Юрий Вячеславович Сотник

На школьном дворе. Приключение не удалось

НА ШКОЛЬНОМ ДВОРЕ

Глава I

Мне очень трудно было начать эту повесть. Хотелось бы сделать так, чтобы самые волнующие события сразу захватили читателя. Вместе с тем как они могут читателя захватить, если он не будет знать того, что предшествовало этим волнующим событиям? И вот я решил начать повесть неторопливо и вспомнить о том, что случилось до того, как девятилетний Демьян и десятилетняя Альбина решили воспрепятствовать женитьбе директора второй восьмилетней школы города Иленска.

Деревянное здание этой школы возвышалось над немощеной Береговой улицей. С одной стороны ее, там, где стояли дома, тянулся дощатый тротуарчик, с другой стороны от улицы круто спускался откос к усеянному галькой берегу реки Большой. Здание школы было старинное. Его построил богатый золотопромышленник, построил, как говорится, на века, памятником самому себе. Оно было сложено из толстенных бревен лиственницы, древесина которой не поддается гниению, и украшено роскошным входом с резными деревянными колоннами и резной деревянной балюстрадой.

Этим парадным входом пользовались только первого сентября да во время выпускного вечера. В остальные дни в школу входили со двора через скромную одностворчатую дверь.

Рядом со школой, отделенный от нее всегда открытыми воротами да коротким забором, стоял еще один дом, построенный так недавно, что бревенчатые стены его еще не утратили веселой желтизны. Здесь, в небольших, но отдельных квартирах жили несколько педагогов, завхоз, уборщица и сам директор школы Данила Акимович Бурундук. С улицы сюда входа не было, а во двор выходило широкое и высокое, в восемь ступенек, крыльцо. С легкой руки кого-то из педагогов это крыльцо стали называть «летним клубом». Напротив жилого дома по другую сторону двора стоял еще один домик, старенький одноэтажный. После того, как крыльцо стали называть «летним клубом», рядом с дверью этого домика кто-то из ребят прибил фанерку с надписью: «Зимний клуб». «Клубы» эти сыграли значительную роль в нашей истории, поэтому о них надо рассказать подробней.

«Зимним клубом» назвали слесарную и столярную мастерские, которыми руководил преподаватель труда, он же и завхоз Федор Болиславович Савко. Дело в том, что он часто проводил здесь зимние вечера, что-нибудь мастеря, а ребята заходили сюда на огонек. Сидя на скамьях, на верстаках, а то и на корточках у стены, они болтали между собой и с Федором Болиславовичем, любившим поговорить. Заглядывал сюда и директор — старый друг завхоза. Интересы у двух приятелей были широкие, и притихшие ребята слушали их разговоры о том, каким образом через спутник связи будут передаваться телевизионные изображения (в те годы телевидение в Иленск еще «не доставало») или о том, почему в окрестной тайге появилось много голодных медведей-шатунов, хотя лето для них было благоприятным в смысле корма. Иногда кто-нибудь из ребят вставлял свое замечание или задавал какой-нибудь вопрос, и взрослые отвечали ему обстоятельно, независимо от того, в каком классе он учится — в третьем или восьмом.

История «летнего клуба» такова. Строительство жилого дома заканчивалось. Директор и завхоз каждый день приходили сюда посмотреть, как ведутся отделочные работы. Однажды Данила Акимович присел на ступенях крыльца. За компанию с ним присел и завхоз. В школьном дворе даже во время летних каникул всегда околачивалось несколько ребят. Увидев педагогов, они подсели к ним, и сам собой начался разговор. Потом так и пошло. Ребята облюбовали это крыльцо и стали усаживаться на него даже в отсутствие взрослых. Здесь велись дебаты, отсюда наблюдали за футбольными матчами во дворе, иногда кто-нибудь демонстрировал перед сидящими на крыльце недавно разученный прием самбо или боксерский удар, а иногда просто выяснялись отношения с помощью кулаков, и в таких случаях разученные приемы почему-то забывались.

Словом, летний клуб функционировал с начала мая, когда еще не стаял снег, но уже пригревало солнце, и до середины октября, когда в этих местах уже начинались снегопады.

Те события, о которых я сейчас расскажу, начались удивительно ранней и дружной весной. Местная газета писала, что подобная весна была зарегистрирована сто три года тому назад. Уже в середине апреля сошел снег, а к середине мая во дворе вдоль стен и заборов зеленела высокая трава, а по углам выросли лопухи и крапива.

Вот этой весной директор присел однажды на крыльце, к нему подсело несколько ребят, и один семиклассник спросил: правда ли, что где-то в Африке и даже в Болгарии есть племена, люди которых могут ходить босыми ногами по раскаленными углям? Данила Акимович ответил, что никогда об этом не слышал, но тут появился преподаватель труда и вступил в разговор. Оказалось, что он читал где-то о таких чудесах.

— Тут, понимаешь, Данила Акимович, никакой мистики, — заговорил он, двигая торчащими серыми усами. — Обыкновенное физическое явление. Подошва у человека, она влажная, понимаешь? Наступил на угли — моментом начинается испарение, а где испарение, там и охлаждение. Так что никаких ожогов.

Директор молчал, глядя на дымок сигареты.

— Боюсь я, однако, что этот ученый свою теорию на себе не проверил, заметил он.

К этому времени возле крыльца собрались все, кто находился во дворе: примерно человек двенадцать. Завхоз был человек горячий, он раскипятился, взлохматил густую темно-серую, как и усы, шевелюру.

— Ну, Акимыч! Ну, не будет же человек просто так в солидный журнал писать! Ведь статья то ли в «Науке и жизни» напечатана, то ли в «Знании — сила».

Сдерживая улыбку, директор посмотрел на ребят.

— Так что, товарищи? Может, попросим Федора Болиславовича эксперимент провести? Запалим костерок посреди двора, а когда жарку поднакопится, Федор Болиславович прогуляется по уголькам, как это там, в Африке, делается.

Ребята засмеялись, а директор продолжал:

— Потом в районную газету напишем: так, мол, и так, эксперимент удался… Или, наоборот: эксперимент не удался и преподаватель труда товарищ Савко стал жертвой науки. Ну как, товарищ Савко, готовить костерок?

Ребята опять засмеялись, засмеялся и завхоз. Он встал, собираясь уйти.

— Не! Стар я для таких экспериментов. Пусть разве помоложе кто.

Оба педагога не заметили, что среди членов «летнего клуба», следящих за их спором, присутствуют такие личности, при которых о хождении по раскаленным углям даже в шутку говорить не следует. На следующий день в школе стало известно, что некий Ленька Хмелев из четвертого класса лежит (точнее сидит) дома с серьезным ожогом правой стопы.

Он расценил отказ Федора Болиславовича провести эксперимент как проявление трусости, и ему захотелось самому стать либо героем, либо жертвой науки. Он пригласил участвовать в эксперименте свою соседку и одноклассницу Мокееву Луизу, и та отважно согласилась. Они развели на галечном берегу реки неплохой костер, позаботились даже сунуть в него несколько тонких березовых поленьев, которые дают побольше жару. Когда костер прогорел, они разулись, палками сделали из углей узкую полоску такой длины, что, стоя рядом, можно было одновременно ступить на нее. Затем они взялись за руки, и Ленька скомандовал: «Раз! Два! Три!» Тут он ступил босой ногой на угли, а Луиза струсила в последний момент, но Ленину руку не отпустила. Ленька взвыл, попытался было левой ногой дотянуться до противоположной стороны раскаленной полоски, но Луиза с перепугу крепко вцепилась в его руку, и ему ничего не осталось делать, как скакнуть назад.

Конечно, родители допросили обоих, как они додумались до подобной глупости. Родители Хмелева лишь посмеялись, слушая рассказ сына, хотя он и кряхтел от боли, но не так повел себя отец Луизы. Будучи заместителем председателя райпотребсоюза, он считал себя важной фигурой в городе, а его дочка приносила тройки и даже двойки, и такие отметки товарищ Мокеев воспринимал как оскорбление, нанесенное лично ему, и как подрыв его авторитета. После истории с угольками он написал жалобу заведующему районо и ее копию отправил в редакцию районной газеты. В жалобе говорилось, что директор Бурундук допускает панибратские отношения с учащимися, сидит с ними на ступеньках крыльца и ведет безответственные разговоры, провоцирующие детей на шалости, которые ведут к несчастным случаям. В жалобе указывалось также, что директор позволяет рядовым преподавателям обращаться к нему при детях на «ты», что дети фамильярно зовут директора Акимычем, а это свидетельствует о полной утрате к нему уважения.

Здесь товарищ Мокеев сознательно допустил неточность: ребята действительно звали директора Акимычем, но только за глаза, а при встрече с ним всегда обращались к нему по имени-отчеству.

Заведующий районо Иван Карпович Лыков знал, что на каждую жалобу положено отвечать и лучше всего в ответе указывать, что виновные наказаны, но Иван Карпович очень ценил Данилу Акимыча как директора и педагога. Хотя его старший сын учился в десятилетке, свою младшую дочь он отдал во вторую восьмилетнюю школу, считая, что там «самый здоровый микроклимат». Иленск — городишко маленький, деятели районного масштаба встречаются между собой часто на всевозможных совещаниях, и Лыков тщетно пытался убедить Мокеева, что ничего зазорного нет в сидении директора школы с ребятами на крылечке, что общение в свободные часы сближает педагогов с учениками, что, наконец, Луиза с Ленькой могли задумать хождение по углям, прочитав об этом заметку в каком-нибудь журнале.

Примерно то же самое говорили Мокееву в редакции, но это лишь подлило масла в огонь. Луизин папа заявил, что теперь он напишет жалобу в областной отдел народного образования и в областную газету, напишет о том, как в Иленске зажимают критику.

К счастью, товарища Мокеева привлекли к ответственности за какие-то злоупотребления служебным положением, и он забыл о своей войне против директора школы.

Эта история основательно потрепала нервы обоим педагогам. Как ни противно было товарищу Лыкову, но ему пришлось вызвать их к себе и попросить хотя бы для проформы написать объяснительные записки. Редактору газеты пришлось направить в школу одного из сотрудников, и тот беседовал с директором и преподавателем труда, с другими педагогами и учениками.

Но этим дело не кончилось. Слух о научном подвиге Хмелева и Мокеевой быстро разнесся не только в школе, но и по всему городку. Пострадавший Хмелев несколько дней просидел дома, а Луиза в это время ходила задрав нос, окруженная всеобщим вниманием. Она давала интервью не только одноклассникам, но и ребятам из старших классов и даже взрослым. При этом она слегка привирала, утверждая, что Ленька ступил на угли без нее лишь потому, что сделал это, не досчитав до трех.

Но вот в школе распространился другой слух: о том, что отец Луизы пишет жалобы на директора. Этот слух подтвердился тем, что директора больше не видели сидящим на ступеньках. Избегал теперь крылечка и Федор Болиславович. И этому слуху окончательно поверили после визита в школу сотрудника газеты. Теперь даже стали поговаривать, что Акимычу и преподавателю труда грозит увольнение.

Луиза больше не ходила с задранным носом. Обычно розовая физиономия ее побледнела, и только возле глаз были красные круги.

Глава II

Однажды после уроков в дверь директорского кабинета постучала молоденькая руководительница четвертого «Б» Раиса Петровна.

— Заходите! — послышался баритон Данилы Акимовича.

Учительница вошла.

— Данила Акимович, у меня к вам разговор. Директор привстал.

— Присаживайтесь, Раиса Петровна.

Учительница уже год проработала в школе, но все никак не могла отделаться от ощущения, что нормальный письменный стол слишком мал для могучего Данилы Акимовича, да и сама она — женщина стройная, спортивная, в присутствии директора казалась себе тщедушной и маленькой. Она села перед столом, поставив на колени портфель.

— Так какой разговор? — спросил директор, рисуя домик на клочке бумаги.

— Похоже, Данила Акимович, Мокеевой в классе объявили бойкот.

Директор отложил в сторону шариковую ручку. Он теперь пристально смотрел на учительницу большими голубыми глазами.

— Этого еще не хватало! — тихо заметил он. — А в каком смысле — бойкот?

Молодая учительница была явно взволнована, но говорила сдержанно, деловым тоном.

— Вчера я обратила внимание, что Мокеева сидит зареванная, а ее подруга Зырянова отсела от нее, сидит на месте больного Хмелева. Затем я обратила внимание, что в Мокееву кидают комочки бумаги… записки какие-то. Мокеева их читает и рвет. А сегодня повторилось снова: Мокеева опять одна, и в нее опять кидают…

— А вы замечаний им не делали?

— Вчера делала, а сегодня не стала. Я заметила, что Мокеева записок не поднимает, и захотела узнать, в чем тут дело. Когда все вышли из класса, я эти записки собрала. Вот, пожалуйста!

Учительница раскрыла портфель и выложила перед директором с десяток смятых записок. Данила Акимович стал читать одну за другой.

«Стукачка!» — гласила одна.

«Ябеда-колябеда!!!» — было написано в следующей.

«Ну, Мокееха, погоди!» (Восклицательные знаки занимали здесь полторы строки.)

Остальные записки были, примерно, такого же содержания. Директор погладил широкий подбородок. Учительница помолчала в нерешительности.

— Данила Акимович, вы извините, что я вмешиваюсь, но ведь всем известно, что у вас с этим Мокеевым неприятности.

— Ну, ну! — кивнул Данила Акимович.

— И вот я думаю, что в классе об этом узнали и расплачиваются с Луизой Мокеевой за действия ее отца.

— Похоже, — согласился директор.

— Я боюсь, что Мокеева показала отцу записки и он теперь будет говорить, что это под вашим влиянием они такое организовали.

— Мн-да! Час от часу… — Директор перечитал записки и снова посмотрел на учительницу. — Вы говорите, что вчера Мокеева записки рвала?

— Рвала.

— А сегодня их не поднимала?

— Не поднимала.

— Тогда выходит, что она отцу их не показывала. Учительница подумала, склонив голову набок.

— Данила Акимович, а ведь вы это очень логично! Вам бы следователем быть!

Директору польстило такое замечание. Он усмехнулся, склонил русую с проседью голову набок и опять стал рисовать на бумажке домики.

— Теперь, Раиса Петровна, давайте думать, как нам девку выручить, спасти от этой травли. Вы этих писак заметили, кто записки бросал?

— Только некоторых.

— Ну, и кто да кто?

Загибая пальцы на руках, учительница медленно перечислила фамилии, а Данила Акимович записал их на бумажке рядом с домиками.

В списке оказалось шесть мальчишек и две девочки.

— Тут, значит, писак восемь, а записок одиннадцать, — сказал директор. Остальных не упомнили?

— Не упомнила. — Учительница улыбнулась. Ей захотелось показать директору, что из нее тоже может получиться следователь. — Данила Акимович, остальных знаете как можно выявить? Я отберу тетради по русскому и сравню почерки в тетрадях с почерками в записках.

Теперь директор вместо домиков стал чертить какие-то цифры.

— Их у вас тридцать шесть человек, а записок одиннадцать. Помножьте тридцать шесть тетрадей на одиннадцать записок. Вы своим анализом до седых волос будете заниматься. И еще: в таком возрасте почерк не установился. В тетради парень так напишет, а в записке — этак.

Поговорили еще несколько минут, и директор принял такое решение: ни он, ни Раиса Петровна со своим классом беседовать не будут. Просто учительница завтра прикажет восьми «писакам» явиться к Даниле Акимовичу после уроков.

Назавтра, после того, как прозвенел последний звонок, в дверь кабинета робко постучали. Восемь «писак» гуськом вошли. Последней в кабинет заглянула Раиса Петровна, но не вошла и тут же закрыла дверь. Директор понял, что она конвоировала своих питомцев до его кабинета.

Угрюмые «писаки» столпились кучкой поодаль от директорского стола. Было заметно, что каждый не прочь спрятаться за других, но устраивать толкотню никто не решается. Довольно долго все молчали, потом кто-то догадался сказать:

— Здравствуйте, Данила Акимович!

— Здравствуйте, здравствуйте! — негромко и спокойно ответил директор. — Вы подойдите сюда поближе и станьте вот тут около меня.

Писаки молча придвинулись к столу и стали около него полукольцом.

Данила Акимович был издерган действиями Мокеева, расстроен травлей Луизы, и все же он не удержался от того, чтобы немного поиграть с ребятами, произвести на них впечатление. Он вынул из ящика все одиннадцать записок и стал аккуратно раскладывать их на столе. «Писаки» молчали. Они и раньше подозревали, зачем их пригласили сюда, но теперь окончательно убедились зачем. Директор взял наугад одну из записок своими крупными пальцами и стал поводить ею из стороны в сторону, показывая ее текст ребятам. Он поворачивал ее медленно, словно светя ею как фонариком на каждое лицо. Почти все смотрели на записку довольно равнодушно, и только Оганесян вдруг стал чесать нос над правой ноздрей и разглядывать настенный календарь, висевший слева от стола.

— Оганесян, — сказал Данила Акимович, — ведь это ты написал!

Оганесян поднял плечи почти до самых ушей.

— Данила Акимович! Ну вот честное слово!… Ну вот никогда в жизни такого не писал. Директор отложил записку в сторону.

— Ну, что ж! Честному слову надо верить. А мне показалось, что это ты писал. — Он взял другую записку и продемонстрировал ее ребятам.

Круглолицая, почти совсем беловолосая Нюша Морозова стала быстро краснеть. Буквально за несколько секунд и лицо ее, и уши, и шея сделались малиновыми.

— Ты писала?

Нюша спрятала глаза под локоть и заплакала.

— Ничего я не писала! Ничего я такого не писала! Ничего я не писала! запищала она.

— Ладно! Присядь, успокойся!

Всхлипывая, Нюша села на один из стульев около стены, а директор взял следующую записку. Теперь его подозрение пало на смазливого блондинчика Игоря Цветова. Тот глаз от записки не отвел, но стал слишком часто моргать.

— Ты писал?

— И не думал, — спокойно ответил Игорь и заморгал еще чаще.

Данила Акимович показал еще семь записок. Двое «писак» хоть и отрицали свое авторство, но тем или иным способом выдали себя, а вот маленькая, как второклашка. Тома Зырянова и толстый Иван Иванов нисколько не изменились в лице. А с последней запиской получилось следующее: директор заметил, что эвенка Гришу Иннокентьева очень забавляет вся эта процедура. Он все время щурил в улыбке и без того узкие глаза, скалил большие зубы и временами даже слегка приплясывал от возбуждения. При этом он то и дело поглядывал на крайнюю слева от него бумажку. Когда директор взял ее, Гриша стал потирать ладони, словно предвкушая большое удовольствие.

— Твоя записка?

— Ага! Моя! — радостно отозвался Иннокентьев и тут же спросил: — Данила Акимович, а как вы узнаете, кто чего писал?

Этот вопрос доставил директору большое удовольствие. Пусть в отношении Иванова и Зыряновой его опыт не совсем удался, зато остальные не меньше Иннокентьева удивлены его проницательностью.

— Да ведь у меня, понимаешь ли, — ответил он Гришке, — разведка неплохо поставлена.

Укладывая записки в стол, директор не заметил, что угрюмые лица «писак» стали уже совсем злыми, что Оганесян помахивает сжатым, опущенным к бедру кулаком, грозя им неизвестно кому, а остальные тихонько кивают, как бы соглашаясь в чем-то с Оганесяном.

— Успокоилась, Морозова? — сказал директор, задвигая ящик. — Теперь давай подойди сюда.

Морозова подошла, все еще шмыгая носом, а директор подался вперед, положив на стол большие кулаки, и заговорил негромко, с расстановкой, поглядывая то на одного «писаку», то на другого.

— Значит, такой у нас будет разговор. Я знаю, что эти дипломатические ноты не вы одни писали, писал кое-кто еще. Пригласил я не всех, потому что кабинет у меня маловат, тесно будет. Знаю я также, по какой причине вы пошли войной на Мокееву, почти всем классом на одну. Я знаю, и вы знаете. Так что не будем об этом вслух говорить. Теперь, значит, я вам заявляю и даю в этом честное слово: Луиза Мокеева ни в чем не виновата. Ни перед вами, ни передо мной. А травить ни в чем не виновного человека — это, знаете ли, не годится. — Данила Акимович помолчал. — А отсюда следует: если такое дело будет продолжаться — нашей дружбе конец. И не только дружбе конец: буду наказывать. Крепко буду наказывать. — Директор опять помолчал. — Вот, пожалуй, и все. Теперь, как говорят в армии, можете быть свободными. До завтра!

«Писаки» молча двинулись к выходу, и последний очень осторожно закрыл за собой дверь.

Глава III

На следующий день Даниле Акимовичу позвонил завроно и сказал, что отца Луизы привлекают к партийной ответственности за какие-то злоупотребления.

— Так что теперь, — закончил Лыков, — ему будет не до военных действий против нас и ваших педагогов.

Эту новость директор, конечно, передал Федору Болиславовичу. И неверующий преподаватель труда перекрестился.

— Ну, и слава богу! Только знаешь, Данила Акимович… ну его к бесу, этот летний клуб! Сидеть с этим народом на крылечке да лясы точить… Сам теперь увидел, что из этого получается. Ты им в шутку слово сказал, будто со взрослыми, а они его на свой лад обернули и тут же действовать начинают… И пиши потом объяснительные записки.

Данила Акимович согласился со своим другом. В тот же день, встретив Раису Петровну, он спросил ее, продолжают ли бросать Мокеевой записки, и учительница ответила, что больше никто не бросает.

— У них теперь какое-то новое увлечение появилось: капроновыми чулками.

— Чулками?

— Да. Как видно, старыми. На первом уроке Оганесян стал учебники из сумки вынимать, а из нее капроновый чулок вывалился. Веду урок, гляжу, а Иванов с Зыряновой (они на одной парте сидят) друг другу чулки показывают. У Иванова черный, а у Зыряновой — коричневый. Потом еще у двоих чулки видела. Не понимаю, что это за игра такая.

— Да это, пожалуй, не игра, — сказал директор. — Лето наступает, а из капроновых чулок можно сачки делать: натянул его одним концом на обруч из проволоки, другой конец укоротил, перевязал, вот вам и сачок… Хочешь мальков для наживки лови, хочешь — бабочек для коллекции.

Весь этот день Данила Акимович пребывал в прекрасном настроении: больше ему не грозила опасность со стороны Мокеева, теперь и с Луизой все уладилось… А на следующий день после уроков дверь его кабинета приоткрылась и чей-то голос тихо спросил:

— Данила Акимович, можно войти?

— Входи! — ответил директор и тут же встал, увидев, что к нему явился с визитом сам Леня Хмелев.

— О! Жертва науки! — воскликнул Данила Акимович. — Давай, давай, заходи!

Хмелев приблизился к столу. Он шел прихрамывая, ступая правой ногой лишь на пятку.

— Ты давай садись, — сказал директор и сам опустился в кресло. Но Ленька продолжал стоять. Глядя на Хмелева, директор подумал, что он похож на птенца, выпавшего из гнезда. Он был небольшого роста, худенький, с носом клювиком. Каштановые волосы его почему-то никак не хотели причесываться и торчали длинными прямыми вихрами во все стороны.

— Так! Поправился, слава богу, — проговорил директор. — Ну, что скажешь?

Глядя на левую ладонь, Хмелев стал почесывать ее правым указательным пальцем.

— Данила Акимович, — забормотал он, волнуясь, — я вот… ну, значит, насчет этой… Мокеевой… Луизы Мокеевой… которая со мной по углям ходила… «Опять эта Мокеева!» — с тревогой подумал директор. Он поднялся, взял один из стульев у стены и придвинул его к столу.

— Ты давай все-таки садись. Разговаривать трудно, когда ты на пятке стоишь.

Хмелев сел, опираясь ладонями о колени, но красноречивей от этого не стал.

— Так вот эта Мокеева… Луиза, которая… Ну, значит, которая со мной по углям… Ну, и вот, значит…

Директор не вытерпел:

— Да не топчись ты на одном месте! Говори толком, что с этой самой Луизой?

— С ней разделаться хочут, — выпалил Хмелев и тут же поправился: — Не хочут, а хотят.

— Как разделаться? За что?

Описывать, как директор клещами вытягивал из Леньки информацию, будет слишком долго, поэтому я перескажу ее вкратце.

Оказывается, и мать Луизы и сама она очень рассердились на Мокеева, когда он стал писать жалобы на директора школы. Навещая каждый день Леню, Луиза даже плакала, говоря, что ей теперь стыдно появляться в школе, потому что там подумают, будто она заодно с отцом. Ее опасения оправдались, когда ей стали кидать записки. Она хотела рассказать об этом отцу, чтобы тот понял, как из-за него страдает дочь, но, к счастью, сначала рассказала о записках матери, а та объяснила ей, что отец и это использует против Данилы Акимовича. К концу своего рассказа Хмелев немного успокоился, и речь его стала более связной.

— Ну, вот, значит… Прихожу я сегодня в школу, а ко мне подходят… Ну, там… некоторые. «Мы, — говорят, — завтра Мокееву казнить будем. Примешь участие или у тебя еще нога болит?»

Директор резко откинулся на спинку кресла.

— Тьфу ты! Что за люди такие?! Да я же им третьего дня толковал, что она тут ни при чем!

— И я им тоже сказал, что наоборот. Мокеева очень переживает, что отец такое затеял, а они мне говорят: «Врет твоя Луиза! И тебе врет, и Акимычу».

— Ас чего они взяли, что она врет?

— Я вот их тоже спросил — почему? А они говорят: «Мы, — говорят, — теперь совсем поняли, что она вообще врунья и ябеда. Она отдала наши записки Акимыч… Даниле Акимычу и еще донесла, кто какую записку писал».

Директор поерзал в кресле, почесал подбородок.

— Так вот что я тебе скажу, Хмелев. Записки эти мне принесла Раиса Петровна. Она их в классе подобрала, когда все ушли. А кто какую записку писал — тут уж я сам догадался. По лицам. Ты понимаешь, как по лицу можно узнать?

Хмелев кивнул. Он уже нисколько не волновался. Он серьезно посмотрел на директора.

— Тогда, значит, Данила Акимович, вы виноваты.

— Я?

— Вы им сказали: «У меня разведка хорошо поставлена». Вот они и решили, что Луиза — она и есть эта самая разведка.

— Да-а! Здесь, пожалуй, моя вина, — пробормотал директор. — Так что, говоришь, они собираются с ней сделать?

— Крапивой отхлестать. В бане.

— В сгоревшей?

— Ну, не в той же, где моются. Скоро Данила Акимович был посвящен в план расправы над Мокеевой.

Луиза показала себя способной актрисой, играя в школьном спектакле. Руководитель «взрослого» драмкружка при районном Доме культуры пригласил ее на роль дочери одного из героев пьесы, чем Луиза и отец ее гордились. Спектакль готовился к областному смотру художественной самодеятельности, который был, как говорится, на носу, поэтому репетиции шли не только по субботам и воскресеньям, но и в будние дни по вечерам, и репетиции эти заканчивались после девяти часов. Мать Луизы ворчала, что дочь из-за них поздно ложится спать, поэтому Мокеева возвращалась домой не по улице, а через пустырь мимо бани, сгоревшей несколько лет назад. Пожарные успели отстоять часть ее бревенчатых стен, но баню решили не восстанавливать, потому что уже заканчивалось строительство другой бани, каменной. Рядом со сгоревшим строением стояла кочегарка, сложенная из кирпича. От огня она уцелела, но из нее вывезли котел и другое оборудование, и теперь этот домик стоял без дверей и без рам в окнах. Штакетник, окружавший двор бани, обветшал, кое-где его растащили, а сам двор превратился в пустырь, зараставший летом крапивой и лопухами. Среди этих зарослей вилась тропинка, которой мало кто пользовался и по которой теперь бегала с репетиций Луиза, торопясь домой. Вот здесь, между кочегаркой и обуглившимися бревенчатыми стенами бани, и собирались напасть на Луизу мстители. Свою информацию Хмелев закончил так:

— Они во всякую рвань хотят одеться, чтобы Луиза их не узнала, а на головы чулки натянуть, как в кино, которое сейчас идет. Я им говорю, что Луиза ни в чем не виновата, не такой она человек, чтобы директору записки показывать, я ведь ее с двух лет знаю, а они свое: «Она, мол, и тебе врет. Ты, — говорят, если не хочешь, можешь не участвовать, а если скажешь кому — тебе еще хуже будет, чем Мокеевой».

— Но ты все-таки Луизу предупредил?

— Ага. Только вы не знаете, она какая. «Спасибо, — говорит, — что сказал, а то я бы испугалась. А теперь я из принципа там пойду. Я палку хорошую возьму. Я, — говорит, — их палкой, а сама кричать буду, Взрослые услышат и прибегут. А ты, — говорит, — со мной не ходи, потому что у тебя нога». И ведь ее не отговоришь!

— Так-так! — со вздохом сказал директор. — И ты, значит…

— Я сначала решил, что с ней пойду, хоть у меня и нога… И тоже с палкой, конечно… А потом подумал, подумал и… — Хмелев помолчал немного и продолжал, почему-то понизив голос, глядя прямо в глаза директору: — Данила Акимович, ведь они Мокееву возненавидели, потому что ее отец… У вас из-за ее отца… Ну, вы же сами понимаете…

— Понимаю, понимаю, — торопливо сказал директор и поморщился. Ему было досадно, что каждый мальчишка знает об истории с Мокеевым.

— Ну, и вот, — продолжал Ленька. — А если все такое в бане случится — они же сами обо всем раззвонят… И будут говорить, что они это… ради вас старались. И у вас, значит, опять начнутся… Ну, вы же сами понимаете.

Данила Акимович подумал, что Хмелев не по возрасту умен, и вместе с тем у директора шевельнулось недоброе чувство по отношению к этому умнику. Похоже было, что Ленька старается припугнуть его, как бы шантажирует: если, мол, вы в это дело не вмешаетесь, вам новых неприятностей не избежать.

— Ну что ж, — сказал он подчеркнуто равнодушно. — Я с ними завтра поговорю, скажу, что весь класс будет наказан, если с Луизой что случится. Только ведь они поймут, от кого я все узнал, и тебе потом не поздоровится.

— Ну и пусть не поздоровится! А чего они на невинного человека! — сказал Хмелев и мрачно добавил: — Я сейчас пойду к кому-нибудь из них домой и скажу, что я вам все рассказал. Пусть не думают, что я тайком.

Эта фраза сразу изменила отношение директора к Леньке. Он помолчал, раздумывая.

— Знаешь… Ты пока ничего никому не говори. И Луизе о нашем разговоре не говори. Я тут посоветуюсь кое с кем, а ты загляни ко мне часиков в шесть, мы решим, как нам с этим делом быть.

Глава IV

Сорокалетний Данила Акимович был холост. Отец его давно умер. Большую часть зимы в его маленькой двухкомнатной квартире жила мать. С начала весны и до поздней осени она уезжала к себе в деревню, где работала на колхозной пасеке да еще держала и собственные ульи. В такое время Данила Акимович столовался у Лидии Георгиевны — жены Федора Болиславовича и матери двух девочек, из которых одна училась в восьмом классе, а другая уже собиралась поступать в институт в областном центре.

Как всегда, так и в этот раз, Лидия Георгиевна накрыла стол в кухне, поставила перед директором и своим мужем по тарелке щей и ушла в комнату. Данила Акимович встал, прикрыл плотней дверь и, вернувшись на свое место, вполголоса спросил учителя:

— Скажи: у Лидии Георгиевны капроновые чулки есть?

Федор Болиславович опустил ложку в тарелку и уставился на друга сквозь стекла очков.

— Откуда мне знать? Я в ее гардеробе не копаюсь. А зачем тебе?

— Нам бы три штуки, — не отвечая на вопрос, продолжал директор. — Тебе, мне и Раисе Петровне.

— Да ты скажи толком, зачем?

Когда директор изложил наконец свой план действий на завтра, учитель даже вскочил от возмущения. Очки его засверкали, серые усы ощетинились.

— Данила Акимович! Ну ты… ну ты извини меня!… — Он оглянулся на дверь и продолжал уже хриплым шепотом: — Ну… ну ты, право, как маленький: только-только у нас гора с плеч свалилась в смысле этого Мокеева, а ты уж такое затеял, что про нас не только в районной, в «Учительской газете» фельетон готов!

У Данилы Акимовича была такая черта: чем сильнее кипятился в споре его собеседник, тем мягче говорил он сам.

— Федор Болиславович, да ты сядь! Давай потолкуем спокойно.

— Не могу я сидеть, когда ты такое говоришь! Мне как-никак шестой десяток пошел, а ты черт-те что предлагаешь! Может, скоро на карачках прикажешь перед ними бегать.

— Ну, не хочешь сидеть, так стой, но спокойно выслушай меня. Ты сколько лет уже преподаешь?

— Да с тех пор, как ты меня сюда заманил. Остался бы мастером на промкомбинате — горя бы не знал.

— Ну ты, однако, их психологию за это время изучил? Я говорю вот о таких… которые только четвертый класс кончают?

— А чего ее изучать? У меня своих двое, выросли уже.

— Так вот пойми, какое у нас положение…

— С тобой весь обед остынет, — проворчал учитель. Он сел и снова принялся за щи. — Говори. Слушаю.

— Нам с тобой известно, что девку ни за что собираются крапивой отхлестать. Тебе совесть позволит такое допустить?

— Ну нет, конечно.

— Так как же ты думаешь это дело пресечь? Административными мерами?

Федор Болиславович молчал и думал, работая ложкой. Данила Акимович продолжал:

— Ну ладно, положим, я завтра приду к ним в класс и скажу: «Так, мол, и так, мне известно, что вы собираетесь учинить. Если учините — вызовем родителей, весь класс будет наказан. Каково после этого будет Мокеевой и Хмелеву? Да их же со свету сживут, сам знаешь, каким этот народ бывает порой жестоким.

— Да. Тут вопрос, конечно, — задумчиво пробормотал учитель.

— Ну, вот! А если мы это дело на игру перевернем? Ты понимаешь, что это у них наполовину игра? Какого-то фильма насмотрелись и давай чулки на лицо напяливать… А если мы сами включимся в эту игру, потом по-хорошему с ними поговорим, они же обо всех конфликтах позабудут!

— Да ведь кто-нибудь из них уделается с перепугу, если ты перед ними с чулком на голове возникнешь да еще в темноте или в сумерках хотя бы.

— А мы недолго будем в чулках. Подойдем только и сразу снимем.

— И пойдет про нас славушка. Кто-нибудь возьмет и скажет родителям: мы, мол, гуляли себе спокойно, а директор и еще один взрослый псих наскочили на нас в темноте и давай пугать.

— Да они же объяснят родителям, с какой целью мы такое затеяли.

— Десять человек объяснят, а один еще наврет чего-нибудь для пущего эффекта. И потом не забывай, что среди родителей есть такие вот… вроде Мокеева.

Обычно сдержанный, директор вдруг рассердился. Он бросил ложку в тарелку и откинулся на спинку стула.

— Так как, по-твоему, нам в нашей работе надо на Мокеевых ориентироваться, на дураков, которые шуток не понимают? Это первый вопрос. А второй такой будет: что ты сам-то предлагаешь? Какую альтернативу? Или, по-твоему, нам самоустраниться от этого дела нужно, пусть творят, что хотят?

Никакой альтернативы Федор Болиславович придумать не смог и наконец сдался.

— Только знаешь, что я тебя попрошу, — сказал он. — Ты хоть Раису Петровну не заставляй чулок напяливать. Мы с тобой люди в возрасте, нас они давно знают, так что авторитета у нас от всего этого, пожалуй, не убавится, а она ведь совсем молоденькая, они после такого дела станут фамильярничать с ней да на головах ходить: она, мол, своя в доску.

С этим директор сразу согласился, но сказал, что учительница должна будет находиться где-то поблизости и появиться, когда ее позовут для разговора с ребятами.

После того, как план операции «Капроновый чулок» был разработан, Федор Болиславович поднялся.

— Ладно! Пойду узнаю, как там у нас с этой… с материальной частью.

Он ушел в комнату, где Лидия Георгиевна гладила белье.

— Мать! У тебя случаем не найдется пары капроновых чулок, вышедших из употребления?

— Посмотреть надо. — Лидия Георгиевна даже не поинтересовалась, зачем ее супругу капроновые чулки. Он часто выпрашивал то лоскуты материи, то другой какой-нибудь хлам для всяких поделок в школьной мастерской.

Глава V

Ровно в шесть часов, как было условлено, к Даниле Акимовичу явился Хмелев. Он слушал, вытаращив глаза, когда директор излагал свой план операции «Капроновый чулок», потом вдруг вскинул голову и осклабился.

— Данила Акимович, а вы ведь это… и правда!… Они знаете как ржать будут, когда узнают, что это вы! И они вас еще больше зауважают, вот увидите!

Потом состоялся разговор с Раисой Петровной, которая жила в том же доме. К ней Данила Акимович пришел вместе с Федором Болиславовичем. Когда ей рассказали о готовящейся расправе над Мокеевой, она возмутилась и заявила, что завтра проведет беседу со всем классом о том, как постыдно такое намерение. Директор и учитель попросили ее этого не делать, сказали, что сами проведут такую беседу, застав заговорщиков на месте преступления. Узнав, что эти два немолодых человека собираются сидеть в засаде, подобно ее четвероклашкам, учительница так растерялась, что оба друга, не сговариваясь, решили умолчать о своих капроновых чулках.

Оказалось, что знакомые Раисы Петровны живут в доме с палисадником как раз напротив бани, и она согласилась посидеть вечерком в этом палисаднике вместе с Хмелевым, ожидая, когда их позовут.

Директор и завхоз ушли, а учительница впала в раздумье: или у этих двоих не все в порядке с головой, или она ничего не смыслит в педагогике и напрасно выбрала такую профессию.

Когда друзья вышли от Раисы Петровны, Федор Болиславович предложил:

— Ну, как, может, прогуляемся до этой самой бани, глянем как там и что?

— Давай, — согласился директор. — Произведем рекогносцировку на местности.

Скоро оба стояли на пустыре между обуглившейся стеной бревенчатой бани и стеной кочегарки с закопченной штукатуркой над черным проемом окна. Здесь, среди сорной травы, тянулась тропинка, протоптанная местными жителями от улицы Кирова до улицы Кедровой.

— Неуютное местечко, — заметил директор. — Особенно, если вечером.

— Н-нда! — согласился Федор Болиславович. Оба понимали, что устраивать засаду в бане или в кочегарке нельзя: ведь сами заговорщики выберут именно это место. Друзья прошли до конца тропинки, где она выходила на Кедровую улицу сквозь пролом в старом штакетнике. Тут Федор Болиславович сказал:

— Вот тебе, смотри!

По эту сторону забора тянулись густые заросли малинника. Большинство ягод поедалось ребятней еще незрелыми, но некоторым удавалось уцелеть. Этому способствовала крапива, которая любит расти рядом с малиной и служит ей своего рода телохранителем. Заросли малины постепенно наступали от забора в глубь двора, а в авангарде двигалась крапива.

— Вот! — повторил учитель труда. — Залезай сюда поглубже и играй себе на здоровье… Хочешь — в индейцев, хочешь — в казаки-разбойники. А я с той стороны засяду, чтобы их потом в клещи взять.

Данила Акимович увидел, что такие же заросли топорщатся у забора вдоль улицы Кирова. Он отметил про себя стратегическую мудрость своего друга, и еще он подумал, что Федор Болиславович начинает втягиваться в игру.

Глава VI

Было ясно, что заговорщики соберутся заблаговременно, поэтому на следующий вечер часов в восемь директор уже сидел в зарослях, метрах в двух от того места, где тропинка выходила на Кедровую улицу. На нем был брезентовый рыболовецкий плащ с капюшоном, поэтому он не пострадал от крапивы. В кармане плаща лежал капроновый чулок. Данила Акимович сидел, привалившись спиной к забору. Чуть раздвинув листву перед собой, он мог видеть тропинку, проход между баней и кочегаркой и заросли у противоположного забора, где затаился Федор Болиславович.

Директору недолго пришлось скучать. Справа, совсем близко от него, послышались приглушенные голоса, и на тропинке появились двое: толстый мальчишка и маленькая девочка. Они были одеты обычно, по-домашнему, но каждый держал под мышкой какой-то узел. Директор мог видеть их только со спины, но все же догадался, что это Ваня Иванов и Томка Зырянова. Так оно и оказалось. Пройдя несколько шагов, Иванов вдруг остановился.

— Э!… А крапива?! Давай лучше здесь наберем, там она жухлая какая-то.

Оба повернулись и направились прямо к тому месту, где сидел директор. Данила Акимович внутренне съежился. Ведь одно дело — эффектно, в нужный момент появиться перед ребятами, и совсем другое — предстать перед ними сидящим в кустах именно сейчас, а потом объяснять им, зачем он сюда забрался. Однако эти двое были слишком заняты своим делом и ничего не заметили.

— Ой!… Кусается!… — тихо сказала Зырянова.

— А ты ее под самый низ бери, у самого корня, потом в газетку. На, держи! Вот так ее оберни. — Иванов достал из своего узла газету, оторвал от нее кусок и передал Зыряновой.

Только они покончили с этим, как на тропинке, тоже со стороны Кедровой, появился Оганесян. Иванов с Зыряновой посоветовали ему, как и они, вооружиться крапивой, и он тоже был снабжен клочком газеты. Когда все трое вернулись на тропинку, Зырянова сказала:

— А вон еще наши идут.

И правда, со стороны улицы Кирова появились еще трое. Одного из них Данила Акимович сразу узнал — это был эвенк Гриша Иннокентьев, а двоих он хоть и встречал много раз, но не знал по фамилии.

Иванов, Оганесян и Зырянова двинулись было навстречу пришедшим, но Иванов вдруг снова остановился:

— Э!… А вдруг у них репетиция раньше закончится! Вдруг она уже теперь сюда идет!

— Ой, и правда! — пискнула Томка Зырянова и исчезла из поля зрения директора. Тот понял, что она подбежала к пролому в заборе и обозревает Кедровую улицу, на которой метрах в двухстах находился Дом культуры. Через несколько секунд она вернулась.

— Никого! Давайте я тут останусь наблюдать. Я знаете какая зоркая, папа говорит — у меня глаза, как у ястреба.

— Валяй, — согласился Иванов. — Только ты замаскируйся сперва, чтобы потом не суетиться.

Томка развернула узел, который держала под мышкой. Оказалось, что это старый мужской пиджак. Он был такой огромный, что, когда Зырянова надела его на себя, и шея и грудь ее оказались совершенно открытыми, а сам пиджак не мог удержаться на ее узеньких плечах. Кроме того, Зырянова не могла самостоятельно застегнуть пуговицы на нем, потому что рукава свисали на четверть метра ниже ее рук.

— Не могла чего-нибудь поменьше достать? — проворчал Иванов.

— Ничего, Вань, мы сейчас уладим, — примирительно сказал Оганесян. Он вытянул ремень из петель на потрепанных брюках (они хорошо держались и без ремня) и шагнул к Зыряновой. — Запахнись как следует.

Зырянова запахнула пиджак, и одна его пола оказалась у нее на спине. Оганесян опоясал ее своим ремнем, потом оба мальчишки закатали рукава пиджака, чтобы Томка могла держать крапиву. Платье Зыряновой оказалось короче пиджака, так что из-под него были видны лишь тонкие ноги в синих носках и полу кед ах.

— Надо было брюки какие надеть, — снова проворчал Иванов. — Теперь Мокеева догадается, что ты девчонка. Да еще по росту поймет, кто ты такая.

Зырянова не успела ответить, потому что со стороны улицы Кедровой появились еще четверо: Нюша Морозова, которая ревела у директора в кабинете, хладнокровный красивый блондинчик Игорь Цветов и девочка с мальчишкой, фамилий которых директор не знал. Иванов с Оганесяном устремились к бане, а Томка снова исчезла из поля зрения директора, заняв свой пост у пролома.

«Так! Ровно десять. Десять на одну, — сказал про себя директор. — И все писаки тут… Как видно, это самое ядро у них, самые заводилы. И еще девчонки тут!»

Он подумал было о том, что в его школьные годы девочки были другими, но тут же вспомнил, как здорово его однажды отлупили две представительницы слабого пола, с которыми он учился в третьем классе, вспомнил и пришел к мысли о том, что молодежь, и дети в том числе, не так уж сильно меняются со временем, как думают взрослые люди и особенно старики. Просто с возрастом у людей меняется отношение к молодежи. Как и раньше, так и теперь среди ребят есть умные и дураки, есть подлецы и рыцари, есть любознательные и ко всему равнодушные.

Между тем заговорщики продолжали топтаться между кочегаркой и стеной бани, не переодеваясь, не прячась, явно рассчитывая на бдительность Зыряновой. Как видно, главную роль играл среди них толстый Ванька Иванов, который протягивал руку то в сторону бани, то в сторону кочегарки, давая какие-то руководящие указания.

Как-то неожиданно для себя директор заметил, что солнце уже зашло. Впрочем, сумерки были светлые, ведь приближалась пора белых ночей. Заговорщики уже не суетились, не жестикулировали, а стояли почти неподвижно, глядя в сторону Кедровой улицы. И вдруг директор увидел, как по тропинке понеслась Томка, хрипло повторяя:

— Идет! Приближается! Идет!

Томкин хрип мог расслышать только директор, но заговорщики и так поняли, что к чему. Одни бросились в кочегарку, другие полезли в обгоревшие оконные проемы бани. Вскоре и Томка нырнула в кочегарку.

Зырянова хвасталась остротой своего зрения, однако не сразу распознала Мокееву, и та появилась гораздо раньше, чем ожидал директор. На Луизе были джинсы, сверху, несмотря на очень теплый для сибирского мая вечер, Мокеева надела синтетическую, под кожу, куртку, на голову — зимнюю шапку-ушанку, а на руки — варежки. В левой руке у нее болталась пустая сумка для продуктов (в ней, как видно, Луиза спрятала до времени свои доспехи), в правой руке она держала недлинную, но увесистую дубинку, пряча ее за спиной. Небольшого роста, но коренастенькая, она шла медленно, все время оглядываясь вправо, влево и назад, так что директор мог временами видеть ее широкую решительную физиономию со втянутыми внутрь губами и большими настороженными глазами.

«Смелая девчонка!» — с уважением подумал директор. Он откинул капюшон, натянул на голову вынутый из кармана чулок и снова закрыл ее капюшоном. Тут ему пришло в голову тоже сорвать несколько стеблей крапивы, а когда он сделал это, до него донесся звонкий голос Луизы:

— Только тронь!… Только тронь!… Ну, подходите! Ну, только тронь!…

Выбравшись из зарослей, директор увидел, что Мокеева уже окружена непонятными фигурками без лиц, что она вертится на одном месте, размахивая дубинкой и повторяя свое приглашение «подходить». В следующий момент он увидел, что туда же бежит Федор Болиславович в длинном дождевике, с кепкой на голове и с лицом, затянутым чулком. Увидел и тоже побежал туда. Оба прибыли на театр военных действий почти одновременно.

— Ы-ыить!… — сказал завхоз страшным голосом. — Вот мы вас всех сейчас!

— Так! Попались! — в тон ему пробасил директор. Оцепеневшие заговорщики выглядели живописно. Голова у каждого была затянута чулком, зато в костюмах царило великое разнообразие. Один надел на себя пестрое девчоночье платье (очевидно, старшей сестры), из-под которого виднелись брюки, другой был в полосатой матросской тельняшке, болтавшейся ниже колен, третий нарядился в старую мужскую рубаху, бывшую когда-то белой…

Глава VII

Всеобщее молчание длилось так долго, что директор счел нужным разрядить обстановку. Он откинул капюшон и сдернул с головы чулок. То же самое сделал и Федор Болиславович. Эти действия педагогов вызвали обратный эффект: оцепеневшие фигуры оцепенели еще больше, только одна Луиза стянула с себя шапку-ушанку и стала обмахивать ею взмокшую, с куцыми косичками голову.

— Так! — приглаживая растрепанные чулком волосы, заговорил Данила Акимович. — Маски вы можете не снимать, меня ваши личности не интересуют, а вот штаны снимайте! Снимайте, снимайте штаны, и я вас сейчас крапивой, как вы Мокееву хотели. Ну, что вы стоите?! Снимайте штаны!

И еще несколько секунд продлилось молчание. Потом одна из масок поднесла ладошку тыльной стороной к губам, и оттуда послышалось:

— Хи-хи!

— Хи-хи-хи! — донеслось из-под черного чулка, владелец которого был одет в женское платье.

— Снимайте, говорю, штаны! — повысил голос директор, размахивая пучком крапивы.

Тут заговорщик в женском платье сдернул с головы черный чулок, и оказалось, что это эвенк Гриша Иннокентьев. Он сказал, улыбаясь:

— Данила Акимович, нам неловко снимать: тут у нас и девочки.

Директор с удовольствием отметил, что атмосфера разрядилась.

— Ишь какой смелый нашелся! — сказал он, а Федор Болиславович тут же продолжил игру:

— Данила Акимович! Так вот давай с этого храбреца и начнем: отведем его в сторонку и пусть он за всех трусов пострадает маленько.

— А что? Дельное предложение! — сказал директор. И он увидел, как Оганесян тоже сорвал с себя чулок, его примеру последовала Томка Зырянова, за ней Игорь Цветов, за Игорем — Нюша Морозова, а за ними и все остальные. Последним снял маску руководитель операции Ваня Иванов. Все заговорщики улыбались, но глаза их смотрели настороженно: мол, а что будет дальше?

Директор снова заговорил:

— Так, Федор Болиславович: я думаю, что сегодня наказание крапивой можно отложить, но проведем это мероприятие завтра по окончании уроков перед всем классом. Девочек помилуем, все-таки слабый пол, а остальных гангстеров будем класть на учительский стол и поочередно, значит, крапивой. Чтобы на всю жизнь запомнили.

— Есть! Будет исполнено, — сказал преподаватель труда, и тут же все заговорщики расхохотались вовсю, а некоторые даже запрыгали от удовольствия. Одна только Луиза оставалась серьезной и вертела головой со своими куцыми, торчащими над ушами косичками.

Данила Акимович поднял руку.

— Так! Тихо, граждане! Нам еще одно дело предстоит: следствие проведем. Запомните: обвиняемых тут до поры не будет, все будут только свидетелями.

«Свидетели» перестали улыбаться. Они старались понять, затевает ли директор новую игру или разговор пойдет серьезный.

Данила Акимович сложил ладони рупором и крикнул:

— Раиса Петровна, просим!

Учительница и Хмелев появились очень быстро. До этого они уже стояли у пролома, прислушиваясь к разговорам возле бани. Увидев, как одеты ее воспитанники, учительница прижала пальцы к щекам, сказала с ужасом: «Боже ты мой!», но тут же рассмеялась и добавила: «Ой, не могу!»

Не так держал себя Хмелев. Он по-прежнему опирался правой ногой только на пятку, но стоял слегка выпятив грудь, плотно сжав губы. Весь его мрачный вид говорил: «Да, это я вас выдал. Теперь делайте со мной что хотите». Заговорщики в свою очередь угрюмо смотрели на него и переглядывались между собой. Атмосфера снова начала сгущаться. На этот раз ее разрядил Федор Болиславович.

— Я так полагаю, — сказал он, — допрашивать свидетелей стоя утомительно будет. Может, пройдемте вон туда, на бревнышках посидим? — И он указал на дальний угол двора, где начинали строить какой-то дом.

Директор одобрил это предложение, и скоро все очутились внутри будущего сруба, в который строители успели заложить только два венца. Директор и Федор Болиславович сели на бревна в самом углу сруба, остальные разместились по обе стороны от них.

— Так! — сказал Данила Акимович. — С кого начинать — нам все равно. Может, кто захочет первым давать показания?

Гришка Иннокентьев поднял руку, улыбаясь, и встал.

— Я хочу. А про что?

— Да вот нужно, понимаешь, узнать, кто что видел во вторник, когда Мокеевой бросали записки, а она их не читала. Ты готов отвечать?

— Ага. Готов.

— Значит, такой вопрос: во вторник по окончании последнего урока ты когда вышел из класса? Иннокентьев немного подумал.

— Я, значит, так… Я вскочил, когда раздался звонок, а Раиса Петровна сказала: «Иннокентьев, садись и запиши домашнее задание». Я, значит, сел, а потом Раиса Петровна сказала: «Все, ребята, до завтра!» И я рванул.

— А с тобой еще кто-нибудь рванул? — спросил Федор Болиславович.

— Ну, как же! Еще несколько человек рванули. В дверях толкучка получилась.

— А кто да кто с тобой рванул, не помнишь? — спросил директор.

Иннокентьев молчал, стараясь припомнить, но тут поднялся Ваня Иванов.

— Данила Акимович, я с ним тоже рванул. Гришка тогда в дверях мне локтем в глаз заехал. А еще я помню, Игорь Цветов тоже рванул. Он чего-то застрял, я ему дал сзади, и он вылетел в коридор.

Иванов сел, но тут встал Игорь Цветов.

— Я тоже там был, в этой куче!

— Спасибо! Садись! — сказал Данила Акимович. — Продолжаем допрос Иннокентьева. Скажи, свидетель: выйдя из школы, ты сразу пошел домой?

— Нет, чуток во дворе задержался.

— Почему задержался?

— Ну… остановился послушать, как Жорка Ярыгин из шестого про свою деревенскую тетку рассказывает, как у нее корову вместо медведя застрелили.

— Кто застрелил? — спросила Томка.

— Практиканты какие-то. То ли геологи, то ли еще кто. В потемках подумали, что это зверь приближается, ну и жахнули с перепугу.

Кто-то попросил рассказать об этом подробней, но директор сказал, что судьба коровы отношения к данному расследованию не имеет, и задал следующий вопрос:

— А кто еще из вашего класса слушал про корову? Иннокентьев назвал четырех человек и, помолчав немного, добавил:

— Потом уж Оганесян в самом конце подошел.

— Спасибо! Садись. Допросим теперь Оганесяна. С бревна поднялся большеглазый, с мохнатыми ресницами Эрик Оганесян.

— Скажи, Оганесян, почему ты так поздно подошел слушать про корову?

— Задержался в классе. Я ручку искал. Думал, она куда-то закатилась, а она у меня в кармане…

— Ты не заметил, в классе, кроме тебя, еще кто-нибудь оставался?

— Оставался кто-то. И еще Раиса Петровна.

— А из ребят кто оставался, не обратил внимание?

— Не обратил. Я ручку искал. Вдруг со своего места быстро поднялась Раиса Петровна.

— Данила Акимович! Позвольте мне задать несколько вопросов свидетелю Оганесяну! — сказала она быстро и громко. Обычно всегда серьезная с детьми, молодая учительница теперь улыбалась, и даже в сумерках было видно, что лицо ее порозовело от какого-то веселого волнения, охватившего ее.

«Вот и эта включилась в игру», — с удовольствием отметил директор, а вслух произнес:

— Пожалуйста, Раиса Петровна! Просим! Раиса Петровна согнала с лица улыбку и сурово обратилась к Оганесяну:

— Скажи, Эрик, а где ты ручку искал?

— Ну… под партами, в проходах… Я ведь в среднем ряду.

Учительница оживилась:

— Так! В проходах и под партами в среднем ряду. Ты, может быть, ползал под партами?

— Ну… ползал немножко.

— А ты какой-нибудь сор на полу видел? Оганесян с недоумением уставился на учительницу.

— Сор?

— Ну, бумажки такие скомканные… Ну, короче говоря, записки, которые Мокеевой бросали?

Эрик понял, к чему клонит учительница. Он обвел взглядом ребят, как бы спрашивая, что ему отвечать, но те молчали.

— Записки… Вроде видел, — пробормотал он, помолчал немного и сказал уже уверенно: — Да. Видел записки.

— Много их было?

— Я не считал, но… порядочно.

— Все! Вопросов больше не имею. — Учительница села и снова заулыбалась, как видно, весьма довольная собой.

— Садись, Оганесян, — сказал директор. — Теперь как бы нам найти того, кто видел Мокееву сразу по окончании уроков?

Вдруг вскочил и отбежал от своего места небольшого роста круглолицый и круглоглазый мальчишка. Он был одет в рваную мужскую рубашку с закатанными рукавами.

— Я видел! — сказал он. — Сначала Мокеева из класса вышла, а я — за ней.

— Извини, — сказал директор, — я не упомнил твою фамилию.

— Грибов. Егор.

— Так, Егор. А когда вы из класса вышли?

— Как толкучка в дверях кончилась, так мы и вышли.

— А куда потом Мокеева делась?

— Ну, как — куда? За ворота.

— А ты?

— И я тоже — за ворота. Только Мокеева налево пошла, а я — направо.

— Задачка! — проворчал Федор Болиславович.

— Почему — задачка? — не понял директор.

— А может, Мокеева потом вернулась в школу, чтобы подобрать записки?

— Вопрос серьезный, — согласился директор. — Кто-нибудь видел, как Мокеева вернулась в школу?

Все молчали, но Зырянова подняла тоненькую руку, которая смешно высовывалась из рукава отцовского пиджака.

— Садись, Егор. Давай, Зырянова, говори! Томка встала. Она поглядывала то на директора, то на Луизу. Та сидела насупившись, машинально разгребая дубинкой щепки возле своих ног.

— Данила Акимович, я могу сказать, что, по крайней мере, полчаса, после как окончились занятия, Мокеева в класс не заходила, вот! — Она умолкла и посмотрела маленькими темными глазками на своих сообщников точно так же, как смотрел недавно на них Хмелев: я, мол, свой нравственный долг выполнила, теперь делайте со мной что хотите. Но сообщники смотрели на Томку не враждебно, а просто с большим любопытством.

— Интересно! — заметил директор. — А у тебя какие основания, чтобы так утверждать? Томка проглотила слюну.

— Основания… основания у меня такие. Мы с Милой Вологодской договорились вместе на берег пойти. Она выскочила, когда другие рванули, и нет ее… Я вышла в коридор — там тоже нет, коридор уже пустой… В класс на всякий случай опять заглянула — там Раиса Петровна одна.

— Так-так! А ты больше Раису Петровну не видела?

Томка помолчала немного.

— Видела.

— Когда видела?

— Понимаете… я не сразу ушла. Я сначала по раздевалке немного походила и там Раису Петровну встретила.

— Откуда она шла?

— Сверху. Со второго этажа…

— А что, она домой пошла или в учительскую? Томка опять помолчала немного.

— Она… она к вам пошла, — громче чем обычно, словно догадавшись о чем-то, сказала она и повторила еще громче: — К вам в кабинет пошла.

Глава VIII

Солнце уже совсем закатилось, но полная темнота так и не наступила, ведь приближалось лето. Директор мог видеть лица всех заговорщиков, сидевших по обе стороны от него. Кто-то попытался улыбнуться, кто-то переглядывался друг с другом, но лица у всех были напряженными. Когда Томка закончила давать свои показания, кто-то закашлялся, а еще кто-то шепнул ему:

— Да тише ты!

— Спасибо, Зырянова, садись, — сказал Данила Акимович. — Вызывается свидетельница Раиса Петровна Борисова.

На этот раз никто не улыбнулся, когда директор назвал учительницу «свидетельницей». Молоденькая учительница встала.

— Скажите, Раиса Петровна, что вы делали в классе после того, как все оттуда ушли?

Раиса Петровна ждала этого вопроса, поэтому отвечала твердо, без малейшей запинки.

— Сначала я убрала в портфель тетради, — сказала она и на секунду умолкла, чтобы директор задал ей следующий, заранее известный ей вопрос. Он тут же последовал:

— Потом?

— Затем присела на минутку и стала думать, почему Мокеевой бросают какие-то записки. И еще о том, почему Мокеева вчера эти записки читала и рвала, а сегодня даже не поднимала.

— Ив тот момент, когда вы думали, в класс заглянула Зырянова?

— Кто-то заглянул, но я не обратила внимания кто.

— А когда Зырянова ушла, что вы делали?

— Я собрала эти записки… — Тут учительница немного запнулась. — Я, конечно, понимаю, что чужую переписку читать… — Раиса Петровна опять умолкла, но ей пришел на помощь Федор Болиславович.

— Да какая же тут переписка, если одни кидают записки, а она их читать не желает. Раиса Петровна благодарно кивнула.

— Вот именно! Я так и подумала. И прочитала эти записки.

— А потом? — спросил в мертвой тишине директор, и в его голосе появилась несвойственная ему жесткость.

И в тон директору звонко и жестко отчеканила Раиса Петровна:

— А потом, Данила Акимович, вы сами знаете: я пришла к вам и показала вам эти записки.

Учительница замолчала. Молчали Данила Акимович с Федором Болиславовичем, молчали и все остальные. Луиза сидела, закусив нижнюю губу, и было видно, как, стекая рядом с ее носом, поблескивая в сумерках, капают редкие, но крупные слезы.

— Я могу быть свободна? — спросила наконец учительница.

— Да нет, свидетельница. Еще несколько вопросов. Директор отметил, что, хотя он продолжает называть учительницу «свидетельницей», ни у кого даже тени улыбки не появилось на лице.

— Вы помните, товарищ Борисова, о чем я вас спросил, когда прочел записки?

— Вы спросили, кто эти записки написал, — твердо и громко ответила Раиса Петровна.

— А вы что ответили?

— Я сказала, что заметила только восьмерых… кто бросал записки. Остальных не заметила.

— А я что сказал?

— А вы сказали, чтобы я этих восьмерых прислала завтра к вам в кабинет.

— Спасибо, свидетельница! Вы свободны. Раиса Петровна вернулась на свое место, а директор встал.

— Теперь вопрос ко всем: что я ответил на вопрос Гриши Иннокентьева: откуда, мол, вы узнали, кто какую записку написал?

Подняли руки все восемь «писак», но директор смотрел только на Иванова. Тот встал.

— Так о чем же меня спросил Иннокентьев?

— Он спросил, откуда вы узнали, кто какую записку написал.

— По-яс-ня-ю, — сказал Данила Акимович раздельно и громко. — Кто какую записку написал, я узнавал по лицам, по тому, как ведут себя эти… авторы. Морозова тут же разревелась, когда увидела свою записку, Цветов стал моргать слишком уж часто, Оганесян принялся нос тереть да глаза прятать, и так далее, и тому подобное. Только Иванова да Зырянову не удалось мне раскусить: уж больно хорошо собой владеют. Как говорится, ни один мускул не дрогнул у них на лице.

Польщенный Иванов улыбнулся и оглянулся на Томку. Та хихикнула и потерла ладошки. А Данила Акимович продолжал:

— Скажи, свидетель, что я ответил, когда Иннокентьев спросил меня, почему я так ловко угадываю?

Лицо Иванова сразу стало серьезным. Теперь он понял, к чему клонит директор, и покосился на опущенную голову Луизы.

— Вы ответили, что у вас разведка хорошая, — проговорил он глухо.

— Правильно! Так я и ответил. А теперь еще один вопрос: что вы все подумали, когда я сказал, что у меня разведка хорошая? Что вы подразумевали под этой самой разведкой?

— Вернее будет не «что», а «кого», — поправил директора Федор Болиславович.

— Да, вот именно, кого? Кого вы подозревали, что он принес все эти записки и еще указал, кто какую из них написал?

Упитанная физиономия Иванова вдруг сделалась какой-то несчастной. Он явно понимал, что должен по совести ответить, но собраться с силами не мог.

И тут ему помогла сама Мокеева. Она уронила дубинку и сумку с меховой шапкой и зарыдала так, что затряслась и голова ее, и плечи, и вся спина.

Луиза сидела самой крайней, рядом с учительницей. Раиса Петровна утешала ее, поглаживая по голове, по трясущейся спине. Нюша Морозова сорвалась со своего места, села с другого бока Мокеевой и обняла ее за плечи.

— Луиз!… Ну, Лиза, Лизынька, ну не надо!… Лизынька, ну перестань! Лиза!… Ну, Луиз!… — Глаза у Нюшки Морозовой всегда были на мокром месте. Прошло несколько секунд, и она, склонив голову вровень с головой Мокеевой, завыла тоненьким голоском.

К Луизе подбежала Томка Зырянова и присела перед ней на корточки, стараясь пальцами поднять Луизин подбородок.

— Луиза, ну ты чего?! Луиза, я завтра обратно к тебе пересяду. Луиза, ну ты слышишь или что?…

Среди заговорщиков началось движение. Практичный Иванов топтался на месте, поворачиваясь в разные стороны, и говорил неизвестно кому:

— Истерика у нее. Воды бы надо или капель каких…

Никто его не слушал. Многие поднялись со своих мест. Оганесян стал позади Зыряновой, слегка согнувшись и прижав руку к сердцу.

— Мокеева, слушай! — кричал он. — Мокеева, тут, конечно, ошибка вышла, мы это… мы извиняемся перед тобой. Ребята, ведь правда, мы извиняемся?

— Ага!

— Ошибка вышла!

— Извиняемся!

Поняв, что все признают ее невинно пострадавшей, Мокеева прониклась такой жалостью к себе, что зарыдала еще сильней, а Нюша завыла вдвое громче, а остальные стали еще громче кричать, что тут ошибка вышла и что все извиняются.

Директор решил прекратить этот концерт. Он встал и сказал очень громко и властно:

— Луиза Мокеева!

Луиза тотчас умолкла и обратила к директору мокрое лицо.

— Перестань! — так же властно сказал Данила Акимович. — Расследование еще не окончено, а ты мешаешь.

Луиза протерла ладонями глаза и щеки, подняла с земли сумку и даже попыталась улыбнуться. Перестала выть Морозова, умолкли и все остальные, возвращаясь на свои места. Данила Акимович продолжал говорить стоя:

— Итак, расследованием установлено, что некоторые лица (он перечислил фамилии заговорщиков) решили учинить расправу над Мокеевой без суда и следствия, не собрав никаких доказательств ее вины. А посему указанные лица являются теперь уже не свидетелями, а подсудимыми, вина которых полностью доказана. За попытку учинить самосуд они приговариваются к пятнадцати розгам по мягкому месту каждый. Причем розгами будет служить крапива.

— Во! — тихо сказал кто-то.

— Хи-хи! — отозвался другой.

Но нашлись и такие, которые переглянулись довольно озабоченно: мол, кто его знает, а вдруг он всерьез! Поэтому Данила Акимович поспешил добавить, что приговор условный, что исполнение его откладывается впредь до совершения осужденными нового преступления.

Начался веселый галдеж. Кто-то заявил, что не боится порки, и требовал, чтобы приговор исполнили немедленно, кто-то кричал, что ожоги крапивой очень полезны для организма, кто-то спрашивал, какое бы новое преступление ему тут же совершить. Луиза улыбалась, хотя и вытирала еще глаза, улыбалась учительница, улыбался и директор, поглядывая на своего друга, как бы спрашивая его: «Ну, кто из нас оказался прав?» А завхоз поднялся и, положив директору руку на плечо, пробубнил ему в ухо;

— Данила Акимович, про Хмелева что-нибудь скажи.

Директор взглянул на Леньку и увидел, что это единственный человек, который не принимает участия в общем веселье: сидит насупившись, плотно сжав губы.

Директор молча поднял руку, но этого не заметили и гомон продолжался.

— Ти-хо! — крикнул Федор Болиславович. — А ну, все по местам!

Все оглянулись, увидев директора с поднятой рукой, и через несколько секунд воцарились порядок и тишина.

— Теперь нам надо рассмотреть дело Леонида Хмелева, — Директор нарочно сделал паузу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели его слова. Стояла такая тишина, что было слышно, как где-то на улице негромко разговаривают прохожие.

— Вот так, значит, — пробасил в тишине Федор Болиславович, и опять наступило долгое молчание. Наконец директор негромко заговорил:

— Ну, вот он, Хмелев, перед вами. Вы ведь ему пригрозили: если донесешь о нашем заговоре — тебе еще хуже будет, чем Мокеевой. А он взял да и донес. Так вы как его будете: крапивой или просто так, кулаками?

Опять несколько секунд длилось молчание.

— Да ну-у, Данила Акимович! — с обидой в голосе протянул Иннокентьев: мол, что вы нас за дураков принимаете.

— Но он же ябеда, по-вашему, доносчик. Может, вы нас стесняетесь? Может, взрослым уйти?

— Да ну-у! — также обиженно протянула Зырянова.

И тут Федор Болиславович счел нужным вмешаться:

— Однако хватит, Данила Акимович. Люди сами понимают, что к чему.

— Правильно, хватит, — согласился директор. — Итак, дорогие граждане, собрание считаю закрытым. До свидания и спокойной вам ночи!

— До свидания! Спокойной ночи! До свидания! — облегченно и радостно кричали заговорщики, а Гришка Иннокентьев подбежал к Леньке.

— Данила Акимович, глядите, как я сейчас Хмелева бить буду!

Эту забаву подхватили другие мальчишки.

— Ну, Хмель, держись!

— Ну, Хмель, сейчас тебе будет!

И мальчишки принялись тузить Хмелева, чуть касаясь его кулаками, а тот отбивался от них, улыбаясь, как видно, даже забыв о своей больной ноге.

— А я защищать его буду, — закричала Томка Зырянова, — потому что он благородство проявил!

— И я защищать, и я защищать! — подхватила Луиза.

— И я защищать! — запищала Нюша Морозова. Все три девочки ввязались в потасовку и стали награждать мальчишек уже довольно увесистыми тумаками.

Так, веселой возней, закончилась операция «Капроновый чулок».

Наступили летние каникулы, но в школе было по-прежнему оживленно. Данила Акимович производил ремонт, как он выражался «хозяйственным способом», то есть он вместе с Федором Болиславовичем ремонтировал и красил крышу, а старшие ребята чинили парты, красили оконные рамы… Не пусто было и в школьном дворе. Там прямо на земле были разостланы старенькие палатки, на них сидели девочки-старшеклассницы и ставили заплаты на другие палатки. Параллельно с ремонтом школы шла подготовка к походу, который должен был состояться через месяц.

Дело в том, что Данила Акимович был страстным краеведом. Заболел он этой «болезнью», когда был еще лишь учителем географии, а когда стал директором, он заразил и своего друга Федора Болиславовича.

Маленький городок Иленск был столицей таежного района, простиравшегося километров на четыреста в длину и ширину. Когда-то в зимнюю пору сюда съезжались старатели с отдаленных приисков, чтобы отдохнуть и прокутить добытые тяжелым трудом деньги. А с тридцатых годов сюда стали все чаще наведываться люди иного сорта. Иленский район был «белым пятном» на геологической карте страны. И вот сюда каждое лето стали приезжать партии геологов-разведчиков. Они-то и увлекли Данилу Акимовича поисками полезных ископаемых. Побывав раза два во время отпуска в Сочи и в Ялте, он нашел, что лучше проводить время в путешествиях по таежным речкам, собирая образцы геологических пород. Позднее, став директором, он начал проводить походы со старшими ребятами, и тут к занятиям геологией прибавились другие занятия, о которых я вам потом расскажу.

Когда директор школы и учитель труда спускались с крыши, чтобы передохнуть на ступеньках «летнего клуба», их тут же облепляли ребята.

После операции «Капроновый чулок» Луиза Мокеева так полюбила директора, что, сев рядом с Бурундуком, не стеснялась брать его под руку и даже склонять золотоволосую голову к нему на плечо, надменно поглядывая на окружающих. Ленька вел себя гораздо скромнее.

Но на душе у каждого из них было грустно. Они ничего не понимали в том, о чем говорили старшие ребята с двумя педагогами: о каких-то «обнажениях», «шурфах», «шлихах» и тому подобном.

Перед крыльцом вместе с остальной малышней вертелась маленькая худенькая девочка с круглой головой на тонкой шее и короткой светлой челкой на лбу. Это была десятилетняя Альбина — дочь заведующего отделом народного образования Ивана Карповича Лыкова. Ее отец тоже решил провести свой отпуск в походе с ребятами. Геология его не интересовала, но врачи запретили ему ездить на южные курорты, да и сам он давно хотел половить рыбу в чистых водах здешних рек, посидеть вечерком у костра перед палаткой.

Альбина прыгала перед крыльцом на одной ножке и пропускала мимо ушей всякие там «отложения» да «обнажения». Они ее нисколько не интересовали.

Глава IX

А в это время Иван Карпович находился далеко от Иленска. Он был участником конференции, организованной областным отделом народного образования.

В числе участников конференции был и редактор областной газеты товарищ Тимофеев. Он рассказал, как его газета освещает передовой опыт лучших педагогов. Он перечислил очерки и статьи, в которых некоторые педагоги ставились почти наравне с Макаренко, Ушинским и Сухомлинским.

Это выступление взбудоражило грузного, но экспансивного Ивана Карповича. Когда ему предоставили слово, он взошел на трибуну и стал критиковать редактора.

Он говорил, что областная газета пишет лишь о тех педагогах, которые живут или в городе или поблизости от него, а о тех, кто работает в глубинке — ни слова. Как видно, редактор жалеет денег на такие «пустяки».

— До нашего Иленска без малого тысяча километров, а там есть педагоги, у которых могли бы поучиться лица, прославленные газетой товарища Тимофеева. Я имею в виду директора второй восьмилетней школы Данилу Акимовича Бурундука.

Иван Карпович так долго превозносил достоинства Данилы Акимовича, что председателю пришлось постучать по графину, напоминая о регламенте. Лыков сказал, что Бурундук сумел установить удивительный контакт с учащимися, заставил оценить в нем не только педагога, но и Человека с большой буквы.

Когда председатель второй раз постучал по графину, Лыков воскликнул:

— Еще одну минуту, товарищи, ровно минуту! И он поведал о некоем Юрке Чебоксарове, одно имя которого приводило в трепет педагогическую общественность Иленска. За свою короткую жизнь он уже трижды побывал в милиции, и Лыков перевел его из первой восьмилетки в десятилетку, где педагоги покрепче. Но и там с Чебоксаровым не справились. Тогда завроно решил отдать его на попечение Бурундука. И что же? За минувшую половину учебного года ни одного замечания, без особых пятерок, но вполне благополучно перешел в восьмой класс… Словом, переродился человек!

— Вот так, товарищи! — заключил Иван Карпович. — Все это я говорю к тому, что современные Макаренки, Ушинские да Сухомлинские живут не только поблизости от областного центра, но и в так называемых «медвежьих углах». Извините, что затянул выступление, и благодарю за внимание.

Пока Иван Карпович говорил, сидевший в президиуме редактор газеты что-то записывал в блокноте, а когда Лыков сошел с трибуны, он попросил слова для реплики, сказал, что считает критику в свой адрес справедливой, и пообещал исправить некоторые недоработки редакции по данному вопросу. Впрочем, он скоро забыл о своем обещании и не вспоминал о нем около месяца.

Но вот однажды в кабинет товарища Тимофеева вошла секретарша и положила перед ним лист бумаги с отпечатанным на машинке текстом:

«Главному редактору газеты «Сибирская новь»

тов. Тимофееву А. И.

от литсотрудника Шапошниковой И. С.

Заявление

В связи с создавшимся в редакции отношением ко мне прошу освободить меня от занимаемой должности».

Дальше, конечно, стояла подпись и число. Редактор потер пальцами лоб.

— Кто она такая, эта Шапошникова?

— Ну, Инна Шапошникова, ну… Инна, Инночка!

— Ах, Инночка! — вспомнил редактор. — Где она сейчас?

— Там, у меня, — секретарша кивнула на дверь.

— Пригласите ее ко мне.

Секретарша ушла, а вместо нее появилась миловидная шатеночка лет двадцати трех, маленькая, тоненькая, очень стройная. На ней были хорошо сшитые синие брюки, светлая блузка и синий жакетик, которые ей очень шли. Лицо Инночки было так бледно, что даже слегка подкрашенные губы выделялись на нем ярким пятном.

— Садитесь, Инночка! — сказал пожилой редактор.

— Спасибо, Александр Иванович, я уже насиделась.

Редактор не настаивал и спросил Инночку, глядя на ее заявление:

— Скажите, что вы подразумеваете под «сложившимся в редакции к вам отношением»?

— Под этим, Александр Иванович, я подразумеваю, что меня уже скоро год лишают возможности хоть какого-нибудь творческого роста…

Инночка проговорила это таким ровным, спокойным голосом, что многоопытный редактор понял: она вот-вот заплачет. И он сказал как можно более сочувственным тоном:

— Так-так! Значит, вам уже скоро год как не дают серьезных поручений…

Но этот маневр произвел как раз обратное действие: в голосе Инночки уже отчетливо слышались слезы.

— Да, Александр Иванович! Мне с детства твердили, что на ошибках учатся, и я вполне осознала тогда свою ошибку и ни слова не сказала, когда меня перевели на самую примитивную работу. Но ведь сколько же можно, Александр Иванович!… Сколько можно сидеть на коротких заметках о том, что где-то открылась выставка о том, как милиционер задержал пьяного шофера, о том… Александр Иванович с тревогой следил за тем, как слезы постепенно накапливаются в глазах его сотрудницы, как Инночкино лицо постепенно краснеет, как одна слеза побежала вдоль правильного, но чуть вздернутого носа, как за первой слезой по другой щеке поползла вторая.

— …и… и, что на какой-то улице открылся новый универсам, — торопливо договаривала Инночка. — Простите меня, Александр Иванович! — Она села на стул, недавно ею отвергнутый, выдернула из жакетика носовой платочек и уткнулась в него, слегка вздрагивая.

Редактор подождал, пока это вздрагивание прекратится, потом заговорил как можно мягче:

— Ну что ж, Инночка… Ваши слова, что на ошибках учатся, совершенно правильны. И разумеется, на поручениях, которые вам сейчас дают, творчески не вырастешь. Ну, а если мы вам дадим задание посерьезней, вы свое заявление обратно возьмете?

Инночка поспешно вытерла лицо и выпрямилась на стуле.

— Конечно возьму, Александр Иванович! А какое задание?

— И прежних ошибок больше не повторите?

— Ну, Александр Иванович! Ну, как вы можете такое говорить!

Прежде чем продолжать эту историю, надо рассказать, какую ошибку Инна совершила в начале своей профессиональной деятельности.

Она окончила в Москве факультет журналистики и попросила, чтобы ее направили в Сибирь. В редакции областной газеты быстро оценили и полюбили молоденькую хорошенькую сотрудницу, которая даже в самых простеньких заметках обходилась без газетных штампов и умела двумя-тремя штрихами нарисовать обстановку того или иного события или портреты действующих лиц. Инночка (так ее стали звать все в редакции) проработала всего полгода, а ей уже дали серьезное задание; написать развернутый очерк о директоре животноводческого совхоза Осипове, который вывел отстающее хозяйство в передовые.

Все в этом директоре очаровало Инну: и его хорошие манеры, и отлично сшитый костюм, и умение водить машину, не пользуясь услугами шофера, и его открытое лицо этакого русского доброго молодца. Проникнувшись доверием к этому обаятельному человеку, Инна сказала ему, что выполняет свое первое серьезное задание, и ее тронула та заботливость, с которой Осипов принялся ей помогать. В течение трех дней, которые Инна провела в совхозе, он буквально не отходил от нее ни на шаг. Он указывал Инне, с кем из людей ей интересней всего будет поговорить, он сам возил ее по отделениям и фермам, с которыми Инне стоило познакомиться.

Очерк понравился в редакции, его напечатали, а через несколько месяцев директор совхоза Осипов оказался на скамье подсудимых вместе с большой группой своих сообщников. Пунктов обвинения было множество: тут и взятки за предоставление выгодной должности или благоустроенной квартиры в новеньком коттедже, тут было и строительство роскошной виллы для директора из материалов для возведения клуба, но все это были пустяки по сравнению с главным. Осипов окружил себя людьми толковыми, знающими, но лишенными совести. Совхоз и в самом деле стал сдавать государству больше мяса и молока, чем при старом директоре, возросло и поголовье скота, только возросло оно гораздо больше, чем указывалось в отчетах: значительная часть приплода утаивалась, молодых бычков выкармливали на отдаленной ферме, потом забивали, а мясо продавали втридорога на рынке, с директором которого Осипов находился в преступном сговоре. Главный редактор Александр Иванович получил выговор от обкома партии и был сердит на Инну. Он хотел уволить ее, но за нее вступились другие сотрудники. Как можно, говорили они, обвинять молоденькую Инну за то, что ее обвели вокруг пальца, если мошенники в течение нескольких лет обманывали специалистов районного и даже областного масштаба?! Инну оставили в редакции, но больше серьезных работ ей не поручали.

Вернемся к разговору в кабинете редактора.

— Значит, не повторите свою ошибку, — снова сказал он.

— Ну, Александр Иванович!… Ну, как вы можете… — простонала Инна, и редактор сказал, что может послать ее в командировку в Иленск с поручением написать очерк об очень хорошем, как ему сообщили, педагоге по фамилии Бурундук.

— Только смотрите, Инночка, — сказал Тимофеев в заключение, — во-первых, этот завроно слишком уж горячо расхваливал своего Бурундука, а во-вторых, в этих маленьких городишках каждый друг другу и сват и брат, так что держите ухо востро. Ну, да вы ведь теперь у нас ученая, а за битого двух небитых дают.

Когда в редакции шел этот разговор, у дебаркадера Иленска стояла пассажирская баржа, которая ходила вверх по Иленге — притоку реки Большой — и обратно. В корму этой баржи уперся тупым носом небольшой буксировщик-толкатель. К обоим бортам буксировщика были привязаны шитики большие лодки, грузоподъемностью около двух тонн. Корма и нос у этих лодок были такой формы, что каждый шитик напоминал огромное корыто с высокими бортами. На буксире у каждого шитика чуть покачивалась моторная лодка типичной для здешних мест конструкции: узкая, длинная, с довольно мощным стационарным мотором, такая лодка легко ходила против течения быстрых притоков

Большой. В шитики сейчас были погружены ящики с консервными банками, запасные канистры с горючим для моторок — словом, все, что не боится дождя.

Пассажирская баржа должна была доставить юных краеведов до притока Иленги — реки Луканихи, а там уж они двинутся вверх по этой безлюдной речке на своих шитиках, которые потащат за собой моторные лодки.

На верхней палубе баржи среди других пассажиров стояли тридцать пять ребят, окончивших седьмой класс. Бурундук, Федор Болиславович Савко и заведующий районо Иван Карпович Лыков. Провожающих на пристань не пускали. Они толпились на высоком берегу, откуда к дебаркадеру тянулась длинная деревянная лестница. Тут собрались родители отъезжающих и школьники, которые не уехали на лето в деревни к бабушкам, дедушкам и прочим родственникам.

Сирена буксировщика завыла, вода за его кормой закипела. Баржа начала отваливать от дебаркадера.

— Счастливого пути! Всего доброго! — закричали с берега.

С баржи что-то кричали в ответ, но за стуком двигателя и рокотом воды слов нельзя было разобрать.

Скоро все увидели, как баржа стала поворачивать направо, туда, где в реку Большую впадала Иленга. Минуты через две она исчезла за поворотом. А потом исчез и толкатель, тащивший по бокам два шитика, словно домашняя хозяйка две сумки.

Провожающие стали расходиться. Побрели в одном направлении Луиза и Ленька. Побрели молча, потому что на душе у каждого было грустно: в поход ребят их возраста не брали.

Никто из них не подозревал, что скоро им придется пережить столько волнений и приключений, что хватит еще на полкниги.

Глава X

Прошло десять дней после отъезда экспедиции. В Иленске осталось мало детей. Одни уехали с родителями на курорты, другие разъехались по деревням, но все же «летний клуб» не пустовал.

Сибирское лето почти всегда жаркое, но в этом году солнце палило особенно яростно. Около пяти часов вечера оно светило в лица членам «летнего клуба», сидящим на крыльце, и так их припекало, что они постепенно стали нарушать давний обычай: покидали крыльцо жилого дома во дворе и перебирались в тень на парадном крыльце школы.

Впрочем, ребят привлекала сюда не только тень. Если членов «летнего клуба» собиралось мало, на них навевал тоску вид пустынного школьного двора, а здесь, с парадного крыльца, было хотя бы на что посмотреть. Перед ними текла широкая река Большая, на которой все время что-то двигалось: сновали в разных направлениях моторки и утлые стружки, которые управлялись двухлопастным веслом; время от времени проходили узкие, длинные суда — сухогрузы и танкеры; изредка появлялся белый пассажирский пароход, а иногда можно было увидеть, как по реке плывет что-то, похожее на четырехугольный кусочек огорода. Дело в том, что некоторые жители сами занимались заготовкой на зиму дров. Желающим выделялись небольшие участки вверх по Иленге, и они отправлялись туда на своих моторках. Заготовленные бревна связывались в плоты, а в щели между бревнами втыкались пучки заготовленной там же черемши, так чтобы стебли ее находились в воде. Мелко нарубленная засоленная черемша представляла собой очень вкусную, пахнущую чесноком приправу или закуску. Пучки ее, рядами торчащие между бревнами, и делали плоты похожими на плавучие огороды.

В тот день на парадном крыльце школы сидели четверо: Луиза Мокеева, Леня Хмелев, Юра Чебоксаров, о чудесном перевоспитании которого говорил на конференции завроно Лыков, и его одноклассница Надя Волкова.

Было скучно. Луиза и Хмелев молчали, глядя на реку, а Чебоксаров учился играть на гитаре, подаренной ему по случаю благополучного окончания седьмого класса. Неумело пощипывая струны, он тихонько напевал:

Эх, от малого и до старого

Все боятся меня — Чебоксарова.

Мотив, по замыслу Юры, должен был соответствовать разухабистым словам песни, но, разморенный жарой и скукой, он пропел эти строки так лениво, так мирно, словно мурлыкал себе под нос, собираясь уснуть. Заметив, что гитара издает совсем не те звуки, которые ему требуются, Чебоксаров затих, и слышалось только шарканье пил, доносившееся с галечного берега, который с крыльца не был виден. Там заготовители дров распиливали свои плоты на короткие чурбаки, и оттуда сильно пахло разогретым смолистым деревом.

Помолчав, Чебоксаров снова затренькал на гитаре и снова замурлыкал:

Эх, от малого и до старого

Все боятся меня — Чебоксарова.

Почувствовав, что гитара на этот раз его послушалась, он промурлыкал следующие строчки уже уверенней, но по-прежнему тихо, благодушно:

Все дрожат передо мной, перед Юркою,

В закоулки-переулки сразу юркают.

Чебоксаров снова сделал паузу, склоняя красивую, с длинными кудрями голову то к одному плечу, то к другому, как бы прислушиваясь к тому, что у него только сейчас получилось. Убедившись, что кое-что получилось, он вдруг воспрянул духом, ударил всеми четырьмя пальцами по струнам и, не обращая внимания на то, как звучит гитара, заорал во все горло:

Эх натура моя, ты ужасная,

Не воспитуют меня — дело ясное!

Дело ясное — безусловное

Элементом расту уголовным я.

Закончив песню, он умолк, как-то сразу скис и грустно уставился на реку.

Его сверстница Надя Волкова тоже смотрела на реку. Лицо у нее было скуластое, как у эвенки, но не смуглое, а розовое, глаза длинные, слегка раскосые, но не темные, а чисто-серые, и волосы не черные, а темно-русые. Она держала на коленях прозрачный мешочек с кедровыми орешками, грызла их и время от времени, не оборачиваясь, наделяла ими Луизу и Леню. Когда Чебоксаров умолк, она, тоже не оборачиваясь, протянула ему кулак с зажатыми в нем орешками.

— Грызи! Сам эту песню сочинил?

— Ну. А кто же еще?

— Давно?

— До отъезда Акимыча.

Надя по-прежнему смотрела на реку, щелкая орешки.

— Никто его не боится, а он — «Все дрожат передо мной, перед Юркою». Кто же это перед тобой дрожит-то?

— Дрожали некоторые.

— Ну, кто?

— Во-первых, учителки, во-вторых, ябеды, в-третьих, общественники всякие, которые воспитывать любят. А нормальных людей я не трогал.

Тут только Надя повернула к Чебоксарову скуластое лицо.

— Ну, ты все-таки скажи: ты был хулиганом или не был?

Юра помолчал, грызя орешки.

— Хулиганом, по-моему, не был, а был… ну, так сказать, затейником с хулиганским уклоном.

— Да ну тебя! — рассердилась Надя. — Ты и словечка по-простому не скажешь.

Надя сердито умолкла, а Луиза обратилась к Чебоксарову:

— Чебоксаров, скажи… Мне не верится… Вот все кругом говорят, что тебя из десятилетки в нашу школу перевели и тебя Акимыч за один день взял да и перевоспитал. Ведь такое только в книжках бывает.

— В антихудожественных, — вставила Надя.

Чебоксаров помолчал, грызя орешки, глядя вдаль перед собой. Он, повторяю, очень любил производить впечатление.

— Не за один день, — наконец сказал он.

— А… а за сколько же? — спросил Хмелев.

— Н-ну… минут, примерно, за пятнадцать. Надя снова вмешалась в разговор:

— Юрка, ну довольно тебе! Люди серьезно тебя спрашивают.

— А я серьезно и отвечаю.

— За пятнадцать минут?

— Ну… В крайнем случае — за шестнадцать, может быть, даже за шестнадцать с половиной… Я ведь на часы не смотрел…

Теперь Луиза умолкла, Юру допрашивала только Надя:

— Каким же это способом Акимыч тебя перевоспитал?

— Нашел такой педагогический прием. Надино лицо из сердитого сделалось несчастным — такое ее взяло любопытство.

— Ю-урка! Ну, ты скажи: какой педагогический прием?

— Сказать не могу. Тайна. Дал слово Акимычу.

— А ну тебя! Любишь ты изображать из себя черт-те кого! — Надя отвернулась и умолкла. Молчали и Леня с Луизой. А Юра самокритично думал о том, что Надя права, что, примерно, так же сказал о нем и сам Данила Акимович.

Глава XI

В последний день зимних каникул Юра сам явился к директору второй восьмилетки, потребовал, чтобы никто из родителей его не сопровождал. Он хотел удивить Бурундука, о котором много слышал, совсем неожиданным для того поведением. Вот, мол, думал он, директор ожидает увидеть развязного, грубого, расхристанного парня, а к нему войдет подтянутый, с хорошими манерами молодой человек. Во как будет озадачен этот Бурундук!

Но Бурундук тоже неплохо подготовился к встрече. Ему сообщили о всех «подвигах» Чебоксарова, он внимательно их изучил и еще вечером, лежа в постели, продумал линию своего поведения. В результате встреча получилась очень галантной.

Послышался деликатный стук в дверь.

— Войдите, — сказал директор.

Дверь открылась, и на пороге появился подросток с правильными чертами лица, в аккуратной школьной форме, правда, с несколько длинноватыми для ученика волосами.

— Данила Акимович? Здравствуйте! Чебоксаров Юрий, — отрекомендовался он.

— А! Знаменитый хулиган Юра Чебоксаров! — улыбаясь, сказал Данила Акимович и привстал, указывая ладонью на стул перед столом. — Прошу! Садись!

Юра сдержанно поблагодарил и сел, не прислоняясь к спинке стула, держа ладони на коленях. Данила Акимович придвинул к себе одну из папок и вынул из нее мелко исписанный листок бумаги.

— Так, Юра. Я о твоих подвигах информацию получил. Теперь давай вместе проверим, насколько эта информация точна.

— Пожалуйста, — согласился Юра.

— Значит, ты три раза в милиции побывал?

— Три раза.

— Значит, за медведя, за хулиганство на воде и за девочек?

— Нет, тут в другом порядке: сначала за девочек, потом за историю на реке, а потом уж за медведя.

— Ну, расскажи, как ты напал на девочек.

— Это, когда я в пятом классе был. После того, как я на урок в виде негра пришел.

— Это как — в виде негра?

— Ну… вы же знаете, моя мама драмколлективом в Доме культуры руководит. Вот она принесла домой негритянский парик… Починить что-то там… Я им и воспользовался.

— А чем лицо намазал?

— Гримом, конечно. У мамы его навалом. Она даже на свои деньги его накупила, когда на областном смотре была.

— А с девочками как получилось?

— А с девчонками… Меня, конечно, несмотря на грим, разоблачили и отправили к директору. А эти две девчонки вечером к моим родителям явились и заявили, что они по поручению всего класса, хотя никто им этого не поручал… И говорят, значит, что весь класс просит моих родителей, чтобы они пресекли мое хулиганство. Ну… а когда они ушли, я вышел вслед за ними… А у них косы у обеих длинные… Я, значит, их за эти косы друг к другу притянул, а косы связал тугим узлом. Они, конечно, реветь, а тут, хотя и темно, прохожих много. И еще милиционер, а одна из девчонок его племянницей оказалась… Вот я и попал…

— Ну, а что за хулиганство на воде?

— Насчет хулиганства на воде — я думаю, это несправедливо: это просто несчастный случай. И тут не столько я, сколько Оська Кубов виноват, хотя, правда, это я его в ту историю втравил.

И Чебоксаров рассказал, что, увидев в кино катание на водных лыжах, он захотел стать первым человеком в Иленске, который овладел этим видом спорта. Но в городке такие лыжи не продавались, пришлось их делать самому.

Когда одна из обычных лыж ломается, выходит из строя вся пара и ее оставляют в какой-нибудь кладовке. У себя дома и у знакомых Юра насобирал несколько таких разрозненных лыж, соединил их попарно с помощью деревянных планочек, а примерно в середине прибил к каждой паре по дощечке, к которой привинтил шурупами старые мамины тапочки. Затем он раздобыл веревку длиной метров в двадцать и привязал ее к середине короткой палки, за которую собирался держаться.

Теперь осталось найти подходящий катер для буксировки спортсмена. Чуть ли не каждый десятый житель Иленска имел моторную лодку, узкую, длинную и, как правило, со стационарным мотором. Но несмотря на все уважение к Чебоксарову (он тогда окончил шестой класс), никто из его друзей не согласился похитить у отца ключ от моторки и взять Чебоксарова на буксир. Все знали, что в начале июня вода в реке еще очень холодная и что Юра пловец неважный. Пришлось обратиться к Оське Кубову, который окончил только четвертый класс, но легко управлялся с лодочным мотором, потому что с дошкольного возраста помогал отцу разбирать его, собирать и заводить. Оська был очень польщен тем, что знаменитый Чебоксаров предлагает ему стать соучастником своего очередного подвига. Взять ключ от лодки в будний день ему ничего не стоило: и мать, и отец оба работали.

Но Юре одного Оськи было мало, ему нужны были восторженные зрители. Поэтому он (под большим секретом) распространил слух о дне и часе, когда он поедет по воде на лыжах, а также о месте, где он собирался стартовать.

В назначенное время на окраине городка собрались человек восемьдесят юных зрителей. Одни, как на трибуне стадиона, расположились на откосе, тянувшемся к реке от улицы Береговой, другие спустились на галечный пляжик, полого уходивший в воду. На немощеной улице остановились несколько взрослых, заинтересованных таким скоплением мальчишек и девчонок.

Конец веревки был привязан к корме моторки Оськи Кубова, другой конец ее, с палкой, лежал на гальке. Оська на малых оборотах крейсировал вдоль берега, глядя, как Юра в голубых плавках засовывает ноги в мамины тапочки на лыжах.

Вот он поднял палку и вошел вместе с лыжами в воду. Июньское солнце грело хорошо, но вода, даже возле самого берега, показалась Юре ледяной. Однако он решил не отступать. Он слегка присел, вцепившись руками в концы палки, и скомандовал Оське:

— Пошел!

Оська направил лодку к середине реки и прибавил газа. Лыжи заскребли по гальке, но не подымались на поверхность, а Юра все больше погружался в ледяную воду.

— Полный газ! Полный! — закричал он. Моторка рванула вперед, так что спортсмен едва не потерял равновесия, но через две-три секунды он с торжеством увидел, что концы спаренных лыж вылезают из воды. На берегу зааплодировали, закричали «ура», а Юра медленно выпрямился. Между тем моторка набрала полную скорость, и тут стало твориться нечто ужасное: лыжа на правой ноге вдруг пошла направо, а левая с такой же неудержимостью устремилась влево. Еще несколько секунд — и спортсмена разодрало бы на две половинки, но, к счастью, мамины тапочки были велики для него и лыжи слетели с ног. Оська и так больше смотрел на Юру, чем по курсу лодки, а теперь он и вовсе забыл о том, что моторкой надо управлять. Перебирая руками веревку, он стал подтягивать к себе Чебоксарова, который, как говорят специалисты, уже вышел на редан, то есть его грудь наполовину вылезла из воды и устроила перед его лицом такой бурун и такой каскад брызг, в которых Юра захлебывался.

В это время, пересекая реку наискосок, плыл в стружке бородатый дед. Он безмятежно помахивал двухлопастным веслом, радуясь удачной утренней рыбалке. Вдруг он услышал приближающийся рокот мотора, оглянулся и с ужасом увидел, что прямо на него несется пустая моторная лодка: выуживая Чебоксарова, Оська так согнулся на корме, что дед его не заметил. Старик закричал что-то невнятное и отчаянно заработал веслом. И он ушел бы от моторки, но та, словно по злому умыслу, вдруг рыскнула влево и со всего хода ударила острым носом в борт стружка. Оська полетел на спину и чуть не расшиб голову о двигатель. Стружок не опрокинулся, но так качнулся, что дед слетел с седулки (так называется дощечка, на которой сидят) прямо в воду. Он был в тяжелых резиновых сапогах, но успел ухватиться за борт стружка. Забраться обратно в свое шаткое судно он не мог, но его спасло то, что моторка, проломив верхнюю часть стружка, как бы вклинилась в него и обе лодки на какое-то время сцепились. Это дало возможность рыболову добраться до моторки.

К счастью, упавший Оська очухался и остановил движок. Юра тут же погрузился в воду, но он был уже рядом с моторкой и без труда влез в нее. Забрался в лодку и дед. Первым делом он сильно шлепнул Оську по затылку, затем бросился на нос, умудрился схватить стружок, который уже отцепился от лодки, и скомандовал мотористу:

— А ну, поехали, сукин сын!

Так они прибыли к берегу, где взрослые помогли доставить воднолыжника и моториста в отделение милиции.

Глава XII

— Ну, а с медведем как? — спросил Бурундук. Он мог бы не задавать такого вопроса, потому что знал эту историю так же хорошо, как и весь город, но считал, что с педагогической точки зрения будет полезно, если Юра сам расскажет ее.

Юра помрачнел. Историю с медведем ему неприятно было вспоминать, но он все-таки рассказал ее.

Двум геологам пришлось убить медведицу, напавшую на них, чтобы защитить своих медвежат. Медвежат легко поймали и привезли в Иленск к родителям Юры, у которых геологи квартировали перед отправлением в тайгу и по возвращении из нее. Однако Борис Евгеньевич наотрез отказался взять на воспитание сразу трех медведей и взял только одного, а других геологам пришлось увезти с собой в областной центр.

Медвежонка назвали Потапычем, потом для краткости стали звать Топкой, а потом и еще короче: Топ. Обстоятельства так совпали, что одновременно с Топом во дворе у Чебоксаровых появился щенок лайки, которому Юра из любви к оригинальности дал имя Бамбук. Щенок был слишком юн, чтобы в нем пробудилась врожденная ненависть к «зверю», и скоро подружился с Топом. Они и спали вместе, и затевали безобидную возню… Скоро в этой возне стал принимать участие и Юра. Надев старую ватную телогрейку и такие же брюки, он становился на четвереньки и атаковал Топа с Бамбуком. Те в свою очередь нападали на него и теребили его костюм, впрочем, довольно осторожно.

К середине зимы Топ сильно подрос. Он уже сравнялся в размерах с крупной собакой и намного перегнал маленького Бамбука. Однажды, во время очередной возни, он вошел в такой азарт, что наполовину отодрал рукав стеганки, повредил рукав свитера под ним и оцарапал Юре плечо. Тут супруги Чебоксаровы поняли, что у них растет не собачка, а зверь, который, повзрослев, станет опасным.

Начали думать, как избавиться от Топа. Один знакомый Чебоксаровых предлагал отдать Топа ему, вернее, в промыслово-охотничье хозяйство. Таежники очень ценят собак, бесстрашных перед медведем. Трусливый пес при встрече с ним жмется к ногам хозяина и этим сковывает его движения, а смелый «висит у зверя на штанах», то есть держится все время сзади него, заливаясь лаем и хватая за ноги, заставляя медведя вертеться на месте и давая человеку возможность спокойно прицелиться. Для тренировки собак и для проверки их качеств охотники время от времени устраивают медвежью травлю. Зверя держат на длинной цепи, прикрепленной к чему-нибудь так, чтобы он мог свободно двигаться в пределах определенной площадки. На медведя поочередно спускают собак и смотрят, как они себя ведут. Хозяин самой смелой и ловкой собаки получает приз.

Все Чебоксаровы наотрез отказались уготовить для Топа такую жестокую судьбу. Юрин отец связался с зоопарком в областном центре. Оттуда ответили, что в медведях они не нуждаются, но могут принять медвежонка, чтобы передать его в какой-нибудь другой зверинец или в цирк. Борис Евгеньевич заказал прочную клетку для транспортировки Топа грузопассажирским самолетом.

Узнав о предстоящей разлуке с медвежонком, Юра задумал на прощанье устроить грандиозное представление. На этот раз уже не для класса, не для школы, а для всего города.

Во дворе у Чебоксаровых были небольшие санки, не детские, а прочные хозяйственные, на которых возили ведра с водой от утепленной колонки. Юра выведал у знакомых, как устроена упряжь для ездовых собак в тундре за полярным кругом, и сделал ее. Управлять Топом он решил с помощью маленького шеста, который он называл хореем. Юра считал, что стоит ему стукнуть Топа хореем справа, как тот свернет налево, и наоборот.

На этот раз у Юры недостатка в помощниках не было бы. Многие его одноклассники, не говоря уж о соседях, часто заходили во двор к Чебоксаровым, чтобы посмотреть на Топа и поиграть с ним. Но Юра хотел поразить окружающих именно неожиданностью появления медведя в упряжке, поэтому он посвятил в свою затею лишь ближайшую соседку Милку, которая сразу согласилась стать его ассистенткой.

В назначенный час, когда старшие были на работе, Милка приступила к своим обязанностям: она угощала Топа кусочками хлеба в меде, чтобы он не вертелся, пока Юра его запрягал.

Доев последний сладкий кусочек, Топ с недоумением обнаружил упряжь, надетую на него. Юра уже сидел на санках, держа в руке тоненький, больше похожий на удилище, хорей.

— Открывай! — скомандовал он Милке.

Та бросилась к воротам, откинула железный засов и распахнула обе створки настежь. Топ между тем вертелся, пытаясь ухватить зубами брезентовые ремни справа и слева от него. Юра легонько стукнул его хореем по голове, и внимание медвежонка переключилось на открытые ворота. До недавних пор Топ свободно разгуливал по двору вместе с Бамбуком, но после инцидента с оторванным рукавом его посадили на цепь, чтобы он не порвал одежду на каком-нибудь посетителе Чебоксаровых. Когда Топа освободили от цепи и стали угощать сладким, он был этому рад, надетая на него упряжь его озадачила, но распахнутые ворота сразу заставили забыть о ней. Он с интересом устремился к ним, раздражаясь на то, что приходится тащить за собой что-то тяжелое, но с каждой секундой ускоряя шаг.

Как только упряжка оказалась на улице, Милка, не закрывая ворот, выскочила вслед за ней. От того, что она увидела, ей сделалось нехорошо.

В Иленске чуть ли не в каждом доме была собака, а то и две. Местные власти предписывали гражданам не выпускать их на улицу, но никто такого предписания не выполнял, и начальство смотрело на это сквозь пальцы: ведь большинство лаек, если их не сажали на цепь, вели себя по отношению к людям совершенно безобидно. Но не такое отношение у них было к медведям. Когда Топ, еще совсем маленький, появился у Чебоксаровых, собаки в двух соседних дворах принялись рычать за своими заборами, временами истерически взлаивать. Так продолжалось несколько дней. Потом ближайшие собаки поуспокоились (как видно, привыкли к запаху Топа), но те, что жили подальше, пробегали мимо ворот Чебоксаровых, не спуская с них злобного взгляда, оскалив зубы и вздыбив шерсть на загривке. Если Топ находился где-нибудь поблизости от ворот, они останавливались и лаяли. Об отношении к Топу собак Юра прекрасно знал, но, организуя свою поездку, забыл об этом.

Топ затрусил по укатанному снегу по проезжей части улицы. Он не успел пробежать и тридцати метров, как на него не то чтобы с лаем, а с каким-то хриплым воем бросился большой черный пес, за ним какая-то маленькая шавка, за ней еще собака, за той еще и еще… Все это смахивало на историю с водными лыжами, только вместо утлой лодчонки в ней принимал участие большой тяжелый грузовик. Испугавшись собак, Топ бросился прямо под колеса грузовика, мирно катившегося по совершенно свободной от транспорта улице. Если старик в стружке спасал собственную жизнь, то теперь водитель грузовика спас мальчишку, сидевшего в санках. Он так резко свернул вправо, что сломал дощатый тротуар и ударился в стену дома, смяв крыло и разбив фару.

Но Юра даже не заметил этого. На Топа уже налетали не меньше полдюжины собак, а он, встав на дыбы, отчаянно защищался от них когтями и зубами. Юра о колено сломал хорей и толстым концом его принялся лупить озверевших псов, а те стали бросаться не только на Топа, но и на него. На помощь Чебоксарову подбежали трое прохожих. Один подобрал вторую половинку хорея и стал орудовать ею, двое других били собак ногами в валенках и просто кулаками. Бамбук вертелся поблизости, отчаянно лаял, но вступиться за своего друга не решался. На другой стороне улицы стоял старик, как видно, бывший охотник, и сердито кричал беззубым ртом:

— Пошто шобак портитя?! Трави жверя, трави! Юра схватил Топа за ошейник и потащил его к своим воротам. Обезумевший от страха и ярости, Топ снова порвал на своем хозяине рукав, но теперь это был рукав не старой стеганки, а хорошей меховой куртки.

Наконец они проскользнули в ворота, которые догадливая Милка успела полуприкрыть. Она их тут же заперла, не впустив ни одной собаки. Трое мужчин собрались войти в калитку, чтобы сказать Юре пару теплых слов, но тут к ним подошел шофер грузовика.

— Здравствуйте! — сказал он угрюмо и, помолчав, спросил: — Ну как, граждане… может, кто свидетелем будет, а то ведь мне из своего кармана платить. — И он кивнул на свою машину.

Автомобилей в Иленске было очень мало и дорожные инциденты случались чрезвычайно редко. На место происшествия прибыла целая группа сотрудников милиции. Один фотографировал грузовик, все еще стоявший передним колесом на тротуаре, двое других измеряли тормозной путь машины и путь, проделанный упряжкой от ворот и обратно. Руководил расследованием молодой, с виду очень хладнокровный лейтенант, которому льстило внимание зрителей, сбежавшихся со всей улицы на истошный собачий лай.

У Топа было порвано ухо, по всем четырем лапам текла кровь, пострадала и шея, но, к удивлению местного ветеринара, он быстро оправился от этих ран.

Чебоксаровым пришлось уплатить солидный штраф, да еще компенсацию за разбитую фару и смятое крыло. Об очередном похождении Чебоксарова из милиции сообщили, конечно, в школу.

Бурундук еще поговорил с Юрой о разных мелких спектаклях, которые тот устраивал в классе, в школьном коридоре или просто на улице. Потом он спросил:

— Ну, а как твои родители ко всему этому относятся?

Юра пожал плечами.

— Отрицательно, конечно.

Он не знал, что его родители ведут себя по-разному дома и в школе. Дома они отчитывали Юру, случалось, целыми днями не разговаривали с ним, а когда их приглашали в школу для беседы с классным руководителем или директором, они во многом винили эту самую школу, говоря, что здесь скучно проводятся уроки, запущена внеклассная работа, в том числе пионерская и кружковая. Все это старшие Чебоксаровы говорили со слов Юры и его одноклассников; такое поведение родителей, конечно, раздражало директора и педагогов. Они жаловались на Чебоксаровых заведующему роно Ивану Карповичу, а Чебоксаровы жаловались ему же на школу. Наконец это Лыкову надоело, и он предложил перевести Юру к Бурундуку, сказав, что сам определил к нему свою дочку, и пообещав, что по окончании восьмилетки у Бурундука перевоспитавшийся Юра снова будет переведен в десятилетку в девятый класс.

Глава XIII

Данила Акимович всю свою жизнь занимался воспитанием детей, а вот перевоспитывать кого-либо ни ему, ни его педагогам не приходилось. В школе случались драки, иногда звенели оконные стекла, разбитые мячом, время от времени учителя притаскивали к директору какого-нибудь мальчишку, который мяукал на уроке или стрелял из резинки бумажкой по затылкам впереди сидящих, иногда из туалета извлекали начинающих курильщиков, но никто из тех, кого Данила Акимович в глаза называл хулиганом, в милицию не угодил. Может быть, Бурундуку просто везло, а может быть, и правда, «микроклимат» в его школе был такой, что «трудные» подростки там не заводились.

Теперь Даниле Акимовичу поручили именно перевоспитывать парня, да еще такого, о котором слава шла по всему городу.

…Когда Юра закончил рассказ про Топа, Данила Акимович помолчал, постукивая пальцами по столу, потом спросил:

— Дерешься?

— Бывает. Но первым не лезу.

— Так-так! Первым не лезешь. — Данила Акимович снова умолк и молчал на этот раз довольно долго. В его голове зародился один педагогический прием, но этот прием даже ему, проведшему операцию «Капроновый чулок», показался слишком уж оригинальным. Но тут он подумал, что в педагогике стандартных приемов быть не может, и решил попробовать.

— Ну… Хочешь, давай займемся психоанализом, — предложил он.

— Это как? — спросил Юра.

— Ты знаешь, что такое психоанализ?

— Ну… Приблизительно.

— Так вот давай вместе с тобой проанализируем: какие, так сказать, психологические мотивы побудили тебя совершить все вот эти поступки. Бурундук постукал ногтем указательного пальца по лежащей перед ним папке. — Ну как: давай?

— Давайте, — чуть улыбнувшись, согласился Юра. Перелистывая бумаги в папке, Данила Акимович медленно заговорил:

— Судя по этим документам да по тому, что ты сам рассказал, ты человек незлой, в твоих деяниях злого умысла нет, за исключением случая с девчонками, которых ты косами связал. Теперь вот давай подумаем вместе: что тебя заставило явиться на урок в виде негра, что тебя заставило медведя в санки запрячь, хотя ты знал, что он к этому не приучен. Вот подумай: что?

Юра опять пожал плечами.

— Ну… интересно было посмотреть, что получится. Данила Акимович смотрел на Юру с такой довольной улыбкой, с какой любитель шахмат объявляет противнику мат, которого тот не ожидал.

— Вот тут, брат мой, ты и попался! Ты сейчас занимаешься не самоанализом, а самообманом. Сам того не сознавая, пытаешься обмануть и меня и самого себя. Так я говорю или нет?

— А почему вы так думаете?

— Вот почему. Передо мной ведь фактики, — Бурундук опять постучал по папке, — и твои собственные показания. Вот, например, такой вопрос: почему ты, еще не испытав своих водных лыж, собрал такую большую толпу народа, чтобы на тебя любовались. А?

Юра промолчал. Он не нашел, что ответить.

— Второй вопрос: зачем ты негром загримировался? Отвечу: да ведь затем, что хотел весь класс поразить — вот, мол, какой удивительный этот Юрка Чебоксаров!

Юра опять промолчал.

— Ас медведем? Тут ты не класс хотел удивить, не школу, а уже целый город. Чтобы, значит, по городу шла молва: «Вот какой у нас Юрка Чебоксаров живет! На медведях по улицам катается!» — Данила Акимович сделал паузу и понизил голос: — Но только здесь вот какое дело: меня-то ты не удивишь. Ну как ты сможешь меня удивить, если я заранее знаю, что ты из кожи лезешь, чтобы всех удивлять?

Юра опять не ответил. Он улыбался, но улыбка была уже какая-то кривая, деланная.

— Удивлять людей таким способом легче легкого. — Данила Акимович вдруг уставился на Юру своими голубыми глазами и заговорил еще тише: — А вот хочешь, я тебя сейчас переудивлю? Только чтобы это осталось между нами. Обещаешь?

— Обещаю, — тихо ответил Юра, крайне заинтересованный.

— Значит, даешь слово, что все будет между нами?

— Даю! — теперь Юра улыбался уже во весь рот.

— Хорошо! — Данила Акимович поднялся, затем быстро и ловко встал на руки, поднял ноги к потолку и пошел на руках к двери. Там, стоя на одной руке, он другой взялся за ручку, приоткрыл дверь, выглянул в вестибюль, снова прикрыл и пошел на руках обратно к столу, говоря по дороге:

— К сожалению, там кто-то ходит, а то бы я и подальше прогулялся. — Возле своего стола он вернулся в нормальное положение и снова сел в кресло. Лицо его слегка покраснело от прилива крови. — Ну как: удивил я тебя?

— Удивили, — сдержанно смеясь, сказал Юра.

— А я вот думаю, что не удивил, а именно переудивил. Где это ты видел, чтобы директор школы перед учеником на руках ходил?

— Не видел, — весело согласился Юра.

— Вот так-то! А теперь давай проанализируем, для чего я этот фокус проделал и для чего ты своими фокусами занимаешься.

— Давайте, — Юра перестал улыбаться.

— Я перед тобой на руках ходил, имея серьезную цель, педагогическую. Да-да! Не ухмыляйся! Мне важно было показать тебе, что удивить человека какой-нибудь глупостью — легче легкого, главное, чтобы получилось неожиданно. Ну, а ты для чего свои номера откалываешь? Да только для того, чтобы внимание на себя обратить, впечатление произвести.

Юра стал уже совсем серьезным, а Бурундук продолжал:

— Понимаешь, людей можно разделить на тех, кто выпендривается, и на тех, перед кем выпендриваются. Тот, кто выпендривается, может выделывать самые отчаянные трюки, а внутри у него каждая жилка просит об одном: «Ну, граждане, ну, миленькие! Ну обратите на меня внимание, ну посмотрите, какой я оригинальный, какой я отчаянный, как я плюю на всякие там правила поведения!» А тот, перед кем выпендриваются, спокойно смотрит и думает про себя: «Эк его корежит!» Конечно, есть и такие, которые выпендрягой восхищаются, но это ведь самые глупенькие, и их немного.

Слушая Данилу Акимовича, Юра все больше мрачнел, под конец его лицо стало даже сердитым.

В заключение Бурундук сказал;

— Ну… теперь ты знай, что я тебя раскусил и педагогам своим объясню. Чтобы они тебя шибко не наказывали. Имели, так сказать, снисхождение к твоей слабости. А теперь, пока! Разговор наш окончен, всего тебе хорошего!

— До свидания! — глухо ответил Чебоксаров. Он встал и направился к двери, но тут услышал голос Бурундука:

— Да! Юра, погоди минуту! Юра остановился, обернулся.

— Ты, я слышал, стихи пишешь?

— Немножко.

— И, говорят, неплохие. Их даже по местному радио передавали. Вот ты бы и развивал такие свои способности. Вдруг возьмешь да по-настоящему удивишь всю страну: вот, мол, какой в городишке Иленске поэт объявился!

— Попробую, — буркнул Чебоксаров. — До свидания!

Юра ушел. К своим частушкам да шутливым песенкам он относился несерьезно, поэтом себя не считал, а вот слова Бурундука о выпендрягах его сильно задели, и Юра чувствовал неприязнь к Бурундуку. Впрочем, кое-что в директоре его восхищало: а именно то, что этот немолодой, даже с проседью в русых волосах, человек так легко ходит на руках. Вернувшись домой, Юра попытался стать на руки, но тут же упал, хлопнув пятками об пол. Но он тренировался до возвращения с работы родителей и к их приходу смог выдерживать равновесие несколько секунд.

Терпение и труд все перетрут. Недели через три Чебоксаров уже ходил на руках не хуже Данилы Акимовича, но что делать с этим своим достижением, он не знал. Пройтись таким образом по школьному коридору он не решался, он понимал, что Бурундук обязательно подумает про него: «Опять этого Чебоксарова корежит!» Оставалось только продемонстрировать свое искусство дома перед ближайшими друзьями, а потом продолжать тренировки и поддерживать спортивную форму, ожидая, когда подвернется более подходящий случай.

Глава XIV

Случай этот не подвернулся, а прямо-таки обрушился на него. Вскоре после беседы Юры с Бурундуком заболела учительница математики, преподававшая в старших классах. Болела она долго, а все учителя в Иленске работали с перегрузкой и не могли ее заменить. Тут в Иленск прилетела к родителям в отпуск некая Татьяна Игоревна. Иван Карпович Лыков, знавший Татьяну Игоревну с детства, упросил ее помочь школе Бурундука, провести с ребятами хотя бы несколько уроков, чтобы ребята могли наверстать упущенное. Татьяна Игоревна поколебалась (педагогического опыта у нее не было), потом согласилась. Оказалось, что никакой педагогический опыт ей не нужен, что дар преподавателя у нее от природы. Свой первый урок она провела так спокойно, уверенно, даже интересно, словно всю жизнь была учительницей. И вот в эту женщину влюбился Чебоксаров.

Татьяна Игоревна была стройна, красива лицом. Ярко-синий свитер очень шел к ее золотистым, аккуратно уложенным волосам. Но особенно пленило Юру то, что она прилетела в Иленск из самой столицы и, как он узнал, была не простой «учителкой», а научным работником в области кибернетики.

Тут Юра забыл неприятный разговор с Бурундуком о тех, кто «выпендривается» и о тех, перед кем «выпендриваются». Математика давалась ему нелегко, и теперь он часа по два просиживал над учебником. Многое ему было непонятно, и он донимал расспросами отца. Тот диву давался усердию своего троечника-сына и начинал верить в поразительную особенность школы, которой руководит Бурундук.

А на уроках математики Юра сидел развалясь на парте, со скучающим видом глядя на потолок, на стены, но только не на учительницу. Он нарочито зевал и потягивался, а иногда опускал подбородок на грудь, делая вид, что дремлет. И он все время ждал, что учительница наконец обратит на него внимание, и вот тут-то он покажет, кто перед ней: из разболтанного сонливого ученика он вдруг превратится в подтянутого, прекрасно соображающего математика.

Но урок шел за уроком, а Татьяна Игоревна не приглашала Чебоксарова к доске и даже не предлагала ответить на какой-нибудь вопрос с места, как будто его и вовсе не было в классе.

Отчаявшись, Чебоксаров решил использовать свое умение ходить на руках.

Урок математики был самым первым в тот день. Юра пришел в школу раньше всех одноклассников, сунул портфель в парту, чтобы руки были свободными, а потом долго околачивался в конце коридора. Когда коридор опустел, он встал перед дверью класса на руки, открыл дверь, стоя на одной руке, вошел в класс, аккуратно закрыл дверь и, идя на руках к свой парте, проговорил заранее подготовленную фразу:

— Извините, пожалуйста! Я немного задержался. Весь класс тихонько, но дружно ахнул, а Татьяна Игоревна спокойно спросила Юру, когда он встал на ноги:

— Твоя фамилия Чебоксаров?

— Чебоксаров…

— Хорошо. Садись, Чебоксаров. Прошу тишины, ребята!

И она продолжала урок как ни в чем не бывало, а Юра сидел и чувствовал, что у него все внутренности корчатся от стыда и унижения. Ведь придя впервые в класс, Татьяна Игоревна взяла журнал и устроила беглую перекличку. При этом она лишь мельком взглядывала на того, кто вставал, услышав свою фамилию. К Юре она с тех пор ни разу не обращалась, а теперь вдруг сразу поняла, что он Чебоксаров. Ну, ясно! Бурундук предупредил ее, что есть в седьмом классе такой Чебоксаров, который из кожи лезет вон, чтобы произвести впечатление, проще говоря, любит «выпендриваться», а вы, мол, Татьяна Игоревна, не обращайте на это внимание.

И вот теперь за учительским столом стоит она, красивая, спокойная, словом, та, перед кем выпендриваются, а за три парты от нее сидит он — гот, кто выпендривается, жалкий, съежившийся от стыда.

И конечно, именно в такой день Татьяна Игоревна вызвала Юру к доске, предложила доказать теорему Пифагора. Никакой радости это ему не доставило, хотя он прекрасно знал теорему. Как видно, на нервной почве у него стало першить в горле и ему чуть ли не после каждого слова приходилось откашливаться.

— Пятерка, Чебоксаров. Садись, — равнодушно сказала Татьяна Игоревна, и он уныло поплелся на свое место.

По окончании урока наступило самое худшее. Зазвенел звонок, ребята повалили в коридор, и когда Юра проходил мимо учительницы, та сказала негромко:

— Чебоксаров, задержись на минуту. — А когда класс опустел, она добавила: — Мы сейчас пройдем с тобой к директору.

На душе у Юры стало уже совсем тошно. Он хотел бы крикнуть: «А я не хочу, не желаю!» и убежать, но понял, что это будет расценено как трусость, и сказал хладнокровно:

— Пожалуйста! Пойдемте.

Татьяна Игоревна рассказала Бурундуку, как Чебоксаров вошел в класс на руках, и Юра увидел, что директор заметно покраснел.

— Гм! Да! Садитесь, пожалуйста! — сказал он после долгой паузы.

Учительница села, а Чебоксаров предпочел остаться на ногах. Бурундук после этого еще долго молчал. Наконец он заговорил:

— Понимаете, Татьяна Игоревна… Тут в этом деле моя вина. Это я подсказал Чебоксарову такую мысль, чтобы на руках ходить. Это я, понимаете ли, сам перед ним на руках ходил.

Юра заметил, что учительница если не ошеломлена, то, по крайней мере, озадачена. А Бурундук продолжал. Он говорил, что ходил на руках, желая показать Чебоксарову, как это дешево дается — произвести эффект какой-нибудь глупостью.

— Так что вы уж извините меня! — закончил он. — Мой педагогический эксперимент, если так его можно назвать, не удался. Не сообразил я. Не сообразил, с кем имею дело. А Юру уж давайте не наказывать. И родителям его не сообщать. Тут я сам виноват. Я виноват.

Даже всегда невозмутимая Татьяна Игоревна оторопела от такого признания директора.

— Хорошо, Данила Акимович, — пробормотала она и, не добавив ни слова, вышла из кабинета.

Данила Акимович придвинул к себе какую-то деловую бумагу и стал просматривать ее. В это время зазвенел звонок об окончании перемены.

— Иди, Чебоксаров. На урок опоздаешь, — сказал директор, не отрываясь от бумаги.

И самолюбивый, так жаждущий популярности Юра не то чтобы ушел, а, как ему показалось, уполз из кабинета. И когда он поднимался на второй этаж, ему продолжало казаться, что он не идет, а ползет по лестнице, извиваясь, как червяк.

В тот же день Юра получил две двойки, потому что думал только о своем. В конце учебного дня он сменил в раздевалке тапочки на валенки, надел теплую куртку и шапку-ушанку и стал ждать во дворе, когда появится Данила Акимович.

Наконец директор вышел. Мороз был за тридцать, но Бурундук, по своему обыкновению, бегал домой в одном костюме и без шапки: ведь между школьным крыльцом и крыльцом жилого дома было не больше двадцати метров. Вот тут ему загородил дорогу Юра Чебоксаров.

— Данила Акимович, разрешите с вами поговорить! — сказал он каким-то особенным, звенящим голосом. При этом правый уголок губы да и правая щека его слегка подергивались.

— Знаешь, — сказал директор, — пойдем-ка в сени. А то ведь ты во как одет, а я — во как!

Они поднялись на крыльцо «летнего клуба», открыли и закрыли за собой две утепленные двери и поднялись по деревянной лестнице на площадку между этажами.

— Ну… здесь тоже не тропики, а разговаривать можно. Что ты хотел сказать?

Правая щека у Юры задергалась сильней. Он пристально смотрел на директора.

— Данила Акимович! Хотите… хотите, теперь я вас удивлю? Даже переудивлю. Хотите?

— А каким же образом переудивишь?

— А вот каким: больше я ни одного замечания не получу.

Данила Акимович улыбнулся.

— Это интересно! Только погоди! Какой срок ты устанавливаешь, чтобы меня переудивить: три дня, неделю, месяц?

— Нет! Просто до окончания школы. Вот этой школы.

Данила Акимович улыбался, поглаживая подбородок.

— Да-а! Это действительно… Если это тебе удастся, ты, и правда, меня переудивишь. Ну, давай, поглядим.

Тут Юра почувствовал, что лучше будет резко оборвать разговор именно в этот момент.

— Хорошо, Данила Акимович! До свидания! — сказал он и, не добавив ни слова, убежал вниз по лестнице.

А в июне, когда почти все, окончившие седьмой класс, готовились к экспедиции в тайгу, Данила Акимович случайно встретил Юру на улице и остановился.

— А ты, Чебоксаров, и впрямь умеешь удивлять. Ведь с тех пор ни одного замечания! Юра усмехнулся:

— Погодите, Данила Акимович. Ведь я сказал — до окончания школы.

— Это правда. Но и три с половиной месяца кое-что значат. В поход идешь?

— Иду, конечно.

Юра ответил так, будто он не сомневался, что этот вопрос решенный. На самом деле он не был уверен, что его возьмут в поход, но самолюбие не позволило ему прямо спросить об этом Акимыча. Вдруг тот скажет:

«Погоди, голубчик, я еще не уверен, что ты не выкинешь чего-нибудь там, в лесу». Он прилетел домой, как говорится, на крыльях радости и сразу принялся за сборы, но через день слег с острой болью в горле и с температурой в 39. Выздоровел он лишь через две недели после отправления экспедиции в тайгу. Теперь он сидел на крыльце рядом с подругой по несчастью Надей.

Глава XV

Слева послышалось постукивание палкой по деревянному тротуару. Все посмотрели в ту сторону.

К крыльцу приближалась сгорбленная старая женщина. Несмотря на жару, на ней был длинный серый плащ и очень большой черный берет. За ней шла маленькая, коротко остриженная девчонка со светлой челкой на лбу. Это была Альбина дочка заведующего роно Лыкова, перешедшая в третий класс. За Альбиной шел Демьян — сын школьной уборщицы тети Вали, жившей в одном доме с Бурундуком. Оба они следовали за старухой, подражая ей, опираясь на палки — точнее, на какие-то ветки с обломанными сучками, делая рожи за спиной старухи и показывая языки.

Увидев это, Чебоксаров встал, прислонил гитару к перилам крыльца и, сбежав с него, шлепнул по затылку сначала Альбину, потом Демьяна. Старуха в это время остановилась, оглядываясь, увидела расправу Чебоксарова над малышами и, постукивая палкой, мелкими шажками приблизилась к нему.

— Ты… ты как смеешь драться?! — закричала она. — Твоя… твоя фамилия! Говори!

— Чебоксаров, Ядвига Михайловна… — слегка растерянно ответил Юра.

Ядвига Михайловна смотрела на него глубоко запавшими выцветшими глазами с очень маленькими, в булавочную головку, зрачками.

— А почему… почему, Чебоксаров, ты не в классе? Почему разгуливаешь во время урока? — Ее подбородок под крючковатым носом дрожал, и она мелко постукивала палкой.

Юра знал странности бывшей учительницы, но теперь он опешил и отступил на шаг.

— Сейчас нет уроков, Ядвига Михайловна, — напомнил он. — Ведь сейчас лето, каникулы.

Ядвига Михайловна вдруг притихла и стала оглядываться, проводя двумя пальцами по лбу.

— Да!… Каникулы… — пробормотала она растерянно.

Пока она оглядывалась, Юра шагнул к Наде и шепнул:

— Дуй что-нибудь про литературу! Про Есенина какого-нибудь! Надя встала.

— Здравствуйте, Ядвига Михайловна! Вы меня узнали?

Ядвига Михайловна спокойно смотрела на Надю бесцветными глазами.

— Нет. Извини! Не узнаю.

— Я — Надя! Надя Волкова.

— Надя Волкова… Какая же это Надя Волкова?

— Ну… вы помните, мы с вами третьего дня о поэзии толковали, о Блоке, о Есенине…

Ядвига Михайловна помолчала и снова обратила на Надю свои глаза, прищуренные на этот раз в улыбке.

— А! Это — которой Александр Блок не понравился. Не удостоился такой чести.

— Не! — обрадовалась Надя. — Вот вы меня и признали! — Она повернулась и для вида смахнула мешком с орешками пыль с одной из ступенек. — Садитесь, Ядвига Михайловна, присаживайтесь.

— Благодарю, — вцепившись одной рукой в перила, а другой опираясь на палку, учительница медленно села.

Надя села рядом с ней, Юра остался стоять, заложив руки за спину. Луиза с Хмелевым то поглядывали на старуху, то переглядывались между собой, а Демьян с Альбиной предпочли остаться в сторонке. Некоторое время все молчали. Ядвига Михайловна смотрела на тот берег реки. Вдруг она произнесла:

— А где же сарай? На том берегу стоял? Или снесли его?

— Его не снесли, Ядвига Михайловна, — сказал Юра. — Он против вашего старого дома так и стоит. А вы теперь живете при школе.

Ядвига Михайловна положила обе ладони на палку и склонила к ним подбородок.

— Да… При школе, — тихо подтвердила она. — Вот что делается с головой!

Надя оглянулась на Чебоксарова. Тот сделал зверское лицо и беззвучно зашевелил губами: мол, о литературе, дура, говори! Надя сумела прочитать по губам эту фразу и обратилась к старухе:

— Ядвига Михайловна… Я вот после разговора с вами Блока читала и Есенина перечитала. И все-таки, мне кажется, что Блок более великий поэт.

Ядвига Михайловна помолчала.

— Очень неуклюжая фраза: «более великий поэт». Ядвига Михайловна опять помолчала, по-прежнему положив ладони на палку и склонившись к ним подбородком.

— Почему же тебе Есенин не приглянулся?

— Потому, Ядвига Михайловна, что Есенин подражал Блоку.

— Это где же он подражал?

— А вот помните, у Блока есть стихотворение:

«Русь опоясана реками и дебрями окружена с болотами и журавлями и с мутным взором колдуна».

Ядвига Михайловна повернула голову к Наде.

— Помню, — твердо сказала она и продолжала: — «Там ведуны с ворожеями чаруют злаки на полях и ведьмы тешатся с чертями в дорожных снеговых столпах». Ну и что?

— А вот то, Ядвига Михайловна, что у Есенина есть стихотворение… Тоже «Русь» называется: «Как совиные глазки над ветками смотрят в шали пурги огоньки. И стоят за дубовыми сетками, словно нечисть лесная, пеньки».

— И это знаю, — сказала Ядвига Михайловна. — «Запугала нас сила нечистая, что ни прорубь, — везде колдуны»… — Она оборвала чтение. Действительно, много общего.

Надя уже забыла, что Чебоксаров велел ей «о литературе говорить», чтобы отвлечь старуху. Она увлеклась разговором.

— И еще, Ядвига Михайловна, я дату под каждым стихотворением вычитала. Блок написал свое стихотворение в тысяча девятьсот шестом году, а Есенин — в пятнадцатом. Вот и выходит, что он подражал Блоку.

Учительница улыбнулась сжатыми губами.

— Дотошный из тебя литературовед получится. Ну, так слушай. Есенин написал свою «Русь», когда был начинающим поэтом, а стихотворение Блока написано в период расцвета его творчества. Для молодого поэта некоторая подражательность вполне простительна: ведь он еще не нашел себя, он ищет. Блок, скажу я тебе, начал печататься, когда Есенину было всего два года. А кроме того, по-моему, таких поэтов сравнивать вообще нельзя. Слишком разные они. Каждый сам по себе. Да! И еще могу тебе сказать, что ранние стихотворения Блока тоже оригинальностью не отличались. Он подражал и Фету, и Полонскому, и Апухтину. Так-то!

Ядвига Михайловна замолчала. Молчали и ребята. За рекой послышался протяжный гудок.

— Это какой же пароход отваливает? — спросила Ядвига Михайловна. «Буревестник»?

— Это не пароход, — ответила Надя. — Это на промкомбинате, конец рабочего дня.

— Конец рабочего дня… Ну, и мне пора домой. Спасибо за интересный разговор! — Ядвига Михайловна поднялась с помощью Нади и зашагала в ту сторону, откуда пришла.

Юра окликнул ее:

— Ядвига Михайловна, вы же не туда идете, вы же теперь здесь, при школе, живете!

Старуха остановилась, медленно оглядываясь по сторонам.

— Да, действительно. При школе. Вот что делается с головой! — Она повернулась и направилась к воротам.

Хмелев вскочил.

— Ядвига Михайловна, пойдемте я вас провожу.

— Благодарю! Я уж сама… Я уж как-нибудь сама. Когда она скрылась во дворе, Надя посмотрела на Чебоксарова.

— Видал? Домой дорогу забывает, а Блока с Есениным помнит.

Юра не ответил. Он обратился к Альбине с Демьяном, все еще стоявшим поодаль:

— А вы… если еще раз позволите себе… не то еще от меня получите.

— А я помогу, — добавила Надя.

— И я помогу, — сказал Хмелев. — Акимыч не для того ее сюда поселил, чтобы ей рожи строили.

И он, и Луиза помнили то время, когда Ядвига Михайловна проходила по школьному коридору с пачкой тетрадей в руках или стояла где-нибудь в уголке, что-то объясняя любопытным старшеклассникам. Однако постепенно в школе стали замечать, что у Ядвиги Михайловны что-то неладное творится с головой. Она по-прежнему знала и любила свой предмет, но иногда вместо седьмого класса приходила в четвертый, чтобы вести там урок, а иногда вдруг начинала говорить ученикам о том, что они прошли недели две тому назад. Пришлось проводить ее на пенсию. Но вскоре от соседей бывшей учительницы, жившей на другом конце города, стали поступать сведения, что она не может управиться со своим домашним хозяйством: положит, например, масло на горячую сковородку, а все остальное положить забудет. Когда одна из учительниц вышла замуж и переехала в квартиру мужа, Бурундук переселил Ядвигу Михайловну в освободившуюся комнату. Здесь, в доме при школе, ей помогали все, кто чем мог.

Надя продолжала сердито смотреть на Демьяна с Альбиной.

— Человек всю жизнь положил на таких, как вы. А как состарился, да заболел склерозом, да остался совсем один — теперь можно ему языки показывать, да?

Альбина с Демьяном молчали, потупившись. Потом Альбина спросила:

— А… а у нее что, своих детей нет?

— И не было, — отрезала Надя.

— А почему не было?

— Потому что замуж не вышла, все с вами возилась.

— Моя мама за ней присматривает, — пробормотал Демьян.

Надя, как говорят, умела заводиться. Увидев на лицах третьеклашек раскаяние, она не смягчилась, а, наоборот, еще больше озлобилась.

— «Моя мама»! А ты сам? — она перевела гневный взгляд на Альбину. — А ты?

— А я… а мы… — заговорила Альбина, — мы можем сейчас пойти в магазин и чего-нибудь ей купить… Что нужно — то и купить…

— В булочную свежий хлеб привезли, — вставил Демьян.

Но даже такой благой порыв не смягчил Надиного сердца. Она обратилась к Чебоксарову:

— Во-во! Я однажды подошла к Акимычу и говорю: «Данила Акимович, я сегодня Ядвиге Михайловне два ведра воды из колонки принесла». А он мне: «Ты, говорит, мне о своих ведрах не рапортуй. Ты два ведра принесла и забыла про них. А она так и останется с твоими ведрами да со своим одиночеством».

Тут тягостный для Альбины с Демьяном разговор оборвался. К крыльцу подошла мать Демьяна, уборщица тетя Валя. В одной руке она держала сумку с продуктами, а в другой — конверт с письмом.

— Почтальоншу встретила, — сказала она. — На-ко, Демка, сунь Бурундуку в ящик. А то уж я по магазинам набегалась, чтобы карабкаться на второй этаж. Тетя Валя взглянула на конверт, прежде чем отдать его сыну. — Никогда ему никто, кроме сестры, не писал, а теперь какая-то Родионова все пишет.

Тетя Валя передала сыну конверт.

— Какая еще Родионова? — спросила Надя.

— А кто ее знает! Как слетал на зимние каникулы к сестре, погулял на свадьбе, так и пошла писать эта самая Родионова.

В присутствии матери Демьян уже не побаивался старших. Он сел на крыльцо, разглядывая конверт. Рядом с ним поместился Хмелев, а по другую сторону — Юра. Через плечо Демьяна он прочитал обратный адрес.

— Точно! Базаринская тринадцать, Родионова Е. А.

Тетя Валя тоже присела на крыльцо.

— Частенько пишет эта Родионова. Считай, каждую неделю, а то и чаще.

— Ой! — вдруг вскричала Альбина. Она сбежала на дорогу и уставилась на сидящих круглыми глазами, прижав растопыренные пальцы ко рту. — Ой!

— Чего это с тобой? — сказала тетя Валя.

— Ой, граждане, какая у меня мысль в голове явилась!

— Ну, какая мысль? — это спросила Надя.

— А вдруг Акимыч погостил у своей сестры, познакомился с этой самой Родионовой и, может, даже собирается жениться на ней!

— Во дает! — усмехнулся Хмелев. — Акимыч — и вдруг жениться!

— Да когда ему было влюбляться?! — сказала тетя Валя. — Ведь он у сестры не больше недели гостил.

— А можно не за неделю, а за одну минуту влюбиться, — возразила Альбина. Раз! — и на всю жизнь! Правда, Демьян?

— А я почем знаю, — буркнул тот.

Тетя Валя вскочила, сильно рассерженная.

— Альбина! Ты же от горшка два вершка! Ну, не совестно тебе о таких вещах уже рассуждать?! В разговор вмешался Чебоксаров:

— Тут дело может оказаться посерьезней, чем вы думаете, — негромко, с расстановкой сказал он.

— Какое дело? Ну, какое еще дело? — кипятилась тетя Валя.

— А вот какое. Мала Альбина или не мала, а фактик-то остается.

— Какой-такой фактик?

— А вот эта самая: Родионова. Письма-то она пишет! Раньше не писала, а теперь пишет.

— Ну, ты говори яснее — куда ты гнешь? — сказала Надя.

— А вот куда: Акимыч — человек?

— Ну. Не медведь.

— А если он человек — с ним всякое может случиться.

— В каком смысле — всякое?

— А вот в смысле любви. Что, если эта Родионова и в самом деле его подцепила?

— Жди! — проворчала Надя. — Станет он жениться на всякой дуре!

— А если она не дура? Если разочков в десять поумней тебя?

Длинные серые Надины глаза стали еще злее.

— Ну, ладно, пусть умней! А дальше что?

Юра поерзал на ступеньке, усаживаясь поудобней.

— А теперь мы к самому главному подошли. Эта Родионова в областном центре живет. Поедет ли она к нам сюда, в Иленск?

— Гм! Навряд ли! — согласился Хмелев и кивнул с глубокомысленным видом.

Надя, тетя Валя и все остальные молчали, задумавшись, а Юра продолжал:

— То-то и оно! Она, скорей всего, Акимыча к себе переманит.

— Па-аехали! — воскликнула тетя Валя. — Одна невесту директору школы присватала, другой его из родного города куда-то отправляет… Ну и народ! Ну, и любят же языком молоть! — Она шагнула к Демьяну и вырвала у него письмо. Дай-ка сюда, я сама отнесу, а то потеряешь еще. А тебе, Юрка… ну, не стыдно тебе?! Альбина еще маленькая, ей так и положено всякую глупость молоть, а ты-то через год восьмилетку кончаешь, чего ж ты эти глупости подхватываешь?! Тьфу!

Тетя Валя ушла.

— Действительно, Юрка, мелешь ты незнамо чего, — пробормотала Надя.

Глава XVI

Больше никому не хотелось говорить на грустную тему о том, что Акимыч может жениться на иногородней и уехать. Старшие поболтали о всяких пустяках и разошлись. На крыльце остались Демьян да Альбина. Они посидели, помолчали, потом Демьян спросил:

— У тебя деньги есть, хоть сколько?

— Ни копеечки, — вздохнула Альбина.

— А я вчера на дебаркадере рубль нашел и уже двадцать копеек истратил. Пошли в ресторан! Завтра отдашь?

— Отдам, конечно.

Этот странный для непосвященных разговор объясняется просто. В полутора километрах от окраины городка был расположен аэропорт, и там к бревенчатому зданию аэровокзала прилепился небольшой поселок из нескольких жилых и служебных построек. Через дорогу, напротив двухэтажного здания вокзала, стоял одноэтажный дом с большой и яркой вывеской над входом: «Ресторан». Здесь, как и во всяком приличном ресторане, клиентов обслуживали официантки, но в уголке имелся закуток, где продавалось мороженое. Никто не интересовался, откуда оно берется: то ли его делают здесь, то ли привозят самолетом.

По обе стороны от аэровокзала, огражденный от летного поля штакетником, тянулся крохотный лесок, который именовался «лесопарком». Здесь, среди беспорядочно растущих кустов и деревьев, кое-где стояли скамейки и даже ярко раскрашенные урны, а на некоторых деревьях висели объявления, призывающие пассажиров не засорять территорию лесопарка. Летом пассажиры, конечно, предпочитали ожидать самолет на свежем воздухе. Одни сидели на скамьях, другие располагались прямо на траве: кто дремал под тенью дерева, кто закусывал полулежа, расстелив рядом с собой газету, кто потягивал из бутылки лимонад или пиво.

Выйдя из ресторана с холодным бумажным стаканчиком в одной руке и с деревянной палочкой в другой, Демьян с Альбиной вошли в лесопарк, приблизились к ограде и, экономно слизывая мороженое с палочек, стали ждать, когда приземлится какой-нибудь самолет. Иленский аэродром был маленький, всего одна взлетно-посадочная полоса, и та не бетонная, а грунтовая. Большие лайнеры здесь не приземлялись, но самолеты помельче садились и взлетали довольно часто. Для одних Иленск был пунктом назначения, другие садились здесь для заправки, чтоб лететь дальше на Север; здесь взлетали и приземлялись «Аннушки», которые связывали Иленск с отдаленными деревнями и поселками.

Взлетавшие самолеты ребят не интересовали. Их интересовали только прибывающие. Ведь с ними могли прилететь какие-нибудь знакомые, которые успели побывать в Крыму, на Кавказе, а может быть, даже и за границей. Увидев, как приземлился «ИЛ-14», они поспешили на остановку автобуса, который принимал пассажиров у самого здания аэровокзала. На остановке было несколько скамеек, и Демьян с Альбиной сели на одну из них; продолжая микроскопическими порциями выскребать оставшееся в стаканчиках мороженое.

Скоро из вокзала стали выходить пассажиры. Их было много, и стало ясно, что это прибыл не транзитный самолет, а тот, что летел только до Иленска. Четыре скамейки быстро заполнились, и большинству пассажиров пришлось ожидать автобуса стоя, поставив чемоданы на землю. Близких знакомых Демьян с Альбиной не обнаружили, зато им сразу бросилась в глаза хорошенькая Инна. На ней был темно-синий, ладно скроенный брючный костюм и такой же синий берет. На плече висел плащ-болонья, в руке Инна держала маленький чемоданчик.

Демьян слегка толкнул Альбину в бок.

— Приезжая!

— Ага, — кивнула Альбина и решила показать, что у них в Иленске живут хорошо воспитанные дети. Она вскочила.

— Садитесь!

Инна поблагодарила, но не села. Она уступила место пожилой женщине с большим рюкзаком.

Специальных машин для авиапассажиров у аэропорта не было. По Иленску курсировали два стареньких автобуса. Они объезжали городок по главным улицам, потом направлялись к аэровокзалу, где была конечная остановка. Кто-то из местных жителей сказал, что один из автобусов сломался, кто-то заметил, что всем не уместиться в другом. Часть пассажиров с легким багажом двинулась к городу пешком, растянувшись длинной цепочкой.

— Здесь до гостиницы далеко? — спросила Инна женщину с рюкзаком.

— Какое там далеко! Если бы не этот сидор, я бы минут за сорок дошла.

— Пойдемте, тетенька! — вдруг предложил Демьян. — Мы вам покажем, где гостиница.

— Спасибо! Пойдемте!

Демьян с Альбиной бросили в урну пустые стаканчики и засеменили рядом с Инной по мощенной гравием дороге.

Инна вспомнила поговорку: на ловца и зверь бежит. Вдруг эти двое или хотя бы один из них учатся У Бурундука! Она приступила к расспросам очень осторожно: сначала узнала, как зовут ее спутников, потом — сколько им лет и лишь после этого спросила, в какой школе они учатся.

— В восьмилетке, — ответил Демьян.

— В какой восьмилетке — в первой или во второй? Этот вопрос заставил Альбину с Демьяном переглянуться.

— Во второй, — ответил Демьян и тут же спросил: — А вы что, в Иленске бывали?

— Нет, — неосторожно ответила Инна.

— А почему вы знаете, что в Иленске две восьмилетки?

Инна слегка замялась.

— Н-ну… у меня здесь кое-какие знакомые живут — вот они мне и сказали.

— Бурундук? — вдруг спросил Демьян, за что Альбина незаметно лягнула его ногой.

Инна понимала, что сделала промах, но выпутываться было поздно.

— И Бурундук тоже. Кстати, как он теперь поживает?

— Так он же в тайге! — сказала Альбина. Для Инны это было так неожиданно, что она остановилась.

— А разве вы не знаете? — Демьян снова мигнул Альбине. — Он со старшеклассниками уехал. В поход.

— А… а когда он вернется? — оторопело спросила Инна.

— Через недельку, примерно, — сказал Демьян. — А вы что, к нему приехали?

— Н-ну… отчасти. — Тут Инна догадалась, что глупо так стоять посреди дороги с растерянным видом. Она двинулась дальше.

Теперь она раздумывала: стоит ли ей возвращаться немедленно или задержаться в городе, собрать сведения о Бурундуке, а потом снова прилететь сюда, чтобы повидать его лично. Она решила остановиться на втором варианте.

Пока Инна думала, ребята отстали от нее метров на семь и горячо шептались:

— Она! — шепнула Альбина.

— Факт — она! — кивнул Демьян. Альбина вытаращила глаза:

— Ну, вот скажи: разве Акимычу такая подходит?

— Да на что ему такая сдалась!

Инна заметила, что ее спутники куда-то исчезли. Оглянувшись, она увидела, что те стоят почти нос к носу, о чем-то говорят и усиленно жестикулируют.

— Ребята, ну пошли! — сказала она. Ребята поспешили к ней, и все трое снова зашагали. Инна опять приступила к делу осторожно. Сначала она спросила ребят, нравится ли им школа, и услышала в ответ, что это «школа как школа»; спросила, нравится ли им классная руководительница, и услышала: «Так себе». Спросила, какой у них завуч, и получила в ответ: «Нормальная». Наконец Инна добралась до Бурундука.

— Ну, а директор школы Данила Акимович хороший человек?

И тут Демьяна осенило вдохновение.

— Пьет в у смерть, — громко и с сожалением выпалил он.

Дело в том, что его отец — рабочий промкомбината — любил выпить, и мать неоднократно говорила при сыне, что он ей жизнь испортил, и несколько раз грозила мужу разводом. Поэтому Демьян решил, что лучшего способа отпугнуть «невесту» не придумаешь.

Ошеломленная, Инна опять остановилась.

— Это как — пьет в усмерть?

— Ну, просто спасу с ним нет!

Инна много раз читала в книжках такую фразу: «От волнения ее (или его) бросало то в жар, то в холод». Всегда она думала, что это фраза чисто литературная, а в жизни такого не бывает, но теперь убедилась, что бывает. Сначала ей стало очень жарко, а потом вдруг по спине побежали мурашки. У нее в голове не укладывалось: как может заведующий отделом народного образования держать такого человека на посту директора школы да еще восхвалять его с трибуны? А может, этот мальчишка с девчонкой врут? Или хотя бы преувеличивают? Инна продолжала расспрашивать:

— Ну, хорошо. Пусть он выпивает иногда. А как он к вам относится?

— Бьет! — отрезал Демьян.

Но Альбине было не по душе такое наглое вранье. Она предпочитала не врать, а привирать.

— Демьян, ты уж не преувеличивай. Никого он особенно не бьет, а вот насчет бани — это да!

— Какой бани? — спросила Инна, и Альбина пояснила.

— Он натянул на голову чулок и засел около сгоревшей бани. А когда ребята мимо пошли, он выскочил и давай их крапивой хлестать.

— Пьяный?

— А кто его знает! Он и трезвый такой, — сказал Демьян. И снова вдохновился: — Альбин! А помнишь, как он с Хмелевым? Помнишь, как Ленька из-за него всю ногу пожег?

— А что случилось с этим… с Хмелевым? — спросила Инна.

Вопрос был обращен к Демьяну, но тот кивнул на Альбину.

— Вот пусть она расскажет. У нее складней получится.

И Альбина поведала следующее.

— У нас в школе есть мальчишка один… Ленька Хмелев зовут… Он хоть и в шестой класс перешел, а все-таки дурак дураком. Вот Акимыч… то есть Данила Акимыч и подговорил его. «Ты, — говорит, — разожги на берегу костер, а когда жару много накопится, разгреби угли, пока они красные, и гуляй по ним босиком. Вот, — говорит, — честное слово даю, ничего тебе не будет. Это по науке доказано». Ну, Ленька (он ведь дурак) развел костер, нагреб углей и — босиком по ним… Всю ногу себе обжег.

Инна надолго замолчала. Молчали и Демьян с Альбиной, поглядывая на «невесту» и стараясь угадать, какое впечатление они на нее произвели.

А впечатление они произвели сильное. Выходило, что Бурундук был не только пьяницей, но и человеком с ненормальной психикой. Почему же Лыков так расхваливал его на конференции и приглашал корреспондентов, чтобы они написали о Бурундуке? Неужели он не понимал, что корреспондент поговорит со многими людьми и быстро узнает правду? А с другой стороны, зачем этим милым ребятам так клеветать на директора школы? Ну, пусть они преувеличивают! Но ведь, преувеличивая, они подчеркивают лишь дурные качества Бурундука. Почему? Как видно, потому, что они его не любят. А если детям есть за что не любить педагога, то какой же он хороший педагог?

Смятение Инны вдруг сменилось азартом. А что, если вместо очерка ей удастся написать фельетон о Лыкове и его подчиненном?! У нее даже название сразу придумалось: «Очковтиратель районного масштаба». Но тогда ей ни в коем случае нельзя раскрывать свое инкогнито, нельзя появляться в гостинице, где придется предъявлять свое командировочное удостоверение.

Инна знала, что в маленьких городках, где гостиницы летом всегда переполнены, местные жители сдают за небольшую плату комнаты или койки и даже обеспечивают приезжих питанием, пока те не дождутся вертолета или другого транспорта, чтобы отправиться в лес.

Инна спросила у ребят, не знают ли они, кто может сдать ей комнату. Те опять переглянулись, и Альбина спросила в свою очередь:

— Вы хотите Данилу Акимыча дождаться?

— Да. Не мешает, — неопределенно ответила Инна. Она давно обратила внимание, что ее спутники то и дело переглядываются и смотрят на нее с каким-то напряженным интересом.

— Да ведь у моей мамы ключ от его квартиры! — вскричал Демьян. — Она даст вам ключ — и живите сколько хотите.

Демьян объяснил, кем работает его мама, но такой план показался Инне слишком уж авантюрным, и она отвергла его.

— У Хмелевых! — вдруг сказала Альбина. — Ленькин отец зимой охотится, а летом — рабочим у всяких этих… изыскателей. Может, Ленькина мама вас пустит.

— Факт пустит! — оживился Демьян. — Пойдемте! Это как раз тот Ленька Хмелев, который себе ногу пожег.

Глава XVII

В начале восьмого часа все трое подошли к дому Хмелевых в конце немощеной Луговой улицы. Альбина и Демьян знали, где живут Хмелевы, знали, как выглядит их дом, но с Лёниной мамой знакомы не были. Поэтому они остановились перед калиткой в нерешительности. Когда Демьян брякнул щеколдой и приоткрыл калитку, к ним навстречу бросились два пса изрядных размеров. Инна попятилась, но иленские ребята собак не боялись. Собаки полаяли, гостеприимно виляя хвостами, и убежали по каким-то своим делам, а в конце цементной дорожки, ведшей от калитки к крыльцу, пришельцы увидели Леньку, сидевшего на корточках среди частей разобранного велосипеда. Альбина очень обрадовалась. Она оттолкнула локтем шедшего впереди Демьяна и остановилась перед Хмелевым.

— Леня! Вот мы тут привели… — Только сейчас Альбина догадалась обернуться и спросить Инну, как ее имя-отчество. И, получив ответ, она продолжала: — Вот мы привели к вам Инну Сергеевну… Она — знакомая Данилы Акимыча. Вот… где бы ей остановиться на квартире и подождать, когда он из леса вернется?

Продолжая сидеть на корточках, Хмелев, наверно, полминуты смотрел на вытаращенные глаза Альбины, на окаменевшее лицо Демьяна, втянувшего губы в рот, на хорошенькую молодую женщину в брючном костюме. Наконец он понял, почему Альбина так таращит на него глаза, и вскочил.

— Сейчас! — сказал он, взлетел на высокое крыльцо и исчез в доме.

Его мама Полина Александровна готовила ужин в кухне. Это была веселая энергичная женщина с быстрыми движениями, звонким голосом и курносым, удивительно выразительным лицом. Гнев, радость, удивление так отчетливо выражались на этом лице, что знакомые в шутку советовали Полине Александровне ехать в Москву и предложить себя какой-нибудь студии на должность киноактрисы. Но такой совет был невыполним: Полина Александровна не умела вызывать то или иное выражение на своем лице по заказу, наоборот, ей огромных усилий стоило скрывать от окружающих свои эмоции.

Когда Леня рассказал матери о загадочных письмах, которые стал получать Бурундук, о страшных подозрениях, какие они у ребят вызвали, Полина Александровна реагировала примерно так же, как тетя Валя.

— Ох и любят же у вас языками молоть! Чуть случится какой пустяк — и сразу начинается: «Ля-ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля-ля!» Ну, мало ли кто кому пишет?! Это еще не резон, чтобы по городу сплетни пускать.

Но вот теперь Ленька возник на пороге кухни и сказал глухим голосом:

— Мама! Приехала… эта…

— Какая-такая — «эта»?

— Ну… знакомая Данилы Акимовича. И просит, чтобы у нас остановиться. Чтобы, значит, его подождать.

— А откуда она про нас-то узнала?

Пришлось Леньке объяснять, что «эту тетеньку» привели Демьян с Альбиной, которые познакомились с ней в аэропорту, что она прилетела к Даниле Акимовичу, не зная, что он в отлучке.

Больше Полина Александровна не говорила с Ленькой. Бросив на сына очень серьезный взгляд, она быстро вытерла руки полотенцем, выключила электроплитку под сковородкой и через несколько секунд стояла на верхней ступеньке крыльца. Руки ее были стиснуты перед грудью, губы растянулись в приветливой улыбке, а прищуренные глаза сверкали любопытством.

— Милости просим, милости просим! — заговорила она своим звонким голосом. — Вы, мой сын сказал, остановиться у нас желаете?

— Да. Хотела бы, — сдержанно сказала Инна.

— Вы, говорят, знакомая Данилы Акимовича?

— Да… В какой-то мере (врать взрослым Инне было еще труднее, чем ребятам).

— Ну, выходит, нам с вами повезло! — снова зазвенела Полина Александровна. — Только два дня назад от меня таксаторы съехали, так что комната вполне свободная и в полном вашем распоряжении. Милости прошу, идемте в комнату, а то вдруг она вам не приглянется.

Когда Инна поднималась на крыльцо, мимо нее проскочил во двор ошалелый Ленька. Комната Инне понравилась, и она быстро договорилась с хозяйкой о цене.

В это время во дворе разыгрывалась очень тяжелая сцена. Альбина с Демьяном рассказали Хмелеву о том, что они наговорили Инне, после этого он загнал обоих в дальний угол двора и теперь приплясывал перед ними в страшном гневе, скаля зубы и потрясая кулаками.

— Ну, парррразиты! — рычал он. — Теперь вам покажут, как на Акимыча клеветать! Теперь попробуйте суньтесь на школьный двор, вы живьем оттуда не уйдете, тррррепачи проклятые!

Демьян с Альбиной тихо плакали и твердили, что они наврали «этой тетке» из самых лучших побуждений, чтобы она не увезла Акимыча из Иленска.

Это не смягчило Хмелева.

— Вот вам покажут, как соваться во взрослые дела, — продолжал неистовствовать он. — Вот сейчас позову Луизу и посмотрю, как она вам по шее надает! А ну, пошли!

И он поволок Демьяна с Альбиной на улицу, куда выходило окно той комнаты в соседнем доме, где жила Луиза.

Окно это было закрыто белой занавеской, но обе створки рамы были распахнуты. Леньке не хотелось, чтобы его услышали взрослые, поэтому он подобрался к самому окну и, став на цыпочки, тихо позвал:

— Луиза! Лиз!…

Через несколько секунд Луиза откинула занавеску и молча посмотрела на своего соседа.

— Луиза, выйди скорей! Дело есть! Важное! Луиза исчезла в глубине комнаты и скоро вышла из своей калитки на улицу.

С некоторых пор она стала следить за своей внешностью, и в прическе ее произошли большие перемены:

Луиза отказалась от косичек с бантами, отпустила волосы подлинней и сделала из них две золотистые метелочки, которые под ушами были стянуты не лентами, а простыми аптекарскими резиночками и спускались не на спину, а на грудь.

— Ну? — коротко спросила Луиза.

Хмелев сообщил, что приехала «эта тетка» — то есть знакомая Акимыча, и, снова рассвирепев, рассказал о гнусном поклепе, возведенном на Бурундука Альбиной и Демьяном. Те снова заплакали и залопотали, что они хотели «как лучше». В отличие от Хмелева, Луиза на них не разгневалась. Ее широкое лицо оставалось серьезным, невозмутимым.

— Где эта тетка? — спросила она.

— В дом ушла. Комнату смотрит.

— Идем, глянем на нее.

Дверь в комнату Инны оказалась распахнутой настежь, и ребята увидели, что Ленькина мама сидит рядом с новой жилицей на старомодном диване с высокой спинкой и о чем-то беседует. Луиза остановилась в дверях этой комнаты.

— Здравствуйте, Полина Александровна! — очень вежливым тоном сказала она.

— Ну, здравствуй, здравствуй! — Полина Александровна усмехнулась. — Мы что, сорок раз на дню теперь будем здороваться?

Луиза ничего не ответила на это замечание и перевела свой взгляд на гостью, которая уже сняла свой берет и привела в порядок темные стриженые волосы.

— Здрасте! — сказала она сквозь зубы, медленно, с достоинством наклоняя голову и не спуская с Инны своих синих глаз.

Инна ответила на ее приветствие, Луиза еще несколько секунд посмотрела на нее, затем направилась в большую комнату, служившую Хмелевым гостиной и столовой (обычно Хмелевы обедали в кухне). Ленька последовал за ней.

— Любопытствуют! — улыбаясь, кивнула им вслед Полина Александровна.

В гостиной висело большое зеркало, и Луиза довольно долго изучала в нем свое отражение, поворачиваясь то одним боком, то другим и проводя рукой сверху вниз по своим золотистым метелочкам из волос. Наконец она повернулась к Хмелеву.

— Ленька! — сказала она тихо. — Неужели ты думаешь, что такая Акимычу подойдет?!

Ленька пожал плечами. Как видно, он в подобных делах разбирался хуже Демьяна.

— Пошли поговорим! — сказала Луиза. На улице за палисадником маячили Демьян и Альбина. Каким-то особым чутьем они угадали, что Луиза может стать их защитницей перед свирепым Хмелевым, и не ошиблись. Рядом с калиткой, как возле многих домов Иленска, была сколочена лавочка. Луиза села на нее. Леня тоже сел, а Демьян и Альбина продолжали стоять, напряженно глядя на старших.

То оглядываясь на дом за ее спиной, то взглядывая на Леньку, Луиза негромко повторила свой вопрос:

— Ну, вот ты честно скажи: годится ему такая? — И она кивнула на дом.

— Н-ну… не совсем, — вяло согласился Леня.

— Во! А я чего говорил?! — обрадовался Демьян, но тут же прикусил язык, потому что Луиза вскочила и уперлась кулаками в бока.

— А ну-ка, вы, тут!… Немедленно валите домой и больше в такие дела не мешайтесь! — Она посмотрела на растерянные, огорченные лица ребят и немного смягчилась. — Вы, конечно, правильно наврали про Акимыча этой самой, но только больше к ней не суйтесь. Наплетете еще чего-нибудь и все дело испортите. Видя, что Альбина с Демьяном приободрились, она снова стала суровой. — Ну, домой! И не мешайте нам разговаривать! Я кому сказала? Домой!

И Альбина с Демьяном засеменили прочь, обиженные и недоумевающие.

Когда они ушли, Луиза снова тихонько заговорила, продолжая оглядываться через плечо.

— Ну, ты подумай, ведь она ему в дочки годится! А во-вторых, Акимыч человек простой, скромный… а эта… Спорим, что она только о тряпках и думает?

Ленька сидел ссутулившись, опустив голову, а Луиза продолжала:

— Вот женится сгоряча Акимыч на такой, а потом всю жизнь будет мучиться. И еще школа без Акимыча останется.

Ленька вдруг вскочил и закричал:

— Ну, не могу я врать про Акимыча, что он пьет, как…

Луиза тоже вскочила и зажала ему рот рукой.

— Тише ты, дурак! — прошипела она и, подумав, снова заговорила: — А ты знаешь, что ложь двух сортов бывает?

— Каких еще двух сортов?

— Обыкновенная и благородная. Ты «Тома Сойера» читал?

— Ну. Ты его сама мне давала.

— Помнишь, как Том соврал, будто это он испортил книгу, чтобы выпороли его, а не Бекки? А Беккин отец узнал об этом и говорит: «Это, говорит, была благородная ложь, святая ложь!»

Словом, то, что наплели Демьян с Альбиной про Бурундука, было, по мнению Луизы, благородной ложью: ведь они сделали все от них зависящее, чтобы Акимыч не женился на недостойной его женщине и чтобы не покинул Иленска.

— Луиза! — послышался голос Мокеевой-старшей.

— Ленька, ужинать! — крикнула Полина Александровна.

Луиза встала с лавочки.

— Ну, совсем как петухи! — заметила она, отряхивая сзади юбку. — Только одна прокукарекает и тут же другая откликается.

И правда: стоило одной из мам позвать дочку или сына ужинать, как тут же другая звала своего ребенка домой.

Ужин оказался очень тягостным для всех троих. Полина Александровна считала неудобным расспрашивать постоялицу, в каких отношениях находится она с Бурундуком, а Инна в свою очередь не решалась расспрашивать о директоре, боясь навлечь на себя подозрение. Ленька же не проронил ни слова: он пожирал котлеты с картошкой, почти не разжевывая, стараясь удрать поскорее, чтобы гостья не спросила его о чем-нибудь и не заставила его плести «святую ложь» про Акимыча, да еще в присутствии собственной матери.

Конечно, обе женщины не молчали за столом, они беседовали о том о сем, но избегали разговоров о Бурундуке. И всякий раз, когда Полина Александровна называла гостью по имени-отчеству, Хмелеву становилось как-то не по себе: ему казалось, что он должен что-то сейчас же сообразить, о чем-то немедленно вспомнить, но что именно он должен был сделать, Хмелев понять не мог.

Поужинав и отказавшись от чая, Ленька выскочил на улицу. Но он не стал околачиваться возле дома, как обычно делал это перед сном, а сломя голову улетел в один из ближайших переулков.

После того, как Ленька удрал, Полина Александровна стала угощать Инну чаем с вареньем, и тут журналистка наконец решилась задать ей такой вопрос:

— Скажите, вы хорошо знаете Бурундука? Полина Александровна положила чайную ложку на блюдце.

— Ну… в гости он меня к себе не приглашал, но в школе виделась. А муж к нему домой хаживал. Да и вообще-то, кто в городе Данилу Акимовича не знает! Прекрасной души человек!

Инна оторопела. Ей захотелось спросить Хмелеву, каким образом ее сын обжег себе ногу, но тут же она подумала: а вдруг эта Полина Александровна боится Бурундука и не захочет говорить о нем плохо?! Поэтому она завела разговор на другую тему.

— Какие славные ребятишки привели меня к вам! Вы знаете их?

— Немножко знаю. Девчонка — это Альбинка Лыкова, а мальчишку Демьянкой зовут.

Услышав фамилию Альбины, Инна насторожилась.

— Лыкова… Лыкова… — пробормотала она, будто стараясь что-то вспомнить, — где-то я слышала эту фамилию.

— Так Лыков — отец Альбинки — заведующий районо. Может, Данила Акимович вам про него и говорил. Они друг друга очень уважают.

— Да. Может быть, — почти шепотом согласилась Инна: у неё от волнения перехватило дыхание. Полина Александровна между тем продолжала:

— А Демьян — сын уборщицы школьной. Он в одном доме с Бурундуком живет. Еще чайку?

Инна сказала, что ей чайку больше не хочется, что она предпочитает немножко прогуляться перед сном. Полина Александровна заулыбалась;

— А вот тут вам опять повезло! Мы ведь на самом красивом месте в городе живем. Наши дома, считайте, как раз в том месте стоят, где Иленга в Большую впадает. Вы только пройдите мимо крайнего дома, сверните налево за угол и увидите самую красоту. Наш сосед даже скамеечку там поставил, чтобы видом любоваться.

Инна поблагодарила и удалилась. Выйдя за калитку и взглянув налево, она убедилась, что пустынная Луговая улица как бы обрывается метрах в пятидесяти впереди, а под обрывом или откосом блестит оранжевая от заходящего солнца вода. Инна пошла было в ту сторону, как вдруг увидела, что возле соседнего самого крайнего дома сидит на лавочке уже знакомая ей девчонка в голубом платье с желтыми метелочками вместо кос на груди. Это была Луиза, которая ждала Хмелева для продолжения важного разговора, не зная, что тот задал стрекача. Инна узнала ее и решила с ней поговорить.

Когда она подошла, Луиза приподнялась, подвинулась к самому краю скамьи и, с достоинством наклонив голову, негромко сказала:

— Добрый вечер! Садитесь, пожалуйста! Инна села, со вздохом сказала, как здесь хорошо дышится. Обе немного помолчали, потом Луиза спросила:

— Вы не знаете, чего там Ленька дома застрял?

— Так он давно убежал куда-то.

— Вот дурак! — шепнула себе под нос Луиза. И тут Инна решила, как говорится, идти на штурм:

— Скажи, что за глупости мололи мне эти малыши… ну, которые привели меня сюда… Будто этот Леня по раскаленным углям босиком ходил…

— И никакие это не глупости. Он взаправду ходил, — твердо ответила Луиза. Она сидела выпрямившись, скрестив руки на груди, глядя не на Инну, а на противоположный дом.

Инна. притворилась очень удивленной.

— Ну, а чего ради, с какой стати он это сделал?

— Потому что он дурак, вот и сделал.

— Неужели он сам до этого додумался? Или его кто-нибудь надоумил?

— Наш директор его надоумил, а он взял и надоумился.

— И обжегся?

— С неделю на одной ноге скакал.

— Странно! Очень странно! — с озадаченным видом произнесла Инна.

А Луиза была очень довольна. Весь этот разговор протекал для нее так гладко, словно она записала его по заранее разработанному сценарию, они с «этой теткой» старательно прорепетировали его и теперь вели беседу, как две актрисы, твердо знающие свои роли.

Однако следующего вопроса Луиза ждала с тревогой. Ей, как и Хмелеву, претило выставлять Акимыча пьяницей. Она, как и Хмелев, предпочитала отпугнуть невесту иными средствами. К счастью, Инна спросила, не врут ли малыши о какой-то сгоревшей бане, о каком-то капроновом чулке на голове директора. Дальше все опять шло как по маслу.

— А чего им врать?! Как они говорят, так все и было.

— Ну, ты расскажи толком: что именно было-то? Луизе не хотелось придумывать какие-то свои подробности, поэтому ничего нового Инна от нее не узнала.

— Ну, выскочил, значит… а на лицо чулок натянут… а в руке, значит, крапива… пучок целый… И значит, кричит: «Снимайте, значит, штаны!»

— Ну, а вы?

— А мы испугались и убежали. Собеседницы помолчали.

— Он что у вас, со странностями? — спросила Инна.

Луиза проговорила негромко, но отчетливо:

— Вот ему уже сорок лет, а никто замуж за него не идет. Из-за этих самых странностей.

Только теперь Луиза скосила свои большие синие глаза на собеседницу, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели ее слова. И увидела, что впечатление вышло изрядное: Инна смотрела на нее неподвижно, чуть приоткрыв подкрашенные губы и распахнув темные ресницы. Луиза быстро отвела глаза и решила, что благоразумно будет именно сейчас закончить разговор. Она встала.

— Извините, пожалуйста, мне домой пора. А то мама заругает.

Инна пожелала ей спокойной ночи и еще несколько минут просидела, стараясь осмыслить полученную за день информацию. Особенно ее удивило, что Альбина, первой рассказавшая ей о диких выходках Бурундука, оказалась дочкой самого заведующего районным отделом народного образования Лыкова. Инна видела этого солидного пожилого человека на трибуне и в кулуарах конференции, и он не произвел на нее впечатления лицемера. Почему же он призывал редакцию областной газеты осветить передовой педагогический опыт Бурундука?

Инна чувствовала, что от всех этих раздумий у нее мутится в голове. Она решила немного отдохнуть и полюбоваться на красоту, о которой ей говорила Полина Александровна. Пройдя до угла крайнего дома, она свернула налево и тут же увидела ярко окрашенную скамейку с удобной спинкой, совсем непохожую на скромные лавочки возле калиток на улице. На скамейке сидел тучный гражданин в полосатой пижаме, с соломенной шляпой на голове и с очками на носу.

— Разрешите? — спросила Инна.

— Прошу! — ответил гражданин. Он снял очки, сложил газету и сунул ее в карман пижамы. Из этого Инна сделала вывод, что он не прочь поговорить. Она вздохнула и сказала:

— Господи! Как здесь хорошо!

— Да. Красиво, — согласился ее сосед, но больше ничего не добавил.

Вид и правда был отсюда прекрасный. От скамейки до начала откоса было не больше полутора метров, здесь не могла проехать никакая машина, а пролегла лишь тропинка, с обеих сторон обросшая травой. Внизу текла быстрая, но не бурная Иленга, по ней как раз в этот момент бесшумно скользил зеленый плот с черемшой. За Иленгой по низкому берегу тянулись заливные луга, особенно яркие сейчас, в лучах заходящего солнца, а за лугами черной зубчатой стеной стоял лес. Слева Иленга в какой-нибудь сотне метров отсюда впадала в реку Большую, и там, возле самого устья Иленги, проходил белый пассажирский пароход.

Инна указала соседу на плот и спросила его, почему он весь в какой-то зелени, тот объяснил и сказал уверенно:

— Вы, конечно, приезжая.

— Приезжая.

— Из области?

Инна и это подтвердила.

— А по какому вопросу, если не секрет?

— Да вот надо было с директором одной из школ повидаться, а он уехал.

— Ас директором какой школы? Я их всех тут знаю.

— С Бурундуком. Его вы тоже знаете?

— А как же! Моя дочь из его школы регулярно двойки таскает. — Он повернулся к Инне всем корпусом и смотрел теперь очень внимательно.

— Вы из облоно?

— Нет, не из облоно.

— Из газеты? По сигналу?

— Н-нет… Я не из газеты, я… я по личному делу, — пролепетала испуганная Инна. Она не умела врать, и ее собеседник сразу догадался, что она именно из газеты. Немного оправившись, она спросила: — А почему вы так думаете?

— Да так вот… Подумалось, — значительным тоном ответил гражданин. — В гостинице остановились или на частной квартире?

— На частной. Я у вашей соседки остановилась.

— У Хмелевой, значит. Ну, и что же вам рассказывала Полина Александровна о нашем директоре? Небось хвалила его?

— Очень хвалила.

— Так, так! Хвалила, значит. Ну, а насчет того, как ее сын чуть не до кости себе ногу прожег, она вам рассказывала?

Инна встрепенулась. Она подумала, что ей сегодня очень везет на собеседников.

— Нет, не рассказывала. А что?

— И не расскажет.

— Почему?

— Потому что эти Хмелевы вот где у Бурундука! — гражданин сжал мясистые пальцы в кулак. Инна еще больше насторожилась, но попыталась скрыть это.

— Извините, я ничего не понимаю… Почему Леня прожег себе ногу и при чем тут Бурундук?

После этого Инна получила информацию куда более подробную, чем та, которой снабдили ее ребята. Она узнала, что Бурундук сначала предложил развести костер прямо среди школьного двора, чтобы желающие могли ходить по углям, узнала, что Бурундук находится в панибратских отношениях со своими педагогами, узнала, что дети фамильярно зовут его Акимычем, что свидетельствует о полной утрате директором авторитета. Инна перебила собеседника, чтобы осторожно спросить:

— Скажите, а вот когда он костер предлагал развести… Он трезвый был?

Гражданин чуть улыбнулся, глядя на нее с каким-то насмешливым состраданием.

— Ну, вы сообразите сами: может ли трезвый человек такое предлагать? Да еще детям, собственным ученикам?!

И отец Луизы рассказал Инне о том, как он сигнализировал о безобразиях, творящихся во второй восьмилетке и в районо, и в редакцию местной газеты, но это ни к чему не привело.

— И заметьте, — добавил он, — я не анонимки писал, я с открытым забралом, так сказать… Кстати, разрешите представиться: Мокеев Павел Павлович, заместитель председателя райпотребсоюза. — Он привстал, пожал Инне руку. Инна тоже привстала и назвала себя, только не назвала свою должность. После этого она спросила:

— А чем вы объясните, что Бурундуку все сходит с рук?

— Чем? Да объяснить легче легкого: с заврайоно Лыковым их водой не разольешь, с редактором Бурундук тоже в приятельских отношениях, а более мелкая сошка, — Мокеев ткнул большим пальцем себе за спину, — вон вроде Хмелевых, например, — они Бурундуку пятки лижут. Вот их сынок в шестой класс почти на одних пятерках перепрыгнул, а моя на тройках еле переползла. Так что непробиваемая стена.

— А в райком вы не обращались? — спросила Инна.

— В райком! — Мокеев закашлялся. Он вспомнил, как райком обсуждал его персональное дело в связи с злоупотреблением служебным положением, вспомнил, как был рад, что отделался лишь строгим выговором. — В райком, вы знаете, я не обращался. Секретари и так завалены работой, а кто поменьше, дела не решит. После упоминания о райкоме интерес к разговору у Мокеева сразу упал, и он поднялся. — Ну, знаете ли… мне пора. Приятных вам сновидений.

Он свернул за угол и исчез. Инна тоже пошла домой. Был уже одиннадцатый час, но Ленька все еще отсутствовал. Когда Инна выразила по этому поводу удивление, Полина Александровна засмеялась:

— Да у нас во время каникул для них свобода. Взрослые раньше ложатся, потому что на работу вставать, а они гоняют, пока ноги не отвалятся. Вы, перед тем как свет зажечь, окно закройте, а то комары налетят.

Глава XVIII

Ваня Иванов сидел на лавочке с Томкой Зыряновой. Они не присутствовали при разговоре на школьном крыльце, и подбежавший Ленька сообщил им о страшной угрозе, нависшей над школой, о том, что наврали Демьян с Альбиной про Акимыча и о том, как Луиза уговорила Леньку поддерживать эту «святую ложь». Ваня помолчал немного, потом сказал:

— Надавать бы вам по шее за вашу «святую ложь».

Томка вступилась за ребят, сказала, что, по ее мнению, они действовали вполне разумно, и Ваня обернулся к ней.

— Тебе природа мозги дала?

— Ну, дала. Чего ты орешь?!

— А если дала, так ты ими наперед думай, а потом языком болтай. — Иванов похлопал себя пальцами по лбу. — Ведь понимать же надо: ну, добились они своего, опорочили Акимыча, и эта тетка решила за него не выходить… Так она вернется к себе и на весь город растрепет, что директор такой-то школы — алкаш да еще и ненормальный. И такие слухи могут до начальства областного дойти… Мало что ли у Акимыча было неприятностей из-за Ленькиной ноги и Луизиного папаши?

— Ладно, Вань… — сказал Хмелев. — Что они наврали, того уж не вернешь. А как же теперь нам действовать?

— Эта самая… Кстати, как ее зовут?

— Инна Сергеевна, — ответил Леня и снова почувствовал какую-то непонятную тревогу.

— Выгнать ее надо, — жестко сказал Иванов.

— А как?

Иванов вдруг поднялся.

— Ждите здесь. Я для начала кое-что придумал.

Ждать пришлось недолго. Минут через пять он вернулся с листом бумаги, на котором кое-как был намалеван череп и скрещенные кости.

— Вот! Я по углам живицей намазал. Кто пойдет и к ее окну приклеит?

Хмелев замялся, а Томка закричала:

— Я! Я наклею. Только пойдемте со мной, я капроновый чулок на голову надену.

Надо сказать, что после известной вам «операции» капроновые чулки вошли в моду среди учеников Бурундука, особенно в младших классах. Пользуясь ими, ребята нападали друг на друга из засады, обстреливали «врагов» шишками, а иногда и лупили кого-нибудь, если считали, что он этого заслуживает.

В углу комнаты Инны справа от окна стоял маленький столик, накрытый чем-то вроде скатерти. Задернув белую занавеску и включив свет, Инна вынула из своего чемоданчика большой блокнот. Ее с момента прибытия в Иленск так и тянуло записывать, что говорят о Бурундуке, но она не делала этого ради конспирации. Теперь она сидела за столиком перед раскрытым блокнотом, но работала очень медленно; она старательно припоминала, что сказал Демьян, что добавила Альбина, что говорили ее другие собеседники, и лишь припомнив почти дословно ту или иную фразу, Инна ее записывала.

Вдруг Инне послышался какой-то негромкий шум за окном — то ли шорох, то ли царапанье. Потом отчетливо дрогнула оконная рама. Инна вскочила, отдернула занавеску и при свете летней ночи увидела, как от окна отпрянула небольшая фигурка с головой, обтянутой черным чулком. Фигурка быстро исчезла из поля зрения, но Инна успела заметить, что это несомненно девчонка: на ней была пестрая юбка и серая кофта. К стеклу был приклеен лист писчей бумаги с намалеванным черепом и скрещенными костями.

Желая узнать, что это значит, Инна вышла в коридор. За дверью Полины Александровны было тихо, и в щель под дверью не пробивался свет. Значит, хозяйка спала. Выйдя на крыльцо, Инна увидела распахнутую настежь калитку. Она подошла к своему окну и отлепила от стекла бумагу с черепом.

Инна вернулась в дом, захлопнула входную дверь английским замком, заперла на крючок дверь своей комнаты и снова села за столик, чтобы продолжать свои записи. Однако она то и дело посматривала на лежащий рядом лист с черепом, намалеванным отнюдь не рукой мастера.

Череп и скрещенные кости, размышляла она. Это же символ угрозы. Наклеила рисунок на стекло девчонка, притом Инне совсем незнакомая. Выходит, ее за что-то возненавидели местные дети. А за что? Чем она перед ними провинилась за эти несколько часов?

Вдруг Инна подумала: а ведь Лени-то до сих пор нет в доме! Неужели и он принимал участие в истории с черепом?! А может быть, он вернулся, когда она разговаривала с Мокеевым?

Инна снова вышла в коридор и подошла к небольшой Лениной комнате, но за ней было тихо и ни в одну щелочку не пробивался свет. Инна осторожно постучала.

— Кто там? — послышался сонный голос. Инна слегка толкнула дверь, и тут же она открылась. В полумраке белой ночи Инна увидела Ленькино лицо на подушке, точнее — лишь половину его, потому что он натянул одеяло себе на нос. Впрочем, увидев Инну, он сдернул одеяло до подбородка.

— Инна Сергеевна, вам чего? — спросил он слабым голосом только что разбуженного человека.

— Извини, Леня, я не туда попала. Спи! Спи! — прошептала Инна и удалилась.

Она не знала, что Ленька, проследив за тем, как Томка Зырянова приклеила рисунок к стеклу, пробрался окольными путями на огород, а оттуда к себе в окно. Не зажигая света, он быстро разделся и нырнул под одеяло.

Сконфуженная Инна вернулась в свою комнату. Она чувствовала себя разбитой, но все же занесла в блокнот разговор с Мокеевым и странный эпизод с мрачным рисунком, прежде чем улечься спать.

Проснулась она только в половине десятого. В доме стояла полная тишина. Захватив принадлежности для умывания, Инна вышла из комнаты. Проходя через веранду, она увидела на столе приготовленный для нее завтрак. Входная дверь была защелкнута на английский замок (Полина Александровна дала Инне отдельный ключ). Выйдя во двор, где на сосне висел рукомойник, а под ним стояла табуретка с тазом, Инна услышала какое-то движение за невысоким забором, но определить, что там происходит, она не могла, потому что перед забором густо росла малина и лишь сквозь решетку калитки можно было увидеть улицу.

Только Инна брякнула клапаном рукомойника, как тут же раздался хор ребячьих голосов:

Жених и невеста

Тили-тили тесто…

Инна оглянулась. Прямо перед калиткой подпрыгивали и пели небольшие существа, и у каждого из них лицо было затянуто капроновым чулком: у кого бежевым, у кого — коричневым, у кого — черным. С трудом сдерживая себя, Инна продолжала умываться, а за калиткой прыгали и пели:

Тесто засохло,

Невеста подохла.

Пение и приплясывание продолжалось все время, пока Инна умывалась, а умывалась она с нарочитой медлительностью, стараясь понять, почему ее дразнят невестой и, главное, за что ее дразнят, что она сделала плохого. Неторопливо вытирая лицо и руки, косясь глазом на пляшущую банду за калиткой, Инна заметила, что многие из этих танцоров и певцов даже не потрудились отрезать лишний кусок чулка, который не нужен был, чтобы скрыть лицо. Они натянули лишь верхнюю часть чулка себе на голову, а остальное свисало у них за спиной в виде диковинной косы, которая болталась при каждом прыжке ее обладателя.

Спокойно повесив полотенце на сучок сосны, Инна неожиданно рванулась к калитке в надежде схватить за косу кого-нибудь из певцов и выудить у него признание, за что ее так дразнят. Существа с чулками на голове мгновенно разлетелись.

Инна поднялась на веранду и села завтракать, а ее дразнильщики снова скопились у калитки и снова принялись за свое. Вернувшись в комнату, Инна села за стол, чтобы продолжать свои записи, но ей пришлось закрыть окно. Крики про невесту слышались теперь за забором прямо перед ее окном. Как ни сдерживалась Инна, но все же она несколько раз вставала, желая взглянуть, что делается там, на улице. Ничего интересного она не увидела, кроме бежевых, коричневых и черных пятен, то появлявшихся, то исчезавших за листвой малины.

Вдруг даже через закрытое окно Инна услышала голоса взрослых.

— Вы что, долго будете тут безобразить?! — грянул могучий, по-видимому, стариковский бас.

Инна распахнула окно.

— Держи, держи их, Гаврила Гаврилович! — откликнулся женский голос. Цельное утро людям покоя не дают! Клавка, а ты чего стоишь?! Вон того черного лови! Заходи, заходи наперекрёст! Мы вот глянем на его лицо, и пусть его родители узнают, как хулиганов воспитывать! Клавка, ну чего ты там растерялась-то?! Ведь уйдет он сейчас, уйдет! Тьфу, колода неповоротная!

К этим голосам примешивались голоса других взрослых, послышался писк, визг, затем все стихло. Как видно, Инниным ненавистникам удалось избежать пленения. Инна вернулась к столу и подробно изложила в блокноте, как ее дразнили. Потом она взяла шариковую ручку с красной пастой и написала:

«Вывод. По неосторожности я сказала детям, что являюсь знакомой Бурундука. Отсюда следует, что их неприязнь по отношению ко мне вызвана ненавистью к Бурундуку».

Тут Инна услышала, как брякнула щеколда на калитке. Выглянув в окно, она увидела, что к веранде направляется Луиза, и вышла, чтобы открыть ей дверь.

— Здрасте! — сказала Луиза, как-то очень серьезно, даже тревожно взглянув на Инну. — А Леня дома?

— Его нет.

— А вы не знаете, куда он ушел?

— Не знаю. Я еще спала, когда он ушел.

— Извините! — почти прошептала Луиза. Она быстро дошла до калитки и затрусила рысцой куда-то направо по улице.

Глава XIX

Всю дорогу до школы Луиза бежала и остановилась лишь перед крыльцом «летнего клуба». Там сидели Чебоксаров и Хмелев.

Луиза обратилась к Юре:

— Ленька тебе все рассказал?

— Все, конечно.

Луиза оглянулась по сторонам.

— Знаете что? Пойдемте отсюда.

— Зачем? А что такое? — в один голос спросили ребята.

— Пойдемте! А то придет сюда еще кто-нибудь, а я не хочу при них говорить. Если они узнают, они с нас шкуру сдерут. И с Демьяна, и с Альбины, и с меня.

Заинтересованные, мальчишки встали, сбежали с крыльца. Скоро все трое шагали по Береговой улице. Деревянный тротуарчик был для троих слишком узок, поэтому Леня шел рядом по проезжей части.

— Ну, говори! — сказал Чебоксаров.

Луиза уперлась кулаками в бока и отчеканила:

— Очень может быть, что это никакая не невеста, а корреспондент. И может быть, даже не из областной газеты, а из самой «Правды».

Ленька с Юрой помолчали, оторопев.

— Во! С чего ты взяла? — спросил Хмелев.

— Мой отец сказал. Он вчера с ней разговаривал. Лично!

Чебоксаров серьезно смотрел на Луизу.

— Это что: она сама ему так и заявила? Что она корреспондент?

— Чудно!, — заметил Ленька. — От других скрывает, а ему так и доложила.

Луиза снова зашагала по тротуару.

— Она ему не доложила, но папа говорит, что это ему чутье подсказывает. И еще он говорит, что чутье никогда его не обманывает.

Мальчишки захохотали.

— Во! — кричал Хмелев. — А ты помнишь, как в прошлом году он на весь город звонил, что Акимыч нарочно хотел нам с тобой ноги спалить? Это ему тоже чутье подсказало?

Луиза обиделась и хотела как-то возразить, но вдруг остановилась, уставилась куда-то вперед и почти прошептала:

— Она!

— Она! — так же тихо подтвердил Хмелев. Навстречу им шла Инна. На ней сегодня не было берета, но был тот же легкий брючный костюм, а на плече висела белая дамская сумочка. Луиза сошла с тротуарчика, чтобы уступить Инне дорогу.

— Здрасте! — коротко сказала она.

— Здрасте, Инна Серг… — начал было Ленька, но вдруг умолк, словно чем-то подавился.

Инна поздоровалась с ребятами и прошла дальше. На ходу она оглянулась на Чебоксарова (ей бросилось в глаза его красивое нервное лицо). Чебоксаров в свою очередь смотрел Инне вслед. Наконец он обратил внимание на Хмелева. Тот все еще стоял с отвисшей челюстью и застывшим взглядом.

— Что с тобой? — спросил Юра. Это разбудило Леньку. Он вышел из транса и теперь, наоборот, стал приплясывать от возбуждения.

— Ой! Слушайте! Я не знаю, корреспондентка она или нет, но только я знаю, что она — не та, которая Акимычу пишет.

— А чем ты это докажешь? — спросил Юра. Ленька перестал приплясывать и заговорил спокойней;

— Понимаете… Я вчера весь вечер дергался. Как только мама скажет «Инна Сергеевна», так меня словно током дергает. Ну, не током, а… что-то в голове делается. А что — понять не могу. А сейчас, как только сказал «Инна Сергеевна», так сразу и дошло: да ведь эту же Инной Сергеевной зовут, а на вчерашнем конверте какие-то совсем другие эти… Ну, как их зовут? Ну, как они называются?

— Инициалы, — подсказал Юра.

— Ага! Во! Инициалы! Если бы эта писала, то на конверте стояли бы инициалы «И. С.», а на конверте какие-то другие. А вот какие — хоть убей, забыл!

Чебоксаров был очень заинтересован сообщением Леньки.

— Вот это да! — медленно сказал он. — А я отлично помню: в обратном адресе написано: «Е. А. Родионова».

Снова помолчали.

— Выходит, наша-то никакая не Родионова, — заметил Хмелев.

— Значит, мой папа прав: корреспондентка, — сказала Луиза.

Вдруг Чебоксаров приостановился.

— Стоп! Нашел! — воскликнул он и добавил: — Пошли, сядем вон там! Я вам скажу, кто такая Родионова.

Все трое дошли до ближайшей лавочки, стоявшей у высокого дощатого забора. Чебоксаров сел посредине, а Луиза и Леня по бокам.

— Ну, говори, что ты хотел сказать, — потребовал Хмелев. Чебоксаров помолчал для пущего эффекта, потом изрек медленно и раздельно:

— Родионова — это не кто иной, как родная сестра Данилы Акимовича Бурундука.

— Что? Чего? — одновременно сказали Хмелев с Луизой, а Чебоксаров сидел с невозмутимым лицом, хотя и очень довольный собой. Он чувствовал себя Шерлоком Холмсом, которому приходится объяснять доктору Уотсону, каким образом ему удалось раскрыть роковую, казалось бы, совершенно непостижимую тайну. Впрочем, он пользовался несколько иными выражениями, чем знаменитый сыщик.

— Вот проследите, как я до этого допер. — Приоткрыв рты, Луиза с Хмелевым стали усердно следить, а Чебоксаров продолжал: — Вы помните, что сказала тетя Валя, когда принесла письмо?

Луиза и Ленька молча помотали головой.

— Не помните? А я помню слово в слово. Цитирую: «Вот как слетал Данила Акимович к сестре да погулял у нее на свадьбе, так и пошла писать эта самая Родионова. Должно быть, он на свадьбе с ней и познакомился». Вам это что-то говорит?

Два «доктора Уотсона» — один в юбке, другой в брюках — снова помотали головой, что доставило Чебоксарову еще большее удовольствие.

— А теперь слушайте и соображайте! Когда женщина выходит замуж, она что делает?

— Детей, наверно, рожает, — предположил Ленька.

— Кретин! Я не про это говорю. Она со своей фамилией остается или принимает фамилию мужа?

Оба «доктора Уотсона» переглянулись. Они начали кое-что соображать.

— Меняет фамилию, — сказал Хмелев.

— Мужа фамилию берет, — сказала Луиза. Чебоксаров привалился спиной к забору, закинул ногу на ногу и обнял колено руками.

— Ну, и вот вам, пожалуйста: она раньше была по фамилии Бурундук, а теперь стала Родионовой.

Юра умолк, чуть улыбаясь плотно сжатыми губами, но Ленька вдруг заерзал на скамейке и бурно запротестовал:

— Э!… Э!… А ведь сестру Данилы Акимовича Катей зовут, Катериной, а здесь «Е. А.» какая-то! Может, Елена, а может, Евгения или еще как-нибудь.

Чебоксаров вскочил, прошелся взад-вперед и остановился перед Ленькой, расставив ноги, сунув руки в карманы брюк.

— Я ждал этого вопроса. Да будет вам известно, сэр, что имя «Катерина» только так произносится, а пишется «Екатерина». Значит, инициалы «Е. А.» вполне могут означать «Екатерина Акимовна». — Юра снова сел на свое место. Ясненько?

Пораженные «Уотсоны» молчали. Потом Луиза пожала плечами.

— Не понимаю! Почему же тетя Валя об этом не догадалась?

— Не у каждого такие мозги… — вздохнул Ленька. — Ну, а кто же тогда наша-то будет? Может, другая какая невеста или в самом деле корреспондентка?

— Может, все-таки невеста? — жалобно предположила Луиза. — Тогда мы хоть не зря ей про Акимыча наговорили.

Юра уже не играл в великого сыщика. Он был серьезен и задумчив.

— Теперь вот и мне кажется, что папаша Мокеевой прав: корреспондент. Луиза вскинулась.

— Да? — сердито, с вызовом сказала она. — А вот моя мама говорит, что папа все выдумал.

— Спокойно, не психуй, — осадил ее Чебоксаров и продолжал: — Ну вы прикиньте: какая невеста или просто знакомая полетит к Бурундуку за тысячу километров, даже не предупредив его? А вот корреспондент — может. Особенно если про Акимыча какую-нибудь клевету написали. Корреспондент обязан сначала фактики на стороне проверить, с людьми поговорить, а потом уже встретиться с тем, про кого написали.

Луиза и Ленька мрачно молчали, а Чебоксарову пришла в голову новая мысль:

— И скорее всего письмецо это написал Луизин папаша. Снова принялся за старое. Интересно, о чем он вчера с ней говорил?

Луиза сморщила нос, перекосила губы каким-то удивительным образом, и из глаз ее, вдогонку одна другой, покатились крупные слезы.

— А еще ей Демка про пьянство наврал! — плача проговорила она. — А еще ей Альбина наболтала! За это за одно с работы выгнать могут!

— А чего ты сама наболтала? — ехидно спросил Ленька и передразнил: «Святая ложь»! «Благородная ложь»!

Тут уж Луиза совсем разревелась:

— Да! Сама наболтала! Потому что Акимычу добра хотела! И школе добра хотела, чтобы из нее Акимыч не ушел!

Она вдруг умолкла, поставила пятки на край скамьи, ненадолго уткнулась в колени лицом, потом выпрямилась и обратила к Хмелеву красное, мокрое, но уже спокойное лицо.

— Слушай, Ленька. Если ты сегодня же не узнаешь, корреспондентка она или нет, так и знай: я в Иленгу брошусь и утоплюсь. Я не выдержу, пока не узнаю, что мы с Акимычем натворили.

Ленька вздохнул.

— Ну, как я узнаю — корреспондентка она или нет?! Сама она на вопросы не очень-то отвечает… Правда, паспорта мама у приезжих забирает, так милиция велит, но она их в комод запирает, а ключ всегда у нее.

— Нам паспорт и не нужен, — сказал Юра. — В паспорте профессия не указывается. — Он повернулся к Леньке. — Слушай! Ты ее белую сумочку видел?

— Ну, видел, конечно.

— Вот в этой сумочке должен еще какой-нибудь документ находиться: корреспондентский билет, командировочное удостоверение или еще что-нибудь. Словом, ты должен заглянуть в эту сумочку и посмотреть, что там внутри.

Леню взяла тоска.

— А как я это сделаю? Как?

Луиза держала подбородок на коленях и большими глазами смотрела на ребят. Чебоксаров спросил Хмелева:

— Она запирает свою комнату, когда выходит из нее ненадолго, к умывальнику, обедать или в туалет?

— Ну, не запирает, конечно, если дома кто есть.

— Вот так, значит. Ты выберешь удобный момент и, когда ее не будет в комнате, проникнешь туда и обследуешь сумочку.

— Я этого не сделаю, — мрачно ответил Хмелев. — Эта тетка может вспомнить, что забыла что-нибудь в комнате, и вернуться. И… и значит, увидит, как я в ее сумочке роюсь. За кого она меня примет? За ворюгу самого настоящего! Помолчав немного, Леня добавил тихо и грустно: — Не, Юра. Мой отец завсегда честным человеком считался. И марать его этими… своими поступками я не хочу. Не желаю, одним словом.

— В общем, я завтра топлюсь, — сказала Луиза так спокойно, словно она не топиться собиралась, а в магазин сходить.

Чебоксаров усмехнулся:

— А тебе легче будет, если мы завтра узнаем, что она корреспондентка?

Луиза даже привскочила.

— Ну, ты большой, а дурак! Конечно, легче станет! Ведь мы тогда всех к ней притащим: и Альбину с Демьяном проклятых (ведь это они всю кашу заварили), и Зырянову с Ивановым, и дразнильщиков с чулками на голове… Все вместе придем к ней и скажем, какая тут ошибка получилась.

— Так это и сейчас можно ей сказать, — пробормотал Хмелев, а Луиза снова вскинулась:

— «Сейчас»! А если она взаправду какая-нибудь невеста? Хочешь, чтобы мы наговорили ей, какой Акимыч прекрасный человек? Хочешь, чтобы она в него еще больше влюбилась? Хочешь, чтобы наверняка увезла с собой?! Нетушки!

Внезапно Юра хлопнул себя ладонями по коленям.

— Все! Этим делом придется заняться мне. Луиза и Ленька с удивлением и надеждой уставились на него, а Юра продолжал:

— Только Хмелев должен мне помочь: подготовить плацдарм и обеспечить прикрытие.

— Чего-о-о-о? — протянул Хмелев.

Чебоксаров объяснил. Подготовкой плацдарма Юра называл следующее. По словам Хмелева, окна у них всегда были открыты в летние дни, если в доме кто-нибудь находился. Но после истории с черепом и выступления дразнильщиков «эта самая», возможно, будет запирать свое окно, даже выходя из комнаты на минуту. Операцию решено было провести во время обеда, и Ленькиной обязанностью будет под каким-нибудь предлогом уйти якобы в свою комнату, а на самом деле заглянуть в комнату Инны и, если окно окажется запертым, — отпереть его.

— Ну да! — заныл Хмелев. — А если она хорошо запомнит, что окно своими руками заперла… На кого она подумает — кто его открыл?!

На Хмелева накинулась Луиза:

— Знаешь, Ленька, ты просто другой какой-то стал с прошлого года. Ведь Чебоксаров на какой риск идет! Ведь он не в свой, а в чужой дом заберется! Да еще через окно! Если его застукают, думаешь, кто-нибудь поверит, что он не воровать полез?! А ты все канючишь… «Ах как бы чего не вышло!… Ах кабы на меня не подумали!…» Ты… ты не человек, а… а… (Луиза помолчала, подбирая самое точное выражение), а какая-то канючка противная.

И Хмелев устыдился.

— Ладно. Отопру, — мрачно сказал он.

— Только вот что, — провозгласил Чебоксаров, — поклянитесь своей жизнью, что никто, кроме нас троих, об этом знать не будет. Сами понимаете, какие тут звонари. Очень мне надо, чтобы по всему городу пошло: мол, Юрка Чебоксаров уже по чужим квартирам лазит!

Луиза и Хмелев дали эту страшную клятву, после чего все трое стали во всех деталях разрабатывать план операции «Белая сумочка». О том, что такое «обеспечить прикрытие», как выражался Юра, вы узнаете в ходе самой операции.

Глава XX

Инна решила немного расслабиться, отдохнуть. Она побродила по местному базарчику, где дорого продавались редиска, молодые огурцы, зеленый лук и дешево — черника, голубика и черемша. Инна спросила у продавца, сколько стоит один листок черемши, тот отказался от платы и преподнес ей лист таким жестом, каким кавалер преподносит своей даме розу. В городе Инна пробовала соленую черемшу, привезенную из глубинки. Свежая черемша ей тоже понравилась, и она сжевала целиком довольно большой продолговатый лист, не замечая, что от нее теперь пахнет так, будто она съела головку чеснока.

Потом Инна прогулялась по улице Береговой, любуясь оживленным движением больших судов и всевозможных лодок на ее широком плесе, сочными лугами на другом берегу и синей тайгой вдали.

Неожиданно Инна вспомнила, как Демьян говорил, что живет с родителями в доме при школе. Ей пришло в голову, что в этом же доме может жить еще кто-нибудь, с кем ей стоит поговорить. Узнав у прохожего, что школа находится на той же Береговой, Инна ускорила шаги.

На крыльце «летнего клуба» восседала тетя Валя, поставившая дома на плитку вариться картофель, рядом с ней сидели Томка Зырянова и Ваня Иванов. Перед крыльцом слонялись Альбина, Демьян и другие дразнильщики. Спрятав чулки в карманы, они похвалялись своими подвигами.

Один из дразнильщиков сказал, что ему пора домой, но только он свернул за угол жилого дома, чтобы идти к воротам, как тут же бросился назад и запрыгал перед крыльцом.

— Она! Сюда идет! Приближается! — страшным голосом сообщил он. — Пошли!

Выдернув из кармана чулок, он помчался к противоположному углу дома и скрылся за ним. Другие дразнильщики последовали за ним и тоже исчезли, но Альбина и Демьян остались, не зная, как отнесется тетя Валя к тому, что произойдет на ее глазах.

— Здравствуйте! — сказала Альбина, когда Инна остановилась перед крыльцом.

— Здрасте! — шепнул Демьян. При этом оба покраснели, вспомнив, что уж слишком много наврали вчера про Акимыча этой миловидной и, как видно, безобидной женщине.

Инна кивнула им и обратилась к тете Вале:

— Добрый день! Скажите, вы здесь живете? Тетя Валя умела владеть своим широким, в веснушках, лицом и своим голосом. Ничем не выдала своего отчаянного любопытства, охватившего ее.

— Здесь живу. А вам кого нужно? — сказала она спокойно и приветливо.

Инна спросила ее, не знает ли она, когда вернется Бурундук.

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. Знаю только, что он с ребятами в лесу. Комаров кормит.

— Скажите… — начала было Инна, но закончить не успела.

Из-за угла выскочили несколько маленьких существ с лицами, затянутыми чулками, и заскакали вокруг Инны, как бесенята, выкрикивая пискливыми голосами:

Жених и невеста

Тили-тили тесто.

Тетя Валя знала об утренних подвигах дразнильщиков и не порицала их, потому что заранее настроилась против «невесты», но сейчас она не могла стерпеть, чтобы на ее глазах творилось такое безобразие.

— Ну, черти!… — сказала она и исчезла в доме. Дразнильщики не успели дважды повторить свою дразнилку, как тетя Валя вихрем слетела с крыльца, держа в руке разлапистый березовый веник, и принялась обрабатывать им зады дразнильщиков, да не для вида, а так сильно, что двое от ее ударов полетели носом в землю. Еще у одного дразнильщика она сдернула с лица чулок и одновременно схватила его за плечо.

— А-а-а-а! — закричала она. — Это Минька Федосеев! Ну, погоди, Минька, теперь твои родители узнают, какого хулигана воспитывают, какая личность у них в доме растет!

«Личность» истекала слезами, не в силах вымолвить слова, а тетя Валя трясла ее за плечо и продолжала греметь:

— Ты думаешь, тебя во второй класс теперь пустят?! У нас, брат, в школе таких не учат. Вот пойди да так и скажи своим родителям!

Напоследок тетя Валя еще разок шлепнула веником «личность», и та улетела вслед за остальными, а тетя Валя вернулась на свое место. Во дворе вдруг воцарилась такая тишина, что Инне показалось, будто недавний шабаш ей только привиделся. Первой нарушила молчание Альбина. Она пожала узенькими плечами и пробормотала:

— Просто идиоты какие-то!

— Психи! — вздохнул Демьян и проверил, не торчит ли из кармана его брюк капроновый чулок.

Тетя Валя посмотрела на обоих долгим взглядом, но промолчала. Улыбаясь, Инна спросила ее:

— Что это они? Меня за чью-то невесту приняли? Тетя Валя предпочла скрыть от Инны правду.

— Да за какую там невесту! — отмахнулась она. — Просто делать им нечего, вот и хулиганничают.

Наступила пауза. Ваня и Томка плотно молчали, как будто их здесь и не было, и лишь глазели на Инну. Наконец тетя Валя осмелилась спросить:

— А вы по какому делу к Даниле Акимовичу или так… просто знакомая?

Инна была готова к такому вопросу.

— Да отчасти по делу… Но вообще-то мы немного знакомы с Бурундуком.

Видя, что «невеста» к откровенности не склонна, тетя Валя сочла бестактным проявлять и дальше свое любопытство. Зато когда Инна спросила ее, работает ли она при школе, тетя Валя в свое удовольствие поработала языком.

— Я-то? А как же! Я ведь тут за все про все: я и сторож, я тут и уборщица, а зимой еще вроде как половина истопника. Истопником мой муж по совместительству работает (основная у него на промкомбинате), а я ему помогаю. — И тетя Валя продолжала говорить о том, что отопление у них до сих пор печное, тогда как в других школах уже наладили центральное, она с какой-то непонятной гордостью сообщила, как много в школе печей, да как трудно их истопить еще затемно, чтобы к началу уроков было тепло, да как трудно натаскать еще с вечера охапки дров к печам, особенно на второй этаж, да как трудно…

Инна терпеливо ждала, когда тетя Валя приостановится, чтобы перевести дух, и как только это произошло, прервала ее вопросом:

— Скажите, а в этом доме кроме вас сейчас кто-нибудь живет?

— Да считайте, что все разъехались. Только и живет одна… Ядвигой Михайловной звать. Пенсионерка давно.

— Ас ней можно сейчас поговорить? Тетя Валя поднялась.

— Пойду узнаю, какое у нее сейчас настроение. Она ведь старенькая, голова уже не та. А как сказать-то ей про вас?

Инне очень не хотелось снова врать, но она пересилила себя.

— Передайте, что знакомая Бурундука — Инна Сергеевна.

Тетя Валя ушла и скоро вернулась, улыбаясь.

— Пожалуйте! Их превосходительство вас просят.

Инна поднялась на крыльцо и очутилась в сенях, куда справа и слева выходили двери, обитые войлоком. Тетя Валя распахнула левую дверь и ввела Инну в небольшой коридор, куда тоже выходили обитые войлоком двери.

— В этом коридоре у нас холостые да одинокие живут, — пояснила она. — А весь остальной дом семейными заселен, там у нас условия получше; хоть маленькие, но двухкомнатные квартирки, даже с кухоньками, а тут одна большая кухня на всех.

Тетя Валя постучала костяшками пальцев в косяк одной из дверей.

— Войдите! — послышалось за дверью, и обе женщины очутились в комнате бывшей учительницы.

— Вот, Ядвига Михайловна, гражданочка, о которой я говорила. — Сказав это, тетя Валя ушла, тихонько прикрыв дверь.

Комната была небольшая и обстановка в ней небогатая: справа железная кровать, похожая на больничную койку, слева старомодный дешевый шкаф, называвшийся когда-то «славянским», за ним — узкий столик, накрытый скатертью, на столике — книга, на книге — очки. А у самого окна, высокой спинкой к нему, стояло явно старинное кресло. Инна назвала бы его «вольтеровским», если бы знала, как вольтеровское кресло выглядит.

Посреди комнаты стояла сама ее хозяйка. Ей можно было бы дать лет под девяносто, если смотреть только на ее лицо: на глубоко запавшие темные глаза под кустистыми с проседью бровями, на бескровные губы, на хрящеватый, с горбинкой, нос…

Но держалась она прямо, вскинув голову, хотя и опиралась на палку, и волосы у нее были пышные, только совсем белые, в отличие от бровей.

— Милости просим, — сказала она отчетливым голосом. — Присаживайтесь!

Инна села на стул, втиснутый между шкафом и столиком. Хозяйка опустилась в свое кресло.

— Так что вас привело ко мне, дорогая? Инна давно придумала, что ей говорить. Она сказала, что в Иленске она проездом, собиралась повидаться с Данилой Акимовичем, которого знает с детства, но не застала его. Услышав, что Ядвига Михайловна много лет проработала с Данилой Акимовичем, она захотела спросить ее, как он теперь живет.

Ядвига Михайловна усмехнулась бесцветными губами и заговорила, продолжая улыбаться, словно вспоминая что-то веселое.

— Да уж поработала я с ним, поработала! Раз двадцать за учебный год из класса выставляла. Ужасный неслух был. Неслух и безобразник. Но способный! В этом ему не откажешь, этого отрицать не буду.

— Но сейчас ведь он директор школы, — напомнила Инна. — Как он, легко справляется с этой должностью?

— С должностью директора и я бы справилась хоть сейчас. А как человек он, я вам скажу, очень необязательный. Бестолковый и необязательный.

— А… а это в каком смысле — бестолковый и необязательный? — осторожно спросила Инна.

— А вот в каком смысле, — отчеканила Ядвига Михайловна. — Вчера перед обедом обещал, что зайдет ко мне сегодня утром, и вот уже скоро ужин, а он не изволит явиться.

Инне стало не по себе. Она догадалась, что перед ней человек не совсем нормальный. Но она не отступилась от своего намерения узнать у этой старухи хоть что-нибудь о директоре школы. Однако ей это не удалось. Ноздри Ядвиги Михайловны вдруг задергались, и она встала, опираясь на палку:

— Простите, уважаемая… Вы недавно ели чеснок? А может быть, даже и черемшу?

— Да… Извините… Черемшу… — пролепетала Инна и тоже встала.

Старуха медленно приближалась к ней. Подбородок ее подрагивал, и в такт этому подрагиванию постукивала палка.

— Прошу вас немедленно покинуть мой дом! Я не выношу этого запаха.

— Извините!… Я… я… конечно, уйду. — Инна повернулась и направилась к двери, а вслед ей послышалось громко и отчетливо:

— И позвольте вам заметить, уважаемая, что, наевшись черемши, чеснока или лука, с визитами не ходят!

Глава XXI

Пока Инна переживала все эти страсти, к крыльцу подошла Надя с кедровыми орешками в прозрачном мешочке. Ей, конечно, тут же сообщили, что приехала «эта самая», и поведали о том, что наврали про Акимыча, поведали о блестящем представлении дразнильщиков, а Томка, сильно приукрасив свою отвагу, рассказала, как она, чуть ли не с риском для жизни, приклеила изображение черепа к окну.

— Сейчас с Ядвигой Михайловной о чем-то толкует, — добавила тетя Валя. Побеседовать захотелось.

Наделив всех орешками, Надя села спиной к перилам, так, чтобы можно было смотреть на дверь в ожидании, когда появится «эта самая». Ждать пришлось лишь несколько секунд. Быстро сбежав по ступенькам, Инна, смущенно улыбаясь, обратилась к сидевшим на крыльце:

— Вы знаете… Она меня выгнала… Я в этом сама виновата: черемши наелась. Тетя Валя засмеялась.

— Да-а! Ядвига Михайловна у нас старушка нравная. Так давайте присаживайтесь, может, мы вам расскажем, что вас интересует.

Но Инна поблагодарила, сказав, что ее, должно быть, обедать ждут, и ушла. Она не прочь была побеседовать с тетей Валей, но не в присутствии Альбины, Демьяна и других ребят.

— По-моему, очень симпатичная дамочка, — сказала тетя Валя и снова заулыбалась. — А наш Данила Акимович не дурак. Вы глядите, без малого сорок лет прожил, и на всех ноль внимания, а тут приглядел себе — и красивая, и скромная, и, видать, образование есть.

Помолчали.

— Красивая-то красивая, — вздохнула Надя. — Только увезет она Акимыча, и школа без директора останется.

— Без директора школа не останется, другого назначат, — возразила тетя Валя. — А Даниле Акимовичу в самом деле пора свою личную жизнь устраивать. Мало он, что ли, на таких охламонов лет потратил, пора и своих детишек заводить.

— Ну, и пусть себе! — вдруг обиженно закричала Альбина. — Ну, и пусть уезжает себе, если ему какая-то личная жизнь дороже, чем школа. Единоличник! Это слово Альбина подслушала в разговоре отца с матерью и решила, что здесь оно придется весьма кстати.

В это время на пороге появилась Ядвига Михайловна.

— Добрый вечер! — сказала она.

— Добрый день, Ядвига Михайловна, — поправила ее тетя Валя. — Ведь мы с вами еще не обедали.

Ядвига Михайловна посмотрела на небо, подергала подбородком.

— Да. Действительно. Добрый день. — Бочком, опираясь на палку, она стала спускаться с крыльца. Ваня и Надя вскочили, чтобы помочь ей, но она отстранила их: — Не надо. Благодарю. Я сама. Я уж как-нибудь сама.

Когда Ядвига Михайловна спустилась, тетя Валя спросила ее, куда она идет. Ядвига Михайловна приостановилась, обернулась.

— Я на свою старую квартиру. Я там тарелку забыла. Это еще мамина тарелка. От старого сервиза дедушки осталась. Мама ею очень дорожила.

— Ядвига Михайловна, вас проводить? — предложила Надя.

— Благодарю! Я теперь в пространстве кое-как научилась ориентироваться. А вот со временем у меня что-то не получается. Путаю день с вечером, обед с ужином. Словом, не та уже голова.

И она пошла со двора, опираясь на палку, слегка опустив голову и улыбаясь каким-то своим мыслям. Все молча смотрели ей вслед, а когда она скрылась за углом, тетя Валя сказала:

— Вот так-то! Одна тарелочка осталась на память о родне. — Она сердито уставилась на Альбину и Демьяна, стоявших перед крыльцом. — А эти да еще тут некоторые, у которых солома в голове, такую же судьбу Даниле Акимовичу уготовили.

— Это почему — уготовили? — хмуро спросил Иванов.

Тетя Валя постукала себя пальцем по лбу.

— А ты сам сообразить не можешь? Разве пойдет она за Акимыча, когда про него такого наговорили?

И пьяница он, и не в своем уме, просто чудо, как его в директорах держут! Она первым же рейсом отсюда махнет.

— Ну и пусть, — сказала Надя. — Акимыч завтра другую найдет.

Это замечание так взъярило тетю Валю, что она приподнялась, но тут же снова села.

— Надежда! — почти закричала она. — Ну, вокруг тебя дети, ребята… Но ты-то, ты! Ты ведь без пяти минут невеста! Тебе бы уж пора разбираться!

— В чем разбираться? — буркнула Надя.

— В людях! Ну, ты пойми, что Акимыч за человек! Сколько женщин на него заглядывались, а он на них и смотреть не хотел. А уж если приглянулась одна, так уж это на всю жизнь. Думаешь, если она улетит, так он на другой женится? Нет, матушка, таких людей однолюбами зовут. Теперь останется бобылем до самой старости. Как Ядвига Михайловна. — Тут тетя Валя протянула указательный палец в сторону Альбины и Демьяна. — И все это вы сделали: решили судьбу человека, который на вас столько сил положил.

Круглоголовая, с короткой светлой челкой Альбина тихо заплакала, а довольно косматый Демьян прикусил нижнюю губу, чтобы не последовать ее примеру.

Внезапно в разговор вмешалась Томка Зырянова:

— Тетя Валя! Ну зачем вы людей зря расстраиваете?! У Ядвиги Михайловны из родни никого нет, а у Акимыча — сестра.

— «Сестра»! — передразнила ее тетя Валя. — У сестры кто всегда на первом месте? Муж да ребята собственные. Престарелому брату она-то будет помогать, это, конечно, да только так, как мы Ядвиге Михайловне помогаем. А вот жена, если она настоящая, она с мужем до гроба не расстанется.

И тут Надя вдруг переметнулась на сторону тети Вали. Она сузила глаза, не вставая со ступеньки, всем корпусом подалась в сторону Альбины и Демьяна и загремела на весь двор:

— Ну, что? Добились своего, да?! Испортили жизнь человеку, да?! Ну, вот теперь радуйтесь, радуйтесь, хвалитесь перед всеми! А что он вам сделал худого, Акимыч? Ну, что?

Альбина завыла тоненьким голоском и поплелась к воротам, Демьян заплакал молча и побрел в противоположную сторону. Скоро она скрылась за одним углом, а он — за другим.

Глава XXII

Между двенадцатью и часом Луиза, Юра и Ленька подошли к дому Хмелевых, продолжая обсуждать план действий. Прежде всего Чебоксаров узнал, в какое из окон (все они были сейчас закрыты) ему предстояло залезать. Затем Леня предупредил, что дорожка, ведущая от калитки к дому, хорошо просматривается с веранды и по ней Юре идти не стоит. Он указал Чебоксарову дыру в штакетнике, где не хватало трех планок. Сквозь нее можно было свободно пролезть и без всякой опасности подобраться к окну. Потом договорились о сигнале, который должен был известить Чебоксарова о том, что плацдарм подготовлен. После этого Чебоксаров перешел на противоположный тротуар и стал прохаживаться в стороне от дома Хмелевых. Луиза пошла домой.

С большой тоской на душе Леня отпер дверь веранды и вошел в пустой дом. Полина Александровна дежурила сегодня в аэропорту и там же обедала. В такие дни Хмелев сам разогревал приготовленный накануне обед, затем мыл посуду. Сегодня он должен был угощать обедом Инну Сергеевну, предварительно подготовив плацдарм для Юрки. Этим Леня попытался заняться сразу, не теряя времени. Он подергал ручку двери в комнату Инны, но та оказалась запертой. Выходило, что подготовкой плацдарма придется заниматься, когда в доме будет «эта самая». Леньку охватила еще большая тоска.

Выйдя на веранду, он увидел, что перед его калиткой стоит Луиза, что-то жует и вертит золотоволосой головой то вправо, то влево, напоминая синицу, которая схватила что-то вкусное и теперь поглядывает, как бы ее самое не сцапали. Леня подошел к ней.

— Уже пообедала? — сказал он уныло.

— Ага, — Луиза перестала жевать. — Что, не пришла еще?

— Не…

Маячивший в стороне Чебоксаров похлопал себя по запястью левой руки, где обычно носят часы: мол, пора бы уже, почему так долго?

Леня в ответ только плечами пожал. И тут Луиза, взглянув налево, вдруг шепнула:

— Идет!

Она мгновенно отошла от калитки, а Ленька побежал в дом. Там он зашел в кухню, взял стопку тарелок и вышел в коридор, который вел на веранду. Услышав шаги на ступеньках, он выбежал со своими тарелками и очутился на веранде одновременно с Инной.

— Здрасте, Инна Сергеевна! Мы как, сейчас обедать будем или погодим?

— Не погодим, а подождем. Перед обедом обычно руки моют.

Ленька весь напрягся.

— А я… а я, между прочим, уже руки вымыл, — с истеричной веселостью провозгласил он, — и вообще как следует умылся, именно как следует, потому что жара…

— Ну и молодец, — сказала Инна.

Ленька почти не дыша следил, как она вынула из белой сумочки ключ, открыла дверь и исчезла за ней. Он бросился на веранду, расставил тарелки на столе и принялся смотреть в коридор. Инна задержалась в комнате дольше, чем Хмелев предполагал. Но вот она вышла с полотенцем через плечо и мыльницей в руке. Вместо брючного костюма на ней был теперь короткий пестрый халатик. Пропустив Инну мимо себя, Ленька стал следить за ней сквозь стекла веранды. Он увидел, как Инна повесила полотенце на сучке рядом с умывальником, положила мыльницу на полочку, прибитую к сосне, но умываться она не стала, а направилась к деревянной будочке в дальнем углу двора. Ленька возликовал: на какую-то минуту у него прибавилось времени. Он вбежал в комнату Инны.

Сразу ему бросилась в глаза белая сумочка, небрежно брошенная на серое шерстяное одеяло. У него появилась мысль: а что, если самому заглянуть в эту сумочку?! Ленька схватил ее, попробовал открыть, но замок на ней оказался какой-то чудной, не такой, как на сумочке его мамы, и Ленька не стал терять драгоценные секунды. Положив сумочку на кровать, он подошел к окну. Рама была заперта, но лишь на один нижний крючок, привинченный к подоконнику. Ленька попытался выдернуть его из петли на раме, но не тут-то было: крючок не поддавался, он слишком туго сидел в петле. Хмелев сделал еще одну попытку, другую, третью… Сердце у него колотилось, он весь взмок от страха и от физических усилий. Наконец он догадался встать на цыпочки, левой рукой изо всех сил дернуть раму на себя, а правой рвануть крючок. И крючок сдался, выскочил из петли. Ленька толкнул тугую раму, чтобы чуть приоткрыть ее, и выскочил из комнаты. Первый этап подготовки плацдарма был завершен. Теперь надо было дождаться, когда «эта самая» вплотную примется за еду, и сигнализировать Чебоксарову.

Инна умывалась долго. Когда она вернулась, стол на веранде был полностью накрыт, а на плитке стояла сковорода с поджаренной утром рыбой.

— Пожалуйста, Инна Сергеевна! Сначала холодной окрошечки…

— Подожди. Я полотенце пока отнесу.

Ленька обмер. Вдруг она заметит, что рама слегка приоткрыта. Но Инна вернулась быстро и совершенно спокойная.

— Ну… Чем ты меня будешь кормить?

— Вот, Инна Сергеевна… сначала окрошечки… Соседи говорят, что у мамы самая лучшая окрошка получается.

Инна наполнила свою тарелку окрошкой, только что вынутой из холодильника, попробовала.

— Действительно, очень вкусно! — она придвинулась поближе к столу и с увлечением принялась за еду. «Пора!» — подумал Ленька.

— Извините, Инна Сергеевна, я на минуточку… Бросив на Инну дикий взгляд через плечо, он вышел на крыльцо. — Луиза-а-а! — закричал он. — Ты на речку после обеда пойдешь?

Это был условный сигнал для Чебоксарова. Ленька вернулся на веранду, сел на свой стул перед пустой тарелкой, но есть не стал. Он мысленно следил за тем, что в данный момент делает Чебоксаров. Вот он, должно быть, уже пролез сквозь дыру в заборе… Интересно: заметили это с улицы? Вот теперь подбирается к окну… А сейчас, наверное, уже открывает окно… Как бы его не увидели с улицы, когда будет лезть!

— А ты почему не ешь? — вдруг спросила Инна.

Леня вздрогнул.

— Я? А! Да!… Я просто… я просто задумался. — Он плеснул себе немного окрошки, но есть опять-таки не стал. — Инна Сергеевна, хотите, я вам одну историю расскажу? Просто ужасная история! Прямо-таки очень ужасная история!

Он не успел придумать, какую ужасную историю рассказать, чтобы «эта самая» подольше оставалась за столом. Инна снова обратилась к нему.

— Ты что, купался?

— Я? В каком смысле — купался?

— У тебя волосы мокрые. Да и сам ты… как будто только что из воды.

Хмелев пощупал волосы. Действительно, они были влажные. От волнения, от спешки, от суеты перед гостьей он весь взмок, словно и правда искупался.

— Не, Инна Сергеевна, я не купался, это я просто вспотел. Ведь тут жарко как!…

— Да. Духотища ужасная, — согласилась Инна. — А ты не мог бы открыть вон ту раму, что у тебя за спиной? Ветер как раз с той стороны.

— Во! Правильно! Это мы в одну минуточку, Инна Сергеевна.

Оба они сидели боком к входной двери. Ленька — спиной к застекленной стене веранды, позади Инны были окно кухни, выходившее на веранду, и дверь, ведущая в коридор. Шпингалет, запиравший решетчатую раму, был расположен высоко, поэтому Ленька встал на свой табурет.

— Сейчас, Инна Сергеевна, это мы в одну минуточку… — Тут он услышал, что Инна отодвинула свой стул, и оглянулся. Секунды на две он замер от ужаса, и за это время Инна успела войти в коридор. — Инна Сергеевна, вы куда?! — завопил Ленька.

— Хочу свою комнату проветрить. Там настоящая душегубка.

— Инна Сергеевна, да вы не беспокойтесь! Инна Сергеевна, давайте я сам… — Ленька споткнулся о высокий порог, растянулся на полу в коридоре и, уже лежа, увидел, как Инна распахнула дверь в комнату.

Глава XXIII

…Распахнула и оцепенела. Посреди комнаты стоял красивый, с тонким лицом, паренек, держа раскрытую белую сумочку и запустив в нее руку.

В отличие от Инны, Юра давно уже оцепенел, со страхом прислушиваясь к голосам в коридоре. Но через какое-то мгновение немая сцена кончилась. Бросив сумочку на пол, Юра вскочил на подоконник, скрючился, чтобы пролезть в тесное окно, и пропал за ним. Инна недаром занималась в секции легкой атлетики. Она бросилась сквозь окно вслед за Чебоксаровым, но подол ее халатика зацепился за крючок на подоконнике, это чуть-чуть задержало ее, и Чебоксаров успел выскочить за калитку. Однако Инна была не из тех, от кого легко уйти. Размашистым, спортивным бегом она быстро настигла Юру и схватила его правой рукой за шиворот, левой — за локоть. Чебоксаров стал вырываться.

— Граждане, помогите! — крикнула Инна.

— Держим, держим, гражданочка. — И в руку Юры вцепился высокий старик в линялой красно-черной ковбойке и в старой форменной фуражке речника.

— Держитя, держитя его! — услышала Инна еще один голос, и к ним вразвалочку подбежала толстая немолодая женщина. — Я своими глазами видела, как он из хмелевского окошка сиганул.

— А я, что ль, не видел?! — заметил старик. Женщина остановилась прямо перед Юрой.

— Такой молодой, а уже по квартирам лазит! Нет, брат, таких делов у нас в городе не прощают. В старину за такие дела самостоятельно до смерти били, а теперь — в милицию и под суд. — Она оглянула Инну, ее халатик и тапочки. — Вы, милая, выбегли по-домашнему, а в милицию так идти не годится. Пойдите переоденьтесь, а мы его подержим, никуда от нас не уйдет.

— Спасибо! — сказала Инна. — Я буквально через пять минут. Кстати, документы захвачу.

Когда она подбежала к калитке, над ней торчала голова Хмелева с лицом бескровным, как у покойника. Он отскочил от калитки, чтобы пропустить Инну, и засеменил за ней.

— Инна Сергеевна, что случилось? — пропищал он незнакомым ему самому голосом.

— Сам знаешь, что случилось, — прорычала Инна. Она поднялась на веранду, Ленька последовал за ней, но в коридор не вошел, остался на веранде полумертвый от страха.

Скоро Инна вышла из комнаты в брючном костюме, в берете, с белой сумочкой, висящей на плече.

— Где мой паспорт? — грозно спросила она.

— Так ведь… мама его в комод… а ключ у нее…

— Передай матери, что я у нее больше не живу. Сегодня вечером рассчитаюсь и верну ключ. Ворье несчастное! — Инна сбежала с крыльца.

— Инна Сергеевна! Ну, как вы можете так говорить? — захныкал Ленька.

— А вот могу! Я хорошо помню, как запирала окно. Я все пальцы себе ободрала об этот крючок.

Чебоксарова повели в милицию. Впереди шел сам Юра и высокий старик, вцепившийся ему в руку повыше локтя, сзади — Инна и толстая женщина, которая приговаривала:

— Вот и доигрался, милок! Раньше озоровал только да шуточки шутил, а теперь…

— Какие к черту шуточки! — перебил ее старик. — Я из-за него чуть не утоп в одночасье, а потом две недели лодку чинил. Фулюган известный, его милиция знает.

Юра молчал и думал о том, как он будет разговаривать с дежурным по отделению милиции. Сказать, что хотел проверить, кто из ребят прав: ведь одни утверждают, что гражданка — корреспондент областной или даже центральной газеты, а другие говорят, что ничего подобного, это просто знакомая директора школы Бурундука. Но кто же в такое поверит?!

Когда Чебоксаров и его конвоиры достаточно удалились, Хмелев подбежал к дому Мокеевых. Луиза, как и он минуту назад, стояла за калиткой, вцепившись руками в штакетник.

— Видала?

— А то нет?! — Луиза всхлипнула.

— Надо Юрку спасать.

— А как?

— Пошли в милицию и все расскажем: так, мол, и так, хотели проверить.

— Ага! Так тебе и поверят! Проверяльщик нашелся!

Хмелев обозлился:

— Ты что, не понимаешь?! Ведь Юрку судить будут за воровство! И меня вместе с ним. Эта тетка сказала, что знает, кто открыл окно.

Луиза молчала, прикусив губу.

— Ну, и сиди тут, трусиха! А я пошел. Сам на себя заявлять пошел и Юрку спасать. — Ленька повернулся и быстро зашагал прочь. Луиза открыла калитку, захлопнула ее за собой и молча пошла за Хмелевым.

Они пришли в милицию, когда Инна успела изложить дежурному суть дела и теперь женщина и старик давали свои показания. Остановившись у двери в комнату дежурного, возле которой стоял милиционер, ребята услышали, как старик говорил:

— Я, товарищ лейтенант, своими глазами видел, как этот прохвост из окна скакнул, а следом за ним вот эта гражданочка выпрыгнула. И ведь моментом она его настигла! Вот что значит современная молодежь! Физкультура, так сказать!

Милиционер у двери, как видно, был сам заинтересован происходящим и не сразу заметил Луизу с Хмелевым, потому что стоял к ним спиной, а те, не решаясь войти, прослушали дальнейший разговор.

— Ну, Чебоксаров Юрий — личность нам известная, — сказал сидевший за барьером дежурный. — Документов у него требовать не будем…

Инна слегка вздрогнула. Она взяла с собой стенограмму выступления завроно Лыкова, где тот расхваливал Бурундука, перечитывала ее в самолете и хорошо запомнила имя и фамилию Чебоксарова, которого Бурундук якобы чудесным образом перевоспитал.

— А у вас, гражданка, придется попросить документы, — продолжал дежурный. — Для протокола.

— Мой паспорт заперт у хозяйки дома Хмелевой, где я остановилась, а она на работе, — ответила Инна. — Но вот мое командировочное удостоверение от редакции, а вот — корреспондентский билет.

Ребята переглянулись. Дежурный пробормотал невнятно, что командировка почему-то не отмечена, а Инна отчеканила:

— Сегодня в райкоме отмечу. По билету аэрофлота можно понять, когда я прибыла.

Дежурный явно проникся к Инне уважением. Он вернул ей документы.

— Ну, так, товарищ Шапошникова. Давайте займемся. Изложите, пожалуйста, еще раз, как было дело.

Тут зазевавшийся милиционер наконец оглянулся и увидел ребят.

— А вам что здесь нужно? Кино смотреть пришли? А ну давайте отсюда, тут вам не кино.

Но Хмелев не ушел, а, наоборот, перешагнул порог. За ним перешагнула Мокеева.

— Извините, пожалуйста!… Разрешите, пожалуйста!… — то ли пропищал, то ли прохрипел Ленька.

— Мы не в кино, а мы… мы как свидетели, — пролепетала Луиза.

— Скажи лучше, как сообщники, — заметила Инна, оглянувшись на Леньку.

— Кто это там? А ну-ка, граждане, посторонитесь! — сказал дежурный. Старик с Чебоксаровым подвинулись в одну сторону, Инна с женщиной — в другую, и ребята увидели молодого дежурного, сидевшего за барьером. У него были рыжеватые усики и большие, почти круглые глаза. Он взглянул на ребят и тут же обратился к Инне:

— Как вы сказали? Сообщники?

— По крайней мере, вот этот, — Инна кивнула на Леньку и объяснила, почему она уверена, что это именно он открыл Чебоксарову окно.

Дежурный обратился к Леньке:

— Ну, а ты что скажешь?

И Хмелева вдруг обуяла храбрость.

— Да! — сказал он звонко, — я признаю, я сам открыл окно, чтобы Чебоксаров в него залез… Только мы не для воровства, а чтобы проверить…

Круглые глаза дежурного были неподвижны, как днем у совы.

— Что проверить?

— Документы у этой гражданки.

— Зачем?

Ленька молчал. Ведь для того, чтобы объяснить, почему все так получилось, надо было начать рассказ с «доисторических времен» — с того самого момента, когда у ребят зародилось подозрение о том, что Бурундук собирается жениться. Хмелев сознавал, что говорить он не мастер и, если начнет излагать всю эту историю, так запутается, что никто ничего не поймет. Выручила Мокеева, которая тоже набралась храбрости. Она решила обойтись без подробностей.

— Хотели проверить, потому что эта гражданка показалась подозрительной, сказала она. — Все чего-то расспрашивает, расспрашивает, а кто она сама такая, толком не говорит.

— Неправда! — возразила Инна. — Я сказала, что я знакомая Бурундука.

Тут Ленька даже немножко обнаглел.

— Вот интересненько, — обратился он к Инне, — почему вы прилетели к Даниле Акимовичу, а сами даже не знали, что его в городе нет?

— Это не твое дело, — процедила сквозь зубы Инна, а дежурный спросил:

— Ну, а Чебоксаров здесь при чем?

— А он… он помог нам, чтобы… вот… проверить, — неуверенно сказала Луиза.

Старик и женщина негромко засмеялись. Усмехнулся и дежурный:

— Да-а! Врать вы еще не научились.

— Не научились, молоды еще, — подтвердил старик.

— А Леньку-то родители и не научат, — сказала женщина, — я знаю их, сколько лет из окна в окно живем.

Дежурный сказал Хмелеву с Луизой:

— Пока мы ваши фамилии запишем, а потом родителей вызовем. — Он записал имена и фамилии ребят и велел им идти домой.

Прямо от комнаты дежурного шел длинный коридор с рядами дверей, а буквально в двух метрах налево был еще один совсем короткий коридорчик. Он вел к выходу на улицу. Ленька и Луиза свернули в него и остановились за углом. Отсюда было слышно все, что говорилось в дежурной.

Инна давала показания медленно. Дежурный повторял каждую ее фразу, потом умолкал, как видно записывая, затем говорил:

— Так! Продолжайте.

Это повторилось с женщиной и со стариком. Наконец дошла очередь до Чебоксарова.

— Ну, а ты что скажешь? — спросил его дежурный.

— А что мне говорить? Как ребята сказали, так все и было.

— Так. Запишем, значит: «Забрался через окно в комнату гражданки Шапошниковой и открыл ее сумочку с целью проверить документы». Так?

— Ну, так.

— Добавить нечего?

— Добавить нечего, — угрюмо ответил Юра. Он понимал, что ему все равно не поверят.

— Нам можно идти? — спросила Инна. — Минутку, товарищ Шапошникова. Дежурный обратился к Юре: — Вот тут распишись. — Он помолчал, как видно, пока Чебоксаров расписывался, и заговорил снова: — Вот так! Раньше мы тебя только задерживали в детской комнате, а теперь тебе придется погостить у нас. Поживешь денечка три, а там — как прокурор решит. Путин, проводи его.

И Луиза с Леней увидели, как по коридору прошел Юра, а за ним милиционер. Ребят Чебоксаров не заметил.

— Пошли! — сказал Хмелев. — А то сейчас эта выйдет.

Очнувшись на улице, ребята зашагали в сторону своей Луговой. Они говорили вполголоса, хотя и знали, что никто их не подслушивает.

— Слышал, как дежурный сказал: «Погостишь денечка три, а там — как прокурор решит»?

— Юрку судить, наверно, будут, — отозвался Хмелев. — За эту… за квартирную кражу.

— А что с Акимычем будет? Ты понимаешь, что теперь с Акимычем будет?! заговорила Луиза, еще больше понизив голос. — Ведь она же его в газете опозорит! Может быть, на всю жизнь! — Несколько секунд Луиза помолчала угрюмо и добавила: — Теперь нам не видать Акимыча: его из школы прогонят, и он уедет к сестре. Без всяких там невест.

Ленька не удержался, чтобы не съязвить:

— Вот тебе твоя «святая ложь»! Луиза вскипела:

— Ну, что ты пристал ко мне: «святая ложь, святая ложь»! Все мы дураки кругом, а ты, думаешь, умнее всех? Ты не только дурак, но еще и трус: побоялся сам в сумочку заглянуть, и теперь из-за тебя Юрка за решеткой сидит.

От таких упреков Хмелев побледнел, а шагавшая рядом Луиза, наоборот, раскраснелась.

— Ты вот лучше думай, как распутать всю эту чепуху: и Юрку спасти, и Акимыча выручить.

После этого они шли молча очень долго, потому что оба думали. Но вот Луиза остановилась.

— Надо, значит, так: собрать ребят, которые все это заварили, прийти к «этой самой» вроде как делегацией и объяснить: так, мол, и так — ошибка получилась.

— Ага! А куда ты Чебоксарова денешь? Кто поверит, что он из любопытства полез?! Так что давай придумай что-нибудь еще.

— И ты думай.

Они опять молча зашагали, и вдруг Ленька сказал:

— К Акимычу надо ехать.

— Куда?

— Сама знаешь, что у них базовый лагерь там, где Луканиха в Иленгу впадает. Мы уже и так сколько дров наломали и можем еще хуже наломать. А вот Акимыч, если ему все рассказать, он что-нибудь придумает, как эту кашу расхлебать.

— Это верно, — задумчиво согласилась Луиза. Потом помолчала и вдруг оживилась: — И знаешь, если корреспондентка только взглянет на Акимыча, она сразу поймет, что это за человек. Значит, поедешь?

— Поеду. Если ты со мной поедешь. Луиза приуныла.

— А ты что, один боишься?

— Да, вот боюсь, — с вызовом ответил Ленька. — Пятьдесят километров вверх по Иленге, думаешь — шутка. И еще движок у нашей лодки старенький, папа все собирался его перебрать, да так и не перебрал. Что я буду делать один, если движок забарахлит, да еще ночью?! Да еще на такой реке! Скорость течения семь или восемь километров! А я по этим движкам не очень-то специалист.

— Ладно. А как я тебе помогу?

— Ну, ты вроде как за матроса будешь… В случае чего, подгребешь маленько, пока я движок налаживать буду. И потом… и потом, ну Лиз!… Ну, я признаю: ведь страшно там ночью одному!

Луиза сказала, что родители очень волноваться будут. Ленька ответил, что им записку надо оставить, чтобы не волновались. Луиза вздохнула.

— Попадет мне за это. Ох, попадет!…

— А меня, думаешь, мороженым угостят?

— Ладно. Что брать с собой?

— Теплые вещи и еды дня на два. Мало ли что в дороге случится.

В общем, когда заговорщики пришли домой, подробный план побега был ими разработан.

Глава XXIV

Луговая улица спускалась к галечному пляжу довольно круто, но не настолько, чтобы на нее с берега не мог подняться грузовик или телега с напиленными на дрова плахами. Слева от Луговой берег выступал в реку, это ослабляло силу течения, и здесь, под самыми окнами дома Мокеевых, разместилась маленькая гавань. У деревянных мостков, служивших своего рода пирсами, покачивалось больше десятка лодок, прикованных цепями к толстым железным стержням, глубоко вколоченным в грунт. Среди них была и лодка Хмелева со старым стационарным мотором.

Беглецам надо было спешить. Во-первых, эта лодочная гавань хорошо просматривалась из дома Мокеевых, во-вторых, по окончании рабочего дня всегда можно было наткнуться на владельцев других лодок.

Для Луизы выход с большим багажом через веранду был блокирован мамой, которая любила почитать после обеда, лежа на поставленной там раскладушке. Однако мама в такие часы не очень прислушивалась к тому, что делается в доме, и это позволило Луизе, безбоязненно шмыгая из комнаты в комнату, из кухни в кладовку, отыскать старый рюкзак, затолкать в него теплую одежду, буханку хлеба, несколько банок консервов, кружку, ложку, вилку и даже мыльницу с полотенцем. Рюкзак она оттащила в переднюю комнату, распахнула одно из окон, оглянулась по сторонам — не идет ли кто — и спустила свой багаж на лавочку, где любил отдыхать ее отец. Закрыв окно, она спокойно прошла через веранду (мать не обратила на нее внимания) и скоро была возле своего рюкзака. Убедившись, что груз на месте, она прошла немного дальше, туда, где начинался дощатый, довольно высокий забор, отделявший огород Мокеевых от дорожки над берегом, и стала ждать.

У Хмелева мамы дома не было, но ему пришлось трудней, чем Луизе. Он открыл сарайчик, стоявший в стороне от жилого дома, и вытащил два весла, багор, две тяжеленных канистры с горючим и небольшой ящик с инструментами. Таскать по улице все это плюс мешок с теплыми вещами и продуктами да плюс ружье (у Хмелева-старшего их имелось несколько) было, конечно, рискованно: могли увидеть люди, живущие напротив. Ленька пошел другим путем: он перетащил свой груз в огород Мокеевых, затем доставил все вещи к их дощатому забору. Но этот забор оказался слишком высок для Леньки, и ему пришлось принести из сарая деревянный ящик из-под каких-то консервов. Став на него, Хмелев смог увидеть стоявшую недалеко Луизу. Он тихонько окликнул ее, и она подбежала.

— Я здесь.

— Отойди маленько. — То спрыгивая с ящика, то влезая на него, Хмелев перебросил через забор мешок, весла, багор и ящик с инструментами. Потом он подозвал Луизу и передал ей в руки ружье. Физической силой Хмелев не отличался, и когда ему пришлось поднимать над головой и переваливать через забор тяжеленную канистру, он почти закричал: — Ой!… Лизка, держи! Горючее!

Луиза успела подхватить канистру и мягко поставить ее на землю. Со второй канистрой тоже обошлось благополучно. Хмелев запер сарай, вернулся в дом и написал записку: «Мама, не волнуйся, мы с Луизой вернемся денечка через три». Беглецы сообразили: если Луиза оставит такую же записку своей маме, то ее отец, вернувшись с работы, сразу догадается, в каком направлении они поехали, и тут же пустится в погоню. А его мама вернется с дежурства в аэропорту лишь в одиннадцатом часу, и, когда она ознакомит соседей с содержанием Ленькиной записки, беглецы будут уже далеко.

Через несколько минут, скользя, падая, то съезжая присев на корточки на подошвах, а то и на собственном заду, путешественники спустились вместе со своей кладью с крутого откоса, и началась торопливая, с постоянной оглядкой по сторонам погрузка.

Примерно в это же время Инна вышла из двухэтажного дома райкома партии. В ее белой сумочке лежал небольшой листок бумаги. Это была бронь на номер в маленькой местной гостинице.

Глава XXV

Лодку благополучно загрузили, Луиза села на переднюю скамью, а Ленька продолжал хлопотать. Отвинтив пробку на баке, он вставил воронку, кряхтя, налил из большой канистры горючего, потом вылез на «пристань», быстро отомкнул замок на цепи, связывающий лодку с землей, вернулся на корму и оттолкнулся от мостков багром. Лодку сразу понесло боком по течению, а Луиза с благоговением смотрела, как Хмелев колдует над движком: как открывает какой-то краник, потом резко, изо всех сил нажимает ногой на какой-то рычаг где-то внизу…

Движок чихнул и умолк. Ленька вполголоса чертыхнулся, чего-то еще подкрутил и с новой силой ударил пяткой по кикстартеру. На этот раз движок застучал, лодка двинулась, и Ленька сел бочком на корме, держась одной рукой за палку, которая у моряков зовется румпелем.

— Поехали! — с облегчением сказал он. Луиза заметила, что Ленька ведет лодку не вдоль левого берега, на котором расположен город, а направляет ее чуть наискосок против течения к далекому правому берегу.

— Леньк!… Ты куда едешь-то? — прокричала она под стук движка.

Хмелев объяснил ей свой маневр. Конечно, было удобнее сразу плыть вдоль левого берега Иленги, тем более что течение здесь было потише. Но на этом берегу стояло множество домов, откуда ребят могли увидеть, а тот берег был безлюден: там зеленели только пойменные луга, а за ними на холмах с обрывами чернела тайга. В этом месте ширина Иленги достигала полутораста метров, и едва ли с такого расстояния кто-либо мог увидеть из города, что за люди плывут там в лодке.

Приблизившись к этому берегу, Хмелев круто свернул направо, и они двинулись, поглядывая на домишки на том берегу.

Но вот городок кончился. На том берегу потянулись тоже луга, потом, вместо лугов, появились веселые молодые деревца, потом деревья стали выше и темней, а за ними пошел настоящий лес.

А к правому берегу как-то незаметно подполз отвесный известковый обрыв, над которым тоже корежилась тайга. Нижняя часть обрыва размывалась весенними половодьями, поэтому он слегка нависал над рекой, верхняя часть хоть медленней, но разрушалась дождями да ветрами, и большие деревья, которые подступали к обрыву вплотную, уже накренились, цепляясь за землю лишь половиной своих корней, а другая их половина страшными растопыренными когтями висела в воздухе. Некоторые деревья уже рухнули, уткнувшись комлем в край обрыва и выставив мертвые сучья из воды.

— Нетушки! — сказал Ленька. — Давай лучше к тому берегу, а то еще напоремся на чего.

Левый берег оказался приветливей, чем правый. Здесь вместо деревьев и страшных обрывов над водой свисали кустарники, да и течение тут было послабей, лодка пошла шибче, и движок застучал веселей. К тому же солнце, садившееся над тем берегом, стало пригревать ребят последним теплом.

С Леньки спало напряжение, и он блаженно размяк. Луиза повеселела и заулыбалась.

— Ленька, мы, правда, совсем как из книжки: искатели приключений?!

— Ага, — отозвался Хмелев. — Вот Акимыч удивится, когда нас увидит! Ты давай перелезай сюда, а то говорить трудно.

Бочком, цепляясь за борт и стараясь не задеть горячий движок, Луиза перебралась на корму и села рядом с Хмелевым.

— Закусим? — предложила она.

Перед погрузкой ребята переложили сахар и хлеб в пластиковый мешок, который Хмелев сунул под свое сиденье. Банки с консервами лежали тут же на дне. Леня попросил Луизу подержать руль и открыл ножом банку судака в томате. Затем он снова взял на себя управление, а Луиза принялась хозяйничать. Нарезав хлеб прямо на досках широкого сиденья, она постелила себе на колени старую газету и стала готовить бутерброды, выковыривая куски рыбы из банки и укладывая их на хлеб. Первый бутерброд она передавала Леньке, у которого одна рука была занята, следующий готовила для себя.

Так они долго, не торопясь, ужинали, восхищаясь собственной отвагой и продолжая сравнивать себя с героями книг и кинофильмов. Закончив трапезу, Луиза переложила оставшиеся консервы из банки в эмалированную кружку, в другую кружку зачерпнула забортной воды (Ленька утверждал, что выше города вода в Иленге совершенно чистая), дала запить ужин Хмелеву и напилась сама. Сполоснув кружку и протерев газетой нож и вилку, Луиза обхватила руками колени и притихла. Притих и Ленька. Луиза молча любовалась на солнце, которое медленно спускалось к противоположному берегу, постепенно краснея и увеличиваясь в размерах. Хмелев тоже поглядывал на это солнце, но лишь одним глазом. Он знал, что течение у берегов всегда слабее, чем на стрежне, поэтому старался держаться ближе к земле, но знал также, что у берега легче всего напороться на какую-нибудь корягу, и это заставляло его нервничать.

Когда красное солнце коснулось слева черной зубчатой стены тайги, у Луизы в голосе появились деловитые нотки;

— Ленька, а ты знаешь, который теперь час?

— Откуда мне знать? Часов нет.

— Сын охотника, а не умеешь по солнцу определять время.

— Мой отец тоже не умеет определять, потому что у него часы. А вот мой дед, говорят, определял время и по солнцу и по звездам, да еще хоть зимой, хоть летом.

Через несколько минут солнце и вовсе скрылось, оставив только зарево над тайгой.

— Ну его! — сказал Хмелев. — Давай ночлег искать, а то еще напоремся.

Скоро он заметил что-то вроде бухточки и, сбавив газ, осторожно вошел в нее. Но это оказалась не бухточка, а устье маленькой речушки, берега которой сплошь поросли нависшим над водой кустарником. Ленька выключил движок, но течение в речке было такое слабое, что лодка по инерции продолжала двигаться вперед.

— Бери багор! Лезь на нос! Цепляйся за что попало! — скомандовал Хмелев.

Луиза быстро исполнила приказание и стала шарить багром по кустам, но вдруг лодка стукнулась обо что-то, остановилась и стала медленно подаваться назад. Речушку перегородила упавшая лесина. Луиза успела зацепить ее багром, подтянуть лодку вплотную к лесине и ухватиться руками за влажный ствол.

— Ленька, держу! Быстрей давай! Комары жрут!

Хмелев от самого Иленска был в одних плавках, поэтому страдал от комаров еще сильнее. Он перелез через борт. Вода оказалась чуть выше колен. Пробравшись к бревну, за которое цеплялась Луиза, он понял, что лучшего причала не найдешь.

— Все! Тут ночевать будем. — Он выбрал веревку, привязанную к кольцу в носу лодки, и надежно примотал ее к лесине. Не вылезая из воды, он покопался в своем мешке и достал флакон с антикомариной жидкостью.

— На «Репудин»! Намажься и иди в кусты. — Взяв свой мешок, он прошлепал с ним к корме.

— Костерок бы развести, — вздохнула Луиза, слезая в воду.

— Кой шут тебе костерок! Устали как собаки.

Луиза промолчала. Для нее сидение ночью у костра было романтикой, а для Леньки, которого отец нередко брал с собой в ночь на рыбалку, заготовка и уборка корявого валежника да и возня с самим костром была обыденной работой.

Когда путешественники побывали по очереди в кустах, Луиза уже не думала о романтическом сидении у костра. Вернувшись в лодку, она быстро вытерла ноги полотенцем, надела старенький красный свитер, теплую юбку и, завернувшись в старое одеяло, улеглась в самом носу. Ленька зарядил ружье двумя единственными патронами с жаканами и сунул мокрые ноги в брюки отцовской ватной стеганки. Штаны были так длинны, что Ленькины ступни не высовывались из них, а куртка этой стеганки была для него такой просторной, что он не стал надевать ее в рукава, а просто завернулся в нее с головой, как Луиза в свое одеяло.

Думаю, что, если бы через минуту медведь подошел и зарычал у них над ухом, это их не потревожило бы.

Придя домой в начале одиннадцатого, Полина Александровна прочитала оставленную Ленькой записку. С этой запиской она хотела было побежать к Мокеевым, но тут пришла Инна, сказала, что она хочет рассчитаться и забрать свои вещи. Полина Александровна отнеслась к этому совершенно равнодушно. Она двигалась как автомат. Машинально достала из комода Паспорт, машинально, не пересчитывая, взяла деньги… И лишь когда Инна собиралась уходить, вдруг сказала:

— А вы знаете, мой Ленька-то… Из дому сбежал. Вот записку оставил. — И она протянула Инне записку.

Инне нравилось простое и красивое лицо Полины Александровны. Она чувствовала, что такая женщина не могла быть замешанной в проделках ребят. Она поведала о том, что случилось во время обеда, сочувственно пожала Полине Александровне руку, сказала, что ее Леня славный мальчик, только попал под дурное влияние.

Когда Инна ушла, Полина Александровна всплакнула, потом, вытерев слезы, побежала с запиской к Мокеевым.

Мать Луизы — Мария Васильевна, такая же энергичная, коренастая и золотоволосая, как ее дочь, уже больше часа находилась в тревоге. Она то подходила к калитке и выглядывала на улицу, то возвращалась в дом и приближалась к окну передней комнаты, под которым читал газету ее супруг, сидя в пижаме на своей любимой лавочке над рекой.

— Паш!… Скоро десять, а Луизы все нет.

— Вернется — сделаю выговор, — отвечал товарищ Мокеев, не отрываясь от газеты.

Но вот появилась Хмелева и показала Марии Васильевне записку. О разговоре с Инной она предпочла умолчать.

— На, истукан! Читай! — рыдая, крикнула Мокеева, протягивая через окно супругу Ленькино послание.

Ознакомившись с ним, Павел Павлович встал, взглянул на лодочную гавань и убедился, что моторка Хмелева отсутствует. Но хладнокровия он не потерял. Вернувшись в дом, он предложил обеим женщинам посмотреть, какие вещи дети с собой захватили. Скоро ему было доложено о пропаже старых, но теплых вещей, значительного количества продуктов, двух канистр с горючим, не говоря уж о веслах и багре.

Трое взрослых устроили совет в большой парадной комнате Мокеевых. Павел Павлович сидел на диване, расставив ноги, держась толстыми пальцами за колени. Обе женщины поместились напротив возле большого круглого стола, накрытого зеленой плюшевой скатертью.

— В общем, таким образом, — заговорил Мокеев.

Нигде по реке Большой ни у нас, ни у Хмелевых знакомых нет. Горючего захватили достаточно, чтобы добраться до Луканихи. Отсюда какой вывод? Они к своим дружкам махнули: к Бурундуку и его воспитанникам. Так называемым.

Все населенные пункты в этих местах издавна располагались только по берегам рек, поэтому каждая районная организация имела свой катер, чтобы летом руководящие товарищи могли общаться с работниками на местах. Обе женщины вскочили и стали уговаривать Мокеева немедленно взять катер райпотребсоюза и ехать в погоню. Но тот выставил вперед ладонь.

— Спокойно! Садитесь! — Женщины покорно сели, а он продолжал: — Скоро одиннадцать, а они не позднее шести уехали. Наш катер побыстрей их лодки, но ведь Ленька-то парень с головой, хоть и дурак. Он ночью не пойдет, и они где-нибудь под кустами спрячутся. Где их там искать?

— Ладно, — согласилась Мария Васильевна. — Только я всю ночь не засну.

— Я тоже глаз не сомкну, — вздохнула Полина Александровна.

— А я буду спать, — сказал Мокеев. — Ленька как-никак сын охотника. На Иленге бывал, с лодкой управляется. Луиза с ним не пропадет. Сейчас переоденусь и схожу к Петру, к мотористу. Попрошу поработать в субботний день. Надеюсь, войдет в положение.

Глава XXVI

Муж тети Вали, Михаил Никандрович, любил поспать подольше в выходной день, а тетя Валя и Демьян проснулись как обычно, в восемь часов. Демьян понес Ядвиге Михайловне на блюдце стакан с крепким чаем без сахара, каким старая учительница привыкла начинать свой завтрак. Демьян приоткрыл дверь, которая никогда не запиралась, и увидел, что Ядвига Михайловна спокойно лежит на боку, подсунув руку под подушку. Он вернулся к матери и доложил:

— Спит еще.

— Спит, ну и пускай поспит. Может, ночью плохо спала.

Однако примерно через час тетя Валя забеспокоилась и пошла сама к Ядвиге Михайловне. Она пробыла там минуты две и вдруг ворвалась в квартиру, отчаянно крича:

— Мертвая! Она мертвая лежит! Мишка, проснись, она мертвая!

Михаил Никандрович к этому времени уже проснулся, поэтому сразу понял, в чем дело, и быстро оделся. Начались хлопоты. Ключи от всех помещений школы хранились у тети Вали. Из директорского кабинета она позвонила в больницу. На счастье, прибыл врач, который не только давно наблюдал Ядвигу Михайловну, но и учился у нее лет двадцать тому назад. Он не стал требовать вскрытия, а просто написал заключение о том, что Ядвига Михайловна Полонская в возрасте восьмидесяти девяти лет скончалась во сне в результате остановки сердца. Он же пообещал позаботиться о том, чтобы на местном кладбище быстрей приготовили могилу. Жара стояла сильная, и с похоронами надо было торопиться.

Муж тети Вали — столяр промкомбината — уже делал гроб в мастерской «зимнего клуба». Учительский дом стоял пустым, если не считать семьи тети Вали, но люди, жившие рядом со школой, узнав о случившемся, быстро пришли на помощь. Между тем Демьян обежал с мрачной вестью знакомых ребят, те сообщили другим ребятам, а через них о смерти Ядвиги Михайловны узнали и взрослые. Узнал об этом и редактор районной газеты — тоже бывший ученик покойной. Он позвонил в местный радиоузел, и скоро весь город был оповещен о смерти старейшей учительницы Иленска.

К трем часам дня гроб с телом Ядвиги Михайловны стоял перед ступеньками «летнего клуба». Цветов в Иленске специально не выращивали, но поверх черного платья учительницы лежали ветки пихты да ели, и среди хвои горели ярко-оранжевые жарки, сорванные в ближайшем лесу. На ступеньках стояли тетя Валя и Надя. К ним жались Альбина и дразнильщики, все какие-то особенно пришибленные. Рядом с крыльцом поместились другие школьники, в том числе Иванов и Зырянова. Никто из них не обратил внимания на отсутствие Хмелева, Мокеевой и Чебоксарова. Точнее — все подсознательно считали, что они где-то здесь, но никому не пришло в голову поискать их глазами.

По ту сторону двора, а также и справа, и слева тоже стояли ребята и взрослые. Взрослых было человек полтораста. Хмуро глядя на них, тетя Валя негромко сказала Наде:

— Ишь!… Как померла — вон сколько их набралось, а пока жива была — ни один не навестил.

На крыльцо поднялся редактор. Он предложил считать траурный митинг открытым и произнес небольшую речь. Он сказал, что именно Ядвига Михайловна научила его любить литературу и это привело его к профессии журналиста. Потом несколько теплых слов сказала тетя Валя, потом от имени школьников выступила Надя, которая успела записать свою речь на бумажку. Когда редактор спросил, кто еще желает выступить, все молчали.

— Ну что ж, товарищи… Вот мы и попрощались с Ядвигой Михайловной, сказал директор и спустился с крыльца.

Стоявший поодаль грузовик с траурными полотнищами на бортах, пятясь, стал приближаться к гробу. Вдруг тетя Валя крикнула: «Погодите маленько!», исчезла в доме и тут же вернулась. В руке у нее была мелкая тарелка с волнистыми краями. Дно ее украшал большой цветок розы, а по краям были рассыпаны розочки помельче. Подойдя к гробу, тетя Валя чуть сдвинула хвойные ветки и под сложенные руки покойной подсунула вверх дном тарелку.

— Ну что вы делаете?! Что делаете?! — громко прозвучал в тишине раздраженный женский голос.

— Она знает, что делает, — так же громко и резко и в той же тишине откликнулась Надя.

Больше никто не говорил.

Гроб поставили в кузов грузовика, и тот двинулся со двора. В Иленске не было принято хоронить умерших со скоростью шестьдесят километров в час, как это поневоле делается в больших городах. Машина двигалась не быстрее пешехода, а за ней нестройной толпой шли провожающие. Из самодеятельных музыкантов Дома культуры удалось отыскать только четверых: трубача, барабанщика и двух баянистов. Когда процессия вышла на улицу, этот маленький оркестр заиграл траурный марш Шопена. Но скоро трубач понял, что его инструмент звучит как-то не в лад с баянами, и умолк. Марш продолжали играть два баяна да барабан, который мягко, но гулко отбивал такт.

Первой проснулась Луиза. Сначала она удивленно разглядывала висящую над ней зелень, вместо привычного белого потолка, потом все вспомнила и выпуталась из своего одеяла.

— Ленька, вставай! Утро ведь!

Ленька выбрался из своих ватников (он был мокрый от пота) и взглянул на небо. Тут без векового опыта его дедушки можно было понять, что они поспали неплохо. Солнце уже так грело, что Хмелеву не было противно лезть в холодную воду. Но он с этим и не торопился. Каким-то прутиком он замерил уровень горючего в бачке, добавил туда из канистры и только тогда вылез из лодки, отвязал ее от лесины и, придерживаясь за борт, вернулся на корму. Слабым течением лодку вынесло в Иленгу, а та подхватила ее и понесла обратно к городу.

— Цепляйся! Цепляйся за что-нибудь! — закричал Ленька, нажимая ногой на рычаг, которым заводился движок. Луиза без всякого багра уцепилась за какой-то куст и стала удерживать лодку. Это ей удавалось, потому что у самого берега течение было слабее. Ленька что-то подвинчивал, что-то подкручивал, затем топал пяткой по кикстартеру. Движок только фыркал да чихал, вдруг начинал тарахтеть, но через две секунды умолкал. Ленька бормотал что-то о зажигании, которое барахлит. Это бормотание вызывало у Луизы еще большее уважение к Леньке как к великому мастеру своего дела, но сдвинуться с места лодке не помогало.

И вдруг, когда Ленька уже без всякой надежды топнул пяткой по рычагу, движок заревел и лодка двинулась так быстро, что Луиза чуть не осталась висеть на кусте, за который цеплялась. Скоро она сидела рядом с Ленькой на корме и удивлялась, как сильно изменилась река. Вчера, когда оба смотрели на берег, выискивая место для остановки, они не обращали внимания на то, что делается по другую сторону лодки, а вот теперь они увидели, что река стала раза в три шире, чем была у Иленска, но не потому, что сделалась полноводней, а потому, что ее загромоздил длинный архипелаг островов с бесчисленными протоками между ними. От некоторых островов тянулись уютные песчаные отмели. Вот где можно было бы развести костерок, да напиться сладкого чая, да поваляться на теплом песке, но путешественники не думали об этом.

Они ругали себя за то, что проспали так долго. Луиза правильно догадалась, что ее отец не пустится в погоню ночью, но она была уверена, что он сделает это рано утром. Катер райпотребсоюза был намного быстроходнее лодки Хмелева, значит, они каждую минуту могут увидеть его у себя за кормой. И у Леньки возник хитроумный план. Он вспомнил, как отец говорил, что все суда идут вверх по Иленге вдоль ее низкого левого берега (вдоль которого шли они сейчас), потому что здесь течение слабей, а вниз спускаются вдоль правого, где течение такое, что хоть выключай двигатель да только подгребай веслами.

— Лизка, слушай и понимай, какая у меня голова! Мы с той стороны спрячемся за каким-нибудь островом, лодку привяжем, а сами заляжем и будем наблюдать за этим фарватером. Увидим, как твой папаша проедет, — костер разожжем, поедим горячего… Потом вернемся к тихому бережку и поплывем дальше к Акимычу. А твой папаша пусть себе едет! Приедет к Луканихе, найдет, где наши табором стали, и начнет орать: «Где эти самые, такие-рассякие?!» А ему — в ответ: «Извините-пардон, никаких таких-сяких мы и в глаза не видели». Он, конечно, поколбасится и — назад, и, конечно, по быстрой воде… А мы за островами, за островами… и опять мимо него! Ну? Есть у Хмелева голова или нет?

Луиза признала, что у Леньки есть голова да притом еще «мировецкая».

— Сворачивай! — сказала она, увидев ближайшую протоку.

Ленька свернул налево, прошел небольшую протоку, затем повернул направо. Лодка сразу замедлила ход, такое сильное здесь было течение, а движок все чаще чихал и работал с перебоями. Островок, мимо которого они плыли, ребятам не понравился. Он был низкий, поросший лишь кустарником, над которым не возвышалось ни одного деревца.

— Тут, однако, и дров не найдешь, — пробормотал Ленька.

Они миновали островок. Перед ними метров на двести потянулось открытое пространство, а там, впереди, ребята увидели солидный, с настоящим лесом остров. Хмелев двинулся к нему. Течение становилось все сильнее, движок работал все хуже, явно выбиваясь из последних сил.

— Не! Надо к бережку, — сказал Хмелев и направил лодку не к тому берегу, у которого они ночевали, а к более близкому теперь — скалистому, с торчащими лишь у самой воды редкими кустиками. Он вел лодку наискосок против течения, держа на один из тех кустиков, однако чувствовал, что их постепенно сносит назад. Ленька понял, что так дело не пойдет. Он решил не идти больше наискосок, а направить лодку прямо поперек стремнины, чтобы скорей проскочить ее и попасть в нечто похожее на бухту — большое округлое углубление в скалистом обрыве. Там уж, надеялся Ленька, течение будет послабее. Через несколько секунд он с ужасом понял, куда угодил.

— Крюк! — выкрикнул он страшное для иленчан слово.

— Водоворот! — отозвалась Луиза не менее страшным в этих местах словом.

Движок, хоть и с перебоями, еще работал, но лодку очень быстро несло боком на скалистый мыс, выступавший далеко в русло реки. Те, кто летал над ним в самолете или вертолете, говорили, что он действительно похож сверху на огромный каменный крюк, направленный острием против течения. Казалось, природа поставила его здесь служить ловушкой для самой быстрой протоки Иленги, перехватывать ее воды и заставлять обратиться вспять.

— Лезь вперед! — закричал Ленька. — Дай багор! Упирайся веслом в случае чего!

Луиза не выполнила этих приказаний. Она не успела добраться с кормы до своего места, как лодка была уже в трех метрах от отвесной стены Крюка. Однако их не ударило об эту стену. Отбитая скалой вода сделала крутой поворот направо, и теперь лодку понесло в глубину каменной впадины к округлой стене, смотревшей на реку. Но ведь лодка была повернута носом именно к этой, внутренней стене, а движок-то еще работал, так что путешественники с удвоенной скоростью помчались прямо на скалу.

Ленька сам не ожидал, что окажется таким молодцом: он налег на руль, лодка повернула и с той же удвоенной скоростью понеслась теперь вдоль внутренней стены, то есть против течения Иленги, а потом вдоль боковой стены, к той самой стремнине, которую Ленька так глупо пытался пересечь. Теперь Ленька действовал умнее. Попав в стремнину, он не стал ее пересекать под прямым углом, а направил лодку по течению, но наискосок, надеясь таким образом проскользнуть мимо Крюка. Не вышло! Лодку опять поволокло к отвесной стене, и опять они проделали тот же круг, уже не пытаясь выбраться из него. Ленька проклинал себя, мысленно ругал дураком. Ну, как он мог не узнать этого страшного места, которое отец несколько раз издали показывал ему! Очевидно, это произошло потому, что Ленька сразу повел лодку вдоль островка, не оглянувшись назад, а там-то и торчал этот самый Крюк, который не мог не броситься в глаза.

Вдруг ребята почувствовали, как что-то вокруг них изменилось. Скоро они поняли: заглох движок. Теперь вместо привычного его стука было слышно только, как шипит вода у берегов, шипит, словно нарзан, только что налитый в стакан. Потеряв собственный ход, лодка уже не слушалась руля и ее вертело, как щепку. Ленька велел Луизе вынуть из уключины и передать ему правое весло и грести одним левым, чтобы лодка держалась носом по течению, поворачиваясь вместе с потоком. Своим веслом он тоже подгребал, а иногда и отталкивался от скалы, если слишком заносило корму.

Так они вертелись круг за кругом, час за часом. Как видно, давно пришла пора обедать, а они даже не завтракали. Они с тоской поглядывали на реку: ведь была суббота, и многие иленцы могли двинуться вверх на рыбалку да и Луизин отец должен был давно пуститься за ними в погоню. Теперь они только и мечтали о том, чтобы попасть ему в руки.

— Дай мне свитер, — сказал Леня. — В случае чего а махать буду.

Улучив минуту, Луиза положила весло на борт, выдернула из рюкзака красный свитер, в котором спала, и, скомкав, бросила Хмелеву. Тот нацепил свитер на конец багра и поставил багор стоймя, воткнув его между бортом и своим мешком. И только он это проделал, как послышался отчаянный крик Луизы:

— Ленька, смотри!

Из-за низкого острова, которым они пренебрегли, показался желтый катер райпотребсоюза.

— Лизка, отгребайся одна, — скомандовал Хмелев. — Кричи.

Положив весло поперек лодки, он вскочил, схватил багор с красным свитером на конце и стал размахивать им.

— Папа-а! — закричала Луиза.

— Павел Павлович! — одновременно с ней закричал Хмелев.

Но катер продолжал двигаться вдоль того берега. Сидевшие в нем не слышали криков, не видели «красного флага» на шесте. Путешественники готовы были разреветься от отчаяния: ведь еще секунд двадцать — и катер скроется за поросшим лесом островом, где они собирались устроить роскошный привал.

И тут снова спасла находчивость Леньки. Он схватил заряженное ружье, взвел оба курка и пальнул в небо раз, потом другой. После этого он снова схватил багор и стал им махать, продолжая кричать вместе с Луизой.

И вот они увидели: катер замедлил ход, потом почти остановился и стал медленно поворачивать в их сторону.

В катере были двое: товарищ Мокеев в поношенном пиджаке и соломенной шляпе и моторист — крупный мордастый парень. Как видно, он хорошо знал это место да к тому же был неглуп.

Пройдя рядом со стремниной, он спустился ниже Крюка и повернул обратно. Затем он сбавил газ настолько, чтобы катер, борясь с течением, стоял почти неподвижно напротив середины впадины, внутри которой примерно раз в минуту проносилась лодка с беглецами.

Мокеев ему не мешал. Дома он был суров с Луизой, но все же дочку любил. Теперь, бледный, он стоял на катере во весь рост, с ужасом наблюдая, как лодка с Луизой несется на отвесную скалу, но каким-то чудом сворачивает в нескольких метрах от нее и устремляется с такой же скоростью к другой скале внутри впадины. Временами он поворачивал лицо к мотористу и говорил:

— Петя! Петь!… Что будем делать? Петь, а Петь!…

Говорил он так тихо, что Петя не слышал его за рокотом мотора. Он раздумывал, как ему быть. Он мог бы, когда лодка приблизится, приказать Леньке стать на носу, а когда лодку снова понесет мимо, бросить ему веревку и направить катер в сторону от стремнины. Но это было рискованно, ведь когда Ленька поймает веревку, она будет ослаблена, а когда катер даст полный ход, веревка так дернет Леньку, что тот может вылететь из лодки. Когда путешественники очередной раз проносились рядом с катером, Петя спросил Леньку, указывая на шест с красным свитером:

— Это у тебя не багор?

— Багор! — отозвался Ленька.

— Брось эту тряпку на фиг! — крикнул Петя. Он не боялся водоворота. Мотор на его катере стоял автомобильный, и он часто щеголял перед другими катеристами и владельцами моторных лодок, входя в водоворот и легко из него выбираясь. Но теперь задача была сложнее: если он подойдет вплотную к лодке и сцепится с ней бортами, то сможет ли он за считанные секунды вытащить из стремнины оба судна? Ведь общая площадь их и тяжесть значительно увеличатся, а маневренность катера уменьшится, он уже не будет так послушен рулю.

Увидев, что в руках у Хмелева багор уже без свитера, моторист крикнул ему:

— Лезь на нос, а когда я подойду, цепляйся багром за корму. Вот за это место цепляйся.

— Есть! — донесся до него голос Леньки, которого стремнина уже унесла влево.

Моторист Петя не стал торопиться. Он сделал несколько кругов, следя за движением лодки, прикидывая в уме, с какого места и в какой момент ему надо будет идти на сближение с ней. Наконец он решил, что рассчитал как надо. Увидев, что лодку несет вдоль внутренней стены впадины, он проплыл с десяток метров выше водоворота, затем повернул обратно и, сильно сбавив газ, пошел к водовороту. Расчет был верен: когда лодка вылетела в стремнину, корма его катера оказалась примерно в метре впереди нее. В тот же момент Петя увидел, как Ленька выбросил вперед багор и уцепился им за корму. Моторист свернул налево и дал полный газ. Увидев, что лодку начинает заносить боком к течению, он крикнул:

— Держишься?

— Ага! — неслышно прохрипел Ленька, хотя и чувствовал, что багор вот-вот вырвется у него из рук.

Они выбрались на фарватер в тот момент, когда лодка чуть не стукнулась об острие Крюка. Моторист вытер платком лоб и щеки и показал Лёне большой палец.

— Ну, знаешь… Ты парень — во!

Затем он велел Лёне передать ему веревку, привязанную к носу лодки, закрепил ее у себя на корме, взял таким образом ребят на буксир и, наконец, присел отдохнуть возле своего мотора.

Вот тут-то, видя, что его дочка спасена, Мокеев разразился гневной речью. О Хмелеве он ничего не говорил. Он свою речь посвятил Луизе. Он кричал, что из таких детей, как она, вырастают сначала малолетние преступники, потом взрослые уголовники, а под конец и законченные рецидивисты.

— Павел Павлович, гляньте! — вдруг сказал моторист, указывая вперед.

Мокеев умолк и оглянулся. К этому времени катер с лодкой на буксире уже вышел на то место Иленги, которое не было загромождено островами, и все увидели, как им навстречу, высоко задрав нос, мчится знакомый всем красный райкомовский полуглиссер. Увидев друг друга, оба судна сблизились. Петя выключил газ, водитель полуглиссера сделал то же самое, и они двинулись рядышком вниз по течению.

Райкомовское судно сильно отличалось от катера райпотребсоюза. У последнего сиденья для пассажиров и моториста были деревянные, а полуглиссер по своему комфорту ничем не отличается от автомобиля «Волга», только тент у него был откидной. Перед передним сиденьем было ветровое стекло, слева помещалась такая же «баранка», как на автомобиле.

Перед «баранкой» сидел небольшого роста, сухонький человек, со впалыми щеками и глубоко запавшими темными глазами, которые, однако, смотрели живо и даже весело из-под темных с проседью бровей.

Павел Павлович приподнял шляпу и слегка поклонился. Ведь за «баранкой» сидел сам первый секретарь райкома Борис Евгеньевич Глебов.

— Приветствую вас, Борис Евгеньевич! — сказал Мокеев.

— Здравствуйте! Куда путь держите? — чуть улыбаясь, отозвался Глебов.

— Да вот везем этих… Сбежали из дома, чуть в водовороте не погибли… Целые сутки мы их искали… И все, заметьте, воспитанники Бурундука!

— А мы как раз к Бурундуку и едем, — улыбаясь, сказал Глебов.

Только теперь Мокеев вгляделся в женщину, сидевшую рядом с секретарем. Инна не смогла купить в Иленске подходящей штормовки и по-прежнему была в своем синем костюме. Темные волосы ее трепал ветер.

— Во-во! — сказал он Глебову, — вы ему передайте мою благодарность за то, как он воспитует подрастающее поколение. Строителей коммунизма, так сказать!

— Передам, — усмехнувшись, ответил Глебов, и суда расстались. Луизу и Леньку снова потащили на буксире.

— Корреспондентка, — шепнул Хмелев.

— Узнала нас! Чего теперь с Акимычем будет? Ведь она секретарю про него такого наговорила! — Луиза, которая никогда не сентиментальничала с Ленькой, обняла его и заплакала у него на груди.

Глава XXVII

После истории с Чебоксаровым Инна решила, что ей таиться больше незачем, а лучше пойти в райком партии и попросить, чтобы там помогли вывести на чистую воду Бурундука и его покровителя Лыкова.

На ее счастье, у первого секретаря оказался лишь один посетитель, который скоро ушел, секретарша отнесла Иннино командировочное удостоверение товарищу Глебову, и тот сразу принял ее.

К корреспондентам из областной газеты он привык, но все они приезжали по другим делам, а не школьным, и все были старше Инны, которая ему годилась в дочки и явно очень волновалась, хотя и пыталась это скрыть.

— Борис Евгеньевич, — сказала она голосом как можно более твердым, — наш разговор займет примерно тридцать минут. Если вы сейчас заняты, назначьте, пожалуйста, день и час, когда мне прийти.

— Тридцать минут у меня найдутся, — сказал Глебов. — Слушаю вас.

— В таком случае прошу ознакомиться вот с таким документом. Это стенограмма выступления товарища Лыкова на конференции в облоно.

Товарищ Глебов ознакомился, а Инна вынула из сумочки и раскрыла свой блокнот. — Теперь позвольте прочитать вам характеристики!, которые дали директору школы Бурундуку его ученики. Вот, например, Демьян Кожин — сын уборщицы, живущий в одном доме с Бурундуком: «Пьет в усмерть». Это я точно записала.

Я не буду сейчас рассказывать о том, как перечисляла Инна мнимые пороки Бурундука. Я это сделаю в более драматичный момент. Скажу только, что Инна закончила рассказом о том, как Чебоксаров рылся сегодня у нее в сумочке и теперь сидит в милиции. Тот самый Чебоксаров, о чудесном перевоспитании которого разглагольствовал на конференции Лыков.

Товарищ Глебов тут же позвонил в милицию и узнал, что Чебоксаров действительно задержан и находится под стражей. Положив трубку, первый секретарь подпер кулаком щеку и задумался. Он знал, что Мокеев поднял скандал по поводу хождения Хмелева по углям, но знал также, что Хмелев сам додумался до такого подвига. Он слышал, что директор, натянув на голову чулок, спас дочку Мокеева от обозленных на нее ребят. Но почему эти ребята, включая дочку Мокеева и дочку самого Лыкова, стали вдруг так клеветать на Бурундука? И почему Чебоксаров копался в сумочке именно у Инны Сергеевны — корреспондента газеты? Здесь определенно была какая-то тайна, и Глебов понимал, что разговоры с Инной в его кабинете ни к чему не приведут. Помолчав довольно долго, он заговорил:

— Инна Сергеевна! Я полагаю, что вам как журналистке интересно было бы лично познакомиться с человеком, о котором вы собираетесь писать.

— Конечно! — согласилась Инна. — Только он где-то в лесу…

Борис Евгеньевич отогнул листок календаря.

— Так! Завтра у нас суббота. До обеда я буду занят, а после двух мы сядем на полуглиссер и еще до ужина будем в районе Луканихи. Познакомитесь с Бурундуком, с Лыковым, переночуем там, а в воскресенье вчетвером приедем в Иленск и займемся расследованием этого дела. Мне кажется, здесь какая-то чепуха.

И вот теперь они мчались вверх по реке. Глебов, одетый в штормовку, сам вел полуглиссер, для него это был лучший отдых, а Инна любовалась дикой красотой Иленги.

Они встретили катер, тащивший на буксире лодку с Луизой и Хмелевым, прослушали речь Мокеева о воспитанниках Бурундука. Когда поехали дальше, Глебов сказал коротко:

— К Бурундуку пытались бежать.

— Зачем? — спросила Инна.

— Потом узнаем, — пообещал Глебов. Скалистый обрывистый берег слева кончился. Теперь там потянулась довольно узкая полоска лугов, над которыми возвышались не очень крутые, поросшие лесом холмы.

Глава XXVIII

— Луканиха, — сказал Глебов. — Приехали. Инна увидела устье небольшой речки, впадавшей в Иленгу, а сразу за ним — поросшую травой полосу берега. У берега стояли два шитика и узкая моторная лодка. На узком лугу выстроились в ряд старенькие выцветшие палатки, а сразу за палатками начинался лес.

Глебов пришвартовался к одному из шитиков, помог Инне перебраться на эту лодку, а с нее — на берег. Затем он сбросил на берег их багаж: две свернутые палатки и два спальных мешка в зеленых чехлах.

— Так, Инна Сергеевна, будьте настороже: аборигены нас уже заметили. Действительно, «аборигены» уже начали сходиться к тому месту, где Инна с Глебовым высадились. Все они были одеты так, что невозможно было отличить, кто из них какого пола. Все они были в брюках, поношенных куртках разного фасона, и у каждого на голове был накомарник с откинутой сеткой. Все они уставились на приезжих и настороженно молчали.

— Привет, друзья! — сказал Глебов. — А где ваше начальство?

— Вон Федор Болиславович. Околот делает, — послышалось из-под одного накомарника. «Абориген» махнул рукой куда-то себе за плечо.

— Федор Болиславович! Федор Болиславович! — закричали другие «аборигены», до Инна с Глебовым уже прошли несколько шагов и увидели такую картину: под лиственницей было разостлано белое полотнище размером примерно три на три метра. Как видно, оно было разрезано до середины, потому что охватывало весь комель дерева. Возле комля, упираясь в землю, стоял шест длиной метров в пять, на верхнем конце которого сидел деревянный чурбак в виде головки огромного молотка. Возле шеста работали трое: два довольно крепких парнишки и пожилой человек с очками в железной оправе на носу и с серыми щетинистыми усами.

— Ать!… Ать!… Ать!… — командовал он. В такт его команде все трое оттягивали пружинящий шест от дерева, а потом бухали огромным молотком по стволу. От сотрясения на полог что-то сыпалось.

— Околот делают, — заметил Глебов.

— Околот?

— Таким образом добывают кедровые орешки; стучат по дереву колотом, и шишки падают. Но ради чего они лиственницу так мучают — понять не могу.

— Федор Болиславович! Федор Болиславович! — продолжали кричать «аборигены», и Федор Болиславович со своими помощниками наконец услышали этот крик. Они отбросили колот и шагнули к приезжим.

Лицо у Федора Болиславовича было одновременно и радостное, и настороженное.

— Борис Евгеньевич, какими судьбами?! — проговорил он. вытирая ладони о штаны. — Извините, руки грязные, не могу подать.

— Что же вы лиственницу мучаете? — сказал Глебов. — На ней же орешков нет.

— А это так… по просьбе лесхоза. Попросили делать околот на энтомологический полог. Чтобы узнать, не завелся ли какой вредитель в опасных количествах. — Федор Болиславович скосил глаза на полог. — Митя, смотри: сейчас гусеница под твоим носом уползет.

На белом полотнище лежали старые хвоинки, чешуйки хвои и прочий сор, среди них беспомощно бились два мотылька (как видно, ночные бабочки) и ползли в разные стороны три гусеницы. Ребята подобрали их и куда-то унесли. А Федор Болиславович спросил Глебова:

— Вы как, Борис Евгеньевич… чтобы отдохнуть или по делу?

— Да больше по делу. Вот корреспондент «Сибирской нови» Инна Сергеевна. Интересуется Бурундуком.

— Очень приятно! Очень приятно! — Федор Болиславович поклонился, снова потер ладони о брюки и снова извинился, что руки не подает. — Данила Акимович на Черный ручей поехал. С минуты на минуту ждем. А пока мы товарищу корреспонденту наше открытие покажем. Пойдемте, милости прошу!

Учитель подвел гостей к костру с таганом, на котором висели два бака с водой, а рядом два кашевара чистили и разделывали несколько рыбин на большом листе фанеры.

— Ну-ка, Петя, моментом: раздобудь консервную банку с водой.

Петя «моментом» выполнил приказание. Инна увидела, что в траве рядом с костром лежат несколько черных от копоти камней.

— Внимание, товарищи! — Федор Болиславович осторожно двумя пальцами взял один из камней и опустил его в банку с водой.

Вода тотчас закипела, забурлила, камень стал распадаться, сажа куда-то исчезла, и скоро на дне банки осела белоснежная мучнистая масса. Сидя на корточках перед банкой, учитель посмотрел на Глебова.

— Ну, как, Борис Евгеньевич?

— Известь, — сказал секретарь.

— Да какая известь! Ведь никакой примеси! Мы похуже за девяносто километров таскаем, а тут… пятьдесят километров и вниз по течению.

— Где вы ее нашли?

— Да здесь, на Луканихе, можно сказать, за углом! Туда каждую субботу рыболовы-любители приезжают, и хоть бы кто внимание обратил! А вот Бурундук обратил: давай, говорит, попробуем обжечь.

— Много ее?

— Гора целая. На много лет для всего города хватит.

Секретарь посмотрел на банку.

— Дело серьезное. Надо будет заняться. — Он помолчал, оглядываясь. — А где тут Лыков проживает? Нам бы с ним поговорить.

— Да вон он! Спиннингом орудует. Вы поговорите пока, а я тут по хозяйству займусь.

Далеко в стороне от других палаток стояла еще одна. Перед ней дымился костерок, а на краю берега стоял человек, время от времени взмахивая спиннингом. Инна с Глебовым направились к нему. По дороге они увидели нескольких ребят, которые сидели у самой кромки воды, держа по алюминиевой миске в руках. В мисках была вода и немножко песка. «Аборигены» разбалтывали эту смесь, ждали, когда песок осядет, осторожно сливали из миски мутную воду, заменяли ее свежей и снова начинали ее мутить.

— Шлихи учатся отмывать, — улыбаясь, сказал Глебов после того, как поздоровался с ребятами. — Золотишко мечтают обнаружить или другое полезное ископаемое.

Лыков их приближения не заметил. Одетый в старую военную форму и резиновые сапоги, он водил спиннингом, осторожно наматывая леску, и довольно громко говорил рыбе, попавшейся на крючок:

— Нет, брат! Нет, теперь ты не уйдешь, теперь ты от меня никуда не уйдешь.

Наконец большой ленок упал на луг и забился в траве.

— С уловом, Иван Карпович! — сказал Глебов.

— А? — Лыков быстро оглянулся. — Мое почтение, Борис Евгеньевич!… — Он умолк, вопросительно глядя на Инну, а Глебов заговорил:

— Иван Карпович, вы на конференции сетовали, что областная пресса не уделяет внимания хорошим педагогам в глубинке. Теперь это упущение исправлено. Вот перед вами корреспондент Инна Сергеевна Шапошникова. Прилетела в Иленск писать очерк о Бурундуке, но не застала его там.

Иван Карпович оживился:

— А! Наконец-то! Рад вас приветствовать! Извините — рыба, не подаю руки. И еще минуточку: не пропадать же такой добыче. — Он повозился немного с ленком, снял его с крючка, сунул в садок и снова обратился к Инне: — Рад вас приветствовать! Чрезвычайно рад!

— Иван Карпович, — заговорил Глебов. — У Инны Сергеевны возникли некоторые сложности в связи с Бурундуком. Может, присядем?

При упоминании о каких-то сложностях Лыков сразу посерьезнел.

— Пожалуйста! Только здесь сыровато, а там посуше будет. И костерок от комаров.

Все трое прошли к костерку возле палатки. Лыков бросил на огонь несколько хвойных веток для дыма, после чего они разместились по разные стороны костра. Инна подстелила свой плащ-болонью и села на нее. Глебов прилег, подперев голову ладонью. Лыков сидел полубоком, и, опираясь одной рукой на землю, смотрел на Инну.

Глебов понимал, что он имеет дело с какой-то «чертовщиной», и это его веселило.

— Иван Карпович, у вас нитроглицерин или валидол при себе? — спросил он с улыбкой. Завроно насторожился:

— А зачем мне это? Я сердечными заболеваниями не страдаю.

— А вот теперь застрадаете. Инна Сергеевна, изложите все подробно, как вы мне рассказали. Не читайте ваш талмуд. Главное — живые впечатления.

Инна подметила веселый блеск в глазах секретаря, услышала, как он шутливо предлагал Лыкову лекарство для сердца, и внутренне сжалась. Неужели и он секретарь райкома — заодно с этим обманщиком Лыковым?! Неужели над ней хотят как-то подшутить?! И ее взяла злость против этого благодушного рыболова и «цинично усмехающегося» секретаря.

— Хорошо, — обратилась она к Лыкову. — Я расскажу вам все по порядку.

И она рассказала, как, прилетев в Иленск, встретила двух ребят на автобусной остановке, как пошла с ними в город пешком. Узнав, что директором у них в школе Бурундук, она, естественно, спросила, что он, по их мнению, за человек, и получила ответ: «Пьет в усмерть».

При этих словах Лыков приподнялся и сел на колени.

— Как?

— Пьет в усмерть, — холодно повторила Инна.

— Кто пьет? — тупо спросил завроно.

— Директор школы Бурундук. Это мне сказал некий Демьян — сын школьной уборщицы, который живет в одном доме с Бурундуком.

— То есть… как это он пьет? — задыхаясь, опять спросил Лыков.

— В усмерть, — бесстрастно повторила Инна. — Демьян мне сказал, что с ним спасу никакого нет, а ваша дочка не только этого не отрицала, но еще и добавила кое-что.

— Простите! Моя дочь?

— Ваша дочь Альбина Лыкова. Белобрысенькая такая, худенькая, с короткой челкой на лбу.

— Да… Она… И… и что же она вам сказала?

— Что Бурундук не только пьет, но и ведет себя как человек с нездоровой психикой: подговаривает ходить босиком по раскаленным углям, а иногда, натянув на голову чулок, выскакивает из кустов и пугает детей. Лыков вскочил.

— Борис Евгеньевич! Ведь Альбина знает, как все было, я же при ней всё жене рассказывал!

— А вы расскажите сейчас Инне Сергеевне, — посоветовал Глебов.

Лыков, сбиваясь от волнения, объяснил, как Ленька сам додумался ходить по углям, рассказал, что с помощью капронового чулка Бурундук спас Луизу Мокееву от злых на нее ребят.

— Странно! — пробормотала Инна. — А эта самая Мокеева сказала мне, что Бурундук — плохой человек.

Грузный Иван Карпович снова вскочил.

— Кто-о? Луиза? Ну, знаете!… Да она на него как на бога молится, на Бурундука!

— Ничего себе помолилась, — усмехнулся Глебов. Лыков опять сел.

— Продолжайте, — сказал он усталым голосом. Инна продолжала. Она поведала о черепе на окне, о дразнильщиках в чулках на голове, которые плясали перед домом, в котором она жила, и в школьном дворе, куда она заглянула. Закончила она сообщением о том, что Чебоксаров, прославленный Лыковым с трибуны конференции, сидит сейчас в милиции, потому что залез к ней в сумочку.

Выслушав это, Иван Карпович стал тереть ладонью лоб.

— Да!… Тут какая-то муть в голове… У меня в голове какая-то муть… Разрешите, я прилягу. — И он откинулся на спину, прикрыв тыльной частью ладони глаза.

Глебов встревожился. Он встал на колени и вынул из нагрудного кармана штормовки алюминиевый цилиндрик.

— Иван Карпович! А может, в самом деле одну таблеточку. Под язык? Как-никак сосуды расширяет.

Но завроно только коротко мыкнул и качнул головой.

Инна чувствовала себя нелепо. Слева от нее сидел на коленях переставший улыбаться секретарь райкома, по другую сторону костра в полуобморочном состоянии лежал заведующий роно.

И вдруг послышались крики:

— Едут! Едут! Возвращаются! Только что умиравший Иван Карпович поднялся с удивительной живостью.

— Пойдемте! — сказал он Инне сердито и требовательно. — Пойдемте и познакомьтесь лично с Данилой Акимовичем Бурундуком!

— Да-да! Пойдемте, — так же сурово поддержал его секретарь.

Вниз по течению скользила моторная лодка, узкая и длинная, как у Леньки с Луизой. Мотор ее не работал, она шла по течению, только сидящий на корме человек подгребал время от времени веслом. На шитиках, служивших здесь плавучими пристанями, стояли уже все ребята. Инна увидела, как «аборигены» соскакивают с шитика, неся с собой багаж приезжих; три ружья и рюкзак, чем-то наполовину наполненный. Наконец с высокого борта шитика спрыгнули на землю и путешественники. Это были два паренька и сам Бурундук в штормовке и кирзовых сапогах. Вместо накомарника на нем была старая соломенная шляпа, а из-под куртки выглядывали ножны большого охотничьего ножа.

Увидев секретаря райкома, он сказал как бы шутя, но все же с некоторой настороженностью:

— Здравствуйте! Тут, я вижу, большое начальство собралось. Как мое, так и районное.

Он озадаченно смотрел на Инну, а в это время ребята спрашивали его:

— Данила Акимович, ну как с марганцем?

— Данила Акимович, нашли чего? Глебов представил ему Инну. Он осторожно взял в свою большую руку хрупкую руку Шапошниковой.

— Здравствуйте! Очень приятно! — сказал он и обратился к Глебову: — Зря только бензин пожгли. Понимаете, смотрел я однажды на карту нашего района и заинтересовался: почему ручей Черный называется Черным?

— Ну, и что? — спросил Глебов.

— Ну, и вспомнил я, как в областном геологическом музее видел образец марганцевой руды. Это такой конгломерат, понимаете ли, состоящий из гальки, как бы сцементированной окисью марганца. А окись марганца — она ведь черная. Вот и зародилась у меня мыслишка проверить этот Черный ручей.

— Ну, и как? — снова спросил Глебов.

— Вот мы и совершили небольшую экскурсию к этому Черному ручью. Только туда на лодке не пробиться: сплошные завалы. Надо пешую экспедицию организовать.

Тут Иван Карпович Лыков заговорил вдруг громко и решительно:

— Извините, что перебиваю, но Инну Сергеевну интересуют несколько иные вопросы, чем окись марганца. Поэтому прошу вернуться к моему костру.

Данила Акимович и Федор Болиславович озадаченно посмотрели на секретаря райкома, но тот лишь молча кивнул.

Глава XXIX

Через несколько минут четверо взрослых разместились у костра Лыкова. Инна видела открытое и неглупое лицо Бурундука, видела, как встретили его ребята. Все это очень не вязалось с тем, что она испытала в Иленске. Стало не по себе и Глебову. Он сосредоточенно молчал. Бурундук чувствовал, что секретарь и корреспондент приехали не с добром, но не подал вида, что обеспокоен. Он обратился к учителю:

— Болиславович! У тебя ночные дневальные всегда с оружием сидят?

— Всегда с оружием. А что?

— Да в здешних краях Хозяин объявился. Как бы к нам не забрел.

— Видел кто?

— Самого не видели, но лежку видели и помет видели.

— Ладно. Учтем.

Разговор оборвался, но его решила поддержать Инна. Она спросила Лыкова, почему он свою палатку поставил так далеко от остальных.

— Для тишины, Инна Сергеевна, — ответил Иван Карпович и в свою очередь обратился к Инне: — Ну, так что ж, давайте, Инна Сергеевна, повторите товарищу Бурундуку, что вам про него наговорили.

Инна потупилась.

— Знаете… мне, право… право, как-то неловко. Глебов нахмурился.

— Ну, уж это вы оставьте, Инна Сергеевна. Вам не было неловко, когда я согласился потерять с вами субботу и воскресенье, вам не было неловко, когда вы товарища Лыкова чуть до инсульта не довели… В конце концов, надо же объяснить, зачем мы собираемся товарища Бурундука на пару деньков увезти.

При этих словах Федор Болиславович резко выпрямился.

— Это в каком смысле — увезти?

— Сейчас узнаете, — Глебов снова обратился к Инне: — Так вот, Инна Сергеевна, мы ждем.

Инна вынула из кармана платочек и стала протирать им уголки глаз. Лицо у нее было такое несчастное, что Глебов сжалился над ней.

— Ладно! Я сам расскажу, а вы поправляйте меня, если я где ошибусь. Начнем с того, что Данила Акимович, по словам его учеников, законченный алкоголик.

— Что-о? — закричал Федор Болиславович и вскочил.

Бурундук остался сидеть.

— Так-так! Интересно, — негромко сказал он. Словом, Инна и Глебов пересказали все, о чем недавно услышал Иван Карпович. Бурундук по-прежнему был внешне спокоен и только изредка вставлял:

— Так-так! Ну-ну!

Зато Федор Болиславович бегал вокруг сидящих у костра и, не стесняясь присутствия начальства, выкрикивал:

— Ну, пррррохиндеи! Ну, шарлатаны! — Когда же речь зашла об операции «Капроновый чулок», он остановился напротив Инны и заколотил себя кулаком в грудь. — Да я же сам, Инна Сергеевна, сам на них с чулком на голове выскакивал, чтобы эту окаянную Мокееву спасти!

От такого заявления Инна оторопела, а учитель еще немного побегал и остановился на этот раз перед секретарем.

— Не, товарищ Глебов! Я Луизу Мокееву знаю, она девочка хорошая, она сама и не подумает, чтобы на Данилу Акимовича клеветать. Если она и пошла на это значит, под давлением, под очень большим давлением, скорей всего под угрозами. А вот ее папаше товарищу Мокееву (Луиза не в него пошла) было бы очень приятно, чтобы Бурундука в газете ославили. Не вышло в районной, так бери выше: в областной!

— Позвольте! — вмешался Лыков. — А под чьим же давлением моя дочь лгала на Бурундука перед корреспондентом областной газеты?

И тут заговорила Инна:

— Извините! Но ведь никто не знал, что я из газеты.

— Что? — Федор Болиславович продолжил было свой путь вокруг костра, но остановился, словно на что-то наткнулся.

— Никто не знает, — повторила Инна. — Кроме Бориса Евгеньевича. А я ему об этом сказала только вчера.

Федор Болиславович строго уставился на Инну.

— Извините! А позвольте спросить, почему вы расспрашивали малолетних детей, а сами не сказали им, кто вы такая?

Инне пришлось объяснить, как после разговора с Альбиной и Демьяном она еще по дороге из аэропорта решила прибыть в Иленск инкогнито и даже не останавливаться в гостинице, чтобы не показывать своего командировочного удостоверения. Рассказывая о своей конспиративной деятельности, Инна снова вынула платочек и поднесла его к глазам, и тут даже свирепый Федор Болиславович смягчился:

— Ну, ясненько: эти прохиндеи вас за кого-то другого приняли. — Он обратился к Бурундуку: — Так что, Данила Акимович, ты поезжай с товарищем Глебовым и с товарищем корреспондентом, расследуй всю эту заваруху, а я пока тут за всем погляжу. Надеюсь, райком тебя денечка через два обратно доставит.

— Обещаю, — сказал Глебов. Он вдруг повалился на спину, подложил ладони под голову и затрясся от беззвучного смеха.

— Вы чего? — спросил его Федор Болиславович.

— Как «чего»? Думаете, часто секретарям райкомов приходится распутывать такие детективные истории?!

Глава XXX

В воскресенье в доме Мокеевых томились два узника. Накануне Павел Павлович доставил Леньку с Луизой в Иленск, и над ними тотчас учинили суд. Председателем суда был сам Мокеев, его членами — Полина Александровна и мать Луизы Мария Васильевна,

— Первый вопрос заключается в чем? — заговорил Мокеев. — Вот этих надо изолировать от других элементов хотя бы до понедельника. А там, я надеюсь, прокурор разберется и привлечет Чебоксарова к настоящей ответственности.

— Я уж свою изолирую, — процедила Мария Васильевна. — Неделю из дома не выйдет.

— А я тебе помогу. Завтра воскресенье, ты иди по магазинам или еще куда, а я посторожу. Буду художественную литературу читать, а она пусть сидит в этой же комнате и вникает в свои поступки.

Но тут Хмелева объявила, что ей завтра снова на дежурство и Леньку сторожить будет некому.

— Ну, повешу я замок на веранду, — сказала она, — так он в окошко удерет. — Она вдруг обратилась к сыну: — Лень! Может, твоему честному слову поверить? Даешь честное слово, что не убежишь?

— Не дам, — твердо ответил Ленька. Он ненавидел сейчас Мокеева, и понимал, что должен предупредить ребят: мол, «эта самая» вовсе не невеста Акимыча, а, наоборот, корреспондент областной газеты.

Полина Александровна развела руками:

— Ну вот! Слышали?

— Этот вопрос мы решим таким образом, — сказал Мокеев. — Вы, Полина Александровна, утречком доставляете вашего сына к нам, и они будут вдвоем сидеть у меня. Всякие разговоры будут запрещены. Могут книжки читать, но только учебники, а не какие-нибудь «Томы Сойеры». Питанием его обеспечим. После этих слов Мария Васильевна заметно помрачнела, а Луиза, словно на уроке, подняла руку. Она была зла на отца не меньше Хмелева.

— Папа, скажи, пожалуйста… А если мне, например, захочется в этот… в туалет… а он-то у нас во дворе… Тогда как?

— Не беспокойся. Если мать будет дома, она тебя проводит, ну, а если я останусь с вами один, на оправку буду обоих сопровождать. Пока один там сидит, я другого посторожу.

— В общем, как в тюрьме настоящей! — буркнула Луиза.

Мария Васильевна поджала губы и вопросительно посмотрела на Хмелеву, но та решила быть непреклонной.

— Что ж, и правильно! — сказала она, обращаясь к сыну. — Вот теперь будете знать, как родителям нервы портить.

На следующий день началось тюремное заключение, тем более тяжкое, что тюремщик все время находился при узниках. Когда Полина Александровна привела сына к Мокеевым, там его и Луизу посадили за круглый стол, накрытый зеленой плюшевой скатертью, и положили перед ними стопку учебников, предоставив каждому выбирать себе чтение по вкусу. Павел Павлович сидел за своим письменным столом и временами щелкал счетами. Пока узников сторожили два тюремщика, заключенным было не так томительно. Мария Васильевна время от времени заходила в большую комнату, разговаривала с мужем о всяких хозяйственных делах, и ребятам это доставляло хоть какое-то развлечение.

Но вот все четверо пообедали на веранде, такой же, как у Хмелевых, и после этого началась настоящая пытка. Мария Васильевна ушла в город за покупками. Павел Павлович лег на диван и стал читать какую-то книгу. Луиза и Ленька сидели, уткнувшись носом в учебники, и следили за ним. Прошло около часа. Луиза написала что-то на задней обложке старого учебника и осторожно придвинула книгу к Хмелеву. Тот прочитал: «Когда он уснет — бежим». Хмелев обдумал это предложение и, написав ответ, так же осторожно придвинул учебник к Луизе. На обложке было написано: «А тебе что за это будет?»

Учебник снова пополз по зеленой плюшевой скатерти к Леньке. Ответ был короткий: «Плевать!»

Прошло еще минут двадцать в напряженном молчании. Товарищ Мокеев читал. Но вот распахнутая книга как-то незаметно легла ему на подбородок, а глаза его закрылись. Пленники все еще сидели не шевелясь. Через несколько минут они услышали легкое посапывание, а вскоре и откровенный храп. Ленька сидел ближе к двери, и Луиза молча указала большими голубыми глазами на нее. С огромными усилиями, чтобы не скрипнуть отодвигаемыми стульями, пленники выбрались из-за стола и, замирая на каждом шагу, двинулись к открытой двери комнаты…

…И, уже подойдя к калитке, они замерли. Перед ними стояла Мария Васильевна. Несколько секунд она смотрела на них растерянно и грозно и вдруг усмехнулась:

— Ну, шельмецы, сбежали все-таки! А папа спит? Луиза молча кивнула.

— Ладно! Гуляйте. Я с ним поговорю. «Шельмецы» помчались по улице.

Надя по натуре была доброй девочкой, но иногда в ее характере появлялись жестокие, даже садистские черточки. Например, она любила наблюдать, как мучатся в чем-нибудь провинившиеся люди сознанием своей вины и угрызениями совести.

В субботу, идя в хвосте похоронной процессии, она тихо говорила Альбине, Демьяну и дразнильщикам, что вот такую же смерть, без жены и детей, в одиночестве, они уготовили своему любимому Акимычу. Когда же Альбина сообщила, что в травле «невесты* принимали участие Ваня Иванов и Томка Зырянова, Надя и этим объявила, как подло разрушать личную жизнь Акимыча ради каких-то своих интересов. Ведь они, окончив школу, станут жить своей жизнью, возможно, разъедутся кто куда, а вот Акимыч, потеряв единственную женщину, которую он полюбил (теперь Надя была почему-то в этом уверена), останется здесь навсегда и умрет таким же одиноким, как Ядвига Михайловна.

Самолюбивый Ваня Иванов ничего на это не ответил, а Томка Зырянова плакала, когда комья земли стучали о гроб старой учительницы. Плакала беззвучно, спрятав глаза под локоть.

Сразу после похорон Альбина, Демьян и часть дразнильщиков отправились к дому Хмелевых, чтобы признаться Инне во всем, но дом оказался на замке. Они покричали перед домом Мокеевых, вызывая Луизу, но вместо Луизы на крыльцо вышла сердитая Мария Васильевна и сказала, что не знает, где эта бездельница прячется.

А на следующее утро Надя встретила на улице Хмелеву.

— Скажите, Полина Александровна, ваша жиличка уже проснулась?

Напоминание о жиличке было для Полины Александровны неприятно, поэтому она ответила коротко:

— Съехала она с квартиры. Еще вчера.

— Не знаете, куда съехала?

— Наверно, туда, откуда прибыла.

Придя после обеда на школьный двор, Надя сообщила всем собравшимся там о внезапном отъезде «невесты» и обратилась к младшим ребятам:

— Ну?! Добились своего! Выгнали ее из города, теперь радуйтесь! — Присев было на крыльцо, она тут же вскочила, уставившись на Альбину, Демьяна и дразнильщиков.

— А ну, чтоб не торчать здесь у меня на глазах! Пошли вон отсюда, негодяи!

«Негодяи» вон со двора не ушли, они переместились на лавочку возле двери «зимнего клуба» — то есть мастерской — и обиженно поглядывали на «летний клуб».

Вбежали Луиза с Хмелевым, и тот закричал:

— Эй вы! Знаете, что мы вам сейчас скажем?!

— Ну, что? Говори! — сказала Надя.

Ленька выдержал длинную паузу для пущего эффекта, потом открыл было рот, но ничего сказать не успел. Все — и восседавшие на ступеньках «летнего клуба», и сидевшие на лавочке — вдруг вскочили, и со всех сторон послышалось:

— Здравствуйте, Данила Акимович!

Луиза с Ленькой обернулись и увидели, что сзади них стоят сам Бурундук, сама «эта самая», сам заврайоно Лыков и сам первый секретарь райкома, которого все знали в лицо.

— Здравствуйте, здравствуйте! Ну, как вы тут поживаете? — сказал Данила Акимович.

Ответом на его «как вы тут поживаете» было мертвое молчание. Взрослые озадаченно переглянулись.

Вдруг со скамейки поднялась и приблизилась к ним маленькая худенькая девочка с круглой головой на тонкой шейке и короткой светлой челкой на лбу. Это, конечно, была Альбина. За ней последовал косматый Демьян, а за ним остальные дразнильщики. Неестественно тоненьким голоском Альбина запищала, обращаясь к Инне:

— Извините, пожалуйста! Можно с вами поговорить? — Пожалуйста, говори, ответила Инна.

Альбина оглянулась на Демьяна, на дразнильщиков и снова обратилась к ней:

— Нет… нам… нам нужно так… нам, чтобы наедине…

Инна посмотрела на своих взрослых спутников. Глебов слегка улыбался, но Бурундук и завроно были серьезны.

— Наедине так наедине, — сказала Инна. — Куда же мы пойдем?

— Вон туда, пожалуйста, — сказала Альбина, указывая на дальний угол двора.

Она пошла вперед, за ней Инна, Демьян и дразнильщики.

— Ничего себе «наедине»! — негромко заметил Глебов.

В углу двора все остановились. Все молчали. Ребята смотрели на Альбину, и та наконец запищала еще более тонким голоском:

— Вы… Вы простите нас, пожалуйста… но мы вам все, все наврали.

— Что наврали? — спросила Инна.

— Про Данилу Акимыча. Он очень хороший человек, и вы будете очень счастливая.

— Ничего не понимаю! — пробормотала Инна. — Почему — счастливая?

— Когда женитесь на нем, — басом пояснил Демьян.

— В смысле, когда выйдете замуж, — поправила Демьяна одна из дразнильщиц.

Инна долго стояла в оцепенении, глядя на Альбину, на Демьяна, на дразнильщиков.

Когда проводилось дополнительное расследование, ребята много плакали, а взрослые много смеялись. Затем Инна отправилась в милицию выручать Чебоксарова.

Вы, конечно, спросите меня: как же сложилась дальнейшая судьба Данилы Акимовича — женился ли он или остался таким же одиноким, как покойная Ядвига Михайловна?

Успокойтесь, пожалуйста, женился. Женился на враче местной больницы, которая давно любила его.

ПРИКЛЮЧЕНИЕ НЕ УДАЛОСЬ

I

Для шестилетнего Вовки не было большего мучения, чем оставаться дома наедине с сестрой Варей. Ему хотелось плакать всякий раз, когда мама, уходя, говорила:

— Итак, Варя, ты сегодня в доме за старшую. Смотри за Вовкой. А ты, Вова, дай мне слово, что будешь во всем слушаться Варю.

Варя уже почти месяц училась в четвертом классе. Куклы ее больше не интересовали, поэтому она все свое внимание перенесла на братишку. Оставаясь за старшую, она с таким рвением занималась уходом за Вовкой и его воспитанием, что у того, как говорится, темнело в глазах. То она стригла ему ногти, и без того короткие, то чистила на нем костюм, больно стукая щеткой по бокам и по спине, то вдруг заявляла, что у Вовки, «должно быть, жар», и заставляла его подолгу вылеживать с градусником под ворохом теплых одеял. Чтобы Вовка не избаловался, она в обращении с ним придерживалась двух очень простых правил: а) чего бы он ни захотел и о чем бы ни попросил, ни в коем случае ему этого не разрешать; б) как можно чаще делать ему замечания.

В то воскресенье Вовке пришлось особенно туго. Отец был в командировке, мама с утра уехала в деревню к внезапно заболевшей бабушке, предупредив, что вернется только через несколько дней. Варя, Вовка и их старший брат Федя остались в доме одни, и Варя вовсю развернула свою педагогическую деятельность.

Они обедали с Вовкой вдвоем, потому что Федя ушел прогуляться с приятелями и куда-то запропал. Варя, одетая в голубой сарафанчик, сидела напротив братишки, вытянувшись, прижав локти к бокам, подняв голову с прозрачной золотистой челкой на лбу и куцыми, связанными на затылке косичками. Постукивая ножом по краю тарелки, она говорила мягко, но очень внушительно:

— Ну кто так держит вилку? Вовонька, ну кто так держит вилку? А? Как мама тебя учила держать вилку?

Вовка подавил судорожный вздох, тоскливо взглянул на вилку, зажатую в кулаке, и долго вертел ее, прежде чем взять правильно. И без того маленький, он так съежился, что подбородок и нос его скрылись за краем стола, а над тарелкой остались только большой, пятнистый от загара лоб да два грустных серых глаза.

— Не горбись, — мягко сказала Варя. — Вот будешь горбиться и вырастешь сутулым. Вовонька, я кому говорю!

Вовка выпрямлялся медленно, постепенно, словно его тянула за шею невидимая веревка.

Варя взглянула на стенные часы, потом подошла к раскрытому окну и, высунувшись в него, посмотрела в одну сторону улицы, в другую…

— Безобразие прямо! Федька гуляет себе как барин, а мне ему обед потом снова разогревать!

Пока Варя обозревала улицу, Вовка проделал следующий маневр: он торопливо затолкал в рот все оставшиеся на тарелке куски помидоров, картошки, лука так, что щеки его раздулись до предела, затем глотнул, подумал было, что пришел ему конец, затем глотнул еще раз, потом еще… И, тяжело дыша, с покрасневшими глазами обратился к Варе:

— Варь!… Я уже покушал. Варя, я можно пойду Федю поищу?

Варя снова подошла к столу:

— А что нужно сказать, когда покушал?

— Варя, спасибо, я уже покушал, спасибо! — отчаянно заторопился Вовка. Варя, я можно пойду на улицу?

— Лишнее это, — отрезала Варя и, подумав, добавила: — У тебя шея грязная. Сейчас будем шею мыть. Ужас, до чего запустили ребенка!

Вовка помертвел. Мытье шеи было самой страшной процедурой, которую сестра учиняла над ним в отсутствие родителей. В таких случаях Вовка подолгу стоял без рубашки, положив шею на край фаянсового умывальника, а Варя терла, терла и терла его жесткой мочалкой и лила на него сначала нестерпимо горячую воду, потом холодную, прямо из-под крана, а после этого снова терла, терла и терла его, на этот раз уже мохнатым полотенцем.

Вовка заговорил было о том, что Варя вчера два раза мыла ему шею, но сестра перебила его:

— Вчера мыла, а сегодня опять грязная. Я прямо вся измучилась с тобой!

Она составила тарелки друг на друга и ушла с ними в кухню. Вовка сполз со стула и, держась руками за край стола, затаив дыхание, прикусив язык, бесшумно шагнул к двери, ведущей в переднюю. Постоял секунду, прислушиваясь, и снова шагнул.

Не вышло! Варя появилась на веранде. Через плечо у нее было перекинуто мохнатое полотенце, концы которого свисали ниже ее колен. В руках она держала страшную мочалку, похожую на лошадиный хвост.

— Идем! — сказала она.

— Варя, погоди, — заговорил Вовка с необычайным воодушевлением. — Варя, знаешь, чего я тебе скажу? Я тебе, Варя, вот чего скажу… Знаешь, Варя, чего я тебе скажу?

Варя постучала по спинке стула маленьким указательным пальцем:

— Владимир! Без возражений у меня!

Вовка притих, потоптался немного на одном месте, раза два вздохнул и, втянув голову в плечи, двинулся на кухню.

II

Пока Варя тиранила Вовку, их старший брат Федя прогуливался в другом конце улицы. С ним были его приятели: Слава Панков и Ната Белохвостова, по прозвищу «Луна». Они вели разговор о школьных делах.

— И вот вам, пожалуйста! — говорила Ната. — Никогда в нашем классе воровства не было, а с этого года началось. И я знаю, кто этим занимается: новенький этот… Пашка Бакланов. Помните, как у Гриши Тетеркина черные тараканы пропали? Он оставил коробку на парте и вышел из класса. И, заметьте, последним вышел… А Бакланов дежурил в этот день. А потом Тетеркин вернулся глядь! — ни коробки, ни тараканов! И, главное, в класс никто не входил. Мы с Федькой всю перемену тогда у двери стояли, разговаривали. Помнишь, Федя?

— Ага, — промычал Федя и больше ничего не сказал.

Он был сегодня какой-то очень рассеянный. Он тащился рядом с Натой, загребая ногами сухие кленовые листья, усыпавшие тротуар, свесив набок курчавую голову, думая о чем-то своем. Всякий раз он отвечал невпопад или вообще ничего не отвечал.

— А как у меня с авторучкой получилось? — продолжала Ната. — Исчезла куда-то авторучка, и все! Я думала, что просто потеряла, а через день смотрю она у Бакланова из кармана торчит. Я к нему: «Бакланов! Это моя ручка!» «Докажи», — говорит. «И докажу! Вот трещинка на колпачке: я ее сразу узнала». А он: «Мало ли авторучек с трещинками! Ты докажи, что это твоя трещинка». Так и не отдал! Славка! Вот ты председатель совета отряда, вот ты скажи: и это правильно, что такой человек в пионерской организации находится?

Председатель шагал, заложив руки за спину, прижав широкий подбородок к воротнику гимнастерки.

— Не пойман — не вор, милая моя. Пашка еще что! Ты его старшего брата знаешь? В девятом классе учится. Так про него говорят, что он с настоящими ворами путается. Говорят-то говорят, а сделать ничего не могут. Ты сначала докажи, тогда уж и принимай меры. Верно, Федор, я говорю?

— Тараканы? Ага, — кивнул головой Федя. Ната посмотрела на него:

— Федька! Федя вздрогнул:

— А?

— Федька, что это ты сегодня… вроде не в себе какой-то? О чем ты мечтаешь? Федя слегка улыбнулся:

— Так! Ни о чем. Просто так…

По ту сторону улицы на крыше одноэтажного дома копошились четверо парнишек, прилаживая к трубе шест для антенны. Увидев их, Федя замедлил шаги, а потом совсем остановился и крикнул:

— Эй, радисты!

Ната и Слава встревожились и стали тянуть его за рукава.

— Федька, опять за свое, да? — проговорила Ната.

— Федор, идем! Федор, не валяй дурака! Федор, слышишь? Но Федя уперся:

— Эй! Радисты-аферисты!

Радисты бросили свою возню и вытянули шеи.

— Чего надо?

— Вы на свою антенну скворечник повесьте: толку больше будет.

— Давай катись отсюда, пока цел, — сказал долговязый малый лет пятнадцати.

— А чего ты мне сделаешь?

— Давай уходи, говорю, а то как дам сейчас! — закричал долговязый и поднял с крыши деревянную рейку длиной с полметра.

— Федор, мы уходим! Федька, последний раз говорю, — сказал Слава.

Но Федя отмахнулся от приятелей и, скрестив на груди руки, уставился на долговязого.

— Ну, брось! Ну, бросай! Ну, чего же ты не бросаешь?

Рейка, крутясь, перелетела через улицу и угодила Славе в плечо. Радисты бросились к приставной лестнице и стали быстро спускаться во двор.

— Всё! Теперь газуем! — удовлетворенно сказал Федя и легко, вприпрыжку, понесся по тротуару.

III

Радиолюбители хотя и выбежали на улицу, но от дальнейшей погони отказались.

Пробежав метров сто, ребята пошли шагом. — Здорово, а? — сказал Федя. Если бы мы тому, длинному, попались — тогда всё! Тогда бы от нас только мокрое место осталось.

— Дурак! Идиот! — прошептала Луна. Председатель поднялся на цыпочки и, вытаращив на Федю глаза, затряс перед ним головой.

— Знаешь, Федор… Я думал, что ты хоть за лето поумнеешь, а ты ведешь себя как… как дошколенок. И вот что, Федор: если ты… если ты еще раз выкинешь при мне такую штуку, тогда… тогда… давай кончим нашу дружбу. Хватит с меня!

Федя долго и очень серьезно посмотрел на Славу и ничего не ответил. Прошли полквартала, Федя молчал. Прошли целый квартал, Федя не произнес ни слова. Ната несколько раз искоса взглянула на него. Жесткие каштановые волосы, которые вились упругими колечками, торчащие скулы, большой рот, вздернутый нос с широкими ноздрями — все это было у Феди грубоватое, мальчишеское, зато глаза у него были такие, что могла бы позавидовать любая девочка: огромные, темные, с густыми и длинными ресницами. Сейчас эти глаза смотрели вдаль так грустно, так меланхолично, что у Луны запершило в горле.

— Вот ты, Федя, обижаешься, — мягко заговорила она, — но ты, Федя, со стороны посмотри: ведь с тобой прямо ходить опасно! Ведь когда ты по Московской улице идешь, тебе все вагоновожатые еще издали кулаками грозят. Думаешь, им приятно, когда кто-нибудь на рельсах станет да еще руки на груди скрестит? Ведь если тебя задавят, кто будет отвечать? Они! А со вчерашними мальчишками!… Играли себе ребята в футбол, а ты пристал: «Мазилы да мазилы!» Тебе развлечение, а мне из-за тебя полкосы, наверное, выдрали. Думаешь, приятно?

— Что — полкосы! — вмешался Слава. — Поглядите, что мне собаки с брюками сделали. Это еще мать заштуковала, потому не так заметно. А из-за кого? Из-за Федора! Ведь его все собаки в районе ненавидят! Вот, пожалуйста, вот, давайте понаблюдаем за той собакой, как она себя вести будет? Давайте понаблюдаем!

Метрах в двадцати впереди, на каменном крыльце лежал средних размеров пес с длинной грязно-белой шерстью. Он дремал, прикрыв морду хвостом.

— Вот! Обратите внимание: мимо люди идут, а она хоть бы что, — сказал Слава.

Мимо крыльца в это время прошли двое мужчин, один даже протянул к собаке руку и щелкнул на ходу пальцами, но пес только приподнял голову.

— Во! Видели? — воскликнул Слава. — Даже не тявкнула! А теперь мы пройдем. Погодите, не заметила еще. Во! Теперь заметила.

Пес повернул голову в сторону ребят, секунду посмотрел на них и встал на ноги. Еще немного посмотрел… Спрятал хвост под живот. Бесшумно, словно на цыпочках, сбежал с крыльца и исчез под воротами. Через секунду оттуда послышался такой лай, словно во двор сбежалось штук двадцать собак-истеричек. Когда ребята миновали ворота и немного от них отошли, лай внезапно оборвался.

Ната оглянулась назад:

— Вот видишь! Вот посмотри, Федя, как она удивляется, что ты ей ничего не сделал. Федя обернулся. Пес сидел посреди тротуара, расставив передние лапы, развесив уши, остолбенело глядя вслед удаляющимся ребятам.

Некоторое время Федя шел молча. Но вот он тяжко вздохнул. Вот еще раз вздохнул:

— Ребята! Хотите, я вам откровенно скажу?

— Ну, что еще скажешь? — проворчал Слава.

— Я вот сам много раз думал: отчего у меня такой характер?

— Ну?

— И вот я недавно понял, в чем тут дело.

— В чем, Федя? — спросила Луна.

— Понимаете, это у меня от избытка энергии.

— Что?

— От чего?

— От избытка энергии. Это давно известно. И в книгах об этом пишут: если у человека очень много энергии, а использовать ее на какое-нибудь полезное дело он не может, тогда он начинает хулиганить. Он даже на преступление может пойти, до того доводит его эта самая энергия.

Слава замедлил шаги:

— Бедненький! Энергии ему некуда девать! Ты в пионерской организации состоишь?

— Сам знаешь, что состою. Чего ты глупые вопросы задаешь?

— Ладно! Ты в строительстве школьного стадиона участвовал?

— Ну, участвовал… Тоже сам знаешь.

— Прекрасно! Металлический лом собирал?

— Собирал, почти тонну один приволок.

— В спектакле «Снежная королева» играл?

— Играл…

— Деревья перед школой сажал?

— Сажал…

— Так что же ты жалуешься, что энергию некуда девать? По-твоему у нас дел мало?

— А я и не говорил, что мало. Тут вопрос в том, какие это дела.

— Ну какие? Какие?

— Все это спокойные дела. Ясно вам? Председатель пожал плечами:

— Луна, ты что-нибудь понимаешь? Луна тоже пожала плечами и ничего не ответила. Федя ударил себя ладонями по бедрам, тяжко вздохнул, досадливо крутнул головой:

— Вот в том-то и дело, что вы ничего не понимаете! Вот вы говорите, что я веду себя как дошколенок, а сами ни на столечко не понимаете в психологии другого человека.

— Ну, что не понимаем, ну, что? — спросил Слава.

— А то! Полезное дело полезному делу — рознь! Один человек может всю жизнь прожить на одном месте, а другому спокойная жизнь хуже каторги. Великие путешественники с детства мечтали о путешествиях и всяких там исследованиях. Почему? Потому, что характеры у них такие. Одним людям посадкой деревьев приятно заниматься, стадионы строить… Я про них ничего не говорю, и очень даже хорошо, что им приятно этим заниматься, но сам я… сам лично… ну не могу! Задыхаюсь прямо в спокойной обстановке!

Слава усмехнулся:

— Понятно! Тебе, значит, приключения нужны.

— Да, приключения! И ничего здесь смешного нет.

— И подвиги? — Да вот, и подвиги! Председатель некоторое время шел молча.

— Ты говорил, что хочешь стать полярным исследователем, да? — негромко спросил он.

— Да вот, хочу стать полярным исследователем! — с вызовом ответил Федя. Его злило, что Слава иронически улыбается.

— А почему не исследователем космоса?

— А потому, что тут способности к технике нужны и… к математике… а у меня их нет. И нечего тебе, Славка, улыбаться, если не понимаешь.

Слава сделал серьезное лицо:

— Я и не думаю улыбаться. Я только вот о чем хотел спросить: полярным исследователем ты станешь, когда вырастешь, а до этого ты будешь собак дразнить, чтобы энергию использовать?

— Нет, Станислав Михайлович, — медленно ответил Федя. — Собак дразнить я больше не собираюсь. Хватит!

— А что же думаешь делать?

— А вот что. — Федя помолчал, подыскивая слова. — Вот ты скажи, Славка… скажи, как по-твоему: это только в книжках так бывает, чтобы ребята убегали из дому, а потом становились моряками, путешественниками и всё такое?

Слава присвистнул:

— Эге! А ты что: собрался того… махнуть?

— Н-ну, может, еще и не собрался, а думать, может быть, и думаю.

Слава покачал головой:

— Ну и ну! Луна, видела дошколенка? Итак, куда же вы уезжаете, сэр? В Арктику или в Антарктиду?

Федя совсем обиделся, заморгал длинными ресницами и собрался было что-то сказать, но Луна предупредила его.

— Знаешь, Славка… С тобой человек откровенно, как с товарищем, разговаривает… он, можно сказать, душу тебе открывает… и это очень глупо с твоей стороны шуточки шутить. И, если хочешь знать, ничего тут смешного нет, что человек о приключениях и опасностях мечтает. Я, если бы была мальчишкой, может быть, и сама мечтала из дому удрать. Вот!

Ната умолкла.

Слава прижал руку к сердцу и поклонился ей и Феде.

— В общем, знаете что? Я с детским садом разговаривать не умею. Валяйте, дуйте оба хоть в Южную Африку, а я обедать пошел. Всего вам хорошего!

И он быстро зашагал по переулку. Ната посмотрела ему вслед:

— Славка вообще неплохой парень, только скучный какой-то, правда?

Федя не ответил, о чем-то раздумывая. Вдруг он резко обернулся к Нате:

— Луна!

— Что?

— Луна, хочешь узнать одну интересную вещь?

— Хочу. А какую вещь?

— Идем. Зайдем на минутку ко мне.

IV

Вовка уже четверть часа как был поставлен Варей «в угол носом». За что его сестра так поставила, он как следует не понимал, да это его и не интересовало. Он был один в трехкомнатной квартире, однако не решался не только выйти из угла, но даже оглянуться, хотя Варвара заявила ему, что уходит в магазин. Вовка прекрасно знал, что ни в какой магазин она не пошла, а сидит сейчас на лавочке у ворот и шепчется с подругами. Временами он слышал за своей спиной царапанье, сдержанное кряхтенье и понимал, что это Варвара, забравшись на выступ в стене и уцепившись за открытую оконную раму, заглядывает в комнату. Окажись Вовка в такой момент где-нибудь вне угла, темный чулан был бы ему обеспечен. Поэтому он терпеливо стоял, заложив руки назад, чтобы не колупать пальцами обоев, и дожидался возвращения Феди, к которому можно было бы обратиться с просьбой о помиловании.

Наконец он услышал, как Варя за окном проговорила:

— Федя, я уже два раза обед разогревала и больше разогревать не буду. Разогревай сам. Потому что это безобразие просто.

Вот в передней раздались шаги. Вовка понял, что Федя идет не один. Вот распахнулась дверь в комнату. Створка ее прикрыла тот угол, в котором томился Вовка, и он собрался было подать оттуда голос, но в этот момент Федя тихонько проговорил:

— Только, Натка, дай слово… дай самое настоящее честное слово, что ни за что никому не скажешь.

По мнению Вовки, секреты существовали только для того, чтобы он, Вовка, о них узнавал. Угол, в котором он стоял, из места заключения сразу превратился в очень удобное убежище. Вовка высунул на сторону язык, прикусил его и стал ждать, что будет дальше.

— Даю честное слово, — ответила Ната. — А в чем дело, Федька?

— Идем!

Федя провел Нату к себе в «кабинет», отгороженный от остальной комнаты двумя шкафами. Здесь стояли диван, стол с книгами, сваленными в кучу, и стул.

— Значит, Натка, даешь слово, что будешь молчать, даешь?

— Даю, — тихо проговорила Ната.

— Ладно! — Федя подошел к дивану и поднял сиденье. — Держи!

Ната уперлась руками в край поставленного на ребро матраца. И тут Федя молча, энергичными рывками стал вытаскивать спрятанные в диване вещи. Раз! — и на полу очутился туго набитый рюкзак, из которого торчали подшитые валенки. Два! — Федя бросил рядом с мешком стеганые ватные брюки и телогрейку. Три! — и к этим предметам присоединилась шапка-ушанка.

— Всё! Опускай!

Ната опустила матрац. Федя застыл над своими вещами, расставив ноги, упершись кулаками в бока. Муха села ему на нос, но он и не шевельнулся, чтобы ее прогнать.

— Что это? Для чего это? — тихо спросила Ната.

— Завтра вечером бегу на Север, — отчеканил Федя и стал смотреть, как открывается у Луны рот, как ползут вверх чуть заметные брови и как глаза из узких, похожих на щелочки, постепенно становятся круглыми.

— Федька-а! Сумасшедший! — протянула она чуть слышно.

— Да, Натка! Решил, понимаешь, так: если уж задумал работать на Севере, так надо готовиться к этому теперь.

— Ой, ма-мочки! — простонала Луна и села на диван.

Федя подошел к ней поближе и слегка усмехнулся:

— Ну, что ты охаешь? Только сейчас говорила, что сама убежала бы, если б была мальчишкой…

— Ой, Федька! Но я же вообще говорила… Я же просто так говорила, а ты… Ой, какой ты сумасшедший!

— Натка! Ты не ойкай, а лучше послушай, как у меня все продумано. И тогда поймешь — сумасшедший я или нет. Ребячья это у меня фантазия или нет. Будешь слушать?

— Буду. (Ой, мамочки!)

Федя помолчал немного, прохаживаясь взад-вперед, и заговорил:

— Ну вот! Предположим, какой-нибудь мальчишка решил бы бежать на Север, чтобы сразу стать великим исследователем. Кем бы он был? Дураком ведь!

— Ага, — кивнула поникшей головой Луна.

— Теперь так. А если бы этот мальчишка удрал из дому, чтобы не великим исследователем стать, а только юнгой на ледоколе. Кем бы такой мальчишка был?

— Ой, Федька… По-моему, тоже дураком.

— Во! А я что говорю? Конечно, дураком! И знаешь почему? Потому что человек должен сначала получить образование. Ну, теперь скажи: глупости я говорю? Фантазирую?

Луна замотала головой, словно на нее набросили темный мешок.

— Ой, Федька! Но ты же все-таки бежишь!

— Бегу. Но ты послушай сначала, как я бегу! Ты о школах-интернатах в тундре читала?

— Читала.

— Ну вот! Понимаешь, вот тебе тундра, кругом на сотни километров никакого жилья, только оленеводы кочуют со своими стадами. И вот, для детей оленеводов устроены такие школы-интернаты: дети там живут и учатся. Кругом тундра, снега, а тут маленький поселочек, школа с интернатом, больница, фактория — культбаза, одним словом. Теперь смотри: есть тут фантазия или нет? Родителей сейчас дома нет, мама вернется не раньше чем через три дня. Завтра ночью, когда Варвара уляжется, я забираю свои вещи и отправляюсь в Москву, а оттуда — в Архангельск. И конечно, пишу с дороги родным письмо: так, мол, и так, не беспокойтесь, пожалуйста, это мне не какая-нибудь ребячья дурь в голову взбрела, а просто я еду учиться в другое место. Ладно! Приезжаю в Архангельск, а оттуда пробираюсь в тундру, в школу-интернат, километров за сто. А там уж зима наступит… Куда им меня девать? Не выгонять же на мороз! Волей-неволей, а примут. А за год я докажу, что умею хорошо учиться, общественную работу буду вести… Меня и на следующий год оставят. А главное, родным нечего за меня беспокоиться: из школы им напишут, что, мол, ваш Федя хорошо учится, никакие фантазии ему в голову не лезут, он хорошо поправился, потому что здесь чистый воздух.

— Федька! Да ведь тебя на первом вокзале поймают!

— Во-первых, я до Москвы не поездом, а попутной машиной поеду. А во-вторых, пока дома хватятся, я знаешь где буду!

— Ой! Все равно… все равно ты первому милиционеру подозрительным покажешься.

— Вот чудачка! Ты этим летом к бабушке ездила за двести километров. Ты кому-нибудь подозрительной показалась?

— Ну ладно, Федька! Ну пускай я неправа. Но где ты деньги возьмешь на дорогу?

— И это продумано! У меня знакомый мальчишка есть — в другой школе учится, — так мы сговорились, что он фотоаппарат у меня купит, «Зоркий». Я ему на десять рублей дешевле, чем в магазине, продам. Потому я и задерживаюсь, что он только завтра вечером деньги получит. Ну, что, Луна, может, и теперь скажешь, что я сумасшедший?

Ната вскочила и в смятении забегала по комнате.

— Не знаю! Ой, Федька, я прямо ничего, ничего не знаю, что и сказать. Ой, ну неужели ты решишься! Это такой отчаянный поступок, такой отчаянный!…

— Владимир! Ко мне! — крикнула в этот момент Варя за окном.

V

Вовка все это время простоял так, словно его приклеили носом к углу. Теперь он на цыпочках выбрался оттуда и скоро предстал перед сестрой, сидевшей на лавочке рядом с двумя подругами.

— Ну, Вова, ты больше не будешь? — спросила она, сдвинув брови.

— Не буду, — с готовностью ответил Вовка.

— Ну ладно! Я тебя, так и быть, прощаю, но чтобы это было в последний раз. Хорошо?

— Хорошо, — сказал Вовка, не поинтересовавшись, что именно должно быть в последний раз.

— Иди погуляй немного.

В другое время Вовка вприпрыжку умчался бы от сестры, но сейчас он медленно, бесшумно отошел от нее лишь на несколько шагов и остановился, весь переполненный замечательной осенившей его еще в углу идеей.

Федя бежит на Север, в чудесную страну, о которой ему читали в сказке «Снежная королева» и в других интересных книгах. Почему бы ему, Вовке, не удрать вместе с Федей. Ведь дураком надо быть, чтобы стоять ни за что ни про что по углам, терпеть мытье шеи и глотать кашу «Геркулес», в то время как можно вести привольную жизнь, катаясь на добрых и умных оленях, любуясь полярным сиянием и глядя (издали, конечно) на живых моржей и белых медведей.

Решено! Вовка бежит вместе с Федей. — Возможно, правда, что Федя не пожелает взять его с собой, но у Вовки был накоплен богатый опыт. Этим летом в деревне Федя часто отказывался брать Вовку на рыбалку или в лес за грибами, а все-таки Вовка и рыбачил вместе с ним, и грибы собирал. Добивался он этого очень просто: он тайком, на почтительном расстоянии следовал за братом, пока не отходил далеко от дома, а потом объявлялся Феде. Тот, конечно, бранился, но прогнать Вовку не решался, боясь, что он заблудится на обратном пути. Так можно поступить и теперь. Главное — это не упустить момент, когда Федя побежит из дому, и следовать за ним тайком как можно дальше. Ведь Не станет же Федя портить себе все дело только для того, чтобы доставить его, Вовку, обратно домой!

Занятый своими мыслями, Вовка стоял среди тротуара, ничего не видя перед собой, а в это время прямо на него, тоже ничего не видя перед собой, шла Ната. Она наткнулась на Вовку, машинально обогнула его и пошла дальше расслабленной походкой, временами приостанавливаясь и бормоча свое «ой, мамочки». Только сейчас она обещала Феде прийти еще раз вечером и помочь ему спрятать походное снаряжение на одном пустыре, чтобы Феде не пришлось заходить за ним домой после того, как он продаст аппарат. И еще она обещала сшить для Феди мешочек со шнурком, чтобы вешать на шею. В этот мешочек Федя собирался зашить ученический билет и записку с указанием, куда сообщить о его смерти, если он погибнет в тундре, заметенный пургой.

VI

Вечером к Капустиным пришла старушка соседка, чтобы вместе с Варей приготовить на завтра обед. Мешая гречневую кашу, Варя с увлечением рассказывала ей, как она измучилась за время отсутствия родителей:

— Это прямо ужас какой-то, Анна Валерьяновна! Целый день, ну целый день, как белка в колесе! Чай приготовить — я! На стол накрыть — я! В комнатах убрать — я! Ни Федор, ни Вовка ну прямо палец о палец не ударят. Просто ужас какой-то!

— Уж такая наша доля с тобой, — весело поддакивала Анна Валерьяновна. — От мужиков помощи не жди. Какой в них прок, в мужиках…

И конечно, ни она, ни Варя не догадывались, что оба «мужика», каждый по-своему, готовятся к тому, чтобы навсегда покинуть отчий дом.

Сидя у себя в «кабинете», Федя писал прощальное письмо родителям.

Вовка начал подготовку к побегу с того, что принялся запасаться продуктами. Послонявшись немного по квартире в поисках подходящей тары, он обнаружил на вешалке в передней Варин мешок для галош и стащил его. Затем, выждав удобный момент, он пробрался к буфету и сунул в мешок полбатона хлеба, две горсти сахарного песку и несколько ломтиков свиного сала. Все эти запасы Вовка спрятал в свой ящик с игрушками.

Что еще полагается брать с собой при поездке в Арктику, Вовка не знал. Расспрашивать об этом Федю он не рискнул и решил проконсультироваться у Анны Валерьяновны.

Потоптавшись с минуту на кухне, он спросил:

— Баба Аня, как вы думаете, Север далеко?

— Далё-о-ко, — протянула Анна Валерьяновна.

— А вы там никогда не бывали?

— А как же! Бывала. У меня муж из Вологды. Я в последний раз туда в тридцать восьмом году ездила гостить.

Вовка никак не ожидал такой удачи. Он подошел поближе к старушке, резавшей луковицу на доске.

— Баба Аня, а вы в шубе туда ездили?

— Зачем — в шубе! Я летом ездила. Летом в шубе жарко.

— А какие вещи вы с собой брали?

— Да разве сейчас вспомнишь! Ведь это до войны еще было. Помню вот, швейную машину возила свекрови в подарок…

Вовка отметил про себя, что швейная машина ему ни к чему, и перешел к следующему вопросу:

— Баба Аня… А вот если бы на вас медведь напал, а ружья нет… Чем бы вы его тогда убили?

— Ма-атушки! Да я померла бы со страха, и дело с концом.

— Ну, а если бы не вы, а другой кто-нибудь… Чем бы он тогда медведя убил, если ружья нет?

— Ну как — чем! В старину, говорят, с рогатиной на него ходили, а вот когда я еще молодая была, так наш сосед топором медведя у себя на пасеке зарубил.

VII

Часов в десять, когда Вовка уже заснул, пришла Ната.

Федя поднялся из-за стола:

— Ты как раз вовремя. Я только что кончил всякой писаниной заниматься. Мешочек сшила?

— Сшила, — чуть слышно прошептала Луна. Она сунула Феде в руки маленький мешочек из голубого крепдешина, отвернулась и стала быстро краснеть.

Федя увидел, что на мешочке розовыми буквами вышито: «Помни Н. Б.» Он тоже слегка покраснел.

— Спасибо, Натка. Дай руку. Я… я, знаешь, считаю, что ты… одним словом, самый лучший товарищ. Не такая, как все девчонки.

Он взял Натину руку и несколько раз встряхнул ее, а Луна подергала носом, раза два что-то глотнула, но все же не заплакала и только сказала:

— Я с собой… иголку с нитками принесла. Ты положи в него что нужно, я зашью.

Федя вынул из ящика тетрадочный листок и, прежде чем сунуть его в мешочек, перечитал, что там было написано. Прочла и Ната, заглядывая через Федино плечо:

«Труп принадлежит бывшему ученику Третьей черемуховской средней школы Капустину Федору Васильевичу. О смерти прошу сообщить по адресу: г. Черемухов, ул. Чехова, 6. Капустину Василию Капитоновичу. Труп прошу похоронить здесь же, в тундре».

Луна тихонько, но очень глубоко вздохнула и молча прошлась до противоположной стены и обратно.

Пока она зашивала мешочек, Федя достал из дивана стеганку. То и дело прислушиваясь, не идет ли Варя, он ремнем связал ватник в компактный узел.

— У тебя готово? Спасибо! Теперь знаешь что? Попрощайся с Варей, будто домой идешь, а сама выйди на улицу и стань под окном. Я тебе передам вещи, а потом сам выйду, и мы пойдем на пустырь.

Операция с багажом прошла благополучно. Закрыв окно, Федя крикнул Варе, что идет прогуляться перед сном, и вышел на улицу. Там он взвалил на спину рюкзак. Луна взяла под мышку ватник, и оба пустились в путь.

Стоял конец сентября, но вечер был по-летнему теплый. Многие окна в домах были открыты, и почти из каждого окна слышались мягкие звуки вальса. В такт этому вальсу под большими кленами прохаживались юноши и девушки. На ступеньках крылец, на лавочках у ворот сидели, негромко разговаривая, люди постарше.

Теплый, ласковый ветер, грустный вальс, яркий месяц над поредевшей уже листвою кленов — все это подействовало на Федю. Он вздохнул:

— Да, Натка! Кто его знает, может, увидимся мы завтра в последний раз, и все, больше не встретимся. Как ты думаешь, а?

Ната ничего не ответила.

— С Севером шуточки плохи, — продолжал Федя. — Мне, может быть, километров сто придется идти по этой самой тундре, там небось снег уже будет. Задула пурга, и готово — нет Федора Капустина. Может, и не найдут меня никогда… Так твой мешочек со мной и сгинет. А, Натка?

Ната вдруг резко, всем корпусом повернулась к Феде:

— Ох, Федька! Знаешь, как я весь сегодняшний день переживала! Я вот дала тебе слово, что никому не скажу, а может, мне нужно было бы выдать тебя и пусть бы ты меня сначала презирал, зато потом все равно спасибо сказал, что я тебе помешала такую глупость совершить.

— Ну и почему же не выдала? — с холодком в голосе спросил Федя.

— Потому что… Потому что я потом подумала: а вдруг ты и в самом деле такой… о которых в книжках пишут. Мало ли мы читали, как мальчишки убегали из дому и их сначала никто не понимал, а потом они всякими знаменитостями становились. Может быть, и тебя тоже никто не понимает и я не понимаю, а у тебя и в самом деле такой характер, что ты не можешь в спокойной обстановке… Может, у тебя и в самом деле такое призвание, чтобы всякие «белые пятна» исследовать. Ой, Федька!… Одним словом, ничего, ничего я не знаю, только никогда я не думала, что ты такой… такой необыкновенный.

Федя с великим удовольствием слушал Нату, и ему очень хотелось теперь же на деле доказать Луне свою необыкновенность. Но как это сделать, он не знал.

По обеим сторонам дороги вместо домов уже тянулся пустырь. Раньше здесь стоял барачный поселок. Этим летом бараки снесли, чтобы строить на их месте стадион. Груды невывезенных еще обломков при тусклом свете месяца казались какими-то особенно корявыми и большими. Поглядывая на них, Ната приблизилась к Феде так, что их плечи касались друг Друга, и сказала, понизив голос:

— Федька!… Вот уже даже сейчас про нас можно было бы рассказ написать: как ты в побег собираешься, как я тебе помогаю и как мы ночью идем прятать вещи на глухой пуст… — Она вдруг запнулась, остановилась и, испуганно раскрыв глаза, прошептала: — Ой, слышишь?

Со стороны пустыря донесся страшный стон… Нет, это был не стон, а какой-то гнусавый вой, страдальческий и вместе с тем полный нечеловеческой злобы. У Феди ёкнуло сердце. Вой постепенно замер, но через секунду послышался снова. Луна вцепилась Феде в локоть:

— Федька, что это?

«Коты дерутся», — смекнул про себя Федя, а вслух сказал хладнокровно и деловито:

— Эге! Надо расследовать! Дай-ка стеганку. Я спрячу вещи и заодно посмотрю, что там такое.

Он бесстрашно запрыгал по обломкам и исчез в темноте.

Луна стояла среди дороги, чувствуя, как дрожат коленки, а по спине словно льется холодная струйка. Но вот она тоже догадалась, кто это так страшно воет.

— Федя! Это коты! — смеясь, закричала она, когда тот минуты через две снова вышел на дорогу.

— Да-а, коты, — не очень охотно согласился Федя. Луна вдруг перестала смеяться. Подойдя к Феде, она заглянула ему в лицо:

— Федька! Но ведь ты-то не знал, что это коты! Ну неужели ты ни капельки не боялся?

Федя усмехнулся чуть заметной усмешкой.

— Скоро мне придется слушать, как целые волчьи стаи воют, — очень медленно выговорил он. — Что ж, прикажешь мне их бояться?

И всю обратную дорогу Луна шла рядом с Федей притихшая, молчаливая, временами сбоку осторожно поглядывая на своего удивительного спутника, а Федя тоже молчал, не желая нарушать благоговейной, очень приятной для него тишины.

VIII

Утром Варя, учившаяся в первой смене, разбудила Федю, но после ее ухода он снова заснул, потому что ночью проворочался часов до четырех.

Вовка, оставшись без надзора, развил лихорадочную деятельность. Он вытащил из чулана большой топор, необходимый для обороны от медведей, и сунул его к себе под кровать, потом бесшумно, как мышь, начал шнырять по квартире, стараясь угадать, куда мама запрятала на лето его шубу и валенки. Он выдвинул и перерыл все ящики комода, осмотрел платяной шкаф, вскрыл чемодан и корзину, стоявшие друг на друге в передней. Он так перекопал хранившиеся там вещи, что потом не смог закрыть ни корзины, ни чемодана, да к тому же ему оказалось не под силу снова поставить их друг на друга. Он понимал, что за это ему грозит от Вари суровая кара, но не страшился ее. Он ведь не знал, что ему предстоит пострадать зря, что Федя собирается, уйдя в школу, больше не возвращаться домой.

Нигде шубы и валенок не оказалось. Осталось обследовать еще один чемодан, хранившийся на шкафу. Придвинув к шкафу стул, Вовка поставил на него принесенное из кухни пустое ведро. Забравшись на стул, он оттуда поднялся на днище ведра и, уцепившись за верх шкафа, стал на спинку стула сначала одной ногой, потом — двумя. Стул подвернулся и упал, и Вовка полетел на кадку с фикусом, стоявшую на табурете. Ведро загремело, кадка бухнула об пол, Вовка, сидя на полу, тоненько завыл, и Федя, всклокоченный, в одних трусах, выскочил из «кабинета».

— Что это ты? Откуда ты свалился?

— Отту-у-уда! — проплакал Вовка, показав глазами на шкаф.

— Зачем ты туда полез? За каким чертом тебя туда понесло?

— Хотел прове-ерить, не завелась ли в чемодане мо-о-о-оль, — рыдая, соврал Вовка.

Такая Вовкина хозяйственность рассмешила Федю, да к тому же он вспомнил, что видит братишку последние часы. Он ласково успокоил Вовку, водрузил неповрежденный фикус на место и даже запер и поставил друг на друга корзину с чемоданом, в которых Вовка, по его словам, тоже искал моль.

У Феди все было готово к побегу, он мог бы пуститься в путь хоть сейчас, но задерживал Миша Полозов — мальчик, с которым Федя сговорился о продаже фотоаппарата. Мать обещала Мише подарить деньги только сегодня вечером, по возвращении с работы. Миша не хотел ей говорить, что покупает аппарат с рук, поэтому было условлено, что покупатель и продавец встретятся для совершения сделки на улице сегодня в половине восьмого.

Уроков Федя делать не стал, все учебники его лежали в рюкзаке на пустыре. Он и в школу-то собирался пойти лишь для того, чтобы попрощаться с ней да убить время. Позавтракав, он стал слоняться по дому, то и дело поглядывая на часы. Вовка всюду бродил за ним и временами спрашивал, пойдет ли сегодня Федя в школу, когда он вернется из школы домой и что он собирается делать сегодня вечером.

В половине первого пришла Варя. Сели обедать. За столом Варя, как всегда, воспитывала Вовку, а Федя с грустным умилением смотрел на них.

Но вот часы пробили половину второго.

— Пора! — шепнул сам себе Федя.

Он резко поднялся, на минуту удалился к себе в «кабинет» и вернулся с портфелем, в котором лежали фотоаппарат да старые тетрадки.

— Ну! — сказал он неестественно громко. — Я, значит, пошел. Вы тут живите мирно без меня…

Секунду поколебавшись, он подошел к Варе, затем к Вовке, все еще сидевшим за столом, быстро чмокнул каждого из них в макушку и исчез.

IX

Занятное это положение — прийти в знакомый класс, вести себя как ни в чем не бывало, видеть, что все смотрят на тебя как на самого простого смертного, и знать, что дня через два вся школа будет потрясена твоим отчаянным поступком и имя твое будет на устах у всех, начиная от первоклассника и кончая седовласым педагогом.

Смешными и незначительными казались Феде волнения, радости и огорчения, которыми жили его товарищи в тот день.

Когда он вошел в класс, председатель Слава Панков вешал на дверь объявление:

«Внимание!

Завтра после пятого урока состоится сбор отряда. Обсуждаем план работы на первую четверть.

Пионеры! Вносите свои предложения!»

Увидев Федю, Слава сказал:

— Вот Фантазер Васильевич! Ты говоришь, что энергию тебе некуда девать… Вот, давай завтра такое предложение, чтобы было куда ее девать. А то мечтать о великих делах ты мастер, а как конкретное что-нибудь — так в кусты.

Федя ничего не ответил на это. Славка был неплохим малым, но уж больно он стал воображать себя важным руководящим работником после того, как его снова выбрали председателем. А ведь выбрали его не потому, что он был очень уж хорош как председатель, а просто так, по привычке. Учился он отлично, по дисциплине имел пятерки, в прошлом году аккуратно выполнял все указания вожатых и классной руководительницы и ни с кем из ребят не ссорился. Вот его и выбрали снова, чтобы не спорить из-за других кандидатов.

Дежурные сегодня запоздали, и в класс до начала уроков набилось много народу. Стоял изрядный галдеж, крик и визг. Сквозь весь этот шум Федя расслышал голос, который звучал то в одном углу класса, то в другом, то в третьем:

— Нина, Нин! Напиши заметочку. Леш!… Леша! Заметочку напиши, а? Сеня, а Сеня! Ну, будь человеком, напиши!

Дошла очередь и до Феди. К нему приблизилась редактор Соня Лакмусова худенькая бесцветная девочка с большим тонким носом.

— Федя, Федь! Напиши заметочку, а! Федя пожал плечами:

— Писать не о чем.

— Ну, о чем-нибудь напиши: об учебе, о дисциплине, о пионерской работе…

Слава с деланным возмущением набросился на редактора:

— Ты что, с ума сошла? Ты знаешь, к кому обращаешься? К знаменитому исследователю «белых пятен»! К нему с какими просьбами можно обращаться? Отправиться в космос, спуститься к центру Земли… А ты с какой-то там заметкой, да еще о какой-то там пионерской работе!… Тьфу! Станет он мараться с такой ерундой!

— Ладно! Напишу заметку! — сказал вдруг Федя, сердито взглянув на председателя. — Завтра получишь.

Он быстро подошел к своей парте и сел на скамью. Он покажет Славке, как смеяться над ним. На прощание он напишет письмо в стенгазету. Он так его и озаглавит: «Открытое письмо в пионерскую организацию Третьей черемуховской школы». В этом письме он напомнит о статьях, прочитанных им в «Правде» и «Комсомолке», о статьях, призывающих «покончить со скукой и формализмом в работе пионерской организации». В этих статьях говорится, что пионерам нужна романтика, что каждый пионер должен иметь возможность проявить свою смелость, энергию, инициативу. Федино письмо и сам побег его будет суровым упреком пионерской дружине Третьей школы, где его, Федино, стремление к подвигам так и осталось неудовлетворенным.

Зазвенел звонок. Слава сел на свое место рядом с Федей. Скоро в класс одновременно вошли преподавательница русского языка и Ната Белохвостова. Обычно свежая розовая физиономия Луны выглядела сегодня бледной, расстроенной. Она еще с порога отыскала глазами Федю, а потом, уже сидя за партой, все время поглядывала на него, но он в течение всего урока ни разу не посмотрел в ее сторону. Новый замечательный замысел созревал в его голове, новые чудесные перспективы открывались перед ним.

Мало того, что он напишет письмо в стенгазету, копию письма он пошлет в «Пионерскую»… нет, еще лучше — в «Комсомольскую правду», и, может быть, скоро в этой газете появится большая статья: «Почему убежал Федя Капустин?» Комсомольцы, пионеры, родители, педагоги — все будут взволнованы этой статьей, во всех газетах будут напечатаны отклики на нее, и вот, когда Федя появится, наконец, в далекой школе-интернате, его встретят там не как подозрительного, неизвестно откуда явившегося мальчишку, а как человека, имя которого известно всей стране. Его, конечно, сразу же изберут председателем совета дружины, и вот тогда-то он покажет, что такое настоящий пионерский вожак! Он не будет, как Славка, подражать ответственному работнику, не расстающемуся с портфелем и выступающему на всяких заседаниях да совещаниях. В суровых условиях Заполярья он со своими новыми друзьями совершит столько смелых подвигов, прославит дружину такими героическими делами, что к нему специально пришлют писателя, который напишет книгу, озаглавленную: «Школа бесстрашных…» Нет! Лучше: «Дружина юных полярников». Нет! Еще лучше: «Юные герои полуночных стран».

Не слыша голоса учительницы, объяснявшей новые правила, Федя открыл портфель, вынул оттуда фотоаппарат, чтобы он не мешал, и стал рыться в старых тетрадках, ища бумагу для своего письма.

— Зачем ты фотоаппарат притащил? — шепотом спросил Слава.

— Так просто, — ответил Федя, продолжая копаться в портфеле.

— Можно посмотреть?

— Смотри.

Председатель расстегнул футляр и стал вертеть в руках новенький, блестящий матовым блеском аппарат, то рассматривая его спереди, то заглядывая в окошечки дальномера и видоискателя.

Ни Слава, ни Федя не заметили, что еще один человек заинтересовался «Зорким». Это был сидевший позади них Пашка Бакланов — небольшого роста смазливый мальчишка. Увидев в руках у Славы фотоаппарат, он уже не отрывал от него больших светло-серых глаз и даже несколько раз приподнялся, чтобы получше его разглядеть.

Х

Впервые в жизни Федя трудился над таким литературным произведением, которое собирался послать в редакцию настоящей газеты. Это вам была не какая-нибудь контрольная по литературе. На протяжении четырех уроков он выдирал из тетрадок чистые листки, писал, зачеркивал и снова писал. Слава скоро заметил, что Федины занятия не имеют никакого отношения к урокам, и стал спрашивать, что он сочиняет, но Федя лишь загораживал написанное рукой да бормотал:

— Отстань. Потом узнаешь.

Как только закончился урок, Луна подошла к Феде и зашептала:

— Федя, ну как? Может быть, ты все-таки раздумал? Ой, Федька, я из-за тебя сегодня почти всю ночь не спала! И я ни одного, ни одного урока не приготовила, так волновалась. Теперь я прямо не знаю, что буду делать, когда меня спросят…

Всю первую перемену и всю вторую Луна не отставала от Феди и все шептала о том, как она волнуется.

Наконец он сказал;

— Не подходи больше ко мне. Видишь, за нами наблюдают!

И действительно, ребята уже посматривали на них с ехидными усмешечками.

— Хорошо, — покорно согласилась Луна. — Федя, а можно я тебя потом провожу?

На это Федя согласился. До конца уроков Луна больше не приближалась к нему и бродила на переменах одна, сторонясь подруг, томимая страшной тревогой, которая все росла, по мере того как учебный день приближался к концу.

Томился и Пашка Бакланов. Обычно он все перемены проводил на втором этаже, где у него были какие-то приятели, но сегодня он ни разу не спустился туда. На переменах он слонялся по классу, сунув руки в карманы брюк, что-то насвистывая и равнодушно, но слишком уж часто поглядывая на Федину парту, куда тот сунул свой аппарат. Когда же дежурные выгоняли его из класса, он становился у дверей и, продолжая свистеть, так же равнодушно следил за Федей большими светло-серыми слегка навыкате глазами.

После пятого урока Федя отвел Нату в сторонку. Он передал ей конверт с письмом к родителям и переписанное начисто послание в стенгазету.

— Письмо завтра опустишь в почтовый ящик. А вот эту статью передашь Соне Лакмусовой. Понятно? Статью можешь прочесть, если хочешь.

Два последних урока прошли скучно. Феде очень хотелось, чтобы преподаватели поинтересовались, сделал ли он домашние задания. Он не стал бы врать, не стал бы выкручиваться. Он поднялся бы и вежливо, но твердо сказал учителю заранее приготовленную фразу:

«По причинам, о которых я не могу говорить, я сегодня уроков не приготовил».

Федя нарочно вертелся на парте, громко заговаривал со Славой, чтобы на него обратили внимание, но никто из учителей его так и не спросил. Зато Луну, которая не приготовила ни одного домашнего задания и от волнения забыла все, что раньше учила, таскали к доске на каждом уроке. Получив очередную двойку и идя к своей парте, она с укором взглядывала на Федю: «Из-за тебя, мол, все это!»

Но вот зазвенел последний звонок. Для всех ребят это был звонок как звонок, а в Фединых ушах он загремел как набат. С бьющимся сердцем путешественник встал со скамьи. Ребята, толкаясь в дверях, хлопая друг друга портфелями по спинам, выбегали в коридор. Когда класс почти опустел, бледная, как стенка, Ната подошла к Феде.

— Не надо торопиться, — тихо сказал он. — А то еще кто-нибудь пристанет на улице, чтобы вместе домой идти.

Они постояли минуты две на площадке лестницы, глядя, как почти кубарем летит по ступенькам то один класс, то другой; когда же движение на лестнице затихло, стали спускаться сами.

— Федя, может, ты все-таки отдумаешь? — с тоской в голосе спросила Луна.

— Отдумаю? Плохо ты меня знаешь, Наточка. Луна помолчала.

— Федька, но ты мне писать будешь, да? Обязательно? Федя, я вся изведусь от волнения, пока не получу от тебя письма.

— Я тебе с дороги напишу. Как только сяду в поезд в Москве, так и напишу.

В раздевалке было почти пусто. Лишь в дальнем конце ее одевались несколько девочек, которым мамы уже запрещали выходить без пальто.

Федя остановился. Грустно улыбаясь, он медленно обвел глазами длинные ряды вешалок за деревянным барьером, четырехгранные колонны, поддерживающие потолок, красные полотнища с лозунгами на недавно выбеленных стенах.

— Ну что ж, — сказал он полушутя-полусерьезно, — прощай, раздевалочка! Одним человеком меньше будет толкаться в тебе по утрам. — Федя взглянул на Луну, заметил, что та моргает и дергает носом, и ему захотелось еще больше ее растрогать. — И вообще вся школа, прощай! Не поминай лихом твоего ученика Федора Капустина… И вообще… Черт! — сказал он вдруг совсем другим тоном и хлопнул кулаком по портфелю. — Аппарат в парте забыл! Подожди, я сейчас.

XI

Федя взбежал на второй этаж, где уже стояла мертвая тишина, и стал подниматься на третий, откуда тоже не доносилось ни звука. Путешественник одолевал уже последнюю дюжину ступенек, глядя на дверь своего класса, приходившуюся напротив лестницы, как вдруг эта дверь бесшумно отворилась и из нее выбежал Пашка Бакланов. Он выбежал и, увидев Федю, сразу остановился… В следующую секунду он низко-низко опустил голову, сорвался с места и понесся вниз с невероятной быстротой, тарахтя подметками по ступенькам.

У Феди ёкнуло сердце. Он сразу вспомнил, что говорила Натка о Бакланове. Мгновенно он успел заметить, что Пашка, держа портфель в одной руке, другую прижимает к груди и что гимнастерка под этой рукой у него чем-то оттопырена. В несколько прыжков достиг он двери класса, кинулся к своей парте и поднял крышку. Аппарата не было! Федя по локоть засунул руку в парту и пошарил там… Пусто! Федя побежал было обратно, но тут же вернулся и поднял крышку парты там, где сидел Слава. Тоже пусто! Сломя голову путешественник бросился вон из класса, за несколько секунд пролетел всю лестницу и промелькнул в раздевалке с такой быстротой, что Луна, разговаривавшая с девочками, его не заметила.

Он вовремя выскочил на улицу: как раз в тот момент, когда Пашка бегом завернул в переулок в сотне метрах от школы. Федя пробежал это расстояние куда быстрее, чем требовалось по нормам БГТО, и тоже свернул, ожидая увидеть перед собой удирающего Пашку, но Пашки впереди не оказалось. Федя остановился, растерянно оглянулся и вдруг увидел Бакланова в двух шагах от себя. Тот стоял, прислонившись к стене дома рядом с тремя какими-то парнями, стоял спокойно, заложив руки за спину, и только тяжело дышал. Путешественник бросился к нему:

— Отдай аппарат!

Пашка выкатил на Федю большие светлые глаза:

— Чего?

— Отдай аппарат, слышишь!

— Какой аппарат?

— Такой! Который ты у меня из парты взял.

— Я?

— Да, ты! Ты!

— А ты видал?

— А вот и видел! Ты его под гимнастеркой нес. Отдавай, слышишь? Отдавай, а то худо будет!

— Леша, во псих-то! — пробормотал Пашка, оглянувшись на одного из парней, и вдруг грудью полез на Федю. — Чего ты, гад, лезешь, чего пристаешь! Ну докажи, что я взял, ну докажи!

— Паш!… Спокойно! — произнес в этот момент чей-то голос, и рослый, широкоплечий парень отделился от стены.

Он был такой же смазливый, как Пашка, у него были такие же золотистые волосы, сочные губы и светлые чуть навыкате глаза.

«Пашкин брат», — сообразил путешественник, и ему вдруг стало очень не по себе.

— Слушай-ка… Ну-ка постой… Тебя как зовут? — тихо спросил парень, подойдя вплотную к Феде. Тот слегка попятился:

— Ну, Федором зовут… А в чем дело… в чем дело? Чуть слышно, медленно и даже вроде как благожелательно, парень заговорил:

— Ты что же это, Федя, а? Ты соображаешь, что делаешь? У тебя вот тут что-нибудь есть, чтобы человека в таких делах обвинять? Ведь за такие дела людям срок дают, ты соображаешь это, а? Ты Пашу видел, как он взял аппарат? Ну где у него аппарат, а ну, где?

Федя покосился на Пашку. Под гимнастеркой у него теперь и в самом деле ничего не было. Федя машинально скользнул взглядом по фигуре Пашкиного брата и вдруг увидел, что пиджак его над правым карманом брюк оттопырен и из-под него петелькой свисает узкий кожаный ремешок, ремешок от футляра «Зоркого».

Парень заметил, куда смотрит Федя, но нисколько не смутился. Он даже не спрятал ремешок. Он лишь придвинулся поближе к путешественнику, как бы навис над ним, и продолжал по-прежнему тихо, неторопливо, не спуская с Феди светлых неподвижных глаз:

— Ты, Федя, меня послушай. Зря свистеть на человека — это дело нехорошее. Ты это учти. За такое дело по головке, Федя, не гладят. За такое дело можно и по рогам получить. Понятно, Федя?

Путешественник не издал ни звука. Весь съежившись, он только озирался по сторонам. Справа и слева к нему подступили два других парня, и один из них, низкорослый, веснушчатый, в красной майке под распахнутым пиджаком и в кепке почти без козырька, хрипел ему в самое ухо:

— Слуш-ка!… Ты где живешь, а? Ты на какой улице живешь? Ты скажи, где живешь?

— Но-но! — остановил его Пашкин брат. — Ты у меня Федю не трогай. Федя парень свой. А ты, Федя, больше таких поступков не допускай. Давай, чтобы все было по-хорошему. Для твоей пользы говорю. Ясно, Федя? Так что давай!

Он кивнул оцепеневшему путешественнику, взял обоих парней под руки, и все они вместе с Пашкой не спеша пошли по тротуару.

Пройдя шагов десять, Пашкин брат обернулся через плечо и еще раз кивнул.

— Федя, учти! — напомнил он.

Федя стоял и смотрел, как удаляются в густые сумерки воры, как уплывает вместе с ними его аппарат. Федя стоял неподвижно, словно окаменелый, а вместе с тем каждая жилка в нем кричала: «Да что ж ты стоишь! Ведь это не аппарат ты теряешь, это идет насмарку сегодняшний побег, летят к черту мечты о чудесной жизни, полной увлекательных приключений. Ну, действуй же! Выручай аппарат! Зови прохожих, кричи на весь переулок!» Но стоило Феде открыть рот, чтобы закричать, напрячь мускулы ног, чтобы броситься за ворами, как в ушах его начинало звучать:

«Федя, учти; за такое дело и по рогам можно получить». Рот у искателя приключений сам собой закрывался и ноги становились хлипкими, как вареные макароны.

XII

— Я тебе сколько раз говорила, ложись спать! Я тебе сколько раз говорила, ложись спать! Я тебе сколько раз говорила, ложись спать! — Шлепая братишку пониже спины, Варя притащила его на кухню, где хозяйничала Анна Валерьяновна, и поставила его перед умывальником. — Руки! Мыло возьми! Это просто ужас, что за ребенок! Половина десятого, а он, вместо того чтобы спать… Зубы! Вот порошок… Такие штучки выкидывает! Воображает, что если залез под стол, так я его не найду. С мылом лицо! Вот здесь три! Уши, Владимир, уши!

Вовка был так расстроен, что даже ни разу не пожаловался, что вода холодная, что мыло ест глаза. Он пребывал в страшной тревоге с того момента, как увидел в окно возвращающихся из школы Фединых одноклассников. У Вовки все было готово к отправлению в путь. Топор для обороны от медведей лежал под кроватью, в мешок для галош он добавил еще кусок хлеба и два больших помидора. Теплых вещей он не нашел и решил, что обойдется как-нибудь осенним пальто, кепкой и галошами. Вовка ждал Федю, а Феди все не было.

С девяти часов он стал избегать встречи с Варварой, боясь, что та уложит его спать. Для этого он заперся в уборной. Напрасно сестра колотила в дверь кулаками и кричала:

— Владимир, выходи немедленно! Это еще что за новости, по целому часу сидеть!

— Ва-ря, у меня жживо-о-от болит, — трагически тянул Вовка и в подтверждение старательно кряхтел, стоя перед дверью.

И он не дрогнул даже тогда, когда Анна Валерьяновна громко сказала из кухни:

— Раз живот болит, стало быть, клизму надо поставить. А ну, Варя, грей-ка воду, да побо-ольше, чтобы как следует его пробрало.

Вдруг раздался стук в дверь. Вовка разом выскочил в переднюю, но это пришел не Федя, пришла Ната Белохвостова, бледная, с блуждающим взглядом.

— Федя дома?

— Не приходил еще, — ответила Варя. — Я сама прямо не знаю, куда он делся.

Луна без приглашения вошла в комнату, постояла там, вертя головой, и спросила:

— А он из школы приходил?

— Я же только сейчас сказала, что не приходил.

Луна вышла в переднюю, по ошибке ткнулась было в кухонную дверь, потом, словно ощупью, нашла входную и исчезла, даже не сказав «до свидания».

Вовка вернулся к своей прежней политике и спрятался было под обеденный стол, но сестра быстро его обнаружила и извлекла оттуда.

После умывания, сидя на своей кровати за ширмой, он в течение пятнадцати минут расшнуровывал один ботинок и занимался бы этим еще дольше, но Варе это надоело, и она разом сдернула с него всю одежду. И вот, когда, натянув до носа одеяло, Вовка понял, что все кончено, что Федя один мчится сейчас на Север в попутном грузовике, а ему предстоит все та же унылая жизнь под надзором Варвары, именно в этот момент раздался стук. Это был Федин стук — три удара каблуком в дверь! Вовка вскочил на кровати, сдерживая от радости дыхание, и осторожно выглянул поверх ширмы. Он не успел разглядеть лица брата потому, что тот быстро прошел к себе за шкафы, но он увидел Варю, заглянувшую следом за Федей в комнату.

— Федя, что будешь ужинать: сырники или рыбу с картошкой? — спросила она, стоя у двери.

Из Фединого «кабинета» не донеслось ни звука.

— Федя, ты что будешь ужинать, ты скажешь?

— Отстань, — глухо послышалось из-за шкафов. Варя помолчала немного, держась рукой за дверь.

— Федя, имей в виду: Анна Валерьяновна уходит, а я скоро спать ложусь. Никто тебе потом разогревать не будет.

— Отстань, тебе говорят! Не буду я ужинать! — рявкнул Федя так сильно, что Вовка в испуге нырнул под одеяло.

— Ну и сиди голодный!

Хлопнула дверь в комнате, а потом и кухонная дверь. Вовка лежал и соображал, как быть. Федя, наверное, пустится в дорогу, как только Варя заснет. Значит, ему надо быть к тому времени совершенно готовым, чтобы выйти следом за Федей. Вовка решился на отчаянный поступок. Он тихонько встал с кровати, босиком, в одной коротенькой рубашонке, из которой давно вырос, подкрался к двери, открыл ее и шмыгнул к вешалке в передней. Поднявшись на цыпочки, он стащил с нее свое пальто, подхватил с полу галоши и бросился с ними в комнату, а оттуда за ширму. «Кепку забыл!» — мелькнуло у него в голове. Снова пришлось красться в переднюю. Кепка висела очень высоко, до нее было не допрыгнуть. Оглянувшись, Вовка заметил в углу половую щетку, схватил ее и длинной ручкой сковырнул с крючка свой головной убор. Небрежно поставленная щетка с треском упала, дверь в комнату, слишком резко закрытая Вовкой, хлопнула, но Варя, занятая разговором с Анной Валерьяновной, так ничего и не заметила.

Вовка отдышался после пережитых волнений и, приподнявшись на локте, стал прислушиваться к тому, что делает брат. Федя быстро ходил у себя за шкафами. При этом он почему-то кряхтел, а временами даже тихонько стонал. Это встревожило Вовку. Федя вел себя точно так же недели три тому назад, когда у него разболелся коренной зуб. Вовка понимал, что с больным зубом на Север не побежишь. Надо было как-то помочь делу. Он сел, обхватив руками колени.

— Федя! Федя! — позвал он тихо. Федя не откликнулся.

— Федя, у тебя опять зуб болит, да?

За шкафами по-прежнему слышались шаги, но вздохи прекратились. Вовка встал на ноги и высунул голову над ширмой.

— Федя, ты у Анны Валерьяновны те капли попроси. Помнишь, она тогда дала тебе капель, и сразу все прошло… Федя, я, хочешь, схожу попрошу капель? Федя, ладно?

— Отстань ты! Ничего у меня не болит! — рявкнул Федя.

Вовка лег и больше не приставал к брату, решив, что он просто волнуется перед побегом.

Скоро он услышал, как уходит Анна Валерьяновна. Потом в комнату вошла Варя. Раздевшись, она щелкнула выключателем, и в комнате наступил полумрак. Лишь настольная лампа у Феди продолжала гореть, освещая потолок над шкафом зеленым светом.

Федя все ходил и ходил, и это мешало Варе уснуть. Потерпев минут десять, Варя попросила Федю прекратить свое хождение. Он огрызнулся в ответ, однако ходить перестал. Варя стала уже засыпать, как вдруг вспомнила, что не завела будильник, поставленный на обеденный стол. Вылезать из теплой постели ей очень не хотелось. Пока Варя медлила, Вовка затеял у себя какую-то тихую возню. Это отвлекло Варю от мыслей о будильнике.

— Владимир! Ты почему не спишь? Чего ты там все вертишься? — спросила она шепотом.

— Никак… никак не улягусь. Чего-то… чего-то все мешает, — прокряхтел Вовка.

Он затих на минуту. Варя уже почти уснула, забыв о будильнике, как вдруг за ширмой грохнуло что-то тяжелое.

— Владимир! Что там такое у тебя? — уже еле ворочая языком, спросила Варя.

— Топор… то есть, Варя, я ботинки уронил. Я хотел поставить ботинки, чтобы они аккуратно стояли, а они…

Варя уже ничего не слышала. Она спала.

А Федя, не постелив себе постели, даже не подложив под голову подушки, ничком лежал на диване.

Весь вечер провел он на улицах, то строя самые смелые планы поимки воров, то снова впадая в отчаяние. Несколько раз он бросался бежать к отделению милиции и с ликованием представлял себе, как в Пашкин дом являются милиционеры, как волокут в отделение Пашкиного брата, как ему, Феде, возвращают фотоаппарат и выносят благодарность за смелость и находчивость, проявленную в борьбе с преступниками.

И всякий раз, когда он приближался к дому, где над подъездом горела красно-синяя вывеска «Милиция», ноги путешественника сами собой переходили с бега на шаг.

А что, если фотоаппарат не найдут и Пашка с братом останутся на свободе, а он так и не сможет сейчас же бежать на Север? Ну ладно, пусть даже аппарат найдется и воров заберут. Но ведь у них есть друзья, их может быть целая шайка! Ведь не приставят же к Феде специального милиционера, чтобы тот охранял его от мести баклановских приятелей! Федя, может быть, и до пустыря не дойдет, чтобы взять свои вещи, а его уже настигнет тот парень в кепке почти без козырька, который гудел ему в ухо: «Где живешь? На какой улице живешь?»

Искатель приключений останавливался, с минуту стоял в трех шагах от входа в отделение, потом поворачивался и, всхлипывая, чувствуя отвращение к самому себе, брел обратно.

Всхлипывал он и теперь, лежа ничком на диване. И думал о том, что ему больше ничего не остается, как встать утром пораньше, пока не проснулась Варя, принести с пустыря свои вещи и вернуться к жизни самого обыкновенного ученика Третьей черемуховской школы.

Федя всхлипывал и чихал в подушку. В довершение ко всему он еще и простудился, слоняясь по улицам без пальто холодным осенним вечером.

XIII

В своем классе Варя считалась одной из самых дисциплинированных учениц. Она очень гордилась тем, что за все три учебных года ни разу не опоздала в школу. И вот, в то утро она проснулась, взглянула на будильник, чтобы узнать, сколько еще ей можно нежиться в постели, и тут же вскочила с выражением дикого ужаса на розовом лице. Стрелки будильника показывали без четверти девять.

В несколько секунд одевшись, Варя бросилась к Феде сказать, чтобы он сам готовил завтрак и кормил Вовку, но брата в «кабинете» не оказалось. Варя побежала за ширму к Вовке.

— Вовка, вставай немедленно, без четверти девять, я в школу опо… начала было она и вдруг умолкла в страшном удивлении.

Вовкино одеяло сползло на пол. Сам Вовка крепко спал, хотя пот струился по его лицу. Спал одетый в пальто, с шеей, обмотанной кашне. На подушке валялась его кепка, съехавшая ночью с головы. Справа от Вовки лежал большой топор-колун, слева — Варин мешок для галош, из-под которого растекалась по простыне лужа темно-коричневой жидкости.

Только этого Варе недоставало!

— Вовка! Дурак! Ты что, совсем с ума сошел? — взвизгнула она плачущим голосом.

Вовка открыл глаза и сладко потянулся. Потягиваясь, он взбрыкнул ногами, и Варя увидела на них ботинки и галоши.

Варя знала, что, когда воспитываешь маленьких детей, повышать голос и тем более ругаться нельзя, но Тут вся педагогика выскочила у нее из головы. Она сжала кулаки, затопала ногами и даже зажмурилась, чтобы громче кричать.

— Вставай, идиот ненормальный! Черт, дурак сумасшедший, вставай, тебе говорят!

Вовка сел, свесив ноги с кровати и стараясь сообразить, что с ним происходит, а сестра продолжала топать и кричать:

— Тебе кто позволил в пальто и галошах ложиться! Это еще что за безобразие такое, с топором спать! Что у тебя течет? Что у тебя по простыне течет? Я тебя спрашиваю, что это такое течет?

— Помидоры, — машинально ответил Вовка, взглянув на красноватую лужу. Вдруг он вспомнил все, и на лице у него появилась тревога. — Варя, а Федя дома? — спросил он и, не дожидаясь ответа, позвал: — Федя! Федя!

— Нету твоего Феди. И ты мне зубы не заговаривай! Зачем надел пальто? Отвечай!

Но Вовка не ответил: он выбежал из-за ширмы и бросился в Федин «кабинет». Брата не было! Мало того: на диване не оказалось ни простынь, ни подушки, ни одеяла, а никогда еще не случалось, чтобы Федя до завтрака убрал свою постель. Ясно было, что он ее и не стелил.

Вовка вышел в большую комнату, прислонился к стене, скривил рот и поднес к глазам сначала один кулак, потом другой. Затем он открыл рот пошире, сполз по стенке на пол и завыл сначала тихонько, потом все громче и громче.

— Чего ты? Что с тобой? — спросила Варя.

— Федька-а! Какой-то-о! — провыл Вовка и вдруг заколотил по полу ногами в галошах. — Вот все равно убегу, Федька убежал, и я убегу-у-у!

— Куда еще убежишь? Куда Федька убежал? — вытаращила глаза Варвара.

— На Се-е-евер…

— Чего? На какой такой Север? Отвечай!

— В А-а-арктику. И я-а-а убегу, все равно-о-о-о убегу… — заливался Вовка.

XIV

Прошло минут двадцать. По тротуару бежали Слава Панков и Варя. Растрепанная, кое как одетая, она тихонько плакала, размазывая кулаками слезы по сморщенной физиономии, и причитала:

— Папы нет, мама только послезавтра приедет… Ну что я теперь с ними буду делать, что я буду делать!

— Дошкольником был, дошкольником и остался, — пыхтел на бегу председатель.

Навстречу им брел Гриша Тетеркин с пустой базарной корзиной. Мать его послала на рынок за картошкой, а он таких поручений терпеть не мог. Он шел, еле волоча ноги, опустив лопоухую голову, сердито выпятив нижнюю губу.

— Чего она ревет? — угрюмо спросил он председателя, когда тот поравнялся с ним.

— Чего реву! Чего реву! — выкрикнула Варя. — Федька из дому убежал!

— Врешь! — живо обернулся Тетеркин. — Славка, правда?

— Ага. В Арктику рванул. Мы к Евгению бежим, к вожатому.

— Ух ты-ы! — совсем просиял Тетеркин и, забыв о картошке, пустился за председателем с Варварой.

Навстречу по противоположному тротуару шел Сурен Багдасаров — самый сильный мальчишка из Фединого класса. У него на закорках сидел Родя Иволгин, которого силач взялся на пари протащить до конца улицы и обратно.

— Эй! Сюда! Федька Капустин в Арктику убежал! — закричал им Тетеркин.

Сурен повернул голову, переглянулся со своим седоком. Тот соскочил на тротуар. Оба пересекли мостовую и присоединились к бегущим. Через минуту за ними семенила Люба Морозова, держа подальше от себя бидон с молоком. На бегу она заскочила в какой-то двор и закричала там:

— Нюра! Толька! Скорее! Федя Капустин из дому убежал!

Теперь, как говорится в старинных романах, прервем на время наше повествование и обратим свои взоры к героине, о которой мы столь долго не вспоминали.

XV

Как всегда по утрам, Луна была одна. Скатерть на обеденном столе была отвернута, и на клеенке были разложены учебники и тетради, но Ната и не прикасалась к ним. Еще более бледная, чем вчера, с заплаканными глазами, она медленно бродила вокруг стола, то наматывая на палец кончик светлой тяжелой косы, то теребя его зубами, и все думала, думала и думала о Феде.

Вчера, ожидая Федю в раздевалке, она всего на несколько секунд подошла к болтавшим в уголке одноклассницам. Как раз за эти несколько секунд, никем не замеченные, в раздевалке мелькнули Пашка и Федя. Скоро девочки ушли. Удивленная долгим отсутствием Феди, Ната поднялась наверх, но никого там не нашла.

Разошлись по домам педагоги, школу заперли, а Ната еще долго стояла на крыльце, вглядываясь в обе стороны освещенного фонарями переулка.

Потом Луна отправилась к Капустиным, узнала, что Федя домой не приходил, и тут, как ей показалось, поняла все. Почему-то Федя не захотел, чтобы она его провожала. И почему-то он не сказал ей об этом прямо, а предпочел обмануть ее, сбежать не попрощавшись. Горькая обида охватила Луну. Ну чем она заслужила такое хамское отношение?

Ночью Луна долго плакала, утром встревожила папу и маму своим удрученным видом. Когда они стали расспрашивать, что с ней, она ничего не ответила и только снова расплакалась, и родители ушли на работу огорченные.

Чувствуя, что и сегодня уроки ей в голову не полезут, она все же вынула из портфеля учебники с тетрадями, и тут ей попалось письмо, которое Федя просил передать редактору стенной газеты.

«Дудки!» — сердито подумала Ната. Очень ей нужно передавать Федькину писанину и тем самым выдавать себя как его сообщницу. Хватит с нее и других огорчений. Она собралась тут же разорвать послание, но потом ей захотелось узнать, что там такое Федька написал. Присев на край кушетки, Луна стала читать:

«Прошу редакцию поместить в стенгазете это письмо, так как я хочу высказать причины, по которым я уехал искать новую жизнь на далеком Севере.

Конечно, некоторые пионерские активисты будут осуждать меня за мой поступок и отпускать насмешливые словечки, вроде «фантазер», «дошколенок» и тому подобные тонкие остроты, но не лучше ли сначала разобраться, что заставило этого «фантазера» пуститься на такой решительный поступок.

С малых лет я рос непоседливым и любознательным ребенком и мной владела страсть к исследованиям и приключениям. Уже в шестилетнем возрасте я чуть не утонул, решившись один переплыть верхом на бревне широкую реку, которое подо мной перевернулось. Потом я почувствовал, что цель моей жизни — стать полярным исследователем, и твердо решил ее достичь…»

Ната вздохнула. Ей всегда туго давались литературные сочинения, и ребят, хорошо их писавших, она считала людьми очень умными, какими-то совсем особенными. Федино письмо, по ее мнению, было написано так «складно», так «по-взрослому», что прямо хоть сейчас печатай в настоящей газете.

«Три года тому назад я вступил в пионерскую организацию нашей школы, и я думал, что она поможет воспитать во мне мужество, выносливость и ловкость, но что же я увидел?

Приведу конкретные цифры. За весь прошлый год в нашем отряде был проведен только один двухдневный поход и только одна лыжная вылазка. И как же они были проведены? За весь поход мы прошли всего лишь тридцать километров и ночевали не под открытым небом, а на туристской базе, а вся лыжная вылазка прошла с утра и до обеда. Когда же я предложил провести лыжный поход в глухие леса на все зимние каникулы, питаться только тем, что добудешь охотой, и спать в снежных хижинах — в ответ мне были только насмешливые улыбки.

И вот я подумал: может быть, тем, кто любит вести спокойную жизнь, такая пионерская работа и нравится, но тем, кто презирает спокойную жизнь, кто стремится к трудностям и опасностям, девать свою кипучую энергию некуда. И я понял тогда, что мне больше ничего не остается делать, как покинуть родную школу и бежать на далекий Север, где есть еще «белые пятна», которые можно исследовать, и есть опасности и трудности в борьбе с суровой природой.

Вот что заставило меня совершить мой поступок. Федор Капустин».

Ната встала и принялась ходить вокруг стола. Новые черты богатой Фединой натуры раскрылись перед ней. Теперь он был в её глазах не просто отважным мальчишкой, жаждущим романтических приключений, а юным общественным деятелем, принципиальным и литературно одаренным. И от сознания того, что ее, Натиной, дружбой пренебрегла такая выдающаяся личность, Луне стало еще горше, еще обиднее.

Вдруг Ната остановилась среди комнаты и стала прислушиваться.

В открытое окно со двора все время доносились голоса игравших там ребят. К этому шуму Луна давно привыкла, а потому не замечала его, но сейчас ей показалось, что голоса звучат громче обычного, тревожно, взволнованно. Похоже было, что там что-то произошло.

— Федька… Арктику… Белохвостова… — доносились до Наты отрывочные слова.

Не веря своим ушам, она на цыпочках подошла к окну. Во дворе, окруженном пятиэтажными корпусами, галдела толпа ребят. Тут были Натины соседи по дому, тут было много ее одноклассников и одноклассниц. В центре толпы стоял коренастый парнишка. Ярко-рыжие, стриженные бобриком волосы его показались Нате знакомыми, но от волнения она не могла припомнить, кто это такой.

— В Арктику бежал… сегодня ночью… Луна ему помогала…

И вдруг она подумала совсем о другом. А что, если Федя и не собирался ее вчера обманывать? Что, если он, поднявшись наверх за аппаратом, каким-то образом обнаружил, что его замысел раскрыт, что его хотят задержать?

Тут Нате припомнилось, как она стояла с девочками в раздевалке, как ей послышалось, будто кто-то быстро пробежал… Ната больше не сомневалась. Ну конечно же, что-то случилось, и Федя вынужден был спасаться, вынужден был бежать, не предупредив ее. Может быть, сейчас, именно в эту минуту, он пишет ей письмо, объясняя, что произошло…

— Вон она! В окно глядит! — закричали в толпе. Рыжий парнишка поднял лицо с большими очками в прозрачной оправе, и Ната узнала его: это был девятиклассник Женя Снегирев, совсем недавно назначенный пионервожатым ее отряда.

— Вон она! Пошли к ней! Эй, Луна, мы к тебе идем!

Ната в испуге отскочила от окна, но тут же остановилась.

Нет! Она не будет прятаться, не будет хныкать! Она при всех передаст редактору послание Федора Капустина. Она не станет скрывать своего участия в этом деле и стойко вынесет любую кару, которая постигнет ее. Она постарается быть достойной своего замечательного друга.

Она сунула в карман передника Федино письмо и вышла из комнаты.

XVI

На лестнице стоял такой галдеж, что Нате стало ясно: к ней идут человек пятьдесят. У подруги отважного путешественника затряслись поджилки, но она все-таки скрестила руки на груди, гордо подняла голову и в такой позе стала ждать ребят.

Гомон и топот ног становился все ближе. Слышно было, как жильцы на нижних этажах открывают двери и спрашивают, почему такой шум.

— Ревет небось! — доносились до Наты голоса.

— Черта с два она нам откроет!… Притаится и будет сидеть.

— А мне, девочки, жалко Натку. Представляете, что она сейчас переживает!

Вот толпа зашумела под ногами у Наты на площадке четвертого этажа. Вот она увидела ребят, плотной колонной поднимающихся к ней на пятый.

Впереди шли Слава, Варя и Женя Снегирев. Лицо у председателя совета отряда было важное и строгое, у Вари — злое и зареванное. У вожатого блестели мелкие капельки пота на малиновом лице, блестели стекла очков, блестели голубые глаза за этими стеклами. Если бы Луна была поспокойней, она бы заметила, что Женя не меньше ребят увлечен этой кутерьмой.

Добравшись до площадки между этажами, передние увидели Луну и приостановились.

— Вон она! Сама вышла! — воскликнул кто-то. От неожиданности все даже притихли. Задние подтянулись, заполнили весь лестничный марш и, выворачивая себе шеи, смотрели на Луну. Передние застыли словно в нерешительности. Первая нарушила молчание Варя.

— У, какая-то!… Говори, где Федька! — сердито потребовала она.

Ната молчала. Все замерло в ней, дыхание у нее остановилось, но она продолжала стоять со вздернутым носом, со скрещенными на груди руками.

Держась за перила, вожатый поднялся еще на несколько ступенек:

— Здравствуй, Белохвостова. Ты вот что: давай не отпираться, а выкладывай все начистоту. Капустину в Арктику бежать помогала?

— Помогала! — громко, на все парадное ответила Луна и, помолчав, еще громче добавила: — Из принципа.

Вожатый немного опешил:

— Что? Из чего?

— Из принципа помогала! — отчаянным голосом повторила Луна. — Капустин убежал потому… потому, что у нас процветает формализм и скука в пионерской работе, и я ему помогала из принципа.

— Ого! Вот это выдала! — заметил кто-то. Толпа загудела. Женя озадаченно смотрел на Нату, пощипывая редкие волоски, проросшие на подбородке.

— Постой! Что-то я ничего не понимаю. При чем тут формализм?

— Прочитайте письмо Капустина, тогда поймете. Вот, пожалуйста! — Ната протянула вожатому Федино послание и снова скрестила руки на груди, крепко зажав под мышками кончики пальцев.

Женя быстро пробежал глазами одну страницу, другую, потом вдруг вернулся к самой первой строчке и стал изучать Федино послание так внимательно, так серьезно, что ребята, глядя на него, немного притихли.

— Женя, чего там? Женя, вслух читай!

— Тише! Не мешайте! — отмахнулся тот и снова уставился очками в письмо.

Лишь несколько человек, стоявших ближе всех к вожатому, могли заглянуть в странички, исписанные Федей. Читал послание и Слава. Чуть ли не каждые десять секунд он повторял:

— Вот дошколенок! Правда, Женя? Ну и дошколенок! Верно, Женя, я говорю?

— Помолчи! — сказал Снегирев.

Слава прикусил язык, а ребята еще больше притихли.

Наконец вожатый дочитал последнюю страницу, сложил письмо и спрятал его в задний карман брюк. На лестнице воцарилась полная тишина.

— Ну, в общем, так, Белохвостова: идем! В школу идем!

— В школу я пойду, но только знайте: что бы со мной ни делали, я ничего не скажу. Хоть на куски меня режьте.

Несколько человек фыркнули, другие громко рассмеялись, но вожатый даже не улыбнулся.

— Ладно, пошли! — только и сказал он. Луна захлопнула дверь и стала спускаться по лестнице. Она была довольна, что стойко выдержала первую встречу с ребятами, и решила остаться героиней до конца.

Вышли на улицу. Ребята теснились вокруг, сыпали шуточками, приставали к Нате с расспросами, но она не произносила ни слова.

— Прибавьте шагу, чего вы тащитесь! — говорил вожатый и убегал вперед.

Луна не прибавляла шагу. Она выступала медленно, торжественно, с гордо поднятой головой. Женя видел, что сильно оторвался от ребят, однако идти медленней не мог: он только укорачивал шаги, начинал мелко-мелко семенить. Взъерошенный, взволнованный, он казался всем очень сердитым, но это было не так.

Всего неделю тому назад Женя метал громы и молнии на заседании комитета комсомола. Потрясая вырезками из «Комсомольской правды» и из других газет, он кричал, что пора не формально, но по-настоящему взяться за перестройку пионерской организации. Он почти в тех же выражениях, что и Федя в своем письме, кричал о том, что пионерская работа, которая до сих пор велась в школе, не дает ребятам простора для инициативы, не удовлетворяет их стремления к романтике.

«Критикуешь ты здорово, — прервал его секретарь. — А возьмешься ты сам работу наладить, если мы тебя назначим вожатым в отряд?»

«Возьмусь, если мне предоставят свободу действий. Возьмусь!» — заявил Женя, и его назначили вожатым в шестой «Б».

На днях он провел выборы совета отряда и звеньевых и до сегодняшнего утра со своими пионерами больше не виделся. Теперь он шел и радовался: как хорошо, что работа начинается в обстановке такого чрезвычайного происшествия, когда волнение объединяет всех ребят и когда ему сразу можно будет показать своим пионерам, какой он энергичный, какой деятельный, как интересна будет жизнь отряда с таким боевым вожатым.

За Федю Женя не беспокоился: он был уверен, что тот не пропадет. Другие мысли занимали Снегирева. Стоит ли немедленно сообщать обо всем директору? Может, будет лучше самому зайти в милицию и заявить о побеге Капустина? Может быть, еще лучше поподробней расспросить Луну и самостоятельно всем отрядом организовать поиски беглеца? Тут Женя с сожалением вспомнил, что его отряд, да и он сам все-таки люди учащиеся и что уроки у них начинаются в два часа.

Он стал думать о Федином письме. Прежде всего он обсудит письмо с ребятами. Он так проведет это обсуждение, что ребята поймут: Федя прав в своем стремлении к жизни яркой и увлекательной, но он не прав, пустившись в бега: увлекательную жизнь надо строить в своей дружине, а не искать ее за тридевять земель.

Нет! Можно будет сделать еще лучше: можно будет послать Федино письмо в «Пионерскую правду» и…

Тут произошло такое, что все планы вылетели у Жени из головы. Ребята подходили к перекрестку. До него уже оставалось несколько шагов… Вдруг из-за угла появилась сгорбленная фигурка с огромным мешком на спине и бесформенным узлом под мышкой.

— Капустин! — вскрикнули сразу несколько человек.

Увидев ребят, Федя замер на несколько секунд, подогнув коленки, потом повернулся и скрылся за углом.

— Держи-и! — истошно завизжал кто-то, и все, словно ветром подхваченные, понеслись по переулку.

Побежала и Ната. Тяжело нагруженный путешественник не смог, конечно, далеко уйти: свернув за угол, Луна увидела своего друга, уже окруженного ребятами. Он озирался с глуповатым видом, часто моргая длинными ресницами.

К нему протиснулась сердитая, плачущая Варя:

— Федька! Вот скажу, вот про все скажу маме! Я из-за тебя на два урока опоздала! На два урока опоздала!

Федя ничего не ответил. Он обалдело посмотрел на сестренку, потом отвернулся и чихнул. Варя увидела, что за брата теперь беспокоиться нечего, и принялась расталкивать ребят.

— Пустите! Я на два урока опоздала! На два урока опоздала!

— Так! — сказал вожатый, пробравшись к Феде. — Идем!

— Куда? — угрюмо спросил Федя и снова чихнул.

— В школу, конечно. Ты думаешь, удрать из дому — это такой пустяк, что об этом и поговорить не стоит?

— А я что, удрал? Никуда я не удрал. Я домой иду.

Ребята расхохотались:

— «Домой иду»! А валенки зачем?

— А рюкзак?

— А стеганка! Товарищи! Это он просто гуляет! Взвалил на себя два пуда и гуляет.

Стараясь перекричать поднявшийся шум, Федя стал объяснять, что он раздумал, что он сначала и в самом деле хотел убежать, но потом раздумал.

Однако никто ему не поверил.

— Ладно! В школе разберемся. Сурен! Возьми у него мешок: он устал небось.

Силач вскинул на правое плечо Федин рюкзак, кто-то взял у него стеганку, и все двинулись в школу.

Ната забыла о том, что ей самой предстоят неприятности. Растерянная, недоумевающая, она шла и думала только о том, как бы перекинуться с Федей хотя бы двумя словами, но к путешественнику даже приблизиться было нельзя, не то что поговорить, — так тесно окружили его мальчишки.

Одни изощрялись в остроумии на его счет, другие расспрашивали серьезно, даже с сочувствием:

— Ты по какому маршруту хотел бежать? Через Мурманск? Через Архангельск?

— Эх ты, тёпа! Чего ж ты днем бежать задумал? Ночью надо было бежать!

Федя не отвечал и лишь изредка шептал, чуть шевеля губами:

— Отстаньте вы!…

Он встал сегодня за полчаса до того, как проснулась Варя, и, не умываясь, побежал за вещами на пустырь. Но, придя туда, Федя обнаружил, что не запомнил места, где спрятал свой багаж. Часа полтора он бродил среди обломков, пока не нашел рюкзак и ватник, и вот теперь так глупо попался с ними ребятам на глаза.

Перед дверью школы Женя остановился и поднял руку:

— Стоп! Не забывайте, что в первой смене идут уроки. Пока не будет полной тишины, никто не войдет. Ребята затихли.

— Успокоились? Пошли!

Гуськом, чуть слышно перешептываясь, ребята вошли в раздевалку. К ним навстречу двинулась пожилая нянечка. Она смотрела на ребят тревожно и подозрительно.

— Иван Лукич у себя? — вполголоса спросил ее Женя.

— Заняты они. Комиссия у них.

— А завуч?

— Тоже заняты: комиссия.

Женя был только рад, что ему придется во всем разбираться самому.

— Дайте нам, пожалуйста, ключ от пионерской комнаты.

— А вам кто из старших разрешил? — спросила нянечка.

Женя несколько секунд обдумывал, что ему ответить.

— Агриппина Федоровна, мы не банда с улицы, а пионерский отряд этой школы, — сказал он негромко, но очень внушительно. — Нам срочно нужно обсудить один очень важный вопрос. Если вы не дадите ключ, я немедленно пожалуюсь директору.

Оторопевшая нянечка молча посмотрела на Женю, потом открыла стеклянную дверцу шкафчика, висевшего на стене, и протянула вожатому ключ.

Федя оставил свой багаж в раздевалке, и все пошли наверх. Пионерская комната находилась на четвертом этаже. Вожатый шагал через две ступеньки, ребята еле поспевали за ним, и Федя с Натой и Славой сильно отстали от них. На площадке второго этажа Луна остановилась.

— Федька, рассказывай скорей! — зашептала она. — Куда ты вчера исчез? И почему ты в городе? Ой, Федька, ты не знаешь, что я из-за тебя пережила!

Федя отвернулся от нее и ничего не ответил.

Председатель тоже зашептал:

— Знаешь, Федька… Я всегда говорил, что ты любишь пофантазировать, но, чтобы ты на деле пустился на такое, этого я не думал… А ты, Натка… Ты-то не соображала, что делаешь, когда ему помогала? Ведь вы знаете, какая заваруха теперь начнется!… С директором вам придется говорить — это факт! На совете отряда вас будут обсуждать — это тоже факт! И еще педсовет этим делом займется, вот увидите!

Федя два раза чихнул, потом сердито уставился на Славу и застучал себе пальцем в грудь.

— Ну что вы ко мне все пристали! — вполголоса, но очень горячо заговорил он. — Ну, зачем меня обсуждать, когда я никуда не бежал!

Председатель только рукой махнул:

— Брось, Федька! Уж кому-кому, а близким товарищам врать — это знаешь… Ты бы еще Луне сказал, что не бежал!

— Да пойми ты, глупая голова, что я не мог бежать! Хотел бежать, но не мог! У меня денег нет на дорогу, у меня фотоаппарат украли, который я хотел продать!

Луна вытаращила глаза:

— Украли! Федька, кто украл? Когда?

— Тогда! Когда я в парте его забыл. Подхожу к классу, а навстречу Бакланов… и что-то под гимнастеркой несет. Вбегаю в класс — аппарата нет… Я — за Пашкой…

— И не догнал?

— Догнал. А что я мог сделать? Пашка фотоаппарат своему братцу отдал, а он знаешь какой здоровенный! И с ним еще парень… плечи вот такие!

Федя рассказал, как он гнался за Пашкой, как наткнулся на парней за углом переулка. Рассказал он и о своем разговоре с Пашкиным братом.

— Н-нда! — сказал председатель. Он как-то сразу скис.

— Федька! Но ведь прохожие!… Ведь на улице были прохожие! Почему ты их не позвал? — спросила Луна.

— Так как-то… не сообразил, — промямлил Федя.

— А в милицию… И в милицию не заявил? Федя молча кивнул головой.

— Так чего же ты сейчас молчал! — вскричала Луна. — Бежимте, может, не поздно еще. Бежимте, Жене расскажем!

Ната бросилась было вверх по лестнице, но председатель догнал ее и так дернул за рукав, что нитки затрещали.

— Тихо! Тихо! — сказал он вполголоса. — Ты что, совсем дурочка, да?

Ната смотрела на него и только моргала, ничего не понимая. Председатель помолчал, огляделся, не подслушивает ли их кто, и почти вплотную приблизил свой нос к носу Луны.

— Ты что: совсем маленькая, да? — сказал он снова тем же шепотом. — Ты понимаешь, с кем имеешь дело? Ты понимаешь, что Баклановы настоящие уголовники и тот парень, наверное, тоже настоящий уголовник?

— Так в том-то и дело, что они… — начала было Ната.

Но Слава прервал ее.

— Тихо ты, еще раз говорю! — вскрикнул он и снова понизил голос. — Ты что: донести на них хочешь? А ты знаешь, что они тебе могут сделать? Ножом пырнуть! Встретить на темной улице и пырнуть… И не только тебя, но и Федьку, и меня, может быть… Федька, вон, дошколенок, а все-таки вовремя сообразил. Председатель еще раз оглянулся, перевел дух и заговорил уже более спокойно: Так вот, значит, намотай себе на ус: нам в это дело нечего соваться, милиция и без нас ими когда-нибудь займется.

На этот раз Луна ничего не ответила. Бледная, какая-то вся окаменевшая, она смотрела на Федю, а тот молчал и делал вид, что не замечает пристального взгляда Луны.

Председатель повернулся к путешественнику:

— И ты, Федька, про аппарат молчи. Почему тебе не удалось удрать — это никого не интересует. Ясно? Тут главное, что ты собирался удрать и еще письмо свое дурацкое оставил.

Федя молча кивнул.

— И вообще знаешь что? — уже совсем благодушно продолжал Слава. — Ты, главное, не расстраивайся. Ну, обсудят тебя, ну влепят, может быть, выговор на линейке, а насчет того, чтобы из школы выгнать или из пионеров исключить — до этого дело не дойдет. Так что ты не расстраивайся.

— Я и не расстраиваюсь, — пробормотал Федя.

— Ну и прекрасно! И на меня не обижайся: дружба дружбой, а мне как председателю придется тебя покритиковать. Сам понимаешь. Так что не обижайся. Ну ладно, в общем… Пошли!

Слава двинулся вверх по лестнице, Федя пошел за ним. Ната не шевельнулась. Она стояла на площадке и смотрела в одну точку.

— Луна, пошли! — обернулся к ней председатель. Луна не двинулась. На лестнице послышался топот. Сверху сломя голову летели Женя и несколько мальчишек. Увидев Федю, Славу и Нату, они сразу остановились.

— Фу! — сказал вожатый, тяжело дыша. — Куда вы делись?

— Мы думали, Капустин опять удрал, — пояснил Славе Тетеркин.

— Не волнуйтесь. Никуда он не денется! — сказал председатель и снова повернулся к Луне: — Луна! Тебе особое приглашение нужно?

Только тут Луна вышла из своего оцепенения. Она пошла вверх по лестнице, впившись зубами в верхнюю губу, широко открытыми глазами глядя прямо перед собой.

XVII

Большая пионерская комната была битком набита. Собственно, сбором отряда это собрание нельзя было назвать; на нем присутствовали не только Федины одноклассники, но и много ребят из параллельных классов, и из пятых, и из седьмых. Ребята облепили длинный стол, накрытый красной скатертью, сидели на скамьях, стоящих вдоль стен, сидели на подоконниках, составив горшки с цветами на пол. Все были настроены довольно весело.

— Встать! Суд идет! — крикнул кто-то.

— Освободите место для подсудимых! — закричали из другого угла.

Девочки, сидевшие за столом, быстро исполнили это требование и раскланялись перед Натой и Федей.

— Присаживайтесь, товарищи подсудимые! Просим!

Ната и не взглянула на этих девочек. Стоя с Федей возле двери, она смотрела на один из подоконников. Там, сунув руки в карманы брюк, слегка болтая широко раздвинутыми ногами, сидел Пашка Бакланов. Сидел и как ни в чем не бывало разглядывал «подсудимых». Разглядывал и ухмылялся, словно не он стащил у Капустина аппарат.

Ната перевела взгляд на Федю и увидела, как тот встретился глазами с Пашкой: секунду посмотрел на него угрюмо и опустил ресницы.

Почему-то вся напружившись, мягкими шагами подошла Луна к столу и села на освобожденное для «подсудимых» место. Она услышала, как рядом с ней садится отважный путешественник, отодвинулась подальше от него и сузившимися, холодными глазками стала следить за председателем и вожатым.

Те прошли к концу стола. Женя поднял руку:

— Внимание! Ти-ши-на!

Слава стоял возле него и с очень озабоченным. видом вполголоса говорил.

— Женя! Женя, послушай… Я, значит, так выступлю… — слышалось неразборчивое бормотание. — Ладно, Женя. В общем, правильно, да?

— Ладно… Правильно… — рассеянно отвечал вожатый и постучал ладонью по столу. Шум затих.

— Валяй объявляй! — сказал Женя. — Первое слово мне предоставишь.

Ната быстро оглянулась на Пашку. Тот сидел и что-то жевал. Слава повернулся лицом к собравшимся и оперся растопыренными ладонями о стол.

— Ребята! Внимание! — провозгласил он уверенным громким голосом. Экстренный сбор отряда считаю открытым. На повестке дня вы сами знаете какой вопрос. Это вопрос о… — Он остановился, подбирая слова. — Это вопрос о непионерском поступке Феди Капустина и Наты Белохвостовой.

Ната встала и отодвинула стул.

— Непионерском, да? — процедила она сквозь сжатые зубы. — Непионерском, да? Непионерском? Непионерском?…

И вдруг на секунду Луна исчезла. Какой-то растрепанный ком сорвался с того места, где она только что сидела…

Трах! — и Пашка Бакланов полетел с подоконника на пол.

— Белохвостова! — вскрикнул Женя.

— Натка! — ахнул Слава.

Красная, с перекошенным от злости лицом, Луна повернулась к нему.

— А-а-а! — вдруг завизжала она и бросилась туда, где стоял председатель.

Хлопнула затрещина. Председатель с дико вытаращенными глазами отлетел к стене и плюхнулся на колени сидевшей возле нее девочки.

Женя схватил Нату за руки. Начался переполох.

— С ума сошла!

— Что с ней?

— Воды дайте! Воды принесите!

Все повскакали со своих мест, все устремились к вожатому, который боролся с Луной. А та вырывалась, заливаясь слезами, и выкрикивала:

— Трепетесь, трепетесь!… Мужество! По-пионерски! А сами воров боитесь, воров скрываете…

Вдруг она увидела, что Пашка за спинами ребят пробирается к двери. Со страшной силой Луна вырвалась из рук Жени, растолкала ребят и вцепилась в Бакланова.

— Не пускайте! Держите его! Он у Федьки аппарат украл! Он хочет брата предупредить! Он брату отдал аппарат, а тот Капустину пригрозил! Держите его!

— А ну, пусти! Во, дура… Пусти, ну! — бормотал Бакланов, стараясь освободиться.

Первым смекнул, в чем дело, Гриша Тетеркин.

— Эге! — сказал он Сурену. — Баклан, кажется, попался.

Сурен приблизился к Нате, тронул ее за плечо и, когда она обернулась, демонстративно подсучил оба рукава.

— Натка! Отпусти, не уйдет! Я здесь. Давай спокойно рассказывай.

Луна несколько пришла в себя. Горячо, но уже связно она рассказала все, что узнала от Феди, передала, что говорил по этому поводу Слава.

— Чего ты врешь, чего ты врешь! — закричал притихший было Бакланов. — Ты видела, да? Спроси у него, я брал аппарат? Капустин, скажи, я брал? — И Пашка уставился в сторону путешественника, слегка прищурив левый глаз.

Все повернулись к Феде, который как поднялся со своего места, так и стоял, опустив голову. Все разом притихли.

— Брал, — ответил Федя чуть слышно, потом повернулся к Пашке и повторил уже отчетливей: — А вот и брал!

Вожатый стоял среди этой суматохи, вертел ярко-рыжей головой и машинально протирал снятые с носа очки. Он посмотрел на Пашку и припомнил его старшего брата, о котором ходили темные слухи и которого даже десятиклассники боялись. Жене стало немножко не по себе. Но, как только он понял, что начинает бояться, он сунул платок в карман, надел очки и бросился к двери. На пороге он обернулся:

— Внимание! Слушайте! До моего прихода никого отсюда не выпускать и никого не впускать! Понятно вам?

— Понятно!

— Не выпустим!

— Сурен! На твою ответственность!…

— Есть на мою ответственность!

Когда Женя ушел, Пашка снова рванулся:

— Пустите! Мне умыться… Она мне лицо разбила! Пустите, ну!

— Сиди! Ничего не разбила. Синяк поставила. — сказал Сурен и силой усадил Бакланова на стул.

— Он не зря спешит! Он не зря спешит! — приговаривал Тетеркин. — Наверное, плохо спрятал аппарат, вот и спешит…

— Он брата хочет предупредить. Брат в первой смене учится, — догадался еще кто-то.

Пашка внезапно выпрямился и повернул к Нате злое, залитое слезами лицо:

— Ну, сволочь!… Теперь узнаешь! Теперь будет тебе!

Маленькая Тося Кукушкина подскочила к Бакланову и показала ему кукиш:

— А это видел? Ничего ей не будет! Мы Луну всем классом станем провожать, вот!

— Мы за вас все примемся! — подхватили ребята. — Комсомольцы возьмутся! Мы бас, как клопов, из школы выведем!

Лишь два человека держались в сторонке от окруживших Бакланова ребят. Это были председатель и отважный путешественник. Слава стоял спиной ко всем у окна, Федя присел на краешек стула в углу. Никто на них не обращал внимания. Только однажды к путешественнику подошла Луна.

— Мешочек, который я шила, при тебе? — процедила она вполголоса.

— При мне… — чуть шевеля губами, ответил Федя.

— А ну отдай!

Путешественник покраснел и заморгал ресницами. Неловко, задевая за нос и уши, он снял через голову тесемку и отдал Нате голубой мешочек, предварительно вынув из него ученический билет. Но в мешочке еще что-то шелестело. Луна раскрыла его и извлекла исписанный листок: «Труп принадлежит бывшему ученику Третьей черемуховской средней школы Капустину Федору»…

— На, «труп»! — сказала Ната и, сунув бумажку Феде, отошла к ребятам.

Дверь открылась, появился Женя.

— Бакланов, Капустин, Белохвостова и Панков! К директору! — объявил он.

* * *

Здесь, пожалуй, можно закончить эту историю. Когда Луна, Пашка и Федя появились в кабинете директора, там их уже поджидали два сотрудника милиции. Пашка продолжал отрицать, что взял аппарат.

Десятые классы занимались в первую смену. В кабинет директора привели брата Пашки, Виктора Бакланова. Тот был настолько уверен, что Федя не станет жаловаться, что даже не потрудился спрятать как следует аппарат. Смекнув, что обыска не избежать, он заявил, что его младший братишка вчера действительно принес какую-то фотокамеру, сказав, будто он взял ее на время у товарища и что эту камеру он положил на шкаф. Тут Пашка разревелся и выложил всю правду.

Феде снова пришлось рассказать, как все произошло, и его рассказ записали в протокол. При этом путешественник все время чихал и шмыгал носом.

Когда братьев Баклановых увели, директор пощупал Федин лоб.

— У тебя, брат, температура, — сказал он. — Иди домой да ложись в постель.

Когда Федя вышел на улицу, он вспомнил о дружках Виктора Бакланова, но мысль о них теперь не испугала его. Наоборот, ему даже хотелось, чтобы эти парни напали на него, избили, пусть даже искалечили бы… Идя домой, он мечтал о том, как он, больной, изнемогающий, дерется с этими парнями до тех пор, пока не теряет сознание, а позднее ребята узнают о его изумительной стойкости и поймут, что не такой уж он трус. Но никто на Федю не напал. Придя домой, он бросил на диван подушку и лег не раздеваясь.

Скоро появилась Варвара. Всю дорогу домой она с удовольствием думала о том, как будет читать нотацию старшему брату. Но только Варя раскрыла рот, как Федя так на нее посмотрел, что она сразу испарилась из его «кабинета».

До вечера Федя брался то за одну книжку, то за другую… То включал радио, то выключал его… Часов в восемь вечера к нему пришел Слава.

— Здравствуй! — буркнул он. — У тебя что, грипп? Я подальше сяду от твоих вирусов.

Он сел на стул метрах в трех от Феди и, угрюмо глядя на больного, продолжал:

— Я по поручению отряда. Проведать… Температура высокая?

— Не мерил, — сквозь зубы ответил Федя. Ему стало очень обидно, что ребята послали именно Славу. Председатель поморгал, потирая коленки.

— Твой аппарат, говорят, уже в милиции. Тебе расписаться за него надо будет.

Федя сел, подперев голову рукой:

— Что потом было? Когда я ушел…

— Ничего. Ребят отправили домашнее задание делать. — Слава усмехнулся. Луну полкласса провожало: нападения боялись. И в школу она под конвоем шла: Сурен и еще шестеро мальчишек. Завтра снова сбор устроят — всякие реформы будут проводить. — Слава опять усмехнулся. — Меня из совета отряда — вон! Думают, я очень расстроюсь!…

Слава принялся нудно рассуждать о том, что он-де боролся за честь отряда и потому не хотел поднимать шума из-за Бакланова, что Бакланова можно было бы самим перевоспитать и это было бы по-настоящему, по-пионерски. Постепенно он увлекся и стал доказывать, что Луна и Женя Снегирев — плохие патриоты своей школы, что именно из-за них на всю дружину, на всю школу легло темное пятно.

Федя слушал председателя и думал: а не вскочить ли ему с дивана и не влепить ли Славке такую же затрещину, какую влепила ему сегодня утром Луна! Но Слава вовремя почувствовал, что с Федей творится что-то неладное, и поспешил удалиться.

В девять часов Федя постелил постель и лег спать. Варя была с Анной Валерьяновной на кухне, а за шкафами мерно посапывал Вовка. Ему сегодня пришлось особенно тяжело. После всего, что случилось, Варя решила, что недостаточно занималась его воспитанием, и принялась наверстывать упущенное. Весь этот день она так Вовку воспитывала, что он сам раньше времени запросился в постель и сразу заснул как убитый.

Content

Юрий Вячеславович Сотник
На школьном дворе. Приключение не удалось

НА ШКОЛЬНОМ ДВОРЕ Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

ПРИКЛЮЧЕНИЕ НЕ УДАЛОСЬ I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII