Секс, трава, виагра

Рассказы о наболевшем

Вадим Федоров

© Вадим Федоров, 2015

© Татьяна Никишова, дизайн обложки, 2015

© Татьяна Никишова, иллюстрации, 2015

Корректор Ольга Котигоренко

Редактор Ольга Крылова

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Музыка

Вечер. Из окна – лёгкий приятный ветерок.

Она: Тебе нравится Мадонна?

Он: Ну, как сказать. Поёт и поёт. Хорошо поёт…

Она: Я её обожаю. Как она может кому-то не нравиться? А тебе что нравится?

Пауза.

– Мне? Мне Круг нравится. Песни его.

– Да ты с ума сошёл. Это же блатняк, уголовщина. Как можно это слушать?

В раздражении отталкивает его и немного добавляет громкости на ноутбуке. Из динамиков льётся Мадонна.

– Ну, мне нравится, – рассеянно отвечает он.

– Как может нравиться шансон?! – распаляется она. – Это же песни уголовников.

– Ласточка, я всё знаю и понимаю, но мне нравится этот жанр, мне нравятся эти песни. Я вырос на них. И вообще, Круг не сидел ни разу. Он только поёт о тюрьме…

– Погоди, – перебивает она его, – а Мадонна тебе нравится?

Пауза.

– Хорошо поёт. Но меня не задевает. Я нормально отношусь к Мадонне. Но слушать её, как ты, днями и ночами, не хочу. Не вставляет.

– Чтооооо?! – заводится она. – Что тебя не вставляет? Она поёт о любви, у неё каждая песня – шедевр. Не то что твой уголовник.

– Он не мой. И он не уголовник. И вообще, он не сидел, я же уже говорил.

– Какая разница – сидел не сидел. Раз поёт блатные песни, значит, уголовник. И как его можно сравнивать с Мадонной вообще?

– Никак нельзя сравнивать, – соглашается мужчина. – Как можно Круга сравнивать с лесбиянкой?

– Да при чём тут её сексуальная ориентация? Мы о музыке вообще-то говорим. Или о чём?

– О музыке, – снова соглашается он.

– И что мы будем слушать весь вечер? Твоего уголовника или Мадонну?

– Мы будем слушать лесбиянку, – смеётся он, – весь вечер только её, как ты и хочешь…

Он подливает вина в её бокал, добавляет туда минералку, как она любит, и примирительно дотрагивается до её спины.

– Сделай чуть-чуть погромче, пожалуйста…

…Утро. Она стоит у окна. Он садится в машину. Из-за закрытых окон пробивается «Владимирский централ».

– Скотина какая, – сжимает губы она.

– Ссучка, – улыбаясь, шепчет он и выруливает со двора.

Свидание вслепую

– Но-но, но-но-нон, но. Но-но, но-но-нон, но, – напевала она эту привязавшуюся песенку.

Её компания уже набрала в палатке всё, что хотела, заплатила за какой-то ликёр и шоколад и медленно двигалась нетвёрдыми шагами вдоль по аллее. А она пританцовывала и продолжала напевать, глядя на меня. Я сидел за столиком, пил кофе и ждал брата.

– Танюха, – прокричали из компании, – ты идёшь?

– Нет, – ответила она, на мгновенье прервав свою песенку. И потом опять заладила: – Но-но, но-но нон, но…

И вдруг, без перехода, мне:

– А я вас знаю. Я вас давно знаю. Вы мне нравитесь. Очень. Вы на меня просто внимания не обращаете, я в соседнем доме живу. Но вы мне нравитесь. Я вас люблю, наверное.

Я осторожно поставил чашку с остатками кофе на столик.

– Девушка. Вы, это, вы просто выпили немного. Вы компанию свою догоняйте.

– Да, я пьяная, – согласилась она, – но трезвая я бы вам не призналась. А вот сейчас признаюсь. Вы мне нравитесь. Я вас хочу. Очень. Хотите меня? Я вас хочу, очень.

Если честно, я обалдел. Не каждый день к тебе подходят молодые девушки и предлагают себя, попутно признаваясь в любви. Но… не вовремя. Ах как она была не вовремя. У меня тут новые отношения, ухаживания, любовь-морковь. И проводы старой любви, которая не хотела отпускать, цеплялась и рвала сердце на части. Как пишут сейчас в Фейсбуке – всё сложно. Тогда не было Фейсбука. Но было всё так сложно, что просто караул. А тут эта, со своим но-но.

– Но-но, но-но-нон, но, – продолжала она, – а я о вас всё знаю, я за вами давно наблюдаю, и вы мне нравитесь, – и затем совсем нелогичный вопрос:

– А тебя как зовут?

– Хех… Василий, – улыбнулся я, назвавшись именем брата, которого, кстати, и ждал за этим самым столиком уже минут десять. Но этот оболтус, как обычно, опаздывал. Он недавно дембельнулся из ВДВ и к гражданской жизни был мало приспособлен. Всем начинал рассказывать про армию, про голубые береты и прочее, прочее, прочее… Разница между нами была два года, мы были очень похожи, только я постарше и поспокойнее.

– Но-но, но-но-нон, но. Я тебя хочу. Пойдём куда-нибудь, – не унималась девчонка.

– А пойдём. Только быстро, – вдруг сказал я. Решение пришло мгновенно.

– Я быстро не хочу, – пьяно улыбнулась Таня, – я хочу медленно.

– Медленно так медленно, – согласился я, встал, взял её под локоть и повёл в сторону своего офиса.

– Мы куда? – прильнув ко мне, спросила она.

– Ну, не домой же, – отозвался я, – в контору ко мне. Она тут, в соседнем здании, в полуподвале. Там как раз никого нету, пятница, вечер. Только надо тихо себя вести и свет не включать. А то сторож милицию вызовет.

– Я буду как мышка, – захихикала девушка, и опять завела, пританцовывая, – но-но, но-но-нон, но.

Через две минуты мы были около двери моего офиса. Я отключил сигнализацию и открыл дверь. Завёл танцующее чудо в юбке и на ощупь провёл её к кожаному дивану. Она тут же обняла меня и постаралась поцеловать.

– Погоди, – попросил я, – я буквально на пять минут. Надо кой-чего уладить. Ты пока раздевайся и жди меня. Ок?

– Ок. Приходи только быстрее, – попросила она.

Я выскользнул из кабинета, прикрыл дверь и вернулся к столику. Вася уже ждал меня.

– Опаздываешь, – нагло заявил он. Но я не отреагировал, а, сев напротив, внимательно начал его разглядывать.

– Чего? – спросил он.

– Василий, у тебя сколько времени не было секса? – вкрадчиво спросил я.

– Грешно смеяться над больным человеком, – парировал брат. Затем задумался и честно ответил:

– Два года и скока там месяцев. В армии у меня был секс тока с плитой для миномёта. Зато безотказный и по взаимному согласию.

– Стоп, стоп, стоп, – остановил я его. Иначе он опять заведёт свою шарманку про ВДВ и тяжёлые армейские будни. – А хочешь сейчас?

– Чего сейчас? – не понял брат.

– Чего, чего… трахнуться хочешь? С молодой, красивой, правда, немного пьяной девушкой.

Василий озадаченно посмотрел на меня.

– Ты серьёзно?

– Уху, – ответил я и быстренько ввёл его в курс дела. – Только не включай свет и не разговаривай, отвечай односложно: да или нет, – напутствовал я его. Вася, ошалевший от такого предложения, только кивал головой и, как положено, односложно отвечал – аха, да.

Проводив братишку до двери офиса, я вернулся к уже родному столику и принялся ждать. Вернулся он минут через 40. Довольный, как мартовский кот. Улыбка до ушей.

– Ну что? – поинтересовался я.

– Что за девочка? – вопросом на вопрос ответил Вася. И потом, не дожидаясь ответа, начал отчитываться: – Я всё, как ты говорил. Односложно. К ней под бочок. А она! Ух. Горячая штучка. Я офигел. А она… Только это, под конец заминка вышла, – брат потупился.

– Что случилось? – спросил я.

– Да ничего страшного, – продолжал Василий. – Только когда мы закончили, она лежит, мурлычет, как заведенная: но-но-но, и потом вдруг говорит, что она меня очень любит и называет меня по имени. А я не удержался и спросил: «А откуда ты моё имя знаешь?» Она каааааак вскочила, штору с окна сорвала, а там фонарь светит. Она вещи в охапку и полуголая на улицу. Красивая…

– Нормальная, – поправил я брата, – тебе сейчас все девушки красивые. А это нормальная. Дурная, правда, и пьяная. Да и не такая и молодая, ближе к тридцатнику.

– Хорошо, – согласился брат. – Нормальная. Но всё равно классная. И страстная. И попка у неё…

– Подробностей не надо, – оборвал я его. – Всё, забыли.

На душе стало как-то погано. Сердце стучало в голове от пятой выпитой за вечер кружки кофе. Вечер медленно превращался в ночь. Становилось всё темнее и темнее. Всё тише и тише. Но всё равно казалось, что где-то там за углом звучит надоевшая песня: но-но, но-но-нон, но… но-но, но-но-нон, но…

Справка

Как я её хотел. Как желал. Голова шла кругом, так хотелось её… Шутка ли, полтора месяца воздержания. А я здоровый мужик, 39 лет. Самый активный возраст… Но нет. Она не соглашалась. Или, как сказали бы мои друзья, не давала. Но я с ними её не обсуждал. Потому что не хотел её обсуждать. А просто хотел её и всё тут. До головокружения. Желал.

Она была свободна. Я с недавнего времени тоже. Казалось бы, в чём проблема? Но нет. Она говорила: «Нет. Я ещё не готова». И я ждал. Стиснув зубы. Ждал, когда она будет готова.

Ухаживал, естественно. Я умею красиво ухаживать. Тем более за женщиной, которую хочешь и которую любишь. Цветы, милые подарки, смски и незапланированные праздники. Всё было. Даже с избытком. Выкраивал время от работы, мчался через весь город. В дверях ждала её дочка, которая через неделю моих ежевечерних захаживаний на огонёк, забравшись ко мне на коленки и глядя прямо в глаза, спросила:

– Можно, я буду называть тебя папой?

– Можно, – ответил я. И сердце ухнуло куда-то вниз.

Так что на пороге меня встречала наша дочка Алёнушка и гадала, что я сегодня необычного привёз ей в подарок.

Вот такая была странная ситуация. Приезжал, как домой, но ночевал у себя. На съёмной квартире. Один. Естественно, проблемы не было затащить в свою холостяцкую берлогу на одну ночь какую-нибудь знакомую одинокую девушку. Но я любил её. Я считал, что это моя будущая единственная и неповторимая жена, и ждал.

Целовались, обнимались, не без этого. До одури. Казалось, ещё чуть-чуть, и падут оковы. НО… в самый последний момент она отстранялась и говорила:

– Сейчас Алёнка уже домой придёт, потерпи. Не сегодня.

Или ещё какая причина была. Но обычно прикрывалась дочкой. Хотя дочка звала меня папой.

И я, как тупой телёнок, убирал руки с её груди и ждал. Ждал, ждал, ждал… Полтора месяца. Пока не поставил вопрос ребром. Напомнил, что нам почти по 40. Что мы вообще-то планируем семью. Что уже и квартирку трёхкомнатную подобрали. Я был горяч и убедителен. Шутка ли – полтора месяца без женщины.

Она меня внимательно выслушала, вздохнула и сказала:

– Мне нужна от тебя справка.

– Какая справка? – не понял я.

– О венерологических заболеваниях, – буднично пояснила она, – о том, что ты ничем не болеешь. Я жуткая трусиха насчёт всех этих болезней. А у меня тут дочка, Алёна. И я боюсь, вдруг у тебя что-то есть и ты нас заразишь.

Было впечатление, что по голове чем-то ударили. Мягким и тяжёлым. И её слова так же тяжело падали на онемевший затылок. Молоточками. Маленькими деревянными молоточками. С войлочными подкладками. Как в пианино.

– Да, да, – отозвался я, – я всё понимаю.

Наскоро попрощался и уехал домой. Ночевать. Один.

Утром, после завтрака, позвонил приятелю. Поговорили о погоде, о том о сём. В конце разговора спросил его о медицинской фирме, что проверяет на наличие паскудных болезней. Он в прошлом году умудрился из отпуска привезти хламидий: привез и принялся лечиться – пока его жена с детьми гостила у мамы. К приезду супруги его полностью вылечили, и он о фирме, которая оказала ему лично и всей его семье неоценимую услугу, отзывался только в восторженных тонах.

– Дык они переехали, – сказал он, – на соседнюю улицу. С Картаузской на Лидицку 30. А тебе зачем?

– Да не мне, – соврал я, – знакомый спрашивал. Его жена заставляет анализы сдать. Ребёнка хотят сделать. Вот и хотят удостовериться, что всё путём будет, без осложнений.

– Так пусть к своему доктору сходят, – посоветовал друг. – Это же коммерческая фирма, они страховки не принимают. Надо будет бабло платить.

Я, естественно, согласился с ним и обещал передать его совет своим вымышленным знакомым. После обеда поехал на Лидицку 30, зашёл в подъезд, поднялся на 2 этаж. Белый коридор и ряд стульев вдоль стены. Две двери. Ординаторская и выдача анализов. И время приёма этих самых анализов. До 12.00. Пришлось уехать ни с чем.

Через день вновь приехал на Лидицку. С утра. Тот же коридор, те же стулья. Передо мной две молодые девицы, ожесточённо стучащие по своим айфонам, и парень в наушниках. Посидел, ожидая своей очереди. Девицы периодически бросали на меня подозрительные взгляды. Парень посидел минут десять, потом вдруг сорвался с места и убежал. Вызвали девиц. Они зашли и через минуту уже вышли. Весёлые.

Моя очередь. Захожу. Врач среднего возраста, пожилая медсестра. Сажусь, говорю, что мне надо справку, что я ничем не болею.

– Аха, – говорит врач, – это стоит 2000 крон. И мы не принимаем страховку.

– Хорошо, – отвечаю я.

– Платить сразу, – не унимается врач, – у вас деньги с собой? А то у нас оборудование дорогое, экспресс анализы. Всё будет готово уже завтра к обеду.

– Я похож на человека без денег? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Нет, – улыбается врач, взглядом задерживаясь на моих золотых часах.

Медсестра вручает мне пластмассовую колбочку, и я иду в туалет. Пытаюсь туда помочиться. С первого раза не получается. Стою, как дурак, перед унитазом с колбочкой в руке и спущенными штанами и пытаюсь вызвать у себя мочеиспускание. Потею. Наконец выдавливаю из себя достаточное количество мочи. Мою руки и несу драгоценную колбочку обратно. Там у меня из вены берут кровь и отпускают восвояси.

На следующий день ровно в 12.00 я захожу в уже знакомый коридор. Затем в ординаторскую.

– Поздравляю, – говорит доктор, – у вас ничего нет, вы здоровы. И протягивает справку с красивой печатью. Этот лист ватмана даже на стенку повесить хочется. Настолько он красочно оформлен.

– Я знаю, что здоров, – отвечаю я, – спасибо.

Два дня вожу эту справку с собой, не решаясь показать любимой женщине. Наконец вечером, еще в дверях, протягиваю ей этот листок.

– А что это? – удивляется она.

– Справка, как ты и просила.

Внимательно читает. Разглядывает печать. Ещё раз перечитывает. Милые губы шевелятся, когда она просматривает список болезней, которыми я не болею: СПИД, гепатит, сифилис… Затем, не поднимая глаз, спрашивает:

– А что ты сдавал?

– Кровь и мочу, – бодро рапортую я.

Затылок опять немеет. По нему стучат молоточки.

– А соскоб?

– Какой соскоб?

– Соскоб, – поясняет она, – с крайней плоти берут соскоб. На анализы.

Молоточки весело стучат по затылку.

– Не брали у меня соскобов. Ты скажи, какая именно тебя болезнь интересует, которой нет в списке. Я сдам ещё анализов. Мне не жалко. Соскоб – это не болезнь. Скажи название.

– Да нет, – она ещё раз глазами пробегает список. – Я просто слышала, что ещё соскоб берут для чего-то. Для каких-то анализов. Но раз не брали, значит не надо. Спасибо за справку.

– Пожалуйста, – пытаюсь улыбнуться я. – И когда мы, наконец, будем вместе? В постели. Не на кухне или в коридоре. И желательно без одежды.

Она задумчиво смотрит на меня. И затем внезапно называет дату. Через 10 дней.

– Мама заберёт Алёнку на неделю. И ты можешь остаться ночевать. А сейчас чаоооо.

И выталкивает меня за дверь. И я еду по уже знакомому мне маршруту к себе. Но уже с надеждой, что через 10 дней я никуда ехать не буду. Я буду спать в обнимку с любимой женщиной. И всё будет замечательно у нас…

10 дней прошли. Приехала её мама. Забрала Алёну. Перед расставанием я чмокнул её в маленький носик и пообещал встретить через недельку на вокзале. И сводить посмотреть Вацлава на коне. Уехали. Мы остались вдвоём. Поужинали, попили чаю. Я помыл посуду. Она ушла в ванную. Затем невидимой тенью проскользнула в спальню. Тишина. Протёр помытую посуду. Тщательно вытер стол. Убрал сахар в шкаф.

Вроде всё чисто. И всё в порядке. И в спальне меня ждёт любимая. Иду в спальню. Полумрак от ночника. И в этом полумраке белеет её лицо на подушке.

– Что-то ты долго, – улыбается она, – я уже заждалась.

Присаживаюсь на край кровати, беру её за руку. За руку, которую целовал несчётное количество раз. Глажу руку, вглядываюсь в знакомое лицо. Хочу сказать что-то доброе, милое и ласковое, но почему-то ляпаю совсем другое. О чём секунду назад даже и не думал.

– А справка у тебя есть?

Тишина. Пауза. Лицо на подушке каменеет. И по затылку снова начинает стучать.

– Чтооооо?!

– Справка у тебя есть? – глупо улыбаюсь я, прислушиваясь к подступающей боли в затылке. – Я ведь тебе справку предоставил. А ты нет.

Опять пауза. Её рука исчезает под одеялом.

– Пошёл вон. Вон, я сказала.

Она срывается на крик.

– Негодяй! Немедленно вон. Или я сейчас полицию вызову и скажу, что ты пытался меня изнасиловать. Вооооон!!!

Я медленно пячусь к двери спальни. Спиной открываю дверь, попадаю в коридор, взяв куртку и обувь, выскальзываю в подъезд дома. Там быстро обуваюсь и надеваю куртку. Почему-то на цыпочках выхожу во двор и сажусь в машину. Завожу, еду. Знакомый до одури маршрут. Вспоминаю девочку по имени Алёна.

– Прости, маленькая, – шепчу я. – Я не буду твоим папой… Потому что мама у тебя дура.

Мыльная опера

Квартиру я нашёл через знакомых. Городок у нас маленький, все друг друга знают. Поделился с кем-то своей квартирной проблемой – и через пару дней мне позвонили. Третий этаж, балкон, почти центр, вид из окна на парк с соснами. Без мебели. И цена божеская. Договорился о просмотре. Приехал через час, зашёл в квартиру. Всё в порядке вроде. Ремонт, правда, лет 10 не делался. Но для меня это не проблема. Я всё равно собирался всё покрасить и новые обои наклеить. Не люблю в ободранных квартирах жить.

Хозяин, низенький лысоватый тип с бегающими глазами, показывал квартиру и бубнил про дороговизну, про то, что он её раньше посуточно сдавал, да вот теперь времена не те настали… Зашли на кухню. Тоже всё пусто, ободранно. Только к одной из стен был прислонен надувной матрас – два на два метра. Розовый. Как-то он смотрелся странно в этой пустой кухне.

– Это девушка придёт, заберёт, – пояснил хозяин, когда я спросил про этот причудливый вид мебели. – Вы воздух из него стравѝте и в кладовку засуньте. А она придёт и заберёт. Я ей уже звонил.

Заберёт так заберёт. Мы ещё поторговались насчёт арендной платы и ударили по рукам. Я внёс залог и получил ключи от этого обшарпанного гнёздышка. На следующий день пара молдаван убрала всю эту обшарпанность, и мы въехали в квартиру. Матрас я спрятал в кладовку и тут же благополучно забыл про него. Но спустя неделю о нём напомнила мне жена.

– Тут матрас был. Моя знакомая с работы хотела бы его забрать. Это её.

– В кладовке, – отозвался я. – Ты на работу его попрёшь или она сама за ним зайдёт? И кстати, зачем ей такой большой надувной матрас посреди нашего леса?

– А она тут с любовником встречалась, – улыбнулась жена. – Посуточно квартиру снимали и, чтобы на мебель не тратиться, купили матрас. Она мне утром об этом рассказала. Кстати, она нас пригласила на плов через две недели. У неё муж с рейса возвращается, как раз на следующие выходные будет дома.

– Интересное кино, – протянул я, – матрас любовника, а на плов с мужем. Что за подруга-то?

– Ты её видел, – ответила жена, – Инка Громкова, у нас работает, в соседней группе. А муж у неё дальнобойщик, Серёга. Классный мужик, только дома бывает редко. Вот Инка себе и ищет приключений.

– Помню я её, – сказал я, – такую не забудешь. Какой у неё размер бюста?

– Шестой. Только ты не очень-то на чужие бюсты заглядывайся.

– Да тут заглядывайся не заглядывайся, первое, что в глаза бросается, так это её грудь, – рассмеялся я.

– Ну вот так вот её природа наградила, – философски заметила жена, – ну, и нрав к сиськам такой же. А Сергей жутко ревнивый. Он с Ташкента родом. Восточный человек. Но пока эта дурочка вроде не попадалась. Так что у них тишь да благодать. Ты, смотри, ничего там не ляпни про матрас. Она его сама забрать хотела, да хозяин квартиры замок поменял.

– А я чего? – пожал плечами я. – Моё дело крайнее: прийти и плов поесть. Я на матрасах не кувыркался, и вообще, я примерный семьянин…

Две недели пролетели быстро. И мы ранним субботним утром отправились в гости, на плов. На месте выяснилось, что хозяин немного опоздал с рейса и плов ещё не готов. Сергей был здоровенным улыбчивым парнем, весёлым и разговорчивым. И оказалось, что у него страсть к бразильским сериалам, очередную серию одного из которых показывали этим субботним утром.

– Я ща, всё сделаю, будет плов, пальчики оближете, по узбекскому рецепту, – выпроваживая нас из кухни в зал, тараторил Сергей. – Вы только мне никто не мешайте, чайку вот попейте пока, сериал посмотрите. Я быстро, минут сорок, не больше. Я не люблю, когда кроме меня на кухне кто-то толкается. А у меня тут и телевизор есть, маленький, правда, но всё равно понятно, чего там происходит. Заодно начало посмотрю, пока плов варить буду: с бараниной, да… по-правильному.

Мы чинно расселись за журнальным столиком в зале. Я с женой на диване, Инна напротив нас. За её спиной сразу же включился телевизор и наполнил комнату бразильскими страстями.

– Вы чай с сахаром пьёте? Сколько ложечек? – надвинулся на меня Инкин шестой размер.

– Четыре, – сглотнул я. От её бюста нельзя было отвести взгляд. Он завораживал. Как удав кролика.

– Инка, – подала голос жена, – прекрати сейчас же.

– А что я? – отодвинулась Инна. – Я ничего. Я по привычке. Не переживай так, ничего с твоим мужиком не случится, пока Серёга тут.

И весело засмеялась. Затем, понизив голос, чтобы её не было слышно в кухне, стала благодарить за матрас. Из кухни доносились звуки того же сериала, что показывали у нас, иногда заглушаемые ударами топорика. Это Сергей рубил баранину.

– Я, как дура, – шептала Инка, – прихожу за матрацем, а там замок поменян. Я к хозяину, а он за городом, по телефону тока его жена отвечает. А она типа ничего не знает – ни про замок, ни про матрас. Я с этими ключами по городу бегаю, как ненормальная, вот мне делать больше нечего. Могли бы и предупредить, что жильцов новых впустили и замки поменяли.

– А я и не знал, что там замок поменян, – подал голос я. – Мне дали ключи, а кто там в квартире до этого был и с какими ключами, я не в курсе.

– Инка, ты поаккуратнее там со своими мужиками и замками, – зашептала рядом жена, – не дай бог Сергей узнает…

И именно в это время в нашей комнате появился Сергей. Здоровый мужик в трениках, в фартуке, заляпанном кровью, и здоровенным ножом в правой руке.

– Вот ведь сука какая, – заорал Сергей, – замки поменяли. Совсем люди страх потеряли. Убивать за такое надо…

Время замедлило свой бег. Голову сдавило железным обручем, и, кажется, я даже перестал дышать. В уши как будто затолкали вату. Сидящая напротив Инна откинулась на стуле и начала бледнеть. Разгорячённое минуту назад лицо стало белым как полотно, глаза у неё расширились, а шестой размер вдруг превратился в нормальный, не притягивающий взгляд. Рядом ойкнула жена и, по-моему, тоже перестала дышать.

«Убьёт, – пронеслось в голове. – Сначала эту дуру напротив зарежет. Потом нас, как пособников и свидетелей. Или сначала нас, а потом её. Господи, ну за что? На кой мне этот плов сдался. Я же ещё пожить не успел. А тут эти семейные разборки».

– Не, ну что творится-то? – размахивал ножом Сергей. – Что творится-то? Поменять замки и не пустить человека в родной дом.

«Зарежет. Специально медлит, себя накручивает, – думал я. – Ща поорёт и начнёт ножиком махать. Больно, наверное, будет». Я боялся повернуть голову к Сергею и смотрел прямо на Инну. Та чуть дышала, белая и испуганная. И вдруг белизна с её лица начала исчезать. Заалели щёчки, взгляд стал более осмысленным.

– Милый, ты про что сейчас говоришь, – вдруг подала голос она, – про сериал, что ли?

– А про что же ещё? – искренне удивился Сергей.

– Да мы его же почти и не смотрим, это ты у нас больной на эти сериалы, – продолжала розоветь Инка. – Ты бы шёл на кухню, у тебя там что-то горит, по-моему.

Сергей ойкнул и ринулся на кухню. Со звоном разлетелся железный обруч, до этого опоясывающий голову. Исчезла вата в ушах. Время опять начало бежать, как прежде. В комнату заглянуло солнце. Мы перевели взгляд на экран телевизора. Там разыгрывалась очередная драма в очередной двести с чем-то серии. И именно в этой серии коварный Дон какой-то сменил замки в родном доме, чтобы дочь главного героя не смогла попасть в этот самый дом.

– Твою мать, – раздался знакомый и родной голос жены.

– Пипец, – отозвалась Инка, – я чуть не описалась. Долбаные бразильцы со своими долбаными мыльными сериалами.

Я ничего не сказал. Я улыбался и искренне желал попробовать этот замечательный плов, который в это время томился в казане на кухне у здоровяка Серёги.

Обознатушки

Очень удобно. Садишься вечером в поезд в Москве на Ленинградском вокзале, а утром ты уже в Питере – на Московском вокзале. Единственный минус – пассажиры, подсаживающиеся на промежуточных станциях. А так как билетов на купейные места не было, то пришлось ехать в плацкарте. И на каждой остановке просыпаться от проходящих по вагону пассажиров…

Она вместе с компанией таких же студентов вошла в Твери. Разместились, пошушукались и довольно быстро все уснули. Она легла на нижней полке, напротив меня, долго ворочалась, пыталась читать при фонарике, потом шуршала обёрткой от конфеты. Была она худенькая, как тростинка, в мешковатом свитере, в таких же мешковатых штанах и в кедах. Русые волосы, обычное лицо. Ко мне сон тоже не шёл, и мы познакомились. Всё равно же не спится.

– Ольга, очень приятно.

– Вадим. Тоже очень приятно. В Питер?

– Да. Учиться. Первый курс Политеха.

– А раньше в Питере была?

– Была, но наскоками. Город не знаю…

И потянулась у нас полуночная беседа про город на Неве, про жизнь, про мечты и реальности. Она была молода и наивна, но с ней было легко и интересно говорить. Прошептались до самого утра, рассказав друг другу то, что обычно знакомым не рассказывают. А тут случайные попутчики. Сегодня здесь, завтра там. Пути пересеклись и вновь разошлись. Поэтому-то я даже не попытался взять у неё телефон, да и не было наверняка у неё ещё питерского телефона. Утром встали, попрощались и разбежались в разные стороны. Она на метро, я на стоянку такси.

Через три дня еду на обед. Спустился в метро Фрунзенская, доехал до Сенной и в вестибюле увидел знакомую фигуру. Вот так встреча.

– Оля, здравствуй.

– Привет.

Остановилась, улыбнулась. Глазами моргает, вижу, что не узнаёт.

– Это же я, Вадим. Три дня назад, в поезде. Ты как устроилась? Всё нормально с общагой? Город посмотрела? Не успела?

И тут толпа понесла нас к выходу. Я схватил её за руку, чтобы не потерять, и, продолжая болтать, потащил к эскалатору. Выбрались наверх, отдышались.

– Так ты успела посмотреть город за три дня? Есть время сегодня? Если что, я могу показать, у меня после обеда будет возможность слинять с работы.

– Время есть, – улыбается она.

– Тогда пошли.

И я потянул её в сторону Невского. Я в Питере жил уже три года и очень любил этот город. Исходил его вдоль и поперёк, особенно центр. И показать его симпатичной провинциальной девушке был просто обязан.

Мы дошли до Гостиного двора, на минуту заглянув на Апрашку. На Невском повернули направо, дошли до Аничкова моста и, перейдя улицу, повернули обратно. Затем Казанский собор, Адмиралтейство. Я сыпал цитатами Бродского, Мандельштама, Розембаума, рассказывал об исторических событиях, блистал датами и фамилиями известных в прошлом людей. Я дарил Ольге Санкт-Петербург. Я делился с ней этим городом, как делятся самым сокровенным. При дневном свете она выглядела немного старше. Но с каждой минутой нравилась мне всё больше и больше.

После Зимнего дворца мы прошли к Марсову полю и Летнему саду. Поели мороженое, прогулялись по аллеям, дошли до Чижика-Пыжика. Оля слушала меня, мило улыбалась и почти всё время молчала. По Троицкому мосту мы перешли Неву и заглянули в крепость. Вечерело. Ноги гудели от такой прогулки.

– Что дальше? – спросила Оля.

– Дальше зоопарк и потом можно ко мне. Я на Васильевском живу.

– Не люблю питерский зоопарк, – ответила Ольга, – там животным тесно и пахнет.

– О, ты была в зоопарке, – удивился я, – всего три дня в городе, а уже навестила местных заключённых. В Крестах не бывала, случаем?

– Где Кресты, знаю, – улыбнулась Оля, – я устала. Поехали к тебе, если ты хочешь. Надеюсь, поесть у тебя что-нибудь найдётся?

– Что-то найдётся, – пробормотал я, стараясь вспомнить, что, кроме яиц и сала, у меня есть в холодильнике. Вспомнил: был ещё килограмм огурцов.

Поэтому мы вначале зашли в магазин, где взяли сухого вина, колбасы, бородинского хлеба, зелени и помидоров. А потом поехали к гостинице «Прибалтийская», недалеко от которой я снимал квартиру с видом на залив. Собственно, вид на залив и был главной достопримечательностью этой квартиры. Зимой там было холодно, а летом жарко. Но мне нравилось.

Ольга быстро сделала салатик, я соорудил бутерброды, разлили вино в чайные чашки, сели у окна и оба затихли, глядя друг на друга.

– Поставить музыку? – спросил я.

– Не надо. Ты и так целый день говоришь. Помолчим, – и потом добавила: – Большое тебе спасибо за экскурсию.

– Не за что, – смутился я. – Это тебе спасибо. Ты очень благодарный слушатель. И ты очень мне нравишься.

Ольга отставила чашку с вином, встала, подошла ко мне сзади и, обняв, шепнула на ухо:

– Где тут у тебя спальня?..

Уже глубокой ночью, засыпая, я обнял её и спросил:

– Ты в Техноложке на каком факультете?

Она не ответила. Молчала. И, уже проваливаясь в сон, я услышал:

– Я не учусь. Я работаю. И я не из Твери, я коренная ленинградка. Ты меня спутал, милый…

Посылки

Мы жили на одной улице. В пяти кварталах друг от друга. Десять минут пешком. Правда, последние полгода я жил у неё. Пока мы не расстались. И я вернулся к себе, в свою холостяцкую берлогу. Расстались глупо и очень быстро. Проснулись утром вместе, а вечером я уже ночевал у себя.

Она хотела, что бы я каждый день давал ей на мелкие расходы (она это называла «на конфеты») по тысяче крон. Утром я их должен был оставлять на тумбочке, пока она спит, и отправляться на работу. Естественно, кроме этого я должен был покупать еду, водить любимую девушку в кино и рестораны. И каждый день на тумбочку тысячу крон. Или 50 долларов по сегодняшнему курсу.

Я вначале попытался отшутиться, объяснить, что у меня зарплата 35 000 чистыми. Полина была непреклонна. У её подруги Марины Паша так делает. И она так хочет. Если мало денег – устраивайся на другую работу, где больше платят. Или бери вторую работу.

Наши препирательства по поводу денег «на конфеты» продолжались неделю. Пока, наконец, я не сравнил Полину с проституткой. И тут же был немедленно выставлен за дверь. В руках у меня был пакет с кое-какими вещами и ноутбук с зарядкой. Я не спеша дошёл до своей квартиры, порылся в холодильнике, нашёл там пачку пельменей с мясом индейки и, поужинав, начал новую старую жизнь.

Прошло пару дней. И я вспомнил про свой фотоаппарат, который оставил у Полины. Позвонил ей, попросил заехать к ней за фотиком. Она долго молчала в трубку, потом ледяным голосом ответила, что сама мне доставит столь ценный аппарат. Сама так сама, согласился я.

Прошло два дня. Звонок в дверь. Открываю. Стоит молодой парень в джинсовых шортах и майке от Lee Cooper. Рядом картонная коробка, перевязанная скотчем. Размерами сантиметров 60 на 40.

– Вам посылка, – говорит, – распишитесь.

Расписываюсь. Забираю коробку. Обратный адрес – та же улица, только номер дома указан тот, откуда меня недавно выгнали. Раскрываю посылку. Мой любимый Кэнон. Мой пятак. Живой и невредимый. Правда, почему-то без ремня. Ну да ладно, главное, он у меня и можно будет поснимать в ближайшие выходные. Но на душе становится грустно и муторно. Вечером пью вино и вспоминаю нашу совместную жизнь с Полинкой.

Проходит ещё день. Вечером возвращаюсь с работы, в почтовом ящике извещение. Наш почтальон принёс вам посылку. Но вас не было дома, пожалуйста, придите за ней к нам в отделение.

На следующий день рано утром топаю на почту. Получаю в руки большой конверт. Обратный адрес – моя улица. Вскрываю. В пакете ремешок от фотоаппарата. Становится смешно. Грусти как не бывало. Мысленно благодарю Полину. Звонить не решаюсь. Не люблю я, когда по телефону молчат льдом.

Проходит ещё два дня. Звонок в дверь. Открываю. На пороге всё тот же парень всё в тех же шортах. Правда, майка другая, от Desigual.

– Классная майка, – говорю я.

– Спасибо, – довольно улыбается парень, – вам посылка, распишитесь.

Расписываюсь. Получаю на руки обмотанную скотчем треногу. Сижу и прикидываю, сколько времени стоит замотать треногу скотчем, отнести её на почту и отправить мне. Тем более, что почта в соседнем от меня доме.

На следующий день вечером в почтовом ящике обнаруживаю конверт. Хоть на конверте и указано, что с доставкой, но вчерашний парень в шортах, видимо, решил, что и так сойдёт, и бросил письмо в ящик. В конверте моя зубная щётка.

Щётку в связи с износом я выбрасываю в корзину для мусора и сажусь вспоминать, сколько ещё моих вещей осталось у Полины. Выясняю, что прилично. Всякие безделушки, кой-какое бельё, книги, пара-тройка дисков с музыкой, старый Макинтош, пальто…

Три дня тишина. Я уже было успокоился и подумал, что всё. Но не тут-то было.

Звонок в дверь. Знакомый парень. Майка от Pall Mall.

– Вам пакет. Оттуда же.

– Спасибо большое. Где расписаться? Клёвая майка.

– А то, – улыбка до ушей, – до свидания.

– Лучше прощайте, – бормочу я, закрывая дверь.

На пакете знакомый адрес, написанный знакомым почерком. В пакете мои трусы. Блииииин.

Первым желанием было позвонить. Но сдержался. Девушка развлекается. Девушке так нравится. Ну что же, развлечёмся и мы. Два дня уходит на обдумывание ответного шага. За это время ставший уже родным любитель модных маек приносит очередной пакет с моими же носками. Грязными.

– Могла бы и постирать, – ворчу я и иду по магазинам. Покупаю пачку презервативов, пластиковый конверт и упаковочную ленту со скотчем.

Прихожу домой, удобно устраиваюсь на диване, разрываю пачку с кондомами и включаю порноканал… На следующий день пакет с наполненным и заботливо перевязанным розовой ленточкой презервативом я посылаю своей бывшей возлюбленной. С доставкой на дом. Лично в руки.

Больше я посылок от неё не получал.

Официантка

Яна работала в ресторане с самого его открытия, то есть уже три года. Ей тут всё нравилось. И расположение, в двух кварталах от дома, и коллектив, и повар дядя Женя, и льющаяся из динамиков ненавязчивая музыка под перестук колёс с обязательным слоганом через пять песен: «Ресторан „Вагон“, у нас не укачивает!» Ей нравилась канарейка в клетке на летней веранде, как будто срисованная с романа Рубиной. Ей нравились тематические обеды, устраиваемые хозяевами ресторана. И ещё ей нравилось наблюдать за посетителями, особенно за постоянными. Многих она знала по именам, с некоторыми общалась помимо работы.

Эту женщину она приметила давно. Та, видимо, работала рядом и иногда, примерно раз в две недели, заскакивала пообедать. А вечером, бывало, приходила с мужем. На вид ей было лет сорок, чёрные короткие волосы, красивое лицо, строгое платье. «Или бухгалтер, или начальник какого-нибудь отдела», – на глаз определила Яна. В общем, обычная, среднего возраста, симпатичная алмаатинка, работающая или живущая рядом с рестораном.

И вот однажды в начале сентября, в обед, она пришла не одна, а с мужчиной, примерно такого же возраста, как и она, блондином, в синей рубашке и синих джинсах. Он улыбался своей спутнице, а та сияла от его внимания и смеялась на каждую его реплику. Они смотрелись счастливой влюблённой парой.

Сели за столик на летней веранде. Яна принесла меню. Блондин взглянул на неё, улыбнулся и спросил:

– А как вас зовут, девушка?

Яна смутилась. Улыбка у него была обалденная. Как говорят, с искринкой. В этой улыбке хотелось раствориться, хотелось смотреть на неё вновь и вновь. Яна назвала своё имя. Приняла заказ. Затем из-за кассы наблюдала за счастливой парой. Мужчина несколько раз бросал взгляды в сторону Яны и так же зажигательно улыбался. И сердце у Яны начинало стучать, как бешеное.

«Да ерунда какая, – думала Яна. – Он старше меня лет на 10, да у него и подруга вон под боком сидит. Красивая, небедная. Замужем, правда, но всё равно, кто сейчас на это смотрит… И вообще, они красивая пара. Даже похожи немного внешне. Только цвет волос разный».

Влюблённая парочка перекусила слоёным салатом, выпила местного лимонаду и ушла, так же весело переговариваясь и держа друг друга за руки.

На следующий день мужчина появился один. Он сел за тот же столик и, назвав Яну по имени, сделал заказ:

– Чёрный чай, пожалуйста, с лимоном. Целый чайник.

И вновь улыбнулся Яне так, что у неё сердце предательски застучало в груди.

Яна принесла чайник. Мужчина сидел за столом, попивал свой чай и слушал музыку. «Ресторан „Вагон“, у нас не укачивает», – доносилось из динамиков.

Минут через 15 прискакала женщина, схватила мужчину за руку и они убежали, явно куда-то торопясь.

И на следующий день, ближе к обеду, мужчина вновь пришёл один. С белой розой в руке. Яна сразу же, ещё до заказа, принесла вазу с водой и поставила туда розу. Мужчина хотел что-то сказать, но смутился и заказал себе чёрный чай. Сидел, бросался своей улыбкой в сторону Яны и пил чай. Через некоторое время прибежала его подружка, вспыхнула, увидев розу. Мужчина бережно достал цветок из вазы, подарил женщине. Та поцеловала его в щёку и тут же принялась вытирать следы помады на щеке.

«Могла бы и в губы поцеловать», – ревниво подумала Яна. Мужчина взял женщину под руку, и они ушли. Яна смотрела им вслед и вновь думала: «Какая красивая и счастливая пара. Как они любят друг друга. Как это прекрасно…»

Появились они на следующий день с утра. Оба какие-то взлохмаченные. Женщина даже не стала входить в ресторан. А мужчина вместо традиционного чая попросил что-нибудь на завтрак. Кухня ещё не работала, но Яна приняла заказ и собственноручно приготовила омлет с рукколой. И омлет, между прочим, у неё вышел очень даже ничего. А две поджаренные корочки хлеба полностью дополнили картину завтрака мужчины, видимо, пережившего страстную ночь.

«Ешь, мой хороший, ешь, – думала Яна, глядя, как мужчина уплетает её омлет. – Тебе надо сил набраться. Вы такие красивые, у вас такой красивый роман. А на красоту надо много энергии. Ешь».

Мужчина доел омлет, виновато улыбнулся Яне и попросил счёт. Затем он ушёл куда-то ненадолго, чтобы перед обедом вернуться и выпить свой традиционный чайник с чаем. В ожидании своей женщины. Та всегда появлялась ровно к последней чашке чая. Мужчина клал 1000 тенге на столик, и они уходили. А Яна мысленно представляла, куда они идут, что делают, как у них развиваются отношения, что она ему говорит, что он ей отвечает. Яна придумывала то, чего не видела за пределами ресторана. А грустный голос пел про Мишель: «I love you…» и потом на русском: «Ресторан „Вагон“, у нас не укачивает».

Эти короткие встречи с традиционным чаепитием перед ними продолжались неделю, ну, может, дней десять, не больше. С одним и тем же сценарием. Чайник, женщина, 1000 тенге, уход. И мысли, мысли о красивом романе, разворачивающемся на глазах у Яны, о различных интонациях в их коротких репликах, мысли о том, куда они отправляются в этот раз, и мысли о том, как они счастливы. И, естественно, его лучезарная улыбка, которая так нравилась Яне. Она купалась в их любви и в этой улыбке. Она была невольным свидетелем их романа. И ей это нравилось.

Но однажды он не пришёл в обед, пришёл ближе к вечеру, с дорожной сумкой. И он не улыбался. Был задумчив и тих. Попросил кофе и круассаны. Долго пил этот кофе и смотрел в сторону Яны. Потом расплатился, взял сумку и ушёл.

Всё.

Свидания прекратились.

«Ресторан „Вагон“, у нас не укачивает».

Яна ждала, что вот-вот – и он придёт вновь и закажет свой чёрный чай. И ровно через 15 минут прилетит его женщина, и они, счастливые, уйдут куда-то. Но нет. Никто не приходил, исчез мужчина, исчезла его улыбка. А женщина появилась. Спустя две недели. Как ни в чём ни бывало запорхнула в ресторан и заказала люля-кебаб. Яна приняла заказ, подала блюдо, смотрела издалека, как та ест и о чём-то весело болтает по телефону. И потом не выдержала. Подошла, наклонилась.

– Извините, а вот мужчина, который был с вами последнее время. Что с ним? Где он?

– Так он с вами познакомился? – женщина вопросительно посмотрела на Яну. – Я уже решила, что он так с вами и не заговорит.

– Зачем ему со мной знакомиться? – не поняла Яна. – Он же с вами приходил, это же ваш мужчина.

Женщина засмеялась.

– Это мой брат. Вы неправильно поняли, видимо. Это мой брат, мы не виделись 10 лет. И вот он приезжал в гости.

Женщина внимательно глянула на Янино растерянное лицо и серьёзно сказала:

– Вы ему очень понравились. Он поэтому-то и ходил к вам. Ему неудобно было, он жил в другом конце города, а я тут работала. Но хотел познакомиться с вами. Вот и приезжал сюда – меня на обед провожать. Так вы познакомились или нет? А то он жутко стеснительный.

– Нет, – ответила Яна. – Я вообще-то думала, что это ваш мужчина, что у вас роман. Я даже и не думала о нас. А он только улыбался, и всё.

– Вот глупый, – покачала головой женщина, – целую неделю чаи у вас гонял, мне потом рассказывал, как вы на него смотрите. Какие у вас глаза красивые, какая вы предупредительная и внимательная.

– А когда он вернётся? – тихо спросила Яна.

– Не знаю, – женщина засобиралась, – он в Европе живёт, у него там контракт какой то. Последний раз он в Алма-Ату лет 10 назад приезжал. Судя по всему, теперь через столько же появится. Да вы не переживайте. Вы красивая, у вас наверняка парень есть.

– Да я за себя не переживаю, – ответила Яна, – я за ваш роман переживаю, которого не было. Оказывается. Было так красиво. Я думала, что красиво. А на самом деле он на меня засматривался.

Женщина рассчиталась и ушла. Яна принимала заказы, разносила еду, убирала грязные тарелки и всё думала: «Как жаль, что они брат и сестра. Как жаль, что я ошиблась. Как жаль…»

А из динамиков под перестук колёс: «Ресторан „Вагон“, у нас не укачивает».

Розвадов

Раньше, совсем недавно, в Европе между государствами были границы. И я в то же время владел в Праге магазином русских продуктов. Кроме продуктов у нас продавались книги, DVD, журналы и другая русскоязычная печатная продукция. Часть товара мне привозили из России и Украины, а часть доставлялась из соседней Германии. В частности, из Нюрнберга, где был аналогичный нашему магазин с русской продукцией. Но товар они доставляли только до границы. Я должен был приезжать в приграничный городок Розвадов и на заправке с одноименным названием перегружать товар в свою машину.

В этот февральский день я поехал в Розвадов со своим приятелем Валерой. После обеда забрал его с Градчанской, и мы отправились в путь под завывание пражского ветра. Зимы в Чехии, мягко говоря, совсем не снежные. Но в этот день небо прорвало. Только мы выехали из города, как на нас обрушился настоящий снегопад. И с каждым километром он всё усиливался и усиливался. Быстро темнело. Еле-еле доползли до Пльзня, по объездной объехали этот замечательный город и вышли на финишную прямую. Где-то впереди была граница.

Ехали мы на моей Шкоде Октавия. Замечательная машина с огромным багажником – мечтой оккупанта. А при разложенных задних сиденьях в неё можно было впихнуть что угодно. В данный момент в багажнике болталась одинокая полосатая сумка.

– Что за сумка? – спросил Валера.

– Да партнёры из Германии попросили с обратным рейсом передать, – рассмеялся я. – У них соседями секс-шоп. И соседи, узнав, что едет машина в Чехию, попросили привезти дешёвых чешских вибраторов. Скинули мне на мейл адрес, я поехал, набрал резиновых писек по списку. На границе поменяем их на Пушкина и Земфиру – их ценности на наши.

– Прикольно, – загоготал Валерка, – главное, чтобы нас снегом не занесло, а то найдут два замёрзших трупа с кучей вибраторов, вот будет неудобно перед родственниками…

Мы ещё некоторое время пошутили на эту тему и умолкли. Скорость снизилась до 40 километров в час. Буквально в паре метров уже ничего не было видно. Даже противотуманки не справлялись с вьюгой. Но, судя по всему, мы были уже почти у цели. Пока я всматривался вперед по ходу машины, Валера пытался рассмотреть огни заправки. Огней не было. Был снег и ветер.

Вдруг мы въехали в какой-то коридор, образованный двумя рядами забора с сеткой рабица и крышей над ним. Вверху светили фонари. Слева от нас тянулось длинное здание. Проехав метров 50 вдоль этого здания, я увидел открытую дверь, в проёме которой стоял мужик в немецкой пограничной форме и пил чай. Я остановился, открыл окно. Мужик, увидев нас, от удивления чуть не уронил кружку с чаем.

– Добрый вечер, – приветливо сказал я, – а где тут Розвадов?

Немецкий пограничник извлёк откуда-то рацию и что-то начал кричать в неё. Затем жестами показал нам, что надо проехать ещё вперёд. Проехали. Следующая дверь. Небольшая площадка, ярко освещённая прожекторами. Из темноты вынырнули еще шесть пограничников и взяли машину в полукольцо. Один из них на ломаном русском попросил выйти из машины. Вышли. Глянув на машину, я понял, в чём дело. Номера напрочь заляпаны снегом, фары еле светят. И двое небритых русских. Судя по всему, уже на немецкой территории. Как мы чешских погранцов проскочили – ума не приложу.

Русскоговорящий немец попросил у нас документы.

Дали ему свои паспорта. Немец отнёс их старшему, который придирчиво стал изучать наши аусвайсы. Двое других пограничников принялись методично осматривать салон. Открыли капот, попросили документы на машину. Сверили номера на техпаспорте и на кузове. Обнаружили в бардачке железную фляжку с коньяком. Отвинтили крышку, понюхали мою заначку, одобрительно поцокав языками, положили её обратно.

Настала очередь багажника. Открыли. Пусто. Только в самом углу сиротливо валяется полосатая сумка. В таких раньше челночники шмотки возили.

– Что в сумке? – спрашивает русскоговорящий немец.

– Личные вещи, – бодро отвечаю я.

– Откройте, – приказывает немец.

– Не буду. Там личные вещи, – как попугай, отвечаю я.

– Откройте сумку.

– Там личные вещи.

Немцы напряглись. Стало тихо. Если не считать воя пурги.

– Немедленно откройте сумку!

– Вам надо, вы и открывайте. Там личные вещи.

Немцы перегруппировались, взяв нас в кольцо. Русскоговорящий достал из кармана резиновые перчатки и принялся натягивать их на руки. Один из пограничников расстегнул кобуру. В голове, как заезженная пластинка, совершенно некстати завертелась фраза: «При попытке к бегству, при попытке к бегству, при попытке к бегству…»

Пограничник подвинул сумку поближе к краю, осторожно расстегнул её и наклонился над багажником. Завис на долгих три минуты. «При попытке к бегству, при попытке к бегству, при попытке к бегству», – вертелось в голове.

Немец вынырнул из багажника, растерянно поглядел на меня и Валеру и вновь нырнул в сумку. Чем-то зашелестел. Потом снова завис. Вьюга стихла. Раздался щелчок очередной расстёгиваемой кобуры.

Пограничник наконец окончательно вынырнул из багажника, подбежал к старшему и что-то вполголоса начал говорить ему на ухо. Тот внимательно выслушал и отдал приказ.

– Вы свободны, – перевёл русскоговорящий. – Проедете дальше метров 30, там будет разворот. Развернётесь и можете ехать обратно. Вы проехали Розвадов. Он примерно в пяти километрах на чешской территории. Там около заправочной станции есть отличный мотель. Доброго пути.

И отдал мне ключи и документы. Мы с Валерой сели в машину. Медленно тронулись. Через 30 метров развернулись и так же медленно покатили вдоль длинного здания погранслужбы. Вдоль площадки выстроились шесть немецких пограничников. Когда мы проезжали мимо, они, как по команде, подняли руки и замахали нам вслед.

– Для их полного счастья мне тебя надо обнять, – проворчал Валерка.

– Я тебе руку сломаю, – пообещал я.

– Да я пошутил, – ответил Валера, оглядываясь на немецких пограничников.

– Этим не шутят, – сказал я и, поддав газу, поехал к заправке около Розвадова, где уже два часа нас ждали томики Солженицына и Булгакова.

Тесак

Поздняя осень. Выпал снег. Позвонили родители и сказали: «Приезжай, надо кабанчика зарезать». Потому что всю живность в нашей семье обычно резал я. Петуха зарубить или поросёнка разделать, как в эти ближайшие выходные, – я. Прям как штатный палач. Все остальные боялись крови и жалели домашних животных. А мне было всё равно. Крови не боялся, жалость не проявлял.

С родителями договорился. Но замотался по работе. Забегался. И только накануне вспомнил, что забыл наточить ножи. Хороший набор самодельных ножей для освежевания туши. Набор-то хороший, но тупой на сегодняшний день. А сегодня пятница. А завтра с утра ехать в деревню. Позвонил знакомому с работы, живущему в соседнем подъезде, который носил старинное русское имя Кузьма, хотя и был по национальности татарином. Но его все звали по имени отчеству Кузьма Андреевич. По фамилии Кузнецов. Работал он однако не кузнецом, а шлифовальщиком и дома имел полный набор всяких инструментов и материалов для заточки ножей.

Кузьма Андреич был компанейским мужиком. Среднего роста, с круглым лицом и русыми волосами. Всегда спокойный, с непроницаемым лицом. У него очень хорошо получалось рассказывать анекдоты в компании. Когда все уже по полу катаются, держась за животы, а Кузьма с невозмутимым видом очередную байку травит.

Пришёл я почти в 10 часов вечера к Кузьме. С собой притащил маленькую бутылку виски. Кузьма проводил меня на кухню, состряпал закуску, и мы выпили по одной. Потом он отодвинул стакан, сел на табурет, стоящий за холодильником, и принялся точить мои ножи, параллельно трепясь со мной за жизнь.

Сидим. Кузьма точит ножи. Я потихоньку попиваю своё же виски. Кухня метров 12. Да ещё и жара стоит. Отопительный сезон начался. А мы тут ещё и накатили. Кузьма снял рубашку, остался по пояс голый. Сидит, ножиком вжик-вжик. Я глянул, а у него на груди татуировка. Красивая, цветная. Огромный орёл на всю грудь. Крылья до плеч. Голова с клювом на левую грудь склонилась. А в когтях у орла мужчина. Почти голый. В одних семейных трусах. И трусы эти в горошек. В красный. Я аж поперхнулся виски, когда эти трусы на пузе у Кузьмы увидел.

– Кузьма Андреич, – говорю, – а чего это такая странная татуировка? Орёл очень красивый, а вот детали туалета у мужчины какие то странные.

– Да это я по молодости, в 17 лет наколол, – не прерывая работу, сказал Кузьма, – глупый был. У нас во дворе был классный кольщик, он мне и набил орла с мужиком. А в трусах – это потому что по легенде.

– По какой легенде? – не понял я.

– Да во дворе легенда была. Я её уже точно не помню. Там какая то баба изменила мужу. И тот то ли сам в орла превратился, то ли нашёл это чудо природы. В общем, прилетел орёл, бабу заклевал до смерти, а мужика, который с ней был, унёс куда-то и сбросил в пропасть.

– Бред, – не выдержал я.

– Бред, – согласился Кузьма, – но сам понимаешь, опасный возраст, в голове чёрт знает что происходит. Да и сам рисунок по большому счёту красивый получился. Вот с трусами да, не очень красиво. Но кольщик объяснил, что такие трусы у подлецов, которые чужих жён совращают. Ну я и оставил.

– А потом забить штанами или другим цветом? – не сдавался я.

– А потом я отцу пообещал, что больше ни сантиметра не набью, – ответил Кузьма, откладывая в сторону очередной наточенный нож, – он когда это произведение в бане увидел, чуть не убил меня.

Я не выдержал и рассмеялся, представив Кузьму и его отца. Кузьма покосился на меня, но так же невозмутимо продолжил своё дело. Вжик-вжик. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Жена моя татуировку не любит, – после минутной паузы продолжил он, – прям корёжит её от этого орла. А про трусы я от неё чего тока не наслушался.

Кузьма отложил наточенный нож и взял в руки тесак. Тот служил для перерубания костей и вида был устрашающего. 30 сантиметров в длину, чёрная эбонитовая рукоятка, сделан он был из рессоры. Кузьма напильником заровнял зазубрины на лезвии и принялся затачивать тесак на специальном круге.

Я налил в два стаканчика виски, нарезал лимон. Кузьма на минутку отвлёкся от работы, ловким движением опрокинул в себя горячительное, прополоскал им во рту и проглотил. Лимон понюхал, но есть не стал. Отложил на тарелочку. Взялся за тесак. Вжик-вжик.

В это время в прихожей раздался шум открываемой двери.

– Помянешь чёрта, – едва слышно пробормотал Кузьма Андреич.

В кухню вошла супруга Кузьмы, маленькая, ярко раскрашенная блондинка. Инна.

– Здрасьте, – с порога отозвалась она и, оглядев кухню, добавила: – чего это вы тут делаете, мужики?

– Орудия пыток готовим, – пошутил я.

– Каких пыток? – недоумённо уставилась на нас Инна, переводя взгляд с открытой бутылки виски на разложенные на табуретке свеженаточенные ножи.

– Таких, – туманно ответил я.

Вжик-вжик, тесак поворачивался над кругом то одной, то другой стороной. Кузьма поднял голову, почесал рукояткой тесака переносицу, встал. Орёл на его груди расправил крылья.

– Кузнецов, ты чего? – прошептала Инна, попятившись к двери.

– Сама расскажешь или как? – спокойно спросил её Кузьма.

– Лучше сознайся, – поддержал я шутку приятеля, – он и так всё знает.

При этом я огромным усилием воли старался не засмеяться. Виски приятно бродило в голове и желудке, делая жизнь весёлой и бесшабашной. Но Инне так не казалось. Она побледнела, упёрлась спиной в закрытую дверь кухни, вдруг медленно осела на пол.

– Я больше не буду, – срывающимся голосом начала она, – я всё скажу. Только не надо ничего делать. Убери, пожалуйста, ножи, Кузя.

Кузьма посмотрел на супругу. Сел. Взял в руки тесак и продолжил прерванное. Вжик-вжик. А Инна продолжала.

– Я не хотела. Так получилось. Ты тогда на рыбалку в прошлом году уехал. А он зашёл к нам. Ну и как-то так получилось. Переспали. А потом он регулярно стал захаживать.

Я даже перестал дышать на какое то время. Рвавшийся изнутри смех исчез. Я понял, что шутка перестала быть шуткой. Инка действительно всё восприняла всерьёз. И сейчас каялась в прелюбодеянии.

– Кто? – продолжая точить тесак, спросил Кузьма. Вжик-вжик.

– А Вадик тебе разве не сказал? – переведя на меня взгляд, спросила Инна.

– А я тут при чём? – удивился я. Во рту мгновенно пересохло, и я сразу же налил себе виски. И тут же выпил. Закинул в рот дольку лимона. Полегчало.

– Так это твой родственник, Володька Филиппов.

Я закашлялся, подавившись лимоном.

– Кто?

– Володя, – заплакала Инна, – я думала, он тебе растрепал всё, а ты уже Кузнецову рассказал.

– Я не в курсе всех эти дел, – заявил я, – сам первый раз слышу.

Кузьма всё так же невозмутимо продолжал точить тесак. Вжик-вжик. Лицо его было спокойным. Лишь орёл на груди косил на нас с Инкой недобрым взглядом. Наконец он остановился, потрогал лезвие большим пальцев, одобрительно щёлкнул языком.

– Я тебя вообще-то не о Володьке спросить хотел, – начал он.

– Я с Сашкой только три раза, – внезапно разрыдалась Инка, окончательно плюхнувшись на пол мягким местом. – Мы с ним всего месяц назад. Всего три раза за это время.

– Какой Сашка? – спросил я. – Ещё один мой родственник?

– Не-е-е-е-е-ет, – размазывая тушь по лицу, протянула Инна, – с соседнего подъезда мужчина. У него пудель красивый, и он с женой недавно развёлся.

И Инка разревелась в полный голос. Я же разлил остатки виски в стаканы. Протянул Кузьме Андреичу его. Не чокаясь, синхронно выпили. Крякнули.

– Ещё кто есть? – осторожно спросил Кузьма.

– Нет, – сквозь слёзы ответила Инка.

– А тебе мало что ли? – спросил я.

– Не, достаточно, – ответил Кузьма и повернулся к жене. – Я спросить хотел, собственно, ты куда бутылку водки спрятала?

– На антресолях, в моих сапогах, – прошелестела Инка. Плакать она уже перестала, только иногда икала.

– 10 минут тебе собраться и сгинуть, – велел Инке Кузьма.

– А куда? – шмыгнула носом Инка.

– К маме, – немного подумав, сказал Кузьма.

Инка кивнула, вскочила с пола и скрылась в недрах квартиры. Кузьма взял ножи с табурета, переложил их на стол. Затем забрался на тубурет в коридоре и несколько минут шуршал где-то под потолком. Вернулся с двумя Инкиными сапогами. В каждом сапоге было по бутылке водки.

– Накатим? – предложил.

– Только немного, мне завтра поросёнка резать, – отозвался я, – и это, Кузьма Андреич, я не при делах, я не знал про Володьку.

– Да верю, – разливая водку в стаканы, ответил Кузьма.

Выпили. Заели остатками лимона и малосольными огурцами, обнаруженными в холодильнике. Хлопнула входная дверь. «Инка ушла», – догадался я.

– Да уж, пошутили, – пряча водку в холодильник, протянул Кузьма, – 10 лет брака в течение 10 минут коту под хвост. Лучше бы я ничего не знал.

Я встал. Собрал ножи. Поблагодарил Кузьму Андреича за работу. И ушёл домой. Надо было выспаться перед поездкой к родителям. А он остался в пустой квартире.

Олифа

Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Не знаю, как у остальных, но моя избранница готовила средне. То есть никак. И я решил удивить её своими кулинарными способностями. А заодно сделать предложение. Предложение девушке надо делать, когда она сытая и расслабленная. На голодный желудок предложения не делаются. Это аксиома.

Девушка у меня была не простая, а очень умная. Золотая медаль в школе. Затем институт. Не с красным дипломом, но почти. И желание приобрести второе высшее образование. Обо всём этом она мне рассказала на втором нашем свидании и, со вздохом, добавила:

– Я очень умная. А умные все несчастливые.

И мне захотелось обнять её и сделать счастливой. В тот вечер я её только обнял, а счастливой собирался сделать в ближайшее время.

Итак, утром в день этого эпохального события я позвонил своей зазнобе, пригласил её на ужин и отправился делать покупки. Первым делом я заехал в «Диамант Прага» и принялся выбирать кольцо. Пухленькая продавщица по имени Лиля потащила меня к витрине, и мы примерно полчаса увлечённо рассматривали кольца. Выбрали. Лиля назвала цену. Я ойкнул и попытался откланяться. Но Лиля знала своё дело. Она окинула меня взглядом и поинтересовалась суммой, которую я готов выложить за подарок.

– Долларов 700–900, – скромно произнес я.

– Не проблема, – сказала продавщица и поволокла меня к другому стенду. Камешки там были поменьше, но цены поприятнее. Плюс мне ещё удалось добиться скидки 30 процентов. В общем и целом, день начинался нормально.

– Если ваша девушка не примет кольцо или вы передумаете, то можете вернуть товар в течение 14 дней, – выписывая сертификат, сказала Лиля.

– Да вы что! – возмутился я. – Не будет никакого возврата.

– Все так говорят, – философски заметила Лиля, – чек не выкидывайте просто. Вдруг пригодится.

Я забрал коробочку с кольцом и отправился в другой магазин. Продуктовый. Там затарился двумя свежими кусками говядины, недостающими специями, свежими овощами и грибами. Дома вначале сделал грибной соус, потом подготовил мясо, поставил на плиту сковородку и стал ждать свою любимую.

Она впорхнула в мою квартирку с опозданием в 40 минут. Впрочем, как обычно. Помыла свои прелестные ручки и вошла в комнату.

Я торжественно проводил её к столу. Он был сервирован по первому классу. Спасибо моему знакомому из ресторана напротив, который за пару кружек пива провёл со мной занятия по сервировке стола.

Села. Я зажёг свечи.

– И что сегодня на ужин? – спросила моя девушка.

– Стейки, – бодро отрапортовал я, – со свежими овощами и с грибным соусом. Стейки медиум. Будут приготовлены немедленно перед вашими очаровательными глазами.

– Отлично, – захлопала в ладоши девушка, – мастер-класс на дому.

– Стейки смазываем оливковым маслом и специями, – окрылённо продолжал я.

– Стой. Каким маслом? – остановила меня возлюбленная.

– Оливковым, – я сбился с темпа, – мне Сашка с Италии привёз. Высшей очистки. Вкусное. Косточками пахнет.

– Оливковое? – прекрасные брови взлетели вверх, а губки презрительно скривились. – Да ты с ума сошёл. Нельзя ничего жарить на оливковом масле. Им можно только поливать салаты.

– Почему? – спросил я.

– Потому что это оливковое масло. А оно при жарке превращается в олифу.

– Во что превращается? – не понял я.

– В о-ли-фу, – как ребёнку, по слогам начала объяснять мне девушка. – Оливковое масло при жарке распадается и превращается в олифу. Ту, которая в краске, и воняет. Она очень вредная. Это каждая хозяйка знает. Есть у тебя подсолнечное масло?

– Есть, – кивнул я, – щас заменю. А подсолнечное ни на что не разлагается?

– Подсолнечное не разлагается, – снисходительно кивнула любимая, – поменяй на подсолнечное. Будет вкусно и полезно.

Я поменял масло на подсолнечное. Быстренько прожарил стейки и подал их на стол. Налил вина себе и даме и стал слушать очередной рассказ об уме и сообразительности своей избранницы. Кивал в нужных местах, кое-где переспрашивал, улыбался… И думал: куда я засунул этот проклятый чек?

Красный круг

Давным-давно, когда наша семья только-только приехала в Чехию, мы познакомились с двумя москвичками. Такими же эмигрантами, как и мы. И вот эти москвички, пожив пару месяцев в Праге и немного освоившись, решили открыть тут фитнес-клуб. Нашли место, сделали ремонт, завезли тренажёры, получили соответствующие разрешения. Ну и по старинной традиции решили открытие фитнеса отметить небольшой вечеринкой в нём же.

На вечеринку были приглашены мы с женой, наш 17-летний сын, пять или шесть знакомых по Праге, пара человек из мэрии и два будущих инструктора по фитнесу, а также чешский архитектор. Все, кроме инструкторов и хозяек, пришли парами. Архитектор заявился с подругой в красном платье с глубоким декольте. Сына мы взяли специально, чтобы он нас довёз домой на машине после мероприятия.

К семи часам вечера все собрались, походили по залу, потрогали ещё пахнущие краской тренажёры, поели чипсов, выпили традиционного шампанского. Всё чинно-благородно. Но потом кто-то из чешских товарищей сбегал за водкой, я мотнулся в ближайший русский магазин за икрой, откуда-то достали старый магнитофон, и веселье начало набирать обороты. Народ бодро отплясывал под Карела Готта и Пугачёву, сотрудники мэрии запивали водку пивом и жаловались на капитализм.

Ко мне подошла подруга архитектора и пригласила танцевать. Танцевать так танцевать, решил я, и мы задвигались в ритме вальса между тренажёрами. Вдруг рука моей партнёрши по танцу легла на мою задницу и крепко сдавила ягодицу.

– Пан Фёдоров, я хочу с тобой делать секс, – жарко зашептала мне дама в ухо водочным запахом.

– Так вы же не одна, – опешил я, стараясь освободить свою филейную часть от стального зажима, – да и я не один. У меня тут жена и ребёнок.

– Плевать, – не унималось красное платье, стараясь кроме захвата сзади ещё и впихнуть мою голову в своё декольте. – Этот архитектор старый импотент, он мне надоел. А ты мне нравишься. Тут есть комната с матами, пошли туда, там хорошо будет.

Я обалдел от такого горячего напора и не придумал ничего умнее, как сказать, что мне надо сначала в туалет. Красное платье ослабило хватку.

– Иди, – милостиво согласилась она, – я подожду тут.

В то время я был молод и застенчив и не мог женщину, тем более иностранку, просто так послать. Тем более, она именно туда и хотела. А я не хотел её. Я был примерным семьянином и не любил пьяных женщин. И ещё я не любил скандалов. Который, судя по всему, мог случиться в любую минуту. Уж очень серьёзно была настроена эта подруга архитектора.

Сделав вид, что иду в туалет, я на самом деле выскочил на улицу. Улица была тиха и пустынна. Только напротив нашего фитнеса приветливо светилась дверь, ведущая в подвальное помещение. У двери сиротливо стоял охранник. «Кабак или бар, – подумал я, – но зачем охранник?» Подошёл поближе и выяснил, почему охранник. На табличке заведения было написано: Гей-клуб.

– Чёрт, – пробормотал я, разворачиваясь в сторону фитнеса.

У входа в спортивное заведение замаячило красное платье.

– Пан Фёдоров, не надо писать на улице, для этого есть специальные комнаты, – захохотала девица в красном и нетвёрдой походкой направилась ко мне.

Я повернулся к охраннику:

– Мне надо в ваш клуб. Пива хочу.

– Вход только членам клуба, – заученно ответил тот. – Вы член клуба? Или, может, хотите им стать?

– Я не хочу быть членом клуба, я пива хочу. Ну, пожалуйста. Ну почему геям можно пиво, а русским нельзя? – не унимался я.

Сзади надвигалось красное платье.

– Ладно, – в последний момент вдруг согласился охранник, сражённый моей фразой про русских, – пошли. Подожди меня внизу, я быстро.

Я кубарем скатился вниз. Сзади раздавался голос охранника:

– Мадам, вход только членам клуба. Вы им никогда не сможете быть.

Мадам в красном что-то попыталась сказать, но охранник был непоколебим. Спустя несколько минут он отправил красное платье восвояси и спустился ко мне.

– Сказала, что всю ночь будет тебя караулить, – ехидно заметил охранник, открывая дверь в сам клуб. Зашли.

Большое подвальное помещение, посередине него бар. За барной стойкой два официанта – разливают коктейли и пиво. По всей площади подвала установлены мягкие кресла и столики. Недалеко от бара высокий круглый стол с тремя барными табуретками. Пространство вокруг стола обведено красной линией.

– Это для гетеросексуалов, – пояснил охранник, подведя меня к этому столу, – для тех, кто любит только пиво, для гостей клуба, а не его членов.

– Понятно, – пробормотал я, усаживаясь за столик.

– Приятного отдыха, – хмыкнул охранник и ушёл на пост.

Я огляделся. Отсюда открывался вид на весь зал. Красные кирпичные стены, плюшевые портьеры по углам, стильные продавленные диванчики. За барной стойкой орудовали два профессионала. Бутылки мелькали в воздухе, струи лились и смешивались в необходимых пропорциях. Это было красочное зрелище, которое я до этого видел только в кино. Бармены старались вовсю, при этом не умолкая ни на минуту. Отвечали на заказы, рассказывали анекдоты, приветствовали старых завсегдатаев. Публика была на первый взгляд обычной. Если бы не одно но – только мужики. Молодые, старые, они сидели поодиночке, парами, шумными компаниями. Ели, пили, общались. Несколько парочек обнималось, но не более того. Те, кто проходил мимо моего столика, бросали на меня любопытные взгляды, но никто не пытался заговорить.

Красный круг охранял меня от посетителей. Я сидел за столиком и пил пиво, ощущая себя главным героем знаменитой повести Гоголя.

– Поднимите мне веки, – услышал я.

– Что?! – я аж подскочил на стуле от неожиданности.

Напротив меня стоял официант.

– Ещё пива? – спрашивал он, показывая на мою пустую кружку.

– Да, – выдохнул я, – ещё одно пиво, пожалуйста.

Моментально передо мной возникла запотевшая стеклянная кружка с чешским Гамбринусом, которая после её опорожнения так же мгновенно сменилась новой полной кружкой. Я в общей сложности просидел в красном круге около часа, выпив три литра холодного пива.

А в это время наверху произошли следующие события. Красное платье таки устроило своему архитектору скандал, набив ему физиономию. После этого они с ним на пару выпили бутылку водки на мировую и укатили домой. Вслед за ними, как по команде, откланялись остальные гости. Фитнес закрыли. Инструкторы под ручки с хозяйками заведения также убыли. Остались моя жена и сын. А ключи и документы от машины были у меня.

Жена попыталась позвонить мне. Не получилось. В подвале не было сигнала. Попыталась сходить за мной, тоже никак.

– Вы не член клуба и никогда им не будете, – твердил охранник. Послала сына. Его тоже не пустили.

– Как стукнет 18 лет, приходи, – широко улыбаясь, предложил охранник, – а сейчас не могу, извини. Только совершеннолетние.

– Ни за что, – гордо ответил сын и сел на скамейку в ожидании непутёвого родителя.

Там они просидели еще минут 20. И когда я после 6 кружек выплыл из весёлого заведения, то меня ожидал очень горячий приём.

– Ты чего творишь? – шипела жена, ты чего это себе позволяешь? Сначала бабу архитекторовскую по углам лапал, потом вообще к геям свалил. Ты определись, наконец, со своей ориентацией.

– Я уже определился, – виновато сказал я, – ты моя ориентация.

И мы поехали домой.

Велегож

Это был или 1983, или 1984 год. Я учился в Серпуховском приборостроительном техникуме. Мои два друга, Игорь и Андрей – на курс меньше, в машиностроительном. Тоже в Серпухове. И вот июне, сдав экзамены, мы решили вместе съездить на турслёт в Велегож. Небольшой посёлок возле реки Оки каждый год в начале лета собирал туристические команды из разных школ. Там проводились соревнования, разжигались пионерские костры, было весело и интересно. Естественно, так как мы уже в школе не учились, то поехали в Велегож дикарями. Взяли напрокат палатку, набрали еды, дров, спальных мешков и захватили пошарпанную гитару.

После обеда приехали на станцию Заокская, там ещё раз проверили, всё ли взяли, и на последнем автобусе поехали в сторону Оки. Выгрузились в Велегоже, миновали этот небольшой посёлок и подошли к обрыву, с которого открывался вид на пойму реки. Подошли и обомлели. В прежние годы опушка леса около реки была забита палатками. Сейчас же внизу было пусто. Никого. И как потом выяснилось, турслёт из-за чего-то перенесли на неделю позже. Но мы-то этого не знали и припёрлись, как нам казалось, вовремя.

Но делать нечего. Спустились к лесу. Выбрали самое хорошее место, поставили палатку. Зажгли костёр, пожарили хлеба, запили его квасом и завалились спать. Наутро сбегали в посёлок, купили бутылку вина Лидия и сварили на костре гречневую кашу с тушёнкой. Туристическая жизнь постепенно налаживалась.

И вдруг после обеда на расстоянии примерно 100 метров от нас возникла палатка и костёр. Посланный в разведку Игорёк доложил, что там установили палатку три барышни и чего-то варят. Мы засуетились. Начали думать, как лучше познакомиться. Предложения сыпались одно за другим. Как вдруг Андрюха воскликнул: надо попросить у них соли.

– Так у нас есть соль, – возразил я, – целая пачка соли, кило.

– Была, – поправил меня Андрей и, выхватив из рюкзака пачку, высыпал соль в костёр. И тут же с гордым видом отправился к девчонкам знакомиться, то есть просить соль взаймы. Мы с Игорем поспешили за ним.

– Здравствуйте. А у вас соли не найдётся? – сияя как медный пятак, спросил Андрей.

Девчонки переглянулись.

– Нет, – ответили они, – мы сами хотели у вас просить идти.

Как потом выяснилось, они тоже думали, как познакомиться с соседями, и им в голову пришла та же мысль про соль. Но в отличие от нас они её не высыпали в костёр, а просто спрятали. Пришлось вновь идти в поселковый магазин и покупать соль. По дороге в местный продуктовый лабаз мы и познакомились. Девочек звали Вера, Надя и Люба. Они были старше нас на три-четыре года. Работали в Туле на каком-то предприятии и в Велегож приехали на турслёт, который, как оказалось, в этом году перенесли.

Андрей с Игорем немного поспорили, кто из них будет ухаживать за блондинкой Верой – самой красивой из троицы. Победил в этой дуэли Андрюха. Игорю досталась Люба, низенькая шатенка, смешливая и весёлая. Мне волей-неволей пришлось ухаживать за полненькой Надей, черноволосой и спокойной девушкой. Она была обычной, тихой и неторопливой. До тех пор пока вечером, выпив две бутылки Лидии на шестерых, мы не уселись у костра. Надя взяла нашу гитару, настроила струны и… запела.

Репертуар был до боли знаком. Розембаум. Его ранние песни. Но вместо мужского хрипа над Окой звенел её звонкий голосок.

– Гоп-стоп, мы подошли из-за угла, – пела она, глядя прямо на меня. И я влюблялся в этот голос, в это круглое лицо, в эти длинные чёрные волосы…

А потом три дня мы жили на опушке леса. Ходили друг к другу в гости каждые полчаса. Варили кашу на огне, пили Лидию, а когда в местном лабазе она закончилась, то обнаружили там же замечательное полусладкое вино Арбатское. Причём за те же деньги. По вечерам мы собирались у костра, и Надя пела нам песни. Про любовь, про друзей, про воров и свободу. Своим чистым девичьим голосом.

А потом мы разъехались – девчонки в Тулу, мы к себе домой. Пару раз мы приезжали к ним летом, встречались в каком-нибудь кафе. Игорёк разливал под столом полюбившееся нам Арбатское. Мы разговаривали, смеялись, дурачились. Но с приходом осени ребята окунулись в учёбу и поездки прекратились. Их летние романы закончились. А мой ещё продолжался.

Половину своей стипендии я теперь тратил на телефонные переговоры. Приходил на площадь Ленина на переговорный пункт и ждал, когда меня по межгороду соединят с Тулой. С бухгалтерией какого-то предприятия, где работала моя Надя. Все сотрудницы этой бухгалтерии через неделю уже узнавали меня по голосу, звали Надежду, а пока она шла к телефону, расспрашивали про учёбу, про здоровье, про погоду. Я заочно подружился со всеми тётками, которые там работали. Они искренне переживали за наши отношения.

Этот телефонный роман продолжался почти два месяца. Я звонил через день, иногда через два. Пока однажды Надя не сказала мне:

– Приезжай, надо поговорить.

В субботнее раннее октябрьское утро я взял билет на электричку и поехал в Тулу. Был последний солнечный тёплый день. Я нашёл её дом, поднялся на третий этаж, позвонил в дверь. Она открыла, улыбнулась, провела в свою комнату, предложила чаю. Родители её были на даче, так что никто нам не мешал.

Но вместо запланированных мной поцелуев и объятий Надежда завела разговор о разнице в возрасте. О том, что мне 17, а ей целых 22 года. И что ей надо замуж, а не по телефону разговаривать. И что эта разница в возрасте очень большая, и даже год она не будет ждать. Она не будет ждать, когда я подрасту. Потому что ей надо замуж. Уж замуж невтерпёж.

Я всё выслушал молча. Только один раз спросил:

– А может, подождёшь?

– Нет, – отрезала Надя, – ты очень хороший и нравишься мне. Но нет. И с этим надо покончить.

– Покончить так покончить, – согласился я, – выбора у меня же всё равно нет. Спой мне напоследок. Вальс-Бостон.

– Нет, – снова сказала Надя, – не до песен. Мы прощаемся, навсегда.

Я допил чай. Поблагодарил. Вышел во двор. Мне было 17 лет и мне было очень грустно. Впереди у меня была целая жизнь. Впереди у меня были встречи с другими женщинами и расставания с ними. Но всё это было впереди. А в 17 лет я думал, что это самое прекрасное и самое ужасное, что произошло в моей жизни. Я дошёл до вокзала, сел в электричку и на клочке бумаги написал свои первые стихи. Все мы в 17 лет писали стихи. Наивные и корявые.

Прощальный поцелуй и ты одна

Глядишь тревожно и задумчиво мне вслед.

А улица пустынна и тиха. И только след

Останется на уличной пыли.

Но и его сотрёт ближайший миг.

Ты далеко, но всё же позади

Мне чудится знакомых глаз изгиб.

Виагра

Спрос рождает предложение. Со спросом было всё нормально. Один мой знакомый чех с прикольной фамилией Маньяк сказал, что у него есть куча знакомых, жаждущих купить Виагру. А в Чехии она только по рецептам, да и стоит сумасшедших денег. Одна таблетка примерно 20 долларов. А он слышал, что русские через интернет покупают заменитель Виагры в Индии. И что неплохо бы замутить бизнес по продаже этой самой Виагры. Без рецепта и за полцены.

Предложение меня заинтересовало, и я стал расспрашивать знакомых вебмастеров, что, где и как. И в итоге познакомился через скайп с парнем из Минска. Его никнейм был ТимУл. Он мне рассказал, что продаёт Дженерик Виагру и что изготовляют ее не в Индии, а в Пакистане. Где у него связи на местном фармацевтическом заводе. Обговорили цену, виртуально стукнули по рукам, и я перечислил ему деньги через вебмани за 100 таблеток из расчёта 1 доллар за штуку. Итого 100 долларов.

ТимУл связался со своим человеком в Пакистане. Дал ему мой адрес и попросил прислать хорошему человеку в Праге посылку с таблетками. Общались они на английском языке. То ли пакистанец плохо знал английский, то ли ТимУл ему недостаточно точно объяснил, но в итоге из Пакистана мне послали заказную посылку, где в сопроводительных документах чёрным по белому было написано – заменитель Виагры.

Мне же домой пришло извещение о пришедшей на моё имя посылке и что мне следует явиться на таможню по поводу этой самой посылки. Я явился.

Таможня располагалась в том же здании, что и почта, но на последнем этаже. Большой полукруглый зал, разделённый на секции с окошечками, за которыми находились таможенники. Секции были условно разделены полупрозрачными перегородками, так что можно было слышать, что именно растамаживает сосед. Я подошёл к самому первому окошку и протянул извещение. Мужик в форме, примерно моего возраста, взял бумажку, пробежал её глазами и на весь зал заявил:

– Вы по поводу Виагры? Вам к окошку номер пять.

В таможенном зале наступила тишина. Все устремили взгляды на любителя Виагры, то есть на меня. Подхожу к пятому окошку, протягиваю бумажку и так же громко говорю:

– Я по поводу таблеток.

Таможенница лет двадцати пяти с интересом берёт у меня бумагу, что-то ищет в компьютере и уточняет:

– Вам пришла посылка с сотней таблеток Виагры. Это для бизнеса?

– Нет, – отвечаю я, – для собственного потребления.

Тишина в зале становится ещё тише. Даже мухи замолкают.

– Зачем тебе столько жрать Виагры? – не выдерживает таможенник из соседнего окна.

«Так я тебе всё и выложил, – думаю я. – Одно дело покупать что-то для личных целей, и совсем другое – для продажи. Насчитают налоги, штрафы, плюс отсутствие лицензии. Взгреют так, что мама не горюй».

– У меня жена и две любовницы, – начинаю я врать напропалую, – и ещё секретарша. С ней я тоже сплю. И ещё к соседке иногда забегаю по выходным. А здоровье уже не то. Не молод: 39 в прошлом месяце стукнуло.

– А зачем ты стока себе баб завёл? – не унимается соседский таможенник.

– Не могу отказать женщине, – сокрушаюсь я, – такой вот дурацкий характер.

– Так и запишем, – резюмирует девица. – Таблетки синего цвета в количестве ста штук, купленные для собственного потребления в связи с плохой потенцией.

Народ в зале начинает оживлённо гудеть.

– Про потенцию не надо записывать, – скромно прошу я.

– Хорошо, – соглашается девица, – про потенцию не будем. Вот тут распишитесь и ждите, мы вас вызовем. Проведём экспертизу и вызовем. Нельзя покупать подделку за рубежом. Там более, эти таблетки по рецептам.

И я под любопытные взгляды посетителей покидаю помещение пражской таможни.

Прибегаю домой, включаю компьютер, связываюсь с ТимУлом. Рассказываю про таможню и ругаюсь, что пакистанский товарищ прислал таблетки заказным письмом и в описании написал, что это заменитель Виагры.

– Я разберусь, – обещает ТимУл, – я поговорю с ним и вставлю втык. Не переживай.

И ТимУл поговорил с пакистанцем. Но, судя по всему, с английским у того было совсем плохо. Потому что через неделю мне в почтовый ящик упало извещение с таможни. Я вначале подумал, что это вызов для разбора первой посылки. Но нет. Неграмотный пакистанский фармацевт прислал мне второе заказное письмо с сотней голубых таблеток.

– Зачем вам ещё сто таблеток Виагры? – спросила меня знакомая девица из пятого окошка.

В зале никто не работал, все внимательно прислушивались к нашей беседе. Лишь в дальнем углу один таможенник рассказывал своему коллеге о моём предыдущем визите. Коллега в тот день находился в отпуске и был не в курсе о воскресшем Казанове.

– Для собственного потребления, – искренне улыбнувшись, ответил я, – познакомился недавно в Карловых Варах с блондинкой. Одинокая девушка, муж недавно бросил. А ей всего 20 лет. А у меня жена, две любовницы и секретарша.

– И соседка, – подсказал таможенник из окошка рядом.

– Точно, и соседка, – положив руку на сердце, уточнил я, – но она по выходным. Суббота и воскресенье.

– Так и запишем, – хмыкнуло пятое окошко, – для собственного потребления. Сто таблеток. Идите, мы вас вызовем. После экспертизы.

И я пошёл. Пришёл домой, включил компьютер. Связался с ТимУлом. И долго высказывал ему всё, что думаю о прекрасной стране Пакистан.

– Неудобно получилось, – покаянно сказал ТимУл, – я ща с ним свяжусь и объясню, что тебе ничего посылать не надо. Что ты и так у таможни на крючке. Прям вот сейчас связываюсь и всё разруливаю.

И ТимУл связался со своим пакистанцем и сказал ему на своём прекрасном английском языке, который он изучал в спецшколе, что не надо больше в Прагу посылать Виагру. Не надо. Стоп, баста.

Пакистанец не учился английскому языку в минской спецшколе. Где он учился этому языку, можно только догадываться. Потому что через неделю он прислал мне очередную посылку. Но уже с двумя сотнями таблеток.

На таможне меня ждали. Как родного. Был аншлаг. В пятом окошке, кроме девицы, на стульчике расположился заместитель начальника таможни. В разговор он не встревал, но внимательно нас слушал, иногда крякая от удовольствия.

– Вам пришло 200 таблеток заменителя Виагры, – мило улыбаясь, сообщило мне пятое окошко, – зачем вам столько?

– Для собственного потребления, – так же мило улыбнувшись, ответил я.

– 400 таблеток для собственного потребления? Вам плохо не будет?

– Будет, – согласился я, – но вот такой характер. Не могу отказать женщинам. И ещё я люблю всё закупать впрок. У меня дома в подвале 70 рулонов туалетной бумаги, 50 коробок с консервами и 90 упаковок памперсов для взрослых.

– А памперсы вам зачем? – удивилось пятое окно.

– Да я когда женщину вижу, у меня организм не выдерживает, – совершенно серьёзно ответил я.

Зал грохнул от хохота. Заместитель начальника сполз под стол, держась за живот. Веселье у мужской половины таможни продолжалось минут десять, пока, наконец, все не успокоились и пятое окошко не выдало мне знакомую фразу про экспертизу и «мы вас вызовем».

Где-то месяца через полтора меня вызвали. Но не в таможню, а в суд. Где за покупку подделки влепили по тысяче долларов штрафа за каждую посылку.

А с ТимУлом я больше не связывался и больше его ни о чём не просил. Ну его на фиг.

Танечка

– Добрый день.

– Здравствуй, Танечка.

– Вадим, я хотела с вами поговорить.

– Мне нравится с тобой разговаривать. Но мы же договаривались на ты. Когда ты мне выкаешь, я чувствую себя не в своей тарелке.

– Хорошо, на ты.

– Отлично. О чём будем говорить?

– О любви.

– Кхм. О чём? О любви? А о какой любви мы будем говорить?

– О моей. Я люблю тебя.

Пауза. Тишина.

– Спасибо, Танечка. Это очень мило и неожиданно.

– Да не за что.

– Нет, правда. Спасибо. Мне очень приятно, что ты испытываешь ко мне такие чувства. Ты мне очень нравишься.

– Вадим, а ты за меня замуж выйдешь?

– Ты хотела сказать, возьму ли я тебя замуж?

– Ну да, я ошиблась. Возьмёшь меня замуж?

– Танечка, но я вообще-то женат, да и тебе сейчас никак замуж нельзя.

– Я знаю, что ты женат. Я имела в виду, что ты женишься когда-нибудь на мне? Когда что-нибудь случится и у тебя не будет жены.

– Не знаю. Я же не знаю, когда это будет и что с нами будет. И будет ли вообще.

– Понятно. Но я буду тебя ждать.

– Уверена? Это же долго будет. Да и ты за это время обязательно встретишь другого, не такого старого, как я, и полюбишь его.

– Вадим, сейчас я люблю тебя. Очень сильно. И хочу, чтобы ты знал об этом. И что ты не старый, а очень красивый. Ты даже красивее моего папы.

– Спасибо тебе, Танечка. Спасибо за искренность и за комплименты.

– Это не комплименты. Это правда. Ты самый лучший.

– Всё равно спасибо.

– Пожалуйста.

– Танечка, я правда очень и очень тронут твоим признанием. И жалко, что не могу ответить тебе. Я люблю другую.

– Я знаю. И я знаю, что тётя Галя тебя тоже любит. Но я тебя люблю сильнее. И я подожду.

– Долго ждать придётся.

– Ничего, я усидчивая.

– Ты смешная. Забавная и очень милая.

– А ты красивый.

– Ну, ты же меня совсем не знаешь. Вдруг я плохой?

– Нет. Ты хороший. Ты не можешь быть плохим. Я бы не смогла полюбить плохого человека.

– Да, логика железная.

– Вадим, только ты не рассказывай о том, что я тебе призналась.

– Хорошо, не буду. Это будет наш с тобой секрет.

– Ладно. Секрет. Наш с тобой.

– Договорились.

– Вадим.

– Что, Танечка?

– А ты целоваться умеешь?

– Умею.

– А меня научишь?

– Нет.

– Жалко.

– Ничего, Танечка. Тебя другой научит, когда придёт время.

– Уху. А гулять завтра в парк с нами пойдёшь?

– Пойду.

– Классно. Ты самый лучший из мужчин. Я люблю тебя.

И Танечка выбегает из комнаты. Мне 26 лет. Женат. Трое детей. И несколько минут назад дочка наших друзей призналась мне в любви. Танечке 6 лет.

Часики

Он увидел эти часы во вторник, когда ждал её после работы. Увидел и сразу подумал: надо купить. И подарить ей. А то она постоянно опаздывает. Вот и сейчас. Двадцать минут он уже пританцовывает возле этой витрины, а её всё нет и нет. Надо бы всё-таки купить нормальные зимние ботинки. Тем более и деньги есть. А то в этих осенних туфельках долго не проходишь. Холодно. Даже шерстяные носки не помогают. Вот возьмёт завтра и в обеденный перерыв сбегает и купит. Кожаные. Чтобы стоять и спокойно ждать свою любимую женщину.

А часики хороши. И ей наверняка понравятся. Интересно, сколько стоят?

Телефонный звонок.

– Извини, я опоздаю на полчаса. Задержали. Погрейся где-нибудь. А потом я приеду и тебя погрею. Хорошо?

– Конечно, дорогая. Жду.

От её слов стало теплее. Сбив снег с осенних штиблет, забежал в часовой магазин.

– Девушка, вот эти часики. Сколько стоят? Да, что на витрине. Сколько? Однако, не дёшево. А, ну если швейцарские, то да, нормальная цена. Да, да.

Прикинул в уме. На зимние ботинки всё равно хватало. Эх, гулять так гулять.

– Девушка, я возьму часики. Мне их упакуйте как подарок. Хорошо? Не с витрины? У вас их сколько? Всего два экземпляра? Отлично. Почти эксклюзив.

Расплатился. Пачка денег уменьшилась вдвое. Продавщица упаковала часики, протянула ему. Через стекло витрины он увидел её. Полчаса ещё не прошло, а она уже тут. Сюрприза не получилось. Вышел на улицу, обнял, вручил коробочку. Она затормошила, быстрей домой, посмотрим, что там в коробочке. Дома открыла её, обомлела.

– Это мне? Эти часики ты мне подарил? Какие они красивые…

Заплакала. Он бегал вокруг неё и не знал, что делать. Потом обнял и долго слушал шёпот про то, что никто ей никогда ничего подобного не дарил. Гладил по голове и думал: её надо баловать. Подарками. Вниманием. Она это заслужила. Она хорошая.

Она потом весь вечер и следующий день носилась с этими часиками. Примеряла, постоянно смотрела время. Разглядывала циферблат и золотые сердечки на нём.

– Буду смотреть на них и думать о тебе, – говорила.

На следующий день он собрался за ботинками, да коллега отговорил. Пообещал через два-три дня свозить в какой-то крутой обувной магазин. Чтобы уж обувь так обувь. Грела. А не просто ноги прикрыть. Договорились на субботу.

А в пятницу утром позвонила она. На работу.

– Милый, я у тебя часики забыла. Ремешок расстегнулся, и они выпали. На диване, наверное. Глянешь вечером?

– Да, да. Конечно, гляну. Наверняка там валяются.

А сам с фотографической точностью вспомнил, что она уходила с часами. Они висели на её руке. И в такси она садилась в них. Он от неё заразился тем, что беспрестанно смотрел на эту швейцарскую игрушку.

После обеда отпросился с работы и помчался домой. На всякий случай обыскал диван и потом всю квартиру. Часов нигде не было. Присел. Задумался. Судя по всему, часики выпали в такси. Или на улице. Дома их точно не было.

Что делать? Она же расстроится. Она же, как ребёнок, им радовалась.

Оделся. Вышел на улицу. Бегом к знакомому магазину. Та же продавщица. Узнала.

– Часики я у вас покупал. В витрине вот висят. Это последние? Больше таких нет? Я возьму. Да, да, солю я их. Нет, подарочную упаковку не надо. Вы мне ремешок к ним попрочнее подберите просто, и всё.

Взял часы. Бегом домой. Она должна быть с минуты на минуту. Придёт, а он так небрежно достанет часики и скажет, что нашёл за диваном. И ремешок новый подарит. Чтобы не теряла. И она будет счастлива, что часики нашлись. А ботинки? Да хрен с ними, с этими ботинками. В осенних походит. Тем более весна уже скоро…

Он тогда не знал, что спустя несколько лет его жена будет перебирать старые бумаги. И, подойдя к нему, вдруг растерянно спросит:

– Помнишь, ты мне часики подарил, швейцарские. Я их на нашу годовщину всегда надеваю. А почему на одни и те же часы два гарантийных талона и два чека? Только даты разные. С разницей в три дня.

Чешка

– Жениться тебе надо, барин, – высказалась Елена, выслушав короткое содержание моей жизни за последние пять месяцев.

Сидевший рядом с ней её муж Гонза одобрительно кивнул – надо.

С Леной я был знаком давно. Лет 12–15. Виделись мы раз в полгода, так как жили в разных частях города. При встречах делились новостями, обещали встречаться чаще и снова разбегались. Иногда созванивались. В последнее время вместо телефонов использовали «Фейсбук». В общем, старые приятели. У которых нет друг от друга секретов.

Елена четвёртый год была замужем за Гонзой. Весёлым, слегка заикающимся чехом с татуированными руками. По-русски Гонза не говорил, но понимать понимал. Из богатейшего русского языка он почему-то выучил всего три слова, и то матерных. И вставлял их в разной последовательности в разговоры. Елена пыталась объяснить своему мужу-полиглоту, что это не совсем прилично, а точнее говоря, совсем не прилично. Но Гонза делал вид, что не понимает выдвигаемых претензий, и отвечал: «Ты же меня сама научила».

Самый курьёзный случай произошёл в Объединённых Арабских Эмиратах в прошлом году, когда однажды вечером Елена с мужем посетила какой-то очень модный ресторан в Дубаях. Когда они зашли в зал, Гонза окинул взглядом шикарное заведение общественного питания и кромко заявил:

– Сука, блядь, пидорасы.

В ресторане повисла тишина. Почти вся мужская половина посетителей перестала есть и выжидательно уставилась на Гонзу. Как потом рассказывала Елена:

– Я поняла, что русских за границей не просто много, а очень много.

А Гонза улыбнулся всей своей лучезарной улыбкой и, повернувшись к застывшей супруге, спросил уже на своём родном языке:

– Куда сядем, дорогая?

«Послышалось», – прошелестело над столиками.

Лена на полусогнутых, нарочито громко говоря на чешском, села за столик. А вечером в номере устроила мужу скандал, результатом которого стала договорённость, что свои лингвистические способности Гонза будет проявлять только дома. А на публике они будут общаться только на чешском языке. На этом и порешили.

Эту весёлую историю я услышал в начале нашего вечернего разговора. Потом поведал свою. Менее весёлую. И услышал в ответ фразу из моего любимого фильма «Формула любви».

– Не хочу я жениться, – ответил я, – чё-то не срастается у меня с тётками. Не везёт.

– Мож, не там ищешь? – спросила Елена.

– А у тебя что, рыбные места в глубинке есть, где выращивают девок исключительно по «Домострою»? – вопросом на вопрос ответил я.

– Да при чём тут «Домострой»? – сказала Елена. – Я имею в виду, что не в той среде ищешь. Тебе надо среди чешок себе девушку завести. Они попроще, без наших вот этих русских прибамбасов.

– Ну не знаю, – протянул я, – я как-то тока с нашими встречался. Опыта с иностранками не имею.

– А что там иметь-то? – удивилась Елена. – Всё то же самое. Ноги, сиськи, попа. Баба, она и в Чехии баба.

– Блядь, сука, пидорасы, – подтвердил Гонза.

– Тем более что у меня на примете есть одна знакомая. Замуж хочет. Детей нет, – продолжала Елена, покосившись на мужа. – Недавно была у нас в гостях, жаловалась на одиночество и нерастраченную любовь.

– Кто такая, почему не знаю? – заинтересовался я.

– Знакомая Гонзы, – отчиталась Лена, – в одном дворе росли. Менеджером в фармацевтической компании работает. Своя квартира, машина. Симпатичная. Готовить любит.

– Странно, с такими достоинствами и на свободе, – недоверчиво протянул я, – а фармацевтическая фирма, случайно, не «Пфайзер»? А то у меня сильная неприязнь к этой фирме.

– Да мужики ей что-то сплошные козлы попадаются. Она понарассказывала, караул. То импотент, то аферист попадётся. Не везёт по жизни человеку. А насчёт фирмы не помню. Может, и «Пфайзер».

– А давай попробуем, – махнул я рукой, – фотки есть? Мож, действительно мне с чешкой повезёт.

– Сука, бля … – начал было Гонза.

– Заткнись, милый, – оборвала его Елена, – у нас серьёзный разговор, а ты опять свою шарманку включил.

Гонза обиженно замолчал.

А я допил чай, распрощался и отбыл домой. Холостяковать.

На следующий день Лена сбросила мне на почту фотографии Зденки. Жгучая брюнетка. Спортивная фигура. Черты лица немного грубоваты. Но в целом очень даже симпатичная и интересная дама.

Написал о своём впечатлении Елене. Получил в ответ СМС: «Я твои фотки ей показала. Ты ей понравился».

«Ну, раз понравился, – решил я, – значит, надо знакомиться». Договорились на ближайшую пятницу у Гонзы с Еленой дома.

Но знакомства не получилось, потому что накануне Зденка попала в аварию. В её чёрную «Мазду» воткнулась «Шкода Фаворит» на перекрёстке с пьяным в хлам украинцем. Результат – открытый перелом левой руки и ушиб лица.

Услышав эту безрадостную новость по телефону, я тут же предложил навестить бедную женщину. Но Елена это сразу же отвергла.

– Ты с ума сошёл? – сказала она. – у Зденки на пол-лица синяк. Какое знакомиться?

– Да мне-то всё равно, чего там на лице, – промямлил было я, – главное, чтобы человек хороший был.

– Это тебе всё равно, – ответила Лена, – а девушкам не всё равно. Жди выздоровления.

И я стал ждать. Ожидание тянулось медленно. Было лето. Работы почти не было. Отпуск я уже отгулял. Свободного времени валом. Прождав и промучившись три дня, я всё-таки решил действовать. Узнал у Елены, в какой больнице и в какой палате лежит несчастная, поклявшись не попадаться ей на глаза.

Понедельник, 10 утра. Сходил в парикмахерскую. Тщательно побрился. Освежился своим любимым одеколоном от фирмы «Ла Мартина». Оделся в тёмно-синий пьеркарденовский костюм. Под пиджак белую с голубым рубчиком сорочку, привезённую из Афин. На ноги натянул замшевые мокасины, тоже голубого цвета. Глянул на себя в зеркало. Красавчег.

Спустился в гараж. В кладовке лежали три плетёные корзины, сложенные одна в другую по принципу матрёшки. Вытащил самую большую из них. Сел в машину. Доехал до цветочного магазина, где и заполнил корзину белыми ромашками.

Затем я быстренько домчался до Буловки. Старинной больницы на левом берегу Влтавы. Отделение хирургии. Железный лифт, скрипя, довёз меня до пятого этажа. Чистенькое отделение. Длинный коридор, покрашенный в бежевый цвет. Рядом с входом открытая дверь в сестринскую.

В сестринской на стульях за столом сидели три медсестры и пили чай. Две тоненькие блондинки, завёрнутые в белые халаты, и толстенькая рыжая деваха с круглым лицом. Я вошёл, остановился в дверях. В руках корзина с цветами. Пауза. И тишина. Про чай все мгновенно забыли.

– Добрый день, – сказал я, – не могли бы вы передать корзинку в 10 палату для Зденки Душковой.

Первой очнулась сидящая ближе ко мне одна из блондинок. Она вскочила и схватила корзинку двумя руками.

– Я передам, – сказала, – а от кого?

– От тайного поклонника, – ляпнул я.

– Ой, как мило, – расцвела блондинка, – а вы сами не хотите передать?

– Я же тайный поклонник, – напомнил я ей.

– Даша, тебе уколы делать, давай я отнесу, – подала голос толстушка.

– Я потом уколы, отнесу цветы и сразу займусь, – сорвалась с места блондинка в сторону 10 палаты.

А я галантно поклонился, сказал «До свидания» и ушёл, оставив после себя только запах дорогого парфюма.

Через пол часа пришло СМС: «Спасибо за цветы. Зденка».

Быстро она меня вычислила. Ответил: «Пожалуйста».

И завязалась у нас переписка через СМС. Про погоду, про житьё-бытьё, про Прагу. Целую неделю переписывались. Перелом у Зденки был сложный, рука заживала медленно, и её не отпускали из больницы домой.

Наступил следующий понедельник. Ровнов в 10 утра сбрил недельную щетину. Оделся, обулся. Вытащил из подвала среднюю корзинку. Но поехал не в цветочный, а в продуктовый. Киви, манго, авокадо, папайя, пара груш, пара банальных бананов, несколько яблок. Получился очень симпатичный и аппетитный натюрморт.

Еду на Буловку. Знакомый лифт. Пятый этаж. Знакомый светлый коридор. Захожу в сестринскую. Всё те же, только без чая. На этот раз расторопнее всех оказывается толстушка, так как сидит ближе всех к двери.

– В 10? Зденке Душковой? От тайного поклонника?

– Да, – улыбаюсь тающей от переполнявших её чувств толстушке.

– Как романтично, – говорит та и уплывает в сторону 10 палаты.

Две блондинки выглядят расстроенными. Только сейчас обращаю внимание на то, как они похожи. «Близняшки», – догадываюсь я.

– До свидания, девушки, – улыбка нерасторопным сёстрам.

– До свидания, пан тайный поклонник, – одновременно отвечают те.

Спускаюсь. Сажусь в машину. Приходит СМС:

– Большое спасибо за фрукты.

– Пожалуйста, – отвечаю.

Вечером звонит Елена.

– Вадик, ты где так научился красиво за девушками ухаживать? – задумчиво спрашивает.

– В далёком детстве, – скромно отвечаю я.

– Ты же говорил, что у тебя было тяжёлое детство, – не отстаёт Елена.

– Вот поэтому и научился, – отвечаю. – Например, когда я был студентом, то у меня постоянно не хватало денег. А хотелось и поесть хорошо, и выпить, и в кино сходить. Что делал я? Покупал бутылку самого дешёвого вина и шёл к знакомым девчонкам в общагу. Приходил, бутылку на стол. Здрасьте, я к вам не с пустыми руками. Девчонки обалдевали от такого внимания, быстренько организовывали закуску. Выпивали по чуть-чуть. Большую часть вина оприходовал я. Ну и наедался от пуза. И все оставались довольными. Девушки от проявленного к ним внимания. И я сыт и пьян.

– А кино? – спрашивает Лена.

– А в кино меня знакомая контролёрша билетов пускала бесплатно, – отвечаю.

Елена хмыкает. Желает успехов. Я прошу передать привет Гонзе. Она передаёт. В трубке слышатся знакомые три матерных слова.

Проходит ещё неделя. Полная СМС посланий. Рука заживает. Дело движется к выписке.

Опять понедельник. 10 утра. Всё тот же костюм, мокасины. Рубашка, правда, другая. Последняя, самая маленькая корзинка. Заезжаю в «Палладиум». Заполняю корзинку шоколадками в форме сердечек. Разных видов. Опять натюрморт. Сладкий. Везу всё это в больницу, до упора включив в машине кондиционер, чтобы ничего не растаяло.

Только выхожу из лифта, как сталкиваюсь с толстушкой. Она жадно заглядывает в корзинку. Охает. Блондинок не видно.

– А вашу Зденку Душкову в среду выписывают, – сообщает заговорщецки.

– Отличные новости, – улыбаюсь толстушке, – передадите в 10 палату?

– Конечно, конечно, – забирая у меня корзинку, кивает толстушка.

Возвращаюсь в лифт. Спускаюсь вниз. Еду домой. Тишина в эфире. Лишь спустя два часа приходит СМС:

– Спасибо.

– Пожалуйста, – отстукиваю в ответ.

Зденку выписывают не в среду, а в четверг. Пара дней проходит в переписке. Пока я не ставлю вопрос ребром. Где и когда мы встретимся? Договариваемся на воскресенье в пять вечера. В ресторане «Феллини на Зличине».

Жарко. Ограничиваюсь рубашкой с коротким рукавом. Костюм остаётся в шкафу. Приезжаю на 10 минут раньше. Ровно в 17:00 на такси прибывает Зденка. Рука в гипсе. Красивое лёгкое шёлковое платье. Белые туфельки. Знакомимся. Заходим в ресторан. Зал пустой. Лишь в углу скромно попивает пиво какая-то парочка. Я галантно отодвигаю стул.

– Sedněte, prosim, – говорю.

Зденка поворачивается ко мне.

– А почему ты мне, как собаке, говоришь? – спрашивает обиженно. Глаза у неё становятся злыми.

– Э-э-э-э-э-э, извини, – сокрушаюсь я, – я приставку si постоянно забываю. Извини. Правильно Sedněte si, prosim. Прости. Я не хотел обидеть. Иностранец же.

– Да, правильно Sedněte si, – говорит Зденка и садится.

Официант приносит меню. Зденка молча, поджав губы, выбирает еду. Ситуация действительно дурацкая. Получается, что я ей сказал – сидеть, пожалуйста. Действительно, как собаке.

– Прости ещё раз, – примирительно говорю я, – у меня всегда проблемы с этим si. Вроде и язык знаю неплохо, а вот на таких простых вещах иногда прокалываюсь.

– Меня ещё так никто не оскорблял, – цедит сквозь зубы Зденка, – вы, русские, слишком самоуверенные, заносчивые и грубые люди.

– Да я же не специально, – отчаянно защищаюсь я, – мы нормальный народ. Добрые и открытые.

– И ещё вы пьяные садитесь за руль, – не слушая меня, шипит Зденка.

– Да в тебя не русский врезался, а украинец, – возмущаюсь в свою очередь я.

– Какая разница? – повышает голос Зденка, – Он меня ещё и курвой обозвал, когда из разбитой машины вывалился.

– Действительно, какая разница? – соглашаюсь я со Зденкой, так же повышая голос – никакой разницы. Особенно, если учесть, что я вообще не пью.

– Что ты на меня кричишь? – возмущается Зденка. – Вначале как с собакой обращался, теперь вот кричит.

Я замолкаю. Да и что тут говорить? Подходит официант. Интересуется, выбрали мы что нибудь? Отвечаю, что ещё нет. Что у нас бурные дебаты по поводу сегодняшнего ужина.

– А я не буду есть, – Зденка встаёт из-за стола, – я не буду есть с русским шовинистом.

На языке вертится ответ про то, что я не буду есть с чешской дурой, но я сдерживаюсь. Зденка идёт к выходу. В дверях останавливается. Поворачивается ко мне. Прекрасная в своём гневе. Картину лишь портит гипс на руке.

– И ещё у меня аллергия на шоколад, – громко чеканит и уходит.

– Странно, что 68 год не припомнила, – бросаю я в сторону ушедшей чешки.

Заказываю еду. Ужинаю в одиночестве.

На следующий день звонок от Лены.

– Ну и что у вас произошло? – спрашивает осторожно.

– Разность менталитетов, – отвечаю я, – различное культурное наследие и моя вопиющая безграмотность.

– Она говорит, что ты её оскорбил, – говорит Елена.

– Не со зла, – отвечаю, – а, как уже говорил, из-за пробелов в образовании. У тебя есть знакомая учительница чешского языка? Симпатичная.

– Нету, – подумав, отвечает Лена, – у меня вон свой учитель есть. Кстати, спасибо тебе за книжку. Гонза теперь мне каждый вечер перед сном по одному твоему рассказу читает.

– Да не за что, – улыбаюсь я, – привет ему передавай.

– Гонзик, тебе привет от Вадима, – кричит Лена на другом конце провода.

– Секс, трава, виагра, – слышу я Гонзу.

– О, да у вас прогресс налицо, – веселюсь я.

– А то, – довольно отвечает Лена, – жалко, у тебя со Зденкой ничего не вышло.

– Язык надо выучить, а потом уже в отношения с иностранками суваться, – говорю я, – но всё равно, спасибо тебе.

– Давай, дорогой, – отвечает Елена, – береги себя.

Прощаемся. Вешаю трубку. Открываю ноутбук.

Стучу по клавишам, набираю первую строку: «Жениться тебе, барин, надо…»

Настя

Шёл девяносто первый год. Ее звали Настя. 24 года, симпатичная, умная, весёлая. Раньше она работала делопроизводителем в местном ЖЭКе, где я с ней, собственно, и познакомился. Слово за слово, разговорились, оказалось, что она давняя подружка моей жены. Посмеялись над тем, как тесен мир. Я пригласил её в гости. Пришла. Один раз, второй. Мы сдружились.

На третье её посещение у нас в гостях оказался Витька, мой приятель и партнёр по бизнесу. 29 лет, недавно разведённый застенчивый парень. И как-то так получилось, что последующие наши встречи мы проводили вчетвером. Я, моя жена и Виталий с Настей. Вроде как по парам, но между ними ничего не было, просто дружеские отношения, не более.

А потом кто-то где-то о ней похлопотал, и она ушла в стюардессы. И сразу на международные рейсы. То, о чём она всю жизнь мечтала. То ли родители постарались, то ли её родственники в Москве, но Настя внезапно сорвалась, окончила какие-то курсы и полетела. В первый раз в Париж, потом в Лондон. И каждый раз, возвращаясь с рейсов в свой подмосковный городок, звонила нам и отчитывалась, куда летала и что там было. Мы ей по-белому завидовали и радовались за неё. Раза два в месяц так же собирались, обычно или в пятницу, или в выходные, так же вчетвером.

А Настя просто расцвела. Из нескладного смешливого подростка вдруг проклюнулась красивая молодая женщина. Интеллигентная, начитанная, с превосходным чувством юмора. Да и вдобавок ко всему – путешествующая по всему миру. И чем сильнее она расцветала, тем заметнее менялся Виталий. Он смотрел на неё в наши встречи всё с большим и большим обожанием. Она, может быть, этого и не замечала, но мне-то всё было видно. И я иногда подтрунивал над ним, на что он сильно обижался и начинал открещиваться от каких-либо чувств по отношению к Насте. Но однажды сознался.

– Нравится она мне, очень нравится. Люблю я её.

– Так прям-таки любишь? – улыбнулся я.

– Люблю, – совершенно серьёзно ответил Виталий.

– Ты ей говорил? Она знает? – перейдя с игривого разговора на серьёзный тон, спросил я.

– Не говорил, боюсь. Кто она и кто я, – глаза у Витальки вдруг потемнели и стали тоскливыми, как у побитой собаки. – Она в небесах летает. А я обыкновенный мелкий предприниматель.

– Поговори с ней. Выясни отношения. Мне кажется, что она к тебе тоже неровно дышит, – посоветовал я.

– А если нет? – спросил Витя. – А если она посмеётся? А если у неё есть кто?

– Не посмеётся, – ответил я, – не такая она, чтобы над этим смеяться. Да и если бы был у неё кто, она бы сказала моей жене. А та бы мне сообщила.

– Поговорю, – пообещал Витя, – вот соберусь с духом и поговорю.

– Ну-ну, – я хлопнул его по плечу, – давненько я ни на какой свадьбе не гулял.

– Да ну тебя… – смутился Витька и, покраснев, перевёл разговор на другое.

На новый год нам не удалось собраться всей компанией. Анастасия была в рейсе, а у нас был пик новогодних продаж, и было не до гулянок. Созвонились, договорились встретиться на ближайшем празднике. Ближайшим оказалось 23 февраля. Когда все были свободны и могли встретиться вечером.

Собрались у нас дома ранним вечером, выпили бутылочку вина, закусили салатиками и пошли гулять. Погода была изумительная: минус пять, небольшой снег, медленно падающий с неба. Мы играли в снежки, потом строили снежную бабу, бегали, прыгали, веселились. Зашли в ближайший ночной магазинчик и купили там шампанское. Распили его на детской площадке, закусив шоколадкой. Опять играли в снежки. Промокли. Ближе всего был дом Насти. Пошли греться.

Её родители уже спали. Поэтому мы, шикая друг на друга и хихикая, пробрались на кухню. Настя поставила чайник. Прошла в свою комнату и начала выдавать нам сухие свитера – по очереди. Сначала моя жена нырнула к ней в комнату, минут через пять вынырнула оттуда в синем свитере и сухих джинсах. Потом я получил тельняшку и вернулся на кухню. К Насте отправился Витя.

Я снял промокшую полностью куртку и рубашку с пуловером и попытался натянуть на себя тельняшку. Она оказалась мне мала. С тельником в руке я на цыпочках, стараясь не разбудить Настиных родителей, направился в её комнату. Настя и Витя стояли в комнате, держась за руки. Их лица разделяли несколько сантиметров. Судя по всему, ещё мгновение – и они бы поцеловались. Я замер, но отворённая мною дверь предательски скрипнула. Они отпрянули друг от друга. Виктор густо покраснел, а Анастасия тихо рассмеялась. Затем она выдала Витьке огромных размеров отцовский свитер, а мне вместо тельника – таких же огромных размеров фланелевую рубашку.

Мы вернулись на кухню. Попили чаю. Виктор всё время краснел и старался не смотреть на Настю, которая периодически бросала на него задумчивые взгляды. Мы ещё немного погрелись на кухне, выпили ещё по кружке чая и отправились домой. Настя проводила нас до подъезда, чмокнула всех в щёчки и упорхнула домой.

– Прости, – сказал я Витьке, когда мы подошли к нашему дому и задержались во дворе покурить, – я не хотел. Я нечаянно. Ты успел хоть поцеловать её?

– Нормально всё, – ответил он, – в следующий раз всё ей скажу. Поцеловаться не успели, ты, гад такой, помешал. Но она этого хотела, я чувствовал. Не надо спешить. Всё у нас будет ровно.

И он, затушив окурок, потопал домой.

Следующий праздник был 8 марта. Как обычно, созвонились за несколько дней до даты, уточнили, где встречаемся и куда пойдём. Договорились на вечер у нас. Но накануне праздника Настя позвонила и сказала, что её внезапно поставили на рейс в Гонконг. И она восьмого в ночь летит. Когда вернётся, мы обязательно встретимся вчетвером. А пока без неё.

Но без неё мы собираться не стали. С утра поздравили мою жену, затем с Виктором отправились с цветами и шампанским в банк, налоговую и торговую инспекцию. Обычный маршрут частного предпринимателя в те годы в Международный женский день 8 марта.

На следующий день после праздника мы с Виктором встретились у нас в офисе и собрались ехать в Москву по делам. Мы пили традиционный утренний кофе, когда открылась дверь и вошла моя жена. Лицо у неё было белого цвета.

– Настя разбилась. Над Уралом. Самолёт упал, – прошептала она.

И всё. Мир поменялся. Стал серым. И стало очень больно. Больно от потери близкого человека.

Следующие дни были, как в тумане. Мы что-то делали. Ездили за цветами. Помогали с поминками. Что-то делали, что-то говорили. Виктора я видел только один раз, на кладбище. Он стоял в стороне от всех, небритый, с провалившимися глазами, и курил. Я подошёл к нему, спросил, не хочет ли он попрощаться.

– Зачем? – устало ответил он. – Там же цинковый ящик. Даже смотреть не на что. Только цинк. А ящик мне и отсюда отлично видно.

Я постоял рядом с ним. Помолчал. Потом меня кто-то окликнул, и я ушёл. А он остался стоять, опершись об ограду чьей-то могилы.

Я с ним встречался по работе ещё несколько раз. Но о Насте мы не говорили. Я не решался, а он был молчалив и беседы вёл или о работе, или о погоде. Затем я с женой уехал в Чехию, а он остался в России.

Прошло двадцать лет. За это время в моей жизни поменялось очень многое. Новая страна, новые друзья, новые знакомства. С Родиной связывали только родители и родственники.

И вот однажды летом я на машине поехал в тот город, где мы раньше жили. На своей Октавке добрался до Бреста, простоял там десять часов, потом переночевал в Минске и с утра рванул на Москву. По кольцевой объехал её и после обеда был уже в Серпухове.

За два дня переделал все дела, навестил родственников, раздал гостинцы. Съездил с родителями Насти на её могилу. Вспомнил про Виктора. Вернувшись в город, поехал к нему домой. Дверь мне открыла незнакомая женщина. Как оказалось, свою однокомнатную квартиру он продал, переехал в дом в пригороде. У женщины был его адрес, и она мне его дала.

Я поехал по адресу, уже не надеясь, что встречусь со старым товарищем. Но оказалось, что он был дома. Постаревший, почти лысый. Показал дом, провёл меня на кухню. Сели за стол.

– Выпьешь?

– Я не пью.

– Я тоже. Сердце пошаливает. Жена не велит.

– Что за жена? – спросил я. – Я её знаю? Местная?

– Нет, – ответил Витька, – не местная. В командировке в Ташкенте познакомился. Зовут Анна. Она сейчас с дочкой к бабушке поехала. Может, чаю попьём?

– Давай, – согласился я.

Попили чаю. Как в старые времена. Посидели.

– Как дочку-то зовут? – спросил я.

– Настя, – ответил Витька и тут же добавил: – Жене имя понравилось, а я был не против. Вот и назвали Анастасией.

Помолчали.

– А другую Настю, ту, нашу, помнишь? – спросил я.

– Конечно, помню, – ответил Виктор, – я иногда к ней на могилу заезжаю. Посижу, помолчу. Там тихо, птички поют. Можно отдохнуть от суеты нашей.

Он замолчал. Налил ещё чаю. Глаза его стали похожи на те, двадцать лет назад, когда он признался мне в любви к Насте. Посидели ещё с полчасика. Я рассказал о себе. Потом засобирался. Он проводил меня до калитки. И, уже прощаясь, вдруг тихо мне сказал:

– Знаешь, Вадим, она мне до сих пор снится. Реже, конечно же, не как в первый год. Тогда каждую ночь один и тот же сон. Стоим мы в её комнате, держимся за руки. Я говорю ей, что люблю её. А она улыбается. И потом я просыпаюсь.

– Вить, а жена твоя? Она знает? – спросил я.

– Нет, я ей не рассказывал. Аня, она хорошая. Она любит меня. Я её. У нас дочка растёт замечательная. Выпускной год вот следующий будет. У нас всё нормально. Дом вот купил. Всё хорошо.

– Рад за тебя, – искренне сказал я.

– Спасибо, ответил он, – вот только я до сих пор не знаю, что бы мне Настя ответила. До сих пор мучаюсь. Да или нет? Глупо, конечно же, и не важно сейчас. Но вот снится иногда, и я думаю, что бы она мне ответила, если бы была живой?

Я не нашёлся, что ему сказать. Молча пожал руку. Сел в машину, поехал. А он остался стоять у калитки.

Ольга

Его жена и до рождения дочери была, мягко говоря, не худенькой. А после родов раздалась вширь. И при своём маленьком росте превратилась в кубышечку. С четвёртым размером груди. А ему нравились худые. И молодые. И размерчик первый, максимум второй. И Николай не придумал ничего лучшего (пока жена была в роддоме на сохранении), как отправиться на поселковую дискотеку под Питером. Где благополучно и снял 16-летнюю девчонку по имени Оля, смешливую и доступную. И как-то так получилось, что рождение дочки он отметил с ней же, притащив её к себе домой. Где их и застукал тесть, внезапно решивший отметить рождение внучки с зятем. Отметил. Синяком под глазом у Коли, который они потом объяснили резко открытой дверью и алкогольным опьянением. Был скандал, но тесть ничего дочери не рассказал, взяв с Николая слово больше баб в дом не водить.

Коля своё обещание выполнил. В дом не водил. Приходил сам в дом к Ольге. Её мамаша понятливо улыбалась и уходила то в магазин, то к подруге. Часа на два каждый раз. Жили они в убитой двухкомнатной панельке на улице с названием Поэтический бульвар. Квартира была грязная и неубранная. Обои последний раз клеили году так в 66-м. Ну а плиты ПВХ на полу были раритетом советских времён. Но Николай на это мало обращал внимания. Он приходил туда за Ольгой, за её молодым и гибким телом. И наслаждался им, пока было можно. Ольга тащила его в кровать и жарко шептала в самое ухо:

– Коленька, хороший мой, Коленька, мне таааак хорошо…

Продолжалось это примерно год, пока однажды в очередной Колин приход в гости Олина мамаша не ушла к подруге, а позвала Николая на кухню. Где и сообщила радостную новость о том, что он скоро станет отцом. Он и её 16-летняя дочь. И потребовала от него решения, дав на раздумье два дня. Обалдевший Коля пришёл домой и выложил всё как есть своей жене. Та позвонила отцу. Отец приехал, попытался вновь поставить синяк, но потом, вдруг успокоившись, заперся с дочерью на лоджии, где тихо разговаривал с ней полчаса. Окончив переговоры, они вышли и объявили Николаю ультиматум. Он разводится, съезжает из купленной тестем квартиры и едет жить к своей малолетке. Алименты от него никто требовать не будет, но и ребёнка он не увидит. Всё. Приговор обжалованию не подлежит. Потому что отец у его жены, почти бывшей, человек в Питере не последний. И связи где надо есть.

Коля молча собрался и переехал жить к Ольге. Точнее, попытался жить у Олиной мамы. Так как двушка на Поэтическом была её. Но мамаша была против. И они через месяц очутились в общаге по соседству, в двухкомнатных апартаментах с общей кухней и санузлом на две семьи. Соседи были нормальные, сама общага убитая и мрачная.

Через полгода Николай потерял работу. Выяснилось, что в банк его взяли по протекции тестя. Ну а когда он развёлся, то протекция сгорела, и на его место пристроили по блату какого-то другого родственника, нужного человека. Коля перебивался случайными заработками. Иногда по ночам таксовал. Благо, Питер город большой и всем куда-то надо ехать. Не бедствовали, но заработанного хватало только на еду.

После семейного ухоженного гнезда на Петроградке две комнаты в общаге на Поэтическом бульваре выглядели как будто из фильма ужасов. Стены были покрашены масляной краской неопределённого цвета с зелёным оттенком, от времени кое-где вздувшейся. На полу лежали плитки ПВХ, как будто перенесённые из тёщиной квартиры по соседству. Однако у тёщи все плитки были на месте. В общежитии же примерно 30 процентов этих плиток отсутствовало. Вместо них были бетонные пятна, куда постоянно забивались мусор и пыль.

Ольга после рождения сына немного прибавила в весе, у неё появился «пивной» животик. Но главное, с ней совершенно не о чем было говорить. Да и о чём можно говорить тридцатилетнему мужику с 16-летним подростком? Сериалы пересказывать? Или обсуждать, где какие памперсы лучше покупать? Коля старался поменьше бывать дома. Но тогда от Ольги сразу же начинали поступать вопросы: ты где и с кем был?

– Работал я, – огрызался Николай.

– А где деньги за работу? – не унималась Ольга. – Я замуж за нормального мужика выходила, а не за нищеброда. Шарится где-то целыми днями, а денег нет и нет. И не сходить никуда, с ребёнком сидеть некому…

И Оля закатывала небольшой скандальчик, во время которого говорила преимущественно она. Николай отмалчивался, старательно пряча глаза от сына. После скандала от Оли звучала одна и та же фраза: ты наказан. Это означало, что на неделю он отлучён от её тела. Никакого секса. Первый раз его это развеселило. Второй раз рассердило. А потом он решил: ну, наказан так наказан. И, сославшись на срочные дела, свалил на несколько часов к одной из знакомых девчонок, где и удовлетворил свои физиологические потребности.

Так они и жили – в вечной нехватке денег, в коротких Колиных изменах и в постоянных Олиных придирках. Она всё больше и больше походила на свою мать, циничную и глупую бабу, высшим своим достижением считавшей квартиру в Санкт-Петербурге, которая ей досталась в наследство от родителей.

В тот летний день они с утра отдали сына бабушке на два выходных дня, а сами поехали на шашлыки к Колиным друзьям. Там они хорошо посидели, выпили вина, поели шашлыков и под вечер отправились на электричке домой. Оля начала выяснять отношения ещё в поезде, затем продолжила в метро. Обвинения её были стандартными: почему у всех девчонок новые платья, а она в прошлогоднем, и почему Коля заглядывался на молодую жену своего друга.

Обычно Николай отмалчивался, но тут не выдержал и уже дома начал оправдываться. Что он старается, что работает как может, что на хлеб им хватает, и что он не заглядывался, просто сделал комплимент девушке насчёт её фигуры. Лучше бы он не говорил про фигуру. Ольга поджала губы, затем встала у зеркала и разразилась длинным монологом про свою загубленную молодость. Про то, что он её, несовершеннолетнюю, соблазнил, и про то, что она вместо того чтобы на танцы бегать, сейчас с ребёнком нянчится да с мудаком мужем по миру скоро пойдёт. Точнее, не по миру, а на панель. Потому что он и спит-то с ней в последнее время очень редко.

– Так ты сама, – задохнулся от возмущения Николай, – ты сама же не даёшь. Ты наказан, говоришь.

Стало стыдно и обидно за эти несправедливые обвинения и за свои нелепые попытки оправдаться. И перед кем? Перед девчонкой. Он выскочил из комнаты, зашёл на кухню, попил воды из-под крана. Затем вернулся в коридор, постоял перед дверью, но, передумав, зашёл в соседнюю комнату, где недавно пытался сделать хотя бы небольшой ремонт. В комнате было темно. На полу лежала снятая накануне люстра. В углах валялись рулоны с обоями. Обои были перевязаны какой-то верёвкой. Коля на ощупь прошёл к противоположной стене и включил настольную лампу. Затем повернулся к обоям и вытащил верёвку. Капроновая, метра два.

В голове бушевали обида и злость. «Сейчас я ей покажу, – думал Коля, – сейчас я ей устрою. На всю жизнь запомнит. Сучка».

Он поставил табурет под висящим крюком на потолке, соорудил скользящую петлю, закрепил конец верёвки на этом самом крюке. Тот держался на честном слове и был изготовлен из какой-то толстой проволоки. Именно на нём висела до вчерашнего дня люстра. Коля накинул петлю на шею, затянул её. Замер. В квартире было тихо. Второй час ночи. Постоял на табурете.

– Оля, – негромко крикнул он в приоткрытую дверь, – Оля, ты…

Внезапно табурет качнулся, одна из ножек подогнулась, и Николай закачался на верёвке. До пола не хватало каких-то 10 сантиметров.

– Да пошёл ты, – входя в комнату, сказала Ольга, но увидев судорожно болтающегося мужа на верёвке, заорала: – Мамочка, мамочка!..

Она бросилась к нему, попыталась что-то сделать, но даже не смогла поднять его. Засуетилась, схватила табурет, бросила его. Коля хрипел, хватаясь руками за горло и пытаясь освободиться от петли. Оля метнулась на кухню, схватила нож, побежала обратно в комнату. Подбежала с ножом к мужу. Он уже не хватался руками за верёвку, а только страшно хрипел. Подпрыгнула. Опять помчалась на кухню, схватила стул и с ним вернулась в комнату. Поставила его рядом с Колей, запрыгнула на стул, ножом начала пилить верёвку. Та внезапно со звоном порвалась в месте надреза. Тело Коли рухнуло вниз, сбив собой Ольгу. Она упала на пол, чудом не пропоров себе ножом живот. Коля неподвижно лежал на полу, изо рта у него шла пена.

– Вы чего шумите? – в дверях появился сосед. – Твою мать, вы чего творите-то? Что случилось?

Он схватил Ольгу за руки и вытащил в коридор. Затем достал мобильник и начал звонить в скорую. Дозвонился с первого раза. Сказал адрес. В комнате неподвижно лежал Коля. Пена медленно лилась у него изо рта. Сосед было дёрнулся к Коле помочь, но потом махнул рукой и сказал:

– Ща медики приедут, помогут.

Медики приехали довольно быстро. Минут через 10–15. Зашли не разуваясь в комнату, чем-то там шуршали, вышли, сказали, что они тут не нужны.

– Как не нужны? – не поняла Ольга.

– Труповозку вызывайте, – ответили ребята со скорой помощи, – ментам мы уже позвонили, сейчас приедут. А нам тут делать нечего, лечить некого.

Оля по стенке опустилась на пол и тихо завыла. Проснувшаяся соседка сбегала на свою половину и, налив полную чайную кружку коньяка, попыталась влить его Ольге в рот. Та, не переставая выть, вместе со слезами выпила коньяк и затихла.

Потом были из милиции. Потом она позвонила маме. Приехала тётка. Посидела с Ольгой до утра, затем забрала у нее сына и увезла его к себе в Парголово. Мать пришла, обняла Ольгу. Затем, уже утром, они звонили родственникам. Выслушивали сквозь туман вскрики на другом конце провода и принимали соболезнования. После обеда, ближе к вечеру, прилетел отдыхавший в Испании старший брат Коли. Он выслушал женщин, затем исчез, через полчаса приволок какой-то еды, заставил всё съесть и уложил всех спать. Утром встал очень рано, уехал к следователю, потом в морг.

Ближе к обеду следующего дня стали приезжать другие родственники. Соболезнования, расспросы, охи-ахи. Ольга сидела в чёрном платочке и шмыгала носом. Плакать не хотелось, хотелось спать. Вновь появился брат Коли. Потащил в похоронное бюро. Долго выбирали гроб, цветы. Потом поехали на кладбище, где битый час ходили за бригадиром и договаривались о цене.

Тело забирали из морга. При морге был малюсенький зал для прощаний, где одновременно стояло 4 гроба: две старушки, старик, весь в орденах, и Коля. Из морга невыносимо пахло смертью. Этот запах пытался заглушить работающий во дворе морга сварщик. Но ему это мало удавалось.

Минут двадцать постояли у гроба, неловко переминаясь с ноги на ногу. Погрузили гроб в машину, поехали на кладбище. Там каждый сказал несколько слов, и Николая закопали в землю. Поминки прошли нормально. Их организовала Олина мама.

Потом все разъехались. И Оля осталась одна. С маленьким сыном. Родственники скинулись и дали ей немного денег. На пару-тройку месяцев их хватило. Потом Оля устроилась на работу. Сына отдала в садик. По выходным его к себе по очереди забирали мама с тёткой.

В один из таких выходных Оля собралась и поехала в клуб, в котором когда-то познакомилась с Колей. Посидела за барной стойкой, выпила пива. Буквально через 10 минут рядом с ней примостился парень, чуть моложе Коли, низенький, но весёлый и разговорчивый. Познакомились. Его звали Владимиром. Выпили. Потанцевали. Опять выпили. Поехали к Оле. По дороге Оля хотела рассказать новому ухажёру про Колю, но не стала. Сказала, что развелась недавно.

Зашли в пустую тёмную квартиру. Соседей не было. Уехали куда-то на выходные. Зашли в спальню. Володя обнял и потянул Олю в сторону кровати. Та не сопротивлялась, лишь повторяла:

– Я сейчас, не спеши.

Стянула с себя платье, трусики. Владимир, смеясь, снял с неё лифчик. Обнял.

Где-то в уголке мозга билось: «Коля, Николай, Коленька». На Ольгу вдруг накатило желание. Она раздвинула ноги и зашептала:

– Давай, быстрее.

– То не спеши, то быстрее, – хохотнул Володя и медленно вошёл в неё.

В низ живота ударила горячая похотливая истома. Закружилась голова. Три месяца воздержания дали о себе знать.

– Вовочка, хороший мой, – зашептала Ольга, – мне таааак хорошо. Вовочка…

Орхей

Это был 91-й или 92-й год. Была перестройка, и было весело. Я в то время открыл торгово-закупочный кооператив и занимался тем, что с товарищами возил продукты питания из Украины и Молдавии в Подмосковье. Где, собственно, и жил. Я был разведён, и мне было 25 лет. А соседом сверху у меня был Вовка, мой одногодок. Он тоже занимался бизнесом, но совсем в другой сфере, нежели я. Мы при встрече здоровались, обменивались дежурными фразами и разбегались по своим квартирам. Так продолжалось до тех пор, пока однажды субботним вечером Володя не постучал ко мне в дверь. Войдя, он, широко улыбаясь, водрузил на стол бутылку Изабеллы.

– Я слышал, ты в Молдавию часто мотаешься? – начал Вовка, выпив первый стакан.

– Мотаюсь, – подтвердил я, – вот во вторник лечу в Кишинёв.

– О, как здорово, – воскликнул Вова, наполняя пустые стаканы, – я тоже на следующей неделе лечу в Молдавию, в Орхей.

– Куда? – поперхнулся я вином. – В Орхей? Дык я туда же еду. У меня там встречи с местными председателями колхозов.

– Офигеть, – воодушевлённо проорал Вова, – вместе и поедем. Я билет перебью на вторник. Вдвоём веселее же. Тем более я тебе не конкурент. Я на табачную фабрику еду.

И он начал рассказывать про местную табачную фабрику и про то, что он там всех знает и мне поможет заодно с местными колхозниками. Вовка был здоровенным неунывающим парнем. Весил он под центнер, роста был 190 сантиметров и обладал неутомимой энергией. Жил он, как я уже писал, надо мной, с маленькой красавицей женой и годовалой дочкой. Папа у него работал раньше где-то в горкоме и пристроил сына в коммерческую фирму, которых в те времена было пруд пруди.

Мы допили вино, договорились о поездке и во вторник отправились в солнечную Молдавию. Долетели до Кишинёва, там взяли машину и приехали в Орхей. В самом центре стояла гостиница, единственная на весь город. В ней мы и поселились, взяв два одноместных номера. Приняв душ, я спустился в вестибюль гостиницы. Там в кресле уже сидел неутомимый Вовка.

– Поужинаем и по бабам, – объявил он мне программу на вечер.

– По каким бабам? – спросил я. – Я тут никого не знаю. Да и я сюда работать приехал, а не по бабам ходить.

– Работать будем завтра, – не согласился со мной Вовка, – сегодня будем отдыхать. Снимем проституток, выпьем местного винца…

– Я не хочу к проституткам, – ответил я, – у меня дома есть девушка, даже две. Я с ними бесплатно сексом занимаюсь.

– Так то дома, – не отставал Вовка, – а это командировка. Новое место, новые люди, новые ощущения. Ты спал когда-нибудь с молдаванкой?

– Не спал, – ответил я, – но подозреваю, что у неё всё то же самое, что у русских или украинских баб. Сиськи, письки и прочее, всё одинаковое. Да и платить за секс чего-то не хочется. Меня дома бесплатный ждёт.

– Вот ты упёртый, – обиделся Вовка, – ну не хочешь трахаться, просто за компанию со мной поехали.

– Куда?

– Куда, куда? Щас решим куда.

И он подошёл к швейцару, стоявшему у входа в гостиницу.

– Отец, – проникновенно, негромко обратился Вовка к седовласому швейцару в засаленной униформе, – а проститутки в вашем городе есть?

– Кому и кобыла проститутка, – ответил швейцар, обнаружив знание классики.

Вовка приобнял старика за плечи и что-то зашептал ему на ухо. Тот внимательно слушал. После чего сказал, что он подумает, чем нам помочь, и мы отправились ужинать в ресторан напротив. Во время ужина Вовка шутил и рассказывал мне о молдавских женщинах и об их сексуальности. Я подшучивал над его эротическими фантазиями и высказывал сомнения, что в периферийном молдавском городе возможны бордели.

Поужинали. Вернулись в гостиницу. Швейцар отвёл нас в сторонку и вполголоса поведал о том, как нам предстоит сегодня провести вечер. По его словам выходило, что как таковых проституток в его родном городе нет. Но совершенно случайно он знает одну девушку, не местную, приезжую, которая может предложить Владимиру свои сексуальные услуги. За небольшую плату швейцар обещал нас отвезти к девушке домой, но только после окончания смены. То есть в 21.00. Вовка обрадовался этому сообщению, как ребёнок.

Мы поднялись в свои номера. Я посмотрел телевизор и уже собирался ложиться спать, как в номер ворвался Вовка:

– Собирайся, уже без десяти девять.

– Вова, это же ты хотел пробовать молдавскую продажную любовь, – отмахнулся от него я, – я-то тебе зачем? Я спать лягу. Завтра тяжёлый день. Встречи, переговоры. Распитие местного вина и поездки по колхозам. Надо бы отдохнуть.

– Да ты с ума сошёл, – возмутился Вовка, – я же с тобой днём договорился, что вместе по бабам идём. Не хочешь – не трахайся. Просто составь компанию. Вдруг девушка по-русски не понимает, а только по-молдавски говорит.

– Вова, я тоже по-молдавски не говорю, – попытался возразить я. Но потом махнул рукой и сказал: – Поехали.

Швейцар нас ждал около гостиницы в своих Жигулях ярко-зелёного цвета. Мы сели с Вовкой на заднее сиденье и поехали. Как оказалось, девушка жила не в самом Орхее, а в его пригороде под названием Селиште. Мне это название почему-то сразу не понравилось, как и то, что ехать надо чёрт знает куда. Я попробовал было в последний момент отмазаться от мероприятия и вернуться в гостиницу. Но Вовка был непреклонен. Его аргумент был прост: ты обещал и теперь не можешь бросить друга одного. Пришлось смириться.

Ехали мы неторопливо, соблюдая все правила движения. Где-то минут двадцать-двадцать пять. Подъехали к пятиэтажке, в простонародье именуемой хрущёвкой. Швейцар заговорщицки подмигнул и убежал в подъезд. Минут через 10 вынырнул оттуда и, озираясь, повёл нас в дом. Поднялись на пятый этаж.

– Она не дома, она в гостях напротив. Я сказал, что вы мои друзья, – проинструктировал он нас, – что приехали в командировку. А она у соседей. Там компания сидит, молодёжь, вино пьют. Уже заканчивают. А ребёнок спит.

– Какой ребёнок? – не понял я.

– Да её ребёнок, – ответил швейцар, стуча в дверь, – да он маленький, года нету. Спит в кроватке, не помешает вашему делу.

Я хотел было что-то ответить, но дверь открылась, и мы зашли в квартиру. Точнее, в коридор, а из него сразу в маленькую кухню. Где пять человек пили вино. Вино находилось в трёхлитровой банке, банка стояла на замызганном столе. Три молодых парня, тётка неопределённого возраста и молодая симпатичная девушка, которую швейцар сразу же утащил в соседнюю комнату и что-то начал ей горячо втолковывать на ухо. А нам сразу же налили по стаканчику и предложили выпить за знакомство. Выпили. Вино было приятным и вкусным. Из соседней комнаты иногда вырывались фразы горячего спора между швейцаром и девушкой.

– Да ты с ума сошёл…

– Хорошие деньги дают…

– Муж и ребёнок…

– Никто не узнает…

– Да пошли вы все…

Минут через пятнадцать швейцар с девушкой вернулись на кухню. Старик показал нам большой палец, взял у Вовки деньги за доставку наших бренных тел и отбыл домой отдыхать. Мы же продолжили пить вино. Трёхлитровая банка закончилась на удивление быстро. По телу разлилась приятная истома, хотелось никуда не идти, а только сидеть в тесной комнате и слушать дурацкие разговоры о погоде.

– Надо бы ещё за банкой сбегать, – с намёком сказала хозяйка и посмотрела в нашу сторону.

– Не проблема, – тут же откликнулся Вовочка и отмусолил одному из парней денег на следующие три литра божественного напитка. После этого он что-то сказал на ухо девушке.

– Мне надо ребёнка проведать, – заявила та и, обращаясь ко мне с Вовкой, добавила: – Мальчики, вы меня проводите?

Естественно, мы пошли её провожать в соседнюю квартиру. Жила она на этой же лестничной площадке, в небольшой двушке. В проходной комнате стояла стенка времён Наполеона и детская кроватка, в которой спал младенец. Рядом с кроваткой примостился полуторный диван. В спальне стояла ушатанная кровать и шкаф.

Зашли в квартиру, попили чаю на кухне, как две капли воды похожую на ту, что была в квартире напротив. Поговорили. Оказалось, что девушку зовут Елена и она родом из Одинцово.

– Как Одинцово? – обалдело спросил Вовочка. – Я думал, ты молдаванка.

– Это муж у меня молдаванин, – ответила Лена, – а я вышла замуж и приехала к нему жить. Он сейчас на заработках в Москве. На стройке работает. А я тут одна с ребёнком сижу.

– Забавно, – протянул я, – землячка, получается…

Вовка шикнул на меня и, приобняв Лену, принялся поглаживать её по голове. Та восприняла это как сигнал к действию и повела нас в комнату. Меня определили ночевать на диване рядом с детской кроваткой. От кроватки несло детскими какашками и нестираными пелёнками.

– У нас в доме горячей воды нет неделю, – объяснила она присутствие запаха, – ни вымыться, ни подмыться. Но вот тут лежат салфетки и чистые пелёнки. Если Васютка обкакается, ты его подотри и перепеленай. Справишься?

– Справлюсь, – буркнул я, – у меня есть опыт ухода за младенцами. Правда, я рассчитывал сегодня выспаться, но что ради друга не сделаешь?

Вовка в этот момент принялся внимательно разглядывать потолок.

– Побелить надо, – после паузы заявил он.

– Прям щас? – язвительно поинтересовался я.

– Не, я вообще, – ответил Вовка и потянул девушку в спальню. – Спокойной ночи, Вадим.

– И вам приятных снов, – ответил я и принялся укладываться.

Но уложиться не удалось. Вначале за стенкой слышалась какая-то непонятная возня, слабо похожая на любовные утехи. Затем проснулся ребёнок. Надо отдать должное – пацан был спокойным. Он пару раз всхлипнул, а когда я наклонился над ним, затих и начал пускать пузыри. Проверил. Васятка наложил полные пелёнки. Распеленал, отнёс грязное бельё в ванную, обтёр ребёнка салфетками, обернул в чистое. Затем дал попить молока из бутылочки, предусмотрительно оставленной мне мамашей. Пока кормил, спел ему колыбельную. Ребёнок, умиротворённый, уснул.

Я же, уставший и измотанный, сначала дорогой, а потом этими ночными приключениями, прилёг на диван и начал проваливаться в сон. Как вдруг рядом со мной бесцеремонно легло Вовкино тело, от которого воняло не пойми чем.

– Подвинься, пожалуйста, – вежливо попросило тело.

– Вовочка, ты не охренел? Ты же ночуешь в соседней комнате, – возмутился я, – ты чего ко мне-то припёрся? И чем от тебя воняет?

– Да это, тут такое дело, – начал мямлить Вовка, – в общем, у неё месячные. Причём самый пик. Хлещет как из ведра.

Сразу стало понятно, чем пахнет от Вовки. Я инстинктивно отодвинулся от него и в итоге грохнулся на пол. Встал, потирая копчик.

– А предметами личной гигиены девушка пользоваться не умеет? – зло прошипел я.

– Так это, воды у них нету горячей, неделю, – напомнил Вовка.

– И что теперь? – спросил я.

– Не знаю, – развёл руками Вовка, – я там спать не могу. Я ей предложил мне минет сделать, а она сказала, что не умеет. А спать в таком запахе я не могу. Тошнит.

В комнату зашла Лена, кутаясь в одеяло.

– Мальчики, не шумите, – попросила она, – ребёнка разбудите.

– С маленьким ребёнком всё в порядке: накормлен, переодет, спит как младенец, – успокоил я её. – Чё нам вот с этим великовозрастным дитём делать?

– Сами разбирайтесь, – заявила Елена, – я спать хочу. Рано утром свекровь придёт, часов в шесть. Вам бы до этого времени уйти, а?

– А автобусы тут есть? Или такси как бы нам поймать?

– Да вы что, какое тут такси? Это же село, только название, что город. А автобусы утром ходят. Да. С самого утра. Остановка напротив дома. Наискосок.

Я поглядел на диван, почти полностью занятый Вовкой, и принял решение.

– Леночка, покажи мне направление, в котором стоит идти, чтобы попасть в гостиницу.

– Из подъезда и направо, – ответила Лена, – тут одна улица всего, прямая, не заблудитесь. Только это далеко идти. Может, вам на улице автобуса подождать?

– Не, я ждать не буду, – ответил я, – я спать хочу. Спасибо за всё, я пошёл.

– Я с тобой, – тут же вскочил с дивана Вовка.

– Пошли, – великодушно разрешил я, – только держись от меня с подветренной стороны и на расстоянии трёх метров.

Вовка на это замечание обиделся и всю дорогу шёл молча. Идти пришлось долго. Хорошо хоть дорога была простой – прямо и прямо. В гостиницу мы ввалились в начале четвёртого утра. Я тут же, не раздеваясь, рухнул в постель и уснул.

Утром вскочил, принял душ, позавтракал и умчался по делам. Вовку увидел только на третий день. Накануне отъезда.

– Здорово, – как ни в чём ни бывало приветствовал он меня, – как у тебя дела-то? Всё успел? Все овощи и фрукты для родного Подмосковья скупил?

– Всё отлично, – ответил я, – у тебя-то как?

– Да я в первый день все дела практически порешал, – начал рассказывать Вовка, – потом только как почётный гость на различных встречах и совещаниях присутствовал да вино местное пил. Проспиртован напрочь.

– Та же фигня, – сказал я, – тоже наполнен до краёв местным гостеприимством. В каждом колхозе сначала председатель зовёт в гости, показывает свой подвал с бочками и предлагает выпить, а потом ещё и бригадиры свои подвалы показывают. Я под вечер уже никакой от этих подвалов. Хорошо хоть, тут в книжных магазинах выбор есть, что купить, я два чемодана набрал отличных изданий. Местные не покупают, а у нас же с этим напряжёнка…

– Кстати, – перебил меня Вовка, – я всё-таки договорился с нашим швейцаром. Он мне подогнал девочку. Сегодня встречаемся в ресторане на ужине. Молодая, секретарём в суде работает. Спелый персик, говорит. Дорого, правда, берёт, 80 баксов запросила.

– Вовочка, Вовочка, – покачал я головой, – опять ты приключения на собственную задницу ищешь. Месячные у этой секретарши сегодня не случатся внезапно?

– Месячные у неё через две недели, – бодро отрапортовал Вовка, – я узнавал специально. Чтобы не было, как в прошлый раз. На ужин-то пойдёшь? Заодно оценишь, с кем я сегодня ночью кувыркаться буду. Она за крайним столиком меня ждать будет.

– В ресторан я пойду, но никуда не поеду, – сказал я, – потопали, Казанова.

Мы перешли дорогу и подошли к ресторану. Через окно было видно, что за столиком сидит девушка. Она увлечённо ела мороженое в стаканчике и поэтому не заметила, как мы внимательно рассматриваем её через витринное стекло.

Девушка, скажем так, была не первой свежести. Возрастом ближе к тридцати пяти-сорока. Волосы завязаны в пучок на голове, очки в роговой оправе. Строгий брючный костюм, вышедший из моды лет так десять назад. Довольно симпатичное личико, которое портила одна важная деталь: большая бородавка с короткими волосами на носу, на правой ноздре.

Вовка побледнел. И потом начал пятиться, пока не скрылся за углом ресторана. Я подошёл к нему.

– И ещё я уверен, что она тоже из Подмосковья, – мстительно сказал я ему.

– Вадик, не начинай, – попросил Вовка, – она же ждёт. Чё мне делать-то? Я же этому швейцару уже заплатил за неё.

– Как что делать? – удивился я. – Заплачено же. Иди и удовлетвори свои половые инстинкты. Делов-то.

– Неееее, – протянул Вовка, – я пас. Я в номер. У меня там бутерброды. И чай. Запрусь и до самолёта открывать не буду. Ты за мной зайди, ладно?

И Вовка короткими перебежками ринулся через улицу в гостиницу. А я пошёл ужинать.

Зашёл в ресторан. Сел за самый дальний столик и уткнулся в меню.

– Молодой человек, вы Вова? Вы не меня ждёте? – раздался прокуренный женский голос. Я поднял голову. Напротив меня стояла секретарь суда и призывно улыбалась.

– Нет, я не Вова, – честно ответил я, – Вовы нет и не будет.

Затем я почему-то достал из нагрудного кармана паспорт и показал девице первую страницу. Там была вклеена моя фотография и написано, что зовут меня не Вова.

– А где он? Где Вовочка? – расстроилась секретарь.

– Его не будет, – отложив меню, сообщил я, – его скорая увезла.

– А что с ним? – удивилась секретарь.

– Гепатит и сифилис с алкоголем несовместимы, – туманно ответил я.

– Ой, мамочки, – испугалась девица, – и что теперь делать?

– Идите домой, – посоветовал я ей, – примите горячую ванну и почитайте что-нибудь из классики.

– Я Достоевского люблю, – сказала секретарь суда, – у меня его полное собрание сочинений.

– Вот-вот, – ответил я, – Достоевский в это время суток очень хорошо читается. Роман «Идиот» перечитайте, рекомендую. А я пока, с вашего позволения, поем.

– Да, да, конечно, – заторопилась дама, – приятного вам аппетита. Приятного вечера.

– Спасибо, – поблагодарил я её и кивком головы подозвал томившегося в отдалении официанта.

Естественно, я в красках рассказал Вовочке о своём героическом поступке и о том, как я его отмазал от встречи с секретарём суда. За это Вовка подарил мне бутылку «Белого аиста», которую мы выпили у меня на кухне спустя неделю после нашей совместной командировки.

Бананы

Мы познакомились на Обводном канале. В пробке. Был час пик. И стадо машин наглухо стояло в этой самой пробке, гудя моторами и отравляя всё вокруг выхлопными газами. Погода была чисто питерская. То есть хмурое небо и холодный ветер. Хотя в машине было тепло и сухо. У меня в то время был красный Опель Кадет – трёхдверный, пижонистый, с красным рулём и красными сиденьями. Я сидел в своём Опеле, слушал радио Модерн и очень хотел есть. Позавтракал я чаем с бутербродом, пообедать не успел. И вот теперь желудок давал о себе знать. Жрать хотелось до умопомрачения.

От безделья я стал рассматривать стоящие рядом машины, товарищей по несчастью. Справа от меня пыхтели ржавые Жигули с дедком в салоне. Впереди представительский Мерс. В зеркале заднего вида маячил какой-то микроавтобус. Справа же от меня расположилась светлая Бэха, пятёрка. В машине сидела очень симпатичная женщина и… ела банан. Увидев банан, я чуть не подавился слюной. Желудок заурчал.

Женщина также от ничегонеделанья вертела головой и заметила, как я сглотнул. Улыбнулась. Достала целый банан и показала мне: хочешь? Ещё бы я не хотел! Кивнул в ответ: хочу, конечно же. Она открыла боковое окно. Я открыл своё боковое со стороны пассажира. Женщина ловко закинула банан мне в окно.

– Спасибо! – заорал я.

– Пожалуйста, – раздалось в ответ.

Я быстро сорвал с банана кожуру и, давясь, съел его в течение нескольких секунд. Желудок взвизгнул от удовольствия и успокоился.

– Ещё хотите? – раздалось справа.

– Хочу, – покраснев, ответил я, и добавил, оправдываясь: – Я весь день ничего не ел.

– У меня их много, кушайте на здоровье, – и очередной банан упал мне на сиденье.

Его я ел уже не спеша. Смакуя и получая наслаждение от процесса поглощения пищи. Женщина в соседней машине улыбалась. Я разглядел её получше. Очень симпатичная. Круглое лицо, светлые волосы. Строгое тёмное платье. В ушах крупные серьги. Когда она улыбалась, на щеках вспыхивали ямочки.

– Спасибо большое, – сказал я, доев второй банан.

В это время сзади загудели. Тронулась её полоса, уходящая на поворот к Московскому проспекту. Мой ряд оставался стоять.

– Пожалуйста. Приятного аппетита, – крикнула она и, тронувшись с места, медленно прокатила мимо меня, свернув направо. И уехала. А я остался в вонючей пробке, которая, правда, минут через 15 рассосалась, и я благополучно прибыл домой.

Прошло две недели. Я мотался по городу, встречался с людьми, так же стоял в пробках. И всё время вспоминал светлую Бэху с симпатичной хозяйкой. И высматривал её в проезжающих мимо машинах. И мои старания не пропали даром. Я вновь встретил её машину. И тоже на Обводном. Но уже на пересечении с Лифляндской улицей. Она ехала впереди меня на две машины. Аккуратно обогнал их, пристроился рядом. На сей раз она была с левой стороны. Посигналил. Женщина глянула на меня. Узнала. Улыбнулась. Нагнулась, что-то поискала в бардачке. Вытащила банан, показала мне. Я засмеялся. Она улыбнулась в ответ. Знаками показала мне, что хочет припарковаться. Осторожно прижались к правой стороне дороги, нашли небольшой карманчик, как будто специально для нас. Её Бэха стала первой, я за ней. Заглушил мотор, вылез из машины. Подошёл к её автомобилю, сел на сиденье пассажира.

– Банан хотите? – спросила, улыбаясь, она. В светлом салоне было тепло и уютно. Из динамиков мурлыкала Патрисия Каас.

– Спасибо, я сегодня сыт.

– Сытый мужчина – это очень хорошо, – опять улыбнулась она.

– Спасибо за те два банана, они спасли меня от голодной смерти, – вновь поблагодарил я и, наклонившись к ней, провёл тыльной стороной ладони по её щеке. Она зажмурилась от удовольствия.

– Хорошо как, у вас хорошие руки, – открыв глаза, сказала женщина. Вблизи она оказалось ещё более привлекательной. И уставшей. От уголков глаз бежали морщинки.

– Тяжёлый день? – спросил я.

– Да они все тяжёлые, – ответила она, – каждый день что-то наваливается, что-то надо делать, куда-то ехать. Устала немного. А так всё нормально.

– Бизнес? – спросил я.

– Аха, – подтвердила она, – кручусь понемногу. Вы тоже?

– Аха, – эхом ответил я, – тоже кручусь понемногу. И вновь провёл рукой по её щеке.

Мы сидели в машине. Француженка пела о любви. А мы просто сидели и смотрели друг на друга. И время стояло. Хотя обоим надо было куда-то ехать и что-то делать, с кем-то встречаться и решать какие-то проблемы. Но в этот момент всё отошло на второй план. Мы просто сидели в машине. Два уставших человека.

– Может, всё-таки съедите его? – спросила она.

– Съем, – ответил я, – от еды не стоит отказываться, тем более они у вас очень вкусные.

– Ешьте, пожалуйста, – протянула она мне банан.

Я взял его и неторопливо слопал, немного тушуясь под её взглядом. Она улыбалась.

– Ещё?

– Нет, спасибо. Правда, я больше не хочу. Я ещё посижу минут десять и поеду.

– Может, ещё что-нибудь хотите? – она подалась ко мне.

– Нет, – ответил я, – всё и так замечательно. Все сыты и здоровы. И мне ничего не нужно.

– С ума сойти, – тихонько засмеялась она, на щеках опять появились ямочки, – первый раз за много лет мне встретился человек, которому ничего от меня не нужно. Обычно все чего-то хотят: кто-то денег, кто-то моей подписи на документе, кто-то секса. Вы хотите меня поцеловать?

– Нет, – сразу же поспешно сказал я и потом добавил: – Я хочу вашу щёку ещё раз погладить, можно?

– Можно, – разрешила она, – мне это приятно. Ни к чему не обязывает.

И я ещё раз провёл рукой по её щеке, но уже ладонью. Хотя хотел поцеловать её. В губы и в эту ямочку на щеке. Но понимал, что это всё испортит. Она закрыла глаза и откинулась в кресле. Я сидел рядом.

– Позвоните мне? – попросила она.

– Да, если телефон оставите, – ответил я.

Она достала из сумочки записную книжку, вырвала из неё листочек, написала несколько цифр. Протянула мне.

– А имя? – спросил я.

– Ой, – покраснела она, – мы же не познакомились. Светлана.

– Вадим, очень приятно.

Я вышел из её уютной машины. Положил листочек с её телефоном в карман куртки. Наклонился к открытому окну.

– Удачи вам, Светочка.

– Спасибо, – улыбнулась она, – вы мне обязательно позвоните. Я буду ждать. Очень буду ждать.

И она уехала, втиснувшись в поток машин. Уехал и я, чуть попозже, когда сердце перестало колотиться и я вспомнил, где я и куда мне надо ехать.

А вечером этого же дня я попал в аварию. В самом центре Питера, на Дворцовом мосту. Мою машину подрезало такси, и я въехал в его задний бампер. Такси отделалось лёгким испугом, а вот моя ласточка серьёзно пострадала. Разбитый передний бампер и потёкший радиатор. Пока разбирался с таксистом, пока ждали неторопливых гаишников, прошёл час. Затем оформили протокол, подышали в трубочки, и этот же таксист отбуксировал мою машину в Авиагородок, где я тогда жил. И только дома я обнаружил, что лишился куртки и папки с сертификатами, которые лежали на заднем сиденье. Видимо, их увели, пока мы разговаривали с таксистом. Документы и деньги, слава богу, были в барсетке постоянно со мной. А вот куртку и ненужные никому сертификаты украли. Да и куртка была не новая, с потёртыми рукавами. Но в ней лежал листочек с телефоном, который мне оставила женщина из светлой Бэхи.

Я после этого прожил в Питере ещё три года. Очень много ездил по городу, но так больше и не встретил её машину. Я больше не услышал её смех и не увидел ямочки на щеках. А потом я вообще уехал в другую страну. И шанс встретить её стал равен нулю. Но всё равно, если я покупаю в магазине бананы, я вспоминаю её. И мне становится тепло и уютно.

Однажды в осень

Это было совсем давно. Начало 70-х. Или даже конец 60-х. История случилась с моим дядей. Он тогда ещё не был моим дядей, а был обычным парнем из ближнего Подмосковья. Он со своими товарищами как-то вечером сидел на берегу пруда в Салтыковке. Горел костёр, играла гитара. Бутылка портвейна или даже несколько. Нехитрая закуска. Кусочки хлеба, нанизанные на веточки и поджаренные на костре.

Мимо проходил мужчина. Попросил закурить. Дали огоньку, пригласили к костру. Подсел. Ребята его узнали. Это был Высоцкий. Возвращался с чьего-то дня рождения на электричку. Выпили за знакомство. Попросили спеть.

Он спел пару баллад, аккомпанируя себе на их гитаре. Потом кто-то из парней исполнил несколько его песен. В том числе «Однажды в осень». Высоцкий послушал и сделал замечание:

– Я здесь пою: «Серёга крикнул, берегись». А у вас почему-то Валюха, – сказал он.

– Так это мы своего Валюху вставили в вашу песню, – ответили ребята, – Валентин Петров, вот он.

– Хорошо, – улыбнулся Высоцкий, – я тогда тоже всегда в этой песне буду петь про вашего друга. Про Валентина.

И запел: «В тот вечер я не пил, не ел, я на неё вовсю глядел, как смотрят дети, как смотрят дети. Но тот, кто раньше с нею был, сказал мне, чтоб я уходил, сказал мне, чтоб я уходил, что мне не светит…»

И Владимир Семёнович сдержал своё обещание. Почти во всех его песнях в качестве друга присутствует Серёга. Кроме этой. В этой его друг – Валюха, Валентин. Мой дядя.

Именно так дядя стал частью этой песни. В ранних записях был Серёга, а позже только Валюха.

А потом были лихие 90-е. И однажды в осень, в конце октября, моего дядю убили. В той же Салтыковке. Он должен был приехать к нам на день рождения моей дочери. Но не приехал. Приехали мы к нему. На похороны.

Он лежал в гробу и улыбался. Падал первый снег. И было холодно. А он улыбался.

Кто убил, так и не нашли. Точнее, не хотели искать. Убивали тогда много и часто. Страшное было время. Лихое.

А песня осталась. Высоцкого нет, дяди моего нет. А песня есть. Живёт. И в ней живут они оба.

Но тот, кто раньше с нею был, —

Он эту кашу заварил

Вполне серьезно, вполне серьезно.

Мне кто-то на плечи повис,

Валюха крикнул: – Берегись! —

Валюха крикнул: – Берегись! —

Но было поздно.

«Империал»

Развод дело нервное. Очень. И неважно, сопровождается он битьём посуды и выяснением отношений или внешне всё пристойно и без скандалов. Нервная система офигевает от происходящего и медленно начинает загибаться. Организм кричит и требует передышки. У меня эти крики организма вылились в непрестанную головную боль. Виски скручивало от этой боли до темноты в глазах, до полуобморочного состояния.

И я решил, что самое лучшее – это уехать куда-нибудь в санаторий. Благо их в нашей Чехии как грязи. Была мысль отправиться на море, но на море на три-четыре дня не полетишь, а на больший срок меня не отпускала моя ещё одна спутница жизни – работа.

Я поступил просто: открыл ноутбук, забил в местном поисковике горящие туры в Чехии и принялся искать подходящее мне предложение. Вначале определился с самим курортом – Франтишковы Лазни. Во-первых, я там ещё не отдыхал. Во-вторых, он был очень красив. Правда, лечили в нём в основном от бесплодия. Но и для мужчин там были различные лечебные туры и просто восстановительные программы.

Я примерно полчаса рассматривал различные отели во Франтишковых Лазнях, пока случайно не наткнулся на рекламу отеля «Империал» в Карловых Варах. Романтический трёхдневный тур – гласила реклама и привлекала очень даже низкой ценой. Поддался, кликнул. Действительно, несколько процедур, завтраки с ужинами, бассейн в отеле, собственный источник. Вот только тур был рассчитан на влюблённую парочку, что смущало. Подумав немного, позвонил по контактному телефону.

– А можно в романтический тур одному поехать и сколько это будет стоить? – поинтересовался я.

– Можно, – не задумываясь ответили в Карловых Варах, – вот только мы пересчитаем цену для одного и перезвоним вам. У нас этот тур для двоих обычно заказывают. Вы первый, кто на одного спрашивает.

Минут через 30 перезвонили. Назвали цену. Цена устроила. Мгновенье подумав, забронировал тур. Сказал, что завтра приеду. Уточнил насчёт парковки и по стоимости дополнительных процедур. Виски болели невыносимо и требовали минеральных ванн и прогулок по холмам Карловарщины.

Наутро, быстренько позавтракав надоевшими пельменями, я собрал вещи и поехал в Карловы Вары. Добрался за полтора часа. День был солнечный, машин было немного, и настроение потихоньку менялось с отвратительного на угрюмо-спокойное.

Подъехал к отелю. Притащил на рецепцию свой рюкзак и отогнал машину на стоянку. Вернулся. Сказал улыбчивой тётеньке, что я приехал в романтический тур.

– Да, да, – отозвалась она, – меня предупредили, что вы будете один. Апартаменты для новобрачных уже готовы. Я думаю, что вам понравится у нас.

– А можно не для новобрачных? – попросил я. – У меня ситуация как бы совсем наоборот. Мне бы обычный номер, желательно с видом на луну. И дополнительные процедуры я хотел бы заказать. Что бы вы посоветовали насчёт стирания воспоминаний?

– Можно обычный номер, – тут же отозвалась тётенька, – с видом на лес. И процедуры подберём, которые вам понравятся и запомнятся.

Подобрали мне процедуры. Составили расписание. Как-то так получилось, что все три дня у меня оказались расписаны поминутно. Я попытался было отвертеться от романтического ужина, но тётенька на этот раз проявила упорство: ужин входит в цену тура и не может быть отменён. Пришлось согласиться.

После этого я отбыл в свой номер на 5 этаже с видом на лес. Распаковал вещи. Отправился гулять.

Карловы Вары я знал и очень любил. Я спустился на фуникулёре к источникам, попил водички. Похрумкал ванильными оплатками. Дошёл до гранд-отеля Pupp. Откуда на другом уже фуникулёре поднялся до Оленьего скока. Постоял на горе, поглядел на город. Боль в висках стихала.

Затем прогулялся по лесу. Встретил по дороге белку, которую забросал желудями. Белка залезла на дерево, но в ответ ничем кидаться не стала.

Спустился к памятнику Карлу Марксу. Зашёл в русскую церковь. Поставил свечки. Полюбовался на внутреннее убранство. Неторопливым шагом дошёл до тира. Взял сразу 100 патронов и так же не торопясь выпустил их по бумажной мишени из Глока. Результат меня приятно удивил. Есть, оказывается, ещё порох в пороховницах.

Затем вышел из холодного тира на солнечную улицу и отправился ужинать. Поужинал бараньими рёбрышками рядом с колоннадой. Запил их вездесущей минералкой. Вернулся в отель. Тётенька с рецепции мне приветливо кивнула. Виски уже не болели. На душе было спокойно. Сам отель излучал тепло и спокойствие. Из белого камня, с двумя крылами, он стоял на холме над городом, величавый и красивый, но в то же время домашний и уютный.

Я поднялся в номер. Мобильный, брошенный на кровати, призывно мигал. Ничего себе – 23 пропущенных звонка. Надо было сразу отключить. Но как только я собрался это сделать, как телефон требовательно зазвонил. Я ответил.

– Ты где? – спросила телефонная трубка. – Я хотела бы забрать вещи, я не всё забрала.

– Я в Карловых Варах, – ответил я и затем сдуру ляпнул: – В романтическом туре.

– Бабу себе уже завёл, – констатировала телефонная трубка, – быстро ты, однако.

– Да не, – попытался оправдаться я, – я один, просто тур дешёвый, один я, отдохнуть решил.

– От меня отдохнуть он решил, – возмутилась телефонная трубка, – ещё и врёт, что без бабы…

И телефонная трубка заплакала. Но ненадолго. Плакала она секунд 30, после чего два часа и 9 минут рассказывала мне, какой я мудак. Я слушал, чувствуя, как начинает скручивать виски от уже привычной боли. Иногда я вставлял междометия в этот монолог, полный боли и гнева брошенной женщины. Но меня никто не слушал. Слушал я – все эти два с лишним часа. За это время я умудрился сходить в туалет, почистить зубы и сполоснуть лицо холодной водой. И даже немного поваляться на постели. Потом трубка холодно попрощалась со мной, пожелала мне хорошо отдохнуть и оставила меня в покое. Виски нестерпимо болели. Боль проникала до позвоночника. Я выключил телефон и почему-то на всякий случай вынул из него батарейку. Потом битый час плавал в бассейне, пытаясь вернуть утраченное спокойствие и унять боль. Вернул, унял. Отправился спать.

С утра позавтракал, прогулялся по окрестностям. Затем классический массаж. Через полчаса жемчужные ванны. После обеда часовая прогулка по лесу и шоколадное обёртывание. Я неторопливо ходил от одного кабинета к другому, радуясь, что мне не надо ни о чём думать и не надо никуда бежать. Отпуск. Оазис ничегонеделанья в моей заполошной жизни. Это было очень приятно и расслабляло. Происходящее в моей жизни казалось чем-то далёким и несущественным. Главным вопросом было – что делать вечером: поплавать или пошляться по городу? Я стал хорошо спать, я полюбил вид из окна на лес. Я полюбил сам отель. Я освоился и стал тут своим.

В последний вечер я отправился на романтический ужин. Небольшой ресторанчик в этом же отеле, зарезервированный на полтора часа (как выяснилось позже) именно для моего романтического ужина. Столик для двоих, но с одним набором приборов. Свеча. Две симпатичные официантки.

– Что пан будет пить? Вот карта вин. Или, может, аперитив перед ужином?

– Спасибо, я не пью. Мне бы минералочки.

Официантки переглянулись и притащили мне минералки. Сделал заказ. В ожидании горячего разговорился с одной из официанток. Звали её Мартина. Лет 35, симпатичная, с отличной фигурой.

– А почему пан один? Ведь это романтический тур.

– Я развожусь. Вот и решил устроить себе праздник.

– Разводитесь? Я тоже разведена. Пять лет назад. Жила в Праге у мужа, потом уехала к себе на родину, в Карловы Вары.

Я пригляделся к Мартине. Высокая крепкая грудь, глазки горят. Когда подавала стейк, как бы нечаянно коснулась меня бедром.

– У пана будет всё хорошо, – сказала она, подавая соус, – только плохо, что вы в романтическом туре одни. Какая тут может быть романтика?

– Никакой, – согласился я, – только отдых, отдых и никакой романтики.

Я ел стейк с грибным соусом и мысленно пел дифирамбы местному повару. Потом выпил кофе. Запил его Маттони – медленно, смакуя приятный вкус холодной водички. В голове билась мысль: это будет первая женщина после жены. А женщина стояла возле выхода и загадочно улыбалась. Привлекательная и сексуальная. Я встал. Подошёл к ней. Громко поблагодарил за ужин.

И тихо спросил:

– Вы во сколько заканчиваете работать?

– В одиннадцать вечера, – одними губами ответила она.

– Придёшь ко мне? – спросил я.

– Приду, – выдохнула она и громко: – Приятного вам вечера и ночи, пан.

А у самой щёки зарделись.

Я вернулся в номер. Перестелил постель. Стал ждать. Ждать было долго, поэтому я прогулялся по парку, посидел на скамейке, вернулся в номер.

Одиннадцать вечера. Где-то в городе гремит дискотека. Из леса кто-то чирикает, несмотря на поздний час. Романтика… Жду. Десять минут, двадцать. Через час выхожу из номера и спускаюсь к ресторану. Он, естественно, закрыт. Матерясь сквозь зубы, поднимаюсь в номер и ложусь спать.

Утром я проснулся полностью отдохнувший и весёлый. Спустился на завтрак. Спросил Мартину. Не её смена. Ну да ладно. Позавтракал. Поднялся в номер. Собрал вещи в рюкзак. Спустился вниз к рецепции, сдал ключи. Походя к парковке, увидел знакомое лицо. Мартина.

– Добрый день, пан.

– Добрый день, Мартина.

Пауза.

– Я хотела спросить вас только об одном. Почему вы меня вчера пригласили, но когда я пришла, вы не открыли номер?

– Как пришла? – я обалдело уставился на неё. – Я тебя битый час прождал. Я ждал тебя.

– Я была в пять минут двенадцатого. Я стучала. Никто не открыл.

– Не может быть, – я растерянно смотрел на Мартину, – я ждал тебя. Я бы услышал стук.

– Я стучала, никто не открыл, – грустно сказала официантка, – а я, как дура, стояла около этого номера для новобрачных и не знала, что мне делать…

– Я был в другом номере, прости, – хрипло выдавил я, – я поменял номер, когда въехал в отель.

Она минуту посмотрела на меня, потом расхохоталась и чмокнула в щеку. Развернулась, быстро пошла по дорожке к автобусной остановке. Пройдя шагов двадцать, остановилась, оглянулась и прокричала мне:

– У вас ещё будет романтический тур. Обязательно. Вдвоём.

Мюнхен

В октябре в славном городе Мюнхене проводится праздник пива под названием Октоберфест. Две недели народ со всего мира сидит в шатрах на лугу возле вокзала и хлещет пиво. Под музыку и пляски. Зрелище незабываемое. и хоть раз в жизни его стоит посетить.

Естественно, ехать на личном транспорте в Мюнхен на пивной фестиваль не очень умная затея. Поэтому группа инициативных товарищей арендовала автобус в Праге, и мы с женой тёплым осенним утром вместе с дружной компанией отправились в сопредельное государство пить пиво.

Приехали в Мюнхен около 11 часов утра. Автобус долго кружил вокруг знаменитого луга Терезы, затем все ж таки припарковался, выплюнул нас и затих. Мы же быстренько заскочили в ближайший шатёр, заняли места, бахнули по первой пол-литровой кружке креплёного пива и маленькими группами отправились осматривать окрестности.

Атмосфера на фестивале была замечательная. Музыка, улыбки, пиво, национальные костюмы, пиво, официантки, тащащие на себе по 20 кружек зараз, сувениры на каждом углу, пиво, пиво и пиво… К пиву подавали четвертинки кур. Пересоленных настолько, что сразу же хотелось залить эту смесь соли и курицы чем-нибудь. Естественно, заливалось пивом, которое именно на фестиваль варилось крепче обычного.

Осмотревшись, мы собрались за нашим столиком и жахнули по второй. Закусили курами. Сразу же запили их новой порцией пенного напитка. Затем опять курица, и вновь пиво. Кружек через 5 народ расслабился, завязались разговоры ни о чём, знакомства с теми, с кем ещё не знаком, и всё это на фоне непрекращающейся музыки и людского гомона.

Пообщавшись со своими попутчиками, я решил прогуляться по шатру – народ посмотреть, себя показать. География посетителей впечатляла. Немцы, чехи, русские, французы… Половину длинного стола занимала группа туристов из Японии. Я подсел к ним, попытался пообщаться. Получилось. Хотя они говорили на японском, а я – на русском.

Напротив меня уселись два молодых немца. Наголо стриженные, в национальных костюмах с подтяжками. Они угрюмо смотрели на моих японцев и неторопливо пили пиво. Иногда бросая друг другу реплики на своём немецком языке.

– Ребята, вы чего такие смурные? – обратился я к ним.

Бритоголовые покосились на меня, но ничего не ответили. Физиономии их выражали брезгливость. На фоне общего веселья они очень отличались от остальных участников праздника.

– А давайте выпьем за дружбу, – я предпринял новую попытку наладить контакт между собой и новыми собутыльниками. – На здоровье!

Немцы мрачно глянули на меня и отодвинули свои бокалы с пивом. Чокаться они явно не хотели.

– Да и хрен с вами, – махнул я на них рукой, – нам и без вас весело.

Я отвернулся от мрачной парочки и присоединился к веселящимся японцам. Бритоголовые между тем допили своё пиво, ещё раз с брезгливостью глянули на веселящихся иностранцев и медленно побрели к выходу. Один из них, проходя мимо меня, чуть качнувшись в мою сторону, чётко и внятно произнёс: рашен швайн.

– Чиво? – я мгновенно очутился на ногах. Но бритоголовые уже выходили из шатра. Я ринулся за ними. Догнал в переходе между шатрами и повторил вопрос:

– Ты чего сказал, сука?

– Рашен швайн, – глумливо улыбаясь, повторил бритый.

Я резко выбросил руку вперёд, сжав её в кулак. Хук правой был выполнен на отлично, несмотря на пять выпитых литров пива. Бритый свалился как подкошенный. Тут же откуда-то появились несколько полицейских, заботливо подняли бритого с земли и что-то начали спрашивать у нас обоих по-немецки. Я, естественно, ответил по-русски:

– А он первый начал…

Бритоголовый же минут пять распинался, постоянно трогая свой заплывший глаз. Полицейские внимательно выслушали его и завели мне руки за спину. Я не сопротивлялся. Достали одноразовые пластмассовые наручники. Затянули их на запястьях. Я напряг руки.

Бритый же не унимался, рассказывая, как его подло избил пьяный русский. Примчалась медицинская помощь в виде долговязой девицы в униформе. Она обработала чем-то синяк у бритого, и его наконец-то увели. Видимо, в госпиталь. Я же, сложив правую ладонь лодочкой, высвободился из наручников. Спасибо занятиям по классу фортепиано в далёком детстве. Попытался что-то объяснить служивым, жестикулируя руками. Они обалдело уставились на мои свободные руки, завели их вновь за спину и затянули вторые наручники. Я снова напряг руки.

Меня посадили в машину. Мы проехали метров 50 и заехали между шатрами в огороженный дворик, примыкающий к полицейскому участку. Затем все ушли куда-то минут на 10, я остался один в машине. Попытался освободить руки от наручников. Получилось. Попытался выбраться. Никак. Дверцы заблокированы. Успокоился и стал ждать своей участи. Мучительно хотелось пить после всех этих пересоленных куриц.

Подошли двое полицейских, вытащили меня из машины. Поругались на то, что я распутался, завели руки за спину, завязали новые наручники. Завели в помещение. Там заполнили какие-то бумаги, отобрав у меня паспорт. Пока заполняли, я опять развязался. Немцы на это уже не прореагировали. Лишь затолкнули в комнату, где вместо двери была решётка. Вдоль стенки стояли скамейки. Обезьянник, – понял я.

– Воды дайте, – попросил.

– Ich verstehe nicht, – ответил дежурный и отвернулся.

А пить хотелось ужасно. Я ещё пару раз обратился с просьбой о воде на русском и английском. Не понимали. В знак протеста решил попеть песен. Благо глотка у меня лужёная, как-никак болельщик с самого детства. Правда, медведь мне в этом самом детстве на ухо наступил. Но главным для меня были не вокальные данные, а громкость. Сначала я спел гимн Советского Союза, затем «Вихри враждебные веют над нами…» Когда я затянул «Дубинушку», немцы засуетились. Работать им не было никакой возможности. Я заглушал всё. Сначала они ругались на меня на германском языке, потом просили прекратить на английском. Затем где-то нашли русскоязычного мента. Он спросил, когда я перестану петь.

– Когда пить дадите, – коротко ответил я, – обычной воды, можно без газа.

Немедленно притащили попить. Я выпил водички и успокоился. Но русскоговорящего на всякий случай оставили в участке.

Затем в обезьянник впихнули англичанина. Рыжего, здорового и пьяного. Он что-то принялся мне объяснять. Но мне такое соседство не понравилось.

– Брит? – сощурив глаз, спросил я.

– Yes, yes, – радостно закивал англичанин.

– ОБХСС, – осадил я его и в духе советских политзанятий прочёл ему лекцию о Фолклендских островах. На русском языке.

Англичанин пытался вначале вставить пару слов в мой монолог, но потом затих и стал внимательно меня слушать. После островов я плавно перешёл к Индии и Пакистану и заклеймил позором отношение Великой Британии к своим колониям. Этого англичанин стерпеть не смог. Он бросился к решётке и стал о чём-то умолять немецких ментов. Я по-английски плохо понимаю, но, судя по всему, он раскаивался и просил избавить его от этого сумасшедшего русского. Немцы коротко посовещались и выпустили бедолагу. Я крикнул ему вслед:

– Янки, гоу хоум в Велку Британь!

Потом пришла моя жена. Она ругала меня, потом попыталась договориться с немцами, чтобы меня выпустили. Те не согласились. Сказали, что повезут меня в тюрьму. Ну, в тюрьму так в тюрьму. Нацепили очередные пластмассовые наручники, вывели во двор, посадили в машину. Обнаружили, что я опять развязался. Вывели из машины, повязали наручники, посадили в машину. Поехали. В дороге я опять освободился от оков. Это уже становилось интересным.

Приехали в тюрьму. Подозреваю, что в ту самую, в которой сидел Гитлер. Охранник, поцокав языком, кусачками сбросил с моей левой руки гирлянду наручников. Затем заполнили бумаги, отобрали ремень и шнурки. Отвели в камеру.

Комната два на три метра. Кровать с зелёным одеялом. В углу сооружение из нержавеющей стали. Смесь унитаза с умывальником.

Попросил у толстой надсмотрщицы воды. На удивление, она меня поняла. Вместе с водой притащила кусок хлеба и две сосиски. Есть я не хотел, а вот воду выпил залпом. Мюнхенские куры продолжали выделять соль в моём желудке.

Потом я нащупал в складках кармана не найденную при осмотре монету и попытался на противовандальной стенке нацарапать своё имя. На второй букве меня сморил сон. Мне снились японские девушки, пьющие пиво и танцующие на столах.

– Stand up, – услышал я сквозь сон и открыл глаза. Надо мной возвышалась толстая тюремщица. Та, которая до этого приносила воду и сосиски.

Я встал, потёр глаза и, придерживая штаны, поплёлся за ней. Пришли в приёмное отделение, где недавно меня оформляли. На стене висели часы. Без пятнадцати двенадцать.

Затем мне, мешая немецкие, английские и русские слова, объяснили, что меня не будут оформлять, так как праздник, а я уже проспался. И если меня до 12 ночи отпустят, то это не будет считаться проступком и я не понесу наказания.

Я всё это внимательно выслушал и сказал: нет.

– Как нет? – по-немецки удивились тюремщики.

– А вот так – нет. Я спать хочу. Требую отвести меня в мою камеру. У меня там дело недоделанное.

Немцы офигели от такого поворота и попытались мне разъяснить, что выпускают меня и мне надо уйти. Но я упёрся. Хочу спать – и всё тут.

Данный конфликт закончился следующим образом. В полночь ворота мюнхенской тюрьмы отворились. Два дюжих полицейских вытащили меня на улицу и усадили на тротуар. А затем быстро забежали внутрь и захлопнули ворота перед самым моим носом. Я для приличия потарабанил в эти самые ворота минут пять. Но никто не отозвался. Я сплюнул, обозвал их всех фашистами и отправился наугад по улице.

Через несколько минут блужданий вышел на площадь, которую охраняли каменные львы. Я её узнал по хронике. Именно на ней проводились первые нацистские марши. Но сегодня было тихо и холодно. Лишь каменные львы скалили зубы и призраки размахивали призрачными факелами.

Я достал телефон и позвонил жене.

– Привет. Меня выпустили. Вы где? – виновато пробормотал я в трубку.

– Я в автобусе, – ответила жена, – проспался, алкаш?

– Проспался, – ответил я, – а в каком автобусе?

– В нашем, – ответила жена, – мы уже к Праге подъезжаем.

Я замер. Прислонился ко льву.

– Как к Праге? А я?..

– А ты кулаками не размахивай, когда выпьешь, – закричала обиженно в трубку жена, – мне что, надо было с тобой в камеру топать?

– Не, не надо, – я перешёл на шёпот, косясь на льва, – а что мне теперь делать? Ты меня тут одного бросила. Да, я накуролесил. Виноват. Но ты же меня одного, тут…

Телефон вдруг замолчал. На другом конце повесили трубку. Я стоял и слушал доносящиеся издалека звуки праздника. На самой площади было тихо. И одиноко.

– Нормально я пива попил, – обратился я ко льву, – в какой стороне вокзал-то? А то из тюрьмы меня выгнали, а отелей свободных наверняка в это время года у вас нет.

Лев мне не ответил. Но вокзал я в течение часа всё-таки нашёл. Мюнхен, оказывается, не такой и большой город.

Поезд был только утром. Поэтому я купил билет и уселся на ближайшей скамейке. Промучился на ней до утра. Мутило от выпитого пива и от пересоленных кур. Купил большую бутылку воды и в 8.10 сел на поезд до Праги. До которой благополучно и доехал.

Ленка

Познакомились мы на танцах. На обычных деревенских танцульках. Под магнитофон и цветомузыку. Это был 1984 год. Или 85-й. Не помню.

Нас было трое друзей: я, Женька и Игорь. И мы пришли на танцы в эту деревеньку под Серпуховым. Потому что там жила Женькина подружка. Пришли, выяснили отношения с местными пацанами, распили с ними бутылку красного и остались на танцы. Познакомились с Ленкой. Она была весёлая и бесшабашная. И после танцев притащила нашу троицу к себе домой. Потому что на автобус мы опоздали, и потому что её мать была в командировке.

Чинно-благородно попили на кухне чаю. Потом Ленка расстелила нам необъятный диван в большой комнате. А сама отправилась в мамину спальню. По пути шепнув мне: приходи, покувыркаемся. Естественно, как только мои друзья захрапели, я прокрался в соседнюю комнату и… мы покувыркались. Ленка была хоть и неопытной, но ненасытной и выносливой. И очень привязчивой.

Понеслась у нас любовь. Я на выходных приезжал к ней в деревню и иногда оставался ночевать. Когда матери не было дома. Но обычно Ленка после школы садилась на автобус и ехала в Серпухов. Там добиралась ко мне домой, и мы кувыркались. Я учился на последнем курсе техникума. И так получилось, что снимал комнату в частном доме. И жил в этом доме один. Хозяйка, старенькая-престаренькая старушка, которая несколько лет назад пустила молодого студента жить в пустующую комнату, умерла. И её наследники решили, что пусть уж я доживу в доме до окончания учёбы. Заодно и присмотрю за недвижимостью.

– Только баб в дом не водить, – строго приказали мне родственники.

– Ни за что, – честно ответил я. И через месяц познакомился с Ленкой.

Она приезжала ко мне в четвёртом часу дня. Врывалась в дом, обнимала и, заглядывая в глаза, тянула: покувыркаааааемся? И мы кувыркались. Потом она собиралась, бежала на последний семичасовой автобус, чтобы на следующий день вновь появиться на пороге со своим извечным вопросом. В выходные она оставалась на ночь.

Поначалу мне это очень нравилось. Секс каждый день для студента в то время – мечта. Но проблема заключалась в том, что я был не просто студент, а бедный студент. И мой обед обычно состоял из батона белого хлеба и чая. И калорий для сексуальных утех мне уже через пару недель стало катастрофически не хватать. Мне постоянно хотелось жрать, и уже не хотелось кувыркаться. Точнее, хотелось, но сначала было бы неплохо пожрать. Но Ленка этого не замечала. Она приезжала, как электричка, строго по расписанию, и, глядя на меня своими блядскими глазами, тянула: покувыркаааааемся? И я, глядя в её глаза, соглашался. Ну как тут можно было отказать?

Всё это продолжалось до одного зимнего вечера, когда Ленка обнаружила, что у нас есть в запасе минут 40, и предложила покувыркаться ещё раз. Но тут я не выдержал. Холодным и решительным тоном я сказал: нет. И потом популярно объяснил, почему нет. Рассказал про белый хлеб, про последний килограмм картошки в подвале и про постоянное чувство голода. Ленка, не перебивая, внимательно меня выслушала.

– Я всё поняла, – сказала она просто и чмокнула меня в щёчку, – я тогда побежала, мне к подруге надо заскочить перед автобусом. А завтра суббота.

И она упорхнула, оставив меня одного. Помахав ручкой на прощанье.

Если честно, я даже обрадовался. Мой истощённый организм требовал отдыха, а учёба требовала немного внимания хотя бы к основным предметам. И ещё были друзья, с которыми я тоже хотел встречаться. Поэтому первое, что я сделал, это сбегал к ближайшей телефонной будке и пригласил двоих приятелей на завтрашний вечер в гости. Чай попить и на гитаре поиграть. Насладиться чисто мужской компанией, так сказать.

Но насладиться мне не пришлось. На следующий день в обычное время на пороге появилась Ленка. В руках она держала два баула. Отодвинув меня в сторону, она прошагала на кухню и вытащила на божий свет кастрюлю и несколько свёртков. Затем она разогрела мне борщ, пожарила котлеты и заставила всё это съесть. И я съел. И попросил добавки. И получил её.

Я сидел на кухне, гладил свой раздувшийся живот и глупо улыбался.

– А компооот? – протянул, кривляясь.

– Да, да, сейчас, – Ленка нырнула в баул, вытащила из его недр термос и налила что-то в кружку. Это что-то было компотом. Настоящим компотом. С дымком. Из сухофруктов. Я обалдел. Я пил этот компот и прощал Ленке всё. Её глупость, её рассказы про своих деревенских подруг, её неуёмную тягу к сексу. Я отпускал ей все грехи. Я был сыт и счастлив. И Ленка это поняла. Она подошла ко мне, поцеловала и протянула знакомое: покувыркаааааемся?

– Ща компот допью и пойдём, – пообещал я. Я был готов с ней кувыркаться хоть всю ночь. Тем более, судя по всему, она на ночь и оставалась.

Но только мы разделись в моей спаленке, как в окно раздался требовательный стук. Пришли мои два друга, Игорь и Мирон. Пить чай и играть на гитаре, которую я в то время пытался освоить. Пришлось открыть.

Ребята расселись на кухне. Ленка тут же организовала им остатки борща и по котлете. Они жадно набросились на еду. Они были тоже студентами. Но у них не было Ленки.

– Кушайте, пацаны, – сыто бубнил я, поглаживая Ленкину острую коленку. А она глядела на меня и молча спрашивала: а как же покувыркаемся? Взгляд был красноречивее любых слов.

– Вы это, – сказал я, – как поешьте, гитару настройте пока и прошлый урок повторите. А мне надо с Леной кое о чём переговорить. А вы пока поиграйте. Игорёк, ты говорил, новые песни «Машины времени» разучил.

И я нырнул с Ленкой в спальню. Она прижалась ко мне и жарко зашептала:

– Какой ты молодец, а то я уже вся мокрая…

И мы начали кувыркаться. При этом Ленка, как обычно, полностью отключилась от окружающего мира. Было такое впечатление, что все её чувства концентрировались только в одном месте, всё остальное её не интересовало. И, естественно, она не услышала, что вместо блатных аккордов за стенкой просто бессистемно перебирают струны. Но это заметил я. Выглянул из-под одеяла и увидел, что в щели между дверью и стенкой блестит чей-то глаз. Чей именно – Игорька или Мирона – понять было невозможно. К этому глазу скоро присоединился ещё один. Гитара что-то всхлипывала за дверью, а глаза блестели в темноте.

– Вот сволочи, – возмутился я, – совсем оборзели. Ну, я вам сейчас устрою…

И я устроил.

– Жарко мне, Леночка, – прошептал я и сбросил одеяло…

Когда я минут через двадцать, кутаясь в халат, вернулся на кухню, моим глазам предстала следующая картина. Бедная гитара валялась в углу с оборванной третьей струной. Рядом с ней валялся табурет. Два моих друга сидели почему-то на полу с красными физиономиями. По физиономиям тёк пот. Первым очнулся Игорёк.

– Мне пора. Уроки надо сделать, – пробормотал он и ринулся на улицу.

– Так ведь завтра выходные, – попробовал остановить я его.

– Много задали, – оттолкнул меня Игорь и, надевая на ходу пальто, захлопнул дверь.

Мирон продержался минут десять. Он доел борщ, выпил чай. Но когда в комнате появилась Ленка, удовлетворённо позёвывая, он тоже не выдержал. Сослался на внезапно заболевших родственников и отбыл. Отбыл боком, стараясь прикрыть раздувшиеся в районе паха штаны.

– Чего это они? – удивилась Лена.

– Решили не мешать нам, – ответил я, скрыв истинную причину их бегства, – друзья у меня деликатные до ужаса.

– Классные у тебя они, – улыбнулась Ленка и добавила: – Покувыркаааааемся?

Кувыркались мы ещё около месяца. Сценарий был один и тот же. Ленка приезжала с торбами. Накрывала на стол, кормила меня. Потом мы занимались сексом. Потом я провожал её на автобус и, умиротворённый, шёл делать уроки или читать книжку. И, в принципе, мне это нравилось. Единственный минус был в том, что нас объединял только секс. Больше ничего. Ни поговорить, ни фильм посмотреть, ни музыку послушать. Она ничем не интересовалась. Вообще.

И я заскучал с ней. Хотя сытая жизнь радовала. И регулярный секс тоже радовал. Но было скучно. Наступала весна, и хотелось любви и взаимопонимания. И я решил порвать с Ленкой. На выходных. Но предварительно сводить её в кино. Тогда как раз в прокат вышел фильм «Любовь и голуби». На него-то я её и пригласил.

Пошли на дневной сеанс. Народу было немного. Билеты, как обычно, взяли на последний ряд. И это была главная моя ошибка. Как только погас свет, Ленка начала приставать ко мне. Лезла целоваться и обниматься. Весь фильм. Отличный фильм, который, однако, я с тех пор на дух не переношу. И всё из-за Ленки.

После сеанса на улице перед кинотеатром я это всё ей и высказал. Что в мире есть много интересного, кроме кувырканий. И что готовит она отлично, но мне нужно ещё что-то для души. Что именно нужно, я не смог толком сформулировать, но Ленка меня поняла. Она заплакала. Поплакала несколько минут, стоя передо мной, уставшим и растерянным. Затем вытерла слёзы, чмокнула в ухо и убежала на автобус.

– Не провожай, – крикнула.

И уехала.

А я остался. Перешёл опять на чай с булкой. Занялся более плотно учёбой. Как-никак был последний год моего обучения в техникуме. Наступало время написания диплома. И я решил совместить это самое написание с работой. Устроился на центральный телеграф разносчиком телеграмм.

Работа была непыльная. И, как выяснилось, весьма денежная. Обычно развозить телеграммы отправляли на прикомандированных к телеграфу такси. Каждый день дежурило две или три машины. А посылали отвозить не одну телеграмму, а сразу пачку, по маршруту. И по нормам на каждую телеграмму отводилось 11 минут на доставку. Я был молод и скор, и поэтому развозил все телеграммы в рекордные сроки, сокращая нормативы в два, а иногда и в три раза. Оставшееся время мы с водителем тратила на то, чтобы подвозить пассажиров. Плату за проезд, естественно, брали себе, поделив пополам.

У меня появились деньги. Чай с булкой ушёл в прошлое. Я стал нормально питаться. Мой диплом за скромную плату прилежно писали и чертили две симпатичные тетеньки из конструкторского отдела местного радиоаппаратостроительного завода. Благодаря тому что я разносил телеграммы, проблем со знакомствами с девушками я не испытывал. Наступил месяц май.

Я сидел на пассажирском сиденье Волги, припаркованной около центрального телеграфа, и ждал, когда мне сформируют заказ из кучи телеграмм. Чтобы мы не мотались туда-сюда из-за одной-двух телеграмм, нам обычно подбирали их штук 10–20 в одном районе. И мы с таксистом уматывали часа на три развозить этот пакет поздравлений, извещений о смерти, признаний в любви и просьбах о деньгах.

Стояла жара. Окна в машине были опущены, передние двери открыты. Водитель такси, Василий, разбитной и весёлый мужик лет 30, был сегодня немногословен.

– Случилось чё? – спросил я Василия.

– Уху, – отозвался он.

– Чего?

– Да так, глупость одна, – протянул Василий, – любовницу вчера потерял. А классная была…

– Умерла? – удивился я.

– Бог с тобой, тьфу-тьфу-тьфу, – сплюнул Вася, – ты как скажешь тоже, студент. Жива-здорова.

– Ну а что тогда? – не отставал я.

– Да длинная история, – сказал Василий, – я сам ещё в шоке от произошедшего. Так перед любимой женщиной опростоволоситься.

– Время у нас есть, полно, давай рассказывай, – я был заинтригован, – тем более все живы и здоровы. Колись.

И Василий не торопясь, подыскивая слова и переживая каждый момент, рассказал, что с ним произошло накануне.

А накануне была отличная погода, и его любовница, разведённая и одинокая девушка Маргарита, решила поклеить новые обои в своей комнате гостиничного типа. Обои были чехословацкие, и достала она их по большому блату. Василий, как истинный джентльмен, решил ей с этим делом помочь.

Отправив жену и детей на дачу, он с утра мотнулся на рынок, купил зелени, баранины, бутылочку молдавского вина. Затем приехал, развёл в тазике клейстер и принялся клеить обои. Маргарита хлопотала на кухне, изредка помогая Васе в поклейке обоев.

За два часа управились. Комната преобразилась. Василий аккуратно сложил обрезки, вылил остатки клея и помог с сервировкой стола. Блюдо с дымящейся бараниной стояло посередине журнального столика. Рядом лежали нарезанный лук, кинза и петрушка. На отдельной тарелке расположились красные помидоры и маленькие колючие огурчики. И над всем этим возвышалась бутылка «Букета Молдавии».

Помыли руки. Сели. Поели. Выпили по одной. За ремонт. И за чехословацкие обои. Вино было какого-то подозрительного вкуса. И совсем без букета. Ну да ладно. Главное – это закуска. Поели ещё. Выпили. На брудершафт. Поцеловались. Ещё выпили. Поцеловались. Прям на диване занялись любовью.

Было здорово. Светлая красивая комната. Хорошая еда. И рядом Василий. Заботливый и нежный. Маргарита расслабилась. Откинулась на диванные подушки, потянулась и… пукнула. Жутко от этого засмущалась. Покраснела вся. Ну как так – ремонт, любовник, только что обалденный секс, и вдруг пук. Видимо, вино скисло. Василий, видя смущение подруги, решил её подбодрить.

– Да разве так пукают? – засмеялся он. – Это не пук даже, а так, ни о чём. Вот как надо пукать.

И Василий, подняв правую ногу, поднатужился и пукнул. Но хорошая еда и прокисшее вино сыграли с ним злую шутку.

– Понимаешь, – рассказывал он мне, – до потолка уделал. А обои такие больше не купишь. Нету их в магазине. Не говоря уже о запахе. Ну и говно со стены соскребать – удовольствие то ещё. Она-то мне, конечно, помогла. Но когда я домой уходил, то по взгляду понял, что всё. Женщины не прощают засранцев.

Я корчился от смеха на сиденье, стараясь громко не смеяться. Было жалко Васю. И было смешно. Особенно, когда я бросал взгляды на грустную Васину физиономию. Он был расстроен до глубины души. И искренне переживал.

Я отсмеялся. Успокоился. Из телеграфа позвали. Я вылез из машины. И тут увидел в начале улицы знакомую фигурку. Ленка. С каким-то парнем. Выше меня на две головы. Накачанный. Он шёл, приобняв Ленку, а Ленка ела мороженое. Я склонился к окну машины.

– Вася, – попросил я его, – там моя бывшая. С каким-то фраером. Подыграй мне. Пожалуйста.

Василий в знак согласия прикрыл глаза. Я мгновенно залетел в здание в отдел доставки. На столе меня ждала приличная стопка телеграмм с вложенными в них извещениями. Тётя Катя попыталась мне рассказать, куда чего везти, но я отмахнулся. Не первый раз и не маленький. Справлюсь.

Спустился к выходу. Вовремя. Неторопливой походкой вышел из здания. Кивнул оторопевшей Ленке. Подошёл к такси. Чёрт. Пачка телеграмм в руке была ни к селу ни к городу. Положил её на крышу машины. Василий предупредительно открыл передо мной дверь. Ленка сделала вид, что ей в туфельку попал камешек. Её спутник бестолково топтался рядом, не понимая, что происходит.

– Вадим Николаевич, куда едем? – громко спросил Василий. – В центральный ресторан обедать или на Оку, может быть. Погода располагает.

Я помедлил. Ленка ожесточённо искала в своих туфлях несуществующие камешки. Василий с непроницаемым лицом ждал моего решения. Качок держал в руке Ленкино тающее мороженое. В небе светило солнце и пели птицы.

– А поехали в Москву, – изрёк я, наконец, – по магазинам прошвырнусь. Заодно и пообедаем.

Сел в машину. Василий захлопнул за мной дверцу и трусцой вернулся на место водителя. Я выставил в открытое окошко локоть и откинулся в кресле. Ленка стояла в одной туфле, качок пытался спасти остатки мороженого и свои штаны, к которым это самое мороженое старалось прилипнуть.

– Гони.

Взвизгнули покрышки, и машина ринулась вперёд. Над улицей вспорхнули белыми птицами 22 телеграммы и 22 извещения к ним. Листопад в мае – из телеграмм, которые я оставил на крыше Волги и про которые тут же забыл. Проехав несколько метров, Василий ударил по тормозам. Весь квартал за нами был усыпан белыми листочками. Я на негнущихся ногах вылез из машины и бросился подбирать телеграммы. Где-то далеко смеялась Ленка.

Нашёл все 22 телеграммы и почти все извещения, кроме одного. Сбегал обратно на телеграф, попросил тётю Катю выписать новое. Выписала, глянув на меня с жалостью. Свидетелями моего позора было всё отделение. Сел в машину. Сказал Василию ближайший адрес.

– Ну что, пукнул? – хмыкнул он.

– Чего? – не понял я.

– Пукнул перед девушкой? – засмеялся Василий.

– Аха, – я улыбнулся, – уж пёрнул так пёрнул. Прям как ты вчера. Гони, Василий. Мы и так опаздываем.

И мы погнали развозить телеграммы. Развезли все. Настроение у обоих постепенно улучшилось, хотя я и выслушал пару упрёков в том, что долго их развожу.

Приехали в последний адрес. Новостройка. Лифт, как обычно, по закону подлости, не работает. Бегом поднялся на девятый этаж. Дверь открыла молодая и симпатичная девушка. Лет 17–18. Голубые глаза, русые волосы.

– Аникина Елена. Это вы? Вам телеграмма. Распишитесь.

– Да, это я. Спасибо.

Она расписалась на извещении и протянула мне ручку. Я в ответ поздравительную телеграмму. От родителей. Из квартиры вкусно пахло.

– Девушка, на улице жарко очень, – сказал я, – у вас попить не найдётся? А то так есть хочется, что аж переночевать негде.

– Сейчас принесу, – засмеялась она, да вы проходите, не стойте в дверях.

– Вадим, – представился я, переступив порог.

– Лена, – ответила она.

– Я знаю. Я же вам телеграмму принёс…

Вот так я познакомился с еще одной Ленкой. Но это уже совсем другая история…

Сука

Ссука. Ссссссука. Сучка моя…

Не сплю третью неделю. Накатывает так, что хочется выть. И я вою.

Ссука. Сссссукааааа… Зачем ты так? За что?

Здоровый мужик, сижу ночью на лестнице, ведущей на второй этаж. Один в доме. В пустом и мёртвом доме.

Под глазами мешки. В душе дыра. Чёрная. И тоска. И непонимание. За что?

Сука.

Самое тяжёлое время с трёх до пяти утра. Лежу в кровати, смотрю в потолок. Белый потолок в тёмной комнате. Считаю верблюдов. За месяц, по-моему, я всех верблюдов Средней Азии пересчитал. Почему именно верблюдов? Да чёрт их знает. Считаю верблюдов.

Один верблюд, второй верблюд… Сука. Ну почему ты так со мной поступила? Почему?

Опять начинаю монолог в своей голове, забыв про верблюдов. Опять что-то доказываю своей любимой. Каждую ночь. Уже три недели подряд. В день сплю максимум один час. Иногда вообще не получается уснуть.

Встаю. Хоть и ночь, всё равно жарко. Июль. Лето. Окна нараспашку.

Встаю. Иду вниз, на кухню. Пью воду. Хочу спать, но уснуть не могу. В голове, как заезженная пластинка, одно и то же. Сука. За что? За что, любимая моя? Сучка. Почему?

Прям там, на кухне, начинаю отжиматься. 30 раз. Затем сто приседаний. Затем опять отжимаюсь. Сердце колотится в груди. Присел, встал, присел, встал…

Качаясь от усталости, возвращаюсь в спальню. Падаю на кровать. Один верблюд, второй верблюд, третий верблюд, четвёртый верблюд… Ну почему ты меня предала? Сука. Почему? Это как нож в спину. Только от ножа умирают. А от твоего предательства я схожу с ума. Я не могу спать. Потому что в голове крутится одно и то же: за что?

На прошлые выходные приезжали друзья. Узнали о её предательстве. Быстро организовали шашлыки. Поговорили. Сказали: «Держись. Если что, звони. Чем сможем…»

Валентин посоветовал:

– Сходи в ресторан или в бар и сними бабу. Забудешь про свою суку.

Вчера решил воспользоваться его советом. Вечером сбрил месячную бороду, помылся, оделся. Доехал до джаз-бара. У стойки сидела девица, лет тридцати. Скучала. Подсел: здрасьте, что скучаем?

Оказалось, в турпоездке. Подруга заболела, лежит в номере. А она вот решила прогуляться по ночной Праге. Зовут Оксана.

Угостил абсентом. Завязался разговор. Второй абсент. Глазки у девушки заблестели. И тут я рассказал какой-то анекдот. И Оксана засмеялась. Закинула голову и расхохоталась. Точь-в-точь, как моя ненаглядная сучка.

Я закрыл рукой рот и ломанулся к двери, сбив по дороге какую-то парочку. Только успел выбежать и завернуть за угол, как меня вырвало. Стоял, двумя руками опёршись о стену дома, и блевал. Как какой-то алкаш. Хотя я не пью уже почти год.

Отдышался. Вернулся в бар. Извинился. Сказал, что отравился чем-то. Оксана засуетилась, предложила проводить. Отказался. Пожелал спокойной ночи и выздоровления подруге. И уехал домой, чтобы лежать в постели и считать верблюдов. …Сто два верблюда, сто три верблюда, сто четыре…

Сука. Сучка. Любимая моя. Предательница. Дрянь. Как же мне плохо. Как будто это я её предал, а не она меня. Почему так?

Гляжу на часы. Четыре утра. За окном в ветках черешни какие-то птицы начинают что-то делить и галдеть.

– Сука! – кричу. – Ссссссууууука!

За окном замолкают.

Считаю верблюдов. Сбиваюсь. Встаю. Иду на кухню. Открываю холодильник. Долго смотрю на бутылку водки. Беру её, прикладываю к голове. Жарко, а бутылка холодная. Хочется выпить. Прям тут, на кухне, возле холодильника. Отвинтить пробку и, плеснув в чайную кружку, залпом выпить. И потом ещё. И закусить огурчиком из банки. Банка тут же, в холодильнике. И потом уснуть.

– Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот в чём трудность. Какие сны приснятся в смертном сне… – громко декламирую я Шекспира, стоя перед раскрытым холодильником.

Нет. Это не выход. Это тупик. Кладу бутылку обратно. Закрываю холодильник. Иду считать верблюдов. Хотя хочется выть. Кричать от боли, которая разрывает сердце. Плакать от этой невыносимой боли. Но нет. Мужчины не плачут. Мужчины считают верблюдов. По чётным дням двугорбых, по нечётным одногорбых.

По пути в спальню отжимаюсь, приседаю. Захожу в ванную. Встаю на весы. Ого. За два месяца сбросил восемь кило. Хочешь похудеть? Спроси меня – как? И я отвечу. Влюбись в суку, и когда она тебя предаст и бросит, то гарантированно похудеешь. Сука. Ссучка.

Ложусь в постель. Считаю верблюдов. Сбиваюсь. Закрываю глаза. И сразу появляется она. Сучка моя. Моя ненаглядная. Моя любовь и моя боль. Смотрит дурашливо. В глазах лукавая усмешка. Я ей что-то говорю, доказываю, объясняю. Она молчит. Сссссука.

Открываю глаза. В комнате светло. Смотрю на часы. Шесть часов сорок три минуты. С ума сойти. Я спал сегодня два часа. Это же праздник какой-то.

Вскакиваю с кровати. Ура. Я спал два часа. Это прогресс. Это здорово.

Иду в ванную. Пока наливается вода, бреюсь. Тщательно. Повторяю про себя, как молитву: мне всё похер, я сделан из мяса. В зеркале знакомое лицо с усталыми глазами. Подмигиваю ему. Ничего, брат, прорвёмся. Не первый раз нас предают. Переживём.

После ванной завтрак. Яйцо, творог. После завтрака закидываю в рот таблетки. Мультивитамины, магний, что-то для иммунитета.

Глажу рубашку. Я сделан из мяса. Я мужчина. Я стойкий оловянный солдатик.

Глажу джинсы. Потом носки. Времени много, надо его чем-то занять. Если останавливаюсь, тут же в голову лезет она. Моя сука. Моя сученька.

Нет. Я спал целых два часа сегодня, и я полон сил. Не думать о ней. Нет. Только о хорошем.

Спускаюсь в гараж. Выезжаю из дома. Светит солнце. Уже жарко. А что будет днём?

Еду по улице на работу. Включаю магнитолу. Из динамиков звучит «Бумбокс»:

– Белые обои, чёрная посуда…

Твою мать. Утихнувшая под утро боль мгновенно возвращается. В глазах темнеет. Жму на тормоз. Перекрёсток. Красный. Стою. Руки вцепились в руль. Костяшки на пальцах белые. Качнуло так, что хоть припарковывайся на обочине и иди в офис пешком. Сука.

Зелёный. Трогаюсь. Глубоко вдыхаю, выдыхаю. Грудь рвёт на части. Начинаю подпевать, громко, в голос.

Становится легче дышать. Сука. Почему я на ней так сдвинут?! – ору я.

Переключаю на радио. Слушаю новости. Пытаюсь вернуть утреннее настроение. Сука. Сучка. Ты меня не задавишь. Я сделан из мяса. Ты предала меня. И я это переживу. Сука.

Приезжаю на работу. Работаю. Весь день ношусь с высунутым языком, иногда подпевая прицепившуюся как банный лист песню про двоих в хрущёвке.

В пять вечера иду в спортзал. Надеваю наушники. Ставлю «Ленинград». «Дорожная». Поехали!

Сорок минут на беговой дорожке. То убыстряя, то замедляя темп. Пот течёт рекой. В ушах течёт Шнур.

Потом тяжести. Спина, ноги, трицепсы. Три подхода к снаряду по 15 повторений.

Затем вновь беговая дорожка. Десять минут лёгкого бега. Последней снова ставлю «Дорожную». Всё. Иду в душ с чувством выполненного долга.

Еду домой. Жарко. Голова мокрая, забыл посушить. Зато пустая.

Дома готовлю ужин. Ем. Смотрю новости. В мире всё плохо: конфликты, пожары, катастрофы.

Плевать. Мне на всё плевать. Я сделан из мяса.

Включаю комп. Проверяю почту. Тут же отвечаю на письма. Всякий мусор летит в спам. Понимаю, что ждал от неё письма. Но письма нет и не будет. И я это знаю. Но всё равно надеюсь. Что напишет, что вернётся.

Придурок. Идиот. Не будет ничего. Потому что она сука. Она использовала меня, вытерла об меня ноги, перешагнула и пошла дальше. За следующим, о кого можно вытереть свои красивые ноги.

– Сука, – шепчу я, – я люблю тебя, сучка. Оставь меня. Не мучай больше.

Ставлю чайник. Щёлкаю по каналам. В мире всё так же по-прежнему плохо. Даже ещё хуже, чем было утром. Упал самолёт, все погибли.

Пью чай. Смотрю телевизор.

Темнеет. С робкой надеждой на сон ложусь в кровать.

Тело устало. Тело просит отдыха. Голова гудит. Хочется спать. Но сон не идёт. Как обычно.

Делаю вдох. Медленный выдох. Вдох, выдох.

Я сделан из мяса. Мне хорошо. Я спокоен. Я не думаю о ней. Нет. Не думать о ней. Я оловянный солдатик. Я мужчина. Мне плевать на неё. Не думать. Не сметь думать об этой суке. Не сметь. Я сделан из мяса. Мне всё равно, с кем она. Мне всё равно, что с ней.

Закрываю глаза. Жарко.

Лежу под тонкой простынёй. Сердце болит. Ноет.

Где там мои любимые верблюды? Спасайте меня.

Медленно мимо меня проходит первый верблюд. Что-то задумчиво жуёт. Смотрит равнодушно.

– Первый верблюд, – мысленно начинаю считать я. – Второй верблюд. Третий верблюд…

Мне снится, что я сижу на табуретке посредине пустыни. И мимо меня проходит караван верблюдов. Жарко. Ветер бросает в глаза горсти песка. А я сижу и смотрю на караван. Считаю усталых животных. И всматриваюсь, всматриваюсь, стараясь увидеть на одном из них знакомую фигуру…

Серёжки

Она была учительницей. Нет, не так. Она была преподавателем по классу фортепиано. В детской школе искусств на Ленинском. 29 лет, небольшого роста, с огромными доверчивыми карими глазами и пухлыми губами. И со стильными очками на курносом носике, как и положено училке. Жила она неподалёку от школы, в двушке, вместе с дочкой и мамой.

Всё это Айдар узнал от приятелей на свадьбе одного своего земляка, куда он был приглашён. Приглашена была и Катя, со стороны невесты.

Папа у Айдара был русский, мама казашка. Поэтому сын родился красивым и здоровым, как обычно бывает в смешанных браках. Было ему уже за тридцать. Он крепко стоял на ногах. Имел небольшой, но постоянный бизнес. Подержанный Лексус. Квартиру в центре – трёшку. И отсутствие хозяйки в этой самой квартире.

А тут Катя. Красивая, беззащитная, доверчивая. Держится особняком. Пьёт только мартини. Маленькими глотками, как птичка.

Айдар кружил-кружил над этой птичкой, пока не набрался храбрости. Подошёл, познакомился.

– Ты Брамса уважаешь? – спросил прямо и на ты.

– Да, – улыбнулась Катя, – он мне нравится. Но больше Моцарта люблю.

Завязался разговор. Вначале про Моцарта, потом про русский рок, про искусство вообще. Айдар разглядывал Катю и видел, что одета она в простенькое дешёвое платьице, бижутерия тоже недорогая. А в ушах висели какие-то алюминиевые серёжки. Стало жалко её. «Такие красивые уши и такие дешёвые серёжки», – подумал Айдар.

Поговорили. Обменялись телефонами. Начали встречаться.

Раз в неделю Айдар подъезжал на своей машине к школе, парковался обычно на одном и том же месте. У окна кабинета директора. Директором в школе искусств была бездетная тётка 60 лет с мужем алкоголиком. Раньше она привечала Катерину, жалела её, что той приходится одной воспитывать ребёнка. Но с появлением Айдара и его Лексуса под окнами кабинета озверела и при каждом удобном случае пыталась хоть чем-нибудь да насолить Кате.

Но Айдар не знал этих тонкостей. Он ставил машину, вытаскивал с заднего сиденья букет роз и нёс их через всю школу в класс любимой. Женский преподавательский состав школы на это время замирал в восхищении и провожал Айдара завистливым взглядом.

Айдар дарил букет, Катя смущалась. Быстренько собиралась, и они ехали к ней домой. Или в кино. Или просто гуляли по городу.

Иногда Катя после уроков сама заезжала к Айдару. Но никогда не оставалась на ночь. «У меня ребёнок», – объясняла она. Он довозил её до дома и ехал обратно, к себе. А иногда он забегал в Катину хрущёвку: помочь по хозяйству, что-то прибить, просверлить или повесить в этом женском царстве. Первое, что он сделал, это поменял смеситель на кухне, который безбожно тёк, обвязанный скотчем и какими-то тряпками. Затем он починил дверь в ванной, потом поменял лампочки на энергосберегающие. И даже собирался сделать в этой квартире косметический ремонт.

Так прошло примерно полгода.

И Айдар решился сделать Кате подарок. Серёжки. Те, которые были у неё, ему категорически не нравились. Обычная бижутерия. А ему хотелось, чтобы у Кати были красивые, необычные.

С этой идеей он пришёл к своему соседу и приятелю Акопу. У того был двоюродный брат в Ереване, ювелир. И не просто ювелир, а мастер, как утверждал сам Акоп. Айдар приволок бутылку казахского коньяка соседу, и они стали думать, какие и из чего сделать эти самые серёжки. Где-то к половине бутылки Акоп включил скайп и привлёк к обсуждению этой темы своего брата, Грайра. Тот глянул в монитор, куда-то пропал, потом появился с бутылкой коньяка, но уже армянского, и предложил сделать серёжки в виде скрипичного ключа.

– Гениально, – выдохнул Айдар, – это то, что надо. А на обратной стороне мои инициалы выгравируешь. Таких серёжек ни у кого не будет. Именные. И сколько будет эта красота стоить?

– Надо выбрать материал, размеры, и я завтра скажу цену, – ответил брат Акопа.

Материалом выбрали белое золото. Айдар хотел жёлтое, но Акоп его убедил, что белое в ушах смотрится лучше. Тем более с бриллиантами – так как сами серёжки решили покрыть небольшими камешками. Тут же Айдар получил вводную лекцию про эти самые бриллианты. Какой они чистоты, размеров и огранки бывают. Допили свои коньяки и разошлись.

На следующий день Акоп позвонил Айдару и сказал цену. Две тысячи долларов. Если камни помельче, то полторы.

– Нет, давай за две, – сказал Айдар, – гулять так гулять. Деньги я вечером завезу.

В Ереван полетела смс про более дорогой вариант. И в этот же день там закипела работа. Грайр нарисовал эскиз, затем на компьютере создал 3D модель серёжек. Послал по мейлу эскиз в Питер, получил в ответ очередное «гениально и восхитительно». Брат Акопа усмехнулся и поставил на ночь на специальном 3D принтере выращивать модель серёжек из пластика. К утру она была готова.

Золото для серёжек пошло из двух обручальных колец и части цепочки, которые были куплены у перекупщиков как лом. Бриллианты привёз постоянный поставщик из Амстердама. В Амстердам они попали чуть раньше из Южной Африки.

Грайр при помощи пластмассовой модели отлил из гипса заготовку. Подождал, когда она высохнет. А затем уже, расплавив золото, вылил его в форму. Полученные серёжки долго обрабатывал, шлифовал и подравнивал, что-то бормоча себе под нос. Ему самому очень нравилось то, что получалось в итоге. Он прикрепил камни. Ещё раз отполировал изделие. Отложил в сторону, полюбовался.

Чего-то не хватало, что-то он забыл. Вспомнил. Достал небольшой приборчик, похожий на бормашинку, и на задней стороне каждой из серёжек выгравировал две буквы: А. Ф.

– Вот теперь всё, – удовлетворённо откинулся он в кресле, – замечательно получилось, девушке понравится.

Через две недели один общий знакомый, летящий из Еревана, привёз небольшую коробочку Акопу, который, в свою очередь, передал её Айдару. Как раз накануне дня рождения Кати, которое она отмечала в тесном семейном кругу: мама, дочка, лучшая подруга Маша и Айдар.

На кухне места не хватило, поэтому расселись в большой комнате на диване и на стульях. Стол был журнальный, поэтому было немного неудобно, приходилось постоянно нагибаться за едой.

«Бедновато живут, – думал Айдар, глядя на скромненькое угощение и на такую же скромную обстановку в комнате, – но ничего, это поправимо».

Мама с дочкой подарили Кате купон на приобретение книги. Маша – портативный проигрыватель, чтобы слушать музыку где-нибудь в общественном транспорте. Настала очередь Айдара дарить подарок.

Он достал из кармана пиджака коробку и протянул Кате.

– Кольцо, – ахнула Маша, – обручальное.

– Нет, – смутился Айдар, – не кольцо, серёжки.

Катя раскрыла коробку. Два скрипичных ключа сверкнули в её руках. В комнате прошелестел вздох четырёх женщин. Серёжки были великолепны. Они сверкали маленькими бриллиантами, и казалось, что в комнате играет музыка.

Катя примерила серёжки, подошла к зеркалу, ещё раз охнула и убежала на кухню. То ли вытереть слёзы, то ли проверить, не подгорел ли пирог.

Спустя 5 минут на кухню зашёл Айдар.

– Айдар, – спросила Катя, то и дело бросая взгляды на своё отражение в зеркальных кухонных стеллажах, – а это что? Стекло или, неужели, бриллианты? Ты извини, я не разбираюсь в этом.

– Бриллианты, – сказал Айдар и вдруг неожиданно для себя добавил: – Ты выйдешь за меня замуж?

– Да, – просто ответила Катя.

И они крепко обнялись на маленькой кухне и стояли обнявшись до тех пор, пока не запахло подгоревшими пирогами…

А спустя две недели Катя вместе с Машей сидели на той же кухне и думали, что делать с этими серёжками. Маша была уже два раза замужем. Имела от каждого брака по ребёнку и считалась женщиной опытной и повидавшей на своём веку практически всё.

– Продай ты эти цацки, – уговаривала она Катю, – ребёнку одежду купишь, а себе сумку. Ты же какую-то себе присмотрела в местном универмаге.

– Да как я их продам? – вяло отбивалась Катя. – Это же подарок. Да и не было у меня никогда такой красоты.

– Я тебя умоляю… – закатывала глаза Маша, – зачем тебе эта красота? Тебе бабло надо. А не брюлики. В бедной одёжке ты более выгодно смотришься. На тебя мужики клюют, потому что им тебя одеть поприличнее хочется. А тут ты с бриллиантами. Продай. И даже не раздумывай.

– А что я Айдару скажу? – не сдавалась Катя. – Он же спросит.

– Скажешь, что украли.

– Ага, украли. Он тогда весь город на уши поставит. У него друг в ментовке работает, Вадик. Говорил, что если надо, что угодно разыщет.

– Ну, скажи, что потеряла, – придумала новую версию Маша, – выронила где-то. Он тебе после свадьбы ещё купит. Ты, главное, их потом почаще вспоминай, он и купит. Мужики они такие, сентиментальные.

Катя подумала ещё минут десять, взвесила все за и против, и согласилась. Тем более ей интересно было узнать, сколько стоят такие великолепные серёжки.

На следующий день после работы она зашла в ближайший ювелирный магазинчик, на котором красовалось объявление о скупке золота и изделий из него. За прилавком сидел мужчина неопределённых лет и читал журнал. Катерина поздоровалась и протянула ему серёжки. Мужчина отложил журнал, взял лупу, долго их рассматривал, вертел, смотрел камни, вздыхал, снова вертел в руках то одну, то другую серёжку. Затем небрежно бросил их на прилавок.

– Двести долларов.

– Сколько?! – Катя аж поперхнулась от удивления. – Тут же бриллианты.

– Мы не покупаем камни, – зевнул мужчина, – мы берём золото как лом. Да и не бриллианты у вас вовсе. Обычное стекло. Хорошо отшлифованное. С напылением для придания блеска. Фальшивые у вас бриллианты.

– Да как же так? – расстроилась Катя. – Мне сказали, что это бриллианты, что это индивидуальная работа и таких серёжек нет больше ни у кого.

– Боже мой, – протянул мужчина, – девушка, какая вы наивная. Сейчас такими бриллиантами заполнен весь город. Не верите мне, спросите у кого-нибудь другого. Вам подтвердят, что это стекло. Хоть и хорошо обработанное. Правда, вам официальная экспертиза выйдет дороже этих серёжек. Так что берите деньги и радуйтесь, что цена на золото на этой неделе довольно высокая по сравнению с месяцем назад. Да и золото у вас самой низкой пробы. А то, что на клейме написано, не соответствует действительности. За это, кстати, наказать могут.

– Спасибо за консультацию, – Катя забрала серёжки с прилавка, – а не подскажете, где можно провести экспертизу?

– Да в двух кварталах отсюда, по направлению к центру, мои конкуренты. Хоть у них спросите. Только им не продавайте, несите мне. Они демпингуют и пытаются меня выжить из этого района. Не говорите, что я послал. Они всё равно цену вам занизят. А я честную сумму заплачу. Двести долларов.

Катерина ещё раз поблагодарила мужчину и вышла на улицу. Медленно пошла в сторону центра. В голове стучала мыслишка: «Обманул, сволочь. Пыль в глаза пустить решил бедной дурочке…»

А мужчина в это время покопался в столе, вытянул из его недр допотопную Нокию и быстро набрал номер.

– Аллё, Соломон? Доброго дня, – мужчина откинулся на стуле и приветливо улыбнулся телефону. – Я вот по каком у поводу звоню. Тут ко мне девушка зашла, лохушка местная. Изделие принесла. Работа отличная, с камешками, и золото хорошее. Нет, какой лом? Ты что? Само изделие отличное. Не говоря уже про количество бриллиантов. Да ты увидишь. Она к тебе пошла. Я сказал цену 200 долларов. Предложи поменьше и выкупи максимум за 300. Лады? Как обычно, потом посчитаемся. И не дави на неё. Мне кажется, она нам часто теперь будет золотишко таскать. Нашла какого-то аленя. Аха. Жене привет передавай.

Мужчина отложил телефон, подвинул к себе журнал и принялся читать о нелёгкой жизни российских миллионеров. А его собеседник в это время сидел в двух кварталах от него и делал вид, что читает газету. Когда в ювелирную мастерскую вошла Катя, он нехотя отложил газету и спросил:

– Вам чего, барышня?

– Серёжки хочу продать, с бриллиантами, – Катя положила перед Соломоном коробочку.

Соломон вытащил из коробочки серёжки, нацепил на глаз увеличительное стекло и несколько минут придирчиво рассматривал их.

– 150 долларов, – объявил он, закончив осмотр, – это не бриллианты, это стекло. А золото возьму. Как лом.

– А ваш коллега мне 200 предложил, который дальше по улице.

– Он мне не коллега, – нахмурился Соломон, – он жулик. Я вам дам 250 долларов. Выну ваши стекляшки и поставлю настоящие камни. Сотку накидываю за работу, остальное за золото. Идёт? Больше не просите, больше не дам. Только из уважения к вашей молодости и чтобы поставить на место, как вы выразились, моего коллегу.

И Соломон выжидательно уставился на Катерину. Та подумала, помялась и решилась. Для неё сумма в 250 долларов была довольно крупной.

– Только вы их тут не продавайте, – попросила она Соломона, – это подарок. Не хотелось бы, чтобы даритель его увидел.

– Ни в коем случае, – заверил Катю Соломон, – завтра же ваши серёжки с оказией полетят в Алматы. У меня там родственник работает.

Катя взяла деньги, поблагодарила и выпорхнула на улицу. На сумочку ей как раз хватало.

Спустя несколько дней она вместе с Машей, давясь слезами, рассказала Айдару, как они, две дурочки, хвастались этими серёжками. Но не дома, а на мосту поцелуев. Куда зашли, чтобы пройти весь свадебный маршрут, так как Маша была без всяких разговоров назначена подружкой невесты. И на мосту встретили знакомую. Решили ей показать серёжки. Проходящая мимо парочка толкнула Катю, серёжки выпали и утонули. Всё. Катя была безутешна. Маша шмыгала носом и брала всю вину на себя, что это она поволокла бедную девушку по свадебному маршруту. И что это она предложила похвастаться серёжками.

Айдар очень расстроился. Серёжек было жалко. Но он не показал вида. Наоборот, начал успокаивать девушек и пообещал после свадьбы купить похожие. Это же всего-навсего металл и камни. Девушки успокоились, выпили чаю и принялись обсуждать, кого приглашать на свадьбу, а кого нет. Решили, что всё сделают по-скромному: максимум 15 человек, только самые близкие. Тем более у Кати из родственников никого не было, со всеми ними её мама поругалась давным-давно и отношения ни с кем не поддерживала.

Со стороны Айдара было несколько друзей и родители. Свидетелем согласился стать его друг Вадим.

Накануне свадьбы собрались у Айдара дома. Пришли его родители. Катя с мамой и дочкой. Вадим заскочил на минутку, отчитался по завтрашнему дню и отбыл на работу, ловить преступников.

Поужинали. Попили чаю. Завязался разговор о будущих планах, о свадебном путешествии, о переселении Кати и её дочки к Айдару. Затем, заметно волнуясь, слово попросила мама Айдара.

– Детки мои, – сказала она, я очень рада за вас. И вижу, что вы будете замечательной семьёй. И вижу, что вы красивая и замечательная пара. И что по жизни будете идти рука об руку.

– Айдар нам рассказал про серёжки, – встрял папа в мамину речь, – неприятная, но поправимая история.

– Не перебивай меня, – замахала руками мама Айдара, – вечно ты меня перебиваешь и лезешь вперёд. Не перебивай.

Она шутливо ударила мужа по руке и потом продолжила:

– Я казашка, твой папа русский. Свадьбу вы будете играть по-русски. Даже не по-русски, а по-современному. Но я хочу, чтобы один наш казахский обычай всё-таки был соблюдён. А заключается он в том, что накануне свадьбы мать жениха вешает в уши невесте золотые серёжки, тем самым принимая её в свою семью.

И она достала из своей сумочки платочек, развернула его и выложила на стол серёжки. Два скрипичных ключа сверкнули на столе. Катя охнула. Мама взяла одну серёжку и хотела надеть её Катерине, но Айдар остановил её жестом руки.

– Погоди, мама, не спеши, – сказал он.

Тяжело поднялся, ушёл в соседнюю комнату, где в течение нескольких минут искал лупу, оставшуюся у него со времён, когда он увлекался нумизматикой. Родители поняли, что происходит что-то не совсем приятное, и застыли. Застыла и Катерина. Она побледнела, на лбу появилась испарина. Только маленькая девочка не понимала, что происходит что-то странное, и с увлечением сбивала глупых свиней жирными птицами на планшете. В комнате были слышны только свист и хрюканье.

Наконец Айдар вернулся. Он взял одну серёжку, посмотрел с обратной стороны на неё через лупу, нахмурился. Проделал то же самое с другой серёжкой.

– И почём ты купила мои серёжки, мама? – спросил он.

Та не ответила. Лишь закрыла рот рукой.

– Полторы тыщи, – отозвался отец, – только нам сказали, что эти серёжки были сделаны для одной известной пианистки поклонником. Но она отказалась их принять, так как замужем и прочая ерунда. Короче, типа символа верности.

– И честности, – невесело усмехнулся Айдар, – и где вы их купили?

– Да рядом с нашим домом ювелирка, ты должен помнить, там наш хороший знакомый работает, – подала голос мама, – у него ещё родственник здесь живёт.

– Я всё объясню, – прошелестела Катя.

– Не надо, – тяжело вздохнул Айдар, – дверь там, в конце коридора. Захлопните за собой.

Несостоявшаяся тёща одела девочку, взяла за руку Катю и потащила их к двери. Девочка вернулась и, подойдя к Айдару, попросила:

– Можно, я планшетик возьму с собой? Я не доиграла. А завтра верну.

– Нельзя, – ответил Айдар, – завтра мы не встретимся. А планшет тебе мама потом купит.

– Жадина, – сделала заключение девочка и выбежала из комнаты.

Айдар достал портмоне и, несмотря на протесты, отдал родителям деньги за серёжки.

Потом эти серёжки валялись у него в тумбочке рядом с лупой около трёх месяцев. Пока он не наткнулся на них, наводя порядок у себя в комнате.

Достал их. Сел за стол. Долго рассматривал. Любовался преломлением света в камнях, завитками скрипичного ключа. О чём-то вспоминал, то хмурясь, то улыбаясь.

Затем оделся. Вышел на улицу. Пешком дошёл до моста поцелуев. Шёл по мосту и с удивлением смотрел на висячие замки на ограде. За последний год их стало намного больше. Новая мода набирала силу.

Подождал, пока какая-то счастливая пара повесит очередной замочек и покинет мост.

Вышел на середину моста. Достал серёжки.

И уронил их вниз.

В тёмную воду.

Баку

Фейсбук. Переписка.

4 Август 2014 г. 16:23 здрасьте)

5 Август 2014 г. 9:25 Добрый день

5 Август 2014 г. 14:25 Сестрёнка сказала стукнуть, говорит, хорошая девочка… вот я и стучу))

6 Август 2014 г. 7:55 Аналогично) – Яна сказала, хороший парень). Вы с ней двоюродные?

6 Август 2014 г. 8:51 привет уху родные у меня только братья на ты давай?

6 Август 2014 г. 9:01 офигеть! хорошо, на ты

6 Август 2014 г. 9:07 а чего когда я в Алма-Ате был, сестрёнка тебя не показала?))))

6 Август 2014 г. 9:17 не знаю) она и тебя не показала Ты не любишь дождь?)

6 Август 2014 г. 9:19 мне убегать надо дела вечером, точнее у тебя ночь будет… будешь?

6 Август 2014 г. 9:21 мне тож через 10 мин бежать) удачи…

Так мы и познакомились. Вначале шла переписка в Фейсбуке. По несколько минут в день. Потом всё больше и больше.

Написал, что один и ищу жену. Ответила, что тоже одинока. В шутку предложил руку и сердце. В шутку согласилась. Так же в шутку начали строить совместные планы: квартира, дети, работа… Просто трёп. О любви и о совместной жизни. Трёп трёпом, но с каждым днём она мне нравилась всё сильнее, и планы совместной жизни казались не такими уж и безумными.

Через три недели признались друг другу в чувствах. Уже не в шутку. По-настоящему. Перенесли общение в скайп, чтобы видеть друг друга. Болтали в среднем по часу-полтора в день. Останавливала только разница во времени – 5 часов. А потом я понял, что пора знакомиться офлайн. Потому что скайп – это скайп. А хочется не просто картинки, а живого человека. Но лететь в Алматы было очень неудобно и не с руки. Не было прямого рейса и, честно говоря, времени. Оба работали, у обоих были свои проблемы и заботы.

И тут моя собеседница обмолвилась, что третьего сентября она летит в Баку в командировку. Буквально на два дня. Я тут же проверил билеты – есть прямые рейсы, и есть места на эти даты. Колебался недолго. Купил билеты и сообщил об этом своей возлюбленной.

– Ты прилетишь ко мне?

– Да. Надо же познакомиться с будущей женой, – ответил я, – заодно и предложение сделаю. Жди меня на ресепшене в девять часов вечера третьего.

– Всё шутишь?

– И да, и нет, – загадочно сказал я и отключился.

Посидел перед погасшим монитором. Лёг спать. Утром поехал в ювелирный магазин и купил обручальное кольцо. Размер я заранее узнал у сестрёнки.

Умом понимал, что это всё несерьёзно. Что нам надо хотя бы встретиться и пообщаться не только по скайпу. Но серотонин бушевал в организме и отметал все здравые доводы. «Да и чем я рискую? – думал я. – Ну, слетаю в Азербайджан. Баку посмотрю, себя покажу. Попутешествую. Не всё же сиднем сидеть в своей Праге».

И я полетел. Сел в самолёт, пристегнул ремень и полетел. Влюблённый идиот. С кольцом в кармане.

Около семи часов вечера мы приземлились в Баку. Местный аэропорт был великолепен: бетон, стекло. Никаких очередей. Всё по-западному функционально и по-восточному красиво. Очередь на паспортный контроль из двух человек. Пограничник, симпатичный парень лет тридцати, в новенькой, отутюженной форме, быстренько пролистал мой паспорт.

– Цель вашего приезда в Азербайджан?

– Предложение девушке приехал делать, – скромно ответил я.

– Вах, – пограничник аж подпрыгнул, – проходи, дарагой.

Он моментально поставил мне штамп в паспорт, пожал руку и, вернув паспорт, пропустил через турникет. Я вышел на стоянку такси, предварительно сняв местную валюту в банкомате.

Такси в Баку оказались прикольные: жёлтые, с отдельной кабинкой для водителя и просторным отсеком для пассажиров.

– Марриотт Абшерон, – сказал я водителю, усевшись на заднее сиденье.

– Сорок манатов, – отозвался тот и, увидев моё удивлённое лицо, пояснил, – счётчик не работает, на глаз цену назначаем.

– В интернете написано, что цена двадцать манатов до гостиницы, – возразил я.

– Хорошо, дорогой, поехали за тридцать, – и водитель нажал на газ.

В Баку было тепло и немного душновато. Прогретый за лето воздух был насыщен запахами фруктов и нефти. По местному радио Шуфутинский пел про 3 сентября.

На выезде из аэропорта у такси отвалилось боковое зеркало. Водитель резко остановился, вернулся за зеркалом, расколовшимся на две половинки, и всю дорогу причитал о дороговизне запчастей.

Подъехали к отелю. Я протянул таксисту 50 манатов. Получил сдачу в десять.

– А ещё десятку? – вежливо спросил я у затылка таксиста.

– Новое зеркало стоит 10 манатов, – ответил затылок.

– А я-то тут при чём? Я зеркало не трогал, – удивился я.

– У меня всё равно нет сдачи, – не сдавался затылок.

Я открыл было рот, чтобы поругаться, но вспомнил, что буквально в нескольких метрах меня ждёт та, ради которой я прилетел. Плюнул, пожелал таксисту всего самого наилучшего и выскользнул из машины.

Возле ресепшена никого не было. За стойкой, как оловянный солдатик, стоял молодой бакинец. Я глянул на часы. Ровно девять вечера. Подождал, глядя на портье, минут десять. Никого.

«Девушка пошутила, – влезла в голову нехорошая мысль, – ради прикола придумала командировку и что остановилась в этом пятизвёздочном отеле. А я, как лох, сюда припёрся. Меня даже таксист на сдаче нагрел. Блиииииин…»

Стоящий за стойкой человек не выдержал первым.

– Вы кого-то ждёте? – спросил он.

– Уху, – отозвался я, – у вас остановилась такая-то?

Портье поклацал клавишами, что-то глянул на мониторе и, подняв телефонную трубку, набрал номер. Протянул трубку мне.

– Алло, – сказал я в трубку.

– Ой, ты уже приехал? – отозвался на другом конце провода знакомый голос. – А я уснула. Ждала-ждала – и уснула. Сейчас. Бегу.

Я поблагодарил стойкого человека и замер у лифта. Ладони вспотели, сердце бешено застучало. Я ждал этой встречи. Но всё равно было страшно. А вдруг?

Прошло мучительных пять минут. И, наконец, двери лифта раскрылись, и навстречу мне вышла она. Моя женщина. И я это сразу понял. По улыбке, по походке, по первому неловкому поцелую под бдительным оком человека за стойкой.

Поднялись в номер. Я так же неловко подарил кольцо. Она его взяла. Сказала, что согласна.

Спустились поужинать. На набережной набрели на ресторанчик. Она заказала люля-кебаб, я шашлык. Еда таяла во рту. Всё было вкусно необыкновенно. Мы ели и смотрели друг на друга. Было тепло. С моря дул лёгкий ветерок.

Доели. Прогулялись по набережной. Полюбовались на красивый город. Вернулись в отель. И наступила ночь, полная любви и ласки. Мы узнавали друг друга, любили, целовались, засыпали и вновь просыпались. Это было необыкновенно, чудесно, восхитительно.

Заснули только под утро. Несколько часов сна – и на завтрак. Сцепив ладони, спустились вниз. Я не помню, что кушали, потому что смотрел только на неё. На свою любимую. На свою женщину.

Наелись, выпили чай. Поднялись в номер. Потом я пошёл провожать её в какое-то там министерство. Вышли на улицу. Солнце. Большая площадь. Памятник Пушкину. Всё чисто и ухоженно. На перекрёстке стоял регулировщик. Увидел нас. Увидел наши безумные и счастливые физиономии. Засвистел. Поднял жезл. Поток машин остановился. Жестом показал нам – проходите. Улыбка во все 32 зуба. Я сразу вспомнил вчерашнего пограничника в аэропорту. Любят в Баку влюблённых. И уважают.

Проводил её до работы. Как пьяный, прошел пару кварталов, зашёл в какое-то кафе. Сел, неторопливо выпил чашечку кофе. Стал приходить в себя. Вот он, я. Сижу в Баку. Влюблён. И любим. И счастлив, как ребёнок.

Попил кофе. Встал. Вернулся на набережную. Очень красиво. И немноголюдно. Прошёлся вдоль моря. Постоял у памятника рыбаку. Потом побродил по центральным улицам. Шёл не торопясь, никуда не спешил. Это она работает. А я просто жду. Жду вечера, чтобы вновь увидеть её.

Баку своеобразен. Спящая худющая кошка на лестнице в подземном переходе. Вереница детишек из детского сада. Они переходили улицу, держась друг за друга. Полусонный продавец инжира. Купил кулёк этого самого инжира. Отнёс его в гостиницу.

При дневном свете более внимательно рассмотрел номер. Марриотт Абшерон я до сих пор считаю самым классным отелем, в котором я когда-либо останавливался. Ковёр раскинулся на полу номера, как Каспийское море. Две односпальные кровати по ширине сравнимые с двуспальными. За непрозрачными стеклянными раздвижными дверьми туалет и ванна. В закутке душ. Всё роскошное, удобное, приятное.

Я взял фотоаппарат, вышел на улицу и повторил свой маршрут, фотографируя всё подряд. Даже спящую кошку в подземном переходе, которая за это время никуда не делась, а лишь передвинулась на две ступеньки вниз, прячась от томящего осеннего солнца.

Подошёл к министерству и стал ждать. Походил по улице, попил ещё кофе. Присел на лавочку возле входа.

Через полтора часа она вышла. Увидела меня. Просияла. Я подошёл, обнял.

– Я соскучился.

– Я соскучилась.

Оба рассмеялись одинаковым фразам, сказанным одновременно.

Медленно побрели к набережной, рассказывая друг другу то, что не успели накануне. Иногда останавливались и целовались. Шли дальше. Было такое впечатление, что мы давно знаем друг друга, но где-то нас носило всё это время. И вот мы встретились.

Поужинали там же, на набережной. Она взяла для себя бокал местного вина, я ограничился лимонадом.

Стемнело. Зажглись фонари и подсветка. Где-то в городе три здания, похожие на языки пламени, раскрасились в красно-жёлтые цвета. Было тепло и уютно. Хотелось остановить время. И чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Чтобы он длился вечно.

Прогулялись ещё раз по набережной. Вернулись в отель. В уже ставший родным номер. И вновь ночь, полная любви и ласки. И безжалостное утро.

С чёрными от недосыпа кругами под глазами спустились на завтрак. С жадностью накинулись на еду. Долго пили вкусный чай.

А потом я собрал вещи и спустился к выходу. Она пошла меня провожать.

– Когда я тебя ещё увижу?

– Через три недели.

– Это так долго.

– Но это случится. Мы встретимся снова.

– Жди меня.

– Буду ждать, любимый.

Подъехало жёлтое такси. Я сел на заднее сиденье. Помахал в окно. Такси тронулось, везя меня в аэропорт. Марриотт, ставший на эти полтора дня нашим родным домом, остался позади. Впереди была целая жизнь.

Костюм

Фактически она была замужем. Но не жила с мужем уже три года. Он в Киеве, она в Алматы с дочкой Настей и мамой Алевтиной Михайловной. А не разводились, потому что так было удобно дочке ездить к отцу на Украину. Именно так мне объяснила Тонечка Власова своё семейное положение. Да, фактически в браке, практически в разводе. И что у неё с мужем договорённость по поводу семейного статуса. Если кто-то из них захочет развестись, то другой этому препятствовать не будет.

– Ну, раз не будет, тогда отлично, – сказал я и сделал предложение. Руки и сердца. Которое Тонечка благосклонно приняла, пообещав в ближайшее время переговорить с мужем по скайпу и сообщить ему о своём решении выйти замуж за меня. Через неделю, в свою очередь, сообщила мне, что муж в курсе и не очень рад этому. И разводиться не хочет. И поэтому она самостоятельно подаёт заявление в суд. И подала.

Я же накупил подарков и поехал знакомиться с будущей тёщей и падчерицей. Прилетел ранним утром. Тоня меня встретила в аэропорту. Обняла, поправила шарф, запихнула в свою Мазду, и мы поехали.

Тонечкина мама проживала в двухкомнатной квартире на краю города, в так называемом старом фонде. В хрущёвке, где уже три года с нею жили и Тоня с дочкой. Унылый обшарпанный дом. Такой же унылый подъезд, выкрашенный в зелёный цвет. Убитая квартира с мебелью 70-х годов выпуска. Нас ждали – Тонина мама, располневшая пенсионерка, и Тонина дочка, прыщавый подросток с настороженным взглядом.

Вручил цветы, подарки. Попили чаю. Под пристальными взглядами новых будущих родственников коротенько пересказал свою автобиографию. Тонина мама задала несколько вопросов о социальном статусе и о доходах. Ответил. Пошутил, что не взял справку из налоговой. Судя по реакции, мой ответ понравился.

Ещё раз попили чаю. После чего я отбыл с Тонечкой в съёмную квартиру. Останавливаться в двушке будущей тёщи мне не было никакой возможности. По дороге Тоня мне рассказывала про свою маму, какой она была замечательный педагог и как она одна вырастила Тоню. Мою будущую жену. Мою любимую женщину. Рассказала заодно и про своего мужа. Как он не уделял ей внимания и не давал ей самореализовываться. И что теперь он сидит в своём родном Киеве и не даёт ей развод.

А я любил Тонечку и хотел взять её в жёны. Любил безумно. Она была самой желанной, самой красивой, самой умной женщиной на свете. Я не мог жить без неё. И хотел, чтобы мы были вместе. И чтобы она никогда ни в чём не нуждалась.

– Тоня, ты переедешь с дочкой ко мне жить в Прагу? – спрашивал я её.

– Конечно, милый, – отвечала она, – с тобой хоть на край земли.

И я таял, я млел от счастья. Мы сидели в съёмной квартире на Байзакова и пили чай.

– Но я не могу бросить маму на произвол судьбы, – сказала Тонечка, – ей надо сделать ремонт в квартире, у неё кухня развалилась вся. Ты сам видел.

Я всё это видел, и про кухню Тоня мне говорила уже в прошлый раз. Я, как факир, быстрым движением достал из кармана куртки пакет с деньгами и передал Тоне. Пять тысяч долларов – на новую кухню.

– Ты такой милый, – Тонечка бросилась ко мне и начала целовать, – ты самый лучший.

В итоге вместо чая мы оказались в спальне, где спустя час Тонечка сделала новое заключение:

– Да ты отличный любовник, – потягиваясь, мурлыкнула она.

И я вновь растаял. Как сахар в чае, который мы так и не допили.

Оделись. Поймали на улице такси и поехали к моей сестре в гости, где нас ждал шикарный стол: бешбармак, манты, плов… Было такое впечатление, что сестра решила нас замучить едой. Мы сидели за столом, ели, рассказывали о своих планах. Как переедем в Прагу, как будем жить вместе в любви и согласии. Мы были вместе и светились от счастья. Сестра с мужем умилённо смотрели на нас.

И вдруг у Тонечки зазвонил телефон. Она посмотрела номер, нахмурилась и вышла в коридор. Прошло несколько минут. Тонечка вернулась. Вся бледная, как будто из неё за эти несколько минут выкачали всю кровь.

– Игорь умер, – тихо сказала она, – сегодня днём, от инфаркта.

Сестра охнула и, усадив Тонечку на кушетку, бросилась наливать в стакан воду.

– Какой Игорь? – не понял я.

– Муж мой, – ещё тише сказала Тонечка, – Игорь. Который в Киеве. Вот теперь и разводиться не надо. Я вдова.

Сестра пыталась накапать что-то в стакан, всё время ошибалась, потом плюнула, вылила воду и налила вместо неё коньяка. Тонечка залпом выпила коньяк, шумно выдохнула и стала собираться. Вид у неё был потерянный. Я боялся, что она расплачется, но она держалась молодцом, моя девочка. И только лишь в квартире на Байзакова в коридоре прижалась ко мне крепко-крепко и спросила:

– Ты теперь на мне не женишься?

– С чего это вдруг? – возмутился я. – Обязательно женюсь, я же люблю тебя.

И я поцеловал её. Потом ещё раз. И ещё. Взял на руки и отнёс в спальню, где мы занялись любовью. И когда Тонечка уснула на моём плече, я гладил её волосы и думал: «Я сплю с вдовой, как странно. Конечно же, всё это формальности. И фактически они уже давно не муж и жена. Но она вдова, которая скоро выйдет за меня замуж. А её муж лежит в Киеве в морге». С этой мыслью я и уснул.

Утром Тонечка вскочила и поехала к маме сообщить ей и дочери страшную весть. Была она спокойной и решительной. Нежно поцеловала меня в щёчку и пожаловалась на дороговизну билетов до Киева. Я заверил её, что решу этот вопрос. Надо только все их паспортные данные.

Данные я получил на мейл через двадцать минут. Тонечка мне потом рассказала, что она вначале заехала на работу и отправила их со своего компьютера. А уже потом поехала к маме домой.

Заодно я поменял и свой билет на более раннюю дату. Торчать в Алматы без Тонечки не было никакого смысла. Летел я вместе с ними до Киева, где они оставались, а я продолжал свой путь в Прагу.

В Праге меня ждали дела, в которые я успешно окунулся. Любовь любовью, а на «покушать» надо заработать. И я работал. К непосредственному зарабатыванию денег прибавились хлопоты по организации нашей с Тонечкой свадьбы. Тем более дата этой свадьбы уже была определена и не зависела ни от кого и ни от чего. Я был разведён, Тонечка была вдовой.

Спустя пару дней я стукнулся к Тонечке в скайп. Моя любимая выглядела усталой и увядшей. Организация похорон и разбор вещей бывшего мужа заняли у неё много сил.

– Представляешь, – пожаловалась мне она, – он нам ничего не оставил. Вообще ничего. Только долги по аренде. Я договорилась с хозяином, что в качестве платы за последние три неоплаченных месяца он заберёт мебель, которую мы вместе покупали десять лет назад. Остальные вещи мы с мамой рассортируем и отправим при ближайшей возможности в Алматы.

– Может, не надо ничего отправлять? – робко спросил я. – Ведь всё равно ты переезжаешь в Прагу. Зачем тебе вещи бывшего мужа в Алматы?

– Ты не понимаешь, – раздражённо ответила Тонечка, – там же не только его вещи, там наши вещи тоже. Мои платья, мамины книги, дочкины дневники из начальной школы. Это всё память. Это всё нам дорого.

– Хорошо, хорошо, – постарался успокоить я любимую, – чем я могу помочь в данный момент?

– Ты такой милый, – протянула Тонечка, – такой заботливый. Я так тебя люблю. Я скучаю по тебе. Хочу быть с тобой вместе. Вадик мой.

И я вновь растаял. Договорился со своими киевскими партнёрами об аренде небольшого контейнера на несколько месяцев для Тонечкиных вещей. Для меня сделали хорошую скидку. Отправка в Алматы стоила каких-то сумасшедших денег. Поэтому решили, что пока вещи полежат в Киеве. Тем более, что этих вещей набралась почти тонна. Отрапортовал Тонечке. Она сказала, что я лучший.

Потом Тонечка с семьёй уехала в Алматы. А я продолжал готовиться к свадьбе. Заказал зал, договорился с фотографом, собрал необходимые документы, купил билеты в Прагу и обратно Тонечке, её маме и дочке.

Свадьбу сыграли в декабре. Гостей набралось 25 человек. Было по-домашнему мило и уютно. Несмотря на дождик, моросящий за окном. И несмотря на угрюмые физиономии Тониной мамы и её дочки.

Я лез из кожи вон, стараясь, чтобы все были довольны, чтобы вечер запомнился гостям. И мне это удавалось. Тонечка светилась от счастья. Свидетели заводили гостей шутками. А когда начались танцы, то в пляс пустились все. Кроме Насти и Алевтины Михайловны. Этакие две скалы уныния среди океана веселья.

– Что-то не так? – осторожно спросил я у тёщи.

– Всё нормально, – отозвалась старшая скала, – у нас с Настёной голова разболелась. Отвези нас домой, пожалуйста.

– Так я вроде главное действующее лицо здесь, – попробовал отшутиться я.

Скала грозно сверкнула глазами.

– Главное действующее лицо здесь Антонина, – холодно ответила она, – свадьба всегда в первую очередь играется для невесты. Так ты отвезёшь нас с ребёнком домой или нам на автобусе добираться?

– Конечно же, отвезу, – пообещал я, взглянув на стоявшую невдалеке Тонечку. Моя новоиспечённая жена сияла. Она была безумно красива и весела. Бежевое платье с открытым верхом подчёркивало её лебединую шейку. А умело наложенный одним из лучших стилистов Праги макияж скрывал её настоящий возраст. Она походила на повзрослевшую принцессу из сказки. На очень счастливую принцессу.

Я отвёз новоиспечённых родственников домой. По дороге попал в пробку. И в общей сложности отсутствовал на собственной свадьбе два с половиной часа. Вернулся. Злой как собака. Но увидел Тонечку и растаял. Ведь я был женат на самой лучшей женщине на свете.

А после свадьбы, спустя несколько дней, Тонечка и её семья улетели в Алматы. Я задержался на неделю по делам в Праге. Перед отъездом Тоня очень серьёзно поговорила со мной.

– Ты должен найти общий язык с Настей, – строго сказала мне она, – тебе жить в нашей семье, и у тебя должны быть хорошие отношения со всеми членами семьи. Я же не одна живу. У меня дочь и мама. И с мамой ты должен быть мягче, она тобой недовольна.

– Конечно, родная, – ответил я, – я найду общий язык. Всё для этого сделаю. Но это же Настя со мной не разговаривает. А не я с ней. Я понимаю, что не смогу заменить ей умершего отца, но и она должна понимать, что я теперь твой муж. Поговори с ней, пожалуйста. И с мамой своей поговори. Я не могу зависеть от её настроения и менять свои планы из-за того, что у неё внезапно начинает болеть голова.

– Я со всеми поговорю, – кивнула Тонечка, – но ты должен найти общий язык со всеми членами нашей семьи.

И она улетела с этими самыми членами. В Казахстан. А я остался. Решать дела и заодно думать о том, как найти этот самый общий язык. Думал, думал, но так ничего и не придумал. Время покажет, решил я. Но время ничего не показало.

Когда я приехал в Алматы, Настя так же демонстративно игнорировала меня, Алевтина Михайловна же всё время пыталась выяснять отношения. При этом она постоянно требовала от меня извинений за мою невнимательность к ней и к её дочке. Тонечка же заняла нейтральную позицию, не вмешивалась, но, когда мы оставались наедине, требовала от меня наладить отношения с тёщей и падчерицей. Но не объясняла как. А я не знал, каким образом наладить эти проклятые отношения с выжившей из ума старухой и подростком в самом начале гормональной перестройки организма. И поэтому я очень обрадовался, когда наконец-то уехал из насквозь загазованного, пыльного Алматы в свою любимую домашнюю Прагу. Жаль, что один. Но в ближайшем будущем Тонечка должна была решить все свои дела и переехать ко мне жить. Она же была моя жена. А в этом случае она без проблем получала трёхмесячную визу в чешском консульстве в Астане, а потом уже в Чехии вид на жительство. Для себя и для своей дочки.

Но с визой всё никак не удавалось. То справку на работе ей не давали. То праздничные дни наступали. То у Тонечки вдруг не оказывалось нужной суммы на визовый сбор. Что было странно. Так как я оставил своей молодой жене приличную сумму на жизнь и на все эти организационные сборы. Однажды утром поймал её по скайпу и спросил о том, куда девались деньги. И получил удивительный ответ: раздала долги. Спросил про долги. Очередной ответ: оплата обучения дочери в престижной французской школе и репетитора французского языка. Спросил, почему французского языка, а не чешского. А в ответ: потому что они с семьёй планируют жить во Франции. Когда-нибудь. После этого Тонечка отключила скайп и убежала на работу.

Я обалдел. Сидел перед монитором и пытался понять, не сплю ли я? И что произошло с моей благоверной? Почему всё, о чём мы договаривались до свадьбы, благополучно стало игнорироваться одной из сторон сразу после свадьбы?

Вечером вновь связался с Тонечкой по скайпу. Состоялся разговор, в котором Тонечка жаловалась на дороговизну жизни и на то, что я ей совсем не помогаю. А у неё мама и ребёнок. И она по мне очень скучает. И хочет меня. Сильно. И Тонечка даже частично разделась перед камерой. Для меня. Для своего любимого мужа.

Наутро я перечислил Тонечке на её карточку 500 долларов с пометкой: на визы и на курсы чешского. Деньги дошли в течение двух дней. После чего я получил в скайп уже знакомое сообщении: ты самый лучший. И я вновь стал счастлив. И вновь стал ждать свою ненаглядную.

А в это время в Киеве закончилась аренда склада, где лежали вещи из квартиры умершего Тонечкиного мужа. Платить бешеные деньги за перевозку каких-то старых вещей в далёкий Алматы не хотелось. А тут как раз подвернулась оказия почти за бесплатно перевезти их в Прагу. Сообщил об этом Тонечке. Получил добро. Договорился с украинскими товарищами о погрузке и отправке ценного груза и стал ждать.

Спустя три дня раздался телефонный звонок. Звонил водитель машины, перевозившей киевские вещи. Усталым голосом он рассказал, что груз арестован бдительной украинской таможней. Из-за наличия в нём антикварной швейной машинки Зингер. Я тут же позвонил Тонечке.

– Что за ерунда? – возмутилась Тоня. – Эта машинка не работает. Там половины запчастей нет. Она никогда не работала. И её починить невозможно, мы пробовали.

– А зачем мы её тогда перевозим? – задал я логичный вопрос.

– Эта машинка дорога маме, – холодно объяснила Тонечка, – она её на киевской барахолке купила. Хотела научиться шить. Но эта машинка оказалась сломанной. Но мама к ней привязалась. Это память…

Память так память. Я пожелал любимой жене спокойной ночи и отключился.

На следующий день я уже сам позвонил грустному водителю. Тот сообщил, что эксперт сегодня не приедет, но доблестные украинские таможенники готовы решить вопрос всего за каких-то 300 евро.

– Денег не давать, – строго сказал я, – за кусок железа 300 евро как-то очень дорого.

– Дорого, – согласился водитель, – только я тут вторую ночь в таможенной зоне в кабине своей машины сплю. Не выпускают до решения вопроса. Ни в Польшу, ни в Украину.

Вопрос решился на следующий день. Когда я позвонил, повеселевший водитель сообщил мне, что приехал эксперт, обматерил таможенников и выдал заключение, что данная машинка Зингер не представляет никакой ценности. Ни для кого. Копию заключения выдали водителю и отпустили из ставшей родной таможенной зоны.

На следующий день под вечер приехала и сама машина с грузом.

Груз представлял собой коробки из-под бананов разной степени изношенности. Пахло от них, мягко говоря, не очень. А если честно, то пахло кошачьим ссаньём и пылью. Водитель помог перетаскать это богатство в гараж. Получилось тридцать коробок, из них три развалились при разгрузке. Из развалившихся коробок выпали журналы мод за 2000 и 2001 годы и какие-то застиранные пелёнки. Многострадальная машинка Зингер была засунута в большой чёрный целлофановый пакет. С первого взгляда было ясно, что она уже никогда никому ничего не сошьёт. Так что я сразу же согласился с мнением эксперта об украинских таможенниках.

Когда все коробки были аккуратно уложены в гараже, водитель передал мне какой-то полиэтиленовый чехол. Дал расписаться в сопроводительных документах. Поблагодарил за полтинник евро, врученный за беспокойство, и отбыл далее по маршруту. Я вернулся в гараж.

Коробки стояли нестройными рядами и пахли. Я подошёл к ним, окинул взглядом свой преобразившийся гараж, который превратился в склад подержанных вещей, и раскрыл лежащий поверх коробок чехол. Внутри находился костюм. Старый, с потёртыми лацканами пиджак, весь в кошачьей шерсти. Штаны тоже представляли собой печальное зрелище. Этот костюм было проще выкинуть, чем тащить его из Киева в Алматы или в Прагу. Да и вообще, что это за странный костюм? Чей он?

И тут я понял, чей этот костюм. Я даже сел от неожиданности на ближайшую коробку. Это был костюм Тонечкиного покойного мужа, Игоря. Но вот зачем она его захотела забрать? Ответ мне на ум не приходил. И даже каких-либо вариантов не было. Разве что на память. Я был в полном недоумении.

Я посидел ещё минут пять. Сходил, попил водички. Начал разбирать коробки. Моё недоумение усиливалось. В коробках были старые книги, журналы, какие-то ношеные вещи – как детские, так и взрослые, как мужские, так и женские. Женские, судя по всему, принадлежали Тонечке, мужские – Игорю. Была старая радиола, магнитофон кассетник, целая коробка изношенных туфель, несколько пледов, которые раньше вешали на стену, школьные тетрадки Насти и прочее барахло. И поверх всего этого лежал старый облезлый костюм мёртвого человека. И вдобавок всё это воняло.

Для чего это всё надо было паковать и везти за тридевять земель? Я не знал.

Вечером во время привычного сеанса связи с любимой женой по скайпу я спросил об этом у Тонечки. И узнал, что когда Тонечка с Настей покинули Игоря, он завёл себе двух кошек и добермана. Чтобы не было грустно одному. Этим объяснялся запах вещей.

– А для чего было везти всё это барахло? – спросил я.

– Это наши вещи, – ответила Тонечка, – мои и мамы. И мама, кстати, тебе очень благодарна за то, что ты их забрал из Киева. Ты лучший.

– Спасибо, – ответил я, – а когда ты приедешь? Что с визой?

– Визу я получила, – обрадовала меня Тонечка и затем тут же расстроила, – но прилечу я только на неделю. У меня работа и вообще.

– То есть? – не понял я. – Мы же договаривались, что ты переедешь жить ко мне в Прагу. Мы же женаты уже почти три месяца.

– Но ты же не нашёл общий язык с Настей, – возразила мне Тонечка, – она не хочет в Прагу, она хочет во Францию. А я не могу бросить ребёнка одного с бабушкой. У неё выпускной класс через год. Надо учиться. Как она будет без матери?

– Мы же договаривались, – как попугай, бубнил я.

– Договаривались, – согласилась Тонечка, – я и не отказываюсь. Вот закончит Настенька школу, и перееду я к тебе. А сейчас можно ездить друг к другу в гости. Я к тебе на недельку, через месяц ты к нам. Это гостевой брак называется. Подружишься с моей дочкой, и переедем к тебе. Может быть, раньше. Всё же от тебя зависит, любимый.

И Тонечка улыбнулась мне во весь экран. Потом пожелала спокойной ночи и отключилась. А я остался сидеть у погасшего экрана и думать: «Что за бред? Что происходит? Где моя прежняя любимая и любящая Тонечка, которая собиралась со мной на край земли?»

Так и не найдя ответов на свои вопросы, я отправился спать. Долго ворочался, не мог уснуть. В голове вертелось одно и то же: что происходит?

Наконец, уснул. Но ненадолго. Часа в два ночи проснулся. Встал. Спустился на кухню попить воды. Включил свет и вздрогнул. На двери на вешалке висел костюм.

– Доброй ночи, – вежливо сказал костюм.

– И вам не кашлять, – по привычке отозвался я и затем, поняв идиотизм ситуации, добавил: – Что за хрень? Ты кто?

– Костюм я, – отозвался костюм, помахав пустым рукавом, – хозяина Игорем звали, он бывший муж вашей жены.

– Это сон, – догадался я, – блин, тут во что угодно уже поверишь, мир с ума сошёл.

– С миром всё в порядке, – отозвался костюм, – а насчёт сна ты прав, это сон.

– А чё это мы уже на ты? – спросил я.

– Да ладно, – отмахнулся костюм, – свои же все, общие знакомые и прочее.

– Тебя хозяин прислал ко мне? – задал я очередной вопрос.

– Меня никто не присылал, – обиделся костюм, – это моя собственная инициатива, а хозяин мёртв, как он меня может послать? Он уже ничего не может, бедняжка.

– Ну-ну, – усмехнулся я, – бедняжка. Такую женщину просрал твой бедняжка.

– Он не просрал, – тихо сказал костюм, – это она его бросила. Сначала одна умотала, оставив с ребёнком и тёщей в Киеве. А через год и их забрала.

– Ну-ка, если не трудно, – попросил я, – расскажи мне про хозяина и про Тонечку. А я пока чаю попью.

Я поставил чайник, заварил чай, достал подаренную Тонечкой красивую чашку и стал слушать костюм. А костюм не торопясь, с чувством и с расстановкой стал мне рассказывать про своего хозяина и про Тонечку. Его жену. То есть мою жену. То есть про его бывшую, а теперь мою настоящую жену. Короче, про Тонечку и Игоря.

Давным-давно Тонечка работала в отделе кадров одной небольшой нефтяной компании. И когда в компанию пришли анкеты новых сотрудников, то она первая получила к ним доступ. Она выбрала из списка анкету будущего начальника одного из департаментов этой самой компании и сказала: вот этот будет моим мужем, он очень симпатичный. Сказала – сделала. «Случайно» познакомилась, вызвалась показать город, затем приглашение в кафе посидеть, в кино, встречи под луной, ЗАГС. Игорь влюбился в молодую неглупую девушку со всей страстью. Влюбился на всю жизнь. И поэтому полностью доверил свою судьбу Тонечке, которая через годик родила ему доченьку. И стали они жить-поживать. Вначале молодые жили отдельно, снимали квартиру. Но когда родился ребёнок, то к ним переехала Алевтина Михайловна. Помогать. Да так и осталась. А потом Игорь перевёлся в родной Киев на более прибыльную работу. И всё семейство переехало на Украину. Сняли дом.

Получал по тем временам Игорь ну очень приличные деньги, которые все отдавал жене. До копейки. Потому что любил и доверял. А Тонечка с финансами не очень дружила. Тратила их на всякую ерунду. Но одевались прилично и кушали хорошо. В ресторанах в основном. Дома готовила тёща. Она и командовала в семье, всегда в спорных вопросах принимая сторону Тонечки. Это же её дочка, которую она одна выкормила и вырастила. И Тонечка помнила об этом. И была благодарна маме за поддержку.

Игорь попытался в самом начале своей семейной жизни утвердиться на должности главы семьи. Но потерпел сокрушительное фиаско. Его обвинили во всех мыслимых и немыслимых грехах. И указали на дверь. Точнее, указала Тонечка. Но инструкции, как себя вести с мужчинами, она получила от мамы по телефону. Игорь вышел в указанную дверь, три дня поскитался по знакомым и потом приполз обратно в семью. Потому что безумно любил Тонечку и не мог без неё жить. Его пустили обратно, но на жёстких условиях…

– Трэш какой-то, – не выдержал я, – он мужик или кто?

– Человек он. Очень хороший человек он был, – печально отозвался костюм, – ты сам-то вроде недавно под ту же дудку плясал. И не перебивай, вопросы и замечания потом. Ок?

– Хорошо, – согласился я, – не буду.

Но замечание про дудку меня задело. А костюм продолжил свою повесть.

Итак, молодая семья и пожилая тёща переехали в Киев. Игорь работал, вечером приходил домой, к любимой жене и дочке, где его очень часто ждали или скандал, или семейные разборки. И очень часто в результате этих разборок он отправлялся спать на диван в зал. В качестве наказания. В результате у Игоря появилась на работе интрижка с сотрудницей. Эта интрижка была раскрыта бдительной тёщей, и Игорю в очередной раз указали на дверь. Он, как и в первый раз, поскитался три дня чёрт-те где и приполз обратно. Был принят, но завиновачен по самое не могу. Стал бухать. За это был опять наказан отлучением от тела. На полгода.

А потом один Тонечкин одноклассник, недавно севший в очень уютное министерское кресло, предложил ей работу в Алматы. Одноклассник был женат, но в своё время очень неровно дышал в сторону Тонечки, чем она и воспользовалась. Сообщила о работе Игорю. Об однокласснике, естественно, умолчала. Игорь был против, но ему припомнили измену, пьянство и прочие грехи, и он заткнулся. Тонечка уехала.

Год она прожила одна, без ребёнка, мужа и мамы. Одноклассник к ней охладел, но работа осталась. Да и новый воздыхатель появился. Банкир. К сожалению, тоже женатый, но богатый и щедрый. Тонечка встала на ноги, купила машину, квартиру. И перевезла к себе маму и Настю. Игорь остался жить в Киеве. Где пил и надеялся, что его любимая одумается и вернётся. Тем более она всё ещё оставалась его женой.

Банкира через некоторое время застукала жена с Тонечкой. Был скандал, после которого Тонечка зареклась встречаться с женатыми мужчинами. И встретилась с неженатым. Со мной.

– Остальное ты знаешь, – хрипло закончил костюм, – Игорь узнал о том, что Тонечка с ним разводится, и сердце не выдержало. Бухал много, курил. Хотя дядька был спортивный. А тут инфаркт миокарда. Раз – и всё.

– То есть, ты хочешь сказать, что его Тонечка убила? – осторожно спросил я.

– Аха, – просто ответил костюм, – она. Фактически сам себя довёл. Но если покопаться, то причина в ней и только в ней.

– Нормально вы тут стрелки переводите, – усмехнулся я, – так до чего угодно договориться можно. Он мужик или маленький ребёнок был?

– Ну-ну, – усмехнулся костюм, – а кто тут месяц назад вешаться хотел от безумной тоски по Тонечке?

– Ну не повесился же, – огрызнулся я.

– Не повесился, – согласился костюм, – и Игорь не повесился. Его твоя любимая до естественной смерти довела.

– Но почему? – вновь спросил я. – Почему она так? Зачем? Она же умная и красивая женщина. Она же не бандит с большой дороги. Логики в её действиях нет совсем. Даже сейчас, почему не едет в Прагу? Тут же намного лучше. И по уровню жизни, и для возможности дальнейшего развития ребёнка, да и я не бедный человек, в конце концов.

– Какая логика? – костюм замахал на меня пустыми рукавами пиджака. – О чём ты? Это же бабья яма. Это в мозгу прошито, что мужик нужен только для получения денег и для продолжения рода. В бабьей яме у тёток только девочки рождаются. И живут вместе несколько поколений женщин, не давая друг другу выбраться из этой ямы. Мужикам там не место. Мужиков там на завтрак съедают.

– Но Тонечка… – начал было опять я.

– Что Тонечка? – перебил меня костюм. – Что она? Тонечка своего отца ни разу в жизни не видела. У Тонечки никогда не было в юности примера нормальной полной семьи. Она воспитывалась мамой. Которая за всю жизнь не могла ни с кем ужиться. Потому что дура и тварь. И такую же тварь воспитала.

– Ты поаккуратней со словами, – попросил я его.

– Извини, погорячился, – покаянно произнёс костюм, – это не моё дело – выводы делать. Я только рассказал, что знаю. Что и как, решать тебе. Мой хозяин был хорошим человеком. Жалко его. И тебя жалко. Так же кончишь.

– Не ссы, костюмчик, – улыбнулся я, – нормально я кончу.

– Костюмы не ссут, – поддержал мою шутку костюм, – их моль съедает.

Я посидел задумавшись. Допил чай.

– Слушай. А зачем ты мне всё это рассказал? – поинтересовался я.

– В обмен на любезность, – немного помолчав, ответил костюм, – просьба есть одна.

– Вот я так и знал, – воскликнул я, – всем чего-то от меня надо. Что за просьба?

– Сдай меня в химчистку, – жалостливо попросил костюм, – нету у меня уже никаких сил терпеть этот кошачий запах.

Я рассмеялся.

– Сдам, – пообещал и отправился спать.

Наутро никакого костюма в кухне, естественно, не было. Он висел в гараже. Над грудой вонючих коробок с бесполезным барахлом. Висел и молчал. А я думал. О Тонечке. О моей любви к ней. О нашей быстрой свадьбе. Об Игоре. О его внезапной смерти. И при этом я продолжал любить Тонечку. И одновременно с этим начинал понимать, кем является моя возлюбленная на самом деле.

Это было очень больно. Больно и обидно. Я не спал ночами. Я скучал по Тонечке. Я ненавидел её. Я любил её. Я сходил с ума. Я не мог понять, как такое возможно? За что? Что я ей сделал плохого? И любит ли она меня?

И самое лучшее, что я придумал – это уехать в Африку. В то самое время, когда Тонечка собиралась ко мне приехать на пять дней. И когда она сообщила о своём решении и попросила купить ей билеты, я ответил: денег нет. Родная, на билеты тебе ко мне у меня нет в настоящее время средств. То есть денег. И умотал в так вовремя подвернувшийся тур по Марокко.

Тур назывался «По следам Саида» и проходил по бывшей трассе Париж – Дакар. То есть почти по бездорожью, которое мы преодолевали на Тойотах Прадо. Целых 12 дней. Целых 12 дней я без интернета и очень часто без телефонной связи куда-то мчался, шёл, летел на воздушном шаре, ехал верхом на верблюде. В пустыне жара была +45, на высокогорье по ночам спускалась до 0. По ночам мне никто не снился. Ни Тонечка, ни костюм. Я падал и спал как убитый. Моё тело отдыхало. Мой мозг отдыхал.

И лишь однажды ночью в пустыне я проснулся. Вышел из палатки, где мы ночевали. Светила полная луна. Стояла изумительная тишина, иногда прерываемая шорохом осыпающегося песка. Тёмное небо и яркие звёзды делали картину фантастической. Барханы, несколько шатров между ними. И бездонное небо. Яркие изумрудные звёзды. И кругом песок.

Я стоял, запрокинув голову, и думал, что я такая же песчинка в этом прекрасном мире. И что нужно продолжать жить дальше. Несмотря ни на что.

Постоял. Послушал песок. Ещё раз взглянул на прекрасное африканское небо. И отправился спать.

Через несколько дней я вернулся в Прагу. И продолжил жить дальше, вычеркнув Тонечку из своей жизни. Иногда вспоминаю её, но уже не с чувством горечи или жалости о несостоявшейся семейной жизни. Нет. Она у меня вызывает одно чувство – брезгливости.

А костюм я, как и обещал, сдал в химчистку. Он до сих пор у меня висит в шкафу. Выкинуть как-то рука не поднимается.

Грибочки

Саша была миловидной невысокой женщиной со спокойным характером. Блондинка, короткая стрижка. Симпатичное личико и крепкая фигурка. Тихая и неприметная. Родители звали её Сашенькой. Иногда, когда мама на нее злилась, то чеканила каждую букву: А-лек-сан-дра. Но это бывало редко.

Замужем за Николаем Сашенька была уже 5 лет. Жили в двушке, в новостройке. Не бедно, но и не богато. Средне.

И всё было хорошо до последнего времени, пока Николая не уволили по сокращению. Он получил на работе хорошую компенсацию, зарегистрировался на бирже и… заскучал. Здоровый мужик вдруг остался не у дел, времени свободного валом, перспективы непонятные. Послонялся по квартире пару дней, переделал всё что мог по хозяйству. Отнёс ненужные вещи в гараж. Там и завис.

Гаражи находились в 5 минутах ходьбы от дома, в котором жили Николай с Сашенькой. Гаражный кооператив «Полёт» свое название получил из-за принадлежности к авиационному институту. Правда, самих авиаторов в кооперативе было чуть меньше половины. Остальными членами кооператива числились жители близлежащих домов, купивших или поменявших гаражи поближе к дому.

Пыльная дорога с лопухами на обочине, бетонный забор, проходная, покрашенная когда-то давным-давно в зелёный цвет, который со временем выцвел и стал грязно-болотным. На этой-то проходной Николай и познакомился с соседом по гаражу Лёшей. Лёша был мужиком лет 45, со спившимся лицом и абсолютно лысой головой. Череп у него блестел, как будто намазанный маслом. Носил Лёша потёртые джинсы и лётную куртку. В любое время года.

На воротах Лёшиного гаража красной краской было выведено: «Пивной бар „Посадка“, пн – вс, 18–24».

Надпись расшифровывалась просто. В гараже вместо машины стояли стол, диван и куча разномастных стульев. В углу притулился холодильник. На верстаке у задней стены гаража расположились электрический чайник, несколько пивных и чайных кружек, стакан с солью и радиоприёмник Грюндик. Рядом с воротами стояло ведро и рукомойник – настоящий, алюминиевый, перенесённый сюда из 30-х годов прошлого столетия.

Единственным минусом этой импровизированной пивной было отсутствие туалета. Приходилось бегать на проходную. Пиво и более крепкие спиртные напитки в Лёшином гараже, естественно, не продавались. Каждый приносил своё. Кто-то забегал на 5 минут по пути из гаража домой опрокинуть рюмку водки. Кто-то зависал на целый вечер, накачиваясь пивом и бегая к проходной. На столе играли в карты и домино. Музыкальный фон создавал радиоприёмник, настроенный на станцию Европа-2.

Когда Николай в первый раз вечером вернулся из гаражей подшофе, то Сашенька ему ничего не сказала. Ну, выпил мужик, бывает, ничего страшного. Но когда это повторилось в третий раз, то не сдержалась. Пьяных мужчин Сашенька не любила. В детстве она насмотрелась на отчима-алкоголика и получила стойкое отвращение к пьющим людям на всю оставшуюся жизнь.

– Я работаю, у меня как раз вечерняя смена на этой неделе. Прихожу домой, а вместо любимого мужа пьяный вонючий человек, – отчитала она Николая. – Милый, ну нельзя же так. Я понимаю, что работы нет, но это же не повод опускаться. Пить чёрт-те где и неизвестно с кем.

– Не буду, – покаянно сказал Николай, – не буду, Сашенька. Я-то всего пару кружек пива, и всё. И домой. Я про работу у мужиков спрашивал. Обещали узнать что и как. Помочь. Там нормальные ребята.

– Это хорошо, что нормальные, – сказала Сашенька, – но ты не пей, пожалуйста. Я это не люблю. Меня мутить начинает, когда ты на меня перегаром дышишь.

– Не буду, – пообещал Николай и отправился чистить зубы.

И он два дня не пил. И в гаражах не появлялся. Занимался домашними делами, сидел за компьютером, искал работу. Нашёл несколько неплохих вакансий, договорился об интервью. Сходил в магазин, приготовил ужин. Вспомнил о том, что гаражные знакомые также обещали посодействовать в трудоустройстве. Оделся и к шести вечера был у знакомой «Посадки».

Лёша уже был на месте. Поздоровался с Николаем. Сказал, что его искал другой член гаражного кооператива, Пётр Николаевич. Подождали Петра Николаевича, выпили пару бутылок пива. Николай сбегал в магазин, купил ещё пенного напитка и солёных орешков. Вернулся. Пётр Николаевич уже был на месте. Солидный дядька с кожаным портфелем, владелец раритетной Чайки, которая до сих пор возила его на работу на зависть окружающим.

Сели, еще выпили пива. Пётр Николаевич сообщил, что им нужен человек как раз по специальности Николая. И что он им подходит. Договорились, что на следующей неделе Николай занесёт документы и напишет заявление на работу. Зарплата была чуть выше, чем на предыдущем месте, откуда Николая уволили. Новости были отличные.

Подошла ещё пара человек. Был вечер пятницы. Лёша предложил обмыть трудоустройство и выпить водки. Николай согласился, сбегал за двумя бутылками. Но когда разливали, вспомнил про просьбу Сашеньки и рассказал об этом честной компании.

– Да ты с ума сошёл, – возмутился Лёша, – тебе баба ставит условия, а ты на это ведёшься. А если она тебя завтра с крыши попросит прыгнуть вниз головой? Прыгнешь?

– Не прыгну, – ответил Николай, – но она этого и не попросит. Она просто сказала, чтобы я не пил. А я и так уже пива выпил.

– Офигеть, – кипятился Лёша, – ему с друзьями пить запрещают. Да ты совсем под каблуком, дружище. Тебя в собственной семье гнобят. Ты там кто, хозяин или половичок для ног?

– Хозяин, – ответил Николай.

– Ну, раз хозяин, – вмешался в разговор Пётр Николаевич, – то делаешь, что хочешь, а жена твоя должна молчать в тряпочку. Её дело жрать готовить да ублажать тебя.

И Пётр Николаевич поднял рюмку. Пришлось выпить. Потом ещё. Пока пили водку, запивая её пивом, разговаривали о женщинах и об их роли в жизни мужчины. Из разговоров Николай понял, что ему надо быть альфа-самцом и держать жену в ежовых рукавицах. Иначе жена сядет ему на голову и будет им вертеть, куда ей вздумается.

– Я свою первую жену любил, как дурак, – проникновенно рассказывал Лёша, – как идиот, подарки ей дарил. А она всех друзей моих от меня отвадила. Всех. Со всеми перессорила. А потом с моим же лучшим другом и переспала.

– Все бабы бляди, – подвёл итог под рассказом Лёши кто-то из собутыльников.

– Не все, – запротестовал Николай.

– Не все, – согласился тот же голос и тут же предложил: – Давайте за правильных женщин выпьем, которые любят и ждут.

Выпили за любящих и ждущих. Потом за мужскую дружбу. Потом поговорили о женской дружбе, лживой и притворной. Выпили в шутку за слабый пол, то есть за мужиков. Выпили за Петра Николаевича и его здоровье. Тот поблагодарил за тост и нетвёрдой походкой отбыл домой. Окосевший Лёша сидел возле рукомойника и бубнил о том, что баб надо воспитывать. Иначе они на голову сядут. Он был абсолютно пьян. Но ровно в полночь вдруг встрепенулся и принялся выгонять засидевшихся завсегдатаев из своего гаража.

– По домам, мужики, закрывается лавочка, – говорил он, собирая мусор и пустые бутылки со стола, – завтра приходите, завтра суббота.

Засобирался и Николай. Встал. Пожал руку лысому Лёше и нетвёрдой походкой отправился домой. Его мутило от выпитого. В голове был полный туман. Хотелось упасть и уснуть прямо на улице. Добрался до подъезда, посидел пару минут на лавочке, потом совершил рывок до квартиры.

Странно, но ключом в замок он попал с первого раза. Открыл дверь и ввалился в прихожую. Из кухни выпорхнула Сашенька.

– Коленька, спасибо за ужин, – и тут же осеклась, – что с тобой?

– Ни-че-го, – по складам произнёс Николай и добавил заплетающимся языком: – Мужа домой пришёла. Спать будет.

– Кто пришёла? – не поняла Саша. – Ты сколько выпил?

Обычно спокойная и рассудительная, Сашенька не выдержала. И принялась осыпать мужа оскорблениями.

– Ты посмотри на себя, – почти кричала Сашенька, – ты на человека не похож. На свинью похож ты и пахнешь так же, как она. Потерял работу, и вместо того, чтобы искать новую, он пьянствует. Да что же это такое? Ты мужчина или кто?

Николай, шатаясь, подошёл к Сашеньке. Положил руки ей на плечи.

– Что? – спросила Сашенька.

Николай ничего не ответил. Его мутило. Он откинул свою голову назад и вдруг резко ударил лбом Сашеньку в нос. Та охнула и как подкошенная упала на пол, закрыв лицо руками. Дикая боль вспыхнула у неё в голове, из носа потекла кровь. Николай сделал два шага назад и попытался сделать так называемую вертушку, при которой в развороте противник получает удар в грудь ногой. Но так как Сашенька лежала на полу, то удар пришёлся в воздух, и Николай свалился, больно ударившись рукой о шкаф. Взвыв от боли, вскочил и ринулся к лежащей на полу Сашеньке. Ударил её два раза ногой в живот. Одуревшая от боли Сашенька свернулась калачиком, стараясь закрыть голову и живот от ударов. Николай наклонился к Саше и поднял руку, как вдруг сорвался с места и на полусогнутых ногах, сшибая всё на своём пути, ринулся в туалет. Едва успел обхватить руками унитаз, как его вырвало.

Блевал Николай минут пять, рыча и отплёвываясь. Затем вытер рот тыльной стороной ладони и пополз в спальню. Залез на кровать и мгновенно уснул.

Сашенька, плача, вытерла кровь полотенцем. Зашла в ванную. Вымыла лицо. Под глазами расплывались синяки. Вернулась на кухню. Достала из морозильника курицу. Завернула её в полиэтиленовый пакет и приложила к лицу. Пульсирующая боль стала ослабевать. Зато появилась тошнота. Сашенька попила воды, легла на кухонный диванчик и положила курицу на лицо. Так и уснула.

Проснулась рано. Всё тело затекло. Маечка и юбка были в запёкшейся крови. Сходила в ванную. Умылась. Синяки были, но не такие ужасные, как накануне. Переоделась, стараясь не шуметь. Надела солнцезащитные очки и выскользнула из дома.

Николай проснулся ближе к обеду. Голова раскалывалась. Хотелось пить. Кроме головы ещё болела рука. Рубашка и штаны были запачканы кровью и рвотой. Воняли.

Николай развёл таблетку аспирина в воде, выпил. Наполнил ванну водой. Помылся. Достал чистое бельё. Оделся. Попил минералки, которую нашёл в холодильнике. Достал телефон. Позвонил Сашеньке.

– Ты где? – спросил хрипло.

– У бабушки в деревне, – ответила Сашенька, – мы ещё на прошлой неделе с ней договаривались. Ты же знаешь, что я к ней собиралась ехать.

– Точно, – вспомнил Николай, – собиралась. Когда вернёшься?

– Завтра, ближе к обеду, – ответила Сашенька, – мне же в понедельник на работу.

– Хорошо, – ответил Николай и нажал кнопку отбоя связи.

Сашенька положила телефон и посмотрела на бабушку. Буквально несколько минут назад Саша закончила свой рассказ о вчерашнем вечере. И теперь ждала, что ей посоветует её любимая и мудрая бабушка.

Но та не спешила с советами. Помешивала ложечкой в чайной чашке и что-то про себя думала. Наконец, отложила ложечку, встала и вышла из комнаты. Через пять минут вернулась. С двумя лукошками.

– За грибами пойдём, – сказала.

– Так рано вроде для грибов, июль на дворе, – удивилась Сашенька.

– Эти уже растут, – ответила бабушка и добавила: – Штаны надень, чтобы клещи не покусали.

И они пошли в лес.

Домой Сашенька вернулась в воскресенье после обеда. Николая не было в квартире. Он был в гаражной пивной. Но не пил, как в пятницу. Ограничился бутылкой пива. Субботний день был полностью убит головной болью. Не хотелось ни есть, ни пить. Николай весь день провалялся на кровати. Лишь к утру воскресенья состояние организма стало более-менее нормальным. Оделся, прошёлся по двору, свернул к гаражам, захватив с собой пару бутылок пива.

Несмотря на утро, Лёша уже был на месте. Подаренной бутылке пива обрадовался. Угостил таранкой. Посидели. Николай рассказал о своих пятничных подвигах. Лёша его поддержал. Поговорили о женщинах, о жизни. Ближе к вечеру начали подтягиваться мужики. Николай попрощался. Хотелось есть.

Зашёл домой. Разулся. Прошёл на кухню. Сашенька была там. На плите в кастрюле что-то варилось. Пахло вкусно.

– Через пять минут будет готово, мой руки, – тихо сказала Сашенька.

Опухоль у неё прошла, но под глазами чернели два синяка. Зрелище было малоприятное.

Николай помыл руки. Вернулся на кухню. Сашенька налила ему суп. Нарезала хлеб. Вышла. Николай с удовольствием поел горяченького. Налил себе чаю.

Почувствовал слабость. На лбу выступил пот.

«Алкоголь выходит», – успел подумать. Как вдруг желудок пронзило болью. Попытался подняться. С усилием встал. Попытался шагнуть – ноги не слушались. Упал на пол.

– Саша, – прохрипел, – Сашенька.

Пот застилал глаза. Было страшно.

Сашенька зашла на кухню, посмотрела на Николая.

– Сашенька, скорую вызови, – вновь прохрипел Николай, – мне плохо.

Сашенька наклонилась и провела ладонью по мокрому лбу Николая. Взгляд у неё был спокойный, какой-то отстранённый. Выпрямилась. Вышла из кухни.

Николаю становилось всё хуже и хуже. Онемели не только ноги, но и руки. Желудок нестерпимо болел. «Сдохну», – подумал Николай.

Сашенька вернулась на кухню. В руке у неё был телефон. Набрала короткий номер и плачущим голосом начала голосить в трубку:

– Муж отравился. Плохо ему, приезжайте быстрее.

Села на стул. Перед лицом Николая возникли её ноги в старых шлёпанцах.

– Суп ел, грибной. Да, да, – продолжала причитать Сашенька. – Штурманская улица, сорок второй дом, второй корпус, въезд с Пилотной. Квартира сорок. Приезжайте быстрее, пожалуйста.

Встала. Наклонилась над Николаем. У того перед глазами расходились разноцветные круги. Ему было очень плохо.

Скорая приехала довольно быстро – через 10 минут. С помощью Сашеньки сделали промывание желудка. Напоили Николая тёплой водой. Дали какие-то лекарства.

Хотели забрать в больницу. Да Сашенька уговорила оставить дома.

– Я в гинекологии работаю. Умею ухаживать за больными, – сказала пожилому врачу из скорой.

– Ну, смотрите, под вашу ответственность, – ответил он, – если что – звоните. И с грибочками поосторожнее. В следующий раз будете варить, вначале киньте луковицу в суп. Если посинеет, то грибы ядовитые. Старое народное средство.

– Спасибо, – поблагодарила Сашенька.

Проводила бригаду из квартиры. Вернулась в спальню. Николай спал, ослабший.

Проснулся он около 5 часов утра. Хотелось пить. Открыл глаза. Сашенька сидела в кресле рядом с кроватью и внимательно смотрела на него. Комнату освещала настольная лампа.

– Сашенька, – позвал её Николай, – я пить хочу.

Сашенька молча встала, вышла. Вернулась со стаканом воды. Подала. Николай жадно выпил холодную воду.

Сашенька села обратно в кресло, подвинулась вплотную к кровати и, глядя Николаю прямо в глаза, сказала всего одну фразу:

– Ещё раз поднимешь на меня руку – и скорая уже не приедет.

Город брошенных жён

В детстве Эдик был худым и болезненным ребёнком. И вдобавок к этому его дразнили Эдик-педик. Вначале он ненавидел своё имя. Но потом понял, что дело не в имени. Дело в том, как он выглядит и как он позволяет окружающим относиться к нему. И Эдик пошёл в спортзал. В секции бокса над ним посмеялись и послали накачать мышцы. Так Эдик очутился в местной качалке, где тренер составил ему диету, индивидуальные упражнения и жёсткий график занятий. И через полтора года результат был налицо. Из нескладного худого ботаника Эдуард превратился в крепкого накачанного паренька. От прежнего Эдика остался только застенчивый взгляд. Педиком его дразнить перестали. Хотя в секцию бокса Эдик так и не вернулся. Ему было интересно наращивать свои мышцы, самому строить своё тело.

После школы он некоторое время проучился в строительном ПТУ, пока не понял, что это пустая трата времени. Учили там тому, что он уже знал на практике. А тут отец его с кем-то переговорил, и Эдик в течение нескольких дней собрался и уехал на заработки в Чехию. Разнорабочим.

Вначале они строили какой-то двухэтажный особняк в Моравии в какой-то захудалой деревеньке. Этот особняк там был как бельмо на глазу. Потом у владельца особняка, судя по всему, закончились деньги, и их перекинули на стройку Tesko в Прагу. В Праге было веселее. Оплата почасовая. Зарплату выдавали раз в неделю. Из насчитанного 40 процентов забирал себе так называемый клиент. Здоровенный мужик в кожаном плаще, приезжающий на чёрном БМВ. Остальное уходило на оплату общежития, на еду и на проезд до работы и обратно. А также на различные мелкие радости, типа кино или мороженого. То, что оставалось, Эдик делил пополам. Половину отсылал домой, вторую половину нёс в банк и вносил на свой счёт. На чёрный день.

Работа была не очень тяжёлая. Но её было много. По 10 часов в день. Один выходной, который спустя три месяца Эдик решил использовать с толком. Нашёл рядом с общежитием фитнес-центр, купил абонемент и стал ходить туда по выходным – поддерживать фигуру.

Там-то он и познакомился с Василием, 27-летним низеньким украинским пареньком с небольшим пивным брюшком. Из-за этого брюшка Василий и стал ходить в спортзал, чтобы избавиться от него. Но делал это бестолково. Всё время качал пресс, иногда бицепсы. После занятий шёл в местную пивную и пил пиво.

Эдуард помог Васе. Объяснил, что надо в первую очередь качать спину, а не пресс. Что для того, чтобы согнать живот, лучшее – это приседания. Составил для Василия диету и строго-настрого запретил пиво. Насчёт пива они немного поспорили, но в конце концов Вася окинул взглядом красивое накачанное тело Эдуарда, упакованное в спортивный костюм, и согласился, что он сможет прожить без пива. Некоторое время. Пока живот не исчезнет.

Так прозанимались два месяца. Не только по воскресеньям, но и вечерами в будние дни. Василий пыхтел, матерился, но все предписания Эдика выполнял. И результат стал постепенно появляться. У Василия животик уменьшился, появились плечи, спина окрепла и обросла мышцами. И как-то после занятий Василий пригласил Эдуарда на молочный коктейль. В этом же фитнес-клубе был небольшой бар с витаминными напитками и прочими полезными вещами.

– Большое тебе спасибо, – проникновенно сказал Вася и чокнулся своим стаканом с белой жидкостью со стаканом Эдика, – что бы я без тебя делал? Так бы и маялся дурью всё это время.

– Не за что, – улыбнулся Эдик, – главное, что пользу приносит. Да и мне веселее вдвоём заниматься.

– Польза от нашего сотрудничества будет, это я тебе обещаю, – сказал Василий, – и не просто польза, а жизни себе устроим. Как короли будем жить. Я вначале один всё сделать хотел, а потом решил, что с напарником-то лучше даже.

– Ты про что это? – спросил Эдуард. – Мы же про бодибилдинг говорим или про что-то другое.

– И про билдинг, и про другое, – хохотнул Василий, – тут всё связано. Скручено. Только тебе надо с работой на дядю завязывать, а переходить ко мне в бригаду – квартиры богатым дамочкам ремонтировать.

– Давай по порядку, – попросил Эдик, – а то я тебя не понимаю. Какие квартиры? Зачем? И при чём тут занятия спортом? По порядку.

– По порядку так по порядку, – согласился Василий и, придвинувшись поближе к Эдику, рассказал ему свой хитроумный план и для чего он занялся собственной фигурой.

План у Василия был прост. Жениться на разведённой богатой русской бабе, которых в Праге было как грязи. По словам Василия, эти небедные женщины в Чехию приезжали ещё с мужьями, будучи в браке. Обзаводились тут недвижимостью, покупали дорогие машины, детей отдавали в школы и лицеи. Но, как правило, бизнес у мужа в таких семьях оставался в России. И для его контроля тот начинал мотаться из одной страны в другую. И через полгода или максимум года таких мотаний у мужа на родине вдруг появлялась новая жена. А старая оставалась в Праге – воспитывать детей и получать неплохое денежное пособие от бывшего супруга. И количество таких одиноких русских женщин просто огромное. С чехами они не могут сойтись из-за разницы менталитетов. А русских нормальных мужиков ещё щенками разобрали более удачливые.

– Ты знаешь, что Прагу называют городом брошенных жён? – шептал Василий Эдику на ухо. – Тут спрос превышает предложение. И можно найти подходящую бабёнку, пристроиться к ней и жить припеваючи.

– Да таких умных, как ты, наверное, полным-полно, – возразил Эдик, – тут вон почти вся мужская половина Западной Украины тусуется.

– Ты видел эту половину? – не унимался Василий. – Отработать смену, выпить пива с водкой и послать денег домой. Всё. На этом мечты заканчиваются. А тут можно сразу раз – и в дамки. То есть в короли.

– Это как-то неправильно, – гнул своё Эдик, – не по-мужски это.

– Не по-мужски? – гоготнул Василий. – Ну, давай, горбаться всю жизнь на зарплату. Пока не сдохнешь. Зато сдохнешь как настоящий мужчина. Ты со мной или нет? Я и сам своё счастье найду, но с напарником веселее.

Эдик прямо не согласился на предложение Васи. Но через неделю к нему в бригаду перевёлся. Решив, что посмотрит что и как.

В первый же день Василий договорился с бригадиром, и Эдика послали работать с Васей вдвоём в одну из трёхкомнатных квартир в районе Просека. Новостройка. Надо было переложить полы и собрать кухню. Срок – неделя.

До квартиры доехали в кузове грузовичка, где лежали коробки с ламинатом. Выгрузили ламинат, начали его таскать в подъезд. Затем в лифт и квартиру.

Дверь им открыла хозяйка. Среднего роста, слегка пухленькая, красивые русые волосы, заплетённые в небольшую косу. И синие-синие глаза. Как два василька. Посмотрела настороженно. Потом узнала Василия и крикнула в глубь квартиры:

– Тут твои бойцы приехали – квартиру мне ломать.

Из глубины квартиры выплыла дородная женщина неопределённого возраста. Но ухоженная. Короткая причёска, модное платье-балахон. Улыбка до ушей.

– Здравствуйте, – скромно пробубнил Василий, – это мой напарник, Эдуард. А это Мария, хозяйка квартиры. А это Варвара, её подружка.

– Здрасьте, мальчики, – отозвалась Варвара, – проходите. Будьте как дома, но не забывайте, что в гостях.

И радостно засмеялась.

Мальчики вошли. Огляделись. Начали таскать ламинат в квартиру. Василий сразу же снял рабочую куртку. Под ней оказалась модная майка. «Выпендривается, – понял Эдик. – Вот только перед кем?» Словно услышав этот вопрос, Вася шепнул Эдику:

– Варвара моя. Бери на себя Машу.

Легко сказать – бери. Как брать? Маша всего-то и появилась перед работягами два или три раза за весь день. Первый раз предложила кофе, потом после обеда зашла посмотреть, как они кладут ламинат. И вечером проводила за порог. Улыбнулась, сказала спасибо.

Зато Варвара постоянно ошивалась тем, где работали ребята. Болтала, пила пиво, грызла семечки. С Василием она держалась раскованно, было видно, что знакомы не первый день.

Вечером после работы пошли в спортзал. После него, уже затемно, сели в соседнем сквере на лавочку поговорить за жизнь. Мышцы гудели, после душа было свежо и приятно. Зажглись фонари. Идти в общагу совсем не хотелось. Василий купил в местном магазинчике мороженое и с удовольствием облизывал его, иногда урча от удовольствия. Эдуард неторопливо пил минералку.

– Ну чё? Как тебе хозяйка? – оторвавшись от мороженого, спросил Вася Эдика.

– Симпатичная, – отозвался Эдик, – тока старовата для меня. Ей где-то лет тридцать, наверное.

– Не тридцать, а тридцать шесть, – лизнув капающий молочно-шоколадный батончик, сказал Василий, – выглядит просто хорошо. Моей вон все сорок три.

– Так она же тебе в матери годится, – удивился Эдик, – она в курсе, сколько тебе лет?

– Мне двадцать семь, – жадно доедая остатки мороженого, сообщил Василий, – самый возраст для возникновения семьи. Но Варварка чё-то не мычит не телится. Но хоть до тела стала допускать. Трахается, как в последний раз. Но с резинками только. Ничего, на каждую резинку у нас есть иголка.

И, довольный, захохотал.

– Ну, я не знаю, – протянул Эдик, – это как-то не по-мужски.

– Опять двадцать пять. А что по-мужски? – тут же спросил его Вася. – Работать по 10 часов в день на дядю за копейки? Всю жизнь? Или тебе Машка не понравилась?

– Понравилась, симпатичная. Только старовата, – ответил Эдик.

– Ну, так значит первая умрёт, раз старше, и тебе всё наследство оставит, – цинично заключил Василий и добавил: – Я тебя не заставляю. Просто работай и присматривайся. Не Машка, так другая попадётся. Но молодых и богатых разведёнок не бывает. Обычно их мужики после сороковника выпуливают или эти дуры сами уходят. Так что Машка ещё свежачок. Тем более подружка с моей Варваркой. В паре-то всегда интереснее работать.

Он встал со скамейки и пошёл в сторону общежития. Эдик поплёлся за ним. В голове у него были разброд и смятение. Он понимал своего товарища. Но в то же время не мог представить себя в качестве любовника женщины, которая старше его на 15 лет. Спал Эдик плохо, несмотря на усталость. Снилась какая-то ерунда. Что именно, он не запомнил, помнил только, что ерунда, и от этого проснулся злой и раздражённый. Он решил вечером серьёзно поговорить с Василием и отказаться от своего участия в брачной афере.

Поехали на квартиру. Эдик стал дальше собирать пол из ламината. А Василий куда-то исчез с Варварой. Как потом выяснилось, поехал с ней на базар покупать продукты. Вернулся после обеда, довольный, как кот. Окинул взглядом готовую комнату и, отведя Эдика в сторону, начал его отчитывать.

– Ты куда спешишь? – шептал он ему на ухо. – Куда торопишься? Нам неделю дали, вот и надо неделю работать. И лишний ламинат на балкон вынеси, я договорился, его вечером заберут.

– Куда заберут? – не понял Эдик. – Я, когда ещё разгружали, понял, что много закуплено, чуть ли не на две такие квартиры. Полная машина. Ещё Марии хотел об этом сказать.

– Блин, – протянул Василий, – не надо никому ничего говорить. Я тебя просто предупредить забыл. У нас это обычно так делается: заказчик покупает материал, сколько мы скажем, излишек толкаем на сторону. Все довольны. Ты свою долю вечером и получишь, когда заберут ламинат.

– Ага, долю, – съязвил Эдик, – которую ты от меня зажать хотел.

– Ничё я не зажимал, – делано обиделся Вася, – просто забыл предупредить, и всё. Кстати, твоя Машка у моей Варварки интересовалась тобой. Сказала, что ты красивый мальчик. В попу тебе пальчик.

И заржал, довольный пошлой шуткой.

– Чему смеёмся? – в дверях появилась Варвара и, не дождавшись ответа, попросила: – Помогите даме открыть бутылку вина. И вообще, надо сначала кухню собрать, а потом за полы браться. Ни приготовить нормально, ни посидеть по-человечески.

– Сейчас, сейчас, – засуетился Василий и увлёк Варвару в сторону кухни, – всё будет в лучшем виде.

А Эдик остался в комнате изображать кипучую трудовую деятельность. Изобразил. Василий трудился на кухне, рассказывая анекдоты и угощая дам вином, купленным дамами же. После чего вечером дамы отбыли на квартиру к Варваре, а Эдик и изрядно опьяневший Василий перекинули часть ламината в подъехавший микроавтобус и получили на руки пачку денег. Сумма для Эдика оказалась весьма приличной.

«А Васька не дурак», – думал Эдуард, прикидывая, что он купит на эти деньги, сколько отложит, и как здорово, что они у него вообще появились. И пьяный Василий казался ему умным и изворотливым мужиком. «С ним не пропадёшь, – решил Эдик. – Надо его держаться. Да и бабу, хоть и старую, тоже бы не помешало». В общаге были или замужние, или грымзы.

На следующий день они, воодушевлённые сделкой с ламинатом, засветло приехали в квартиру и начали не торопясь собирать кухню. Мария появилась после обеда. Поглядела на работу и пожаловалась, что Варвара с утра принялась опохмеляться, и ей очень плохо. Да и сама Мария выглядела помятой. Под глазами круги, лицо распухшее, но накрашена, и запах перегара перебивается французскими духами.

Василий тут же вызвался помочь и укатил с Марией спасать подругу. Эдик остался один. Пособирал кухню. Потом наткнулся на счета-фактуры этой самой кухни. Посчитал её стоимость. Обалдел от цифры. «Да, не бедная хозяйка тут живёт, – подумал, – хотя деньги наверняка не её, а бывшего мужа». Потом залез в интернет на оставленном Марией ноутбуке. Просмотрел, сколько стоит недвижимость в этом районе Праги. Лёг на свежий пол в кухне, закинул руки за спину и задумался…

Василий вернулся под вечер. Вновь пьяный и вновь радостный.

– Нас пригласили на день рождения Варварки, – объявил с порога, – в субботу. Тут справим. Надо быстро кухню собрать и мебель распаковать – в четверг и пятницу привезут. Ну, и в воскресенье заодно новоселье сыграем твоей Машке.

И закипела работа. Кухню собрали в течение дня. Быстро кинули полы. Посадили на мокрые гвозди плинтуса. Затем занялись мебелью. Филонить, как первые пару дней, не было никакой возможности. Женщины заходили пару раз посмотреть, как идёт работа, но Василий шутливо прогонял их, чтобы не мешали. В общагу приходили затемно и сразу же ложились спать.

Как обычно, всю мебель не привезли, и в субботу утром пришлось самим ехать на икеевский склад и везти комоды с кухонным столом. До обеда всё это собрали. Вывезли последний мусор. Тут же появились Маша с Варварой и принялись что-то готовить на кухне. Эдик с Василием толклись на балконе и отдыхали. К ним присоединилась Машина дочка Наташа. Симпатичная девочка 8 лет от роду. Она засыпала ребят вопросами, откуда они родом, из чего строят дома и как правильно собирать мебель. Проблему с общительным ребёнком решил Василий, всучив девочке планшет и настроив ей интернет.

– Гугл тебе в помощь, – сказал он и отправил ребёнка в комнату. Довольный ребёнок затих и не донимал их больше.

За стол сели в восемь вечера. Салатики, селёдка под шубой, суп из баранины. На второе была индейка с черносливом. Василий сразу же достал бутылку водки из морозильника и разлил всем. Маша вначале запротестовала, сказала, что она будет пить вино, но Василий был неумолим.

– За именинницу только водку, – наливал он в стограммовые фужеры холодную жидкость, – а потом можно и вином полирнуть.

Маша поморщилась, но за именинницу выпила. Варвара хлопнула стакан, как воду, и тут же потребовала второй. «Да она любит выпить, – подумал Эдик. – А Василий, судя по всему, этим пользуется». И точно. Василий суетился вокруг Варвары, постоянно подливал ей, накладывал закуски, снова наливал. Сам пил мало. Шутил, балагурил. Эдик ухаживал за Машей. Тоже пытался шутить. Маша благосклонно улыбалась.

Пришёл ребёнок с планшетом. Ему налили супа, от которого он отказался. Зато слопал огромный кусок индейки и ушёл спать в обнимку с планшетом обратно в свою комнату.

Около полуночи Варвару окончательно развезло, и Василий вызвался отвезти её домой. Перекинул через плечо слабо шевелящееся тело и, крякнув, поволок Варвару домой. Благо жила она в соседнем подъезде.

Эдик вызвался проводить Машу до спальни, чем вызвал у неё громкий смех. Посмеялись. Зашли в спальню. Помог постелить бельё. Выключил свет и в темноте попытался обнять Машу.

– Не надо, тут рядом ребёнок, – заупрямилась она.

– Ребёнок давно спит.

– Всё равно не надо, мы выпили.

– Я ничего не делаю, – шептал Эдик, стараясь стянуть с Маши платье.

Платье стянуть удалось. Но вот дальше Маша заупрямилась. Старалась отвести сильные руки Эдика и отворачивалась от его поцелуев. Постепенно борьба перешла на кровать. Спустя полчаса Эдику удалось стянуть с Маши лифчик. Грудь у неё была небольшая, немного обвислая. Но само тело ещё было в форме. Упругая попа, остатки талии.

Попытки стянуть трусики с Маши продолжались почти до самого рассвета. Эдик был настойчив и предпринимал всё новые и новые атаки. Маша тихо, но твёрдо отводила его руки. Но на поцелуи постепенно стала отвечать. А потом вдруг обмякла и обняла Эдика.

– В меня не кончай, – попросила тихо.

– Конечно нет, – так же тихо ответил Эдик и, стянув ставшую ненавистной полоску материи, залез на Машу. Всё произошло быстро, в течение 10 минут. После чего Эдик отправился в общежитие, где рухнул на постель как подкошенный.

Разбудил его Василий после обеда. Такой же опухший и невыспавшийся. Потребовал отчёт. Эдик всё рассказал.

– Куда кончил? – поинтересовался Вася.

– На живот, – честно ответил Эдик.

– Идиот, – констатировал Василий, – я тебя чему учил? Тебе надо, чтобы она от тебя залетела. Секс в нашем деле не главное. Нам замуж надо. Понял?

– Понял, – кивнул Эдик, – замуж так замуж. Уж замуж невтерпёж. Тока она просечёт, что не на живот.

– Учись симулировать оргазм после оргазма, – замысловато изрёк Василий и потом добавил: – И вообще, носи с собой булавку в трусах. И заранее проколотые презики.

– Хорошо, – ответил Эдик, – можно я ещё посплю?

– Нет, – сказал Вася, – собирайся. Идём праздновать новоселье. На этот раз к Варварке. Она до Машки не дойдёт. Поэтому празднества переносятся в место новой дислокации.

– Так мы же вчера праздновали, – удивился Эдик.

– Вчера был день рождения, сегодня новоселье. Два совершенно разных праздника, – серьёзно сказал Василий.

Праздники были разные, зато закуска всё та же. Квартира у Варвары была на одну комнату меньше, чем у Маши. Зато мебель побогаче, и само жилище более обжитое. Если так можно было назвать бардак, царивший в квартире Варвары.

Сама хозяйка полулежала в спортивном костюме на кухонном диванчике и пила какой-то коктейль. Пришла Маша с дочкой. Поели. Выпили за новоселье. Потанцевали. Посмотрели телевизор. Варвара уже привычно опьянела и заснула на своём диванчике. Эдик проводил Машу с Наташей домой.

Уложили ребёнка спать. Попили чаю. Маша расстелила постель. Эдик вошёл в спальню. Разделся. Лёг рядом. Маша сунула ему в руку коробку с презервативами.

– Пользоваться умеешь? – тихо засмеялась ему в ухо.

– Умею, – так же тихо ответил Эдик, отстёгивая от трусов подаренную Василием английскую булавку.

Эта ночь отличалась от предыдущей. Маша была нежна и ненасытна. Чувствовалось, что у неё давно не было мужчины. Эдик старался что было сил. И радовался, что успел выспаться и не налегал на спиртное.

Перед рассветом Маша его разбудила и попросила уйти, потому что ребёнок в соседней комнате скоро проснётся. Эдик всё понял, поцеловал Машу в щёчку и ушёл.

Приходил он к Маше раз в три-четыре дня. Поздно вечером. Рано утром уходил. Пил витамины, старался держать себя в форме. В воскресенье шёл на целый день в спортзал. Бегал, качался.

Василий же из общежития съехал к Варваре. На работе появлялся, но тренировки стал пропускать.

Так прошло три или четыре месяца. Наступила осень. Мягкая и тёплая. С утренними туманами и ночными заморозками.

В одно из воскресений Василий пришёл в спортзал, но заниматься не стал. Отозвал Эдика в сторону. Улыбка до ушей.

– Ну что, красавчик, – сказал потному после пробежки Эдику, – с тебя бутылка. Баба твоя забеременела. Вчера вечером у моей Варварки сидела, сопли на кулак наматывала. Залетела твоя Машка. Поздравляю. Тока эта дура об аборте думает. Так что теперь всё от тебя зависит.

– А чё делать-то? – опешил Эдик.

– Чё, чё. Через плечо, – осклабился Вася. – Ты сегодня с ней встречаешься? Ну вот, давай, пока она тёпленькая, делай ей предложение: люблюнемогу. И все дела. Кольцо я тебе притащил. Недорого. Белое золото. Пацаны подогнали. Я сказал, что деньги потом отдам.

И Вася протянул Эдику симпатичное колечко с беленьким камушком.

– Спасибо, друг, – с чувством поблагодарил Эдик Василия.

– Не за что, – делано засмущался тот, – ты, главное, бабло за колечко завтра занеси. Или колечко, если эта дура тебе откажет.

И сплюнул через левое плечо. Постучал по деревянной лавке, на которой они сидели. Сплюнул и Эдик и тоже постучал. Потом рванул в душ. Помылся. Оделся. До вечера промаялся, ходя, как праздный турист, по Праге и периодически доставая и рассматривая обручальное кольцо.

Поздно вечером пришёл к Машиной квартире. Условно стукнул три раза в дверь. Маша открыла. Лицо серьёзное. Прошли на кухню. Сели.

– Эдик, – начала Маша, – мне надо тебе кое-что сказать…

– Погоди, – перебил её Эдуард, – давай сначала я скажу, а потом уже ты.

Он встал со стула. Как в тумане, обошёл вокруг стола и бухнулся перед Машей на колени. Достал кольцо и протянул куда-то вверх.

– Маша, я тебя давно люблю, – забормотал, – с первого взгляда тебя полюбил. Выходи за меня замуж. Пожалуйста.

А в голове бухало: «Бля, только бы согласилась, только бы согласилась…»

Поднял голову. Маша плакала. Слёзы текли у неё по щекам, размазывая тушь. Лицо её стало некрасивым и жалким. Эдик поднялся, сгрёб Машу в охапку и понёс в спальню…

Расписались они через месяц. Свидетелями, естественно, были Василий и Варвара. Наташа появление отчима восприняла спокойно. Эдик старался поменьше разговаривать с ней и был предельно вежлив с падчерицей. С работы он уволился. Некоторое время ничего не делал, потом устроился к знакомым Варвары водителем туристического автобуса. Ему нравилось возить туристов по Чехии. Некоторые туристки оказывали ему знаки внимания, парень он был красивый и накачанный. Но Эдик только улыбался и показывал обручальное кольцо на безымянном пальце. Маше он не изменял.

А Маша… А что Маша? Она родила мальчика. Целыми днями занималась им и дочкой. Готовка, уборка, проверить уроки и сменить пелёнки. Талия исчезла. Зато грудь стала третьего размера.

Эдик приходил домой после работы. Мыл руки. Ужинал. Потом играл со своим сыном. С Андрюшей. Иногда к ним присоединялась Наташа. Он слушал её, разговаривал, спрашивал о школе, о подружках. Потом детей укладывали спать. Ложились и Эдик с Машей. Два или три раза в неделю занимались сексом.

Когда Андрюша был совсем маленьким, то ночью очень часто к нему вставал Эдик. Он очень любил своего сына. И Маша очень сильно любила своих детей, Наташу и Андрея.

Так они и жили. В любви и согласии.

Сумасшедший дом

«Зайку бросила хозяйка, без зонта остался зайка. Со скамейки слезть не смог, весь до ниточки промок», – тихо про себя декларировал Семён, бредя под холодным осенним дождичком и неся в руке пакет с пивом. Семён был сильно пьян и расстроен.

– Я не люблю тебя, – сказала она и добавила: – И ребёнок это не твой.

Оба были пьяны. Наклюкались на дне рождения сына. 21 год стукнуло мальчику. 22 года стукнуло их браку. И когда после празднования дня рождения они вернулись домой, то возник этот спор, дурной и бесполезный. Слово за слово – и у его жены вырвалось: «Я тебя не люблю. И ребёнок не твой». И она ушла спать. А он пошёл догоняться.

Зашёл домой. Пробрался на кухню. Сбросил мокрые штаны и рубашку. Надел сухое и чистое. Выпил бутылку пива. Залпом.

Боль в груди от обиды не отпускала. Наоборот, стало ещё хуже. Зашёл в спальню. Жена спала, громко храпя во сне. «Какая же она некрасивая, когда пьяная», – подумал Семён. Вернулся на кухню. Открыл ещё бутылку пива. Но пить не хотелось. Алкоголя и так было в крови немереное количество. И он требовал подвигов. Или каких-либо действий.

И Семён начал действовать. Поставил диск с Бутусовым. Порылся в ванной комнате. Нашёл в самом нижнем ящике опасную бритву. Был у него период в жизни, когда он брился опасной бритвой. Период прошёл, а бритва вот осталась.

Семён вернулся в кухню. Выпил ещё пива. В голове застучало и зашумело. Он уже слабо представлял, где он и что делает. Сзади что-то зашуршало. Оглянулся. Никого. Но казалось, что в коридоре кто-то стоит, чёрный и маленький. И ждёт. Семёна.

Семён вышел в коридор, включил свет. Никого.

Вернулся на кухню. Сделал звук музыки потише. Раскрыл бритву и ударил себя по запястью. Тоненькой струйкой брызнула кровь из рассечённой плоти. Семён оглянулся на ярко освещённый коридор и ударил ещё и ещё. Он кромсал руку, пока кожа на ней не превратилась в лохмотья. Чудом не задел сухожилия. Затем переложил бритву в покалеченную руку и проделал то же самое с правой рукой.

Кровь медленно заливала стол. Пахло, как в мясном магазине. Семён попытался встать, но его повело, и он свалился на пол. Лежал на полу и думал: как долго ещё? Со стола капало. Мутило. И было холодно. Семён свернулся калачиком. Было мокро и неуютно. Почувствовал, что в коридоре опять появился этот, в чёрном. Маленький, ростом с ребёнка, в чёрном плаще, балахон надвинут на голову и не видно лица. Стоит и ждёт.

Из динамиков тихо лилось:

– Я хочу быть с тобой, я хочу быть с тобой…

Семён стал засыпать.

Его разбудил крик жены. Она бегала по кухне, громко говоря что-то в телефон и поскальзываясь на Сёминой крови. Сёма поднял голову, что-то промычал и отключился. Второй раз очнулся в скорой, привязанный к каталке, чтобы не упал. Было холодно. Очень. В третий раз – окончательно, он проснулся уже в приёмном отделении. Капельница, белые простыни и усталый врач. Тот, матерясь, зашивает его порезы.

– Извините, – сказал Семён.

– Сам дурак, – отозвался врач и добавил: – Я тут тебе на крупные наложил швы, мелкие просто залил дезинфицирующим, сами затянутся. Через пару дней на перевязку.

– Спасибо, – пробормотал Семён, – я тогда пойду?

– Куда пойдёшь? – удивился врач. – Зачем ходить, когда тебя повезут?

– Куда повезут? – в свою очередь спросил Семён. – Я сам до дома доберусь. Вы не могли бы мне водички дать? Пить хочется, караул.

Врач вышел, принёс Семёну воды в высоком стеклянном стакане. Семён жадно его выпил до дна. Похмелье давало о себе знать.

– В больницу тебя повезут, мозги ремонтировать, – сказал врач.

– Я не хочу в больницу, – возразил Семён, – я здоров. Перепил вчера. И с женой поругался.

– Я тоже перепил вчера, а с женой через день ругаюсь, – усмехнулся врач, – вот только вены себе не кромсаю. А ты вон от души поработал. Значит, что-то с душой не так у тебя. Вот доктора тебя и полечат. И не спорь. Не захочешь сам, принудительно увезут. Бумаги все подписаны. Если чего, полицию вызовем. Ты отдыхай. Тебе покой нужен. И душевный, и физический.

– А может это, взятку вам дать? – сделал последнюю попытку Семён.

– Интересное предложение, – протянул врач, – только я же тебе уже сказал. Бумаги оформлены. Скоро за тобой приедут два ангела. Так что смирись. Тебя ждёт санаторий. Целый месяц будешь отдыхать. Мне бы туда. А то с этой работой ни поспать нормально, ни поесть.

Ангелы приехали минут через сорок. Здоровый, как бык, санитар и тщедушный водитель. Смотрелись они комично. Взяли у врача бумаги. Поддерживая за локти ещё слабого Семёна, усадили в машину.

– Пристегнуть? – спросили.

– Не надо, – отозвался Семён, – дайте попить, мужики. Пить хочется.

Дали Семёну минералки. Поехали. Долго кружили по спящему городу. Был первый час ночи. Приехали к больнице. Проходная. Куда-то провели, что-то подписал. Санитар взял постельные принадлежности и долго вёл Семёна какими-то коридорами.

Привёл. Громадная по площади общая палата. Штук 30 коек. Рядом с койками тумбочки. На пустую кровать санитар бросил постельные принадлежности, застелил. Показал рукой – ложись. Семён разделся, лёг. Попросил попить. Санитар так же жестами показал, где туалет и умывальник. Вернулись в палату.

Почти три десятка сумасшедших спало. Не спал лишь старичок, лежащий в трёх кроватях от Семёна. Связанный и привязанный к кровати, он извивался и пытался куда-то уползти. Когда он развязывался, приходили два санитара и, молча, привязывали его снова. Старичок затихал. Но через минуту начинал кряхтеть и извиваться. Развязывался. Уползал. Вновь приходили всё те же санитары. Процедура повторялась. И так всю ночь. На третьей попытке старичка уползти Семёна сморил сон.

Ему снилось, что он лежит в палате на кровати. А под кроватью лежит маленький человек во всём чёрном и смеётся.

Проснулся Семён от шума. Очень хотелось пить. Болели голова и руки. Психи, как их окрестил про себя Семён, вставали, кто-то застилал постель, кто-то шатался по палате. Рядом на кровати сидел паренёк и смотрел на Семёна.

– Доброе утро, – поприветствовал его Семён.

– Здравствуйте, – улыбнулся паренёк, – а вас вчера не было.

– Я ночью вселился в ваш отель, – ответил Семён, – у вас на завтраки делают коктейль Маргарита?

– Нет, – совершенно серьёзно ответил паренёк, – завтрак у нас через час. Сейчас надо умыться и почистить зубы.

Умыться Семён был согласен. Стараясь не замочить бинты на руках, ополоснул свою помятую физиономию. Выглядела она печально. Даже после умывания. Чёрные мешки под глазами, волосы всклокочены, по подбородку начала пробиваться редкая щетина. Семён попробовал стрельнуть у кого-нибудь зубной пасты. Никто не дал.

Зашёл в кабинет медсестёр. Спросил про пасту. Выдали полураздавленный тюбик. Сказали, что Семёна осмотрят после обеда.

После чистки указательным пальцем дёсен и выпитых пару литров холодной воды из-под крана стало легче. Но голова болела после выпитого накануне. И тело просилось в душ. Душ, кстати, был. Но принять его с перевязанными руками и без полотенца было проблематично. Сходил на завтрак. Убедился в очередной раз, что еда в медицинских учреждениях везде отвратная.

Семён присел на свою кровать. Огляделся. Народ в палате был разный. Ночной дедушка сидел на кровати, уже развязанный, и никуда не старался уползти. Сосед-паренёк куда-то постоянно пропадал. Он то появлялся, то исчезал из палаты, каждый раз заговорщицки подмигивая Семёну. Семён по приколу подмигивал ему в ответ. Сосед справа лежал и что-то читал. Ни дать ни взять пенсионер в доме отдыха. Только почему-то в этом доме отдыха на окна поставлены решётки.

Вошедший в палату санитар позвал Семёна на выход. Посетитель. Посетителем оказалась сестра. Она косилась на санитаров и вздрагивала от любого звука. Увидела Семёна и заплакала. Семён сам чуть не расплакался. Обнял её, погладил по спине.

– Сёма, ты как? – отплакав, спросила сестра.

– Нормально, голова только с похмелья болит, – ответил Семён.

– Я про это, – сестра глазами показала на повязки.

– По пьяни, ну и Ирка меня завела, – отведя глаза в сторону, сказал Семён.

– Она прийти боится, – зашептала сестра, – тебя когда увозили, ты сказал, что она во всём виновата. А она ничего не помнит. Говорит, как из ресторана уходили ещё помнит, а потом проснулась ночью, на кухню водички попить пошла, а там ты лежишь в луже крови.

И сестра опять заплакала.

– Всё нормально, – Семён вновь обнял сестрёнку, – всё хорошо. Всё образуется.

Они стояли обнявшись в небольшой комнатке для посетителей. Два родных человека. И человек, недавно хотевший умереть, успокаивал сестру, которая хотела, чтобы он жил.

– Значится так, – деловито сказал Семён, – записывай. Зубная паста, салфетки, мыло, одеколон. Хотя одеколон, наверное, не разрешат. Потом. Чистые майки, чистые носки, трусы комплекта два-три. Сухариков, сушёного мяса упаковок пять, фрукты, сахар, чай в пакетиках. Орешков, чтобы кровь восстановить. И расчёску. И сока в пакетах.

Сестра всё записала, кое-что уточнила и упорхнула. Вернулась через два часа, притащив несколько пакетов, которые Семён тут же распихал в прикроватную тумбочку. Соки, фрукты и благоразумно взятые сестрой йогурты Семён положил в холодильник. Холодильник стоял в столовой и был практически пуст. Лишь на нижней полке лежали завёрнутые в пакет чьи-то сливы.

На обед Семён не пошёл. Ограничился томатным соком. Тошнило после вчерашнего, да и есть странного вида суп как-то не хотелось.

Вызвали к врачу. Им оказалась миловидная женщина лет сорока. Строгая и серьёзная. Она за столом на стуле, он на табурете напротив. Стандартные вопросы: фамилия, имя, адрес, есть ли душевнобольные в роду.

– Зачем вскрыли себе вены?

– Не помню, по пьяни, – смотря прямо в глаза врачу, отвечает Семён.

– А почему обе руки и так много порезов? – не отстаёт она.

– Я же говорю, не помню. Пьяный был. С женой поругался.

– По поводу чего ругались?

– Не помню, ерунда какая-то, – тянет своё Семён, так же честно глядя в глаза доктору.

Та что-то записывает в истории болезни. Задумывается.

– Галлюцинации, видения бывали? – спрашивает.

Семён вздрагивает. За спиной у доктора кто-то маленький в чёрном шмыгает за шкаф.

– Нет. Никаких видений и глюков, – говорит Семён, – спать только очень хочется. Может, пропишете мне снотворное? У меня по работе завал был, стресс. Не высыпаюсь, и заснуть не могу. Постоянное нервное напряжение. Вот и сорвался. Мне бы выспаться хорошенько, и я войду в норму.

– Хорошо, пропишу, – кивает доктор.

Внимательно смотрит на Семёна. Из-за шкафа торчит кусок чёрного балахона.

– Как у вас с алкоголем? – спрашивает доктор.

– Пью, – раскаянно кивает Семён, – злоупотребляю. Работа нервная. Вот и приходится иногда расслабляться. Но я брошу. Совсем. Это до добра не доведёт.

Доктор согласно кивает словам Семёна и вновь что-то пишет. Кусок тёмной ткани втягивается за шкаф. «Сволочь чёрная, – думает Семён, – в прятки тут играть вздумал, урод».

Врач между тем даёт Семёну таблетки, читает лекцию о вреде пьянства и отпускает его. Семён выпивает снотворное, идёт в палату и валится на кровать. Засыпает. Маленького в чёрном не видно. Видимо, тоже устал и лёг спать.

Просыпается Семён от того, что кто-то трясёт его за плечи. Открывает глаза. Паренёк-сосед жалостливо смотрит на него и протягивает что-то в кулаке.

– Дяденька, продайте мне еды немного. Я знаю, у вас мясо есть и бананы. Я есть хочу очень. Я тут не наедаюсь. Продайте, пожалуйста, хоть немного.

И протягивает две монеты. Стёртые настолько, что даже не видно их номинал. Семён с трудом поднимает голову. Спать хочется просто зверски.

– Ты меня из-за этого разбудил? Ты дурак, что ли?

– Я не дурак, я сумасшедший, – отзывается паренёк.

Семён садится на кровати, достаёт из тумбочки два пакета с мясом. Один вскрывает и начинает есть, запивая соком. Второй даёт пареньку, потом добавляет коробку с сухарями.

– Слушай, с ума сошедший, – жуя, говорит Семён, – есть просьба. Если есть захочешь, не надо меня будить. Просто открой тумбочку и возьми. И денег мне не надо. Убери свои грошики.

– Как без денег? – удивляется паренёк. – За еду же надо платить.

– Да не нужны мне твои деньги, а еду мне сестра ещё принесёт, завтра, – отмахивается от него Семён.

– Так нельзя, – талдычит своё паренёк, – за еду надо платить деньги.

– Не нужны мне твои деньги, – говорит Семён, зевая, – давай так. Ты берёшь еду. А взамен помогаешь мне помыться. А то мне с моими культяпками нормально ни намылиться, ни сполоснуться в душе. Хорошо?

– Хорошо, – радуется паренёк.

– Ужин-то был? – спрашивает Семён.

– Был, – так же радостно сообщает паренёк.

Семён закрывает голову одеялом и засыпает. Ему снится, что он спит в общей палате в сумасшедшем доме. А под кроватью у него лежит маленький человек в чёрном балахоне.

Утром Семён просыпается. Чистит зубы и с помощью соседа кое-как принимает душ. Становится намного легче. Завтракает в столовой всё с тем же соседом, на зависть остальным, йогуртами и хлебом с джемом. Потом Семён идёт к медсёстрам и те выдают ему снотворное. Ложится. Засыпает. Снится всё тот же сон. Потом его будит оголодавший за полдня сосед и они идут в столовую обедать. Потом опять сон. До ужина. После ужина Семён вместе с другими психами смотрит телевизор, клюя носом. В десять вечера отбой. Сон.

На третий день после обеда приходит жена. Глаза красные, зарёванные. Сестра, накануне принёсшая очередную порцию жратвы, спросила при прощании, можно ли Ирке прийти? Семён кивнул. Можно.

И вот она стоит, родная, шмыгает носом.

– Прости меня, Сёмушка, – почти шепчет, – я ничего не помню. Много выпили.

И начинает плакать. Семён подходит к ней, обнимает. Вдыхает знакомый и близкий до одури запах. И понимает: всё она помнит. И слова эти проклятые сказала не по пьяни, а потому, что думала так. Но Семён гладит жену по волосам, целует её ухо и ничего не говорит. Смотрит через вздрагивающее плечо жены в конец коридора и видит там уже надоевшего до оскомины маленького человека в чёрном балахоне.

«Пить надо бросать, – думает Семён. – И от Ирки придётся уходить. Не любит она меня…» Мысли ворочаются в голове, ясные и спокойные. Человечек в конце коридора стоит и не шевелится. Семён отрывает жену от своего плеча. Вытирает ей слёзы.

– Ты сюда больше не приходи, – говорит, – не надо. Тут нормальным женщинам делать нечего.

– Не буду, – обещает Ирка и скороговоркой начинает говорить: – Я всем сказала, что у тебя с сердцем плохо стало и ты в санатории. Просят адрес и телефон. Сказала, что врачи запретили. И с банка звонили, надо договор по ипотеке подписывать. И партнёр твой весь телефон оборвал. Сделка там у вас. Боится, что ты умрёшь, и он обанкротится.

И Ирка опять плачет.

– Нормально всё будет, – начинает успокаивать её Семён, – ты поговори с врачихой. Мне тут долго нельзя. Работа и прочее. Пускай выписывают. Я в норме.

Жена обещает поговорить и уходит. Семён же идёт за своей порцией снотворного. Но его ему не дают.

– Вы и так уже три дня подряд спите, – отфутболивает его пожилая маленькая медсестра, – вредно это для организма. Сказали больше не давать. Только успокаивающее.

Семён пробует поспорить. Не получается. Возвращается в палату. Застилает постель. С кантиками, как в армии учили. Проходящий мимо санитар замечает это и любуется застеленной кроватью. Собирает всех проживающих в палате психов и приводит Семёна в пример. Семён устраивает мастер-класс по застилке кровати. Психи внимательно слушают Семёна и по несколько раз застилают кровати. Приходит время ужина. После него телевизор и сон. Но уже без чёрного человечка. Просто сон.

Утром к Семёну подходит сосед и заговорщицки спрашивает:

– На рисование пойдёшь? Там девушки со второго этажа будут.

– С какого такого второго этажа? – спрашивает Семён. – И какие девушки?

Паренёк мнётся и потом рассказывает. Оказывается, над их отделением – второе отделение, женское. Вход туда отдельный. И общая лестница у входа. У них там есть специальный класс для занятий рисованием. Типа лечение через живопись. Приходят с обоих отделений психи обоего пола и рисуют. Под руководством какой-то тётки, которая диссертацию на эту тему пишет. И Катя там будет.

– Какая Катя? – не понимает Семён.

– Ну, Катя, – опять начинает мяться паренёк, – девушка одна, бывшая наркоманка. Она красивая очень.

– А много там красивых девушек? – интересуется Семён.

– Катя самая красивая, – гнёт своё сосед.

– Ну, раз красивая, значит сходим, – соглашается с психом Семён, – только мне скоро на перевязку. Там когда рисование?

– После обеда, в четыре, – сообщает паренёк и опять куда-то уматывает. Куда он постоянно исчезает в пяти палатах и одном коридоре, совершенно непонятно. В душевой, что ли, прячется?

Семёна везут на перевязку в расположенную рядом больницу. Там ему промывают раны, меняют бинты, и всё это под бдительным присмотром здорового охранника, который привёз сюда Семёна. Худышка водитель ждёт их в машине.

После обеда Семён записывается у дежурной медсестры на рисование, и в четыре вместе с соседом и каким-то молчаливым типом они поднимаются на второй этаж. Со стороны женской половины их сумасшедшего дома тоже три человека. Тётка лет пятидесяти с лишним, испуганная и жалкая. Барышня лет тридцати в дорогом строгом костюме. И прыщавая девица в короткой майке с татуировками на руках и пирсингом в носу. «Катя», – догадывается Семён. Девица постоянно вздрагивает, чешется и иногда подмигивает. Нервный тик, судя по всему. Сосед смотрит на неё влюблёнными глазами и протягивает взятый в тумбочке у Семёна персик. Катя персик берёт и прячет в карман брюк.

– Хватит разбазаривать народное добро, – предупреждает Семён соседа. Тот кивает.

Барышня в костюме оказывается руководителем их доморощенного кружка по рисованию. Она рассаживает всех за круглым столом, даёт каждому лист ватмана и предлагает нарисовать что угодно. Посередине стола лежат разноцветные карандаши.

Семён рисует дом, двоих смешных человечков. Пририсовывает дерево. Видит, что испуганная тётка рисует то же самое. Только без дерева. Семён обижается на неё и рядом со своим деревом размещает маленького чёрного человечка в балахоне.

Сосед рисует какое-то чучело. Старательно, с высунутым языком. Потом долго смотрит на Катю и пририсовывает чучелу кольцо под носом. Потом, подумав, выводит внизу: Катя.

– Похоже, очень, – одобрительно шепчет Семён. Паренёк расплывается в улыбке.

Катя рисует плачущую девушку. На удивление, у неё получается очень хорошо и правдоподобно. Молчаливый мужик закрашивает весь лист ватмана в синий цвет.

Барышня в костюме просит рассказать, кто что нарисовал. Синий ватман оказывается морем.

– Я моряк, – заявляет молчун и отворачивается.

Катина плачущая девушка – её умершая от передозировки подруга. Катя чешется и отказывается рассказывать о подруге. Потом вдруг говорит, что оказалась в этом доме после того, как нашла её мёртвой.

Престарелая тётка – самая разговорчивая из всех. Она рассказывает, что муж её умер год назад. И дети выселили её из дома. Отчего ей стало так тоскливо, что она ушла куда глаза глядят. Пока её не нашли и не привезли сюда.

– Вы рисуете то, что потеряли, – говорит барышня в костюме, – то, что вы ценили больше всего в жизни.

Обходит стороной соседа, игнорируя его рисунок пугала по имени Катя, и останавливается около Семёна.

– У вас тоже что-то связано с домом? – спрашивает.

– Да, – кивает тот, – ипотеку надо оформлять. А без меня никак. А я тут застрял у вас.

– А это что за холмик около дерева? – вновь спрашивает дама.

– Это сено, – тут же придумывает Семён замену человеку в чёрном, – для запаха сена добавил.

– Хорошо, очень хорошо, – медленно говорит дама, – вы можете приходить сюда в любое время и рисовать. Вам это очень важно. Выражать свои мысли через рисунки.

– И ночью? – вдруг ляпает Семён.

– Что ночью? – не понимает дама.

– Приходить и рисовать ночью, – поясняет Семён.

– Нет, ночью мы все спим, каждый в своей кроватке, – отвечает дама, – а рисовать можно днём. На сегодня всё. Рисунки и карандаши оставьте на столе.

Все шумно встают. Расходятся. Девочки налево, мальчики направо. Как раз наступает время ужина. Потом телевизор и отбой.

Утром, после завтрака, к Семёну подходит один из психов. Усаживается к нему на кровать. Протягивает руку, знакомится. Зовут Мартин.

– У нас палата на четверых, – говорит Мартин, – и сегодня кровать одна освобождается. Парень уходит один. Классный мужик, но его обратно в тюрьму забирают. После обследования. Мы тут посмотрели, ты тоже вроде нормальный, как и он. Давай к нам перебирайся. А то в этом гомоне точно с ума сдвинешься.

– Хорошо, – радуется Семён, – перееду. А за что вашего товарища в тюрьму-то упекли?

– Да кого-то топором зарубил, мы точно не знаем, он особо не распространялся, а мы не спрашивали, – поясняет Мартин.

– Понятно. Это дело личное, – соглашается с новым знакомым Семён.

Начинает собирать вещи. Их оказывается довольно много. Рассовывает одежду, еду, газеты по пакетам. В самый разгар сборов Семёна зовут. К лечащему врачу. Семён откладывает барахло в сторону, идёт в уже знакомый кабинет.

– Здрасьте. Сумасшедший Семён по вашему приказанию явился.

– Вольно, – улыбается доктор, – садитесь. Тут вчера ваша сестра приходила. Рассказывала про ипотеку и про ваши сложности. Вы как раз рисунки рисовали.

Семён замечает лежащий на столе его вчерашний рисунок дома.

– Я потом поговорила с нашим интерном, которая и ведёт этот рисовальный эксперимент, – продолжает доктор, – и она о вас очень хорошо отозвалась.

– Мне она тоже понравилась, – говорит Семён и добавляет: – Как специалист.

Доктор кивает и, молча, смотрит на Семёна около минуты. Становится тихо. Слышно, как в коридоре кто-то из санитаров отчитывает больного за какой-то проступок. Доктор откидывается в кресле и начинает говорить:

– Если я вас выпишу и вы с собой что-то сделаете, то буду отвечать в первую очередь я. И мне проще продержать вас тут месяц и потом выпустить. Когда у вас нервы в порядке станут. Но я понимаю, что у вас бизнес и что за месяц всё может измениться. И что банк ждать не будет. И я вас отпускаю под свою ответственность.

«Молодец, сестрёнка, – мысленно благодарит свою сестру Семён, – умеет же быть убедительной. Молодчина».

А доктор поднимается, обходит стол и становится прямо перед Семёном. Он встаёт.

– Вы меня не подведёте?

– Ни за что, – глядя той прямо в глаза, отвечает Семён.

Глаза у доктора красивые, карие, чуть выпуклые. Да и личико симпатичное, отмечает Семён.

– Ни за что, – повторяет Семён, – и большое вам спасибо за доверие. Я всё понял, и с водкой завяжу, честное слово.

– Да, вы с выпивкой завязывайте, – возвращаясь в кресло, просит доктор, – и вам пить нельзя, и жене тоже.

– Брошу, – обещает Семён, – и жену отучу.

Он возвращается в палату. Отдаёт продукты и кое-что из вещей соседу. Тот обалдевает от свалившегося на него богатства.

– Ты уходишь? – спрашивает и становится мрачным. – И я опять один остаюсь?

– У тебя есть Катя, – напоминает ему Семён.

– Да, Катя, – улыбается сосед. И тут же куда-то исчезает, предварительно спрятав все подарки в свою тумбочку.

Семён идёт к выходу. Оформление выписки происходит сказочно быстро. Только что валялся на кровати, читая газетку, и вдруг раз – и на свободе.

По пути заходит к Мартину предупредить, что не переедет. Действительно, небольшая уютная палата на четыре человека. Даже становится обидно. Не вовремя как-то выписали. Не успел в нормальных условиях пожить. Всё в колхозе да в колхозе.

Семён выходит на крыльцо. Санитар показывает ему дорогу. Через двор и направо. Там проходная. Рядом административное здание, где Семён подписывает какие-то бумаги и выходит на улицу.

Небо безумно синее и ясное. Как в фильме про любовь. По небу плывут редкие облака. Светит солнце. Мир большой и прекрасный.

Семён стоит на тротуаре и вдыхает полной грудью воздух свободы. Он счастлив. Оттого, что остался жить. Оттого, что день такой замечательный. Оттого, что спать он будет сегодня в своей кровати. И что рядом не будет маленького чёрного человечка.

Семён улыбается. Поднимает руку навстречу проезжающему такси.

Садится в машину. Называет адрес.

Едет.

Домой.

Смартфон

Выглядела Светка на все сто. Несмотря на возраст, который она тщательно скрывала. Блондинка. Попка маленькая, накачанная. Грудь третьего размера. Личико симпатичное. Губы слегка припухшие. Реснички длинные-длинные. Понятно, что не свои. Но махала она ими – закачаешься. И губки как подожмёт, так и хочется их поцеловать. Ну и одевалась соответственно. Коротенькое трикотажное платье. Туфельки. Сумочка. Всё в цвет, всё со вкусом. Как в такую не влюбиться?

Вот Артура и накрыло. Хотя раньше всегда следовал правилу: на работе никаких шашней не заводить. А тут классика жанра. Босс и секретарша. Правда, не совсем секретарша. Делопроизводитель. Но всё равно – на работе.

Надо отдать Светочке должное. Она Артура поначалу отшивала: я не такая, вы же мой начальник, да что люди подумают… Но случился корпоратив, и проснулись наутро они вместе. У Артура дома. Света приготовила кофе и убежала. На работе старалась не попадаться на глаза Артуру Николаевичу. Но как тут не попадёшься. Попалась. Пригласил в ресторан. Проснулись в постели у Артура. Через день пригласил в кино. Утром опять в постели. Через неделю сходили вечером на спектакль с Табаковым. Проснулись у Артура в постели. Прям наваждение какое-то.

В общем, залип наш Артурчик на собственную секретаршу. То есть на делопроизводителя. И началась у них любовь и прочее. Просыпаться в постели Артура Светлана стала каждый день. Вместе шли на работу. Вместе возвращались после работы. На выходных или среди недели иногда Светлана уезжала к себе – убраться и постирать.

Несколько раз Артур в такие дни пытался дозвониться до Светланы. Не получалось. То выключено, то вне зоны действия. Спросил Свету, что за аномальная зона в районе её квартиры.

– Так у меня телефон на ладан дышит, – надула губки Светлана, – я вообще удивляюсь, как он работает.

– Купи себе нормальный, который работает, – простодушно ответил Артур.

– У меня нет на это средств, – отчеканила Света и ещё сильнее поджала губки.

– Давай тогда я тебе куплю, в подарок, – предложил Артур, – как у меня, Самсунг, классный аппарат.

– Ты что? – обиделась Света. – Я не буду носить Самсунг. Это не модно.

– А что сейчас модно? – спросил Артур.

– Яблочко, – разжала губки Света, – как раз сейчас последняя модель вышла. В трёх цветах.

– Яблочко так яблочко, – согласился Артур и поволок любимую в ближайший магазин мобильных телефонов. Где под восторженные вздохи Светланы купил ей в подарок смартфон марки Apple. Золотой раскраски. Как раз под Светину сумочку.

А спустя месяц Артур сделал Светочке предложение. Руки и сердца. Которое Светочка благосклонно приняла. О чём сразу же при помощи нового смартфона сообщила в Твиттере, в Одноклассниках, в Фейсбуке, ВКонтакте и для верности ещё разослала смски.

Свадьба была назначена на осень. А чтобы скрасить ожидание, молодые решили покататься на яхте по островам Греции. Прилетели в Афины. Арендовали яхту. Отправились путешествовать.

В первый день море было беспокойным. Поэтому Света этот день провела в каюте, регулярно бегая в туалет. Все призывы шкипера Игоря и Артура выйти на палубу, где ей будет легче, остались без ответа. Света мучилась в каюте, где в результате болтанки набила шишку на лбу и ободрала ухо упавшей на неё крышкой унитаза.

Но всё ужасное когда-то да заканчивается. Пришвартовались на острове Миконос. Приехало такси и отвезло измотанную парочку в самый лучший отель на острове. Где Света первым делом кинулась в ванную комнату приводить себя в порядок. А Артур развалился на широкой кровати и принялся отвечать на пришедшие за время шторма смски и мейлы.

Ответил. Порассматривал потолок. В ванной плескалась Светлана. Её вещи были разбросаны на прикроватной тумбочке и на самой кровати. Поверх всего этого лежал купленный Артуром смартфон. Яблочко, как его любовно называла Светлана.

Артур взял телефон в руки и принялся изучать. Он предпочитал Самсунги, и ему стало интересно, отчего так все сходят с ума от этих айфонов. Поигрался с Сарой, посмотрел приложения, заглянул в фонотеку. Сплошная попса и Стас Михайлов.

Залез в фотоальбом. Знакомые фотографии. Он в самолёте, селфи Светы на трапе самолёта, они вдвоём на яхте, они в Москве на аэровокзале. Света в ресторане, фотки еды, фотки напитков, Света с Артуром в клубе. Опять фотографии еды. Опять какой-то клуб. И вдруг, во весь маленький экран, фотография большого члена в возбуждённом состоянии.

– Когда это она у меня его успела сфоткать? – смущённо пробормотал Артур и перелистнул фотографию.

На следующей фотке была опять еда, судя по всему, в Светиной квартире. Почему-то две тарелки.

Палец Артура застыл над экраном телефона. Он помедлил и вернулся к фотографии члена. Пригляделся повнимательнее. Ну да. Это был не его член. Для сравнения Артур снял плавки и приложил смартфон к бедру. Точно, хозяйство, запечатлённое в телефоне его любимой, было не его. Артур застыл. В голове стало как-то пусто и душно.

В этот момент открылась дверь ванной и в комнату зашла Светлана. Раскрасневшаяся, завёрнутая в полотенце. С шишкой на лбу. Но всё равно красивая и сексуальная. Взмахнула ресницами: хлоп-хлоп.

– Артур, что ты делаешь? – спросила удивлённо, глазами показав на спущенные плавки и на её телефон.

И ресничками хлоп-хлоп.

– Это чья фотка у тебя в телефоне? – вопросом на вопрос ответил Артур, натягивая плавки.

Света застыла. Даже дышать на мгновенье перестала. Лишь ресницы хлоп-хлоп.

– Это не твой? – выдохнула.

– Нет, не мой, – сказал Артур и уточнил. – Я только что сравнивал.

И вопросительно уставился на Светлану. Светлана стояла, обмотанная полотенцем, в полутьме. За спиной у неё светилась дверь в ванную комнату.

– А ты зачем копался в моём яблочке? – наконец-то нашлась что ответить Света.

– Я случайно, просто в руках вертел, – ответил Артур, – ты от ответа не увиливай. Что тут делает этот хрен среди фоток еды и тебя?

Тишина. Реснички хлоп-хлоп.

– Ты негодяй, – ледяным тоном говорит Светлана, – ты копался в моих вещах. Ты мне не доверяешь. Мне, твоей будущей жене. Как ты можешь так?

– Я не копался в твоих вещах, – начинает оправдываться Артур, – я случайно. Меня интересует, где это ты такие классные фотографии в стиле ню научилась делать?

– При чём тут фотка? – подтягивая полотенце на груди, отвечает Света. При этом полотенце почему-то спускается ниже. Реснички хлоп-хлоп.

– Ты мне лучше расскажи, почему месяц назад в коробке с презервативами у тебя их было десять штук, а когда я от мамы через неделю вернулась, их было уже шесть? – выпаливает Света в лицо Артуру.

– Какие презервативы? – спрашивает Артур.

– В коробке, во второй полке комода, среди твоих трусов, – чётко отвечает Света. Хлоп-хлоп.

Теперь замолкает Артур. Пауза.

– Зачем ты копалась в моих трусах? – внезапно спрашивает он.

– Аспирин искала, – после секундной заминки отвечает Света. И ресницами хлоп-хлоп.

– В мужских трусах? – удивляется Артур.

– Я лекарства всегда в нижнем белье храню, – выпаливает Светлана, – думала, у тебя оно там же лежит.

Вновь пауза. Только реснички хлопают в тишине. Хлоп-хлоп. Лицо Артура от напряжения краснеет. Глаза беспокойно мечутся. Злосчастный телефон лежит на кровати. Изображение исчезает. Включился режим сна.

– Мастурбирую я в них, – находится Артур.

– Чтооооооо? – ресницы замирают в самой верхней точке.

– Ничё, – отвечает Артур, – удобно в них, смазка, ничего никуда не проливается и вообще. Тебя неделю не было. А я мужик. Мне секс нужен. Не к проституткам же мне ехать теперь. Вот я дома рукоблудием и занимался.

Света застывает. Полотенце медленно сползает с её груди. Кажется, что полотенце живое существо, которое всё понимает. И хочет уползти от этого пошлого разговора. И полотенцу это почти удаётся. Но в последний момент Светлана хватает его, затягивает потуже.

– Ты меня не обманываешь? – жалобно спрашивает, и ресничками хлоп-хлоп.

– Я-то не обманываю, – отвечает почему-то вспотевший Артур, – ты мне на мой вопрос ответь, чей это прибор на фотографии?

– Не знаю, – глядя честными глазами на Артура, отвечает Света, – в интернете скачала.

– В интернете? – переспрашивает Артур.

– В интернете, – кивает Света и ресничками хлоп-хлоп.

– Странно, скачала в интернете, а фотка в разделе Мои избранные фотографии, и указано, что твоим телефоном сфоткана, – вкрадчиво говорит Артур.

Света обиженно смотрит на него. Реснички хлоп-хлоп.

– Я с экрана фоткала, с экрана монитора, – тянет она, удерживая локтем вдруг ожившее полотенце.

– Ладно, предположим, что с экрана, – машет рукой Артур, – но уж больно качество хорошее. Для фотографии с экрана.

– Это же яблочко, – хлопают реснички, – у них очень хорошие камеры на смартфонах. Лучшие в мире.

– Да на кой чёрт тебе вообще эта фотка? – возмущается Артур.

Полотенце не выдерживает накала страстей и падает к ногам Светланы. Та говорит ой! и хлопает своими длинными и прекрасными ресничками.

– Артууууурчик, – вытянув губки, тянет она, – я же тоже по тебе скучала. Я же тоже молодая женщина. И мне тоже секс нужен. Не к проститутам же мне идти. А эта фотка меня заводила. Хочешь, мы вместо неё твой сфоткаем?

И делает маленький шажок к постели, на которой сидит Артур. Падающий из ванной свет выгодно очерчивает её фигуру. Артур смотрит на грудь Светланы, и мысли его начинают путаться.

– Может, правда с интернета скачала? – почти шёпотом говорит он куда-то.

– С интернета, – надвигается на него Светлана, и ресничками хлоп-хлоп.

Полотенце цепляется за пятку Светки. Но она сбрасывает его и окончательно забирается на кровать к Артуру.

– Правда, я некрасивая с этой шишкой? – шепчет Артуру на ухо. – Ты меня теперь с этой шишкой замуж не возьмёшь. Мне так больно было, когда я ударилась. Так больно. Пожалей меня.

И Артур жалеет Светлану. Потом идёт в ванную. Принимает душ. За это время Светка находит у себя в телефоне и, шёпотом матерясь, удаляет парочку других компрометирующих её фотографий.

Артур возвращается и ещё раз жалеет свою Светочку. После чего они засыпают в объятиях друг друга.

Content

Секс, трава, виагра
Рассказы о наболевшем
Вадим Федоров

Музыка

Свидание вслепую

Справка

Мыльная опера

Обознатушки

Посылки

Официантка

Розвадов

Тесак

Олифа

Красный круг

Велегож

Виагра

Танечка

Часики

Чешка

Настя

Ольга

Орхей

Бананы

Однажды в осень

«Империал»

Мюнхен

Ленка

Сука

Серёжки

Баку

Костюм

Грибочки

Город брошенных жён

Сумасшедший дом

Смартфон