфтой, а он было перепугался.

– Есть одна наметка, связана с риском, но не очень большим. Тебе нужно ехать в Грецию. Билет я тебе оплачу, визу тебе сделают за два дня.

– Зачем мне в Грецию? – спросил Гусев.

– Весьма культурная страна, древняя, известная своей мифологией, – объяснил сибиряк. – По телефону я обсуждать ничего с тобой не буду. Главное – мы с партнером посовещались, и решили, что ты хорошо разбираешься в некоторых вещах, имеешь сметку, и при этом ты честный человек. Мы берем тебя вместо шведа. Швед нам надоел своим нытьем, все ему вечно не так.

***

Помимо Греции были еще Марокко, Сицилия, Швейцария, и Ривьера. Везде дело было связано со строительством. Гусев провел таким образом целых три года. У него не было инженерного образования, но он моментально чувствовал, когда строители вдруг начинают мутить воду, и улавливал, почему они это делают, и как ситуацию можно разрулить. В этом смысле он оказался незаменимым партнером. Его взяли в долю. Сибиряк и марокканский еврей изъяснялись между собой по-французски, и это слегка забавляло Гусева.

***

В родной город Гусев вернулся известной в международных кругах личностью, важной, влиятельной, с большими возможностями. Вернулся не для того, чтобы навестить родные милые сердцу края, а по делу – намечалась переделка того самого отеля, который ему не дали достроить. К отелю планировалось прикрепить большой комплекс с ресторанами, бутиками, и парком.

Несколько агентов Гусева разошлись по городу – собирать сведения. И вскоре ему доложили, что Валька, живущая с Землемером, почти каждый день посещает один и тот же бар на набережной, одна, и пьет там амаретто. И у нее годовалая дочь. Про дочь Гусев и раньше знал. Те же агенты следили, чтобы не было вокруг людей Землемера, когда Гусев в роскошном темно-синем костюме и черных очках вошел в бар. Он сразу подсел к Вальке, а Валька перепугалась и чуть не свалилась со стула. Он положил перед ней алую розу. Она испуганно на нее посмотрела.

– Здравствуй, – сказал Гусев, не снимая черных очков.

– Здравствуйте, – сказала Валька, мигая узкими глазами.

– Как жизнь? – спросил Гусев, поправляя ослепительно белый манжет с запонкой, выглядывающий из-под рукава пиджака.

Валька промолчала.

– Не бойся, – сказал Гусев.

Валька снова промолчала.

Подошел бармен и вопросительно посмотрел на Гусева.

– Коньяк, – тихим, строгим голосом сказал Гусев.

Бармен кивнул, быстро отошел, быстро плеснул в бокал коньяку, принес, подложил салфетку, поставил рядом блюдце с долькой лимона. Гусев небрежно вытащил бумажник и небрежно положил на стойку купюру.

Валька прибавила в весе за три года, стала рыхлее. Гусеву на это было совершенно наплевать. На ней были бордовые туфли с пряжками и низким каблуком, брючный костюм, а под костюмом белая рубашка с кружевами. На запястье красовался широкий вульгарный золотой браслет. Перекрасилась Валька в блондинку, прическу сделала – простонародное каре, проглядывали черные корни. Брови выщипаны и слегка высветлены. На глазах слишком много туши. Щеки подмазаны. Губы накрашены толсто. Ногти ухожены. Зубы – Гусев успел разглядеть – починены, подправлены, и побелены. Гусев поймал себя на ощущении, что он готов хоть сейчас – схватить салфетку, стереть с Валькиного лица всю эту мерзкую химию, и долго и нежно целовать эту дуру – в губы, в нос, в глаза, в подбородок, в шею, запустив пальцы ей в волосы. Но он хорошо владел собой. Он пригубил коньяк, поставил бокал на стойку, и сказал:

– У меня теперь много денег.

Валька попыталась улыбнуться, но у нее не получилось.

– Давай уедем, – сказал Гусев. – Меня там машина ждет. Уедем прямо в аэропорт. А потом – хоть в столицу, хоть на Карибы, хоть в Японию. Можно в Италию, если хочешь. У меня там есть квартира.

Валька пыталась понять, серьезно он это говорит или нет. Решила, что серьезно. И сказала:

– Я не могу.

Гусев выдержал паузу прежде чем спросить:

– Почему?

Валька еще немного подумала, напрягая мысль, и сказала:

– У меня дочь.

– Мы возьмем ее с собой.

Валька запнулась, снова часто замигала, и спросила:

– Правда?

– Правда.

Валька задумалась. И даже, думая, отхлебнула амаретто.

– Леша тебя убьет, – сказала она наконец.

– Какой Леша? А, Землемер. Не убьет. Я ему денег дам. Много.

– Он любит дочь.

– Он никого не любит, – возразил Гусев. – Впрочем, как знаешь, Валька. Как знаешь.

Он пригубил коньяк.

– Не знаю, – сказала Валька. – Не знаю. Страшно. Гусев, ты меня любишь?

Гусев кивнул и снял солнечные очки. И еще раз кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я поговорю с Землемером.

– Его нет в городе.

– А когда будет?

– Завтра. Но мы сразу уезжаем.

Это «мы» очень не понравилось Гусеву, но он не подал виду. Ну, дура – ну что с нее взять.

– Когда и куда?

– В столицу. Меня к нему привезут. На вокзал.

– На вокзал? Он … вы … поездом едете?

– Да, новым, по новой ветке, атас и шик-модерн, в отдельном вагоне. Леша не любит самолеты.

– Надолго едете?

– На месяц.

– А дочь?

– Света сейчас у бабушки, там. – Валька сделала очень неопределенный жест, означавший, очевидно, другой город. – Ее тоже привезут к вокзалу. Она хорошенькая.

– Может, проедемся? – спросил Гусев. – У меня машина…

– Нет, нельзя. У меня дома охрана, на улице охрана, шофер приедет через пять минут.

– Я поговорю с Землемером, – повторил Гусев.

– Может не надо, а, Гусев? – боязливо спросила Валька. – Он разозлится, он злопамятный. Я не хочу, чтобы ты … пострадал. Из-за меня. Не хочу.

– Ты согласна уехать со мной? – спросил Гусев.

Валька заплакала.

– Отвечай, – холодно сказал Гусев. – Согласна?

– Да, – ответила Валька, плача.

– Вот и славно, – сказал он, схватил салфетку, левой рукой взял Вальку за затылок, а правой стер с ее губ помаду. И стал ее целовать. – В столице, – сказал он между поцелуями. – Встретимся в столице. Оно и к лучшему. Там большой аэропорт и много рейсов во все концы мира.

***

Выяснив, что за атас-и-шик-модерн поезд едет по новой атас-и-шик-модерн ветке в столицу и когда, и что за персональный вагон забронировал себе Землемер, Гусев с двумя охранниками выехал утром на машине. Перемахнули перевал, проехали город с вокзалом, и устремились дальше по гладкому шоссе к следующей станции – недавно разросшийся пригород имел свою станцию на атас-и-шик-модерн ветке, роскошную, большую, с огромным залом ожидания с баром, в это время еще закрытым. Автомат отказался продать Гусеву билет – мест в поезде не оказалось. Гусев направился к кассе. Мрачная хохлушка за стеклом сказала, что мест нету, чего вы лезете, не понимаете, что ли. Тогда Гусев выложил одну за другой четыре банкноты и протолкнул их в окошко. Когда билетерша вопросительно на него посмотрела, он прибавил еще две банкноты, и билет появился и был вручен Гусеву. Гусев вернулся к машине и велел охранникам следовать к следующей курьерской станции – на полпути к столице. Они запротестовали, но Гусев повторил приказ строгим голосом, после чего взял у охранника пистолет и сунул его себе за пояс.

Когда поезд подошел к станции, Гусев оправил пиджак и манжеты и спокойно зашел в свой вагон.

***

– Не понимаю, – сказал Кравченко. – Зачем? Что за страсти? Кто такой Землемер, в конце концов, в социальном смысле? И кто вы? Вам только косо посмотреть, и его бы не стало.

Гусев странно на него глянул, отвел глаза, поморщился.

– Наверное именно так мне и следовало поступить.

– Что ж не поступили?

– Я бы перестал быть самим собой, и она бы это поняла. Дура пустоголовая, ничего не понимает, хоть ты тресни, а это – поняла бы.

Кравченко повел бровями. Довод не показался ему убедительным.

***

Поезд отошел от станции, и Гусев, сунув билет во внешний карман пиджака на случай встречи с проводником, направился по вагонам в конец поезда. Он был холоден, трезв, внимателен к деталям, и готов ко всему. Атас и шик-модерн поезд летел на дикой скорости через степь, по прямой на север, в гармошках между вагонами шумело и грохотало оглушительно. Дойдя до последнего вагона, Гусев проверил под пиджаком пистолет, оправил пиджак, и открыл дверь.

Интерьер вагона напоминал удлиненную гостиную, вычурно стилизованную под восемнадцатый век. За массивным столом, со стаканом виски в руке, сидел толстый Владик. Перед ним стоял открытый ноутбук. Рядом с Владиком возвышался охранник, которому Владик что-то показывал на экране ноутбука – что-то смешное, наверное – охранник улыбался. Оба подняли головы и воззрились на Гусева. Позади них – перегородка с дверью, ведущая, следовало думать, в спальню.

Гусев шагнул в вагон. Дверь за ним закрылась, и в этот момент ему к затылку приставили пистолет.

– Не шевелись.

Второй охранник, обладатель пистолета, развернул Гусева, подтолкнул его к стенке, обыскал, вытащил оружие из-за пояса Гусева, снова развернул его, и довел до стола.

– Присаживайтесь, Гусев, – сказал Владик, указывая на свободное кресло.

Гусев сел.

– Что скажете, Гусев? – спросил Владик, и в голосе его слышалось разочарование.

– Где Землемер?

Владик покачал головой. И сказал:

– Он сейчас очень занят, встретиться с вами не может.

– Пусть придет. Он в поезде, я знаю.

Владик посмотрел на него укоризненно. Знаю, не знаю. Наивно. Нервы шалят, господин Гусев. И сказал:

– Увы. Я мог бы ему что-нибудь передать. Вы не принесли чемоданчик или сумку, из чего я заключаю, что в бумажнике у вас карточка с названием банка и номер счета. Швейцария или экзотика какая-нибудь?

Гусев помолчал и сказал:

– Швейцария.

– Тысяч двести?

– Миллион, – сказал Гусев. – Фунтов стерлингов.

– Позвольте полюбопытствовать.

– Не позволю.

Владик кивнул – не Гусеву, а охраннику, стоящему за Гусевым. Тот моментально выдернул Гусева из кресла, согнул его, прижал его голову к столу, выкрутил руку. Свободной рукой охранник отодвинул борт гусевского пиджака и вытащил бумажник. Бумажник он метнул по столу Владику, а Гусева вернул в кресло.

Владик лениво открыл бумажник, вывалил из него карточки и наличные, поискал, и нашел – визитку, а на обратной стороне авторучкой написано название банка и цифры.

– Я передам Землемеру, – сказал он, пряча визитку в карман шелковой рубашки.

– Где Землемер? – спросил Гусев. – И где Валька?

– Странный вы человек, Гусев, – сказал Валька. – Вот вроде бы вы спец по разным строительно-финансовым делам, с разными людьми встречаетесь, к каждому находите подход. А к Землемеру не нашли. Неужели так сложен Землемер, так непредсказуем? Говорил же я вам – не берите у него денег. Он сам попросил меня вам сказать, еще до того, как вы пришли в кафе. Сказал – Гусев придет, так вот мне не к лицу, я отойду, а ты ему скажи. Он к вам всегда хорошо относился. И даже сейчас он к вам хорошо относится. Следовало вести себя умнее, Гусев.

– Где моя женщина? – спросил Гусев холодным тоном.

Владик в ответ улыбнулся – не радушно, не ласково.

– Я надеюсь, что вы не мстительны, Гусев. Тем более, что в своих просчетах винить вы можете только себя лично. Ну, во всяком случае мне лично вы мстить не будете – я ведь всего лишь связной, посыльный так сказать. Не будете ведь? Да и Землемер ведь – вполне хороший человек. На своем месте. Поступает по обстоятельствам. И даже более того. Вот к примеру – даже вчера, после того, как вы встретились с Валентиной, он ничего не предпринял, во всяком случае сразу. И ведь даже сегодня все было хорошо до того момента, как вы вошли в поезд. Зачем? Мужской разговор вам в сладость был бы? Проявить себя хотели, показать, указать Землемеру его место? Почему вам не захотелось просто ему позвонить? Так мол и так, Землемер, давай встретимся с глазу на глаз.

– Землемера нельзя встретить с глазу на глаз. Возле него всегда кто-то пасется.

Владик улыбнулся – на этот раз искренне.

– Да, вот я, например. Общие дела. Или еще кто-нибудь. И охрана, конечно же. Но, думаю, лично для вас он сделал бы исключение. Что ж вы думаете, у Землемера сердца нет? Или, думаете, Валентина ему так нужна? Он себя чувствовал виноватым по отношению к вам, все это время. Увел у вас женщину, забрал силой.

– Все это время? – переспросил Гусев.

– Ну, переспал с ней раза два всего. С перерывом в год. Она совершенно не в его вкусе, ему нравятся молодые и длинные, похожие на фотомоделей. И даже сегодня, Гусев, до того, как вы сели в поезд, он готов был вам ее вернуть. Ребенка, конечно бы, все равно себе оставил. Потому что дети – это святое. Ради кого мы стараемся, как не ради них. А Валентина ему надоела страшно. Все время канючила чего-то, денег просила, напивалась часто. Он ей счет в банке открыл, кредитки дал – только чтоб отстала, а она не отставала. Хотел даже, чтобы она себе любовника завела. А она ни в какую. Ну, это дело прошлое, а вот на что рассчитывали вы, когда в поезд садились – не очень понимаю. Думали, что можно вот так вот придти к Землемеру, на людях, и чего-то от него потребовать? Пригрозить ему? Откупиться от него? Можно, конечно, но только с глазу на глаз, чтобы об этом никто не узнал. Неужели не ясно? Уважение – оно или есть, или нет его. Странный вы человек. Или вот охранники ваши – почему вы не привезли с собой своих? Наняли местных зачем-то.

– Их перекупили? – спросил Гусев. В голове у него был вязкий туман.

– Естественно. Докладывали о каждом вашем шаге, вплоть до вашего залезания в вагон. До последнего момента Землемер надеялся, что вам не удастся купить билет. Но вы купили, это вы умеете. Ну и что хорошего? Эх, Гусев…

Владик сгреб со стола ноутбук, встал, и направился мимо Гусева к выходу из вагона. Второй охранник последовал за ним. Гусев встал.

Первый охранник открыл дверь перед Владиком, и Владик, не оглядываясь, не прощаясь, вышел в гармошку и открыл дверь следующего вагона.

В вагоне остались только первый охранник и Гусев. Охранник улыбнулся с легким презрением. Когда Гусев к нему шагнул, он сказал:

– Стоять.

И левой рукой поднял пистолет. Гусев остановился. Охранник наклонился и подобрал с пола здоровенный молот, какими пользуются железнодорожники. Гусев опешил. А охранник вышел в гармошку и закрыл дверь. Гусев глянул – на полу возле двери лежал его пистолет.

Гусев кинулся к пистолету, подобрал его, проверил обойму, и взялся за ручку двери. Она не поворачивалась – заперли снаружи. В этот момент он услышал и ощутил удар молотом по железу. Гусев стукнул кулаком в дверь. Глупо, конечно же. Последовал еще один удар молотом, и еще. Что же это, заклепывают меня в этом вагоне, что ли, подумал Гусев?

Он оглянулся. Дверь спальни. Он вспомнил байку о Землемере, ждавшем должника в стенном шкафу.

Еще один удар молотом.

Гусев снял пистолет с предохранителя и направился к двери в спальню. Резко ее открыл и быстро вошел, держа пистолет на изготовку. Спальня тоже была стилизована под восемнадцатый век. Только что балдахина над кроватью не хватало – все-таки поезд, потолок низкий. Гусев огляделся. Еще одна дверь – в ванную. Держа пистолет перед собой, Гусев направился к ней. Остановился. Подумал. Вытащил из кармана пиджака телефон и набрал номер. Связи не было. Он снова спрятал телефон в карман, встал рядом с дверью, прижимаясь к стене спиной, протянул руку, повернул миниатюрную ручку, толкнул дверь. Никаких движений внутри ванной не уловил. Возможно, мешал едва уловимый в звукоизолированном вагоне стук колес.

Гусев развернулся и шагнул в ванную. Ванная была просторная, не миниатюрная. Но без стилизации. Вот биде, вот унитаз, вот раковина, и вот ванна, глубокая. Возле ванны на полу, в цветастом бархатном халате, лежала в неестественной позе Валька. Гусев шагнул к ней. Поезд слегка качнуло, и он оперся левой рукой о стену ванной. Присел над Валькой. На шее у Вальки были синяки. Она не дышала. «До того, как вы сели в поезд». До того, как он сел в поезд, Валька была жива.

Гусев опустился на пол и положил пистолет рядом с собой. Сколько он так просидел – он не знал. Ему захотелось отодвинуть Вальке край халата и поцеловать ее в коленку. Он передумал. Вальки здесь больше не было. Было напоминание о ней, и все.

Гусев встал, подождал, пока восстановится кровообращение в затекшей ноге, и вышел из ванной. Поезд шел медленно, похоже по инерции, и замедлялся все больше.

Гусев вышел из спальни в гостиную, попробовал еще раз ручку. Заперто. За окном была степь. Он подошел к боковой двери, через которую входят пассажиры – тамбура в специальном вагоне не было. Рядом с дверью наличествовал кран, и ни на нем самом, ни над ним, не было написано ничего об аварийных ситуациях. По мысли инженера, богатые умнее бедных и сами догадаются, какая ситуация аварийная, а какая нет. Гусев повернул кран, и дверь отъехала в сторону. Поезд шел медленно – можно было безболезненно спрыгнуть на землю. Гусев ступил на подножку и, держась за поручень, высунулся из поезда. Впереди виден был плавный поворот, рельсы загибались вправо. И Гусев понял, что последний вагон отцеплен, движется по инерции, а сам поезд давно ушел за горизонт.

Он сел на пол вагона, свесив ноги наружу. Вскоре вагон остановился. Гусев спрыгнул вниз и зашагал вдоль полотна на север, к людям.

***

Кравченко долго молчал, а потом спросил:

– Что за Владик?

– Владик?

– А! Дорошин, Владислав Денисович, – неожиданно сообразил Кравченко. – Да, тоже известная личность. Да, повезло вам, Гусев.

Гусев поднял на него воспаленные глаза.

– Я не то хотел сказать, – смутился Кравченко. – Просто … Землемер не знал о камешках. Их на выставку везли, тайно. Типа, прикрытие. Позапрошлый век, частная коллекция. Официально – на самолете. Какие-то стекляшки действительно самолетом везут, для отвода глаз. Эту коллекцию уже раз пять за последние годы пытались украсть. Вот сегодня мы четверых на вокзале скрутили – что-то они там вынюхивали, именно у последнего вагона. Столько хлопот из-за побрякушек. Там, на станции, – он махнул рукой на север, – ждали, пасли. Худшие ожидания оправдались – пришел поезд без последнего вагона. Ну, железнодорожникам, конечно же, велели молчать, и обратились к нам. Если бы не камешки, здесь была бы полиция, Гусев. Пистолет ваш, Гусев. И наверняка на стакане с водой ваши отпечатки.

Гусев снова на него посмотрел.

– Я не пил воду.

– Нет? Ну, значит, заранее стакан запасли. Три года назад вы из него пили. Стоит на видном месте. Ну и в спальне, конечно же, отпечатки. Поищут – найдут удавку, и на ней тоже небось следы остались.

– А…

– А Землемер едет себе в купе. Ни к чему не причастен. Возможно и вагон забронирован был на ваше имя – надо бы узнать.

– Не надо.

– Не надо так не надо. И ведь не боится, что вы его в скором времени … того…

– Боится.

– Да? Боится, но по другому не мог поступить? Репутация?

Гусев кивнул.

– Что ж, Гусев, – сказал Кравченко. – С полицией будет морока … Мне сейчас позвонят, и после этого я вас подкину до города. Макарыч! Не звонили еще?

***

К семи часам вечера Кравченко был уже дома. Поцеловал дочь, потом жену, и сел с ними ужинать.

– Как день прошел? – спросила жена.

– Нормально прошел, – ответил Кравченко, разрезая бифштекс. – Вина у нас нет?

– Есть, – сказала жена и принесла вино и бокалы.

– Пить вредно, – писклявым голосом заметила дочь.

– Вот и не пей, – наставительно сказал Кравченко. – Жри давай, щепка, пигалица.

– Я ее записала на плавание, – сообщила жена.

Кравченко поставил бокал на стол.

– Нет, – сказал он.

– Что – нет? – не поняла жена.

– Не пойдет она на плавание, – строго сказал Кравченко.

– Почему? – спросила жена, а дочка захныкала. Хныканье не вызвало ожидаемой ею реакции, и тогда она заревела в голос.

– Не пойдет. Запиши ее в кружок какой-нибудь. Рукоделья какого-нибудь.

Жена надула губы, встала, и вышла из кухни. Дочка продолжала реветь. Кравченко встал и направился за женой. Она стояла у окна в гостиной и собиралась закурить. Кравченко развернул ее к себе – пачка сигарет и зажигалка выпали у нее из рук. Он взял ее за лацканы халата, сдавил их, приподнял ее и прислонил к стене.

– Ты поняла, сука? – спросил он тихо. – Ты, сука, поняла или нет? Никакого плавания!

– Ты что, Вить, ты что? – жена хрипела и смотрела на него круглыми глазами.

Он опустил ее на пол, некоторое время постоял перед ней внушительно.

– Никакого плаванья. Поняла? Скажи, что поняла.

Она кивнула и сказала:

– Поняла.

– Все, – сказал Кравченко. – Пойдем, поедим. Очень вкусно у тебя на этот раз получилось. Ты у меня золотая.

Content

Валька
почти фантастическая история
Владимир Дмитриевич Романовский